Софи Гонзалес, Кейл Дитрих

Если о нас узнают

Sophie Gonzales and Cale Dietrich

IF THIS GETS OUT

Published by arrangement with St. Martin’s Publishing Group.

All rights reserved.

Печатается с разрешения St. Martin’s Publishing Group и агентства Nova Littera SIA.

Дизайн обложки Екатерины Климовой

Иллюстрация на обложке Никиты Малахова

Серия «Звезды молодежной прозы»

Copyright © 2021 by Sophie Gonzales and Cale Dietrich

© Н. Рысс, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2022

© Никита Малахов, иллюстрация на обложке, 2022

В оформлении издания использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

* * *

Это художественное произведение.

Любые имена, персонажи, события и предприятия являются вымышленными и представлены в авторском переосмыслении.

Посвящается Кэмерону Штейнерту

и Шэй Дитрих

Глава 1

Рубен

Смертельное падение со сцены перед ревущим стадионом чуть было не стало вишенкой на торте из предупреждающих знаков, гласящих, что мне следует больше спать.

Это происходит как раз тогда, когда мы играем свой заключительный концерт Months by Years перед американской публикой. Я в пяти метрах над землей, на платформе с проекцией города. Настает момент, когда мы должны грациозно опуститься на сцену, чтобы исполнить заключительную песню His, Yours, Ours, но вместо этого я делаю лишний шаг, дергаюсь и начинаю переваливаться через край.

Прежде чем последствия становятся необратимыми, чья-то рука хватает меня за плечо и удерживает на месте. Это Зак Найт, один из четырех участников группы Saturday. Его карие глаза едва заметно расширяются, но в остальном он ведет себя абсолютно невозмутимо. Здесь не на что смотреть.

К сожалению, у меня нет возможности поблагодарить его, потому что сценический дым, который задумывался как интерпретация городских выхлопов или же облаков – я так этого и не понял, – окутывает нас, и звучат вступительные аккорды песни. Зак поет, обхватив рукой мои плечи так, будто это было задумано, а я неуверенно стою на ногах, наконец совладав с собой. По крайней мере, внешне.

После двадцати семи с половиной концертов подряд только лишь в этом году это не первый случай, когда одному из нас приходится незаметно сглаживать недоразумения в туре или оплошности хореографии. Но это первый раз, когда такая ошибка едва не привела меня к падению с пятиметровой высоты, и, кажется, мое сердце еще никогда не билось с такой силой, но мы – это шоу.

Внесу ясность: не мы устраиваем шоу, мы и есть шоу. У меня нет пары минут, чтобы прийти в себя после того, как чуть было не свернул себе шею.

В шоу нет эмоций, здесь все должно быть под контролем.

Когда Зак заканчивает петь свои строки, он коротко сжимает мое плечо – единственный знак признательности, которым он может удостоить меня на данный момент – и опускает руку, в то время как Джон Брекстон подхватывает свой куплет. У Джона всегда больше всех сольных партий, но такое случается, когда твой отец – менеджер группы. У нас нет лидера, но если бы и был, то им, скорее всего, стал бы Джон. Во всяком случае, пока мы находимся под пристальным вниманием.

К тому моменту, когда Джон заканчивает свою партию и настает мой черед исполнить бридж[1], дыхание более-менее приходит в норму. Не то чтобы это на что-то влияло – в каждой песне мне обязательно дают самые простые соло, в которых нет высоких нот. Честно говоря, я мог бы спеть их и с набитым ртом. Им все равно, что у меня самый широкий вокальный диапазон из всех участников. По каким-то неведомым мне причинам они хотят, чтобы я звучал слабо и мягко. Под «ними» я подразумеваю наших менеджеров и звукозаписывающий лейбл – Chorus Management и Galactic Records. И упаси меня всевышний, если я вздумаю нарушить их установки сменой исполнения или ритма. Мы должны звучать так же, как и на основной записи: спланированно, четко и максимально схоже.

Тем не менее, несмотря на мой сдержанный вокал, публика бурлит энергией, когда я пою свой куплет. Вспышки стробоскопа освещают обезумевшую толпу, неоновые светящиеся палочки двигаются все более хаотично, и сотни плакатов «Рубен Монтез, женись на мне!» взмывают над головами фанатов. Мне кажется, что когда я исполняю соло, все наконец-то встает на свои места. Есть только я и толпа, вибрирующие на одной частоте.

Я могу бесконечно долго стоять на сцене, раз за разом исполняя те же строки, слыша те же крики, наблюдая за теми же плакатами, и эта бесконечность будет казаться лишь мгновением.

Энджел Фан хрипло и с придыханием исполняет строчку перед припевом песни, музыка стихает до уровня шепота, и сцена погружается во мрак. Когда платформа плавно опускается, мы одновременно поднимаемся на ноги и встаем на помеченные светящимися крестиками места, как делали бесчисленное количество раз до этого. Как только я ступаю на сцену и мои ноги снова оказываются на земле, тело расслабляется. Но ненадолго.

Внезапно темноту разрезают лазерные лучи, а инструментальный проигрыш начинает набирать темп. Неоновые зеленые и синие потоки света хаотично освещают сцену и публику, и, ослепленные, мы начинаем петь. Как назло, именно в этой песне собрана самая сложная хип-хоп хореография, которую все четверо участников группы должны выполнять синхронно. В самом начале тура я был в форме, и все равно в прошлом году мне потребовалось целых две недели пения на беговой дорожке, чтобы увеличить объем легких и суметь справиться с подобными нагрузками.

Мы постарались, чтобы со стороны все выглядело легко и просто. Мы знаем друг друга как свои пять пальцев. Мне даже не нужно смотреть на товарищей, чтобы знать, что делает каждый из них.

На лице Зака снова серьезное выражение – даже спустя годы он все еще нервничает, когда дело доходит до сложных движений. Он переходит в режим максимальной концентрации.

На середине припева Джон закрывает глаза – отец постоянно отчитывает его за это, но парень не может не погрузиться в водоворот эмоций от происходящего.

Что касается Энджела, я готов поставить что угодно на то, что он пожирает зрителей глазами, добавляя небольшие движения тазом в конце каждого шага, хотя ему запрещено это делать.

Наш хореограф Валерия постоянно отчитывает его за это на встречах после концерта. «Ты слишком выделяешься», – говорит она. Но мы-то все знаем, что настоящая проблема кроется в том, что наши менеджеры потратили целых два года на то, чтобы сделать из него девственно-невинного парня, которого девушки хотели бы познакомить с родителями, но на самом деле он полная противоположность.

После припева мы переходим на следующие позиции, и я мельком бросаю взгляд на Зака. Его каштановые волосы липнут ко лбу. Мы с ним оба одеты в куртки – я в бомбер, а он в кожанку. Позвольте уточнить, что, учитывая направленные на нас прожектора, клубящийся в воздухе дым и источающие тепло тела зрителей, собравшихся на закрытом стадионе, в лучшем случае температура здесь превышает тридцать восемь градусов. Это просто чудо, что среди наших сценических казусов еще не было теплового удара.

Зак ловит мой взгляд и коротко улыбается, а затем снова поворачивается к зрителям. Я понимаю, что пялюсь на него, и быстро отвожу глаза. В свою защиту скажу, что наш парикмахер и визажист Пенни – фигуристая женщина лет двадцати пяти – позволила ему отрастить волосы для этого тура, и сейчас они такой длины, что влажными выглядят очень сексуально. Я лишь подмечаю то, что уже заметило большинство зрителей. На самом деле единственный, кто, кажется, понятия не имеет, как же хорошо выглядит Зак, это сам Зак.

Мой разум затуманивается, и я позволяю музыке поглотить меня, вращаюсь, шагаю и прыгаю в танце, который тело знает наизусть. Песня заканчивается, огни вспыхивают оранжевым и желтым, и мы замираем, задыхаясь, когда толпа вскакивает на ноги. Зак пользуется случаем, чтобы откинуть влажные волосы со лба, запрокинув голову назад, и это движение обнажает его горло.

Черт. Я снова пялюсь.

Я заставляю себя сосредоточиться на Джоне, который идет к краю сцены, где просит толпу поблагодарить музыкантов, команду охраны, звукооператоров и осветителей. «Большое спасибо, Орландо, это была группа Saturday, хорошего вечера!» – произносит он, и мы машем на прощание. Под оглушительный рокот аплодисментов мы бежим за кулисы.

Вот и все. На этом американская часть тура Months by Years завершена.

Эрин, высокая женщина лет сорока с округлой фигурой и длинными русыми волосами, встречает нас, когда мы сходим со сцены на бетон закулисной площадки.

– Поздравляю, ребята! – говорит она рокочущим голосом, подняв руку вверх, чтобы поприветствовать всех нас по очереди. – Я так горжусь вами! Это финал!

Как тур-менеджер Эрин все равно что заменяет наших родителей, когда мы в дороге. Она отвечает за расписание и правила, помнит наши дни рождения и аллергии и следит за тем, чтобы мы были там, где нужно, круглые сутки, каждый день.

Мне нравится Эрин как человек, но, как и со всеми сотрудниками Chorus Management, я никогда не теряю бдительности рядом с ней. Chorus Management может быть командой, которая продвигает, рекламирует и организует, но они также являются командой, которая сделала из нас тех, кем мы являемся сегодня. Команда, которая строго следит за тем, с кем мы общаемся, что мы говорим и какие у нас есть свободы.

У нас этой самой свободы не так уж и много. Поэтому я стараюсь не давать им повода ограничивать ее еще больше.

Мы все стараемся.

Зак шагает рядом со мной, когда мы проходим мимо членов съемочной группы. Его волосы снова в беспорядке и свисают непокорными волнами на все еще влажный лоб.

– Ты в порядке? – спрашивает он, задыхаясь.

Мои щеки покраснели. Я уже забыл о том, что чуть было не упал.

– Да, все в порядке, не думаю, что кто-то заметил, – шепчу я.

– Какая разница, заметили ли люди, я просто хочу убедиться, что с тобой все в порядке.

– Я в норме, забудь.

– Почему бы ему не быть в порядке? – спрашивает Энджел, прокладывая себе путь между нами и обнимая каждого за плечи. Учитывая, что Энджел на полголовы ниже меня, а Зак выше шести футов, для него это нелегкая задача.

– Мы закончили. Завтра едем домой!

– На четыре дня, – язвительно замечает Джон, шагая в ногу с нами.

– Ага, спасибо, Капитан Очевидность, но я умею считать, – говорит Энджел, косясь на Джона. – Во-первых, я возьму четыре дня отдыха, если смогу их получить, и, во-вторых, в течение этих четырех дней произойдет самое большое событие в вашей жизни.

– О, твой день рождения теперь важнее, чем «Грэмми»? – спрашиваю я.

– А Billboard Music Awards? – добавляет Зак, ухмыляясь.

– И то и другое, – произносит Энджел. – Там будут павлины.

Джон фыркает, но ухмылка пропадает с его лица, когда Энджел бросает на него взгляд.

– Я все еще могу отозвать твое приглашение, – говорит Энджел.

– Нет, пожалуйста, я просто не могу пропустить павлинов.

Джон поворачивается в сторону Энджела и начинает пятиться назад, сложив перед собой ладони в умоляющем жесте.

– Ты ходишь по очень тонкому льду, Брекстон.

Мы доходим до раздевалки, где ждет наша команда, чтобы помочь нам переодеться. Рядом стоят четыре переносные стойки для одежды, и по мере того, как нам помогают снять сценические костюмы, одежду помечают и развешивают в правильном порядке на вешалки, чтобы сдать в химчистку. Им приходится тщательно отслеживать десятки нарядов: кто, что и когда из нас четверых надел. Они делают эту работу так же легко и просто, как и мы свою, но я совсем не завидую их головной боли.

Как человек, выросший в музыкальном театре, я уже привык снимать костюмы после представления. Разница лишь в том, что во время гастролей мы меняем один образ на другой: мы не можем переодеться в любой момент, когда на нас нацелены объективы камер. Chorus Management определил наши роли еще много лет назад. Когда наши стилисты не перебирают огромное количество сценических образов для шоу, они составляют и покупают для нас повседневные наряды, чтобы мы выглядели подобающим образом, когда представляем группу. А мы всегда это делаем.

По сути, наша одежда и наши образы показывают нашу личность. Только не настоящую.

Зак – кто-то вроде плохого парня: кожа, ботинки, рваные джинсы и столько черного, сколько они могут на него надеть. Энджел – веселый, невинный дурачок, поэтому в его образе много цвета и ярких принтов, и ничего, к его огорчению, слишком облегающего или даже отдаленно сексуального. Джон – харизматичный ловелас, поэтому для него золотое правило образа – при любом случае продемонстрировать все имеющиеся мускулы.

Что касается меня, то я – неприметный парень с красивым лицом, доступный, безопасный и непримечательный. Большая часть моего гардероба заполнена свитерами с вырезом и кашемиром теплых нейтральных оттенков, призванных сделать мой образ мягким и приятным. И, конечно, нет смысла выглядеть безобидно и непримечательно, если ты так себя не ведешь, поэтому мои правила ясны. Никаких упоминаний о моей сексуальности в интервью, никакой демонстрации на сцене, никаких громких заявлений и уж точно никаких публичных отношений. Я – чистый холст, на котором поклонники могут нарисовать личность своей мечты. Запасной вариант для тех, чьи вкусы не были удовлетворены другими тремя участниками группы.

Противоположность тому, кем меня воспитали.

Но как бы скрытны мы ни были, интересно то, что наши самые преданные фанаты часто видят нас насквозь. Те, кто следит и поглощает все, что связано с группой. Я видел, как они описывают наши характеры в Сети. Их видение гораздо ближе к истине: чувствительный, милый Зак или осторожный Джон. Дикий, веселый Энджел или мрачный и саркастичный перфекционист Рубен. Я видел, как они спорят с другими фанатами в интернете, поскольку обе стороны настаивают на том, что знают нас настоящих. Конечно, это не так, потому что они вообще нас не знают, как бы им этого ни хотелось. Но некоторые видят все более отчетливо. Они видят нас и все равно остаются. Они видят нас, и, похоже, мы нравимся им больше, чем кому бы то ни было.

Подумаешь.

Эрин листает свой iPad, пока мы переодеваемся. Она наш надежный якорь посреди всеобщего хаоса.

– Когда будете готовы, я хочу встретиться с вами по поводу следующей недели, – говорит она.

Мы стонем в унисон, и Зак соревнуется со мной, кто громче. Победитель неясен, потому что Эрин заставляет нас замолчать до того, как кто-то из нас наберет максимальную громкость.

– Я знаю, знаю, – говорит она. – Вы все устали…

– Мы похожи на зомби, – поправляет Энджел, прежде чем зубами снять крышку с бутылки с водой.

– Да, Рубен почти потерял сознание, – говорит Зак, и я пинаю его по голени, когда Эрин пристально смотрит на меня.

– Я не упал в обморок, я просто… потерял равновесие.

– Это займет всего несколько минут, – говорит Эрин. – Максимум десять.

Джон отдает свою серую рубашку нашему стилисту Виктору, обнажая широкую, безволосую грудь, которая почти так же хорошо мне знакома, как и собственная. Пока Джон стоит топлес, Энджел встряхивает бутылку, чтобы обрызгать его ледяной водой. Джон задыхается и вскрикивает, подпрыгивая на месте, а Зак гогочет.

– Энджел! Ты придурок, за что?

– Мне просто скучно.

– Ты шутишь?

Все еще посмеиваясь, Зак бросает Джону полотенце для рук, которым тот вытирает смуглую кожу и бормочет себе под нос. Несмотря на то, что Джон, бесспорно, очень красив и стоит всего в нескольких футах от меня, полуголый и мокрый, меня это не особенно отвлекает. Подобный стриптиз – ежедневная рутина для нас, так что, чтобы застать меня врасплох, требуется нечто большее, чем симпатичный парень с идеальным прессом и без рубашки.

Конечно, когда Зак снимает футболку, я понимаю, что смотрю куда угодно, только не на него, как я и поступал на каждом концерте в течение последних нескольких месяцев. Потому что, какое бы неопределенное «большее» ни требовалось, чтобы привлечь мое внимание, у Зака оно есть в избытке, и как бы я ни старался убить в себе это чувство, я не могу его полностью игнорировать. Другими словами, пока мне не удастся подавить ту штуку, которую мой мозг проделывает со мной в последнее время, я должен относиться к Заку без рубашки, как к Горгоне Медузе. Не смотреть под страхом смерти.

Энджел стоит ко мне спиной, поэтому я беру ближайшую бутылку с водой и выплескиваю ее ему на голову, намочив черные волосы и превратив их в мокрые сосульки. У парня перехватывает дыхание, и он оборачивается.

– Предатель! – выкрикивает он.

Я убегаю и прячусь за Заком, который уже успел надеть рубашку, поэтому на него можно снова спокойно смотреть.

– Ребята, ребята, – говорит Пенни, появляясь перед столом, где хранится ее огромный набор косметики, подобно матери-героине, защищающей свое дитя. – Никаких игр с водой рядом с косметикой. Прекратите. Рубен, тебе нужна салфетка для макияжа, ну же.

Энджел опускает свою бутылку и поднимает руки в знак покорности, а затем одной рукой убирает с лица влажные волосы. Я появляюсь из-за спины Зака, и Энджел неуловимым движением руки брызгает водой в мою сторону, но промахивается.

Я проскакиваю мимо него, чтобы взять горсть салфеток и смыть косметику с глаз. За последние пару лет наш макияж становился все менее и менее сложным, и дошло до того, что нейтральный и простой мейкап глаз стал частью нашего бренда. Сейчас Пенни использует примерно одну коричневую подводку в неделю. У нее есть свой способ растушевать ее мягкими тенями и легким штрихом сделать наши глаза более выразительными. Однажды я попытался повторить этот трюк, но в итоге выглядел так, будто собрался на кастинг фильма «Пираты Карибского моря». С тех пор я доверяю подводить глаза лишь Пенни.

Наконец-то свежие и в чистой одежде, мы пробираемся в зеленую комнату вслед за Эрин. Я сажусь на диван, кладу голову на подлокотник и закрываю глаза, а Зак, который сидит в кресле рядом со мной, развлекает себя тем, что ритмично тыкает меня в голову. Я прячу улыбку за подлокотником и машу рукой в его сторону, чтобы отпихнуть, пока Энджел и Джон присаживаются рядом.

Энджел бьет меня по ногам до тех пор, пока я не спускаю их с дивана, чтобы дать ему больше места. Сажусь прямо, чтобы Зак больше не мог до меня дотянуться. Я едва успеваю остановить себя, чтобы в отместку не пихнуть Энджела, но только из-за того, что у меня попросту нет на это сил.

Энджел не шутил, когда сказал, что мы зомби. У нас не было перерывов вот уже несколько недель. Каждый день был похож на предыдущий. Ранний подъем, затем рекламные мероприятия: интервью, выступления на телевидении, приветствие толпы фанатов с балкона, как будто мы чертова королевская семья или что-то в этом роде. После обед, разминка и репетиция, концерт, сборы, затем дорога либо в гостиничные номера, либо прямиком в частный самолет, чтобы лететь в следующий штат и делать все то же самое по новому кругу.

Но не завтра. Завтра мы вернемся домой.

Лично меня не переполняет радость от скорой встречи с родными: в свои лучшие дни моя мама ведет себя пассивно-агрессивно, а в худшие – просто агрессивно, отец же может запросто жить на работе. Однако я с нетерпением жду возможности поспать до самого рассвета.

– Хорошо, – говорит Эрин, и я открываю глаза, но не поднимаю голову. – Я хотела собрать вас здесь, чтобы убедиться, что мы на одной волне насчет следующей недели, а также дать вам возможность задать последние вопросы, пока все в сборе.

Следующая неделя. На следующей неделе мы садимся в самолет и прощаемся с родиной храбрых на несколько месяцев, отправляясь в международное турне. Первая остановка – Лондон.

Я никогда раньше не покидал страну. За последние пару лет я привык оставлять родителей на несколько недель, а то и на месяцы, но еще никогда это не было настолько серьезно, как сейчас. До сих пор я всегда жил с ними в одной стране. Полет в Европу кажется мне чем-то большим и значительным, несмотря на то что я впервые буду так далеко от родных. Честно говоря, думать об этом довольно тяжело, и я стараюсь не давать себе возможности на этом зацикливаться. Гораздо проще размышлять об этом как о чем-то, что произойдет еще нескоро.

Проблема в том, что это будущее уже почти наступило.

Я знал, что в этом плане есть изъян.

Я вяло поднимаю руку, вспомнив, что у меня есть один вопрос. Ну, два.

– Могу ли я еще раз убедиться, что ты не собираешься удивить меня билетами на шоу в Вест-Энде? – спрашиваю я.

– Если она тебе скажет, то весь сюрприз пойдет насмарку, – замечает Джон.

– Нет, не удивлю, – отвечает Эрин, – но чтобы ты зря не надеялся, я могу подтвердить, что у нас точно нет времени на шоу в Вест-Энде. Мне жаль, Рубен.

Мне даже не хватает сил, чтобы расстроиться.

– Я так и понял. Но ты говорила, что мы могли бы посмотреть Бургтеатр в Вене…

Эрин улыбается.

– Говорила, и мы так и сделаем. Обещаю, я сделаю все, чтобы включить его в наш маршрут. У нас должен быть свободный час.

Я оживился. Вся моя семья – фанаты театра. Я вырос на Эндрю Ллойде Уэббере[2] и воспитан на Сондхайме[3]. Когда я еще ходил в детский сад, мама отдала меня на частные уроки пения, чтобы отточить вибрато и пение на опоре, а уже в начальной школе я начал гастролировать с профессиональными театральными труппами. Я видел все, что может предложить Америка в плане истории музыкального театра. И я просто не могу побывать в Европе и не посетить известные туристические места, более того, я всегда был влюблен в атмосферу и историю Бургтеатра. Но, к моему сожалению, у нас нет времени на посещение «Глобуса»[4].

Джон, который единственный из нас не сгорбился в своем кресле, подал голос:

– Мы все еще собираемся посетить Ватикан, верно?

– Да, конечно.

Конечно же мы не могли выделить четыре часа на шоу в Вест-Энде, но зато мы проводим целое утро в Ватикане ради Джона. Думаю, это неудивительно: Джон – католик до мозга костей, как и его мать, и хотя его отец, Джефф Брекстон, таковым не является, он, очевидно, позаботится о том, чтобы у нас было время сделать все, что важно для его сына. Так было всегда.

Эрин кивает Энджелу.

– Хочешь что-нибудь уточнить, дорогой?

Энджел делает вид, что задумался.

– Хм, а в Лондоне все еще можно употреблять алкоголь с восемнадцати лет?

Женщина вздыхает.

– Да.

Энджел усмехается.

– Тогда вопросов больше нет, ваша честь.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на Зака, который сидит, подперев голову рукой.

– Ты что-то притих, – говорю я.

– М-м-м? – Он моргает. – О нет, я в порядке. Никаких вопросов. Театры, выпивка и… господи… Звучит неплохо.

– Пора спать, да? – спрашиваю я, и он кивает, его глаза закрыты.

Эрин понимает намек.

– Хорошо. Микроавтобус у входа. Напишите мне эсэмэс или на электронную почту, если у вас возникнут вопросы, и увидимся в воскресенье рано утром.

Мы все поспешили скорее убраться из комнаты, пока Эрин не вспомнила о чем-нибудь еще.

– Я знаю, что все вы соблюдаете закон и не употребляете алкоголь! – обращается она к нашим спинам. – Но помните, что похмелье и трансатлантический перелет не сочетаются, ясно?

Мы с Заком занимаем заднее сиденье в микроавтобусе, а Энджел и Джон сидят впереди, во втором ряду. Обычно мы болтаем по дороге в отель, но сегодня я особенно устал. Как будто я только что пробежал марафон: последний запас энергии, который я хранил для финишной прямой, окончательно исчерпан. У нас не было целых четырех выходных дней в течение… чертовски долгого времени.

Несмотря на то что наш отель находится не так далеко, Энджел свернулся калачиком и дремлет на своем сиденье, а Джон надевает наушники, чтобы расслабиться под музыку.

Оставшись, по сути, с Заком один на один, я смотрю ему в глаза.

– Не могу поверить, что все закончилось, – говорю я.

Зак приподнимает бровь.

– У нас впереди еще вся Европа.

Когда голос Зака опускается до шепота, он почти не меняется. Такой нежный. Его голос похож на мех олененка. Мягкую постель из мха. Под его убаюкивающий тембр можно заснуть.

– Верно. Но ощущения другие.

– Вскоре это станет новой рутиной.

– Может быть. Как и все это. – Я неопределенно машу рукой. – Сейчас уже кажется нормальным.

– Именно.

– Эти мысли немного удручают.

Он откидывает голову назад, обнажая шею.

– Какие?

– Даже что-то невероятное и захватывающее со временем превращается в обыденность.

Микроавтобус проезжает по кочкам, и Энджел фыркает от толчка. Парень уже заснул, как такое возможно?

Зак обдумывает сказанное, размышляет, затем издает изумленное «хм» в знак согласия. Меня никогда не переставало забавлять, что Chorus Management настаивает на том, чтобы выставить Зака как мрачного, задумчивого типа с некоторой резкостью, в то время как его реальная личность совершенно далека от этого. Зак тихий не потому, что он хмурый или измученный. Он просто задумчив и осторожен – из тех людей, кто оценивает то, что вы говорите, слишком долго, пока решает, какой ответ вы больше всего хотите услышать. Возможно, он не из тех, кто главенствует в разговоре или с энтузиазмом любезничает, но он мрачен примерно настолько же, насколько мрачен милый щеночек. Как бы СМИ ни старались утверждать обратное по указке Дэвида, нашего пиарщика.

Он кладет ноги на спинку сиденья Джона, колени прижимает к лицу. Где-то в глубине моего сознания голос твердит, что, если микроавтобус разобьется, его ноги проломят череп. Если я попытаюсь игнорировать эту мысль, она все равно не перестанет меня беспокоить. Поэтому я кладу руку ему на голени и осторожно сжимаю. Он одаривает меня кривой полуулыбкой и нехотя подчиняется.

– Каналы в Амстердаме, – говорит он ни с того ни с сего.

– Альпы в Швейцарии. Я люблю Mad Libs[5]!

– Нет. – Он пихает меня локтем в бок. – Это то, что я хочу увидеть. У всех вас свои дела, да и я не хотел говорить об этом при всех, но, если мне удастся там чем-нибудь заняться, я надеюсь, что именно этим. Просто… посидеть немного у каналов.

– Почему ты не хочешь говорить об этом при всех? Это не так уж постыдно. Если бы ты сказал про район красных фонарей, то…

– О, туда я тоже хочу, – шутит он.

– Естественно.

Его ухмылка исчезает, и он снова прижимает носок ботинка к сиденью перед собой.

– Это глупо. Просто именно там мой папа сделал предложение моей маме. Я хочу увидеть, как это было. Знаю, что это не поможет им снова быть вместе, я лишь… Не знаю.

– Это не глупо, – говорю я. – Мы обязательно это сделаем.

Его улыбка возвращается.

– Да?

– Да. Я имею в виду, мы же отпускаем Энджела в свободное плавание по Европе, так что я уверен, что Эрин запланировала посещение полицейского участка минимум дважды. Если у нас будет время для этого, то мы сможем найти время и для каналов.

– Я тебя слышу, – ворчит Энджел приглушенным голосом.

В ответ я пинаю его сиденье, и он возмущенно вскрикивает.

Энджел – это человек, которого никак нельзя назвать ангелом[6]. На самом деле, его настоящее имя – Ричи, но никто не называл его так с тех пор, как мы создали группу. На нашей первой публиной встрече Дэвид начал переживать по поводу того, что СМИ перепутают «Рубена» и «Ричи», а у Энджела уже давным-давно устоявшееся прозвище. Он получил его от своего отца, когда был малышом, потому что миссис Фан обиделась на оригинальное, более точное прозвище «дитя дьявола», а у мистера Фана было хорошо развито чувство юмора.

Рядом со мной Зак откидывается назад и прикрывает глаза. Его рука прижимается к моей.

Мне кажется, что я не дышу до самого конца поездки.

Глава 2

Зак

Я абсолютно уверен, что мой водитель – фанат группы Saturday.

Он постоянно пялится на меня через зеркало заднего вида, ловит мой взгляд и улыбается, а затем отводит глаза.

Мужчина это делает снова, и от этого волоски на моей шее встают дыбом. Он должен довезти меня до дома, где меня ждет мама, но в то же время я прекрасно понимаю, что он может притащить меня куда угодно, и интуиция подсказывает, что у этого парня может быть целый подвал, завешанный плакатами Saturday.

Я провожу рукой по волосам и сосредотачиваюсь на проносящихся за окном улицах. Я должен мыслить логически. Эрин подобрала для меня этого водителя, поэтому он должен быть надежным хотя бы потому, что я знаю: ее карьере придет конец, если меня похитят и убьют в ее смену. В глубине души я понимаю, что ничего странного не происходит.

Так почему же мужчина улыбается мне так, словно что-то замышляет?

Я слышу знакомый гитарный рифф. О нет.

Он поднимает брови и улыбается мне, как будто произнося «о да».

Водитель увеличивает громкость как раз в тот момент, когда через динамики машины доносится мой голос. Я уже начинаю мечтать о том, чтобы он оказался убийцей. Не то чтобы мне не нравилась песня Guilty. Она веселая, одна из моих любимых песен Saturday, если быть честным. В основном из-за этого чертовски сладко-сахарного гитарного риффа и невероятного вокала Рубена. Я серьезно, его голос в этой песне звучит просто потрясающе.

Я прижимаюсь головой к стеклу, когда начинается припев. Это одна из наших ранних песен, выпущенная еще до того, как я полностью избавился от своего исполнения в стиле панк, который Джефф любезно назвал плаксивым и непривлекательным, поэтому мой голос дрожит, а автотюн практически незаметен. Я бы перепел эту песню заново, если бы у меня была возможность, но когда ты знаменит, все, что ты делаешь, остается с тобой навсегда.

Я бросаю взгляд в зеркало, и, конечно же, водитель все еще наблюдает за мной. Это слишком жутко.

Я покачиваю головой в такт, притворяясь, что хорошо провожу время. Совсем как в Guilty, обожаю эту песню.

– Моя дочь одержима тобой, Зак, – говорит мужчина, поглядывая на меня через зеркало. – Всеми вами, но в особенности тобой. Говорит, что она самая преданная фанатка.

Поморщившись, я выдавливаю из себя улыбку.

– Ничего себе, спасибо, это очень мило с вашей стороны.

Он хихикает.

– Не за что. Знаешь, лично я больше люблю рок, но некоторые из твоих песен довольно запоминающиеся. Только никому не говори, что я это сказал, ладно?

К такому я почти привык. В принципе, ни один парень не сделает комплимент группе без какой-нибудь оговорки. Типа ты вроде как и отстой, но…

– Не скажу. – Делаю паузу, затем решаю продолжить: – Мне тоже больше нравится рок, – впервые я отвечаю ему честно.

Я ковыряю кожаный браслет, который меня заставляет носить стилист.

Для протокола: я действительно люблю наши песни. Просто это не то, что я бы с удовольствием стал слушать в свободное время, и совсем не то, что выбрал бы для исполнения, если бы у меня была такая возможность.

У меня нет власти. Так что все это не имеет значения.

Спустя примерно половину нашей дискографии, на протяжении которой я сгораю от стыда, мы наконец-то доезжаем до дома. Я открываю дверь, выхожу на утреннее солнце и бросаю взгляд на улицу, прикрывшись тем, что потягиваю спину. Вокруг ни души, и, что более важно, вроде бы нет папарацци. Самое странное в жизни знаменитости – видеть свои фотографии в журналах, когда ты даже не подозреваешь, что тебя снимают. Новые камеры этих хитрецов с возможностью съемки за несколько миль совсем не помогают делу. Я часто мелькаю на страницах журналов, поэтому мне постоянно кажется, что за мной кто-то следит. Насколько известно, так оно и есть.

Я рассматриваю свое отражение и начинаю прихорашиваться, потому что Chorus Management будет в полном дерьме, если появится моя фотография, где я выгляжу потрепанным. Волосы в большем беспорядке, чем должны быть, несколько прядей торчат в разные стороны. Под руководством Джеффа я отрастил длинные пряди вместо привычной короткой стрижки, которая не требовала особого ухода, и все еще не привык. Волосы постоянно попадают мне в глаза или щекочут шею. Это огромная заноза в заднице, и я не уверен, что мой внешний вид оправдывает все страдания.

Водитель достает чемодан, поймав меня на месте преступления.

– Спасибо, – говорю я, протягивая ему пятидесятидолларовую купюру.

– Не беспокойтесь. – Он продолжает наблюдать за мной. – Вы не против, если я сделаю фото? Дочка убьет меня, если забуду.

Я выдавливаю из себя жизнерадостную улыбку.

– Конечно!

Мужчина достает мобильник и наклоняется поближе, чтобы сделать несколько селфи. Какая-то часть меня хочет все бросить и просто уйти и увидеть маму, но я игнорирую этот порыв. «Не превращайся в типичную знаменитость, – звучит где-то в подсознании, – это всего лишь небольшая услуга, все в порядке».

После того как водитель сделал достаточно фотографий, чтобы заполнить целый альбом, я захожу в дом, вхожу в лифт, используя свою ключ-карту, и поднимаюсь на верхний этаж. Я стучу в дверь, и через несколько секунд она открывается.

Мама выбегает и крепко обнимает меня. Мне кажется, что она принарядилась. Ее полосатая рубашка заправлена в джинсы. Когда мы отдаляемся друг от друга, в ее глазах стоят слезы. Мама вытирает их так, будто это что-то постыдное, а не самая милая вещь на свете. Затем она протягивает руки и снова обнимает меня до боли крепко. От нее пахнет духами, так что она определенно принарядилась специально для нашей встречи. Мой отсутствующий отец может быть куском дерьма, но с матерью мне повезло.

– Я так по тебе скучала, – говорит она.

– Почему?

Она смеется и качает головой, а потом оглядывает меня с ног до головы.

– Когда ты успел так измениться?

Я засовываю руку в карман.

– Теперь Эрин заставляет нас тренироваться по два раза в день.

Мама хмурится. Я знаю, что у нее есть свое мнение насчет сумасшедших обручей, через которые Эрин и остальные в Chorus Management заставляют нас прыгать. Постоянные тренировки – неотъемлемая часть. Но я не перетруждаюсь. Все в порядке. Когда я ходил в обычную школу, то был нападающим в футбольной команде, и нагрузка была огромной, но мне все равно нравилось. Когда я часть команды и тружусь над достижением общей цели, приказы не кажутся непосильной работой. То же самое и с Saturday. К тому же мне уже восемнадцать, так что я все понимаю. На образе милого мальчика далеко не уедешь, и, если я всерьез озабочен своей карьерой, пора переходить в разряд горячих парней. Этим я и занимаюсь. Возможно, не так активно, как Рубен, но все же занимаюсь.

– Что? – спрашиваю я.

– Ничего, просто ты так похож на своего отца.

Интересно, каково ей. Я набрал массу и теперь вижу сходство. Но ведь это значит, что я стал похож на парня, который бросил ее ради новой семьи с молоденькой коллегой. На того самого парня, который стал регулярно звонить лишь тогда, когда группа Saturday начала мелькать в новостях. Парня, который сказал мне, что заниматься музыкой позорно, и он не поддержит меня, если я ступлю на этот путь. А впоследствии он надеялся, что будет вместе со мной пожинать плоды славы, когда группа станет известной.

Я лишь киваю.

Квартира мамы просторная и обставлена со вкусом. Сквозь стеклянные двери, ведущие на балкон, открывается невероятный вид на Портленд. Я не рос в этом месте: маме пришлось переехать, когда жизнь в старом доме стала небезопасной. Это стало понятно, когда какой-то поклонник узнал, где она живет, и разбил палатку, надеясь застать меня. Через несколько недель я купил маме эту квартиру.

– Как продвигается работа над альбомом? – спрашивает она.

– Думаю, все в порядке. Я отправил пару своих песен Джеффу, так что скрестим пальцы, чтобы они понравились Galactic.

– Уверена, что понравятся. Я всегда любила твои песни.

– Ага, но ты моя мама, так что неудивительно, что ты так говоришь.

– Ты бы предпочел, чтобы я сказала, что они ужасны? – Она улыбается, и я знаю, что она шутит.

Я качаю головой.

– Тогда следи за языком, – усмехается она. – Серьезно, что ты об этом думаешь? Сделка довольно крупная.

– Я знаю. Просто не хочу себя обнадеживать, наверное. Но будет здовро, если мою песню выпустят.

– Тогда ты станешь настоящим певцом.

Я притворяюсь, что у меня пересохло в горле.

Наконец я нахожу нашу кошку Клео, которая прячется в маминой спальне. Она определенно стала крупнее с тех пор, как я видел ее в последний раз, и теперь похожа на батон.

– Привет, – говорю я, поднимая животное на руки, комично преувеличивая ее вес, чтобы заставить маму улыбнуться.

Все еще прижимая Клео к груди, я возвращаюсь на кухню. Мама испекла огромный шоколадный торт с кривой надписью из глазури «Добро пожаловать домой, Зак!!!». Понятия не имею, когда мама успела, потому что она все еще работает полный рабочий день в доме престарелых, хотя я зарабатываю более чем достаточно, чтобы обеспечить нас обоих.

– Если это слишком, то ничего страшного, – произносит она с обеспокоенным выражением лица. – Я просто хотела тебе что-нибудь приготовить.

– Нет, мне все нравится, спасибо тебе. Я лишь хочу сбегать в душ. Мы можем подождать еще минут пять?

– Конечно, – говорит мама. – Какие у тебя планы на оставшийся день?

– Почему бы нам не посмотреть дурацкий телевизор и, может, закажем немного здоровой еды?

– Я только за.

Я иду в свою комнату и опускаю Клео на кровать. В моей прежней комнате все стены были увешаны плакатами панк-групп, но эта – совершенно пустая. Она взрослее и хуже. Я беру выцветшую футболку, пару спортивных штанов и иду в душ. Мне никогда не разрешат надеть подобное где-то на публике, и мне кажется, что в этом и кроется весь смысл. Сейчас Зак Найт не является частью группы Saturday. Я снова стал просто Заком. Наконец-то.

Когда я возвращаюсь, то вижу, что мама тоже переоделась в пижаму. На журнальном столике стоят две тарелки с тортом, а по телевизору стоит на паузе «Американский ниндзя-воитель». На меня накатывает волна ностальгии, и я снова возвращаюсь в свои пятнадцать: смотрю с мамой телевизор, как мы делали это каждый вечер. До того, как наши встречи сократились до двух в год.

Я сажусь и беру свою тарелку, когда мама нажимает кнопку «старт».

– Итак, – произносит она, – какая-нибудь девушка тебе приглянулась?

Я проверяю свои смарт-часы.

– Я дома всего двадцать минут. Именно столько времени тебе нужно, чтобы начать лезть в мою личную жизнь?

– Я не лезу, мне просто любопытно. Ну же, кто она?

Я не отвожу взгляд.

– Сейчас я ни с кем не встречаюсь, хочу сосредоточиться на написании песен.

– Ну, тогда ладно, мистер Таинственный.

– А у тебя кто-нибудь появился? – спрашиваю я.

– Если ты мне ничего не рассказываешь, то и я не буду.

Я закатываю глаза.

Приходит сообщение от Рубена, и я улыбаюсь, читая его.

Рубен: Я уже скучаю по тебе!

– Что это за улыбка? – спрашивает мама. – Это девушка?

Я откидываю телефон в сторону.

– Это Рубен.

– Уже? Разве ты только что не попрощался с ним?

– Да, но это мой… Рубен.

Мама взъерошивает мои волосы. Я не пытаюсь привести их в порядок, мне так больше нравится.

Печатаю ответ:

Зак: Я тоже скучаю по тебе, чувак.

Рубен отвечает смайликом поднятого вверх большого пальца, что просто раздражает меня. Я уже говорил ему о том, что считаю эти эмоджи пассивно-агрессивными.

Зак: ЗАБЕРИ СВОЙ СМАЙЛИК ОБРАТНО.

Он снова присылает тот же значок.

Засранец.

Я улыбаюсь, а затем выключаю телефон, не рассчитывая включать его снова по крайней мере в течение сорока восьми часов.

То, что должно произойти, обязательно произойдет. Так что может и подождать.

До вечеринки Энджела Зак Найт официально вышел из игры.

Как охарактеризовать праздник Энджела одним словом? Нелепо.

Этот парень не шутил насчет павлинов. Я уже вижу, как некоторые из них шагают по лужайке. Птицы на поводках, их удерживают дрессировщики в зеленых комбинезонах. Так что да. Нелепость – единственное подходящее слово. Это место просто огромно: на берегу большого озера, часть пространства оформлена как ярмарка, с киосками и артистами. Даже есть два карнавальных аттракциона: пиратский корабль и тот, что раскачивается, вращаясь вокруг своей оси. Есть даже огромный батут.

Для кого? Кто знает?

Как бы чересчур все ни казалось, я не могу не улыбнуться. Это так похоже на Энджела. Кроме того, здесь нет ни папарацци, ни фанатов, и, хотя здесь большая толпа, это всего лишь люди, участвующие в деле. По периметру ходят охранники, и это означает, что мне не нужно быть начеку, как обычно. В плане безопасности, во всяком случае.

Я стою рядом с Джоном на парковке и наблюдаю за этим зрелищем. На парне облегающая рубашка, а я одет во все черное, так что мы в тренде даже здесь. Он достает свой телефон и листает. Я понимаю, что он всю жизнь был связан с подобными вещами, в то время как для меня в детстве самой захватывающей вечеринкой в жизни была вечеринка в «Макдоналдсе». А в подростковом возрасте я обычно отказывался от праздника в обмен на большее количество подарков. Остальные никогда бы этого не поняли, особенно Рубен и Джон – эти парни всегда были богаты и становились лишь богаче. Но я бы никогда не оказался здесь, если бы не Saturday.

Возможно, за меня сейчас говорят эмоции, но мне бы очень хотелось, чтобы мама увидела все это.

Сегодня мне пришлось с ней попрощаться. Я закусываю губу, пытаясь сдержать нарастающую боль в груди. Хочу насладиться сегодняшним вечером, поэтому мне следует прекратить спускаться в эту кроличью нору. Я просто не смогу выбраться из нее, если действительно позволю ей поглотить себя. Ведь я только что вернулся…

– Это танцоры с огнем? – спрашивает Джон и показывает на двух здоровых, намазанных маслом парней без рубашек, держащих в руках пылающие палки.

У самого юного среди них на боку есть татуировка, но я не могу рассмотреть ее как следует не пялясь, тогда это будет выглядеть так, словно я пожираю глазами полуголого парня. Как и об остальных участниках Saturday, обо мне ходит бесчисленное количество слухов, и люди всегда ищут доказательства, подтверждающие теорию о том, что я скрытый гей. Я ненавижу то, насколько эти слухи навязчивы и беспочвенны, и то, что они извратили все до такой степени, что я должен стыдиться рассматривать татуировки парня.

Я приподнимаю бровь и качаю головой.

– Либо они, либо жуткие стриптизеры.

Взгляд Джона прикован к танцовщицам, поэтому мы направляемся понаблюдать, присоединяясь к толпе посетителей вечеринки, которые обступили эту пару. Я узнаю нескольких начинающих актеров, подающих большие надежды, и Instagram знаменитостей, и, о боже, это же Рэнди Кехо, солист группы Fallingfor Alice. Он поглаживает подбородок, на руках кожаные перчатки, а на футболке с черепом растеклось красное пятно, отчего некогда белая черепушка окрасилась в жуткий кровавый цвет. Его волосы теперь розового цвета, как раз в тон их последнему альбому, в который я практически влюбился. Я умираю от желания поздороваться с ним и поболтать несколько минут, но в данный момент мы все в кои то веки не исполняем свои роли. Никто не хочет, чтобы за ним увязывались.

Я также хочу расспросить Рэнди о том, как он пишет песни, но одна лишь мысль об этом заставляет меня покраснеть. Он потрясающий автор текстов, а я лишь пою приторно-сладкие песни о несуществующих девушках. С чего вдруг он должен уделять мне время?

Танцоры с огнем начинают новый номер, вращая свои пылающие палки с невероятной скоростью. Я чувствую жар на лице, когда они двигаются поразительно синхронно. Парень с татуировкой очень красив, у него темные волосы и точеные скулы. Затем оба танцора поднимают палки ко рту и выдыхают, будто они дышат огнем.

Публика ликует.

Все, к черту. Я опускаю взгляд вниз. Его татуировка – дракон, хвост которого заканчивается на бедре.

Хм. Это действительно выглядит потрясающе. Приберегу эту идею для будущей версии меня, которая наконец-то сможет сделать татуировки, о которых я мечтаю уже многие годы. Версии меня, которой не придется докладывать все, что я делаю со своей кожей, команде менеджеров, дабы получить их одобрение.

У входа в основное здание я вижу Джеффа Брекстона с бокалом шампанского. Он тоже один, что случается нечасто. Люди требовательны к нам, но это ничто по сравнению с этим мужчиной.

Я прекрасно понимаю, если он решит, что вы достойный кандидат, то он может сделать вас мировой суперзвездой, богаче и известнее, чем вы только можете себе представить. Если вы хотите стать популярным, он – ваш бог.

– Иди поздоровайся, – говорит Джон. – Узнай, получил ли он ответ от Galactic по поводу твоих песен.

– Правда? Я…

– Просто иди!

Джон толкает меня в спину, я тяжело сглатываю и подхожу к Джеффу. В отличие от Джона его шевелюра абсолютно белоснежная, и я уверен, что он начал красить свои редеющие волосы, чтобы скрыть седину. Даже не хочу знать, сколько стоит его элегантный костюм, но предполагаю, что неприлично много.

Я протягиваю ему руку, и он крепко сжимает ее, одаривая меня своей идеальной, профессиональной улыбкой. Думаю, это означает, что у меня есть минута его времени. Если предстоит долгий разговор, он обычно ведет себя так, будто я его давно потерянный лучший друг.

– Веселитесь? – спрашиваю я.

– Да. – Он опускает взгляд. – Но по твоему лицу я вижу, что ты пришел сюда не для того, чтобы вести светскую беседу. Хочешь поговорить о работе?

– Так и есть.

– Хорошо, мне нравятся твои приоритеты.

Мы переходим в более тихое место.

Мое сердце замирает. Я не хочу обнадеживать себя, но если бы ему понравилась хотя бы одна из моих песен, это было бы грандиозно.

– Итак, что вы думаете? – спрашиваю я.

– Мне понравились твои песни. Но ты должен знать, что Galactic Records приняли решение от них отказаться. Не потому, что они такие плохие, просто это не совсем то направление, в котором они надеются продвигать группу.

Я склоняю голову и не могу заставить себя посмотреть ему в глаза.

– Ох. Понятно.

– Я хочу, чтобы ты продолжал писать, потому что у тебя явно есть способности, и я бы с удовольствием выделил тебе авторство в следующем альбоме.

– Понятно. Что я должен делать?

– Просто помни о том, что это за группа, Saturday. Играй на том, чего хочет Galactic, а не на том, чего хотел бы ты. Мы – поп-группа. Если ты в тупике, попробуй придумать песню, которая бы хорошо звучала на радио или в торговом центре.

Я обхватываю себя руками и пытаюсь сдержать слезы. Это просто бизнес. Даже если мне так кажется из-за того, как много сил я вложил в эти песни, это совсем не личное. Но вы серьезно, торговый центр? Я не могу представить, чтобы что-то из написанного мной звучало в подобном месте.

– Круто, хорошо. Я попробую еще раз.

– Отлично. Рад был повидаться. Повеселись на вечеринке.

– Спасибо, что уделили время. – Мой голос дрожит, черт возьми. – Я попробую снова, и на этот раз это будет что-то более попсовое.

– Буду с нетерпением ждать.

Я отстраняюсь, мои плечи опускаются. Джефф никогда бы не сказал мне в лицо, что считает мои песни отстойными, но, по правде говоря, именно это он только что и сказал. Я пытаюсь отогнать эту мысль. Все в порядке. Кого волнует, что Saturday никогда не поет о том, что меня действительно волнует? Это работа, вот и все. Где это видано, что каждый может делать все, что ему заблагорассудится?

Я брожу внутри главного здания. Оно подобно ночному клубу, синие огни прорезают темноту, а музыка играет так громко, что я чувствую гул басов. Здесь даже есть диджей и бар, а сбоку, я не шучу, стоит огромная ледяная скульптура ревущего льва. Есть даже тату-салон, где девушка набивает кому-то татуировку на руке. Присмотревшись, я увидел, что она усердно выводит слово GUILTY[7].

В самом конце комнаты, прислонившись к стене, стоит Рубен. Он выглядит просто потрясно в свитере и шерстяном пальто. Поклонники постоянно говорят, что Рубен мог бы стать моделью, и я согласен с ними, учитывая его идеально уложенные черные волосы и угловатую линию челюсти. Возможно, мне нужно потренироваться, чтобы перейти от миловидности к неприкрытой сексуальности, но Рубен уже на этой ступени, и я уверен, что он об этом знает.

Он разговаривает с современным воплощением Адониса. Этот парень смеется, а затем на мгновение кладет руку на плечо Рубена. Я чувствую странный укол в животе. СМИ и широкая публика еще не знают о Рубене, и даже на закрытой вечеринке мне хочется сказать ему, чтобы он вел себя осторожнее и не был столь очевидным. Для такого умного парня он иногда бывает туповат, особенно в окружении горячих парней. Я прекрасно понимаю, что зачастую тоже глупею из-за девушек, но у моей глупости гораздо меньше шансов стать причиной скандального заголовка.

Появляется Джон, который явно искал меня.

– Привет! – вопит он, перекрикивая музыку. – Ты не видел Энджела?

Я качаю головой.

– Еще нет.

– Вот черт, – говорит он, нахмурив брови, – никто не может его найти.

– Дерьмо. Ладно, я напишу ему.

Начинается паника. Энджел всегда был самым большим тусовщиком из всех нас, но в последнее время он перешел на более тяжелые вещи, нежели алкоголь. У него появились новые друзья, которые могут снабдить парня всем, чем он захочет, и… да. Я понимаю, почему Джон выглядит так, как он выглядит сейчас.

– Я уже пытался, но продолжай.

Зак: Эй, я только что пришел, где ты?

Всплывающее окошко с текстом появляется, затем исчезает.

– Он в сознании, – говорю я.

– Ну, это уже что-то, мне кажется.

Он осматривает толпу. Я узнаю еще несколько человек, известные лица лишь на мгновение освещаются мигающими огнями. Многие из них уже пошатываются или вцепились друг в друга в таких тандемах, от которых у редакторов журналов потекла бы слюна.

– Где Рубен? – кричит Джон.

– Он разговаривает с парнем вон там… – Я замолкаю, потому что Рубена там больше нет. Стараюсь не думать о том, чем он сейчас может заниматься.

Джон с любопытством смотрит на меня.

– А, я видел их, когда вошел. Мне показалось, что они близки.

Джон прижимает кулак ко лбу.

– Ты можешь найти его и спросить, не видел ли он Энджела? Я продолжу поиски. Напиши мне, если Рубен что-нибудь знает.

– Хорошо.

Я покидаю танцпол и возвращаюсь на ярмарку в поисках Рубена. Наверняка он где-то здесь с тем парнем, Адонисом. Я могу только надеяться, что они не слишком бросаются окружающим в глаза.

Я качаю головой. То, чем занят Рубен, это его личное дело.

Я лишь хочу, чтобы он был осторожен. Любой мог его увидеть. Если я их заметил, то наверняка и другие тоже.

Спустя мгновение я замечаю Рубена у пиратского корабля, и он больше не с греческим богом. Он один, и, кажется, куда-то спешит, руки парня покоятся в карманах пальто. Какая-то девушка выкрикивает его имя, но он отмахивается и продолжает идти, оставляя ее в полном расстройстве.

Я следую за ним.

Он останавливается неподалеку от всей вечеринки на берегу озера и поднимает камень. Рубен швыряет его так далеко, что я теряю булыжник из виду.

Я не поднимаю головы всю дорогу, пока не догоняю его. Поблизости больше никого нет. Только мы, озеро, неоновые огни и звуки вечеринки далеко позади.

Я замечаю, что его глаза остекленели. Все мысли об Энджеле мгновенно улетучиваются.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

– Я… неважно. Классная рубашка.

– Классный свитер, – произношу я с заминкой.

Он поднимает еще один камень и бросает его. Я засовываю руки в карманы и подхожу ближе. Обычно я позволяю ему увильнуть, сменив тему на светскую беседу. Но с Рубеном что-то случилось, и это связано с тем парнем, я чувствую. Если мне хочется все исправить, нам нужно перейти к делу.

– Это как-то связано с парнем? – спрашиваю я. – Хочешь поговорить об этом?

– Не-а. Не совсем.

Я поднимаю камень и пытаюсь запустить его «лягушкой». Он подскакивает всего один раз, прежде чем утонуть. В музыкальном лагере «Холлоу Рок», где началась группа Saturday, у меня это еще отлично получалось, но сейчас я явно растерял все навыки.

– Что ж, ладно, – произносит он.

Я улыбаюсь, потому что Рубен никогда не был молчаливым и невозмуимым типом. Я не удивлен, что ему понадобилось всего две секунды, чтобы расколоться.

– Я разговаривал с одним парнем, и все шло хорошо. Очень хорошо, понимаешь?

– Понимаю.

– Но потом он спросил меня, могу ли я послушать его демо и показать его Galactic Records, если оно мне понравится.

– О, черт.

Он натянуто улыбается.

– Именно.

– Мне жаль.

– Ага. Ладно, это же не твоя вина. – Рубен бросает еще один камень. – Прости, что я такой угрюмый. Я просто подумал, что мог бы понравиться ему таким, какой я есть, понимаешь?

Когда я поднимаю на него взгляд, у меня начинает щемить в груди.

Рубен – самый милый и хороший юноша на свете. Но он похож на магнит для парней, которые просто хотят его использовать. Я даже не знаю почему. Объективно Рубен горячий, веселый и классный – в общем, идеальный. И все же с ним всегда обращаются так, будто он одноразовая пустышка. Когда-нибудь люди поймут, что он настоящий парень мечты. Это просто вопрос времени.

Надеюсь, что это случится скоро. Потому что меня бесит видеть Рубена в таком состоянии.

– Мне нужно еще десять минут, – говорит он, указывая на себя. – Немного времени. Тебе не обязательно торчать рядом.

– Я в порядке.

– Уверен? Ты пропускаешь «самое грандиозное событие в нашей жизни».

Я улыбаюсь.

Сказать честно? Я знаю, что нахожусь именно там, где хочу быть.

Глава 3

Рубен

Пока я прихожу в себя, Зак сидит рядом. В мои планы не входило закатывать истерику посреди вечеринки Энджела, и я злюсь на себя за то, что утащил Зака, но по большей части я безумно благодарен, что он сейчас здесь.

Настроение двоякое. Я злюсь из-за того, что меня использовали ради связей – не передать как унизительно было осознать под конец разговора, что тот парень, скорее всего, был натуралом. Для большинства это было бы просто неприятно, но после моего опыта общения с Кристофером Мэдденом (актером, получившим «Оскар» не просто так, а лишь потому, что в прошлом году он убедил меня, будто я ему нравлюсь, а после, когда границы между нами стали размываться, резко заявил, что он натурал), я особенно чувствителен, когда ко мне относятся как к объекту новых впечатлений, а не как к человеку.

Обычно я могу принять подобное как должное и пропустить через себя, но сегодня я похож на капризного малыша. Этот четырехдневный перерыв должен был стать для меня возможностью немного притормозить и восстановить силы, но после времени, проведенного с родителями, я чувствую себя еще более раздраженным, чем когда-либо. Наверное, я просто забыл, что такое быть дома. Забавно, как время и расстояние придают воспоминаниям радужный и беззаботный оттенок, заставляя их казаться менее болезненными, чем они были на самом деле.

В моей семье не существует такого понятия, как восстановление или отдых. Родители считают, что это время, потраченное впустую. И, в конце концов, теперь я здесь, в составе одной из самых успешных музыкальных групп в мире. Так что, возможно, в чем-то они правы. Может быть, без родителей я бы этого не достиг. Может быть, мне необходимы их небольшие напоминания, подбадривания, едкая конструктивная критика.

Я засовываю руки в карманы пальто, чтобы спрятаться от вечерней прохлады, и перекатываюсь на пятки.

– Нам пора возвращаться, пока Энджел не послал поисковую группу.

– Вообще-то, мы не можем его найти.

– Что? – Между нами пронесся порыв ветра, и я спрятал руки поглубже, чтобы согреться на раннем мартовском холоде.

– Ты его не видел, да? Я подумал, может, ты что-то заметил.

– Хм, когда я приехал, то не смог его найти, и мне показалось, что он, наверное, где-то гуляет или что-то типа того. А потом меня отвлек тот парень. Почему вы не сказали мне, что Энджел пропал?

– Никуда он не пропал, – говорит Зак. – Скорее всего, он где-то рядом. Я собирался тебе рассказать, но ты был так расстроен из-за того парня.

– К черту этого озабоченного придурка-натурала, – выплевываю слова. – Нам нужно найти Энджела. Пойдем.

– Да, к черту натуралов, – произносит Зак, пока мы шагаем, и я вспоминаю, почему я должен подавить недавно возникшие чувства к этому парню, которые напоминают влюбленность.

– Без обид.

– Я не обижаюсь, Рубен, все в порядке. Энджел где-то поблизости, и Джон, наверное, уже нашел его.

Гложущее меня беспокойство, вероятно, слишком заметно. Он прав. Он абсолютно прав, я просто слишком беспокоюсь. Но дело в том, что в последнее время у Энджела была парочка чересчур безумных вечеров, особенно во второй половине нашего тура. Смешайте усталость с неограниченным количеством денег, отсутствием контроля и связями с десятками знаменитостей, которые заливают свою скуку и стресс бесчисленным множеством коктейлей, и вы получите горючую смесь. Только вот сегодня у Энджела грандиозный вечер, и он окружен теми самыми людьми, многие из которых будут дарить ему подарки. Разве мое желание убедиться, что за последний час хоть кто-то из участников этого нелепого мероприятия его видел, похоже на паранойю? Кто-нибудь, несомненно, его видел, если только парень не лежит в отключке в ванной. Хотя обычно его сложно не заметить.

За последние полчаса вечеринка становится еще более оживленной, приезжают последние опоздавшие. Я обхожу павлина и сканирую толпу людей.

– Видишь Джона?

Зак замечает его в толпе, собравшейся возле аттракциона.

– Возле пиратского корабля. – Мы направляемся туда.

Джон занят разговором с Терезой Нарваэс, исполнительницей главной роли в первом составе моего любимого мюзикла «В этом доме». Когда парень замечает нас, он извиняется и спешит навстречу. Если бы меня не взволновало выражение его лица, я бы расстроился, что упустил возможность познакомиться с Терезой, и попросил бы Джона познакомить меня с ней до конца этого вечера.

– Прошло уже больше часа, и никто не видел Энджела, – говорит Джон, и его тон становится серьезным. – Даже его родители. А я не могу выдать им своего беспокойства и не объяснить причину.

– Хорошо, давайте мыслить рационально, – говорю я. – Скорее всего, он где-то на территории. Я не думаю, что он пропустит свою собственную вечеринку, независимо от того, что еще ему могут предложить. Так что если он где-то здесь, то, вероятнее всего, он где-то внутри, иначе кто-нибудь уже наткнулся бы на него.

Джон делает вид, что оборачивается.

– Что-то я не вижу здесь много зданий, а ты?

– Я вижу туалеты, – говорит Зак.

Я медленно поворачиваюсь к нему.

– Ты же не думаешь…

– Наверное, нет, – говорит парень, но выглядит неубежденным.

– Супер, – говорит Джон. – Именно так я и хотел провести свой вечер – обследуя сортиры в поисках нашего бессознательного лучшего друга. Это же так полезно для тура.

– Давайте оставим туалеты на крайний случай, – говорю я. – Голосую за то, чтобы попробовать еще раз поискать в доме.

Внутри вечеринка уже в самом разгаре: люди едят, пьют и заполняют танцпол. Я с надеждой осматриваю помещение, но если Энджел и здесь, то он смешался с толпой.

Я начинаю продвигаться вглубь зала, когда рокочущий голос диджея прерывает музыку.

– Внимание, я прошу всех пройти в главное здание, наш почетный гость вот-вот прибудет! Располагайтесь и угощайтесь напитками, потому что мне только что сообщили, что вечеринка вот-вот начнется!

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к парням.

– Ну, – говорит Зак, моргая, – похоже, что мы, по крайней мере, пришли в нужное место?

– Только не говорите мне, что Энджел не прятался где-то в течение двух часов на собственной вечеринке, чтобы поразить всех своим эффектным появлением, – стонет Джон.

Я качаю головой.

– Мне нужно выпить.

Слева есть бар, в котором нет большой очереди, поэтому я направляюсь к нему, а Зак и Джон идут следом.

– Эрин просила нас не пить, – Джон перекрикивает музыку.

– Эрин здесь нет, – отвечаю я, ослепив его яркой улыбкой.

– Ты слишком много общаешься с Энджелом, – бубнит Джон.

– Честно говоря, я провожу слишком много времени со всеми вами тремя. Хотя надо сказать, что твое влияние несколько меня усмиряет, Джон.

Он бросает на меня хмурый взгляд, когда мы подходим к бару.

Ближайший бармен – худой прыщавый парень со светлыми волосами. Он выглядит едва ли старше нас. Я ослепительно улыбаюсь, и он замирает.

– Эй, – говорю я, – можно мне, пожалуйста, виски с колой и… Что будешь, Зак?

– Ох, думаю, то же самое.

– Две порции виски с колой, пожалуйста.

Бармен переминается с ноги на ногу.

– У вас, эм… есть удостоверение личности? – спрашивает он, растягивая время, потому что совершенно точно не может знать, что я несовершеннолетний.

Я счастлив. Поверьте мне, я могу определить новичка, которого не ввели в курс дела. Обычно это негласное соглашение, что законы о выпивке на нас не распространяются, особенно на частных вечеринках.

Я улыбаюсь еще шире.

– Знаешь, я оставил его в своем чемодане. Вот что я тебе скажу: мы на минутку отойдем, и ты сможешь оставить наши напитки на краю. Мы заберем их, когда будем готовы.

Протягиваю юнцу щедрые чаевые. Не потому что считаю, что нам нужно его подкупить, а потому что бедняга выглядит напуганным.

Отталкиваю Джона и Зака локтями на несколько футов, чтобы дать парню хоть какое-то правдоподобное подтверждение своих слов. Он приветствует следующего клиента, сообщает, что будет через секунду, и берет бутылку Jack Daniel’s, поглядывая по сторонам, чтобы убедиться, не наблюдают ли за ним его коллеги. Как будто им есть до этого дело.

Зак смеется, а Джон многострадально закатывает глаза.

С бокалами в руках мы втроем находим место, где можно встать, как раз в тот момент, когда в дальнем углу помещения начинает клубиться дым.

Где-то неподалеку девушка с тревогой в голосе спрашивает, не пожар ли это. Никто ей не отвечает.

Затем несколько установок выбрасывают в воздух сноп ослепительно-белых искр. Музыка сменяется на торжественную мелодию труб и струнных инструментов, а после этого врываются звуки хип-хопа. Поначалу я не могу разглядеть, что происходит впереди, но потом понимаю: Энджел появляется из люка в полу. Он стоит на возвышающейся платформе, которая окаймлена искрящимися фонтанами. Его руки уперты в бока, голова откинута назад, ноги широко расставлены. Словно феникс, восстающий из чертова пламени, или что-то вроде того.

– Что ты там говорил об эффектном появлении, Джон? – мягко говорю я, когда толпа разражается аплодисментами.

– Круче, чем Billboard, – размышляет Зак, прежде чем сделать глоток.

– Надеюсь, он не загорится, – добавляет Джон.

– Скорее всего, нет, но он определенно под кайфом, – говорю я, глядя на маниакальную улыбку Энджела и то, как часто он дышит.

– Опять? – спрашивает Зак со вздохом.

– Почему я не удивлен? – бормочет Джон. – Я лишь надеюсь, что он не свалится оттуда.

– Спасибо, что сегодня вечером вы здесь! – раздается через громкоговорители голос Энджела. Я замечаю очертания микрофона на его лице. – Все хорошо проводят время?

Гости ревут. Энджел, который, вероятно, уже выпил как минимум несколько рюмок, слегка покачивается, а Джон выглядит так, будто сейчас упадет в обморок.

– Пожалуйста, не падай, – произносит он, как будто Энджел может его услышать.

– Сегодня моя последняя ночь в США, прежде чем мы соберемся и отправимся в Европу, детка!

Еще больше аплодисментов.

– Я так счастлив, что отправляюсь в Европу с моей чертовой семьей. Зак, Рубен, Джон. Вы моя гребаная семья. Я люблю вас так охрененно сильно. Вы знали, что я познакомился с этими ребятами в музыкальном лагере? Дурацкий лагерь. Я даже не собирался ехать в том году! У меня была новая девушка, и я не хотел ее бросать. Представляете, если бы я все пропустил?

Толпа разражается смехом.

– Мы с Заком познакомились с Рубеном, и он потащил нас потусоваться с Джоном. Никто из нас не подозревал, что он сын Джеффа Брекстона, потому что малец соврал о своем настоящем имени, что, по идее, грешно, но это неважно…

Джон хлопает себя по лбу в недоумении.

– Если это не гребаная судьба, то я просто не знаю, что это.

Смешно. Никакая это не судьба. Сначала мне кажется, что Джон недовольно застонал, потому что он так же хорошо, как и я, знает, что мое знакомство с ними было вовсе не судьбой. Но потом я понимаю, что парень просто паникует.

Он как родитель с малышом, забравшимся на карниз.

– Он не упадет, – успокаивает Джона Зак. – Смотри, он уже даже не шатается.

Речь продолжается еще несколько минут, в течение которых Энджел не забывает поблагодарить свою настоящую семью, разглагольствует о семейных скрепах и сообщает, что все могут выбрать по одному павлину, чтобы забрать с собой домой, пока организатор вечеринки не напоминает ему, что павлины взяты напрокат и не являются законными домашними животными. После чего платформа наконец-то начинает опускать его обратно на землю. Лишь когда я понимаю, что он в безопасности, я смотрю на бармена и, улыбнувшись, поднимаю вверх два пальца. Он кивает и приступает к приготовлению второй порции напитков.

Энджел направляется к нам, покачиваясь сильнее, чем на платформе.

– Где мой? – спрашивает он, пока я забираю напитки.

– Извини, я подумал, что у тебя уже есть, – отвечаю я.

Это звучит не так осуждающе, как «мне кажется, тебе уже достаточно», и поэтому снижает шансы, что Энджел выпьет бутылку водки, чтобы доказать свою точку зрения.

– Идите за мной, – говорит Энджел и неожиданно уходит. Мы втроем следуем за ним в темноту ночи, наш путь освещают лишь кусты и деревья, усыпанные сверкающими огоньками, а также мигающий свет от аттракционов.

– Куда мы идем? – настороженно спрашивает Джон.

– В надувной замок.

– Зачем? – Я ухмыляюсь, и Энджел поворачивается, чтобы указать на меня и Зака.

– Ты и ты. Время надувного замка.

Я опрокидываю свой стакан и снимаю пальто, а Зак выливает остатки алкоголя на траву. Затем мы все снимаем обувь и вслед за Энджелом забираемся в надувной замок.

Энджел падает на спину и хохочет, как маленький ребенок, а Джон – единственный трезвый среди нас – чинно усаживается рядом с ним.

– Ты мог бы ответить на сообщения, – говорит он. – Я волновался.

Энджел снова смеется.

– Не хотел испортить сюрприз. Кроме того, я не проверял свой мобильник.

Он достает телефон и начинает снимать Джона.

– Ты в прямом эфире. Джон, расскажи всем, что ты только что сказал мне. Я хочу зафиксировать тот факт, что ты волновался обо мне.

Джон закатывает глаза.

– Я лишь хотел убедиться, что ты хорошо проводишь время на своей вечеринке.

Энджел поднимается на колени, камера в его руках трясется. Готов поспорить, его зрителям это нравится.

– Разве это не мило?

– Почему бы тебе не показать всем свою вечеринку? Фанатам это гораздо интереснее.

– Нет, они хотят увидеть тебя. Признай это. Ты любишь меня и сильно переживал, потому что не мог найти на моем же дне рождения.

Теперь я точно знаю, что он под кайфом. Джон прав – ничто не раздражает трезвого Энджела так сильно, как суета вокруг его персоны. Видимо, то, что он принял сегодня, сделало его необычайно ласковым. Предполагаю, что это молли[8].

– Энджел.

– Скажи это! – приказывает Энджел детским голоском и прижимает ладонь к щеке Джона так, чтобы это попало в объектив камеры. – Скажи, что ты любишь меня и беспокоился обо мне.

– Конечно, люблю, и рад, что мы нашли тебя и наконец-то можем повеселиться!

Джон отмахивается от руки Энджела и говорит на камеру:

– Не забудьте поздравить Энджела с днем рождения, чтобы он смог прочитать все ваши сообщения во время завтрашнего перелета в Европу! Мы едем, детка!

Подготовка по общению в СМИ явно не прошла для Джона даром.

За пределами камеры Зак неуверенно стоит посреди замка. Энджел и Джон начинают бороться за телефон Энджела, и первый во всю мощь своих легких кричит о свободе прессы и нападении на рабочем месте. От их потасовки замок начинает ходить ходуном, и Зак спотыкается, но ему удается удержаться на ногах.

Но ненадолго.

Я разбегаюсь и падаю в нескольких футах от него, с силой подбрасывая парня в воздух. Он тяжело приземляется и подпрыгивает, задыхаясь.

– Рубен!

Он бросается на меня и прижимает к полу, обхватив ногами, пока я хохочу. Я извиваюсь, пытаясь вырваться из его хватки, и смеюсь так сильно, что у меня перехватывает дыхание. Меня поражает, что, как бы мы ни использовали каждую возможность повеселиться во время гастролей, у нас было очень мало вечеров, когда мы бы могли просто подурачиться все вместе. Я скучал по этому.

Телефон жужжит в кармане, и, достав его, я вижу сообщение от мамы. Она что-то нашла. Стоит отметить, что она написала вместе со ссылкой на видео с YouTube. Я не перехожу по ней, мне и не нужно: название видно в предварительном просмотре. «Рубен Монтез десять раз странно двигает ртом во время исполнения песни Guilty!»

– Что ты делаешь? – спрашивает Зак, задыхаясь и приподнимаясь на локтях.

– Мама прислала занятное видео, – спокойно отвечаю я, показывая ему экран.

– О боже, это не так. – Все следы веселья исчезают, когда он вырывает телефон у меня из рук.

Я пытаюсь вернуть его, но он засовывает мобильник в задний карман, прижимая руку к моей груди, чтобы оттолкнуться. «Он натурал», – напоминаю я бабочкам, порхающим в животе.

– Нет. Прекрати. Ты идеален, и ты лучший певец, которого я когда-либо слышал за всю мою гребаную жизнь, и к черту твою маму. Прости, я не это имел в виду. Хотя, может так и есть?

– Видео сняла не мама. Она просто хочет убедиться, что я…

– Тише. Нет. – Зак прижимает ладонь к моему рту, прерывая поток слов. Я облизываю ее, и он с отвращением отшатывается.

– Я выбрасываю твой телефон, – объявляет он, поднимаясь на ноги. – До конца вечера ты его больше не увидишь. Твоя мама переживет.

Я хватаю Зака за руку и тяну его назад, мы вместе падаем на пол, превратившись в хохочущий клубок конечностей. Снаружи кто-то прибавил громкости, и гулкие басы в сочетании с запахом пива и крепкого алкоголя создают ощущение надувного ночного клуба.

– Вот дерьмо, – произношу я, задыхаясь. – Кажется, я уже пьян. Сколько виски было в наших напитках?

Джон подпрыгивает и садится рядом с нами на колени.

– Вам обоим понадобится вода, если завтра вы хотите выжить.

– Вода для слабаков, – подает голос Энджел. Белый костюм парня уже чем-то испачкан.

– Тебе вода сейчас все равно не поможет, чувак, – говорит Джон. – Удачи.

– Удачи? Мне не нужна удача. Мне восемнадцать, я всемирно известен, и я перенесусь в Англию через радужный портал. – Энджел падает, отчего пол под нами кренится.

– Меня укачивает, – стонет Зак, и я помогаю ему подняться.

– Теперь ты понимаешь, что это плохо, – отвечает Джон, ухмыляясь.

– Давай-ка поставим тебя на твердую поверхность, – говорю я Заку, подхватывая его под руки. – Пойдем.

Мы вываливаемся из замка на траву. Зак сползает вниз, прислонившись спиной к надувной стене. Я облокачиваюсь на стену, но она трясется так сильно, что я подаюсь вперед и сажусь прямо. Зак опускает голову на мое плечо. Мудрое решение.

– Теперь ты счастлив? – спрашивает он, прикрыв глаза.

Тепло его щеки проникает сквозь мой тонкий свитер. Я улыбаюсь Заку, затем кладу свою голову ему на плечо и на мгновение притворяюсь, что в происходящем нет скрытого смысла.

– Да. Очень.

Джон и Энджел уже вышли из замка, и Энджел машет рукой, чтобы привлечь мое внимание.

– Я собираюсь принести еще немного выпивки, – сообщает он. – Потому что, очевидно, мне нужно заботиться обо всем самому.

– Спасибо, Энджел, – мягко говорю я.

Я бы предложил ему помочь, но сейчас Заку нужно время, чтобы восстановить равновесие. И пока он опирается на меня, мягкий и теплый, источая окутывающий нас сладкий, пьянящий аромат одеколона, я совсем не тороплюсь.

Глава 4

Зак

Видимо, я единственный на этом самолете, кто пытается работать. Думаю, остальные участники Saturday, за исключением слишком самодовольного Джона, все-таки признали, что у них сильное похмелье и работать продуктивно они не могут. Вчетвером мы расположились на белых кожаных креслах, разбросанных по всему салону частного самолета. Невиданная роскошь. Каждая мелочь – начиная от огромных экранов, которые есть у каждого из нас, до полностью заполненного мини-бара в хвосте – кричит о богатстве. Только что мы поужинали rigatoni all’arrabbiata. По сути, это просто паста с томатным соусом, дорогой колбасой, чиабаттой, трюфелями и чесночным маслом. На десерт должны были подать foglie di fico[9], но мы отказались. Наверное, каждый хочет сохранить свой идеальный пресс.

Джон и Энджел дремлют, а Рубен вроде бы слушает музыку в наушниках. На самом деле я практически уверен, что он тоже работает – парень часто слушает подкасты по развитию карьеры, которые ему советует мать. Так что либо их, либо заслушанный до дыр старый мюзикл. Эрин сидит на трехместном диванчике и что-то читает на своем планшете. Руководство группы, а также телохранители спят в хвостовой части самолета. Мы единственные пассажиры.

На коленях лежит раскрытый блокнот, и я пытаюсь написать песню, хотя меня мутит, а по голове как будто катком проехали.

Подношу ручку к бумаге и пишу:

Ты словно похмелье.

Да уж, это не очень жизнерадостно. К тому же у меня могут быть неприятности из-за упоминания алкоголя, учитывая нашу целевую аудиторию.

Galactic Records хотят получить поп-хит. Песня должна быть приятной, ненавязчивой и немногословной. Хорошая лирика без особой конкретики, чтобы как можно больше слушателей смогли перенести текст на историю своей жизни. Люди всегда так пренебрежительно относятся к поп-музыке, но каково это, написать хит? Легче сказать, чем сделать.

Я в ступоре, потому что, как бы мне ни хотелось стать известным автором, я не очень-то люблю попсу. Никогда не любил, несмотря на то, что сейчас играю во всемирно известной поп-группе, и сомневаюсь, что когда-нибудь проникнусь этим жанром. В то время как Рубен рос на мюзиклах, я слушал альтернативный рок. Мне нравятся эмоциональные, лирические и, если честно, немного странные песни. Одинокие дети, как и я когда-то, любят такую музыку не просто так. И однажды я хочу стать чем-то подобным. Подать кому-то тот спасательный круг, который музыка в свое время протянула мне.

Кто-то толкает меня в плечо. Это Рубен, который сидит через проход от меня. Наушники парня теперь висят на шее.

– Творческий кризис? – спрашивает он.

Самолет начинает трясти, когда мы попадаем в зону турбулентности. У Рубена приятный голос, даже когда он не поет. Глубокий, с искоркой веселья, из-за которой вам кажется, что парень над вами подшучивает.

– Ага. Есть какой-то совет?

Он протягивает руку.

– Дай-ка сюда.

Я чувствую, как щеки заливаются краской, но не обращаю на это внимания и протягиваю ему свой блокнот, в котором написана лишь одна строчка. Та, что про похмелье.

Рубен смеется.

– Интересно, что послужило вдохновением?

– Мой разум работает совершенно загадочным образом.

– Понятно.

Я кладу блокнот и пишу: «Загадочным образом».

– Скажи мне, что ты только что не записал эту фразу.

– Нет, мне в голову пришло кое-что другое.

Приподнятая бровь Рубена говорит мне, что его так просто не обманешь. Не то чтобы я пытался. Он развернулся в мягком кресле, чтобы лучше меня видеть.

– Ладно, хорошо, – говорю я. – Звучит неплохо, тебе так не кажется?

– Слушай, ты прекрасный писатель, но нет. Тебе так кажется лишь потому, что у тебя жуткое похмелье во время международного перелета. Знаешь, ты ведь можешь просто отдохнуть.

Если уж сам Рубен говорит мне расслабиться, то действительно стоит прислушаться. Этот парень никогда не стоит на месте, постоянно совершенствуется, хотя он и без того один из самых идеальных певцов в индустрии. Он даже перестроился с театрального воспитания на эстрадное благодаря силе воли, и вышло это у него гораздо легче, чем у меня. В этом вся суть Рубена: он, наверное, единственный человек, в способности добиваться поставленных целей которого я ничуть не сомневаюсь. До сих пор помню тот вечер, когда мы были в музыкальном лагере и сидели на берегу озера, и Рубен сказал мне, что мечтает стать суперзвездой. Уже тогда я всем своим нутром чувствовал, что это свершится.

– Отлично. – Я захлопываю блокнот. – Что ты слушаешь?

Он отводит взгляд.

– Серьезно?

– Разве существуют какие-то ограничения по прослушиванию альбома? Ты сам хоть раз его послушал, Закари?

В моем телефоне есть запись мюзикла «В этом доме», но я ее еще не слышал, несмотря на постоянные вежливые уговоры Рубена. Тот факт, что я постоянно откладываю это дело, уже стал поводом для наших шуток, но сейчас мне действительно нечем заняться. Я должен собрать всю свою волю в кулак, потому что это сделает его день. Или ночь. Понятия не имею, сколько сейчас времени.

– Я послушаю его сейчас, – отвечаю я. – Но только если ты перестанешь меня уговаривать.

– Делай что хочешь, Зак.

Я надеваю наушники и нахожу альбом. Он длится два часа и пять минут. Во что, черт возьми, я ввязался? Но пути назад уже нет, потому что Рубен просил меня послушать уже несколько раз, и я не хочу его разочаровывать. Это все равно что игнорировать щенка, который умоляет, чтобы его приласкали. У меня попросту не хватит на это сил. Да и не похоже, чтобы Рубен требовал от меня слишком многого.

Я нажимаю на воспроизведение, откидываю голову и закрываю глаза.

Я жутко измотан, но полет подошел к концу.

Впереди виднеются матовые стеклянные двери выхода. Я знаю, что сейчас произойдет, и пытаюсь собраться с силами, хотя по опыту знаю, что подготовиться к этому невозможно.

Двери открываются, и нас встречает оглушительный крик.

Снаружи толпится огромное количество новостных съемочных групп, папарацци и в основном девочек-подростков. Сейчас это стало происходить чаще, чем раньше. Здесь есть и сотрудники полиции, которые выстроились в линию рядом с охраной аэропорта, пытаясь оградить нас. Мне хочется оглядеться и посмотреть, не изменилось ли что-то вокруг – например, новые такси или что-то такое, – но толпа отвлекает мое внимание.

Люди устремляются вперед, и наши охранники смыкают ряды, обступив нас плотным кольцом. Кто-то протягивает мне руку. Я обхватываю его за запястье, и он утягивает меня в толпу. На нескольких девушках надеты футболки с моим улыбающимся лицом. Для меня это всегда будет более чем странно, в особенности из-за того, что на использованной ими фотографии я выгляжу неловко. Судя по всему, Chorus Management не ожидал такого столпотворения, иначе мы вышли бы другим путем.

Хотя нет. Они определенно знали. Им это нужно: трансляции в новостях, фанатские публикации в соцсетях. Им нужна шумиха.

– Подпиши это, Зак!

– Я люблю тебя, Джон!

– О господи, я дотронулась до Рубена!

На секунду я поднимаю взгляд и замечаю в дюйме от моего лица телефон в режиме фронтальной камеры. Я улыбаюсь и сильно стараюсь выглядеть искренним, хотя ненавижу это всеми фибрами души. Я пытаюсь это понять. Может, Chorus и использует всех этих людей, но они ни в чем не виноваты, скорее всего, провели несколько часов в палатке, чтобы нас увидеть. Самое меньшее, что я могу сделать, это улыбнуться для фотографии. Они делают несколько снимков, и перед лицом появляются еще два телефона в чехлах с изображением Saturday. Им я тоже улыбаюсь.

Не люблю так думать, но мне бы очень хотелось, чтобы все эти люди просто пришли на шоу и увидели нас там.

Здоровяк Киган ростом шесть с половиной футов идет во главе, проталкиваясь сквозь фанатов, и сопровождает нас к выходу так быстро, как только можно. Кто-то протягивает руку и касается моего плеча, после чего проводит ладонью по обнаженной шее. По позвоночнику пробегает холодок, когда поклонники вскрикивают от радости, а телохранитель делает шаг вперед, защищая мою спину. Папарацци роятся вокруг, и я слышу знакомое щелканье камер, сопровождаемое ослепительными вспышками, их крики с просьбами посмотреть в нужную сторону.

– Просто улыбнитесь!

– Посмотри сюда, Зак!

Я крепче сжимаю запястье, за которое держусь.

Этого стоило ожидать.

Скоро все закончится. Так всегда происходит.

Мы выходим на улицу, где нас ждет микроавтобус, окруженный охранниками. Толпа настолько плотная, что трудно сделать шаг. За эту двухминутную прогулку я, наверное, сделал не менее тридцати фотографий, а от оглушительных криков звенит в ушах.

– Зак, сюда!

– Я сейчас запла́чу!

– Я люблю его.

Поднимаю взгляд и сквозь толпу вижу Рубена. Он выглядит невозмутимым, идеальное лицо практически без эмоций. Парень замечает, что я смотрю, и произносит:

– Ты в порядке? – На его лице озабоченность.

Я показываю ему поднятый вверх большой палец и наконец-то улыбаюсь. Обычно Рубен задает подобный вопрос, только когда с меня спадает привычная маска. Я благодарен ему за это: кто знает, какие поползут истории, если кому-то удастся запечатлеть на фотографии, что я далеко не в восторге от того, как со мной обращаются.

