Павел Николаев

Есенин в быту

© Николаев П. Ф., 2020

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2020

* * *

Москва – Петроград

В мясной лавке. Находясь осенью 1924 года в Тифлисе, Сергей Александрович жил в доме писателя Н. К. Вержбицкого на Коджорской улице. Творческая деятельность быстро сблизила их, и поэт кое-что поведал Николаю Константиновичу о себе:

– Я приехал в Москву из деревни в начале 1912 года, и, собственно говоря, вовсе не для того, чтобы начать литературную карьеру. Дело обстояло гораздо проще – предложили работать подручным приказчика в мясной лавке у родственника…

Из этого фрагмента воспоминаний можно заключить, что именно в начале 1912 года состоялось знакомство гения русской поэзии со старой столицей. Но это не совсем так. Впервые Есенин побывал в Москве в июне предшествующего года. Тогда в городе, который он называл «ситцевым», Сергей находился неделю и жил у отца.

Александр Никитич Есенин проживал в доме № 24 (строение II, квартира 6) по Большому Строченовскому переулку[1]. В состав владения, которое значилось под номером 24, входило четыре дома. Строение II находилось во дворе. Это был двухэтажный дом из четырёх квартир. Владение, то есть дома и территория, на которой они стояли, принадлежало купцу Н. В. Крылову.

Главным во владении было строение I – двухэтажный деревянный дом, стоявший прямо по переулку. На его первом этаже располагались харчевня А. Ф. Крыловой, овощная и мясная лавки домовладельца и помещение служащих харчевни. На втором этаже находились три жилых квартиры.

Отец Есенина считался старшим приказчиком в мясной лавке, в которой работал со дня рождения сына. То есть, числясь крестьянином, в действительности он таковым не был. Не был им и дед Сергея (по матери) Фёдор Андреевич Титов, который говорил о себе:

– Жил светло. Без тысячи домой[2] не ездил. Сорок годов в Питере хозяйствовал. Как министра тут меня встречали. Известно, в деревне кто богат – тому и почёт. Нужды не имел…

До преклонных лет ни дед, ни отец Сергея в Константинове практически не жили, но родной дом любили и не забывали его. В любви к своему краю вырос и будущий поэт.

– Я – рязанец, – с гордостью говорил он. – Первые мои книги стихов должны были больше говорить моим землякам, чем остальным читателям. Я крестьянин Рязанской губернии, Рязанского же уезда.

И вот этот «крестьянин» впервые попал в большой город. Чем же он запечатлелся в его памяти? Книжными магазинами и лавками. 7 июля, уже из Константинова, Сергей писал приятелю Грише Панфилову: «Я был в Москве одну неделю, потом уехал. Мне в Москве хотелось побыть больше, да домашние обстоятельства не позволили. Купил себе книг штук 25. Десять книг отдал Митьке, пять Клавдию. Я очень рад, что он взял. Остальные взяли гимназистки у нас здесь в селе. И у меня нет ничего» (6, 8–9)[3].

В семнадцать лет Есенин был хорошо начитан, имел своё мнение о классиках русской литературы. В другом послании приятелю он сообщал: «Разумеется, я имею симпатию к таковым людям, как Белинский, Надсон, Гаршин и Златовратский (и др.), но как Пушкин, Лермонтов, Кольцов, Некрасов – я не признаю. Тебе, конечно, известны цинизм А. Пушкина, грубость и невежество Лермонтова, ложь и хитрость А. Кольцова, лицемерие, азарт, карты и притеснение дворовых Н. Некрасовым, Гоголь – это настоящий апостол невежества, как и назвал его Белинский в своём знаменитом письме. Когда-то ты мне писал о Бодлере и Кропоткине, этих подлецах, о которых мы с тобой поговорим после».

В мае 1912 года Есенин окончил Спас-Клепиковскую Второклассную учительскую школу и в конце июля был снова в Москве. Поселился, как и в прежний свой приезд, у отца. Но уже 18 августа, получив прописку, перебрался в квартиру № 11, находившуюся в IV-м строении дома № 24 по Б. Строченовскому переулку. Общая площадь квартиры составляла 28 квадратных метров. Она состояла из передней, кухни и трёх комнатушек в одно окно. Соседями Сергея были семьи каменщика и рабочих фабрики Ганзина. Строение IV находилось в глубине двора. Это был деревянный двухэтажный флигель на каменном подвале. Квартира № 11 находилась на первом этаже.

Александр Никитич пристроил сына в контору мясной лавки Н. В. Крылова. «Но такая работа, – рассказывал позднее Есенин, – мне очень не понравилась, самый запах сырого мяса был противен».

Окружение ни в конторе, ни по месту жительства ничего не могло дать юноше с высокими потребностями и тонкой, легко ранимой психикой. Свою неудовлетворённость бытием Сергей изливал в письмах единственному другу:

«Дорогой Гриша! Ты тоже страдаешь духом, не к кому тебе приютиться и не с кем разделить наплывшие чувства души; глядишь на жизнь и думаешь: живёшь или нет? Уж очень она протекает однообразно. Ну ты подумай, как я живу, я сам себя даже не чувствую. „Живу ли я, или жил ли я?“ – такие задаю себе вопросы, после недолгого пробуждения.

С. Есенин, 1912 г.

Я сам не могу придумать, почему сложилась такая жизнь, именно такая, чтобы жить и не чувствовать себя, то есть своей души и силы, как животное. Я употреблю все меры, чтобы проснуться. Так жить – спать и после сна на мгновение сознаваться, слишком скверно. Я тоже не читаю, не пишу пока, но думаю».

Кроме Гриши Панфилова Сергей вёл в это время довольно оживлённую переписку с Марией Бальзамовой, с которой познакомился 8 июля. В тот день жители Константинова широко отмечали престольный праздник иконы Казанской Божией матери. Мария сразу предложила юному поэту свою дружбу. Есенину она тоже приглянулась («Эта девушка – тургеневская Лиза из „Дворянского гнезда“», – говорил он). Внезапно родившаяся симпатия двух сердец многим не понравилась и вызвала насмешки и колкости. Тут впервые проявились чрезвычайное самолюбие и душевная ранимость потенциального гения.

«Надо мной смеялись, – негодовал он. – Я выпил, хотя не очень много, эссенции. У меня схватило дух и почему-то пошла пена. Я был в сознании, но передо мной немного всё застилалось какою-то мутною дымкой. Потом, я сам не знаю почему, вдруг начал пить молоко, и всё прошло, хотя не без боли. Во рту у меня обожгло сильно, кожа отстала, но потом опять всё прошло, и никто ничего-ничего не узнал».

Это была первая попытка самоубийства, мысль о котором (явно или в скрытой форме) сопровождала Есенина всю жизнь. Он говорил по этому поводу В. Ф. Наседкину:

– Поэту необходимо чаще думать о смерти, только памятуя о ней, поэт может особенно остро чувствовать жизнь.

Симптоматично примечание, сделанное Василием Фёдоровичем к этому высказыванию: «Разговор о том же через некоторое время повторился».

Лирика молодого поэта была насыщена погребальными звуками (1911/12):

Догадался и понял я жизни обман

Не ропщу на свою незавидную долю.

Не страдает душа от тоски и от ран,

Не поможет никто ни страданьям, ни горю.

(«Моя жизнь»)

Пролетели и радости милые,

Что испытывал в жизни тогда.

На душе уже чувства остылые.

Что прошло – не вернуть никогда.

(«Что прошло…»)

Покойся с миром, друг наш милый,

И ожидай ты нас к себе.

Мы перетерпим горе с силой,

Быть может, скоро и придём к тебе.

(«К покойнику»)

Но ведь я же на родине милой,

А в слезах истомил свою грудь.

Эх… лишь, видно, в холодной могиле

Я забыться могу и заснуть.

(«Слёзы»)

Нет, уже лучше тогда поскорей

Пусть я уйду до могилы,

Только там я могу, и лишь в ней,

Залечить все разбитые силы.

(«Пребывание в школе»)

Литературные знакомства. В мясной лавке Крылова молодой поэт не задержался: с сентября он уже работал в конторе книгоиздательства «Культура». Оно находилось на Малой Дмитровке, 1, на углу с Большим Путниковским переулком. Почти напротив него до сего дня красуется многошатровая церковь Рождества Богородицы «что в Путинках» – замечательный памятник архитектуры первой половины XVII столетия.

Где-то к концу года Есенин познакомился в одной из чайных Замоскворечья с поэтом С. Н. Кошкаровым (Заревым). Сергей Николаевич возглавлял в то время Суриковский литературно-музыкальный кружок и был автором десяти стихотворных сборников. Жил он на Новой Божедомской (теперь улица Достоевского), дом 11, строение 6. Одно время у него обитал и Есенин, которого председатель опекал и поддерживал.

В 1912 году Суриковский кружок представлял собой солидную организацию пролетарско-крестьянских писателей. Деятельность кружка была направлена не только на выявление литераторов-самородков, но и на политическую работу.

«Лето после Ленских расстрелов, – писал Г. Д. Деев-Хомяковский, один из руководителей кружка, – было самое живое и бурное. Наша группа конспиративно собиралась в Кунцеве, в парке бывшего Солдатёнкова, близ села Крылатского, под заветным вековым дубом. Там, под видом экскурсий литераторов, мы впервые и ввели Есенина в круг общественной и политической жизни».

Там молодой поэт впервые стал публично выступать со своим творчеством. Талант его был замечен всеми собравшимися.

Суриковский кружок не имел своего помещения, поэтому его заседания проходили где придётся. Об одном из них рассказывал поэт В. Горшков:

«Помню вечер кружка в гостинице Грачёва на Каланчёвской улице под Южным мостом. В числе других вошёл в маленькую, душную прокуренную комнату-номер, вернее вбежал весело и торопливо, кудрявоволосый, синеглазый тоненький мальчик.

– Как фамилия? – Всем хотелось узнать нового молодого гостя.

– Есенин, – торопливо, по-детски ответил мальчик, приступая к чтению».

В марте 1913 года книгоиздательство «Культура» закрылось. Сергей остался без средств к существованию. Помог отец. Через знакомого фабрики И. Д. Сытина он устроил туда сына подчитчиком (помощником корректора). Корпуса типографии товарищества И. Д. Сытина занимали большую территорию и выходили на две улицы: Пятницкую, дом 81 и Валовую, дома 22 и 28.

Товарищество Сытина было крупнейшим книгоиздательством России. Там Есенин свёл знакомство с коллегой по работе – корректором Воскресенским, который заинтересовался юношей и познакомил его с поэтом И. А. Белоусовым, возил Сергея к нему.

В адресной книге Москвы за 1913 год читаем: «Белоусов Иван Алексеевич. Соколиная, собственный дом. Литературно-художественный кружок. Московское отделение кассы Взаимопомощи литераторов и учёных. Общество любителей Российской словесности. Редактор-издатель журнала „Путь“». То есть поэт возглавлял все организации, указанные в справочнике.

Соколиная улица (теперь Семёновский переулок) коротка и извилиста. Белоусову принадлежало на ней владение № 24, в него входило семь небольших одно– и двухэтажных домов, которые сдавались в аренду. Эта улица расположена между Малой Семёновской и существовавшим тогда Измайловским Камер-Коллежским валом.

Хозяин владения занимал строение № 2. Это был большой деревянный дом с мезонином. В его нижней части находилось семь комнат, в верхней – пять. Дом имел две пристройки для сеней и хозяйственных принадлежностей. От остальных строений владения его отделял небольшой сад.

После знакомства с поэтом Есенин ещё несколько раз побывал у него; в одном из писем М. Бальзамовой он спрашивал её: «Слыхала ль ты про поэта Белоусова. Я с ним знаком, и он находит, что у меня талант, и талант истинный. Я тебе это говорю не из тщеславия, а так, как любимому человеку. Он ещё кой-что говорил мне, но это пусть будет при мне». Но, не удержавшись, пояснял, почему не всем надо знать это «кой-что»: «Может быть, покажется странным и даже сверхъестественным» (6, 50).

Есенин никогда не страдал излишней скромностью, и поэтому можно предположить, что его порадовало не само признание Белоусовым его таланта, а подтверждение известным поэтом собственного мнения о себе.

Есенин был активен в поисках авторитетов, которые могли подтвердить незаурядность его таланта. Так ему удалось встретиться с известным литературоведом и историком русской поэзии XIX столетия профессором П. Н. Сакулиным. Павел Никитич принимал Сергея в доме купчихи М. Я. Петровской (Трубников-ский переулок, 3), где снимал квартиру. Он дал самый положительный отзыв о творениях молодого поэта, особенно выделив следующее:

Выткался на озере алый свет зари.

На бору со звонами плачут глухари.

Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло.

Только мне не плачется – на душе светло.

Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог,

Сядем в копны свежие под соседний стог.

Зацелую допьяна, изомну, как цвет,

Хмельному от радости пересуду нет.

Ты сама под ласками сбросишь шёлк фаты,

Унесу я пьяную до утра в кусты.

И пускай со звонами плачут глухари,

Есть тоска весёлая в алостях зари.

Профессор был удивлён, что это весьма зрелое стихотворение Есенин написал в пятнадцать лет; одобрил и другие опыты юноши. Расстались довольные друг другом. По свидетельству Николая Сардановского, товарища Сергея по Константинову, «он с восторгом рассказывал свои впечатления о разговоре с профессором».

За год с небольшим безвестный крестьянский паренёк получил признание в литературной среде старой столицы. Казалось бы, чего уж лучше – живи да радуйся. Так нет – в начале апреля произошла ссора с отцом, и Сергей сообщал Г. Панфилову:

«Дорогой Гриша!

Извини, что так долго не отвечал. Был болен, и с отцом шла неприятность. Я один. Жить теперь буду без посторонней помощи. Ну что ж! Я отвоевал свою свободу. Теперь на квартиру к нему хожу редко. Он мне сказал, что у них „мне нечего делать“.

Пишу письмо, а руки дрожат от волнения. Ещё никогда я не испытывал таких угнетающих мук.

Грустно, душевные муки

Сердце терзают и рвут,

Времени скучные звуки

Мне и вздохнуть не дают…

Жизнь… Я не могу понять её назначения, и ведь Христос тоже не открыл цель жизни. Он указал только, как жить, но чего этим можно достигнуть, никому не известно» (6, 24–25).

Закончил Есенин это письмо строфой из поэмы… «Смерть», над которой работал в апрельские дни, перед Пасхой.

Здесь, по-видимому, надо обратить внимание читателя на категорическое заявление Есенина «Я один». Действительно, первый друг Сергея Николай Сардановский остался в прошлом. Второй – Гриша Панфилов – был далеко. Отец фактически отказался от сына, а мать Сергей узнал где-то к восьми годам. Татьяна Фёдоровна ушла из семьи вскоре после рождения сына, а когда вернулась, вымещала свои горести на Сергее и его сестре Кате. То есть мальчик рос в неблагополучной семье, что сказалось и на его характере, и на его психике. После ссоры с отцом он говорил:

– Мать нравственно для меня умерла уже давно, а отец, я знаю, находится при смерти.

Духовное одиночество неординарной (но ещё незрелой) личности – это тоска и постоянные терзания. Своими душевными муками Сергей попытался поделиться кое с кем из коллег по работе, но понимания не нашёл. «Меня считают сумасшедшим, – писал он 23 апреля Грише Панфилову, – и уже хотели везти к психиатру, но я послал всех к сатане и живу, хотя некоторые опасаются моего приближения. Ты понимаешь, как это тяжело, однако приходится мириться с этим…» Что же хотел поведать людям будущий гений? Читайте:

«Все люди – одна душа. В жизни должно быть искание и стремление, без них смерть и разложение.

Человек! Подумай, что твоя жизнь, когда на пути зловещие раны. Богач, погляди вокруг тебя. Стоны и плач заглушают твою радость. Радость там, где у порога не слышны стоны. Жизнь в обратной колее. Счастье – удел несчастных, несчастье – удел счастливых. Ничья душа не может не чувствовать своих страданий, а мои муки – твоя печаль, твоя печаль – мои терзания. Я, страдая, могу радоваться твоей жизнью, которая протекает в довольстве и наслаждении в истине. Вот она, жизнь, а её назначение Истина…» Словом, возлюби ближнего как самого себя.

Искания. В середине 1913 года Есенин подвёл итоги своего пребывания в старой столице: «Ты называешь меня ребёнком, – писал он М. Бальзамовой, – но увы, я уже не такой ребёнок, как ты думаешь, меня жизнь достаточно пощёлкала. Были у меня тяжёлые минуты, когда к сознанию являлась мысль: да стоит ли жить? Идеализм мой действительно был таков, каким представляли его себе люди – люди понимающие. Я был сплошная идея. Теперь же и половину не осталось. И это произошло со мной не потому, что я молод и колеблюсь под чужими взглядами, но нет, я встретил на пути жестокие преграды, и, к сожалению, меня окружали все подлые людишки.

Я не доверяюсь ничьему авторитету, я шёл по собственному расписанию жизни, но назначенные уроки терпели крах. Постепенно во мне угасла вера в людей, и уже я не такой искренний со всеми. Кто виноват в этом? Конечно, те, которые, подло надевая маску, затрагивали грязными лапами нежные струны моей души. Теперь во мне только сомнения в ничтожестве человеческой жизни» (6, 47).

Это крик души человека с тонкой организацией психики, человека легкоранимого и до крайности самолюбивого. Есенин рано осознал себя поэтом – и поэтом незаурядным, притязающим ни много ни мало на ранг гениальности. Его стихи одобрили поэты И. А. Белоусов и С. Н. Кошкаров, критик и историк русской поэзии профессор П. Н. Сакулин, его хорошо встретили в Суриковском литературно-художественном кружке, но редакции газет и журналов, в которые он посылал стихи, сохраняли гробовое молчание – ни ответа ни привета. Это бесило поэта: ждать и терпеть он не умел. Всю вторую половину 1913 года Сергей находился в депрессивном состоянии. В октябре было следующее отчаянное письмо М. Бальзамовой:

«Жизнь – это глупая шутка. Всё в ней пошло и ничтожно. Ничего в ней нет святого, один сплошной и сгущённый хаос разврата.

К чему же жить мне среди таких мерзавцев, расточать им священные перлы моей нежной души. Я один, и никого нет на свете, который бы пошёл мне навстречу такой же тоскующей душой. Будь это мужчина или женщина, я всё равно бы заключил его в свои братские объятия и осыпал бы чистыми жемчужными поцелуями, пошёл бы с ним от этого чуждого мне мира, предоставляя свои цветы рвать дерзким рукам того, кто хочет наслаждения.

Я не могу так жить, рассудок мой туманится, мозг мой горит, и мысли путаются, разбиваясь об острые скалы – жизни, как чистые хрустальные волны моря. Я не могу придумать, что со мной. Но если так продолжится ещё, – я убью себя, брошусь из своего окна и разобьюсь вдребезги об эту мёртвую, пёструю и холодную мостовую».

Мысль о смерти будет постоянной и в жизни, и в творчестве поэта. В эти же октябрьские дни он послал Г. Панфилову стихотворение, очень созвучное своему настроению, – «На память об усопшем у могилы»:

В этой могиле под скромными ивами

Спит он, зарытый землёй,

С чистой душой, со святыми порывами,

С верой зари огневой.

Тихо погасли огни благодатные

В сердце страдальца земли,

И на чело, никому не понятные,

Мрачные тени легли.

Спит он, а ивы над ним наклонилися,

Свесили ветви кругом,

Точно в раздумье они погрузилися,

Думают думы о нём.

Тихо от ветра, тоски напустившего,

Плачет, нахмурившись, даль.

Точно им всем безо времени сгибшего

Бедного юношу жаль.

…Не говоря уже о видимом – поэтическом – даре, Есенин выделялся среди фабричного окружения высокими моральными требованиями, почерпнутыми им в классической литературе (люди называют их идеализмом). Вхождение юноши во враждебную среду большого города вызвало ломку в его духовной сущности, непонимание окружающими и моральное противостояние им. Но и среди массы обывателей нашлись люди, взыскивающие лучшего, и вскоре после поступления в издательство Сытина Есенин оказался в числе пяти групп «сознательных рабочих Замоскворецкого района», которые осудили раскольническую деятельность ликвидаторов и антиленинскую позицию газеты «Луч». Этот документ попал в Московское охранное отделение, где Сергей получил кличку «Набор».

Одним из первых общественных поручений Сергею стало распространение среди рабочих типографии журнала «Огни». Его целью ставилось: дать широкому слою читателей доступный по форме и разнообразный по жанру материал, способствующий духовному развитию личности. Затем Есенин принял участие в однодневной общемосковской забастовке, о чём коротко сообщил Панфилову: «Дорогой Гриша! Писать подробно не могу. Арестовано восемь человек товарищей. Много хлопот, и приходится суетиться».

В следующем письме Сергей сообщал другу: «За мной следят, и ещё совсем недавно был обыск у меня на квартире. Объяснять в письме всё не стану, ибо от сих пашей и их всевидящего ока не скроешь и булавочной головки. Приходится молчать. Письма мои кто-то читает, но с большой аккуратностью, не разрывая конверта. Ещё раз прошу тебя, резких тонов при письме избегай, а то это кончится всё печально и для меня, и для тебя».

Что касается возможности попечалиться, то Есенин никогда не упускал её. В той же весточке Панфилову писал: «Я чувствую себя прескверно. Тяжело на душе. Вот и гаснет румяное лето со своими огненными зорями, а я и не видал его за стеной типографии. Куда ни взгляни, взор всюду встречает мёртвую почву холодных камней, и только и видишь серые здания да пёструю мостовую, которая вся обрызгана кровью жертв 1905 года[4]. Здесь много садов, оранжерей, но что они в сравнении с красотами родимых полей и лесов. Да и люди-то здесь совсем не такие. Да, друг, идеализм здесь отжил свой век, и с кем ни поговори, услышишь одно и то же: „Деньги – главное дело“, а если будешь возражать, то тебе говорят: „Молод, зелен, поживёшь – изменишься“. И уже заранее причисляют к героям мещанского счастья, считая это лучшим блаженством жизни. Все погрузились в себя, и если бы снова явился Христос, то он и снова погиб бы, не разбудив эти заснувшие души» (6, 52–53).

В конце своего довольно длинного послания другу как бы мимоходом сообщил: «Поступил в университет Шанявского на историко-философский отдел…»

Женитьба. Первые публикации. В университете Есенин познакомился с А. Р. Изрядновой. Анна тоже работала в типографии Сытина, но была на четыре года старше Сергея, который предстал перед ней в образе ангела небесного:

А. Изряднова

– Он только что приехал из деревни, но по внешнему виду на деревенского парня похож не был. На нём был коричневый костюм, высокий накрахмаленный воротник и зелёный галстук. С золотыми кудрями он был кукольно красив, окружающие по первому впечатлению окрестили его вербочным херувимом.

Это по первому, а по второму и третьему?

– Был очень заносчив, самолюбив, его невзлюбили за это. Настроение было у него угнетённое: он поэт, а никто не хочет этого понять, редакции не принимают в печать.

Анна была ласковой девушкой. В херувима влюбилась с первого взгляда и буквально смотрела ему в рот. К тому же сразу принесла Сергею первый успех: в 1914 году в первом номере журнала «Мирок» под псевдонимом «Аристон» было опубликовано его стихотворение «Берёза»:

Белая берёза

Под моим окном

Принакрылась снегом,

Точно серебром.

На пушистых ветках

Снежною каймой

Распустились кисти

Белой бахромой.

И стоит берёза

В сонной тишине,

И горят снежинки

В золотом огне.

А заря, лениво

Обходя кругом,

Обсыпает ветки

Новым серебром.

Но первое опубликованное стихотворение Есенина не было первым написанным им. Таковым (первым написанным) Сергей Александрович считал следующее:

Вот уж вечер. Роса

Блестит на крапиве.

Я стою у дороги,

Прислонившись к иве.

От луны свет большой

Прямо на нашу крышу.

Где-то песнь соловья

Вдалеке я слышу.

Хорошо и тепло,

Как зимой у печки.

И берёзы стоят,

Как большие свечки.

И вдали за рекой,

Видно, за опушкой,

Сонный сторож стучит

Мёртвой колотушкой.

Есенин относил это стихотворение к 1910 году. Было ему тогда четырнадцать лет, и он говорил литературоведу И. Н. Розанову:

– С детства болел я мукой слова.

Но четырнадцать (а то и пятнадцать)[5] лет – это уже не детство. То есть можно предположить, что и приведённое стихотворение не первое из сочинений поэта.

…В следующих номерах журнала «Мирок» были напечатаны стихотворения «Пороша», «Село», «Колокол дремавший…», «С добрым утром» и «Сиротка». Были публикации в журналах «Доброе утро» и «Проталина», в газетах «Новь» и «Путь правды». Последняя издавалась в Петербурге. В разделе «Движение рабочих» 15 мая было напечатано стихотворение «Кузнец»:

Куй, кузнец, рази ударом,

Пусть с лица струится пот.

Зажигай сердца пожаром,

Прочь от горя и невзгод!

Закали свои порывы,

Преврати порывы в сталь

И лети мечтой игривой

Ты в заоблачную даль.

Там вдали, за чёрной тучей,

За порогом хмурых дней,

Реет солнца блеск могучий

Над равнинами полей.

На 1914 год выпали большие изменения и в личной жизни Сергея. В феврале умер его единственный друг – Гриша Панфилов. В марте Есенин вступил в гражданский брак с Анной Изрядновой; в середине мая ушёл из типографии Сытина, а в сентябре поступил (уже корректором) в типографию Чернышёва – Кобелькова.

В недолгий период ухаживания за Анной Есенин часто бывал в доме 20 по Тёплому переулку (теперь это улица Знаменка), в котором жила семья Изрядновых: три девицы и их родители. После бракосочетания Сергей и Анна поселились в доме 3, квартира 12 по 2-му Павловскому переулку. «Живём вместе около Серпуховской заставы, – писала Изряднова. – Работа отнимает очень много времени: с восьми утра до семи вечера, некогда стихи писать».

Стихи писал, конечно, супруг, а Анна хлопотала по дому – помощи от Сергея не было. «Ко мне он очень привязался, читал стихи. Требователен был ужасно, не велел даже с женщинами разговаривать – они нехорошие. Посещали мы с ним университет Шанявского. Всё свободное время читал, жалованье тратил на книги, журналы, нисколько не думая, как жить».

С воловины весны до осени Есенин не работал, тем не менее в июне заявил:

– Москва неприветливая – поедем в Крым.

И поехал – один. За две недели прожился и стал бомбардировать бедную женщину с требованием денег. Что делать? «Пошла к его отцу просить, чтобы выручил его. Отец не замедлил послать ему денег, и Сергей через несколько дней в Москве. Опять безденежье, без работы. Живёт у товарищей».

А почему не с женой? Тут мы подошли к весьма важному вопросу: отношение Есенина к женщинам. Первыми его увлечениями (ещё в Константинове) были Анна Сардановская и Мария Бальзамова, посвящал им стихи. Анну отверг из-за мелкой ссоры (случай с попыткой отравления). Марии писал: «…люблю безмерно тебя, моя дорогая Маня. Я тоже готов бы к тебе улететь, да жаль, что все крылья в настоящее время подломаны. Наступит же когда-нибудь время, когда я заключу тебя в свои горячие объятья и разделю с тобой всю свою душу. Ах, как будет мне хорошо забыть все свои волненья у твоей груди».

С. Есенин

А через четыре месяца (после знакомства с А. Изрядновой) ей же, своей мечте: «Я знаю, ты любишь меня, но подвернись к тебе сейчас красивый, здоровый и румяный с вьющимися волосами другой – крепкий по сложению и обаятельный по нежности, и ты забудешь весь мир от одного его прикосновения, а меня и подавно, отдашь ему все свои чистые девственные заветы».

Молодой поэт ещё не ведает силы своего обаяния и магического воздействия на женщин, но знает, что слаб физически и болен. В июне вместе с константиновским приятелем он переплывал запруженную разлившуюся Оку. Одолел, но долго отхаркивался кровью. Весь январь 1914 года проболел, о чём писал Г. Панфилову: «Последнее время я свалился с ног. У меня сильно кровь шла носом. Ничто не помогало остановить. Не ходил долго на службу».

Здоровье здоровьем, а письмо Марии – факт отступления от прежних уверений в вечной любви, оправдание себя (Есенин и в дальнейшем любил это делать). А что Изряднова? В марте она была уже беременна, а 21 декабря родила сына Юрия.

Кстати о работе. В мае Сергей ушёл из типографии Сыти-на. Жили молодые на зарплату Анны и скромные гонорары её суженого (платили 15 копеек за строчку, то есть не разбогатеешь). Тем не менее Сергей съездил в Крым и в Константиново. На другую работу устроился только в сентябре – корректором в типографию торгового дома «Чернышёв Д. и Кобельков Н.». Она находилась в Банковском переулке, 10 (район Мясницкой). Но там не задержался, с рождением сына уволился. Изряднова вспоминала:

– Есенину пришлось много канителиться со мной (жили мы только вдвоём). Нужно было меня отправить в больницу, заботиться о квартире. Когда я вернулась домой, у него был образцовый порядок: везде вымыто, печи истоплены, и даже обед готов и куплено пирожное, ждал. На ребёнка смотрел с любопытством, всё твердил: «Вот я и отец». Потом скоро привык, полюбил его, качал, убаюкивая, пел над ним песни.

1915 год начался для Есенина довольно удачно: во втором номере журнала «Млечный путь» появилось его стихотворение «Зашумели над затоном тростники…», а в третьем – «Выткался на озере алый свет зари…». Позднее они были признаны лучшими из всего напечатанного поэтом в ранний московский период его творчества.

Редактором-издателем журнала «Млечный путь» был Алексей Михайлович Чернышёв, приказчик торгового дома «А. Колесников». В его квартире и размещалась редакция: Садовническая, 9 (ныне улица Осипенко). В журнале охотно печатали произведения молодых авторов, особенно стихи. В редакции устраивались «субботы», на которые приходили писатели, художники и артисты. Читали стихи и рассказы, обменивались мнениями, говорили о новых книгах. В один из вечеров читал стихи Есенин. «Читал тихо, просто, задушевно, – вспоминал литератор (а тогда студент) Н. Н. Ливкин. – Кончив читать, он выжидающе посматривал. Все молчали.

– Это будет большой, настоящий поэт! – воскликнул я. – Больше всех нас, здесь присутствующих.

Есенин благодарно взглянул на меня».

Самой жгучей темой тогдашней журнальной литературы была война с Германией. Ни один печатный орган не обходился без стихов о русской армии и русских ратниках. 23 ноября 1914 года в газете «Новь»[6] было напечатано стихотворение Есенина «Богатырский посвист». 22 февраля следующего года в журнале «Женская жизнь» появилась статья «Ярославны плачут», в ней Есенин показал отношение поэтесс к грозным событиям. Русских Сафо он разделил на две группы – на два лагеря: «В каждом лагере свои взгляды на ушедших. Но нам одинаково нужны Жанны д’Арк и Ярославны. Как те прекрасны со своим знаменем, так и эти со своими слезами».

Есенин продолжал посещать занятия в Народном университете имени Шанявского. Там он познакомился с поэтами Н. И. Колоколовым, В. Ф. Наседкиным, И. Г. Филипченко и Д. Н. Семёнов-ским. Последний писал о первой встрече с Сергеем: «На одной из вечерних лекций я очутился рядом с миловидным пареньком в сером костюме. Он весь светился юностью, светились его синие глаза, светились пышные волосы, золотистыми завитками спускавшиеся на лоб.

Лекция кончилась. Не помню, кто из нас заговорил первый, но только через минуту мы разговаривали как старые знакомые. Держался он скромно и просто. Доверчивая улыбка усиливала привлекательность его лица. Среди разговора о стихах Есенин сказал:

– Я теперь окончательно решил, что буду писать только о деревенской Руси».

На одном из заседаний Суриковского кружка присутствовали писатели из Петрограда. Послушав Есенина, они посоветовали ему перебраться в столицу, и Сергей загорелся этой идеей. Семёновский не раз был свидетелем разговоров об этом, о последнем поведал Н. Н. Ливкин:

«Однажды, поздно вечером, мы шли втроём – я, поэт Николай Колоколов и Есенин – после очередной „субботы“. Есенин возбуждённо говорил:

– Нет! Здесь в Москве ничего не добьёшься. Надо ехать в Петроград. Ну что! Все письма со стихами возвращают. Ничего не печатают. Нет, надо самому… Под лежачий камень вода не течёт. Славу надо брать за рога.

Мы шли из Садовников, где помещалась редакция[7], по Пятницкой. Говорил один Сергей:

– Поеду в Петроград, пойду к Блоку. Он меня поймет…

Мы расстались. А на следующий день он уехал».

Уехал Сергей 8 марта 1915 года, оставив (и как оказалось, навсегда) жену и сына. Внешне он всё ещё выглядел херувимчиком, но внутри у него что-то обломилось. Вот его откровения, высказанные М. Бальзамовой:

«Моё я – это позор личности. Я выдохся, изолгался и, можно даже с успехом говорить, похоронил или продал свою душу чёрту, и всё за талант. Если я поймаю и буду обладать намеченным мною талантом, то он будет у самого подлого и ничтожного человека – у меня.

Если я буду гений, то вместе с этим буду поганый человек. Это ещё не эпитафия.

1. Таланта у меня нет, я только бегал за ним.

2. Сейчас я вижу, что до высоты мне трудно добраться, подлостей у меня не хватает, хотя я в выборе их не стесняюсь. Значит, я ещё больше мерзкий человек. И если Вы скажете: „Подлец“ – для меня это лучшая награда. Вы скажете истину.

Да! Вот каков я хлюст! Но ведь много и не досказано, но пока оставим. Без досказа…» (6, 59–60).

Да, в северную столицу России ехал не просто хорошенький мальчик, а боец, внутренне отринувший все цивилизационные установления (вера, семья, брак, дети…) ради воплощения в реальность задатков своего творческого гения.

Признание. 9 марта 1915 года Есенин был уже в столице. Прямо с вокзала пошёл к А. А. Блоку (его адрес узнал в первом же встретившемся на его пути книжном магазине). Двери ему открыл сам Александр Александрович.

– Когда я смотрел на Блока, – вспоминал Есенин, – с меня капал пот, потому что в первый раз видел живого поэта.

«Как в первый раз? – спросит читатель. – А Суриковский кружок из кого состоял – из половых или, может быть, трупов?» Увы, вчерашние коллеги по кружку не соответствовали высоким идеалам молодого поэта (к концу его жизни это были А. С. Пушкин и Н. В. Гоголь).

Блоку Есенин понравился. В дневнике он отметил: «Крестьянин Рязанской губернии. 19 лет. Стихи свежие, чистые, голосистые, многословные».

Александр Александрович дал «крестьянину» Есенину рекомендации к нужным людям и совет быть осторожным в новом для него мире:

– За каждый шаг свой рано или поздно придётся дать ответ, а шагать теперь трудно, в литературе, пожалуй, всего труднее. Я всё это не для прописи вам хочу сказать, а от души; сам знаю, как трудно ходить, чтобы ветер не унёс и чтобы болото не затянуло.

Первым Сергей Александрович посетил С. М. Городецкого, имевшего большие литературные связи. Сергей Митрофанович радушно принял посланца короля поэтов.

С. Есенин и С. Городецкий, 1915 г.

– Стихи, – вспоминал он, – Сергей принёс завязанными в платок. С первых же строк мне было ясно, какая радость пришла в русскую поэзию. Начался какой-то праздник песни. Мы целовались, и Сергунька опять читал стихи. Но не меньше, чем прочесть стихи, он торопился спеть рязанские «прибаски, канавушки и страдания»… Застенчивая, счастливая улыбка не сходила с его лица. Он был очарователен со своим звонким озорным голосом, с барашком вьющихся льняных волос, синеглазый.

Городецкий оставил Есенина у себя, и тот некоторое время пользовался гостеприимством нового друга.

Следующий визит Сергей Александрович нанёс издательскому работнику М. П. Мурашёву. Михаил Павлович сразу проникся к нему сочувствием: накормил, расспрашивал про учёбу, спросил, где он остановился. Есенин сказал, что ночует у своих земляков. Явно соврал, так как позднее писал: «Когда Мережковский, гиппиусы и философовы открыли мне своё чистилище и начали трубить обо мне, разве я, ночующий в ночлежке по вокзалам, не мог не перепечатать стихи, уже употреблённые?»