Заку Найту непозволительно проявлять простые человеческие эмоции, когда он находится под пристальным вниманием публики. Это касается всех участников Saturday.

Я забираюсь в микроавтобус, следуя за Джоном. К счастью, никто из фанатов не пытается забраться в машину. Это настолько же страшно, как и звучит, а уж я-то знаю. Однажды девушка запрыгнула мне на колени, пытаясь добраться до Джона, и Полин пришлось ее оттаскивать. Это второй наш охранник наряду с Киганом: у нее длинные светлые волосы, которые девушка всегда заплетает в косу. Благодаря этому ее легко различить в толпе, что очень полезно, учитывая, что она намного ниже ростом любого из нас. А также она, вероятнее всего, самая сильная из нас, благодаря крепкому телосложению бывшей метательницы ядра.

Я поднимаю руку и машу толпе, благодаря фанатов за то, что они предоставили мне хотя бы это пространство, а затем дверь захлопывается, заглушая унылый рев. Эрин непринужденно садится на пассажирское сиденье, как будто снаружи ничего не происходит.

Я смотрю в противоположное окно, прежде чем начать упражнения на глубокое дыхание, которым меня научил детский психолог.

– Парни, вы в порядке? – раздается голос Энджела с заднего сиденья.

Я вздрагиваю, вспомнив о том, как липкая ладонь коснулась моей шеи. Кто это был? И кто так поступает?

Достаю мобильник и пишу маме сообщение.

Зак: Привет, я только что приземлился ☺

Нажимаю «отправить», затем откидываюсь на сиденье и упираюсь головой в стекло, поблескивающее от дождя. Не могу выбросить толпу из головы, и в ушах все еще стоит пронзительный высокочастотный гул. Хотелось бы быстрее все забыть, ведь я в чертовом Лондоне. Может быть, шарм аэропортов и потерялся, но посещение новой страны кажется все таким же невероятным. Я хочу увидеть мост и башню, услышать, как кто-то говорит «cheerio!»[10] или что-то другое, подтверждая тот факт, что я нахожусь за тысячи миль от дома.

Если бы я сказал себе, злобному четырнадцатилетнему подростку, что через несколько лет буду давать концерт в Лондоне, то сошел бы с ума. До участия в Saturday я почти не выезжал из Портленда. Мама упорно трудилась и подарила мне прекрасное детство, но у нас не было денег на отдых за границей. Думаю, ей было тяжелее, чем мне, потому что я не знал иной жизни. Они с отцом часто ездили за границу, пока его не сократили на работе и он не был вынужден устроиться на более низкооплачиваемую работу. Папа всегда говорил, что это послужило началом конца их отношений. Как-то раз мама обмолвилась, что, скорее всего, это связано с тем, чем он на самом деле занимался всякий раз, когда говорил, что проводит время с коллегами по работе.

Голос Эрин, обсуждающей детали поездки, превращается в фоновый шум, когда я наблюдаю за проносящимся за окном городом. Удивительно, какими старыми могут казаться здания, в которых расположились Starbucks или Pret a Manger[11], что бы это ни было. Я так понимаю, подобные заведения здесь весьма популярны, потому что я уже насчитал их около дюжины.

Когда мы подъезжаем к отелю, я мельком вижу Биг-Бен и Лондонский глаз, выделяющиеся на фоне пасмурного свинцово-серого неба. На мгновение мне очень хочется приехать сюда в качестве туриста. Я хочу исследовать город, идти туда, куда взбредет в голову, не беспокоясь ни о ком другом и своей безопасности.

Мне даже не нужно спрашивать, чтобы понять: это невозможно. Нам всем раздали расписание, и оно заполнено фотосессиями, пресс-конференциями и репетициями.

Времени на то, чтобы что-то посмотреть, попросту нет.

Не успеваю я опомниться, как оказываюсь на сцене, посреди почти пустой, удивительно молчаливой арены O2.

Впервые за долгое время до меня доходит, насколько все серьезно. Я очень устал, но происходящее вокруг действительно невероятно, поэтому мне хватает энергии, чтобы испытывать настоящее волнение. Мы и дома выступали на крупных стадионах, но тот факт, что такое количество людей хотят увидеть нас даже за границей, совершенно нереален. Скоро все эти пустые места – даже те, которые находятся так далеко, что их почти не видно, – будут заполнены людьми, которые заплатили за возможность нас увидеть.

И мы собираемся дать им лучшее шоу в их жизни. По крайней мере, попытаемся.

Рабочие соорудили длинную глянцевую дорожку, ведущую в зрительный зал. Каждый раз меня поражает, как быстро можно собрать целую сцену. Всего за день-два монтажники создают поистине грандиозное зрелище. За нашими спинами уже виднеется название группы. Там же находится ослепительно белое пианино на подъемном механизме, на которое мы заберемся и поднимемся вверх над толпой для исполнения медленного ремикса Last Summer и нашей кавер-версии песни Can’t Help Falling in Love. Рубен будет играть, а остальные – стоять или сидеть на пианино, покачивая ногами в воздухе. В первый раз это было страшно, но я привык. Самое главное – фанатам это нравится.

Я кручусь, рассматривая все вокруг. Мы здесь, чтобы проверить сцену перед официальной репетицией завтра перед шоу. Это значит, что уже завтра я буду стоять и петь перед двадцатью тысячами человек. Уже могу себе это представить: толпа, сотни мерцающих огней, рассекающих воздух.

Сотрудник стадиона сказал нам, что установленные экраны самые современные, то же самое касается и остальной техники. Наши голоса должны быть кристально чистыми даже для людей на самых задних рядах. Кроме того, в отличие от нашего тура по США всем присутствующим будут выданы браслеты, которые автоматически меняют цвет во время звучания каждой новой песни. Repeat – неоново-синий, чтобы соответствовать клипу, золотой для Unrequitedly Yours, а затем красный для Guilty. Я ценю внимание к деталям. При таком огромном количестве фанатов – а может, и благодаря им – энергетика толпы действительно влияет на мое выступление. Если я чувствую, что они круто проводят время и каждая маленькая деталь к этому причастна, то я будто лучше пою.

– Ладно. Мальчики, – говорит Эрин, – что думаете?

– Мне все нравится, – отвечает Энджел. – А теперь можно мы уже пойдем?

– Минутку. Я лишь хочу, чтобы до окончания шоу вы все вели себя прилично. И это подразумевает отсутствие спиртного. Да-да, я на тебя смотрю, Энджел.

Интересно, она в курсе, как много он пьет?

Энджел кладет руку на грудь.

– Я буду паинькой. Не хотелось бы быть арестованным Шерлоком Холмсом.

– Он занимается совсем не этим, – возражает Джон.

– Еще бы ты не знал, ботан.

– Прекратите! Я знаю, что ты безмерно рад тому, что здесь ты можешь легально употреблять алкоголь, но это буквально худшее, что ты можешь сделать для своего голоса. Я прошу тебя, пожалуйста, вспомни, для чего ты здесь, и старайся вести себя подобающе.

Энджел кивает, но я сомневаюсь, что он внемлет ее просьбам. Даже я не собираюсь. А кто бы смог устоять?

– Еще кое-что, – продолжает Эрин, – местные папарацци еще хуже наших. Так что, если вы не хотите, чтобы о вас трубил весь мир, я советую вам быть более сдержанными.

Все замирают, когда она переводит взгляд на Рубена.

Это прозвучало так, будто она только что попросила его не делать ничего гейского, пока мы здесь. Полная чушь, так как я знаю, что у Энджела в каждом городе есть возможность «пообщаться» с разными моделями. Я сомневаюсь, что Chorus хотел бы, чтобы все об этом знали, тем не менее парень не унимается.

– Это все? – спрашивает Энджел. – Никакой выпивки и никакой неприкрытой гомосексуальности?

– Ты бунтарь. Но да, на этом все. Спасибо, мальчики.

Энджел поворачивается и уходит, а Джон и Эрин следуют за ним, о чем-то болтая. Рубен проходит вперед, а затем садится на край сцены. Я опускаюсь рядом с ним. Этот стадион действительно огромен, и мне пока трудно в полной мере осознать, насколько он велик. Я уже должен был бы привыкнуть к подобному, но я просто… у меня не получается.

– Что ж, это было отстойно, – говорю я и ковыряю свой кожаный браслет.

– Что именно?

– То, что сказала Эрин.

Плечи Рубена опускаются.

– Ох, да.

– Мне жаль.

Парень кивает.

– Иногда у меня бывает искушение однажды совершить каминг-аут прямо на сцене, чтобы просто увидеть выражение ее лица.

От этой мысли он улыбается, но его улыбка меня пугает. Джефф ясно дал понять, что нам не разрешено говорить на сцене – да и вообще когда-либо – о том, что не было одобрено лично им и его командой в Chorus Management. Эту группу создал он, а не мы, и вся власть принадлежит ему. Пока что его советы не сделали нам хуже, но Джефф ясно дал понять, как важно для участников группы контролировать свои высказывания. Оступившись, мы потеряем карьеру.

Рубен встает, ухмыляясь. Все покинули сцену, так что в этом огромном зале остались только мы вдвоем. Даже охранников не видно.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

Он подносит руки ко рту и кричит:

– Большое спасибо, Лондон!

Голос эхом разносится по пустому стадиону.

Я встаю и подхожу к Рубену. Он все еще ухмыляется, словно что-то задумал, хотя я понятия не имею, что именно.

– Сегодня вы были невероятными зрителями, верно, народ?

Я оглядываюсь. Не вижу никого поблизости, но это совсем не значит, что за кулисами нет кого-то, кто может все услышать.

Или записать.

– Пока вы здесь, я хочу кое-что сказать. Уверен, все заметили, что у меня никогда не было девушки. Вообще-то дело в том, что…

– Тс-с-с! – шиплю я и зажимаю его рот рукой. Движение получилось инстинктивным, и теперь я стою совсем близко, моя рука на его губах. Его мягких губах.

Я смотрю на него, а он даже не вздрагивает – на самом деле его темные глаза на одном уровне с моими, как будто он полностью контролирует ситуацию. Как будто его главенство даже не ставится под вопрос, несмотря на то, что я зажимаю ему рот рукой. Как будто мои попытки сказать ему, что делать, просто его забавляют.

Я опускаю руку.

– Прости. Но разве ты не слышал, что только что сказала Эрин?

– Успокойся, Закари. На самом деле я бы так не сделал. Я не дурак.

Но я ему не верю.

Его слова звучат слишком отрепетированно.

Наш автобус останавливается перед отелем «Коринтия», и мы вслед за Эрин укрываемся от моросящего дождя в красивом золотом вестибюле. Эрин подходит к ресепшен, мы же остаемся на месте. На столе в центре зала стоят несколько стеклянных ваз с цветами. Я рассеянно касаюсь ближайшей, проводя кончиками пальцев по лепесткам.

Пытаюсь понять, что имел тогда в виду Рубен. Он явно подумывает о каминг-ауте со сцены и точно знает, что именно он скажет. В прошлом Рубен не возражал держать все в тайне от публики, ожидая подходящего момента. Раньше в его голосе сквозили нотки раздражения, словно он хотел, но не мог осуществить задуманное.

Рубен ловит мой взгляд и приподнимает бровь в немом вопросе. Мое внимание привлекают его губы. Очевидно, я слишком давно никого не целовал, потому что сейчас я думаю лишь о том, как его губы касались моей ладони. Они были такими мягкими. Я должен выяснить, каким бальзамом для губ он пользуется. Я хочу, чтобы мои губы были такими же, когда, наконец-то, снова поцелую девушку.

– Что? – спрашивает он.

– Ничего.

Мы идем за Эрин к лифту, и он поднимает нас почти до самого верха. Как только двери разъезжаются, мы попадаем в длинный золотистый коридор.

– Зак, это твой номер, – говорит Эрин, открывая дверь ключ-картой.

– Почему он первый? – спрашивает Энджел.

Думаю, все слишком устали, чтобы ответить. Даже его подкол прозвучал вполголоса.

– Спокойной ночи. – Я машу всем рукой.

Ребята машут в ответ, когда я захожу в номер, закрываю за собой дверь, а затем запираю ее. Номер потрясающий: с панорамным окном, из которого открывается вид на Лондон. Несмотря на усталость, я подхожу к окну и выглядываю на улицу. Это просто невероятно красиво. Виднеется мост, Лондонский глаз, включена подсветка. К сожалению, это все, что мне удастся увидеть в Лондоне, поэтому я должен наслаждаться тем, что есть, по максимуму.

Я касаюсь своих губ и задумываюсь, такие же ли они мягкие, как у Рубена, или нет? Но потом гоню эту мысль прочь.

Мой чемодан уже доставили в номер, поэтому я достаю сменную одежду. Хоть я и устал так, будто не спал целые сутки, мне нужно постараться не заснуть еще несколько часов, чтобы организм смог привыкнуть к новому часовому поясу, ведь на часах всего семь вечера.

Раздеваюсь и иду в ванную. Выкручиваю кран с горячей водой на максимум. Шумный поток льется вниз. Я встаю под душ и откидываю голову назад, чтобы горячие струи стекали по моему лицу. Ну и денек. Чаще всего душ помогает мне проснуться, но сейчас… Ничего.

Не похоже ли это на строки из песни… Ты горячий, как кипяток.

Нет, это чушь. Видимо, я начал бредить.

Наверное, поэтому я и зациклился на губах Рубена. Я в бреду, вот и все.

Выключаю воду и хватаю полотенце, обнаружив, что оно нагрелось на полотенцесушителе. Идеально.

Наконец-то почувствовав себя чистым, выхожу из ванной, натягиваю боксеры, прыгаю в кровать и забираюсь под одеяло, наслаждаясь прикосновением шелковистых простыней к коже. Я включаю телевизор, и первый канал, на который попадаю, показывает повтор Saturday Night Live. Прекрасно. На прикроватной тумбочке лежит мягкая золотая папка с меню обслуживания номеров. Я пролистываю ее. Странно, я голоден, но от одной мысли о еде мне становится дурно.

Я хватаю телефон и заказываю куриный суп и горячий шоколад «Черный лес», потому что я не могу не попробовать нечто подобное, если есть возможность.

Я кладу трубку и чувствую, что глаза начинают слипаться.

Нет.

Ну же, Зак, ты можешь это сделать. Подумай о горячем шоколаде.

Может быть, я могу просто закрыть глаза на несколько минут. Это не повредит. Когда принесут еду, стук в дверь разбудит меня, и у меня будет достаточно сил, чтобы пободрствовать еще немного.

Все в порядке.

Это разумный план.

Поворачиваю голову в сторону и закрываю глаза.

Когда я просыпаюсь в следующий раз, на часах три часа ночи. Свет и телевизор все еще включены, жалюзи широко распахнуты, а во рту мерзкий привкус.

Возможно, я отключился так сильно, что они даже не доставили еду. Я встаю с кровати и подхожу к окну. Здесь, должно быть, потрясающее отопление, потому что снаружи город выглядит дождливым и промозглым, а мне жарко. Смотрю, как капли стекают по стеклу, затем закрываю жалюзи, выключаю телевизор и свет. Я не так уж устал, но могу хотя бы попытаться заснуть. Иначе сполна заплачу за это.

Мой телефон загорается там, где я его оставил, – на прикроватной тумбочке. Опускаюсь на кровать и пролистываю уведомления.

Пришло сообщение в Snapchat от Рубена.

Рубен: Ты можешь заснуть?

Я включаю фронтальную камеру и делаю селфи. Я знаю, что сижу с голым торсом, но Рубен не чувствует ко мне ничего такого. Учитывая его предыдущий опыт, последний, к кому он привяжется, будет парень-натурал.

От мысли, что парень может видеть меня в совсем ином свете, сердце начинает гулко биться в груди. Как простого парня, а не его друга. Если бы мы были незнакомы и он бы не знал, что я натурал, то что бы он обо мне думал? Я бы показался ему горячим? Почему я вообще об этом думаю?

После того, как я обработал фотографию, я подписываю ее: «Ха-ха, нет. Только что проснулся».

Отправляю.

Рубен читает сообщение и начинает печатать. Потом бегающие точки пропадают. Я заметил, что Рубен часто так делает. Как будто он не доверяет первым пришедшим в голову мыслям.

Еще одно уведомление.

Рубен: Ой, привет. Ты не спишь.

Зак: Ага!

Рубен: Это значит, что настало подходящее время для…

Я понимаю, что улыбаюсь.

Зак: Подходящее время для чего?

Рубен: Для того, чтобы ты рассказал мне о своих впечатлениях от «В этом доме». ПОДРОБНО, Зак.

Я смеюсь. Возможно, мой обнаженный торс не произвел на него должного впечатления, но это? Это мне нравится.

Зак: Я же уже сказал тебе, что мне очень понравилось.

Нажимаю кнопку «Отправить», а затем откидываю голову на подушку в ожидании ответа. Я открываю Instagram и мельком прокручиваю ленту, затем возвращаюсь к сообщениям Рубена. Бегающих точек пока что нет.

Снова открываю его фотографию. Он без рубашки, но я вижу только верхнюю часть его обнаженных плеч, и от этого у меня сводит живот. В голове всплывает лицо Ли из средней школы, с ямочкой. Я часто открывал его фотографию, где он напряженно смотрит в камеру, и изучал ее, гадая, где именно появится ямочка, если он улыбнется. Я уже почти забыл это чувство, но сейчас оно снова так знакомо. Даже пугающе знакомо.

Я закрываю фотографию Рубена.

Мое сердце колотится.

Ли и его ямочка ничего не значат. И Рубен тоже. По крайней мере, не в таком ключе. То, что я так внимательно рассматриваю фотографии, ничего не значит. Это нормально, когда тебе нравится смотреть на фото того, кто тебе дорог. Почему я всегда так заморачиваюсь? К тому же я устал, поэтому вполне логично, что мои эмоции не соответствуют действительности.

Приходит уведомление, которое заставляет меня вздрогнуть.

Рубен: Разве слово «понравилось» наполнено подробностями? Какие чувства вызвали у тебя песни? Какие понравились больше всего? О чем ты думал? РАССКАЖИ МНЕ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ.

Я улыбаюсь и начинаю обдумывать ответ. Знаю, что должен спать, но это может подождать.

Разве наступит конец света, если завтра я буду немного уставшим?

Глава 5

Рубен

Я в Париже, самом красивом городе, который когда-либо видел в жизни. И все, на чем я могу сейчас сосредоточиться, – голод.

Сегодня утром на рассвете мы покинули Лондон, съев лишь по парочке тостов в буфете, и отправились в Париж. К тому моменту, как язык на указателях сменился с английского на французский, я уже мечтал о кофе, багетах и воздушной выпечке.

К сожалению, моим мечтам не суждено было сбыться. Мы ни разу не зашли в кафе, не посмотрели ни одной достопримечательности, чтобы проникнуться духом Парижа. Париж! Единственную возможность познакомиться с городом мы получили, когда нас высадили на красивую улочку с ничем не примечательными домами с балконами и односторонним движением. Нас провели в одно из зданий, которое можно было отличить от других лишь по гладким черным вращающимся дверям на входе. Мы дали интервью, а затем у нас была фотосессия для журнала.

Время обеда уже прошло, а мы так ничего и не ели с тех самых тостов. Мы сидим в микроавтобусе – он стоит отдельно от туристических автобусов и больше подходит для поездок по городу – вместе с Эрин, Пенни (которая должна поправлять наши прически всякий раз, когда поблизости появляются камеры) и нашими охранниками. У компании Tungsten Security, с которой сотрудничает Chorus, есть несколько международных филиалов. Киган и Полин, наши постоянные телохранители, приехали с нами из США, чтобы один из них мог постоянно находиться рядом и руководить теми охранниками, которых Tungsten нанимает в той или иной стране. Так мы можем постоянно работать со знакомыми охранниками и в то же время пользоваться преимуществами сотрудников службы безопасности, которые знают город, его опасности и пути отхода. Сегодня мы едем с Киганом и тремя французскими охранниками, так как Полин всю неделю работает в ночную смену.

Мы на пути к Эйфелевой башне. Не ради личного удовольствия, а чтобы сделать фотографию, которую выставят в Instagram группы. Я прислоняюсь к окну в дальней части автобуса, тоскливо разглядывая те немногие достопримечательности, которые нам удастся увидеть.

Энджел отстегивает ремень безопасности и смотрит через подголовник своего сиденья.

– Итак, – шепчет он, – сегодня вечером в мой номер кое-кто заглянет.

– Кое-кто? – одновременно подаем голос мы с Заком.

– Угу. Келлин в городе, и он хочет привести потусоваться Эллу и Теда.

Парень говорит о Келлине Уайте, Элле Пламмет и Теде Мейсоне – известнейших британских певцах. У Эллы и Теда дурная слава, за последний год они оба были замешаны в нескольких скандалах. Британские таблоиды их обожают – они дают им массу материала: «Элла Пламмет и Надя Айуб подрались на королевской свадьбе», «Тед Мейсон арестован за хранение кокаина», «Элла и Тед: правдивы ли слухе об их романе?».

– Таблоиды были бы в восторге, – сухо произношу я.

– Я могу дружить с кем захочу, – отвечает Энджел. – Это совсем не значит, что я занимаюсь чем-то дурным.

– Тогда почему ты говоришь это шепотом? – спрашиваю я, и Зак ухмыляется.

Его колено касается моего, когда автобус проезжает по выбоине.

– Рубен, ты просто… – Энджел проводит рукой в воздухе. – Просто успокойся, ладно?

Внезапно Зак приподнимается на колени с телефоном наперевес.

– Погоди-ка, позволь мне сфотографировать, – говорит он.

Зак опирается на мое бедро твердой ладонью, пока фотографирует пейзаж. Судя по всему, он хочет, чтобы я сгорел здесь заживо от смущения. Я силюсь думать о чем угодно, только не о том, как его вес давит на мое тело. В конце концов, мне остается лишь смотреть в окно и тщетно пытаться отвлечься.

Мы проезжаем через жилой район из десятков кремовых многоквартирных домов. В первую очередь мое внимание привлекают окна: высокие старинные рамы и кованые балконы, украшенные цветами. На каждом окне клумбы, и еще больше цветов висит под каждым фонарем. Я пытаюсь считать клумбы, потому что Зак все еще опирается на меня, и тепло его кожи просачивается сквозь джинсы, и… Пять, шесть, семь, восемь, девять…

– Мальчики, у меня хорошие новости! – Эрин встает и, пошатываясь, идет к нам по проходу.

Зак слезает с меня, чтобы сесть на место, и я не знаю, что мне чувствовать – облегчение или отчаяние.

– Во-первых, вот что. В честь приезда в Париж чудесные дамы из журнала подарили нам угощение.

Она достает из черной картонной коробки горсть конфет в обертке.

– Это соленая карамель от Maison Le Roux. Надеюсь, они помогут вам продержаться до обеда.

Спасибо, господи, за еду. Каждый из нас запихивает в рот по карамельке, и я с трудом заставляю себя смаковать сладость, вместо того чтобы тут же проглотить. Это не похоже ни на одну конфету, которую я когда-либо пробовал: идеальный баланс сладости и соли, густая вязкая текстура, которая обволакивает рот подобно сливкам.

– О да, – произносит Джон низким голосом, разворачивая очередную конфету, – мне нравится Париж.

Зак откидывает голову на сиденье и закрывает глаза, на его лице появляется еле заметная улыбка. Когда он так выглядит, у меня в груди все сжимается.

В моем распоряжении было достаточно времени, чтобы обдумать, не пытается ли Эрин задобрить нас этими сладостями, но она делает объявление:

– Появились результаты топ-50 самых сексуальных мужчин по мнению Opulent Condition. Рубен и Джон, вы оба попали в этот список!

Честно говоря, сначала я был весьма доволен новостью. Ничего не могу с собой поделать. Хвалебные отзывы – мой хлеб насущный, нельзя осудить человека за то, что огромное количество людей считают его красавчиком. Мне требуется чуть больше времени, чтобы осознать: если назвали только мое имя и Джона, то Энджела с Заком в этом списке нет.

– Каким образом он туда попал, а я – нет? – спрашивает Энджел, указывая на Джона.

– Некрасиво так говорить, – говорит Зак. – Джон очень сексуальный.

– Джона пропихнули, – огрызается Энджел. – Красивый не значит сексуальный. Да он краснеет всякий раз, когда на него смотрит девушка.

Джон быстро моргает, его брови ползут вверх от удивления.

– В следующий раз расскажи мне, что ты чувствуешь на самом деле.

– Только не говори, что это дерьмо не было подстроено, – хмурится Энджел.

– Конечно подстроено, – огрызается Джон, прежде чем повернуться к Эрин. – Они ведь не сами так решили. Отец обо всем позаботился, верно?

Когда Эрин не пытается отрицать, я вдруг понимаю, что был глуп, полагая, будто за меня проголосовали любящие фанаты. Конечно же, Chorus выбирал, кто из нас попадет в этот список. Я с самого начала понимал, как важно сохранить свою роль в чьих-то романтических фантазиях. Когда я впервые рассказал Джеффу о своем желании совершить каминг-аут в шестнадцать лет, он доходчиво мне все объяснил: «Думай об этом как об одном из своих мюзиклов, Рубен. Ты играешь роль в спектакле. Те, кто хочет получить эту роль, должны доказать, что они лучше остальных подходят на это место». Он также сказал, что незаменимых людей не существует. Других объяснений не потребовалось.

– Ты же попал в список, Джон. Почему не радуешься? – спрашивает Эрин.

Джон сжимает в кулаке обертку от карамели, но не смотрит женщине в глаза.

– Тебе не показалось бы странным, если бы твой отец отправил в журнал твои полуголые фотографии?

– Я еще ни разу не снималась обнаженной, – произносит Эрин.

Думаю, она пыталась пошутить, но никто не смеется. Женщина вздыхает.

– Мне кажется, что именно это и происходит, когда твой отец – менеджер группы. Попытайся найти здесь нечто позитивное. Это хорошая реклама.

– Ты по крайней мере в ней участвуешь, – бурчит Энджел.

В его голосе слышится раздражение.

Зак, который больше всего на свете ненавидит конфликты, замирает рядом со мной.

– Это не твой бренд, Энджел, – с отчаянием говорит Эрин. – Но я понимаю, что ты расстроен.

– Я не расстроен, – огрызается он. – Я в бешенстве.

– Ну чего ты, не казни гонца.

– Я чертовски красив и в десять раз круче Рубена, я переспал с большим количеством девушек, чем Джон когда-либо здоровался. Однако же Chorus совершенно случайно отдал мне роль «милого девственника».

– Хорошо, – говорит Эрин, ее улыбка выглядит натянутой. – Принято к сведению. Я лишь подумала, что вы будете рады этой уникальной возможности, которая поможет с продвижением группы. И конечно же я буду рада передать ваши отзывы Джеффу.

Джон вдруг с интересом начинает рассматривать пол, и даже Энджел неодобрительно качает головой. Единственное, на что можно пожаловаться Джеффу, – когда тебя раздевают догола. Ничего не изменится. Даже если пожалуется его собственный сын.

– Если тебя это успокоит, – подает голос Киган из передней части автобуса, – то я тоже не попал в список.

Зак прочищает горло.

– Поздравляю, – негромко говорит он, улыбнувшись сначала мне, а потом Джону.

– Видите, именно такое отношение к своим товарищам я и искала, – щебечет Эрин.

Джон бросает в ее сторону взгляд, а затем сдается.

– Итак, кто хочет подняться на Эйфелеву башню? – напряженно спрашивает он.

– Ох, у нас нет времени, чтобы подняться на самый верх, – отвечает Эрин. – Только сфотографироваться, а потом нужно ехать на очередное интервью в M6 Music.

Судя по выражению лиц, никто из нас не удивлен услышанным.

Когда Эрин возвращается обратно в переднюю часть салона, Энджел скрещивает руки на груди.

– Ты же знаешь, что они не выбрали меня, потому что считают, будто парень-азиат не может быть сексуальным, – бубнит он. – Просто, черт возьми, невероятно.

На губах Джона расползается горькая улыбка.

– Папа считает, что не может быть расистом только потому, что он женился на темнокожей женщине. Он никогда этого не понимал, чувак. И сомневаюсь, что до него когда-нибудь это дойдет.

Энджел с отвращением фыркает и переключает внимание на мобильник. Джон наблюдает за ним, теряясь в раздумьях, после чего откидывается на спинку кресла и закрывает глаза.

Зак смотрит на меня, его лицо такое же мрачное, как, наверное, и мое.

Зак в моем гостиничном номере без футболки, что одновременно удивительно и невыносимо.

Я изо всех сил стараюсь на него не пялиться. И, признаться честно, это безумно трудно.

Он постучался в мой номер около пяти минут назад, попросил одолжить что-нибудь из моей одежды, чтобы надеть к Энджелу, потому что его уже тошнит от подобранных стилистами Chorus рубашек. И теперь мне нужно смотреть куда угодно, только не на него, чтобы все не испортить. Удивительно, но игнорировать полуголого парня в переполненной комнате гораздо проще, чем тет-а-тет.

Я утыкаюсь в свой телефон, повернувшись к нему спиной. Молча считаю до десяти, давая Заку достаточно времени, чтобы надеть рубашку. Но когда я поднимаю глаза, он все еще полураздетый стоит перед зеркалом и копошится с волосами. Небольшая полоска трусов видна над узким поясом джинсов, а его кожа гладкая и бледная от недостатка солнца.

Дело в том, что Зак очень красив. Я всегда так считал, даже когда это чувство было лишь платоническим. Он стройный и высокий (не долговязый), а в его густые каштановые волосы так и хочется запустить пальцы, чтобы убедиться в их исключительной мягкости. Ямочки на щеках, длинные ресницы, обрамляющие глубокие карие глаза, точеное лицо, заметные мышцы на руках. Если бы сегодняшний список зависел от внешности, а не рекламы, он был бы в нем. Гораздо ближе к вершине, нежели я.

Звуки шуршания сигнализируют мне, что он наконец-то надевает рубашку.

– Ты выглядывал на улицу? – спрашивает он. – Там так много людей.

Вообще-то нет. Когда мы вернулись с сегодняшнего концерта, у отеля уже собралась группа фанатов. Я открываю окно, высовываю голову, и, когда они замечают меня, поднимается рев, похожий на приливную волну. Это рой. Извивающаяся масса голов и рук, десятки людей, в основном девочки-подростки. Они кричат. Для меня.

Я – единственное, что существует для них сейчас, даже если иногда мой рот выглядит странно, или мое вибрато колеблется, или я забываю улыбаться прессе. Для них это не имеет значения. Это безоговорочно.

До Saturday я никогда не знал, что такое «безоговорочность».

Я машу фанатам. Зак протискивается рядом, и крики становятся еще громче. Просто оглушительными. «По крайней мере, они способны заглушить всякий шум, доносящийся из номера Энджела», – ненароком думаю я.

Я обнимаю Зака за плечи, и он хватает мою болтающуюся руку, чтобы удержать на месте.

– Bonne fin de soirée![12] – кричу я, хотя сомневаюсь, что кто-то услышит. Зак затаскивает меня внутрь и, посмеиваясь, обнимает. Толпа стихает, когда он закрывает окно.

Когда мы добираемся до номера Энджела, там уже человек пятнадцать. Джона пока что не видно, хотя мы написали ему, когда Зак пришел ко мне в комнату.

Почти весь свет выключен, горят лишь светильники и свет в ванной. На фоне приглушенно играет музыка – пока что, – и большинство расположились на кровати, стульях или просто на полу. Их лица отбрасывают причудливые тени. Я узнаю несколько человек: Элла, Келлин и Тед, а также Дэниел Крэйферс и Брианна Смит, оба актеры лет примерно двадцати. Пару раз мы переписывались с ними в Instagram.

– Эй, вы! Привет! – говорит сидящая на полу Элла, когда мы подходим ближе. Она подается вперед и наливает немного водки в пластиковые стаканчики. – Добро пожаловать в République Française[13].

– О, вы теперь здесь живете? – Я беру стакан.

– Нет, любовь моя, мы приехали сюда ради вас четверых.

Я поднимаю стаканчик в знак приветствия.

– Тогда, наверное, это нам стоит поприветствовать вас во Франции?

Энджел возникает из ниоткуда.

– Рубен, ты пререкаешься с гостями?

– Так и есть. – Элла дуется, накручивая прядь темно-каштановых волос на палец.

Энджел указывает на меня и Зака.

– Выпейте. Может, это поможет вам подобреть.

– Кстати, если говорить про нас четверых, – произносит Зак вместо того, чтобы отпить. – Где Джон?

Энджел кривится.

– Надеюсь, держится в стороне в знак протеста.

– Не сыпьте ему соль на рану, – смеется Элла.

Кто-то включает музыку, и атмосфера в комнате тут же меняется. Это уже не унылая вечеринка, а настоящий ночной клуб. Басы вибрируют и поднимаются по кончикам моих пальцев, пульсируя в крови.

– Я в порядке.

Энджел тяжело опускается на пол между мной и Брианной. Ему приходится повысить голос, чтобы его услышали.

– Если бы я и был обижен, то это было бы из-за Рубена, а я ничего не имею против моего маленького Руби, благослови Господь его сердце.

– Для меня ты всегда будешь самым сексуальным мужчиной на земле, – говорит Элла, и Энджел даже не пытается скрыть свое довольное выражение. Она наливает еще водки в его стакан, в качестве награды «за сексуальность», я полагаю.

– Мы тоже здесь, – шутит Зак, но у меня такое чувство, что под его легкомысленным тоном скрывается правда.

– Да, Элла, ты разбиваешь наши сердца, – присоединяюсь я.

Элла смеется звонко и легко.

– Насколько мне известно, я последний человек, у которого есть шанс разбить твое сердце, Рубен, – говорит она.

– Возможно, тебе больше повезет с Леви. – Она кивает в сторону незнакомого светловолосого парня, стоящего у двери в ванную вместе с Тедом. – Мне вас познакомить?

Не могу сказать, что я удивлен ее осведомленностью. Как только кто-либо рассказывает о своих сексуальных предпочтениях команде, этот секрет тут же разлетается по всем уголкам музыкальной индустрии. Но негласное правило состоит в том, что вся инсайдерская информация не должна никуда просочиться. Количество денег, которое тратится в год на взятки и судебные иски, запрещающие публикацию на первых полосах газет, просто поражает воображение. Это более или менее держит СМИ в узде. По крайней мере в том, что касается фотодоказательств. И любая знаменитость поклянется, что вы натурал, если ее кто-то спросит – отчасти оттого, что у них полно собственных грязных секретов. Но дело не только в этом. Это вопрос общества, морали. Мы с ними по разную сторону баррикад.

Жаль, что я не хочу, чтобы это и дальше было секретом.

– Посмотрим, как пройдет ночь, – говорю я, и она нахально морщит носик.

Зак бросает резкий взгляд в мою сторону. Его всегда забавляло, что я встречаюсь с парнями. Зак – своего рода менее закомплексованная версия Джона, когда дело доходит до соблюдения правил: он не хочет драмы и беспокоится, что я сойдусь не с тем человеком, и мы попадем в СМИ или еще куда-то, устроив скандал. По сути, он не верит, что я буду осторожным. Я предпочитаю думать, будто его защита мне льстит, а не то, как раздражает его недоверие по отношению к моим суждениям.

К тому же трудно злиться на Зака, раз я ни разу не признавался ему в желании совершить каминг-аут. Насколько ему известно, он на моей стороне, защищает мою тайну, а не тайну Chorus.

– Кто же тогда разобьет сердечко Зака? – спрашивает Энджел, постукивая по дну чашки Зака. – Пей.

Парень повинуется.

– Честно? – говорит Элла. – Выбирай. Кому бы ты хотел разбить сердце, Зак? Я уверена, что никто из присутствующих не откажется от такой возможности.

Кажется, цвета в комнате внезапно тускнеют. Я вскакиваю.

– Пойду проверю Джона, – говорю я.

– Я пойду с тобой. – Зак приподнимается, но Элла тянет его обратно, хихикая.

– Уверена, что он сможет дойти один.

Я пробираюсь между людьми, толпящимися в комнате, – с тех пор как мы пришли, здесь появились еще несколько человек – и практически нос к носу сталкиваюсь с компанией в дверях. Еще немного, и они не смогут протиснуться внутрь.

Как раз когда я собираюсь уходить, дверь открывается и входит Джон.

– Руководство отеля собирается что-то сказать Эрин, – намекает он, увидев меня. – Здесь слишком шумно.

– Возможно. Но чего еще ты ожидал?

Джон вздыхает и направляется к Энджелу, а я спешу за ним. Зак стоит у окна и разговаривает с девушкой со струящимися черными локонами. Она стоит скрестив ноги, а голову наклоняет так сильно, что у бедняжки, наверное, болит шея. Кажется, она очарована им. Так и должно быть. Было бы замечательно, если бы ее пленил кто-то другой. Буквально любой другой человек.

Элла машет рукой, привлекая мое внимание. Рядом с ней светловолосый парень, о котором она мне говорила. Леви. Я вскидываю руку, чтобы попросить ее отстать от меня, но кто-то, проходящий мимо, пихает стаканчик с алкоголем в мою ладонь.

Конечно, почему бы и нет? Я делаю пару глотков и прислушиваюсь к разговору Энджела и Джона.

– Энджел, нам не нужна дурная репутация.

– О нет, девушки терпеть не могут веселых парней! – кричит Энджел, подпрыгивая на месте. Он явно что-то принял, энергия плещет через край.

– Просто сделайте немного тише, пожалуйста.

– Вообще-то, – парирует Энджел, – ты не наш менеджер. Как насчет того, чтобы просто повеселиться, а решение проблем предоставить мне?

Он хватает Джона за руки, двигает ими, пытаясь заставить парня танцевать. Тот снова закатывает глаза, но на губах расползается неохотная улыбка.

Как только я осушаю стаканчик, кто-то хлопает меня по плечу. Это блондинчик Леви.

– Подлить? – спрашивает он.

Я соглашаюсь, и мои губы растягиваются в улыбке.

Оказалось, Леви – ирландская модель, что объясняет его неземную красоту. И, похоже, его невосприимчивость к алкоголю гораздо лучше моей. Я понимаю это, когда пытаюсь идти в ногу с парнем, но тело отказывается подчиняться. Он подводит меня к свободному месту на кровати, рассказывая о том, как его и Эллу с Келлином чуть было не арестовали. Во время разговора мы все сильнее прижимаемся друг к другу, и он начинает поглаживать мое бедро большим пальцем. Все кажется таким теплым, медленным, мягким. Как те карамельки.

Вечеринка становится все громче, гости пьют все больше и, как мне кажется, передают друг другу заначку, которую притащил Энджел. Какая-то компания шумно снимает видео для Instagram, пока играет в алкогольную игру, которая, очевидно, включает в себя стук по столу и крики каждый раз, когда кто-то пытается говорить. Неподалеку от них пара парней и девушка потеряли свою верхнюю одежду и теперь бегают вокруг в поисках запасной футболки для девицы. У кого-то на телефоне играет трэп, и он так сильно разнится с музыкой из колонок Энджела, что я едва слышу свои мысли.

Я пару раз проверяю Зака, но он не отходит от девушки с кудряшками. Наверное, он выбрал ее, чтобы она разбила его сердце сегодня вечером.

А я, судя по всему, выбрал Леви.

– Итак, ты надолго в Париже? – спрашивает Леви.

– Сегодня и завтра. Мы уезжаем утром.

– Ах, – он разочарованно дует губы, – ты живешь здесь?

– Да, мой номер в конце коридора.

– О, у вас у всех свои комнаты. Круто.

Он делает вид, что ведет непринужденную беседу, но его рука сильнее прижимается к моей ноге, и что-то трепещет у меня в животе. Горло саднит, и я начинаю задыхаться.

Кто-то хватает меня за руку, я поднимаю взгляд и вижу очень обеспокоенного Зака.

– Могу я попросить тебя о помощи? Это займет всего минуту, – спрашивает он.

Я отстраняюсь от Леви, и Зак подводит меня к своей девушке, которая должна была разбить его сердце. Только теперь она сидит, прислонившись к стене, ее голова свесилась на плечо.

– Господи, что ты с ней сделал?

– Ничего! Думаю, она просто пьяна.

Появляется незнакомка с бутылкой воды и протягивает ее девушке. Та берет бутылку и зажимает между руками. Зак приседает рядом.

– С ней все в порядке?

– Да, такое иногда случается, – отвечает незнакомка с французским акцентом. – Я вызову Uber.

– Далеко ехать?

– Примерно полчаса.

– Это долгая поездка. Она выглядит не очень хорошо.

– Нам больше негде остановиться.

– Мне плохо, – стонет сердцеедка. – Манон, позволь мне спать на полу. Пожалуйста?

Зак колеблется, потом с надеждой смотрит на меня. Я не сразу понимаю, чего он хочет, потому что разум затуманен алкоголем.

– Разве что ты хочешь уступить ей свою постель… – говорю я, пожимая плечами.

– Ты не будешь против, если я переночую у тебя?

Ну, Леви может быть против. Но ему просто придется с этим смириться.

Мы втроем помогаем девушке подняться на ноги и отводим ее в комнату Зака. Он торопливо запихивает свои вещи в чемодан, а я вместе с подругой девушки Манон помогаю ей благополучно перебраться в постель. Манон непрестанно благодарит нас, в перерывах между написанием твитов с опечатками о том, что она преданная фанатка Зака Найта до конца времен. После этого мы с Заком затаскиваем его сумки в мою комнату, и я падаю на кровать. Голова так сильно кружится, что я не могу стоять на ногах.

– Извини, что прерываю твое… э-э-э… свидание, – говорит Зак странным голосом. Он стоит возле своих чемоданов и прижимает руки к груди.

Я стону и закрываю глаза рукой, чтобы заслонить льющийся с потолка свет.

– Все в порядке. Для чего еще нужны друзья, как не для того, чтобы обламывать?

– Черт, прости.

– Я шучу. – Бросаю на него взгляд и ухмыляюсь. – Просто не могу на тебя злиться, когда ты ведешь себя как паинька. С моей стороны это будет дерьмово, не так ли?

– Ты никогда не сможешь быть дерьмом.

– Смогу, если приложу к этому все усилия.

Матрас прогибается. Должно быть, он сел на кровать.

– Хочешь вернуться?

– Угу. Можно. Но кровать такая удобная, а комната слишком сильно кружится.

– Не то слово. Эти ребята умеют пить.

– Леви выпил полбутылки водки и даже не захмелел.

Я отправляю Джону сообщение, чтобы предупредить, что мы ушли. Нет смысла писать сообщение Энджелу, он не увидит его до утра.

– Леви, – голос Зака снова странно звучит.

– Да, парень, с которым я…

– Ага, я понял.

Я поднимаюсь на ноги и стягиваю с себя джинсы.

– Он модель, – говорю я.

Зак, который тоже начал раздеваться, приостанавливается, его рубашка оказалась где-то посередине.

– Конечно, модель. Интересно, попал ли он в этот список.

О, список. Я и забыл о нем.

– К черту этот дурацкий список, Зак, – отвечаю я, забираясь под одеяло.

Зак выключает свет, и шорох ткани подсказывает мне, что он снимает джинсы. Я очень жалею, что в комнате сейчас темно.

– Могу ли я… Можно я просто?.. – спрашивает в темноте его слабый голос.

– Да, залезай, – отвечаю я.

Мне хочется добавить: «А где, по-твоему, ты собирался спать?», но каким-то чудом я сдерживаю эту дерзость.

Он осторожно заползает под одеяло рядом со мной. От него исходит тепло.

– К черту Эрин, к черту Chorus, – добавляю я.

Зак стонет.

– Мне все равно. Мне просто… все равно.

– Хорошо. Потому что эти ребята ничего не знают, и они глупые.

Шорох кровати говорит мне, что он перевернулся на бок, ближе ко мне.

– Они не ошиблись. Вы все выглядите лучше, чем я.

Я переворачиваюсь так быстро, что у меня кружится голова. Видимо, слишком быстро для пьяного парня.

– Это, – говорю я, – самая тупая вещь, которую ты когда-либо говорил. Ты очень горячий парень.

– Не-е-ет.

– Да-а-а, так и есть. Ты, – я протягиваю руку, чтобы ткнуть его, на ощупь двигаясь в темноте, пока мои пальцы не касаются его груди, – должен быть на вершине этого списка.

– Нет.

– Номер один!

Он отталкивает мою руку, и наши пальцы на секунду переплетаются.

– Хватит врать.

– Я не вру.

Он ерзает на месте, пытаясь устроиться поудобнее, и это движение еще приближает его ко мне.

– Я видел парней, которых ты считаешь сексуальными, – говорит он. – Они совсем не похожи на меня.

Дыхание перехватывает. Почему, собственно, его волнует, какие парни кажутся мне сексуальными, а какие нет?

– Что?

– Они все крупные и мускулистые, или типа того. Поэтому я знаю, что ты врешь, чтобы меня успокоить.

Ох. Это имеет больше смысла. В самый неподходящий момент мне показалось, что он имел в виду… нечто иное.

– Зак, – говорю я, как можно более внятно. – Ты красивый. По-настоящему красивый.

Мы долго лежим в тишине, так долго, что становится неуютно, и мою кожу начинает покалывать от беспокойства. Я не могу разглядеть выражение его лица, но вдруг начинаю волноваться, что зашел слишком далеко.

– Поспи немного, – говорю я, когда он не отвечает. – Нам вставать через пять часов. Голова кружится, и я уже боюсь будильника. Завтрашний день будет отстойным.

Но это того стоит, мне кажется. Ради ночи, когда можно хоть раз дать себе волю.

– Хорошо, – произносит он, его голос звучит странно.

Я практически уверен, что из-за меня он чувствует себя неловко, но мой мозг слишком затуманен, чтобы придумать, как вернуть все в нормальное русло. Только я начинаю засыпать, как появляется ощущение, что за мной наблюдают.

– Зак? – шепчу я.

– Да?

Его дыхание касается моей кожи. В прошлый раз такого не было. Значит, он придвинулся еще ближе. Я уверен в этом.

Внезапно становится трудно дышать, кое-что щелкнуло. Что-то происходит прямо сейчас, а я не мог этого разглядеть, потому что не пытался. Идиот. Но что-то определенно происходит.

Он так близко ко мне, что если бы я сдвинулся хоть на дюйм, то коснулся бы его ноги, живота, груди, губ.

Я замираю, потому что не могу понять, правильно ли это. Просто не могу. И если пошевелюсь, то все разрушу.

Почему он не отступает? Мы слишком близко.

Он тяжело втянул воздух, его дыхание дрогнуло. Он дрожит. Такое ощущение, что все мое тело сжалось.

Зак дрожит.

Поэтому я сдвигаюсь с места. Как будто это вышло совершенно случайно. Но конечно же это не так, просто глупое притворство, потому что «случайность» приводит к тому, что наши колени сближаются, носы почти соприкасаются, но я оставляю все как есть.

Зак тоже.

Смена моего положения была вопросом, а его нежелание отстраниться – ответом. Я все еще пытаюсь убедить себя в том, что вижу то, чего нет, когда парень снова выдыхает и прижимается губами к моим губам, руками – к моей груди.

Это едва ощутимый поцелуй, сомкнутые губы и нежность. Как воздух.

Я не целую его в ответ. Позволяю Заку поцеловать меня и отстраниться. Позволяю ему лежать в тишине и жалею об этом. Я не втягиваю его в более глубокий поцелуй, который он точно не хочет и не может хотеть.

– Мне жаль, – вздыхает он.

Вот оно. Осознание. Часть меня погибает, но другая благодарна, что я не позволил ему подумать, будто я хочу этого.

– Я думал…

– Все в порядке. Ты пьян.

– Прости. Я все неправильно понял. Мне жаль.

Теперь уже я в замешательстве, пытаюсь понять его.

– Постой, ты… хотел этого?

Зак так долго не отвечает, что я сомневаюсь, хотел ли он вообще. Затем его голос становится до боли мягким, и он вздыхает:

– Да.

Мой мозг, который давным-давно отключился, пытается собрать информацию воедино, потому что все возникло совершенно из ниоткуда и не было ни намека, не было ни единого знака. Но он просто обязан был быть. Так трудно осознать происходящее, а парень все еще так близко ко мне, и я до сих пор чувствую его вкус, когда провожу языком по губам. Зак произнес слова с надеждой. С надеждой, ради всего святого.

Поэтому я кладу ладонь сзади ему на шею и притягиваю к себе. Грудь Зака прижимается к моей, и мне кажется, что я чувствую, как колотится его сердце. А может, это мое.

Когда я целую его, из горла парня доносится слабый звук, и мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание. Раскрываю губы и целую его сильнее, втягиваю его выдох, как будто это мой кислород.

Поцелуй с ним подобен смене тональности, переходящей в крещендо.

Его нога втискивается между моими, когда он приподнимается и нависает надо мной. Тепло тела, мягкость обнаженной кожи, его язык, нежно скользящий по моему, – это слишком. Я распадаюсь на части, растворяюсь в постели, и его вес на моем теле – единственное, что удерживает меня на земле. Он вжимает в меня свои бедра, его член такой твердый, но это бессмысленно, ведь это Зак, и он натурал. Он не может желать меня, но это происходит, верите вы или нет.

– Черт, Зак, – вырывается из моих губ, и он целует эти слова.

Мои руки лежат по обе стороны от головы, а его – сверху, переплетая наши пальцы. Он опирается, чтобы удержать свой вес. Я прижат к нему. Мне хочется подняться, обхватить его, но в то же время мечтаю лежать под ним до самой смерти.

Всегда желал, чтобы Зак поцеловал меня. Но я никогда не думал, что он это сделает. Поэтому я держал это желание в ящике под замком на задворках сознания. Там я прятал все то, что может причинить боль.

Я никогда не собирался его открывать.

«Надеюсь», – раздается голос в моей голове, и я заглушаю его, внезапно убедившись, что он не произнесет ничего хорошего.

«Надеюсь, – настаивает голос, на этот раз громче, – он целует тебя не только ради самоутверждения. Лишь из-за того, что ты сказал ему, как он красив, после того как весь мир заставил его почувствовать себя уродливым».

Желудок скручивает узлом, и кажется, что меня сейчас стошнит.

Я замедляю поцелуи, голова кружится от новой, ужасной мысли. Зак улавливает изменения и отстраняется, задыхаясь.

– Ты в порядке?

Нет. Я правда думаю, что меня сейчас вырвет. Стараюсь дышать ровно, чтобы вернуться к реальности и сфокусироваться. Тошнота проходит, но ужас, клубящийся в животе, никуда не делся.

Я хочу попросить его успокоить меня, но он пьян и растерян, и сейчас не лучшее время. Возможно, он не скажет мне правду, даже если поймет, что послужило причиной его поцелуя. И это серьезное «если». Осознание наступит завтра, когда он будет размышлять о произошедшем и сожалеть.

Мы будем уничтожены. И никогда не сможем оправиться.

Все ради поцелуя.

Зак скатывается с меня и садится рядом.

– Рубен?

– Мне кажется, нам стоит просто лечь спать.

– Я не… Мне жаль, – говорит он.

Я слышу обиду в его голосе. Боже, ему так больно. Но завтра он поблагодарит меня за то, что я остановил его, пока он не зашел дальше. Он пьян. Я тоже. Когда Зак протрезвеет, то все поймет.

– Не извиняйся. Все в порядке. Просто не… Не волнуйся.

Я поворачиваюсь на бок, чтобы он не мог меня видеть, и прижимаю руку ко рту, заставляя себя замолчать. Губы дрожат, а челюсть крепко сжата, борясь с волной разочарования и паники.

Черт.

Черт.

Черт.

Что я наделал?

Глава 6

Зак

Что я натворил?

Я все еще лежу в постели с Рубеном, отодвинувшись так близко к краю, что едва ли не падаю. Время тянется мучительно медленно, за окном светлеет. Мне так и не удалось заснуть, но я заставляю себя не двигаться, чтобы все не казалось слишком странным.

Еще более странно, чем сейчас. Потому что… Черт возьми.

Я поцеловал его. Или это он поцеловал меня. В общем, мы поцеловались.

И мне понравилось. На тот момент я был пьян, но не настолько, чтобы все забыть. Это был один из лучших поцелуев в моей жизни. Мне буквально снесло крышу от того, насколько круто это было. Но все теряет смысл, потому что он парень. Я хочу девушку. В будущем я вижу себя рядом с женой в собственном доме и с собакой. Единственное, что поменялось в идеальной детской мечте, – стоимость жилища. И это совсем не соответствует поцелую двух парней. Попросту несовместимо.

Рубен шевелится, и я едва ли не подскакиваю. Мне кажется, что он лишь притворяется спящим, потому что его движения слишком осознанные. Парень с тихим стоном устраивается поудобнее и зарывается головой в подушку.

На спине Рубена отчетливо видны мышцы, а волосы на голове короткие и спутанные. Он стопроцентный парень. Тем не менее наш поцелуй был сладким и всепоглощающим и для меня просто идеальным. Не думаю, что мне когда-либо хотелось чего-то так сильно, как поцеловать его и никогда не останавливаться.

Честно говоря, это не первый раз, когда я думал о поцелуе с мужчиной. Это были мимолетные мысли. Странности, о которых я размышляю, когда устал, пьян или…

Действительно ли это странности?

Иногда у меня возникали мимолетные чувства к парням, быстротечная одержимость. Ты начинаешь всюду его замечать, а затем он неожиданно проникает в твои мысли, твой взгляд постоянно ищет его в толпе. Когда он превращается в кого-то по-настоящему близкого, а не простого друга. Такое случалось со мной и товарищем по футбольной команде, и честно признаюсь, мой мозг превратился в лужицу, когда однажды я разговаривал с нашим капитаном Эриком и он прямо посреди беседы задрал свою футболку, чтобы вытереть лоб.

После такого задумываешься, может, ты и правда гей. Но это не так. Совершенно. Я и раньше влюблялся в девушек, сильно. Парням-геям рядом с девчонками приходится притворяться, но мне этого никогда не требовалось: поцелуи и секс всегда были великолепными. Ханна перевернула мой мир, когда я впервые влюбился. Я не думаю, что для гея это норма – испытывать романтические чувства к девушке, равно как и чувстовавать разочарование от того, что она разбила ему сердце.

Конечно же я в курсе, что существуют и другие варианты, помимо гея и натурала, но ни один из них не казался мне подходящим. На протяжении всей своей жизни я постоянно влюблялся в девушек, и мысль о том, что я смогу полюбить снова после расставания с Ханной, была чрезвычайно утешительной. Влюбленности в парней походили на странные вспышки, которые заставали меня врасплох и приводили в замешательство – или даже в панику, – пока я не выкидывал их из головы. Потом я снова влюблялся в девушку, и она становилась центром моей вселенной. Я был безмерно счастлив и практически забывал о том, что мне когда-либо нравились парни. Что я вообще мог влюбиться в мужчину, хоть это и было легкой одержимостью. Уверен, что это обычное дело и не показатель того, что я гей. Если бы мои чувства к парням были такими же, как к девушкам, я бы точно знал об этом.

Но вчера вечером мне казалось, что я целуюсь с девушкой.

Если бы он оказался женщиной, то я бы понял, что встретил того, кто мне симпатичен. Но это был Рубен. Мой лучший друг мужского пола и коллега по группе.

Поэтому какого черта?

Я сажусь в кровати в надежде, что он перестанет притворяться спящим. Парень не реагирует, поэтому я прочищаю горло.

Рубен открывает глаза, и его губы тут же растягиваются в улыбке, когда он замечает меня. Но затем выражение лица меняется, улыбка растворяется. Меня пронзает ледяным холодом. В голове теснится знакомая паника: «Что это значит?» Я чувствую себя так, словно голышом стою на сцене.

– Привет, – неуверенно шепчет он.

– Привет, – я едва могу выдавить из себя это слово.

Воцаряется тишина. Я изучаю Рубена. Он определенно очень красив. Но та ли это красота, которая гласит: «Я хочу прижать тебя к себе» или «Я хочу быть как ты»? Всякий раз, когда я замечал, насколько же красив Рубен, мне казалось, что это просто восхищение или симпатия. Теперь я не могу не заметить явное желание. Наверное, потому что я знаю, каково это – целовать его.

Непонятная эмоция мелькает на лице Рубена, и он немного приподнимается. Предстоит чертовски неудобный разговор, избежать которого мне не удастся. Разве что я могу пулей выбежать из комнаты. Сейчас эта идея звучит крайне привлекательно.

– Как твоя голова? – спрашиваю я.

Парень колеблется, изучая мое лицо.

– Не так плохо, как во время перелета.

– Ага, аналогично. Хотя сегодня мне очень нехорошо. Много выпил прошлой ночью.

Я мечтаю находиться за тысячи километров отсюда, лишь бы не вести этот гребаный разговор. Лишь бы не видеть полный надежды взгляд Рубена, когда я причиняю ему боль. Как будто я подвел его.

Черт возьми, так и есть. После того, что случилось с Кристофером, который использовал Рубена в личных интересах. А как насчет того парня-натурала на вечеринке Энджела на прошлой неделе? И это не считая всех тех случаев, которые раз за разом вынуждали Рубена закрыться от всего мира. Все те придурки, использовавшие и недооценивавшие его, которые так сильно меня бесили.

Теперь я один из них.

Какого хрена со мной происходит? Даже если я действительно желал его прошлой ночью, то почему поступаю подобным образом?

– Я полагаю, ты помнишь прошлую ночь? – спрашивает Рубен, и в его глазах поблескивают остатки надежды. – Надеюсь, все было не слишком ужасно?

– Да, помню.

Лицо заливает краска, и я знаю, что он это заметил.

– Это было… – я прочищаю горло, – как-то паршиво.

– Паршиво? – бесцветным голосом произносит Рубен.

– Да. То есть мне не следовало тебя целовать. Я был так пьян и не мог мыслить здраво…

Пятерка с плюсом за выбор слов.

Рубен отрывает рот и тут же закрывает. Мне кажется, он просто не может понять, что сейчас происходит. И, собственно, я тоже.

Помогите. Я просто не знаю, как поступить, чтобы не закопать себя еще глубже. Как будто сейчас это возможно.

– Хорошо, – говорю я. Я собираюсь положить руку ему на ногу, потому что обычно я так и поступаю, но вместо этого стискиваю кулак и стучу им по матрасу. – Я просто… Весь в своих мыслях и жутко паникую, потому что ты мой лучший друг и я знаю, как обходились с тобой и причиняли боль другие парни. Я знаю. И последнее, чего мне хочется, – стать одним из них. Если я могу сделать хоть что-то, чтобы все исправить, пожалуйста, дай мне знать. Я выслушаю тебя. Прошу.

– Нечего исправлять, – в конце концов отвечает Рубен. – Такое случается.

– Я никогда не делал ничего подобного.

– Что ж, ладно. Пьяные поцелуи с другом-натуралом тоже не происходят сплошь и рядом. Но это случилось. Так что, может быть, мы притворимся… будто ничего не произошло?

Звучит паршиво, но это поможет мне выиграть немного времени. То, что нашло на меня прошлой ночью, может больше никогда не повториться. Поэтому мы до поры до времени можем оставить это в прошлом. Как «дичь, которая произошла во время тура». Будем двигаться дальше. Это была просто мимолетная одержимость. Как только мне понравится девушка, я тут же об этом забуду.

Наши глаза встречаются, и я уже готов согласиться, когда кое-что замечаю. Утреннее солнце придало глазам Рубена янтарный оттенок. Внезапно меня одолевает желание снова впиться в его губы. Я хочу обхватить его руками, заставив улыбаться, и просто раствориться в этих ощущениях.

И это значит…

Что же это значит?

Это значит, что мне нужна чертова секунда. Я не хочу скрывать это, но и открываться тоже не хочу. Мне нужен воздух, немного личного пространства, и я хочу попытаться разобраться в мыслях, когда на меня не будет смотреть Рубен, взгляд которого красноречиво дает понять, что, если я не скажу правильных слов, то мир рухнет.

– Действительно, – начинаю я осторожно, – не сходи с ума. Мы можем поговорить об этом позже? Я не хочу притворяться, будто ничего не произошло, но и обсуждать это сейчас тоже не готов.

Рубен медленно моргает.

– То есть… когда?

– Мне просто нужно несколько дней.

– Несколько дней… для чего?

Хороший вопрос, Рубен. Просто потрясающий.

– Я не знаю, ладно? Серьезно, мне просто нужно капля личного пространства. Прошу тебя, не злись, мне лишь нужно немного времени.

– Я не злюсь.

Его ответ слишком резкий, и я понимаю, что он лжет.

Это очень плохо. Его взгляд полон боли. Какая-то часть меня хочет сказать ему, что он мне по-настоящему нравится, лишь бы заставить его чувствовать себя лучше.

Я не могу врать, не желаю произносить что-то рискованное, пока не пойму, что это не ложь.

Меня тошнит.

Меня сейчас вырвет, я собираюсь…

Я причиню ему боль.

Не могу этого сделать. Не могу подвести его. Не могу сказать то, чего он жаждет от меня услышать, лишь для того, чтобы облегчить его страдания. Это нечестно по отношению ко мне и к нему. Лучше подождать немного, разобраться в себе, а потом поговорить, когда я буду точно знать, что происходит и чего я хочу.

– Мне жаль, – говорю я. – Но мне действительно нужно время, чтобы все обдумать.

– Не извиняйся, я все понимаю.

– Мне действительно жаль. Ты же знаешь, что дорог мне, правда? И последнее, чего я желаю, это причинить тебе боль.

Глаза Рубена вспыхивают.

– Знаешь, нам скоро идти на завтрак.

Голос парня жесткий, и я знаю, что он страдает. Но если я скажу, что мне нравятся парни, и это окажется неправдой, это сделает лишь хуже.

– Точно.

Я спрыгиваю с кровати и ищу рубашку. Как она оказалась возле окна, черт возьми?

– Сначала приму душ. Дам тебе время собраться, увидимся внизу.

– Разве те девчонки все еще не в твоем номере? – спрашивает Рубен, заворачиваясь в одеяло.

Дерьмо. Девушки. Это, конечно, проблема, но мой разум кричит, чтобы я убирался отсюда, пока не наговорил лишнего и не сделал еще хуже.

– Пожалуй. Воспользуюсь душем в номере Джона.

– Ты можешь сходить в ванную и здесь.

– Нет-нет, все в порядке, спасибо.

– Зак.

– Увидимся за завтраком.

Я практически выбегаю за дверь. Закрываю ее и на мгновение прижимаюсь лбом, тяжело вздохнув.

Какого.

Хрена.

Во что я ввязался?

Я надеялся, что, выйдя из номера, почувствую какое-то облегчение. Удача отвернулась, я по-прежнему чувствую себя настоящим дерьмом. Обида в глазах Рубена убивает. Я знаю этого парня, и если вижу его боль, значит, я застиг его врасплох. Обычно он этого не показывает. Просто отмахивается или говорит что-нибудь язвительное. Его почти ничего не задевает.

Не в этот раз.

Я стучусь в дверь своего номера.

Она открывается, и на пороге стоит одна из вчерашних девушек. Кажется, ее звали Манон? Волосы девушки в беспорядке, тушь размазалась, и она все еще в фиолетовом коктейльном платье. У Манон бледная кожа, она и вправду необычайно красива. Я представляю, как целую ее, и эта мысль не кажется противной. Мозг, какого черта ты творишь?

– Зак, – произносит она. – Ты хочешь вернуться? Лили все еще спит, но, если нужно, я могу ее разбудить.

Я машу рукой.

– Все в порядке, пойду прогуляюсь. Просто решил вас проверить. У вас есть столько времени, сколько понадобится.

– Ты в этом уверен?

– Определенно.

– Спасибо, Зак. Ты наш спаситель.

Я иду дальше по холлу, направляясь к лифту.

Телефон оттягивает карман, и я достаю его, чтобы проверить. Последний, кому я писал, – Рубен. Одно его имя заставляет сердце биться чаще. Все, что могу сейчас представить, – его искаженное болью лицо. Это затуманивает мой взгляд, переполняет сознание, и желудок скручивает узлом.

Я плохой человек.

Снова пытаюсь сосредоточиться на телефоне. Пришло электронное письмо: распорядок дня от Эрин. За день до выступления расписана почти каждая минута. Через четыре часа у нас онлайн-чат с фанатами, еще одна фотосессия, а после этого мы встречаемся с победителями радиоконкурса. Так что меня ждет насыщенный день. Рядом с Рубеном.

Не уверен, что смогу увидеть его снова.

Судя по всему, мне предстоит это выяснить.

В холле я замечаю Полин, которая играет на своей приставке Switch. Наверняка в Animal Crossing, девушка просто одержима этой игрой.

– Привет, Зак, – говорит она. – Что-то случилось?

– Ох, нет, ничего. Просто хотел узнать, могу ли я прогуляться? Просто мечтаю о настоящем круассане.

Она ставит игру на паузу.

– Ты не возражаешь, если я присоединюсь? Придется воспользоваться черным выходом, чтобы избежать толпы фанатов. Но если мы поторопимся, все будет в порядке.

За это я и люблю Полин: на самом деле мне бы никогда не позволили расхаживать по улице без охраны. Но Полин никогда не говорит мне, что делать, и всегда спрашивает.

– Звучит неплохо.

– Отлично, идем. Только не говори руководству, ладно?

Я театральным жестом закрываю рот на замок.

– Кто лучше всех пародирует британский акцент? – спрашивает Энджел, читая одно из сообщений на экране.

Мы разговариваем по видеочату с пятью сотнями фанатов, которые выиграли эту возможность в какой-то лотерее. Они посылают свои вопросы в виде сообщений, которые проверяются перед тем, как мы их увидим. Это была идея Энджела, и Chorus ее одобрил. На самом деле мне тоже нравится: это самые открытые и живые моменты с нашими фанатами со всего света.

Сейчас я просто жду, когда это кончится.

Немногим ранее мне пришлось поговорить с Рубеном, чтобы забрать свои вещи, оставленные у него той ночью. Я был очень деликатен, когда писал ему, что хочу забрать их, вместо того чтобы просто прийти и постучаться в дверь. Мне показалось, что мой внезапный визит будет слишком нечестным, учитывая, что я попросил несколько дней свободного пространства. Я все рассчитал, поэтому не мог задерживаться слишком долго, потому что нам обоим нужно было подготовиться к этому. Теперь я не могу перестать думать о том, что мне пришлось проделать всю эту работу лишь для того, чтобы пообщаться с Рубеном, моим лучшим другом, в течение пяти секунд. Было немного неловко, но в основном он выглядел как обычно, не давил на меня или что-то в этом роде.

– Не я, – отвечает Джон, с треском провалив свою попытку сымитировать британский акцент.

– Неужели? – удивляется Энджел. – Я думал, ты из тех, кто говорит: «Хочешь чаю, детка?»

Не могу пересилить себя и присоединиться к разговору. То есть обычно я не кричу громче всех (эту роль берет на себя Энджел), но сейчас отвечаю лишь тогда, когда меня попросят.

– Думаю, я могу попробовать, – говорит Рубен, прежде чем прочистить горло. – Юная леди, не хотели бы вы выпить чашечку чая?[14]

Честно говоря, акцент у него идеальный. Невероятные данные. Конечно же у него есть музыкальные способности, доведенные до совершенства. Я стараюсь не смотреть на парня. Он выглядит так, будто уже оправился от того, что произошло прошлой ночью, и нет никаких внешних признаков, говорящих об обратном. Прямо сейчас Рубен улыбается и смотрит в камеру.

Может быть, он уже полностью оправился. Может быть, я делаю из мухи слона. Это так на меня похоже. Случился мой первый поцелуй с мужчиной, а для него – нет. Возможно, для Рубена это действительно незначимое событие. Может быть, обида, которую я беспрестанно прокручивал в мыслях, существовала лишь в моей голове. Я слишком много думаю.

– В общем, понятно, что это Рубен, – говорит Энджел. – Зак, а ты не хочешь попробовать?

– Нет.

– Справедливо. – Энджел снова изучает сообщения на экране. – О, вот это классный вопрос: как вы относитесь к списку самых сексуальных мужчин?

Текст выделен жирным шрифтом, и это означает, что помощник Chorus пометил его как вопрос, на который нам нужно ответить. Не уверен, что в ином случае Энджел стал бы его читать. Я бы очень хотел, чтобы этот чертов список горел адским пламенем. Он привел фанатов в бешенство, фандомы ругаются между собой, именно этого Chorus и добивался.

– Сексуальность субъективна, – говорит Джон. – Красота в глазах смотрящего.

– И это говорит тот, кто попал в список, – отвечает Энджел. – Все было подстроено! Подстава налицо. Любой честный список поместил бы меня на вершину, потому что я идеален, вы согласны с этим, парни? Да ладно тебе, Джон, ты же тоже считаешь меня сексуальным.

– Ох, естественно, – говорит Рубен. – Серьезно, зачем вообще включать других людей в этот список? Оставили бы прежнее название, поместили бы твою фотографию на всю страницу, и дело с концом.

– Именно. Хотя нет, вас троих я бы тоже туда добавил. Ты тоже секси, Рубен. В каком-то смысле слова.

Я почесываю руку и ерзаю на сиденье.

– А ты что думаешь о списке, Зак? – спрашивает Энджел.

– Ох, да. Думаю, все было подстроено.

– Погоди-ка! – восклицает Энджел, явно наслаждаясь собой. – Ты хочешь сказать, что не считаешь Рубена и Джона сексуальнее, чем мы? Мне казалось, мы только что выяснили, что Рубен привлекателен!

– Возможно, мне так не кажется, но ладно.

Брови Энджела взмывают вверх.

Так-так. Ладно, ясное дело, что я задел за живое. В любом случае давайте перейдем к следующему вопросу.

Рубен смотрит на меня так, как будто не узнает вовсе. Но на нас направлены камеры, идет прямой эфир.

Поэтому я отворачиваюсь.

Глава 7

Рубен

Когда ваши мечты сбываются, на мгновение вы замечаете проблеск настоящей жизни. Когда этот едва уловимый миг заканчивается, вы падаете обратно в суровую реальность, и высота так велика, что вам остается лишь лежать, израненному и истерзанному. До того момента, пока вы не смиритесь с мыслью, что такое счастье просто не предназначено для вас.

Никогда не предназначалось.

Я понятия не имею, как приспособиться к этому новому миру. Еще на прошлой неделе Зак был моим лучшим другом. Тем человеком, с которым я смеялся, закрыв глаза. Тем, к кому меня тянуло всякий раз, куда бы мы ни пошли. Тем, кто всегда искал меня, чтобы узнать, как я себя чувствую, когда я был в смятении.

В новой реальности Зак даже не смотрит на меня. Он отдаляется от меня настолько далеко, насколько это возможно, совершенно не замечая, что я погибаю с каждой секундой.

Мне кажется, что я застыл на месте. Душа кричит, чтобы я оставил Зака в покое, позволил ему осмыслить и пережить произошедшее, прежде чем мы нанесем друг другу непоправимый ущерб. Но одновременно мне хочется умолять Зака заметить меня, обсудить все, позволить ему увидеть, как сильно на меня влияет случившееся. Я не могу выполнить оба своих желания сразу, и кажется, если я сделаю неверный выбор, то потеряю его навсегда.

Неконтролируемая волна страха, скрутившаяся узлом в желудке, предупреждает, что, возможно, я уже потерял его.

Сейчас мы едем по темным улицам Мадрида, возвращаясь с концерта, и направляемся попробовать настоящие тапас[15]. Этого не было в расписании, но Полин вместе с испанскими охранниками убедили Эрин, что это не рискованный и очень нужный обходной маневр. Мы в Испании, здесь появились на свет мои родители. Я должен быть в восторге от того, что нахожусь здесь, в окружении культуры, которая стала важной частью моего воспитания, и стою на той же земле, по которой когда-то ходили мои предки. Вместо этого я едва ли замечаю достопримечательности и звуки, и всему виной полные страха суетливые мысли и ноющая боль в груди.

Я упускаю возможность насладиться страной, с которой связан кровными узами, и вряд ли смогу себе это простить.

Зак сидит на два ряда впереди и болтает с Энджелом, как будто это самое привычное занятие во всем мире. Будто он делает так все время. Будто он и вовсе не сидел со мной на заднем ряду на протяжении всех наших поездок, начиная с зарождения Saturday и заканчивая той ночью в Париже.

Сидящий рядом Джон не пытается завести разговор. Наверное, мое лицо настолько мрачное, что это его отпугивает. Но я ценю то, что он сел рядом. Уверен, он подозревает, что что-то произошло, но не пытается давить. Парень просто составляет мне компанию.

Автобус останавливается, и Эрин выпускает нас на улицу. Я очень удивлен, насколько здесь прохладно в марте. Когда еще живая бабуля рассказывала мне истории о своей жизни в Испании, я всегда представлял жару, влажность, тяжелое покрывало тепла. Совсем не четыре градуса, шерстяное пальто и ботинки. Но вот мы здесь.

Я слышал, что люди в Испании делают все немного позже, но, если честно, не ожидал, что в одиннадцать вечера здесь будет столь оживленно. В это время мы привыкли засыпать, здесь же в это время город только оживает. Мощеные узкие улочки заполнены людьми, направляющимися перекусить или выпить, а рестораны и бары, мимо которых мы проходим, переполнены посетителями и теплым светом. Вместо тяжелой выпивки, которую я ожидал увидеть в столь позднее время, все гораздо более непринужденно. Куда больше компаний, сидящих за столиками под открытым небом, потягивающих красное вино, закусывая тапас. Гораздо меньше шатающихся пьянчуг, поглощающих огромное количество пива. Из заведений доносится не грохочущая музыка, не буйный смех и крики, а гул светской болтовни. В каком-то странном смысле это кажется призрачно знакомым. До мозга костей знакомым. Возможно ли унаследовать воспоминания через гены или же я просто переутомился? Скорее всего, последнее. Мы бодрствуем уже восемнадцать часов.

Запахи чеснока, масла и помидоров витают в воздухе, когда мы входим в тускло освещенный ресторан. Внутри многолюдно, поэтому никто не обращает внимания на очередную зашедшую компанию. Однако Полин, которая стоит возле стола вместе с одним из сотрудников испанского подразделения Tungsten, а также другие охранники возле входа, конечно, выдают нас с головой. Если уж не они, то растущая снаружи толпа фанатов, кричащих и глазеющих в окна, – точно. Кажется, что глаза всех в ресторане устремлены в нашу сторону.

Я двигаюсь, чтобы проскользнуть на дальний стул, одновременно с Заком. Мы оба резко останавливаемся, и я посылаю ему неловкую улыбку.

– Садись, – произношу я.

Парень кивает, и я понимаю слишком поздно, что мы будем сидеть рядом за одним столом. Так жаль, что меня возбуждает мысль о том, что наши локти сейчас соприкоснутся, но что поделать.

Как только я сажусь, он хватает меню и начинает его изучать. «Я слишком занят, чтобы разговаривать» – очевидный сигнал. Но я не теряю надежды и все равно пытаюсь. Несмотря на все его странности в последние несколько дней, какая-то часть меня все еще надеется, что он смягчится, если я буду стараться.

– Я прослежу, чтобы никто не заказывал рыбу, – пытаюсь пошутить я.

Зак не переносит рыбные блюда. В тот первый вечер в лагере, когда мы только познакомились, на ужин подавали рыбные палочки, и бедного парня так сильно тошнило, что я отдал ему всю свою картошку, лишь бы он не остался голодным.

Глаза Зака заблестели.

– Спасибо, – произносит он.

На мгновение мне кажется, что он собирается улыбнуться или сказать что-то еще. Но он просто возвращается к изучению меню. Когда я смотрю на свое, то поражаюсь, замечая знакомые блюда. Блюда, которые я ел все то время, что рос, но никогда раньше не видел в меню ресторана. В этом есть какое-то чувство родства. Нечто общее с той страной, в которой я мог бы жить в альтернативной реальности. Что произошло бы, если бы мои бабушка и дедушка никогда не эмигрировали в Соединенные Штаты Америки.

Я снова отрываю взгляд от меню.

– Не могу ничего обещать насчет креветок, они есть практически в каждом третьем…

Я осекаюсь, когда Зак натянуто улыбается мне.

– Окей, ладно, здорово, – бормочу я.

– Рубен, что нам заказать? – спрашивает Джон, присаживаясь с другой стороны от меня.

– Без понятия, я не знаю, чего тебе хочется.

– Все нормально. Если блюдо порекомендует испанец, то я в нем уверен.

По тому, как блестят его глаза, я понимаю, что это шутка. Chorus Management, как только узнал, что мои родители из Испании, сразу же ухватился за этот факт и убедил авторов наших песен включить испанский бридж в первый сингл группы Guilty. Проблема заключается в том, что я практически не говорю по-испански. Мама и папа потратили недели на то, чтобы научить меня правильно произносить слова, и я до сих пор представляю полный отчаяния мамин взгляд, когда исполняю эту песню вживую. Сегодня мне было особенно неловко петь в самой настоящей, черт возьми, Испании. Но фанатам понравилось. Даже если мне кажется, будто им это понравилось так же, как людям нравится смотреть на собак, пытающихся ходить на задних лапах.

Я качаю головой.

– Наверное, я не пробовал и девяноста процентов меню. Домашняя кухня не похожа на ресторан. – Бросаю взгляд на меню и затем нехотя добавляю: – Но если вы хотите совет, то я бы взял крокеты, пататас бравас[16] и гамбас аль ахильо[17].

– Ты такой сексуальный, когда говоришь по-испански, – комментирует Энджел, и я уже знаю, что последует дальше. – Разве ты так не думаешь, Зак?

Энджел считает, что произнесенный на днях язвительный комментарий Зака по поводу моей внешности – это верх комизма. По правде говоря, он не знает всех деталей: парень уверен, что слова Зака были похожи на комментарий от натурала, который не уверен в своей ориентации. Энджелу просто-напросто не понять этого. Поэтому его единственная разумная реакция (конечно же, в стиле Энджела) – использовать любую возможность, чтобы снова заставить Зака корчиться от неловкости.

Судя по страдальческому выражению лица Зака, ему это удалось.

Дело усугубляется тем, что ролик, в котором Зак по сути называет меня отвратительным, распространился в интернете под хештегом #МнеТакНеКажется. Каждый высказал свою точку зрения: «Зак прав, я отвратителен, и он должен был это сказать», «Зак выглядит лучше, именно он должен был быть в том списке», «Я явно выгляжу круче Зака, и он попросту ревнует», «Вся группа состоит из накрашенных пареньков, и любой, кто считает, что кому-то из нас место в этом списке, должен проверить зрение». И еще огромное количество подобных комментариев.

Я могу прикончить Энджела прямо сейчас.

Пытаюсь поймать взгляд Зака, чтобы молча… извиниться? Посмеяться над наглостью Энджела? Даже не знаю. В любом случае это не имеет значения, потому что он делает вид, будто не замечает меня.

Эрин делает заказ вместо меня (что очень огорчило Энджела), а затем фотографирует нас для социальных сетей – признается в этом когда-нибудь Эрин или нет, но это настоящая причина, по которой мы здесь находимся. Пока она отправляет фото Дэвиду, чтобы он и остальные члены отдела рекламы могли загрузить ее с подходящей подписью, Энджел смотрит в свой телефон и поднимает брови.

– Похоже, что мы все ненавидим друг друга, – провозглашает он, размахивая телефоном как неопровержимым доказательством.

– Ты почти меня обманул, – произносит Полин, очевидно подслушивая наш разговор со своего места. Эрин ей улыбается.

– И что с того? – спрашиваю я.

Зак смотрит на меня, но ничего не говорит. Он выглядит несчастным. Как бы мне ни было больно от его слов, как бы я ни хотел, чтобы он пожалел о них, у меня все равно возникает желание схватить парня за руку под столом и заверить, что все в порядке, что через день или два все наладится.

– Видимо, статья о «Самых сексуальных мужчинах» рассорила нас. – Энджел передает телефон, и я пролистываю статью, опубликованную три часа назад в популярном блоге сплетен о знаменитостях.

«…Близкий к группе источник подтверждает: “Турне Months by Years наложило отпечаток на отношения ребят. Настроение определенно стало холоднее, особенно после того, как был опубликован список самых сексуальных мужчин по версии Opulent Condition. Некоторые парни начали обижаться на внимание, уделяемое определенным участникам группы”. Хотя наш источник отказался подтвердить, кто из участников враждует, ссора во время недавней прямой трансляции может пролить свет на ситуацию. В четверг днем, во время закрытого сеанса прямого эфира для избранных фанатов, Зак Найт осыпал колкостями своего коллегу по группе Рубена Монтеза. После комментария Энджела Фэна о том, что место Рубена в списке Opulent Condition было заслуженным, Найт ответил: “Мне так не кажется”. Поклонники быстро заметили напряжение между ребятами. Другой источник, отказавшийся назвать свое имя, не кажется удивленным: “Между Заком и Рубеном всегда были проблемы, – сказал он. – Под прицелом камер они ведут себя наилучшим образом, но за кулисами происходит столкновение личностей. Постоянные ссоры, обидные слова, несколько раз даже доходило до физического насилия. Им также выделили разные гримерки, чтобы они могли быть по отдельности, а остальные сотрудники успели передохнуть”. Неприятности в раю? Кто бы мог подумать, что эта группа “близких друзей” втайне так сильно недолюбливает друг друга? Их поклонники, должно быть, шокированы этой новостью».

Я закатываю глаза и передаю телефон Джону. Зак читает через плечо.

– Постоянные ссоры, – говорю я. – Кто может быть этим «источником»?

– Мистер Неизвестный и Несуществующий, – предполагает Энджел.

– Это просто невероятно, какое количество людей считает, будто мы доверяем мнению читателей Opulent Condition, – говорит Джон. – Как будто мы все затаили дыхание в ожидании их оценки.

– Тебе легко говорить, Номер Двадцать Два, – огрызается Энджел.

– Это всего лишь статья, – говорит Эрин. – Лучше избегать таких вещей. Это лишь расстроит тебя, ты же знаешь СМИ.

– Правда, – отвечает Зак. – Они придумают что-то из ничего, если им это удастся.

Из ничего, да? Значит, публичная колкость касательно моей внешности – это просто ерунда? Проехали, движемся дальше? Я вспыхиваю от внезапного прилива гнева, и все мысли о том, чтобы утешить Зака, исчезают.

– Они действительно раскручивают то, чего не было, – отвечает Джон, игнорируя Эрин. – Видимо, эта неделя была скупа на события.

– Ага, – говорю я и наливаю стакан воды, – это же полнейший шок, что Зак не смог отпустить дерьмовый комментарий обо мне на публичный платформе без каких-либо последствий.

Зак отшатывается. Не могу понять, он чувствует себя виноватым или обижен. Как будто у него есть право обижаться.

– Я уже извинился, – отвечает он.

– Серьезно? – огрызаюсь я. – Должно быть, пропустил.

– Парни, парни, – вклинивается Энджел, положив ладони на стол, – вы оба очень красивые.

Эти слова лишь больше выводят меня из себя.

– Дело не в этом, дело в уважении.

– Я уверен, что Зак сожалеет о том, что не проявил к твоей сексуальности того уважения, которого она заслуживает. – Энджел смеется.

Это просто невозможно. В этом нет смысла. Без полного контекста я буду выглядеть так, будто слишком остро реагирую на уязвленное самолюбие. Мне тяжело это объяснить, но если бы эти слова были произнесены кем-то другим, то я бы вовсе не обратил на них внимания. Из уст Зака они звучали как пощечина. Напоминание о том, что не стоит искать скрытый смысл в той ночи, потому что для него я никогда не буду привлекательным.

Он натурал. И он просто был пьян.