Блок, Городецкий и Мурашёв очень способствовали взлёту известности Есенина, рекомендуя его издателям и редакторам журналов. Из петербургских поэтов первым Сергей Александрович познакомился с Рюриком Ивневым. По рассказу Есенина это случилось так:

– К нему я первому из поэтов пришёл. Скосил он на меня, помню, лорнет, и не успел я ещё стишка в двенадцать строчек прочесть, а уж он тоненьким таким голосочком: «Ах, как замечательно! Ах, как гениально! Ах…» – и, ухватив меня под ручку, поволок от знаменитости к знаменитости, свои «ахи» расточая тоненьким голоском.

Стихотворения Есенина печаталась во многих газетах и журналах – за первые полтора месяца пребывания в столице было опубликовано полсотни его произведений. Сергея Александровича приглашали в литературные салоны, в которых говорили о нём как о чуде. По салонным рассказам, нежданно-негаданно в Петербурге появился кудрявый деревенский паренёк, в нагольном тулупе и дедовских валенках. В столицу пришёл пешком из далёкой рязанской деревни и сразу сразил своим талантом Александра Блока…

В салонах того времени преобладала эстетствующая молодёжь. Юноши пудрили щёки, мазали помадой губы, подкрашивали ресницы и брови. Среди них было много «голубых» и много претендующих на звание поэтов. Есенин с любопытством приглядывался и прислушивался к ним, но сам помалкивал. Один из современников Сергея Александровича, сошедшийся с ним в первые дни пребывания поэта в Петербурге, писал:

«Очень многое из того, что он видел вокруг, было для него новым и необычным. Отсюда возникали его смущение и любопытный взгляд исподтишка, с каким он, стараясь быть незамеченным, рассматривал незнакомые ему лица. Отсюда же проистекала постоянная настороженность молодого Есенина и та пытливая жадность, с которой он прозревал новизну».

Слух о явлении молодого крестьянского поэта, подающего большие надежды, быстро распространился по всему Петербургу. Восторженный Рюрик Ивнев утверждал:

– Литературная летопись не отмечала более быстрого и лёгкого вхождения в литературу. Всеобщее признание свершилось буквально в какие-нибудь несколько недель. Я уже не говорю про литературную молодёжь. Но даже такие «метры», как Вячеслав Иванов и Александр Блок, были очарованы и покорены есенинской музой.

Дружеские отношения между Есениным и Р. Ивневым установились 27 марта. В этот день Рюрик подарил Сергею Александровичу своё стихотворение:

Я тусклый, городской, больной,

Изношенный, продажный, чёрный.

Тебя увидел, и кругом

Запахло молоком, весной,

Травой густой, листвой узорной,

Сосновым свежим ветерком…

В ответ Есенин вручил новому другу стихотворение «Побирушка»:

Плачет девочка-малютка у окна больших хором,

А в хоромах смех весёлый так и льётся серебром.

Плачет девочка и стынет на ветру осенних гроз,

И ручонкою иззябшей вытирает капли слёз…

На следующий день Рюрик видел Есенина на большом вечере поэтов в Доме армии и флота и был удивлён познаниями Сергея Александровича в литературе:

– Как выяснилось на этом вечере, Есенин был прекрасно знаком с современной литературой, особенно со стихами. Не говоря уже о Бальмонте, Городецком, Брюсове, Гумилёве, Ахматовой, он хорошо знал произведения других писателей. В этот вечер все познакомившиеся с Есениным поняли, каким талантом обладает этот на вид скромный юноша.

«Но понимал ли это сам поэт?» – задавал себе вопрос Ивнев и так отвечал на него:

– Казалось, что он ещё и сам не оценил самого себя. Но это только казалось, пока вы не видели его глаз. Стоило вам встретиться взглядом с его глазами, как «тайна» его обнаруживалась, выдавая себя: в глазах его прыгали искорки. Он был опьянён запахом славы и уже рвался вперёд. Конечно, он знал себе цену. И скромность его была лишь тонкой оболочкой, под которой билось жадное, ненасытное желание победить всех своими стихами, покорить, смять.

Не прост был Сергей Александрович, хватало в нём от лукавого. Даже в автобиографии писал: «Девятнадцати лет попал в Петербург проездом в Ревель к дяде». А в столице первое время рассказывал, что с голодухи направился в Ревель в надежде устроиться в порту грузчиком бочки катать; да вот повезло – задержался. На этот есенинский миф о себе его московский приятель А. Б. Мариенгоф говорил:

– Да какие там бочки – за мировой славой в Санкт-Петербург приехал, за бронзовым монументом. Многослойность натуры «простого» рязанского парня с обаятельной улыбкой отмечал и Р. Ивнев:

«У него было удивительное умение перевести на „шутливые рельсы“ самый серьёзный разговор и, наоборот, шутливый разговор незаметно перевести в серьёзный. Иногда, как бы тасуя карты разговора, он, хитро улыбаясь, нащупывал мнение собеседника быстрыми вопросами, причём сразу нельзя было понять, говорит он серьёзно или шутит. Как-то беседуя с ним, я сказал, что у него хитрые глаза. Он засмеялся, зажмурился, потом открыл свои повеселевшие глаза и спросил улыбаясь:

– Хитрые? Ты находишь, что они хитрые? Значит, считаешь, что я хитрый? Да?

Он очень огорчился, когда я ему ответил, что хитрые глаза совсем не означают, что он хитрый.

– Пойми меня, – объяснил я ему, – что хитрость в том и заключается, чтобы о ней никто не догадывался. А если хитрость сама вылезает наружу, сияет в глазах и как бы довольна, что её замечают, какая же это хитрость?

Но Есенин не сдавался, он не скрывал своего огорчения моим „разъяснением“ и продолжал:

– Но как могут глаза быть хитрыми, если сам человек не хитёр?

– Значит, я неправильно выразился. Не хитрые, а кажущиеся хитрыми.

– Нет, нет, – не унимался Есенин, – вот ты хитришь со мной. Назвал хитрым, а теперь бьёшь отбой.

– Можно подумать, что ты цепляешься за хитрость, как за высшую добродетель.

– Нет, нет, ты мне отвечай на вопрос: я хитрый? Да?

– Нет, ты совсем не хитрый. Но хочешь казаться хитрым.

– Значит, я всё же хитрый, раз хочу быть хитрым.

– Самый хитрый человек – это тот, о хитрости которого никто не подозревает. Хитёр тот, о хитрости которого узнают только после его смерти, а какая же это хитрость, если о ней все знают при жизни?

Есенин слушал меня внимательно. Над последней фразой он задумался. Потом, тряхнув головой, засмеялся:

– Ты думаешь одно, а говоришь о другом. Сам знаешь, что таких хитрецов не существует. Шила в мешке не утаишь».

30 марта редакция «Нового журнала для всех» устроила вечеринку для литературной молодёжи. Стихи читали Г. Иванов, Г. Адамович, Р. Ивнев, М. Струве… Наибольший успех имел кандидат в мэтры О. Мандельштам. Попросили читать и Есенина. На этот раз его успех был весьма относительным. Объясняя причину этого, студент, будущий мастер слова В. С. Чернявский, говорил:

– В таком профессиональном и знающем себе цену обществе он несколько проигрывал. Большинство смотрело на него только как на новинку и любопытное явление. Его слушали, покровительственно улыбаясь, добродушно хлопали его «коровам» и «кудлатым щенкам». Идиллические члены редакции были довольны, но в кучке патентованных поэтов мелькали презрительные усмешки.

В середине апреля литературный вечер устроил у себя Р. Ивнев. Рюрик снимал комнату у Павловых на Симеоновской улице, 5. Хозяева занимали весь первый этаж. Ивнев упросил их уступить большой зал библиотеки. По определению Чернявского, вечер был безалаберно-богемный и очень характерный для того времени. На нём преобладали снобы и «иронические и зеленолицые молодые поэты», которых объединяло равнодушие к женщине. Они бывали остроумны, но постоянно сплетничали и хихикали. Их называли нарицательно «юрочками», по имени наиболее характерного представителя «голубых».

Ни стихи Есенина, ни он сам этой публике не понравились. Петербургский снобизм и затаённая зависть к талантливой «деревенщине» отталкивали от него, и они поспешили закрепить за ним ярлык «кустарного петушка», сусального поэта в пейзанском[8] стиле.

После чтения стихов и чая гости собрались в небольшой комнате хозяина вечера и попросили Есенина спеть им частушки, напомнив при этом о похабных, о которых он сам говорил. С лёгкой ухмылкой Сергей согласился, но рязанская похабщина не впечатлила «избранное» общество. Слушали его плохо, по углам шушукались, раздавались отдельные выкрики. Есенин стал сбиваться и наконец замолчал. Вечер не удался, контакта со сверстниками не получилось, и поэт не жалел об этом, ориентируясь в основном на литераторов более зрелого возраста.

Таковым был М. В. Бабенчиков, преподаватель искусствоведения. С ним Сергей Александрович любил бродить по Петербургу и разговаривать, разговаривать…

«Петербург в такие минуты, – писал позднее Михаил Васильевич, – владел всеми нашими помыслами. Акварельные фасады лимонно-жёлтых и нежно-фисташковых зданий, отражающиеся в тёмной глади Невы, каналы, тенистые сады, ажурный взлёт мостов и казавшаяся гигантской фигура Медного всадника, простёршего свою длань над городом, будили в нас поэтические чувства. Помню, раз после одной из таких длинных прогулок стеклянным петербургским вечером мы остановились с Есениным на набережной Невы. Он вспоминал родную Оку, что-то говорил о своём будущем, и нам было отрадно думать, что когда-то здесь, быть может, стоял и Пушкин. Петербург, Пушкин, пушкинская эпоха были в центре художественных интересов тогдашней литературной молодёжи.

Несмотря на всю откровенность, с какой Есенин говорил о себе, некоторая сторона его жизни долго оставалась для меня неизвестной. Я почти ничего не знал о его пребывании перед тем в Москве, и большинство рассказов Есенина сводилось к детским годам, проведённым в родной рязанской деревне. Вспоминая со мной о своём деревенском прошлом, молодой Есенин радостно и весело раскрывал себя. И самые слова, произносимые им по этому поводу, были тоже какими-то особенными, солнечными, лучезарными, не похожими на обычные будничные слова. А голос чистым и звонким.

– Весенний! Есенин! – невольно как-то вырвалось у меня при взгляде на его сияющее улыбчивое лицо.

И он тотчас же на лету подхватил мою шутку.

– Весенний! Есенин! Ловко ты это придумал, хотя и не сам, сознайся, а Лев Толстой. Есть у него в „Войне и мире“ что-то вроде. Люблю и боюсь я этого старика. А отчего, не знаю. Даже во сне вижу. Махонький такой, мохнатенький, вроде лесовика. Идёт, палкой суковатой постукивает. И вдруг как заорёт:

„Серёга! Зачем дом бросил!“»

В Константинове. Лето 1915-го. Домом для Есенина была не созданная им семья (жена и сын), а Константиново. Проездом в пенаты он остановился на два дня в Москве. А. Р. Изряднова, любящая и всепрощающая, была счастлива жалким подарком судьбы и с благодарностью говорила, приукрашивая горькую действительность:

– В мае приехал в Москву уже другой. Был всё такой же любящий, внимательный, но не тот что уехал. Немного побыл в Москве, уехал в деревню, писал хорошие письма[9].

В Константинове Сергей Александрович, пробыл пять месяцев, с 1 мая по 29 сентября. Там он написал свою единственную повесть «Яр» и подготовил к печати первый сборник стихов «Радуница». Возвращению в родное село посвятил следующие строки:

Туча кружево в роще связала,

Закурился пахучий туман.

Еду грязной дорогой с вокзала

Вдалеке от родимых полян.

Лес застыл без печали и шума,

Виснет темь, как платок, за сосной.

Сердце гложет плакучая дума…

Ой, не весел ты, край мой родной.

Пригорюнились девушки-ели,

И поёт мой ямщик наумяк[10]:

«Я умру на тюремной постели,

Похоронят меня кое-как».

Не эта ли песня навела и Есенина на невесёлые мысли?

Я одну мечту, скрывая, нежу,

Что я сердцем чист.

Но и я кого-нибудь зарежу

Под осенний свист.

И меня по ветряному свею,

По тому ль песку,

Поведут с верёвкою на шее

Полюбить тоску.

И когда с улыбкой мимоходом

Распрямлю я грудь,

Языком залижет непогода

Прожитой мой путь.

Странное, настораживающее впечатление производит стихотворение «В том краю, где жёлтая крапива…». Откуда это провидческое указание на свою судьбу и столь раннее подытоживание пройденного пути? Прозрение! С этой стороной творчества Есенина читатель столкнётся ещё не раз.

Находясь в Константинове, Сергей Александрович вёл переписку с Н. А. Клюевым и Л. Каннегисером. О последнем Есенин писал В. С. Чернявскому:

«Дорогой Володя! Радёхонек за письмо твоё. Жалко, что оно меня не застало по приходе. Поздно уже я его распечатал. Приезжал тогда ко мне Каннегисер. Я с ним пешком ходил в Рязань, и в монастыре были, который далеко от Рязани. Ему у нас очень понравилось. Всё время ходили по лугам, на буграх костры жгли и тальянку слушали. Водил я его и на улицу. Девки ему очень по душе. Полюбилось так, что ещё хотел приехать. Мне он понравился ещё больше, чем в Питере» (6, 71).

Сергей познакомился с Леонидом в самом начале своего приезда в Петербург. Молодые люди сразу сдружились и вместе посещали всяческие собрания и вечера. Марина Цветаева, знавшая их, писала в эссе «Нездешний вечер»:

М. Цветаева

«Лёня, Есенин. Неразрывные, неразлучные друзья. В их лице, в столь разительно разных лицах сошлись, слились две расы, два класса, два мира. Сошлись – через всё и вся – поэты.

Так и вижу их две сдвинутые головы – на гостиной банкетке, в хорошую мальчишескую обнимку, сразу превращавшую банкетку в школьную парту… Лёнина черная головная гладь, Есенинская сплошная кудря, курча, есенинские васильки, Лёни-ны карие миндалины. Приятно, когда обратно – и так близко. Удовлетворение, как от редкой и полной рифмы…»

Пребывание в Константинове Каннегисеру очень понравилось, и 21 июля он писал о своих впечатлениях из Брянска:

«Дорогой Серёжа, вот уже почти 10 дней, как мы расстались! А кажется, что ещё гораздо больше: я был в разных местах, и от этого время всегда растягивается и представляется более долгим, хотя проходит скорее.

А был я в Туле, в Ясной Поляне, в Орле и целых 5 дней провёл в Брянске, где сначала ждал денег, а потом парохода. Теперь я дождался и того и другого и сегодня ночью отбываю в Чернигов. Дальнейшие мои намерения ещё не выяснились, мой адрес – даю тебе в Чернигове: пиши туда до востребования.

Как твои дела? Не уехал ли в Москву? Пишешь ли? Я бы очень хотел повидать тебя опять поскорее, т. к. в те дни, что провел у тебя, сильно к тебе привык. Очень мне у вас было хорошо! И за это вам – большое спасибо!

Через какую деревню или село я теперь бы ни проходил (я бываю за городом) – мне всегда вспоминается Константиново и не было еще ни разу, чтобы оно побледнело в моей памяти или отступило на задний план перед каким-либо другим местом. Наверное знаю, что запомню его навсегда. Я люблю его.

Ходил вчера в Свияжский монастырь: он в шестнадцати верстах от города, на берегу Десны. Дорога ведёт по возвышенной части берега, но она пыльная, и я шёл стёжками вдоль реки и, конечно, вспомнил другую реку, другие стёжки по траве и рядом со мною – босого и весёлого мальчика. Где-то он теперь? И вспоминает ли также и он небритую и загорелую физиономию спутника, не умевшего лазить по горам, но любовно запоминавшего „Улогого“ и „Разбойника“…

Передай, пожалуйста, сердечный привет Татьяне Фёдоровне, Кате, Шурке и Лене, а тебя нежно целую и жму руку.

Твой Л. Каннегисер».

М. Цветаева отмечала, что Каннегисер слишком хрупок и нежен – цветок. «Старинный томик „Медного всадника“ держит в руке – как цветок, слегка отстранив руку – саму как цветок. Что можно сделать такими руками?»

Оказалось – многое, например большевистский террор, вызванный убийством Каннегисером палача М. Урицкого. Но это ещё впереди, а пока отметим, что своему другу Есенин посвятил стихотворения «Даль подёрнулась туманами…» и «Ещё не высох дождь вчерашний…».

Ещё не высох дождь вчерашний

В траве зелёная вода!

Тоскуют брошенные пашни,

И вянет, вянет лебеда.

Брожу по улицам и лужам,

Осенний день пуглив и дик.

И в каждом встретившемся муже

Хочу постичь твой милый лик.

Ты всё загадочней и краше

Глядишь в неясные края.

О, для тебя лишь счастье наше

И дружба верная моя.

И если смерть по божьей воле

Смежит глаза твои рукой,

Клянусь, что тенью в чистом поле

Пойду за смертью и тобой.

К счастью, не пришлось Сергею Александровичу пойти за смертью друга – в марте 1918 года их пути разошлись.

…Н. А. Клюева Есенин не знал. Впервые услышал об этом поэте от С. М. Городецкого и загорелся желанием познакомиться с ним. 24 апреля отправил ему открытку:

«Дорогой Николай Алексеевич!

Читал Ваши стихи, много говорил о Вас с Городецким и не могу не писать Вам. Тем более тогда, когда у нас есть с Вами много общего. Я тоже крестьянин и пишу так же, как Вы, но только на своём рязанском языке. Стихи у меня в Питере прошли успешно. Из 60 принято 51. Взяли „Северные записки“, „Русская мысль“, „Ежемесячный журнал“ и др. А в „Голосе жизни“ есть обо мне статья Гиппиус.

Я хотел бы с Вами побеседовать о многом, но ведь „через быстру реченьку, через тёмненький лесок не доходит голосок“. Если Вы прочитаете мои стихи, черканите мне о них. Осенью Городецкий выпускает мою книгу „Радуница“. В „Красе“ я тоже буду. Мне очень жаль, что я на этой открытке ничего не могу ещё сказать. Жму крепко Вашу руку. Рязанская губ., Рязанский у., Кузьминское почт. отд., село Константиново, Есенину Сергею Александровичу[11]» (6, 66).

В начале мая пришёл ответ. Клюев писал: «Милый братик, почитаю за любовь узнать тебя и говорить с тобой, хотя бы и не написала про тебя Гиппиус статьи и Городецкий не издал твоих песен. Если что имеешь сказать мне, то пиши немедля. Мне многое почувствовалось в твоих словах, продолжи их, милый, и прими меня в сердце своё».

Здесь надо отметить, что Есенин придавал большое значение критике и тщательно собирал все отзывы о себе и своём творчестве. Но, находясь вне столицы, не знал о рецензии Зои Бухаро-вой, появившейся 11 июня в официальной газете «Петербургские ведомости». Подводя итоги пятидесятидневного пребывания Сергея Александровича в Петербурге, рецензент писала:

«Из рязанской губернии приезжал 19-летний крестьянский поэт Сергей Есенин. Отдельные кружки поэтов приглашали юношу нарасхват. Он спокойно и сдержанно слушал стихи модернистов, чутко выделял лучшее в них, но не увлекаясь никакими футуристическими зигзагами. Стихи его очаровывают прежде всего своей непосредственностью; они идут прямо от земли, дышат полем, хлебом и даже прозаическими предметами крестьянского быта».

Приводя как пример стихотворение «Пахнет рыхлыми драчёнами…», Бухарова замечала: «Вот поистине новые слова, новые темы, новые картины! В каждой губернии целое изобилие своих местных выражений, несравненно более точных, красочных и метких, чем пошлые, вычурные словообразования Игоря Северянина, Маяковского и их присных».

Лестное сравнение и, так сказать, перспективное: Есенин и Маяковский будут соперничать друг с другом все последующие годы. Но вернёмся к адресату нашего героя.

Клюев уже был признанной фигурой в литературной среде, получить от него такое ласковое и ободряющее письмо – лестно, и молодой поэт успокоился: на следующие послания олончанина не ответил. А тот волновался и умасливал рязанца: «Я очень люблю тебя, Серёжа, заочно – потому что слышу твою душу в твоих писаниях…»

В последнем, августовском письме Клюев показывает себя наставником младшего собрата по перу, предостерегает его от двоедушия петербургского общества, делится своим опытом пребывания в нём. Это письмо интересно раскрытием взгляда на это общество человеком «от сохи». «Я помню, – писал Николай Алексеевич, – как жена Городецкого в одном собрании, где на все лады хвалили меня, выждав затишья в разговоре, вздохнула, закатила глаза и изрекла:

– Да, хорошо быть крестьянином.

Подумай, товарищ, не заключается ли в этой фразе всё, что мы с тобой должны возненавидеть и чем обижаться кровно. Видите ли – не важен дух твой, бессмертное в тебе, и интересно лишь то, что ты, холуй и хам-смердяков, заговорил членораздельно.

Мы с тобой козлы в литературном огороде, и только по милости нас терпят в нём. В этом огороде есть немало колючих кактусов, избегать которых нам с тобой необходимо для здравия как духовного, так и телесного.

Особенно я боюсь за тебя: ты как куст лесной шипицы, который чем больше шумит, тем больше осыпается. Твоими рыхлыми драчёнами[12] объелись все поэты, но ведь должно быть тебе понятно, что это после ананасов в шампанском. Я не верю в ласки поэтов-книжников и не лягать их тебе не советую. Верь мне. Слова мои оправданы опытом. Ласки поэтов – это не хлеб животный, а „засахаренная крыса“, и рязанцу и олончанину это блюдо по нутру не придёт, и смаковать его нам прямо грешно и безбожно. Быть в траве зелёным и на камне серым – вот наша с тобой программа, чтобы не погибнуть».

Н. Клюев и С. Есенин. Художник В. А. Юнгер, 1915 г.

Клюев сразу понял, что в литературу пришёл отнюдь не мальчик с многообещающим дарованием, не сказочный херувим, а уже зрелый и самобытный поэт. Особенно подкупили Николая Алексеевича, человека глубоко религиозного, стихотворения Есенина с образом Иисуса Христа, воплощённого в земных страдальцах – в людях:

Я вижу – в просиничном плате,

На легкокрылых облаках,

Идёт возлюбленная Мати

С Пречистым Сыном на руках.

Она несёт для мира снова

Распять воскресшего Христа:

«Ходи, мой сын, живи без крова,

Зорюй и полднюй у куста».

И в каждом страннике убогом

Я вызнавать пойду с тоской,

Не помазуемый ли Богом

Стучит берестяной клюкой.

И может быть, пройду я мимо

И не замечу в тайный час,

Что в елях – крылья херувима,

А под пеньком – голодный Спас.

Путь наверх

«Полюбили рязанского Леля». В Константинове Есенин находился пять месяцев, в Петроград вернулся 1 октября. Уже на следующий день встретился с Клюевым; а 25-го они вместе выступили на концерте в зале Тенишевского училища. Клюев держался степенно, говорил нараспев глуховатым тенорком. Был он среднего роста, плечистый, с густо напомаженной головой. Одной из зрительниц он показался вдвое старше Есенина. О последнем она говорила:

– Рядом с Клюевым Есенин, простой, искренний, производил чарующее впечатление: в его внешности было что-то лёгкое и ясное. Блондин с почти льняными, светлыми волосами, слегка вьющимися, Есенин был довольно коротко острижен, глаза голубовато-серые, очень живые и серьёзные, внимательные, но с какими-то удивительно озорными искорками, которые то вспыхивали, то вновь исчезали. Вообще он был красив неброской славянской красотой.

Есенин был в белой с серебром рубашке, которая положила начало театрализации его выступлений, приведшей к поддёвкам и сафьяновым сапогам.

«Петроградские ведомости» так откликнулись на этот концерт: «Когда-нибудь мы с умилением и восторгом вспомним о сопричастности нашем к этому вечеру, где впервые предстали нам ясные „ржаные лики“ двух крестьянских поэтов, которых скоро с гордостью узнает и полюбит вся Россия.

Робкой, застенчивой, непривычной к эстраде походкой вышел к настороженной аудитории Сергей Есенин. Хрупкий девятнадцатилетний крестьянский юноша с вольно вьющимися золотыми кудрями, в белой рубашке, высоких сапогах, сразу уже одним милым доверчиво-добрым, детски чистым своим обликом властно приковал к себе все взгляды.

И когда он начал с характерными рязанскими ударениями на „о“ рассказывать меткими, ритмическими строками о страданиях, надеждах, молитвах родной деревни („Русь“), когда засверкали перед нами необычные по свежести, забытые по смыслу, а часто и совсем незнакомые обороты, слова, образы, когда перед нами предстал овеянный ржаным и лесным благоуханием „Божией милостью“ юноша-поэт, – размягчились, согрелись холодные, искушённые, неверные, тёмные сердца наши, и мы полюбили рязанского Леля».

Вечер в зале Тенишевского училища организовал С. М. Городецкий. Это было его последнее деяние для Есенина. В ноябре их пути разошлись. Ближайшим другом, учителем и постоянным спутником молодого поэта стал Н. А. Клюев. Началась их общая работа, которая проходила под знаком верности народным истокам.

Вскоре Сергей Александрович заключил договор на издание своей первой книги: «1915 года, ноября 16 дня продал Михаилу Васильевичу Аверьянову в полную собственность право первых изданий в количестве трёх тысяч экземпляров моей книги стихов „Радуница“ за сумму сто двадцать пять рублей и деньги сполна получил.

Означенные три тысячи экземпляров М. В. Аверьянов имеет право выпустить в последовательных изданиях.

Крестьянин села Константиново Рязанского уезда и Рязанской губернии Кузьминской волости.

Сергей Александрович Есенин

Петроград, Фонтанка, 149, кв. 9».

Писал Есенин после возвращения в столицу мало: почти всё время занимали различные вечера, визиты к литераторам и в буржуазные семьи. Везде его принимали охотно. В богатых салонах сынки и дочки хозяев стремились показать чудо-крестьянина родителям. За ним ухаживали, его сажали на золочёный стул за столик с бронзовой инкрустацией. Дамы в умилении лорнировали его; а как только с упором на «о» он произносил «корова» или «сенокос», они приходили в шумный восторг:

– Повторите, как вы сказали? Ко-ро-ва? Нет, это замечательно! Это прелестно!

За трогательную и «нездешнюю» внешность Есенина называли «пастушком», «Лелем» и «ангелом». Женщины из литературной богемы открыто притязали на его любовь, Сергей относился первоначально к ним с вежливым опасением и приводил ближайших друзей в весёлое настроение своими сомнениями по поводу чистоты намерений девиц.

– Они, пожалуй, тут все больные, – часто повторял он.

В. С. Чернявский говорил по этому поводу:

– На первых порах Есенину пришлось со смущением и трудом избавляться от упорно садившейся к нему с ласками на колени маленькой поэтессы, говорящей всем о себе тоненьким голосом, что она живёт в мансарде «с другом и белой мышкой». Другая, сочувствующая адамизму, разгуливала перед ним в обнажённом виде, и он не был уверен, как к этому отнестись; в Питере и такие штуки казались ему в порядке вещей. Третья, наконец, послужила причиной его ссоры с одним из приятелей, оказавшись особенно решительной. Он ворчал шутливо: «Я и не знал, что у вас в Питере эдак целуются. Так присосалась, точно всего губами хочет вобрать». Но вся эта женская погоня за неискушённым и, конечно, особенно привлекательным для гурманок «пастушком» – так, по словам Сергея, ничем и не кончилась до первой его поездки в качестве эстрадного поэта в Москву.

Совсем другим увидел молодого поэта литературовед Л. М. Клейнборт, тоже способствовавший широкому признанию Есенина: «Он как-то обратил внимание на стихи, присланные одной поэтессой из Москвы. Заглянув в стихи, усмехнулся.

– Чему вы? – спросил я.

– Знаю я эту… блудницу… Ходил к ней.

– Ходили? – переспросил я.

– Да, не один. Ходили мы к ней втроём… вчетвером…

– Втроём… вчетвером? – с удивлением повторил я. – Почему же не один?

– Никак невозможно, – озорной огонь заблестел в его глазах. – Вот – не угодно ли?

Он прочёл четыре скабрезных стиха.

– Это её! – сказал он. – Кто её „мёда“ не пробовал!

Мне бросились в глаза очертания его рта. Они совсем не гармонировали с общим обликом его, таким тихим и ясным. Правда, уже глаза его были лукавы, но в то же время всё же наивны. Губы же были чувственны; за этой чувственностью пряталось что-то, чего недоговаривал общий облик.

Он вдруг сказал: «Я баб люблю лучше… всякой скотины. Иной раз совсем без ума станешь».

Это неэстетичное определение поэтом-лириком лучшей половины человечества исчерпывающе определяет его отношение к женщине: загорался на месяц-два, а потом не знал, куда сбежать. Длительных привязанностей у него не было. А то, что он называл любовью, было просто сильной страстью, о чём он и сам неоднократно говорил.

Зимой 1915/16 года Есенин был частым посетителем кабаре «Привал комедиантов»[13]. Итак, цитируем:

«В „Бродячей собаке“, где мы часто бывали с Есениным и где было всегда шумно, но не всегда весело, встречалось великое множество самых разнообразных людей, начиная с великосветских снобов и заканчивая маститыми литераторами и актёрами. „Собаку“ почти ежедневно посещали поэты-царскосёлы во главе с Гумилёвым и Ахматовой и целая свора представителей „обойной“ поэзии, получившей такую злую кличку после того, как сборник стихов этой группы вышел напечатанным на обойной бумаге.

В „Собаке“ играли, пели, сочиняли шуточные экспромты, танцевали, рисовали шаржи друг на друга самые знаменитые артисты и художники. Здесь я много раз слышал Маяковского, Игоря Северянина, Есенина, читавших впервые свои новые стихи. Когда Есенин читал, глядя на него, мне всегда казалось почти невероятным, что где-то глубоко-глубоко внутри этого щуплого с виду паренька с лукаво бегающими глазками и типичной повадкой деревенского жителя струится неиссякаемый родник кристально чистой поэзии».

Встречи. Зимний период пребывания Есенина в Петрограде оказался плодотворным в смысле знакомств с интересными и незаурядными людьми: с А. М. Горьким, И. Е. Репиным, А. А. Ахматовой, Н. С. Гумилёвым и М. И. Цветаевой.

У маститого писателя молодой поэт восторга не вызвал:

– Впервые я увидел Есенина в Петербурге, где-то встретил его вместе с Клюевым. Он показался мне мальчиком пятнадцати – семнадцати лет. Кудрявенький и светлый, в голубой рубашке, в поддёвке и сапогах с набором, он очень напомнил слащавенькие открытки Самокиш-Судковской, изображавшей боярских детей, всех с одним и тем же лицом. Есенин вызвал у меня неяркое впечатление скромного и несколько растерявшегося мальчика, который сам чувствует, что не место ему в огромном Петербурге[14].

А. А. Ахматова и Н. С. Гумилёв жили в Царском Селе. Есенин и Клюев посетили их 25 декабря. С собой незваные гости прихватили «Биржевые ведомости» за этот день; в номере было напечатано одно из ранних стихотворений Сергея:

Край любимый! Сердцу снятся

Скирды солнца в водах лонных.

Я хотел бы затеряться

В зеленях твоих стозвонных.

По меже, на перемётке,

Резеда и риза кашки.

И вызванивают в чётки

Ивы – кроткие монашки.

Курит облаком болото,

Гарь в небесном коромысле.

С тихой тайной для кого-то

Затаил я в сердце мысли.

Всё встречаю, всё приемлю,

Рад и счастлив душу вынуть.

Я пришёл на эту землю,

Чтоб скорей ее покинуть.

Анна Андреевна вспоминала: «Немного застенчивый, беленький, кудрявый, голубоглазый и донельзя наивный, Есенин весь сиял, показывая газету. Я сначала не понимала, чем было вызвано это его сияние. Помог понять, сам не очень мною понятый, его „вечный спутник“ Клюев.

– Как же, высокочтимая Анна Андреевна, – расплываясь в улыбку и топорща моржовые усы, почему-то потупив глазки, проворковал, да, проворковал сей полудьяк, – мой Серёженька со всеми знатными пропечатан, да и я удостоился».

А. Ахматова. Художник Ю. Анненков

Номер газеты посвящался Дню Рождества Христова, и в нём были представлены произведения широко известных писателей и поэтов: Л. Андреева, Белого, Брюсова, Блока, Бунина, Волошина, Гиппиус, Мережковского, Ремизова, Скитальца, Сологуба, Тренёва, Тэффи, Шагинян, Щепкиной-Куперник. В этот «Ноев ковчег» Иероним Ясинский, председатель литературно-художественного общества «Страда», собрал всех, даже совершенно несовместимых авторов, руководствуясь одним принципом – их известностью. Немудрено было, понимая это, и засиять.

Конечно, Сергей Александрович прочитал Ахматовой поднесённое ей стихотворение, и она зачарованно слушала его:

– Читал он великолепно. Я просила ещё читать, и он читал. Читая, Есенин был ещё очаровательнее. Иногда он прямо смотрел на меня, и в эти мгновения я чувствовала, что он действительно «всё встречает, всё приемлет», одно тревожило, и эту тревогу за него я так и сохранила, пока он был с нами, тревожила последняя строка: «Я пришёл на эту землю, чтоб скорей её покинуть».

Тревожила долго, ведь Ахматова была русской Кассандрой: «…гибель накликала милым, и гибли один за другим». Анна Андреевна проводила в царство теней своего ближайшего друга Николая Владимировича Недоброво за три года до его реальной смерти. В стихотворении «Не быть тебе в живых…» предсказала смерть Гумилёва, а позднее и гибель Есенина:

Так просто можно жизнь покинуть эту,

Бездумно и безбольно догореть,

Но не дано Российскому поэту

Такою светлой смертью умереть.

Всего верней свинец душе крылатой

Небесные откроет рубежи,

Иль хриплый ужас лапою косматой

Из сердца, как из губки, выжмет жизнь.

Стихотворение это называется «Памяти Сергея Есенина» и написано при его жизни! Поэтому никто его не знал: обнаружено оно было в архиве Ахматовой после её кончины. Своим проклятым даром она мучилась, и мало кто знал о нём.

Есенин, кстати, обладал высокой степенью предчувствия. На встречу с Ахматовой он шёл с интересом и ожиданием чуда. Приняли его хорошо. Анна Андреевна подарила ему поэму «У самого моря» (с дарственной надписью, конечно). Гумилёв – свой сборник «Чужое небо». Расстались дружески, и всё же что-то долго угнетало поэта. После возвращения Есенина от Ахматовой его видела З. И. Ясинская и с удивлением писала:

«Помню, как волновался Есенин накануне назначенного свидания с Анной Ахматовой: говорил о её стихах и о том, какой он её себе представляет, и как странно и страшно, именно страшно, увидеть женщину-поэта, которая в печати открыла сокровенное своей души.

Вернувшись от Ахматовой, Есенин был грустным, заминал разговор, когда его спрашивали о поездке, которой он так ждал. Потом у него вырвалось:

– Она совсем не такая, какой представлялась мне по стихам.

Он так и не смог объяснить нам, чем же не понравилась ему Анна Ахматова, принявшая его ласково, гостеприимно. Он не сказал определённо, но как будто жалел, что поехал к ним».

Больше они никогда не виделись и, по-видимому, неслучайно.

«Старики». Зоя Иеронимовна была дочерью И. И. Ясинского, у которого часто собирались петербургские литераторы старшего поколения. Жили Ясинские в Лесном (Головинская улица), на Чёрной речке. Это была окраина Петербурга, в которой смешались старомодный уют века прошлого с веком нынешним. Дом Иеронима Иеронимовича напоминал просторную зимнюю дачу, гостиная которой вмещала до сорока человек. С осени в Лесном стал часто бывать Есенин. На Зою Сергей Александрович произвёл чарующее впечатление.

«Мне, – вспоминала она, – сверстнице Есенина, молодой поэт показался немного старше своих лет, ему можно было дать и двадцать один год: на лице лежала печать озабоченности, житейского опыта. Он был немного выше среднего роста. Одевался по-европейски и никакой русской поддёвки не носил. Костюм, по-видимому, купленный в магазине готового платья, сидел хорошо на ладной фигуре, под костюмом – мягкая рубашка с отложным воротничком. Носил он барашковую шапку и чёрное пальто. Так одевались тогда в Питере хорошо зарабатывавшие молодые рабочие.

Есенин имел городской вид и отнюдь не производил впечатления провинциала, который „может потеряться в большом городе“. Держался он со скромным достоинством и не отличался застенчивостью».

В 1915 году Ясинскому было шестьдесят пять лет, примерно таковым являлось и его окружение. «Старики» вспоминали былое. Рассказы их о Тургеневе, Гончарове, Салтыкове-Щедрине, Гаршине, Софье Перовской и Кибальчиче в ярких картинах воспроизводили историю последнего полувека, были занимательны и поучительны. Конечно, говорили о войне, о правительственных перемещениях, воровстве в армии и разложении самодержавия.

На таких собраниях Есенин читал стихотворения, в которых больше чувствовался «крестьянский дух». Их встречали с одобрением, обсуждали и разбирали. Ясинский, ссылаясь на классиков, советовал Сергею Александровичу соблюдать правила русской грамматики, не злоупотреблять словами, которые непонятны читателям, не отсекать слоги в словах и в падежных окончаниях. Словом, поэт не без пользы проводил время среди «стариков» Лесного.

Есенина приглашали в самые разные семьи. «Помню, – писал В. С. Чернявский, – случилось мне быть спутником Сергея в очень аристократическом доме, где всё было тихо и строго. Его позвали прочесть стихи старому, очень почтенному академику, знатоку литературы и мемуаристу[15]. В чопорной столовой хозяйка дома тихонько выражала удивление, что он такой „чистенький и воспитанный“, несмотря на простую ситцевую рубашку, что он как следует держит ложку и вилку и без всякой мещанской конфузливости отвечает на вопросы».

Нет, Есенин всё-таки робел перед сановным академиком и, когда тот обращался к нему, норовил встать. Чернявский тихонько дёргал за рубашку, чтобы он сидел. Старик снисходительно слушал чтение стихов, одобрял их, но не без замечаний:

– Милый друг, а Пушкина вы читали? Ну так вот, подумайте сами, мог ли сказать Пушкин, что рука его крестится «на извёстку колоколен»?

Запели тёсаные дроги,

Бегут равнины и кусты.

Опять часовни на дороге

И поминальные кресты.

Опять я тёплой грустью болен

От овсяного ветерка.

И на извёстку колоколен

Невольно крестится рука.

Последовало длинное поучение о грамматике и чистоте русского языка. Покрасневший Есенин стоял вытянувшись в струнку.

«Старики» с самыми добрыми намерениями наставляли молодого поэта. Тот же И. И. Ясинский советовал:

– Пишите просто, к этому вы всё равно придёте, милочка. Читайте больше Пушкина, читайте и перечитывайте Пушкина по два часа ежедневно.

– Что мне Пушкин! – взорвался Есенин. – Я буду больше Пушкина!

Это «скромное» заявление было сделано на заседании общества поэтов имени Константина Случевского. Ошарашенные такой амбициозностью двадцатилетнего поэта, члены общества молчали.

Замечательный лирик был крайне самолюбив и с трудом сдерживал барственно-покровительственное отношение сильных мира сего. Характерен в этом плане случай у графини Клейнмихель, представительницы одного из крайних монархических течений. В один из «четвергов» графини в шикарном особняке на Сергиевской собралось общество, близкое к придворным кругам. «За парадным ужином, – рассказывает современник, – под гул разговоров, звон посуды и лязг ножей, Есенин читал свои стихи и чувствовал себя в положении ярмарочного фигляра, которого едва удостаивают высокомерным любопытством. Он сдерживал закипавшую в нём злость и проклинал себя за то, что согласился сопутствовать Клюеву. Когда они собрались уходить и надевали в передней свои тулупы, важный старик дворецкий с густыми бакенбардами вынес им на серебряном подносе двадцать пять рублей.

– Это что? – спросил Есенин, внезапно багровея.

– По приказанию её сиятельства, вам на дорожку-с!

– Поблагодарите графиню за хлеб-соль, а деньги возьмите себе! На нюхательный табак!

И ушёл, хлопнув дверью».

Выступления в Москве. 1916 год начался для Есенина с поездки в Москву. 7–10 января он вместе с Клюевым выступал в лазарете для раненых при Марфо-Мариинской общине (Б. Ордынка, 34). Это медицинское заведение находилось под патронажем великой княгини Елизаветы Фёдоровны, сестры императрицы. 12-го неразлучная пара была уже в доме самой великой княгини. Художник М. В. Нестеров, оказавшийся среди приглашённых, оставил зарисовку выступавших:

«В противоположном конце комнаты сидели сказители. Их было двое: один молодой, лет двадцати, кудрявый блондин, с каким-то фарфоровым, как у куколки, лицом. Другой – сумрачный, широколицый брюнет лет под сорок. Оба были в поддёвках, в рубахах-косоворотках, в высоких сапогах».

Следующее выступление Есенина и Клюева проходило в галерее Лемерсье на Петровке. Организовало его Общество свободной эстетики. Литературовед и историк русской поэзии И. Н. Розанов вспоминал: «Распорядитель объявил, что стихи будут читать сначала Клюев, потом… последовала незнакомая фамилия. „Ясенин“ послышалось мне. И когда через полгода я купил только что вышедшую „Радуницу“, я не без удивления увидал, что фамилия автора начинается с „е“ и что происходит она не от „ясень“, а от „осень“, по-церковнославянски „есень“».

С. Есенин

Есенин начал своё выступление с чтения стихотворения «Сказание о Евпатии Коловрате», а Клюев – с «Беседного выигрыша»:

Народилось железное царство

Со Вильгельмищем, царищем поганым —

У него ли, нечестивца, войска – сила,

Порядового народа – несусветно…

В перерыве И. Н. Розанов прислушивался к разговорам публики. В основном говорили о Клюеве. «Но среди слушателей раздавались и голоса, отдававшие предпочтение безвестному до сих пор в Москве Есенину перед гремевшим в обеих столицах Клюевым. Мне лично Клюев показался слишком перегруженным образами, а местами и прямо риторичным. Есенина я, как и многие другие, находил проще и свежее. Были стихотворения, понравившиеся мне целиком, например „Корова“:

Дряхлая, выпали зубы,

Свиток годов на рогах.

Бил её выгонщик грубый

На перегонных полях.

Сердце неласково к шуму,

Мыши скребут в уголке.

Думает грустную думу

О белоногом телке.

Не дали матери сына,

Первая радость не прок.

И на колу под осиной

Шкуру трепал ветерок…

Кажется, первый раз в русской литературе поэт привлекал внимание к горю коровы».

К последнему замечанию Розанова можно добавить, что Сергей Александрович любил всех животных и в стихотворении «Я обманывать себя не стану…» писал: «Для зверей приятель я хороший». И, кстати, когда он находился в Москве, в «Биржевых ведомостях» было напечатано его замечательное стихотворение «Лисица»:

На раздробленной ноге приковыляла,

У норы свернулася в кольцо.

Тонкой прошвой кровь отмежевала

На снегу дремучее лицо.

Ей всё бластился в колючем дыме выстрел,

Колыхалася в глазах лесная топь.

Из кустов косматый ветер взбыстрил

И рассыпал звонистую дробь…

Выступление петербургских гостей москвичи приняли довольно сдержанно: ни бурных аплодисментов, ни охов и ахов не было. «Жавороночек», как называл Клюев своего напарника и «сына», большинству публики понравился, фамилию его запомнили. Но и только. Конечно, это было немало, но не для молодого честолюбца, избалованного своими успехами в столице. Сдержанным оказался и отчёт об этом вечере, напечатанный 22 января в московской газете «Утро России»:

«Вчера Общество свободной эстетики утроило вечер народных поэтов Н. Клюева и С. Есенина. Поэты ещё до чтения своих стихов привлекли внимание собравшихся своими своеобразными костюмами: оба были в чёрных бархатных кафтанах, цветных рубахах и жёлтых сапогах. После небольшого выступления И. И. Трояновского, указавшего, что Н. Клюев слушателям уже известен, а г. Есенин выступает в Обществе свободной эстетики первый раз, поэты начали чтение стихов. Н. Клюев прочёл былину-сказание „О Вильгельмище, царе поганыем“, а г. Есенин – сказание о Евпатии Коловрате. Затем поэты читали поочерёдно лирические стихотворения. В произведениях обоих поэтов в значительной мере нашла своё отражение современная война».

И стандартное заключение: «Оба поэта имели у слушателей успех».

Симптоматично определение выступления Есенина и Клюева в Обществе свободной эстетики А. Р. Изрядновой, гражданской жены Сергея Александровича:

Георгий Изряднов. Сын С. Есенина и А. Изрядновой

– В «Эстетике» на них смотрели как на диковинку.

Запись о пребывании Есенина в Москве занимает в воспоминаниях Анны Романовны один абзац. И в нём ни малейшего намёка на то, что Сергей Александрович был у неё и повидал сына, которому как раз 21 января исполнился год и один месяц. А это, по-видимому, было для Изрядновой более важно, чем отметить только факт пребывания отца её сына в Москве. Скорее всего, Есенин не сделал этого.

Первый сборник стихов. 24 января Есенин вернулся в Петроград. Там его ждала радость – выход первого сборника стихов. Название ему Сергей Александрович дал по празднику Радуницы (радость), который предвещал Пресветлое Воскресение, то есть новый приход Христа:

Чую радуницу Божью —

Не напрасно я живу,

Поклоняюсь придорожью,

Припадаю на траву.

Между сосен, между ёлок,

Меж берёз кудрявых бус,

Под венком, в кольце иголок,

Мне мерещится Исус.

Он зовёт меня в дубровы,

Как во царствие небес,

И горит в парче лиловой

Облаками крытый лес.

Голубиный дух от бога,

Словно огненный язык,

Завладел моей дорогой,

Заглушил мой слабый крик.

Льётся пламя в бездну зренья,

В сердце радость детских снов,

Я поверил от рожденья

В богородицын покров.

Выход сборника для двадцатилетнего поэта был, конечно, большим успехом и большой радостью. О том, как Есенин воспринял это событие, вспоминал журналист М. П. Мурашёв: «Получив авторские экземпляры, Сергей прибежал ко мне радостный, уселся в кресло и принялся перелистывать, точно пестуя первое своё детище. Потом, как бы разглядев недостатки своего первенца, проговорил:

– Некоторые стихотворения не следовало бы помещать.

Я взял книгу, разрезал упругие листы плотной бумаги и перечитывал давно знакомые строки стихов».

Из «давно знакомых стихов» Михаил Павлович процитировал стихотворение «В хате»:

Пахнет рыхлыми драчёнами;

У порога в дёжке[16] квас,

Над печурками точёными

Тараканы лезут в паз.

Вьётся сажа над заслонкою,

В печке нитки попелиц,

А на лавке за солонкою —

Шелуха сырых яиц.

Мать с ухватами не сладится,

Нагибается низко,

Старый кот к махотке[17] крадется

На парное молоко.

Квохчут куры беспокойные

Над оглоблями сохи,

На дворе обедню стройную

Запевают петухи.

А в окне на сени скатые,

От пугливой шумоты,

Из углов щенки кудлатые

Заползают в хомуты.

Стихи из будущего сборника Есенин неоднократно читал на различных вечерах. Актёр В. С. Чернявский вспоминал об одном из таких поэтических вечеров:

– С радостью начал он чтение стихов, вошедших после в «Радуницу». Первое впечатление нас совершенно пронзило – новизной, трогательностью, настоящей плотью поэтического чувства. Ему не давали отдохнуть, просили повторять, целовали его, чуть не плакали. И менее, и более экзальтированные чувствовали, что тут, в этих чужих и близких, не очень зрелых, но тёплых и кровных песнях, – радостная надежда, настоящий народный поэт. Но ему пришлось разъяснять свой словарь, мы ведь были «иностранцы» и ни «паз», ни «дёжка», ни «улогий», ни «скатый» не были нам известны.

Выход сборника хорошо встретили и критики, которые не пеняли автору за обилие диалектизмов, а, напротив, приветствовали их введение в современный русский язык, сравнивали Есенина с другими русскими поэтами, и не в их пользу. «Стихи его очаровывают, прежде всего, своею непосредственностью, – писала З. Д. Бухарова, – они идут прямо от земли, дышат полем, и даже более прозаическими предметами крестьянского обихода… Вот поистине новые слова, новые темы, новые картины! И как недалеко надо ходить за ними».

Очень лестно отозвался о поэте журнал «Вестник Европы»[18]: «Он превращает в золото поэзии всё – сажу над заслонкою, и кота, который крадётся к парному молоку, и кур, беспокойно квохчущих над оглоблями сохи, и петухов, которые запевают „обедню стройную“, и кудлатых щенков, забравшихся в хомуты. Поэзия разлита всюду. Умей только ощущать её» (1, 470).

Счастливый автор щедро раздаривал своё первое детище:

«Другу славных дел о Руси „Страде великой“ Михаилу Павловичу Мурашёву на добрую память. Сергей Есенин. 4 февраля 1916 г. Петроград».

С. Есенин. С портрета художника А. Москаленко

«Самому доброму, самому искреннейшему писателю и человеку во ипостаси дорогому Иерониму Иеронимовичу Ясинскому на добрую память от размычливых упевов сохи-дерёхи и поёмов Константиновских-Мещёрских певнозобых озёр. Сергей Есенин. 1916 г., 7 февр. Пт.».

«Максиму Горькому, писателю земли и человека, от баяшника соломенных суёмов Сергея Есенина на добрую память. 1916 г. 10 февр. Пт.».

«Другу Натану Венгрову на добрую память от ипостаси сохи-дерёхи за песни рыцаря, который ничего не ответил, когда спросили его о крови».

Молодой поэт, полный физических и творческих сил, озорничал: «Провоняю я редькой и луком и, тревожа вечернюю гладь, буду громко сморкаться в руку и во всём дурака валять…» Загадывая высоким адресатам филологические ребусы, внутренне он смеялся, представляя себе, с каким старанием они будут искать в словарях ответ на своё недоумение.

На царской службе. Мир между тем всё больше и больше погружался в кровавую трясину мировой бойни. Война требовала всё новых жертв. 25 марта на действительную службу был призван и Есенин. Перед уходом в армию он зашёл к М. П. Мурашёву – принёс ему на сохранение свои рукописи; черновые наброски передал Михаилу Павловичу со словами:

– Возьми эти наброски, они творились за твоим столом, пусть у тебя и остаются.

М. П. Мурашёв вспоминал: «За обедом мы много говорили о петроградской литературной жизни. Сергей в этот раз рассказал о своих литературных замыслах: он готовился к написанию большой поэмы. После обеда, когда перешли в кабинет, он прочёл несколько новых стихотворений и в заключение преподнёс мне свой портрет, написав на нём:

Дорогой дружище Миша,

Ты, как вихрь, а я, как замять,

Сбереги под тихой крышей

Обо мне любовь и память.

Сергей Есенин. 1916 г., 15 марта

Принимая подарок, я сказал:

– Спасибо, дорогой Сергей Александрович, за дружески тёплую надпись, но сохранить о себе память должен просить тебя я, так как я старше тебя намного и, естественно, должен уйти к праотцам раньше твоего.

– Нет, друг мой, – грустно ответил Сергей, – я недолговечен, ты переживёшь меня, ты крепыш, а я часто трушу перед трудностями. Ты умеешь бороться с жизнью.

Сергей Есенин стал звать меня с собой к Блоку.

– Уж больно хочется повидать Александра Александровича, а я уже с месяц не видал. Миша, позвони ему по телефону, может быть, у него найдётся полчаса для нас».

Блока дома не было, но ожидали его скорого прихода. Друзья решили идти наобум. Встретили их сообщением о том, что Александр Александрович звонил и сказал, что придёт поздно. Возвращались по набережной Пряжки. Вечер был тёплый. Солнце опускалось за мрачные корпуса судостроительных заводов.

Прошли набережную Мойки, вышли к Новому адмиралтейству, повернули на Английскую набережную, изобиловавшую особняками петербургской знати. Через Николаевский мост вышли к Сенатской площади. Лёд на Неве почернел, переходы по нему были закрыты. В лучах заходящего солнца набережные реки казались особенно красивыми.

– По этой набережной любил ходить Александр Сергеевич Пушкин, – задумчиво произнёс Есенин.

Здесь и расстались, каждый пошёл в свою сторону. Настроение, в котором Сергей Александрович дарил свой портрет Мурашёву, не улучшилось. Как бы продолжая разговор с ним, он набросал стихотворение на память другу:

Сегодня синели лужи

И лёгкий шептал ветерок.

Знай, никому не нужен

Неба зелёный песок.

Жили и были мы в яви,

Всюду везде одни.

Ты, как весну по дубраве,

Пьёшь свои белые дни.

Любишь ты, любишь, знаю,

Нежные души ласкать,

Но не допустит нас к раю

Наша земная печать.

Вечная даль перед нами,

Путь наш задумчив и прост.

Даст нам приют за холмами

Грязью покрытый погост.

С помощью друзей Сергей Александрович был откомандирован на службу в Царскосельском военно-санитарном поезде № 143. На нём он дважды подъезжал к линии фронта, а один раз съездил в Крым. Служба не особо отягощала его, к тому же он скоро заболел.

16 мая Есенин перенёс операцию по удалению аппендицита и после выздоровления получил на две недели увольнительный билет. В середине июня он неожиданно появился в Константинове. А. А. Есенина, младшая сестра Сергея Александровича, рассказывала:

– Полковник Ломан, под начальством которого находился Сергей, позволял ему многое, что не полагалось рядовому солдату. Поездки в деревню, домой, тоже были поблажкой полковника Ломана. Отец и мать с тревогой смотрели на Сергея: «Уж больно высоко взлетел!» Да и Сергей не очень радовался своему положению. Поэтому его приезды домой, несмотря на внешнее благополучие, оставили что-то тревожное.

Недолгое пребывание в Константинове навеяло поэту очередной лирический шедевр:

Я снова здесь, в семье родной,

Мой край, задумчивый и нежный!

Кудрявый сумрак за горой

Рукою машет белоснежной.

Седины пасмурного дня

Плывут всклокоченные мимо,

И грусть вечерняя меня

Волнует непреодолимо.

Над куполом церковных глав

Тень от зари упала ниже.

О други игрищ и забав,

Уж я вас больше не увижу!

В забвенье канули года,

Вослед и вы ушли куда-то.

И лишь по-прежнему вода

Шумит за мельницей крылатой.

И часто я в вечерней мгле,

Под звон надломленной осоки,

Молюсь дымящейся земле

О невозвратных и далёких.

Тема «о невозвратных и далёких», саднящая сердце своим «никогда», стала прочным поэтическим настроением Есенина; здесь он наиболее искренен и лиричен, поднимается до высочайших высот мастерства.

Упомянутый выше полковник Д. Н. Ломан был штаб-офицером для особых поручений при дворцовом коменданте. В автобиографии 1923 года Сергей Александрович писал о нём: «При некотором покровительстве полковника Ломана, адъютанта императрицы, был представлен ко многим льготам».

В числе этих льгот были поездки в Петроград. 3 июля Есенин оказался на вечере у М. П. Мурашёва. Собрались авторы, участвовавшие в литературных альманахах «Дружба» и «Творчество». Обсуждалась репродукция с картины Яна Стыки «Нерон, поджигающий Рим». Поинтересовались мнением Есенина.

– Не найти слов ни для оправдания, ни для обвинения, судить трудно, – тихо сказал поэт.

Тем не менее через какое-то время подошёл к столу и вписал в открытый альбом хозяина следующие строки:

Слушай, поганое сердце,

Сердце собачье моё.

Я на тебя, как на вора,

Спрятал в руках лезвиё.

Рано ли, поздно всажу я

В рёбра холодную сталь.

Нет, не могу я стремиться

В вечную сгнившую даль.

Пусть поглупее болтают,

Что их загрызла мета;

Если и есть что на свете —

Это одна пустота.

Михаил Павлович был поражён содержанием стихотворения и спросил:

– Сергей, что это значит?

– То, что я чувствую, – прозвучало в ответ.

Через десять дней Есенин опять был у Мурашёва. Пришёл и А. А. Блок. Михаил Павлович показал ему стихотворение друга. Александр Александрович внимательно прочитал его, покачал головой и позвал к себе автора:

– Сергей Александрович, вы серьёзно это написали или под впечатлением музыки?

– Серьёзно, – чуть слышно ответил Есенин.

– Тогда я вам отвечу.

И на другой странице того же альбома Блок написал следующее:

Жизнь без начала и конца.

Нас всех подстерегает случай.

Над нами – сумрак неминучий,

Иль ясность божьего лица.

Но ты, художник, твёрдо веруй

В начала и концы. Ты знай,

Где стерегут нас ад и рай.

Тебе дано бесстрастной мерой

Измерить всё, что видишь ты.

Твой взгляд – да будет твёрд и ясен.

Сотри случайные черты —

И ты увидишь: мир прекрасен.

Это был фрагмент поэмы «Возмездие», над которой Александр Александрович тогда работал.

22 июля, в день именин вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны и великой княжны Марии Николаевны в царскосельском лазарете состоялся концерт. В нём участвовал и Есенин. Он читал стихотворение «Русь», посвящённое войне:

Повестили под окнами сотские

Ополченцам идти на войну.

Загыгыкали бабы слободские,

Плач прорезал кругом тишину…

Никакого ура-патриотизма: война для крестьянина – беда, с потерей хозяина рушится весь уклад жизни, все тяготы тяжёлого физического труда ложатся на женщин и подростков. И все с внутренним трепетом ждут известий с фронта:

Затомилась деревня невесточкой —

Как-то милые в дальнем краю?

Отчего не уведомят весточкой,

Не погибли ли в жарком бою?

Да нет, вот же пишут, что живы и здоровы, обещают скоро вернуться, скучают по дому и детям:

Они верили в эти каракули,

Выводимые с тяжким трудом,

И от счастья и радости плакали,

Как в засуху над первым дождём.

Бабы, невесты, ополченцы, матери, ребятня заполняют строфы стихотворения. Для них война не героический подвиг, а неизбежная работа, такой же труд, как и в их повседневной жизни. И от него не отвертишься: хочешь не хочешь, а выполняй. Словом, перед нами Русь со всеми тяготами и радостями народной жизни.

Императрица Александра Фёдоровна с дочерьми Татьяной и Ольгой

Стихотворение имело успех и получило одобрение императрицы. «Она, – писал Есенин в одной из своих автобиографий, – после прочтения моих стихов сказала, что стихи мои красивые, но очень грустные. Я ответил ей, что такова вся Россия».

По заданию Д. Н. Ломана Сергей Александрович написал к именинам царских персон стихотворение, посвящённое великим княжнам, которое и было на концерте вручено им:

В багровом зареве закат шипуч и пенен,

Берёзки белые горят в своих венцах.

Приветствует мой стих младых царевен

И кротость юную в их ласковых сердцах.

Где тени бледные и горестные муки,

Они тому, кто шёл страдать за нас,

Протягивают царственные руки,

Благословляя их к грядущей жизни час.

На ложе белом, в ярком блеске света,

Рыдает тот, чью жизнь хотят вернуть…

И вздрагивают стены лазарета

От жалости, что им сжимает грудь.

Всё ближе тянет их рукой неодолимой

Туда, где скорбь кладёт печать на лбу.

О, помолись, святая Магдалина,

За их судьбу.

Концовка стихотворения загадочна: что вдруг насторожило поэта? Почему надо особо молиться за царских дочерей, которые вроде бы вполне устроены и счастливы? Выше уже упоминалось о том, что Есенин обладал провидческим даром, и возможно, что за внешним благополучием Романовых он прозревал судьбу Николая II и его семьи, видел подвалы дома Ипатьева. Кстати, народная молва связывает имя Есенина с Анастасией, младшей дочерью царя.

– Да, так оно и было. Он сам мне об этом рассказывал, когда мы познакомились, – вспоминала Надежда Вольпин. – Так и сказал: «Гуляли с Настенькой в саду».

А ещё он рассказывал, что Настенька носила ему из дома сметану в горшочке и они ели её одной ложкой, так как царевна постеснялась попросить на кухне вторую ложку.

Озорничал великий поэт и сознательно окружал себя мифами.

Есенин не без удовольствия участвовал во всех придворных мероприятиях и готовил к изданию сборник «Голубень», который открывался циклом стихов, обращённых к императрице Александре Фёдоровне. Но как-то, встретив в Петрограде Всеволода Рождественского, с напускным раздражением жаловался ему:

– Пуще всего донимают царские дочери – чтоб им пусто было. Придут с утра, и весь госпиталь вверх дном идёт. Врачи с ног сбились. А они ходят по палатам, умиляются, образки раздают, как орехи с ёлки. Играют в солдатики, одним словом. Я и «немку» два раза видел. Худая и злющая. Такой только попадись – рад не будешь. Доложил кто-то, что есть санитар Есенин, патриотические стихи пишет. Заинтересовались. Велели читать. Я читаю, а они вздыхают: «Ах, это всё о народе, о великом нашем мученике-страдальце». И платочек из сумочки вынимают. Такое меня зло взяло. Думаю – что вы в этом народе понимаете!

Да, внутренне поэт не принимал российское самодержавие; и это наглядно проявилось в его отказе от предложения Д. Н. Ломана написать (совместно с Н. А. Клюевым) книгу стихов и «запечатлеть в ней Фёдоровский собор, лик царя и аромат храмины государевой».

По распоряжению царя в Царском Селе был построен Фёдоровский городок – Кремль в миниатюре: пять домов и собор, обнесённые стеной. Конечно, и в городок, и в собор допускались только избранные. Есенин получал пропуск на богослужение в Фёдоровском Государевом соборе шесть раз: 22 и 23 октября, 31 ноября 1916 года, 1, 5 и 6 января 1917-го. Правда, этим он не хвалился, как и тем, что 3 ноября получил от императрицы Александры Фёдоровны в подарок золотые часы. То есть отказ Сергея Александровича восславить Николая II не повлиял на отношение к нему царской семьи, и послаблений со стороны полковника Ломана он не лишился.

С 3 по 24 ноября Есенин находился в Москве. В этот период он побывал у И. И. Ясинского на собрании общества поэтов имени Константина Случевского. «Домой» его провожала дочь Иерони-ма Иеронимовича:

«Стали болтать на разные темы, и между прочим зашёл разговор о долголетии. Я сказала, что боюсь смерти, хочу своими глазами увидеть жизнь после революции. У нас дома в тот вечер много говорилось о похождениях Григория Распутина. Есенин так и загорелся:

– Только короткая жизнь может быть яркой. Жить – значит отдать всего себя революции, поэзии. Отдать всего себя, без остатка. Жить – значит сгореть.

Он привёл в пример Лермонтова и сказал:

– Жить надо не дольше двадцати пяти лет!

Есенин стал отвергать мой довод: хочу жить долго, чтобы посмотреть, как революция изменит жизнь.

– Да ведь для этого не надо жить долго, – говорил поэт, – революция будет завтра или через три месяца. Какие настроения на фронте! Об этом говорят солдаты в лазаретах и госпиталях».

1917-й год Есенин встретил в Царском Селе. В начале января он присутствовал на богослужении в Фёдоровском Государевом соборе. 19 февраля в трапезной Фёдоровского городка читал стихи для членов Общества возрождения художественной Руси. На торжественный завтрак Д. Н. Ломан пригласил более ста высокопоставленных царедворцев.

Дмитрий Николаевич всё надеялся, что поэт передумает и напишет что-то восхваляющее царя. Не добившись этого, Ломан 22 февраля дал предписание Есенину выехать в Могилёв для продолжения службы во 2-м батальоне Собственного Его Императорского Величества сводного пехотного полка. Но 27 февраля грянула революция, и Сергей Александрович, по его собственному признанию, бежал с фронта.

Я бросил мою винтовку,

Купил себе «липу», и вот

С такою-то подготовкой

Я встретил 17-й год.

«Анна Снегина»

Через две недели после неудалой революции Сергей Александрович был уже в Петрограде, где случайно встретился с Рюриком Ивневым. Последний вспоминал:

«Был снежный и ветреный день. Вдали от центра города, на углу двух пересекающихся улиц, я неожиданно встретил Есенина с тремя, как они себя именовали, „крестьянскими поэтами“: Николаем Клюевым, Петром Орешиным и Сергеем Клычковым. Они шли вразвалку и, несмотря на густо валивший снег, в пальто нараспашку, в каком-то особенном возбуждении, размахивая руками, похожие на возвращающихся с гулянки деревенских парней.

Сначала я думал, они пьяны, но после первых же слов убедился, что возбуждение это носит иной характер. Первым ко мне подошёл Орешин. Лицо его было тёмным и злобным. Я его никогда таким не видел.

– Что, не нравится тебе, что ли?

Клюев, с которым у нас были дружеские отношения, добавил:

– Наше времечко пришло.

Не понимая, в чём дело, я взглянул на Есенина, стоявшего в стороне. Он подошёл и стал около меня. Глаза его щурились и улыбались. Однако он не останавливал ни Клюева, ни Орешина, ни злобно одобрявшего их нападки Клычкова. Он только незаметно для них просунул свою руку в карман моей шубы и крепко сжал мои пальцы, продолжая хитро улыбаться.

Мы простояли несколько секунд, потоптавшись на месте, и молча разошлись в разные стороны».

Озлобленность вчерашних друзей удивила Ивнева и, вновь встретившись через несколько дней с Есениным, он потребовал объяснений. Сергей Александрович махнул рукой и, засмеявшись, спросил:

– А ты испугался?

– Да, испугался, но только за тебя.

– Ишь как поворачиваешь дело.

– Тут нечего поворачивать. Меня испугало то, что тебя как будто подменили.

– Не обращай внимания. Это всё Клюев. Он внушил нам, что теперь настало «крестьянское царство» и что с дворянчиками нам не по пути. Видишь ли, это он всех городских поэтов называет дворянчиками.

– Уж не мнит ли он себя новым Пугачёвым?

– Кто его знает, у него всё так перекручено, что сам чёрт ногу сломит. А Клычков и Орешин просто дурака валяли.

За две недели, прошедшие со дня свержения самодержавия, определиться с курсом Временного правительства было трудно, и пока он подыгрывал Клюеву, руководствуясь принципом не лезть на рожон.

17 марта Есенин был направлен Государственной думой в распоряжение Воинской комиссии, которая определила его в школу прапорщиков. Воинские лавры не прельщали поэта:

Тогда над страною калифствовал

Керенский на белом коне.

Война «до конца», «до победы».

И ту же сермяжную рать

Прохвосты и дармоеды

Сгоняли на фронт умирать.

Но всё же не взял я шпагу…

Под грохот и рёв мортир

Другую явил я отвагу —

Был первый в стране дезертир.

Это, конечно, поэзия («Анна Снегина»), но вот что писал Сергей Александрович в биографии 1923 года: «В революцию самовольно покинул Керенского и, проживая дезертиром, работал с эсерами не как партийный, а как поэт».

В левоэсеровской прессе Есенин напечатал около шестидесяти стихотворений: «Марфа Посадница», «Товарищ», «О красном вечере задумалась дорога…», «О, Русь, взмахни крылами…» и другие. Что касается Керенского, то в этом вопросе он оказался на диаметрально противоположных полюсах со своим лучшим другом Л. Каннегисером:

На солнце, сверкая штыками —

Пехота. За ней, в глубине, —

Донцы-казаки. Пред полками —

Керенский на белом коне.

Он поднял усталые веки,

Он речь говорит. Тишина.

О, голос! Запомнить навеки:

Россия. Свобода. Война.

И если, шатаясь от боли,

К тебе припаду я, о, мать,

И буду в покинутом поле

С простреленной грудью лежать —

Тогда у блаженного входа

В предсмертном и радостном сне,

Я вспомню – Россия, Свобода,

Керенский на белом коне.

По вопросам о Февральской революции, Временном правительстве, Керенском мнения друзей разошлись, и в их отношениях наступило (к счастью для Есенина) отчуждение. Место Каннегисера в кругу друзей Сергея Александровича занял А. А. Ганин.

Хотя весной 1917 года поэт «проживал дезертиром» в Петрограде, особо он не прятался. 13 апреля участвовал в «Вечере свободной поэзии», проходившем в Тенишевском зале. В нём участвовали А. Ахматова, Н. Клюев, Р. Ивнев, Ю. М. Юрьева и другие поэты и артисты. Гвоздём вечера было чтение «доселе запретных» стихотворений.

Где-то к концу весны Сергей Александрович встретился с Р. Ивневым на Большом проспекте. Огромные красочные афиши извещали о выступлении Рюрика в цирке «Модерн». Указывая на них, Есенин подмигнул приятелю и сказал:

– Сознайся, тебе ведь нравится, когда твоё имя… раскатывается по городу?

Я грустно посмотрел на Есенина, как бы говоря: если друзья не понимают, тогда что уж скажут враги?

Он сжал мою руку:

– Не сердись, ведь я пошутил.

После небольшой паузы добавил, опять заулыбавшись:

– А знаешь, всё-таки это приятно. Но ведь в этом нет ничего дурного. Каждый из нас утверждает себя, без этого нельзя. Афиша ведь – это то же самое, если бы ты размножился и из одного получилось двести или… сколько там афиш бывает? Триста или больше?

Спустя некоторое время я поделился с ним моими огорчениями, что мои друзья и знакомые отшатываются от меня за то, что я иду за большевиками. Вот, например, Владимир Гордин, редактор журнала „Вершины“, любивший меня искренне и часто печатавший мои рассказы, подошёл ко мне недавно на лекции и сказал: „Так вот вы какой оказались? Одумайтесь, иначе погибнете!“

– А ты плюнь на него. Что тебе, детей с ним крестить, что ли? Я сам бы читал лекции, если бы умел. Да вот не умею. Стихи могу, а лекции – нет.

– Да ты не пробовал, – сказал я.

– Нет, нет, – ответил Есенин с некоторой даже досадой, – у меня всё равно ничего не получится, людей насмешу, да и только. А вот стихи буду читать перед народом».

И читал. 29 апреля литературный критик Р. В. Иванов-Разумник писал Андрею Белому: «Кланяются Вам Клюев и Есенин. Оба в восторге, работают, пишут, выступают на митингах».

«Не напрасно дули ветры». На какой-то небольшой промежуток времени поэт включился в активную общественную жизнь. Но это была не его стезя, и скоро он удалился в тихое Константиново. В пенатах он находился с конца мая до середины июля. Полтора летних месяца провёл неплохо.

Часть села занимала помещичья усадьба с большим садом. Внутренность этого владения скрывал высокий бревенчатый забор. Усадьба принадлежала тридцатилетней барыне Л. И. Ка-шиной. Сельчане видели Лидию Ивановну при её выездах на породистой лошади в поле. У Кашиной было двое детей, с которыми занимался Тимофей Данилин, друг детства Есенина. Как-то он пригласил его с собой; и с этого дня Сергей Александрович каждый вечер проводил у барыни. Матери его это не нравилось.

– Ты нынче опять у барыни был? – спрашивала она.

– Да, – отвечал Сергей.

– Чего же вы там делаете?

– Читаем, играем, – говорил сын и вдруг взрывался: – Какое тебе дело, где я бываю!

Л. Н. Кашина

– Мне конечно, нет дела, а я вот что тебе скажу: брось ты эту барыню, не пара она тебе, нечего и ходить к ней. Ишь ты, нашла с кем играть, – закончила свои назидания Татьяна Фёдоровна.

Сергей не ответил матери и продолжал свои вечерние вояжи в усадьбу.

Как-то за завтраком заявил:

– Я еду сегодня на яр с барыней.

Татьяна Фёдоровна промолчала.

До обеда день был чудесный, но к вечеру поползли тучи и разразилась страшная гроза. Ветер ломал деревья. Дождь сильными струями хлестал по окнам. И тут с Оки раздались крики:

– Тонут! Помогите! Тонут!

– Господи, спаси его батюшка Николай Угодник! – вырвалось у Татьяны Фёдоровны, и она побежала к реке.

Вернулась успокоенная: на переправе сорвался с тросов паром, но людей на нём не было. Сергей пришёл домой поздно ночью и через день-два отразил свои приключения в следующих поэтических строках:

Не напрасно дули ветры,

Не напрасно шла гроза.

Кто-то тайный тихим светом

Напоил мои глаза.