Возможно, мой взгляд оказался жестче, чем обычно, потому что смех Энджела стихает.

– Ну же, Руби, – говорит он, – ты же знаешь, что иногда Зак говорит ерунду. Поэтому мы его и любим. Он не хотел, чтобы это прозвучало именно так, верно, Заки?

Зак энергично качает головой.

– Не совсем.

Не совсем.

Что ж, извините, если меня совсем не успокоила эта убедительная демонстрация раскаяния.

В чем, черт возьми, его проблема? Какое право он имеет злиться на меня? Если кто и должен сейчас злиться, так это я. Это мне разбили сердце. Я тот, кого он унизил на людях. Я тот, кто уже несколько дней не может успокоиться.

И почему он меня избегает? Я его как-то обидел? Я что-то сказал? Что-то сделал? Мог ли он понять, что тот поцелуй значил для меня больше, чем для него? Или раздражен тем, что я превратил пьяный эксперимент в нечто, требующее объяснений?

Я настолько плохо целуюсь, что могу разрушить нашу дружбу?

Хочет того Зак или нет, но нам просто необходимо сесть и все обсудить. Это очевидно.

Как я могу обсудить с ним ту ночь, если мне не удается даже завести простой разговор?

Что будет с нами, если я не смогу?

Некоторое время назад местная радиостанция проводила конкурс на возможность попасть за кулисы, но сегодня у нас нет желания встречаться с фанатами, раздавать автографы и фотографироваться. Обычно это одна из моих любимых частей работы: нас отводят к Пенни, чтобы мы быстро освежились и нанесли новый макияж, а после этого практически час беспрерывного восхищения, встреч с людьми, чьих жизней ты коснулся, и возможность немного опустить свои стены, потому что никто не записывает твои слова – за этим следят десятки охранников.

Сегодня вечером все быстро меркнет, когда девочка лет четырнадцати с густыми черными волосами и большими карими глазами спрашивает меня на беглом английском с легким акцентом: «Рубен, это правда, что вы с Заком недолюбливаете друг друга?»

Я останавливаюсь на полпути к подписанию ее плаката с нашим турне и поднимаю взгляд. На лице мелькает тревога, прежде чем я смог придать своим чертам спокойную уверенность. Зак находится всего в паре футов от меня, разговаривает с другим фанатом, и они оба замолкли, чтобы услышать мой ответ.

– Ни в коем случае, – говорю я с такой уверенностью, на которую только способен. – Эти ребята – мои лучшие друзья. Мы были друзьями еще до того, как создали группу. Люблю каждого из них.

Облегчение проступает на лице девочки.

– О, мы так рады это слышать, – говорит она и поворачивается к поклоннику Зака. Очевидно, они тоже друзья. – Мы вас всех очень любим. СМИ врут, да?

– Да, – отвечаю я, но она не смотрит на меня.

Девушка глядит на Зака, как будто ждет, что он вклинится в разговор и подтвердит мои слова. Вместо этого он неловко улыбается и возвращается к подписанию своего плаката под предлогом того, что не подслушивал наш разговор. Девочки обмениваются обеспокоенными взглядами, и я перехожу в режим «спасателя ситуации».

– Почему бы нам не сделать селфи вчетвером? – предлагаю я, и девочки с энтузиазмом кивают.

Лицо Зака непроницаемо, когда я подхожу к нему.

– Я могу сфотографировать вас втроем? – спрашивает он, и я готов его придушить.

– Твои волосы выглядят идеально, – дразню я, как будто причина, по которой он не хочет фотографироваться, кроется в тщеславии. Он напрягается, когда я встаю рядом – я даже не прикасаюсь к нему, – и отодвигается, чтобы между нами было заметное расстояние. Зак улыбается, наклонив голову в противоположную от меня сторону. На фотографии этот промежуток между нашими телами выглядит еще больше.

– У меня есть вопрос, – спрашивает поклонница Зака, прежде чем они уходят. – Об… Энджоне? Это… правда?

– А? – переспрашиваю я. До этого момента я прекрасно понимал их акцент, но теперь понятия не имею, о чем она говорит.

– Энджон? – повторяет она.

Я моргаю.

– В чем заключается ваш вопрос?

– Это и был вопрос. Энджон? Да?

Я смотрю на Зака, который отвлекся на что-то в другом конце комнаты. Еще бы, как же иначе.

– Конечно? – неуверенно произношу я из вежливости. – Наверное?

Девочки разражаются воплями и направляются к очереди, чтобы встретить Джона и Энджела, а я шепчу Заку, сохраняя улыбку на лице:

– Я думаю, нам нужно поговорить.

– Ладно, если ты хочешь.

Он не очень хорошо справляется с ролью приятного собеседника.

– Встретимся в моем номере, когда вернемся? Чтобы поговорить, – быстро уточняю я, когда Зак снова напрягается.

– Звучит неплохо.

– Хорошо. До тех пор мы можем объявить перемирие? Ты ведешь себя слишком очевидно.

– Это я веду себя очевидно? Ты заставляешь меня фотографироваться с тобой, чтобы доказать свою точку зрения!

– Я не пытаюсь доказать свою точку зрения, я пытаюсь показать, что у нас все в порядке, – шепчу я, хотя, возможно, подразумеваю и то, и другое.

– Не все из нас провели годы в театре, Рубен. Я не умею врать. К тому же, если бы ты действительно хотел, чтобы это выглядело не так очевидно, ты бы держался на расстоянии, чтобы нам не пришлось притворяться.

– Прости, я не знал, что тебе так трудно делать вид, будто я тебе нравлюсь.

– Ты можешь перестать принимать в штыки все, что я говорю? Я не это имел в виду, просто это странно, и ты прекрасно меня понимаешь. – Он вздыхает. – Я пытаюсь… Рубен, хорошо? Если бы я знал, что все так испортится, я бы никогда…

Он останавливается, видимо, вспомнив, что мы на публике. И в глубине души я истекаю кровью… снова и снова.

Все повторяется как с Кристофером. Но бесконечно хуже.

Мой голос источает яд.

– Ладно, хорошо, для меня это тоже странно. Прости, если мое сердце не разрывается от того, что тебе один-единственный раз приходится вести себя на публике совсем не так, как ты себя чувствуешь на самом деле. Я прохожу через это каждый день. Если я могу это сделать, то и ты сможешь. Так что, пожалуйста…

Люди смотрят на нас. Я снова натягиваю улыбку.

– Просто веди себя нормально в следующие тридцать минут.

– Я буду в порядке, если ты просто оставишь меня в покое.

Господи.

– Как скажешь, Зак.

Мы расходимся и направляемся в разные стороны комнаты. Я чувствую на себе взгляды, быстро осматриваю комнату, чтобы найти Эрин, которая смотрит на меня, сжав губы в жесткую линию.

Если я не возьму все под контроль сейчас, то в любую минуту у нас возникнут проблемы с Джеффом.

И кто знает, что тогда произойдет.

Лично мне не хочется этого знать.

Несмотря на то что Зак по-прежнему не сидит со мной в автобусе, когда мы возвращаемся в отель, я впервые за последние дни чувствую надежду. Тот факт, что он готов к разговору, означает, что наша дружба не списана со счетов, верно? Всю дорогу я сижу на заднем ряду, подтянув ноги к груди, и прокручиваю в голове различные сценарии.

Зак говорит, что теперь ненавидит меня, но готов работать вместе, чтобы сохранить мир (не мой любимый вариант).

Зак говорит, что он не может меня ненавидеть, и ему очень жаль за те обидные слова, он просто чувствовал себя неловко и смущенно из-за того, что мы сделали. (Этот вариант кажется наиболее вероятным из всех, и я решил, что приму его и извинюсь в ответ, если это произойдет. Мне просто важно услышать признание в том, что комментарий о моей внешности был необоснованным. Вот и все.)

Зак говорит, что он безумно влюблен в меня, и это было странно, потому что он не знал, как признаться в этом (этого не произойдет, но все равно приятно представить).

Зак говорит, что у него нет чувств ко мне, но предлагает соглашение «друзья с привилегиями». (Хочу сказать, что в ту ночь он был очень увлечен поцелуем. Моя реакция на эту фантазию варьируется от «нет, черт возьми» до «ну, может быть».)

Джон высовывает голову из-за спинки своего сиденья, чтобы улыбнуться мне.

– Ты в порядке? – спрашивает он низким голосом.

– Да. Просто устал.

– Я знаю, что ты имеешь в виду. Такое ощущение, что здесь мы работаем намного больше, хотя у нас такой же распорядок дня, как и дома, верно?

– Джетлаг?[18] – предположил я.

– Может быть. А может, нам просто нужен перерыв.

– У нас только что был перерыв, – напоминаю я ему.

– Хм, – он поднимает брови, – верно. Но, знаешь ли, у большинства людей перерывы бывают хотя бы раз в неделю.

– Я в это не верю.

– Клянусь своей жизнью. Я знал одного человека, у которого были выходные каждую субботу и воскресенье.

– Не может быть. Как они сохраняют свою продуктивность?

– Они говорили, что их ценность как личности не связана с их профессиональной деятельностью.

– Странно.

– Не то слово.

Я пытаюсь поймать взгляд Зака, когда мы выходим из автобуса и заходим в отель, но он определенно избегает меня. Тем не менее я сохраняю надежду до самой двери номера, даже когда мой желудок камнем падает вниз. Как только закрываю дверь, я достаю свой телефон и пишу Заку.

Рубен: Я готов, жду тебя.

Сердце начинает колотиться, будто я только что взбежал вверх по лестнице, и я стискиваю простыни в кулак, когда появляются три точки.

Зак: Мне очень жаль, но я действительно очень устал.

Может, попытаемся в другой раз? Прости. Уже почти уснул.

Я смотрю на сообщение, пораженный.

Почти заснул. Спустя двадцать секунд после того, как он ушел в свою комнату.

Ага.

Я опускаю руку на колени и смотрю на кремовую стену мутным взглядом.

Все не в порядке. Как бы я ни надеялся, что все будет хорошо, это не так. И я не знаю, как это исправить.

Может быть, я и вовсе не смогу этого сделать.

Я медленно переворачиваюсь на бок и сворачиваюсь в клубок, прижимая колени к груди и касаясь их лбом. Мне кажется, что это тот самый момент, когда я должен заплакать. Но мне никогда не разрешали плакать. Всю жизнь меня учили, что слезы – это пустая трата времени. Не плачь. Исправь это. Разберись с проблемой. Перестань жалеть себя.

Но я не могу. И такое чувство, будто что-то внутри меня разрезали надвое и оно хочет вылиться наружу, но ему некуда деться. Вместо этого оно давит в груди, душит, пока я не чувствую, что не могу вдохнуть достаточно воздуха. Тогда я еще сильнее втягиваю голову, пытаясь спрятаться в темноте. Будто, если я достаточно долго буду избегать проблемы, она разрешится сама собой.

Подумать только, всего несколько дней назад я держал Зака в руках, вдыхал его запах, пробовал на вкус и на мгновение позволил себе поверить, что чудеса случаются.

Глава 8

Зак

Я грешен в том, что люблю тебя.

Первая строчка припева песни Guilty застряла в голове так, что, куда бы ни пошел, я слышу только ее. Она заставляет меня думать о Рубене и о том дне, когда мы ее записали. В тот день в студии нам было весело как никогда, и казалось, что нас там попросту не должно быть, кто-то совершил ошибку, впустив группу парней. Рубен дал мне несколько действительно хороших советов, научил вокальным разминкам и дыхательным упражнениям. Без его помощи я бы ни за что не исполнил эту песню так хорошо. Кроме того, по моему голосу слышно, как я веселился в тот день, что, опять же, является его заслугой. Это был наш первый сингл, и он занял первое место. Поэтому кто знает, где бы мы сейчас были, если бы тогда Рубен мне не помог.

Он всегда был замечательным парнем. Конечно, серьезным, но в то же время таким добрым, любезным и веселым. Он хочет быть суперзвездой, но никогда, в отличие от многих других, не принуждал кого-либо следовать этим путем. Мама всегда говорила, что Saturday столь успешна, потому что мы прекрасная команда и друзья.

Сейчас я плохой друг. И не просто плохой, а худший.

Я хотел поговорить с Рубеном, когда он прислал мне сообщение. Правда хотел, но пока я готовился к этому, тревога заполнила мой разум, и я понял, что не смогу пойти. У меня еще нет ответов, которых ждет Рубен.

Я не уверен, что это полностью моя вина. Я попросил немного личного пространства и времени для размышлений, и мне его не дали. Вместо этого ежесекундно и каждый день я чувствовал, что Рубен смотрит на меня, как будто в ту же секунду, когда я разгребу свои мысли и пойму, в чем дело, я должен незамедлительно сообщить ему, и вся наша дружба зависит от этого ответа. Чувство вины душит, давление огромно. Знаю, что парню больно, и я лишь усугубил ситуацию, но он не выполнил мою просьбу, и, в конце концов, я все еще не знаю, чего хочу.

Каждый раз, когда я склоняюсь к мысли, что, возможно, он мне нравится и наш поцелуй был настоящим, это приводит меня в замешательство. Что, если я хочу думать, будто он мне нравится, лишь для того, чтобы соответствовать его ожиданиям и говорить то, что он хочет услышать? Чтобы я мог быть кем-то другим, а не дерьмовым парнем, который отвратительно с ним обращался? Чтобы не рисковать потерять его навсегда?

Затем я склоняюсь в другую сторону и решаю сказать ему, что использовал его в качестве эксперимента, осознал, что ничего не выйдет, и просто извинюсь. Но и эта версия не кажется мне правильной. Несмотря на то что мои мысли в полном беспорядке, я знаю: тот поцелуй не был ошибкой.

И как это меня характеризует? Я би?

Это слово вызывает во мне приступ тошноты. Как будто оно ближе всего к правде и дышит мне в затылок.

Я врезаюсь в Энджела и вырываюсь из омута собственных мыслей.

– Смотри, куда идешь, Зак-Атак[19].

Я застонал. Я совершил огромную ошибку, однажды рассказав Энджелу, что так меня называл каждый футбольный тренер, и это жутко бесило. Теперь же парень очень любит использовать это прозвище. Стараюсь поступать так же, как и со своими бывшими тренерами, – не обращать внимания.

К счастью, есть много отвлекающих факторов. Сейчас мы вчетвером: Эрин, Киган и пара охранников из Tungsten – на экскурсии по Ватикану. Мы приехали сюда в четыре утра, чтобы попасть на тур для ранних пташек и убедиться, что здесь достаточно тихо и нас не атакуют фанаты. Но они все равно узнали, что мы здесь, и толпятся снаружи в надежде увидеть группу. Если бы не охранники, они бы уже забежали внутрь. Совсем как в аэропорту. Фанаты бы лезли ко мне, кричали и толкались, пока не коснулись бы меня. По телу пробегает дрожь.

Впереди, медленно шагая, идет Рубен. Интересно, о чем он думает? Сомневаюсь, что обо мне. Не может быть, чтобы его мысли были так же поглощены мной, как и мои – им.

Я знаю, что нам необходимо поговорить и попытаться преодолеть образовавшуюся пропасть. От одной мысли об этом голова идет кругом. Избегать Рубена по многим причинам оказалось пыткой, но в то же время это казалось безопасным путем, потому что обдумывать все эти слова – одно. Произнести вслух? Это ужасает.

Джон идет рядом со мной. Его руки скрещены, и он непривычно сутулится. Под его глазами я замечаю темные круги, которые не скрыты слоем макияжа. Энджел разговаривает по телефону, и даже Киган с Полин, кажется, почти не заботятся о том, где мы находимся. Мы идем по галерее, посвященной картам, и хотя у меня много мыслей о том, какое влияние религия оказала на мир, должен признать, что это место впечатляет. Каждый дюйм покрыт произведениями искусства. Это, должно быть, одно из самых невероятных мест, которые я когда-либо видел.

Здесь так красиво, но это не имеет значения. Не по сравнению с Рубеном. Может, сейчас самое лучшее время, чтобы рассказать ему, через что я прохожу. Может, и вовсе не стоило это планировать. Может, мне стоит сказать ему, что сейчас мои мысли в полном беспорядке, а я сам в замешательстве. Все же лучше, чем ничего.

Парень стоит передо мной и рассматривает карту. Я больше не могу оправдываться. Время пришло. Сейчас или никогда.

Встаю рядом с Рубеном. По телу пробегает озноб, горло сжимается.

– Привет.

– Привет.

Голос парня звучит сухо, бровь приподнимается в удивлении. Наверное, я это заслужил.

Боюсь, что Рубен видит меня насквозь и знает, что я хочу поговорить о поцелуе. Ему это не нравится, поэтому я решаю отклониться от первоначального плана.

– Выглядит круто, правда? – Я указываю на карту.

– Это точно, очень круто.

Исправь все. Исправь все.

– Мне нравится искусство.

Ради всего святого. Я оглядываюсь в поисках окна, из которого смогу выпрыгнуть.

– Л… ладно?

– Я просто имею в виду, что именно этот вид искусства мне нравится. Это здорово, понимаешь? Некоторые картины мне не нравятся. Например, работы Пикассо или нечто похожее.

– Тебе не нравится Пикассо?

– Честно говоря, нет. Его картины какие-то кривоватые и странные. Но эти работы… замечательные. Они мне нравятся.

Я хочу умереть.

– Серьезно? – его голос легкий и воздушный, слишком невинный. – Некоторые из этих работ весьма фаллические. Не думал, что тебе такое нравится.

Мои щеки горят так, будто меня запихнули в духовку.

– Эм, да, фаллическое искусство – это не совсем мое. Но в любом случае… Эм.

– Зак, ты в порядке?

– Я больше не знаю.

Рубен разглаживает ткань пальто, затем отворачивается и ускоряет шаг, чтобы догнать Джона.

Я стою в стороне и смотрю, как он уходит, не в силах сдвинуться с места. Раньше Рубен был моим самым близким человеком, а теперь он меня терпеть не может. В этом есть и моя вина. Если бы я только знал, чего хочу, то смог бы все исправить.

Мы входим в Сикстинскую капеллу, и здесь, конечно же, невероятно красиво. Но я даже не могу насладиться увиденным, потому что между мной и Рубеном все наперекосяк. Я бы хотел забрать тот поцелуй обратно. Почему я должен был прийти и все так испортить? Почему не смог остановиться? Я уже поступал так прежде. Это было бы так же просто, как удалить его фотографию, как подавить неприятную мысль.

Я замедляю шаг, когда искра озарения проскакивает в голове.

Отключиться. Подавить все мысли.

Правда ли, что я не влюбляюсь в парней так же сильно, как в девушек? Или правда заключается в том, что я искореняю и игнорирую эти мысли, как только они появляются в голове?

Я думаю о Ли. Об Эрике. О Рубене и его фотографии.

Удалить. Удалить. Удалить.

Я создал между собой, Ли и Эриком огромную пропасть, как только заметил, что влюбляюсь в них. Мне казалось, что это самый разумный поступок. Я буду избегать их до того момента, пока чувства не исчезнут.

Внутри расползается знакомое чувство всепоглощающего ужаса. Этому есть объяснение, и, возможно… Нет, этого не может быть. Я бы знал. Я бы знал.

Но что, если я действительно знаю? Что, если это пугает меня до смерти?

Может быть, я подавлял себя все это время? Что, если всю жизнь я избегал этого, потому что мне казалось, если я буду думать слишком много, то это окажется правдой. И все усложнит.

Серьезно, могу ли я быть…

– Эй, Зак, – Энджел окликает меня, указывая на «Сотворение Адама».

Я так благодарен парню за то, что он отвлек меня от этих мыслей, что готов его обнять. Перевожу свой взгляд туда, куда он указал. Смотреть на одну из самых известных картин в мире просто немыслимо. Я знал эту работу всю свою жизнь, но сейчас она здесь, прямо перед глазами. Я чувствовал себя точно так же, когда вживую встречал свои любимые группы, пока это стало почти невозможным из-за Saturday.

– Что?

– Этот чувак такой толстый, – шепчет Энджел.

Он указывает на Адама. Впервые за последние несколько дней с моих губ срывается искренний смех.

Но это еще не все. Он шутит так глупо только тогда, когда видит, что я подавлен. Мы никогда не произносим этого вслух, но я знаю, что он рядом. Это похоже на вопрос «Ты в порядке?», который Энджел никогда не произнесет.

– Что смешного? – спрашивает Рубен, оглядывая нас.

От этого мимолетного проявления внимания по моей коже бегут мурашки. Возможно, он первый человек, который по-настоящему меня видел. Настоящего меня, вместе с той частью, которая иногда думает о парнях. И прямо сейчас я не хочу находиться рядом с ним. Я хочу поступить так же, как с Эриком и Ли: отдалиться, пока чувства не пройдут. Еще никогда не был настолько уверен. Так что сейчас все иначе.

Все глазеют на нас, даже гид.

– Ничего, – отвечаю я, – просто глупая шутка.

Раньше он бы спросил меня, что это была за шутка. При всей утонченности Рубена его чувство юмора зачастую было весьма грубым, и то, что он смеется над чем-то глупым, всегда радовало меня больше, чем что-либо.

– Ох, – говорит он. – Конечно. Неважно.

Сердце уходит в пятки, когда в голову прокрадывается ужасающая мысль. Я был так зациклен на личном пространстве и попытках разобраться в себе прямо перед Рубеном, который пытался подтолкнуть меня к разговору, что мне даже не пришло в голову, будто парню это больше не нужно. Он ведет себя иначе. Раньше он хотел все выяснить, обсудить.

Что, если я слишком долго тянул?

Что, если я оттолкнул его слишком далеко?

Вы, наверное, думаете, что я уже привык к фотосессиям.

Это не так.

Я никогда не умел позировать и чувствовал себя крайне неловко. К тому же, учитывая, что в последнее время я сомневаюсь во всей своей жизни, а отношения с Рубеном пошли под откос, последнее, чего я хочу, – оказаться под прицелом камеры, которая навсегда запечатлит этот момент.

Я хочу в полном одиночестве лежать в постели, вооружившись грустным плейлистом и тоннами шоколада. И все же я здесь, вынужден раз за разом изображать улыбку, в то время как Рубен обращается со мной как с коллегой, с которым он просто обязан быть вежливым, потому что так положено.

Пенни наносит последние штрихи его макияжа. Не обязательно быть геем, чтобы заметить, как потрясающе он выглядит. Темно-фиолетовый пиджак идеально сидит на нем. Он выглядит как настоящая суперзвезда. Я знал, что он ею станет, когда мы еще были в лагере. Рубен шутит, и Пенни смеется. Возможно, он больше никогда не заставит меня так непринужденно смеяться.

Я не хочу, чтобы он смотрел на меня, но в то же время это все, что мне нужно. Мне кажется, что я сейчас умру, если он не сделает что-то характерное для прежнего Рубена.

Я хочу подойти к нему и что-нибудь сказать. Чтобы он перестал вести себя так, будто совсем меня не знает. Но я не могу. Мы на работе, и он еще больше расстроится, если я сделаю что-то, что может этому помешать. Или, может быть, я просто боюсь произнести слова, от одной мысли о которых у меня начинается приступ паники.

Я могу быть бисексуалом.

– Зак?

Я возвращаюсь в реальность. Передо мной стоит ассистент и протягивает пиджак.

– Прошу прощения, спасибо.

Беру одежду и натягиваю на себя. Пиджак сшит из черной кожи и похож на безразмерный верх от костюма, из-за чего он выглядит круто и в стиле панк. Мои волосы зачесаны назад, Пенни нанесла макияж, включая фирменную подводку группы Saturday. Для промо нового альбома она более незаметная, но все равно присутствует.

Я смотрю на Рубена. Я надеялся, что он взглянет на меня; мне даже показалось, что я заметил это краем глаза, когда разговаривал с ассистентом, но мне не повезло. Парень глядит мимо меня, на собранные декорации.

Пожалуйста, посмотри на меня, Рубен. Улыбнись мне. Убеди меня, что все будет хорошо. Заставь меня поверить, что я не все испортил.

– Я это не надену, – голос Джона прерывает мои мысли.

Он держит в руках голубую рубашку из тонкого, похожего на сетку материала.

– Давай, – говорит Виктор. – Ты будешь выглядеть великолепно!

– Я буду выглядеть голым.

– Я надену ее, – отвечает Энджел, просовывая голову сквозь ворот белоснежного свитера, который выглядит по-мальчишески невинно. Он элегантный и красивый, но уж точно не сексуальный. – Давайте посмотрим правде в глаза, такой свитер носила бы моя бабуля.

Рубен поворачивается в своем кресле, чтобы посмотреть, и слегка ухмыляется. Пенни тоже полностью поглощена увиденным, ее рот открыт. Я и забыл, как мне нравится эта игривая улыбка Рубена. Меня разрывает изнутри из-за того, что она предназначена кому-то другому. Кто знает, посмотрит ли он на меня когда-нибудь иначе, чем с холодным безразличием?

– Мальчики, – произносит Эрин, оторвав взгляд от своего iPad, – придерживайтесь своих образов, хорошо?

– Вы просите меня показать тело, – говорит Джон. – Мы уже говорили об этом. Мне некомфортно.

Виктор хмурится.

– Разве ты не хочешь извлечь выгоду от своего места в том списке?

– Мне плевать на список.

– Джон, это поможет группе, – взывает к нему Эрин.

– Я не обязан использовать свое тело, чтобы продавать музыку, Эрин.

– Верно, – отвечает она. – Но ты продашь больше, если сделаешь это.

– Вам не кажется, что это полный отстой, и нам, вероятно, нужно что-то с этим сделать?

Эрин потирает лоб и испускает долгий, изможденный вздох.

– Не мог бы ты выбрать другое время, чтобы побыть мучеником? У меня сейчас и так много дел.

Он возвращает ей рубашку.

– Ее может надеть Энджел, если ему так хочется.

Женщина снова вздыхает.

– Слушай, если ты хочешь сменить наряд сейчас, мне придется обсудить это с твоим отцом. – Она достает свой телефон и снимает блокировку. – Я сомневаюсь, что он будет рад, если его прервут.

Джон тяжело сглатывает, затем склоняет голову.

– Хорошо, я надену ее. Но это в последний раз.

Рубен двигается и ловит мой взгляд, но сразу же отворачивается.

– Спасибо, – говорит Эрин.

Джон надевает рубашку. Она облегает его тело, и я вижу сквозь ткань каждую черточку его пресса. Значит, парень был прав.

– Видишь, ты отлично выглядишь. – Эрин поворачивается ко мне. – Очень хорошо, Зак. С тобой всегда все просто – надеюсь, ты знаешь, что я ценю это.

Как только все заканчивают приготовления, нас ведут к началу съемочной площадки, которая освещена дюжиной ламп. Единственный реквизит – плиссированный коричневый кожаный диван на фоне кремовых стен. Фотограф Алесия Маккензи, в облегающем наряде и с павлиньим пером в беспорядочной копне каштановых волос, перемещает нас по съемочной площадке, словно кукол. Я замечаю, как Рубен закатывает глаза, и счастлив, что на фотографиях нам не нужно улыбаться (часть плана по ребрендингу членов группы в более взрослую версию). Не настолько, чтобы оттолкнуть наших молодых фанатов, но достаточно, чтобы помешать людям, которым мы нравились всю нашу карьеру, отвернуться от нас. Алесия попросила нас позировать на диване, словно мы только что попали в квартиру к девушке и ждем, когда она выйдет из ванной.

Это заставило меня вспомнить ту ночь.

Рубен дарит мне игривую, уверенную улыбку за несколько секунд до того, как мы поцеловались во второй раз. Чувство, что меня переполняет ощущение его губ напротив моих. Я представляю, как стягиваю с него рубашку, провожу руками по его груди, ощущая мышцы и мягкость кожи.

– Зак, сосредоточься!

Я смотрю на фотографа, которая выглядывает на меня из-за своей камеры.

– Прошу прощения.

Алесия делает еще несколько снимков.

– Хорошо, – говорит она, глядя на свою камеру. – Давайте изменим порядок. Рубен, ты можешь подойти и встать рядом с Заком?

О черт.

Он кивает и подходит. Мы можем быть профессионалами своего дела, но на этом все. Позируем, и девушка делает еще несколько снимков.

Внезапно я понимаю, что, несомненно, поцеловал бы его снова, если бы у меня была возможность. Я хочу, чтобы он смотрел на меня так же, как в ту ночь. До того, как мы осознали, что делаем и что это значит. Я хочу, чтобы мои руки запутались в его красивой рубашке, чтобы у нас обоих перехватило дыхание и чтобы я снова почувствовал, какие мягкие у него губы. Чтобы он хотел меня. Чтобы Рубен знал, что я хочу его.

Значит, я бисексуал.

Но так ли это на самом деле?

Или это паническая реакция от осознания того, что я, возможно, потерял его?

Или же просто хочу, чтобы это было реакцией на осознание, потому что если это правда, то значит…

Боже, я в полнейшем беспорядке.

– Эй, Зак, – окликает меня Эрин.

– Да?

– Что происходит? Ты выглядишь напряженным.

Я задыхаюсь.

– Эм, я…

– Пожалуйста, не говори мне, что у тебя похмелье.

– Нет, я просто устал.

– Ну, соберись, ладно? Нам нужно закончить до встречи и приветствия фанатов.

Я разжимаю руки.

– Будет сделано.

Прикладываю все усилия, чтобы выглядеть спокойным и расслабленным. Как парень, который не испортил отношения со своим лучшим другом, возможно, навсегда. Как парень, который не настолько запутался в своей сексуальности, что у него раскалывается голова. Как парень, который не думает, как близко к телу находится его друг мужского пола. Не думает о том, что если он сдвинется на дюйм вправо, то они соприкоснутся.

Алесия улыбается.

– Отлично. Теперь нам кое-что попроще. Можете ли вы все обнять друг друга?

Перед глазами встает белая пелена.

– Можно? – спрашивает Рубен, его тон непринужденный.

– Конечно, – отвечаю я, пожимая плечами.

Я в шоке, что еще могу говорить с ним.

Он обнимает меня, и я чувствую насыщенный, теплый и слегка сладковатый аромат его одеколона. Это амбра, пачули и ваниль, в идеальном количестве, достаточном для того, чтобы я захотел как следует принюхаться. Вдохнуть его аромат.

Он поднимает руку и проводит по моему плечу. Запах стал еще острее, почти подавляющим, он завладел моими мыслями. Теплая и тяжелая рука Рубена прижата к моей. Кожа трепещет и покалывает от его прикосновений, и мне кажется, что я мог бы провести так всю свою жизнь.

Я стою совершенно неподвижно. Замер.

Мелькает вспышка, затем фотограф опускает камеру и улыбается.

– Готово.

Как только я возвращаюсь в свой номер, я закрываю за собой дверь и звоню маме.

Обычно мы за несколько дней назначаем время для разговора. Мы не планировали созваниваться еще два дня, но я не могу ждать так долго. Я даже не знаю точно, сколько сейчас времени в Штатах, но мне остается только надеяться, что все в порядке и мама ответит.

Ну же, возьми трубку, возьми трубку…

Гудки.

– Привет! – Я сразу чувствую себя легче, чем на протяжении всего дня. – Как ты?

– Отлично, а ты?

– Тоже. Что-то случилось?

– Ничего особенного, просто звоню поздороваться.

Я сажусь на край своей кровати. Хотя все должно быть в порядке, я все равно стараюсь говорить тише, потому что знаю, что сейчас у меня общая стена с Джоном.

– Как тебе Сикстинская капелла?

– Очень понравилась. Я не вовремя, да?

– Нет, я просто готовилась ко сну, все в порядке. Ты смотрел «Холостяка»? Я вот только что закончила.

– Нет, не смотрел, был слишком занят. Но я собираюсь это сделать.

– Тебе нужно поработать над своими приоритетами.

Я смеюсь, больше потому, что знаю, что она ждет этого, а не потому, что хочу.

– Я знаю.

– Так как проходит турне? Фанаты говорят, что это одно из ваших лучших шоу за всю историю.

Я тру шею.

– На самом деле все сложнее, чем я думал.

– Ох, в каком смысле?

– Не знаю, мне кажется, что все просто устали. У нас нет времени на отдых.

– Не сомневаюсь в этом. У вас ужасное расписание.

– Ага. И, эм, в группе разразилась кое-какая драма. Это очень меня выматывает.

Даже просто сказав это вслух, я прослезился.

– Что за драма?

– Между нами царит напряжение. Словно я постоянно говорю что-то не то, и все вокруг бесятся.

– О, это ужасно. Мне очень жаль.

Я заставляю себя улыбнуться, даже если мама этого не видит.

– Все так, как есть.

– Но, честно говоря, Зак, удивительно, что это заняло столько времени. Если ты заставляешь кого-то проводить столько времени вместе, как вы четверо, то обязательно появятся разногласия.

– Да.

– Я предполагаю, что большая часть напряжения исходит от Рубена?

Я замер.

– Почему ты так говоришь?

– Ох! Эм… Я имею в виду, я видела некоторые обсуждения в интернете и сложила два и два. Это правда?

– Да. Он даже не смотрит на меня.

– Это на него не похоже.

– Я знаю. Думаю, я мог его расстроить.

– А вот это на тебя не похоже.

– Да, но в последнее время все было… по-другому. Возможно, я случайно сказал что-то не то или еще что. Не знаю.

– Ты пробовал извиниться?

– Да. Он сказал, что я не сделал ничего плохого. Но он ведет себя так, будто мы даже и не друзья, и я не знаю, чего он от меня хочет. Или знаю, но это не совсем… это не то, что я могу ему дать, мне кажется.

– О, ничего себе. Он пытался к тебе приставать?

По ее голосу я могу сказать, что она уже думает, будто так и есть. Если я не утаю это, она догадается, что мы сделали. Мама всегда была жутко проницательной: она знала, что мы с Ханной увлечены друг другом, даже когда я видел в ней лишь подругу. Этот разговор внезапно пересек опасную зону, и мне пора бежать отсюда.

– Да.

– Ладно. Ну, если он сделал первый шаг, а ты ему отказал, после чего он начал молчать, то это его вина, а не твоя.

– Но…

– Никаких но. Ты ничего ему не должен. Мне очень важно, чтобы ты это знал.

– Я знаю.

Я хочу найти какой-то способ, любой способ, чтобы исправить этот разговор. Потому что сейчас я толкаю Рубена под автобус, когда на самом деле знаю, что он не сделал ничего плохого, и от этого мне становится тошно. Мама запомнит все, и это навсегда определит ее отношение к Рубену.

– Послушай, – говорит она, – я знаю тебя и знаю, что ты никогда не скажешь ничего такого, что могло бы задеть чьи-то чувства. Уверена, что ты достойно ему отказал. Так что если Рубен холоден, то это больше говорит о нем, нежели о тебе.

– Верно.

– К тому же на него может влиять стресс от гастролей. Люди сложные существа, часто их расстраивает далеко не одна, а несколько вещей.

– Да, возможно.

– Так что не будь к себе так строг, ладно? Похоже, ты не сделал ничего плохого. Рубен придет в себя. Просто дай ему понять, что ты будешь рядом с ним просто как друг.

– Так и будет. В любом случае извини за то, что много наговорил.

– Не стоит. Мне жаль, что так происходит. Надеюсь, все наладится.

– Я тоже. Спасибо, мам. Этот разговор мне очень помог, так что еще раз спасибо.

– Конечно! Я всегда рядом. И если ты когда-нибудь захочешь еще поговорить, ты можешь позвонить в любое время, слышишь? О чем угодно.

– Да, знаю.

– Ладно, здо́рово. Береги себя, хорошо?

– Угу. Я отпускаю тебя спать. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи. Или уже утро. Люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

Кладу трубку. Силы покидают мое тело, и я не могу даже пошевелиться. Кусаю губу и пытаюсь остановить слезы, но ничего не могу с этим поделать.

Вся эта ложь… Даже не знаю, зачем я это говорю.

Оглядываюсь вокруг. В комнате темно и тихо.

Я совершенно один.

Глава 9

Рубен

Я почти заканчиваю тренировку в тренажерном зале нашего отеля в Антверпене, когда звонит мама.

Это странно, но я почти ожидаю, когда она позвонит. Личностный рост и работа над собой действовали на нее как вызов. Чем бы я ни занимался, она внезапно возникала из ниоткуда и давала так называемую конструктивную критику. Бесконечная, неустанная критика.

Ты не выговариваешь слова, я не могу понять, что ты говоришь, это похоже на «пш-пш-пш».

Я не знаю, как ты собираешься выполнить это движение, когда ты едва можешь повторить боксерский шаг в такт музыке. Почему ты всегда так спешишь вырваться вперед, еще не освоив базовые вещи?

Где эмоции? Ты выглядишь так, будто смотришь, как сохнет краска. Мне не важно, если никто не смотрит, ты должен практиковаться перед тем, как выступать.

Мама утверждает, что я не воспринимаю критику, но это не так. Я принимаю близко к сердцу все, что дает мне наша команда, и постоянно слышу восторженные перешептывания о том, как хорошо я реагирую на критику. Мне никогда не нужно повторять дважды. Конечно, не нужно. Я рано усвоил, что необходимость повторять дважды влечет за собой последствия, и это совсем не то, что я скоро позабуду. Но дело в том, что мама не оценивает готовый продукт, она оценивает сам процесс. Похоже, она не верит в процесс «обучения».

Например, если вы хотите расширить свой верхний вокальный диапазон – над которым я как раз таки работал сегодня утром, прежде чем отправиться сюда, чтобы выпустить пар, – вы достигаете этого постепенно, выводя свой голос за пределы зоны комфорта. Я лишь следую инструкциям моего преподавателя по вокалу. Она всегда уверяла меня, что поступать правильно – значит целиться и промахиваться, брать неудачные ноты, бемоли и тонны других неловких звуков, пока вы не попадете точно в цель, последовательно и с легкостью. Но пока я рос, меня стыдили за это. Мама спрашивала, почему я пою так плохо, когда она тратит баснословные суммы на учителей? Почему я их не слушал? Почему я не делал все правильно?

Поэтому я научился тренироваться, расширяя вокальный диапазон, только когда родителей не было дома, и никто не слышал, как я допускаю ошибки. Занятия наедине с собой мне очень помогали. По крайней мере поначалу. Это означало, что я был единственным, кто знал, насколько ужасно я могу петь. Но это также означало, что единственный голос, который говорил колкости, сокрушался, когда я ошибался, и утверждал, что с первого раза у меня никогда ничего не получится, был голосом, который жил внутри моей головы.

Единственный голос, от которого я никогда не смогу сбежать.

Конечно, логически я понимаю, что мама не звонит мне через всю Атлантику, чтобы сообщить, что сегодня утром я пел подобно оголодавшей козе, но, несмотря на это, щеки сами собой начинают гореть. Когда вы познали стыд, он въедается в вашу кожу, словно татуировка. Ее можно замазать, но чувство неполноценности не сотрешь.

Альбом «В этом доме», под который я тренировался, резко прерывается, когда я поднимаю трубку.

– Привет, – говорю я. – Уже поздно, а ты не спишь.

Дома уже за полночь.

Когда она начинает говорить, меня охватывает знакомая смесь любви и страха. Искренняя любовь к собственной матери, смешанная с трепетом от того, что я не знаю, к чему это приведет. Сейчас у меня нет настроения для новых конфликтов, и я бы проигнорировал звонок, но единственное, что раздражает маму больше, чем возражения, – игнорирование.

– Привет, детка. Рада слышать твой голос. Я ходила поужинать с девочками после работы и засиделась допоздна, поэтому решила попробовать застать тебя перед тем, как ты ляжешь спать.

Я до сих пор не расслабился.

– Вообще-то, хорошо, что ты позвонила сейчас. Мы собираемся на интервью примерно через полчаса.

– О, значит, у тебя легкое утро?

Голос у нее веселый, но я прекрасно разбираюсь в двойных смыслах. Перевожу: «Я надеюсь поймать тебя на безделье, чтобы прочитать тебе лекцию об обязательствах и упущенных возможностях».

– Нет, я в спортзале. Все утро тренировался, – говорю я и попадаю в очередную ловушку.

– Ох, прекрасно. Ты уже работаешь над «е» в слове «безответный»?

Я приступил к этому. Но у меня никогда не было проблем со словом «безответный».

– Эм, нет, – я смеюсь, но выходит напряженно. – А стоит?

Слава богу, в спортзале нет никого, кроме Кигана, который проводил меня и стоит на страже у двери, лениво поднимая гантель и украдкой поглядывая на себя в зеркало. У меня такое чувство, что сейчас начнется такой разговор, который я не хочу вести на людях.

– Это звучало немного сбивчиво, да. Вчера в офисе я показывала Джоан видео, и мне было немного неловко. Я думала, вы уже работаете над «е».

Подождите, о каком видео идет речь? Когда я, черт возьми, успел облажаться с «е»? Все мои куплеты легко испортить, не так ли?

Не так ли?

– Я… Так и есть. Больше никто не заметил этого.

– Я заметила. – Ее смех звучит с надломом, вымученно и жестко. – Или это уже не в счет?

Мой мозг судорожно пытается придумать возможные ответы и ее предполагаемые реплики на мои слова, стараясь наметить пути мирного урегулирования конфликта. Но, видимо, я слишком долго отвечаю, потому что фальшивая жизнерадостность пропадает, когда она продолжает говорить:

– Ты всегда так защищаешься, когда кто-то пытается преподнести тебе критику, Рубен. Ты так же относишься к своим тренерам, когда они делают тебе замечания? Ты думаешь, что у тебя все получилось или что-то в этом роде? «Рубен не может сделать ничего плохого, потому что он в международном турне!» Поверь мне, это только начало пути, в котором тебе придется доказывать свою состоятельность, и не думай, что они не бросят тебя в…

– Нет, ты права, – поспешно произношу я.

«Пожалуйста, – тихо умоляю я про себя, – дай мне сегодня передышку».

– Конечно, ты права. Вот почему я тренируюсь. Я знаю, что могу добиться большего. Остальные сегодня утром тусовались и смотрели кино, но я решил этого не делать, потому что знал, что мне нужно потренироваться, прежде чем мы…

– Значит, ты ведешь себя асоциально, – прерывает она с ликованием. – Рубен, быть частью команды означает быть частью команды. Ты не можешь просто прятаться в своей комнате каждую свободную минуту. Ты должен налаживать связи и производить хорошее впечатление.

Я не могу победить. Знаю, что в этом нет смысла. Так почему же я продолжаю пытаться?

– Я часть команды. И всегда общаюсь со всеми.

– Ну, если только это не всегда. Тебе нужно уделять много времени и тренировкам.

Мы снова ступили на этот круг. А мама даже не замечает.

– Я так и делаю, – отвечаю слабо.

– Я слышала о какой-то ссоре.

Вот она, настоящая причина звонка. Наверное, она что-то видела, когда ходила выпить. Или кто-то заговорил об этом, и ей было стыдно, что она ничего не знает. И теперь я снова думаю о Заке, и все, что я хочу сделать, это повесить трубку и упорно делать жим ногами, пока вся боль не сменится мышечным истощением.

– Нет, никаких ссор, – вру я. – Это просто сплетни.

– Хорошо. – Конечно, нехорошо, что я ссорюсь со своими близкими друзьями. Хорошо, потому что… – Ты не можешь позволить себе заполучить репутацию дурного человека. Даже если что-то происходит за кулисами, ты должен оставаться профессионалом.

Я пытаюсь. Может быть, ей нужно позвонить Заку и прочитать ему эту лекцию?

– Абсолютно верно.

– Что это за односложные ответы?

– Извини, я не хотел. – Я ломаю голову, чтобы придумать безопасный способ сменить тему. – Куда ты ходила выпить?

– Кто сказал, что я пью?

Я перевожу взгляд на окно.

– Никто. Но сейчас час ночи. Я просто предположил.

– Что я не могу хорошо провести вечер с друзьями, не будучи алкоголиком?

Мне кажется, что я все еще могу спасти ситуацию.

– Конечно, можешь. Тебе стоит выпить пару коктейлей. Ты заслужила хороший вечер, чтобы просто повеселиться. В этом нет ничего плохого. Я бы тоже так хотел.

Теперь мама хихикает искренне.

– Ну, я выпила парочку. Заметно, что я пьяна?

– Нет, ты просто звучишь счастливой.

Это ложь, но я пошел на это, чтобы она расслабилась.

Мама постоянно дает мне конструктивную критику, но даже воображаемой критики с моей стороны достаточно, чтобы она выпустила когти. Комплименты, ласка и восхищение – вот единственные инструменты в моем арсенале, чтобы заставить ее втянуть те самые коготки. Иногда притворство – единственный путь к самосохранению.

– Я счастлива. Это был прекрасный вечер, – говорит она, и мне наконец-то удается расслабиться. Я успешно попал в более спокойные воды.

Кто-то входит в зал, и я поднимаю взгляд. Это Джон. Он направляется ко мне и молча садится на соседний тренажер. Когда он оказывается достаточно близко, чтобы мне удалось дотронуться до него, я хватаю парня за руку и шепчу: «Помоги».

Джон прищуривается и делает пару шагов назад.

– Рубен! – зовет он, отдалившись на достаточное расстояние, чтобы не орать в телефон. – Нам пора идти!

– Мам, подожди, – быстро говорю я. – Буду через минуту.

– Автобус отправляется, – поет Джон.

– Господи Иисусе, – шиплю я маме, как будто она заговорщица.

– Нет-нет, – тепло говорит она. – Похоже, тебе отдали приказ.

– Я знаю, знаю, – отвечаю я. – Мы можем поговорить в автобусе? Но там у нас не будет много личного пространства.

– Нет, ты иди, мне все равно уже пора спать.

Это один из наших наиболее бесконфликтных разговоров. Обычно она может сказать, что я придумываю предлог, чтобы соскочить с разговора, и это приводит к ссоре. Спасибо, Всевышний, за Джона…

Я бросаю телефон на подставку, как только кладу трубку, и издаю гортанный стон, уставившись в потолок. Это был всего лишь десятиминутный разговор, а я чувствую себя так, будто только что дал интервью одному из самых любопытных телеканалов.

По крайней мере, я попал в эту среду, имея за плечами жизненный опыт, позволяющий прекрасно ориентироваться на минных полях из разговоров и замечать ловушки еще до того, как они будут расставлены. Я должен послать маме цветы в благодарность за это умение.

«К черту твою маму», – память проигрывает живущие в моих мыслях слова Зака. Мы в надувном замке на вечеринке Энджела, и он стоит передо мной на коленях, его взгляд напряженный, и я знаю, что все будет хорошо. Он сделает так, что все будет в порядке.

Затем я возвращаюсь в реальность. Зака здесь нет.

– Родители? – спрашивает Джон, возвращаясь к своему тренажеру.

– Мама.

– Еще хуже, – отвечает он.

У каждого в группе есть свое мнение о моей маме. Они вежливо варьируются от «не-а» до «черт возьми, нет».

– Она где-то вычитала про наше «напряжение», – говорю я.

Мы теперь называем эту ситуацию именно так. Хотя ни Зак, ни я не даем никаких объяснений, Джон и Энджел прекрасно понимают, что мы с парнем враждуем и что это гораздо серьезнее, нежели ехидный комментарий во время прямого эфира. Энджел даже перестал шутить о том, что Зак не находит меня сексуальным, что означает – все стало слишком серьезно.

– Мне кажется, рано или поздно твоя мать должна была узнать. Она дала какой-нибудь ценный совет?

Я бросаю на него взгляд.

– Понял. Ты уверен, что я не могу тебе как-то помочь?

– Ты даже не знаешь, что произошло на самом деле! Как ты можешь мне что-то советовать?

– Именно.

– Джон…

– Ты не должен в красках рассказывать, что произошло. Посто намекни, укажи суть проблемы.

– Не могу.

– Только приправу, – умоляет парень. – Я даже не прошу основное блюдо. Просто перец и паприку.

– Как поэтично.

– Спасибо, – говорит он с довольной улыбкой на лице. – Я только что это придумал.

Не существует способа намекнуть Джону о том, что произошло, без риска, что парень сложит два и два. Даже невинные, туманные объяснения, вроде: «я сделал то, чего не должен был» или «возник неловкий момент», рискуют натолкнуть Энджела и Джона на след, который может привести их к разгадке. Может быть, я и не стесняюсь этого, но Зак – определенно. Поэтому не имеет значения, насколько мне больно или насколько я обижен тем, что Зак даже не пытается решить эту проблему вместе со мной. Это черта, которую я не перейду, и точка. Поэтому я лишь кротко пожимаю одним плечом.

– Ладно, Рубен. – Голос Джона надламывается.

Я вздрагиваю.

– Ты спрашиваешь, потому что тебе и в самом деле не все равно или потому что Эрин и Джефф хотят этого? – спрашиваю я.

– Что?! – восклицает Джон. – Очевидно, потому что мне не все равно.

– Правда? Для человека, который хочет, чтобы все было в порядке, ты слишком настойчиво интересуешься этой темой. Учитывая тот факт, что мы оба не хотим об этом говорить.

– Я хочу, чтобы ты знал: я здесь только ради помощи.

– Нет, – отвечаю я, переместившись, чтобы воспользоваться платформой для жима ногами, пока мы разговариваем. – Ты хочешь, чтобы мы все исправили.

– Конечно же я хочу, чтобы вы все исправили! Вы мои друзья!

– А также из-за этого группа предстает не в лучшем свете, – добавляю я, приподняв брови.

Джон изучает меня, а затем слабо пожимает плечами.

– Что ты от меня хочешь? Чтобы я сказал, что это не так? Ты и сам знаешь, что это правда.

– Так вот оно что, – отвечаю я. В мой голос вкралась мамина колкость. Это всегда происходит после разговора с ней. Как будто она заражает меня.

– Ради всего святого, Рубен, не все сговорились против тебя. Не у всех есть свои планы.

– Я и так знаю, что у тебя есть свои планы, – говорю я. – Это твое право по рождению.

Черт, вслух это звучит гораздо жестче. Я пытаюсь смягчить удар.

– Я не совсем это имел в виду. Просто твой отец давит на тебя. Мы все об этом знаем, и я понимаю, что ты ничего не можешь с этим поделать. Мне лишь… нужно, чтобы сейчас ты не пытался мной управлять. Мне нужно, чтобы ты был моим другом.

Он выдыхает долго и медленно, и я почти вижу, как Джон мысленно считает до пяти.

– Я пытаюсь, – говорит он неторопливо.

– Скажи мне, что если мы с Заком больше не будем друзьями, то это не будет иметь значения. Скажи, что не будешь злиться на меня из-за этого.

Он выглядит смущенным, и я не виню его. В моей голове все перемешалось, не знаю, как я до этого дошел, но мне вдруг стало очень важно знать, что наша дружба не зависит от того, насколько хорошо я справлюсь с этой ситуацией. Мне нужно знать, что все в порядке, потому что вряд ли смогу все контролировать. Я потерял эту возможность.

– Я все еще буду твоим другом, если ты это имеешь в виду, – осторожно говорит он. – Но я бы не сказал, что это не будет иметь никакого значения.

– Мне нужно, чтобы это не имело значения.

– Но будет! Я ничего не могу с этим поделать. Ты не представляешь, насколько отстойно постоянно быть между двух огней. Не хочу выбирать.

– Никто не просит тебя выбирать.

– Может быть, но иногда мне кажется, что это именно так.

Я сильнее жму платформу.

– Не знаю, как все исправить, – ворчу я.

– Можешь начать с того, чтобы быть немного добрее к Заку.

– Что? – спрашиваю я, делая паузу. – Это он продолжает отпускать комментарии в мой адрес.

– Честно говоря, я бы сказал, что тут пятьдесят на пятьдесят.

Я безмолвно трясу головой, и Джон пожимает плечами.

– Я лишь выражаю свое мнение. Ты не обязан к нему прислушиваться.

Ты всегда так защищаешься, когда кто-то пытается преподнести тебе критику, Рубен.

К черту. Я вскидываю руки, напугав Джона.

– Отлично. Конечно же. Думаю, главный придурок – это я. Я во всем виноват, а Зак не делает ничего плохого.

– Рубен…

– Ты хочешь, чтобы я был с ним добрее? Твою мать, я буду чертовски милым. Буду самым доброжелательным человеком, которого ты когда-либо видел, и если он волшебным образом вновь не станет моим другом, может быть, ты наконец поймешь, что на самом деле проблема не во мне. Я лишь реагирую, как умею, черт возьми.

– Мне пора.

Я усмехаюсь, пока парень собирает свое спортивное снаряжение.

– Да, конечно, иди. Прости, что не был с тобой так любезен.

– Хорошо, Рубен.

– Передай своему отцу, чтобы он не волновался. Я принял все к сведению! Отныне я буду таким доброжелательным, что вы меня не узнаете.

Последнюю часть фразы я выкрикиваю в закрытую дверь.

Киган смотрит на меня и приподнимает бровь.

– Знаешь, мальчик, мне кажется, что ты мог бы лучше, – говорит он, опуская гантель на пол.

Щеки пылают, я хмурюсь и возвращаюсь к тренировке.

Очень трудно сохранять доброжелательный вид во время интервью, но мне это удается. Потому что, в отличие от некоторых, я прекрасно понимаю, что эмоции не должны мешать работе.

Я был мил с Заком настолько, насколько это возможно, с тех пор как мы покинули отель. В автобусе я спросил Зака, как он себя чувствует (хорошо, спасибо). Спросил, как ему спалось (ага, отлично). Я спросил, слышал ли он о клубнике в шоколаде, которую продают в Бельгии, и думает ли, что нам удастся ее попробовать (не знаю, наверное).

С каждым вопросом он все больше отстранялся от меня, глядя настороженными карими глазами. Как будто я угрожал ему оружием, а не задавал обычные повседневные вопросы. Время от времени я поглядывал на Джона, чтобы узнать, не заметил ли он. Парень всю поездку смотрел в окно и яростно кусал нижнюю губу. Энджел на протяжении всего пути разговаривал по телефону.

На самом деле интервью – это первый раз, когда кто-то вообще вспомнил о моем существовании с того момента, когда Джон оставил меня в спортзале.

Мы с Джоном сидим на кремовом диване, а Энджел и Зак расположились в креслах по обе стороны. У стены сидит Эрин и листает iPad, Киган покачивается на скрещенных ногах, осматривая комнату, а Пенни с нетерпением наблюдает за нами. Сегодня у нас берут интервью две девушки лет двадцати, обе одеты с ног до головы в одежду дорогих брендов. Они милы и, к счастью, не пытаются давить на нас своими вопросами, как некоторые другие.

Сегодня шуток меньше, чем обычно. Напряжение висит в воздухе, как одеяло, высасывая весь кислород, гася наш огонь.

Джону лучше всех удается игнорировать сложившуюся обстановку. Сейчас он рассказывает историю становления Saturday. Он отвечает на большую часть вопросов о группе. В конце концов, он учился этому всю свою жизнь.

– На самом деле поначалу мы с Энджелом не были близки, – говорит он. – Рубен был моим лучшим другом, и именно он как бы втиснул меня в группу на концерте в конце года. – Парень изображает, как запихивает что-то маленькое в отверстие, и девушки смеются.

– Они не захотели выступать с сыном известного продюсера? – спрашивает одна из них, сверкая глазами. Уфф. Щекотливая тема. Но Джон не дрогнул.

– Они не знали! Я держал это в секрете, вымышленное имя, все такое. Вот почему я уверен, что нравлюсь им таким, какой я есть. – Он подмигивает.

– Кроме, может быть, Энджела? – спрашивает вторая девушка.

Энджел поднимает руку.

– Могу я для протокола сказать, что Джон – мой мальчик?

– Твой мальчик? – неуверенно переспрашивает девушка.

– Я не имею ничего против Джона. Он классный парень. – Энджел перегибает палку с этим «признанием», а Джон изображает пальцами сердечко и прижимает его к груди.

Девушка усмехается и наклоняется вперед.

– Итак, когда вы, ребята, познакомились, они знали тебя как Ричи. На тот момент это было твое имя?

– Да. Если вы уточните у правительства, то меня до сих пор так зовут. Но что они понимают?

Джон улыбается сам себе.

– Зачем ты сменил его?

– На самом деле это забавная история. Однажды девушка увидела меня на улице и упала в обморок, представляете? Просто, бам, женщина упала посреди тротуара. Она приходит в себя и говорит мне: «Боже мой, вы так великолепны, я думала, что увидела ангела в реальной жизни». Так это имя и прилипло.

Он рассказывает это совершенно спокойно. Фанаты пошучивают, что он рассказывает разные истории всякий раз, когда его спрашивают о происхождении прозвища, и я уверен, что эти девушки в курсе, потому что они не выглядят удивленными.

– Значит, вы двое хорошие друзья? – спрашивает одна из них, и я сразу замечаю изменение тона. Я гримасничаю.

– Ага.

– Все дружат? До нас дошли слухи, что, возможно, есть те, кто недолюбливает друг друга.

Ну, это было мягко сказано. Не может быть, чтобы этот вопрос прозвучал случайно. Если бы Chorus не хотел, чтобы мы комментировали слухи, этот вопрос запретили бы задавать. Очевидно, они хотят, чтобы мы воспользовались случаем, чтобы пресечь слухи.

Джон, конечно же, отвечает. Он не выглядит даже немного удивленным, услышав такой опасный вопрос. Я начинаю подозревать, что его отец попросил парня искоренить все сплетни еще до того, как мы пришли сюда. Как будто эти вопросы были спланированы.

– В этих слухах нет ни капли правды. Мы как семья. Даже ближе, чем семья. Мы выбрали друг друга, понимаешь? Всегда были вместе, но гастроли сближают так, как мы даже не могли предположить. Принудительная близость, судя по всему, – шутит он.

Выгляжу ли я так же встревоженно, как ощущаю себя? Потому что если бы сейчас я пил стакан воды, то подавился бы.

Я украдкой смотрю на Зака. Краска сошла с его лица, он выглядит так, будто сейчас упадет в обморок.

Мы с Заком ошеломленно сидим в молчании, когда в разговор вклинивается Энджел.

– Я даже не в курсе, о каких слухах идет речь, – говорит он, изображая недоумение. – Зак, ты, случайно, не знаешь, что могли услышать эти милые дамы? Я в растерянности.

Зак пугается и чуть ли не задыхается, когда произносит ответ:

– Понятия не имею.

Он прочищает горло, и Эрин протягивает ему бутылку с водой. Он принимает ее, но не пьет.

– Нет, серьезно, это просто глупый слух. Не думаю, что кто-то из нас будет злиться друг на друга лишь из-за того, что тот попал в список.

Это еще одна из его колкостей, которую можно понять, только если знаешь всю ситуацию. Даже не могу ответить, потому что лишь я знаю истинный смысл. Мы бы не стали злиться друг на друга из-за этого. Он мне не нравится, потому что мы поцеловались, и для него этот поцелуй значил гораздо больше, нежели для меня. Он все усложнил.

Мое зрение расплывается.

Где-то вдалеке Энджел жестикулирует Заку.

– Вот именно. Я не собираюсь злиться на своих друзей только потому, что у людей нет вкуса.

Интервьюеры разражаются смехом, и это происходит как в замедленной съемке. Энджел смеется и качает головой. Я шучу. Я шучу. Вроде того.

Я расслабляю челюсти, и все наконец-то встает на свои места.

– Именно, – отвечаю я чересчур громко. Головы всех присутствующих поворачиваются в мою сторону. – Я уверен, что говорю от лица всех членов группы, когда утверждаю, что не верю в то, что дружбу можно испортить бессмысленными вещами. Но честно? Даже если бы мы и не ладили, то это не было бы столь очевидно. Я, например, много лет провел в музыкальном лагере. Любой, кто там работал, знает, как часто возникают беспричинные ссоры.

Девушки оживленно кивают, и раздается чей-то смех, но я не могу понять, чей именно.

– Но шоу продолжается, понимаете? Ты не можешь закатить истерику на сцене, потому что тебе приходится играть с кем-то, кто тебе не нравится. И лично я, знаете ли, не ребенок. Я всегда буду относиться к своим коллегам с уважением.

Вот так. Я тоже умею говорить двусмысленно.

Я так переполнен довольством и триумфом, что только через секунду понимаю, что у интервьюеров странное выражение лица. Они улыбаются, конечно же, но это совсем другая улыбка. Голодная.

Я прокручиваю в голове свои слова и замечаю, что в моем голосе появилась резкость. Пассивно-агрессивная злоба.

Я говорю, как моя мама.

Повисает ужасающая тишина, и Энджел начинает громко смеяться.

– Коллеги, – говорит он, – видите, наш Рубен лучше всех, он всегда так спокоен. И когда узнаешь его ближе, то понимаешь, что под словом «коллеги» он подразумевает своих самых лучших друзей. Серьезно! Например, однажды он собрался на свидание, о котором я был не в курсе, потому что он сообщил нам, что идет на важную встречу!

Эта история – чистейшая ложь. Но я безмерно благодарен способности Энджела придумывать всякую чушь на ходу.

– О! – Одна из девушек цепляется за эту информацию, ее глаза сверкают. – У тебя есть девушка, Рубен?

Я чувствую, как Эрин сверлит меня взглядом: «Не смей».

Конечно, я не посмею. Как и всегда, я играю в их игру, несмотря на то, какую боль это мне причиняет.

– Сейчас нет. Все еще в поисках той самой.

Интервью продолжается, но я знаю, что все испортил. Напряжение тяжелее, чем когда-либо, и оно пробралось прямо в желудок, где засело, как камень.

До конца интервью я почти не разговариваю. Все, что я могу делать, – это воспроизводить свои собственные слова. Знаю, какой будет реакция на этот поступок. И самое страшное, что это будет правдой. Я сорвался, облажался, и теперь люди узнают об этом. И я даже не могу винить никого другого.

Пятьдесят на пятьдесят, как сказал Джон.

Он оказался прав? Неужели все это время я был в ярости? Ранил всех вокруг, даже не замечая этого?

После окончания интервью я не могу взглянуть кому-либо в лицо. И я ничуть не удивлен, когда Эрин отводит меня в сторону, пока мы садимся в автобус, чтобы отправиться на следующую встречу.

– Сегодня днем, когда мы вернемся в отель, Джефф хочет поговорить с тобой и Заком, – говорит она.

Ее голос осторожный и извиняющийся. Это предупреждение.

Настоящее дерьмо вот-вот начнется.

Глава 10

Зак

У меня еще никогда не было такого количества проблем с Chorus.

Да и вообще с кем-либо.

Я могу сказать, что это серьезно, по тому, как холодно и отстраненно все относятся к нам с Рубеном. Будто даже нахождение рядом может повлечь за собой неприятности. Это началось, как только мы сели в автобус, чтобы вернуться в отель, и гнетущим облаком висело над нами всю дорогу. Эрин очень осторожна в выражениях, а Джон и Энджел вообще не разговаривают. Но хуже всего дела обстоят с Рубеном, который снова игнорирует меня. Я даже не знаю, что ненавижу больше: то, как он разговаривал со мной в автобусе сегодня утром (его злобный тон, замаскированный дружелюбием), или это. Бесконечное, ледяное молчание. В прошлом, возможно, совместные неприятности сблизили бы нас, но он снова стал вести себя так, будто я невидимка.

Сейчас я стою в ванной и умываюсь. Встреча начнется через минуту.

Он назвал меня ребенком. И он практически подтвердил интервьюерам, что между нами действительно есть напряжение. В том, что у меня сейчас неприятности, виноват только он.

Я брызгаю водой на лицо. Грустью делу не поможешь. Я не могу все испортить.

Рубен ждет меня в конце коридора, когда я выхожу из своего номера. Заранее, конечно же. Сейчас я чувствую не злость, а тянущую тупую боль. Как будто чего-то не хватает. Как будто все было бы не столь плачевно, если бы мы решали эту проблему как друзья.

Когда мы приехали в отель, Эрин дала нам полчаса на то, чтобы освежиться и подготовиться к звонку. Ее тон ясно дал понять, что мы должны выглядеть безупречно, никак иначе. Так что сейчас мы больше похожи на юных бизнесменов, чем на поп-звезд, но это вполне уместно, учитывая, что мы будем общаться с Джеффом. Для него поп-музыка – это бизнес.

Я серьезно, так и есть. Не думаю, что он понимает, какое значение для меня имеет музыка, как она важна. Не понимает, что это один из самых быстрых способов разбудить в себе эмоции и насколько он силен и необходим. Это гораздо больше, чем источник денег.

Я подхожу к Рубену, и он просто наклоняет голову в знак приветствия. Конечно. Молчание продолжается. Приятно осознавать, что в эту игру могут играть двое. Мы заходим в лифт и молча поднимаемся наверх. Я скрещиваю руки на груди и прислоняюсь к стенке.

Воздух между нами потрескивает. Парень смотрит перед собой, челюсти расслаблены, выражение лица спокойное. Он просто идеален. Даже если Рубен нервничает, то он никак этого не показывает. Неужели его действительно не волнует то, что может произойти? Или это напускное притворство? Я открываю рот, но его глаза говорят мне не делать этого, поэтому я смыкаю губы.

Я еще ни разу не видел, чтобы он вел себя так, как на том интервью. Черт, все это заметили. Даже если никто ничего не сказал, то девушки могли заметить, что между нами что-то происходит. Это так не похоже на Рубена – делать что-то, что может навредить репутации группы. Но мне кажется, что он пытался навредить только мне.

Когда завтра вечером интервью попадет в эфир, это подольет еще больше масла в огонь неутихающих обсуждений. Я уже видел, как это происходит, но всякий раз это пугающе быстро. История может превратиться из простого слуха в признанный факт за считаные секунды. Более того, она может стать поистине обличающей. То, о чем люди будут вспоминать в первую очередь, когда заговорят о Saturday.

Мы можем стать группой, участники которой втайне ненавидят друг друга, но связаны вместе контрактом.

Я поворачиваю голову и чувствую, что Рубен наблюдает за мной.

Лифт пищит.

– После тебя, – говорит он, милостиво улыбаясь.

Я игнорирую огонь в груди и выхожу.

Эрин ждет у своей комнаты вниз по коридору. Она открывает перед нами дверь, и мы заходим внутрь. Воздух кажется тяжелым и гнетущим. MacBook на столе напоминает гильотину.

– Присаживайтесь, – говорит Эрин с мрачным лицом.

Мы с Рубеном проходим через комнату и садимся перед компьютером.

На экране появляется Джефф, который сидит за столом.

– Полагаю, вы знаете, зачем вы здесь? – спрашивает он, его голос глубокий и суровый.

Мы оба ничего не произносим в течение слишком долгого времени. Это говорит о многом.

– Мне жаль, – отвечает Рубен.

Брови Джеффа сдвигаются. Несмотря на то, что он сейчас в другой стране, я все равно начинаю потеть. Если он решит прекратить поддерживать нас, мы можем распасться и превратиться в группу, о которой широкая публика лишь смутно помнит.

– Одного лишь сожаления в данном случае недостаточно. Вам необходимо стать лучше. Позвольте мне прояснить ситуацию: вы оба в глубоком дерьме. Вы же это понимаете, верно?

– Да, – говорит Рубен.

– Определенно, – отвечаю я.

– Нет, я так не думаю, – произносит Джефф, его голос повышается. – Вы двое крупно облажались. И должны пообещать мне, что возьмете под контроль все, что сейчас происходит. Вы должны это сделать.

– Мы сделаем это, – говорит Рубен.

– Обещаю, так и будет.

– Я знаю. Вы слишком много работали, чтобы сейчас ставить все под угрозу. – Он смотрит в камеру, и на мгновение кажется, что он глядит прямо на меня. – Подумайте о Джоне и Энджеле. Как вы могли их так подвести? Вы группа, значит, вы должны работать вместе.

Я склоняю голову, потому что он прав.

– И подумайте обо всех, кто работает на вас, пытаясь воплотить вашу мечту в реальность. Переживаете ли вы о них? Волнует ли вас, что люди могут потерять работу из-за этого? Если группа пойдет ко дну, они пойдут ко дну вместе с вами.

– Конечно, переживаем, – говорит Рубен.

– Тогда вы должны вести себя подобающе. Потому что я говорю правду: если вы не возьмете это под контроль, люди потеряют работу. Из Galactic звонят без остановки и просят меня исправить этот беспорядок.

Я едва могу дышать.

Знаю, что мой мозг склонен к самокритике, поэтому я не знаю, какие из моих негативных мыслей правдивы. Подвергать их сомнению – одна из лучших методик, которым меня научил детский психолог.

Но сейчас…

Джефф только что подтвердил одни из моих худших страхов.

Вся группа в опасности из-за меня. Огромное количество людей может потерять работу из-за того, что я поцеловал Рубена и не смог с этим справиться. Я могу стать причиной распада Saturday.

Глаза щиплет, но мне удается себя сдерживать. Джефф не выносит слез.

– А теперь, – говорит Джефф, – расскажите мне, из-за чего вы двое поссорились, и не смейте лгать.

– Мы не ругались, – отвечает Рубен. – Мне кажется, что мы просто действуем друг другу на нервы оттого, что проводим слишком много времени вместе.

– Зак? У тебя есть что сказать?

– Прошу прощения, эм…

Мой голос дрожит.

– Не говори «эм», ты же знаешь, как меня это бесит.

Я судорожно втягиваю воздух, чтобы успокоиться.

– Извините. Рубен абсолютно прав: это просто небольшие стычки, из-за которых раздули из мухи слона. Я знаю, что мы облажались, и обещаю, что все исправим.

– Хорошо. Если проблема не решится немедленно, у нас возникнут неприятности. Это предельно ясно?

Рубен кивает.

– Да.

– Определенно, – мой голос снова дрожит.

– Отлично. Мне нужно идти, у меня назначена встреча. Поговорим в скором времени.

Джефф щелкает мышкой, и видеозвонок прерывается.

Что ж, все прошло совсем не так плохо, как ожидалось.

– Итак… – произносит Рубен. – Думаю, я должен перед тобой извиниться.

Кое-что, что мне совсем не нравится, вспыхивает внутри. Если бы не Рубен, я бы не оказался в этой ситуации. Не хочу, чтобы он почувствовал себя виноватым и извинялся, я хочу, чтобы все было иначе. Я хочу, чтобы все сложилось по-другому. Знаю, что виноват в том, что избегал парня после поцелуя, но я просил его дать мне немного личного пространства. Он меня не послушал. Теперь же он в каждом интервью не упускает возможности меня задеть, и почему-то я думаю, что я влип в куда более серьезные проблемы, нежели он. Ненавижу это, но сейчас просто в ярости.

Нет. Это лишь страх. Он пройдет.

Мне лишь нужно держать рот на замке, пока все не уладится. Потому что, если я сорвусь на Рубена, то лишь усугублю ситуацию. Поэтому я отодвигаю все эмоции в сторону и улыбаюсь.

– Все в порядке, – говорю я. – Тут не за что извиняться, это не твоя вина.

– Ну, похоже на то.

– Да, но что изменится от того, что я буду расстраиваться?

Рубен одаривает меня долгим взглядом.

– Знаешь что? Иногда я удивляюсь, что тебя вообще что-то волнует.

Он встает со стула и уходит.

Он считает, что меня ничего не волнует?

Если бы Рубен только знал, что творится внутри моей головы.

Это наша последняя ночь в Амстердаме, а я все еще не увидел каналы.

Родители обручились здесь, и хотя все закончилось очень плохо, это все равно моя любимая романтическая история. Это было совершенно неожиданно. У отца даже не было кольца. Они были в отпуске, нашли место, которое оба считали самым красивым на земле, и там отец встал на одно колено. Он уже решил, что сделает предложение, как только вернется домой, но потом понял, что ни одно место не сравнится с тем, где они были, поэтому он принял это решение.

Мама ответила «да». Она всегда говорила, что каналы сыграли в этом большую роль, так как она была поглощена красотой этого места. Мама никогда не планировала выходить замуж, несмотря на давление общества, а потом это просто случилось.

Я всегда хотел увидеть их, и сегодня вечером это мой единственный шанс. К сожалению, нам нельзя покидать отель без присмотра. А это именно то, что я хочу сделать без охранников. Я хочу сделать это как обычный Зак, а не Зак Найт «плохой мальчик из группы Saturday».

Раздается стук в дверь.

Я вздрагиваю и проверяю телефон на наличие пропущенных сообщений. Там пусто. Поэтому я понятия не имею, кто стучится в мою дверь в столь позднее время. Слегка приоткрываю ее.

Это Рубен.

Он одет так, как будто собрался выйти в свет. На нем длинное шерстяное пальто коричневого цвета.

– Привет, – говорит он.

– Привет?

– Я хочу извиниться за то, что сказал на интервью.

Я пожимаю плечами, затем отхожу в сторону, пропуская его в свою комнату. Я явно не ожидал гостей, поэтому в комнате царит хаос: повсюду разбросана одежда, постельное белье в беспорядке. Подбираю валяющуюся на полу рубашку и бросаю ее в чемодан.

– Послушай, – произносит Рубен, – я знаю, что в последнее время все складывалось слишком странно, но это единственное место за все турне, которое ты хотел увидеть. Если мы не пойдем сейчас, то ты упустишь эту возможность.

– Но…

– Или ты можешь просто сидеть всю ночь в своей комнате в полном одиночестве. Я не собираюсь насильно тащить тебя с собой, – сначала его голос звучит резко, но потом он смягчается. – Я думаю, нам стоит пойти. Может быть, мы сможем попытаться… Я даже не знаю… Разобраться во всем?

Я скрещиваю руки на груди, и он торопливо продолжает:

– Я знаю, что этого хочет Джефф. Но мне это тоже нужно. Правда. Даже если у нас не получится вернуться к прежним отношениям, то можем ли мы хотя бы попытаться наладить все заново? Сделать так, чтобы все не было столь странно?

Я поднимаю очередную рубашку и кручу ее в руках.

– Хорошо.

– Хорошо – ты хочешь пойти со мной, или хорошо – ты хочешь все выяснить?

Вместо ответа я хватаю куртку.

Я действительно хочу во всем разобраться. А также жажду увидеть место, которое смогло заставить мою невероятно прагматичную маму принять – как бы она это назвала – предложение на скорую руку. Мне кажется, что я всю свою жизнь мечтал увидеть это место. И вот я здесь.

– Это действительно очень не вовремя, – говорю я, натягивая куртку.

– Почему?

– Если нас поймают, то будут неприятности.

– Не поймают. У меня есть способ, как нам улизнуть. Твои отговорки закончились или…

Я хмыкаю и надеваю ботинки.

Рубен явно не знает, чем себя занять, пока ждет меня. Он задерживается у двери, потирая затылок. А я все еще немного злюсь на него из-за интервью, а страх перед Джеффом все еще кипит в груди.

Но это каналы. Это важно.

А еще я скучаю по нему и хочу пойти и сделать что-то только вдвоем. Несмотря на все то, что произошло.

Надеваю шарф королевско-синего цвета и шапку. Я готов. Готов к побегу.

– Итак, каков план? – спрашиваю я, засунув руки под мышки, чтобы согреться. – Киган или Полин будут в холле, верно? Я сомневаюсь, что они выпустят нас так поздно.

– На крыше есть пожарная лестница, – говорит Рубен. – Мы спустимся по ней вниз и окажемся на свободе.

Как и большинство зданий в городе, отель не слишком высокий. Мы сможем с легкостью пробраться на улицу.

Серьезной проблемой остаются Киган и Полин. Они проверяют коридоры по ночам, и если мы столкнемся с ними, ничем хорошим это не кончится. Им придется рассказать руководству, что они видели. Это часть их контракта, и я никогда не смогу попросить их рисковать своей работой ради нас.

– Все будет хорошо, – говорит парень. – Просто следуй моим указаниям.

Коридор пуст, поэтому мы идем до конца и садимся в лифт. Рубен нажимает на кнопку, ведущую на крышу. Мы едем в тишине, пока двери не открываются, представив взору крышу отеля. Вокруг нас сияют огни Амстердама. Небо искрится звездами. На улице прохладно, но вокруг так невероятно красиво, что мне все равно.

– Разве ты не рад, что мы сделали это сейчас? – спрашивает он.

– Немного.

Рубен пересекает крышу, его ботинки хрустят по гравию. Сбоку к зданию примыкает металлическая лестница. Рубен без страха ступает на нее, а затем перепрыгивает через край крыши. У меня замирает сердце, но он улыбается.

Серьезно? Неужели этого мальчика что-то способно напугать?

Я спускаюсь вслед за ним. Металл такой холодный, что обжигает пальцы. Когда мы спускаемся до конца, я слышу, как Рубен спрыгивает вниз, тяжело приземлившись на ноги.

Черт, это был рискованный прыжок. Я крепко сжимаю металл.

– Это легко, – говорит он.

Я прыгаю. Спотыкаюсь о тротуар, но Рубен ловит меня. На мгновение он удерживает меня, положив руку на грудь. Интересно, чувствует ли он, как быстро бьется мое сердце?

– Ты в порядке? – спрашивает он.

Я отстраняюсь от него.

– Да.

Рубен надевает капюшон. Я копирую его. В оправдание скажу, что на улице весьма холодно, и это поможет нам казаться более незаметными.

Вместе мы шагаем вдоль по улице.

Этот город действительно великолепен, словно сошел со страниц сказки. Улицы широкие и просторные, освещенные железными фонарями. Все вокруг светлое, золотистое и черное. На дорогах тихо, но в некоторых ресторанах довольно шумно – посетители разговаривают и смеются. Мы заходим за угол, и вдалеке я вижу канал. Он проходит через весь город и пересекается мостами через каждые два квартала. Мы идем к нему.

– О чем ты думаешь? – спрашивает Рубен, поворачивая ко мне голову.

Я пожимаю плечами: это моя обычная реакция, когда кто-то задает подобный вопрос. Но мы пытаемся начать все заново. Это значит, что и я должен измениться.

– Я думаю о маме, – отвечаю я. – Размышлял, не сделать ли мне фотографию и отправить ей, но потом передумал.

– Почему?

Я снова пожимаю плечами. Это проклятая привычка.

– Не думаю, что ей понравится, что я здесь.

– Как так?

– Это место, вероятно, вызывает у нее не самые счастливые воспоминания после того, что случилось.

– О. Тогда… Почему ты так хотел увидеть каналы?

– Не знаю. Я просто всегда хотел это сделать.

Он бросает на меня любопытный взгляд, но ничего не отвечает.

Впереди стоит небольшой ларек, где продают нечто под названием stroopwafel[20].

– Что, черт возьми, такое stroopwafel? – спрашиваю я, указывая на ларек.

– Хочешь узнать?

Я киваю, подхожу и покупаю пачку у слишком веселой продавщицы в синем клетчатом наряде. К счастью, в ларьке принимают кредитные карты, и я возвращаюсь к Рубену со своей добычей. Они похожи на маленькие спрессованные вафли, но кажутся хрустящими, и продаются стопками, завернутыми в прозрачный пластиковый пакет.

– Мне нравится это слово, – говорю я. – Stroopwafel.

– Пожалуйста, только не пиши песню под названием Stroopwafel!

Я ухмыляюсь и нащупываю блокнот в кармане куртки.

– Не искушай меня.

Впереди стоит одинокая металлическая скамейка с видом на канал. Она освещена одним-единственным фонарем.

Идеальное место.

Я знаю, что у нас мало времени, но посидеть на скамейке с вафлями кажется мне самым правильным времяпровождением в Амстердаме. Я могу поразмышлять о родителях и обо всем, что произошло, а также попытаться понять их обоих немного лучше. Обычно я думаю о своем отце только как о засранце, но, возможно, он не всегда был таким. Может быть, он был совсем другим, когда находился здесь. Он заставил маму полюбить себя, так что, должно быть, он не всегда был эгоистичным придурком.

Золотые огни расположены по краям канала и пересекают ближайший мост. Я слышу легкий плеск воды и случайный звук проезжающей машины.

– Stroopwafel? – говорю я, протягивая Рубену пакет, отчего пластик шуршит.

Он открывает его и достает одну вафлю. Я делаю так же.

Откусываю вафлю, а затем издаю стон удовольствия и откидываюсь на спинку скамейки. Рубен пробует свою и делает то же самое. Вафли сладкие, хрустящие и в меру мягкие.

– Итак, это чертовски вкусно, – произносит он.

– Правда?

Пока мы едим, стоит тишина.

Он сказал, что нам не обязательно разговаривать, но если это когда-нибудь и произойдет, то только здесь. Может быть, теперь я действительно понимаю силу данного места.

– Кстати, мне очень жаль, – говорит он ни с того ни с сего.

– О, все в порядке. Интервью – это стресс, я понимаю.

– Я говорю не об интервью.

– Эм. А о чем ты говоришь?

– О той ночи.

Ох.

Ох.

Даже если это ужасно, я не могу продолжать убегать. Я делал это достаточно долго. Я знаю Рубена много лет. Он был моим лучшим другом. Я могу и должен поговорить с ним обо всем.

Но дело непосредственно в нем. Рубен почему-то кажется одновременно и самым легким, и самым трудным человеком для разговора.

– Тебе не о чем сожалеть.

То есть я хочу сказать: «Мне понравилось, потому что я бисексуал».

– Да, это так. Мы оба были пьяны, ничего особенного. Мне не стоило принимать все так близко к сердцу. То есть я знаю, что ты натурал. Ты же не лгал мне об этом. И я хочу, чтобы ты знал, что мы не станем это обсуждать, если не хочешь, но в первую очередь я был бы не против разобраться именно с этой проблемой. – Он ковыряется в своей вафле, затем издает натянутый смешок. – Мы можем сменить тему, если что.

Я скрещиваю руки на груди. Надеюсь, если он заметит, что я дрожу, то подумает, что это из-за холода, а не от нервов. Из меня так и рвутся слова: «Я не натурал».

– Я не расстроен случившимся, – в конце концов отвечаю я.

– Не расстроен?

– Нет.

– Ты выглядел довольно рассерженным.

– Я не злился. Я был, эм, напуган, наверное.

– Ох. Ох.

Я закусываю губу.

– Зак, ты же знаешь, что можешь поговорить со мной обо всем, верно? Даже если мы ссоримся. Если это важно, то я рядом, несмотря ни на что.

– Да. Наверное, я держу дистанцию, потому что знаю, что мы могли бы все обсудить, а меня это пугает до чертиков.

– Почему?

Я сгорбился, кожаный браслет на запястье приковал мое внимание.

– Я знаю, что это ненормально, но сам разговор об этом пугает меня до смерти.

– Что ты имеешь в виду? Например, о твоих чувствах?

– Да.

– Что тебя пугает?

– Я думаю, что у меня есть этот страх. Например, рассказать кому-то, кто мне небезразличен, что-то личное, после чего на меня уставятся или будут тыкать пальцем, смеяться и не захотят больше дружить.

– Ты думаешь, я буду показывать на тебя пальцем и смеяться?

– Ну нет, тревога не всегда рациональна, понимаешь? Думаю, что отчасти это связано с тем, что я считаю, будто нравлюсь людям таким, какой я есть. И если я изменюсь, то перестану.

– Верно. – Он откидывается назад. – Ну, со мной этого никогда не случится.

– Неправда. Это уже произошло.

Рубен делает паузу, и в его глазах читается вопрос.

– Послушай, – говорит он, – у меня возникали свои мысли по поводу того, как все произошло, но ты никогда не переставал мне нравиться. Я не могу обещать, что ты по-прежнему будешь мне нравиться, если превратишься в серийного убийцу, или, например, в неонациста, или что-то в этом роде, но в остальном ты очень даже неплох.

– Хорошо. – Я останавливаю себя, но затем продолжаю. – Есть кое-что, что я хочу рассказать тебе… О себе… Но это очень трудно.

– Знаешь, я потратил кучу времени на построение теорий о том, что могло происходить в твоей голове в течение последней недели. Могу поделиться с тобой несколькими версиями, и если одна из них покажется тебе верной, ты можешь кивнуть или что-то типа того. Так будет легче?

Я засовываю руки в карманы куртки и киваю.

– Итак, – Рубен прочищает горло, – ты поцеловал меня, потому что был пьян и поцеловал бы любого, кто находился в комнате.

Я не двигаюсь.

– У тебя в списке желаний был поцелуй с парнем, и ты увидел шанс осуществить его, но возненавидел себя и не знал, как мне об этом сообщить?

Я снова не двигаюсь.

– Ты был так пьян, что принял меня за девушку, а когда проснулся утром, испугался, потому что поцеловал парня.

– Продолжай свои попытки, – отвечаю я. – Это правда помогает.

– Ладно. – Он хмурит брови. – Ты чувствовал себя плохо из-за того, что не попал в этот дурацкий список, а я заставил тебя почувствовать себя привлекательным, поэтому в пьяном состоянии ты перепутал это чувство с реальным влечением.

– Хочу сказать, что, возможно, это часть правды, но есть и нечто большее.

Наступает долгая пауза, и когда он начинает, то делает это практически шепотом.

– Что, если ты понял, что тебе могут нравиться парни, но ты боялся с этим что-либо делать, потому что тогда это стало бы реальностью?

Я больше не могу лгать.

Очевидно, он понял. Мне интересно, прошел ли он через схожие испытания, когда был моложе. Интересно, все геи проходят через подобное?

Поэтому я киваю.

– Ого, ничего себе, – говорит Рубен. – Думаешь, ты гей?

– Да. – Я вздрагиваю. – Мне кажется, что я могу быть бисексуалом.

– Ничего себе. Вот это да.

– Ты удивлен?

– Думаю, я не должен быть удивлен, учитывая прошлую неделю, – произносит он с кривой улыбкой. – Но так и есть? Наверное, мне казалось, что я бы уже узнал, если бы ты был би. Честно говоря, я думал об этом, но решил, что просто хочу… Я просто продолжал думать, что это не так.

– Верно.

Подождите, что он хотел? Чтобы я был би? Зачем ему…

Внезапно до меня доходит. Я поцеловал его, и все пошло не так, потому что я был холоден и отстранен. Когда кто-то, кто тебе нравится, ведет себя так после поцелуя – это сокрушительно. Я понимаю его реакцию, если учесть, что я ему нравлюсь. Или, по крайней мере, начал нравиться. Боже, я идиот. Я бы никогда в жизни не мог себе представить, что Рубен будет так из-за меня переживать, но сейчас… Теперь это имеет смысл.

Он улыбается.

– Но дело не во мне. Черт, это очень важно, Зак. Что ты об этом думаешь?

Я смотрю в его глаза. Наш зрительный контакт сильный, непоколебимый. На самом деле это кажется мне даже волшебным. Он все знает, и странных чувств больше нет. Это просто… Правильно. И под всем этим кроется мысль, что, возможно, я ему нравлюсь.

– Это вроде как пугает, но в хорошем смысле. Это важно?

– Да. Но ты имеешь в виду, что тебе нравятся парни в целом? Или…

Он смотрит вверх, явный сигнал.

И я действительно хочу этого.

Поэтому я подхожу ближе, Рубен слегка склоняет голову и улыбается. Я поднимаю руки вверх, пока они не оказываются на его лице. Нервы переполняют меня: что, если все не по-настоящему; что, если я поцелую его, и мне не понравится. Я сдвигаю руку на дюйм, и Рубен открывает глаза. Его брови сходятся вместе, и я понимаю, что порчу момент. О черт, я все испорчу, как и все остальное в последнее время, и…

На хрен все.

Я придвигаюсь ближе и прижимаюсь к его губам, вкладывая все свое существо в этот поцелуй. Провожу рукой по волосам Рубена – его великолепным волосам, – чувствую запах одеколона и вкус сахара на губах парня.

Это похоже на фейерверк, грохочущий в моей груди. Нет никаких сомнений в том, что все происходит наяву.

Он поднимает руку и кладет ее мне на сердце.

– Подожди, – говорит Рубен, слегка отталкивая меня назад, его рука все еще лежит на моей груди. – Мы не должны делать это на улице. Люди могут увидеть.

– Точно.

Мы спешим обратно к отелю. Идем ближе друг к другу, чем следовало бы, а руки иногда соприкасаются, прежде чем кто-то из нас успевает отстраниться. Наконец мы добираемся до отеля и поднимаемся обратно по пожарной лестнице, гораздо быстрее, чем спускались до этого. На крыше я нажимаю на кнопку лифта. Затем Рубен хватает меня за куртку, крутит и прижимает к холодной кирпичной стене.

– Эй! – вырывается у меня, и я смеюсь от неожиданности.

– Привет.

Он прижимается к моим губам, и от этого кружится голова. Ощущения такие же потрясающие, какими я их помню. Возможно, даже лучше.

– Прости, – произносит он, прижимаясь своим лбом к моему и обхватив меня за плечи. – Я не мог ждать.

– Я не жалуюсь.

Лифт открывается, и мы заходим внутрь.

Как только двери закрываются, мы падаем в объятия друг друга. Наши руки сплетены, а поцелуй просто неистовый, но в самом лучшем смысле этого слова. Он притягивает меня к себе, так что наши тела оказываются вплотную, его грудь прижимается к моей.

Звенит лифт, и мы резко отстраняемся друг от друга. В коридоре никого нет, поэтому мы продолжаем с того момента, на котором остановились. Внезапно он прижимается к стене, и я целую его шею. Затем он разворачивает меня, и теперь уже я прижат к холодному бетону, а он целует меня. Он прижимается ко мне, бедро к бедру, и я судорожно думаю о том, что нам нужно войти внутрь, пока я окончательно не потерял рассудок.

– Эй, – говорит он, прижимаясь своим носом к моему. – Все хорошо?

– Слишком хорошо.

Мы доходим до его двери, он открывает ее, и мы торопливо входим. Верхняя одежда летит на пол. В комнате темно, свет проникает только через раздвижные стеклянные двери балкона. Я дважды проверяю, что дверь заперта. Если кто-то в Chorus узнает об этом… Просто отстой. Я даже не хочу представлять. Не сейчас.

– Слишком много одежды, – говорю я, и Рубен смеется, стягивая с себя свитер.

Мы идем в спальню. Я начинаю расстегивать его рубашку до последней пуговицы, так что теперь она распахнута. Он снимает ее и запрыгивает на кровать, оставшись в одних джинсах.

Рубен ухмыляется, дьявол во плоти.

Я стягиваю с себя рубашку и присоединяюсь к нему.

Глава 11

Рубен

– Как лучше? – спрашивает Зак, читая из своего блокнота. – «Твоя улыбка выдает секрет, который ты не сможешь от меня скрыть» или «твоя улыбка говорит мне, что мы созданы друг для друга»?

Мы лежим бок о бок на моей застеленной кровати, облокотившись на гору мягких гостиничных подушек из гусиного пуха. У нас есть около двадцати минут до того, как мы должны будем отправиться на хореографию, но, как бы мы все ни умоляли Эрин позволить нам хоть секунду посмотреть на Кельн, ответ, как обычно, был отрицательным. Она утверждала, будто это связано с тем, что не было достаточно времени для того, чтобы собрать охрану для прогулки в такой короткий срок. (Когда мы выходим на публику, Chorus настаивает на одном охраннике для каждого из нас как минимум. На интервью и фотосессиях количество охраны не столь велико. Часть меня все понимает, но другая возмущена тем, что с нами обращаются так, словно мы сделаны из фарфора. Нас не оберегали так сильно во время американской части тура, и большую часть этого времени Энджелу и Заку все еще было семнадцать.)

Поэтому мы сказали остальным, что я буду помогать Заку с его текстами в моем номере. Я скромно надеялся, что Зак понял, что это был шифр для «поцелуев до беспамятства», но оказалось, он действительно хотел услышать мое мнение о некоторых новых строчках. К счастью, даже лежать рядом с ним на кровати для меня интереснее, чем все, чем мы могли бы заниматься снаружи, поэтому я не жалуюсь. На самом деле все более чем в порядке. Голова кружится от счастья: я нахожусь так близко к нему и знаю, что он тоже хочет быть рядом со мной. Парень хочет побыть со мной наедине.

Я бросаю взгляд на строчки, написанные аккуратным, мелким почерком Зака. Над ними находятся некоторые другие, которые он, очевидно, набросал и решил не использовать, потому что они в основном нацарапаны на полях. Я различаю слова «ядерный взрыв», «развевающиеся занавески» и «сыр-косичка» под беспорядочным чернильным хаосом.

– Для меня это звучит как куплет, – говорю я, затем наклоняюсь, проведя пальцем по странице, и указываю на две едва различимые строчки. – Просто нужно немного поправить, и они будут рифмоваться. Хотя я не знаю, почему ты написал строчку о сыре. Думаю, тут есть скрытый смысл.

Он щелкает меня по руке, усмехаясь. Простой жест, но на мгновение время останавливается.

Как он овладел силой, которая способна успокоить все внутри меня одним лишь прикосновением? Я и раньше испытывал интерес. Интерес к парням. Но всегда все контролировал. Не зависел от них. Я – личность, счастлив быть рядом с такими же личностями. Довольный, но не ведомый.

Однако когда Зак прикасается ко мне, моя кожа будто перестает быть барьером, который удерживает меня внутри собственного тела. Это похоже на границу, которую он может пересечь по своему желанию, чтобы слиться и наполнить меня огнем от самого нутра до кончиков пальцев. Он заставляет меня чувствовать себя кем-то бо́льшим, наполненным чем-то необъяснимым и ценным.

Все это говорит о том, что он превратил меня в безнадежного чертова романтика. Если бы я не наслаждался каждой секундой, мне могло бы прийти в голову возмутиться.

– Да, думаю, ты прав, – говорит он, морща лоб.

У него серьезное лицо – такое, как когда он мысленно отправляется в неведомые края, в какую-нибудь волшебную страну, где тексты песен витают в воздухе, он хватает их с неба и переписывает на бумагу. Или, по крайней мере, так это звучит, когда он описывает поиск своего вдохновения. Мне все это кажется немного фантастическим.

Когда я смотрю, как он работает, меня охватывают печаль и тревога. Мне нравятся наши песни – Galactic Records нанимают для нас только лучших авторов, и они неизменно находят баланс между чем-то запоминающимся, приятным и немного заставляющим задуматься, – но мне бы особенно хотелось, чтобы у Зака получилось. Я видел его черновики и знаю, что он достаточно талантлив для того, чтобы создать хит, если только Chorus и Galactic Records позволят ему.

Я беспокоюсь, что Зак слишком доверяет заверениям Джеффа о том, будто они хотят, чтобы парень написал песню. Но он не видит ту ложку дегтя в бочке меда, которую подсовывает Chorus.

Я оставил парня в покое и полистал новостную ленту в мобильнике. Мама прислала мне ссылку на статью, в которой, судя по названию, обсуждается, почему я на самом деле худший танцор группы Saturday. «Здесь есть несколько хороших советов, как улучшить танцевальные навыки», – написала она. «Спасибо», – печатаю я в ответ. Раньше я умолял ее не присылать мне подобное, но это бы лишний раз натолкнуло ее на мысль о том, что мне нужно стать более толстокожим, если я хочу работать в индустрии развлечений. Зак не раз говорил мне, что я не должен позволять подобному влиять на меня. Всякий раз я трачу огромное количество энергии на то, чтобы вновь и вновь восстанавливать свои границы только лишь для того, чтобы они снова рухнули.

Иногда я фантазирую, что в один прекрасный день я мог бы взять себя в руки и прекратить общение. Возможно. Если я буду достаточно храбр. Если решу, что это того стоит – нравится мне это или нет, потери все равно будут. Те хорошие времена рядом с ней, даже если они были так редки. Папа, которого я не хочу терять, но он неразрывно связан с матерью. Даже остальные члены моей семьи, если они встанут на ее сторону. Они наверняка это сделают, когда она расскажет им свою версию событий.

Думать об этом слишком долго тяжело, но это не значит, что я никогда не осуществлю задуманного.

Только не сегодня. Я еще не готов.

– Ты много писал в последнее время, – говорю я Заку, чтобы отвлечься.

Он не жалуется на то, что я его отвлек. Просто прислоняется плечом ко мне и смотрит вверх.

– Я знаю. Меня наконец-то посетило вдохновение.

Моя бровь дергается сама по себе, и он разражается смехом, покраснев до кончиков ушей.

– Прости.

– Нет-нет, ты сам это сказал.

– Блин, я пытался ответить так, чтобы это не казалось банальным…

– Ты потерпел неудачу.

– Я совершенно точно облажался, это было очень банально.

– Не очень хорошее начало отношений.

Я запинаюсь на последнем слове, слишком поздно осознав, что сорвалось с языка. Парень замирает, его глаза расширяются. У меня перехватывает дыхание, и я начинаю быстро моргать. Дерьмо. Господи. Я не хотел этого говорить. Как будто мой язык живет своей жизнью и, не дождавшись реакции мозга, выдал все мысли.

Прошло несколько дней с тех пор, как мы гуляли возле каналов. Хотя мы пробирались в номера друг к другу, чтобы целоваться, по крайней мере раз в день – после завтрака, после интервью, перед шоу – ни один из нас не сделал ни малейшего движения, чтобы выяснить, чем именно мы занимаемся.

Зак выглядел бы более встревоженным, только если бы я объявил, что собираюсь сбросить его из окна в объятия жаждущих фанатов, разбивших лагерь снаружи.

– То есть я не это имел в виду, – заикаюсь я, прежде чем он успевает ответить. – Я хотел сказать… Ну, ты знаешь, отношения – это когда две вещи существуют в… отношении… между собой.

– Все в порядке, я понимаю, что ты имел в виду. – Зак слегка расслабляется.

– Две вещи, которые связаны между собой. Между ними… Отношения.

– Ты так усердно думаешь, это действительно мило, – говорит он, криво улыбаясь.

Он расслабляется, и я возвращаю ему улыбку, почувствовав себя немного застенчиво.

Честно говоря, это был провал – и при том весьма неожиданный, учитывая, что я не думал о Заке как о ком-то, с кем я встречаюсь. По крайней мере до этого момента. Учитывая реакцию Зака, об этом еще очень рано рассуждать. Кое-что нужно занести в папку «вернуться позже».

Но все же. Теперь, когда эта идея витает на задворках моего сознания… Я бы солгал, если бы сказал, что мысль о том, чтобы однажды начать встречаться с Заком, не заставляет тепло разливаться от груди до кончиков пальцев.

Джон выглядит так, словно вот-вот воспламенится.

Наш хореограф Валерия забрала его на личную тренировку, чтобы немного изменить его танцевальные движения в Guilty. Мы не знаем точно, откуда взялась эта внезапная перемена, но никого из нас не вдохновляет идея каких-либо изменений в хореографии, которую мы знаем наизусть. Так не должно быть. И все же мы здесь.

– Мне лишь нужно, чтобы ты чуть активнее работал бедрами, – говорит Валерия Джону, проводя руками по всей длине своего тела, ее ногти скользят по коже и одежде, остановившись под тазовыми костями.

Джон подражает ей, но примерно на миллиард процентов менее страстно и сексуально. А ведь Джон танцует лучше всех нас. В этом нет сомнений.

– Откуда эта перемена? – спрашивает он, когда Валерия двигает его руками, демонстрируя, чего она хочет.

– Просто обычное замечание, – беззаботно отвечает девушка.

Зак смотрит на меня и корчит гримасу. Итак, Джефф. Поручение пришло от Джеффа.

– Вот так, Джон, – говорит Энджел, проводя руками от шеи к промежности, затем падает коленями на сцену, стягивает рубашку с шеи, обнажая грудь. Парень тяжело дышит, будто находится на середине порносъемки.

Валерия хмуро глядит на нас.

– Вы трое, сделайте перерыв, пока я работаю с Джоном.

Мы втроем стоим без дела уже больше десяти минут, пока Джон сопротивляется новым движениям, поэтому мы с радостью спешим за кулисы, чтобы захватить бутылки с водой.

– Думаешь, Джефф наказывает его за что-то? – спрашивает Зак, открывая бутылку зубами.

– Нет, – говорю я, – Джефф не делает ничего такого, что, по его мнению, выставит нас в плохом свете. Он просто… Такое чувство, что ему в последнее время не хватает секса.

Зак странно смотрит на меня при слове «секс», а затем чрезмерно заинтересованно начинает разглядывать этикетку на своей бутылке с водой.

– Эй, если ему нужен секс, то у меня он есть, – объявляет Энджел, засунув телефон в карман. – Кстати говоря, мне нужно в ванную. Сейчас вернусь.

– Кстати говоря? – повторяю я. – Что ты… Энджел, что ты собрался делать в ванной?

На сцене Валерия показывает Джону, как нарочно сбросить куртку с плеч. До этого момента я никогда не видел такого выражения на лице парня, хотя, погодите-ка, я видел подобное на своих семейных фотографиях. Это выражение лучше всего описать как «молчаливая мольба о спасении».

– Как думаешь, мы сможем его спасти? – спрашивает Зак через некоторое время.

– О чем ты? Вмешаться в дела Джеффа?

– Я склонялся к чему-то более быстрому. Типа, отвлекающий маневр?

– В стиле «Призрака оперы»? – Я оживляюсь. – Здесь нет никаких люстр, которые можно разбить, но, может…

– Нет, я не разрешаю тебе портить декорации, – быстро говорит Зак. – Может, крикнуть или что-то в этом роде?

– Ты хочешь, чтобы я стоял здесь и орал? Честно говоря, я думаю, что это просто разозлит их.

– Нет, пройдись немного по коридору. Ты можешь разыграть похищение.

Подождите. Раз уж мы вспомнили о похищении.

– Придержи эту мысль. Не то чтобы это нас касалось, но Энджел уже довольно долго находится в ванной.

Зак отрывает взгляд от Джона, который сейчас работает с верхней частью тела.

– Ты же не думаешь, что он говорил серьезно?

Я начинаю спускаться по коридору за кулисы, Зак следует за мной по пятам.

– Слушай, мне кажется, что нет. Меня больше беспокоит, что его могли украсть фанаты или что-то в этом роде.

– Ты говоришь о нем так, как будто он какая-то коллекционная вещь.

Я приподнимаю бровь.

– Ты не можешь стоять и говорить мне, что никогда не ощущал себя такой вещью.

– Считается ли тот раз, когда я увидел до чертиков жуткую куклу Зака?

– Давай вспомним тот случай, когда ты потерял в толпе пластырь, а спустя некоторое время он оказался на eBay.

Он издает лающий смешок.

– Черт, чувак, я совсем забыл об этом. Туше.

Я просовываю голову в дверь мужского туалета.

– Пусто, – объявляю я.

Зак высовывает голову из-за моего плеча.

– Хочешь перепроверить? – шучу я, шагая внутрь, чтобы он тоже мог войти.

Но у Зака нет ни малейшего интереса проверять пустые кабинки. Вместо этого он надвигается на меня, отталкивая назад, пока я не упираюсь в закрытую дверь.

– Не совсем, – говорит он. – Я просто хочу поцеловать тебя.

Ох.

Возможно, это лучшее, что мне когда-либо говорили.

Он целует меня быстро и яростно, его руки взлетают к моей шее, пальцы зарываются в волосы. Затем он отстраняется, целуя меня в подбородок, и проводит губами по шее. Тепло разливается по коже в месте поцелуя, после чего его обжигает холодным воздухом, когда губы Зака перемещаются. Затем, как раз в тот момент, когда мои колени начинают подгибаться, парень выпрямляется и отстраняется.

– Извини за засаду, – шепчет он. – Просто я в течение нескольких часов хотел сделать это.

Я теряю дар речи на добрых тридцать секунд. В кои-то веки я следую за Заком, тщательно поправляя джинсы и молясь, чтобы мы ни с кем не столкнулись, прежде чем мне удастся совладать с сильным приливом крови.

Зак проверяет женский туалет – тоже пусто, затем мы идем обратно, чтобы снова взглянуть на сцену на случай, если Энджел вернулся, пока мы были, эм, заняты. Все еще безрезультатно. Я отправляю ему сообщение и даже пытаюсь дозвониться, но он не отвечает.

– Может, нам стоит спросить охранников, не выходил ли он куда-нибудь? – неуверенно предлагаю я, пока мы стоим в пустом коридоре.

– Может… – Зак пожимает плечами. – Все же дай ему минутку. Его не было всего десять минут. Не хочу, чтобы у него возникли неприятности из-за пустяков, если он, например, просто вышел подышать на улицу.

– Ты думаешь, он снаружи? – скептически спрашиваю я. – Он никак не мог пройти мимо Кигана.

И тут до меня доходит. Конечно. Мы с Заком не единственные, кто знает, как пользоваться пожарным выходом.

Мы обнаруживаем его меньше чем за минуту: идем по белому коридору с бетонным полом, затем открываем вторую дверь, впуская внутрь лучи послеполуденного солнца.

– Подожди-подожди, держи ее открытой! – кричит знакомый голос.

Я приоткрываю дверь еще немного и замечаю Энджела с другой стороны.

– Эта штука закрылась за мной – я не мог вернуться!

По крайней мере на нем темные очки и надвинут капюшон, но все равно это маленькое чудо, что на него не напала толпа. Хотя, когда я выглядываю наружу, вокруг нет ни души. Лишь какой-то незнакомый мне парень в спортивных штанах и футболке, быстро удаляющийся от нас.

– Что ты там делал? – упрекает Зак. – Эрин убила бы тебя.

– Ничего серьезного, – говорит Энджел, и это заставляет меня задуматься, будто это на самом деле было чем-то серьезным. – Ну же. Давайте вернемся, пока Джон не начал петь «Аве Мария» в наказание за то, что прикасался к своим бедрам прилюдно.

Он снимает солнечные очки и засовывает их в карман.

Не могу не заметить, что он очень бережно прикрывает рукой те самые очки, когда мы возвращаемся обратно на сцену.

Спустя половину выступления я совершенно уверен, что Энджел оказался снаружи, потому что встречался с дилером. Совершенно очевидно, что парень под кайфом.

К счастью для нас, я не думаю, что это заметно зрителям. Они, наверное, просто думают, будто он очень увлечен песнями. Но так как я нахожусь слишком близко, то могу заметить маниакальный взгляд его слишком расширенных зрачков, то, как он прикусывает нижнюю губу, и беспокойную дрожь в ногах.

Как только у нас появляется перерыв между песнями, я подхожу к Заку и наклоняю голову.

– Присматривай за Энджелом. Я думаю, он что-то принял.

Лицо Зака омрачается, когда я отстраняюсь, и в глубине души я уже вижу заголовки: «Какое оскорбление Рубен прошептал Заку вчера вечером на сцене? Внутренний источник сообщает нам ехидные подробности их последней драматической стычки».

Пришло время исполнять Guilty вместе с новой хореографией Джона. Это впечатляюще, несмотря на то, что Джона научили новым движениям всего несколько часов назад. Он овладел ими и вложил в них столько страсти и харизмы, что я уверен – где-то за кулисами Валерия сияет от счастья. В этом Джон похож на всех нас. Он будет сопротивляться везде, где сможет, но в конечном счете будет прыгать так высоко, как его попросят. Думаю, он может это принять, оправдав себя тем, что делает это для всеобщего блага.

Могу его понять.

Я так занят, сосредоточившись на собственных движениях, поглядывая на Джона и любуясь его новым танцем, что мне требуется несколько секунд, чтобы заметить – движения Энджела изменились. Он должен танцевать в такт со мной и Заком – симметрично позади Джона, – но сегодня он добавляет… Кое-что. Больше, чем он позволял себе ранее. Он подмигивает толпе, затем поправляет воротник, когда наши руки должны быть опущены, после чего закусывает губу и дергает ногой, когда мы должны стоять неподвижно, склонив головы набок.

Неужели так он решил доказать Валерии свое «на самом деле я здесь самый сексуальный»? Или он настолько не в себе, что делает это без какого-либо умысла?

Хорошо, что сегодня мне не нужно добавлять никаких новых движений, потому что я так рассеян, что полностью полагаюсь на мышечную память. Я нацепляю на лицо улыбку и начинаю молиться – для удобства я выбрал бога Джона, потому что полагаю, что он уже достаточно знает о нас, чтобы не нуждаться в дополнительных объяснениях, – чтобы Энджел завершил это представление, не сделав ничего, что он не сможет исправить.

К концу концерта я с облегчением могу сказать, что могло быть и хуже. Он не прыгает в толпу со сцены, не причиняет себе вреда и не выкрикивает ничего неподобающего, что могло бы попасть в заголовки газет. Но тем не менее я так напряжен, что едва могу дышать вплоть до того момента, когда мы прощаемся с Кельном и убегаем по боковой сцене, скрываясь от света лазеров в темноте.

Появляется Эрин, чтобы поприветствовать нас как обычно, но в этот раз рядом с ней Валерия.

– Отличная работа, – говорит Валерия Джону, сжимая его плечо. – Никаких замечаний. Я знала, что ты сможешь это сделать. Все было не так уж плохо, не так ли?

Он натянуто улыбается ей в ответ. Лично я просто рад, что этот взгляд направлен не на меня. Джон совсем недавно начал теплеть по отношению ко мне после той истерики в начале недели. И это несмотря на то, что он сказал, будто между нами все в полном порядке, когда на следующее утро я отвел его в сторону, чтобы извиниться.

Я ловлю взгляд Джона и одними губами произношу: «Ты в порядке?»

В ответ он намеренно смотрит в сторону. Ага. На этом можно закончить.

Валерия поворачивается к Энджелу. От него она получает огромную, небрежную ухмылку. Он, по-видимому, очень доволен собой.

– В следующий раз, – ледяным тоном говорит она, – придерживайся утвержденной хореографии. Сегодня ты всех выставил в плохом свете. Выглядел так, будто не знал, что вообще происходит.

– Я знал, что происходит, – говорит он. – Я вместе с Джоном танцевал его партию.

– Танцуй свою партию.

– Мне больше нравится партия Джона.

Валерия смотрит на Эрин в поисках помощи, но та отмахивается от нее.

– Энджел, – говорит Эрин, пока мы идем, – я знаю, что все устали, но ты ставишь себя в неловкое положение. Придерживайся того, о чем мы договорились, хорошо? Теперь ты совершеннолетний, и я ожидаю, что ты будешь вести себя как взрослый.

Я готовлюсь к тому, что она надавит на него насчет наркотиков. Черт, даже сейчас это очевидно. Его зрачки настолько расширены, что радужка почти не видна, а челюсть сводит судорогами. Но Эрин этого не делает. Неужели она… Не замечает? Или ей просто все равно?

Пока мы занимаемся привычной рутиной – раздеваемся и отдаем одежду нашей команде, чтобы те ее сложили, – Джон наклоняется к Энджелу и бормочет:

– Что ты принял?

– Разве ты не слышал Эрин? – бодро спрашивает Энджел, но его голос резок. – Я просто устал.

По взгляду, которым одаривает его Джон, я могу сказать, что разговор еще не окончен. Но пока мы окружены нашей командой, мало что можем ему ответить.

Если они это игнорируют, то нам придется сделать то же самое.

Синхронное, отрепетированное отрицание.

Глава 12

Зак

Сегодня, 10:36 (12 часов назад)

Джефф <geoffbraxton@chorusmanagement.com>

Кому: мне

Дорогой Зак,

Отличные новости! Я разговаривал с Galactic, и они хотят узнать Ваше мнение об одной из наших песен, которая скоро выйдет, – End of Everything. Мы думаем, что она может стать успешным вторым синглом для альбома The Town Red, и тот факт, что Вы напишете ее, даст нам дополнительные баллы, которые действительно помогут выйти за привычные рамки и сделают песню хитом. Поработайте над текстом и перешлите его обратно мне. Я передам его, надеюсь, это сработает и Вы получите признание как автор песен LP[21].

Всего наилучшего,

Джефф.

Последнее время дела идут… Замечательно. Полностью и абсолютно замечательно.

Конечно, новости, которые я узнал из письма, великолепны и я уже обдумываю текст песни. Но быть с Рубеном… это выбивает из колеи. Не могу вспомнить последний раз, когда так много улыбался.

Мы только что завершили еще одно шоу в Кельне, и это было мое лучшее выступление за последние годы. Я был в ударе – идеально брал каждую ноту и чувствовал себя на сцене чертовски весело. Толпа аплодировала громче, чем в последние месяцы. А в конце овации казались бесконечными.

Прямо сейчас Рубен и я сидим на заднем сиденье еще одного темного безымянного микроавтобуса и делим одно из одеял, которые дала нам Эрин. Мы делаем это отчасти потому, что на улице холодно, но также и потому, что мы можем незаметно прикасаться друг к другу.

Я пытаюсь быть не настолько заметным, в отличие, как мне кажется, от Рубена. Он кладет руку на внутреннюю часть бедра и медленно проводит ею вверх.

Единственной проблемой было то, что я тоже хотел прикасаться к нему. Ко всему его телу. И хотя у меня колотится сердце от того, чем мы занимаемся вблизи остальных, я не останавливаю Зака и не убираю руку с ноги. Все будет в порядке. Мы оба смотрим в разные окна, расположенные в противоположных сторонах, и притворяемся, будто очарованы городом и никогда раньше не делили одно одеяло на заднем сиденье. Мы – группа и делимся практически всем. Если кто-нибудь взглянет на нас, то не увидит ничего необычного.

Рубен убирает ладонь с бедра, и я уже скучаю по ней, но затем он начинает водить пальцами по моей руке и рисовать круги на запястье. Я поворачиваю руку, и наши пальцы переплетаются.

– Эй, мальчики, – произносит Эрин с переднего сиденья.

Как можно более непринужденно я убираю руку. Глазами пытаюсь молча извиниться перед Рубеном. Но если уж на то пошло, из-за его широко распахнутых глаз кажется, будто он встревожен так же, как и я.

– Уберите свои телефоны и выгляните в окно хоть на секунду, – говорит она. – Скоро мы проедем мимо Кельнского собора.

Микроавтобус заезжает за угол, и через переднее окно открывается вид, пожалуй, на самое невероятное здание, которое я когда-либо видел. Это высокое строение в готическом стиле, которое, честно говоря, вполне уместно будет выглядеть в фильме ужасов. Его каменные шпили освещены сотнями золотистых огней. Не уверен, что мое мнение не оскорбит кого-то или что-то типа того, но это похоже на замок, в котором мог бы жить монстр. Например, Дракула или кто-то похожий. Это так круто, причудливо.

Я заворожен этим видом.

Водитель останавливается, и я начинаю улыбаться. Снова. Проклятье. Несмотря на то что трудно держать глаза открытыми, я чувствую, как в груди зарождается надежда. Если снаружи так круто, кто знает, каково будет внутри? Бьюсь об заклад, потрясающе.

– Это нечто, да? – говорит Эрин. – Я знала, что тебе понравится, Зак.

Он великолепен.

– Мне тоже нравится, – произносит Джон с благоговением.

Его чувства могут быть связаны с тем, что он религиозен. Не знаю, может быть, для него это нечто гораздо большее, чем просто красивое здание.

– Не могу поверить, что не знал о его существовании.

Остальные только бормочут в знак согласия. Энджел фотографирует собор на телефон, и я вижу, как он кому-то отправляет снимок в Snapchat. Наверное, очередной модели.

Рубен раньше подключался к разговору, но сейчас сосредоточен на своем телефоне, экран освещает его лицо. Хмурый взгляд говорит мне все, что нужно знать. Его мама, должно быть, снова написала. Теперь он получает от нее несколько сообщений в день. Его родители не интересуются его состоянием. Никогда. Лишь постоянно отправляют ссылки на критикующие статьи в интернете.

– Эй, – говорю я, – игнорируй ее.

Парень сжимает губы и кладет телефон обратно в карман. Но я его знаю и уверен, что он прочтет любую статью, которую прислала мама, как только останется один. Он ничего не может с этим поделать.

Эрин кивает водителю, и мы отъезжаем от обочины.

Подождите, нет.

Я наклоняюсь вперед, чтобы узнать, можем ли мы зайти внутрь.

– Эй, Эрин.

– Что?

Все начинают пялиться на меня, и в любом случае ответ будет «нет». Я уверен в этом.

– Неважно, – отвечаю я, откидываясь обратно на сиденье.

Я должен был сразу догадаться, нежели питать ложные надежды. Это было так бессмысленно.

– Мы вернемся, – говорит Рубен, его голос чуть выше шепота. – Мы еще увидим собор.

Он тянет свою руку под одеялом. Я протягиваю свою в ответ, и Рубен сжимает ее.

Интересно, что он имеет в виду, произнося «мы». «Мы», то есть группа, или «мы» – он и я. Он уже использовал слово «отношения» для описания того, что происходит между нами, но это была оговорка. По крайней мере, он клянется, что так и было. Хотя я уверен, что в тех словах была доля правды.

Самое странное, что эта мысль меня совсем не пугает. Нечто подобное я ждал со времен Ханны. Что-то, что просто щелкает у тебя в голове. Мысль о том, что мы с Рубеном будем парой – не просто приятно проводить время, но и отправимся вместе в отпуск по Европе. Нам остается лишь наслаждаться друг другом наедине, но я знаю, что оно того стоит. К тому же мне нравится проводить время вместе. Очень.

Прежде чем совершить каминг-аут как пара, нам нужно будет объявить об этом публично. Рубен пока не готов. Уверен, что люди будут обсуждать, но прямо сейчас мысль о нас двоих как о паре кажется мне милой. Быть рядом друг с другом, отлично проводить время, целоваться при каждом удобном случае… Это звучит замечательно.

Рубен и я тайно держимся за руки всю дорогу до отеля, убрав их лишь тогда, когда нам нужно выходить. Как и везде, где мы останавливались на протяжении тура, Excelsior Hotel Ernst один из лучших в городе, и это видно. Но сейчас этот факт меня немного раздражает. Хоть и приятно увидеть новое место, но через некоторое время все отели начинают выглядеть одинаково. Это не Кельн, это просто очередной модный отель. Мы могли бы быть где угодно прямо сейчас. Может быть, я веду себя как мальчишка, но все это начинает казаться немного безликим. Как будто мы все еще гастролируем дома.

Рубен подталкивает меня.

– Все еще расстроен из-за собора?

Я застыл, позабыв, что все еще могу общаться с ним на публике.

– Просто он выглядел потрясающе, – отвечаю я. – Мне так нравится этот готический стиль.

– Ты такой странный.

– Говорит музыкант, который всегда слушает один-единственный альбом.

Я замечаю, что Энджел и Джон наблюдают за нами. Джон выглядит довольным, а Энджел улыбается. Интересно, как бы они отреагировали, если бы узнали. Я уверен, что ребята, по крайней мере, поддержат, но думаю, что нет никакого другого способа узнать это, пока все не случится.

К тому времени, как мы добираемся до нашего коридора, глубочайшая усталость превратила меня в сварливого тролля, и я просто хочу лечь в постель, надеть наушники и послушать музыку. Музыку, которая нравится мне. Я, наверное, самый невозмутимый человек в группе, за исключением, может быть, Джона, но все же у меня тоже бывают моменты, когда я становлюсь невыносимым и все ненавижу. Просто я стараюсь делать так, чтобы окружающие этого не замечали. Энджел и Джон заходят в свои номера, и я вижу, что коридор опустел.

Рубен слоняется возле своей двери. Он указывает головой в сторону своей комнаты.

Хорошо.

Это намного лучше, чем мой первоначальный план.

Я подхожу и проскальзываю внутрь достаточно близко к телу парня. Но не слишком. Потому что сейчас это нормально. Часто Рубен слегка ухмыляется перед тем, как я собираюсь его поцеловать. Я даже не знаю, осознает ли он, что делает, но одного взгляда на эту улыбку достаточно, чтобы я стал твердым как камень. Уже. Проклятье. Мне неловко, что он может это увидеть, и выбор узких джинсов сегодня определенно был ошибкой.

Он закрывает дверь, и в ту секунду, когда она захлопывается, я подхожу ближе, прижимаю Рубена к ней, положив руки ему на бедра и крепко стиснув.

– Эй, – произносит он, глядя на меня широко открытыми глазами.

Я целую его с такой силой, что вдавливаю в дверь. Совсем недавно я чувствовал себя уставшим, но не сейчас. Я хочу этого. Мне это нужно. Любое разочарование, которое я ощущал ранее из-за того, что нам не удалось посетить те места, мимо которых мы проезжали, уходит. Номер Рубена – это единственное место, где я хочу быть прямо сейчас. Забывшись на мгновение, Рубен поглаживает мои предплечья. Он снимает с меня рубашку и отбрасывает ее в сторону.

Парень касается моей обнаженной груди. Я собираюсь снять с него рубашку, но он останавливает меня.

– Ты прекрасен, – произносит он.

Рубен проводит пальцем по животу, целует меня в шею, и я закрываю глаза, наслаждаясь ощущениями. Его губы прижимаются так сильно, что мне почти больно, но совсем немного.

– Ты тоже.

Я снова целую его, чтобы отвлечь, и прижимаюсь к телу парня. Он обнимает меня, коснувшись спины. Затем его ноги обхватывают мою талию, и я вжимаю Рубена в стену.

– Не думал, что смогу так, – говорю я.

Он смеется и кладет голову на мое обнаженное плечо.

– Ты натурал.

У меня перехватывает дыхание. Никто не знает об этом. Это мой первый секрет с момента основания Saturday.

Рубен наклоняет голову, я дразню языком его кожу и вдыхаю аромат. Рубен издает тихий стон, и мне так нравится, что он немного дикий. Мне хочется быть более неистовым, но я не собираюсь оставлять засос. Ну, я бы это сделал, но не хочу лишних вопросов, которые последуют, если кто-нибудь увидит. Вместо этого я поднимаю руку и провожу по его груди, а затем веду ее вверх, зарываясь в волосах. Сжав пальцы, я отвожу его голову в сторону и целую шею.

Он начинает смеяться.

Я отстраняюсь. Даже несмотря на то, что я удерживаю бо́льшую часть его веса, мне комфортно.

– Что?

– Все в порядке.

– Нет, что такое?

– Я раньше думал, что ты весь такой из себя гетеросексуал.

– Ну, я им был, – теперь я тоже произношу это со смехом.

Опустив Рубена на землю, я касаюсь пальцами края его рубашки с немым вопросом. Рубен поднимает руки, чтобы я снял ее, мои ногти слегка царапают его кожу.

Нежно толкаю парня в сторону кровати.

Он с ухмылкой падает на нее. Я забираюсь сверху, обхватывая его лицо и чувствуя, что Рубену так же хорошо, как и мне.

Мне нужна секунда, поэтому я отодвигаюсь, чтобы лечь рядом с ним. Мы оба тяжело дышим.

Он великолепен.

Его обнаженная грудь ритмично поднимается и опускается. Для меня все еще в новинку наблюдать за ним, не опуская глаз в смущении, или отвлекаться, чтобы отрицать очевидное. Его грудь подтянута, а кожа выглядит идеально гладкой и загорелой.

Рубен начинает растирать мою руку тыльной стороной ладони. Это немного пугает, но я так близок к тому, чтобы прикоснуться и поцеловать его, и думаю, что пора притормозить, но не хочу. Я наклоняюсь и целую его, зажав руку между нами.

– Ты раньше это делал? – спрашивает он.

Его глаза полузакрыты.

– Ты о чем?

– Например, ты когда-нибудь… – Он замолкает, подбирая слова. – Продвигался… так далеко с парнем?

Щеки начинают гореть.

– О нет. Это проблема?

– Нисколько. Просто спрашиваю.

Я ложусь обратно и кладу руку за голову.

– Круто.

– Итак… Если бы мы зашли дальше, это было бы для тебя в новинку.

Я почти не дышу. Думаю, я догадываюсь, к чему он клонит, и знаю, что происходит.

– Да.

Мой голос тонкий и пронзительный, и я сглатываю.

– Как ты к этому относишься?

Я так задыхаюсь, что мне едва удается выдавить слова.

– Правда, очень хорошо.

– Ладно, – шепчет он.

Я дрожащими пальцами расстегиваю джинсы, безуспешно пытаясь не смотреть на Рубена, пока он медленно стягивает свои. Как только мы оказываемся в нижнем белье, то оба останавливаемся. Почему-то это похоже на момент истины. Мы никогда не были полностью обнаженными рядом друг с другом.

– Что? – спрашивает он, выглядя почти застенчиво, что странно, потому что он так идеален.

– Ничего, ты просто отлично выглядишь.

– Что ж, – усмехается он, – спасибо. Ты тоже.

Рубен делает паузу.

– Серьезно, ты уверен, что все в порядке? Я знаю, что для тебя это в новинку, поэтому не хочу тебя торопить…

– Не переживай. У меня есть опыт, но не с парнем.

– И как ощущения?

– Не так уж и сильно отличается.

С его лица сходят все краски.

Я целую его в плечо.

– Я говорю о том, что все ощущается так естественно. Что ты чувствуешь?

– Ах да, я почти уверен, что сейчас все в порядке. В моей постели Зак Найт. Знаешь, сколько людей сейчас убили бы, лишь бы оказаться на моем месте прямо сейчас?

– Хороший знак для меня. – Я начинаю целовать его шею. – Будь осторожен, я мог бы решить играть за вашу команду. Что это за гриндер[22], о котором все постоянно говорят?

– Заткнись, – отвечает он, целуя меня в ответ и опуская руку ниже груди. – К тому же я могу придумать причину, по которой тебе не стоит устанавливать гриндер.

Мир перестает существовать.

Я иду в ванную. Зайдя внутрь, разглядываю себя в зеркале. Волосы в беспорядке, щеки покраснели.

У меня только что был секс с парнем.

Знаю, это были лишь руки, но я бы сказал, что это все равно считается. Рубен входит и прижимается к моей спине. Потом он разворачивает меня и целует.

– Я должен идти, – говорю я. – Чтобы не было подозрений.

– Нет, останься.

– Я хочу… Просто…

– Я понял, – произносит он, склонив голову. – Иди.

Оставляю поцелуй на губах парня и выхожу из ванной, чтобы одеться. Я проверяю, на месте ли ключи и бумажник.

Затем покидаю комнату, краснея от счастья.

О нет.

Снаружи, дальше по коридору, Киган, делает обычный обход. Серьезно, опять? Каким-то образом мне удавалось натыкаться либо на него, либо на Полин всякий раз, когда я крался из комнаты Рубена. Начинаю думать, что это вселенная играет со мной какую-то злую шутку.

Киган уставился на меня.

Я иду к своему номеру настолько беспечно, насколько это возможно.

– Рубен показывал мне… кое-что, – говорю я, подходя к двери.

– Снова? – отвечает Киган нарочито небрежно. – Я удивлен, что вы двое вообще можете что-то делать днем.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я скрипучим голосом. Он всегда предает меня. Я не должен был отвечать. Нужно было просто кивнуть и уйти, и…

– Это уже третий раз за последнее время, когда Рубен показывает тебе что-то в своем номере в час ночи. Разве вы не встаете в жуткую рань?

Игнорируй его, просто игнорируй.

– Я… Что ты имеешь в виду?

– О, я ни на что не намекаю. Просто я не знаю, откуда вы, дети, черпаете свою бесконечную энергию. Вы двое в последнее время почти не сомкнули глаз. Если не ты в его комнате всю ночь, то, значит, он – в твоей.

Я уставился на мужчину, а Киган пожал плечами.

– Спорим, ты как минимум рад, что хоть разобрался с тем, за что боролся?

Мне не следует доверять.

Я только усугублю ситуацию, если останусь здесь, поэтому иду в свою комнату и закрываю дверь.

Дерьмо. Он знает. Я просто выдал нас. И теперь он расскажет Джеффу, и все пойдет хреново.

Выключаю свет и падаю обратно на кровать. Вокруг меня все рушится.

Что я наделал?

Сейчас все проясняется, и с этим пониманием приходит страх. Я не только занимался сексом со своим лучшим другом, но также с парнем, который фактически мой коллега. Сейчас все хорошо, но если что-то изменится, то это может стать катастрофой. И меня поймают.

Кто-то, кроме нас двоих, теперь в курсе.

Я начинаю переписываться с Рубеном.

Зак: Привет. Киган знает. Он выглядел очень подозрительным, когда я только что столкнулся с ним.

Рубен: Подожди, что?

Зак: Ага. Он сказал, что мы проводим каждую ночь вместе.

Рубен: Черт.

Ладно.

Черт.

Так что нам делать?

Зак: Я не знаю. Думаешь, он нас выдаст?

Я кусаю губы, пока жду ответа.

Экран загорается.

Рубен: Если он нас поймал, то не нужно много времени, когда это сделают другие. Думаю, мы были слишком наивны, рассчитывая вечно прятаться. У меня плохое предчувствие о том, что рано или поздно все вскроется. Вопрос только в том, готовы ли мы разбираться с последствиями?

Я знаю, чего он добивается. Мои руки дрожат, когда я печатаю:

Зак: Предпочитаю, чтобы они услышали это от нас. Если они узнают каким-либо другим способом, у нас будут большие проблемы. Может быть, мы скажем им завтра?

Однако я не отправляю. Если сделаю это, люди узнают обо мне так же, как они узнали о Рубене. Но, к слову, ни одна частичка меня не стыдится того, чем я с ним занимаюсь, и с каждым днем становится все комфортнее думать о себе как о бисексуале.

Chorus достаточно ясно дал понять, как они относятся к секретам. Им нужно рассказать обо всем, что происходит в нашей жизни, чтобы они смогли планировать дальнейшие действия и наша версия не отличалась. Если я хочу продолжать встречаться с Рубеном, то мы должны прекратить прятаться. Иначе кто-нибудь нас выдаст и все полетит к чертям. Мы должны опередить их.

К тому же Энджел и Джон – двое из моих ближайших друзей. Я хочу, чтобы они знали. Лишь надеялся, что у меня будет больше времени для принятия решения.

Но… Больше нет.

Нажимаю отправить.

Рубен: Ты уверен?

Зак: Ага. Я хотел бы, чтобы у нас было больше времени, но ты прав. Не хочу, чтобы они узнали как-то иначе, кроме как от нас.

Рубен: Верно. Ну, может быть, поспишь, и если потом ты все еще захочешь, мы расскажем утром за завтраком.

Зак: Звучит неплохо. Спокойной ночи.

Рубен: Спокойной. Сладких снов

НЕЕЕТ. Я ХОТЕЛ ОТПРАВИТЬ ЭТО ☺

Зак: Ну-ну. ☺

Рубен: ☺

Неудивительно, но я плохо спал прошлой ночью.

Я стою в душе. Правда, должен был выйти пять минут назад, но все еще здесь. Продолжаю повторять себе, что постою еще несколько минут.

Я даже не знаю, почему тяну. Открыться перед Рубеном было столь замечательно, и сейчас, когда самый важный человек в курсе, совершить каминг-аут стало намного легче. Не без труда, но много проще.

Рубен показал мне, как здорово, когда люди знают о скрытой части меня.

Парень несколько раз спрашивал, точно ли я уверен, и я действительно не сомневаюсь. Возможно, не совсем то, что я хочу сделать, но думаю, что выбор правильный. Рубен поражен, как быстро все происходит, и я полностью его поддерживаю. Уверен, что за то время, пока я скрывал свои чувства, стало понятно – молчание разрушительнее правды.

Так что да. Насколько я могу судить, у меня нет причин для того, чтобы не совершить каминг-аут перед командой, и, возможно, сделав это, я получу многое.

Не могу заставить себя выйти из душа. Думаю, это связано с тем, что, однажды сказав что-то, я не смогу вернуть эти слова обратно, поэтому я хочу быть уверенным на сто процентов.

Прошлой ночью я часами читал все статьи и посты Reddit о каминг-ауте, которые только смог найти. Я нашел раздел Reddit под названием Gaybros, где было много отличных советов. Увидев в интернете бесчисленное количество таких же парней как я, рассказывающих о своем каминг-ауте, я действительно успокоился. Единственными людьми, в чьих семьях, казалось, имелись серьезные проблемы с принятием, были верующие, что немного напугало меня, учитывая, какими католиками были Брекстоны. Опять же, у меня есть огромное преимущество в том, что Джон на нашей стороне. Он никогда не относился к Рубену так, как остальные, и я знаю, что у Рубена и Джона было много душевных разговоров о границах между религией и сексуальностью. Джон всегда считал, что Бог, в которого он верит, любит каждого. У Рубена есть некоторые вопросы к церкви, а именно к тому, как она относилась к геям на протяжении всей истории. Но парень знает, что Джон и многие другие христиане поддерживают его. Он лишь имеет в виду, что хочет, чтобы Джон и похожие на него люди стали относиться к людям с нетрадиционной сексуальной ориентацией более толерантно. И по большей части Джон с ним соглашается.

Джефф, однако…

Я не думаю, что он рассердится из-за того, что я гей. Но это определенно изменит концепцию нашей группы, как только это станет достоянием общественности. Насколько мне известно, два участника одного и того же бойз-бенда никогда раньше не встречались. Или совершали бы каминг-аут на пике успеха группы. Это станет большой новостью, если попадет в руки общества. Более того, это может легко стать отличительной чертой Saturday.

К тому же я не тупой. Мне известно, кто наши основные слушатели, и это девочки-подростки. Наши фанаты очень толерантны и чаще всего хорошо относятся к ЛГБТ+. Но большая часть нашей привлекательности всегда заключалась в том, что мы – парни мечты для фанаток. Есть причина, почему каждый из нас является воплощением определенного архетипа – дело заключается в том, что у самых разных девушек есть свой идеальный парень, который ей подходит и на кого она западет. Это целая наука: Джефф сделал нас максимально притягательными для большинства. Если половина группы будет гомосексуалами, то это может испортить ситуацию. Часть нашей мужской аудитории – геи и другие представители сексуальных меньшинств, но без гетеро- и бисексуальных девушек мы потеряем львиную долю фанатов.

Ладно.

Нужно прекратить оттягивать время.

Я выключаю воду.

Я справлюсь с этим. Это не обязательно должно быть связано с моим имиджем или Saturday. Лишь искренний разговор с двумя лучшими друзьями о том, что я наконец осознал многое. Маме я расскажу во время нашего следующего телефонного звонка, вероятно, через несколько дней. По крайней мере, мне не нужно делать это сейчас, потому что проблем и без того много.

Когда я выбираю одежду, то уделяю этому больше внимания, чем обычно. Это похоже на образ, который бы выбрал парень-би? В итоге я останавливаюсь на черной футболке, рваных джинсах и ремне с заклепками, потому что так я чувствую себя самым типичным Заком. Мне кажется, это говорит о том, что парень-би надел бы подобный наряд.

Проверяю свой телефон. У меня новое сообщение от Рубена.

Рубен: Так ты скоро? Остальные завтракают. Ты действительно готов рассказать им о нас?

Зак: Ага, уже бегу. Потерял счет времени. И да, поверь мне.

Рубен: Я просто хочу знать, что это твой выбор, Зак. Chorus не должен влиять на это.

Они вроде как уже это делают. Но какая разница.

Зак: Они не имеют к этому отношения. Это мое желание.

Спускаюсь в ресторан на нижнем этаже отеля. Ребята из Saturday сидят за столиком в дальнем конце зала, у каждого тарелки, в которых тщательно собраны со шведского стола блюда с высоким содержанием белка. Я беру булочку из цельнозерновой муки, натуральную арахисовую пасту, яичницу-болтунью и колбасу, затем присоединяюсь к остальным.

– Guten Morgen[23], – произносит Энджел, откусывая здоровый кусок сосиски.

Кажется, никто ничего не подозревает. Энджел сидит в телефоне, набивая рот, а Джон притащил здоровенный роман «Колесо времени», который он читает каждый раз, как находит время. Я откусываю свой рулет.

Сейчас самое подходящее время, я думаю. Мы сидим так далеко от остальных, самое время открыться.

– Эм, – говорю я, – у меня объявление.

Джон поднимает глаза, в отличие от Энджела.

– Что такое? – спрашивает Джон.

И… понеслась.

– Эм… Да есть кое-что, о чем вы оба должны узнать.

Это, наконец, привлекает внимание Энджела.

– Что ты сделал? Замутил с проституткой? Я понял, ты воруешь в магазинах, да?

– Что? Нет, ничего подобного.

– Черт, – произносит он, глядя на меня. – Черт возьми, тебе нравятся парни?

Что ж, это один из способов.

– Эм, на самом деле да. Я би.

– Признался-таки, – произносит он, откусывая еще один кусок сосиски.

Джон замирает.

– Простите, что не рассказал вам двоим раньше, я просто пытался разобраться в этом и затем… Ладно. Джон, ты слишком тих.

– Правда? Прости. Я просто слушаю. – Что-то мелькает на моем лице, потому что его глаза расширились. – Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, несмотря ни на что?

– Ага. Я тоже тебя люблю.

Он ухмыляется и слегка бьет меня по плечу.

– Это здорово. Рад за тебя, Зак.

Энджел упирается в меня взглядом, затем переводит глаза на Рубена, который демонстративно отводит взгляд.

– Не может быть!

– Что? – спрашивает Джон.

– Они мутят.

Джон так резко поворачивает голову, что я начинаю переживать, чтобы бедняга не свернул шею.

– Что?

Рубен взглядом спрашивает меня: «Могу я им рассказать?»

Я киваю. Да начнется шоу.

– Энджел не ошибся, – отвечает он.

– Черт возьми, – произносит Энджел. – Это серьезно.

– Говори тише, – шипит Джон. – Ты уже рассказал Эрин?

– Еще нет, но вроде как собираюсь, – сообщаю я. – Киган поймал нас прошлой ночью.

– Скандал! – восклицает Энджел. – Ах, люблю это. Вас двоих застукала за сексом охрана, какая драма.

Я начинаю краснеть.

Джон хмурится.

– Это значит, что они практически заставляют тебя открыться, Зак.

– Нет, я имею в виду…

– А по-моему, это звучит именно так.

– Согласен, – говорит Энджел. – Это дерьмово.

– Я не против того, что люди будут в курсе, – замечаю я. – Правда. Конечно, может, это не то время, которое бы я выбрал, но все в порядке. Мне не стыдно быть бисексуалом.

– И не должно быть, – замечает Рубен.

– Ты же знаешь, что папа взбесится из-за этого? – произносит Джон, переводя взгляд с Рубена на меня. – Но я рад за вас. Серьезно. Из вас получится отличная пара.

Рубен краснеет.

– Мы не встречаемся.

– Друзья с привилегиями, да какая разница. – Энджел подпрыгивает. – Это все еще мило.

Парень встает.

– Ты знаешь, что это подразумевает? Обнимашки!

– Мы правда должны это делать? – Рубен ворчит, но когда Энджел притягивает нас к себе, на его губах расцветает улыбка.

Это так забавно. Раньше групповые объятия были важны для нас четверых. Я даже не осознавал, как скучал по этому.

Я знал, что могу положиться на Энджела и Джона, но так здорово убедиться в этом не только на словах. Мои догадки были верны.

Через весь ресторан я замечаю, как заходит Эрин. Скоро мне нужно будет рассказать ей. Но у меня есть в запасе несколько секунд.

Этот момент принадлежит лишь мне.

Глава 13

Рубен

– Что ж, очевидно, это прекрасно.

Из всех вещей, которые я ожидал услышать от Джеффа во время этого звонка, эта оказалась в самом низу списка. Где-то между «мы разрешаем вам проявлять свое творчество, парни» и «я решил стать пятым членом группы Saturday».

Зак сидит рядом со мной на стуле с сияющим лицом. Я не уверен, что в нем есть хоть немного подозрительности.

– Серьезно? – спрашивает он.

– Конечно!

На экране Джефф откидывается на спинку стула, его и без того широкие губы расплываются в улыбке. Это опасная улыбка. Улыбка человека, наблюдающего, как его противник по шахматам совершает роковую ошибку. Кто-то, наблюдающий, как его враг подписывает себе смертный приговор.

Или я стал чертовым параноиком, выросшим в доме, полном угрожающих улыбок, и не могу поверить в то, что высокопоставленная личность искренне радуется за меня, когда я нутром чувствую, что пошел против их плана. Того или иного.

Эрин сидит на краю кровати, так что мы заняли оба места за столом. Она показывает нам большой палец вверх, и от ее улыбки определенно не веет опасностью. Может, мне стоит расслабиться.

– Юная любовь прекрасна, мальчики, – продолжает Джефф, по-видимому, взяв на себя роль поэта-романтика. – Надеюсь, что мне не нужно втолковывать вам важность поддержания профессиональных рабочих отношений, независимо от того, как сложатся ваши отношения.

Хотел бы я, чтобы он не произносил слово «любовь». Все это немного напрягает. Но я уверенно киваю, отбрасывая смущение.

– Естественно. Для нас обоих группа стоит на первом месте.

– Рад это слышать.

И снова эта улыбка. Мои руки сжимаются в кулаки против собственной воли, будто готовятся к нападению.

Зак выпрямляется и кладет руки на колени.

– Хм, я должен был рассказать вам, однако я не готов к… Есть большое количество людей, которые еще не знают. Например, мои родители. Может ли это пока остаться между нами в рамках рабочих соглашений?

На этот раз Джефф выглядит искренним.

– Конечно, Зак. Мне бы и в голову не пришло поступить так за твоей спиной. Твоя личная жизнь – твое дело.

Зак, кажется, расслабился и улыбается мне с облегчением. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но губы будто наливаются свинцом.

Затем Джефф продолжает:

– На самом деле, я думаю, вы не должны торопиться. Мы пока что не готовы сделать это достоянием общественности в любом случае.

– Нет? – спрашиваю я, пытаясь сохранить голос беззаботным.

Дело в том, что все это похоже на дежавю. От журналистов, которые должны быть в курсе моей ориентации, но никогда этим не интересуются, будто их проинструктировали не задавать лишних вопросов, до «инсайдеров», постоянно «сливающих» истории о моих последних похождениях с девушками, и до десятков бесполезных статей, которые публикуются по согласованию с нами, призывая поделиться своим видением идеальной женщины. Не нужно быть гением, чтобы прочитать между строк: на людях ты играешь по их правилам. За закрытыми дверьми твоя жизнь – твое дело.

Зак должен знать об этом. Он видел, как я проходил через подобное. Но, возможно, я слишком хорошо все скрывал, потому что парень не замечает никаких тревожных звоночков. Во всяком случае, он выглядит взволнованным.

Но, возможно, Зак и должен беспокоиться. Я никогда не хотел держать свою ориентацию в секрете, однако для Зака это ново и сбивает с толку. Свобода действий – именно то, чего он хочет. Итак, будет ли концом света желание Джеффа оставить все в тени? Если это то, что нужно Заку, то кто я такой, чтобы поднимать шум?

Тем не менее, для ясности…

– Согласен, – говорю я с фальшивой радостью. – Никакой спешки. Но когда вы говорите «сейчас»…

– Просто я думаю о России, – произносит Джефф. – Учитывая их политическую ситуацию, для нас самым важным является ваша безопасность, мальчики. Наша задача – заботиться о вас. Я не могу предсказать, что случится, если эта информация всплывет до окончания тура…

– Верно, – соглашается Зак. – Они могут отменить концерты.

– Так и есть, – говорит Джефф. – У них действуют законы о запрете пропаганды гомосексуальности, особенно среди подростков, из которых состоит большая часть ваших фанатов. Но даже если бы мы нашли способ обойти эти законы, поездка в эту страну во время шумихи в СМИ о ваших отношениях… Ну, некоторые люди могут быть настроены против вас крайне категорично, мы поставим себя в затруднительное положение.

Он говорит «мы». Как будто Джефф будет находиться рядом с нами. Хорошая шутка.

Глаза Зака расширяются.

– Дерьмо.

– Именно. Но по большому счету до финала тура осталось всего ничего. Когда все закончится, мы сможем обсудить наши дальнейшие действия. Звучит неплохо, верно?

Зак с энтузиазмом кивает. Я колеблюсь, затем коротко киваю.

Папа читал мне перед сном сказку про пряничного человечка, которому нужно перейти реку. Лиса предлагает ему забраться на голову, пока плывет. Затем лиса разрывает пряничного человечка на части, пока тот еще в сознании, и вопит: «От меня откусили четвертинку. От меня откусили половинку. Ай-яй-яй, вот я и пропал!»

Когда Эрин выпускает нас из своей комнаты, мы замечаем Джона и Энджела, стоящих прямо за дверью. Джон прикладывает палец к губам и ведет нас в свою комнату. Мы все плюхаемся на кровать, а Зак с блаженной улыбкой на лице откидывается назад, свесив ноги с края постели.

– Все прошло отлично! – произносит он. – Джефф хорошо отнесся к новости.

Брови Энджела взлетают вверх, и Джон вопросительно смотрит на меня. Я пожимаю плечами с легкой улыбкой. В его глазах мелькает жесткость. Если кто и знает, что представляет собой Джефф, так это Джон.

Когда тебя воспитывает лиса, ты несколько раз подумаешь, прежде чем лезть на рожон.

Я тоже должен был знать лучше. Джон не единственный, кто вырос в лисьем логове.

– Это… замечательно, – говорит Джон.

– Ага!

Зак запрокидывает голову еще сильнее, чтобы взглянуть на меня, и протягивает руку. Я сжимаю ее. Наверное, слишком сильно.

Энджел вскакивает и подходит к окну, чтобы посмотреть на толпу.

– Что ж, – произносит он. – К черту это. Если Джефф хоть раз собирается вести себя по-человечески, я думаю, нужно просто принять это.

– Именно, – произносит Зак.

– Итак, когда вы расскажете остальным? – спрашивает Джон.

– Нужно решить, – коротко отвечаю я. – Наверное, после тура.

Джон медленно поднимает подбородок с горькой понимающей улыбкой. Я пожимаю плечом. Ох, я знаю. Мы объявим только тогда, когда это разрешит Джефф, а не тогда, когда будем готовы.

– Итак, тайные свидания? – спрашивает Энджел, отстраняясь от окна и прикоснувшись руками к стеклу. – Скандальненько.

– Только пока, – говорит Зак. – Мы лишь плывем по течению. Кто знает, что будет дальше.

– Верно, – аккуратно произносит Джон. – Только… Будьте осторожны, хорошо? Если вы двое расстанетесь и все станет странно, то дальнейшая судьба группы – лишь вопрос времени.

– Почему ты так думаешь, Джон? – Энджел невозмутимо отталкивается от стены, чтобы пройтись по комнате. – Не похоже, что у нас есть какие-либо примеры того, как Зак и Рубен превращаются в заклятых врагов, как только между ними возникнут недопонимания.

– Мы не можем расстаться, – вношу ясность я. – Потому что мы не пара. Мы просто два человека, которые связаны друг с другом.

Зак прячет голову, чтобы скрыть смех.

Энджел невинно расширил глаза.

– Ох, прости, были ли вы в отношениях, когда ваша «вражда» превратилась в модный хештег?

– Мы понимаем, – вставляет Зак, сев на кровати. – Обещаю. Мы не позволим этому случиться снова. Вы сможете нас удержать.

– Ага, – говорит Джон, в его голосе тоже нет ни следа веселья.

– Только не будьте такими милашками, договорились? – произносит Энджел, медленно поворачиваясь посреди комнаты, будто танцуя соло для нас. – Не нужно напоминаний, что это не я – центр вселенной. Поэтому помни о моих чувствах.

– Не беспокойся, – отвечает Зак. – Ты всегда будешь центром вселенной для Джона.

Джон закатывает глаза, а Энджел не выглядит впечатленным.

– Ура. Но я серьезно. Никаких свиданий без меня, договорились? У меня полный доступ к таким мероприятиям.

– Осторожней в своих желаниях, – отвечаю я. – Некоторые вещи предназначены только для двоих.

Зак вдруг очень заинтересовался потолком и отодвинулся от меня, его лицо приобрело оттенок кетчупа.

Энджел моргает, глядя то на меня, то на Зака, потом изображает рвотный позыв.

– Неа. Это уже слишком. Джон, беспокоиться нужно не о них. Это невыносимо для меня.

Я пожимаю плечами.

– Ну, не надо было говорить о наших свиданиях, если не хотел об этом слышать!

– По крайней мере пусть это будет рейтинг PG[24], – стонет Энджел. – Господи.

– К каким свиданиям, по-твоему, мы можем присоединиться? – смеется Джон. – Не похоже, что сейчас они могут пойти на бранч в местное кафе.

Я пытаюсь сохранить безразличие на лице, но, видимо, у меня это не получается, потому что Энджел тут же набрасывается на меня.

– Чего мы не знаем? – требует он, хватаясь за изголовье кровати.

Я беспомощно смотрю на Зака. Похоже, я не должен рассказывать об этом вместо него. В конце концов, он поведал мне только о каналах.

К счастью, Зак не выглядит так, будто ему неловко. На самом деле на его губах цветет заговорщицкая улыбка.

– Возможно, однажды ночью в Амстердаме нам удалось улизнуть.

– Что? – кричит Энджел. – Как?

– Ты серьезно? – в то же время спрашивает Джон. – Вас могли поймать!

Я ловлю взгляд Зака, и мы ухмыляемся друг другу. Его улыбка мягкая и нежная.

– Рубен предложил воспользоваться пожарным выходом, – говорит он. – Никто нас не заметил, все нормально.

Джон выглядит обиженным, тогда как из Энджела вырывается смех.

– Черт возьми. Кажется, вы раскрываетесь по-новому.

– Такое чувство, что вас больше шокировало то, что мы сбежали, чем то, что мы тайно переспали, – сухо отвечаю я.

Энджел скрестил руки.

– Ну, никто из вас никогда не предлагал сбежать тайком.

– В то же время, – говорит Джон. – Ни один из них никогда не предлагал целоваться?

– К сожалению, ты никогда не получишь ответ на свой вопрос, – с достоинством отвечает Энджел. – Я не трепло.

Зак смотрит на меня и вопросительно поднимает бровь. Я отрицательно качаю головой, сдерживая смех.

– Честно говоря, Зак никогда не просил целовать его, – начинаю я, но Энджел затыкает уши и начинает громко напевать Guilty, чтобы заглушить меня.

Не могу не отметить, что было плохой идеей подать Энджелу мысль о побеге из отеля.

Вряд ли ему никогда не приходило это в голову, учитывая, что буквально на прошлой неделе мы поймали его на пожарной лестнице. Но похоже, что выходка с побегом на улицу для встречи с дилером отличается от ночного побега с целью отправиться в маленькое приключение. Тем не менее прошло несколько дней с тех пор, как мы рассказали ему о том, как сбежали в Амстердаме. Насколько я могу судить, он так и не попробовал. Или, по крайней мере, его не поймали.

На самом деле Энджел был довольно сдержанным с тех пор, как попал в беду из-за путаницы в движениях на сцене в Кельне. Не имею понятия, дошла ли информация до Джеффа или недовольства Эрин было необъяснимым образом достаточно, чтобы он пришел в себя без единого писка.

Вот почему я сбит с толку, получив сообщение в групповом чате о «нескольких друзьях» в его комнате.

Зак, чей телефон зазвонил в тот же момент, что и мой, натягивает одеяло до подбородка и глубоко зарывается в гору подушек.

– Не хочу никуда идти, я просто хочу валяться в кровати и смотреть фильмы. – Он внезапно вскидывает голову. – Или ты хочешь? Если это так, то мы можем сходить. Мне все равно.

– Нет, я был бы счастлив остаться здесь.

Я кладу телефон на тумбочку и прижимаюсь к Заку, чтобы впитать тепло его тела.

В Берлине особенно прохладная ночь, и хотя во всех комнатах установлен климат-контроль, непрерывного стука мелкого дождика по окнам достаточно, чтобы я почувствовал себя сонно и уютно. Мне жаль группу фанатов, сбившихся в кучу возле отеля в надежде мельком посмотреть на нас. Надеюсь, у них есть одеяла. И зонтики.

– Я не слышу никакой музыки, – говорит Зак. – Может быть, это действительно всего лишь парочка друзей.

– Да, конечно, – говорю я и провожу пальцами по его голому плечу к ключице. Он дрожит, глаза темнеют, когда парень смотрит на меня. – Я уверен, что у него там один или два приятеля для зажигательной игры в «Монополию».

Он сглатывает и касается моих пальцев, откидывая голову назад. Зрелище обнаженного и томного Зака что-то зажигает в моей груди. Дело в том, что я уверен, что никогда не видел никого настолько красивого. Я собираюсь наклониться к нему, чтобы поцеловать в губы, в шею или в любое место на теле – везде, где он позволит. Внезапно Зак сжимает мою руку и отталкивает ее. Он вдруг кажется обеспокоенным.

– Думаешь, он в порядке?

Я коротко смеюсь.

– Ах, да, уверен, он прекрасно проводит время.

Но Зак не смеется. Вместо этого он сводит брови и сжимает губы. Я сажусь, чтобы быть ближе, и наклоняюсь к нему.

– Подожди, ты о чем?

– Не знаю. Он просто… Последние пару раз был под кайфом, когда рядом были его друзья… Я, наверное, слишком много думаю об этом.

Однако дело в том, что до сих пор Зак гораздо меньше беспокоился о благополучии Энджела, чем Джон и я. Если даже Зак считает, что что-то не так, то и мне следует задуматься.

– Ты думаешь, нам стоит проведать его? – спрашиваю я.

Его глаза мерцают, когда парень смотрит на меня.

– Ты не против?

Я закатываю глаза и тянусь вперед, чтобы взять рубашку и кинуть ему.

– Однажды ты что-нибудь сделаешь, не спросив разрешения у всех вокруг, и я потеряю сознание от шока.

– Все так плохо? – задает он вопрос, натягивая рубашку через голову.

Подхожу к его стороне кровати и протягиваю руку, чтобы помочь встать.

– Ты хуже всех. Но не переживай, ты все равно самый лучший.

Когда мы добираемся до комнаты Энджела, Джон уже там. Как и надеялся Зак, на этот раз людей действительно мало. Не так, как в Париже. Но, в отличие от Парижа, я никого не узнаю. Комната гудит словно улей. Все общаются, не обращая внимания на то, что в это время говорят другие. Стоят ли они у окна или на коленях на кровати, у них подрагивают конечности, позы очень странные, а глаза распахнуты шире, чем обычно.

Энджел, который серьезно разговаривает с Джоном у двери ванной, бросается к нам, когда мы заходим в номер. На лбу блестят капли пота, а волосы висят влажными прядями.

– Вы пришли, – кричит он, обнимая нас так, что головы бьются друг о друга. – Я думал, вы нас кинете и займетесь своими делами.

Я тру голову, а Зак хватает Энджела, чтобы удержать его.

– Энджел, ты никому здесь не рассказывал об… этом, верно? – шепчет он.

Энджел сужает глаза и дуется.

– Это секрет, – говорит он. – Я не тупой. И не придурок.

Когда он заканчивает свою речь, его голос становится жестче, и я на секунду задумался, не обиделся ли он на то, что Зак засомневался в нем. Но не успеваю спросить, потому что он уже спешит поговорить с незнакомой миниатюрной девушкой с длинными темными волосами, заплетенными в косички.

Джон присоединяется к нам у двери.

– Думаю, я скоро пойду спать, – произносит он тяжелым голосом.

Я знаю, как он себя чувствует.

Два парня, одетые с головы до ног в красивую дизайнерскую одежду, направляются в нашу сторону. Они покрыты логотипами и брендовыми принтами на случай, если кто-нибудь не заметит, что они действительно очень богаты. По иронии судьбы, именно любовь к выпячиванию своего состояния с помощью внешнего вида доказывает, что их богатству от роду всего пять минут. Максимум. Тот, что повыше, протягивает руку, чтобы пожать ладонь каждому из нас, и представляется Элиасом, будто мы на чертовой деловой встрече.

– Я так рад видеть вас троих, – тепло произносит он.

Он говорит так, будто мы старые друзья, но я совершенно уверен, что мы никогда раньше не встречались. Думаю, что весь следующий год он проведет, рассказывая всем, как тусовался с парнями из Saturday и изменил нашу жизнь благодаря своей харизме, мудрости или еще какой-либо хрени. Бог знает, откуда они с Энджелом знакомы. Откуда все эти люди знают Энджела?

Элиас протягивает прозрачный пакетик с тем, что может быть только кокаином, так небрежно, как если бы он передавал сигарету.

– Хочешь немного? – весело спрашивает он.

Мы втроем переглядываемся.

– О, нет. Спасибо. Очень мило с твоей стороны.

– Завтра большой день.

– Это крайне незаконно.

Все оборачиваются, чтобы посмотреть на Джона, и оба парня колеблются с непроницаемым выражением лиц. Я машу им рукой, чтобы рассеять напряжение.

– Вы двое, идите куда шли, – говорю я с напряженной улыбкой. Они исчезают в ванной, плотно закрыв за собой дверь.

Догадываюсь, что их первоначальной целью была деревянная стойка рядом с нами. Если бы у меня когда-нибудь возникло желание снюхать дорожку кокаина, я бы не хотел сделать это под осуждающим взглядом Джона, так что я не виню их.

Энджел вальсирует обратно, держась за руки с хорошенькой длинноволосой девушкой.

– Мы идем на крышу, – говорит он.

– На крышу? – спрашивает Зак. – Там очень холодно.

– Все в порядке. Мы лишь поздороваемся с фанатами.

– С крыши? – уточняю я.

– Да. Лина хочет поприветствовать их. – Он имитирует традиционное приветствие королевы подданным, поджимая губы, и девушка, которой, я полагаю, является Лина, разражается слишком громким смехом. – И из нашего окна не открывается вид на толпу, Рубен, любовь моя.

– Мы скоро присоединимся к вам, – говорит Зак, бросив на меня многозначительный взгляд. – Мы можем поздороваться с ними все вместе.

– Без обид, Заки, но мне не нужен третий лишний. – Энджел сначала щиплет Джона за щеку, потом меня. – Или четвертый. Или пятый. Я вернусь через минуту, выпью, повеселюсь, ради бога. Не то чтобы у нас было так много чертовых возможностей.

Прежде чем мы успеваем возразить, Энджел ведет девушку мимо нас к выходу.

Мы втроем стоим, неуверенно глядя ему вслед. Я украдкой смотрю на Зака. Он так сильно втянул свою нижнюю губу, что она исчезла.

– Они ведь не идут на крышу, верно? – спрашиваю я.

Зак медленно качает головой. Джон выглядит так, будто сбит с толку, но потом к нему приходит понимание.

– О нет.

К тому времени, как мы выбегаем в коридор, Энджела и Лины уже не видно.

– Нужно найти Кигана и Полин, – говорит Джон.

Зак встревоженно смотрит на него через плечо.

– Но он же вляпается в лютое дерьмо!

– Эм, не такое и большое, как если бы они попали в аварию, будучи под кайфом.

Они одновременно поворачиваются, чтобы взглянуть на меня. Ой, думаю, это звоночек.

– Идем, – говорю я, двигаясь вперед. – Если мы успеем поймать их, никто не узнает. Мы позовем охрану, если потребуется.

Нам требуется больше времени, чтобы найти пожарный выход. «В этом коридоре нужно исправить схему аварийных указателей», – отвлекаюсь я. Мы могли бы попробовать добраться на лифте, но лишь потеряем время, пытаясь понять, куда ведет пожарный выход. Не говоря уже о том, что, если мы поднимемся на лифте, нам придется пройти мимо толпы фанатов, собравшихся у главного входа, а также наших берлинских охранников, находящихся в вестибюле.

– Должны ли мы сначала проверить крышу? – спрашивает Джон.

Мы останавливаемся. Вероятно, в этом есть смысл, прежде чем мы побежим на ночную улицу. Но если мы пойдем наверх, то потеряем всякую надежду найти Энджела, если он ушел из отеля.

– Нет времени, – говорю я. – Зак, звони ему без остановки. Посмотрим, сможешь ли ты заставить Энджела поднять трубку. Если он на крыше, то не будет долго тебя игнорировать.

Мы бегом поднимаемся по лестнице, что не так-то и просто, учитывая, что мы начали с сорок первого этажа. Спасибо всевышнему за регулярные тренировки.

Зак выглядывает из двери, чтобы проверить, где мы находимся, прежде чем выбежать. К счастью, дверь выходит на парковку. Достаточно закрытую, чтобы нас не заметила толпа, расположившаяся перед отелем, но подходящую для того, что мы смогли выбраться на улицу.

Воздух ласкает наши лица ледяными пальцами, а ветер дует достаточно сильно, чтобы заглушать слова, унося их с собой вместе с каплями дождя, врезающимися в каждый оголенный кусочек кожи. На мне кашемировый свитер с круглым вырезом – подойдет для вечеринки в отеле, но не для такой погоды. Чертовски жаль, что у меня не было времени захватить пальто.

Мы бежим по асфальту в непосредственной близости от бетонных высоток, и сердце замирает каждый раз, когда мимо нас проезжает машина. Что, если нас кто-нибудь узнает? Что тогда?

– Энджел! – зовет Зак, отчаянно осматривая улицы.

Единственными людьми рядом с нами была пожилая пара, прячущаяся под зонтом. Люди даже не оглянулись на нас.

– Не зови его по имени, – шепчу я.

С таким количеством фанатов, расположившихся в отеле, быть услышанным – вопрос времени. А Энджел – не совсем обычное имя.

Зак кивает в ответ и останавливает нас, собрав в круг.

– Ричи! – кричит он, глядя в небо. – Ричи!

– Это все еще привлекает внимание, – бормочет Джон.

Зак смотрит вниз и хмурится.

– Как я могу заставить Энджела обратить на нас внимание, не привлекая его?

Мы вновь начинаем идти, и Джон качает головой.

– Я звоню Кигану, – говорит он.

– Подожди, – произносит Зак. – Пожалуйста, Джон. Мы не можем просто…

– Они могут пострадать, Зак!

– Просто позволь мне еще раз попробовать позвонить ему.

Мы поворачиваем за угол и попадаем на оживленную главную улицу. Относительная скрытность прошлого переулка теряется, когда нас заливает оранжевое сияние уличных фонарей и фар. Я осматриваю окрестности, глядя на ряды одинаковых деревьев, шумные беседки на свежем воздухе и древние каменные здания, украшенные высокими колоннами кремового цвета. Затем я взволнованно хватаю Зака за плечо. Две многополосные проезжие части разделяет широкий пешеходный переход со скамейками и кустарниками по бокам. По центру этого перехода шагают Энджел и Лина.

Мы снова переходим на бег. Они стоят к нам спиной, поэтому не слышат нашего приближения, пока мы не оказываемся прямо перед их лицами. Когда Энджел наконец замечает нас, то не выглядит так, будто рад появившейся компании.

– Разве я не могу побыть сам по себе хотя бы пять минут? – рявкает он, вырывая руку из пальцев Лины.

Она бросает обиженный взгляд, когда он еще сильнее повышает голос:

– Хотя бы пять минут?!

Мы медленно останавливаемся, и он делает несколько шагов назад. Его глаза дикие и расфокусированные, он тяжело дышит. Джон был прав. Вообще то мы не должны быть здесь без охраны по многим причинам, но Энджел, в частности, не должен находиться на улице прямо сейчас.

Покалывание на затылке говорит мне о том, что за нами уже наблюдают любопытные глаза. Сейчас не нужно обращать на это внимания. Время замедлилось, пока я обдумывал план. Задача под номером один: постараться успокоить Энджела.

– Ты всех пригласил в свой номер, – напоминаю я спокойным голосом. – Гости скучают по тебе.

Он переводит взгляд с меня на Зака, затем на Джона и расставляет ноги.

– Я постоянно нахожусь с вами тремя, – торопливо говорит он. – И больше ни с кем другим. Разве я не заслужил провести хоть немного времени с другим человеком? Разве я не могу этого сделать?

– Конечно, можешь, – отвечает Зак. – Это именно то, о чем мы тебе говорим. Все друзья в твоей комнате, ждут тебя.

– Они не мои друзья. Лина – моя подруга. Лина и я хотим посмотреть Берлин. Особенно когда я проехал пять тысяч гребаных миль и так и не увидел ни кусочка Европы.

– Мы знаем, – говорю я и приближаюсь к парню.

Энджел делает шаг назад. Его колени слегка согнуты, как будто он готов бежать.

– Это фигня. Это полная ерунда. Может быть, нам стоит попросить о встрече с Эрин, посмотрим, сможем ли мы…

– Вы двое, – кричит Энджел, перебивая меня, – уже выходили погулять. Вы повеселились. И ты не даешь мне это сделать? Почему ты думаешь, что такой особенный?

– Энджел, люди смотрят, – умоляет Джон.

И они действительно наблюдают. Мы привлекли внимание нескольких людей на улице, а также некоторых, распивающих напитки перед кафе. Они уже достали свои телефоны.

Энджел раскидывает в стороны руки.

– Пусть смотрят, Джон! Ты так, твою мать, озабочен тем, что люди подумают о нас. Расслабься, вытащи уже чертову палку из задницы, пожалуйста.

– Он переживает за тебя, а не за себя, – отрезаю я твердым голосом. – Ты сейчас всех позоришь.

– О, теперь я – позорище, Лина! – кричит Энджел. – Я единственный из всех нас, кто не ведет себя как чертов робот, и это значит, что я позорище. Ох, Джефф говорит, что я должен возбуждать в людях желание трахнуть меня, поэтому я раздеваюсь. Джефф говорит, что я не могу писать авторскую музыку, поэтому я сочиняю музыку, которую хочет он. Джефф говорит, что я никому не могу рассказать ваш секрет…

– Энджел, – бормочет Зак.

– Твою мать, Зак, – рычит Энджел. – Я буквально только что сказал тебе, что никому не расскажу. Почему ты считаешь меня идиотом?

Я вижу около двух десятков телефонов. И к нам по улице бегут люди, которые выглядят как молодые девушки.

Дерьмо.

Они доберутся до нас через минуту или меньше.

– Джон, – говорю я себе под нос. – Думаю, теперь ты можешь позвонить Кигану.

– Думаешь? – шипит он.

Зак заметил приближающееся полчище людей.

– Энджел, пора уходить, – говорит он.

Они называют наши имена. Выкрикивают наши имена. Громче и громче, по мере приближения. Те, кто наблюдал за нашим разговором, переводят взгляд от девушек к нам, складывая два плюс два. Все больше и больше телефонов рябит перед глазами. Огни светятся все ярче и ярче, пока я не чувствую, что мне нужно закрыть глаза, прежде чем ослепну.

Зак шагает вперед, протягивая руку, но он не дотягивается до Энджела. Приглушенно, почти с нечеловеческим звуком, Энджел хватает Лину за руку и бросается прочь, выбежав на дорогу.

Время замедляется еще сильнее. Вдалеке моргают фары. На достаточном расстоянии, чтобы Энджел и Лина успели пересечь обе полосы. Но затем Зак срывается с места. Бросается вперед, чтобы догнать Энджела.

Фары приближаются, он не успеет.

Я еще не принял решение бежать, но мои ноги уже пришли в движение.

Я обхватываю Зака руками и дергаю обратно на пешеходную полосу. Фары вспыхивают ярким светом, ревут клаксоны, и люди выкрикивают наши имена. Они выкрикивают имя Энджела. Думаю, я тоже кричу.

Мы с Заком спотыкаемся, и я успеваю поймать нас до того, как мы падаем на землю.

Наконец, время принимает привычный ход.

– Господи, Зак, – кричу я, все еще удерживая его. – Что ты делаешь?!