С чьей-то ласковости вешней

Отгрустил я в синей мгле

О прекрасной, но нездешней,

Неразгаданной земле…

В творческом плане ветры дули в благоприятном направлении. 19–20 июня Есенин написал небольшую поэму «Отчарь», а в последующие дни – стихотворения «О Русь, взмахни крылами…», «Певущий зов» и «Товарищ».

Смысл первого из них, довольно путанного по форме, раскрывается в двух заключительных строфах:

Довольно гнить и ноять,

И славить взлётом гнусь —

Уж смыла, стёрла дёготь

Воспрянувшая Русь.

Уж повела крылами

Её немая крепь!

С иными именами

Встает иная степь.

В стихотворении «Певущий зов» поэт провозглашал:

В мужичьих яслях

Родилось пламя

К миру всего мира!

Новый Назарет[19]

Перед вами.

Уже славят пастыри

Его утро.

Свет за горами…

Через четыре месяца после Февральской революции Есенин полагал, что грядёт мужичье царство, которое всех объединит в одну семью:

Все мы – гроздья винограда

Золотого лета,

До кончины всем нам хватит

И тепла и света!

Кто-то мудрый, несказанный,

Всё себе подобя,

Всех живущих греет песней,

Мёртвых – сном во гробе.

Кто-то учит нас и просит

Постигать и мерить.

Не губить пришли мы в мире,

А любить и верить!

Верить в приход мужичьего царства, как в пришествие Иисуса Христа, что и случилось в следующем стихотворении «Товарищ». Товарищами Мартина были Иисус (на иконе – на руках у матери) и старая глухая кошка, а отцом – простой рабочий, который говорил сыну: «Вырастешь – поймёшь, разгадаешь, отчего мы так нищи!» Отец Мартина погибает, и он взывает к «товарищу»:

«Исус, Исус, ты слышишь?

Ты видишь? Я один.

Тебя зовёт и кличет

Товарищ твой Мартин!

Отец лежит убитый,

Но он не пал, как трус.

Я слышу, он зовёт нас,

О верный мой Исус.

Зовёт он нас на помощь,

Где бьётся русский люд,

Велит стоять за волю,

За равенство и труд!..»

Смертный (к тому же уже и мёртвый) «велит» будущему Богу. Это, конечно, кощунство, но в послереволюционном угаре писали и говорили и не такое. Главное – общий смысл стихотворения.

Мечты цветут надеждой

Про вечный, вольный рок.

Обоим нежит вежды

Февральский ветерок.

Вот это главное – «февральский ветерок», а всякие несуразности – так это же поэтические вольности, как же без них?

Второй брак. В середине июля Есенин вернулся в Петроград и сразу попал к Сакерам. Абрам Львович и Фаня Исааковна редактировали и издавали толстый журнал «Северные Записки». У них бывали интересные люди. Сергея Александровича пригласили спеть частушки для народовольца Г. А. Лопатина. У Сакеров поэт познакомился с семнадцатилетней эсеркой Миной Свирской, которая дружила с Зинаидой Райх. Обе работали в газете «Дело народа». Мина была секретарём газеты, а Райх – председателем общества по распространению эсеровской литературы. И Сергей Александрович зачастил в это общество.

– Он приходил всегда во второй половине дня, – вспоминала Свирская. – В лёгком пальтишке, в фетровой, несколько помятой чёрной шляпе, молча протягивал нам руку, доставал из шкафа толстый том Щапова «История раскольнического движения» и усаживался читать… Пальто он не снимал, воротник поднимал и глубже нахлобучивал шляпу.

После Есенина приходил А. А. Ганин, влюбленный в Райх, за ним появлялась Зинаида, и четвёрка молодых людей отправлялась бродить по Петрограду. Поэты читали стихи и много спорили по их поводу. Однажды основательно отстали от девушек, выясняя вопрос правомерности написания выражения «небо озвездилось». После этого случая, когда Есенин и Ганин застревали где-либо, Райх говорила подруге:

З. Райх

– Опять у них «озвездилось», пойдём, они нас догонят.

В июле все политические партии начали готовиться к выборам в Учредительное собрание. В эти напряжённые дни Сергей Александрович решил съездить на Соловецкие острова, и четвёрка распалась: Мина, верная партийному долгу, осталась в Петрограде. На обратном пути из Соловков, в поезде, Есенин сделал Райх предложение. Венчались 30 июля в церкви Кирика и Улиты близ Вологды. Шафером со стороны жениха был несчастный Ганин.

Скоропалительный брак не принёс супругам счастья. Первая трещина в их отношениях появилась 21 сентября, в день рождения Сергея Александровича[20]. За скромным столом на Литейном проспекте, 33 собрались Ганин, Иванов-Разумник и Пётр Орешин. Стол выглядел довольно празднично. Света не было, сидели при керосиновой лампе и свечах. Говорили в основном о стихах и литературе.

Вдруг Есенин встал и потянул Мину в другую комнату:

– Идём со мной, мы сейчас вернёмся.

Усадив Свирскую на стул, сел сам и начал писать.

Мина чувствовала себя неудобно:

– Серёжа я пойду.

– Нет, нет, посиди: я сейчас, сейчас.

В итоге Свирская получила стихотворение «Мине», которое тут же было прочитано гостям.

От берегов, где просинь

Душистей, чем вода.

Я двадцать третью осень

Пришёл встречать сюда.

Я вижу сонмы ликов

И смех их за вином,

Но журавлиных криков

Не слышу за окном.

О, радостная Мина,

Я так же, как и ты,

Влюблён в мои долины

Как в детские мечты.

Но тяжелее чарку

Я подношу к губам,

Как нищий злато в сумку,

С слезою пополам.

После окончания приёма гостей Есенин пошёл провожать Мину. На следующий день Ганин говорил ей:

– Если бы ты знала, как Сергуньке попало.

– Алёша, за что?

– Нет, не за то, что он пошёл тебя провожать. Зина упрекала его, что он не подарил ей ни одного стихотворения. Он слушал её, надувшись, ничего ей не ответил, потом быстро оделся и ушёл.

Так великий поэт поступал в дальнейшем и с другими жёнами и сожительницами – бегал от них после пары медовых месяцев. Что же касается стихотворения, посвящённого Мине, оно стало известным только в 1980 году. Оно было пересказано Ст. Куняеву[21] очень старой подругой Свирской. Сама Мина Львовна, ровесница XX столетия, умерла за два года до этого, пережив тюрьму, концлагерь и ссылку, в общей сложности – 25 лет. После освобождения Свирская жила прошлым – годами бурной молодости и борьбы, в которой она видела единственный смысл существования. «В борьбе обретёшь ты право своё!» – полагали эсеры (и правые, и левые).

…Но вскоре случилась и более серьёзная ссора. Она нам известна по рассказу Райх дочери. Татьяна Сергеевна так пересказала откровения матери: «Она пришла с работы. В комнате, где он обычно работал за обеденным столом, был полный разгром: на полу валялись раскрытые чемоданы, вещи смяты, раскиданы, повсюду листы исписанной бумаги. Топилась печь, он сидел перед нею на корточках и не сразу обернулся – продолжал засовывать в топку скомканные листы. Она успела разглядеть, что он сжигает рукопись своей пьесы.

Но вот он поднялся ей навстречу. Чужое лицо – такого она ещё не видела. На неё посыпались ужасные, оскорбительные слова – она не знала, что он способен их произносить. Она упала на пол – не в обморок, просто упала и разрыдалась. Он не подошёл. Когда поднялась, он, держа в руках какую-то коробочку, крикнул:

– Подарки от любовников принимаешь?!

Швырнул коробочку на стол. Она доплелась до стола, опустилась на стул и впала в оцепенение – не могла ни говорить, ни двигаться. Они помирились в тот же вечер. Но они перешагнули какую-то грань, и восстановить прежнюю идиллию было уже невозможно. В их бытность в Петрограде крупных ссор больше не было, но он, осерчав на что-то, уже мог её оскорбить».

К воспоминаниям Райх можно добавить одно – в момент описанного конфликта она находилась на третьем месяце беременности.

Предъявляя высокие требования к жене, сам Есенин вёл богемный образ жизни. Днём, когда супруга пребывала на службе, работал, а вечером уходил куда-нибудь и возвращался поздно ночью. П. Орешин рассказывал о знакомстве с Сергеем Александровичем как раз в это время:

«Часов около десяти вечера слышу – кто-то за дверью спрашивает меня. Двери без предупреждения открываются, и входит Есенин. Было это в семнадцатом году, осенью, в Петрограде, когда в воздухе уже попахивало Октябрём. Я сидел за самоваром, дописывал какое-то стихотворение. Есенин подошёл ко мне, и мы поцеловались.

На нём был серый, с иголочки костюм, белый воротничок и галстук синего цвета. Довольно щегольской вид. Свежее юношеское лицо, светлый пушок над губами, синие глаза и кудри. Когда он встряхивал головой или менял положение головы, я не мог не сказать ему, что у него хорошие волосы.

Засунув обе руки в карманы, прошёлся по большой комнате, по ковру, и тут я впервые увидал „лёгкую походку“ – есенинскую. Есенин больше походил на изящного джентльмена, чем на крестьянского поэта, воспевающего тальянку и клюевскую хату, где „из углов щенки кудлатые заползают в хомуты“».

Для первого знакомства выпили самовар чая и опорожнили скромные запасы Орешина. Говорили о поэзии и поэтах, Есенин читал стихи. В комнате стоял густой табачный дым. Разошлись в четыре часа утра. Хозяин предложил гостю заночевать у него, но тот отказался:

– А жену кому? Я, брат, жену люблю!

В долгом разговоре с Петром Орешиным Сергей Александрович коснулся поэмы «Преображение». Всего за 1917 год Есенин написал четыре небольшие поэмы: «Отчарь», «Октоих», «Пришествие», «Преображение». Все они так или иначе связываются есениноведами с Февральской революцией и вообще с коренным преображением России и крестьянского мира.

В разговоре с Орешиным Сергей Александрович заявил о последней из этих поэм:

– А знаешь… мы ещё и Блоку и Белому загнём салазки! Я вот на днях написал такое стихотворение, что и сам не понимаю, что оно такое! Читал Разумнику[22], говорит – здорово, а я… Ну вот хоть убей, ничего не понимаю!

– А ну-ка, – отозвался Орешин.

Будущие друзья сидели на широком кожаном диване. Есенин немного отодвинулся от Петра и очень выразительно прочитал первую строфу поэмы, прочитал почти шёпотом:

Облаки лают,

Ревёт златозубая высь…

Пою и взываю:

Господи, отелись!

И вдруг, сверкая глазами, воскликнул:

– Ты понимаешь: Господи, отелись! Да нет, ты пойми хорошенько: Го-спо-ди о-те-лись! Понял? Клюеву и даже Блоку так никогда не сказать… Ну?

Есенин стоял перед Орешиным и хохотал без голоса, но, как вспоминал Пётр, «всем своим существом, каждым своим жёлтым волосом в прихотливых кудрявинках, и только в синих глазах, прищуренных, был виден светлый кусочек этого глубокого внутреннего хохота. Волосы на разгорячённой голове его разметались золотыми кустами, и от всего его розового лица шёл свет.

Я совершенно искренне сказал ему, что этот образ „Господи, отелись“ мне тоже не совсем понятен, но тем не менее, если перевести всё это на крестьянский язык, тот тут говорится о каком-то вселенском или мировом урожае, размножении или ещё что-то в этом роде. Есенин хлопнул себя по коленке и весело рассмеялся.

– Другие говорят то же! А только я, вот убей меня Бог, ничего тут не понимаю…»

Великий поэт кокетничал, ибо в поэме есть (кроме первой) и другие строфы, из которых явствует, что от будущего он, образно говоря, ждал манны небесной:

Зреет час преображенья,

Он сойдет, наш светлый гость,

Из распятого терпенья

Вынуть выржавленный гвоздь.

От утра и от полудня

Под поющий в небе гром,

Словно вёдра, наши будни

Он наполнит молоком.

И от вечера до ночи,

Незакатный славя край,

Будет звёздами пророчить

Среброзлачный урожай…

7 ноября (по н. ст.) произошла Октябрьская революция. В газете «Русская воля» Леонид Андреев так характеризовал приход большевиков к власти:

«Ты почти Бог, Ленин. Что тебе всё земное и человеческое? Ты победил русский народ. Единый – ты встал над миллионами. Маленький – и даже щуплый, ты осуществил то, что не удалось и Наполеону: завоевал Россию, под ноги свои бросил всякого врага и супостата. Чем же ты недоволен, Великий? Улыбнись, взгляни ласково на твоих слуг и рабов, иначе… мы умрём от страха!

Горе побеждённым! Вот ты уже выше старой Александровской колонны. Вот ты уже над городом, как дымное облако пожара. Уже нет человеческих черт в твоём лице; как хаос, клубится твой дикий образ, и что-то указует позади дико откинутая чёрная рука…

Густится мрак, и во мраке я слышу голос:

– Идущий за мною сильнее меня. Он будет крестить вас огнём и соберёт пшеницу в житницу, а солому сожжёт огнём неугасимым. Клубятся свирепые тучи, разъярённые вихрем, и в их дымных завитках я вижу новый и страшный образ: царской короны на царской огромной голове…»

Да, не один Есенин пытался увидеть ту реальность, в которую вели Россию две революции, свершившиеся на протяжении восьми месяцев!

В автобиографии 1925 года Сергей Александрович писал: «В годы революции был всецело на стороне Октября, но принимал всё по-своему, с крестьянским уклоном». В аналогичном, но более раннем документе, Есенин был откровеннее – писал, что был в это время близок к партии эсеров, даже жил с её представителями в одном доме.

В. С. Чернявский вспоминал:

«Первое время Сергей жил ещё в доме № 49 близ Симеоновской, куда и повёл меня за собой. Там в общей столовой, похожей на склад литературы, сидели за чаем, видимо, партийно связанные друг с другом жильцы с типичной наружностью работников печати, недавних подпольщиков. Кажется, Сергей говорил мне о своей причастности к партии левых социалистов-революционеров, но, вероятно, мне и тогда подумалось, что прямого участия в политической работе он не принимал. В первый раз я видел его в таком кругу: его золотая голова поэта и широкая улыбка сияли среди чёрных блуз и угрюмых глаз, глядящих из-за очков».

Но Есенин стремительно левел. Порвав всякую связь с Клюевым, Клычковым и другими поэтами того времени, он круто повернул влево. «Но это вовсе не было внезапное полевение, – полагал П. Орешин. – Есенин принял Октябрь с неописуемым восторгом, и принял его только потому, что внутренне уже был подготовлен к нему, что весь его нечеловеческий темперамент гармонировал с Октябрём».

Это, конечно, лакировка действительности. Принять-то принял (каждая революция порождает надежды на лучшее), но никаких восторгов не было и в помине. Более того, 14 декабря в Царском Селе Есенин дал клятву на верность Николаю II. К любой власти, как носительнице насилия, Есенин относился с большой настороженностью. Но определённые изменения в поведении поэта произошли. «Была в нём, – отмечал современник, – большая перемена. Он казался мужественнее, выпрямленнее, взволнованно-серьёзнее. Ничто больше не вызывало его на лукавство, никто не рассматривал его в лорнет, он сам перестал смотреть людям в глаза с пытливостью и осторожностью. Хлёсткий сквозняк революции и поворот в личной жизни освободили в нём новые энергии».

Завершающим аккордом года стал вечер Есенина в Тенишевском училище 22 ноября. Сергей Александрович читал стихи из книг «Радуница» и «Голубень», поэмы «Октоих» и «Пришествие». Публики было мало, вся она сбилась в передних рядах: десяток-другой людей от литературы и общественности, несколько друзей, несколько солдатских шинелей и районных жителей. Стихи встретили хорошо, а поэмы весьма сдержанно: смущали религиозные образы и не доходил до сознания их скрытый смысл. Но поэт был доволен: в громах исторических событий он утверждал значимость своего поэтического голоса.

Последняя встреча. 1918 год начался для Есенина с визита к А. А. Блоку и продолжительного разговора с ним. Говорили о революции, о восставшем народе, об утверждении новой жизни, об отношении художника к происходящему, о творчестве и природе художественного образа, о путях развития литературы и её общественном долге.

На следующий день Александр Александрович сделал фрагментарную запись, дав ей название «О чём вчера говорил Есенин». Итак, о чём же?

«Кольцов старший брат (его уж очень вымуштровали, Белинский не давал свободы); Клюев – средний – «и так и сяк» (изограф, слова собирает), а я – младший». Этими именами Есенин противопоставлял крестьянских поэтов всей русской литературе. Мысли об этом воплотил в следующих поэтических строках:

О Русь, взмахни крылами,

Поставь иную крепь!

С иными именами

Встаёт иная степь.

По голубой долине,

Меж тёлок и коров,

Идёт в златой ряднине

Твой Алексей Кольцов.

В руках – краюха хлеба,

Уста – вишнёвый сок.

И вызвездило небо

Пастушеский рожок.

За ним, с снегов и ветра,

Из монастырских врат,

Идёт, одетый светом,

Его середний брат.

От Вытегры до Шуи

Он избродил весь край

И выбрал кличку – Клюев,

Смиренный Миколай.

А там, за взгорьем смолым,

Иду, тропу тая,

Кудрявый и весёлый,

Такой разбойный я.

Долга, крута дорога,

Несчётны склоны гор;

Но даже с тайной Бога

Веду я тайно спор…

По мнению Есенина, все столичные литераторы были западниками и задачей крестьянских поэтов и писателей являлось противостояние им. По этому поводу Сергей Александрович писал А. В. Ширяевцу:

«Бог с ними, этими питерскими литераторами, ругаются они, лгут друг на друга, но всё-таки они люди, и очень недурные внутри себя люди, а потому так и развинчены. Об отношениях их к нам судить нечего, они совсем с нами разные, и мне кажется, что сидят гораздо мельче нашей крестьянской купницы.

Мы ведь скифы, приявшие глазами Андрея Рублёва Византию и писания Козьмы Индикоплова с поверием наших бабок, что земля на трёх китах стоит, а они все романцы, брат, все западники, им нужна Америка, а нам в Жигулях песня да костер Стеньки Разина.

Тут о „нравится“ говорить не приходится, а приходится натягивать свои подлинней голенища да забродить в их пруд поглубже и мутить, мутить до тех пор, пока они, как рыбы, не высунут свои носы и не разглядят тебя, что это – ты. Им всё нравится подстриженное, ровное и чистое, а тут вот возьмёшь им да кинешь с плеч свою вихрастую голову, и боже мой, как их легко взбаламутить».

Но вернёмся к январским высказываниям великого поэта:

О религии: «Я выплёвываю Причастие (не из кощунства, а не хочу страдания, смирения, сораспятия)».

О интеллигенции: «Интеллигент – как птица в клетке; к нему протягивается рука здоровая, жилистая (народ); он бьётся, кричит от страха».

Есенин неслучайно затронул этот вопрос: как раз в эти дни Блок работал над своей знаменитой статьёй «Интеллигенция и революция», которая была напечатана 19 января в газете ЦК партии левых социалистов-революционеров.

О социальном неравенстве: «Щит между людьми. Революция должна снять эти щиты. Я не чувствую щита между нами».

О себе: «Из богатой старообрядческой крестьянской семьи – рязанец».

Это ответ на вопрос Блока о том, где Есенин почерпнул свои немалые знания? Ответ прост – из книг. Но поэт почему-то счёл это зазорным и сочинил легенду о своём происхождении, о деде-старообрядце. То есть объявил себя выходцем из глубинных слоёв народа, наследником мудрости пращуров и их богатств: «Никогда не нуждался» (?!).

А. Блок

«Разрушают только из озорства». Это ответ собеседнику на вопрос об ущербе, причинённом в ноябре Московскому Кремлю.

«Образ творчества: схватить, прокусить. Налимы, видя отражение луны на льду, присасываются ко льду снизу и сосут: прососали, а луна убежала на небо. Налиму выплеснуться до луны». То есть вершины творчества недосягаемы, предела здесь нет.

В итоге новогодней встречи с мэтром русской поэзии Есенин самоутвердился по отношению к нему и, по его выражению, был готов «загнуть салазки» своему кумиру – занять его место на поэтическом Олимпе. Скромностью этот большой поэт не страдал.

В январе Сергей Александрович работал над поэмой «Инония». Про свою «Инонию», – вспоминал В. С. Черянявский, – ещё никому не прочитанную, он заговорил со мной однажды на улице как о некоем реально существующем граде и сам рассмеялся моему недоумению:

– Это у меня будет такая поэма… Инония – иная страна».

Не удержался и прочитал первые строфы:

Не устрашуся гибели,

Ни копий, ни стрел дождей, —

Так говорит по Библии

Пророк Есенин Сергей.

Время моё приспело,

Не страшен мне лязг кнута.

Тело, Христово тело[23],

Выплёвываю изо рта.

Не хочу восприять спасения

Через муки его и крест:

Я иное постиг учение

Прободающих вечность звезд…

Собеседник Есенина на рубеже 1917–1918 годов часто встречался с поэтом, был своим в его доме и оставил интересные наблюдения за частной жизнью друга.

Семья и литературное окружение. Есенин и Райх жили в доме № 33 по Литейному проспекту – наняли на втором этаже две комнаты с мебелью, окнами во двор. «Жили они, – вспоминал В. С. Чернявский, – без особенного комфорта (тогда было не до этого), но со своего рода домашним укладом и не очень бедно. Сергей много печатался, и ему платили как поэту большого масштаба. И он, и Зинаида Николаевна умели быть, несмотря на начавшуюся голодовку, приветливыми хлебосолами. По всей повадке они были настоящими „молодыми“. Сергею доставляло большое удовольствие повторять рассказ о своём сватовстве, связанном с поездкой на пароходе, о том, как он „окрутился“ на лоне северного пейзажа.

Его, тогда ещё не очень избалованного чудесами, восхищала эта неприхотливая романтика и тешило право на простые слова: „У меня есть жена“. Мне впервые открылись в нём чёрточки „избяного хозяина“ и главы своего очага. Как-никак тут был его первый личный дом[24], закладка его собственной семьи, и он, играя иногда во внешнюю нелюбовь ко всем „порядкам“ и ворча на сковывающие мелочи семейных отношений, внутренне придавал укладу жизни большое значение. Если в его характере и поведении мелькали уже изломы и вспышки, предрекавшие непрочность этих устоев, – их всё-таки нельзя было считать угрожающими.

В требующей, бегучей атмосфере послеоктябрьских дней этот временный кров Сергея и его нежная дружба были притягательны своею несхожестью ни с чем и ни с кем другим».

Обычно Чернявский заходил к другу около полудня. Есенин в это время только вставал. Но иногда Владимир Степанович уже заставал его за работой; поэт сидел в большой «приёмной» комнате и писал. Поприветствовав гостя, Сергей Александрович начинал распоряжаться:

– Почему самовар не готов?

– Ну, Зинаида, что ты его не кормишь? Ну, налей ему ещё.

По вечерам собирались у небольшого обеденного стола близ печки, в которой пекли „революционную“ картошку и ели её с солью. Чаще всего на вечерний чай приходили А. П. Чапыгин, П. В. Орешин и К. А. Соколов. Алексей Павлович был на четверть века старше Есенина. Происходил из крестьянской семьи, многие годы проработал подмастерьем и маляром. С Есениным познакомился в Петрограде в 1915 году, был к этому времени уже известным писателем, автором книги рассказов и повести „Белый скит“. О Есенине говорил:

– Сергей Александрович любил меня, но всегда избегал часто видеться.

Своей автобиографической повести „Жизнь моя“ Чапыгин предпослал эпиграф: „Посвящаю повесть о прожитых днях памяти моего друга Сергея Есенина“».

В марте 1918 года вышла книга П. В. Орешина «Зарево», чему немало содействовал Есенин, который в короткой рецензии весьма поощрительно откликнулся на неё:

«В наши дни, когда „бог смешал все языки“, когда все вчерашние патриоты готовы отречься и проклясть всё то, что искони составляло „родину“, книга эта как-то особенно становится радостной. Даже и боль её, щемящая, как долгая, заунывная русская песня, приятна сердцу, и думы её в чётких и образных строчках рождают милую памяти молитву, ту самую молитву, которую впервые шептали наши уста, едва научившись лепетать: „Отче наш, ижи еси…“».

Но творчески Пётр Васильевич не был близок великому поэту – в стихотворении «Пегасу на Тверской» он осудил имажинистов:

С Богом! Валяйте тройкой:

Шершеневич, Есенин, Мариенгоф!

Если Мир стал просто помойкой,

То у вас нет стихов!

Памяти друга Орешин посвятил стихотворения «Сергей Есенин», «Ответ», «На караул» и статью «Великий лирик» (1927), но уже в следующем году заявил об отходе от поэтических традиций, связанных с Есениным:

Я ухожу,

и не за славой,

Чем дорожил ты,

что берёг…

Прости, родной,

прости, кудрявый, —

Кричу тебе

с других дорог…

Прощай, мой лирик,

я отчалил

От старых хижин

и дубов…

К. А. Соколов был художником. Он приходил по утрам и пытался рисовать Есенина. Работал Константин Алексеевич кропотливо. Он долго не мог найти нужную трактовку форм натуры, а Сергей Александрович постоянно сбегал от его карандаша по своим делам. Так Соколов и не успел ничего сделать, кроме нескольких набросков кудрявой головы поэта.

…За чайным столом Есенин, едва положив перо, сосредоточенный и насупленный, читал друзьям только что написанное, при этом тряс головой и бил кулаком по скатерти. Кончив читать, довольный собой, улыбаясь спрашивал:

– Ну что, нравится?

Но оценки друзей Сергея Александровича нисколько не трогали. На мелкие стилистические поправки ни за что не соглашался, а, немного подумав, отвечал на замечания хитрой улыбкой: сам, мол, знаю, что хорошо и что не очень. В первые послеоктябрьские месяцы наиболее читаемые им творениями были Библия и «Слово о полку Игореве». По наблюдениям Чернявского, Есенин «уже по собственному почину, крупными шагами шёл навстречу большой интеллектуальной культуре, искал приобщающих к ней людей (тяга к Андрею Белому, Иванову-Разумнику, чтение, правда, очень беспорядочное, поиски теоретических основ, авторство некоторых рецензий и пр.).

Но одновременно именно в эти дни прорастала в нём подспудная потребность распоясать в себе, поднять, укрепить в стихиях этой культуры всё корявое, солёное, мужичье, что было в его дотоле невозмущённой крови, в его ласковой, казалось не умеющей обидеть «ни зверя, ни человека» природе.

Этот крепкий дёготь бунтующей, нежданно вскипающей грубости, быть может, брызнул и в личную его жизнь и резко отразился на некоторых её моментах. И причина, и оправдание этой двойственности опять-таки в том, что он и тогда – такой юный и здоровый – был до мучительности, с головы до ног поэт, а «дар поэта – ласкать и карябать».

С. Есенин

Дружеские отношения с творческой элитой Сергей Александрович стремился закрепить родственными связями. Андрея Белого пригласил в крёстные отцы дочери, родившейся 11 июня. По объективным причинам не получилось. Крёстным Тани стал В. С. Чернявский. Белый крестил второго ребёнка Есенина от Зинаиды Райх – Константина (Котика).

С большим уважением и любовью относился Сергей Александрович к Р. В. Иванову-Разумнику.

– Иду к Разумнику, – часто слышали от него друзья.

Отношение Есенина к Разумнику Васильевичу наглядно иллюстрирует его признание А. В. Ширяеву, одному из близких ему людей: «Есть, брат, один человек, перед которым я не лгал, не выдумывал себя и не подкладывал, как всем другим. Это Разумник Иванов. Натура его глубокая и твёрдая, мыслью он прожжён, и вот у него-то я сам, Сергей Есенин, и отдыхаю, и вижу себя, и зажигаюсь об себя. На остальных же просто смотреть не хочется».

«Остальные» – это петербургские литераторы-интеллигенты, чуждые поэту из крестьян. Тому же Ширяеву Есенин писал о них:

«Какой-нибудь эго-Мережковский приподымал бы свою многозначительную перстницу и говорил: гениальный вы человек, Сергей Александрович или Александр Васильевич, стихи ваши изумительны, а образы, какая образность, а потом бы тут же съехал на университет, посоветовал бы попасть туда и, довольный тем, что всё-таки в жизни у него несколько градусов больше при университетской закваске, приподнялся бы вежливо встречу жене и добавил:

– Смотри, милочка, это поэт из низов.

А она бы расширила глазки и, сузив губки, пропела:

– Ах, это вы самый, удивительно, я так много слышала, садитесь.

И почла бы удивляться, почла бы расспрашивать, а я бы ей, может быть, начал отвечать и говорить, что корову доят двумя пальцами, когда курица несёт яйцо, ей очень трудно…

Да, брат, сближение наше с ними невозможно. Ведь даже самый лучший из них – Белинский, говоря о Кольцове, писал „мы“, „самоучка“, „низший слой“ и др., а эти ещё дурнее. С ними нужно не сближаться, а обтёсывать, как какую-нибудь плоскую доску, и выводить на ней узоры, какие тебе хочется. Таков и Блок, таков Городецкий, и все и весь их легион».

Для таких коллег по искусству Есенин выдумывал себя и «подкладывал» всем созданный образ за подлинник.

Поэт легко сходился с людьми, но в большинстве из них быстро разочаровывался. С Ивановым-Разумником был близок до своего трагического конца. В. И. Эрлих оставил потомкам небольшой этюд о последней встрече друзей в «Детском Селе»:

«Поезд ещё не остановился, но мы соскакиваем на ходу и, с невероятным шумом, перебегаем платформу. Все мы вооружены китайскими трещотками и стараемся шуметь как можно больше. Но, выйдя на улицу, Есенин сразу принимает степенный вид и командует:

– Вот что! Сначала к Разумнику Васильичу! Повзводно! Раз! Два! Да! Чуть не забыл! К нему – со всем уважением, на которое мы способны! Марш!

Через четверть часа мы у Иванова-Разумника. Ласковый хозяин, умно посматривая на нас сквозь пенсне, слушает стихи и сосёт носогрейку.

– Так-с… Так-с… (вдох). Пушкинизм у вас (выдох), друзья мои, самый явный! Ну что ж! (вдох). Это не плохо! (выдох). Совсем не плохо!

Перед уходом Есенин просит его сказать вступительное слово на вечере в Доме учёных.

Хозяин жмёт руку и ласково посапывает:

– Скажу, скажу! Но только для вас, Сергей Александрович! Только для вас!»

Кстати, о А. А. Блоке. При первой встрече с Александром Александровичем с Есенина, по его признанию, от волнения капал пот. Прошло три года, и мэтр русской поэзии стал для него доской, на которой выводить свои узоры призван он – Есенин. Несколько позже Сергей Александрович писал, что Блок «конечно не гениальная фигура» и не любит он его как мастера «в нашем языке», ибо он только «по недоразумению русский».

То есть творчески Блок стал Есенину чужд. Но это теоретически. На практике Сергей Александрович продолжал его уважать, да и лирика Блока ему отнюдь не разонравилась.

20 февраля Александр Александрович выступал в Технологическом институте. Он читал «Незнакомку», «На железной дороге», «Прошли года», «Соловьиный сад» и «В ресторане». «Во время чтения, – вспоминал современник, – Блок стоял, слегка прислонившись к колонне, с высоко поднятой головой, в военном френче. Читал он спокойным голосом, выразительно, но без всяких выкриков отдельных слов. Он был бледен и, по-видимому, утомлён[25]. Сидевший рядом со мной в одном из первых рядов Есенин любовно поглядывал на Блока, иногда пытливо посматривал и на меня, желая узнать моё впечатление. Один раз он не выдержал и шепнул мне на ухо:

– Хорош Блок!

По окончании вечера Блока окружила большая толпа его почитателей, которая постепенно рассеивалась. Есенин и П. А. Кузько, его хороший знакомый, решили для безопасности проводить Блока и его супругу до дома. Пётр Авдеевич говорил позднее:

– По каким улицам мы шли, я сейчас не помню, я ещё тогда мало знал Петроград. Одно время шли по какой-то набережной, прошли по железному мостику.

Когда постепенно разговорились, Есенин сказал Блоку, что я член коллегии Комиссариата продовольствия и литературный критик, написавший о нём статью в далёком Екатеринодаре, „где живет брат Городецкого“, – пояснил Сергей Александрович. Поговорив немного о заградительных отрядах Наркомпрода и о продовольственном положении Петрограда, мы коснулись и вопроса об отношении интеллигенции к революции. Блок оживился. Это было время, когда он написал свою знаменитую поэму „Двенадцать“. Все его мысли в это время были сосредоточены на вопросе об отношении интеллигенции к революции. Вопрос этот был тогда очень злободневным, тревожащим всех».

С Кузько Сергей Александрович познакомился через жену. С января 1918 года З. Н. Райх работала машинисткой в Народном комиссариате продовольствия. Как-то она подошла к Петру Авдеевичу и спросила:

– Товарищ Кузько, не писали ли вы когда-нибудь в газете о поэте Сергее Есенине?

Пётр Авдеевич ответил, что писал, работая в екатеринодарской газете «Кубанская мысль». Радостно улыбаясь, Зинаида Николаевна протянула Кузько руку и сказала, что она жена Есенина. Вечером Пётр Авдеевич был у поэта. «Сергей Александрович, – вспоминал он, – встретил меня очень приветливо. Был он совсем молодым человеком, почти юношей. Блондинистые волосы лежали на голове небрежными кудряшками, слегка ниспадая на лоб. Он был строен и худощав.

Беседуя, мы вспомнили с ним о моей статье в „Кубанской мысли“ и о его стихотворении „Плясунья“. Вспомнили и о Сергее Городецком.

Беседа наша затянулась допоздна. Разговор шёл главным образом о поэзии и известных поэтах того времени. Деталей разговора я, конечно, не помню. Когда я собрался уходить, Сергей Александрович встал из-за стола, взял с книжной полки книжечку и, сделав на ней надпись, протянул её мне.

– Это вам в подарок.

Книжечка была „Исус-младенец“. Обложка её разрисована красками. Отвернув обложку, я увидел надпись: „Петру Авдеевичу за тёплые и приветливые слова первых моих шагов. Сергей Есенин. 1918“».

В свой следующий визит Кузько принёс номер газеты «Кубанская мысль» от 29 ноября 1915 года со своей статьёй «О поэтах из народа. Сергей Есенин». В ней он написал:

«Мы имеем ещё очень мало стихов Есенина, и они разбросаны по периодическим изданиям, но то, что есть, уже даёт возможность говорить о значительности и силе поэтического таланта этого юноши, поэта-крестьянина, с золотистыми кудрями и светлой искренней улыбкой. И если в поэзии Клюева в первый период его развития горел огонь религиозного сознания, то в поэзии Есенина уже чувствуется загорающееся пламя любви к родине».

Мысль автора статьи подтверждалась стихотворением Есенина «Плясунья»:

Ты играй, гармонь, под трензель,

Отсыпай, плясунья, дробь!

На платке краснеет вензель,

Знай прищёлкивай, не робь!

Парень бравый, синеглазый

Загляделся не на смех.

Веселы твои проказы,

Зарукавник – словно снег.

Улыбаются старушки,

Приседают старики.

Смотрят с завистью подружки

На шелковы косники.

Веселись, пляши угарней,

Развевай кайму фаты.

Завтра вечером от парней

Придут свахи и сваты.

…Для этого переломного времени (рубеж 1917–1918 годов) характерно стремление Есенина сблизиться, войти в контакт с людьми, близкими к власти, узнать от них что-то о новых вершителях судеб народов. П. А. Кузько рассказывал о них Сергею Александровичу, и тот с жадностью ловил каждое его слово.

– По характеру своей работы в Комиссариате продовольствия, – говорил Пётр Авдеевич, – я уже побывал раза два или три в Смольном – в Совнаркоме, где мне посчастливилось вблизи видеть и слышать Ленина. Я не мог не поделиться с Сергеем Александровичем своей радостью. Он с большим интересом стал расспрашивать меня: как выглядит Ленин, как говорит, как держится с людьми? Я ему рассказал о Ленине всё, что сам мог тогда подметить во время напряжённых деловых заседаний.

Как увидит читатель дальше, эти рассказы не пропали втуне.

В возрождённой столице

1918 год, весна. 12 марта[26] председатель Совета народных комиссаров В. И. Ленин въехал в Кремль. Москва вновь получила статус столицы. Случилось это в первую годовщину Февральской революции, которая произошла 27 февраля (по старому стилю). Вождь большевиков любил символику.