Энджел перебежал на другую сторону улицы. Он колеблется, когда понимает, что фанаты приближаются с обеих сторон улицы. Лина оглядывается на камеры, как загнанный в угол кролик, ищущий путь к отступлению, которого нет.

Я помню, когда такое количество фотографов тоже меня пугало. Теперь меня беспокоит лишь то, что они, вероятно, записывают жаркий спор нашей группы посреди ночи, в то время как один из нас явно не в духе и опасно близок к тому, чтобы публично оклеветать руководство. Это было бы своего рода нарушением контракта, из-за которого мы бы обанкротились как по щелчку пальцев.

Свет фар приближается к обочине рядом с Энджелом. Сердце подпрыгивает в груди, когда я отпускаю Зака. Это фанат? Или кто-то, узнавший Энджела и понявший, сколько денег сможет получить, если затащит его в машину? Вероятно, похищение не станет таким уж сложным подвигом, учитывая, в каком состоянии парень.

Но когда водитель выходит, я чуть не теряю сознание от облегчения. Это Киган.

– Он быстро приехал, – говорю я Джону.

Джон качает головой.

– Я не мог до него дозвониться. Думаю, поэтому.

К счастью, Энджел не поднимает шума, заметив Кигана. То ли потому, что он знает, что тот одержит победу, то ли он понял, что хочет скорее сбежать с этой быстро заполняющейся народом улицы. Зак хлопает меня по руке, я оборачиваюсь и вижу, что Полин подъехала на другой машине и стоит со включенной аварийкой.

Нас не нужно просить дважды – мы забираемся на заднее сиденье так быстро, как только можем, хлопая дверью под нарастающее крещендо людей, выкрикивающих наши имена. Сердце стучит в горле, и я ищу руку Зака в тот момент, когда мы прячемся в салоне автомобиля. Он держит меня мертвой хваткой, потрясенный так же сильно, как и я.

– Вас было не так уж сложно найти, – говорит Полин Джону, пока мой разум снова пытается подобрать слова. – Ваши фотографии по всему «Твиттеру». Вы, мальчики, не можете даже кашлянуть без того, чтобы вас не снимали в прямом эфире, так с чего вы решили, что сможете выйти погулять без охраны? Если вы хотели немного подышать воздухом, то могли бы сказать. Мы бы сопроводили вас, ничего не сказав Эрин! Посмотрите, что теперь происходит!

Конечно, они нашли нас. Мы пропали всего на пятнадцать минут, и нас выследили.

Я еще никогда настолько ясно не осознавал, что за мной следят. Но в то же время я никогда не был так благодарен за это. Конечно, основной минус заключается в том, что нас везут обратно в отель, где вся команда собирается выяснить, чем мы занимались.

Забирайся ко мне на голову. Я перевезу тебя на другой берег.

Глава 14

Зак

Saturday все еще в тренде.

Я жду, когда все утихнет и что-то другое наберет популярность. Боже, пожалуйста, пусть Кардашьян сделают что-нибудь, что угодно, лишь бы отвлечь внимание.

Но нет. Похоже, весь мир решил сделать паузу, чтобы каждый высказал свое мнение о том, что сейчас известно как «Падение Энджела».

И, черт возьми, людям нравится высказывать свое мнение.

Сегодня должен быть день отдыха перед нашим вторым концертом в Берлине, но никто не может усидеть на месте. Большую часть дня мы вчетвером нервничали в комнате Джона, потому что, честно говоря, она самая чистая. Я сижу за столом, пытаюсь разобраться с текстом песни End of Everything. Рубен, Джон и Энджел лежат на кровати, смотрят телевизор или роются в своих ноутбуках.

Chorus изменил пароли к нашим аккаунтам в социальных сетях, обещал временную заморозку, так что мы не можем публиковать ничего, что могло бы доставить еще больше неприятностей. Однако я проверил, и в аккаунте группы опубликовали наше селфи, которое нас попросили сделать несколько дней назад. На нем мы улыбаемся, и кажется, что все в порядке.

Энджел берет пульт и переключает документальный фильм о природе.

– Хэй, – говорит Джон, – я смотрел.

– У тебя должна быть собственная жизнь. – Энджел листает, натыкаясь на новости.

Они говорят о нас. На немецком языке. Это действительно странно.

– Ну зачем? – стонет Джон, откидывая голову на спинку кровати, когда Энджел включает субтитры.

– Просто проверить, – говорит Энджел. – Если они говорят обо мне, будет справедливо, если я это услышу.

Джон притворно кашляет.

– Самовлюбленный, – говорит он между приступами кашля.

– Чья бы корова мычала. Я просто не стесняюсь этого, как ты.

Новости представляют собой шоу, подобное тому, что транслируется у нас на каналах в США. Позади участников дискуссии находится экран с надписью «ЭНДЖЕЛ: СВИХНУЛСЯ?» большими белыми буквами, вместе с фотографией Энджела в середине.

Мы читаем субтитры:

– Мы видели это раньше, все очень по-голливудски. Молодые люди становятся популярными, слава ударяет им в голову, и тогда происходит вот что. Неужели это неизбежно? Что думаешь?

– Слушай, нет, я бы не сказал, что это неизбежно. Есть сотни детей, выросших в центре внимания, которые никогда не делали ничего подобного. Лучше поговорить о них.

Зрители аплодируют.

– У Энджела есть два пути. Первый: он берет себя в руки и возвращает свою жизнь в нужное русло. Второй… не хочу даже думать об этом, но мы видели это раньше.

– Но что могло бы остановить это?

– Он единственный, кто может сам себя остановить. Пока не поймет, что разрушает свою жизнь, ему ничем не поможешь.

– Да пошли вы, – говорит Энджел, выключая телевизор. – Держу пари, они все начинают поливать грязью в ту же секунду, как выключаются камеры. Лицемеры.

Я возвращаюсь к своему ноутбуку и проверяю «Твиттер». Во всяком случае, это еще хуже. Не знаю, чего я ожидал.

Гребаный «Твиттер». Если бы Энджела выложили в «Вайн», я бы не злился.

Видеозапись вспышки гнева Энджела распространилась по всему сайту. Имя Энджел Фан находится в тренде наряду с главным хештегом Saturday. Кадр с криком Энджела стал мемом, а реакция нас с Рубеном, где мы выглядим испуганными, стала популярной гифкой.

Естественно, Chorus был вне себя. Нас держат здесь до дальнейшего уведомления «для нашей же безопасности», что на самом деле означает, пока они не выяснят, каков наш следующий шаг. Как всегда, нам скажут только тогда, когда они примут решение, потому что им виднее.

Я нажимаю на хештег Saturday, который по-прежнему занимает первое место во всем мире. Не знаю, почему я продолжаю проверять. Как будто если я буду следить, то все исчезнет. Однако этого еще не произошло.

Верхний твит – гребаный TMZ с подписью: «ПАДШИЙ ЭНДЖЕЛ: бывший безупречно чистый Энджел Фан из Saturday ВИНОВЕН в том, что напился в Берлине! Посмотрите на его пьяную тираду!»

Я начинаю читать комментарии.

Ничего себе.

Они все пишут о том, чего я боялся. Эта его тирада – подтверждение того, что мы все втайне ненавидим быть в Saturday. Что мы ненавидим группу и хотим сбежать. Даже люди, у которых мы на аватарке, похоже, согласны с этим. Один из твитов с больше чем тремя тысячами лайков твердит:

Я ЗНАЛ, ЧТО ОН НЕНАВИДИТ SATURDAY, АХА-ХА-ХА.

Я продолжаю читать.

Кого это волнует, омг?

Честно говоря, я бы хотел, чтобы они ушли в соло, мы все знаем, что они это сделают. Может быть, тогда мой мальчик Рубен сможет выбраться из этой передряги.

Они давно в стрессе, стримьте REDZONE.

Хочу напомнить людям, что мальчикам разрешено пить в Берлине! Например, кто из вас время от времени не срывался? Боже.

Где Джон? Его задница в беде. #Энджон

Он, наверное, просто разозлился, что Signature флопнулась, ха-ха-ха-ха-ха.

У меня начинает щипать глаза. Это ужасно. Просто сплошная критика.

Мы – бойз-бэнд, так что ненависть входит в нашу работу, и после двух лет постоянных оскорблений в интернете я настолько привык к этому, насколько это возможно. Я научился избегать социальных сетей и стараюсь никогда не читать комментарии. Во-первых, я думаю, что музыка, которую мы создаем, хороша, даже если на самом деле это не мое.

Во-вторых, каждый известный человек, которого я знаю, сталкивался с этим. Некоторые, конечно, больше других, но никто не может нравиться абсолютно всем. Это невозможно. До популярности все думают, что станут тем самым единственным артистом, которого все любят, но такого никогда не происходит. Никогда. У каждого есть по крайней мере одна черта, которая многим людям не понравится. Черт возьми, даже Бейонсе ненавидят за то, что она слишком идеальна.

Дело в том, что хейтеры и тролли не имеют значения, даже если кажется наоборот. Продажи – это самое главное, и мы все еще бьем рекорды. Пока у нас есть это, хейтеры могут болтать свое дерьмо, но мы в безопасности. Я знаю это.

Я выдыхаю.

Пока мы не слишком расстроили Джеффа, мы переживем это. Его мнение – это единственное, что сейчас важно.

Я провожу рукой по волосам, убирая их со лба. В последнее время они постоянно падают мне на глаза. Надо подстричься. Я прочитал еще несколько комментариев, пытаясь найти хоть один положительный. Или хоть какой-то позитивный, чтобы заглушить шум. Дальше, действительно есть много фанатов, которые поддерживают Энджела, но по какой-то причине они кажутся не такими значительными, как хейтеры. Хотя должно быть наоборот. Они должны быть важнее.

Рубен соскальзывает с кровати и подходит ко мне. Я сворачиваю вкладку браузера.

Он начинает растирать мои плечи. Я и не подозревал, что они так сильно напряглись.

– Что смотрел?

– Порно.

– Класс, покажи мне.

Я закатываю глаза и открываю браузер.

– О боже, ты читал твиты?

– Ничего не могу с этим поделать.

– Зак.

– Я знаю.

Энджел спрыгивает с кровати и подходит к нам.

– Что они пишут?

– Уверен, что это хорошая идея? – спрашивает Джон, затем замолкает, пока до него не доходит. – Я всегда такой зануда?

– Только большую часть времени, – говорит Энджел. – Мы все еще любим тебя.

Мы вчетвером сгрудились вокруг моего ноутбука и прокручиваем ленту, прежде чем Энджел заставляет меня нажать на #конецвечеринкиэнджелафэна, ничего нового, но очень токсично.

– Это ужасно, – говорит Энджел. – Меня отменили?

На самом деле мне любопытно, как он относится ко всему этому, но он не сдается. Он лишь ухмыляется, и его глаза загорелись. Хотя я не верю этой реакции. Иногда мне кажется, что Энджел играет персонажа, даже когда не стоит на сцене. Он просто немного отличается от его роли в Saturday.

Раздается стук в дверь.

Мы все подпрыгиваем. Джон рухнул на кровать и переключил канал на телевизоре. Я сосредотачиваюсь на своей удручающей странице с текстом End ofEverything, а Энджел притворяется, что смотрит в окно. Рубен подходит к двери и небрежно открывает ее.

– Что такое?

Это Эрин, она осматривает комнату. Однако мы все выглядим совершенно непринужденно. Здесь не на что смотреть!

– Фух, – говорит она, – я так рада, что вы здесь все вместе.

– Мы в изоляции, – говорит Энджел. – Где нам еще быть?

Я записываю слово «изоляция» в свой блокнот. Классное словечко. Мое сердце в изоляции рядом с тобой?

– Зная тебя, где угодно, – говорит она, нежно улыбаясь и садясь на край кровати.

– Итак, что происходит? – спрашивает Джон, подтягивая ноги. – Папа злится?

– Да, но он беспокоится, мы все беспокоимся. Пока ты был там, с тобой могло случиться все что угодно.

Все замолкают.

– Это моя вина, – говорит Энджел. – Я могу постоять за себя, я знаю, что на минуту потерял самообладание. Никто не виноват, они пришли за мной.

– Хорошо, но этого будет недостаточно.

Глаза Рубена сужаются. Он более скептичен, чем я, и это мне всегда в нем нравилось. Это значит, что с ним гораздо сложнее связываться, чем со мной, потому что я склонен принимать вещи за чистую монету. Однако теперь я понимаю его точку зрения. Я начинаю думать, что Джефф вне себя от ярости, но Эрин все смягчает. Зачем ей это делать?

– Итак, какие у меня неприятности? – спрашивает Энджел. – Скажи прямо.

– Не буду лгать, все плохо.

– Хэй, небольшая грозная тирада еще никому не вредила, верно? – говорит Энджел.

– Если тирада тщательно спланирована, то это нормально. Но это – настоящий кошмар для Chorus. Все думают, что ты ненавидишь быть в группе.

– Это не так!

– Не имеет значения. Важно то, что думает общественность. И они сняли видео и распространили его.

– Что мы можем сделать? – спрашивает Джон.

– Просто дайте нам время, чтобы понять, как все устроить. И нам пришлось внести изменения в систему безопасности. Киган и Полин слишком расслабились.

– В смысле «изменения»? – спрашивает Джон.

– Их уволили, – говорит Эрин.

Нет. Ни за что. Киган и Полин были нашими охранниками уже два года. Я с ними подружился. Я знаю об их семьях. Я забочусь о них.

– Они стали слишком близки к вам и не могут правильно выполнять свою работу, – говорит она, как будто в этом нет ничего особенного. – Мы расторгли контракт с Tungsten’s. Сейчас они уже возвращаются домой.

– Мы даже не можем попрощаться? – спрашивает Энджел.

– Мы решили, что это создаст ненужный стресс для вас.

– Ты не можешь так поступить, – говорит Рубен.

– Уже все сделано. Мы наняли Chase Protective Services, их очень рекомендовали. Они будут охранять вас.

– Скорее держать в плену, – бормочет Энджел себе под нос.

Эрин игнорирует его.

– Еще кое-что. Больше нельзя принимать гостей. Мы не можем им доверять.

– Ты же не серьезно, – говорит Энджел.

– Эй, не говори со мной таким тоном. Мы сделали это, потому что ты налажал. Мы доверяли тебе, а ты доказал, что это было ошибкой. Мне жаль, – говорит она. – Это был долгий день. Просто с этого момента постарайтесь вести себя прилично, хорошо? Я дам вам немного отдохнуть. Завтра важный день.

Она встает с кровати и уходит. Как только дверь закрывается, Энджел встает на ноги и начинает расхаживать по комнате.

– Чушь собачья.

– Она права, – говорит Рубен.

Энджел резко поворачивается к нему лицом.

– Что?

– Ты был под кайфом в незнакомом городе без всякой защиты, – говорит он. – Могло случиться все что угодно.

– Не сваливай все на меня.

– Что это значит? – Рубен стреляет в ответ.

– Просто говорю, что у тебя есть свои способы выпустить пар, – Энджел смотрит на меня. – А у меня свои.

– Вау, – говорит Джон. – Возьми свои слова обратно.

Я скрещиваю руки на груди. Это все, чем я являюсь для Рубена? Способ выпустить пар, пережить тур? Нет, Энджел просто злится.

– Давайте не будем ссориться, – говорит Джон. – Давайте просто…

– Будем хорошими мальчиками, – говорит Энджел, поворачиваясь к Джону. – Чтобы твой папаша сидел в своем кабинете и зарабатывал больше, чем каждый из нас вместе взятых.

– Это не…

– Тебе не кажется странным, что именно ты хочешь, чтобы мы вели себя как можно лучше? Ты просто думаешь о своем наследстве.

– Пошел ты, Энджел.

– О, так ты умеешь ругаться, как смело. Я…

Мне в голову приходит идея, и прежде чем я успеваю ее хорошенько обдумать, я встаю, подхожу к мини-холодильнику и открываю его. Забираю все до единой мини-бутылочки, а затем бросаю их на кровать, заставляя всех замолчать.

– Ну все, – говорю я, поднимая мини-бутылку Fireball[25]. – Я объявляю перемирие. Нам нужна свободная ночь.

Все остальные наблюдают за мной.

– Да ты даже не сможешь выпить это, не подавившись, – говорит Энджел.

Я закрываю глаза на секунду и стараюсь прийти в себя. Если огрызнусь в ответ, то спор будет продолжаться и продолжаться.

– Может, мы и не можем покинуть отель, – говорю я, открывая бутылку, – но мы можем повеселиться здесь. Плюс Chorus платит.

– Я в деле, – говорит Энджел. – Даже не было сомнений.

– Ты уверен? – спрашивает Джон.

Чтобы ответить ему, я поднимаю открытую бутылку и делаю глоток.

О боже мой. Это было ошибкой.

Горло горит.

Я кашляю, все остальные смеются надо мной, пока я бью себя в грудь, чтобы остановить жжение.

– Вот, – говорит Рубен, хватая банку диетической колы из мини-холодильника и наливая ее в два стакана.

Затем он берет у меня бутылку Fireball и выливает то, что осталось, в чашку, прежде чем вернуть ее.

Я делаю глоток. Все еще чувствую вкус виски, но уже далеко не такой горький, как раньше. Сейчас правда вкусно.

– Лучше? – спрашивает он, делая глоток.

– Намного.

– Замечательная попытка взять на себя ответственность, – говорит он. – Я даже напугался.

– Не ври.

– Хорошо, не совсем, но ты такой милый, когда пытаешься командовать.

Я ухмыляюсь, уже немного опьянев.

– И я в деле, – говорит Джон. – Не смогу справиться с этим трезвым.

– Аминь, – говорит Энджел.

– Кто бы мог подумать, – говорит Рубен, начиная массировать мою макушку. – Нам нужно было поссориться, чтобы они поладили.

– Может быть, следовало сделать это раньше.

– Ты, – говорит Энджел, указывая на меня, прежде чем сделать глоток водки. Он пьет ее как воду, – перестань быть милашкой и включи музыку.

– Будет сделано.

Я загружаю Spotify. Я слушал сборник B-sides из раритетов одной из моих любимых групп, которую никто особо и не знал. Чего я хочу, так это песен, под которые мы могли бы выпить и под которые мы забудем обо всем. В итоге я выбираю гиперпопсовую песню, которую, как я знаю, любит Энджел. Нажимаю кнопку воспроизведения.

– Хороший выбор, – говорит Энджел, начиная подпрыгивать. – Похоже, у тебя хороший вкус.

– Ха.

Рубен садится рядом со мной.

– Кстати, ты проиграл, – говорит он, понизив голос.

– Почему?

– Ты все еще милашка.

Я притворяюсь, что вытираю слезы, потому что я почти уверен, что по закону должен это делать всякий раз, когда кто-то говорит комплименты, хотя я чувствую тепло внутри.

И все же это приятно.

Мы все пьяны.

Оказывается, Fireball очень крепкий.

Мы с Рубеном сидим на полу у кровати с вытянутыми ногами, наши руки переплетены. Энджел в ванной, его рвет. Я так пьян, что едва слышу этот ужасный звук из-за музыки и звона в ушах. Джон лежит рядом с Рубеном, его глаза закрыты, голова запрокинута на край кровати.

Комната постоянно покачивается, а зрение расплывается.

– Ты в порядке? – спрашивает Рубен, а затем смеется. – Я в… дрова.

Я улыбаюсь. Где бы Рубен ни напивался, он всегда рассказывает об этом людям.

– Я в порядке. Просто пьян.

– Боже, я тоже. Типа, я никакущий. – Он поднимает мою руку и целует тыльную сторону.

Песня меняется на медленную. Свет в комнате выключен, и все вокруг сине-черное и кружится. О! Я знаю эту песню. Она сексуальная. Песни могут быть сексуальными. Песни Saturday славные, но иногда я люблю и такие послушать. Песни, которые о сексе или о чем-то еще. Может, я мог бы написать песню о сексе. Хотя, возможно, было бы неловко передавать это Джеффу. Типа, вот, смотри, это мои мысли о том, каково переспать с парнем, надеюсь, тебе понравится.

Кстати говоря, Рубен рядом со мной.

– Надо вернуться в мою комнату, – говорю я, хлопая его по носу. – Я хочу спать.

Мы никогда раньше не спали в одной постели, и, черт возьми, не могу поверить, что я только что пригласил его к себе.

– Я не хочу спать, но согласен пойти к тебе.

В ванной Энджела снова тошнит. Мерзость.

Мы с Рубеном, спотыкаясь, поднимаемся на ноги, и Джон открывает глаза.

– Вы уходите? – спрашивает он.

– Да, уже поздно, – говорит Рубен.

Джон встает, и мы прижимаемся, как тренога, используя друг друга для поддержки.

– Хорошо, – говорит Джон, надувая губы, а затем прижимается своим лбом к моему и трет меня сзади по шее.

– Вам двоим так хорошо вместе. Не налажайте, потому что это нечто особенное. А теперь идите, я присмотрю за нашим постоянным беспорядком.

– Я слышал!

Мы с Рубеном выходим в коридор.

И охренеть.

В конце коридора стоят два незнакомых охранника. Они одеты в светло-серые костюмы с белыми галстуками. Их стоическое выражение лица не меняется, когда они видят нас.

Я чувствую себя, словно у меня неприятности, хотя и не сделал ничего плохого. Выпивка в восемнадцать лет здесь легальна. И конечно же этим охранникам рассказали обо мне и Рубене, надеюсь они подписали документы о неразглашении.

Мы с Рубеном идем в мою комнату и заходим внутрь. Рубен в последнее время часто приходит, так что я постоянно убираюсь здесь.

Мы падаем на кровать, наши руки переплетаются.

– Ты и правда сексуальный, – говорю я. – Ты ведь знаешь это, верно?

– С чего ты так решил?

– Не знаю. Наверное, я просто чувствую себя счастливчиком. И понимаю, о чем говорил Джон. Ну… ты знаешь.

Он целует меня в макушку, и я закрываю глаза.

– Я сегодня кое о чем подумал, – говорит Рубен. – Это беспокоило меня.

– Что такое?

– Это связано с тем, о чем я тебе никогда не говорил. И я вроде как хочу тебе сказать, но не хочу, чтобы ты считал меня мудаком.

Несмотря на то, что я пьян, этого признания мне достаточно, чтобы попытаться прийти в себя.

– Скажи мне.

– Ты уверен?

– Ага.

– Правда-правда?

– Да.

– Ладно, сейчас расскажу. В первый день в лагере Hollow Rock мы с мамой по глупости пришли туда рано, там больше никого не было. Потом подъезжает шикарная машина, и мама говорит: «Это Джонатан Брекстон. Его отца зовут Джефф Брекстон. Обязательно познакомься с ним».

Я моргаю. Джон каждый год записывался в Hollow Rock под вымышленной фамилией, чтобы избежать именно такой ситуации. Если бы люди в лагере знали, что он Джон Брекстон, ему бы не дали ни секунды покоя, и он никогда не смог бы понять, почему люди хотят с ним подружиться. Я не узнал, что он сын Джеффа Брекстона, пока Джефф не позвал нас с родителями на встречу после финального концерта.

– Так ты знал, кто такой Джон, когда встретил его?

– Ага.

– А он знает?

– Да. Боже, да, он знает. Он попросил меня никому не говорить, кто он такой, и вот так мы стали друзьями. И я полюбил его, как только узнал поближе. Но как думаешь, смог бы ты… как… как это называется, Зак? О чем я говорю? – он смотрит вдаль. – Предвзятый! Можно ли быть предвзятым, когда знаешь о чем-то подобном? Типа, я думаю, что, когда вы с Энджелом попросили меня выступить с вами в финальном шоу, я бы сказал: «Нет, Джон должен прийти», даже если бы я не знал, кто его отец. Закари, мне бы хотелось так думать. Правда. Но, может быть, и нет. Может, я бы сказал: «Эй, Джон найдет кого-нибудь другого. Они с Энджелом не ладят, так что не будем всех ставить в неловкое положение, бла-бла-бла». Кто знает?

Мой пьяный мозг пытается не отставать от его слов.

– Но он подружился с Энджелом. Теперь все в порядке.

Он вздыхает.

– Дело не в этом.

– Тогда в чем?

– Что, если я использовал его? – шепчет Рубен. – Что, если я подружился с ним, чтобы потом спеть перед его отцом?

– Неправда. Было очевидно, что он тебе понравился.

– Да, знаю. Но все равно, это может быть не так. Все это произошло не потому что мы были хорошими людьми, или потому что работали усерднее всех остальных, или даже просто потому что нам сказочно повезло. Это случилось потому, что моя мама безжалостна, и, возможно, я тоже.

Я рассматриваю его.

– Ты не безжалостный. Ты хороший человек.

– Подожди, подожди. У меня есть точка зрения. Когда ты поцеловал меня, я подумал, что ты меня используешь. По-моему, я уже говорил тебе об этом. Говорил? Ну ладно. Я думал, ты используешь меня, как все остальные. Как любой другой парень. Они всегда натуралы и экспериментируют, или они геи, но хотят прославиться. А потом я начал думать о тебе, и такой «черт!». Наверное, это карма. Я был мудаком с Джоном, и теперь мне придется расплачиваться за это вечно. Никто никогда не полюбит меня таким, какой я есть. Меня всегда будут использовать. Так вот, – заканчивает он, склонив голову набок. – Вот почему я был так расстроен. По большому счету.

Я просовываю руку ему под рубашку.

– Без обид, – говорю я, – но это глупо. У тебя не будет плохой кармы, потому что ты не плохой парень. Ты лишь подружился с парнем после того, как мама подтолкнула тебя; такое случается. И даже если ты был проклят или что-то в этом роде, я разрушил проклятие, потому что я тебя не использую. – Он скользит пальцами по моим бедрам, и я откидываю голову назад. – Хотя я бы не возражал использовать тебя для кое-чего…

– Ты пьян.

– А ты секси.

Он грустно улыбается.

– Что, если я превращаюсь в свою маму, Зак?

Я притягиваю его ближе.

– Послушай меня. Твоя мама – худший человек в мире. А ты самый лучший. Ты совсем на нее не похож.

– Спасибо, – стонет он. – Вау, хорошо. Я в постели с горячим парнем, и все, что я могу делать, это говорить о своей маме.

– Чем бы ты хотел заниматься?

– Не уверен. Но думаю, будет лучше, если ты снимешь рубашку.

Я смеюсь, затем снимаю верх. Опускаюсь обратно, скользя рукой туда, где она была раньше, – под его рубашку.

– Лучше? – спрашиваю я.

Он целует меня, его рука лежит посередине моей груди. Он ложится, и я двигаюсь, оказываясь на нем сверху, а его ноги на моих бедрах. Он все еще одет, а я в джинсах.

Мне и так нравится.

Рубен делает паузу.

– Спасибо, что выслушал меня. Никогда не думал, что расскажу кому-нибудь то, что сказал тебе.

– Я рад, что ты это сделал, – говорю я.

Он касается моей серебряной цепочки, которая свисает между нами.

– И типа я все осознаю, понимаешь? – говорю я. – Я знаю, как ужасно чувствовать себя использованным. Хочу, чтобы ты знал, что я так никогда не поступлю, и мне жаль, что Адонис так с тобой обошелся.

– Мм-хмм. Один очень дерьмовый пример среди миллиона.

– Хотя он был горячим.

– О, ты заметил?

– Еще бы, – говорю я. – В то время я этого не осознавал, но ревновал.

– Ты мне больше нравишься. Плюс, что немаловажно, ты не мудак. – Он на мгновение закрывает глаза. – Эй, помнишь, как мы встретились в первый раз?

– Это трудно забыть.

Я опаздывал в лагерь и ворвался в свою хижину, чтобы выгрузить вещи, а потом поспешить на инструктаж. Случайно ворвался к Рубену, который вернулся к себе, чтобы взять свой ингалятор. Он закричал, а затем бросил в меня подушку и сказал, чтобы я никогда больше так не делал. Позже он признался, что испугался, потому что смотрел «Пятницу, 13-е» как раз перед тем, как приехать в лагерь.

– Каким было твое первое впечатление обо мне? – спрашивает он.

Я вспоминаю прошлое. На самом деле уже не помню все точно. Я мчусь в свой домик, а потом у меня кровь стынет в жилах, когда я понимаю, что только что ворвался к парню, которого никогда не встречал. Даже при первом взгляде на него я понял, что хочу понравиться Рубену.

– Я тогда подумал, что ты особенный, – говорю я. – Сразу понял, что ты будешь иметь большое значение в лагере, вокруг тебя была такая атмосфера.

– Это мило, – мягко говорит он.

– А помнишь, как увидел меня в первый раз?

– Да.

– И?

– Помню, как подумал: как тут будешь спокойным, деля домик с таким горячим парнем?

Я едва могу сдержать улыбку.

– А теперь? – спрашиваю я, целуя его за ухом.

– Думаю, все прошло отлично.

– Я тоже.

Я так пьян, но все равно не могу не думать об этом. Неужели я нравлюсь Рубену дольше, чем я думал? И как давно он мне нравится? То, что я пьяно признал, было правдой; я ревновал к парню, с которым он флиртовал на вечеринке у Энджела. Я всегда испытывал сильные чувства к Рубену, но теперь думаю, что в этих чувствах всегда было что-то романтическое.

Может быть, раньше я просто не был готов принять их.

– Эй, – говорит он, – ты когда-нибудь думал о нас как о…

Я заполняю за него пробел.

– Паре?

– Да.

– Конечно.

Его брови приподнимаются.

– И?

– Ну, я не хочу отказываться от всего этого, так что это кажется немного неизбежным.

– Я тоже так думаю.

– Так что… – я смеюсь. – Да.

Он прикусывает губу.

– Хотя встречаться было бы круто. Просто говорю.

– Да, – говорю я, мой голос низкий и размеренный.

– Мы не обязаны, ничего такого, – говорит он. – Но для протокола, если бы ты спросил меня, я бы сказал «да».

– Если бы ты спросил меня, я бы тоже сказал «да». Для протокола.

Немой вопрос висит между нами.

– Тогда решено, – говорит он, ухмыляясь. – Мы оба этого хотим, так что одному из нас просто нужно спросить другого.

– Да. Хочешь, чтобы это был я, или сам?

Его глаза загораются.

– А если мы спросим одновременно? Или это глупо? О боже, я пьян, не обращай на меня внимания.

Он закрывает лицо рукой.

– Эй, Рубен, – говорю я.

Он шевелит пальцами, смотрит на меня.

– Да?

– Не хочешь спросить меня кое о чем?

Улыбка, которую он дарит, делает мою жизнь лучше.

То, о чем он спрашивает дальше, полностью соответствует действительности.

Глава 15

Рубен

Я сижу в гостиничном номере Пенни в Праге, она укладывает волосы для сегодняшнего концерта, когда приходит сообщение от мамы.

Интересная статья о том, как тяжелые металлы в водопроводной воде убивают полезные кишечные бактерии и вызывают прыщи. Стоит заняться проблемами с кожей?

– Проблемы с кожей? – Пенни недоверчиво заглядывает мне через плечо. – Какие проблемы с кожей?

Зак, у которого уже распущены волосы в его совершенно растрепанном и развевающемся на ветру стиле, сидит у стены с блокнотом и с глухим стуком хлопает рукой по покрытому ковром полу.

– Серьезно? – спрашивает он.

Очевидно, ему не нужны никакие объяснения.

Энджел и Джон, оба растянувшиеся на застеленной кровати Пенни в ожидании собственных стрижек, стонут в унисон, в то время как Энджел притворяется, будто сворачивает кому-то шею. Похоже, им тоже ничего не нужно объяснять.

Пенни, которая ничего не понимает, опускает ножницы.

– Я что-то упустила? – спрашивает она.

Я закрываю оскорбительное сообщение и засовываю телефон обратно в карман.

– Это всего лишь моя мама. Скидывает статьи о том, что мы переживаем во время гастролей, и именно поэтому произошла ситуация в Берлине, и в ней говорилось, что мои прыщи – еще одно доказательство.

Она прислала фотку пару дней назад, и, конечно, я не мог не просмотреть ее. Там был увеличен масштаб до тех пор, пока горстка прыщей на моем лбу и подбородке не заняла большую часть экрана. Думаю, это из-за того, что я меняю свою строгую процедуру очищения лица на сеансы поцелуев с Заком.

– Что, эти две маленькие штучки? – спрашивает Пенни, подходя, чтобы окинуть мое лицо критическим взглядом. – Это не из-за стресса или потому, что ты пьешь воду из-под крана. Это потому, что ты подросток.

– Ну, в защиту Вероники, мы тоже испытываем стресс, – говорит Энджел, двигая ногами в воздухе, лежа на спине. – Нам больше не разрешают отдыхать, на случай, если ты еще не слышала.

– В защиту Вероники, – повторяет Зак, хлопая блокнотом по ногам для наглядности. – Не то предложение, которое я когда-либо надеялся услышать.

– Эй, теперь это твоя теща, – шутит Джон. – Прояви немного уважения.

– О, я проявлю к ней уважение, – ворчит Зак. – Я даже написал для нее песню.

Энджел оживляется и перекатывается на бок, чтобы посмотреть на Зака.

– Это то, что ты писал вчера? Что-то вроде «Я бы бросил тебя волкам, но ты слишком отвратительна, и они тебя не сожрут»?

– Это «гниль в твоей душе распространилась тебе на кожу», но на самом деле да.

– Ой, ты написал для моей мамы песню раньше, чем для меня? – Я сдуваю прядь волос, которая падает мне на лицо. – Где же романтика?

Зак колеблется, сама невинность.

– Я… ты хотел песню?

Мое сердце переполняет нежность. Как кто-то может быть таким чертовски милым и всегда стремиться угодить, я никогда не пойму.

– Напиши, конечно, – Джон смеется. – Вы, ребята, такие глупые, папа не позволит этому появиться на следующем альбоме.

Затем он поет партию Зака в Unsaid:

– Ты – буря, разорвавшая меня на части, но, к сожалению, ты починил мое сердце… – Он смотрит на Энджела и жестом приглашает его присоединиться.

– Рубен, – поют они вместе в совершенной гармонии вместо слова «детка».

Зак выглядит так, словно хочет провалиться сквозь землю.

– Лично мне нравится песня про волков, – говорю я. – Надо выпустить ее.

– Если эта песня войдет в следующий альбом, тогда им придется и мою выпустить, – говорит Энджел, подтягиваясь, чтобы сесть прямо, скрестив ноги.

– Ты написал песню? – спрашивает Зак, его тон наполовину заинтересованный, наполовину настороженный.

– Да, этим утром, – Энджел прочищает горло. – Дама из Южной Каролины засунула чеснок себе во влагалище. Она утверждала, что это нормально…

– Ну все, хватит, – быстро говорит Пенни, хлопая меня по плечу. – Энджел, ты следующий.

Энджел пристально смотрит на нее, скатываясь с кровати.

– Грубо.

– Продолжай работать над этим, – сухо говорит Зак, возвращаясь к своему блокноту, когда я сажусь на пол рядом с ним. – Похоже, у тебя есть реальный потенциал.

– Некоторые люди, – говорит Энджел уязвленным голосом, осторожно опускаясь в кресло, – просто не ценят авангард.

Мне кажется, я немного устал.

А может быть, мы все устали.

Дело не в том, что энергия на концерте была ужасна сама по себе. Больше того, атмосфера за кулисами была такой себе. Думаю, это не так уж удивительно, учитывая, что у нас уже давно не было перерыва, но должен признать, я благодарен, что на следующей неделе мы немного разнообразим свою жизнь. Никаких живых выступлений почти неделю: будем снимать клип на песню Overdrive. Это все равно работа, но хоть как-то отличается от однообразных промо, шоу, отелей и все по новой.

Нужно отыграть еще несколько концертов, включая сегодняшний вечер.

Я немножко подпрыгиваю, когда пою одни и те же слова, легко попадая в ноты. Танцую те же самые движения. Смотрю в ту же самую безликую толпу. Читаю одни и те же плакаты (Я ЛЮБЛЮ Тебя, РУБЕН. ЗАК НАЙТ, БУДЬ МОИМ НА НОЧЬ. ЭНДЖОН!). Щурюсь от того же прожектора и вдыхаю тот же сценический дым. Бит за битом, спланированный с точностью до миллисекунды.

Затем мы переходим к Unsaid, и я возвращаюсь в свое тело. Джон шевелит бровями, глядя на меня в начале песни, и я не могу сдержать улыбку. Конечно, эта песня не имеет ничего общего с Заком и мной, но теперь она похожа на нашу песню.

Внезапно мигающие огни и цвета теряют свой блеск. Я до мозга костей, до глубины души хочу прокричать про то, что мы заслуживаем свободу. Хочу поговорить с фанатами о вещах, которые нам не разрешают. Поделиться с ними этой историей, этим нежным маленьким моментом между нашей группой и доказать важное значение этой песни, которую мы только что спели им. Рассказать им о нас с Заком. Услышать, как они будут кричать и подбадривать, впустить их в нашу реальную жизнь, чтобы они могли любить нас и праздновать вместе с нами, а не с нашими масками, которые мы вынуждены выставлять на публику.

Я устал от этого, мы даже больше не можем называть это ложью, потому что то, что они видят, – это то, что они получают.

Я наполовину погиб.

В Unsaid особенно тяжелая хореография, поэтому я не могу зацикливаться на ней слишком долго и погрузиться в музыку, я кружусь, шагаю, наклоняюсь. Но шаги подводят меня к Заку, когда начинается его партия, и я не могу не смотреть на него, пока он поет.

– Ты – буря, разорвавшая меня на части, – начинает он своим грубым, сильным голосом, глядя прямо в аудиторию, не замечая меня, – но, к сожалению, ты починил мое сердце.

Затем – ха-ха – его взгляд скользит в мою сторону.

– Детка, – заканчивает он, сверкая глазами и расплываясь в зубастой улыбке. Я улыбаюсь в ответ и издаю восхищенный, сдавленный смех. Он поджимает губы в попытке подавить улыбку, но это бесполезно – солнечный свет практически льется из него потоком. Мы так заняты, разглядывая друг друга, что почти пропускаем сигнал вернуться к хореографии. Песня звучит так же, как и каждый вечер, но сегодня все по-другому, потому что поверх фонарей, толпы, движений, дыма, песен и шагов – улыбка Зака, и то, что он обратил на меня внимание поверх всего этого шума.

У меня на лице легкомысленная улыбка, я сдерживаю хихиканье на протяжении следующих нескольких песен. И это приятно.

Итак, я застигнут врасплох, когда в конце вечера мы покидаем сцену и видим, что Эрин и Валерия ждут нас с суровыми выражениями лиц. Я почти чувствую, как все парни уходят в себя, когда мы пытаемся понять, что сделали не так и на кого они злятся.

Эрин смотрит мне в глаза, и это отвечает на все вопросы. Мне повезло.

– Пойдемте поговорим, – приказывает Эрин, и мы двигаемся, я иду в ногу с ней. Зак немедленно появляется у моего плеча, и, хотя он не прикасается ко мне, пока люди все еще могут увидеть нас, его локоть касается моего, и я почти уверен, что это не случайно.

– Что смешного? – спрашивает Эрин, не глядя на меня.

На долю секунды она становится как моя мама, а я как в детстве, запертый в машине рядом с ней, пока она кричит на меня за плохое поведение. Но Эрин не мама, и мне не нужно паниковать, потому что это бизнес, мы все профессионалы, и это разговор с руководством.

Но тогда почему у меня скручивает живот и холодеют кончики пальцев? Почему мои глаза бегают по сторонам, ища спасения, на всякий случай?

– Ничего, – говорю я. Мой голос звучит неуверенно.

– Ты же знаешь, – говорит она. – Я понимаю, что сейчас все кажется очень захватывающим. Я помню, каково это – быть в первых настоящих отношениях. Но вам двоим придется поработать над тем, чтобы оставаться профессионалами.

Что-то очень похожее на страх пронзает мое сердце.

– Ох. Я думал, что все нормально.

– Вы думали, что хихикать, как школьники, на протяжении трех с половиной песен, на сцене, во время концерта, за посещение которого люди заплатили хорошие деньги, было профессионально? – спрашивает Эрин, наконец-то взглянув на меня. Она не улыбается. – Я знаю, ты лучше этого, Рубен. Это не ты.

Я чувствую, что умираю. Хочу найти где-нибудь маленькую норку, заползти в нее и свернуться калачиком, чтобы переждать день, а может быть, даже неделю. Она права. Мама убила бы меня, если бы узнала, что я сделал. Я должен следить за собой. Мы здесь не для развлечения. Мы здесь для того, чтобы делать шоу.

Как я мог позволить себе забыть об этом?

Рука Зака снова касается моей, на этот раз более крепко.

– Тем не менее мы прекрасно спели, – говорит он. – Не облажались.

Я ловлю его взгляд и качаю головой. Не хотелось бы еще больше нагнетать. Я просто хочу, чтобы Эрин отпустила нас, мы могли забыть об этом, и в следующий раз я сделаю все лучше и докажу свой профессионализм. Докажу, что я не совершаю глупых ошибок, как ребенок, играющий на уроке драмы.

Эрин резко поворачивается к нему.

– Вы не станете лучшими, вкладывая минимум усилий, – говорит она. – Вы зарабатываете не для галочки. Эти люди?

Они поклоняются вам. Для многих из них это единственный раз в жизни, когда они могут вас увидеть. Некоторые из них ждали годами. Не проявляйте к ним неуважения, делая непонятно что или веселясь, потому что у вас появилось новое развлечение. Если это повторится, нам придется поставить вас на разные концы сцены.

Подождите, она угрожает разлучить нас, как в детском саду? Может быть, мы и облажались сегодня, но я вряд ли думаю, что мы заслуживаем такого грубого тона, которым она разговаривает. Мой стыд смешивается с гневом, но беспокойство опережает все. Просто улыбнись. Кивни. Извинись. Не давай ей повода наказывать тебя.

Поэтому я прикусываю язык и коротко киваю.

– Прости. Этого больше не повторится. Не волнуйся.

Эрин резко просветлела.

– Хорошо. Это все, что я хотела услышать.

Прямо за нами заговаривает Валерия.

– Зак, можно тебя на секунду?

Я смотрю, как он отстраняется, озабоченно сдвинув брови. Они отстают от нас на несколько футов, так что я не могу расслышать ни слова. Но я уже знаю по выражению его лица, что мне не нравится то, что там происходит.

Когда он, наконец, отходит от Валерии и присоединяется к нам, мы уже начали раздеваться в гримерках. Я вопросительно поднимаю бровь, глядя на него, но он натянуто улыбается и качает головой, снимая куртку, передавая Виктору. Позже.

«Позже» не заканчивается до тех пор, пока мы не приезжаем в отель.

Зак проводит остаток ночи, погруженный в себя, тихий и отстраненный. Даже в автобусе он молча сидит рядом со мной. Очевидно, это совсем не похоже на прошлый раз, когда он молчал, сейчас я поглаживаю его руку большим пальцем, и он так сильно прижимается ко мне всем телом, что вдавливает меня в окно. Ему явно что-то от меня нужно, но он не хочет говорить при остальных.

Итак, как только мы выходим из лифта, и охранники занимают свои посты у наших дверей, я одариваю его фальшивой восторженной улыбкой.

– Хочешь посмотреть кино или еще что-нибудь поделать? – спрашиваю я.

Он нетерпеливо кивает с облегчением на лице.

– Эй, разве мы не приглашены? – спрашивает Энджел забавным голосом.

Джон вздыхает.

– Энджел.

– Мы постоянно сидим одни в номерах, потому что к нам нельзя приглашать гостей, Заку и Рубену не запрещают видеться. И тебе нравится быть одному. Так что, по сути, я единственный, кто страдает.

Лицо Зака вытягивается все больше с каждой секундой, и у меня официально заканчивается терпение.

– Никто не мешает тусоваться с Джоном, если тебе одиноко, – говорю я. – И никто не мешает тебе пригласить нас отдохнуть без всяких тусовок. Но не срывайся на нас из-за того, что тебе запретили приглашать гостей, Энджел. Мы пытались остановить тебя.

– Об этом никто бы не узнал, если бы вы втроем не погнались за нами и не устроили сцену, – холодно говорит Энджел.

– Ты этого не знаешь, – говорит Джон, переводя взгляд с одного на другого, его брови встревоженно поднимаются. – Тебе было бы паршиво в любом случае. И все уже сделано.

Зак обхватывает себя руками.

– Пойдешь с нами? – спрашивает он с легким отчаянием. Я почти уверен, что на самом деле он не хочет тусоваться с Энджелом и Джоном, иначе он бы заговорил в автобусе. Но пытаться заставить Зака ставить свои потребности выше чьих-либо еще – все равно что пытаться умолять пчелу не жертвовать собой ради улья.

Я пристально смотрю на Энджела. Энджел переводит взгляд с Зака на меня, затем поднимает руку.

– Нет. Я устал.

Они с Джоном направляются в свои комнаты, и Зак хмурится.

– До завтра? – спрашивает он.

– Конечно. Может быть, – он не смог бы звучать менее восторженно, даже если бы попытался.

Когда мы входим в мою комнату, Зак парит у двери, поднимаясь на цыпочки и снова опускаясь, как будто готовится взлететь. Я тяжело приземляюсь на кровать со скрипом пружин.

– Что случилось?

Он делает несколько медленных шагов по комнате, глядя из окна вниз на мигающие огни Праги.

– Ничего. Валерия просто сделала несколько замечаний о моих танцах.

Где-то глубоко внутри меня просыпается шестое чувство. Когда переживаешь целую жизнь пассивной агрессии и скрытых угроз, желудок начинает распознавать их раньше, чем разум. Это один из таких моментов.

– Какого рода замечания?

Он пожимает плечами, как будто в этом нет ничего особенного. Но это очень важно, иначе он не был бы таким тихим.

– Она сказала, что ты отвлекал меня сегодня вечером и из-за этого я сделал все невпопад. Я часто делаю ошибки, и мне нужно будет потренироваться с ней во время перерывов на съемках на следующей неделе.

Валерии чертовски повезло, что ее сейчас нет с нами в комнате, иначе я бы сказал ей пару ласковых.

– У тебя все замечательно, – говорю я, пытаясь сохранять спокойствие.

– Откуда ты знаешь? Ты не видишь меня, когда мы танцуем.

Я встаю и подхожу к нему.

– Эм, потому что я работаю с тобой уже три года? И я видел, как ты танцуешь миллион раз?

Он теребит занавеску.

– Да, но это работа Вэл – говорить, если мы делаем что-то не так. И я худший танцор из всех нас. Просто очень зол на себя. Я стараюсь. Но у меня не идеальное тело, нет харизмы и все такое. Я просто хочу писать музыку и петь, и они знали это с самого начала, но я должен быть поп-парнем. Я просто не… так хорош, как… – Он замолкает, крепко сжимая челюсти.

Я беру его за руку.

– Ну уж нет, – говорю я. – Вообще-то, ты великолепен. И вся эта встреча не имела никакого отношения к твоим танцам.

Он сжимает мою руку, но продолжает смотреть в окно.

– Тогда с чем это связано?

Честно? Я думаю, что мы разозлили их, осмелившись даже немного пообщаться на сцене, и они напуганы слухами, но не хотят разводить шумиху. Я думаю, что они закладывают фундамент, чтобы найти предлог и разлучить нас, они думают, что, если скинут все на профессионализм и отвлекающие факторы, мы не сможем обвинить их. Я не заметил этого, когда Эрин кричала, думал, что я это заслужил.

Но слышать, как они пристают к Заку? Нет. Это я не могу принять как заслуженную критику.

Мне следует сказать об этом Заку, но вместо этого я колеблюсь. Он только что сделал каминг-аут. Ради бога, он все еще переваривает происходящее. Он даже не сказал своей маме. Так что да, часть меня хочет защитить его от реалий того, что значит быть странным, и как это меняет ситуацию миллионом тонких способов. Как это всегда подрывает неуверенность, и в основе всего лежит толика ненависти. Часто даже нельзя высказать все вслух, не настроив людей против, никого не обидев.

Если я смогу защитить его от темной стороны реальности… Я буду стараться.

Поэтому, несмотря на некоторые сомнения, я отпускаю его руку и отступаю назад.

– Мы все просто устали. И они обращали больше внимания на нас с тобой, потому что мы смеялись. Если бы не это, они бы наверняка промолчали.

Зак наконец отворачивается от окна.

– Можешь мне помочь? Сейчас?

Я моргаю.

– Зак…

– Просто давай я покажу тебе. Скажи мне, если у меня не получается, только не ври.

Мы смотрим друг на друга несколько мгновений, затем я сдаюсь и достаю свой телефон.

– Отлично. Какую песню?

– Unsaid.

Я улыбаюсь, пока ищу. У меня было предчувствие, что он захочет именно эту.

Я сбрасываю ботинки и устраиваюсь на кровати, пока музыка гремит из динамиков моего телефона, а Зак встает в центр комнаты. Он легко пускается в танец, исполняя движения, которые мы оба знаем наизусть, и даже задом наперед. Здесь нет ни ошибок, ни неловкости. Не то чтобы я ожидал этого; мы отточили движения перед началом тура. Сейчас мне кажется, что это было целую вечность назад. Вот бы вернуться домой. До… всего.

На самом деле прошло много времени с тех пор, как я смотрел, как танцует Зак. Уже несколько недель, месяцев, даже лет… Он прав. Мы были бок о бок, все синхронно.

В самом начале он нуждался в большей помощи, чем я. Благодаря маме у меня был пожизненный опыт в музыкальном театре и уроки джаза. А у Зака был… футбол. Помню, раньше он просто танцевал, как настоящий новичок. Сейчас? Он делает это так же легко, как дышит. В нем нет ни скованности, ни напряженности. Просто мастерство. После одного плавного поворота он ловит мой взгляд и застенчиво улыбается, но не останавливается.

Я счастлив. Не хочу, чтобы он останавливался.

Он завораживающе красив.

Когда песня заканчивается, он замирает, ожидая обратной связи. Он даже не запыхался. Я думаю, что сейчас такого рода вещи ниже нашего уровня мастерства. Когда-то мы едва могли закончить песню, не падая на пол, умоляя о воде. Теперь мы делаем это, распевая песню за песней, ночь за ночью.

– Ну что? – нетерпеливо спрашивает он.

Я медленно встаю и пересекаю комнату, направляясь к нему.

– Ну, – говорю я, осматривая с ног до головы, заглядывая в глаза, которые в этом свете потемнели до темно-золотистого цвета. Словно жженая карамель, плавящаяся в меду. С мягкой улыбкой я кладу руки по обе стороны от его талии и понижаю голос до шепота. – Ты попал.

Он делает паузу, пристально глядя на меня. Наверное, ищет признаки того, что я лгу или нарочно нежусь с ним. Затем, тяжело выдыхая, он целует меня крепко и глубоко, обнимая меня за плечи. Его грудь прижимается к моей, и я чувствую жар его кожи сквозь тонкий хлопок рубашки и учащенный стук его сердца. Я едва могу удержаться на ногах.

Он целует меня так, словно это может стереть разочарование и боль сегодняшнего дня, с каждой секундой все глубже и отчаяннее. Я отступаю назад, потянув его за собой, пока моя нога не ударяется о кровать, и мы падаем, со вздохом врезаясь в одеяла. Он даже не останавливается, просто обхватывает мое лицо ладонями и целует.

Мое тело не пропустило ни одного удара его сердца. Мое дыхание становится тяжелым и быстрым, я хватаю его за бедра и крепко прижимаю к себе. Тяжесть его тела, прижатого к моему, стирает мысли в голове. Я думаю лишь о нем, его запахе и атласной коже его спины, когда мои руки проскальзывают под его рубашку и снимают ее через голову.

Затем мы пятимся назад, все еще поперек кровати, я обхватываю его ногами, пока снимаю свою футболку, а его руки блуждают по моим ногам. Мое дыхание становится все тяжелее и тяжелее, пока не становится до неловкости громким, и я больше не могу молчать. С ним невозможно быть спокойным. Я слегка меняю позу, касаюсь его ног, затем медленно сползаю с кровати и оказываюсь на полу, глядя на него снизу вверх. Это динамика власти, к которой я привык. Я и раньше делал минет своим бывшим парням.

Он, должно быть, сразу понял, на что я намекаю, потому что сглатывает и говорит:

– Я никогда раньше этого не делал.

– Ты не хочешь? – спрашиваю я.

– Нет, я знаю. Я просто… сказал.

Я начинаю расстегивать молнию на его джинсах, и он ерзает.

– Можно спросить кое о чем?

Окей. Что-то подсказывает мне, что сейчас не момент для раздевания. Я поднимаюсь и сажусь рядом с ним на кровать.

– Что такое? – мой голос звучит неуверенно. Какая тут уверенность, если тебя прервали на середине поцелуя, чтобы поговорить.

– В этом нет ничего плохого. Я просто… я знаю, что у тебя были парни в прошлом. И мне не обязательно знать каждую деталь или что-то в этом роде. Но почти все, что я делаю с тобой, для меня в первый раз. И мне интересно, ты… когда-нибудь…

– Девственник ли я? – я заканчиваю за него. – Нет.

– Так у тебя уже был первый раз? – спрашивает он.

– Прости.

– Нет, не стоит. Просто хотел узнать, я один новичок или нет. Ну теперь все. Я не против.

Я колеблюсь и отвожу от него взгляд.

– Ну, технически у меня есть еще один неиспользованный «первый раз».

Он вопросительно наклоняет голову.

Мне не должно быть трудно, но внезапно я чувствую укол смущения. Желудок сжимается, щеки пылают, я произношу слова, все еще стараясь не встречаться взглядом с Заком.

– На самом деле мне никогда не делали минет.

Это не было нарочно.

Натаниэль, парень, с которым я встречался какое-то время, вроде как надеялся, что я буду всем заправлять, и, хотя никогда не говорил этого вслух, мне казалось, что я поступаю правильно. Как будто так я был хорошим парнем, думал о своей второй половинке в первую очередь. Это прижилось, потому что каждый раз, когда я достигал такой стадии с парнем, я отдавал всего себя. Из всех вещей это оставалось для меня самым уязвимым. Я тоже мечтал просто лежать и ничего не отдавать взамен. Хотелось верить в то, что я все еще буду иметь ценность для другого человека, даже если не «заработаю» этого.

Мой разум знает, что это чушь собачья, но кажется, что мое сердце еще не поднялось на борт поезда «уверенности в себе». Я просто привык к таким условиям. Вся моя жизнь была наполнена ими.

К моему удивлению, Зак улыбнулся.

– Я мог бы это изменить.

– Эм. Да? Ну хорошо.

Он улавливает легкую нотку паники в моем голосе.

– Или нет, – говорит он, – как сам хочешь.

Я снова расслабляюсь, и он нежно целует меня в губы. Его вкус, наряду со спокойствием, заставляет меня чувствовать себя в безопасности и уверенно. В конце концов мы откидываемся на подушки, поцелуи становятся все более жесткими и прерывистыми. Затем он опускает колено на мое бедро, и тихий стон вырывается из моего горла, прежде чем я успеваю его остановить.

И я понимаю, что чувствую себя в полной безопасности. Я не боюсь того, что произойдет, если мы это сделаем.

Что-то у меня внутри встрепенулось. Рвение. Волнение. Страстное желание.

– Вау, хорошо, – шепчу я, мое сердце бешено колотится. Такое чувство, что оно упало куда-то в живот. – Если ты, эм… ты все еще этого хочешь?

Волосы Зака щекочут мне лоб.

– Да, – хрипло бормочет он между вдохами. – Хочу. Я хочу этого.

Я сжимаю одеяло в кулаках и откидываю голову назад. Этот момент кажется таким важным. Это последнее, чего я никогда не делал. Но нервозность испаряется в течение нескольких секунд, сменяясь предвкушением.

А потом все заменяется чем-то совершенно другим. И это может быть из-за жары или выброса адреналина, но где-то в моем бурлящем сознании мелькает мысль. Мысль о Заке и о том, насколько важным он стал для меня за такой короткий промежуток времени. Как будто он привязывает меня к земле. Будто, если я потеряю его, то потеряю самое важное, что когда-либо случалось со мной.

Эти мысли мечутся в голове.

Когда все заканчивается и наше дыхание замедляется, Зак прижимается своей раскаленной щекой к моей влажной груди. Его каштановые волосы слиплись от пота, его голые плечи покрыты веснушками, которые становятся мне такими же знакомыми, как свои собственные, и на его пухлых губах, покрасневших от поцелуев, играет мягкая улыбка.

Я прижимаюсь губами к его волосам.

– Я не позволю им приставать к тебе. Хорошо?

Он не спрашивает, кто «они». Ему и не нужно этого делать.

– Хорошо.

– Я серьезно. Они могут доставать меня сколько угодно, но, если тронут тебя, начнется война.

– Звучит строго.

– Я серьезно.

Его улыбка исчезает.

– Хорошо, – шепчет он. – Надеюсь, до этого не дойдет.

Я тоже надеюсь.

Просто не могу до конца в это поверить.

Глава 16

Зак

Я так благодарен за танцевальную репетицию.

Это определенно не то, о чем пятнадцатилетний Зак когда-либо мог подумать, не через миллион лет, но теперь я чертовски благодарен за нее. Я с Валерией в танцевальной студии на час раньше, чем все остальные, чтобы повторить свои движения для шоу до того, как придут остальные, чтобы разучить программу музыкального видео Overdrive. Так что сейчас только мы в этом огромном зеркальном пространстве.

Хотя это мне нужно. Потому что ранее я получил письмо.

Сегодня, 1:17 (1 час назад)

Джефф <geoffbraxton@chorusmanagement.com>

Кому: мне

Привет, Зак,

Galactic ознакомились с твоими предложениями по End of Everything и решили, что они, возможно, не так сильны, как первоначальный проект. В качестве благодарности за твою помощь тебя по-прежнему будут отмечать как автора этой песни. Не расстраивайся из-за этого. Им понравились твои стов в будущем!

С лучшими пожеланиями,

Джефф.

– Хорошо, Зак, давай.

Начинается припев Yours, Mine, Ours, и я танцую изо всех сил.

Не думай об этом. Мысли возвращаются, несмотря на мои усилия. Я получаю признание, но песня все равно не моя. Это песня Galactic, но на ней будет мое имя, и теперь все будут думать, что я написал End ofEverything – сентиментальную, медленную балладу, которая даже отдаленно не похожа на ту музыку, которую я люблю слушать или писать.

Написание песен – моя стихия. И такое ощущение, что ее у меня отняли, как и мой внешний вид и стиль исполнения. Все движется слишком быстро, чтобы остановиться. Записываем завтра.

Стоп. Думай. Об этом.

Каждое движение я делаю вовремя, сильнее и быстрее, чем танцую обычно. Оказывается, разочарование – это адский мотиватор. Я заканчиваю волной телом, последним движением программы. Я закончил и тяжело дышу, чтобы восстановить дыхание.

– Идеально! – восклицает Вэл, давая мне «пять». – Чувак, это было просто идеально.

Я кладу руки на бедра и пытаюсь вдохнуть столь необходимый мне воздух.

– Правда?

– Если ты повторишь это на сцене, то вызовешь у всех восторг.

Я улыбаюсь.

Я достаю свою бутылку с водой. Может быть, я слишком остро реагирую на песню. Это всего лишь один трек, и кто знает, может быть, он станет началом чего-то. Джефф сказал, что они хотят, чтобы я больше участвовал в написании текстов. Это шанс.

Вэл говорит:

– Сейчас вернусь! – и уходит, оставляя меня одного.

В помещении тихо. Майкой вытираю пот с лица, а затем проверяю телефон. Вот черт, мы задержались на десять минут. Должно быть, остальные нас ждут.

Приходит сообщение от Рубена.

Рубен: Хей-хей, как дела?

Зак: Отлично! Только что закончили, и Вэл сказала, что я исполнил идеально!

Я еще не рассказал ему о письме. Не нашел подходящего момента. Слышу, как открывается дверь, останавливая меня на полпути.

Входят Рубен и Энджел. Рубен одет в футбольное джерси, которое открывает его руки, черные тренировочные штаны и до скрипа чистые кроссовки Nike. Мир останавливается.

Он должен носить только это.

– Привет, – говорит он, мило машет рукой и приподнимает голову.

Я хочу побежать к нему, сжать в объятиях и поцеловать. Не уверен, есть ли в этом зале камеры, поэтому не стал. Хотя это сложно, потому что Рубен в спортивной одежде… черт. Вот черт. Не знаю, как ему удается быть еще сексуальнее, но он находит способы. Серьезно, когда его руки стали такими? Когда он начал заставлять меня испытывать такие чувства?

Наши взгляды встретились, и его глаза зажглись. Я хочу прижать его к зеркалу и ощущать, как его руки скользят по моей спине. Хочу, чтобы он шептал мое имя.

Все, что у меня есть, стоит того, и плевать, что кто-то может нас увидеть. На хрен мир. На хрен всех, кроме Рубена.

Или на хрен Рубена. Если он хочет.

– О чем ты думаешь? – спрашивает он. Он кусает нижнюю губу, словно знает, что я думаю о хренах.

Я чешу затылок. Соберись, чувак.

– Ни о чем.

– Ни о чем?

В груди все сжимается, становится тяжело дышать. Знает ли он, что со мной делает один лишь его взгляд? Знает ли он, что я к нему чувствую?

Замечаю, как Энджел закатывает глаза.

– Вам обоим нужно выучить значение слова «тайные отношения».

– Забей, Энджел, – говорит Рубен. – Ты бы не заметил, даже если бы тебя лицом в это ткнули.

– Насколько я помню, это не я скрываю огромную тай… тайгу, да, именно об этом я думал.

Он запинается, когда открывается дверь. Хотя это была Вэл. Сейчас ее волосы цвета розовой жвачки распущены. Она осматривает зал.

– Что я пропустила?

– Ничего, – отвечает Энджел.

Она фыркает.

– Будто я поверила. Где Джон?

Хороший вопрос.

– Он говорит с Джеффом, – отвечает Энджел, который начал разминать икры. – Просил немного уединения. Я был более чем рад предоставить его ему, конечно же, потому что я верный друг.

– Пф-ф-ф. Ему стоит поторопиться. Подтанцовка приедет через полчаса, а нам нужно еще многое освоить.

Дверь снова открывается, и внутрь влетает Джон.

– Простите! – говорит он, быстро бросает сумку и расстегивает худи.

Он меньше всех из нас оголен, в своей обычной черной футболке. Интересно, сделано ли это намеренно.

Я становлюсь рядом с Рубеном в нашу обычную расстановку.

– На самом деле, – говорит Вэл, – я думала, что мы можем кое-что поменять для видео. Для свежести. Рубен, можешь стать рядом с Джоном?

– Конечно.

Он обходит зал и теперь стоит на другом конце площадки. Это странно. Мы никогда так не выступали.

Что-то грядет.

– Отлично, – говорит он. – Давайте начнем.

Все ясно.

Они держат меня и Рубена на расстоянии.

Впервые я заметил это в первую ночь нашей съемки. В клипе мы в роли футуристических гонщиков, которые почему-то танцуют, и нам построили несколько огромных декораций в студии.

Во время первой танцевальной репетиции меня и Рубена поставили в противоположных концах. Думал, это Вэл пыталась придумать что-то другое.

А сейчас? Уверен: происходит что-то недоброе.

Последние два дня мы провели, снимая сольные сцены, каждую перед частично построенной площадкой, окруженной зеленым экраном. Я позировал с футуристическим небесно-голубым «Ламборгини», и меня одели в изготовленную на заказ черно-синюю кожаную гоночную куртку, которая была такой тесной, что казалась второй кожей. Мои волосы были уложены вверх ежиком, а Пенни временно покрасила несколько передних прядей в синий цвет. У каждого из нас есть цветовой мотив для видео: Рубен – красный, Джон – золотой, а Энджел – белый.

На каждый припев у нас групповая хореографическая сцена. На первой Рубен и я стоим порознь, на противоположных концах площадки. Сейчас мы на полпути к съемкам второй групповой сцены, и это происходит снова. Все это видео мы настолько далеко друг от друга, насколько это возможно, хотя мы всегда были бок о бок.

Мы прогоняем номер, по ощущениям, в пятисоттысячный раз. Эрин на съемочной площадке, внимательно наблюдает за нами, скрестив руки на груди.

– И, снято, – говорит режиссер. – Думаю, мы закончили.

– По домам, парни, – говорит Энджел.

Атмосфера в комнате быстро меняется. Теперь кажется, что все хотят быстрее уйти отсюда. Осветители выключают десятки направленных на нас ламп, звукорежиссеры начинают упаковывать свое оборудование, а наш режиссер падает на стул.

– Эй, Зак, – зовет меня Рубен, – есть секунда?

Я киваю и следую за ним через всю площадку в тихое место.

– Ничего не заметил странного насчет видео? – спрашивает он.

– Ты о том, что они нас разделили?

– Да. Скажи, что я не один думаю, что это было очевидно?

– Не знаю. Наверное. Может, совпадение?

– Ты не так давно в этом варишься, как я, и поверь, когда дело касается Chorus, никогда не бывает совпадений.

– Верно.

– Но я не уверен, может быть, мы слишком много об этом думаем.

Это маловероятно. Я доверяю мнению Рубена. Если мы оба это заметили, значит, шансы, что это так, действительно высоки. Что они действительно разделяют нас, чтобы сдержать наши отношения в секрете.

– У меня идея, – говорю я. – Хочешь узнать наверняка, замышляют они что-то или нет?

Он задумывается на мгновение.

– Да.

Мой план довольно прост, но, думаю, он сработает.

В конце видео есть «откровенный» момент. Он наступает, когда мы закончили с танцем и сюжет заканчивается. Герой Энджела выиграл гонку, и мы все празднуем его победу.

План таков: мы обнимемся во время этой сцены и посмотрим на их реакцию.

Сцена на еще одном зеленом экране. Время пришло. Нам сказали, что сцена будет выглядеть так, будто мы на финишной линии.

– И, мотор!

Энджел, который держит неоновый трофей, широко улыбается, а Джон аплодирует. Я подхожу к Рубену и обнимаю его.

Ощущаю напряжение по ту сторону камеры. Эрин явно прикусывает язык.

– Отличная работа, – говорит режиссер. – Давайте повторим.

Ко мне подбегает Пенни и начинает поправлять мой макияж спонжем.

– Что вы делаете? – шепотом спрашивает она. – Думала, Эрин сломает свой iPad.

– Это было бы похоже на детоубийство, разве нет?

Пенни смеется.

– Просто будьте осторожны. Они наблюдают за вами.

Она отходит, чтобы поправить макияж Энджела.

Как только начинается второй дубль, я подхожу к Рубену, на этот раз не прикасаюсь к нему, просто стою рядом и аплодирую Энджелу.

Изменения в помещении сразу заметны.

Но мы просто стоим рядом друг с другом. Я не целую его, не держу за руку и не заявляю о нашей любви к Lady Gaga. Почему у них проблемы с этим? Отчасти вопрос оставался закрытым до тех пор, пока не закончилось турне по России, но сейчас это кажется чрезмерным.

Наш режиссер потирает лоб.

– Снимем еще один дубль, а затем сделаем перерыв.

Пришло время как следует проверить нашу теорию.

– Мотор!

На этот раз Рубен и я совсем не взаимодействуем друг с другом.

– И… снято! Отличная работа, парни, думаю, на этот раз получилось!

Внутри все ухает вниз.

Съемки затянулись почти на полчаса, а это значит, что мы торопимся на встречу с прессой.

Сейчас встречи со СМИ уже не являются для нас обычным делом. Раньше было так: на каждое шоу люди могли купить VIP-билет и получить шанс познакомиться с нами. Во время них я всегда чувствовал странную смесь возбуждения и неловкости. Было так здорово видеть фанатов, но их постоянно поторапливали, и это заставляло меня чувствовать себя некомфортно. Кроме того, люди часто рассказывали мне о глубоко травмирующих вещах, которые с ними произошли, и им пришлось двигаться дальше. Я никогда не знал, какого ответа они от меня хотели, и чувствовал себя виноватым, что не мог должным образом отреагировать на разрушительные новости, которые они мне сообщили.

Так что я не совсем разочарован тем, что с ростом нашей известности увеличились риски безопасности, поэтому встречи с прессой почти сошли на нет, за исключением особых случаев.

Этот особый случай – конкурс, организованный Prosper, мегаконгломератом, которому принадлежит доля в Galactic Records, а также в нескольких десятках других компаний. Журнал, принадлежащий другой дочерней компании Prosper, провел конкурс, в котором победители должны были встретиться с нами.

Наш автобус подъезжает к заднему двору театра. Двое охранников Chase вылезают первыми, чтобы проверить территорию, и как только они говорят, что все безопасно, мы все выходим и идем в закулисье. Нас ведут прямо по коридору к сцене.

Эрин поворачивается и блокирует нам путь.

– Эй, парни, учитывая нашу ситуацию, для групповых снимков мы сделаем все немного по-другому. Рубен, ты будешь стоять рядом с Джоном, а Зак будет рядом с Энджелом.

Ах. Наша новая расстановка.

Кажется, это шоу продолжается и после съемок клипа.

– Хорошо, – отвечает Рубен. – Это нелепо. Мы все понимаем, что ты делаешь.

– Это только до турне по России, – говорит она. – Для вашей безопасности, мы хотим убедиться, что до тех пор ни слова не проскользнет до ушей СМИ.

Дерьмо, но имеет смысл.

Рубен скрещивает руки на груди, но ничего не говорит. Эрин разворачивается, затем ведет нас на сцену. В зоне отдыха выстроилась очередь из пятидесяти победителей конкурса, в основном девочек-подростков и их родителей. Они огорожены десятками охранников, как будто они опасны.

Начинается визг.

Это почти оглушает. Некоторые из них начинают плакать. Многие из них принесли самодельные плакаты, а также сумки, наполненные вещами, которые они хотят подарить нам, но, как я знаю, мы не сможем оставить их подарки себе. Они тоже это знают, но все равно принесли. Может быть, это потому, что для них важен сам факт дарения. Или, может быть, они думают, что их подарок прорвет барьер, хотя, честно говоря, этого никогда не происходит. И это еще одна вещь, за которую я чувствую себя виноватым.

Оператор уже на месте, поэтому мы вчетвером выстраиваемся в новом, только что утвержденном порядке, и мы с Рубеном стоим как можно дальше друг от друга.

На сцену поднимается первая девушка. Она вся в черном, ее волосы очевидно выкрашены в иссиня-черный. На ней толстый слой туши, а на руках – кожаные браслеты.

Я бы все отдал за нее.

– Привет, – говорит она, кивает остальным и подходит ко мне. – Зак, я кое-что сделала для тебя.

– О, это так мило! Спасибо.

Она протягивает мне бумажный пакет. Я открываю его, достаю сшитое вручную произведение искусства со словами из припева Fight Back, моей любимой песни. Я понимаю каждую строчку, которую написал Рэнди Кехо. Несколько лет назад я ответил в интервью на вопрос, какие мои любимые песни, и она, очевидно, запомнила ее.

– Боже мой, – отвечаю я. – Это восхитительно!

– Правда? Я не очень хорошо шью, и в углу немного криво, извини.

Я прижимаю его к сердцу.

– Не извиняйся, мне нравится, спасибо.

– Моя любиая группа Falling for Alice, – говорит она, затем ее глаза округляются от ужаса. – После вас, ребята!

Я смеюсь.

– Моя тоже.

Эрин прочищает горло.

– Прости, – говорит девушка, и мы выстраиваемся для фото. Камера щелкает, и она покидает сцену. – Так приятно познакомиться с вами!

– И нам тоже!

Я знаю, что Эрин отругает меня за то, что только что произошло. Уделив ей так много времени, я создал прецедент, согласно которому любой другой человек на встрече будет ожидать такого же внимания. А этого у нас быть не может, потому что сегодня у нас шоу, а это значит, что через час мы должны быть на стадионе. Так что люди будут расстроены, а расстроенные фанаты – расстроенный Chorus.

Я все понимаю. И злить Эрин мне страшно.

Просто не уверен, что сделал что-то не так.

Глава 17

Рубен

– Следующий вопрос, мальчики, касается романтики внутри группы!

Как только это слово слетает с губ нашего интервьюера Элизы, время останавливается. Рядом с ней ее очень светловолосый коллега Мориц складывает руки, явно стремясь увидеть, к чему все идет.

Мы в Array Magazine в Вене, вчетвером сидим на металлических стульях. Зак и я расположились на противоположных концах согласно инструкции Эрин. В то время как камеры направлены на нас, ни один из отснятых материалов не доходит до публики, до этого момента наши позы были расслаблены. Но теперь я выпрямляюсь, упираясь ногами в пол, а руки кладу на колени. Боковым зрением я замечаю, как остальные тоже напрягаются.

– Уверена, вы знаете, что группы получают свою долю шипперинга и слухов…

Этого не может быть.

– И наши читатели хотят знать правду!

Мы, конечно же, будем все отрицать. Но откуда они узнали? Кто-то что-то слил? Или мы промахнулись? Я мельком смотрю на Эрин, которая лихорадочно печатает на своем iPad с бледным лицом.

– Вы знакомы с термином «Энджон»? – заканчивает Элиза.

Я чрезвычайно рад, что эти кадры не попадут в открытый доступ, потому что почти уверен, что выражение моего лица только что слишком явно изменилось от испуганного до недоуменного.

Джон, который сидит справа от меня, смеется.

– Ах, видел несколько комментариев об этом.

Энджел с мешками под глазами, который на протяжении всего интервью сидел ссутулившись, впервые за час оживился.

– У нас есть название парочки? Почему мне об этом не сказали?

Джон поднимает палец и указывает на интервьюеров.

– Погодите, это не под запись. – Затем он наклоняет голову и поворачивается к Энджелу. – Комментарии с этим хештегом есть под каждым групповым фото. Почему ты ни на что не обращаешь внимания?

– Я думал, есть какой-то парень по имени Энджон, от которого несколько людей сходили с ума! Думал, они хотят, чтобы он присоединился к группе или что-то типа того.

– О, так, по сути, ты думал, что это не о тебе, поэтому ты и не обращал на это внимание?

– Да, именно так, спасибо.

Джон одаривает его длинной натянутой улыбкой, быстро моргает, затем поворачивается обратно к интервьюерам.

– Хорошо, мы готовы ответить. Мы…

– Нет, вы не будете отвечать, – перебивает Эрин, размахивая своим iPad.

Она подходит к Элизе и Морицу.

– Вот. Ваш журнал письменно согласился с этим списком заблокированных тем. Этот вопрос запрещен.

Элиза невозмутима.

– Нам сказали, что запрещены любые вопросы о Заке и Рубене и романтических отношениях. Нам не дали никаких указаний относительно Джона и Энджела.

Я смотрю на остальных. Зак съежился на своем месте, возясь с молнией на своей кожаной куртке. Все, что я хочу сделать, это протянуть руку через Джона и Энджела и взять его за руку – или, по крайней мере, сжать его руку – но три фута между нами могут быть океаном для всего, что нам разрешено делать за пределами гостиничных номеров.

– Очевидно, что любые вопросы о романтических отношениях внутри группы будут способствовать онлайн-спекуляциям, хотя…

– Не совсем понимаю, о чем вы, – отвечает Элиза и невинно пожимает плечами. – Я не понимаю.

– Серьезно, «Энджон»? – шепчет Энджел и потирает ладонью глаза, чтобы проснуться.

Он выглядит так, будто он идет на поправку после особенно тяжелого приступа гриппа.

– Наверное, мы самые сексуальные, но все же. Почему они шипперят именно нас? Джон католик!

Джон вздыхает.

– Более чем уверен, что ты можешь быть и католиком, и геем, Энджел.

Энджел с подозрением смотрит на Джона.

– Дружок, ты пытаешься мне что-то сказать?

– Нет!

Теперь и Мориц ринулся в бой.

– Если вы спросите меня, то я считаю, что было бы неплохо сосредоточиться на Энджоне, – говорит он. – Это может отвлечь внимание от других мальчиков, не так ли?

– Тебя никто не спрашивал, – отрезает Эрин.

– Почему они вообще спрашивают о шипперинге? – спрашивает Зак нервным шепотом. – Нам никогда не задавали таких вопросов.

– Да, но если вопросы о романе внутри группы запретят, будет совершенно очевидно почему, – бормочу я.

Зак бледнеет.

– Ну и что, что все узнают? Какого черта? Я даже маме не сказал, я не…

Я наклоняюсь вперед, насколько могу, нарушая личное пространство Джона.

– Эй, дыши. Все нормально. Они не знают. И они никому не скажут, потому что их засудят. Вопрос о моей сексуальности был заблокирован с самого начала, и публика до сих пор думает, что я натурал.

Зак кивает, но дышит быстро, а глаза широко распахнуты. Джон делает то, чего я не могу, и протягивает руку позади Энджела, чтобы ненадолго коснуться плеча Зака. И как бы я ни хотел, чтобы это сделал я, я бесконечно благодарен Джону за то, что он дал ему краткий момент утешения.

Эрин отступает от Элизы, хмуро качая головой. Элиза и Мориц не выглядят счастливыми, но они выдавливают улыбки, возвращаясь к своему списку вопросов.

– Хорошо, – говорит Элиза. – Эм… Что вам больше всего нравится делать в Европе?

У Джона уже готов ответ:

– Увидеть всех наших замечательных фанатов. Я очень взволнован нашим концертом сегодня вечером. Я слышал, что в Вене одни из лучших меломанов в мире.

Элиза смеется, затем поворачивается к Заку за комментарием. Он смотрит в никуда с явной паникой на лице и не замечает, как она указывает на него.

Вклинивается Энджел, хотя голос у него резкий:

– У нас не так много свободного времени, – говорит он.

Лицо Эрин омрачается – ответ неправильный. Энджел замечает выражение ее лица, и что-то в его позе меняется.

– Мы просто сосредоточены на том, чтобы показать лучшие выступления, на которые мы способны. Но я видел столько всего невероятного, что определенно планирую вернуться, чтобы увидеть Европу, когда у меня будет больше времени.

Лучше. Больше похоже на то, что репетировали. Лишь на секунду его ответ прозвучал почти так, будто у него было отрицательное мнение.

Теперь моя очередь.

– Бургтеатр, – отвечаю я, пытаясь придать голосу оптимизма. – Я слышал, он просто потрясающий, я всегда интересовался историей театра.

Я не сказал, что несколько дней назад Эрин подошла ко мне, чтобы мягко предупредить, что у нас не будет времени увидеть его.

Так или иначе, я не слишком надеялся.

Всего понемножку, наверное.

– Я натравлю на их задницы Дэвида! – кричит Эрин со своего места в микроавтобусе, когда мы выезжаем с парковки. – Представьте себе нерв…

Зак сидит через проход от меня, мы одни. На прошлой неделе Эрин попросила нас держаться на расстоянии на людях, и микроавтобус определенно считается общественным местом. Даже сейчас мы едем особенно медленно, чтобы избежать ликующей толпы фанатов, которые собрались за воротами, надеясь мельком увидеть наши лица через тонированные стекла. Крики и визги приглушены металлом и стеклом. Я могу только представить, каково это – стоять посреди этой толпы без единой преграды.

Мы проезжаем через автоматические ворота, и звук почему-то становится еще громче. Я машу людям, которые смотрят мне в глаза, и они визжат от экстаза. Меня одолевают знакомые, противоречивые чувства благодарности и любви к ним и их поддержке, смешанные с ощущением, что, если я выйду из этого автобуса, они разорвут меня на части, чтобы подобраться поближе.

Как личности они все замечательны поодиночке, но как толпа они обладают чем-то, внушающим благоговейный трепет. Вместе они обладают большей силой, чем мы четверо и наша команда. Я думаю, поэтому им удалось поднять нас так высоко. Но обратная сторона медали в том, что они также могут уничтожить нас, если захотят.

Как только мы выезжаем на улицу, Эрин неуверенно идет по проходу, покачиваясь от тряски, и останавливается перед Заком и мной.

– Вы двое в порядке? – спрашивает она. – Зак, я знаю, это застало тебя врасплох.

На Заке слишком жизнерадостная улыбка, которую он натягивает всякий раз, когда лжет о том, что с ним все в порядке. И, как и предсказывалось:

– Все в порядке, – говорит он. – Я понял.

– Нет, на самом деле все не в порядке, – говорит Эрин.

В этот момент она кажется мне материнской фигурой, полной беспокойства и гнева из-за Зака. Но что-то не так, есть что-то, что меня бесит. Дело в том, что Эрин не плохой человек. Но она человек, который ценит свою работу больше всего на свете. С одной стороны, это значит, что мы не смогли бы найти более трудолюбивого работника на роль нашего тур-менеджера. Но, с другой стороны, это значит, что, если ей придется выбирать между нами и тем, что от нее ожидает Chorus, она выберет Chorus.

Где ее точка невозврата? Чего она не сделает с нами, если Chorus попросит?

Меня пугает мысль о том, что, возможно, у нее ее нет.

– Дальше мы будем вести себя примерно, – продолжает она. – Никаких романтических вопросов, никаких вопросов о шипперинге, никаких вопросов о том, кто кому ближе. Точка. Никогда.

Я наклоняю голову.

– Ну, не совсем, – говорю я. – Как только закончится тур по России, мы готовы сделать объявление? Так?

Эрин колеблется. Я вижу, как она колеблется. Затем она улыбается.

– Да. Очевидно, Рубен, мы не будем тебе запрещать, если ты будешь готов объявить о ваших отношениях. Но, Зак, не торопись, ладно? Мы хотим, чтобы вы подождали, пока вы не будете полностью готовы открыться публике. Неважно, сколько времени это займет у вас. А пока мы позаботимся о том, чтобы вы сохранили свою конфиденциальность.

Я смотрю на Зака, который выглядит настороженно. Значит, он тоже уловил этот подтекст? Внезапный рассказ о том, что они держат это в секрете ради Зака, чтобы он мог сохранить свою частную жизнь? Когда на прошлой неделе они держали это в секрете ради группы и ради нашей безопасности?

Хорошо, что они волнуются о нашем благополучии. Как продуманно, как ответственно.

Как жаль, что я не купился.

– Значит, – начинает Энджел, не обращая внимания на напряжение на нашей половине салона, – я ищу пару. Дикость.

– Более важный вопрос заключается в том, как ты пропустил всю эту затею с шипперингом, – говорит Джон.

Он сидит боком на своем месте, спиной к окну и ногами в проходе.

Энджел встает на колени, чтобы видеть нас всех, а Эрин возвращается обратно на свое место.

– Я знал, что это важно, Джонатан, я видел кое-что с Заком и со мной раньше. Но люди, типа, действительно влюблены в тебя и меня.

– Ага.

По ответу Джона я понимаю, что для него это не сюрприз.

– Всегда так было?

Джон вздыхает и опирается головой о стекло.

– Наверное. Думаю, это стало популярным после видео с надувным замком на твоей вечеринке.

– Боже мой. – Энджел действительно выглядит довольным. – Это так льстит.

– Это пугает, – нараспев отвечает Джон.

– Это… вот черт, смотри, это фотошоп. Прости, Джон, но я видел тебя в белье, и они все сделали неправильно. Простор для фантазии. Погодите. Воу, следующая фотка близка к правде, хотя я не так пристально тебя рассматривал. – Энджел удивленно вскидывает брови, глядя на свой телефон, а затем протягивает его Джону. – У тебя там родинка?

Джон вскрикивает и зажмуривается.

– Что насчет нас? – спрашивает Зак.