Год демократии и свобод, захлестнувших Россию! «Русские ведомости» отмечали его «достижения»: потеряны Украина, Польша, Прибалтийский край, Финляндия и часть закавказских территорий с 50 миллионами народонаселения. В «Новом слове» П. А. Ашевский иронически отвечал на вопрос, что от чего осталось: «от царя – распутинские анекдоты», «от великой России – приятные воспоминания», «от Учредительного собрания – рожки да ножки», «от русской армии – Крыленко», «от русского флота – „нелюдимо наше море“», «от солдат – мешочники», «от офицеров – намогильные кресты и другие знаки отличий», «от гражданина – панихиды», «от семи повешенных – семь расстрелянных». Во что превратилась жизнь? «В каторгу. Каторга – в господствующее сословие. Война – в мир. Мир – в войну. Законы – в декреты. Суды – в самосуды…»

Большую часть этого года (март – октябрь) властвовало Временное правительство, которое полностью дискредитировало себя. Не внушали доверие и большевики, нахрапом перехватившие власть 7 ноября семнадцатого года. Максим Горький, снискавший звание буревестника революции, писал в своей газете «Новая жизнь»:

«С сегодняшнего дня[27] даже для самого наивного простеца становится ясно, что не только о каком-нибудь мужестве и революционном достоинстве, но даже о самой элементарной честности применительно к политике народных комиссаров говорить не приходится. Перед нами компания авантюристов, которые ради собственных интересов, ради продления ещё на несколько недель агонии своего гибнущего самодержавия готовы на самое постыдное предательство интересов родины и революции, интересов российского пролетариата, именем которого они бесчинствуют на вакантном троне Романовых».

Трудно было сказать что-то положительное о государстве, которое погружалось в хаос распада и дикости. И. А. Бунин на третий день после переезда советского правительства в Москву писал:

«Новая литературная низость, ниже которой падать, кажется, уже некуда: открылась в гнуснейшем кабаке какая-то „Музыкальная табакерка“ – сидят спекулянты, шулеры, публичные девки и лопают пирожки по сто целковых штука, пьют ханжу из чайников, а поэты и беллетристы (Алёша Толстой, Брюсов и так далее) читают им свои и чужие произведения, выбирая наиболее похабные. Брюсов, говорят, читал „Гаврилиаду“, произнося всё, что заменено многоточиями, полностью.

И. А. Бунин

Читал о стоящих на дне моря трупах, – убитые, утопленные офицеры. А тут „Музыкальная табакерка“».

Вот в этот раздрай и неразбериху в общественной жизни возвратился в Москву С. А. Есенин. Приехал уже известным поэтом и семейным человеком. Его жена, Зинаида Николаевна Райх, была секретарём народного комиссара А. Д. Цюрупы и прибыла в стольный град с правительством, Сергей Александрович – несколько позже. В это время он сблизился с рядом представителей новой власти. В автобиографии «О себе» (1925) Есенин писал: «В начале 1918 года я твёрдо почувствовал, что связь со старым миром порвана…»

Супруги жили в какой-то гостинице на Тверской. Зинаида Гейман, дочь видного большевика и подруга Райх, вспоминала: «У них было неуютно, мрачно, по-богемному. У нас роскошно, номер в две комнаты и ванна, свой телефон, бархатная скатерть на круглом столе, который покрывался белоснежной полотняной тонкой скатертью, когда официант приносил блестящий металлический чайный сервиз. Словом, было уютно, и к нам вечерами часто приходил Есенин с Зинаидой.

Она беременна Татьяной. В чёрном платье с высоким воротом. Он в сереньком костюме с галстуком-бантиком, приносил балалайку, пел и читал стихи. Тогда жилось впроголодь, но мы получали паёк – чёрный хлеб и сахар у нас были вдоволь, и мы их угощали».

При переводе правительства в Москву членов Совнаркома и их семьи поселили на Тверской. В гостинице «Красный флот» (бывшая «Лоскутная»), которая находилась на Манежной площади, жил один из сотрудников Цюрупы П. А. Кузько. Есенин познакомился с ним в Петрограде и продолжал встречаться в Москве. Пётр Авдеевич вспоминал:

«Когда Есенин заходил ко мне в „Лоскутную“, он говорил:

– Пётр Авдеевич, а я написал новое стихотворение. Прочитать?

Я, конечно, выражал желание прослушать новое стихотворение и, усевшись за стол, клал перед собой чистый лист бумаги и карандаш.

Обычно записанные мною стихотворения я передавал на машинку у себя в канцелярии Зинаиде Николаевне.

Когда Есенин прочитал у меня в „Лоскутной“ „Инонию“, она произвела на меня очень сильное впечатление.

Нужно сказать, что о поэзии мы в то время разговаривали очень мало, а если и говорили, то только о стихотворениях Есенина.

Темой наших разговоров в это время были Октябрьская революция, её значение и, конечно, Ленин.

Мне выпало большое счастье слышать выступления Ленина не только на заседаниях Совнаркома, но и на съездах партии, где решались очень важные вопросы.

Я говорил Есенину, что выступления Ленина незабываемы, что они поражают изумительной глубиной мысли и необыкновенной силой логики. Я рассказывал также Есенину о необычайной скромности Ленина и его простоте в отношениях с людьми и в своей личной жизни. И здесь, как и в Петрограде, Есенин с повышенным интересом расспрашивал меня о моих впечатлениях о Ленине.

Одной из постоянных тем нашего разговора была также продовольственная политика Наркомпрода, и Есенин часто спорил со мною, защищая мешочничество и ругая заградительные отряды. Есенин не всегда понимал жёсткую продовольственную политику большевиков, его очень тревожило положение страны – голод, разруха».

Кузько был не только чиновником, но и литератором, поэтому охотно помогал Сергею Александровичу: в канцелярии Цюрупы были отпечатанные поэмы «Пантократор» и «Сельский часослов». Поэму «Инония» Пётр Авдеевич записал собственноручно. Поэма была напечатана в мае и доставила автору немало хлопот. «За мной утвердилась кличка хулигана», – говорил по этому поводу Есенин. Это ещё мягко сказано. Читайте:

Тело, Христово тело,

Выплёвываю изо рта.

<…>

Даже Богу я выщиплю бороду…

<…>

Языком вылижу на иконах я

Лики мучеников и святых.

<…>

Я кричу, сняв с Христа штаны:

Мойте руки свои и волосы…

И это писалось в стране, где подавляющая часть населения была верующей, для них эти «перлы» были не хулиганством, а святотатством. А вот для новых властителей – то, что надо. Спасали поэму её заключительные строфы, как бы примирявшие верующих и атеистов:

Кто-то с новой верой,

Без креста и мук,

Натянул на небе

Радугу, как лук.

Радуйся, Сионе[28],

Проливай свой свет!

Новый в небосклоне

Вызрел Назарет.

Новый на кобыле

Едет к миру Спас.

Наша вера – в силе.

Наша правда – в нас!

«Инония» – поэма о иной стране, о стране крестьянского рая. Она вошла в цикл на тему «Россия и революция». А. Марченко, исследовательница творчества Есенина, так оценивала этот цикл: «Ни одно из созданных в те годы поэтических произведений, включая „Двенадцать“ Блока, не может соперничать с этой уникальной вещью по части органического сродства с мужицкой стихией, разбуженной эпохой войн и революций».

…Как-то Есенин попал в большую компанию московских писателей. В. Ф. Ходасевич писал позднее об этом следующее:

«Помню такую историю. Весной 1918 года один известный беллетрист, душа широкая, но не мудрая, вздумал справлять именины. Созвал всю Москву литературную:

– Сами приходите и вообще публику приводите.

Собралось человек сорок, если не больше. Пришёл и Есенин. Привёл бородатого брюнета в кожаной куртке. Брюнет прислушивался к беседам. Порою вставлял словцо – и не глупое. Была в числе гостей поэтесса К. Приглянулась она Есенину. Стал ухаживать. Захотел щегольнуть – и простодушно предложил поэтессе:

– А хотите поглядеть, как расстреливают? Я это вам через Блюмкина в одну минуту устрою».

Под пером И. А. Бунина этот рассказ получил такую интерпретацию: «У Есенина, в числе прочих способов обольщать девиц, был и такой: он предлагал девице посмотреть расстрелы в Чека – я, мол, для вас легко могу устроить это».

Эти и подобные байки, порождённые в среде русских эмигрантов, Есенин услышал во время своего заграничного путешествия в 1922–1923 годах и ответил на них в стихотворении «Я обманывать себя не стану»:

Не злодей я и не грабил лесом,

Не расстреливал несчастных по темницам.

Я всего лишь уличный повеса,

Улыбающийся встречным лицам…

Ответ поэта на измышления эмигрантов высоко оценил О. Э. Мандельштам: «Есть прекрасный русский стих, который я не устану твердить в московские псиные ночи, от которого, как наваждение, рассыпается рогатая нечисть. Угадайте, друзья, этот стих: он полозьями пишет по снегу, он ключом верещит в замке, он морозом стреляет в комнату: …не расстреливал несчастных по темницам…»

Но мы несколько забежали вперёд, а здесь нужно отметить, чем важно было посещение Есениным известного писателя именно в 1918 году. Он не затерялся среди сорока других московских литераторов, его и заметили, и выделили среди этих сорока.

В гостинице на Тверской Есенин и Райх пребывали недолго: приближался срок родов Зинаиды Николаевны, и она уехала в Орёл, к отцу и матери, а Сергей Александрович перебрался к отцу (Б. Строченовский переулок, 24). Лето он провёл в Константинове, а 22 сентября вернулся в столицу. Приют нашёл в доме Пролеткульта на Воздвиженке, откуда по старой памяти захаживал в «Лоскутную». Пётр Авдеевич был рад этим визитам.

«Как-то во время одной из наших бесед, – вспоминал Кузько, – я рассказал Есенину о том, какую огромную организаторскую работу по снабжению населения продуктами первой необходимости выполняет А. Д. Цюрупа и его коллегия и как скромно живут нарком и его помощники. Народный комиссар продовольствия А. Д. Цюрупа обедал вместе со своими сослуживцами в наркомпродовской столовой (бывш. ресторан Мартьяныча в том же здании в Торговых рядах), причём частенько без хлеба.

Есенин попросил познакомить его с Цюрупой. Будучи секретарём коллегии, я легко устроил эту встречу.

Цюрупа был внимателен и приветлив с Есениным. Во время короткого разговора Цюрупа сказал, что он рад познакомиться с поэтом, что он о нём слышал и читал некоторые его стихотворения, которые ему понравились. При прощании Александр Дмитриевич просил передать привет Зинаиде Николаевне, которая в это время уже не работала в комиссариате. Сергей Александрович был очень доволен этим свиданием.

По характеру своей работы мне приходилось бывать в кабинете у Председателя ВЦИК Я. М. Свердлова, который иногда беседовал со мной о положении продовольственного дела на местах и о крестьянстве. Однажды мы заговорили и о Есенине. Я рассказал Якову Михайловичу о своём знакомстве с поэтом. Оказалось, что Свердлов знал о Есенине и ценил его талант, хотя ему не нравилось есенинское преклонение перед патриархальной Русью».

Да, в первый год существования советской власти Есенин был настроен весьма сочувственно по отношению к ней и её представителям. Поэт Пётр Орешин говорил об этом периоде его жизни:

– Для Есенина эта весна и этот год были исключительно счастливыми временами. О нём говорили на всех перекрёстках литературы того времени. Каждое его стихотворение находило отклик. На каждое обрушивались потоки похвал и ругательств. Есенин работал неутомимо, развивался и расцветал своим великолепным талантом и необыкновенной силой.

На Воздвиженке. Сергей Александрович жил в доме № 16 – в причудливом особняке мавританского стиля, частично скопированного с португальского замка Пена в Синтра. До революции владение принадлежало А. А. Морозову. Картину строительства этого «глупого, ненужного дворца какому-то глупому и ненужному человеку» нарисовал Л. Н. Толстой в XII главе романа «Воскресение». С мая 1918 года здание занимали различные организации Пролеткульта. Осенью Есенин работал совместно с М. П. Герасимовым, заведующим литературным отделом московского Пролеткульта. Для жилья Михаилу Прокофьевичу была предоставлена в «мавританском» особняке ванная комната. Это было большое светлое помещение с декадентской росписью на стенах. Вот в нём и творил три-четыре месяца Сергей Александрович.

Особняк А. Морозова на Воздвиженке

Первой совместной работой сожителей стала «Кантата», написанная по просьбе скульптора С. Т. Конёнкова. Это произведение создавалось к открытию мемориальной доски на Кремлёвской стене в память о героях революции.

«Кантата» состоит из трёх частей. Первая часть принадлежит М. П. Герасимову, третья – С. А. Клычкову, вторая – С. А. Есенину:

Спите, любимые братья,

Снова родная земля

Неколебимые рати

Движет под стены Кремля.

Новые в мире зачатья,

Зарево красных зарниц…

Спите, любимые братья,

В свете нетленных гробниц.

Солнце златою печатью

Стражем стоит у ворот…

Спите, любимые братья,

Мимо вас движется ратью

К зорям вселенским народ.

В сентябре – ноябре 1918 года Есенин принимал участие в работе над сценарием «Зовущие зори». Его соавторами были М. П. Герасимов, С. А. Клычков и Н. А. Павлович, секретарь литературного отдела Пролеткульта. Надежда Александровна вспоминала:

«Все мы были очень разными, но все мы были молодыми, искренними, пламенно и романтически принимали революцию – не жили, а летели, отдаваясь её вихрю. Споря о частностях, все мы сходились на том, что начинается новая мировая эра, которая несёт преображение (это было любимое слово Есенина) всему – и государственности, и общественной жизни, и семье, и искусству, и литературе.

Обособленность человеческая кончается, индивидуализм преодолеется в коллективе. Вместо „я“ в человеческом сознании будет естественно возникать „мы“. А как же будет с художественным творчеством, с поэзией? Можно ли коллективно создавать литературные произведения? Можно ли писать втроём, вчетвером?»

Опыт показал: написать можно, но читать нельзя. Поэтому сценарий «Зовущие зори» практически не упоминается в работах о Есенине и интересен лишь тем, что в какой-то степени отражает некоторые черты его авторов:

«Мы были и ощущали себя прежде всего поэтами, оттого и в списке авторов помечено – „поэты“. Свой реалистический материал мы хотели дать именно в „преображении“ поэтическом: одна из частей сценария так и названа – „Преображение“. Для Есенина был особенно дорог этот высокий, преображающий строй чувств и образов. Исходил он из реального, конкретного, не выдумывая о человеке или ситуации, но как бы видя глубоко заложенное и только требующее поэтического раскрытия.

Для Есенина, как и для нас – его соавторов, было важно показать ритм и стремительность этого преображения действительности.

Некоторые собственные психологические и даже биографические черты мы вложили в героев сценария. В Назарове, „рабочем, бывшем политэмигранте, с ярко выраженной волей в глазах и складках рта, высокого роста“, есть черты Михаила Герасимова. Некоторые черты Веры Павловны Рыбинцевой навеяны моим тогдашним обликом.

Я была романтической интеллигенткой, попавшей в „железный“ Пролеткульт. Но, конечно, отчасти узнавая себя в Рыбинцевой, я никак не могу отождествлять себя с этим персонажем сценария.

Саховой ближе Клычкову: от Есенина тут может быть только налёт мягкого юмора. А сцены в Кремле, арест и бегство Рыбинцева должны быть отнесены главным образом к Есенину. Вся эта часть сценария идёт под знаком есенинского „преображения“.

Начало IV части в основном принадлежит Есенину и Клычкову, а конец – Герасимову. Его же – образ „мадонны на фоне моря“».

Сценарий был для Есенина попыткой сближения с пролетарскими писателями, поиском новых форм выражения творческой мысли. Не получилось. Когда работа над сценарием была окончена, Есенин перебрался в другое помещение «мавританского» дома. О нём мы находим упоминание в воспоминаниях журналиста Л. И. Повицкого. Как-то, бродя по широким коридорам особняка, он встретился на лестнице с поэтом С. А. Клычковым. Сергея Антоновича Повицкий знал. Тот остановился и, кивнув на рядом с ним стоявшего парня в длинной поддёвке, сказал:

– Мой друг – Сергей Есенин.

Рядом с высоким, с резко выраженными чертами лица Клычковым Есенин, худощавый и небольшого роста, казался подростком. Он улыбнулся и певуче произнёс:

– Сергей Антонович меня здесь приютил. – И указал куда-то вверх.

Повицкий заглянул к поэтам: «Они ютились в получердачном помещении, под самой крышей. Большая, с низким потолком комната была вся уставлена сборной мебелью: столами, тумбами, табуретками и мелкой древесной всячиной. Комната служила складочным местом для ненужного хлама».

Через некоторое время Есенин и Клычков побывали у Л. И. Повицкого. Лев Иосифович жил на Петровских Линиях. Поговорив с гостями, он пошёл на кухню. Через некоторое время вернулся в комнату за сливочным маслом. В буфете его не оказалось. Обернувшись к гостям, Повицкий смущённо сказал:

– Никак масла не найду…

Оба поэта прыснули со смеху.

– А мы не выдержали, съели всё без остатка, – признался Есенин.

– Как съели, ведь в буфете хлеба не было?

– А мы его без хлеба, ничего – вкусно! – подтвердили оба и долго хохотали, любуясь смущением хозяина.

И Лев Иосифович понял, что Есенин и Клычков голодны, ибо только очень голодный человек может съесть без хлеба почти килограмм масла.

Да, Москва голодала. З. Н. Райх писала из Орла 22 ноября А. Белому: «Посылаю Вам коврижку хлеба. Если увидите Серёжу скоро – поделитесь с ним».

Каждый выкручивался как мог.

Мариенгоф. В начале сентября из Пензы в Москву перебрался молодой поэт Анатолий Мариенгоф. Первые недели пребывания в столице жил во «Втором Доме Советов» (гостиница «Метро-поль») и был преисполнен необычайной гордостью: повезло. Ещё бы, при входе в здание матрос с винтовкой, в вестибюле за столом – красноармеец с браунингом выдаёт пропуск, отбирают его уже два красноармейца. Вечером воздушное существо в белом кружевном фартучке принесло чай. И всё это благодаря двоюродному брату Борису.

Около двенадцати ночи в номер вбежал маленький быстрый человек со светлыми глазами, светлыми волосами и короткой бородкой клинышком. Глаза его весело прыгали и остановились на стопке книг, лежавших на углу стола. На обложке верхней было оттиснуто «Исход» и изображён некто звероподобный, уносящий в призрачную даль распустившуюся розу. Незнакомец раскрыл книгу и прочёл:

Милая,

Нежности ты моей

Побудь сегодня козлом отпущения.

Трёхстишие принадлежало Мариенгофу и именовалось им поэмой, которая, по его мнению, превосходила своей правдивостью и художественной силой все образы любви, созданные мировой литературой. Негодованию молодого поэта не было предела, когда незваный гость разразился смехом, громким и непристойным, воскликнув к тому же:

– Это замечательно! Я ещё никогда в жизни не читал подобной ерунды.

На это признание Борис ткнул пальцем в сторону брата:

– А вот и автор.

Незнакомец дружески протянул поэту руку. Когда он ушёл, унося с собой первый альманах имажинистов, Анатолий, дрожа от гнева, спросил брата:

– Кто этот идиот?

– Бухарин! – коротко ответил Борис.

К удивлению Мариенгофа, в тот памятный вечер решилась его судьба; он стал литературным секретарём издательства Всероссийского центрального исполнительного комитета Советов.

Издательство размещалось в здании на углу Тверской и Моховой улиц. Из окна Анатолий наблюдал за первой из них: «По улице ровными каменными рядами шли латыши. Казалось, что шинели их сшиты не из серого солдатского сукна, а из стали. Впереди несли стяг, на котором было написано: „Мы требуем массового террора“».

Неожиданно кто-то легонько тронул ответственного работника за плечо:

– Скажите, товарищ, могу я пройти к заведующему издательством Константину Степановичу Еремееву?

У стола стоял паренёк в светлой синей поддёвке, под ней – шёлковая рубашка. Волнистые светлые волосы с золотым отливом. Большой завиток падал на лоб и придавал незнакомцу нечто провинциальное. Но голубые глаза, по едкому замечанию Мариенгофа, делали лицо умнее и завитка, и синей поддёвочки, и вышитого, как русское полотенце, ворота шёлковой рубашки.

– Скажите товарищу Еремееву, – продолжал обладатель хороших глаз, – что его спрашивает Есенин.

Молодые поэты быстро сдружились. По заверениям Мариенгофа, Сергей каждый день приходил к нему в издательство. На стол, заваленный рукописями, он клал свёрток (тюречок) с… солёными огурцами. На стол бежали струйки рассола, которые фиолетовыми пятнами расползались по рукописям. Есенин поучал младшего собрата по перу:

– С бухты-барахты не след идти в русскую литературу. Трудно тебе будет, Толя, в лаковых ботинках и с пробором волос к волоску. Как можно без поэтической рассеянности? Разве витают под облаками в брюках из-под утюга! Кто этому поверит? Вот смотри – Белый. Волос уже седой, и лысина величиной с вольфовского однотомного Пушкина, а перед кухаркой своей, что исподники ему стирает, и то вдохновенным ходит. А ещё очень невредно прикинуться дурачком. Шибко у нас дурачка любят…

Шутом Мариенгоф не хотел быть и решительно возражал. Сергей смеялся на резоны приятеля и переводил разговор на себя:

– Тут брат, дело надо вести хитро. Пусть каждый считает: я его в русскую литературу ввёл. Им приятно, а мне наплевать. Городецкий ввёл? Ввёл. Клюев ввёл? Ввёл. Сологуб с Чеботаревской ввели? Ввели. Одним словом, и Мережковский с Гиппиусихой, и Блок, и Рюрик Ивнев…

Благодарности к своим ранним покровителям Есенин не испытывал. Приятель удивлялся, а Сергей выдавал сокровенное, спрятанное от чужих глаз:

– Таскали меня недели три по салонам – похабные частушки распевать под тальянку. Для виду сперва стишки попросят. Прочту два-три – в кулак прячут позевотину, а вот похабщину хоть всю ночь зажаривай… Ух, уж и ненавижу я всех этих Сологубов с Гиппиусихами!

Уже зная, что его новый друг склонен всё преувеличивать, Мариенгоф уточнял: так уж и всех? И Есенин вносил коррективы в свои откровения:

– Рюрик Ивнев… к нему я первому из поэтов подошёл. Скосил он на меня, помню, лорнет, и не успел я ещё стишка в двенадцать строчек прочесть, а уже он тоненьким таким голосочком: «Ах, как замечательно! Ах, как гениально!» – и, ухватив меня под руку, поволок от знаменитости к знаменитости, свои «ахи» расточая тоненьким голоском. Сам же я – скромного, можно сказать, скромнее. От каждой похвалы краснею, как девушка, и в глаза никому не гляжу. Потеха!

Хорошо отзывался Есенин о А. Блоке, отдавал должное Н. Клюеву и другим. Словом, неблагодарным не был, хотя временами его, что называется, заносило. И это дало Мариенгофу повод написать в «Романе без вранья»: «Есенин никого не любил, и все любили Есенина». Выражаясь осторожно, спорное заключение.

Тяжёлые бытовые условия не стали неодолимым препятствием для творческой деятельности поэта. За бурные и тревожные 1917–1918 годы Есенин написал три десятка стихотворений и одиннадцать маленьких поэм: «Товарищ», «Певущий зов», «Отчарь», «Октоих», «Пришествие», «Преображение», «Инония», «Сельский часослов», «Иорданская голубица», «Небесный барабанщик», «Пантократор». Главная мысль, которая связывает эти произведения в одном цикле, была сформулирована автором уже в поэме «Певущий зов»: «Не губить пришли мы в мире, а любить и верить».

А. Марченко, исследовательница творчества Сергея Александровича, писала о «революционно-космическом» цикле: «Лев Троцкий утверждал: Есенин погиб потому, что был несроден революции. Маленькие поэмы опровергают это утверждение. Ни одно из созданных в те годы поэтических произведений, включая „Двенадцать“ Блока, не может соперничать с этой уникальной вещью по части органического сродства с мужицкой стихией, разбуженной эпохой войн и революций».

Писательская коммуна. В самый разгар холодов зимы 1918/19 годов Есенину пришла мысль образовать коммуну писателей и поэтов с целью добиться для них тёплого помещения, обнаруженного им в Козицком переулке. В коммуну вошли: сам Сергей Александрович, С. Гусев-Оренбургский, Р. Ивнев, Б. Тимофеев и другие. Моссовет выделил им пятикомнатную квартиру с паровым отоплением, и жизнь «коммунаров» началась. По воспоминаниям Рюрика Ивнева, началась она нашествием друзей, приятелей и знакомых членов коммуны. Словом, пыль столбом и море разливное спиртного.

«Надо упомянуть, – отмечал Ивнев, – что в ту пору Есенин был равнодушен к вину, то есть у него совершенно не было болезненной потребности пить, как это было у большинства наших гостей и особенно у милейшего и добрейшего Ивана Сергеевича Рукавишникова. Есенина просто забавляла эта игра в богему. Ему нравилось наблюдать тот ералаш, который поднимали подвыпившие гости. Он смеялся, острил, притворялся пьяным, умышленно поддакивал чепухе, которую несли потерявшие душевное равновесие собутыльники. Он мало пил и много веселился, тогда как другие много пили и под конец впадали в уныние и засыпали.

Второй и третий день ничем не отличались от первого. Гости и разговоры, разговоры и гости и, конечно, опять вино. Четвёртый день внёс существенное „дополнение“ к нашему времяпрепровождению: одна треть гостей осталась ночевать, так как на дворе стоял трескучий мороз, трамваи не ходили, а такси тогда не существовало».

Словом, работать было невозможно, и это угнетало Ивнева: «Есенин заметил моё „упадническое“ настроение и как мог утешал меня, что волна гостей скоро спадёт и мы „засядем за работу“. При этом он так хитро улыбался, что я понимал, насколько он сам не верит тому, о чём говорит. Я делал вид, что верю ему, и думал о моей покинутой комнате, но тут же вспоминал стакан со льдом вместо воды, который замечал прежде всего, как только просыпался утром, и на время успокаивался. Прошло ещё несколько шумных дней. Как-то пришёл Иван Рукавишников. И вот в три часа ночи, когда я уже спал, его приносят в мою комнату мертвецки пьяного и говорят, что единственное „свободное место“ в пятикомнатной квартире – это моя кровать, на остальных же – застрявшие с вечера гости. Я завернулся в одеяло и эвакуировался в коридор. Есенин сжалился надо мной, повёл в свою комнату, хохоча, спихнул кого-то со своей койки и уложил меня около себя.

На другой день, когда все гости разошлись и мы остались вдвоём, мы вдруг решили написать друг другу акростихи. В квартире было тихо, тепло, тишайший Гусев-Оренбургский пил в своей комнате свой излюбленный чай. Никто нам не мешал, и вскоре мы обменялись листками со стихами. Вот при каких обстоятельствах „родился“ акростих Есенина, посвящённый мне. Это было 21 января 1919 года. Вот почему Есенин к дате добавил „утро“».

Радость, как плотвица быстрая,

Юрко светит и в воде.

Руки могут церковь выстроить

И кукушке и звезде.

Кайся нивам и черёмухам, —

У живущих нет грехов.

Из удачи зыбы промаха

Воют только на коров.

Не зови себя разбойником,

Если ж чист, так падай в грязь.

Верь – телёнку из подойника

Улыбается карась.

На десятый день Р. Ивнев всё же сбежал из тёплой квартиры в свой «ледник». Есенину повезло больше – чудом попал в элитную гостиницу.

Вечера в гостинице «Люкс». В конце января Есенин и А. Б. Мариенгоф оказались без крыши над головой. Анатолий Борисович вспоминал:

– Мы ночевали у друзей, мужчин и женщин, в непонятно за кем числящихся номерах гостиницы «Европа», в поезде нашего приятеля Малабуха, в номере Георгия Устинова в гостинице «Люкс», короче говоря, где только придётся.

Г. Ф. Устинов был ответственным работником «Центропечати» и автором первой книги о Троцком, которого вознёс до небес: «джентльмен революции», «Горьковский Данко», «пламенная карающая десница революции», «пламенный революционный трибун», «экстракт организованной воли». Крайне негативную характеристику Георгию Феофановичу дал В. И. Кузнецов, автор исследования «Сергей Есенин: тайна смерти»:

«Устинов – слепой фанатик и честолюбец – всецело во власти того, кто его пригрел, дал ему возможность уверовать в свой художественный и публицистический талант. Устинов сопровождал наркомвоенмора в специальном поезде, наводившем ужас на красноармейцев своими расстрельными рейсами. Выполнял в „Поезде Троцкого“ обязанность ответственного секретаря газеты „В пути“».

Есенина Устинов впервые увидел осенью 1918 года на одном из литературных собраний издательства ВЦИК. Его удивило неожиданное появление никому не известного желтоволосого мальчика в поддёвке и сапогах бутылками, который ласково и застенчиво всем улыбался и выступил со странным заявлением:

– Революция – это ворон, которого мы выпускаем из своей головы в разведку.

Вскоре состоялось и их знакомство. Произошло оно в столовой на Тверской, напротив кафе «Алатра». В нем собирались самые бедные писатели, поэты, журналисты.

– В этой литературной столовке с кониной, жилами которой можно было бы засупонивать хомут, мы ежедневно кормились лошадиной полупадалью и протухшими сушёными овощами. Изредка, как редкую роскошь, получали маленький скроек чёрного хлеба, усатого, как унтер-офицер. С этой столовой началось наше знакомство с Сергеем Есениным, перешедшее затем в тёплую сдержанную дружбу.

В «сдержанную»! То есть истинной дружбы «нараспашку», как говорил поэт, не было. Что-то настораживало Сергея Александровича в Устинове, хотя он относился к нему очень положительно и помогал в публикации его произведений, да и с жильём помог в зиму 1918/19 годов.

– Мы жили вдвоём, – вспоминал Георгий Феофанович. – И во всех сутках не было одного часа, чтобы мы были порознь. Утром я шёл в «Центропечать», где заведовал лекционным отделом. Есенин сидел у меня в кабинете и читал, а иногда что-нибудь писал. Около двух часов мы шли работать в «Правду», где я был заведующим редакцией. Есенин сидел со мною в комнатке и почитывал все газеты, которые мне полагались.

Вечером, кончив работу, мы шли обедать в случайно обнаруженную «нелегальную» столовку на Среднем Гнездниковском, ели сносный суп, иногда даже котлеты – самые настоящие котлеты, за которые платили слишком дорого для наших тогдашних заработков.

После вечерней трапезы друзья шли «домой». Домом для них была гостиница «Люкс» (будущая «Центральная») на Тверской. Вечера проходили в бесконечных разговорах обо всём: о литературе и поэтах, о политике, о революции и её вождях, впадая при этом в крайнюю метафизику[29], ассоциировали землю с женским началом, а солнце – с мужским, бросались мирами в космосе, как дети мячиком, и дошли до того, что я однажды в редакции пустился в спор с Н. И. Бухариным, защищая нашу с Есениным метафизическую теорию. Бухарин хохотал, как школьник, а я сердился на его «непонимание». Убедившись, что у меня «вывихнулись мозги», Бухарин сказал:

– Ваша метафизика не нова, это мальчишеская теория, путаница, чепуха. Надо посерьёзнее заняться Марксом…

В споре участвовал недавний председатель Высшего совета народного хозяйства В. В. Оболенский. Он принял сторону Устинова и Есенина, снисходительно отнеся их метафизику как поэтическую теорию, вполне допустимую… только не для серьёзных людей, а для поэтов. На это Сергей Александрович заявил:

– Кому что как кажется. Мне, например, месяц кажется барашком.

Вскоре «ряды» метафизиков пополнились писателем С. И. Гусевым-Оренбургским. Обычно он сидел на диване, тихо наигрывая на гитаре, а Устинов с Есениным ходили по комнате и разговаривали:

– Женщина есть земное начало, но ум у неё во власти луны, – говорил Есенин. – У женщины лунное чувство. Влияние луны начинается от живота книзу. Верхняя половина человека подчинена влиянию солнца. Мужчина есть солнечное начало, ум его от солнца, а не от чувства, не от луны. Между землёй и солнцем на протяжении миллиардов веков происходит борьба. Борьба между мужчиной и женщиной есть борьба между чувством и разумом, борьба двух начал – солнечного и земного…

– Когда солнце пускает на землю молнию и гром, это значит – солнце смиряет землю…

– Да, да. Это удивительно верно, – восторженно говорит Есенин. – Деревня есть женское начало, земное, город – солнечное. Солнце внушило городу мысль изобрести громоотвод, чтобы оно могло смирять землю, не опасаясь потревожить город. Во всём есть высший разум.

Этот разговор проходил в период, когда поэт работал над поэмой «Пантократор», ставшей поэтическим выражением его метафизической теории. При содействии Устинова «Пантократор» был опубликован в газете «Советская страна» 17 февраля 1919 года.

Номер Устинова с каждым днём становился всё более посещаемым любителями литературы. 6 марта журналист И. Е. Репин писал в своём дневнике: «Двенадцать часов ночи. Идёт горячий спор о революции. Нас шесть человек. Сергею Есенину охота повернуть земной шар, нашу русскую зиму отодвинуть на место Сахары, а у нас цвела бы весна, цветы, солнце и всё прочее. В нём горит поэтический огонь. Он живой, умный малый…» (2, 371).

Характерна для того времени приписка, сделанная к записи Репина: «Третий день не топят: нет дров». Это в элитной гостинице! Что же касается простых смертных, то им рекомендовалось:

«Вести топку возможно короткое время, сокращая для этого число приготовляемых кушаний и ставя их на плиту все сразу же после затопки плиты.

Варить сразу возможно большее количество пищи – на 2–3 дня или в одной плите на несколько семей, чтобы можно было реже топить плиты или печи (2–3 раза в неделю), разогревая кушанья в остальные дни на голландских печках, на керосине, газе, в дровянках и т. п.

В квартирах с местным отоплением готовить пищу по возможности в отопительных (голландских и утермарковских) печах, не топя плиты. После затопки плиты вести первое время интенсивное сгорание при открытой задвижке… Для ускорения варки и подогрева, а следовательно, и для уменьшения расхода дров выгоднее пользоваться посудой конической формы.

Обед для средней семьи приготовляется на 5–6 поленьях дров толщиною по два вершка. Пищу можно не доваривать – если её укутать в одеяло и пр., она дойдёт сама.

Пользоваться термосами – утеплёнными фанерными ящиками (есть в продаже, стоимостью от 50 до 100 руб.). В них пища доваривается и сохраняется в тёплом виде 10–15 часов.

Весьма большое значение приобретают появившиеся недавно маленькие металлические (железные) лёгкие печи – „дровянки“ для разогрева и варки пищи на лучинах или очень маленьких поленьях. При аккуратном ведении кухонного хозяйства на среднюю семью хватает для варки пищи на дровянках 1–3 поленьев в день.

Итак, для возможно экономического расходования дров необходимо: 1) возможно реже топить плиту, стараясь провести стряпню как можно быстрее; 2) разогревать и варить пищу по возможности на керосинке, газе или дровянках и 3) обязательно употреблять термосы. Одно уже применение термосов сокращает расход топлива в 2–2,5 раза…» (Топливный голод. М., 1918, 1 ноября).

…Устинов был твёрдокаменным большевиком и имел связи в высших сферах власти: к нему захаживали два Николая – Бухарин и Осинский, не последние люди в советском государстве. И вот однажды, когда Есенин и его покровитель ужинали, заявились приятели Сергея – поэты Анатолий Мариенгоф, Вадим Шершеневич, Сандро Кусиков и художник Дид Ладо. Пришли со спиртом. После выпивки разговорились. Георгий Феофанович пожаловался на положение на фронте. В ответ Дид Ладо ляпнул:

– Большевикам накладут, слава богу!

Устинов молча встал из-за стола, вытащил револьвер и прицелился в пьяного художника.

– Сейчас я тебя прикончу! – страшно матерясь, заорал он.

Шершеневич и Кусиков попытались урезонить Устинова, но тот пригрозил:

– Будете защищать – и вас заодно!

Единственным, кто сообразил, как не допустить самосуда, оказался Есенин. Не обращая внимания на разошедшегося приятеля, он снял башмак и с показным негодованием бросился на Дида. Пока он лупил художника своим башмаком, Устинов несколько поостыл и ограничился тем, что спустил незадачливого оппонента с лестницы.