Именно то, что я хочу знать. Я несколько раз гуглил нас с Заком, но в основном это было сделано для того, чтобы следить за любыми возможными утечками – не то чтобы я не думаю, что Дэвид и остальная команда по связям с общественностью пропустят что-то подобное, но все же. Но я всегда просматривал страницы новостей. Я стараюсь избегать любого фан-контента, в котором я не отмечен в Сети, и даже в этом случае мне потребуется несколько часов в день, чтобы прочитать все, что кто-либо когда-либо говорил о нас.

Энджел смотрит в телефон, все еще с самодовольной ухмылкой.

– Давайте посмотрим… Энджон… Закатан… Занжел… Джонбен… Рунджел… Зубен. Ваши парочки, – объявляет он. – Но мало. Вы, ребята, и в подметки не годитесь тому стремительному роману, которым является Энджон.

– Salud! – восклицаю я. – За счастливую пару.

– Забавно, не так ли? – спрашивает Энджел. – Что у Зубена меньше всего поклонников.

– Не думаю, что это случайно, – отвечаю я.

С передней части автобуса глаза Эрин метнулись ко мне. Я выдерживаю ее взгляд с пустым выражением лица.

Она должна гордиться. Как и весь Chorus. Минимизация ущерба, или, скорее, предотвращение ущерба, сработала как волшебство.

Мы в зеленой комнате[26] несколькими днями позже, когда Зак отвел меня в сторону, чтобы поговорить. Мы одеты и готовы к выступлению через двадцать минут, и после дня, наполненного интервью и фотосессиями, это первая свободная секунда, которая у нас есть за весь день, чтобы поговорить.

Мы находим угол комнаты, удаленный от суеты нашей команды, и плюхаемся на ковер спиной к стене.

– Итак, – бормочет Зак, прижимая свою руку к моей. – Думаю, я расскажу маме.

– О, вау. Черт, это серьезно.

– Думаю, может быть, завтра? Наверное? Или на следующей неделе. Не знаю. Когда буду достаточно смел. – Он смущенно улыбается, и я поодавляю желание обнять его медвежьими объятьями.

Мне нужна секунда, чтобы подобрать правильные слова.

– Это… послушай, это замечательно, но… ты делаешь это потому, что хочешь? Или потому, что переживаешь? Если…

– Нет, я хочу, – отвечает он неуверенно, но затем кивает. – Я давно думал об этом и не хочу, чтобы она узнала от кого-то другого.

Я колеблюсь.

– Понимаю, но… не знаю, похоже, тебя принуждают к этому.

Он пожимает плечами.

– Не совсем. Это совсем не похоже на то, как мы признались группе.

Я молчу.

– О чем ты?

– Ну, тогда нас загнали в угол. Я не хотел признаваться, но если другого пути нет, я подумал, что мы должны были это сделать. Я думаю, это похоже, в некотором роде. Но ощущения разные. Похоже, на этот раз это мой выбор.

Я пялюсь на него, и кровь стынет в жилах.

– Ты не хотел признаваться?

Он запинается, услышав ужас в моем голосе:

– Все в порядке. Это не так уж и важно. Я просто так сказал.

– Зак, это важно. Я не знал. Если бы ты сказал мне, мы бы придумали что-то, поговорили с Киганом, или лучше прятались, или сделали что-то еще.

– Пожалуйста, не переживай из-за этого. Я сам принял решение. Никто меня не заставлял.

Я моргаю, ошеломленный. Потому что теперь мне кажется, что я заставил его. Я прокручиваю все, что помню из той ночи. Что из того, что я сказал, заставило его почувствовать себя в ловушке? Дал ли я ему достаточно места, чтобы высказать собственное мнение? Я поговорил с ним? Или я лишь предположил, что он согласен со мной, и задавил его? Я не знаю, и мысль о том, что я, возможно, заставил своего парня открыться всем, даже если я этого не хотел, заставляет мой желудок сжаться в болезненном спазме.

Я сделал ему больно?

Он прикасается к моей руке.

– Рубен, – говорит он с нервным смехом. – Дыши. Все в порядке.

Я отбрасываю эти ужасные мысли и пытаюсь снова сосредоточиться на текущей ситуации. Он хочет признаться своей маме. Хорошо. Что ему тогда от меня нужно? Ему нужно, чтобы я отговорил его от этого и заверил, что он может подождать год, если понадобится? Или ему нужно, чтобы я поздравил его и сказал, что он все делает правильно?

Трудно сказать, делает ли Зак что-то, потому что хочет этого сам или только потому, что не хочет лишней шумихи. Теперь, когда Зак рассказал мне обо всем, я чувствую себя не так уверенно, как раньше Ему нужно, чтобы я понял, чего он хочет, а я не понимаю. Просто не понимаю. И как я могу ему помочь, если я не умею читать его как открытую книгу?

Наконец я спрашиваю:

– Ты хочешь, чтобы я был рядом? Для поддержки?

Он медленно качает головой.

– Думаю, я должен сделать это один. Но спасибо за предложение. Серьезно. Это много для меня значит.

Мы сидим в тишине, затем Зак глубоко вдыхает.

– Рубен?

– М-м-м?

– Все будет хорошо, да?

К черту личное пространство. В любом случае никто в комнате сейчас не знает, что происходит. Поэтому я поворачиваюсь, чтобы встать перед ним на колени и положить руки ему на плечи.

– Эй. Да. Я обещаю, что все будет хорошо. Что бы ни случилось, у тебя есть я. Это не изменится. До тех пор, пока ты все еще хочешь меня.

Его глаза стекленеют, подчеркивая зеленоватый оттенок радужки, но он сжимает челюсти, чтобы собраться.

– Я всегда буду хотеть тебя.

– Тогда я всегда рядом.

Комната расплывается, и Зак – единственное, что я сейчас вижу. Я сижу неподвижно, позволяя ему вести нас, не зная, насколько ему комфортно публичное проявление эмоций. Но затем он наклоняется вперед, опустив голову, чтобы… обнять меня? Просто хочет быть рядом со мной? И я касаюсь его лба своим.

– Хорошо, – шепчет он, его дыхание мягко падает мне на лицо.

Хорошо.

Мы снова присоединяемся к Джону, когда Зак приходит в себя, падая в жесткие кресла, расставленные вокруг журнального столика с нарезанными фруктами, бутылками дорогой родниковой воды и выбором всех вкусов Doritos, кроме Cool Ranch[27] (просьба Энджела).

– Энджел ушел в уборную, – говорит Джон.

– Спасибо за новости, – отвечает Зак и берет воду.

Все следы неуверенности и страха исчезли, и он опять натянул свою фальшивую улыбку.

– Нет, – повторяет Джон. – Он в уборной. Второй раз за пятнадцать минут.

А значит, он планирует быть под кайфом еще одно выступление. Чудесно.

– Еще, – продолжает Джон. – Я прочитал кучу комментариев под селфи, которое мы опубликовали ранее.

Он имеет в виду снимок нас четверых за кулисами зала, который мы сделали после того, как вырвались из лап стилистов. Готовы ко второму туру, Вена!!!

– И все спрашивают о тех же девушках, поэтому я погуглил нас и нашел вот это.

Он протягивает мне телефон, и я читаю заголовок статьи, Зак смотрит поверх моего плеча.

«Романтика витает в воздухе! Взгляд в прошлое – и настоящее – романов мальчиков из Saturday!»

Ниже – фото Джона в детстве рядом с какой-то девушкой, которую я не узнаю. Боже, ему должно быть сколько, четырнадцать? Далее идет фотография, на которой он и Имани Питерс, его подруга детства, идут куда-то по улице. По его стрижке я понимаю, что фото сделано незадолго до нашего тура в Америке.

«Мало что известно о Джоне и Имани Питерс, хотя наш источник подтверждает, что несколько месяцев назад у них определенно была интрижка. Может ли она быть серьезной? Мы не знаем, но мы уверены, что тысячи девушек по всему миру молятся, чтобы это было не так!»

Что ж, Имани было бы очень дерьмово читать это, если бы она была с Джоном. К тому же я, черт возьми, уверен, что это не так, учитывая, что Джон упоминал ее ровно ноль раз за последние несколько месяцев.

Далее несколько фото Энджела и разных девушек. Одна – Рози, девушка, с которой он встречался месяц или два, когда ему было шестнадцать, – они украли тошнотворно милую фотографию пары из ее Instagram, – одна девушка, которую я не узнаю, и еще – размытый снимок Энджела и Лины на улице во время нашей стычки в Берлине.

«Источники сообщают, что Энджел и Лина Вебер были неразлучны последний месяц, пока он колесил по Европе! Неужели все серьезно?! Время покажет. Но мы точно никогда раньше не видели, чтобы Энджел одаривал кого-либо таким влюбленным взглядом! Извините, дамы, он занят!»

Это был не влюбленный взгляд, это были расширенные зрачки кого-то под кайфом, в панике и паранойе. Легко ошибиться по всем фронтам.

Дальше фото Зака на обеде с…

– Это моя кузина! – кричит он в ужасе. – Какого черта?

– Кузина – «девушка-загадка», – говорю я, кривя губы.

– Какие такие «источники» говорят, что видели нас на бурном свидании в конном экипаже? – требует Зак. – Мы встретились за обедом, чтобы она могла показать мне свои снимки УЗИ. Потому что она беременна. От своего парня.

Я слишком занят пролистыванием страницы до части о себе, чтобы ответить, но в груди словно кирпич. Да, я так и думал – я и все мои «подруги». Есть фотография Амайи, девушки, которая вместе со мной играла Мими в Rent (а я Роджера) за за год до того, как сформировались Saturday. Я и Молли, девушка, с которой я дружил в лагере Hollow Rock. Мне «любовно укладывает назад волосы» чертова Пенни. Пенни, потому что, по-видимому, тот, кто написал эту статью, либо не удосужился выяснить, кто наш парикмахер и визажист, либо им просто было все равно.

Энджел снова присоединяется к нам, весь из себя энергичный. Он идет подпрыгивая и проводит языком по зубам. Его подводка для глаз уже размазана.

– Что делаете? – спрашивает он, садясь на спинку моего кресла и беря телефон Джона.

– Читаем статью о каждой девушке, с которой мы когда-либо были в одной комнате, и что значат наши «свидания», – отвечаю я.

Энджел пролистывает статью.

– О, чувак. Я… ну, знаешь, по крайней мере, они признают, что я сексуален, – громко объявляет он.

Затем он закидывает руки назад, чтобы крикнуть во весь голос:

– Последние новости! Chorus признает, что на самом деле кто-то считает Энджела привлекательным! Позовите прессу, это все меняет!

Несколько человек, включая Эрин, смотрят на нас, но никто не отвечает и не подходит.

Зак бормочет:

– Значит, ты тоже думаешь, что источник – Дэвид? А я думал, что это только я догадываюсь.

Энджел смеется во весь голос и слишком долго. Больше похоже на смех злодея.

– Нет, Заки, не только ты. Если это не проделки Дэвида, я спрыгну со сцены и буду бороздить гребаную толпу сегодня вечером. Это же очевидно. Зак и Рубен на сто процентов не гомо, а самые натуральные супернатуралы.

– И ко мне, вероятно, у них тоже много вопросов, раз они мне тоже перемыли косточки, – глухо говорит Джон.

– И я тоже определенно натурал, но не такой, о котором должны мечтать фанаты, – добавляет Энджел злобным тоном.

– Значит, нет причин шипперить кого-то с кем-то, – заканчиваю я, и Энджел одобрительно хлопает меня по плечу.

– Дэвид выслал фото меня и моей беременной кузины, – возмущается Зак, и Энджел разражается смехом, пока не падает со стула.

Джон помогает Энджелу подняться на ноги, я встаю рядом.

– Эй, ты в порядке? – спрашиваю я.

Энджел хлопает в ладоши.

– Просто фантастика. Я готов. Давайте, черт возьми, выходим на сцену, я заряжен!

Теперь он прыгает на месте.

Кажется, никто не против. Все заметили настрой Энджела – его невозможно не заметить. Наша команда не против, что еще поделаешь? Энджел не слушает нас.

Я протягиваю Энджелу бутылку воды и выдавливаю улыбку.

– Хорошо. Ладно. Раз ты готов.

Его лицо мрачнеет, и он срывает крышку с бутылки зубами.

– Я в порядке, Рубен. Не порти момент.

Я смотрю на обеспокоенных Зака и Джона. Но их глаза говорят мне, что я прав. Мы ничего не можем сделать, чего бы мы еще не попробовали. И, честно говоря, из-за плотного графика, нашего с Заком каминг-аута и беспокойства Зака о своей маме, и моей мамы, которая каждую секунду пишет мне сообщения с критикой, у меня нет возможности справиться с этим. Это слишком много для меня одного, чтобы знать, с чего начать.

Поэтому, когда Эрин зовет нас на сцену, я делаю единственное, что могу. Я говорю себе, что с Энджелом все в порядке, и это не конец света, если на сцене он будет чуть энергичнее обычного. Я отодвигаю его на задний план и продолжаю шоу.

Потому что я не знаю, что еще могу сделать.

Глава 18

Зак

Пора.

Я должен сказать маме о том, что произошло с Рубеном.

У меня все настроено для запланированного FaceTime. Я уложил волосы, убрав их вниз, а не вверх, и на мне рубашка с длинными рукавами, которую я ношу как пижаму. Думаю, я сделал все это, чтобы показать маме, что я – все еще я, хотя она вот-вот узнает обо мне что-то очень личное. Я все еще ее странный ребенок, который обожает поп-панк-группы. Во мне ничего не изменилось, и я хочу это показать. Я смотрю на вышивку фанатки с текстом Fight Back – единственное, что я оставил после пресс-конференции.

Телефон начинает звонить.

Вот черт.

Чертов черт.

Я застываю. Как только я возьму трубку, мне придется говорить. И прямо сейчас мой желудок скрутил спазм. Я запутался, честное слово. Признание должно пройти нормально; мама чрезвычайно, я имею в виду чрезвычайно толерантна. И, признаюсь, уже несколько раз я понял, насколько это приятно.

Однако все хорошие чувства придут после разговора. А сейчас мне кажется, что все идет плохо. Saturday выходит из-под контроля, и я не могу это остановить. Иметь маму на моей стороне – одна из немногих констант, но все может измениться. Конечно, вряд ли такое случится, но это особенность людей – иногда они делают то, чего вы совсем не ждете. К тому же, возможно, мама спокойно относится к гомосексуалам, пока я не отношусь к ним…

Но, учитывая все происходящее, я хочу, чтобы она все обо мне знала, даже если я не могу предсказать, как она отреагирует. Я би, и у меня есть парень. Она должна знать. И я не стыжусь того, что мне нравятся парни или что я встречаюсь с Рубеном.

Я просто не хочу ее подводить.

Телефон замолкает. Я пропустил звонок.

Я выдыхаю и встряхиваю плечами. Я выступал перед тысячами людей и даже близко не ощущал себя так взволнованно. Сейчас я бы лучше выбрал концерт. Я бы даже выбрал тот, где мне пришлось бы выступать в белье, не зная слов песен.

Я поднимаю дрожащие руки и набираю маму по видеосвязи. До начала тура мы не созванивались с видео, но сейчас, когда мы так далеко друг от друга, говорить лицом к лицу даже приятнее.

Гудок.

– Привет! – Она все еще в рабочей униформе, но волосы распущены, струятся по плечам взъерошенными каштановыми локонами. Должно быть, она звонила мне, как только добралась домой после смены. – Как дела?

– Хорошо, как ты?

Мама хмурится.

– Ладно, что случилось?

– Что?

– Ты в рубашке и ведешь себя странно.

– Я не странный!

За время работы в системе здравоохранения у мамы выработался иммунитет ко всякой чуши. Пациенты, которые скрывают секреты от нее из-за стыда или чего-то еще, бесят ее, потому что усложняют ей работу.

– Хорошо, ты права. Я должен кое-что сказать тебе.

– Я прямо шокирована.

– Мы можем быть серьезными пять секунд?

– Прости, натягиваю лицо серьезной мамы. Что случилось, деточка?

– Ты худшая.

– Ну же, говори. Дай угадаю, ты встречаешься с кем-то?

Я молчу.

– Эм…

– Да! Это здорово, кто она? Ты только глянь, ты краснеешь, это бесценно. Знаешь, я думала, что это произойдет, пока ты будешь за границей, негодяй.

– Мам, хватит. Эм…

Слезы стоят в моих глазах.

Произнести это очень сложно. Гораздо сложнее, чем я ожидал. Но я хочу ей рассказать, потому что знаю, если не скажу сейчас, я передумаю. Вся суть звонка в том, чтобы сказать ей. Я должен это сделать.

– Мам, дело в том, что мне вроде как нравятся парни. Я би.

– О.

До конца своей жизни я запомню то, что она скажет дальше.

– Как давно ты это понял?

– Некоторое время назад.

– Ладно, вау. Я не подозревала.

– Правда?

– Хорошо, может, были мысли. Несколько друзей намекали мне, но ты никогда не давал повода так думать. Я не догадывалась.

– Но ты думала об этом?

– Как и любая мама.

– Тогда почему ты говоришь, что не догадывалась?

– Думала, ты захочешь услышать это.

– Зачем мне это слышать?

– Я не знаю, Зак. Я не ожидала, что это обрушится на меня прямо сейчас. Я истощена.

– О. Прости. Я думал, что сейчас подходящее время, потому что…

Я не знаю, как закончить предложение, потому что не уверен, почему именно это время было иделаьным. Очевидно, я думал неправильно.

– Не извиняйся, все хорошо. – Она всхлипывает. – Я чувствую будто подвела тебя. Мне все равно, би ты, или гей, или кто-либо еще, я просто хотела бы, чтобы ты сказал мне раньше. Я бы помогла тебе. Иисус, Зак, мы сейчас даже не в одной стране.

– Знаю. Я считаю, это то, что я должен был выяснить сам. Европа помогла мне в этом, думаю.

– Ох. Но ты же знаешь, что можешь говорить со мной в любой момент, так? – ее голос вот-вот сорвется.

– Конечно.

– Кто-нибудь еще уже знает?

– Эм, да, парни. И я должен был сказать Chorus, потому что это моя работа, понимаешь?

– Верно. – Она шмыгает носом. – Прости, это просто напоминает мне о твоем отце. Ты так похож на него в эти дни, что иногда меня это пугает.

– Почему я похож на папу?

– Я думала, что ясно дала понять вам обоим, что вы можете говорить со мной о чем угодно, но вы оба скрывали от меня огромные секреты, и я не знаю почему.

Ничего себе.

Похоже, она только что приравняла мою бисексуальность к тому, что мой отец ей изменил.

– Послушай, Зак, я очень устала и переживаю, что все испортила. Думаю, я пойду. Мы можем позже поговорить?

– Конечно.

– Я очень тебя люблю, ты же знаешь это?

– Ага.

– Хорошо. Поговорим позже.

– Ладно, пока.

Она кладет трубку.

Я не ожидал этого. Совсем. Я сижу неподвижно, словно онемев.

Не могу поверить, что она сравнила меня с отцом.

Я даже не успел рассказать ей о Рубене. Встречаться с ним – одна из самых замечательных вещей, которые когда-либо случались со мной. Хотя, возможно, это и к лучшему, учитывая ее реакцию. Почти в каждой статье о каминг-ауте, которую я читал в интернете, упоминается, что это плохая идея – признаваться в ориентации во время знакомства родителей со своим партнером. Лучше рассказать им о своей ориентации, а потом поговорить о партнере, когда все уляжется.

Внезапно до меня все доходит, и глаза наполняют слезы. Я не думал, что она на полном серьезе скажет, как я похож на отца, но, думаю, сейчас она именно так думает. Я как он. Еще один парень, который скрывается от нее.

Рубен просил написать ему, как только все закончися, и я отправляю ему сообщение.

Зак: Привет, закончил.

Рубен: Как прошло?

Зак: Честно, могло быть и лучше.

Рубен: Ох. Хочешь поговорить?

Зак: Да, если ты свободен.

Скоро я слышу стук в дверь. Открываю ее и впускаю Рубена.

– Все было плохо? – спрашивает он, как только я закрываю за ним дверь.

– Ага.

– Эй, ты плакал?

– Немного.

– Ох, Зак.

Он подходит ближе и обнимает меня. Я сжимаю его, хватаюсь за мягкую ткань его футболки. Не хочу его отпускать.

– Мне жаль, что все прошло не так, как ты надеялся, – говорит он. – Станет лучше, обещаю.

– Все хорошо.

Он кладет руку на мое плечо и смотрит в глаза. В них есть уверенность. Что-то неуловимое.

– Ты же знаешь, что ничего страшного, если это не так, верно?

Я шмыгаю носом, вытираю глаза и пожимаю плечами.

– Эй, посмотри на меня, – говорит он, прижимая ладонь к моей щеке. – Я рядом, и в тяжелые времена тоже. Дело не только в перепихоне. Если ты хочешь.

– Ты уверен, что я не раздражаю тебя? Можешь сказать мне.

– Уверен. Я останусь столько, сколько ты хочешь.

– Здорово. Мы можем пообниматься немного?

– Конечно.

Мы перемещаемся на кровать, и Зак обнимает меня со спины. Он притягивает меня к своей груди, и наши тела прижаты друг к другу.

– Конечно.

– Знаешь, ты не раздражаешь меня, – говорит он и целует меня в затылок. – Тебе не нужно притворяться, что ты счастлив, если это не так. Ты идеален в том, каков ты есть.

Я закрываю глаза.

Мне так повезло с Рубеном. Без него, сейчас… я не знаю, что бы я делал.

Я знаю, что сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить это.

Нас наконец-то выпускают из гостиничных номеров. Это только на время обеда и интервью для журнала, но все же. В этот момент мне подойдет что угодно.

Сейчас мы вчетвером идем по набережной Лангелини в Копенгагене. Должно казаться, что мы здесь для развлечения, просто осматриваем достопримечательности, но это все фальшивка. Эрин следит за тем, чтобы мы все делали много «непринужденных и открытых» селфи и тому подобное, которые будут опубликованы, если Chorus сочтет их достаточно хорошими. Она даже ругала Джона за то, что он снимал недостаточно фото.

Я иду рядом с Рубеном, но ощущения другие. Вокруг нас целый отряд охранников Chase. Но, по крайней мере, мы вышли из отеля. Ну наконец-то.

Рубен ловит мой взгляд и улыбается. Я действительно хотел бы держать его за руку.

Телефон начинает жужжать в кармане. Проверяю его, вижу, что это от мамы, и игнорирую звонок.

Я знаю, что веду себя немного незрело и мне нужно просто поговорить с ней. Или, по крайней мере, я должен перезвонить ей. Вместо этого я набираю сообщение и стараюсь не расстраиваться из-за коротких, обрезанных ответов, которые я шлю ей после каминг-аута.

Зак: Прости. Собираюсь на интервью. Позвоню позже.

Мама: Хорошо, удачи. Ты уделаешь их. Люблю, мама.

– Эй, Рубен, Зак, – зовет Эрин позади меня. – Можно вас на пару слов?

– Конечно.

Мы немного отстаем, поэтому идем рядом с ней вне зоны слышимости остальных. Сразу за нами, пугающе близко, охранники.

– Ребята, сейчас вы слишком очевидны, – говорит она шепотом.

Мы просто говорили.

Мы ничего не делали.

Но неважно. Это касается не только меня. Также касается Энджела и Джона. И, честно говоря, я не хочу ссориться прямо сейчас. Во мне не хватает боевого запала.

Рубен и я расходимся.

Джон видит, что что-то происходит, и сдает назад, чтобы идти рядом со мной. Рубен засовывает руки в карманы, но молчит, притворяется, будто заинтригован происходящим.

– Ты в порядке? – спрашивает Джон.

Я поджимаю губы: не хочу лгать.

– Зак, погоди, – говорит Эрин.

Что на этот раз?

– Ты снимаешь, – говорит она, протягивая мне телефон. – Вы с Джоном отлично смотритесь вместе. Мы хотели бы сделать селфи, на котором ты показываешь знак мира, а Джон на заднем плане. Справишься?

– Конечно.

Я беру телефон. Эрин держит кольцевую лампу для идеального освещения. Я делаю несколько снимков, затем возвращаю ей телефон.

Через несколько минут мы подходим к кафе. Перед входом стоят охранники. Мы заходим внутрь, и репортер встает нам навстречу. Он крупный парень, одетый в рубашку и галстук-бабочку. Он очень милый.

Несколько других столиков заняты. Я чувствую, что кто-то смотрит на нас, и поворачиваюсь, чтобы увидеть девушку с длинными каштановыми волосами и безупречным макияжем. Она сидит с парнем с растрепанными черными волосами, в огромной куртке, которая свисает с его мускулистого тела. Они оба могли бы быть моделями, если честно. Я почти привык к тому, когда фанаты смотрят на нас, но я ощущаю совершенно другую, более холодную атмосферу от этих двоих.

Мы все пожимаем руку интервьюеру и рассаживаемся. Подходит официантка.

– Одну «Кровавую Мэри», – говорит Энджел.

Репортер делает пометку.

– Вычеркни это, – приказывает Эрин. – Он будет Pepsi Max.

Официантка не понимает, кого слушать, и отворачивается от Энджела к Эрин.

– Только если ты взял с собой паспорт, – говорит Эрин Энджелу. – Насколько я помню, ты должен представить документы, если выглядишь моложе, чем совершеннолетние.

– Эм, да…

Эрин кивает, как будто все решено.

– Тогда Pepsi Max. А мне латте, пожалуйста.

Энджел скрещивает руки на груди, говоря, что он не голоден, только когда его спрашивают, не хочет ли он заказать еду.

Интервьюер явно в восторге от этого поведения. Бедняга, бедняга. Он явно понятия не имеет, что ему не разрешат писать об этом. Chorus никогда бы не согласился на интервью, если бы у них не было безграничной власти над написанным. Он думает, что прямо сейчас сделает большую яркую статью о том, что с нами обращаются как с детьми, но эта история пойдет не так.

– Итак, парни, – начинает он, едва скрывая свою улыбку, – вам нравится в Копенгагене?

– Очень, – отвечает Рубен. – Замечательный город, и мы так счастливы, что у нас есть возможность увидеть его своими глазами.

Через стеклянные двери я вижу, что снаружи собралась небольшая толпа фанатов. Черт возьми, уже? Быстро. Я знаю, что они все связаны в «Твиттере», но черт возьми. Некоторые из них прижимаются лицами к стеклу, и я чувствую себя, как животное в зоопарке.

Интервьюер следует по всем знакомым нам ходам, спрашивая о нашей одежде, о том, как мы справляемся с нашим графиком, и о том, что, как мы надеемся, чувствуют фанаты, когда увидят нас вживую. Кажется, он не осознает, что вопросы, которые они задают, всегда одни и те же. Или, может быть, в нашей команде так много табуированных тем, что они спрашивают только то, что могут.

Когда Джон пересказывает свой ответ на «Что же дальше ждет Saturday?», я вижу, как парень с темными волосами встает со своего места. Он пересекает кафе и идет в уборную. Я оглядываюсь и вижу его спутницу. Она барабанит идеально накрашенными ногтями по своей белой кожаной сумочке.

Она ловит мой взгляд, и ее взгляд мрачнеет, словно это плохо для меня кончится, если я продолжу смотреть.

Поворачиваюсь обратно.

– Зак, я слышал, что ты написал песни для нового альбома? Это так захватывающе! Не мог бы ты немного рассказать мне об этом подробнее?

Я говорю то, что Джефф сказал мне отвечать на этот вопрос.

– Ну, я написал песню и показал ее нашей команде, и они были в восторге. Остальное уже история. Она называется End ofEverything, и я ею очень горжусь.

Мы начали записывать песню на прошлой неделе, без каких-либо моих дополнений. Я стараюсь не думать об этом.

– Это так волнительно! Уверен, фанаты умирают от нетерпения.

– Ну, надеюсь, они не умирают, никакая песня того не стоит. Но я рад, что они ее услышат. Я думаю, она хороша, и я думаю, она немного отличается от привычных Saturday. Кроме того, приятно исполнять песню, которая немного более личная, понимаете? Я хочу, чтобы наши слушатели узнали эту сторону меня.

– Извините. – Энджел встает и идет в туалет, оставив свою пепси нетронутой. Охранник следует за ним, но в туалет он заходит один. Через несколько секунд парень-модель, которого я заметил, выходит.

Это не может быть простым совпадением.

Но моя интуиция говорит, что Энджел замешан в чем-то.

Глава 19

Рубен

В ту ночь, когда весь наш мир рушится, большую часть нашего концерта я провожу в раздумьях.

Все начинается с Зака. С тех пор, как я наблюдал за ним в тот вечер в номере отеля, я старался чаще видеть его на сцене. Однако мне приходится делать это с некоторой долей осторожности на случай, если это станет слишком очевидным и кто-нибудь из Chorus сделает нам выговор.

Так что, как можно незаметнее, я украдкой посматриваю на него, поражаясь тому, как он неосознанно прикусывает губу, когда темп ускоряется, а вместе с ним и его движения. Его маленькие улыбки публике. Как он убирает влажные пряди волос растопыренными пальцами.

И пока я это делаю, у меня в животе скручивается черный комок горечи. Потому что мне сложно не смотреть на него, когда мои глаза ничего, кроме него, не видят и просто хотят вернуться к нему и его магнетическому притяжению.

Я пытаюсь представить, как Chorus объявит о наших отношениях.

Пытаюсь представить, как мы держимся за руки на каждом концерте.

Но я не могу.

Затем я переключаю свое внимание на Джона. То, как он намеренно закусывает губу, соблазняя толпу, как его учили. Он заигрывающе улыбается каждой счастливице, которую он замечает на галерке. То, как он раздвигает пальцы, проводя рукой по бедрам, посылая по аудитории рябь заряженного электричества.

И горечь усиливается. Потому что он – безвольная марионетка.

Затем я смотрю на Энджела. То, как его губы приоткрыты, когда он делает вымученные, изнурительные вдохи – сегодня он не пьян, но выглядит так, будто прошлой ночью он чертовски хорошо провел время. То, как его улыбки напоминают ухмылки, как будто он не может полностью улыбнуться. То, как он сжимает руки в кулаки всякий раз, когда мы прекращаем танцевать, как будто он переполнен напряжением, от которого он не может избавиться.

И горечь зашкаливает. Потому что я не думаю, что он в порядке. И я ничего не могу придумать, чтобы этот поезд не сошел с рельсов.

Горечь, должно быть, отразилась на моем лице, потому что люди за кулисами обходят меня стороной. Зак пару раз спрашивает меня, все ли в порядке, пока мы переодеваемся и по дороге домой, но я просто натянуто улыбаюсь и говорю, что все хорошо.

Я получаю сообщение от мамы и посылаю ей быстрый ответ. После нескольких прыжков туда-сюда я даю себе небольшой перерыв. У меня нет возможности сделать это прямо сейчас. Я напишу ей через двадцать минут или около того, пока она не слишком разволновалась, и скажу, что в моем телефоне разрядился аккумулятор или что-то в этом роде.

В отеле, расположенном в оживленном центре Будапешта, Энджел исчезает в своей комнате, Джон уходит в свою, а мы с Заком убегаем в свою. Как только мы остаемся наедине, я чувствую, как горечь начинает немного уходить. Все всегда кажется более управляемым, когда я с ним наедине.

Зак сбрасывает обувь и садится на кровать, раскинув руки.

– Ты хочешь поговорить об этом?

Я пожимаю плечами и забираюсь на кровать рядом с ним, позволяя ему заключить меня в кокон объятий. Его сильные прикосновения частично снимают напряжение с моей спины. Мы долго сидим в тишине, Зак свободной рукой листает телефон, а я вдыхаю аромат его груди, пока ритм моего сердцебиения не замедляется, чтобы биться в такт с его. Обычно в это время мы срывали друг с друга одежду. Но сегодня вечером – во всяком случае, сейчас – я просто хочу тихой близости.

Вскоре Зак опускает телефон и проводит пальцами по моим волосам. Я могу так заснуть, с головой на его груди. Но, думаю, нам надо поговорить.

– Я волнуюсь из-за всей шумихи с каминг-аутом, – наконец говорю я. – Что, если они не разрешат нам рассказать все людям после концерта в России?

Его рука замирает в моих волосах.

– Они сказали, что разрешат.

– Знаю. Но что, если нет?

Зак отстраняется от меня. Он оставляет призрак своего прикосновения на моей коже. Жаль, что я не промолчал и не позволил ему и дальше обнимать меня часами.

– Ну, – говорит он, – я не знаю, что мы можем сделать, если они запретят.

Я грызу ноготь большого пальца.

– Не самый утешительный ответ.

Зак улыбается мягко и нежно.

– Выслушай меня, хорошо? Ну и что, если они никогда не разрешат нам признаться?

Он серьезно только что сказал мне это, не так ли?

– Что ты имеешь в виду под «ну и что»? – осторожно спрашиваю я.

– Допустим, они не разрешат. Это не значит, что мы потеряем друг друга. Я буду с тобой, несмотря ни на что. Будет знать мир или нет.

Я пытаюсь переварить его слова. Откуда это все?

– Дело не в этом. Дело в контроле.

– Мы и раньше скрывались.

– Но это о том, кто мы есть, – отрезаю я. – Это принципиально.

– Не думал, что ты так расстроишься из-за принципов, Рубен. Вот что действительно беспокоит тебя?

Что ж. Я не думаю, что мне нужна причина, чтобы злиться из-за того, что меня заставляют скрывать свою сексуальность от мира на неопределенный срок. Но я сдаюсь.

– Где мы проведем черту? Дело не только в том, что мы говорим в интервью. Что, если люди начнут задаваться вопросом, почему у нас нет девушек, и заставят нас притворяться, что они есть, чтобы развеять слухи? Что, если один из нас заболеет, а другого не пустят к нам в больницу без всей группы, потому что люди будут задавать вопросы? Это на многое повлияет, Зак.

– О.

Он затихает, его брови нахмурены. Я не могу понять его выражение.

Боже мой. Это как тогда, когда Зак признался группе? Он просто идет у всех на поводу?

– Ты… не хочешь публичности?

– Нет, дело не в этом. Я просто не думал, насколько это важно, если мы не признаемся.

– Если ты не хочешь публичности, это другое. Ты же понимаешь это, так?

– Да, абсолютно. Просто… забудь. Я не думал обо всем, что ты сейчас назвал. Ты прав.

Я изучаю его.

– Ты уверен?

– Уверен. – Он сжимает мою руку. – Тогда, надеюсь, мы справимся.

Кажется, что-то не так. Зак отстранен, и я не могу точно сказать, соглашается ли он со мной, потому что он согласен со мной или потому что знает, что я хочу, чтобы он согласился со мной. В отношении чего-то такого монументального меня беспокоит мысль о том, что он не чувствует, что может выразить свое собственное мнение. Он должен знать, что это единственная область, где он не может просто согласиться со всеми остальными, чтобы сохранить мир и положить этому конец, верно?

Нахмурившись, я беру телефон и нахожу поток сообщений от мамы и Джона.

Мама: Мама ждет.

Почему ты не отвечаешь?

Привет? Я вижу, что ты онлайн.

Хорошо, теперь оффлайн.

Думаю, тебе не нравится мое новое платье, ха-ха!

Знаешь, Рубен, мы можем поговорить о чем-то, что не связано с тобой.

Может быть, в следующий раз, когда ты захочешь поговорить, я буду слишком занята для тебя!

Я чувствую знакомый укол страха в животе, когда вижу их.

Мой первый инстинкт – быстро ответить, чтобы успокоить ее, прежде чем она действительно разозлится. Но потом я открываю сообщения от Джона.

Джон: Ты смотришь?

Энджел стримит один. Он ведет себя странно.

Думаю, он под кайфом…

Я проверю его.

Ты со мной?

Рубен?

Зак с тобой? Вы двое можете подойти, когда увидите это?

СЕЙЧАС.

Зак проверяет свой телефон. Предполагаю, он читает такой же поток сообщений.

– Пойдем, – говорю я и встаю.

– Как думаешь, что он сказал на стриме? – спрашивает Зак, следуя за мной.

– Без понятия, но звучит нехорошо.

Получаю еще одно сообщение. Не Джон. Мама.

Мама: Я вижу, что ты прочитал мои последние сообщения.

Однако на этот раз кое-что пугает меня больше, чем угроза маминого гнева.

Рубен: Прости, не игнорирую тебя. Я занят кое-чем. Объясню, когда освобожусь. Не о чем волноваться.

Мы киваем незнакомому охраннику Chase, когда проходим мимо него, и обмениваемся натянутыми улыбками. Джон впускает нас после стука в номер Энджела. Его лицо серьезное.

– Почему так долго? – спрашивает он.

В номере Энджел ходит туда-сюда. Его заметно трясет, он выкручивает руки и жует что-то. Мне требуется некоторое время, чтобы понять, что у него во рту ничего нет. Он просто сжимает и разжимает челюсти, снова и снова.

– Нам нужно уехать, – бубнит он себе под нос. – Сейчас. Сегодня. Это наш последний шанс.

– О чем ты? – спрашивает Зак.

Джон вздыхает.

– Он параноит насчет Chorus.

– И тебе стоит! – Энджел кричит на Джона. – Они промыли тебе мозги. Но то, что они опутали тебя своей паутиной, не означает, что они доберутся до меня. Я не позволю им. Они меня не получат.

– Энджел, – начинаю я, – давай присядем. Может, ты нам расскажешь, из-за чего так расстроен.

– Из-за всего. Я расстроен… разве ты не видишь? – кричит он, все еще вышагивая по комнате. – Они хотят все забрать. Они не хотят, чтобы мы существовали. Они убивают нас. Они будут убивать нас, пока у них не останутся только наши тела. Это все, что они хотят от нас. Они не хотят… они не дадут нам остаться в живых. Мы должны уходить. Сегодня. Они или мы. Я выбираю себя. Они меня не получат.

– Куда мы пойдем? – спрашивает Зак.

В этот момент Энджел разворачивается, рывком открывает балконную дверь и выходит наружу.

– Энджел! – кричит Зак и бежит за ним. – Что ты делаешь?

– Я не дамся им. Они не получат меня, – повторяет Энджел дрожащим голосом. Затем он забирается на карниз балкона, и все внутри содрогается, словно меня впечатывают в стену.

– Энджел, нет! – кричит Зак, и Джон начинает шептать «нет, нет, нет» с неистовой скоростью.

Однако никто из нас не делает резких движений. Мы не смеем. Вы не бросаетесь на суицидального человека, когда он собирается прыгнуть. Я ожидаю услышать крики ужаса, эхом доносящиеся с улиц, но затем я вспоминаю, что наши номера выходят окнами на территорию отеля, а не на главную дорогу.

Никто не увидит.

– Я в порядке, – говорит Энджел, смотря вниз. Не на землю, а на балкон под ним.

Тогда я понимаю, что он не прыгает.

Он сбегает.

Энджел медленно опускается, вцепившись руками в решетку. Ветер треплет его черные волосы вокруг лица, отчего он выглядит еще более диким. Он засовывает ноги в щели между прутьями на балконе. Потом улыбается нам.

Джон реагирует первым.

– Вернись, – говорит он, протягивая руку. – Мы можем… эй, как насчет того, чтобы принести выпить? Мы можем устроить вечеринку. Только мы.

Энджел сгибает колени. Джон бежит вперед.

– Стоять! – рявкает Энджел.

Джон останавливается.

– Ты можешь напоить меня? – спрашивает он. – Давай узнаем, сколько шотов нужно, чтобы… Энджел, пожалуйста, пожалуйста.

Одну ногу Энджел перекидывает за ограждение балкона. Потом другую. На секунду он зависает, держась за прутья, но его рука соскальзывает. Энджел теряет равновесие и повисает на одной руке.

Джон бросается вперед. Зак и я следуем за ним. Джон врезается в прутья и опускает руку вниз.

Но Энджел не хватается за нее. Он так и висит, болтая ногами в воздухе. Затем он с ворчанием подтягивается и хватается за перекладину.

Затем разжимает руки.

Когда он падает, мы трое издаем странный сдавленный крик.

Но он приземляется на балкон внизу.

– Черт, – шипит Зак.

Все сразу становится на свои места. В прошлый раз, когда мы выпустили Энджела на свободу, мы едва его не потеряли. И он не был таким. Тогда он был под кайфом. Однако сегодня все по-другому. Это не просто приход – это ненормальная паранойя. Мы не можем потерять его на улицах таким.

И если мы отвернемся, то потеряем его.

– Позови охранников, – говорю Заку и Джону, а затем запрыгиваю на карниз.

– Рубен, нет, – кричит Зак, но я уже перелезаю через перила балкона. Телефон непрестанно жужжит. Наверное, мама звонит.

– Со мной все будет в порядке, – уверяю я его. – Иди.

– Возвращайся, черт возьми, – умоляет Зак. – Ты упадешь.

Я не упаду. Если даже Энджел под кайфом смог, то я тоже смогу.

Пока я не смотрю вниз. Пока я не думаю о том, сколько этажей мы пролетели на лифте полчаса назад. О том, что произойдет с телом, если оно упадет на землю. И как легко оступиться.

Может, лучше все-таки вернуться?

Но потом я украдкой заглядываю вниз. Энджел стоит вплотную к стене балкона, наблюдая за мной. Он готов бежать.

С этого ракурса я вижу то, что он, должно быть, видел, когда висел здесь. Балкон под нами немного выпирает. Мне даже не нужно будет разворачиваться, чтобы приземлиться. Мне просто нужно упасть.

Так что, прежде чем я успеваю усомниться в себе, я делаю глубокий вдох и разжимаю руки под серенаду крика Зака.

Я резко врезаюсь в балкон и падаю, но я цел.

Улыбка Энджела кривая и маниакальная.

– Ты пойдешь со мной? – спрашивает он.

– Да. Я тоже иду.

– Я знал, что ты поймешь. Они еще не присосались к тебе.

Его глаза скользят мимо меня, пока он говорит. Я думаю, он смотрит на небо, но тут Зак в тревоге зовет меня. Я оборачиваюсь и вижу пару ног, свисающих с верхнего балкона.

– Господи, Зак! – Я бросаюсь вперед и встаю между его ногами и выступом балкона, чтобы управлять его приземлением. Встревоженное лицо Джона выглядывает из-за выступа, и на всякий случай он протягивает руку Заку.

– Хорошо, – говорю я. – Отпускай. Я поймаю тебя.

Зак приземляется в мои руки. Мы оба поворачиваемся к Энджелу, который решил открыть балконную дверь. К моему облегчению, она открыта. На сегодня хватило одного ужасающего прыжка с балкона.

Он вваливается внутрь, и мы с Заком следуем в кромешную тьму комнаты. Кровать не заправлена, но номер пуст. Слава Богу за процветающую ночную жизнь Будапешта. «Saturday взломали дверь и проникли в номер» – это последний заголовок, который нам сейчас нужен.

– Знаешь, – громко говорит Зак. – Я думаю, что идея Джона была хорошей. Давай поднимемся к нему в комнату и напоим его!

Энджел либо не слышит его, либо игнорирует, все еще бормоча себе под нос о Chorus. Он выбегает через входную дверь в коридор, Зак и я следуем за ним по пятам. Я уже знаю, куда мы идем. Пожарный выход.

Зак достает свой телефон. Я ожидаю, что он отправит сообщение Джону, но вместо этого он начинает с ним разговор по FaceTime. Конечно, чтобы Джон и охрана точно знали, где мы. Я впечатлен.

Джон принимает вызов, когда мы спускаемся по пожарной лестнице, но прежде чем он начинает говорить, Зак прикладывает палец к губам. Затем он нажимает на экран, чтобы переключить камеру с фронтальной на обычную и снять нас, пока мы бежим.

Выход ведет в тускло освещенный подземный гараж с кучей автомобилей. Энджел бегает по кругу в поисках выхода, и я думаю, не стоит ли нам с Заком схватить его. Вместе мы, конечно, могли бы скрутить его. Но я не уверен, насколько агрессивным может быть Энджел в таком состоянии. Я не хочу причинять ему боль. И если он обидит Зака из-за моего звонка, я никогда себе этого не прощу. Итак, я решаю: мы просто остановим его. Джон и охранники не могут отставать от нас больше чем на минуту. Охранники знают, как с этим справиться.

– Итак, куда ты хочешь пойти? – спрашиваю я Энджела самым спокойным голосом, на какой только способен. Мой телефон снова начинает вибрировать, и это еще больше ускоряет мое сердцебиение. Сосредоточься, мне нужно сосредоточиться, а я не могу сосредоточиться, когда мама пытается до меня достучаться, потому что, когда мама злится на меня, случаются плохие вещи. Я стараюсь не обращать внимания на жужжание. Я пытаюсь.

Энджел перестает кружиться и моргает, глядя на меня.

– Далеко. Нам просто нужно уйти как можно дальше. Где Chorus не сможет нас достать. Пойдем.

На последнем слове он начинает бежать, проносясь сквозь ряды припаркованных машин. Дерьмо.

– Подожди, – говорю я. – Где выход? Куда мы идем?

– Он… должен быть здесь. Помоги мне. Мы должны найти его. Сейчас. Рубен, быстрее. Они найдут нас и запрут. Нам нужно выбираться.

– Это всего лишь временное ограничение, Энджел. Это не навсегда.

– Навсегда. Они не отпустят нас, Рубен.

– Ну же. Ты знаешь, что это неправда.

Энджел замедляется, чтобы отдышаться, и разворачивается.

– Ты не тупой. Знаешь. Ты… ты знаешь, и ты не говоришь этого. Но я знаю, что ты это видишь. Ты же видишь, что они с нами делают.

Зак дергает меня за рукав пальто, подходя ко мне.

– Они на пожарной лестнице, – говорит он себе под нос. Я киваю так незаметно, как только могу.

– Что они делают с нами? – мягко спрашиваю я.

Я знаю ответ, но заставить его нести чепуху – единственный способ затянуть разговор.

Смех Энджела высокий и неистовый. Он похож на вой.

– Мы их пленники! И они не остановятся, поэтому нам нужно бежать. Помогите мне найти выход. Быстро!

Зак опускает телефон и делает шаг вперед.

– Нам нужно завершить оставшуюся часть тура. Потом все придет в норму.

– Норму? – выплевывает Энджел. – Когда это было нормально?

– Раньше. Было не так плохо.

– Раньше.

Энджел проводит рукой по потным волосам и оглядывается в поисках шпионов. Он выглядит напуганным. Он в ужасе.

– Три года назад меня звали Ричи.

– Энджел… – начинаю я.

– Меня звали Ричи! – кричит он, и его лицо искажается. – Они забрали мое имя! И ты думаешь, они позволят тебе уйти на твоих чертовых условиях? Вы оба заблуждаетесь!

За нами захлопывается дверь с тяжелым лязгом металла. Мы втроем резко поднимаем головы. За рядами машин стоят Эрин, Джон и четверо охранников.

– Нет. – Энджел разворачивается на пятках.

Зак, который все еще переводил дыхание, разочарованно вздыхает, когда мы снова бросаемся в погоню.

– Я убью его утром, – выдыхает он. – Заставляет меня… прыгать с гребаного балкона… бегать кругами по гребаному гаражу…

Мы поворачиваем за угол, и вдруг в поле зрения появляется знак выхода. Крики Эрин эхом разносятся по гаражу, когда она умоляет Энджела притормозить. Энджел, спотыкаясь, выбегает за дверь, и мы с Заком следуем за ним. Голос Эрин резко обрывается, когда дверь захлопывается.

Ночной воздух бьет по нам. Недостаточно холодно для снега, но ветер покалывает на щеках, и я чувствую, как мое дыхание проходит по моей груди, когда стылый воздух царапает мои легкие. Я застегиваю пальто, чувствуя, как покалывает пальцы, и борюсь с холодом. Зак прижимает руки к груди и встает позади меня, чтобы укрыться от порыва ветра.

Энджел без пальто. Сомневаюсь, что он чувствует холод. Он быстро осматривается, затем он бежит к улице. К свету.

Мне не нравится, куда все идет.

– Энджел, – настойчиво говорю я. – Не сюда. Это главная улица.

Он игнорирует меня.

– Там стоят люди.

– Мы можем спрятаться в толпе. Да. Мы… нас не найдут в толпе.

– Нет, мы будем окружены толпой.

Голос Энджела дрожит:

– Заткнись.

– Он прав, Энджел, – говорит Зак.

– Заткнись!

Он снова начинает бежать и поворачивает направо на улицу.

Остальные тоже там. Они догонят нас до того, как случится что-то слишком плохое. Нам просто нужно убедиться, что мы не потеряем Энджела.

Зак стонет, когда я набираю скорость. Как я и предсказывал, океан поклонников устремляется к Энджелу. Когда они видят Зака и меня за углом, их крики возбуждения и удивления переходят в рев. Энджел бежит к ним, и они бегут к Энджелу и окружают его.

Они словно поглощают его.

Зак и я обмениваемся настороженными взглядами. Я хочу взять его за руку, чтобы не потерять. Его нужно привязать ко мне для безопасности на случай, если что-то случится.

Но я этого не делаю. Не делаю, потому что есть камеры и свидетели, и потому что Джефф и Chorus сказали не делать этого. И даже в этот момент чистой паники, с этим нарастающим страхом и толпой, готовой ударить нас, я не ослушаюсь Chorus.

Может, мне никогда не хватит смелости. Может быть, я только хочу думать, что хватит.

Итак, когда мы встречаемся с толпой, я оказываюсь один, в окружении десятков незнакомцев.

«Рубен».

«Рубен».

«Рубен».

«Рубен».

В их глазах нет злобы. В их прикосновениях только любовь. Восхищение в их голосах. Но они прижимаются ко мне, пока не вдыхают мой воздух. Их руки, десятки рук и сотни пальцев вцепляются в мое тело везде, где только могут меня коснуться. Моя шея, волосы, губы, руки, ноги, грудь. Рука скользит внутрь моего пальто. Влажные губы прижимаются к моему запястью.

Мое имя становится все громче, и громче, и громче.

Одни пытаются оттолкнуть от меня других.

«Дайте ему немного пространства».

«Расступитесь, ребята».

«Он не может дышать».

Однако их голоса тонут в сотне восторженных криков. Так же, как и я.

– Пожалуйста, дайте мне пройти, – умоляю я. – Пожалуйста. Мне нужно идти. Мне нужно двигаться. Пожалуйста. Просто… просто дайте мне, двигайтесь, дайте мне пройти, мне нужно пройти!

Кто-то из них меня слышит. Кто-то берет меня за руки. Небольшая группа фанатов притягивает меня, и эта группа растет. Мне нужна их помощь. Мне нужно, чтобы они спасли меня от самих себя.

Море начинает двигаться, и это похоже на то, что меня тянут через зыбучие пески, но постепенно их хватка ослабевает, и меня коллективно выдергивает, прежде чем снова засосет в глубины.

И ледяной воздух снова на моем лице. И огни. Мигают, мерцают уличные фонари, фары, неоновые огни на витринах. Я повторяю «спасибо, спасибо» всем и никому, пока ищу Зака, Энджела, Джона.

– Рубен!

Зак находит меня первым, продираясь сквозь толпу. Он бросается на меня, и я хватаю его за плечо, потому что это нормально, я думаю, это безопасно, и мне нужно прикоснуться к нему, я не могу не прикоснуться. Толпа все еще там, и она все еще роится, но она разделилась на две части. Половина пытается дотянуться до нас, а другая половина сдерживает первую. Она борется сама с собой, бурлит, сокрушает.

– Энджел!

Это Джон стоит, широко расставив ноги, в пятидесяти футах от нас. Я следую за его взглядом и нахожу Энджела, парящего на краю толпы. Кожа Энджела мигает оранжевым и белым, когда он смотрит на огни вокруг нас невидящими глазами. Несмотря на ночь, город оживает и шумит. Крики и толпа, и ослепляющие фары, хлещущие, хлещущие и хлещущие мимо, должно быть, дезориентируют его.

– Я не вернусь туда! – кричит Энджел, но не смотрит на Джона. Он ни на кого не смотрит.

Эрин и охранники появляются из толпы. Их не поглотили. Они несокрушимы.

Эрин стоит рядом с Джоном.

– Энджел, – говорит она самым непринужденным голосом в мире. Для камер. Для зрителей. – Нам лучше вернуться назад, не так ли? Нам так рано вставать.

Это шоу. Просто спектакль. Спектакли никогда не заканчиваются для нас. Они просто продолжаются и продолжаются и…

– Она должна перестать говорить, – говорит Зак. – Она пугает его.

Он прав. Энджел смотрит то на Эрин, то на толпу, как будто собирается нырнуть обратно в кучу людей. Он проводит руками по лицу и шее, царапая и растягивая кожу. Его грудь вздымается и опускается, как у утопающего, хватающего ртом воздух, который он не может проглотить.

– Он знает тебя дольше всех, – говорю я, сжимая руку Зака. – Если кто-то и может его успокоить, так это ты.

Он мрачно кивает и делает несколько шагов вперед.

– Привет, чувак, – говорит он. – Все в порядке. Честно. Но сейчас слишком холодно, так почему бы нам не пойти завтра вместе? Я тоже хочу увидеть Будапешт!

Это хорошая попытка уговорить его, не показывая сотне свидетелей, в чем проблема. Но не думаю, что он купится. Ему нужно одобрение. Ему нужно что-то существенное, за что можно ухватиться. Обещание, что все будет по-другому, если только он вернется.

Как я и подозревал, он начинает качать головой.

– Эрин, – зову я. – Мы же можем завтра выйти и посмотреть Будапешт? Может, посетим замок?

Просто скажи да. Просто подыгрывай, пока мы не доставим его домой в целости и сохранности. Ему просто нужно пережить это безопасно.

Но вместо этого она говорит:

– Энджел, если мы вернемся сейчас, нам не нужно будет привлекать Джеффа. Ему не обязательно знать.

Скрытая угроза. Энджел напрягается. Слезы катятся по его раскрасневшимся щекам.

– Нет, – говорит он.

Затем Эрин шагает вперед.

И он откидывается назад, крича сквозь пересохшее горло:

– Нет!

Позади него оживленная дорога. Я понимаю, что вот-вот произойдет. Я зажимаю рукой рот. Рев гудка, визг шин по асфальту. Машина с глухим ударом врезается в него, и его тело переворачивается. Он крутится в воздухе. Удар о крышу. Удар о капот.

Затем он скатывается, обмякший и безжизненный, на черную дорогу.

Крики поднимаются волной вокруг нас.

Энджел лежит на дороге и не двигается.

Зак падает на колени.

Мой телефон снова начинает жужжать.

Энджел лежит на дороге и не двигается.

Я борюсь с волной толпы, когда она снова накрывает меня, потому что я должен добраться до Зака, я должен.

Жужжание не останавливается.

Энджел лежит на дороге и не двигается.

Я настигаю Зака и обнимаю его. Так близко, что я могу отличить его крики от других. Он не кричит «Энджел». Он кричит «Ричи». Снова и снова, истошно, сгорбившись и зажмурив глаза, чтобы не видеть.

Стена тел смыкается над нами, чтобы разделить наше горе. Все расплывается.

Думаю, они душат меня.

Думаю, они утопят нас.

Я не могу вдохнуть. Я не могу сосредоточиться, я не знаю ответа, я не могу думать, потому что…

Энджел лежит на дороге и не двигается.

Я не хочу больше стоять. Я просто хочу встать на колени здесь, держась за Зака, удерживая его неподвижно, пока он выкрикивает имя того, кого знал в детстве. Я не хочу воздуха, и мне это не нужно. Я не против быть раздавленным.

Затем сильные руки хватают меня и вытаскивают из толпы. Это один из охранников Chase. Другой охранник подходит и встает между мной и толпой, чтобы я мог нормально вдохнуть. Прежде чем я успеваю испугаться за него, я замечаю другого охранника, выходящего из толпы вместе с Заком. Он в безопасности. Хорошо.

Но…

Энджел лежит на дороге и не двигается.

Я не могу плакать. Я хочу, но не могу. Я ничего не чувствую. Я ничего не вижу, кроме неподвижного тела Энджела, хотя он и закрыт от меня толпой. Я не вижу ни Эрин, ни Джона. Я зову Зака, но охранник качает головой.

– Не сейчас, – говорит он.

– Энджел в порядке? Нам нужно вернуться.

– Не сейчас.

– Отпусти меня к Заку. Мне нужно быть с Заком.

– Не сейчас.

Крики не стихают, пока охранник твердо ведет меня к убежищу отеля.

Неважно, как далеко мы отходим.

Крики не стихают.

Глава 20

Зак

Они не позволят нам увидеть Энджела.

Эрин посвящала нас в последние новости, так что мы хотя бы знали, что он жив и здоров. Ну, он в порядке ровно настолько, насколько это возможно при сложном переломе, нескольких ушибленных ребрах, куче царапин и возможной травме головы. Руководство еще не до конца понимает, насколько все плохо.

Но Энджел в сознании и по большей части в порядке. Этот парень – настоящий везунчик.

Надеюсь, они говорят правду. Мы не знаем этого наверняка, потому что все, что у нас есть, – это их слово. Нам не разрешают навещать Энджела. Скорее всего, это вызовет ненужную сцену и привлечет еще больше внимания к инциденту, а этого Chorus хочет меньше всего. Видеозапись несчастного случая с Энджелом распространилась по интернету так же быстро, как и все, что связано с группой, но Chorus действительно пытается обыграть все так, чтобы шумиха быстро улеглась. Это значит, никаких визитов, пока все не устаканится.

Обычно я понимаю, почему они держат нас в стороне от серьезных событий, и верю, что они знают, как лучше справиться с любой ситуацией. Но сейчас это совсем не нормально.

Энджел наш друг, и ему больно. Мы должны быть рядом с ним. Сидя здесь, мы чувствуем себя неправильно.

Рубен и Джон в номере Рубена, ждут новостей, но я ушел около часа назад, чтобы попытаться немного поспать. Попытаться – это главное слово. Я не могу устроиться удобно, потому что мне кажется, что вокруг слишком жарко.

Встаю с кровати и начинаю вышагивать по комнате. Часы на прикроватной тумбочке показывают, что сейчас только четыре часа утра, и я понимаю, что заснуть сейчас невозможно.

В голове прокручивается авария. Яркое воспоминание отпечаталось в памяти до мельчайших подробностей. Я все еще слышу глухой стук, когда Энджел ударился о капот и перевернулся, а потом упал на дорогу лицом вниз.

Затем наступила тишина.

Пока не начали раздаваться крики.

Он был так неподвижен, его тело неловко согнулось, а рука вытянулась. В тот момент все, кто был рядом, подумали, что он мертв. Я знаю это. Я чувствовал запах крови. Его крови. Я заметил красные следы на лице парня в тот момент, когда охранники потащили нас прочь. Джон пытался бороться с ними, пытался остаться рядом с Энджелом, но у него не было сил. Я просто пошел за ними. Я слишком устал, чтобы сопротивляться. Может быть, мне и следовало. Может быть, я бы теперь не чувствовал себя так паршиво, а Энджел не был бы одинок.

Прижимаю кончики пальцев к уголкам глаз, чтобы остановить слезы. Я не стыжусь того, что плачу, просто мне это надоело. Не могу отделаться от мысли, что мне следовало быть более внимательным. Я должен был предвидеть это. Я должен был быть рядом с Энджелом и остановить его.

Захожу в ванную и прислоняюсь к раковине. Отражение в зеркале не очень-то похоже на меня. Во всяком случае, сейчас. Глаза красные, а под ними залегли глубокие тени. Я брызгаю на лицо водой, затем выхожу и осматриваю пустую комнату. Там темно и грязно.

Мне больно. Мне нужно быть рядом с остальными. Может быть, я не могу увидеться с Энджелом, но я могу быть рядом с Рубеном и Джоном.

В коридоре целая армия охранников из Chase: больше, чем я когда-либо видел. Они перекрыли все выходы. Охранники глядят на меня холодными, безэмоциональными глазами. Я уверен, что у них есть приказ остановить нас любой ценой, если мы вдруг попытаемся улизнуть.

Я стучусь в номер Рубена, и Джон впускает меня.

– Не можешь заснуть? – спрашивает Рубен.

– Нет. – Я сажусь рядом с ним на край кровати. Он кладет руку мне на ногу, его прикосновение успокаивает. – Есть новости?

Он качает головой.

– Я не могу дозвониться до папы, – отвечает Джон. – Мне кажется, он меня игнорирует.

Я кривлюсь. Джон только что стал свидетелем, как его лучший друг попал в ужасную аварию, а Джефф его игнорирует.

Мне интересно, волнуется ли он вообще об Энджеле. Или о ком-то из нас? Если не брать во внимание нашу ценность для его компании.

Хотел бы я ответить на этот вопрос утвердительно.

Но я уже не уверен, что могу это сделать.

Проходит еще пять часов, прежде чем Джефф вызывает нас на встречу, чтобы рассказать последние новости об Энджеле. Восемь часов с тех пор, как с парнем произошел несчастный случай.

Восемь. Чертовых. Часов.

Честно говоря, за это время мне начало казаться, что мы четверо – самые маловажные члены Saturday. Просто реквизит, которым большие шишки из Chorus распоряжаются, как им заблагорассудится. Они могут наряжать или раздевать нас до трусов, если захотят, лишь бы удовлетворить желания публики. Нас продают как мальчиков мечты. Все человеческое, что есть в каждом из нас, только добавляет сложности в их глазах. Все, что реально, – уродливо и разрушает искусно созданную иллюзию.

Мы входим в комнату Эрин.

На столе стоит ноутбук с онлайн-трансляцией Джеффа из его офиса в штаб-квартире Chorus. В кабинете уже собрался совет директоров, журналисты и другие люди, с которыми я обычно не имею ничего общего.

– Ну, – говорит Джефф. Очевидно, мы присоединились к трансляции в середине встречи, поэтому он лишь одаривает нас взглядом, а затем продолжает. – Мы пока не знаем, когда он сможет вернуться на сцену, но есть некоторые варианты. Мы можем внести правки в хореографию с учетом его травм.

– Подождите, – говорит Джон, еще не успев даже сесть. Его грудь вздымается. – Вы же не хотите продолжить тур с Энджелом?

Это наконец-то привлекло внимание Джеффа.

– Со всем уважением, Джон, но это не твое решение. Просто сосредоточьтесь на том, чтобы помочь друг другу пережить это трудное время, а логистику предоставьте нам. А теперь присаживайтесь.

Джон вздыхает, его глаза горят. Он направляется к свободному креслу, но затем останавливается и продолжает настаивать на своем.

– Знаешь что? Нет. Энджелу нужна помощь. Ты ведь знаешь, что он почти каждый день под кайфом? Он не справляется. Папа, он чуть не погиб!

– Мы прекрасно понимаем тяжесть его несчастного случая, но нас заверили, что он может выступать, как только оправится…

– Что должно произойти, чтобы вам перестало быть все равно? Этот тур не может продолжаться. Энджел сейчас должен делать только одно – получать лучшую помощь, которую только можно. Иначе прежняя Saturday просто перестанет существовать, и вам не за что будет ухватиться.

В комнате воцаряется тишина. PR-менеджер поправляет воротник рубашки.

– Хорошо, – говорит Джефф. – Мы хотели пригласить вас к обсуждению ближайшего будущего, но ваши эмоции бьют через край. Мы можем поговорить об этом позже.

Джефф тянется к мышке, чтобы завершить разговор.

– А как же турне? – спрашивает Рубен. – Шоу через два дня.

– Мы это обсудим и скоро вернемся к вам с готовым планом.

Экран гаснет.

Думаю, на этом все.

Я смотрю на Эрин в поисках утешения или хотя бы ответов.

– Так что же будет дальше? – спрашиваю я. – Они заставят нас выступать без Энджела?

– Мне очень жаль, Зак, – отвечает она, нахмурившись. – Но я не могу говорить об этом.

Ого. Ладно. Ее позиция абсолютно ясна.

Мы с Рубеном возвращаемся в его комнату.

– Это полная задница, – произносит он.

Я киваю. Потому что так и есть. Членам нашей группы, может, и не разрешается использовать это слово на публике, но лишь оно уместно в этой ситуации.

– Хочешь побыть один? – спрашиваю я. – Если хочешь, я могу пойти к себе.

Парень качает головой.

– Останься.

Мы перебираемся на кровать. Я прислоняюсь спиной к изголовью, а Рубен сидит у меня в ногах, подогнув под себя ноги. Я смотрю ему в глаза и поправляю прядь волос. Он мягко улыбается, и от этого у меня в животе порхают бабочки. Интересно, знает ли он, как мило выглядит, когда его волосы немного растрепаны? Или насколько красивым он мне кажется?

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Не совсем. А ты?

– То же самое.

– Я продолжаю думать о прошлой ночи. Те страшные моменты раз за разом пролетают у меня перед глазами, словно заевшая кинопленка. Не могу выкинуть из головы то, что он сказал.

– Что именно?

Я кладу руки Рубену на бедра, прижимая его к себе. Может быть, мне не всегда удается рассказать о своих желаниях, но я надеюсь, что рядом с Рубеном у меня все получится. Может быть, этого будет достаточно, чтобы он все понял. Я начинаю поглаживать его большим пальцем, ощущая его тепло под тонкой тканью рубашки.

– Все, думаю, – отвечает он.

– Мне безумно жаль, что они ведут себя так дерьмово.

Я меняю положение, ложусь и кладу руку за голову. Рубен начинает теребить мою подвеску, как будто это все, что ему сейчас хочется сделать. По его нахмуренным бровям я понимаю, что парень собирается задать мне один из тех вопросов, которые он хотел задать уже давно, но сдерживался, ожидая идеального момента.

– Зак, как ты на самом деле относишься к тому, чтобы совершить каминг-аут после тура по России?

– Почему ты спрашиваешь?

– Ты знаешь, что я хочу это сделать, и ты в курсе, что руководство разрешило это сделать после России. Но как насчет тебя? То, что нам дали добро, не значит, что ты действительно этого хочешь.

Я сижу, нахмурив брови.

– Я хочу этого.

– Точно? Или ты просто соглашаешься с этим, потому что я этого хочу? Ты ведь знаешь, что это не обязательно, верно?

– Все не так. Я не боюсь каминг-аута.

– Не бояться чего-то и хотеть этого – разные вещи.

– Знаю, но… Я не против того, чтобы сделать это. Во многом это станет облегчением. Все в порядке.

Его взгляд спускается вниз, а плечи едва заметно ссутуливаются.

– Что? – спрашиваю я. – Я сказал что-то не то?

– Ты никогда так не делаешь.

– Подожди, что?

– Прости, это прозвучало более грубо, чем я предполагал. Я просто очень устал и раздражен.

– Хочешь вздремнуть? – усмехаюсь я, но он долго не отвечает.

– Да.

– Все в порядке, я понимаю.

Он хмурится и переворачивается на бок. Я ложусь и придвигаюсь ближе, так что мы оказываемся в ложбинке матраса, и наши тела прижаты друг к другу. Я целую парня в затылок.

– Я просто никогда не знаю, чего именно ты хочешь, – тихо произносит он.

Я слышу тревожные звоночки.

– Что ты имеешь в виду?

Он вздыхает.

– Ничего. Не волнуйся.

Это звучит так, как будто я реально должен начать беспокоиться, но я тоже устал и не в настроении обсуждать свои чувства и истинные мотивы. Не сейчас.

– Может, мне лучше уйти, чтобы ты мог немного поспать?

Наступает тяжелая пауза. Когда Рубен отвечает, его голос звучит тихо.

– Не надо.

Я притягиваю его ближе, силясь игнорировать тот факт, что, очевидно, я сделал что-то не так и не знаю, что именно.

– Хорошо.

– Привет, ребята, – произносит Энджел мрачным голосом.

Мы втроем сидим на кровати Рубена, на коленях у которого лежит планшет. Честно говоря, я ожидал, что Энджел пошутит или хотя бы улыбнется, но сейчас он выглядит совершенно другим человеком.

Его рука и нога в гипсе, на виске повязка, но он держится молодцом. Часть того напряжения, которое я испытывал в последнее время, уходит.

– Итак, – начинает Энджел, – кто из вас сказал им, что у меня проблемы с наркотиками?

Я смотрю на остальных, все избегают взгляда Энджела.

Наконец, Джон подает голос.

– Я сказал им, что тебе, вероятно, нужна помощь.

Энджел закатывает глаза и откидывается назад.

– Я знал это. Я знал…

– Так и есть, – перебивает его Джон. – Ты чуть не умер, Энджел.

– Это могло случиться с кем угодно.

– Это случилось, потому что ты был под кайфом. Ты спрыгнул с балкона, Энджел. Ты был под наркотой.

– Зак и Рубен тоже спрыгнули с балкона.

– И если бы они пострадали, то это была бы твоя вина.

Энджел вздрагивает от этих слов и полными шока глазами рассматривает палату.

– Тебе, должно быть, это нравится, да?

– Что это значит?

– Да ладно тебе. Ты же всегда проповедуешь о том, что нужно поступать правильно, быть взрослым, и как ужасно, что я хочу повеселиться, пока у меня еще есть возможность. При первой же возможности ты сдаешь меня Chorus. У меня даже нет зависимости, просто та ночь была не из лучших.

– В последнее время у тебя было очень много таких ночей.

Энджел смеется резко и горько.

– Знаешь что? Да пошел ты, Джон. Заносчивый, претенциозный ублюдок. Ты ведь понимаешь, что люди терпят тебя только из-за твоего папаши, верно?

– Я не собираюсь с тобой спорить.

– Знаешь, почему мне кажется, будто ты так настроен против меня? Это не связано с тем, что ты весь такой правильный и набожный. Это из-за того, что ты знаешь, что если бы хоть раз присоединился ко всеобщему веселью, то люди не захотят иметь с тобой ничего общего. А ты так боишься дать им повод от тебя отгородиться. Ты просто еще один несносный богатенький мальчик, который плачется своему папочке всякий раз, когда он с кем-то не согласен или все его ненавидят.

С лица Джона сходят все краски.

– Ты так не думаешь.

– Да, так и есть. Я ненавижу тебя.

– Ты злишься на меня, потому что знаешь, что я прав, и не хочешь признавать это.

– Мне кажется, я ненавижу тебя с тех самых пор, как встретил.

– И я не собираюсь извиняться за то, что сделал. Я не буду извиняться за то, что попросил помощи вместо того, чтобы сидеть и смотреть, как ты убиваешь себя.

– Ты же знаешь, что после этого между нами все кончено? Я не хочу иметь с тобой ничего общего. Между нами все кончено.

– Пусть лучше все будет кончено, чем ты погибнешь! – кричит Джон в экран грубым и измученным голосом.

Экран чернеет, когда Энджел завершает разговор. Дыхание Джона прерывистое, и он закрывает рот дрожащей рукой.

Только сейчас я понимаю, что сжимаю руку Рубена так сильно, что кончики его пальцев становятся фиолетовыми. Я ослабляю хватку.

– Он не это имел в виду, – шепчу я. – Я знаю Энджела, понимаешь? Парень просто злится.

Джон не отвечает. Он просто смотрит на экран.

Рубен отпускает меня и обнимает Джона со спины. Тот обхватывает руки Рубена, костяшки его пальцев белеют.

В дверь стучат, и я открываю ее, чтобы впустить Эрин.

Она замечает Рубена и Джона на кровати. Мое подавленное выражение лица. Включенный планшет.

– Энджел звонил, да? – спрашивает она.

Мы киваем. Никто из нас не произносит ни слова.

– Ну, как вы уже, наверное, поняли, Chorus и Galactic приняли решение касательно турне.

– И? – выкрикивает Джон.

– Они пришли к выводу, что ты прав, Джон. Энджелу нужно время, чтобы восстановиться. Турне отложили.

Я бы хотел, чтобы это было похоже на победу.

Но это не так.

Даже близко не так.

Глава 21

Рубен

Полет домой проходит в полном молчании.

Я надеюсь хоть немного вздремнуть. Видит бог, в последнее время мне совершенно не удавалось выспаться, потому что даже с закрытыми глазами мой разум отказывался успокаиваться. Он бурлит и трещит, перескакивая с темы на тему с неуемной энергией крохотной колибри.

Энджел и его реабилитация, мы все еще не знаем об этом ничего, кроме туманных обещаний.

СМИ и их теперь уже сочувственное обсуждение Энджела и его состояния из-за аварии.

Джон и то, как он ушел в себя после того, как наконец-то выступил против отца. Как я понимаю его страх перечить родителям.

Зак и то, как его улыбка начала тускнеть с тех пор, как он открылся своей матери. Как эта улыбка полностью исчезла после аварии. Он собирается встретиться с мамой впервые после того, как признался ей. А я буду в полнейшем раздрае, не в состоянии держать его за руку или броситься ему настречу, если что-то пойдет не так.

Моя мама и то, как она, казалось бы, беспокоилась о самом Энджеле меньше, чем о том, как это повлияет на турне. Плюс ко всему я послал ее куда подальше. Словно произошедшее тем вечером не было достаточным оправданием моего поведения.

Я должен попытаться вернуться к прежней жизни в доме родителей. Рядом с матерью. Без группы. Без Зака.

От темы к теме. Как будто мой мозг тщетно пытается настроиться на нужную радиостанцию. Я пытаюсь заглушить его, нацепив наушники и включив «В этом доме», но это удается мне лишь наполовину.

Такое ощущение, что мы находимся в воздухе целую вечность, – до такой степени, что я начинаю всерьез задумываться о том, что, возможно, Джефф никогда и не планировал нас освобождать и что он тайно перенаправил самолет, чтобы в последнюю минуту воспользоваться рекламной возможностью или что-то в этом роде. А может быть, все не так и сложно. Может быть, мы просто застыли, подвешенные в одном месте, и больше никогда не вернемся домой. Может быть, ожидание и барахтанье в своем горе – это все, что сейчас существует.

Внезапно пилот объявляет, что скоро мы приземлимся в Лос-Анджелесе, и я наконец-то открываю глаза. Зак, который весь полет сидит со мной плечом к плечу, смотрит на меня, но не произносит ни слова. Не улыбается.

Обычно Энджел и Зак остаются в самолете, пока остальные высаживаются. Однако сегодня мы оставляем его одного. Команда проходит мимо парня, прощаясь с ним с наигранным дружелюбием. Джон крепко обнимает Зака, и у меня в горле встает комок, когда я смотрю на это. Секунды неумолимо убегают.

И вот они уходят. Пришло мое время прощаться.

Я не готов к этому.

Я не расставался с ним дольше чем на несколько часов с тех пор, как мы начали европейский тур. Теперь же я чувствую, будто меня насильно отрывают от него. Как я могу выйти из самолета один, вернуться домой без Зака, заснуть без его запаха на моей подушке и проснуться только под эхо созданной нами симфонии?

Я чувствую, что жизнь вот-вот выйдет из колеи. Это выводит меня из себя.

Стиснув зубы, я грубо притягиваю его к себе, вдыхаю аромат волос и стискиваю их между пальцами, чтобы освежить в памяти воспоминания о том, как я держал его в своих объятиях. Эти воспоминания будут поддерживать во мне жизнь до нашей следующей встречи.

– Скоро увидимся? – говорю я, когда мы отстраняемся друг от друга.

Он сглатывает, и уголки его рта приподнимаются.

– Скоро. Напишешь мне, когда вернешься домой в целости и сохранности?

Я киваю вместо ответа, потому что боюсь, что если открою рот, то слова будет невозможно остановить.

Глубоко вздохнув, я выхожу из самолета за Джоном и спускаюсь по трапу на асфальт. Я пытаюсь успокоить себя, пока шагаю. У нас есть телефоны. У нас есть Wi-Fi. Все будет хорошо. Это просто перерыв.

На этот раз нет никаких фанфар, когда команду сопровождают в аэропорт два охранника из Chase. Вместо этого нас проводят через черный ход в частную зону, подальше от толпы людей с их фотографиями, видеокамерами и криками. Лишь негромкий гул, нарушаемый объявлениями и отработанными приветствиями персонала аэропорта. Я едва успеваю протереть глаза и встряхнуться, прежде чем прощаюсь с Джоном у обочины. Затем парень садится в свою машину, а я – в свою. На этом все заканчивается. Я совершенно один. Возвращаюсь к родителям без возможности этого избежать. Между нами нет никаких преград. Нет разницы во времени.

Неужели всего месяц назад я был расстроен тем, что нас с родителями будут разделять несколько часовых поясов?

Я пытаюсь выровнять дыхание, пока машина выезжает со стоянки. Через полминуты я достаю свой телефон и выключаю режим полета, чтобы отправить сообщение Заку. Но как только сигнал сети возвращается, от него приходит сообщение. Должно быть, Зак отправил его, когда еще сидел в самолете после посадки.

Зак: Эй, я скучаю по тебе.

Несмотря на сильную боль в груди, я улыбаюсь.

Глава 22

Зак

Я приехал домой и стою перед маминой дверью. Ко мне пришло осознание того, что моя жизнь не будет прежней.

Мамины странности наконец-то достигли той точки, когда я больше не могу их игнорировать. Это превратило ее дом из безопасного убежища в место, в котором, честно говоря, я даже не хочу находиться.

Я так устал от этого.

Всеми силами я старался не позволить стене, которую она воздвигла, тревожить меня, потому что думал, что это наилучший вариант развития событий. Мне казалось хорошей идеей дать маме немного пространства, чтобы она смогла свыкнуться с моей ориентацией.

Сейчас я понял, что это полная чушь. Из-за реакции матери мне кажется, что я стал кровожадным убийцей с топором в руках, а не бисексуалом. Я боялся с ней встречаться. Пришло время все исправить.

Я отпираю дверь и захожу внутрь.

– Привет, – говорит мама, выключая телевизор.

Она в безразмерном топе и хлопковых штанах, а ее волосы небрежно убраны в хвост.

Мы осторожно обнимаемся, держась на безопасном расстоянии.

– Как прошел полет? – спрашивает она.

– Хорошо.

– Правда? Ты выглядишь уставшим.

Я морщусь.

– Ага, утомился. Я пойду спать.

– Извини за беспорядок, – говорит мама, подбирая кардиган с дивана и аккуратно складывая его. Она, как и я, может создать огромный беспорядок в рекордно короткие сроки. – Сегодня на работе был суетной день.

– Все не так уж и плохо.

– Вот видишь, теперь я знаю, что ты врешь.

Думаю, она хотела пошутить, но прозвучало жестко. Я кусаю губу.

Она продолжает убираться, как будто меня здесь нет.

Я мог бы просто пойти в свою комнату, но не могу не вспоминать то время, когда я вернулся с нашего тура по США. Теперь мама ведет себя так, словно я ей мешаю. Досаждаю. Знаю, что у нее есть своя жизнь, и она не вращается вокруг меня, но я не могу не думать, что ее расстройство связано с моим каминг-аутом. Это самая большая разница между «тогда» и «сейчас».

Так больше не может продолжаться.

Мне нужно поговорить с ней об этом.

– Эй, хочешь кофе? – спрашиваю я.

– О, да, пожалуйста.

Включаю мамину кофеварку. Я купил ее в то Рождество, когда Saturday начала зарабатывать серьезные деньги, и мы с мамой тратили друг на друга баснословные суммы. В то время каждая крупная покупка казалась невероятной. Да и сейчас кажется, на самом деле. Нищета никогда не покинет мой разум. Я до сих пор взвешиваю стоимость каждого доллара, хотя у меня больше нет нужды этого делать. Я всегда стремлюсь приобрести что-то более дешевое, потому что для меня вещи не имеют между собой разницы. Помню, как мне хотелось новую одежду, видеоигру или даже что-нибудь в кафе, но я не мог этого купить, потому что все стоило слишком дорого. Даже если я их покупал, то за этим всегда следовало чувство вины. Всю свою жизнь мама мечтала о шикарной кофемашине, но сдерживалась, тратя деньги лишь на более практичные вещи. Такие, как арендная плата и счета.

То Рождество было одним из самых ярких событий первого года Saturday и, может быть, и всей моей жизни. Эта кофеварка была настоящим бриллиантом: мама так сильно растрогалась, что случается нечасто. В общем, она потеряла голову.

Я засыпаю зерна в кофемолку и перемалываю их, отчего во всем доме пахнет, как в кофейне.

Мне хочется начать разговор, чтобы наконец все обсудить, но слова застревают в горле.

Говорить с мамой о том, что я недоволен тем, как она отнеслась к моему каминг-ауту, невероятно сложно. Возможно, это сродни тому, чтобы показать ей мои ночные интернет-запросы. То есть то, чего бы я никогда не сделал.

Я ставлю две кружки под насадку и приступаю к работе. Машина дребезжит и трясется. Не припомню, чтобы она когда-нибудь так делала. Может быть, ее нужно починить. Это бесит, потому что машинка была куплена в самые радостные и светлые времена для группы, и теперь она ломается, словно отзеркаливая происходящее.

– Как дела у Энджела? – спрашивает мама.

– Он в порядке.

Она хмыкает.

– Ладно, Зак, что происходит?

– М-м-м?

– Ты уже несколько недель отвечаешь мне односложно. В чем дело? Я тебя как-то расстроила?

– Я не расстроен, честно. Просто…

Ну же, Зак. Скажи это. Скажи, что ты недоволен тем, как она отреагировала на твой каминг-аут. Рубен бы посоветовал поступить именно так.

– С тех пор как я открылся тебе, ты относишься ко мне странно, и я хочу, чтобы ты знала, что это совсем не здорово.

– Ты думаешь, я странно с тобой обращаюсь?

– Да.

– Зак, в последнее время ты стал другим человеком. Могу сказать, что ты отдалился.

– Это твоя вина, не моя.

Боже, это совсем не то, что нужно было сказать, так как ее глаза округляются от удивления.

– Каким образом твое поведение стало моей виной?

– Когда я рассказал тебе, что я бисексуал, ты странно отреагировала и разозлилась, а потом больше никогда не говорила об этом.

– Я думала, ты этого хочешь!

– Чтобы ты злилась на меня?

– Нет, черт возьми, чтобы мы относились к этому как к чему-то особенному.

– Я сказал это лишь потому, что ты вела себя странно.

Положив руку на бедро, мама изучает меня.

– Погоди, так вот почему ты меня игнорировал?

– Я не игнорировал тебя.

Она достает телефон и показывает мне экран. Мама писала почти постоянно, а мои ответы были в лучшем случае эпизодическими.

– Я был занят, – отвечаю.

– Ты постоянно занят, начиная с лагеря. Раньше тебе удавалось найти время.

– Ну, может быть, это было до того, как я открылся тебе, а ты отнеслась ко мне, словно я тебя предал.

– Ничего подобного.

– Может, хватит говорить мне, что я чувствую? Мне казалось, что ты не принимаешь меня, и…

– О, Зак, – произносит она, подойдя ко мне. – Ты действительно так думал?

Я киваю и чувствую, как на глаза наворачиваются слезы.

– Ты ведь знаешь, что я хожу на Прайд-парад каждый год?

– Да, но…

– Ты знаешь, что некоторые из моих лучших друзей – гомосексуалы?

– Да.

– И разве я не говорила, что всегда поддержу тебя, независимо от твоей гендерной и сексуальной принадлежности?

– Ну да. Но почему ты вела себя так странно, когда я открылся?

Это застало маму врасплох.

– Я не хотела казаться странной. Я просто удивилась, вот и все. На какую-то долю секунды я начала сомневаться в наших с тобой отношениях. Мне всегда казалось, что ты все мне рассказываешь.

– Именно это я и пытался сделать.

Она начинает улыбаться.

– Что?

– Ничего.

– Ну же, в чем дело?

– О, просто ты сейчас ведешь себя как настоящий подросток. Это восхитительно. Ладно, вернемся к серьезному разговору. Верно. На чем мы остановились? Страх подростка-гея, продолжай.

Я качаю головой и смеюсь. Впервые за несколько недель это кажется мне правильным.

– Ты хуже всех.

– Я знаю. Но, чтобы сразу все прояснить: я считаю, что твоя симпатия к парням – это замечательно и вместе с тем не является каким-то грандиозным событием. Хорошо?

– Ладно. И, ну, ты должна знать, что я сам совсем недавно все это понял, так что я почти сразу тебе во всем признался. По-настоящему я осознал это только во время тура.

– Но у тебя, наверное, были какие-то догадки, да? Быть би – это совсем не то, что вдруг возникает из ниоткуда.

– Да, но мне казалось, что это просто такой период, наверное. Как будто в какой-то момент это может закончиться.

– Думаю, это не так просто.

– Меня перестанут поддерживать?

– Ты такой, каков есть.

– Черт побери. – Я почесываю затылок. – Серьезно, я рассказываю тебе практически все то, что другие парни считают странным. Мне было нужно немного времени, чтобы самому разобраться во всем, прежде чем рассказать тебе. Прости, я просто убедил себя, что ты расстроена, и, честно говоря, это напугало меня до смерти.

– О, Зак, – говорит мама, обнимая меня. – Я понятия не имела, и мне так жаль, что я облажалась.

– Давай просто согласимся, что мы оба ошиблись, и будем двигаться дальше. Договорились?

– Договорились.

Мы берем кофе и подходим к журнальному столику. Клео запрыгивает и садится между нами. Я чешу ей макушку, и кошка потягивается.

– Итак, – говорит мама, потягивая кофе. – Какие-нибудь мальчики навещали тебя за кулисами?

Я едва не давлюсь своим кофе.

– Мам!

– Ну же, расскажи мне. Что заставило тебя понять это наверняка? Или, лучше сказать, кто?

Я барабаню пальцами по бедрам.

– Э, так ты знаешь, что Рубен гей?

Ее рот распахивается.

– Нет.

Я ухмыляюсь.

– Ага.

– Не может быть. Зак, он горяч.

Мама назвала моего парня сексуальным – это довольно странно, и я надеюсь, что это больше никогда не повторится. Но на этот раз я пропущу это мимо ушей.

– Я знаю.

Она прижимается ко мне, устраиваясь поудобнее.

– Давай, расскажи мне все-все-все.

Не ожидал, что это произойдет сейчас.

Но знаете что?

Я собираюсь это сделать.

Глава 23

Рубен

Я бросаюсь к отцу, как только он возвращается с работы.

– Наконец-то хоть какие-то новости, – говорю я, когда он снимает пальто возле входной двери. – Скорее всего, Энджела поместили в реабилитационный центр. Руководство сказало, что о его полном восстановлении говорить еще рано, но он ежедневно проходит физиотерапию, а это уже что-то, верно?

Информации не так много, но по сравнению с теми туманными сообщениями, которые мы получили от Chorus две недели назад, это практически золотая жила. Гораздо информативнее, чем «у Энджела все в порядке», «мы подтверждаем, что реабилитация будет продолжаться» и «мы вернемся к работе как можно скорее».

Что касается Энджела, оба раза мы общались с парнем по FaceTime, когда он был на больничной койке. Но в последний раз, когда мы разговаривали с ним прямо перед выпиской, он так же, как и мы, был в неведении относительно того, сколько времени займет его выздоровление. Затем, как только он вышел из больницы, мы вообще перестали о нем что-либо слышать. Отчасти я понимаю, что это связано с тем, что Энджел находился в реабилитационном центре. Будучи в неведении о местоположении и длительности лечения парня, я и остальные члены нашей группы чувствовали себя так, будто он «исчез» из Chorus.

Папа смотрит на меня и приподнимает густую бровь.

– И тебе привет. Мой день был замечательным, спасибо, что спросил.

– Извини. Привет. – Я шагаю рядом с ним по просторному, чистому коридору в гостиную. – Просто разволновался. Что скажешь?

До сих пор плюсы наличия отца-физиотерапевта заключались, в основном, в том, что он знал различные полезные разминочные упражнения, которые помогают проще переносить танцевальные тренировки. Но то, что сейчас он высказывает свои неодобрительные замечания касательно выздоровления Энджела, заставляет меня взглянуть на знания отца в совершенно ином свете.

– Что я думаю? – повторяет отец. – У меня не так много информации, от которой можно оттолкнуться.

– Нам известно, что он уже неделю как выписался из больницы и начал работать над своей подвижностью, – отвечаю я.

Папа пожимает плечами и опускается на диван, когда мама заходит в гостиную, чтобы поприветствовать его.

– Это зависит от многих факторов, – отвечает он. – Насколько обширными были травмы, как они заживают, следует ли он указаниям врачей, были ли какие-то травмы, которые не заметили при первичном обследовании…

– Но если бы Энджел был по-настоящему сильно ранен, он бы еще не приступил к терапии, верно? – спрашиваю я и сажусь рядом с отцом. – Значит, он должен быть в порядке?

Папа берет мою руку и сжимает ее.

– Да. Это может занять пару месяцев или больше, и я думаю, что пройдет много времени, прежде чем он снова будет танцевать со всеми вами, но…

– Но он будет в порядке, – заканчиваю я.

От облегчения на душе становится светлее. Конечно, Chorus уверял нас, что Энджелу становится лучше, но они уже столько раз отрицали серьезность ситуации, что их слова не стоят и гроша.

– Итак, до его выписки осталось три недели, – говорит мама.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.

Она лишь криво улыбается.

– Наверное, я ясновидящая.

Задаешь глупый вопрос – получай глупый ответ. Конечно же, она знает. Она провела половину своей карьеры, занимаясь хореографией в киномюзиклах, прежде чем открыть свою джазовую студию после моего рождения. Невозможно работать в такой сфере и не услышать хотя бы о нескольких случаях чьей-то реабилитации. Точнее, о нескольких дюжинах.

– Исходя из того, что ты мне рассказал, я не думаю, что ему потребуется больше двадцати восьми дней, – говорит мама. – Меня больше беспокоит то, как вы возобновите турне, когда Энджел выбыл из строя. Сочувствие СМИ вряд ли впредь вам поможет и уж точно не заменит той славы, которую вы потеряете. Или продажи билетов, если уж на то пошло, – добавляет она.

– Не знаю, – говорю я.

– Думаю, вам придется поставить Энджела в центр, пока у него гипс. Но это будет выглядеть странно, когда гипс снимут, а он все еще не будет участвовать, – добавляет она.

– Наверное. Но люди просто должны будут понять.

– Вы можете только надеяться на то, что они поймут, – говорит мама. – Но у крупной публики короткая память. Они могут не простить отсутствие шоу в течение следующего года. Как по мне, лучше заменить его, пока он полностью не восстановится.

Другими словами, она относится к Энджелу, как к скаковой лошади? Конь повредил ногу, его снимают с соревнований и заменяют кем-то другим? В голове бурлит масса слов, но я не решаюсь их произнести. Я уже достаточно оскорблен ее ответом.

– Мы бы не поступили так с нашим другом.

Мама пытается обменяться возмущенным взглядом с папой, у которого на лице одно из его «сразу после того, как я закончу работу» выражений. За последние пару недель они оба неоднократно говорили о том, каким резким я стал с тех пор, как уехал в турне. Насколько менее сговорчивым. Ну, мама прокомментировала, а папа хмыкнул, что было достаточно близко к согласию.

– Не надо так драматизировать, Рубен, – говорит она. – Это просто бизнес. Группа важнее отдельных людей.

– Он незаменим.

– Нет незаменимых людей. И если тебе придется выбирать между Энджелом и своей карьерой, я надеюсь, ты сделаешь правильный выбор.

«Нет незаменимых людей». Так же, как Зак и я, если мы осмелимся совершить каминг-аут. Так же, как и Джон, если он слишком часто будет перечить желаниям отца.

Приятно знать, что я не могу рассчитывать на поддержку родителей, если потеряю все, что у меня есть, лишь из-за того, что я гей. Здесь мы возводим стены, чтобы скрыть от платящих зрителей все происходящие внутри зверства, и избавляемся от хромых лошадей. Говорим, что они просто устали. Продолжаем гонку.

– Не то чтобы это зависело от меня, – произношу я уныло.

– Это звучит как отличная отговорка, чтобы не задумываться о своем будущем, – отвечает мама.

– Ты думаешь, я хочу быть здесь и сейчас? – спрашиваю я. – Не то чтобы мне нравилось, когда меня вот так оставляют в стороне. Но если Chorus не хочет, чтобы мы были в курсе их долгосрочных планов насчет Saturday, это значит, что их либо не существует, либо их не интересует наше мнение. В любом случае от нас ничего не зависит.

Мама закатывает глаза.

– Ага. И то, что ты две недели слоняешься по дому, определенно лучшее решение.

– Это не каникулы.

– Но ты относишься к этому как к каникулам!

– Нет. Я все еще тренируюсь, я репетирую…

– Ты почти не обновлял свои социальные сети.

– Chorus этого не хочет.

– Рубен, перестань говорить со мной так, будто я твой враг. Я пытаюсь помочь тебе с идеями! Как насчет завтрашнего визита Зака? Я уверена, что ты сможешь сделать прямой эфир или что-то в этом роде, чтобы группа оставалась на слуху. Если ты напишешь Дэвиду сегодня вечером, то к завтрашнему дню у тебя будет его разрешение на фото. Это называется проявлять инициативу. Ты уже взрослый парень, пора бы и самому это понимать.

Я игнорирую подкол.

– Это последнее, что они когда-либо одобрят. Они боятся, что общественность узнает о нас с Заком. Они даже не разрешают нам фотографироваться рядом друг с другом, не говоря уже о том, чтобы записывать прямой эфир без Джона у меня дома.

Это первый раз, когда я упоминаю о цензуре в разговоре с родителями. Я говорю об этом со всей возможной эмоциональностью, чтобы до них точно дошло, что я чувствую по этому поводу. Думаю, в каком-то смысле это тест. Я хочу, чтобы они попробовали. Чтобы они подошли и сказали: «Что ты имеешь в виду? Это ужасно. Хочешь поговорить об этом? Как мы можем помочь?»

Вместо этого папа достает свой телефон и бормочет «рабочая почта», а лицо мамы омрачается.

– Ну… Думаешь, ему вообще стоит приезжать в таком случае? Может, тебе стоит подождать до следующего собрания…

Ее слова меня шокируют.

– Ты серьезно? Мама, все, что мне осталось, – это встречаться с Заком наедине. Он мой парень.

– Вопрос в том, насколько ты серьезен, Рубен? У тебя есть возможность, которая может определить всю твою будущую жизнь. Не растрачивай ее на подростковые отношения.

Я так обижен, так возмущен, что не могу придумать достойный ответ. Даже папа, видимо, думает, что все зашло слишком далеко, потому что он потягивается и встает.

– Ладно. Пойду приму душ перед ужином.

Мы с мамой смотрим друг другу в глаза. Она кусает нижнюю губу, выражением своего лица отчетливо показывая, как сильно разочарована во мне. Не могу сказать, что это выражение мне незнакомо. Я прекрасно знаю свою мать.

– Мы уже поели, – наконец говорит она отцу, шагая вслед за ним. – В холодильнике есть немного салата, и я могу разогреть тебе вчерашнюю тортилью, если ты не возражаешь…

– Уверен, все будет в порядке, – говорит он, и его голос стихает, когда они выходят из гостиной.

Это обычное папино поведение, когда мы с мамой ругаемся. Смена темы, отвлечение или бегство. Это довольно успешный метод урегулирования конфликта. Хотя было бы неплохо, если бы хоть раз он прикрыл меня, а не просто сменил тему разговора. Но отец любит выбирать легкий и мирный путь, когда это возможно.

Черт возьми, я только что описал Зака или папу?

Я корчу гримасу и утыкаюсь в телефон, чтобы отвлечься. Сегодня я не в настроении для самоанализа по Фрейду, спасибо.

Меня ждут сообщения от Зака и Джона, а также пропущенный звонок по FaceTime от Зака. Очевидно, они оба прочитали письмо с новой информацией от Chorus.

Джон: Папа сказал, что Энджелу нельзя звонить во время регистрации, но мы можем отправить ему сообщение, при условии, что его предварительно прочитает персонал. Я собираюсь написать что-нибудь вечером. Хотите, чтобы я передал ему что-то от вас?

Зак: Неужели?

Я улыбаюсь и отправляю Джону сообщение с пожеланиями скорейшего выздоровления для Энджела, а затем иду в свою комнату и звоню Заку.

– Привет, – произносит он, задыхаясь. Пол за его спиной завален одеждой. – Итак, я собираю вещи на завтра. Мне нужно захватить что-то особенное?

Я поднимаю бровь и ухмыляюсь.

– Ты приедешь всего на одну ночь.

– Верно, но я подумал, что лучше уточнить…

– Если ты что-то забудешь, то можешь просто взять у меня.

Парень колеблется.

– Ты уверен?

– Конечно.

– Я не хочу предполагать…

Теперь я в замешательстве.

– Просто возьми с собой все, что может понадобиться. Если ты что-то забудешь, мы разберемся. Мне кажется, ты слишком переживаешь.

– Я точно перемудрил. Ты прав. – Он испускает вздох, слишком тяжелый для разговора о количестве носков и нижнего белья. – Итак, наш предполагаемый план действий: мы готовим сморы[28], затем забираем Джона из аэропорта и отправляемся в реабилитационный центр, чтобы навестить Энджела?

– Надеюсь.

– Я совершенно серьезно, чувак. У меня запланирован целый взлом с проникновением.

Я уютно устроился на подушке, пока Зак рассказывает о предполагаемом преступлении, план которого включает в себя бензопилы, жевательную резинку и исполнение песни End ofEverything. Он несет полную чушь, и мы оба это понимаем, но я не останавливаю его. Просто приятно слушать его голос и представлять, что он лежит рядом со мной и шепчет в темноте, пока мы стараемся не заснуть. В конце концов, его прерываю не я, а стук в дверь.

Мама просовывает голову, когда я вешаю трубку.

– Я думала, ты уже спишь, – замечает она. – А потом услышала голоса.

– Я бы не лег спать, не пожелав тебе спокойной ночи.

– Хм, лучше не надо. – Улыбка играет в уголках ее губ. – У меня уже слишком давно не было ребенка, которому нужно желать спокойной ночи. Я рада, что ты дома.

В этом вся мама. Это то, из-за чего мне так трудно понять, как к ней относиться. У нее есть неприятная жилка, но это не потому, что она меня ненавидит. Просто она такая, какая есть. У нее есть и мягкая сторона. Во многих отношениях именно она все усложняет. Если бы мама была ужасной все время, то мне было бы легче прекратить общение и не испытывать за это чувство вины. Осознавая, что, потеряв все плохое, я также потеряю те хорошие моменты, когда, например, мама стоит в дверях и говорит, что скучала по мне… Даже если эти моменты не могут перевесить все плохое, это лишь усложняет ситуацию.

– Мам? – зову я.

– Да?

Хочу сказать, что мы с Заком хотим совершить каминг-аут. Я волнуюсь, что нам не позволят. Я боюсь того, что они сделают со всеми нами, если что-то пойдет не так.

Но потом мне вспоминается наш разговор в гостиной, и я прикусываю язык.

– Можешь сфотографировать меня завтра до прихода Зака? Если я смогу получить разрешение Chorus?

Ее глаза блестят. Я чувствую себя грязным. Как будто только что взял на себя ответственность за сегодняшние разногласия. Но иногда мне кажется, что это стоит того, чтобы успокоить маму.

– Звучит отлично. Свет включить или выключить?

– Лучше выключи. Я скоро лягу. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, милый.

Видишь? Звук ее радостного и теплого голоса стоит всех неприятных ощущений.

Вроде того.

Мой телефон загорается, я хватаю его и вижу сообщение от Зака.

Зак: Эй, а ты все еще принимаешь PrEP, да?

Сообщение врезается мне в голову, когда я наконец понимаю контекст нашего сегодняшнего разговора. Я упомянул в разговоре с Заком о том, что принимаю PrEP – профилактический препарат против ВИЧ, – несколько недель назад. Не в качестве намека, а просто: «Эй, вот кое-что, о чем ты, возможно, не знаешь, учитывая, что ты совсем недавно осознал свою сексуальную ориентацию».

Но это сообщение похоже не просто на намек. Это больше похоже на крик.

Завтра Зак приедет с ночевкой. И он хочет знать, нужно ли ему что-нибудь захватить. Теперь у меня такое чувство, что под этим «что-нибудь» подразумеваются презервативы и смазка.

Тепло скапливается в животе и начинает распространяться ниже. Я забираюсь под одеяло. Мои пальцы скользят под пояс пижамных штанов, и я вспоминаю, как Зак деликатно затронул тему завтрашнего визита. Затем я снова думаю о нем рядом с собой: без охранников за стеной, в моей собственной кровати, без будильника. Я думаю о том, как он забирается под одеяло и прижимается ко мне губами.

Я держу этот образ в голове даже после того, как кончаю. Затем меня охватывает странное чувство. Тянущее ощущение, как будто все ускользает от меня, словно песок в песочных часах.

У нас есть завтра. Но я не знаю, что будет после.

И я не знаю, готов ли узнать.

Я притягиваю Зака к себе в тот самый момент, когда его водитель скрывается из виду. Чувствую себя нелепо, учитывая, что мы не виделись всего две недели, но я скучал по нему так сильно, что это ошеломило и напугало меня.

К счастью, мои родители на работе, поэтому нам не нужно беспокоиться о вынужденных любезностях.

– Я и забыл, какой у тебя шикарный дом, – говорит он, когда мы поднимаемся наверх, чтобы закинуть его вещи в мою комнату.

Парень практически прыгает от радости. Я стараюсь соответствовать его настроению, но меня все еще тяготит чувство ужаса, оставшееся со вчерашнего вечера. Если уж на то пошло, то сегодня оно лишь стало сильнее.

– Куплю маме футболку, – продолжает Зак. – «Мой сын – суперзвезда, а все, что он мне купил, – это квартира».

– Пентхаус, – напоминаю я ему. – Она не бедствует. Как у вас с ней дела?

Он сразу же улыбается, и этого достаточно, чтобы развеять все мои сомнения по поводу его заверений по телефону за последние две недели.

– Отлично. Теперь отношения между нами действительно замечательные.

Слава богу.

– Я рад, – говорю я. – По крайней мере, хоть один из нас хорошо провел время дома.

– Ты не собираешься съезжать?

Я облокачиваюсь на дверной косяк своей спальни.

– Зачем? У тебя есть для меня предложение?

– Я не это имел в виду. Мне просто любопытно.

Самым честным ответом будет: «Я не строю планов на будущее, потому что пока не знаю, что такое будущее». Чем больше я думаю о том, что меня ждет, тем больше убеждаюсь, что не могу полагаться на то, что все сложится наилучшим образом.

– Возможно. Я планировал поразмышлять об этом после тура, но это может подождать, пока мы не выясним, что делать дальше.

– В Лос-Анджелесе?

– Да. Может быть, Санта-Моника.

Зак выглядит немного разочарованным.

– Ох.

– Это всего лишь короткий перелет, не забывай, – говорю я, но по мере того, как я это произношу, понимаю, что находиться в двух часах полета друг от друга – это слишком тяжело. Я не хочу думать о жизни, в которой Зака не будет рядом со мной.

– Я еще не уверен, – добавляю я.

– Мне нравится Санта-Моника, – говорит он в то же время, совершенно непринужденно.

Я изучаю парня, в моей груди теплеет от нахлынувших чувств. На мгновение я позволил себе представить, что это может быть нашим будущим. Мы в группе, мы вместе, мы свободны и можем жить без секретов. На пляже, под солнцем. Счастливые.

– Мне тоже.

В спальне мы на мгновение замираем. Внезапно в голове всплывает его вчерашнее сообщение, и мое сердце начинает бешено колотиться.

Тишина кажется тяжелой и гнетущей. Поэтому я, конечно же, паникую и заполняю ее.

– Итак, мы можем посмотреть фильм или заняться чем-нибудь еще, – говорю я, оттолкнувшись от дверного косяка и шагая в комнату. – Ты не голоден? Думаю, да? У нас есть остатки тортильи, но разогревать их снова, наверное, не стоит. Ты когда-нибудь пробовал испанскую еду? Тортилья классная, это что-то вроде смеси картофеля, яиц и лука, обжаренных вместе. Или мы можем купить еду навынос?

– Я не голоден.

– Круто. Ну, тогда кино подойдет. По-моему, я уже предлагал это. Или мы можем пойти погулять? Ну, знаешь ли. На улице, гм, красиво?

Зак моргает.

– Мы можем?

– Только если ты хочешь, – добавляю я.

Зак делает шаг навстречу. Его выражение лица говорит «не надо». Оно просит остаться дома. Оно говорит… Господи, оно говорит «поцелуй меня».

– А ты хочешь?

Я сглатываю.

– Нет, не особо.

Зак стоит так близко, на его губах играет полуулыбка – это настоящая мука. Потому что все, чего я хочу, – чтобы этот момент длился вечно. Но я чувствую, что он закончился, едва успев начаться. Это парадокс, потому что мы – парадокс. Отношения Шредингера. У нас обоих есть совместное будущее, но мы вот-вот разобьемся и сгорим дотла. И пока Chorus не решит раз и навсегда, снять ли с нас цепи, мы не можем знать, какая реальность правдива.

До этого момента я буду делать вид, что знаю ответ, что все будет хорошо.

Я хватаю его за запястье, притягиваю к себе и отчаянно целую.

Дверь остается открытой, пока мы целуемся. Зак прижимает меня к стене, все больше и больше одежды падает на пол. Есть что-то столь волнующее в том, что вокруг нас так много открытого пространства. Быть самими собой вне тесного, закрытого гостиничного номера. И хотя у нас есть миллион тем для разговора – начиная с Chorus и заканчивая его мамой и Энджелом, – возможность отпустить все это хотя бы на мгновение и предаться счастью кажется невероятной. Даже если это совсем ненадолго.

Как выясняется, парень привез презервативы. Несмотря на то что Зак сейчас единственный, кто никогда не занимался подобным ранее, и мне предстоит стать его первым, он колеблется, прежде чем открыть коробку, и спрашивает меня, все ли в порядке. Конечно же, все в порядке. Даже больше, чем просто в порядке: это невероятно.

Сначала Зак слегка дрожит, пока я не целую его губы, шею и ключицы. Потом он проводит пальцами по моей обнаженной спине, пока его ладонь не становится более требовательной.

Когда он шепчет мое имя, в его голосе нет ни капли неуверенности.

Глаза Зака встречаются с моими. Они потемнели от желания и стали цвета шоколада; парень выдерживает мой взгляд.

Закончив, мы лежим, запутавшись в телах друг друга, голова Зака покоится на моей груди. Сквозь туман безграничного счастья я размышляю, что больше никогда не хочу спать ни с кем другим, кроме него. И хотя я понимаю, что однажды могу оглянуться назад и подумать, что надеяться на этот момент было наивно, сейчас это чистейшая правда.

Возможно, настанет момент, когда Зака больше не будет рядом. Но сейчас он – единственное, что существует в этом мире. Поэтому я отгоняю все страхи и печали еще на некоторое время.

Я представляю, что существуем только мы и что будущее останется таким же, как сейчас, еще на протяжении нескольких минут.

Глава 24

Зак

Прошло шесть недель с тех пор, как я видел остальных участников Saturday.

Я навестил Рубена и, позвольте мне заметить, мы занимались достаточно приятными вещами. Мы были очень осторожны: Рубен принимает таблетки, и мы пользуемся презервативами. Да и в целом знать, что нам не нужно беспокоиться о венерических заболеваниях, очень успокаивает.

Так что я бы соврал, если бы сказал, что не хочу видеть Рубена по этой причине.

Я скучаю по группе. Не могу дождаться, когда увижу их сегодня.

Энджела выписали из реабилитационного центра несколько дней назад. Как и всегда, оказалось, что интуиция Вероники была удивительно точной – парня выписали почти через месяц. Чтобы отметить это событие, мы договорились встретиться у Рубена, после того как Энджел увидится со своими родителями. Мы также хотим посмотреть клип на песню Overdrive, который совершенно неожиданно пришел в наши почтовые ящики чуть больше недели назад, но смотреть его без Энджела казалось кощунством, поэтому мы ждали его. Люди из Chorus спрашивали о наших впечатлениях, но все мы прекрасно знаем, что их это не особо волнует, да и они не давили на нас.

Я подхожу ко входной двери дома Рубена и стучу. Минуту спустя она открывается.

На пороге стоит Рубен.

Мой парень.

Губы растягиваются в улыбке. Он тоже улыбается в ответ. Я быстро целую парня в губы и захожу внутрь. Рубен живет в частном охраняемом районе, поэтому я знаю, что папарацци нам не угрожают, по крайней мере, внутри. Даже если у кого-то есть камера дальнего обзора, они не смогут продать фотографию, иначе на них подадут в суд.

– Я скучал по тебе, – произносит он.

– Я тоже по тебе скучал.

Рубен поглаживает мою руку.

– Хочешь содовой?

– Да, пожалуйста.

Мы оба берем диетическую колу и выходим на веранду. Остальные, включая Энджела, уже здесь, а отец Рубена жарит что-то на барбекю. Пахнет дымом и чем-то вкусным. Джон и Энджел сидят на садовой мебели и смотрят на бассейн. Энджел слегка улыбается, прежде чем неловко встать со своего места. Я замечаю золотисто-черный гипс Versace на руке, где был сложный перелом. Я даже не знал, что такие делают. Может быть, он создан на заказ.

– Вот он! – восклицает парень. – Наконец-то.

– Привет.

Энджел обнимает меня, а Джон поднимается, засунув руки в карманы. Рана на виске Энджела, кажется, почти зажила, но я подмечаю, что он все еще ходит прихрамывая. Хотя, не считая этого, он выглядит здоровым. Я обнимаю Джона, а затем жму руку отцу Рубена. Вероника просто кивает мне.

Наконец-то мы все рядом.

Saturday снова в сборе, впервые с тех пор, как тур отменили.

– Как дела? – спрашиваю я Энджела, когда мы садимся.

– Лучше не бывает. А у тебя?

Я немного удивлен, что он ведет себя как ни в чем не бывало после нашего последнего разговора. Но это Энджел. Я гляжу на Джона, чтобы узнать, разделяет ли он мое мнение, но парень не смотрит в мою сторону.

– Не могу пожаловаться.

– Еще бы, – говорит он, переводя взгляд с меня на Рубена и поигрывая бровями.

– Еда готова, – заявляет отец Рубена, явно желая сменить тему. – Подходите и накладывайте.

Он приготовил кучу грибных бургеров, а также множество гарниров и соусов без мяса, потому что сейчас он вегетарианец. По словам Рубена, он постоянно сидит на диетах, но все они длятся не больше месяца.

После обеда мы все идем в домашний кинотеатр, чтобы посмотреть видео Overdrive. Родители Рубена, даже не спрашивая, оставляют нас вчетвером. Это стало нашей традицией с самого первого клипа. Джон нажимает на кнопку в телефоне, и на экране проектора появляется первый кадр с неоново-красным словом «Overdrive» на фоне ночного неба.

– Готовы? – спрашивает Джон.

– Подожди, – произносит Энджел. – Сначала я хочу кое-что сказать.

Мы все резко замолкаем.

– Ну же, – говорит Энджел. – Я только что прошел курс реабилитации, я не при смерти.

Джон скрещивает руки.

– Просто реабилитация, да? Ничего особенного?

– Я скажу об этом позже. Но сначала я хочу извиниться перед тобой, Джон.

Джон выпрямляется и выжидающе поднимает брови.

– Я вел себя… Очень дерьмово по отношению к тебе. Мой психотерапевт называет это неконтролируемым гневом. Кто бы мог подумать?

Джон мнется возле телевизора, явно не зная, что делать и куда деть свои руки. Внезапно меня осенило. Не припомню, чтобы Энджел когда-либо раньше извинялся.

– Ты сказал, что ненавидишь меня, – отвечает Джон.

– Я не ненавижу тебя. – Энджел кусает губу. – Я люблю тебя. Я люблю всех вас. Я просто… Все было так хреново. Я был зол и чертовски напуган, и я думал, что ты хочешь причинить мне боль. Я не понимал истинной причины. Честно говоря, мне понадобились недели, чтобы осознать это. У меня было много времени на раздумья. – Он слабо улыбается. – Это не оправдание, и вы не должны меня прощать. Я бы, наверное, не простил. Но я безумно сожалею о том, что сказал в тот раз.

Джон долго смотрит на Энджела, рассматривая того с головы до ног. Его выражение лица настолько бесстрастно, что я начинаю задаваться вопросом, не зашел ли Энджел слишком далеко. Может быть, для Джона это было непростительно.

Затем выражение лица Джона меняется.

– Я скучал по тебе, – говорит он. – Я так рад снова тебя видеть, чувак.

Энджел вскакивает на ноги так быстро, как только может с его хромотой, и парни крепко обнимают друг друга.

Обхватив Джона руками, Энджел смотрит на нас через плечо.

– И вы двое. Черт. Знаю, что я был настоящим козлом во время всего тура, и я знаю, что сорвался. Это подпортило вам обоим жизнь. Простите меня. Черт возьми, я сожалею обо всем этом.

– Все в порядке, – отвечает Рубен. – Но спасибо за извинения.

– Да, спасибо. Ты настоящий говнюк, – добавляю я с ухмылкой.

Энджел отходит от Джона.

– Дело в том, что наркотики были даже не для развлечения. Я принимал их, чтобы перестать чувствовать постоянную критику и контроль, но все пошло не по плану, и я не мог остановиться. Когда тебе удается завязать, так трудно говорить об этом в трезвом состоянии.

Не хочу принимать наркотики, но я понимаю мотивы Энджела. Если бы я мог принять таблетку и остановить ощущение постоянного, непреодолимого давления, хотя бы на мгновение. Это манит.

– Эй, у меня серьезный вопрос, – говорю я, поворачиваясь к Энджелу. – Когда ты был под кайфом, ты сказал что-то о том, что хочешь, чтобы тебя звали Ричи. Нам так тебя называть? Потому что мы можем.

Парень кажется ошеломленным.

– Я реально это сказал?

– Да.

Он обдумывает услышанное, затем пожимает плечами.

– Я не знаю. Мне вообще-то нравится, когда меня называют Энджелом. Огорчает, что у меня не было права голоса при выборе. Мне просто сказали, что это мое новое имя, и точка.

– Ты уверен? – спрашивает Рубен. – Мы можем звать тебя так, как ты захочешь.

– О нет, я уверен. Да и какую поп-звезду зовут Ричи? А теперь давайте посмотрим клип, больше никаких признаний от меня.

Джон смеется и нажимает кнопку Play.

Камера увеличивает изображение сквозь слово Overdrive и показывает красивый, залитый неоновым светом ночной город. Затем появляется кадр, на котором Джон, Рубен и я, одетые в футуристические гоночные комбинезоны, готовимся к началу гонки. Джон разговаривает с до смешного сексуальным гонщиком. Рубен сидит на переднем сиденье и читает книгу «Как победить в гонках», а я вожусь с двигателем. Мой комбинезон свисает вниз, и видна лишь черная майка, все тело измазано маслом.

– Ты выглядишь сексуально, – шепчет Рубен.

– Ты тоже.

Он прижимается ко мне в тот момент, когда в кадре появляется Энджел, который только что приехал на трек, очевидно, опоздав. Его костюм полностью белый.

– Первый раз? – спрашивает охранник, чьи глаза скрыты блестящим козырьком.

– Эм, да, – заикается Энджел.

– Парень, ты уверен, что приехал в правильное место?

– Э-э-э, да?

– Ну, тогда тебе лучше поторопиться, гонка вот-вот начнется.

Энджел проносится мимо вереницы машин к белому «Мерседесу». Камера на мгновение задерживается на логотипе. Энджел забирается внутрь и закрывает дверь как раз в тот момент, когда на трек выходит девушка с флагом.

Энджел смотрит ей в глаза, звучит вступительный ритмичный бит, а затем начинается песня.

Я смотрю остальную часть видео с каким-то благоговением. Это потрясающе. Они смонтировали отдельно снятые фрагменты в одно изящное и завораживающее произведение искусства. Это идеальный клип Saturday: веселый, захватывающий и, давайте будем честными, немного глупый. Графика тоже безупречна, что заставляет меня задуматься о том, сколько денег было потрачено на это видео. Должно быть, целое состояние. Обычно Chorus тратит больше всего средств на видео для первого сингла, но это, возможно, самый дорогой клип, который мы когда-либо снимали.

Видео заканчивается на откровенной сцене, которую мы снимали в конце гонки, и они использовали дубль, где мы с Рубеном полностью избегаем друг друга. Это единственный момент за весь клип, который мне не нравится. Разве было бы так плохо, если бы мы стояли рядом друг с другом?

Я вижу, как в глазах Рубена появляется блеск. Я знаю, о чем он думает. Знаю, как он расстроен тем, что любой намек на нашу близость был полностью исключен. Снова. Несмотря на то, что это, вероятно, наш лучший клип, после его просмотра все равно остался осадок.

Меня становится тошно от этого.

Глава 25

Рубен

Вт., 16:46 (3 дня назад)

Дэвид <davidcranage@chorusmanagement.com>

Кому: мне, Заку, Джону, Энджелу, Эрин, Джеффу

Привет всем,

Ребят, новости. Еще не точно, но вот два возможных варианта для оставшейся части тура Months by Years:

1. Мы вернемся в конце следующего года для специального мини-тура. Зрителям будет разрешено сохранить свои билеты или вернуть их (мы все еще надеемся, что они будут распроданы, так что здесь не о чем беспокоиться), и добавим бонусные концерты/страны, чтобы «компенсировать» перенос шоу.

2. Мы предлагаем полный возврат средств и специальный код для предпродажного доступа к следующему туру (предварительно запланирован на 2023 год. Подтвердим позже).

Еще ничего не решено окончательно, так что лучше особо не распространяйтесь на эту тему.

А пока у вас будет чем заняться. В ближайшие несколько месяцев основное внимание будет уделено продвижению Overdrive и The Town Red в целом. Сложившаяся шумиха подает надежды, и мы хотим извлечь из этого выгоду. Что подводит меня к хорошей новости: мы можем подтвердить, что ваше выступление в прямом эфире на канале Good Afternoon United States будет проходить в соответствии с планом до официального выхода Overdrive, но с некоторыми изменениями. Помня о состоянии Энджела, во время выступления не будет хореографии, но я знаю, что у вас четверых есть сценическое обаяние, чтобы устроить потрясающее шоу, несмотря ни на что. Это будет публичный дебют вашего нового сингла, и мы очень рады использовать его в качестве официального старта промо-сезона! Сценарии тизеров и ресурсы для социальных сетей будут опубликованы в ближайшее время. Как обычно, не стесняйтесь задавать любые вопросы! (И наслаждайтесь своим перерывом, пока он длится: у нас впереди несколько напряженных месяцев.)

Всего наилучшего,

Дэвид Крэнедж, директор по рекламе

Chorus Management.

Вт., 18:13 (3 дня назад)

Рубен <rubenmanuelmontez@gmail.com >

Кому: Дэвид, Зак, Джефф

Привет.

У нас с Заком есть несколько вопросов (не строго по поводу вышесказанного, а скорее в связи с тем фактом, что мы не собираемся гастролировать по Европе в течение следующего года). Мы можем созвониться? Не думаю, что это касается Джона и Энджела (во всяком случае, пока что).

Спасибо,

Рубен.

Ср., 10:21 (2 дня назад)

Дэвид <davidcranage@chorusmanagement.com >

Кому: мне, Заку, Джеффу

Привет, Рубен.

Конечно. Мы с Джеффом можем поговорить с тобой в пятницу. В одиннадцать утра сойдет?

Всего наилучшего,

Дэвид Крэнедж, директор по рекламе

Chorus Management.

Наши лица заполняют экран видеочата ровными квадратиками.

Светская беседа закончена, и нам с Заком пора рассказать о причине сегодняшнего звонка. Дэвид и Джефф притворяются, что понятия не имеют, к чему это приведет, но они должны знать, что мы хотим сказать. На самом деле я бы поставил большую часть своих денег на то, что они уже до звонка решили, что скажут нам.

Никто из нас не улыбался.

Зак смотрит вниз на свои колени, и я воспринимаю это как сигнал, чтобы начать.

– Итак, Джефф, когда мы с Заком рассказали тебе о наших отношениях…

– О, теперь это официально, да? – вмешивается Джефф с чрезмерным энтузиазмом. – Поздравляю!

– Я… да, это так. В общем, вначале ты сказал…

– Наверное, сейчас тяжело быть в разлуке, – снова перебивает Джефф. – Надеюсь, вы осторожны в своих визитах?

Он пытается выиграть время. Либо надеется сменить тему, чтобы я стал защищаться и потерял самообладание.

– Да, конечно. Вы сказали, что мы можем сделать каминг-аут после России.

И Джефф, и Дэвид старательно сохраняют невозмутимое выражение лиц. Зак бросает на них быстрый взгляд, затем снова смотрит на свои колени.

Дэвид отвечает первым.

– До России еще целый год.

Я был готов к этому.

– Но это не точно. Мы не хотим прятаться из-за возможных поездок в определенные страны, на которые уйдут годы. Это просто смешно.

Мой голос звучит уверенно. Я как взрослый мужчина, способный постоять за себя. Хотя это прямо противоположно тому, что я чувствую внутри, если честно.

Джефф откидывается на спинку стула.

– Рубен, я уверен, ты хорошо помнишь, что мы не давали никаких обещаний объявлять о ваших отношениях сразу после России. Насколько я помню, разговор шел о том, что после России мы можем подумать об этом. И я согласен. Сейчас самое подходящее время для этого разговора.

Зак поднимает взгляд. Я стиснул челюсть, ожидая.

– Конечно, этот разговор касается всей группы, так что ничего не будем решать без Джона и Энджела.

Зак кивает.

– Мы это понимаем.

Я моргаю.

– Эм, нет, мы не «понимаем». Мы примем их точку зрения во внимание, но нам не нужно их разрешение, лишь бы сказать, что мы не такие, как все.

Зак обдумывает это.

– Верно. Справедливое замечание. Но я уверен, что с ними не будет проблем.

– Дело не в этом.

– Звучит как разговор, который вам нужно провести наедине, – предполагает Джефф. Боже, готов на все что угодно, лишь бы прекратить этот разговор и ничего не решать.

– Это деловой разговор, – быстро говорю я. – Не нужен никакой тет-а-тет.

Джефф, Дэвид и я смотрим друг на друга сверху вниз. Зак смотрит на экран, но складка между его бровями показывает, что он не участник спора, а наблюдатель.

Дэвид первым пожимает плечами.

– Ладно. Что ж, по-моему, первая очевидная вещь, которую следует учитывать, – это продвижение The Town Red. Мы все еще не справились с новостями об Энджеле. Мы на высоте, и последнее, что нам нужно, – это еще один скандал.

– Ну, «скандал» – неправильное слово, – быстро вмешивается Джефф.

– Да, конечно. Извини, я еще не выпил вторую чашку кофе. – Дэвид смеется. Все остальные молчат. – Нам просто нужно потихоньку вернуть Saturday в нормальное русло. Еще одно существенное изменение. Людям нужно время остыть после заморочек, как это было в Будапеште. И лучшее время для вашего каминг-аута – когда все будет стабильно и предсказуемо, а Saturday восстановит свой имидж.

– Но это могло бы пойти на пользу имиджу группы, верно? – неуверенно спрашивает Зак. – Если мы раскрутим это, то сможем отвлечь внимание от несчастного случая с Энджелом и заинтересовать всех… любовью?

Я хочу стереть высокомерную улыбку с лица Дэвида, направленную на Зака.

– Как я уже сказал, не в такой шаткий период, как этот. Есть масса способов, которыми СМИ могут перевернуть подобное откровение, лишь бы оклеветать, что Saturday плохо влияет на свою аудиторию…

– Будто мы превратим их всех в геев-наркоманов? – огрызаюсь я.

– Ты не хуже меня знаешь, как некоторые воспримут эту новость, Рубен, не глупи. Просто потому, что официальная версия Энджела – истощение, это не значит, что журналисты не будут писать теории о злоупотреблении психоактивными веществами. Здесь нужно быть реалистом, а не эгоистом.

– Он не эгоист, – вмешивается Зак с непривычной для него твердостью. – Это важно для нас.

– Мы понимаем. Как насчет того, чтобы провести групповое обсуждение, скажем… в январе?

Мне кажется, у меня останавливается сердце.

– В январе следующего года?

– Ну уж точно не январь, который был пять месяцев назад. – Дэвид снова смеется.

– Но не пройдет и семи месяцев, как об истории Энджела все забудут.

– Да, но мы собираемся заняться продвижением альбома The Town Red. У нас есть реальный шанс побить несколько рекордов, ребята. Я не хочу, чтобы вы слишком сильно волновались, но мы думаем, что это изменит вашу карьеру. И для того, чтобы это произошло, нам нужна вся наша нынешняя аудитория, а потом и новенькие. Ваши юные поклонники, конечно, могут все понять, но именно их родители контролируют денежки. После такого заявления вы оттолкнете часть своих потенциальных покупателей и еще большую часть их родителей. Мы теряем поддержку красных штатов[29], а это очень много. Если сделаем это сейчас, кто знает, что произойдет. Группа может не восстановиться.

Зак кивает, и я чувствую вспышку разочарования по отношению к нему.

– В этом есть смысл, – говорит он. – Итак, значит, январь?

– Да! Можем вернуться к разговору в январе, – говорит Дэвид.

– В январе, – говорю я, – появится еще одна причина, по которой мы не сможем сделать каминг-аут.

– Мы не можем предсказать будущее.

– Нет? А я могу. Либо группа распадается и вы больше о нас не услышите, либо группа преуспевает. И если группа преуспеет, всегда что-нибудь найдется. Еще одно международное турне. Еще один альбом. Еще одна предстоящая награда, за которую проголосовали гомофобы.

Джефф закатывает глаза.

– Тебе не кажется, что ты драматизируешь, Рубен?

Драматизируешь. Он говорит, как мамочка.

В этот момент я ненавижу его. Но также на долю секунды сомневаюсь в себе, просто потому что здесь есть совпадения. Если два человека в моей жизни думают, что у меня есть склонность слишком остро на все реагировать… может, они правы?

Или это просто самый простой способ заткнуть меня и они оба лишь со временем поняли это?

Так и есть. В краткий миг неуверенности в себе, когда я откидываюсь на спинку стула с открытым ртом, Джефф набрасывается на меня.

– Я опаздываю на встречу, но должен закончить. Наши следующие шаги – это повторная встреча в январе для рассмотрения ситуации. Рубен, как бы сильно ты ни сомневался, ты поймешь, что здесь нужна осторожность. Подходящее время придет, и когда оно придет, за вами будет стоять сплоченная команда. Ну, это если вы двое все еще будете вместе в январе. А если нет? Никто и не пострадает!

– Я тебе не верю.

– Ну что ж, – он смотрит прямо в камеру, и кажется, что прямо в глаза. – Тебе просто придется смириться.

Пока Дэвид, Джефф и Зак бормочут друг другу «пока», я молчу, пристально глядя в камеру. Лицо Дэвида исчезает. Потом и Джефф. Остался только Зак, его лицо полностью заполняет экран.

Значит, это все? Все кончено?

Я уже на три четверти пропал.

Я весь исчез.

Зак корчит гримасу.

– Итак. Все прошло хорошо.

Я задыхаюсь от ярости. У меня в груди словно пузырится котел с кислотой, давит на кожу изнутри, я чувствую, что вот-вот лопну от давления. Но гнев на Дэвида и Джеффа может подождать. Мне нужно кое-что прояснить с Заком, прямо сейчас.

– Как ты мог согласиться с ними насчет января? – спрашиваю я.

– Ох, – он моргает, выглядя озадаченным. – Я не знаю. Они просто поставили нас на место, и казалось, что они правы. Но потом ты сказал, что не веришь им, и, безусловно, ты прав. Я не думал об этом в таком ключе, пока ты не сказал это. Но нет, я согласен с тобой. Они не позволят нам сделать каминг-аут.

– Хорошо, – говорю я. – И мне все равно, что они говорят. С меня хватит.

– Что ты имеешь в виду?

– Это… мне… уже надоело. Я не собираюсь сидеть и слушать это снова и снова всю оставшуюся жизнь. Я прошу разрешения сделать каминг-аут с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать.

Зак выглядит потрясенным. Честно говоря, я ошеломлен, увидев это выражение на его лице. Да, я никогда не обсуждал свое разочарование по поводу того, что Chorus на неопределенный срок затыкал меня, но я полагал, они знали, что это был не мой выбор. В конце концов, я открыт для всех, для кого только могу.

И все же.

– Ты… все это время просил сделать каминг-аут?

– Да. Однако никогда нет подходящего времени. Они заставляют меня лгать, и лгать, и лгать. Каждый раз, когда я выхожу на сцену. Каждое интервью. Каждое событие они заставляют меня притворяться. И это всегда «временно». Раньше это звучало: «Нет необходимости раскрывать информацию, пока у тебя не появится парень». Потом я встречался с Натаниэлем, и мне пришлось держать все в секрете, потому что меня номинировали на звание холостяка года, а затем мы расстались. Помнишь тот журнал, в котором была наша с Натаниэлем фотография в Мичигане? Мы видели папарацци, и я все равно поцеловал его, а потом хотел сказать, что это был несчастный случай. Chorus закрыл журнал до того, как они смогли опубликовать статью, и они заставили меня поблагодарить их за это. Потом пошли слухи о том, что я встречаюсь с Калией, и все это было так: «Даже если это неправда, то пусть так и будет, ведь у нас выросли продажи».

Зак смотрит на меня так, будто я мутировал прямо у него на глазах.

– Подожди, теперь… все ясно. Они никогда не позволят нам признаться?

– Я хотел, чтобы они начали сомневаться, ведь наши с тобой отношения гораздо труднее скрыть, чем просто попросить меня держать рот на замке, но для них это ничем не отличается. Они никогда не позволят нам признаться, Зак. Никогда.

Зак откинулся на спинку стула.

– Боже мой.

Но сейчас мой разум лихорадочно работает.

– Я перезвоню тебе. На всякий случай, если они все записывают. Подожди… – Я вешаю трубку, затем создаю другую встречу, к которой Зак сразу же присоединяется. – Хорошо, – взволнованно говорю я. – Выслушай меня. Давай просто сделаем это. К черту их. Мы им не принадлежим, как бы они ни думали. Проще потом извиниться, чем спрашивать разрешения, верно?

– Но… что насчет продаж?

– Это просто отговорка. Ты действительно думаешь, что мы потеряем много поклонников, если признаемся? Подумай о них. Они прикроют нас. Я знаю, что они так и сделают.

– Но то, что касается родителей, имеет смысл.

– Конечно, но это произойдет в любом случае, когда бы мы ни признались.

Что-то в лице Зака застает меня врасплох.

– Хорошо, Зак, – говорю я. – В одну секунду ты соглашаешься с Дэвидом насчет ожидания, а теперь у тебя странное выражение лица. Мне нужно убедиться, что мы на одной волне, прежде чем я втяну тебя во что-то, чего ты не хочешь.

Снова.

– Нет, как я уже сказал, меня все устраивает.

Верно, но, опять же, «устраивает» – это не «хотеть». Почему так трудно понять, чего на самом деле хочет Зак? Почему такое ощущение, будто я один делаю выбор, который повлияет на нас обоих?

– Зак, если ты еще не готов, все в порядке. Одно дело, если Chorus принуждает нас, но совсем другое, если тебе самому нужно время. Ты хочешь подождать, прежде чем сделать каминг-аут?

– Честно говоря, при любом раскладе я в порядке – говорит Зак. – Просто беспокоюсь обо всем, что сказал Дэвид… я… если мы все испортим для Джона и Энджела, я никогда себе этого не прощу. Дело не только в нас. Мы должны привлечь их к этому делу.

Я удивленно качаю головой.

– На случай, если ты не заметил, сейчас они тоже не совсем паиньки. Думаю, если мы оттолкнемся от Chorus, то эти двое поймут, что мы не должны просто мириться со всем, что они творят. И, погоди, что значит с тобой все в порядке при любом раскладе?

– Я просто не хочу тебя подводить. И не хочу подводить группу.

– Меня? – повторяю я. – Дело не только во мне. И то, признаешь ты или нет, определенно не касается только меня. Чего ты хочешь?

– Чтобы все были счастливы.

Я пытаюсь переварить это.

– Так… ты не хочешь признаваться?

– А ты хочешь, чтобы я это сделал?

– Нет, нет. Ты не можешь делать это из-за меня. Это слишком серьезное решение, чтобы принимать его ради кого-то другого.

– Но то, что ты будешь счастлив, сделает счастливым и меня. Так что я готов.

– Зак!

– Я же сказал тебе, чего хочу!

– Нет, ты говоришь, чего хотят все остальные. – Я пытаюсь сохранять спокойствие, но ярость превратилась в болото страха. Это поселилось у меня в животе и тянет вниз, как зыбучие пески. Я чувствую, что все вот-вот рухнет. Потому что я знаю, что Зак умеет нравиться людям. Иногда его доброта и заботливость, проницательность и умение находить правильные слова – моя любимая черта в нем.

Но за этим кроется мрачная правда. Не всегда легко определить, что важно для Зака, кроме поддержания мира. И прямо сейчас этого недостаточно. Он не может просто сидеть там, пожимать плечами и говорить «как хочешь». Не сейчас. Только не между нами.

Между нами. Внезапная мысль поражает меня, как мчащийся поезд. Зак… хочет быть со мной?

Это я настоял, чтобы мы поговорили после поцелуя.

Это я попросил его быть моим парнем.

Это я предложил рассказать группе о нас.

Это все из-за меня.

Возможно ли, что он со мной только потому, что я этого хочу, и он просто плывет по течению?

Это нелепая мысль, верно? Это территория настоящей паранойи. Верно?

Но это возможно.

Так больше не может продолжаться. Мне нужно, чтобы он высказал свое честное мнение, даже если оно противоречит моему, потому что, по крайней мере, тогда я буду знать, что между нами. Это лучше, чем принимать за двоих решения, которые раз за разом причиняют ему боль. Меня парализует мысль о том, что, возможно, я каким-то образом уговорил его быть со мной, и то, что он все это время молча соглашался, потому что это проще, чем сказать «нет».

Но произносить все это вслух слишком страшно. Поэтому вместо этого я говорю:

– Я не понимаю, почему ты так пассивно относишься к этому. Будь со мной предельно откровенен, Зак. Ты хочешь признаться сейчас? Или ты хочешь подождать? Ты хочешь никогда не признаваться?

– Зависит от обстоятельств. Это решение влияет не только на меня. Наверное, я хочу, чтобы все были счастливы.

– Это не вариант, – не хотел, чтобы это прозвучало так резко, но я начинаю паниковать. – Почему ты никогда не можешь подумать о себе? Почему это всегда должно касаться всех остальных?

– Ну а может, это тебе стоит начать думать об остальных, – огрызается он.

Это последнее, что я ожидал услышать.

– Что?

– Мы – группа. Мы жертвуем ради друг друга. Посмотри на Джона и Энджела. Как ты и сказал, они тоже недовольны. Но они терпели все это ради нас.

– И это неправильно.

– Правда? – спрашивает Зак. – Это мы должны быть жертвами?

– Жертвовать можно, пропустив вечеринку или быть в разлуке с семьей дольше, чем ты хочешь. А не терять себя.

– Ну, может быть, это слишком оптимистично, – говорит Зак. – Я тоже шел на жертвы. Это не мой стиль музыки. Я вырос, сочиняя свои песни и слушая свою музыку. Я не напрашивался в бойз-бэнд. Наше выступление в лагере было задумано просто для развлечения. Потом все начало происходить так быстро, у нас появилось название группы, у Джеффа были на нас планы, вы с парнями были так взволнованы, и я понял, хей, это не то, чего я хочу, но теперь я в этом замешан. Ведь если я сосредоточусь на том, чего хочу, мы все проиграем. Так что я смирился с этим. Я спросил Джеффа, можно ли написать несколько песен, и даже попытался написать так, чтобы ему понравилось, но ничего не вышло. Я лишь имею право подписаться под ненавистной песней, к которой даже не приложил руки, и это мой утешительный приз.

Я снова и снова прокручиваю в голове его слова, дабы убедиться, что правильно его расслышал.

– Подожди, ты… не хочешь быть в группе?

– Это не имеет значения.

– Нет, имеет, – возражаю я. – Если ты не хочешь быть в этой группе, то и не нужно.

Он выглядит раненым.

– Ты хочешь, чтобы я ушел?

– Нет. Я не хочу, чтобы ты отдавал всю свою жизнь ради того, что делает тебя несчастным, только из-за того, что остальные нуждаются в тебе.

– Это не делает меня несчастным. Я просто хотел бы быть автором песен. И писать музыку в своем стиле.

– Хорошо, но «не несчастный» – это уже плохо.

– Я в порядке.

– Итак, ты хочешь остаться в группе? Ты счастлив?

Он пожимает плечами.

– Что это значит? – спрашиваю я.

– Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я тебе сказал.

Ни хрена себе, просто получить ответ от Зака – это мучение.

– Скажи, чего хочешь ты.

– Я не знаю, хорошо? Не знаю, чего хочу. Я еще не думал об этом.

– Ну, мне нужно, чтобы ты пошел и подумал, – говорю я. – Потому что я боюсь, что однажды приму неправильное решение от твоего имени. И еще, для меня действительно важно, чтобы ты заботился, глубоко заботился о наших отношениях и о том, что будет дальше. Мы должны быть вместе, даже если все станет запутанным. Если ты прямо сию секунду скажешь мне, что никогда не захочешь делать каминг-аут, это прекрасно, и мы с этим разберемся. Вместе.

– Я забочусь о тебе, – говорит он. – И я забочусь о наших отношениях.

– Хорошо, но, честно говоря, тебе нужно научиться заботиться о себе. Потому что я не хочу быть в отношениях с тем, кто воспринимает все как должное.

– Рубен…

– Кроме того, просто чтобы внести ясность, – добавляю я. – Я признаюсь всем. Не знаю как, но я это сделаю.

Я сделаю это в одиночку, без Зака, хоть и буду чувствовать себя так, словно случайно ступил в пустую шахту лифта. Если я не сделаю этого сейчас, они еще крепче запутают нас в свою паутину. И хотя мне становится дурно, зная, что Chorus настроит всех против нас, зная, что, если Джефф прав и мир отвернется от Saturday, все будет испорчено. Для нашей команды. Для Джона и Энджела. Для Зака. Даже если я буду самым эгоистичным, отвратительным человеком на планете.

Даже тогда. Я сделаю это.

– И мне не нужно разрешение Джеффа, – добавляю я, мой желудок сжимается. – Или Джона, или Энджела. Так что не вбивай себе в голову, будто если ты не признаешься, то будешь тормозить меня. Что бы ты ни решил, остаться в группе или покинуть ее, сделать каминг-аут или скрываться, или даже если тебе просто нужна моя помощь, чтобы разобраться во всем этом… Я буду здесь, и мы пройдем через это вместе. Но если ты не можешь дать мне ничего большего, чем «хочу, чтобы все ладили»? Тогда я просто… я не думаю, что смогу так…

– Хорошо, – шепчет он.

– …больше, – заканчиваю я.

Он сглатывает, и мы сидим в долгом молчании, прежде чем он находит слова.

– Значит, между нами все кончено?

Когда я услышал эти слова, меня затошнило. Мой разум теряется. Как мы пришли к этому?

– Надеюсь, что нет, – говорю я. – Просто … дай мне знать, когда поймешь, чего ты хочешь на самом деле, хорошо?

Он молча кивает.

Кажется, будто я только что уничтожил нас. И я не знаю, как это исправить.

Хуже того, я не уверен, будет ли это правильно. Потому что, даже если этот спор был вызван разочарованием и паникой, я почти уверен, что имел в виду каждое слово.

Мы заканчиваем разговор, я выхожу из кабинета, но не знаю, куда иду. В ушах звенит эхо разговора, и мой разум отказывается воспринимать происходящее.

Сейчас дома только мы с мамой; папа на работе, а мамина студия открывается для занятий только в середине дня. Пыхтящий звук в коридоре подсказывает, где она, и я следую за звуком ее тяжелого дыхания в наш домашний тренажерный зал.

Это залитая солнцем комната с панорамными окнами, так что мы можем позаниматься внутри, представляя, будто на природе. Мама на беговой дорожке, в наушниках, пристально разглядывает себя в зеркале перед собой. Она замечает меня, когда я прислоняюсь к дверному проему, и замедляет шаг, останавливаясь.

– Привет, – говорит она. Затем, изучив мое измученное лицо: – Ты в порядке?

Я знаю, что, если расскажу ей обо всем, она примет любую сторону, кроме моей. Она прочтет мне лекцию о том, что я эгоист и еще неопытный, потом я разозлюсь на нее за эти намеки и буду в ужасе от того, что она права, поэтому буду обороняться. И мы будем кричать друг на друга, пока моя печаль не превратится в ярость.

Но я буду молчать и притворяться, как в детстве, когда она утешала меня, а не презирала. Когда я поцарапал колено, или ввязался в спор на детской площадке, или уронил стакан воды, она бросала все и обнимала меня, пока все снова не налаживалось.

Поэтому, когда она протягивает ко мне руки, я понимаю, что чаще всего именно она успокаивает меня. Я игнорирую тот факт, что она в середине тренировки и вся в поту. Просто подхожу к ней, она заключает меня в объятия и шепчет:

– Милый, что случилось? Поговори со мной, – и на секунду я притворяюсь, что могу.

Но не говорю ни слова.

Глава 26

Зак

Звонок заканчивается, и я не могу пошевелиться.

Его слова разрывают меня на части. Они меня убивают.

«Я не думаю, что могу так продолжать».

Я знаю, что он говорил и другие вещи, но это было, безусловно, громче всего. Это трезвонит у меня в голове, снова и снова.

Судя по его голосу, он уже отказался от наших отношений, уже решил, что я не смогу ему дать того, чего он хочет. Значит, мы просто катимся вниз. Значит, скоро он расстанется со мной, и все потому, что я не знаю, чего хочу.

Я сижу неподвижно, уставившись на пустой экран своего компьютера, мои глаза наполняются слезами.

Это действительно только что произошло.

После того, что случилось с папой, я понял, что если кто-то откроет дверь, то он уйдет рано или поздно.

Так что, возможно, Рубен не говорил, что собирается сейчас порвать со мной, но по крайней мере он уже открыл дверь.

Я иду в ванную, запираюсь и стягиваю кофту через голову. Каждое движение кажется медленным и трудным, словно высасывает все силы. Мне нужно принять душ. Уделить секунду, чтобы все смыть и сбросить с себя.

Я включаю воду и вхожу в душевую кабину. Наклоняю голову и позволяю воде стекать по лицу, путаясь в моих идеальных волосах Зака Найта. Ну и пофиг. Я даже не хочу, чтобы мои волосы были такими длинными. Никогда не хотел.

О боже, может быть, Рубен действительно прав.

Я думал, что поступаю правильно, изо всех сил стараясь быть командным игроком, но, возможно, я зашел слишком далеко. Может быть, я потерял себя, и теперь это мне дорого обходится.

С Рубеном все было чудесно, просто прекрасно. Гораздо лучше, чем я когда-либо мечтал, особенно после того, что произошло между моими родителями. Он вспыльчивый и раскрывает во мне все лучшее, а также обладает невероятно заботливой стороной и большим энтузиазмом, чем я когда-либо видел в людях. Он так сильно вдохновил меня, а я никогда ему об этом не говорил. Я никогда не говорил, что с ним чувствую себя самым счастливым парнем на планете.

Вместо этого я его подвел.

Я откидываю голову назад под воду. Все это слишком знакомо. Ханна предложила нам расстаться, потому что у нас не было «взаимопонимания», и посоветовала мне заняться собой. А я еще сомневался в ее словах.

Эмоции накатывают волной, и внезапно я начинаю плакать.

Я стараюсь сдерживать всхлипы, но не могу. Прижимаю руку к лицу, пытаясь сдержать крик или, по крайней мере, приглушить настолько, чтобы мама не услышала. Последнее, чего я хочу, это объясняться с ней или кем-то еще. Это слишком личное, и это слишком глубоко ранит, особенно потому, что это моя вина. Если бы я мог просто быть другим, быть сильнее и напористее, тогда я бы не оказался в такой ситуации.

Как только худшие эмоции проходят, превращаясь в сильную, истощающую депрессию, я выключаю воду и выхожу. Зеркало запотело. Ну и хорошо, я даже не хочу смотреть на себя. Я оборачиваю полотенце вокруг талии и шагаю обратно в спальню. Захлопываю ноутбук, как будто он во всем виноват, затем надеваю самую мягкую одежду, которую могу найти, прежде чем упасть на кровать. У меня не хватает сил даже на то, чтобы залезть под одеяло. Настоящее умственное истощение. Все, что я могу сделать, это барахтаться. Все остальное требует усилий.

«Я не думаю, что смогу так больше».

Он говорил это со смирением в голосе, и из-за этого мое сердце очень сильно болит.

Хотел бы я знать, как удерживать людей рядом с собой.

Я часами сижу в своей комнате, меня никто не беспокоит, пока, наконец, не раздается стук в дверь.

– Да?

– Можно войти?

Я сажусь, когда мама входит внутрь, не дожидаясь ответа.

– Рискну предположить, что-то произошло между тобой и Рубеном?

Я пожимаю плечами.

Она входит и садится на край моей кровати.

– Что хочешь? Шоколад? Мороженое? Вино?

– Не поможет. Ничто не поможет.

– Так плохо, да?

– Возможно, хуже.

– Что случилось?

– Он от меня устал, – от одного этого слова наворачиваются слезы.

– О, милый, – говорит она, обнимая меня и целуя в макушку. – От тебя невозможно устать.

– Так и есть.

– Почему?

– По сути, он сказал, что я слабак, который сам в себе не разобрался.

Она делает паузу. Я думал, она будет отрицать все, что он сказал обо мне, но она замолчала. И теперь я думаю, что в его словах есть какая-то доля правды.

Черт. Даже моя мама думает, что я не умею постоять за себя.

– Ты согласна с ним? – спрашиваю я.

– Нет, конечно, я не знаю. Я буду на твоей стороне, несмотря ни на что. Но не думаю, что Рубен жестокий человек.

– Я тоже.

– И ты знаешь, что одна из вещей, которые я люблю в тебе больше всего, – это то, насколько ты внимателен.

Я закатываю глаза.

– Да.

– Ты с детства ставил других выше себя. Я до сих пор помню, как ты поддавался другим детям в легкой атлетике, хотя ты мог выиграть, но они бы расстроились, а тебе было все равно.

– Я думал, что так лучше. Ты говорила, что большинство людей заботит только победа.

– Я знаю, и это правда. Но я понимаю, о чем говорит Рубен. Ты не можешь потратить всю свою жизнь на то, чтобы все были счастливы. Тебе нужно отстаивать то, чего хочешь ты.

Я вытираю глаза тыльной стороной ладони.

– Я знаю. Но это трудно. Кажется, что я уже не знаю, чего хочу. Я знаю, что хочу быть с ним, но если он не хочет быть со мной, так что…

– Можно кое-что спросить?

– Конечно.

– Он прямо сказал, что расстается с тобой? Если да, то нужно уважать его выбор и дать ему пространство.

Я качаю головой.

– Он сказал: «Если не можешь дать мне ничего большего, чем “хочу, чтобы все ладили”, то я так больше не смогу».

– Ну, если я и могу тебя чему-то научить, так это тому, что нужно слушать людей. Рубен говорит тебе, чего он хочет. Он тебя не бросал.

Ее слова проникают в сердце.

– Он хочет знать, чего ты хочешь, – говорит она. – Скажи, если бы все зависело от тебя, то что бы ты сделал?

– Я хочу быть с ним, – говорю я. – И я хочу работать над этим.

Кажется, я понял.

Нет, серьезно.

– У меня есть идея, – говорю я. – Думаю, будет лучше все выяснить лицом к лицу. Я знаю, что до аэропорта ехать долго, так что у меня к тебе большая просьба.

Она улыбается.

– Возьму ключи.

У меня настоящий план.

Сначала мама отвезла меня в квартиру Пенни. Я написал ей и обрисовал ситуацию, и она согласилась, так что теперь у меня совершенно новая стрижка, на которую я не могу перестать смотреть. Она короткая, но спереди закрывает лоб. Пенни назвала это современным стилем эмо, и она вполне уверена, что это положит начало новому тренду. Если, конечно, Chorus позволит публике увидеть ее. А может, они попросят меня спрятать волосы, пока они не отрастут.

После стрижки мы с мамой поехали в аэропорт и вдвоем сели на следующий рейс в Лос-Анджелес. Как только мы приземлились, я взял букет цветов с заправки рядом с аэропортом, и теперь они лежат на заднем сиденье машины, которую мама арендовала. Я проигнорировал голос, говоривший мне, будто они ему не понравятся и он сочтет это странным. Даже если и так, я все равно это сделаю.

Так что да.

Рубен знает, что все обсудим, но он не знает когда. Возможно, я совершаю ошибку, но, по крайней мере, это моя ошибка. Конечно, это рискованно, я могу сесть в лужу перед парнем, которого очень люблю, и заставил маму проделать весь этот путь со мной без всякой причины.

Мы подъезжаем к дому Рубена, мама паркуется. Мои инстинкты подсказывают поговорить с ней, убедиться, что все в порядке, что это хороший план. Но я уверен в своей задумке. Хорошо это или плохо, но это моя идея, и я собираюсь довести ее до конца.

– Пожелай мне удачи, – говорю я, хватая букет цветов с заднего сиденья.

Снаружи темно, светят только уличные фонари.

– Тебе она не нужна. Просто откройся ему, это все, что нужно.

Я выхожу на улицу и подхожу к входной двери. Звоню. Ладони сильно вспотели, скользкие от пластиковой упаковки цветов. Дверь распахивается, и я вижу Веронику. Она смотрит на меня сверху вниз, и, возможно, впервые за все время я вижу, как она расплывается в легкой улыбке.

– О, Зак, привет, – говорит она. – Рубен не говорил, что ты придешь, заходи.

Рубен появляется в конце коридора.

– Все в порядке, мам, – говорит он, проскальзывая мимо нее, вставая в дверях.

Черт. Черт, черт, черт.

Он смотрит на цветы, когда Вероника уходит, затем снова на мое лицо.

– Срань господня, твои волосы.

– Тебе нравится?

– Мне нравится.

Мы заходим внутрь, и я протягиваю ему цветы. Он берет их, затем подносит к носу.

– Они милые.

– Они с заправки, – говорю я, затем вздрагиваю. – Я хотел купить тебе что-нибудь получше, но все остальное было закрыто.

Теперь мои ладони реально вспотели.

– Хорошо, – говорит он. – Итак, ты хотел все обсудить?

– Да. Я приехал сказать, что я тебя услышал и буду работать над тем, что ты сказал. Я знаю, что не слишком активный. Но теперь хочу быть другим. Я знаю, чего хочу, и это ты.

– Хорошо, но что это значит?

– Я хочу быть с тобой. Делать все рядом с тобой. И если ты хочешь покончить с этим, то супер, я буду уважать твое решение. Но быть с тобой я хочу больше всего на свете. Хочу, чтобы весь мир увидел. Больше никаких пряток. И да, в идеале хочу остаться в группе. Но если не смогу получить и то и другое, тогда я выбираю тебя.

Он пинает землю.

– Это чертовски хорошая речь.

– Я старался. И послушай, я буду стараться говорить все как есть. Это произойдет не сразу. Приложу много усилий. Но я это сделаю. Не для того, чтобы быть с тобой, а потому, что мне это нужно. Если хочешь быть со мной, то я готов на все.

– А если я этого не сделаю?

Я колеблюсь.

– Чего не сделаешь?

– Не буду с тобой. Тогда что?

Мой голос тверд, когда я отвечаю:

– Я думал об этом, и даже если ты не хочешь быть со мной, я все равно сделаю каминг-аут. И я никогда не стану автором песен, если мне не разрешат писать то, что мне нравится; у меня всегда будет одна рука, связанная за спиной. И все то, что я сказал о Saturday, не относится к нам. Только к Джеффу. Я не горю желанием покидать группу, меня все устраивает, но я хочу уйти от него. Наверное, мы не сможем, не знаю. Но я очень этого хочу.

Он бросает цветы рядом с собой.

– Ух ты. Это первый раз, когда я действительно уверен в тебе.

– Ну, серьезно. Я должен делать это почаще, это здорово. Я типа неудержимый.

Он смеется, наконец-то улыбаясь.

– Звучит как стихи, которые ты бы записал в свой блокнот.

– Ох. Справедливо. Знаешь какие-нибудь слова, которые рифмуются с «неудержимый»?

– Ничего не приходит на ум. – Он делает глубокий вдох, и его плечи расслабляются. – Спасибо тебе. Ты не представляешь, как сильно мне нужно было все это услышать.

– Итак, мы снова вместе?

– Зак, мы не расставались. Мне просто нужно было знать, что ты уверенно шагаешь рядом со мной, а не тащишься, брыкаясь и крича. – Он улыбается и подходит ближе. – Мне кажется или это похоже на фильм, где нарастает музыка и мы целуемся под дождем?

Я оглядываюсь вокруг. Никакой музыки, только слабое стрекотание сверчков в траве. Мне всегда нравился этот звук.

– О, правда? – спрашиваю я. – А мы должны, ну знаешь, сделать это?

Он хватает меня за рубашку, притягивает к себе и целует.

Теперь, когда мы с Рубеном собрались совершить каминг-аут, мы приняли совместное решение рассказать остальным членам группы о наших планах.

Наступило утро после моей громкой тирады, мы в спальне Рубена с включенным Zoom. Джон уже ждет, но Энджел еще не присоединился, хотя видел ссылку в групповом чате.

– Ты уверен в этом? – спрашивает он.

– Полностью. А ты?

Он кивает.

Энджел выходит на связь, а затем Рубен начинает звонок.

– О, привет, красивая прическа, – говорит Энджел.

– Спасибо.

– Что случилось? Конечно, это собрание не просто для того, чтобы показать нам стрижку.

Я прочищаю горло.

– Э, нет, эм, у нас есть новости. Мы решили, что хотим сделать каминг-аут, даже если Chorus нам этого не позволит.

– О черт.

– Да, – говорит Рубен. – Стало ясно, что они не позволят нам сделать это на их условиях, поэтому мы создаем свои собственные.

– Правильно, – говорит Джон.

– Но мы хотели сначала посоветоваться с вами, – говорю я. – Потому что это повлияет на всех вас.

– Я за, – говорит Энджел. – Разнеси их.

– Джон?

Джон морщит лоб.

– Я думаю, что это отличная идея. Вы должны быть самими собой. Стремно, что они попросили тебя держать свою ориентацию в секрете.

Меня наполняет прилив облегчения. Я знал, что Энджел будет согласен сделать что-то настолько хаотичное, но Джон гораздо более сомнительный, когда дело доходит до такого рода вещей.

А потом он удивляет меня еще больше.

– У меня есть идея, – говорит он. – Раз уж на то пошло, мы должны сделать все правильно.

Мы обсуждаем все до тех пор, пока не взвешиваем все варианты.

– Прекрасно, – говорит Рубен. – Я согласен, если все согласны.

Я протягиваю руку, и Рубен хватает ее. Мне не нужно ничего говорить. Очевидно, что я полностью в деле.

Остается только Энджел. Он ухмыляется.

– Давайте устроим хаос.

Глава 27

Рубен

Толпа уже два дня выстраивается в очередь в Центральном парке.

Пока Пенни делает нам прическу и макияж, изо всех сил жалуясь на то, как мы запустили себя без ее регулярного ухода, – наша команда отправляет сотни бутылок воды в толпу. Это выглядит так, будто им не все равно, но на самом деле они просто не хотят, чтобы во время их дежурства кто-то упал в обморок от солнечного удара или обезвоживания. Конечно, я тоже переживаю, но мои чувства проистекают из «боже, это было бы ужасно», а их ближе к «боже, это прервет концерт».

Мы расположились в хорошо охраняемой палатке за сценой, окруженные стоящими фанатами, измученным персоналом, шипящим в наушники, и низким гулом близлежащих генераторов. Зак и Джон сняли свои куртки, повесив их на спинки пластиковых стульев. К счастью, мы с Энджелом были одеты в футболки. Послеполуденное солнце сегодня немного припекает, но, по крайней мере, мы не будем находиться на нем слишком долго. Мы выйдем, дадим интервью, впервые исполним Overdrive, отправим краткое сообщение от Джона фанатам, а затем еще две песни. Легко.

По крайней мере, таков официальный план. Вот только все будет несколько иначе.

Я высовываю голову из палатки, чтобы мельком взглянуть на толпу. Я мало что вижу сквозь охрану, но болтовня подсказывает, что они начали выстраиваться в очередь, чтобы встать перед сценой. Мой желудок сжимается. Это первый раз за много лет, когда я нервничаю перед выступлением.

Чья-то рука ложится мне на плечо, и я поворачиваюсь, видя Зака. Он ничего не говорит, но выражение его лица показывает мне, что он знает – я не в порядке.

– Что будет, если после этого мама отвернется от меня? – спрашиваю я.

Зак кивает в сторону палатки, и я следую за ним в укромный уголок. Ну, по крайней мере, настолько укромный, насколько это возможно в данных обстоятельствах. Никто не должен нас слышать из-за шума, но он все равно говорит тихо.

– Если она отвернется от тебя за то, что ты рассказал миру, кто ты такой, она потеряет право называть себя твоей матерью, если она уже не потеряла его. В этом она больше не имеет права голоса, Рубен. Ты не маленький ребенок. Ты невероятный, вдохновляющий человек, и это она должна беспокоиться о том, что потеряет свое место в твоей жизни.

Грустная улыбка приподнимает уголок моего рта.

– Теоретически я это знаю. Но только не практически. То есть что мне делать, если она позвонит мне и скажет, чтобы я не возвращался домой?

– Имеешь в виду дом, за который ты платишь?

– Да.

– Значит, ты полетишь со мной в Портленд, и мы отправимся прямо к моей маме, или в гостиничный номер, или куда угодно, черт возьми, вместе решим, что будем делать дальше. Однако, что бы ни случилось, ты никогда не будешь один. Ты ведь знаешь это, верно?

– Спасибо, – шепчу я.

Я не боюсь потерять свой дом. Возможно, за деньги нельзя купить все, но с моими деньгами я могу купить все, что мне нужно для проживания. Я могу проснуться завтра и переехать в большой особняк на Голливудских холмах, полностью обставить его и обустроиться за время, пока оформляют документы. Хорошо, что по крайней мере в деньгах нет нужды. Но чего я боюсь, так это потерять свою семью. К лучшему это или к худшему, но они все равно моя родня. И даже если я начинаю чувствовать себя более комфортно при мысли о том, чтобы оставить их – или, по крайней мере, маму – позади, это не значит, что мне не будет грустно.

Зак продолжает, мягко, но уверенно:

– И это касается не только сегодняшнего дня, хорошо? Если ты когда-нибудь решишь, что с тебя хватит, даже в четыре утра, ты можешь прийти ко мне. Я знаю, что она твоя мама, но ты ничем ей не обязан. Мы тоже твоя семья.

Я прислоняюсь к стенке палатки.

– Не думаю, что я готов к этому.

– Понимаю. Но если когда-нибудь решишься, тебе не нужно бояться. Вот и все.

Я киваю, но не отвечаю.

Зак своим большим пальцем касается моего, закрывая нас своим телом, и добавляет:

– Плюс есть больше вариантов, чем «жить дома» или «уехать». Ты можешь попробовать лишь немного отстраниться и посмотреть, что получится.

– Верно.

– Надо спросить у Джона и Энджела, может, они тебя приютят. Кто-то должен присматривать за Энджелом.

Я думаю, что он шутит, говоря о характере Энджела, а не о его продолжающейся реабилитации, но эти слова потрясают меня. Что будет с Энджелом, когда все снова наладится? Например, когда мы отправимся в наш следующий тур? Будет ли Chorus присматривать за Энджелом? Будут ли за ним присматривать, чтобы он оставался трезвым – подвиг, который с самого начала для него будет достаточно трудным, без дополнительных стрессов? Или они просто закинут его обратно под пресс шоу-бизнеса, из-за которого все и началось?

Я думаю, что знаю ответ, и это наполняет меня яростью, которую я пытаюсь подавить. Я не могу вспомнить все причины, по которым ненавижу Chorus. Мне нужен ясный ум, чтобы сделать то, что мы задумали. Поэтому я сосредотачиваюсь на предложении Зака.

– Только мы трое будем живем вместе?

– Ну, если вы будете там втроем, я бы, очевидно, тоже хотел поучаствовать в этом. Ты не оставишь меня в стороне от всего этого веселья, – я многозначительно поднимаю брови, и он хмурится.

– Не похоже на «переезжай ко мне». Но я бы все равно хотел иметь свою собственную комнату.

– Верно. Ты мне не так уж сильно нравишься, – говорит он, закатывая глаза, но его хмурое лицо невольно превращается в улыбку.

– Хм-м. Просыпаться с тобой каждый день. Мне бы это не понравилось.

– Вместе обедать, делить с тобой душ. Звучит ужасно.

– Ненавижу тебя.

– Я тоже тебя ненавижу, – его голос низкий и хриплый.

Продюсер в джинсах и красной рубашке подходит к нам.

– Проверка звука через минуту, ребята. Время подниматься наверх.

Зак смотрит на меня, делает глубокий, тяжелый вдох, и мы выдыхаем вместе. Мы направляемся к шкафчикам, чтобы выложить телефоны, и когда я достаю свой, как по команде, он начинает вибрировать от звонка мамы.

Мой желудок сжимается. Не сейчас. Не тогда, когда я уже чувствую себя на пределе. Последнее, что мне нужно, – это попытаться поговорить о том, что я должен и не должен делать на сцене.

– Наверное, хочет пожелать мне удачи, – говорю я Заку.

Он просто беспристрастно наблюдает за мной.

Телефон гудит еще раз, два, три. Я бросаю его в шкафчик.

– Не сейчас, – говорю я ему. – Я просто… сейчас не могу.

Он проводит большим пальцем по моему плечу.

– Все в порядке. Перезвонишь ей позже. Просто скажешь, что отключил телефон.

Я киваю, затем качаю головой.

– Вообще-то, я могу просто сказать ей, что собирался выйти на сцену и хотел сохранить ясную голову. Это вполне обычный поступок, и мне не нужно лгать. Правильно?

Зак делает вид, что раскрывает рот от шока.

– Ух ты. Ты же знаешь, что это граничит со здоровой психикой, верно?

– Да, – я делаю паузу. – Мне следует написать ей сейчас?

– Нет, не нужно. Давай поднимемся наверх.

Энджел и Джон встречают нас у входа, и мы идем к сцене в окружении охранников. Несколько человек по краям сцены мельком замечают нас, отчаянно размахивая руками.

– Мне кажется, что вы втроем можете продолжить танцевать, – говорит Энджел, пока мы идем. – А меня пусть прицепят, и я буду летать над сценой. Это было бы намного круче.

– Ты мог бы быть нашим рекламщиком, – соглашается Джон.

– Вот именно! – говорит Энджел. – Ну, ты понял. Я был бы отличным рекламщиком.

– Конечно, если сможешь поднять обе руки над головой в таком положении, – сухо говорю я.

Энджел пристально смотрит на меня и шевелит правой рукой.

– Чтоб вы знали, я восстановил полные восемьдесят пять процентов своей гибкости, большое спасибо.

– У тебя отличная растяжка, – успокаивает его Зак.

– Видишь, Рубен, твоему парню очень нравится моя растяжка.

– На чьей ты стороне? – спрашиваю я Зака, игриво толкая его локтем, когда мы поднимаемся по лестнице.

– Ни на чьей!

– Выбери сторону, – говорит Энджел.

– Да, Зак, выбирай сторону, – вторю я.

– Нет!

– Ты можешь, Зак, – присоединяется Джон. – Сделал один раз, сможешь снова.

– Зависит от того, как пройдет сегодняшний день, – говорит Зак. – Если я пожалею об этом, то могу навсегда вернуться к нейтралитету.

Энджел надувает губы.

– Зачем выбирать нейтралитет, когда у тебя есть радуга?

Зак бросает на Энджела такой колкий взгляд, что тот дергает плечами и поджимает губы, когда к нам подходит один из звукооператоров.

– Итак, вот ваши микрофоны, – говорит он. Он ненамного старше нас, невысокий, крепкий и светловолосый. – Запомните свой номер, встанете на разметку на сцене.

У меня номер четыре. У Зака два. Я в шоке, понимая, что мы снова разлучены.

Нам говорят пробежаться по строчкам Unsaid, пока они настраивают звук, затем у нас забирают микрофоны. Зак начинает подпрыгивать на месте, чтобы успокоить нервы, а я расхаживаю взад-вперед, прижав руки к груди. Даже Джон и Энджел замолкают, пока мы ждем. Затем ведущие объявляют нас, и я выхожу на сцену, объятую дымом из пушки.

Мы занимаем свои места в ряду – я, Джон, Зак и Энджел – под диссонанс криков. Энджел поднимает свою больную руку, все еще в гипсе, и показывает на нее пальцем с дерзкой ухмылкой. Крики почему-то становятся еще громче. Я щурюсь от слепящего солнечного света и осматриваю толпу, пульсирующую неистовой энергией, которую может породить только концерт.

Интервью проходит как в тумане. Они не спрашивают нас ни о чем новом; список запрещенных тем сейчас три фута длиной. Ничего о шипперинге. Ничего о несчастном случае с Энджелом. Ничего о реабилитации.

Как прошло ваше первое международное турне?

Какой был ваш любимый город?

Вы рады вернуться в Европу?

Мы так рады, что тебе уже лучше, Энджел. Чем вы занимались во время перерыва?

Каковы ваши планы на оставшуюся часть года?

Я отвечаю на адресованные мне вопросы на автопилоте. Дэвид столько раз объяснял нам, что именно мы должны ответить на тот или иной вопрос, что мне уже не нужно ничего обдумывать. Во время интервью я просто хочу, чтобы все закончилось, чтобы мы могли скорее покончить с этим и я перестал предвкушать самый важный момент в моей жизни. После интервью мое сердцебиение ускоряется, и я сожалею, что все закончилось. Я хочу вернуться. Я еще не готов. Я не могу этого сделать.

Но теперь пути назад нет. Вступительная музыка к Overdrive началась.

Мы никогда не выступали без хореографии. Даже много лет назад, когда нам было пятнадцать и мы впервые выступали вместе в лагере, а Джефф наблюдал за нами в зале, у нас была хореография. Ужасный танец, который мы придумали сами, просмотрев видео на YouTube и изменив движения под себя, но это было хоть что-то. Сейчас я чувствую себя голым.

Валерия показала нам, как вести себя на сцене. Джон должен флиртовать с аудиторией. Энджел должен держать микрофон на подставке и улыбаться как можно чаще. Мне было приказано развлекаться позади, отталкиваться от пола, проводить руками по волосам. Зак должен контактировать с первым рядом и протягивать к ним руку, присев на корточки.

Но сейчас Валерия не может контролировать нас.

Мы разбегаемся. Энджел берет микрофон и направляется прямо к краю сцены, подпрыгивая, заставляя толпу прыгать вместе с ним. Джон сжимает микрофон обеими руками, его вайб такой сильный, когда он раскачивается в такт ритму, не крутит бедрами и не прикусывает губу, как нам приказывали.