В миниатюре этот инцидент отражал трагедию и будни Гражданской войны, о которой Есенин писал:

Цветы сражалися друг с другом,

И красный цвет был всех бойчей.

Их больше падало под вьюгой,

Но всё же мощностью упругой

Они сразили палачей.

Октябрь! Октябрь!

Мне страшно жаль

Те красные цветы, что пали…

Поэт сожалеет только о красных цветах, то есть о той части россиян, которые на фронтах Гражданской войны сражались под знамёнами пролетариата. Белые для него палачи. Это было политическое кредо Есенина в два первых года советской власти, и этому в немалой степени способствовало тогдашнее окружение поэта: Кузько, Гейман, Устинов, Герасимов, в некоторой степени Бухарин и Осинский. Собственные надежды на крестьянский рай, который обеспечат большевики, и общение с некоторыми из них, подвигли поэта на попытку приобщиться к партии победителей.

«Перед тем как написать „Небесного барабанщика“, – рассказывал Устинов, – Есенин несколько раз говорил о том, что он хочет войти в коммунистическую партию. И даже написал заявление, которое лежало у меня на столе несколько недель… Я понимал, что из Есенина, с его резкой индивидуальностью, чуждой какой бы то ни было дисциплины, никогда никакого партийца не выйдет. Да и ни к чему это было.

Только немного позднее, когда Н. Л. Мещеряков написал на оригинале „Небесного барабанщика“, предназначавшегося мною для напечатания в „Правде“: „Нескладная чепуха. Не пойдет. Н. М.“, – Есенин окончательно бросил мысль о вступлении в партию. Его самолюбие было ранено – первое доказательство того, что из него не вышло бы никакого партийца» (2, 367).

Что касается истории с «Небесным барабанщиком», то надо сказать, что эту вещь портят бессмыслицы, которые советские литературоведы относили к поэтическим гиперболам. Вот, например, выпад автора против белогвардейцев, которых он называет стадом горилл:

Если это солнце

В заговоре с ними, —

Мы его всей ратью

На штыках подымем.

Если этот месяц

Друг их чёрной силы, —

Мы его с лазури

Камнями в затылок.

Разметём все тучи,

Все дороги взмесим.

Бубенцом мы землю

К радуге привесим…

Но в поэме славилась Красная армия, и это обеспечило ей зелёную улицу в советской печати: не все издатели были такими принципиальными, как редактор главной газеты большевиков.

…Худо-бедно, но зиму москвичи выдержали, дождались весны. Потеплело, на тротуарах наледь, с крыш капает, кое-где большие лужи. Устинов и Есенин, как обычно, шли утром в «Центропечать» «послужить».

«Есенин был молчалив, – вспоминал Георгий Феофанович, – он о чём-то сосредоточенно думал.

– О чём это ты?

– Да вот, понимаешь ли, ассонанс… Никак не могу подобрать. Мне нужен ассонанс к слову „лопайте“.

Мы подходили к „Центропечати“. И как раз на той ледяной луже, которая образовалась от центропечатской водосточной трубы, Есенин поскользнулся и сел в эту лужу среди тротуара.

– Нашёл! – кричит он, сидя в ледяной мокроте и хохоча на всю Тверскую. – Нашёл!

И когда мы поднимались по лестнице в „Центропечати“, он мне продекламировал:

– Слушай, вот он – ассонанс, вернее – консонанс[30]:

Нате, возьмите, лопайте

Души моей чернозём.

Бог придавил нас ж…ой,

А мы её солнцем зовём…»

Весной Есенин загулял. Устинов, упоминая об этом, обозначил его избранницу двумя буквами – В. Р. Девица захаживала в гостиницу, и однажды её застала там Зинаида Райх, приехавшая из Орла навестить мужа.

– Узнав, что приезжая – жена Сергея, В. Р. стремительно уцепилась за мой рукав, утащила меня в ванную комнату, упала там ко мне на грудь и завопила благим матом. Есенин в это время в первой комнате объяснялся с своей женой… У обоих у нас состояние духа было достаточно незавидное.

После этого случая последовал другой инцидент – резкое столкновение Есенина с администрацией «Люкса», в результате чего ему был запрещён вход в гостиницу. Через несколько дней Устинову удалось добиться отмены этого распоряжения:

– Есенина снова пускали ко мне, но не разрешали ночевать. Впрочем, удалось побороть и это препятствие, но… ко мне приехал писатель Скиталец, и Есенин стал бывать у меня реже. Теперь Есенин жил у Кусикова, а Скиталец жил у меня. Есенин приходил всё реже и реже. Иногда мы встречались в «Домино», иногда в кабачке на Георгиевском, где тайно продавали спирт. В это время Есенин начал довольно сильно пить.

То есть приобщение поэта к алкоголю относится к лету 1919 года и связано с одним из древнейших переулков центра Москвы. Устинов рассказывал:

– Помню один случай. Сидим в кабачке: Есенин, Скиталец, Кусиков, Пётр Маныч и я. Маныч, удивительный рассказчик, рассказывает содержание своей новой повести.

Рассказ продолжался долго, и все слушали его автора с напряжённым вниманием. Когда Маныч кончил повествование, Есенин с пылающими глазами прочитал поэму «Марфа Посадница». И прочитал так, что все забыли о стаканах с зельем. Поэт, почувствовав искренний восторг присутствующих, закинул голову, вытянул руки и прочитал ещё несколько стихотворений.

Устинов вспоминал:

– Он был сильно возбуждён. Завладев общим вниманием, он тут же рассказал всем нам свои великие муки, когда он был солдатом, как издевались над ним офицеры, когда он вынужден был жить у какого-то полковника, приближённого ко двору, как заставляли его писать хвалебные стихи им и оды царю и придворной камарилье. Есенин отказался и попал в дисциплинарный батальон, откуда его вырвала только революция.

Во время рассказа возбуждение Есенина достигло крайних пределов. В один из моментов наиболее сильного напряжения Есенин схватил стакан, покрыл его своей широкой ладонью и изо всей мочи грохнул им по столу. И только, может быть, потому, что стакан был хрустальный, Есенин не перерезал себе вен. Стакан разлетелся в пыль, сделав только лёгкие царапины на ладони.

В будущем примеров такой сверхвозбудимости поэта наберётся достаточно – с психикой у Есенина были проблемы. Что касается «мук» его воинской службы, то это миф, который Сергей Александрович создавал сознательно. Какие муки – два раза съездил к линии фронта! Какие издевательства, когда он находился под личным покровительством полковника Д. Н. Ломана, человека близкого к императрице Марии Фёдоровне, и за своё выступление перед ней был награждён именными золотыми часами. И в дисциплинарном батальоне поэт не был, а уклонившись от воинской службы после Февральской революции, неплохо провёл лето и часть осени 1917 года с константиновской помещицей Лидией Кашиной.

Внешний вид херувимчика помогал Есенину скрывать свою суть бойца. Вспомните его рассказ Мариенгофу, как он водил за нос Блока, Городецкого, Клюева и других, пробиваясь в ряды литературной элиты Петрограда. А вот что писал Сергей Александрович в июне 1917 (!) года своему приятелю А. В. Ширяевцу: «Но есть, брат, один человек, перед которым я не лгал, не выдумывал себя и не подкладывал, как всем другим, это Разумник Иванов» (6, 96). То есть «простой» и «искренний» рязанский Лель подлаживался к своим покровителям и доброжелателям, чтобы они видели в нём ту личность, которую воображали, создавали в своём сознании.

Лучшее время жизни. В январе 1919 года в журнале «Сирена» (Воронеж) была опубликована «Декларация» имажинистов. В феврале её перепечатала газета «Советская страна».

Имажинизм стал новым литературным направлением. Смысл его был сформулирован в «Декларации» в следующих словах: «Образ, и только образ… Всякое содержание в художественном произведении глупо и бессмысленно, как наклейка из газет на картины». Эта мысль принадлежала А. Б. Мариенгофу. Есенин не совсем разделял её, но ради компании «Декларацию» подписал. Кроме него и Мариенгофа под ней стояли подписи Рюрика Ивнева, Вадима Шершеневича, художников Бориса Эрдмана и Георгия Якулова.

Имажинисты заявили о себе шумно и дерзко. В ночь с 27 на 28 мая они расписали стены Страстного монастыря. Газета «Известия ВЦИК» писала об этом: «28 мая утром на стенах Страстного монастыря объявились глазам москвичей новые письмена „весьма весёлого“ содержания: „Господи, отелись!“, „Граждане, бельё исподнее меняйте!“ и т. п. за подписью группы имажинистов. В толпе собравшейся публики поднялось справедливое возмущение, принимавшее благоприятную форму для погромной агитации».

В. Шершеневич и С. Есенин (сидят), Шоршевская, А Мариенгоф и И. Грузинов (стоят)

Через пару месяцев имажинисты поменяли таблички с названием ряда московских улиц. Дня два-три Тверская носила имя Есенина, Б. Дмитровка – Кусикова, Петровка – Мариенгофа, Б. Никитская – Шершеневича, Мясницкая – Николая Эрдмана. На остальные не хватило членов «нового» литературного течения.

Через год (летом 1921 года) ночью на стенах города появилось «Обращение имажинистов» с таким вступлением:

«Имажинисты всех стран, соединяйтесь!

Всеобщая мобилизация поэтов, живописцев, актёров, композиторов, режиссёров и друзей действующего искусства».

На этот раз «шалость» зарвавшихся дитятей не прошла: пришлось побывать в ВЧК и выслушать мнение о себе людей серьёзных.

В обыденной жизни имажинисты были нахраписты и проявили деловую хватку: основали издательство и выпустили три десятка своих книг, создали журнал «Гостиница для путешествующих в прекрасное», открыли две книжные лавки и кафе «Стойло Пегаса», устраивали поэтические вечера и читали лекции. В конце 1919 года вышел первый поэтический сборник имажинистов «Явь». «Отличился» в нём Мариенгоф:

Кровью плюём зазорно

Богу в юродивый взор.

Вот на красном чёрным:

«Массовый террор».

Мётлами ветру будет

Говядину чью подместь.

В этой черепов груде

Наша красная месть.

По тысяче голов сразу

С плахи к пречистой тайне.

Боженька, сам Ты за пазухой

Выносил Каина,

Сам попригрел периной

Мужицкий топор —

Молимся Тебе матерщиной

За рабьих годов позор.

Через год вышел сборник «Золотой кипяток», на который нарком просвещения А. В. Луначарский резко отреагировал в статье «Свобода книги и революция». Он назвал имажинистов шарлатанами, морочащими людей, и выразил сожаление в том, что среди них есть поэт, старающийся опаскудить свой талант. Намёк был понят. В. Л. Львов-Рогачевский в книге «Имажинизм и его образоносцы» (М., 1921) противопоставлял Есенина и Мариенгофа: «Никакая каторга с её железными цепями не укрепит и не свяжет этих заклятых врагов не на жизнь, а на смерть. Сам же Мариенгоф проводит резкую непереходимую черту между творчеством обоих мнимых друзей». Как в воду глядел критик: идейное расхождение великого поэта с его антиподом не заставило себя долго ждать. Но пока этого не случилось, расскажем о совместном проживании друзей. Пока друзей.

* * *

Осенью 1919 года Есенин нашёл пристанище в доме № 5 по Богословскому переулку. А. Б. Мариенгоф занимал в квартире № 46 две комнаты, одну из которых предоставил Сергею Александровичу. В бытовом отношении девятнадцатый год был ещё тяжелее, чем предшествующий. Новая власть предупреждала москвичей: дров нет! Поэтому «предстоящая зима должна пройти под флагом предельного уплотнения и затепления квартир и домов, возможно экономического отопления, варки пищи и жизни при низких температурах квартир». Вот Анатолий Борисович и «уплотнил» своё жильё приятелем.

Друзья спасались электрической грелкой, что было категорически запрещено; довольно скоро их тайна была раскрыта. Мариенгоф вспоминал: «Мы с Есениным несколько дней ходили подавленные. Часами обсуждали – какие кары обрушит революционная законность на наши головы. По ночам снилась Лубянка, следователь с ястребиными глазами, чёрная стальная решётка. Когда комендант дома амнистировал наше преступление, мы устроили пиршество. Знакомые пожимали нам руки, возлюбленные плакали от радости, друзья обнимали, поздравляли с неожиданным исходом и пили чай из самовара, вскипевшего на Николае угоднике: не было у нас угля, не было лучины – пришлось нащепать старую иконку, что смирёхонько висела в уголке комнаты. Один из всех, „Почём соль“[31], отказался пить божественный чай. Отодвинув соблазнительно дымящийся стакан, сидел хмурый, сердито пояснив, что дедушка у него был верующий, что дедушку он очень почитает и что за такой чай годика три тому назад погнали б нас по Владимирке…»

Есенин в шутливом серьёзе продолжил:

И меня по ветряному свею,

По тому ль песку,

Поведут с верёвкою на шее

Полюбить тоску…

В советской России им это не грозило – можно было богохульствовать вовсю, и Мариенгоф сочинил редкую гнусность:

Твердь, твердь за вихры зыбим,

Святость хлещем свистящей нагайкой

И хилое тело Христа на дыбе

Вздыбливаем в Чрезвычайке.

Что же, что же, прощай нам, грешным,

Спасай, как на Голгофе разбойника, —

Кровь Твою, кровь бешено

Выплёскиваем, как воду из рукомойника.

Кричу: «Мария, Мария, кого вынашивала! —

Пыль бы у ног твоих целовал за аборт!..»

Зато теперь: на распелёнутой земле нашей

Только Я – человек горд.

Этот опус был опубликован в сборнике имажинистов «Явь». Смысл этого литературного течения состоял в провозглашении главенства «образа как такового», главенства красивости над словом и смыслом.

Лишившись электрической грелки, поэты взялись за книги и мебель: сожгли письменный стол морёного дуба и хороший книжный шкаф с собраниями сочинений отечественных авторов. Когда все «горючие» материалы кончились, перешли в махонькую ванную комнату. Тепло от колонки вдохновляло на лирику. Вскоре после переселения Есенин прочитал Анатолию:

Я учусь, я учусь моим сердцем

Цвет черёмух в глазах беречь,

Только в скупости чувства греются,

Когда рёбра ломает течь.

Молча ухает звёздная звонница,

Что ни лист, то свеча заре.

Никого не впущу я в горницу,

Никому не открою дверь.

«Действительно: приходилось зубами и тяжёлым замком отстаивать открытую нами „ванну обетованную“. Вся квартира, с завистью глядя на наше тёплое беспечное существование, устраивала собрания и выносила резолюции, требующие: установления очереди на житьё под благосклонной эгидой колонки и на немедленное выселение нас, захвативших без соответствующего ордера общественную площадь.

Мы были неумолимы и твердокаменны» (А. Мариенгоф).

В Богословском переулке побывали бывшие приятели Есенина, одним из первых оказался Д. Н. Семеновский. Сергей Александрович знал его по учёбе в Народном университете имени А. Л. Шанявского. Затем встречался с ним в Петрограде. Попав в Москву, Дмитрий Николаевич счёл своим долгом посетить давнего приятеля. В этом ему помог сотрудник издательства ВЦИК Б. А. Тимофеев, живший в одном доме с Есениным. Семеновский пробыл у Есенина несколько часов и оставил интересную зарисовку работы и быта поэта:

«В переулке, выходившем на Тверскую, мы вошли в подъезд большого дома и по лестнице поднялись наверх. На звонок дверь открылась, и я увидел Есенина. Это он и впустил нас в квартиру. Есенин сразу узнал меня, несмотря на мою кроличью шапку, валенки, башлык и короткую ватную тужурку, в которой я имел вид какого-то рекрута.

– Ты одеваешься под деревенского парня, – одобрительно сказал Есенин.

– А это что за крест у тебя на щеке? – спросил он о давнишнем шраме, будто впервые заметив его.

Сам он очень возмужал. Широкогрудый, стройный, с лёгким румянцем на щеках, он выглядел сильным и здоровым. Есенин показал мне свою комнату. В ней стояли койка, стул с горкой книг на сиденье. На стене я увидел нашитый на кусок голубого шёлка парчовый восьмиконечный крест. Служил ли он простым украшением или выполнял другое назначение, я не спрашивал.

Тогдашние стихи Есенина были насыщены церковными словами. Он пользовался ими для того, чтобы говорить о революции. Тут были и Голгофа, и крест, и многое другое. Скоро в стихах Есенина появились иные метафоры, и, может быть, крест на стене был последним его увлечением церковностью.

С. Есенин, 1919 г.

Тимофеев оставил нас вдвоём. Мы вспомнили знакомых поэтов. Я спросил о Сергее Клычкове. Есенин сообщил, что с Клычковым жил в одной комнате. Рассказал о приезжавшем в Москву Николае Колоколове. Он находился теперь в родном селе, откуда я иногда получал от него письма с новыми стихами.

Я напомнил Есенину о его юношеской повести „Яр“, печатавшейся в 1916 году в журнале „Северные записки“. Мне хотелось спросить Есенина, откуда он так хорошо знает жизнь леса и его обитателей? Но Есенин только рукой махнул и сказал, что считает повесть неудачной и решил за прозу больше не браться.

– Читать люблю больше прозу, а писать – стихи.

– Что же ты сейчас читаешь?

– Моление Даниила Заточника.

Разговор перешёл на Иваново, на мои дела.

– Говорят, что ты ругал меня в ивановской газете? – спросил Есенин.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю вот.

Оказалось, что в Иванове живут родственники жены Есенина, от них он и узнал о моих писаниях в „Рабочем крае“. В рецензии на „Голубень“ я писал, что строчка: „Смерть в потёмках точит бритву“ – вызывает у меня представление о парикмахерской. Впрочем, должно быть, моя критика не задела Есенина.

– А кто это у вас написал на меня пародию? – спросил он.

Автором пародии был тоже я.

– А ну, почитай!

Я начал:

Слава в вышних богу,

Деньгам на земле!

Стало понемногу

Туже в кошеле.

Есенин обиженно перебил:

– Неужели ты думаешь, что я пишу из-за денег?

Я продолжал:

Разве я Есенин?

Я – пророк Илья.

Стих мой драгоценен.

Молодчина я!

Читая, чувствовал, что моей пародии не хватает остроты. По просьбе Есенина я ещё раз прочитал пародию. Прослушав её, Мариенгоф сказал:

– Нет, Серёжа, трудно тебя пародировать. Ты – сам на себя пародия.

Он звал Есенина в кафе, где по вечерам поэты выступали со стихами. Есенин сначала было согласился, но потом раздумал:

– Нет, я лучше посижу сегодня дома, поработаю.

Мариенгоф ушёл. Стемнело. Включили свет. Есенин сидел за столом и готовил для издательства ВЦИК сборник стихов. Он наклеивал страницы своих прежних книжек на чистые бумажные полосы и складывал их в стопку.

Работа спорилась. Я смотрел, как Есенин с угла на угол проводит кисточкой с клеем по изнанке страницы и, наложив мокрый листок на чистую бумагу, разглаживает его ладонью. Он хотел дать новому сборнику длинное стилизованное название: „Слово о русской земле“ и ещё как-то дальше…»

Ещё один эпизод, связанный с холодом, относится уже к зиме 1921/22 годов.

– Однажды, – рассказывал журналист И. И. Старцев, – Есенин проработал около трёх часов кряду над правкой корректуры «Пугачёва» и, уходя в «Стойло», забыл корректуру на полу перед печкой, сидя около которой он работал. Возвратившись домой, он стал искать корректуру. Был поднят на ноги весь дом. Корректуры не было. Сыпались отборные ругательства по адресу приятелей, бесцеремонно, по обыкновению, приходивших к Есенину и рывшихся в его папке. И что же – в конце концов выяснилось, что прислуге нечем было разжигать печку, она подняла валявшуюся на полу бумагу (корректуру «Пугачёва») и сожгла её. Корректура была выправлена на следующий день вновь.

«Пугачёв» доставлял ему самое большое удовлетворение. Он долго ожидал от критики заслуженной оценки и был огорчён, когда критика не сумела оценить значительность этой вещи.

– Говорят, лирика, нет действия, одни описания, – что я им, театральный писатель, что ли? Да знают ли они, дурачьё, что «Слово о полку Игореве» – всё в природе! Там природа в заговоре с человеком и заменяет ему инстинкт. Лирика! Да знают ли они, что человек человека может зарезать в самом наилиричном состоянии? – негодовал Есенин.

Поразительно для нашего порочного и безыдейного времени: голод, холод, эпидемия тифа, потери друзей и литературные, а вспоминался современниками перелом 1918–1919 годов (как в быту, так и в общественной жизни) как эпоха радостная, незабвенная.

– Удивительное было время, – говорил Р. Ивнев. – Холод на улице, холод в учреждениях, холод почти во всех домах – и такая чудесная теплота дружеских бесед и полное взаимопонимание. Когда вспоминаем друзей, ушедших навсегда, мы обычно видим их лица по-разному – то весёлыми, то печальными, то восторженными, то чем-то озабоченными, но Есенин с первой встречи до последнего дня передо мной всплывает из прошлого всегда улыбающийся, весёлый, с искорками хитринок в глазах; оживлённый, без единой морщинки грусти, простой, до предела искренний, доброжелательный.

В автобиографии 1923 года поэт писал: «Самое лучшее время в моей жизни, считаю, 1919 год». Но об этом мы ещё поговорим.

Книжная лавка. Для поддержания своего материального положения С. Есенин и А. Мариенгоф решили открыть книжную лавку. Две писательские лавки уже существовали – М. Осоргина и В. Шершеневича. Первая из них находилась в Леонтьевском переулке и содержалась солидными старыми писателями. Интеллигенты с чеховскими бородками выходили из лавки со слезами умиления.

Вторая писательская лавка располагалась в Камергерском переулке, за её прилавками стояли В. Шершеневич и А. Кусиков. По воспоминаниям Мариенгофа, Вадим всё делал профессионально: «Стихи, театр, фельетоны; профессионально играл в теннис, острил, управлял канцелярией, говорил (но как говорил!)».

Словом, конкуренция была серьёзная, но это не смущало имажинистов. Просидев десяток часов в приёмной Московского совета, они получили от Л. Б. Каменева разрешение на открытие лавки. Сразу же встал вопрос о помещении. Нашли подходящий дом на Б. Никитской, рядом с консерваторией. Но возникли трудности: у имажинистов был ордер на помещение, а ключи от него находились у «старикашки», сотрудника консерватории. Поэтому в Моссовете их предупредили:

– Раздобудете ключи – магазин ваш, не раздобудете – суд для вас отбирать не будет. А старикашка, имейте в виду, злостный и с каким-то мандатом от Анатолия Васильевича Луначарского.

Стали караулить старика. На четвёртые сутки он появился; тряся седенькими космами, вставил ключ в замочную скважину. Есенин ткнул Мариенгофа в бок:

– Заговаривай с убогим.

– Заго-ва-а-а-ривать? – глаза у Анатолия полезли на лоб. – О чём я буду с ним заговаривать?

– Хоть о грыже у кобеля, растяпа!

Второй тычок был весьма убедителен, и Мариенгоф, сняв шляпу, заговорил:

– Извините меня, сделайте милость… обязали бы очень, если бы… о Шуберте или, допустим, о Шопене соблаговолили в двух-трёх словах…

– Что-с?

– Извольте понять, ещё интересуюсь давно контрапунктом и…

Есенин одобрительно кивал головой, и ключ в замке покоился только то мгновение, когда старик сочувственно протянул Мариенгофу руку.

– Готово! – возгласил Сергей.

Старик пронзительно завизжал и ухватил Есенина за полу шубы, в кармане которой исчез ключ. Сурово отведя руку хозяина дома, он ткнул ему в нос бумагу с фиолетовой печатью. Так в ноябре 1919 года появилась книжная лавка имажинистов, или книжный магазин Московской трудовой артели художников слова – утлое судёнышко надежды на материальное благополучие.

Душой книжной лавки был Д. С. Айзенштат, который занимался экономической стороной дела. Продавались в основном издания имажинистов, в букинистическом отделе можно было приобрести книги, выходившие до революции. Есенин и Мариенгоф не всегда стояли за прилавком, но всегда находились в магазине. По выражению И. Н. Розанова, «Есенин был тут вывеской, приманкой». Он не столько торговал, сколько раздаривал свои книги. Литературовед В. А. Мануйлов говорил:

– Есенин не любил торговать книгами, но охотно их надписывал и, как мне вспоминается, порою вызывал недовольство, когда брал с прилавка книжку стихов и дарил её посетителю. «Этак ты нас совсем разоришь», – сказал ему как-то при мне Шершеневич.

По свидетельству современника, лавка «Художники слова» была не только магазином, но и литературным клубом, в котором царила бодрая, весёлая атмосфера. Рюрик Ивнев вспоминал:

«Как-то, когда я зашёл в магазин, Есенин встретил меня особенно радостно. Он подошёл ко мне сияющий, возбуждённый и, схватив за руку, повёл по винтовой лестнице во второй этаж, в „кабинет дирекции“. По дороге сказал:

– Новое стихотворение, только что написал. Сейчас прочту.

Усадив меня в кресло, он, стоя передо мной, прочёл, не заглядывая в листок бумаги, который держал в руке, „Песнь о хлебе“, делая особенное ударение на строках:

Режет серп тяжёлые колосья,

Как под горло режут лебедей.

Но я забежал вперёд. Это было позже. А в первый день моего знакомства с магазином он с явным удовольствием показывал мне помещение с таким видом, как будто я был покупатель, но не книг, а всего магазина.

Мариенгоф в то время стоял за прилавком и издали посылал улыбки, как бы говоря: „Вот видишь, поэт за прилавком!“».

А вот свидетельство другого поэта, Н. Г. Полетаева:

«Захожу я как-то в „Лавку имажинистов“. Есенин, взволнованный, счастливый, подаёт мне, уже с заготовленной надписью, свою только что вышедшую книжку „Исповедь хулигана“. Я тут же залпом прочитываю её, с удивлением смотрю на этого человека, шикарно одетого, играющего роль вожака своеобразной „золотой молодёжи“ в обнищалой, голодной, холодной Москве и способного писать такие блестящие, глубокие стихи.

– Знаешь, Полетаев, уже на немецкий, английский и французский перевод есть! Скоро пришлют – и с деньгами! – говорит Есенин с мальчишеской, хвастливой улыбкой.

А я не могу оторваться от книги. Я уже не здесь, в голодной Москве, я там – в есенинской деревне, как будто он какой волшебной силой перенёс меня туда.

– Зачем ты даже в такие стихи вносишь похабщину[32]? – говорю я.

Он долго нескладно убеждает меня, что это необходимо, что это его стиль. Возмущённый, говорю ему, что все „выверты“ и все „скандалы“ его – только реклама, – и ничего больше. Он утверждает, что реклама необходима поэту, как и солидной торговой фирме, и что скандалить совсем не так уж плохо, что это обращает внимание дуры-публики.

– Ты знаешь, как Шекспир в молодости скандалил?

– А ты что же, непременно желаешь быть Шекспиром?

– Конечно.

Я не мог спорить, я сказал, что если Шекспир и стал великим поэтом, то не благодаря скандалам, а потому, что много работал.

– А я не работаю?

Есенин сказал это с какой-то даже обидой и гордостью и стал рассказывать, над чем и как усиленно он сейчас работает.

– Если я за целый день не напишу четырёх строк хороших стихов, я не могу спать.

Это была правда. Работал он неустанно».

В книжной лавке Есенин познакомился с А. А. Берзинь, которая сыграла немалую роль в его жизни.

– Вышел отдельным изданием «Пугачёв», – вспоминала Анна Абрамовна, – и, проходя по Никитской мимо магазина, в котором продавалась эта книжка, я зашла, чтобы её купить. Около прилавка стоял Есенин, перед ним лежало несколько экземпляров «Пугачёва». Он взял книжку и с очень тёплой надписью передал мне (7, кн. 3, с. 61).

Побывали в лавке и односельчане поэта. А. Н. Силкин рассказывал:

– В Москве я нашёл Есенина в книжном магазине писателей на Никитской… Уходя от Есенина, я попросил его подарить мне свои стихотворения. Он открыл стекло прилавка, вынул две тонкие книжки стихов и написал: «Земляку Саше Силкину. С. Есенин». К моему великому огорчению, эти книжки не сохранились. Мой отчим сжёг мои книги за то, что я, по его мнению, трачу много денег на их покупку.

В лавке «Художники слова» побывали все пассии поэта, но об этом несколько позже.

* * *

В творческом плане 1919 год начался для Есенина изданием поэмы «Пантократор», а закончился написанием в сентябре «Кобыльих кораблей» – последней из так называемых революционно-космических поэм. Много времени ушло у Сергея Александровича на создание теоретической работы «Ключи Марии».

«Пантократор» – слово греческое и означает «всевластитель», «вседержатель». В качестве таковых в поэме выступают Бог и Красный конь:

Тысячи лет те же звёзды славятся,

Тем же мёдом струится плоть.

Не молиться тебе, а лаяться

Научил ты меня, господь.

За седины твои кудрявые,

За копейки с златых осин

Я кричу тебе: «К чёрту старое!»,

Непокорный, разбойный сын.

Красный конь в русских народных сказках отождествлялся с солнцем, поэт просит его:

Мы радугу тебе – дугой,

Полярный круг – на сбрую.

О, вывези наш шар земной

На колею иную.

Об этой жажде перемен и стремлении к чему-то новому и лучшему Г. Ф. Устинов, на глазах которого создавалась поэма, писал: «В „Пантократоре“ Есенин больше всего сказался как революционер-бунтарь, стремящийся покорить к подножию Человека-Гражданина мира не только Землю, но и весь мир, всю природу. Он верит в неисчерпаемый источник человеческих сил и талантов, верит в непобедимую силу коллективного творчества, – силу, которая, если захочет, то может вывести Землю из её орбиты и поставить на новый путь» (2, 371).

«Кобыльи корабли» называли поэмой голода. Мариенгоф связывал её появление с картиной, которую он наблюдал с другом в Москве:

«В те дни человек оказался крепче лошади. Лошади падали на улицах, дохли и усеивали своими мёртвыми тушами мостовые.

Мы с Есениным шли по Мясницкой. Число лошадиных трупов, сосчитанных ошалевшим глазом, раза в три превышало число кварталов от нашего Богословского до Красных ворот. Против Почтамта лежали две раздувшиеся туши. Чёрная туша без хвоста и белая с оскаленными зубами.

На белой сидели две вороны и доклёвывали глазной студень в пустых орбитах. Курносый „ирисник“ в коричневом котелке на белобрысой маленькой головёнке швырнул в них камнем. Вороны отмахнулись чёрным крылом и отругнулись карканьем.

Вторую тушу глодала собака. Протрусивший мимо на хлябеньких санках извозчик вытянул её кнутом. Из дыры, над которой некогда был хвост, она вытащила длинную и узкую, как отточенный карандаш, морду. Глаза у пса были недовольные, а белая морда окровавлена до ушей. Словно в красной полумаске. Пёс стал вкусно облизываться.

Всю обратную дорогу мы прошли молча».

От создания «Пантократора» до написания «Кобыльих кораблей» прошло полгода, а взгляд Есенина на торжество большевиков очень и очень изменился:

Злой октябрь осыпает перстни

С коричневых рук берёз…

* * *

Видно, в смех над самим собой

Пел я песнь о чудесной гостье…

Чудесная гостья – это революция, Октябрьская революция, которую поэт называет злой. Он ещё признаёт, что большевики ведут Россию в будущее, но уже не хочет быть с ними:

Вёслами отрубленных рук

Вы гребётесь в страну грядущего.

* * *

О, кого же, кого же петь

В этом бешеном зареве трупов?

Этого Есенин не знает, но решительно отстраняется от тех, кто творит насилие, предпочитая «безобидный» мир зверей:

Никуда не пойду с людьми

Лучше вместе издохнуть с вами,

Чем с любимой поднять земли

В сумасшедшего ближнего камень.

Современная поэту критика вполне лояльно отнеслась к последней маленькой поэме Есенина, но, конечно, не оставила без внимания имажинистские «закидоны» автора: «Что касается техники стиха, то какая уж там техника: не до жиру, быть бы живу! Понадобилось бы перебрать все рифмы, чтобы указать на неожиданные открытия» (М. А. Дьяконов); «Русская литература сделала шаг вперёд! От брачных утех с козой мы дошли до овцы»[33] (журн. «Книга и революция», Пг, 1920, № 1, с. 39).

Единственным литератором, решительно не принявшим поэму, был недавний товарищ и коллега Сергея Александровича Н. А. Клюев:

И груз «Кобыльих кораблей» —

Обломки рифм, хромые стопы, —

Не с Коловратовых полей

В твоем венке гелиотропы.

Их поливал Мариенгоф

Кофейной гущей с никотином…

Творческие пути учителя (так Есенин называл Николая Алексеевича) и ученика разошлись навсегда. 4 декабря 1920 года Сергей писал Р. В. Иванову-Разумнику: «Ну, а что с Клюевым? Он с год тому назад прислал мне весьма хитрое письмо, думая, что мне, как и было, восемнадцать лет; я на него ему не ответил, и с тех пор о нём ничего не слышу».

…В декабре вышли «Ключи Марии» – основное теоретическое произведение Есенина, труд о творчестве в целом и о словесном искусстве в частности. В этой работе поэт выразил свои представления о путях и целях искусства, о сближении искусства с жизнью и бытом народа, с окружающей его природой. В центре произведения проблема образности искусства: сущность образа и его разновидности, происхождение образов, а также протест автора против «словесной мертвенности» современной ему поэзии.

«Мария» на языке хлыстов шелапутского толка означает душу. О ней и ратовал Есенин: «Человеческая душа слишком сложна для того, чтобы заковать её в определённый круг звуков какой-нибудь одной жизненной мелодии или сонаты. Во всяком круге она шумит, как мельничная вода, просасывая плотину, и горе тем, которые её запружают, ибо, вырвавшись бешеным потоком, она первыми сметает их в прах на пути своём. Так на этом пути она смела монархизм, так рассосала круги классицизма, декаданса, импрессионизма и футуризма, так сметёт она и рассосёт сонм кругов, которые ей уготованы впереди» (5, 211).

В. Г. Шершеневич, один из соратников Сергея Александровича, так оценивал его теоретический труд:

– Это небольшая книга одного из идеологов имажинизма, чертит то миропонимание новой школы, которое упорно не хотят заметить враги нового искусства… Книга написана с большой эрудицией и с ещё большим лирическим темпераментом. Многое в ней спорно, но в ней нет ни «устаревшей истины», ни «новаторской галиматьи».

Годы расцвета

Дела семейные. 11 июня 1918 года З. Н. Райх родила дочь и осталась с ней у родителей в Орле. С этого времени супруги жили врозь. Зинаида Николаевна не навязывалась мужу, а тот не рвался ни к ней, ни к дочери Тане. Хлипкая связь поддерживалась редкими письмами.

Весной следующего года супруги встретились на Тверской в кафе «Домино». Есенин подарил жене поэму «Преображение» с надписью: «Милой Зинон от Сергуньки. Мая 19, 1919. В кафе поэтов».

В июне Сергей Александрович послал Райх деньги: «Зина! Я послал тебе вчера 2000 рублей. Как получишь, приезжай в Москву. Денег у меня для тебя 10 000 рублей». Около 18 июня она приехала с дочерью и её няней. Мариенгоф вспоминал:

– Танюшка, как в старых писали книжках, «живая была живулечка, не сходила с живого стулечка» – с няниных колен к Зинаиде Николаевне, от неё ко мне. Только отцовского «живого стулечка» ни в какую она не признавала. И на хитрость пускались, и на лесть, и на подкуп, и на строгость – всё попусту. Есенин не на шутку сердился и не в шутку считал всё это «кознями Райх». А у Зинаиды Николаевны и без того стояла в горле слеза от обиды на Таньку, не восчувствовавшую отца.

При встречах супругов случались грубые ссоры. Как-то Сергей Александрович обругал жену матом. Она ответила тем же. Есенин схватился за голову и простонал:

– Зиночка! Моя тургеневская девушка! Что же я с тобой сделал.

В. Г. Шершеневич говорил:

– Райх была при Есенине забитая, бесцветная и злая. Есенин держал Райх в чёрном теле, был равнодушен к их ребёнку и этим сильнее всего огорчал Райх.