Мы с Заком выходим на середину сцены, в нескольких шагах от Джона, и поворачиваемся друг к другу, пока поем. Если Зак и нервничает, то виду не подает. На самом деле, похоже, он проводит лучшее время в своей жизни. Его глаза сверкают, когда он ловит мой взгляд, и он поднимает брови, глядя на меня, будто напоминая мне о нашем секрете и о том, что через минуту все станет явным. Это повисает в воздухе между нами, притягивая меня к нему, как магнит, и я делаю нечто абсолютно запретное. Я обнимаю его за плечи, когда мы начинаем припев.

Где-то члены нашей команды наблюдают за этим. По-любому Валерия и Эрин. Наверное, Дэвид. Может быть, Джефф. Они отчаянно обмениваются сообщениями или звонят друг другу? Планируют грандиозное наказание на другом конце страны? Или в палатке в пятидесяти футах позади нас?

Если это так, то им лучше воздержаться. Нет достаточно сурового наказания за то, что вот-вот нагрянет.

Я на взводе, когда убираю руку с Зака, и когда наступает мое соло, я думаю: «к черту все». Вместо того чтобы просто петь, я вкладываюсь полностью: пятнадцать лет профессионального обучения вокалу, восемь лет опыта работы в музыкальном театре и восемнадцать лет критики от матери. Мой голос взлетает выше, поднимается еще на одну ноту и еще на одну, вибрато идеально резонирует в горле, когда я отдаюсь на всю и наклоняюсь назад. Я достиг пика, победно ударяю кулаком в воздух, наконец-то показывая им, что я действительно умею петь.

Они кричат и хлопают мне, мой взгляд скользит мимо нескольких потрясенных лиц в зале. На сцене Зак и Джон оба выражают восторг, а Энджел поощряет реакцию толпы, произнося слово «чего» так широко, как ему позволяет рот.

Ну вот. Теперь, даже если у меня никогда больше не будет шанса показать свой диапазон, мир знает, что я умею, если не затыкать мне рот. Я не заурядный. Я не грубый.

Я чертовски хорош. И теперь все это знают.

Песня заканчивается, и у нас перехватывает дыхание. Возможно, петь без хореографии намного легче, но, черт возьми, через пару месяцев быстро отвыкаешь. Индикатор на моем микрофоне мигает с зеленого на красный. Пришло время Джону обратиться к толпе.

Я встречаюсь с ним взглядом. И мы занимаем места друг друга.

Теперь я стою посередине с Заком. Мой микрофон включен.

Мне нужно действовать быстро. Джон все обсудил со мной вчера вечером, когда я написал ему. Переходим к делу. Если Chorus поймет, что ты собираешься делать, они скажут выключить твой микрофон. Если Good Afternoon United States поймут, что происходит что-то грандиозное, они не подчинятся этому приказу. Ни за что.

– Всем большое спасибо, – говорю я. Толпа ревет в ответ, и я не жду, пока они закончат. У нас нет времени. Поэтому я захватываю их внимание, вопреки всем инстинктам своего натренированного в музыкальном театре тела, чтобы подождать, пока они не смогут четко расслышать мою реплику.

– Мы скучали по сцене, по вам, нашим фанатам, но сегодняшний день особенный. Не только из-за возвращения Энджела. – Еще крики. Следовало ожидать. Переходи к делу, Рубен. Я так и вижу Эрин, бегущую из палатки вверх по лестнице. Вижу белокурого звукооператора. Мое сердце в панике колотится.

– Наше сегодняшнее выступление не было постановочным. Под неумелым руководством хореография сковывает нечто столь выразительное, как танец, рамками и превращает вас в единый механизм. Это нисколько не умаляет таланта, на танец все так же приятно смотреть. Но мы надеемся, что сегодня вы воспримете нас не как группу, а узнаете больше о нас как танцорах.

У меня было написано больше вступительных слов, но на сцене это кажется в миллион раз длиннее, чем прошлой ночью в моей комнате. Мне нужно сказать это сейчас, пока я не упустил свой шанс. Давай, Рубен. У тебя все шансы.

Мамино лицо мелькает в сознании, и я отталкиваю его. Нет, не обращай на нее внимания. Сосредоточься на словах. Скажи это.

Я.

– Я…

Я гей. Продолжай.

– Хотел рассказать вам…

Я ГЕЙ. Давай же, Рубен.

– Зак и… – но я замолкаю, потому что мой голос больше никто не слышит.

Я слишком долго ждал. Я колебался.

Джон говорил не колебаться, и я не смог.

Я в шоке смотрю на свой микрофон, пытаясь все осмыслить. Даже при том, что я не могу заставить себя поднять глаза, я знаю, как другие, должно быть, смотрят на меня. Как, наверное, выглядит Зак.

Аудитория перешептывается, все смущенные и любопытные. Несколько человек кричат из толпы в знак протеста: «Включите его микрофон!»

Продюсер из палатки что-то говорит в свою гарнитуру, затем жестом указывает на толпу.

– Просто технические неполадки, ребята! – кричит она.

– Мне очень жаль, – говорит Джон. Он знает так же хорошо, как и я, что это конец. Они будут утверждать, что микрофоны никак не починить. Извинятся перед зрителями и отправят их восвояси. Завершат шоу пораньше, уведут нас со сцены, а потом мы столкнемся с последствиями.

Я возьму на себя ответственность. Скажу им, что никто больше не знал, что я собирался сказать. Скажу, что Джон поменялся со мной местами, потому что я хотел поздравить кого-нибудь с днем рождения на камеру или что-то в этом роде. Но я не позволю им вымещать злость на других. Это была моя ошибка, а не их. Я должен был поторопиться. Надо было дать Заку возможность высказаться.

Продюсер подходит к краю сцены и подзывает меня. Я опускаюсь на колени, уже зная, что она собирается сказать. Шоу окончено. Нам было приказано все закончить. Нам очень жаль.

Она наклоняется прямо ко мне, чтобы прошептать на ухо:

– Нам выдали список запрещенных тем для сегодняшнего интервью. Вы собирались… затронуть одну из них?

Я киваю, едва смея надеяться.

Когда она отступает назад, ее глаза сверкают.

– Моя жена очень завидовала тому факту, что я сегодня познакомлюсь с вами, – говорит она. – Она твоя самая большая поклонница.

Черт возьми. Она снова включит микрофоны.

Я встречаюсь с ней взглядом, и между нами пробегает заряд взаимопонимания.

– Если ты сможешь провести ее за кулисы после того, как мы закончим, – говорю я, – то мы будем рады с ней познакомиться.

Она заговорщицки улыбается.

– Она не смогла взять выходной на работе. Но я передам ей от тебя привет.

Я выпрямляюсь и возвращаюсь к своему микрофону, когда она шепчет в свою гарнитуру. Секунду спустя у меня снова загорается зеленый свет.

Теперь, кажется, у меня есть все время в мире. И, к несчастью для Chorus, я зол. Очень зол. Это последний раз, когда они пытались заставить нас замолчать.

Меня вырастила настоящая лиса. И чтобы справиться с этим, я превратился в кролика, безвольно лежащего во рту у лисы, чтобы свести к минимуму агонию от того, что меня съедят заживо.

Но я больше не собираюсь быть кроликом. Сегодня я гребаный волк.

На этот раз я буду злым. За все те разы, когда я предпочитал говорить шепотом, а мне нужно было рычать.

– Лучшая часть нашей работы – это вы, – говорю я, мой голос снова гремит над толпой. – Видеть вас всех, встречаться с вами за кулисами, читать ваши сообщения. Вы ничего не скрываете от нас. Вы показываете нам все, каждую частичку себя. Вы доверяете нам. Вы знаете, насколько это мощно? Вы настоящий подарок, и нам невероятно повезло его получить. Самое дикое, что вы даже ничего не требуете взамен. Мы не заслуживаем той любви, которую вы нам дарите. Мы всего лишь четверо парней, которые познакомились в музыкальном лагере год назад, и теперь у нас есть все, потому что вы увидели нас и решили подарить нам мир. Вот так.

Джон энергично кивает. Зак не сводит с меня глаз.

– Худшая часть нашей работы, – говорю я, желая, чтобы мой голос не дрожал, – это то, как долго нам запрещали отвечать вам взаимностью. Вот уже много лет нас загоняют в угол и говорят, кем нам позволено быть. У нас отняли наши имена, у нас отняли наше достоинство. Мы были вынуждены перейти моральные границы. Нас одевали в одежду, которая нам не нравится, нас учили лгать. И чем больше мы пытались достучаться до вас, тем больше нас сдерживали. Но мы хотим, чтобы вы нас увидели. Глубоко внутри мы надеялись, что, может быть, вы все равно нас видели. Как Энджел, например, который прыгает по всей сцене? Это примерно четверть энергии, которую мы получаем от него. – Энджел делает вид, что бросает на меня злобный взгляд, и я прищуриваюсь. – Даже в самый тихий день, – добавляю я, и аудитория смеется. – А Джон? Он всегда присматривается к другим людям, постоянно готов помочь и сказать то, что нужно услышать. Он милый, нежный, он поддержит в трудную минуту. И Зак… – мой голос срывается, и я пытаюсь успокоиться. Не получается. – Зак…

– Рубен, – шепчет Зак. Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. Он протягивает руку к микрофону. Я вопросительно поднимаю брови, когда он забирает его у меня. – Я не хочу, чтобы все делали за меня, – шепчет он, прежде чем поднять микрофон. Сначала я неправильно его понял и подозреваю, что он передумал. Затем мои слова из нашей ссоры на прошлой неделе возвращаются в голову, и я понимаю.

– Мы с Рубеном тоже были вынуждены кое-что скрывать, – говорит Зак. – Самая большая ложь в том, что Рубен – мой парень. Мы вместе уже некоторое время.

Шум, доносящийся из толпы, – это не тот шум, который я когда-либо слышал раньше. Я не могу точно определить эмоции, положительные они или отрицательные. Лучшее слово для этого, вероятно, просто «шок».

– Мы говорим вам это, потому что быть самими собой и выражать миру ту самую истинную версию себя, – самая настоящая свобода. Мы хотим вернуть эту свободу, даже если вы не захотите принимать эту правду. – Зак моргает, смотрит на микрофон, как будто только что заметил, что держит его, затем поспешно передает его обратно мне. Я думаю, он поражен тем, что сейчас сказал.

Я заканчиваю за него:

– Мы стоим здесь и делимся этим с вами, потому что любим вас. Мы вам доверяем. Мы уважаем вас. Самое главное, мы считаем, что вы заслуживаете от нас большего, чем просто хорошо поставленное шоу.

Я ставлю микрофон обратно на подставку и смотрю в камеры с высоко поднятой головой. Теперь незачем прятаться. Ничего личного. Только я – мы – толпа и миллионы глаз, которые будут смотреть на повторе этот момент сегодня, завтра и всю оставшуюся жизнь.

Взяв Зака за руку, я поворачиваюсь к толпе. Сначала я рассматриваю их как единое целое. Они корчатся, ликуют и кричат. Затем я приглядываюсь внимательнее и фокусируюсь на некоторых лицах. Кто-то в третьем ряду прикрывает рот обеими руками, подпрыгивает на месте. В центре пятого ряда девушка стоит неподвижно, уставившись на нас с отвисшей челюстью, в то время как девушка рядом с ней машет сложенными руками в воздухе. Во втором ряду, слева, два мальчика обнимают друг друга. Один, кажется, плачет в грудь другому, но он поворачивает голову ровно настолько, чтобы я мог убедиться – это слезы радости.

Я медленно провожу взглядом по рядам, смотря на большое количество людей. Между нами теперь нет преград. Впервые я не чувствую, будто смотрю на них сверху вниз с недосягаемой высоты, словно нас разделяет непроницаемая стена. Внезапно я становлюсь частью толпы. Я – часть их. Мы одно целое. Все четверо из нас.

Музыканты играют вступительные аккорды Unsaid, Зак радостно выдыхает и поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. Он размахивает нашими сплетенными руками, приветствуя толпу, и раздается радостное ликование, приветствующее нас в ответ.

Я улыбаюсь и поднимаю микрофон, чтобы начать первый куплет, все еще держа Зака за руку.

Глава 28

Зак

Как только камеры выключаются, начинается хаос.

Охранники уводят нас со сцены. Толпа начинает освистывать их, а не группу. По крайней мере, мне так кажется.

– Зак, мы любим тебя! – кричит кто-то.

За кулисами нас ждет Эрин.

– Что ты наделал? – с круглыми глазами спршивает она. – Я не смогу это исправить!

Она достает телефон и уходит вниз по коридору, наверное, чтобы побыть в одиночестве. Похоже, Энджел определенно получил то, что хотел.

Мы посеяли хаос.

Я закрываю глаза и вижу фанатов, собравшихся снаружи. Теперь они знают. Они наконец-то знают. В толпе я заметил молодого парня, и по выражению его лица, когда мы сообщили новость, я понял, что он нас услышал. Он увидел кого-то вроде него на сцене, и мы дали ему надежду. Даже этот случай делает наш поступок стоящим. К черту Chorus. Если мы помогли кому-то почувствовать себя лучше, то это нечто гораздо большее, нежели побить очередной рекорд или заработать еще больше денег для Джеффа. Вот чем должна быть группа Saturday. Я еще никогда так сильно не гордился тем, что я в бойз-бенде.

К нам подходит ведущая Good Afternoon United States Келли со своим соведущим Брендоном. Настала рекламная пауза. Они должны были пообщаться с нами после выступления, но, очевидно, план изменился.

– Ну, это было неожиданно, – говорит Брендон.

– Можешь повторить это еще раз, – говорит Келли. – Отличная работа, мальчики! Знаете, мой племянник – гей.

– Неплохо было бы предупредить, – перебивает Брендон, его обычный жизнерадостный настрой сменился чем-то унылым. – Чтобы я не был похож на выброшенную из воды рыбу, когда меня снимают на камеру.

– Мне жаль, но если бы мы предупредили вас, Chorus запретил бы давать интервью, – говорит Рубен, и моя грудь наполняется гордостью. – Это должен был быть сюрприз.

Брендон усмехается и шагает к нему.

– Ты ведь знаешь, что будет после? Тебе конец, парень. Вам всем.

– Ну, хорошо, – отвечаю я. – Если люди злятся на нас за то, что мы вместе, значит, мы не хотим иметь с ними ничего общего.

– Да! – радостно поддакивает Энджел. – Зак, возможно, я полюблю нового тебя.

Брендон смеется, но это звучит жестко.

– Сейчас ты улыбаешься. Но когда вас выбросит на берег и вы будете умолять о внимании, ты изменишь свое мнение. Поверь мне.

– Полегче, Брен, – произносит Келли.

– Нет, мальчики заслуживают знать. Вы предали свою команду. Никто и никогда больше не будет с вами работать.

Вы думаете, что вы герои, но вы не понимаете, что сами себя погубили.

К нам подходит Эрин. Ее лицо красное и взволнованное.

– Ну, как и следовало ожидать, Джефф хочет встретиться с вами.

– Когда? – спрашивает Джон.

– Он не сказал, – отвечает Эрин. – Перед разговором с вами ему нужно пообщаться с юристами.

Штаб-квартира Chorus расположена в сверкающем современном здании в центре Лос-Анджелеса.

Перед входом собралась огромная толпа, выстроившаяся по обе стороны дороги. Chase Protective Services установил баррикады, чтобы оградить людей и освободить дорогу от толп фанатов, которые собрались, предвидя это событие. Пока мы медленно подъезжаем к зданию, крики фанатов становятся почти оглушительными. Некоторые открыто плачут, и я не думаю, что это связано с тем, что они невероятно рады нас видеть.

Напротив, в толпе виднеются несколько радужных флагов, которыми гордо размахивают.

Мы подъезжаем к входной двери, и охрана выходит наружу. Рев толпы становится еще громче, буквально режет уши, а камеры начинают неистово мигать вспышками. В моем кармане снова жужжит телефон. Он звонит без остановки, но я не хочу его проверять. Но сейчас я все же решусь это сделать, чтобы отвлечься от ситуации снаружи и того, что вот-вот произойдет внутри. У меня бесчисленное количество уведомлений, как в Instagram, так и от людей, у которых есть мой номер. Например, от папы:

Приятель написал и сообщил мне последние новости. Думаю, это фантастика! Люблю тебя, несмотря ни на что!

Или от Ли, одной из моих подруг со времен средней школы, с которой я не разговаривал уже много лет:

ДА-А-А, СКОРАЯ ДРУЖЕСКАЯ ПОМОЩЬ УЖЕ В ПУТИ! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В РАДУЖНУЮ СЕМЬЮ!

У меня даже есть одно от Рэнди Кехо:

Отличная работа, чувак. Горжусь тобой.

Вау. Может, мы и не исполняем панк-музыку, но наш с Рубеном поступок вполне в стиле панков.

Мы вылезаем из машины, я ослеплен вспышками фотоаппаратов и оглушен шумом. Здесь так много людей. То, как быстро они собрались, просто поражает воображение. Я вижу репортеров, новостные группы и бесчисленных папарацци: все они пытаются заполучить наши фотографии.

Под защитой охранников из Chase меня торопят внутрь здания, в большое белое фойе. Оно просторное и холодное, обставленное минималистичной светлой мебелью.

Как только мы все оказываемся внутри, двери закрываются и запираются. Двое охранников Chase встают перед ними и блокируют выход. Мы словно в ловушке.

Секретарша глядит на нас, а затем встает со своего места.

– Следуйте за мной.

Мы идем за девушкой по коридору, ее каблуки цокают по полированному цементному полу. На стенах висят плакаты других групп, которыми также руководит Chorus. Мы уже почти дошли до зала заседаний в конце коридора, когда наконец увидели плакат Saturday. Он был сделан сразу после выхода нашего первого альбома, и мы выглядим такими юными.

Я помню, что в тот день у меня вскочил прыщ, но его отфотошопили. Мы стоим на сцене, под нами сверкают золотые огни, образующие название группы. Каждый на плакате улыбается, и это выглядит искренне, потому что тогда так оно и было.

Секетарша открывает перед нами дверь из белого матового стекла, и мы заходим внутрь.

За длинным столом сидят несколько важных персон. Джефф – во главе стола.

– Присаживайтесь, – говорит он.

Мы вчетвером проходим и усаживаемся на другом конце стола.

Адвокаты смотрят на нас с мрачным выражением лиц.

– Теперь, – говорит Джефф, в его голосе звучит самодовольство. – Я хочу пояснить: то, что сейчас произойдет, никак не связано с тем, что Зак и Рубен объявили о своих отношениях. Мы в Chorus гордимся, что создаем благоприятную среду для каждого, независимо от национальности, сексуальной или гендерной принадлежности.

– Как бы не так, – усмехается Рубен.

– Однако, объявив о своих отношениях, вы опорочили и нанесли непоправимый ущерб бренду. Вы подписали контракт о том, что никогда публично не будете выступать против Chorus, и не смогли выполнить свою часть сделки. Поэтому я с большой печалью вынужден сообщить вам, что мы будем вынуждены начать судебные иски против каждого из вас. За этот проступок вас ждет суровое наказание.

– Подожди, папа, ты серьезно? – говорит Джон. – Вы делаете это все из-за того, что Рубен и Зак совершили каминг-аут?

– Это не имеет никакого отношения к тому, что Рубен и Зак вместе, – отвечает Джефф, его голос наконец-то повышается.

Он склоняет голову набок, как будто эти эмоции удивили его и ему нужно взять себя в руки.

– Это бизнес. Вы подписали контракты, соглашаясь с установленными правилами, и одно из этих правил гласит, что вы не будете порочить репутацию компании. Люди уже называют нас гомофобами, а в СМИ появились статьи, ложно обвиняющие нашу компанию в гомофобии на основании ваших слов. Хотя мы никогда не говорили, что вы не можете совершить каминг-аут. Вы доказали, что вам нельзя доверять. Вы пошли против нас, показали свою ненадежность и нанесли огромный ущерб бренду. Это лишь последствия.

– Вы же не серьезно, – произносит Энджел. – Вы же знаете, что это будет выглядеть так, будто вы действительно гомофобные засранцы, которыми вас все считают, верно? Потому что это именно то, кем вы являетесь.

– Повторяю, мы в Chorus всегда гордились…

– О, не надо! – восклицает Джон. – Рубен нам все рассказал. Сообщил, что вы давили на него, чтобы он скрывал свою ориентацию в течение многих лет.

– Ничего подобного. Мы просто дали Рубену совет, и он согласился подождать идеального момента…

– Который так и не наступил! Папа, ты хоть понимаешь, как все плохо? Ты заставил его отрицать то, кем он является! А потом ты пытался провернуть то же самое с Заком!

Джефф сжимает кулак, а затем расслабляет его.

– Я не буду спорить с тобой, Джон. Рассказав о том, что Рубен и Зак сделали в прямом эфире – что явно было преднамеренной уловкой, – ты опорочил нас, и мы будем требовать компенсации.

У нас контракт с Chorus на пять альбомов, осталось еще два. Это означает, что, несмотря ни на что, за два наших следующих альбома они получат свой огромный процент, а мы не сможем найти другое руководство, поскольку новая команда должна будет нанять нас бесплатно. Так что Chorus может превратить нашу жизнь в ад, отсуживая все, что у нас есть. И, судя по всему, именно это и собирается сделать Джефф.

– Вы не можете этого сделать, – говорит Рубен. Я слышу удивление в его голосе, потому что он умен и знает, что все это неправда.

Джефф усмехается.

– Ты еще узнаешь, что можем.

Я оглядываю комнату.

Джеффа поддерживает целая команда лучших юристов в мире. Джон, Рубен и Энджел выглядят такими юными по сравнению с ними.

Мы проиграли.

И мы заперты в ловушке с теми самыми людьми, которые собираются нас сломать.

Глава 29

Рубен

– О чем ты только думал?

Я поднимаю усталый взгляд на маму, которая с раскрасневшимся от гнева лицом встречает меня у двери.

– Не знаю, – честно отвечаю я.

Единственный ответ, который я могу дать, бесполезен. Я не думал ни об условиях нашего контракта, ни о том, что на меня могут подать в суд, ни о том, к чему приведет в итоге мое отстаивание личных границ. Если бы я хорошенько все обдумал, я бы придерживался сценария и просто объявил о своих отношениях с Заком.

Вместо этого я все испортил. Уничтожил нас.

– Мне жаль, – говорю я.

– Ему жаль. Ты сожалеешь? Ты поднялся на сцену и безрассудно…

Ее слова превращаются в гудящий фоновый шум. Мои глаза пробегают мимо матери и осматривают гостиную, пока она истошно кричит. Пусто. Отца здесь нет. Не то чтобы он вмешался, если бы был рядом.

А кто бы мог это сделать?

Кто прикроет меня, если родители не станут этого делать? Если руководство не поможет? Если моих друзей не будет рядом?

Я снова перевожу взгляд на маму. Она насмехается надо мной, вскидывая руки вверх, и кричит так громко, что соседи наверняка слышат.

Слова бурлят в сознании.

А затем плотину прорывает.

– Прекрати! – ору я, снова сфокусировавшись. – Я знаю, ладно? Я понимаю, что совершил глупость, но это случилось! И это произошло не просто так!

– Ты стоишь здесь и смеешь…

– Мне не нужны твои крики, – я прерываю ее. – Прямо сейчас мне нужна твоя поддержка. Я не гребаный идиот. Я знаю, что случилось! И последнее, что мне сейчас нужно, это услышать все то же самое от тебя!

– Ну, знаешь что, Рубен, дело не только в тебе…

– Сегодня это так, – кричу я в ответ. – Я только что открылся миру, а мои менеджеры подали за это в суд! Это значит, что в этот раз все дело во мне.

– Так же, как и вся твоя жизнь, верно?

Одновременно меня поражают три вещи.

Во-первых, невероятное чувство того, что я, наверное, впервые в своей жизни сказал то, что действительно думаю, находясь в этой квартире.

Во-вторых, мой крик в ответ на ее нападки не усугубил ситуацию. Кажется, она едва заметила, что я сопротивляюсь. Комната не воспламеняется. Мама не собирается причинить мне физическую боль. Она просто кричит, как и всегда. Это ужасно, но не настолько, как тогда, когда я не мог постоять за себя.

В-третьих, я не обязан стоять здесь и выслушивать ее крики, если мне этого не хочется.

Поэтому я поворачиваюсь на пятках и выхожу обратно через входную дверь.

– Я иду гулять.

Я захлопываю перед ее лицом дверь, прежде чем она успевает что-либо возразить.

Некоторое время я сижу в парке, наблюдая за тем, как медленно садится солнце. С наступлением темноты страх начинает скрести в груди призрачными когтями. Может быть, мама не отреагировала на крик, потому что была потрясена. Может быть, я сделал еще хуже. Может быть, когда я вернусь обратно, она придумает то, что заставит меня пожалеть о содеянном.

Но даже если это так, я могу снова уйти. Могу пойти в отель, могу заглянуть к Джону, могу даже поехать к Заку в Портленд.

Уехать – совершенно нормально.

Поэтому, подбадривая себя этой мантрой, я возвращаюсь домой.

Когда я вхожу, родители сидят на диване и смотрят телевизор. Никаких криков. Мама смотрит на меня с помутневшим лицом, но вся краснота исчезла. Папа накрывает ее ладонь своей, никто из них ничего не говорит.

– Я хотел совершить каминг-аут с шестнадцати лет, – произношу вместо приветствия. – Chorus никогда не позволял мне этого. Всякий раз, когда я пытался воспротивиться, они отодвигали меня еще глубже на задний план в группе. Они заставляют меня одеваться неброско. Не дают мне хороших соло. Они никогда не хотели, чтобы я был слишком заметным, на тот случай, если люди заметят, кто я есть на самом деле. Когда мы попали за границу, все стало еще хуже. Они не разрешали нам выходить из отеля. Не разрешали принимать гостей или общаться с друзьями. Не давали времени, чтобы нормально поесть. Потом, когда случился наш с Заком инцидент, Chorus еще больше ополчился против нас. Руководство буквально сказало, что мы никогда не сможем открыто объявить об этом. Они лгали СМИ о нашей личной жизни и заставляли нас делать то же самое. Chorus разлучал нас на публике и наказывал, даже если мы случайно взглянули друг на друга на сцене.

Горло сжимается, и мне становится трудно выдавливать из себя слова. Обычно я проглатывал это ощущение и дышал, пока все не проходило. Но сейчас, впервые за долгое время, несмотря на то, что мои эмоции вырываются наружу комом гнева и тревоги, я не борюсь с ними.

– Я все равно решил открыться миру, – продолжаю я, слова выбиваются из контекста. – Это не противоречит условиям нашего контракта. Для меня было очень важно, что я больше не должен лгать о себе. Я хочу быть самим собой. Я хочу, чтобы мне разрешили встречаться с парнями, не скрывая наши отношения. А потом… Я… Начал… И они отключили мой микрофон.

Гнев исчезает с лица мамы. Папа кивает, но это жесткий кивок, суровый.

Наконец, слезы наворачиваются на глаза. И я не пытаюсь бороться с ними.

Впервые за очень долгое время я просто позволяю им бежать по лицу.

– Они выключили мой микрофон, – беспомощно повторяю я.

Мама поднимается на ноги и обхватывает меня руками. Я прижимаюсь к ее груди, и все вокруг кажется горячим и влажным. Слезы текут сильнее, и я рыдаю, когда она проводит ладонью по моей спине.

По крайней мере, мама перестала кричать на меня. Это был не последний раз, но хотя бы в этот момент мне не придется иметь дело с ее яростью в дополнение ко всему остальному. Сейчас я приму и это.

– Все будет хорошо, – бормочет она.

Не знаю, как ей поверить. Но я пытаюсь.

На следующий день мама Джона назначает всем нам встречу в квартире своей сестры в Ориндже.

Когда мы с мамой приезжаем, Зак со своей матерью Лорой уже там. Папа хотел пойти с нами, но ему нужно было работать, поэтому мама убедила его, что расскажет ему обо всем, когда вернется домой.

Я бросаюсь к Заку, как только мы выходим из частного лифта в коридор, примыкающий к жилой зоне. Мы обнимаемся, пока наши матери приветствуют друг друга, пусть и достаточно отстраненно. Они, конечно же, знают друг друга: женщины познакомились во время нашего выступления в лагере Hollow Rock много лет назад и с тех пор сидели вместе на многочисленных концертах и мероприятиях. Я подозреваю, что Лора не самая большая поклонница моей мамы. Подозреваю, что это связано с не совсем лестными высказываниями Зака о ней.

Миссис Брекстон – миниатюрная женщина, ниже Джона ростом, с ореолом темно-каштановых вьющихся волос и улыбкой, которая обычно лучезарна, но сегодня в ней чувствуется усталость и напряжение. Вчера вечером Джон написал нам и сказал, что к тому времени, как мы приземлились в Лос-Анджелесе, она уже собрала их вещи, чтобы остаться здесь на некоторое время. Сомневаюсь, что кому-то из них удалось выспаться этой ночью.

Она подталкивает к нам коробку с пиццей.

– Голодные?

Мама моргает, как будто ей предложили что-то на редкость отвратительное.

– Ох. Пицца. Может быть, позже.

Теперь ее улыбка более убедительная.

– Большое спасибо за приглашение, Шантель, – говорит она. – Собрать всех вместе, чтобы выработать стратегию до того, как нас смогут застать врасплох, было замечательной идеей.

– Поможете мне перенести коробки? – спрашивает Джон у нас с Заком.

Мы начинаем переносить пиццу с кухонного островка на журнальный столик и тумбочки. Обеденный стол рассчитан только на четырех человек, поэтому мы расположились в гостиной на диванах и креслах.

– Как хорошо, что ты нас всех втиснула, – говорит мама миссис Брекстон. – Если бы я подумала об этом заранее, то предложила бы наш дом. Там больше места для гостей и аэропорт поблизости.

Зак поднимает голову. Он сжимает коробку с пиццей так крепко, что она сминается. Однако парень молчит. Джон же просто закатывает глаза.

– Это не проблема, – отвечает миссис Брекстон. – Просто хотела сделать это как можно быстрее. Я в такой ярости, что… Я решила, что нам необходимы вино, пицца и план действий.

– Ну, – говорит мама, присаживаясь за кухонную стойку. – Я думаю, мы все в ярости. Chorus Management не имеет права так поступать.

Она повторяет свои жесткие слова, сказанные вчера вечером. В гневе она, кажется, забыла, что муж миссис Брекстон – наш менеджер.

– Наши мальчики самые трудолюбивые ребята, которых я когда-либо видела. Они талантливые, замечательные дети. Их каминг-аут не имеет ни малейшего отношения к руководству.

Именно это она сказала мне вчера вечером, после того как я собрался с мыслями. Затем она положила руки мне на плечи: «Ты мой сын. Если они против тебя, то это значит, что они и против меня тоже».

Эти слова должны были поддержать меня, но я чувствовал себя растерянным и немного опустошенным. Посыл мамы был ясен: только мне позволено ограничивать тебя и причинять боль. И как бы я ни был благодарен за помощь родителей и за то, что ситуация не усугубилась, это не было похоже на настоящую поддержку.

Когда мама отпустила мои плечи, мне вспомнилась ночь после несчастного случая с Энджелом, когда меня затянуло в толпу. Меня чуть не затоптали, но все же спасли. Поразительно, что это ощущение было до ужаса знакомым. Оно было похоже на мамину версию любви.

Звенит лифт, двери открываются, и появляются миссис и мистер Фэн, а также Энджел. Внезапно уровень шума в квартире повышается почти в четыре раза. В разгар суеты, когда все переходят в гостиную, чтобы начать обсуждение, миссис Фэн сталкивается лицом к лицу с Джоном и замирает на месте, уставившись на него.

Джон качает головой и, кажется, понимает, что женщина хочет что-то сказать.

– Здравствуйте, – говорит он, в его тоне звучат вопросительные нотки.

– Привет, – тепло отвечает она.

Миссис Фэн колеблется, затем подается вперед, протягивая руки, и обнимает Джона. Пока она сжимает парня, его глаза широко распахнуты от растерянности.

– Ричи сказал нам, что это ты помог ему. Мы бы не узнали. Могло произойти самое худшее. Спасибо.

Миссис Брекстон наблюдает за ними с дрожащими губами. Когда мама Энджела отпускает Джона, сидящая в кресле миссис Брекстон протягивает к нему руки, и он садится на подлокотник. Женщина обнимает парня за талию.

Энджел сразу вгрызается в пиццу, и мы с Заком следуем его примеру.

– Я умираю с голоду, – заявляет он, запихивая кусок в рот, пока листает новости в телефоне. – Эй, мы в тренде.

– Ричи, – предупреждает мистер Фэн, – может, сначала дожуешь?

Энджел игнорирует его.

– «Энджон», «Зубен»… «Спасти Saturday» теперь стали хештегами. Chorus тоже в тренде! Учтите, они, вероятно, наслаждаются этой рекламной поддержкой…

– Кто такие Энджон и Зубен? – спрашивает Лора.

Зак становится ярко-красным.

– Это названия наших пар.

– А что это за названия кораблей[30]?

– Разве корабли обычно не называют женскими именами? – спрашивает мистер Фэн.

– Нет, папа, это был бы буквальный корабль, – говорит Энджел. – Мне кажется, если бы ты задумался об этом больше чем на секунду, логика подсказала бы тебе, что в «Твиттере» не принято коллективно обсуждать настоящий корабль.

– Ричи, не разговаривай так со своим отцом, – укоряет миссис Фэн. – И поменьше нахальства, пожалуйста. Мы, взрослые люди, не говорим на вашем дурацком сленге, понимаешь?

– Это сокращение от слова «отношения[31]», я полагаю, – ласково произносит миссис Брекстон. – Джонатан, не хочешь ли ты рассказать мне больше об Энджоне?

– На самом деле в мире нет ничего, что я хотел бы меньше всего на свете, чем поговорить с тобой об Энджоне, мама, – отвечает Джон. – Все, что тебе нужно знать об Энджоне, это то, что его не существует.

– Он существует в сердцах людей, – говорит Энджел, положив руку на грудь. – Так что ты можешь утверждать…

– Его не существует! – практически кричит Джон.

– Мы верим тебе, Джон, – говорит мистер Фэн. – Хотя, будь уверен, если бы ты оказался нашим зятем, мы были бы очень рады.

Энджел поднимает руку, чтобы дать мужчине пять. Его отец никак не реагирует.

– Итак, – говорит миссис Брекстон. – Есть хорошие новости в интернете, Энджел?

Улыбка Энджела исчезает, и он становится серьезным, прокручивая ленту с хештегами.

– Думаю… да. Выглядит многообещающе. О черт, хештег «Конец всему» сейчас тоже в тренде.

– Я всегда знала, что во фразе «черный пиар – тоже пиар» есть доля истины, – говорит мама.

Я смотрю на Зака, который едва может скрыть, как кривятся его губы на ее позицию «не появляться в прессе в невыгодном свете», которой она придерживалась последние… хм, восемнадцать лет.

Лора тоже наблюдает за Заком. Она подает голос, чтобы сменить тему.

– Итак, Шантель, – говорит она, обращаясь к миссис Брекстон. – Во время телефонного разговора ты говорила что-то об адвокате?

Миссис Брекстон мрачно улыбается.

– Не об одном. О нескольких.

Лора встает.

– Этот вопрос нуждается в вине. Я принесла игристое и красное.

– Отличная идея, – подхватывает Энджел.

Его мама фыркает.

– Хорошая попытка. Но здесь ты снова несовершеннолетний.

Энджел закатывает глаза так сильно, что видны лишь белки.

– Эта страна – полный отстой.

После его шутки я вдруг отчетливо осознаю, насколько ему может быть некомфортно. Всякий раз, когда он будет находиться в обществе пьющих людей, ему придется принимать тяжелый выбор, и какая-то его часть совсем не захочет этого делать. Снова и снова. Если он не в группе, это не значит, что все закончилось. Это никогда не будет действительно кончено.

Если бы не Chorus.

Если бы не гребаный Chorus.

Мама берет меня за руку.

– Милый, хочешь вина? – спрашивает она.

Возможно, она хочет, чтобы это выглядело так, будто она пытается донести, что вино за обеденным столом – это часть испанской культуры. Но, скорее всего, ее умыслы более жестоки. Либо она пытается доказать, что она гораздо более спокойна, чем другие родители в этой комнате, либо пытается подчеркнуть тот факт, что у ее сына нет проблем с зависимостью. Что бы это ни было, я совершенно уверен, что основная идея заключается в том, что моя мама в большинстве случаев остается ужасной.

Глаза выдают фальшь моей улыбки.

– Нет, спасибо.

Зак обхватил голову обеими руками, его пальцы вытянуты так, что распластались по лицу. Кончики пальцев впиваются в скулы так сильно, что на коже образовались вмятины. Он прилагает все усилия, чтобы держать свое мнение при себе. Буквально.

Миссис Брекстон берет бокал белого игристого и откидывается в кресле.

– Может, мой муж все еще их менеджер, но не думайте, что я непричастна к управлению Chorus. Все, что, по его мнению, он способен предпринять, я могу сделать лучше. Наши платные юристы хороши, но есть еще лучше. Я могу назвать по крайней мере троих, которые с радостью будут нас представлять, и у меня уже есть устное подтверждение от одного из них. Джейн Санчес?

Похоже, что это имя не заинтересовало никого, кроме моей мамы. Ее одобрительный возглас говорит мне о многом. Мама все еще держит ухо востро, когда дело касается индустрии развлечений.

До сих пор нашими юристами были люди из Chorus. Джефф рекомендовал их, когда мы подписывали с ним контракт, и все, кого бы мы ни спросили в лагере, отвечали, что это нормально. Делиться адвокатами плохо только во время конфликтов.

Например, если одна сторона подает в суд на другую.

– Нам есть на что опираться? – спрашивает миссис Фэн, обхватив свой стакан обеими руками.

– Иск о клевете – полная чушь, – говорит мама. – Рубен не сказал ни одного неправдивого слова на сцене.

– О, я верю, – говорит Лора, присев обратно в кресло и поставив вторую бутылку вина на кофейный столик. – Зак много рассказывал мне с тех пор, как вернулся. На самом деле мне кажется, что их часто удерживали в отелях против воли. Это похищение? Мне кажется, что да.

Мама и миссис Брекстон делают одинаковые движения руками «в смысле?».

Лора делает выразительный глоток вина.

– По-моему, это незаконно.

– Я бы хотела, чтобы Джейн проверила положения о нравственности в оригинальном контракте, – продолжает миссис Брекстон. – Я посмотрела его вчера вечером, и там есть несколько дополнительных строк, касающихся высказываний против руководства или раскрытия инсайдерской информации. Я точно знаю, что этих строк нет в типовых контрактах Джеффа. Я хочу знать, что именно это значит.

– И всегда есть обделенная сторона, – говорит мама.

Какое счастье, что эта сторона – я.

– А как насчет их обязанности защищать членов группы? – спрашивает мистер Фэн. – Мой сын чуть не погиб из-за их некомпетентности.

– Они просто скажут, что не знали, – вклиниваюсь я. – Они всегда делали вид, что ничего не замечают. У них есть правдоподобные отмазки.

Миссис Брекстон ухмыляется. Она выглядит очень довольной собой.

– Ну, мы можем кое-что написать. Когда Джон вернулся домой из турне, мы с ним поговорили, и он поделился со мной некоторыми… опасениями по поводу того, каким образом были решены некоторые вопросы. Я взяла на себя ответственность просмотреть электронные письма Джеффа и переслала несколько из них себе, чтобы у меня были копии.

– Мама, – говорит Джон, улыбка расплывается по его лицу.

Она хихикает.

– Что? Это и моя компания, Джон. Содержание некоторых из этих писем было весьма познавательным. Например, парикмахер и визажист мальчиков выразили серьезную обеспокоенность по поводу самочувствия Энджела задолго до Будапешта, и, насколько я могу судить, ни одна из процедур, которая должна проводиться в таких ситуациях, не была соблюдена. Я нашла старые электронные письма, касающиеся сексуальной ориентации Рубена, и, к сожалению, могу сказать, что бо́льшая часть из них решительно пересекает многочисленные правовые границы. Особенно это касается их с Заком отношений.

– Мы засудим их в ответ за все, что они сделали, – шипит Лора. – Я заставлю его пожалеть, что он не… – затем она ловит себя на слове. – Извини, Шантель. Это странно.

Миссис Брекстон смеется.

– О, это странно. Но не между теми, кто сидит в этой комнате, обещаю вам.

Хуже всего то, что странности – это только начало. Даже если нам удастся выиграть иск, который готовит Chorus, это чудесным образом не освободит нас от контракта. Если эта Джейн Санчес так хороша, как говорит миссис Брекстон, она сможет помочь, но я не рассчитываю на это. Пока действует контракт, Chorus – наша команда менеджеров на протяжении следующих двух альбомов. И пока они будут нашим руководством, то будут делать все возможное, чтобы превратить нашу жизнь в ад, за исключением разрушения карьеры. Но и эта преграда будет существовать лишь потому, что наша прибыль – это их прибыль.

Технически мы могли бы найти других менеджеров, если бы Chorus по-прежнему получал свои оговоренные контрактом проценты. Но в этой ситуации мы либо не платили бы новой команде ни копейки, либо отчисляли их честный процент. Плюс мы должны платить Chorus. На нас четверых денег бы осталось ничтожно мало, можно сказать, что мы работали бы бесплатно. Ни одна компания в здравом уме не стала бы работать на нас бесплатно. Может быть, если нам повезет, они бы согласились на один альбом, но точно не на два.

– Я должна спросить, – говорит мама. – Chorus Management – это ваша компания…

Вопрос звучит как утверждение. Миссис Брекстон не кажется удивленной, услышав его.

– Позвольте мне прояснить две вещи. Во-первых, я потрясена тем, через что прошли наши мальчики. Я в шоке. Если бы я узнала об этом раньше, можете быть уверены, я бы пресекла это на корню. Сейчас я могу лишь искренне перед вами извиниться.

– Это не твоя вина, мама, – шепчет Джон, но она машет на него руками.

– Во-вторых, – продолжает она, – компания – это компания, а деньги – это просто деньги. У нас с Джеффом было очень четкое понимание, когда дело касалось Джона и его сотрудничества с лейблом. Его обязанности как отца должны были превалировать над работой. Всегда. И точка. Я ни на секунду не задумывалась, что он нарушит эти границы, и, полагаю, именно поэтому мне потребовалось так много времени, чтобы понять, что на самом деле происходит. Но он это сделал. Моя семья превыше всего, и Джефф узнает, что случается, когда ты нарушаешь семейные границы.

Родители поднимают бокалы, и мама прочищает горло.

– Я бы очень хотела увидеть электронные письма, касающиеся моего сына, пожалуйста.

Остальные кивают в знак согласия, и миссис Брекстон обещает разослать их сегодня вечером. В этот момент Зак выходит из комнаты, он выглядит немного позеленевшим. Обеспокоенный, я следую за ним и нахожу парня у лифта. Он прижался спиной к стене.

– Ты в порядке? – бормочу я.

Здесь не так уединенно, мы все равно слышим каждое слово, сказанное остальными.

– Да. Да, я просто… – Он качает головой. – Все происходит так стремительно. Вчера утром мы были тайной, и группе ничего не угрожало. А теперь мы раскрылись, и все говорят о нас. Мы можем лишиться всего. Адвокаты, электронные письма и…

– Тебе нужен воздух?

– Да, пожалуйста.

Предупредив остальных, мы скрываемся в лифте. Он нажимает на третий этаж, там расположены бассейн и тренажерный зал. Парень откидывает голову назад, глубоко вдохнув. Когда Зак выдыхает, он опускает голову и смотрит на меня потемневшими глазами. Он протягивает руку, жестом приглашая меня подойти ближе. Я встаю между его разведенных ног и грубо прижимаюсь губами к его губам. Мы впервые остались наедине после концерта. Вдруг я понимаю, как отчаянно хотел почувствовать его кожу под своими пальцами, притянуть Зака к себе и удерживать до тех пор, пока весь адреналин и напряжение не покинут мои мышцы.

– Боже, наконец-то, – выдыхает он между поцелуями, и я почти теряю рассудок, обхватив его шею и прижав к себе.

Мне требуется добрых пару секунд, чтобы понять, что слышен звонок лифта, и неохотно отступить назад.

Мы целомудренно держимся на расстоянии нескольких футов друг от друга, пока идем мимо полупустого бассейна. В воде плещутся члены небольшой семьи, и они не обращают на нас никакого внимания, но привычка уже укоренилась. Только когда мы садимся в отдаленное кресло-качалку с видом на бассейн, я беру его руку в свою.

Зак удивленно смотрит на нее, а потом до него доходит: мы больше не являемся тайной. Держаться за руки на публике – не наказуемый проступок.

Зак непринужденно выуживает телефон. Очевидно, он так же заинтересован в изучении вышеупомянутых хештегов, как и я. Я наблюдаю за ним через плечо, затем отвлекаюсь на свой собственный телефон. Нахожу огромное количество наших совместных фотографий. Одна из них, сделанная в тот момент, когда Зак поднял наши соединенные руки, пользуется особой популярностью. Ее неустанно публикуют как в постах, так и в крупных СМИ. Но есть и другие фотографии. На некоторых наша группа позирует на вручении наград, на других мы с Заком улыбаемся друг другу на мероприятиях, а где-то мы общаемся на сцене во время американского тура Months by Years.

Оказывается, до того, как Chorus разорвал нас на части, мы часто смотрели друг на друга. Оглядываясь назад, я, наверное, уже тогда должен был догадаться, что между нами что-то есть.

Конечно, это не вся оказанная нам поддержка. То тут, то там встречаются жестокие слова и угрозы. Иногда они исходят от безликих аккаунтов, иногда от реальных. Увидев их, я чувствую себя так, словно меня ударили в живот. И хотя такие слова встречаются реже, чем добрые, они кажутся более громкими.

Прокручивая ленту, я стараюсь заставить свои глаза просматривать самое плохое. Как только появляется триггерное слово, я тут же прекращаю чтение и листаю дальше. Сосредоточься на позитиве.

Мы любим вас. Мы не позволим им так с вами обращаться. #СпастиSaturday

Зак и Рубен, вы лучшие люди, а также Джон и Энджел, вы вчетвером спасли мне жизнь. Теперь мы возвращаем вам должок. #СпастиSaturday

Все обязательно купите и поддержите End of Everything! Если вы не можете позволить себе приобрести альбом, то слушайте на повторе (убавьте громкость, если вам нужно заниматься другими делами, нам просто нужно поднять эти хиты на вершину). YouTube тоже помогает! #СпастиSaturday

#СпастиSaturday Продолжайте писать в «Твиттере» об OVERDRIVE и SATURDAY. ПОДДЕРЖИТЕ ТРЕНД. ПОКАЖИТЕ CHORUS, ЧТО МЫ ХОТИМ ВИДЕТЬ РЕБЯТ ТАКИМИ, КАКИЕ ОНИ ЕСТЬ НА САМОМ ДЕЛЕ. ПОКАЖИТЕ #ЗУБЕН, ЧТО НАМ НЕ ВСЕ РАВНО.

– Они специально проталкивают нас в тренды, – пробормотал я вслух, осознав происходящее.

Это не первый раз, когда фанаты делают нечто подобное. Но чтобы все объединились ради нас сейчас, когда мы наиболее уязвимы? На грани потери всего? Когда мы ждем, каким будет наш выход в свет: удачным или, наоборот, унизительным?

Все это время меня пугала сила, которой обладают эти замечательные люди. Но они никогда не были теми, кого мы должны были бояться.

Да, они помогли. Но это не значит, что они причинят нам вред. Даже если бы могли.

Мне было так трудно поверить, что обожание не может смениться презрением лишь из-за одной ошибки. Но благодаря Saturday, Заку и нашим фанатам мне кажется, что я начинаю смотреть на вещи иначе.

Они любят нас. И я тоже люблю их.

Но, что еще важнее, я думаю, что доверяю им.

Голос Зака высокий и смешной, когда он произносит:

– Ох.

Я замечаю, что его глаза стекленеют, и провожу большим пальцем по челюсти парня.

– Не могу поверить, что они все… – Он смотрит в небо и втягивает воздух, чтобы успокоиться. – Я не был уверен. Переживал, будут ли они злиться на нас за то, что мы скрывали это, или за то, что мы вообще это сделали.

Я разделяю его страх. Хотя думаю, что удивлен меньше, чем Зак. После многих лет ожидания у меня было достаточно времени, чтобы изучить реакцию фанатов на каминг-аут знаменитостей. В глубине души я верил, что наши фанаты, по большей части, поддержат нас.

Чего я не ожидал, так это эйфории от того, что увидел себя в отражении. Себя, а не вымышленного персонажа со схожим лицом. Сейчас до меня наконец-то дошло, что я смог. Я открылся. После долгих мучительных лет ожидания это произошло.

Ведь все хотят, чтобы мир видел их такими, какие они есть на самом деле. Проблема не в правде. Проблема в том, что открыть правду миру не всегда безопасно.

Мое внимание привлекает всплеск, когда один из детишек прыгает в бассейн. Эти ребята, возможно, трех и пяти лет, слишком малы, чтобы узнать нас. А если родители и заметили, то им точно не интересно на нас смотреть. Мы просто два парня, которые прохлаждаются у бассейна, как будто наши миры не разрушились менее двадцати четырех часов назад.

Внезапно воодушевившись, я начинаю записывать видео в прямом эфире.

– Что ты делаешь?

– Мы затихли. Ребята поддерживают нас, а мы молчим. Я не хочу хранить молчание. Впервые в жизни я не должен этого делать.

В ответ он берет телефон из моих рук, рассматривает себя в предварительном просмотре видео, а затем нажимает «Выйти в эфир» еще до того, как мы решили, что именно собираемся сказать.

Ладно, по крайней мере, я ценю его уверенность и участие.

Он пихает меня локтем. О, круто. Значит, он может взять на себя инициативу и начать запись без предупреждения, но говорить первым должен я. Понятно.

– Привет всем, – произношу я. – Это был… странный день. Наше сообщение не будет длинным, но мы хотели бы связаться с вами и сказать, что видели хештеги. Вашу поддержку. И… это значит для нас больше, чем вы можете себе представить. Вчера был, наверное, самый сложный день в нашей жизни, и понимать, что вы нас поддерживали и продолжаете поддерживать, это невероятно. Мы так любим каждого из вас.

Количество просмотров растет так быстро, что я не успеваю следить за цифрами. Начали сыпаться комментарии.

Омг омг омг омг омг

Мы тоже вас любим!!!!!!

EOE посвящен Зубену? Это же песня Зака, верно?????

ТАК РАДА, ЧТО ВЫ ОБА В ПОРЯДКЕ

– Спасибо вам всем за поддержку, – говорит Зак. – Спасибо, что были здесь с самого начала. И больше всего благодарю за то, что вы были здесь, когда мы так сильно нуждались в вас.

– Мы не можем просить от вас большего, когда вы уже так много дали, – продолжаю я. – Но есть люди, которые ждут, что после вчерашнего Saturday исчезнет навсегда. Что, если произойдет обратное? Если вы сможете нам помочь? Вы можете все изменить. Прямо сейчас, сегодня, у вас есть сила изменить все. И всегда была.

Заку, должно быть, нравится, что на этой ноте все заканчивается, потому что он озорно ухмыляется, наклоняется и целует меня в щеку, когда заканчивает видео.

– Тонко, – смеюсь я.

– Я думал, мы покончили с тонкостями.

Я прислоняю голову к его плечу.

– Спасибо, что вчера ты был единственным, кто это сказал, – неожиданно говорю я.

Не думаю, что мне нужно объяснять ему, что значит для меня понимать наверняка, что мы вместе. Не сидеть и анализировать его слова и выражения, гадая, не обижается ли он втайне на меня за то, что я рассказал о нас всему миру. Даже при всем страхе и тревоге, которые сейчас терзают мою душу, его уверенный ответ помогает. Это значит, что я не один.

– Не жалеешь? – спрашивает он.

– Ни капельки. А ты?

– Нет.

Зак нежно целует меня, его пальцы касаются мочки уха. Нас прерывает голос Энджела, доносящийся из лифта.

– Я их нашел!

Мы отрываемся друг от друга и замечаем Энджела и Джона, спешащих к нам.

– Как мы узнали, что вы сбежали, чтобы поцеловаться? – заявляет Энджел. – Все как обычно.

– Как обычно? – спрашиваю я. – Ты же ни разу раньше не ловил нас за побегом.

– А может, ты просто никогда не замечал нас, когда мы ловили тебя, – отвечает он, почесывая нос.

– Твоя мама волновалась, Зак, – говорит Джон. – Ты выглядел довольно расстроенным.

– Он в порядке, – отвечает Энджел, махнув рукой. – Рубен сделал ему искусственное дыхание.

– Ты можешь не делать этого хотя бы пять секунд? – спрашивает Зак. – Я в порядке, вообще-то.

– Кроме того, Рубен, твоя мама начинает убеждать всех, что она с самого начала знала, что Chorus был жестоким и что она годами пыталась убедить тебя установить с ним границы, – поясняет Джон. – Я подумал, что ты захочешь вернуться и защитить себя.

– О, так вот чем она занималась? – говорю я. – А я-то думал, что она все это время уговаривала меня следовать их правилам и не портить наше будущее. Виноват.

– Хм. Мама Зака пыталась несколько раз ее заткнуть, но ей нужна группа поддержки.

Зак выглядит довольным.

– Круто.

– На твоем месте я бы надеялся, чтобы они не поссорились, – отвечает Энджел. – Из-за этого ваша свадьба может получиться неловкой.

Зак бьет его ногой, и парень отпрыгивает в сторону.

– Повезло, что на тебе гипс, – ворчит он.

Энджел разводит руки в стороны так широко, как может.

– Да? Не обращай внимания. Ударь меня. Давай.

Они смотрят друг другу в глаза несколько секунд. Внезапно Зак вскакивает, и Энджел рвется к лифту, крича о помощи во всю мощь своих легких. Семья из бассейна посматривает на это с тревогой.

– Ладно, теперь серьезно. Вы двое в порядке? – спрашивает меня Джон, когда мы идем вслед за ними.

– Да. Думаю, все будет отлично. – Я делаю глубокий вдох. – А ты как?

Он пожимает плечом.

– Не знаю, рад ли я тому, что мы съехали от папы, или… Не знаю. Я никогда не думал, что мои родители когда-нибудь разбегутся. Официально они не развелись, но мне кажется, что все идет именно к этому.

– Хочешь поговорить об этом? – спрашиваю я. – Мы можем задержаться ненадолго.

Джон задумывается, затем его глаза вспыхивают.

– Не особо. Я хочу вернуться и выяснить, как мы заставим папу пожалеть обо всем, что он сделал с нами.

Я складываю руки и приподнимаю брови.

– Давайте сделаем это.

Глава 30

Зак

– Зак! – Рубен встряхивает меня раньше времени. – Посмотри на это.

Я медленно открываю глаза. Мы лежим в моей кровати, и последнее, что я помню, это то, как я обхватил Рубена руками, когда мы задремали.

Он живет у меня последние несколько дней, с тех пор как на семейном собрании мама предложила ему поехать с нами. Сказать честно? Это было лучшим решением. Не знаю, как бы я справлялся со всем, если бы его не было рядом. Рядом с Рубеном все становится лучше.

Наши семьи все еще находятся в постоянном контакте, обдумывая, как заставить Chorus заплатить за то, что он сделал. Моя мама практически постоянно общается с остальными родителями по телефону. Они называют себя «Мамский отряд», и у них отлично получается. Джефф должен быть в ужасе.

Рубен сидит прямо, прижавшись спиной к изголовью кровати. Его лицо подсвечено голубоватым светом экрана телефона.

Я переворачиваюсь, чтобы оказаться рядом с ним, и он показывает мне свой телефон.

Это электронное письмо от Billboard с недавно обновленным чартом Hot 100. Я знал, что он выйдет сегодня утром, но старался не думать об этом. Рубен напевает себе под нос, и это наталкивает меня на мысль, что все не так плохо, как я думал. Я просматриваю список. Overdrive на первой строчке, но видеть это неприятно. Может, я и подарил этому произведению свой вокал, но это уже даже отдаленно не напоминает мою песню. С таким же успехом Джефф мог указать исполнителем самого себя.

Кроме того, ее успех можно объяснить повышенным вниманием в новостях, которое группа получила в последнее время. Наши отношения детально рассмотрели практически все крупные журналы и сайты. Даже в New York Times написали об этом статью. Эту тему все еще обсуждают практически без остановки, словно проклятый круглосуточный новостной замкнутый круг. Думаю, так случается, когда два участника бойз-бенда объявляют, что они тайно встречаются.

Я изо всех сил стараюсь избегать всех тех обсуждений в Сети, которые касаются меня лично и используются как платформа для обсуждения других различных тем. Например, критика самой структуры бойз-бенда, а также другие исследования в музыкальной индустрии.

Многое из этого по-настоящему здорово. Борьба – это замечательно. Но сейчас еще слишком рано, и я просто хочу побыть со своим парнем. Не думаю, что многого прошу.

Поэтому я пытаюсь отдать ему телефон.

– Круто. Может, Джефф сможет купить себе очередную яхту.

– Посмотри внизу, – говорит он.

Я прокручиваю ленту ниже.

End ofEverything занимает четвертое место в чарте.

Я смотрю на название так, как будто если я моргну, оно исчезнет. End ofEverything еще не полноценный сингл, он был выпущен как бонусный трек к Overdrive, так как Chorus и наш лейбл хотели посмотреть, как на него отреагирует публика, прежде чем решиться на вторую песню. Она не должна была попасть в чарты. Мы даже не снимали музыкальный клип, и трек не получил никакой реальной поддержки со стороны лейбла. Но тем не менее это четвертая по популярности песня в стране.

Все благодаря фанатам.

– Продолжайте в том же духе, – шепчет Рубен.

Песня Guilty находится на девятом месте, что можно считать рекордом, поскольку она вышла более двух лет назад, а сейчас находится в первой десятке. Обычно только песни, приуроченные к праздникам, появляются в чартах спустя годы после их выхода.

– Что происходит? – спрашиваю я.

То, что наш главный сингл попал в чарт, можно объяснить разразившимся скандалом. Но чтобы две песни – одна из которых даже не звучала на радио, а другая двухлетней давности – попали в первую десятку? Это уже совсем другое. Я выбираю поиск по ключевому слову.

Зубен.

Песня Зубена.

Песня Зака для Рубена.

Потом до меня доходит.

– Люди, должно быть, думают, что я посвятил End of Everything тебе, – говорю я, и меня осеняет. – Они покупают ее, чтобы выразить поддержку.

– Боже мой. Ты прав.

– Но ведь это даже не я написал ее.

– Твое имя есть в титрах, так что, думаю, это все, что им нужно знать. – Он криво усмехается. – Кстати, ты еще не закончил.

Я прокручиваю список вниз.

На двадцать первом месте Unsaid.

А на тридцать третьем месте His, Yours, Ours.

Signature на пятьдесят восьмом месте – выше, чем когда-либо.

Шесть наших песен попали в чарт. Фанаты группы, преданные и трудолюбивые, еще никогда не делали ничего подобного для нас. Это невероятно. Огромное количество людей поддерживают нас с Рубеном.

Картинка на экране телефона Рубена меняется. Звонит его мама.

Выражение лица парня меняется, немного тускнея. Я уже знаю, что будет дальше. Что бы хорошее ни произошло, матери Рубена всегда будет этого недостаточно. Даже если ее сын совершил нечто поистине невозможное и его шесть треков попали в топ-чарт.

– Не делай этого, – говорю я.

На прошлой неделе мы много говорили о том, как установить более здоровые границы в его отношениях с матерью. Я знаю, что это будет долгий путь, но мы должны с чего-то начать. Надеюсь, я смогу помочь ему, как когда-то он помог мне с моей уверенностью в себе.

Он смотрит на меня, и я читаю в его взгляде: «Хотел бы я это сделать». Рубен принимает вызов, переключая его на громкую связь.

– Рубен, – говорит его мама. – Я так понимаю, ты уже видел Hot 100?

– Привет, мам, Зак рядом.

– О, привет, Зак. Так ты видел список?

– Видел.

Я одними губами говорю Рубену: «Повесь трубку».

– End ofEverything показывает отличные результаты, и это хорошо. Я просто хотела бы, чтобы эта песня была лучше, Рубен. Нам действительно следовало бы сгладить тот бемоль, в который ты попал на бридже…

Рубен нажимает «отбой», прерывая разговор.

– О боже, – говорит он, отбрасывая телефон, как будто тот его обжег. – Черт возьми.

– Эй, – говорю я, посмеиваясь. – Все в порядке.

– Нет, она меня убьет.

– Она снова все испортила. Ты отлично справился, Рубен. От начала и до конца.

– Ты ведь знаешь, что мне придется ей перезвонить?

– Да. – Я наклоняюсь ближе и начинаю целовать его в шею. – Но это может подождать, верно?

Его веки смыкаются, и он тихо стонет.

– Она будет так зла на меня.

Я усмехаюсь.

– Возможно.

Он начинает краснеть, и это сводит меня с ума. Я начинаю целовать его грудь, с каждым поцелуем спускаясь все ниже. Он поднимает руку, проводит ею по волосам и закрывает глаза. Он возбужден, и это пробуждает во мне желание сорвать с него боксеры.

– И она… О черт, какая разница. Не останавливайся.

– То-то же.

Мои поцелуи поднимаются выше, пока наши губы не встречаются.

Через некоторое время мы стоим в душе. Рубен повернулся ко мне спиной, а я новой мочалкой намыливаю ему спину.

– Как ты думаешь, что это значит? – спрашиваю я.

Он оглядывается на меня.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, наши показатели должны быть просто невероятными, чтобы попасть в чарты без особой радиоподдержки.

– Да. Это все стриминг и чистые продажи. Наши фанаты лучше всех.

– Плюс Overdrive все еще номер один. Так что крупные опасения Джеффа о том, что наш каминг-аут навредит показателям, – полная чушь, и мы можем это доказать. Что в свою очередь ставит нас в довольно уверенную позицию.

Он оборачивается.

– Что ты хочешь сказать?

– Я просто думаю, если мы когда-нибудь продолжим петь как Saturday, это было бы здорово.

После собраний наших родителей мы выяснили, что у нас нет возможности избавиться от Chorus, пока не закончится контракт. Ни одна компания не возьмется за нас, пока Chorus все еще получают свою долю. Но наши доходы на текущий момент дадут Chorus дополнительный стимул продолжать продвигать группу. В конце концов, чем больше денег мы зарабатываем, тем больше денег получают они. Даже если они нас и презирают.

Рубен обнимает меня и улыбается.

– Представляешь, если бы мы могли быть в Saturday, – говорю я, – но без постоянного и вездесущего контроля Chorus?

– Ты смог бы наконец-то написать песню.

– Это было бы здорово. – Я поднимаю мочалку. – Песня о мочалках была бы офигенной, да?

Рубен хлопает меня по груди.

– Клянусь богом, твоя первая песня будет о мочалках, а не обо мне.

Я ухмыляюсь.

– У меня такое чувство, что так и будет.

После душа мы одеваемся и идем в гостиную.

Мама сидит на диване, читая что-то в планшете.

– Я так понимаю, ты видел новости? – говорит она. – В «Твиттере» только об этом и говорят. Молодец, что бросил трубку, когда общался с Вероникой.

– Она тебе рассказала? – спрашиваю я.

– Она потребовала, чтобы я выломала твою дверь и заставила тебя перезвонить ей. – Мама ухмыляется. – Я послала ее куда подальше.

Мама уже приготовила три кофе – по одному для каждого из нас. Она узнала, какой любит Рубен: с небольшим количеством сливок и одной порцией сахара, чтобы скрыть горький вкус. Я беру свой кофе, черный. Рубен как-то прокомментировал – «как твоя душа», и это привело меня в восторг.

– А что думает остальная часть отряда? – спрашиваю я.

– Они очень взволнованы. У вас, мальчики, теперь появилась настоящая сила.

– Что насчет тебя?

– Я лишь хочу, чтобы эти ублюдки из Chorus не нажились на этом. Кстати, у «Спасти Saturday» теперь есть футболки, все вырученные средства идут в GLSEN[32]. Я купила три штуки.

Лицо Рубена скривилось.

– Это здорово. Но, эй, мне нужен мой телефон. – Он проводит по моей руке. – Я не буду ей перезванивать, обещаю.

– Ладно.

Я чмокаю его, и он уходит в коридор. Я подхожу и сажусь напротив мамы.

– Ну что, дела идут хорошо? – спрашивает она.

Ее кривая ухмылка пугает, как будто она каким-то образом догадалась, чем мы дважды занимались прошлой ночью. А потом еще раз сегодня утром.

– Да, он самый лучший.

– Ох, юная любовь, – говорит она. – Ничто не сравнится с ней.

В моем мозгу вспыхивает фейерверк.

Юная любовь.

В этих словах звучит песня. Я знаю это. Мне просто нужно взять блокнот и записать. Все начинает вставать на свои места, мелодия появляется из ниоткуда. Думаю, это то, чего я ждал все это время. Строки будут написаны мной: идеальный микс того, о чем я хочу написать, и предпочтений нашей аудитории. Я достаю телефон и начинаю печатать.

Из коридора появляется Рубен. Глядя на парня, легко понять, почему эта песня легко пришла ко мне в голову.

– Ты не поверишь, – говорит он.

– Что?

– Джефф попросил о встрече, – отвечает он, и волнение в его голосе невозможно не заметить. – Он хочет – цитирую без кавычек – разобраться во всем.

– Серьезно?

– Ага. Но это еще не все. Monarch Management хотят увидеться с нами. Очевидно, они знают о ситуации и были так тронуты нашей историей, что заинтересованы во встрече.

Точно. Должно быть, магия времени, проведенного с Рубеном, начинает пропадать; я ни на секунду не верю во все это. Судя по поднятой брови парня, мне кажется, что он тоже не верит.

Это не благотворительность: они готовы понести убытки сейчас, чтобы заработать больше денег в будущем. И, очевидно, принимая во внимание, что мы попадаем в чарты как никогда до этого, это достаточно привлекательная сделка. Они думают, что в долгосрочной перспективе она окупится.

Даже для нас, при всем успехе… Никогда в жизни я не ожидал, что компания возьмется за нас безвозмездно. На два альбома.

Но вот одна из них предлагает нам встречу.

Если все получится… это может избавить нас от Chorus. Навсегда.

На этот раз мы не будем наивными шестнадцатилетними подростками, подписывающими долгосрочный контракт, не понимая, на что соглашаемся.

У нас будут свои адвокаты. И мы будем точно знать, что подписываем.

– Вот дерьмо, – говорю я. – Когда они хотят с нами встретиться?

– Джефф хочет поговорить сегодня днем, Monarch назначат встречу, как только мы освободимся.

– Это быстро, – отвечает мама, откинувшись на спинку дивана. – Я предлагаю тебе сказать Джеффу, куда он может пойти, и просто встретиться с Monarch. Теперь, ребята, только вы решаете, что вам делать. Не он.

Я смеюсь.

– А ты что думаешь?

Рубен почесывает подбородок.

– Я думаю, мы должны выслушать всех. В худшем случае, если нам не понравится то, что они предложат, мы уйдем.

– Согласен.

– Это нужно отпраздновать, – говорит мама. – Как вы двое относитесь к вафлям?

Мы с Рубеном улыбаемся друг другу.

– Мне жаль, – произносит Джефф.

Мы с Рубеном сидим бок о бок на Zoom-звонке с Джеффом и остальными участниками Saturday. Энджел одет в черную майку с неоново-розовой надписью SAVE SATURDAY, а Джон – в классную темно-синюю рубашку на пуговицах. У него легкая щетина, впервые за все время. Она подчеркивает его челюсть и дает понять, насколько он красив.

– Я поступил необдуманно, – продолжает Джефф. – Эмоции вышли из-под контроля, и я сказал то, чего не хотел. Я говорю искренне, ребята, простите меня.

Мне хочется рассмеяться ему в лицо.

Я верю, что он действительно сожалеет, но не потому, что понял, что перегнул палку. Ему жаль, потому что он недооценил, насколько сильна наша фанбаза.

Он также недооценил и нас.

– Теперь, когда вы закончили фальшиво извиняться, – начинает Энджел, – чего вы на самом деле хотите?

Джефф кривится.

– Хорошо, давайте перейдем к делу. Мы в Chorus хотели бы снова начать работать с Saturday. У Galactic есть планы выпустить End ofEverything в качестве главного сингла, и мы могли бы устроить маркетинговую акцию, а также снять крупнобюджетный музыкальный клип. Мы считаем, что при правильном подходе, расставляя акцент на отношениях Рубена и Зака, мы сможем вывести песню на первое место. Это сделает Saturday американским бойз-бендом с наибольшим количеством первых строчек в истории. Но время имеет решающее значение, и нам нужно действовать быстро. Если мы достигнем соглашения, мы хотели бы начать съемки в начале следующей недели.

Никто не произносит ни слова.

Мысленно я начинаю складывать кусочки воедино. Это кажется замечательной идеей, которая может стать огромным подспорьем для молодых геев, таких, как тот мальчик в толпе, которого я увидел во время нашего каминг-аута. Но я работаю с Джеффом достаточно долго, чтобы знать, что он ничего не совершает по доброй воле. Он это делает, чтобы восстановить собственный имидж, вот и все. В интернете его готовы растерзать на части, и, если они вернут нас обратно, это успокоит фанатов и Chorus не будет выглядеть тем злодеем, каким кажется сейчас.

Он делает все это не для того, чтобы быть хорошим, а для того, чтобы спасти себя.

– Ну что, парни? – говорит он. – Что скажете?

Энджел прочищает горло.

– Мы вам перезвоним.

– Что?

Не уверен, что он когда-либо слышал это раньше.

– Мы рассмотрим ваше предложение, – отвечает Рубен, его голос спокоен. – Однако вы фактически разорвали с нами отношения.

– Я…

– Итак, – произношу я, прерывая его. – Группа рассмотрит поступившие предложения. Когда мы будем готовы, наши адвокаты свяжутся с вами.

– Джон…

– Прости, папа, это просто бизнес. Пока.

Экран Джона становится черным. Рубен воспринимает это как сигнал и тоже заканчивает разговор.

Все прошло по плану.

Рубен раскраснелся и широко улыбается.

– Это было здорово, – говорит он.

И дальше будет только лучше.

Наш водитель – фанат Saturday.

Она болтает без умолку всю дорогу, задавая нам вопросы о том, что происходит с группой и руководством. Учитывая, что мы находимся в процессе переговоров по поводу контракта, мы не смогли ответить на многие из вопросов, но то, что она так любопытна, невероятно мило.

Девушка везет нас в главный офис Monarch Management, так что, думаю, она догадывается, что мы собираемся сделать.

Я надеюсь, что в ближайшее время мы сможем рассказать обо всем нашим слушателям. Это то, чего я хочу. Больше никаких секретов, никакого притворства.

Мы останемся группой Saturday, но в этот раз мы будем настоящей версией себя. Заметив, как хорошо идут дела с End of Everything и предыдущими песнями, наши юристы уверены, что Monarch захотят работать с нами и мы сможем внести некоторые поправки в контракт, чтобы то, что произошло на турне в этом году, больше никогда не повторилось.

Я сижу в машине с остальными участниками группы. Мы подумали, что это хорошая идея – приехать вместе, чтобы показать всем, что мы теперь единое целое.

– Итак, ребята, – говорит Энджел, – на днях я провел небольшое исследование.

– Теперь мне страшно, – отвечает Джон.

Энджел скрещивает руки.

– Я больше не буду рассказывать.

– Ладно, прости, в чем дело?

– Ну, знаешь, я быстренько глянул и обнаружил, что в настоящее время в Марина-дель-Рей на продажу выставлен очень хороший пентхаус с четырьмя спальнями. Из окон открывается вид на город и горы, есть отдельная комната с кинотеатром. Плюс можно завести домашних животных! Ты ведь знаешь, что я всегда хотел завести французского бульдога?

Почему-то меня не удивляет, что, несмотря на наше давнее знакомство с Энджелом, я до сих пор узнаю что-то новое о нем.

– Что скажешь? – спрашивает он. – Мне записаться на просмотр?

Рубен смотрит на меня.

– Не помешает взглянуть, верно?

– Да, – говорит Джон. – А что плохого?

– Бронируй, – отвечаю я.

– Уже забронировал, – говорит Энджел, ухмыляясь. – В следующий вторник.

Машина заезжает за угол, и я вижу здание Monarch Management. У входа толпится около сотни человек. Учитывая, как широко распространились новости о нашей битве с Chorus, я не удивлен, что все эти люди собрались здесь. Что меня удивляет, так это то, что многие из них держат радужные флаги или одеты в радужные футболки. Они видят машину и начинают приветствовать нас.

Не кричать – приветствовать.

Это будоражит меня больше, чем забитый стадион.

Машина останавливается, и Энджел вылезает, махая рукой, как будто он королевская особа.

Следующим выходит Джон, поправляет верхнюю пуговицу, затем ослепительно улыбается и направляется к фанатам, его осанка безупречна. Если бы я мог выбрать того, кто поведет нас к светлому будущему, то выбрал бы именно его.

Рубен вылезает и оборачивается, чтобы протянуть мне руку. Я беру ее и выхожу под ослепительный солнечный свет, крепко сжав его ладонь.

Аплодисменты становятся еще громче.

Я стискиваю руку Рубена, и он сжимает мою в ответ. Когда мы подходим к фанатам, меня посещает стойкая мысль: у нас все получится.

Это не будет лишь нормально или хорошо.

Все будет просто замечательно.

Благодарности

Когда Кейл обратился к Софи с предложением вместе написать книгу в 2019 году, невозможно было предугадать, как это произойдет. Ни один из нас никогда раньше не был соавтором, и мы написали довольно разные истории для своих сольных произведений. Но нас объединяли три важные вещи: дружба, зародившаяся в «Твиттере» в 2014 году, когда мы оба начали стремиться к своей мечте о публикации; любовь к написанию историй об ЛГБТ+ и страсть к концепции этой истории. Именно Кейл изначально предложил идею о двух участниках бойз-бенда, которые влюбляются друг в друга, но именно вместе эти персонажи обрели свою форму.

Потребовалось совсем немного времени, чтобы персонаж Софи – Рубен, и персонаж Кейла – Зак, вместе с Энджелом и Джоном, стали для нас реальностью. Если чтение можно сравнить с просмотром ярких фантазий писателя, то соавторство – это нечто совсем другое. То, как мы сразу же пришли к соглашению относительно характеров и сюжетных линий, было удивительно; идеи по поводу личной жизни персонажей возникли у нас еще до того, как мы обсудили их вслух, а связность персонажей между главами, которые мы отправляли друг другу по электронной почте, была невероятной с самого начала. Во многих отношениях сложилось ощущение, что эти персонажи были реальными, существующими в своей параллельной реальности, и при написании этой книги мы словно заглянули в их жизни.

Если мы и надеемся, что наши читатели что-то вынесут из этой книги (кроме глубокого удовольствия, естественно!), так это бо́льшее понимание того давления, которое оказывается на артистов, особенно на ЛГБТ+ и/или других уникальных артистов, в индустрии развлечений. Хотя наши герои полностью вымышлены, описания изнурительных условий работы, вторжения в частную жизнь со стороны СМИ и злоупотребления властью, к сожалению, были вдохновлены бесконечными публичными рассказами артистов – особенно тех, кто добился славы в молодом возрасте, – об их опыте. От невозможности раскрыть свою ориентацию страдают многие артисты, и многие знаменитости на протяжении многих лет открыто говорили о давлении, которое они испытывали, чтобы казаться гетеро для сохранения своей карьеры. «Если о нас узнают» рассказывает историю о том, как можно потерять самого себя, когда тебя заставляют играть роль, которую ты никогда не выбирал, и как человек может оказаться в ловушке тех, кто злоупотребляет своей властью.

Но это также история о надежде и о том, как противостоять жестокому миру шоу-бизнеса. Мы надеемся, что уже в нашей жизни мы увидим мир, в котором системы, лишающие власти и самостоятельности людей, работающих в индустрии развлечений, будут реструктурированы.

Мо Феррара и команда Bookends, Молли Кер Хоун и команда Bent Agency, спасибо вам огромное за поддержку, веру в нас и эту книгу, за неустанную работу над тем, чтобы сделать ее лучшей из возможных! Без вас мы бы не справились.

Спасибо Сильвану Крикмору, замечательному редактору, которая всегда, в любой момент может подключиться к видеочату, чтобы разобраться с нами в особенно запутанном сюжетном клубке, и за то, что позволила нам направить историю туда, куда мы хотели.

Огромное спасибо команде Wednesday Books за то, что поверили в эту книгу и сделали ее таким особенным событием. Отдельное спасибо Ривке Холлер, Ди Джей ДеСмитер, Алексис Нойвилль, Дане Априльяно, Джессике Приг, Саре Шуф, Саре Гудман, Эйлин Ротшильд и Нане В. Штольцле!

Спасибо Ольге Грлич за потрясающий дизайн обложки[33] и за то, что она так терпеливо поддерживала Софи во время ее первой попытки проиллюстрировать обложку.

Коллективу издательства Hachette в Великобритании и странах Содружества, а также нашему редактору Тигу Уоллесу: спасибо за вашу поддержку с самого начала и за то, что привезли эту книгу к нам на родину.

Нашим ранним читателям и тем, кто написал рецензии еще до релиза, Джулии Линн Рубин, Филу Стэмперу, Адаму Сассу, Шону Дэвиду Хатчинсону, Льву Розену, Маккензи Ли, Калебу Роригу, Робби Коучу и Джейкобу Демлоу: большое спасибо за ваши добрые слова и за то, что помогли нам разобраться с американскими терминами и культурными различиями (это сложнее, чем кажется!).

Бекки Альберталли, которая великодушно уделила нам свое время, чтобы мы могли пораньше узнать об этой книге: мы тебя обожаем!

Софи хотела бы выразить особую благодарность Джулии, Бекки, Клэр, Дженн, Диане, Алексе, Джейкобу, Эшу, Саманте, Эшли и Эмме за то, что они самые лучшие друзья-писатели и читатели, о которых только можно мечтать! Я также хотела бы выразить свою любовь Стефу, Райану, Джоно, Пейдж, Лоре и Брендану за то, что они изучили все тонкости незнакомой индустрии, чтобы поддерживать меня в моих трудностях и успехах; а также Саре, маме и папе за их воодушевление и умение слушать. Кэтрин и Марк, спасибо, что позволили мне остаться с вами – большая часть этой книги была создана в вашем доме, и я очень благодарна за это! Кэмерон, ты была рядом со мной с самой первой моей книги и до четвертой, которую я пишу уже сейчас! Терпение, волнение и забота, которые вы проявляли обо мне на протяжении всего путешествия, значат для меня больше, чем я могу выразить словами. Огромное вам спасибо за то, что вы прожили эту жизнь вместе со мной.

Кейл хотел бы особо поблагодарить Калеба Роэрига, Адама Сасса, Адиба Хоррама, Джулиана Уинтерса, Тома Райана, Льва Розена и Алекса Лондона за групповые чаты; Тришу Левенселлер за то, что она лучший писатель-единомышленник; и Каллума Макдональда за редактуру и помощь! Друзьям Шона Дэвиду Хатчинсону, Кристи Джейн, Рогиру, Алларисии, Кимберли Ито, Дэвиду Слейтону, Джеймену, Рафу, Митчу, Саре, Дилану, Аше, Лорен, Мэдди, Дэну, Райану, Россу, Брендину и Кайлу – спасибо за то, что вы такие замечательные! Шайе, ты лучший, и я так счастлив быть твоим старшим братом. Ты так же хорош, как «Скуби Ду 2: Монстры на свободе», что, как вы знаете, является высшей похвалой! И, наконец, маме, папе, Киа и Джейдену за то, что вы были настоящими рок-звездами во многих отношениях – я вас всех очень люблю.

Примечания

1

Бридж – часть музыкальной композиции, создающая связь между другими частями и отличающаяся от них своей гармонической структурой и другими элементами музыкальной выразительности.

2

Эндрю Ллойд Уэббер – английский композитор, получивший широкую известность в музыкальном театре.

3

Стивен Джошуа Сондхайм – американский композитор, поэт, писатель и драматург, сочинивший ряд бродвейских мюзиклов.

4

Один из старейших театров в Лондоне.

5

Игра в слова.

6

Angel – ангел (англ.).

7

Guilty – виновный (англ.).

8

Название наркотика.

9

Фиговые листья (ит.).

10

Ура! (англ.)

11

Британская сеть кафе.

12

Приятного вечера! (фр.)

13

Франция (фр.)

14

В оригинале Рубен показывает свои навыки в британском английском с помощью фразы The rain in Spain stays mainly in the plains («Дожди в Испании идут в основном на равнинах»).

15

В Испании так называется любая закуска, подаваемая в баре к пиву или вину.

16

Жареные дольки картофеля с острым соусом.

17

Креветки в чесноке.

18

Сбой суточных биологических ритмов организма из-за смены часовых поясов.

19

Игра слов: Zack Attack.

20

Разновидность голландских вафель.

21

Long play (LP) – музыкальный альбом со временем звучания от 25 до 80 минут, в отличие от мини-альбома EP длительностью 10–25 минут.

22

Приложение для знакомств.

23

Доброе утро (нем.).

24

Данный рейтинг получают фильмы, содержание которых может считаться неприемлемым для детей, не достигших 13 лет.

25

Марка виски.

26

Зал ожидания для исполнителей до выступления или во время, когда они не заняты на сцене. Исторически комнаты окрашены в зеленый цвет.

27

Вкус не описать односложно. Это вкус лука, чеснока, томатов и сливочного соуса.

28

Традиционный американский десерт из поджаренного маршмеллоу и шоколада, зажатых между двумя крекерами.

29

Красные штаты – штаты в Америке, чье население состоит в основном из среднего класса, рабочих, военных и религиозных групп.

30

Непереводимая игра слов, где ship – и «шипперить», и «корабль».

31

Ship – relationship (игра слов).

32

Американская общенациональная организация, состоящая из геев, лесбиянок, бисексуалов, транслюдей и их гетеросексуальных союзников. Организация ставит своей целью прекращение дискриминации, оскорблений, унижений и насилия по признаку сексуальной ориентации или гендерной идентичности в школах, колледжах и университетах системы образования США, повышение терпимости, взаимоуважения и признания.

33

В русскоязычном издании автор иллюстрации на обложке – Никита Малахов, дизайн Екатерины Климовой.

Content

Софи Гонзалес, Кейл Дитрих
Если о нас узнают

Глава 1 Рубен

Глава 2 Зак

Глава 3 Рубен

Глава 4 Зак

Глава 5 Рубен

Глава 6 Зак

Глава 7 Рубен

Глава 8 Зак

Глава 9 Рубен

Глава 10 Зак

Глава 11 Рубен

Глава 12 Зак

Глава 13 Рубен

Глава 14 Зак

Глава 15 Рубен

Глава 16 Зак

Глава 17 Рубен

Глава 18 Зак

Глава 19 Рубен

Глава 20 Зак

Глава 21 Рубен

Глава 22 Зак

Глава 23 Рубен

Глава 24 Зак

Глава 25 Рубен

Глава 26 Зак

Глава 27 Рубен

Глава 28 Зак

Глава 29 Рубен

Глава 30 Зак

Благодарности

Примечания