С прохладой относился Сергей Александрович и к жене. Однажды, обняв Мариенгофа за плечи, спросил:

– Любишь ли ты меня, Анатолий? Друг ты мне взаправдашний или не друг?

– Чего болтаешь!

– А вот чего… не могу я с Зинаидой жить… Вот тебе слово, не могу… Говорил ей – понимать не хочет… Не уйдёт, и всё… ни за что не уйдёт… Вбила себе в голову: «Любишь ты меня, Сергун, это знаю и другого знать не хочу…» Скажи ты ей, Толя (уж так прошу, как просить больше нельзя!), что есть у меня другая женщина.

– Что ты, Серёжа… Как можно!

– Друг ты мне или не друг?.. Вот… А из петли меня вынуть не хочешь… Петля мне её любовь… Толюк, милый, я похожу… пойду по бульварам к Москве-реке… а ты скажи – она непременно спросит, – что я у женщины… С весны, мол, путаюсь и влюблён накрепко… а таить этого не велел…

Райх была женщиной волевой и… беременной. Надеялась, что супруг одумается. Но у Есенина осенью 1919 года действительно начался роман с молоденькой поэтессой Наденькой Вольпин, да и Мариенгоф помог. По рассказу Зинаиды Николаевны дочери:

– Мариенгоф с помощью какой-то выдумки спровоцировал ужасающую сцену ревности. До родов оставался месяц с днями, мать прожила их у кого-то из знакомых. Вернуться к родителям она не могла, военные действия в районе Орла продолжались.

3 февраля Райх родила сына. Рожала она в Доме матери и ребёнка. По телефону позвонила мужу и спросила, какое имя он хочет дать ребёнку. Сергей Александрович задумался – ему не хотелось давать сыну литературное имя. В конце концов изрёк: «Константин». И только после крещения спохватился:

– Чёрт побери, а ведь Бальмонта Константином зовут.

Посмотреть на сына Есенин не удосужился, и Райх ещё долго оставалась в Доме матери и ребёнка. К мужу она не вернулась, подавленная его полным безразличием к себе и их детям. По поводу чего современная исследовательница А. Марченко пишет: «Бросил! И когда бросил! Когда она без денег, без жилья, с грудным его сыном не просто бедствовала – пропадала. Когда на неё, ещё не оправившуюся после родов, обрушился целый каскад болезней – брюшной тиф, волчанка, сыпной тиф».

И всё это Райх простила мужу. Выходила и вырастила детей, воспитала их в уважении к памяти отца, у которого что-то шевельнулось в душе к концу жизни («Письмо к женщине»):

Любимая!

Я мучил вас,

У вас была тоска

В глазах усталых:

Что я пред вами напоказ

Себя растрачивал в скандалах.

Простите мне…

Я знаю: вы не та —

Живёте вы

С серьёзным, умным мужем;

Что не нужна вам наша маета,

И сам я вам

Ни капельки не нужен.

Живите так,

Как вас ведёт звезда,

Под кущей обновлённой сени.

С приветствием,

Вас помнящий всегда

Знакомый ваш

Сергей Есенин.

Маленький харьковский эпизод. На фотографиях 1919–1920 годов, времени во всех отношениях чрезвычайно трудного, Есенин имеет франтоватый вид. Фотографии не лгут – это подтверждает современник поэта Рюрик Ивнев:

– В те времена жизнь была тяжёлой для всех. На фоне этой нищеты роскошные костюмы и рассчитанный дендизм выглядели неуместными и абсурдными. Конечно, это, вероятно, было чисто наигранным, но он любил демонстрировать свои прекрасные костюмы, купленные бог знает где.

Но характер и внешний вид поэта не гармонировали с тем, как он частенько держался на людях. Поэт В. Т. Кириллов писал, что скандалы, которые постоянно устраивал Есенин, «как-то не вязались с обликом милого и задушевного человека»:

«Мне казалось, что они неспроста. Как-то летом, возвращаясь с Есениным из Дома печати, я заговорил с ним на эту тему. Есенин пристально поглядел на меня. Во взгляде его чувствовался скрытый смех и лукавство.

– Вот чудак! На одном таланте теперь далеко не уедешь. Скандал, особенно красивый скандал, помогает таланту».

А. Мариенгоф по этому же поводу говорил:

– Я не знаю, что чаще трансформировалось у Есенина: его жизнь переходила в стихи или стихи в жизнь. Его маска стала его подлинным лицом, а лицо стало маской.

…23 марта Есенин и Мариенгоф отбыли в Харьков. Дорога туда заняла восемь дней. Обосновались у старого приятеля Сергея Александровича Л. И. Повицкого, который жил в многодетной местной семье (шесть девушек). Днём Есенин и Мариенгоф гуляли по городу, хлопотали об издании сборника Сергея Александровича. По выражению Повицкого, «стихи были напечатаны на такой бумаге, что селёдки бы обиделись, если бы вздумали завёртывать их в такую бумагу».

В один из вечеров москвичи устроили в городском театре шутовское действо – торжественное объявление Велимира Хлебникова «председателем земного шара». Беспомощного поэта, почти паралитика, поворачивали во все стороны, заставляли произносить «церемониальные» фразы, которые тот с трудом повторял, и делали больного человека посмешищем в глазах ничего не понимавшей публики.

Поэты приехали в Харьков к Пасхе. Есенин решил порадовать гулявшую публику. В небольшом городском сквере он вскочил на скамейку и начал читать свои стихи. Слушали с интересом, пока он не приступил к «Ионии». Публика заволновалась. А когда поэт выкрикнул:

Тело, Христово тело,

Выплёвываю изо рта…

– раздались негодующие крики. Кто-то завопил:

– Бей богохульника!

Толпа стала грозно надвигаться на Есенина. Неожиданно появились матросы и поддержали «артиста»:

– Читай, товарищ, читай!

Как-то друзья забрели на окраину города, и Есенин воочию увидел то, о чём писал в поэме «Кобыльи корабли»:

Вёслами отрубленных рук

Вы гребётесь в страну грядущего.

Из подтаявшего снега оголились трупы замученных в местной «лубянке», которая стояла на краю глубокого оврага. В неё красные привозили мятежников, отловленных в степях Украины, и изувеченные трупы выбрасывали из окон узилища прямо в овраг.

Впечатление было не из приятных, но, к счастью, хорошего оказалось больше. По вечерам в обществе симпатичных девушек Сергей Александрович читал стихи, шутил и забавлялся от всей души. Повицкий писал позднее: «Есенин из этой группы девушек пленился одной и завязал с ней долгую нежную дружбу. Целомудренные черты её библейски строгого лица, по-видимому, успокаивающе действовали на „чувственную вьюгу“, к которой он прислушивался слишком часто, и он держался с ней рыцарски благородно».

Во дворе дома, у конюшни, стоял заброшенный тарантас. И часто видели в нём пару: поэта и её – Евгению Лившиц. Они сидели, взявшись за руки. Есенин читал стихи или что-то рассказывал, а то молча смотрел на неё, любуясь тёмными библейскими глазами Жени.

Как-то за обедом одна из девушек, проходившая за спиной поэта, простодушно воскликнула: «Сергей Александрович, а вы лысеете!» – и указала на еле заметный просвет в волосах Есенина.

Тот мягко улыбнулся, а утром за завтраком прочёл всем:

По-осеннему кычет сова

Над раздольем дорожной рани.

Облетает моя голова,

Куст волос золотистый вянет.

Полевое, степное «ку-гу»,

Здравствуй, мать голубая осина!

Скоро месяц, купаясь в снегу,

Сядет в редкие кудри сына.

Скоро мне без листвы холодеть,

Звоном звёзд насыпая уши.

Без меня будут юноши петь,

Не меня будут старцы слушать.

Новый с поля придёт поэт,

В новом лес огласится свисте.

По-осеннему сыплет ветр,

По-осеннему шепчут листья.

…Из Харькова Мариенгоф и Есенин уехали после 19 апреля. В Москве Сергей Александрович не задержался – поспешил в Константиново. В пенатах он написал второй вариант поэмы «Кобыльи корабли» и стихотворение «Я последний поэт деревни». Поэт душой отдыхал от городской суеты и тревоживших его политических новостей. Но засидеться в деревне не получилось: в Москву звали подзапущенные издательские дела. Пришлось возвращаться.

В столице Есенина ждала весточка из Харькова – писала Лившиц. 8 июня Сергей Александрович откликнулся: «Милая Женя! Сердечно Вам благодарен за письмо, которое меня тронуло. Мне казалось, что этот маленький харьковский эпизод уже вышел из вашей головы».

Далее Сергей Александрович коротко написал о своих занятиях и так закончил своё послание: «Желаю Вам всего хорошего. Вырасти большой, выйти замуж и всего-всего чего Вы хотите».

Лукавил поэт, желая Лившиц замужества, ибо через два месяца писал ей нечто другое: «Милая, милая Женя! Ради Бога не подумайте, что мне что-нибудь от Вас нужно. Я сам не знаю, почему это я стал вдруг Вам учащённо напоминать о себе. Конечно, разные бывают болезни, но все они проходят. Думаю, что пройдёт и это» (6, 144).

Если Есенин имел бы в виду действительно болезнь, он написал бы «эта». Нет, он говорил о своём чувстве к поразившей его библейской красотой девушке. Для неё поэт тоже был небезразличен, и в сентябре она приехала в Москву. Современница вспоминала:

«Осень 20-го года. Есенин читает новые поэмы „Сорокоуст“, „Исповедь хулигана“. На эстраде слева сидят радостные и гордые этой честью друзья поэта, всё больше девушки: Бениславская с подругами и… и какая-то совсем новая фигура – немолодая женщина, темноволосая. Сидит очень прямо, руки на коленях, как у каменного Рамсеса, ни тени улыбки на длинном лице… Издалека она и впрямь смотрится пожилой. Нет, это совсем молоденькая девушка. Из Харькова. Отчаянно влюблена в Есенина и, заметь, очень ему нравится. Но не сдаётся (не в пример своим сёстрам и стихолюбивым подругам!) Словом, Женя Лившиц. Вблизи харьковчанка оказалась стройной худощавой девушкой со строгим и очень изящно выточенным лицом восточного, пожалуй, склада. Глаза томные и грустные. Сжатые губы. Впредь я буду встречать её довольно часто, то на вечерах в Политехническом и Доме печати, то в книжной лавке имажинистов. Живо запомнилась такая картина: они стоят друг против друга, разделённые прилавком, Женя спиною к окну витрины, Есенин – на полном свету. Взгляд Есенина затоплен в чёрную глубину влюблённых и робких девичьих глаз…»

Женя любила великого поэта, но на интимную близость не шла. Раздосадованный Есенин как-то изрёк:

– Она будет мужу любовь аршином отмерять.

На что Повицкий, довольный упорством девушки, отметил в своих записках: «Это, пожалуй, была единственная девушка, не ставшая в его руках женщиной».

«Сорокоуст». Разочарование поэта в революции, выраженное в поэме «Кобыльи корабли» («злой октябрь», «вёсла отрубленных рук»), ещё более усилилось после поездки в Харьков и летнего «отдыха» в родном Константинове. 12 августа Есенин писал: «Мне очень грустно сейчас, что история переживает тяжёлую эпоху умерщвления личности как живого, ведь идёт совершенно не тот социализм, о котором я думал, а определённый и нарочитый, как какой-нибудь остров Елены[34], без славы и без мечтаний. Тесно в нём живому, тесно строящему мост в мир невидимый…» (6, 116).

Утопические мечты о социализме как о «золотом веке» и «мужицком рае», воспетые поэтом в «Инонии», вступили в кричащее противоречие с суровой действительностью эпохи военного коммунизма. Есенин понял: не будет Инонии (иной страны); вместо неё утверждается железная власть, которая держится на штыках и расстрелах. В отличие от многих советских поэтов, прославлявших революционное насилие, Есенин осуждал террор и демонстративно отделял себя от тех, кто осуществлял его:

Не злодей я и не грабил лесом,

Не расстреливал несчастных по темницам.

Я всего лишь уличный повеса,

Улыбающийся встречным лицам.

Поэт метался, и не только душевно, но и физически. Вскоре после возвращения из деревни он уехал на Кавказ. Поездку организовал Мариенгоф. Его гимназический товарищ Г. Р. Колобов (псевдоним Михаил Молабух, прозвище Почём соль) был ответственным сотрудником Наркомата путей сообщения и имел персональный вагон. Поэтому ехали с шиком: двухместное мягкое купе, во всём вагоне четыре человека и проводник. У Колобова боевой секретарь, который обеспечивает комфортность поездки:

«Гастев в полной походной форме, вплоть до полевого бинокля. Какие-то невероятные нашивки у него на обшлаге. „Почём соль“ железнодорожный свой чин приравнивает чуть ли не к командующему армией, а Гастев – скромно к командиру полка. Когда является он к дежурному по станции и, нервно постукивая ногтем о жёлтую кобуру нагана, требует прицепки нашего вагона „вне всякой очереди“, у дежурного трясутся поджилки:

– Слушаюсь, с первым отходящим…

С таким секретарём совершаем путь до Ростова молниеносно. Это означает, что вместо полагающихся по тому времени пятнадцати – двадцати дней мы выскакиваем из вагона на Ростовском вокзале на пятые сутки».

В Ростове-на-Дону, на вокзале, Есенин неожиданно встретился с женой. Зинаида Николаевна ехала с ребёнком в Кисловодск. Первым её увидел Мариенгоф, и Райх попросила его:

– Скажите Серёже, что я еду с Костей. Он его не видел. Пусть зайдёт в вагон, глянет. Если не хочет со мной встречаться, могу выйти из купе.

Есенин заупрямился:

– Не пойду. Не желаю. Нечего и незачем мне смотреть.

Анатолий Борисович стал его уговаривать:

– Пойди, скоро второй звонок. Сын ведь.

З. Райх с детьми

Пошёл. Зинаида Николаевна развязала ленточки кружевного конвертика. Ребёнок перебирал крохотными ножками.

– Фу! Чёрный! – вырвалось у отца. – Есенины чёрными не бывают.

– Серёжа!

Райх отвернулась к окну, плечи её вздрогнули.

– Ну, Анатолий, поднимайся. – И Есенин лёгкой танцующей походкой пошёл из вагона.

Было 10 июля. В Ростове-на-Дону друзья оставались по 5 августа. Едва покинули этот город, как стали зрителями симптоматичной картины. Сергей Александрович рассказал о ней:

– Ехали мы от Тихорецкой на Пятигорск, вдруг слышим крики, выглядываем в окно, и что же? Видим, за паровозом что есть силы скачет маленький жеребёнок. Так скачет, что нам сразу стало ясно, что он почему-то вздумал обогнать его. Бежал он очень долго, но под конец стал уставать, и на какой-то станции его поймали. Эпизод для кого-нибудь незначительный, а для меня он говорит очень много. Конь стальной победил коня живого. И этот маленький жеребёнок был для меня наглядным дорогим вымирающим образом деревни и ликом Махно. Она и он в революции нашей страшно походят на этого жеребёнка, тягательством живой силы с железной» (6, 115–116).

Буквально через несколько дней после этого случая, «в прогоне от Минеральных до Баку», Есенин написал поэму «Сорокоуст», в которую вошёл эпизод о жеребёнке:

Милый, милый, смешной дуралей,

Ну куда он, куда он гонится?

Неужель он не знает, что живых коней

Победила стальная конница?

Название поэмы весьма символично. Сорокоуст – это церковная служба по умершему. Она продолжается в течение сорока дней. То есть поэма Есенина – это отходная по старой жизни в деревне. Надо ли говорить, что советская критика с удовлетворением приветствовала такое толкование исторического момента: «То, что ещё для многих является загадкой, вызывающей сомнения, – для Есенина свершившийся факт. Для него революция победила, она победила в нём самом деревенского анархосамоеда и начинает побеждать городского анархомещанина», – писал Г. Ф. Устинов.

Но критик не захотел увидеть главное: победа революции поэта не радовала, ибо это было торжество города с его бездушными изобретениями, одним из которых была «чугунка». Есенин был тесно связан с миром живой природы и гегемонию города воспринимал как посягательство на нравственные и этические ценности деревни, крестьянства.

Лучше понял настроение поэта И. Г. Эренбург: «Тщетно бедный дуралей жеребёнок хочет обогнать паровоз. Последняя схватка, и ясен конец. Об этой неравной борьбе и говорит Есенин, говорит, громко ругаясь и горько плача, ибо он не зритель» (2, 387).

Поэма «Сорокоуст» была опубликована в № 7/10 журнала «Творчество» в сентябре 1920 года, то есть через месяц после её создания. Кроме того, Есенин часто читал поэму в московских кафе и в других более многолюдных местах. Но совершенно неожиданно творческая и публичная деятельность поэта была грубо прервана.

В чрезвычайке. Сергей Александрович приятельствовал с поэтом А. Б. Кусиковым, которого жена М. Горького называла кабацким человеком, – вечно с гитарой и в черкеске. Поэт захаживал к Александру Борисовичу, а временами жил у него (район Арбата). 18 октября к Кусикову нагрянули чекисты и арестовали всех, кто находился в квартире. Среди претерпевших оказался и Есенин.

Причиной поголовного задержания обитателей квартиры и постороннего лица послужил донос на младшего брата Кусикова, который якобы служил у барона Врангеля. Все арестованные содержались в комендатуре МЧК. Есенин пробыл в ней немного больше недели. В первый день – заполнил карточку арестанта (№ 13699):

«Фамилия: Есенин Сергей Александрович.

Возраст: 25 лет.

Образовательный ценз: высший.

Профессия: поэт советских изданий.

Заработок: неопределённый.

Партийность: имажинист.

Последний адрес: Большой Афанасьевский, дом 3, квартира 5[35].

Откуда родом: Рязанской губернии, Кузнецкой волости, село Константиново.

За каким отделом числится: КР.

Арестован: 19 октября 1920 года».

Отдел «КР» – это отдел, занимавшийся борьбой с контрреволюционной деятельностью, а под неё можно было подвести много чего. То есть Есенин попал как кур в ощип. На следующий после ареста день последовал допрос. Вот его протокол, подписанный Сергеем Александровичем:

«В качестве обвиняемого следующий: Есенин Сергей Александрович. 25 лет. Крестьянин Рязанской губернии, Афанасьевский 3, Москва, литератор. Участвую в „Известиях Советов рабочих и красноармейских депутатов“, нерегулярно, периодически. Холост. Две сестры. Мать, отец и дедушка проживают на родине в Рязанской губернии.

Имущественное положение: среднее крестьянское.

Беспартийный.

Высшее образование. Университет в Москве, филолог.

Сочувствовал советской власти.

До 14-го года учился в городе Москве.

До Февральской революции был призван на военную службу в 15-м году, с 29 августа 16-го года по февраль революции. До Октябрьской революции работал в городе Петрограде по поэтической деятельности. С Октябрьской революции до ареста прикомандирован к Наркомпросу и Союзу советских писателей.

Отбывал четыре месяца в дисциплинарном батальоне с 16-го года.

На вопрос: „Известна ли вам причина вашего ареста“ отвечаю: „Нет“.

На вопрос: „Известно ли вам, в чём обвиняется ваш коллега Кусиков?“ отвечаю: „Нет. Но имею предположения, что арест послужил в связи с доносом гр. Бакалейникова, режиссёра Большого театра, по личной ненависти к нам, так как мы имели с ним личные счёты“.

На вопрос: „С какого времени знакомы с гр. Кусиковым?“ отвечаю: „Я знаю Кусикова с 1917 г., знаком как с товарищем по деятельности литературной. Политические убеждения моего товарища вполне лояльны. К советской власти сочувствие моего товарища выражалось в тех произведениях, которые принадлежат ему. Например, в сборнике „Красный офицер“ и книга под заглавием „В никуда“. У меня также имеется ряд произведений в революционной духе. Я был одним из первых, писавших о современном быте“.

На вопрос: „Кто может подтвердить о вашей лояльности и благонадежности?“ – „Тов. Ангарский и тов. Луначарский и целый ряд других общественных деятелей“.

На вопрос: „Как вы смотрите на современную политику советской власти?“ отвечаю: „Я ко всему проводимому, к принципам советской власти вполне лоялен в переходный момент этой эпохи, которая насаждает социализм. Каковы бы проявления советской власти ни были, я считаю, что факт этих проявлений всегда необходим для той большой цели, которую несёт в коммуну. Всякое лавирование советской власти оправдываю, как средство для улучшения военного и гражданского быта советской России“.

На вопрос: „Что для вас кажется лавированием в действиях советской власти?“ – „Действия советской власти, в области военной политики, я считаю безусловно лавированием. На заключение мира с Польшей я смотрю как на необходимое явление в данный момент, а момент именно исторический в экономической жизни страны“.

На вопрос: „Кто может вас взять на поруки?“ отвечаю: „Может безусловно за меня ручаться, окромя выше сказанных, тов. Устинов, сотрудник „Красной газеты“, из других больше никого показать не могу“».

Показания Есенина свидетельствуют о том, что он хорошо понимал, куда попал, поэтому был осторожен в своих ответах следователю. Скрыл, что женат, чтобы не осложнять жизнь женщины, с которой уже не жил. Приукрасил своё неприятие прежнего режима (история с дисциплинарным батальоном). Заверил в своей лояльности к советской власти, правда, оговорился: «которая насаждает социализм». То есть не приобщает народные массы к новой форме бытия, а втягивает их в «светлое будущее» за уши. Но тут же поправился, заявив о том, что заранее согласен с теми изменениями, которые власть может внести в политический курс.

На вопрос о А. Кусикове Сергей Александрович отозвался хорошо, заявив, что он сознательный сторонник советской власти, о чём убедительно свидетельствует изданный им сборник… «В никуда».

Никаких материалов на Есенина у следствия не было, но бюрократическая машина работала в надежде на то, что где-нибудь что-нибудь выскочит. Сидеть в комендатуре ВЧК предстояло неизвестно сколько. Выручил Сергея Александровича Яков Блюм-кин, один из помощников Дзержинского, убийца немецкого посла Мирбаха:

«Подписка о поручительстве за гражданина Есенина Сергея Александровича, обвиняемого в контрреволюции по делу граждан Кусиковых:

1920 года, октября месяца 25-го дня. Я, нижеподписавшийся Блюмкин Яков Григорьевич, проживающий в гостинице „Савой“, № 136, беру на поруки гражданина Есенина и под личную ответственность ручаюсь в том, что он от суда и следствия не скроется и явится по первому требованию следственных и судебных властей.

Подпись поручителя Я. Блюмкин

25 октября 1920 года.

Москва. Партийный билет ЦК Иранской коммунистической партии».

Аналогичный документ Блюмкин направил в Президиум Московской ЧК, и Есенин был почти тут же выпущен. Неожиданное заключение настолько потрясло его, что он только на десятый день более-менее пришёл в себя и смог послать весточку литературному критику и публицисту Иванову-Разумнику:

«Дорогой Разумник Васильевич!

Простите, ради Бога, за то, что не смог Вам ответить на Ваше письмо и открытку. Так всё неожиданно и глупо вышло.

Я уже собирался к 25 октября выехать, и вдруг пришлось вместо Петербурга очутиться в тюрьме ВЧК. Это меня как-то огорошило, оскорбило, и мне долго пришлось выветриваться» (6, 116–117).

Да, 1920 год оказался волнительным для Сергея Александровича: начался со знакомства с советским правосудием, а закончился пребыванием в тенётах её карающего органа. Но это оказалось только началом «контактов» с блюстителями новой законности, от которых поэт вынужден был скрываться:

Я из Москвы надолго убежал:

С милицией я ладить

Не в сноровке.

За всякий мой пивной скандал

Они меня держали

В «тегулёвке».

А что касается «выветривания» поэта, оно не затянулось.

Литературные вечера. 4 ноября Сергей Александрович уже участвовал в поэтической программе «Суд над имажинистами». Вечер проходил в Большом зале консерватории. Вёл его В. Я. Брюсов. «Подсудимыми» были И. Грузинов, А. Кусиков, С. Есенин, А. Мариенгоф и В. Шершеневич.

– Суд имажинистов – это один из самых весёлых литературных вечеров, – говорил позднее И. Грузинов.

Имажинисты заявили о себе как весьма скандальная и агрессивная группа, поэтому разрекламированное мероприятие вызвало интерес. Современник вспоминал:

«Билеты были распроданы до вечера, в гардеробной было столпотворение вавилонское, хотя большинство посетителей из-за холода не рисковали снять шубу. Там я услыхал, как краснощёкий очкастый толстяк авторитетно говорил:

– Давно пора имажинистов судить! Ручаюсь, что приговор будет один: всем принудиловка!

Другой – в шубе с хивинковым воротником, с бородой-эспаньолкой – как будто поддержал толстяка:

– Закуют в кандалы и погонят по Владимирке! – и, переменив тон, сердито добавил: – Это же литературный суд! Литературный! При чём тут принудиловка? Надо понимать, что к чему!»

На эстраде стоял длинный, покрытый зелёным сукном стол. За столом сидели двенадцать судей, выбранных из числа слушателей. Неподалёку от судей разместились свидетели обвинения и защиты. Главным обвинителем был Валерий Брюсов, гражданским истцом – Иван Аксёнов; далее разместились свидетели обвинения и защиты.

Обвинительная речь Брюсова была пронизана тонкой иронией. Её смысл сводился к тому, что нахождение имажинистов на передовых позициях литературы – явление временное, это – покушение на крылатого Пегаса с негодными средствами.

Имажинистов защищали С. Есенин, Ф. Жиц и В. Шершеневич. Фёдор Жиц был низкого роста, полный, голова крупная, лицо розовое. Поэты говорили: «Катается, как Жиц в масле». Жиц претендовал на философскую значимость, но получалось это у него плохо.

Очень удачно прошло выступление Есенина. Он заявил, что не видит, кто мог бы занять в литературе место имажинистов, что крылатый Пегас ими осёдлан прочно и надолго. Имажинисты никуда не уйдут и завоёванных позиций не уступят.

– А судьи кто? – заканчивая свою речь, воскликнул поэт. И, показывая пальцем на Аксёнова, выделявшегося большой рыжей бородой, бросил в зал: – Кто этот гражданский истец? Есть ли у него хорошие стихи? Ничего не сделал в поэзии этот тип, утонувший в своей рыжей бороде!

Этот разящий есенинский образ потонул в громком хохоте не только зала, но и президиума. Последовало предложение предоставить имажинистам последнее слово, то есть прочитать свои последние произведения. Есенина долго не отпускали со сцены. Суд закончился аплодисментами благодарных слушателей.

Вл. Маяковский

Через две недели, 17 ноября, в ответ на суд над имажинистами в Политехническом музее состоялся суд над литературой. Основным обвинителем был Грузинов, прозванный поэтами Иваном Тишайшим. На этот раз он говорил с увлечением, громко, чеканно. Критиковал символистов, акмеистов, а больше всего футуристов.

Маяковский попытался отвести остриё критики от футуристов на их соперников.

– На днях я слушал дело в народном суде, – начал он защиту. – Дети убили свою мать. Они, не стесняясь, заявили на суде, что мать была дрянной женщиной.

Зал зашумел, не понимая ещё к чему поэт клонит. А он с торжеством закончил:

– Преступление намного серьёзней, чем это может показаться на первый взгляд. Мать – это поэзия, а сыночки-убийцы – имажинисты!

Аудиторию взорвало. Поклонники футуристов аплодировали, противники – недовольно кричали и свистели.

Отвечал Маяковскому Есенин. Без шапки, в распахнутой шубе, он стоял на сцене, покачиваясь из стороны в сторону, и зло бросал в зал:

– У этого дяденьки – достань воробышка хорошо привешен язык. Ученик Хлебникова Маяковский всё ещё куражится. Смотрите, мол, на меня, какая я поэтическая звезда, как рекламирую Моссельпром и прочую бакалею. А я без всяких прикрас говорю: сколько бы ни куражился Маяковский, близок час гибели его газетных стихов. Таков поэтический закон судьбы агитез!

– А каков закон судьбы ваших «кобылез»? – крикнул с места Маяковский.

– Моя кобыла рязанская, русская, – парировал Есенин. – А у вас облако в штанах! Это что, русский образ? Это подражание не Хлебникову, не Уитмену, а западным модернистам.

Перепалка шла бесконечно. Аудитория волновалась, бурно реагируя на остроты своих кумиров. Закончился «процесс» к удовольствию публики чтением стихов. Есенин впервые (для широкой аудитории) прочитал «Сорокоуста»:

Трубит, трубит погибельный рог!

Как же быть, как же быть теперь нам

На измызганных ляжках дорог?

Вы, любители песенных блох,

Не хотите ль пососать у мерина?

Полно кротостью мордищ праздниться,

Любо ль, не любо ль, знай бери.

Хорошо, когда сумерки дразнятся

И всыпают вам в толстые задницы

Окровавленный веник зари.

Этот «оригинальный» зачин поэмы вызвал негодование публики. Вот как описывал возникшую ситуацию В. Г. Шершеневич:

«Политехнический музей. „Вечер имажинистов“. На эстраде председателем Брюсов. После теоретической декларации имажинизма выступает Есенин. Читает поэму. В первой же строфе слово „задница“ и предложение „пососать у мерина“ вызывает в публике совершенно недвусмысленное намерение не дать Есенину читать дальше.

Свист напоминает тропическую бурю. Аудитория подбегает к кафедре, мелькают кулаки. Серёжа стоит на столе, невозмутимо улыбаясь. Кусиков вскакивает рядом с Есениным и делает вид, что достаёт из кармана револьвер. Я давно стою перед Есениным и требую, чтобы ему дали дочитать. Мой крепко поставленный голос перекрывает аудиторию.

Но мало перекрыть, надо ещё убедить. Тогда спокойно поднимается Брюсов и протягивает руку в знак того, что он просит тишины и слова. Брюсов заговорил тихо и убедительно:

– Я надеюсь, что вы мне верите. Я эти стихи знаю. Это лучшие стихи из всех, что были написаны за последнее время!

Аудитория осеклась. Сергей прочёл поэму. Овации».

Словом, изнасиловали публику, заставили поверить, что похабщина зачина – верх гениальности. Сам Есенин так объяснял эпатирующие строфы «Сорокоуста»: «Хочется бросить вызов литературному и всяческому мещанству! Старые слова и образы затрёпаны, нужно пробить толщу мещанского литературного самодовольства старым прейскурантом „зарекомендованных“ слов: отсюда выход в цинизм, в вульгарность» (журн. «Художественная мысль», Харьков, 1922, № 10, с. 7).

Снисходительно отнеслась к экспериментам поэта критика. Некий Эльвич (псевдоним) писал: «Здесь не просто литературное „озорство“ и „баловство“ (вообще говоря, очень близкое Есенину): здесь муки слова и жажда меткого, пусть как угодно грубого всеопределяющего слова-выстрела, хотя вызов мещанству тут слишком часто обращается в вызов всякому здоровому художественно-артистическому вкусу, а жажда оригинальности – в актёрское оригинальничанье, если не в мальчишеское кривлянье».

То есть хамство – это всего-навсего вызов мещанству. Слова, слова, слова… И изощрённость логики, по которой можно оправдать всё и вся (кстати, сегодня мы докатились до легализации мата не только в повседневной жизни, но и в литературе, искусстве и средствах массовой информации).

* * *

В творческом плане 1920 год был для Есенина довольно плодотворен. «Московская трудовая артель художников слова» издала «Ключи Марии» и сборник «Голубень». В Харькове поэт выпустил «Харчевню зорь». Позднее издал сборники «Плавильня слов» и «Трерядница». Отдельные стихотворения печатались в периодике. В ноябре в пятом номере журнала «Знамя» появилось стихотворение, в котором Сергей Александрович преподнёс себя… Впрочем, читайте:

Дождик мокрыми мётлами чистит

Ивняковый помёт по лугам.

Плюйся, ветер, охапками листьев, —

Я такой же, как ты, хулиган.

В последующие годы поэт приложил немало сил и стараний, чтобы поддержать реноме хулигана.

Творческой деятельностью Есенин вполне обеспечивал себя. Но были ещё отец, мать и сёстры, были амурные увлечения. Словом, денег не хватало. В сентябре Сергей Александрович писал в Константиново: «Дорогой отец. Посылаю пока тебе табаку и 5 тысяч рублей денег. На днях почтой вышлю 10».

Из следующих строк письма можно заключить, что это были в то время небольшие суммы, так как уже известный поэт просил: «Если тебе не жаль, то уступи мне своё пальто и галоши. Уж очень у меня болят ноги. Летом я оставил рубашку, пришлите и её».

То есть на исходе 1920 года Есенин не шиковал и пить ему было не на что, а поэтому и окружение у него было иное, чем в последующий период.

«Берегу в себе неугасимый огонь». Молодая поэтесса Надежда Вольпин частенько захаживала в кафе литераторов «Домино». Там она впервые увидела Есенина. Он сидел за столиком, а около стоял устроитель вечера и уговаривал поэта выступить, упирая на то, что его имя есть на афише.

– А меня вы спрашивали? – кипятился Сергей Александрович. – Так и Пушкина можно вставить в программу.

Преодолевая смущение, Надя подошла к столику поэта и попросила от имени слушателей литературной студии, с которыми пришла в кафе:

– Прошу вас от имени моих друзей… и от себя. Мы вас никогда не слышали, а ведь читаем и знаем наизусть.

Есенин встал и учтиво поклонился.

– Для вас – с удовольствием.

«Вот так и завязалось наше знакомство», – писала Вольпин в мемуарах «Свидание с другом».

Состоялось оно осенью 1919 года. Сергей Александрович приметил девушку и однажды подошёл к ней. Надежда Давыдовна вспоминала:

«Есенин подсел к моему столику.

– Не узнаёте меня? – спросил он. – А мы вроде знакомы. – И осведомился, кто этот „красивый молодой человек, что сидел тут сейчас с вами“.

– Молодой поэт. Недавно принят в Союз, – ответила я. – Мой молочный брат.

– Молочный? Обычно девицы в ответ на непрошеное любопытство называют приятеля „двоюродным“. А у вас молочный!

Завязался разговор.

– Почему, когда входите, не здороваетесь первая?

– Но ведь и сами вы ни разу мне не поклонились.

– Я мужчина, мне и не положено. Разве ваша бабушка вам не объясняла, что первой должна поклониться женщина, а мужчине нельзя – чтобы не смутить даму, если ей нежелательно признать знакомство на людях.

Я рассмеялась.

– Боюсь, хорошему тону меня учили не бабушка и не мама, а старший брат. Тут на первом месте было: не трусь! не ябедничай!»

Поначалу они встречались только в кафе. Как-то Вольпин спросила:

– Почему пригорюнились?

– Любимая меня бросила. И увела с собой ребёнка.

Это – о жене и дочери, сын ещё не родился.

После 3 февраля 1920 года заявил, что у него трое детей (Юрий, Татьяна, Константин). Через некоторое время снизил эту цифру до двух.

– Да вы же сами сказали мне, что трое! – напомнила Надя.

– Сказал? Я? – удивился Сергей Александрович. – Не мог я вам этого сказать! Двое!

В это время Вольпин снимала комнату во Всеволожском переулке (между Пречистенкой и Остоженкой), и Есенин провожал её. Как-то спросил:

– Почему все так ненавидят меня?

«У меня захолонуло в груди, – вспоминала Надя.

– Кто все?

– Да хоть эти молодые поэты, что вертятся вокруг вас.

– Поэты? Что вы! Все они очень вас любят. Даже влюблены, как в какую-нибудь певицу. Мне на днях один, сам удивляясь, говорил: „Когда нет в Союзе[36] Есенина, всё точно бы угасает, и скучно становится… Он пришёл, сел молча, вроде бы грустный. А всё вокруг сразу озарилось!“

Я не придумала своё утешение. Однако как жадно Есенин ловит мои слова! И хочет и боится им поверить».

В начале сближения с Вольпин Сергей Александрович развлекал её байками типа рассказа о великой княжне Анастасии, с которой он встречался на чёрной лестнице дворца в Царском Селе. Они целовались и одной ложкой ели сметану из принесённого царевной кувшина. Надя гадала:

– Выдумка?

После некоторого размышления решила:

– Если и выдумка, то в сознании поэта она превратилась в действительность. В правду мечты. И мечте не помешало, что в то время Анастасии Романовой могло быть от силы пятнадцать лет. И не замутила эту идиллию память о дальнейшей судьбе Романовых.

Надя задавала вопросы, по которым Есенин понял, это эта девочка много знает и относится к жизни серьёзно. Поэтому старался не ударить лицом в грязь, особенно в области литературы. Часто рассказывал о своих коллегах.

– Клюев… Вы, небось, думаете: мужичок из деревенской глуши. А он тонкая штучка. Так просто его не ухватишь. Хотите знать, что он такое? Он – Оскар Уайльд в лаптях.

«Уайльд в лаптях! По тону не ясно, сказано это в похвалу или в осуждение, – вспоминала этот разговор Вольпин. – Скорей второе. Но ещё и с вызовом самозащиты: вы, может, и обо мне судите как о каком-то лапотнике: туда же суётся… с суконным рылом в калашный ряд поэзии! А вы раскусите-ка нас, что мы в себе несём!

Позже, в беседе со мной, Есенин стал мне рассказывать о древней русской литературе – великой литературе, которую „ваши университетские и не ведают – только с краешку копнули. Она перевесит всю прочную мировую словесность. Её по монастырским подвалам надо выискивать. По роскольничьим скитам. И есть у неё свои учёные знатоки, свои следопыты. Ей, всю жизнь отдай, – как надо, не узнаешь“.

Есенин говорил взахлёб, всё больше разгораясь. И в заключение добавил:

– Вот в этом знании Клюев – академик!»

У Есенина было трепетное отношение к А. С. Пушкину. Он любил посидеть у его памятника. Делал это и провожая Вольпин домой. Об одной из таких прогулок Надя писала:

«Хозяин стоит чугунный, в крылатке, шляпа за спиной. Стоит он ещё лицом к Страстному монастырю. А мы, его гости, сидим рядом на скамье. Втроём: я в середине, слева Есенин, справа Мариенгоф. Перед лицом хозяина Анатолий отбросил свою напускную надменность. Лето, губительное жаркое, лето двадцатого года в разгаре.

– Ну, как, теперь вы его раскусили? Поняли, что такое Сергей Есенин?

Отвечаю:

– Этого никогда до конца ни вы не поймете, Анатолий Борисович, ни я. Он много нас сложнее. Мы с вами против него как бы только двумеры. А Сергей… Думаете, он старше вас на два года, меня на четыре с лишком? Нет, он старше нас на много веков!

– Как это?

– Нашей с вами почве – культурной почве – от силы полтораста лет, наши корни – в девятнадцатом веке. А его вскормила Русь, и древняя и новая. Мы с Вами россияне, он – русский.

Сергей слушал молча, потом встал.

– Ну, а ты, Толя? Ты-то её раскусил? – и простившись с другом и с хозяином зашагал вниз по Тверскому бульвару, провожая меня».

Бульвар был постоянным местом их прогулок. «Тёплой майской ночью мы идём вдвоём Тверским бульваром. Я рассказываю:

– Встретила сегодня земляка. Он меня на смех поднял: живёшь-де в Москве, а ни разу Ленина не видела. Я здесь вторую неделю, а сумел увидеть. Что же, Ленин им – экспонат музейный?

Есенин резко остановился, вгляделся мне в лицо. И веско сказал:

– Ленина нет. Он распластал себя в революции. Его самого как бы и нет!

Помолчал, подумал и повторил:

– Ленина нет! Другое дело Троцкий. Троцкий проносит себя сквозь историю, как личность!

– „Распластал себя в революции“ и „проносит себя как личность!“ Что же по-вашему выше? Неужели второе?

– Всё-таки первое для поэта – быть личностью. Без своего лица человека в искусстве нет». Есенин ответил без тени сомнения, и Наденька ужаснулась, подумав про себя: «Вот оно как! Политика, революция, сама жизнь – отступи перед законами поэзии!»

Да, поэзия была то единственное, чем жил великий поэт. Всё остальное оставалось для него побочным и материалом для творчества. Поэтому ни увлечений, ни глубоких привязанностей у него не было – вспыхнул ярким пламенем и через мгновение погас.

…Есенин не любил долгих романов, но отношения с Вольпин у него затянулись, поэтому у них было время присмотреться друг к другу. Как-то одна из знакомых (бывшая княжна Кугушева) спросила:

– Ну вот Надя, ты теперь сдружилась с Есениным, какой он вблизи?

– Знаешь, он очень умён.

Наташа возмутилась:

– «Умён!» Есенин – сама поэзия, само чувство, а ты о его уме. «Умён!» Точно о каком-нибудь способном юристе… Как можно!

– И можно, и нужно! Вернее было бы сказать о нём «мудрый». Но ведь ты спросила, что нового я в нём разглядела. Так вот: у него большой, обширный ум. И очень самостоятельный.

Не одной Кугушевой, так многим думалось, что в Сергее Есенине стихия поэзии должна захлестнуть то, что обычно зовётся умом. Но он не был бы поэтом, если бы его стихи не были просветлены трепетной мыслью. Не дышали бы мыслью.

Ершистость и самостоятельность девушки располагали Есенина к ней и вызывали на открытость. Как-то Сергей Александрович поведал ей сокровенное – об истоках своей неприязни к матери. В пятнадцать лет заболел тифом, бредил. Как-то очнулся и видит: мать достала толстенный кусок холста, пристроилась к окну и кроит.

– Сидит, слёзы ручьём… А сама живёхонько пальцами снуёт! Шьёт мне саван!

Помолчав, добавил:

– Смерти моей ждала! Десять лет прошло, а у меня и сейчас, как вспомню, сердце зайдётся обидой, кажется, ввек ей этого не забуду! До конца не прощу.

– Но это ведь так понятно! – пробовала возразить Надя. – Чисто крестьянская психология: горе горем, а дело надо делать вовремя: помрёт сын – не до шитья будет, саван должен лежать наготове. Она крестьянка, а не кисейная барышня, не дамочка – ах да ох! Вот и шьёт, а слёзы ручьём.

Есенин смотрел на Наденьку с изумлением: рассуждения её вроде бы одобрил, но сердцем не принял. «С тех пор, – говорила Вольпин, – он никогда не заговаривал со мной о той давней своей обиде, им до конца не прощённой! Но я помнила долго, всегда помнила. И спрашивала себя: почему он упорно сам в себе нагнетает это чувство – обиду на мать?»

Надя была молода но уже выработала собственные взгляды на жизнь. Как-то И. В. Грузинов, друг Сергея Александровича, опекавший Вольпин, встретив её в кафе поэтов, спросил в лоб:

– Надя, я вижу, вы полюбили Есенина? Забудьте, вернее, вырвите из души. Ведь ничего не выйдет.

– Но ведь уже всё вышло, – усмехнулась Надежда.

Грузинов с ужасом смотрел на неё.

– А Сергей уверяет, что…

– …что я не сдаюсь? Так и есть, всё верно. Не хочу «полного сближения». Понимаете… Я себя безлюбой уродкой считала, а тут вот полюбила. На жизнь и смерть!

И двадцатилетняя девушка высказала кредо на своё чувство к поэту:

– Я не так воюю за встречную любовь, как берегу в себе неугасимый огонь.

…Июнь 1920 года. Как-то Есенин и Надя загулялись и поздно спохватились, что надо бы поужинать. Зашли в кафе «Домино». Официантка виновато сказала, что ничего мясного уже нет, и вообще нет ничего – только жареная картошка, да и та на подсолнечном масле.

– А я люблю картошку на подсолнечном масле! – заявил Сергей Александрович.

Заняли столик. В среднем ряду, ближе к кухне, сидел В. Маяковский и курил. Есенин спохватился, что у него кончились папиросы. Растерянно оглядываясь, кивнул на Маяковского:

– Одолжусь у него.

Пошёл. Веско, даже величественно, Маяковский говорит:

– Пожалуйста! – и открывает портсигар.

– А впрочем, – добавляет он, – не дам я вам папиросу.

На лице Есенина недоумение и детская обида («Да, именно детская!» – вспоминала Вольпин), и он говорит Наде:

– Этого я ему никогда не забуду.

И не забыл. Отношения между поэтами так никогда не наладились, хотя попытки к этому были.

Вскоре встречи с Есениным были прерваны его поездкой в Харьков и увлечением Женей Лившиц. После Харькова были Константиново и турне на Кавказ, которое Надя называла сборами в Персию. Уезжая, Сергей распорядился:

– Жди!

Этот наказ-приказ возмутил Вольпин:

– Я в мыслях осудила Сергея за эту его попытку оставить меня за собой ожидающую, чтобы и после продолжать мучительство.

Осенью встречи возобновились. На книжке «Трерядница», подаренной девушке, поэт написал: «Надежде Вольпин, с надеждой. Сергей Есенин». Она решила, что Сергей Александрович думает о её творческих успехах, но скоро поняла, что ошиблась и описала эпизод у топящейся печки в лавке поэтов:

«Бурная атака. С ума он сошёл, прямо перед незавешенной витриной. Хрупкая с виду, я куда сильнее, чем кажусь. Натиск отбит. Есенин смотрит пристыженным и грустным. И вдруг заговорил – в первый раз при мне – о неодолимой, безысходной тоске.

– Полюбить бы по-настоящему! Или тифом, что ли, заболеть!

„Полюбить бы“ – это, понимаю, мне в укор. А про тиф… Врачи тогда говорили, будто сыпной тиф несёт обновление не только тканям тела, но и строю души».

В любви к Вольпин поэт не объяснялся. Она на это и не надеялась. Но, как бы оправдываясь перед девушкой, однажды обронил:

– Я с холодком.

Помолчав добавил:

– Не скрою, было, было. В прошлом. Сильно любил. Но с тех пор уже никогда. И больше полюбить не смогу.

Конечно, Надя знала стихотворение «Зелёная причёска» с посвящением константиновской помещице и выпалила:

– Кашину! Её?

– Ну что вы! Нет! – небрежно бросил Есенин.

«Слишком небрежно», – отметила Вольпин про себя и назвала Зинаиду Райх.

Сергей Александрович решительно отвёл и это предположение. Но по тому, как он это сделал, Надя поняла, что попала в самую точку. В воспоминаниях она писала, что за все годы близости с Есениным она ни разу не усомнилась: он так и не изжил мучительную любовь ко второй жене.

Осенью в Москве появилась харьковчанка Женя Лившиц, затем в поле зрения поэта попала сотрудница ВЧК Галина Бениславская. Но пока он держался Вольпин. «Мы в моей комнате в Хлебном, – записывала Надя, – смирно, после отбитой атаки, сидели рядышком на тахте.

– Говори, говори, – просит он. – Мне радостно слушать, когда тебя вот так прорвёт.

Надя говорила о самом поэте, и вдруг в его глазах увидела слёзы.

– Что, сердитесь на меня? – спрашивает она. – Больше никогда и не заглянете?

– Нет, почему же. Может быть, так и лучше… И, помолчав, добавляет:

– В неутолённости тоже есть счастье.

Но вот в один из осенних дней она записала о своём опрометчивом визите в Богословский переулок:

«Есенин смущённо произносит:

– Девушка.

И сразу на одном дыхании:

– Как же вы стихи писали?

Если первый возглас я приняла с недоверием (да неужто и впрямь весь год моего отчаянного сопротивления он считал меня опытной женщиной?), то вопрос о стихах показался мне столь же искренним, сколь неожиданным и… смешным.

И ещё сказал мне Есенин в тот вечер своей запоздалой победы:

– Только каждый сам за себя отвечает!

– Точно я позволю другому отвечать за меня! – был мой невесёлый ответ. При этом однако подумалось: „Выходит, всё же признаешь в душе свою ответственность – и прячешься от неё?“

Но этого я ждала наперёд».

Надя была женщиной умной и мечтой о прочном союзе с Есениным не обольщалась, но вот чего она от него не ожидала, так это ревности. Как-то с удивлением записала: «Никогда мне не лжёшь? – спрашивает Есенин. – Нет, лжёшь! Говоришь, что я тебе дороже всего на свете, что любишь меня больше жизни. Нет, больше всего на свете ты любишь свои стихи! Ведь ты для меня не откажешься от поэзии?»

Надя не стала уверять ревнивца в противном, ответила как отрезала:

– Люблю тебя больше всего на свете, больше жизни и даже больше своих стихов. Но стихи люблю больше, чем счастье с тобой. Вот так!

Есенин вздохнул:

– Что ж, это, пожалуй, правда…

Признание Вольпин в том, что стихи для неё важнее и выше, чем возможное счастье с поэтом, столь непостоянным в своих чувствах, свидетельствует о её уме, целеустремлённости и воле. Она любила Есенина, но не бегала за ним, не поступалась своим достоинством. Стихи – это её кровное и навсегда! А увлечение поэта – эфемерно и временно. Надя называла его безлюбым нарциссом.

Вольпин оказалась единственной из любивших Сергея Александровича, чью волю он не смог подчинить себе. Надя не прощала ему ни некорректных выпадов, ни пошлостей, ни хамства. Была язвительна с ним. Поэтому у них размолвки чередовались с временным отчуждением друг от друга. Но Есенин ценил верность Нади и постоянно возвращался к ней. А она, потеряв девственность, уже не избегала встреч с поэтом в Богословском переулке – с ним было интересно.

Милые бранятся. Говорили обо всём на свете. Как-то Вольпин спросила:

– Боитесь старости?

– Старости? Да нет… Я до старости не дотяну. Мне прожить бы ещё десять лет[37]. Больше не хочу.

«В груди у меня похолодело. Вот он, канатоходец! Однако заставляю себя даже улыбнуться. С напускной лёгкостью роняю:

– А через год? Захотите жить ещё девять лет?

Сергей Александрович рассмеялся».

А вот запись Вольпин на литературную тему:

«– Посмотрите, – говорит Есенин. – С письмом пришло. От Хлебникова.

Стихи. От руки, но очень чётко. Велимир Хлебников. О Стеньке Разине. Читаю.

– Ничего не замечаете? А вы попробуйте прочесть строку справа налево. Каждую!

– Ого! То же самое получается!

– Печатать не стану. Деньги пошлю – он там с голоду подыхает, а печатать не стану. Это уже не поэзия, а фокус.

Я завелась в яром споре. В поэзии всё фокус. И рифма фокус. И размер фокус. Доводы мои так и сыплются. Но доводы Есенина и вовсе просты.

– Велимир вправе ловчить как хочет, а я вправе поместить в сборник или выкинуть.

– А вот и не вправе, – гну я своё. – Поэт, большой поэт, да ещё голодный, честь вам оказал, предложил напечатать свои стихи рядом не только с Есениным, а хозяева не принимают эту честь: нам-де фокусы не нужны! Да разве хуже стали стихи оттого, что можно их и навыворот прочесть?

– Я ему не мешаю, может выкручивать, играть словами… По мне это не поэзия. Ей тут тесно. Нечем дышать. Не обязан я печатать!

– А вот обязаны!

– Да почему?

– Потому, что он Велимир. Он – Председатель Земного Шара! За свои стихи он отвечает сам.

Меня понесло. Я как с цепи сорвалась.

– Деньги голодному пошлём. В подачку! Как собаке кость. А стихи не принимаем! Так, так его оскорбить!

Я уже не говорю, в крик кричу. Мы оба давно стоим. Друг против друга. Есенин иссера-бледен. А я с яростью ему в лицо:

– Хозяин издательства, хозяин лавки книжной, хозяин кафе[38], вообразил себя хозяином л-л-литературы!

– Однако, хорошенького вы обо мне мнения.

Это с крутым спокойствием бешенства. Я уже в пальто. Уже остывая, сознательно бросаю через плечо последнюю рассчитанную к добру обиду:

– Знаю, и с деньгами не поторопитесь!»

Долго обижаться на любимого Вольпин не могла и через несколько дней после ссоры пришла в «Стойло Пегаса». Села за столик подальше от «ложи имажинистов». Есенин, конечно, увидал её, но не подошёл, а прислал через официантку квитанцию на деньги, высланные В. Хлебникову. Это был шаг к примирению.

Как это ни странно, именно разговоры на литературные темы служили яблоком раздора в отношениях поэта с Надеждой. Её заносчивость и упрямство в отстаивании своей точки зрения и раздражали и привлекали его. Поэтому на примирение он всегда шёл первый. А конфликты в их отношениях не были радостью.

«В ту ночь, возвращаясь домой одна, я все думала о нашей ссоре и говорила в укор себе самой: я осудила сейчас Есенина, исходя из заветов человеколюбия, а он… он отстаивает заветы поэзии, как он их понимает. И в этом его правота».

Богословский переулок. Поздняя осень двадцать первого года. Мы с Сергеем вдвоём в их длинной комнате. Сидим рядышком на узком диванчике. В печурке уютно потрескивают дрова. Сергей только что побранил меня: что я-де знаю – он всегда мне рад, могла бы приходить к нему почаще! А я, как назло, завожу обидный для него разговор:

– Мы часто слышим: „Тютчев и Фет!“ А ведь Фету до Тютчева расти – не дорасти!

На лице Есенина досада. Брови сдвинулись чуть не в одну черту. Губы плотно сжаты. Ответ прозвучал не сразу.

– Кто любит поэзию, не может не любить Фета…

– Да, – отвечаю. – Я и Фета люблю. Но Тютчев… Тютчев – гигант поэзии! Я часами могла бы читать из него наизусть. А у Фета люблю и помню вовсе не то, что ценят другие. Люблю его поздние стихи.

Добавлю для читателя: имени Тютчева я от Есенина ни разу не слышала».

Надя любила подзадорить Сергея Александровича, подразнить его неудобными вопросами. Вот один из них.

«Поздняя осень двадцать первого. Снова мы вдвоём в большой комнате на Богословском. Не помню сейчас, чем был подсказан мой вопрос:

– А сами вы считаете себя гением?

Сергей обдумывает ответ. Я мысленно делаю вывод: раз не спешит отрицать, значит, считает! И услышала:

– Вы что же, меня вовсе за круглого дурака почитаете? „Гений ли“ – ведь это только время может показать!

Но выходит всё же согласно моим невысказанным словам: примеривается к мысли о своей гениальности».

Уже примерился! Буквально через пару недель после этого разговора с Надей Есенин, по свидетельству А. Мариенгофа, без тени сомнения заявил американской танцовщице Айседоре Дункан:

– Я гений! Есенин гений… гений!.. Я… Есенин – гений.

Поэт был предельно амбициозен. Вопрос о своей гениальности (пока как возможности) он впервые поставил в письмах 1912–1913 годов к другу юности Грише Панфилову. И, как видим, положительно ответил на него через десять лет.

…И последняя запись Вольпин о её визитах в Богословский переулок.

«Врачи, по словам Есенина, любят его припугнуть: что только ему не грозит, если не бросит пить! Сегодня новое: грозит слепота!

Он это объясняет мне у себя в Богословском, с глазу на глаз. Говорю:

– Я, конечно же, тебя не брошу тогда, если ты меня сам не отстранишь – и мои глаза станут твоими глазами… Но только…

– Только – что?

– Для меня это будет запоздалым счастьем, а я не желаю строить своё счастье на твоей беде.

Нет, разговор этот нечто вроде внутреннего монолога в фильме. На деле я стараюсь успокоить Сергея. Врачи преувеличивают опасность, не так страшен чёрт, как его малюют. И всё в ваших руках: бросите пить – сохраните и глаза, и печень, и рассудок. И не время ли вам нацепить очки? Что, неохота – красоту попортит? Вы, Серёженька, изрядная кокетка.

Удалось-таки рассмешить и оторвать от непрошеных мыслей о подстерегающей слепоте. Я ещё добавила:

– Если впрямь потеряете зрение, как поэт Козлов, десяток женщин передерутся за честь и право заменять вам глаза! И вы остановите выбор, верно, на Жене Лившиц, меня отстраните, мол, ну её – поэтесса!

А он уже и думать забыл о врачах с их антиалкогольными хлопотами. Заводит речь о поэзии. Между прочим, ему и себе в успокоение, я подчёркивала, что не такой уж он пропойца, пьёт не водку, вино – и по три-четыре дня на неделе совсем бывает трезв – тогда и работает! Это не в утешение говорилось – так оно и было. Весь двадцатый и двадцать первый год Сергей Есенин пил умеренно, куда меньше, чем очень многие его друзья-приятели. Возможно, это была самая трезвая полоса в его жизни, считая со времени создания „Ордена имажинистов“».

Легкомыслен был великий поэт. Молодая женщина (вчерашняя девочка) печётся о его зрении и судьбе, готова на жертву ради любимого человека, а он уже поостыл по отношению к ней. Почти весь 1921 год прошёл у Есенина под знаком увлечения Галиной Бениславской; прервала его бурная страсть к заморскому диву – танцовщице Айседоре Дункан.

В день 26-летия поэта Бениславская и Вольпин отошли для Сергея Александровича на второй план. Но они не смирились с этим и решили ждать. Надя не сомневалась в том, что поэт быстро «перегорит», что чувство, так внезапно полыхнувшее в нём, быстротечно. «В страстную искреннюю любовь Изадоры, – писала Вольпин, – я поверила безоглядно. А в чувство к ней Есенина? Сильное сексуальное влечение? Да, возможно. Но любовью его не назовёшь. К тому же мне, как и многим, оно казалось далеко не бескорыстным».

Более чувственная Бениславская уход поэта переживала тяжело. В дневнике записывала: «Бушующего огня больше нет, есть спокойное ровное пламя. И правда, уже нету того накала страстей, уже не подкашиваются ноги и не останавливается сердце при его появлении, но просто живёшь с этим чувством, иногда лишь поражаясь его силе – ведь думала, что прошло и отпустило, а нет, просто перешло в другую плоскость. И не мучаешься больше.

Но иногда так становится тяжко, что, кажется, на луну завыла бы или умерла. А потом понимаешь: умрёшь – и оставишь себя без счастья хоть изредка видеться с ним, разговаривать, как бы невзначай прикасаться к руке, слышать „Привет“ и втайне надеяться, что он и правда рад тебя видеть… И всё это даёт силы жить дальше, и всё это называется банальным и затёртым, но таким святым словом „любовь“».

Лучший поэт России. 1921 год начался для советской России восстанием в Кронштадте и крестьянской войной в Тамбовской губернии. Оба эти события не оставили Есенина равнодушными (особенно второе), и он любил напевать песню антоновцев[39]:

Что-то солнышко не светит,

Над головушкой туман,

Ай уж пуля в сердце метит,

Ай уж близок трибунал.

Эх, доля-неволя,

Глухая тюрьма!

Долина, осина,

Могила темна.

Где-то чёрный ворон вьётся,

Где-то совушки кричат.

Не хотелось, а придётся

Землю кровью орошать!..

Припев:

Поведут нас всех под стражей,

Коммунист, взводи курок,

На тропинке на овражьей

Укокошат под шумок.

Припев:

Поведут нас всех огулом,

Отдадут команду «Пли!»

Чур, не хныкать перед дулом,

Не лизать у ног земли!..

Припев:

Мы не пивом и не водкой

В наш последний вечерок —

Самогоном зальём глотку

И погибнем под шумок!

Припев:

Не к лицу нам покаянье,

Не пугает нас огонь!..

Мы бессмертны! До свиданья,

Трупом пахнет самогон!..

Конечно, война с крестьянскими бунтами, вспыхивавшими то здесь, то там, не рекламировалась; но шила в мешке не утаишь – слухов и разговоров хватало, и поэт жадно впитывал их. Голод в Поволжье, постоянные волнения в деревне и жестокое подавление их большевиками отнюдь не увеличивали расположения Есенина к ним. Отсюда его уход в хулиганство как единственно возможную форму противления коммунистической идеологии и режиму.

На пятый день нового года в печати появилась небольшая поэма «Исповедь хулигана»:

Я нарочно иду нечёсаным,

С головой, как керосиновая лампа, на плечах.

Ваших душ безлиственную осень

Мне нравится в потёмках освещать.

Мне нравится, когда каменья брани

Летят в меня, как град рыгающей грозы,

Я только крепче жму тогда руками

Моих волос качнувшийся пузырь.

Так хорошо тогда мне вспоминать

Заросший пруд и хриплый звон ольхи,

Что где-то у меня живут отец и мать,

Которым наплевать на все мои стихи,

Которым дорог я, как поле и как плоть,

Как дождик, что весной взрыхляет зеленя.

Они бы вилами пришли вас заколоть

За каждый крик ваш, брошенный в меня…

Далее поэт вспоминал своё детство и жизнь в деревне. Ничего хулиганского в этом нет. Но поэма написана с вызовом. Поэтому один из критиков характеризовал её содержание как «смесь сентиментальности с необузданной дикостью». К последней можно отнести угрозу автора заколоть читателей (и слушателей) вилами и его желание «из окошка обоссать луну». Не очень этично, конечно, и следующее заявление поэта в обращении к родителям:

Бедные, бедные крестьяне!

Вы, наверно, стали некрасивыми,

Так же боитесь Бога и болотных недр.

О, если б вы понимали,

Что сын ваш в России

Самый лучший поэт!

Сергей Александрович поспешил самоопределиться – ещё был жив А. Блок, которому он сам отдавал пальму первенства. Но признание первенства Есенина пришло быстро. Уже в 1923 году А. В. Бахрах писал, что «в поэзии он Моцарт». А несколько позже другой критик, В. А. Красильников, связал этот факт с разбираемым нами стихотворением. Звание «лучшего поэта России» стало обозначением его (Есенина) литературного положения.

И, кстати, ещё раз о «неудобных» словах. Весной 1923 года в Берлине вышел сборник стихотворений Есенина «Стихи скандалиста». Во вступлении к нему он писал: «Я чувствую себя хозяином в русской поэзии и потому втаскиваю в поэтическую речь слова всех оттенков. Нечистых слов нет. Есть только нечистые представления. Не на мне лежит конфуз от смелого произнесённого мной слова, а на читателе или на слушателе».

Лукавил Сергей Александрович. Но все ещё жили революцией – коренной ломкой всего и вся – и один из критиков приобщил к ней и поэта: «Вульгаризация – это неизбежная примесь есенинского „хулигана и хама“ к бунтарю и революционеру».

Благовест бунтов. Революционером поэт, конечно, не был, а вот признаков бунтаря в нём хватает – как в характере, так и в творчестве. Неслучайно именно в годину народных волнений он задумал трагедию «Пугачёв» и кропотливо изучал материалы о жизни руководителя крестьянской войны. Трагедию Есенин писал полгода, с марта по август 1921-го. Опубликована она была в следующем году сразу в трёх центрах мировой культуры – в Москве, Петрограде и Берлине.

Первые свидетельства о начале работы Сергея Александровича над «Пугачёвым» относятся к концу 1920 года. Е. Р. Эйгес вспоминал эпизод, относящийся к этому времени: «Зайдя как-то в книжный магазин, я застал Есенина, сидящего на корточках где-то внизу. Он копался в книгах, стоящих на книжной полке, держа в руках то один, то другой фолиант.

– Ищу материалы по Пугачёвскому бунту. Хочу написать поэму о Пугачёве, – сказал Есенин».

Задумав работу о вожде крестьянской войны, поэт, естественно, захотел побывать в местах, связанных с нею, 16 апреля 1921 года он выехал их Москвы в Оренбург и далее в Туркестан.

В начале мая Сергей Александрович писал Мариенгофу из Саратова: «Еду я, конечно, ничего, не без настроения всё-таки, даже рад, что плюнул на эту проклятую Москву. Я сейчас собираю себя и гляжу внутрь… Сутки, другие, третьи, четвёртые, пятые, шестые едем, едем, а оглянешься в окно, как заколдованное место – проклятая Самара. Вагон, конечно, хороший, но всё-таки жаль, что это не ровное и стоячее место. Бурливой голове трудно думается в такой тряске» (6, 120–121).

Г. Р. Колобову поэт говорил:

– Я в твоём вагоне четвёртую и пятую главу «Пугачёва» написал. В Самаре вагон Григория Романовича задержался на десять суток, но дальше путешествие пошло бодрее. К середине мая Есенин был в Ташкенте, а через неделю в Полторацке (Ашхабаде). К этому моменту трагедия вчерне была почти закончена.

Е. И. Пугачёв

25 мая Сергей Александрович читал стихи в Туркестанской публичной библиотеке. Его попросили ознакомить публику с новой поэмой. Есенин решительно отклонил просьбу администрации. Но через два дня прочитал трагедию в более узком кругу в квартире издательского работника В. И. Вольпина. Валентин Иванович вспоминал:

«Читал он громко, и большой комнаты не хватало для его голоса. Я не знаю, сколько длилось чтение, но знаю, что, сколько бы оно ни продолжалось, мы, все присутствовавшие, не заметили бы времени. Вещь производила огромное впечатление. Когда он, устав, кончил чтение, произнеся заключительные строки трагедии, почувствовалось, что и сам поэт переживает трагедию, может быть не менее большую по масштабу, чем его герой.

Боже мой!

Неужели пришла пора?

Неужель под душой так же падаешь, как под ношей?

А казалось… казалось ещё вчера…

Дорогие мои… дорогие… хор-рошие…

Он кончил… И вдруг раздались оглушительные аплодисменты. Аплодировали не мы, нам это в головы не пришло. Хлопки и крики неслись из-за открытых окон (моя квартира была в первом этаже), под которыми собралось несколько десятков человек, привлечённых громким голосом Есенина».

Это была оценка случайных слушателей. Она обрадовала, но и сконфузила Сергея Александровича. Он распрощался с хозяином дома и поспешил удалиться.

К 10 июня Есенин был уже в Москве и продолжил работу над «Пугачёвым». Но уже 1 июля выступил с чтением трагедии в Доме печати, а 6 августа в «Литературном особняке» (Арбат, 7). О выступлении поэта в первой из этих творческих организаций вспоминал писатель С. Д. Спасский:

«И нельзя было оторваться от чтеца, с такой выразительностью он не только произносил, но разыгрывал в лицах весь текст. Одним человеком на пустой сцене разыгрывалась трагедия, подлинно русская, лишённая малейшей стилизации. Зал замер, захваченный силой этого поэтического и актёрского мастерства, и потом всё рухнуло от аплодисментов.

– Да это же здорово! – крикнул Пастернак, стоявший поблизости и бешено хлопавший. И все кинулись на сцену к Есенину».

Информация о вечере была дана в центральных газетах страны – в «Правде» и в «Известиях ВЦИК». Поэма Есенина была одним из первых произведений историко-революционной тематики в литературе начала 1920-х годов и оказалась очень созвучна времени. Поэтому была выпущена отдельным изданием молниеносно: в августе Сергей Александрович её закончил, а в декабре она уже была издана.

– Есенин очень любил своего «Пугачёва», – говорил театраловед И. И. Шнейдер. – Ещё не кончив работу над поэмой, хлопотал об издании её отдельной книжкой, бегал и звонил в издательства и типографии и однажды ворвался на Пречистенку торжествующий, с пачкой только что сброшюрованных тонких книжечек темно-кирпичного цвета, на которых прямыми и толстыми буквами было оттиснуто: «Пугачёв».

Откликов на книжку было хоть отбавляй. Поэма оценивалась неоднозначно, иногда полярно. Г. Ф. Устинов утверждал: «Есенина можно назвать первоклассным европейским поэтом и одним из самых просвещённых русских писателей». А Львов-Рогачевский в книге «Новейшая русская литература» (М., 1923) так характеризовал её и её автора:

«Поэма Сергея Есенина „Пугачёв“ поражает своей бедностью и однообразием. Нагромождение образов, уже много раз повторённых, и ни одного живого лица. Не Есенин написал о „Пугачёве“, а „Пугачёв“ о Есенине. Поэма „Пугачёв“ – это провал имажинизма, провал Сергея Есенина, у которого не хватило сил на большое произведение. Без знаний, без предварительной подготовки, с голыми руками подошёл он к огромной теме и захотел отписаться своими кричащими сравнениями».

Не приняли трагедию ни нарком просвещения А. В. Луначарский, ни нарвоенмор Л. Д. Троцкий. Но в целом читатели и критики встретили поэму Есенина хорошо, у него не было серьёзных оснований для огорчения. 1921 год он закончил как победитель, одолев ещё одну ступень к вершине литературного Олимпа.

«Это была дружба». В самый разгар работы над «Пугачёвым», Есенин вновь очутился на Лубянке. Он был арестован в нелегальной забегаловке у Никитских ворот. Притон содержала некая Зоя Петровна Шатова, и кто-то донёс в ВЧК, что в нём собираются контрреволюционеры. Весёлая компания была взята «оптом». Современница поэта вспоминала:

– Летом 1921 года я сидела во внутренней тюрьме ВЧК на Лубянке. К нам привели шестнадцатилетнюю девушку, которая приехала к своей тётке из провинции. Тётка содержала нелегальный ресторан. Для обслуживания посетителей она выписала племянницу. Органами ВЧК учреждение было обнаружено. Устроена засада, всех приходивших задерживали. Задержаны были Есенин, Мариенгоф и Шершеневич. Их привезли на Лубянку. Тётку, эту девушку и ещё кого-то поместили в камере, а целую группу держали в «собачнике» и выпускали во двор на прогулку.

Автор этих строк М. Л. Свирская (1901–1978). После Февральской революции Мина Львовна активно работала в партии социалистов-революционеров. До конца жизни она оставалась несгибаемой эсеркой. Была арестована в марте 1921 года и четверть века «знакомилась» с тюрьмами, концлагерями и ссылкой.

Свирская, подруга Зинаиды Райх, тоже эсерки, 21 сентября 1917 года была у неё в гостях – отмечался день рождения Есенина. Сергей Александрович тогда написал стихотворение «Мине», что вызвало неприятное объяснение с женой. Поэтому встречи Свирской с поэтом были редкими, и она запомнила их на всю жизнь:

– Я с подругой пошла в 1920 году на вечер поэтов в Политехнический музей. Народу было уже очень много, когда мы пришли. Вся лестница (зал – амфитеатром) была забита народом. Ни в одну из дверей нельзя было протолкнуться. Мы стояли, зажатые на одной из площадок, прикидывая, где попытаться попасть в зал. Вдруг кто-то стремительно меня обнял с восклицанием: «Мина!» Это был Есенин. Из зала донёсся звонок. Он схватил меня за руку и потащил к боковой двери, которая вела на сцену. Вторую руку я протянула моей подруге, чтобы её не потерять в толпе. Есенин усадил нас на сцене на какие-то столы. Не помню, кто выступал из поэтов. Есенин стоял возле меня и всё расспрашивал, где я была. Когда я ему сказала, что из Владивостока вернулась в Москву через Китай, он сказал: «Какая счастливая, ты мне обязательно должна рассказать».

Наступила очередь Есенина выступать. Он подошёл ближе к рампе и начал читать «Сорокоуст». Когда он произнёс: «И всыпают нам в толстые задницы окровавленный веник зари», в зале поднялся невероятный шум, свист, топот, крики. Брюсов непрерывно звонил в колокольчик. Наконец, уловив момент, когда неистовство в зале стало спадать, но до тишины было ещё далеко, Брюсов во всю силу своего небольшого голоска крикнул: «Доколе же мы будем бояться истинно русских слов!» Только после этого зал успокоился, и Есенин стал читать дальше.

После этого вечера я шла по Столешникову переулку. Было очень рано. Улица была почти пустынна. Мимо меня быстро прошла мужская фигура. Это был Есенин. Я его окликнула. Он остановился. «Серёжа, куда ты в такую рань?» – «Бегу в типографию держать корректуру. Опаздываю. Проводи меня». Лицо не выспавшееся, помятое. Из-под пальто видна была сорочка без воротника. Ботинки были застёгнуты только на верхнюю пуговицу. Я прошла немного с ним. Он напомнил, что я должна ему рассказать о Китае. Мне нужно было возвращаться. Мы попрощались. Когда я уже отошла, он меня позвал и крикнул: «Передай, что деньги для детей я оставил у Шершеневича. Он знал, что с Зинаидой я вижусь. Это была моя последняя встреча с Есениным, если не считать одной, которую едва ли можно назвать встречей».

Есенин и его друзья находились на Лубянке двое суток. Чекисты сразу поняли, что они просчитались с контрреволюционерами и поэтов держали отдельно от других арестованных, дважды выводили на прогулки, во время которых Свирская видела Сергея Александровича:

– Он стоял с Мариенгофом и Шершеневичем довольно далеко от нашего окна. На следующий день их снова вывели на прогулку. Я крикнула громко: «Серёжа!» Он остановился, поднял голову, улыбнулся и слегка помахал рукой. Конвоир запретил им стоять. Узнал ли он меня? Не думаю. До этого я голодала десять дней, и товарищи нашли, что я очень изменилась. Окно было высоко и через решётку было трудно разглядеть, хотя щитов тогда ещё не было. На следующий день всю эту группу во дворе фотографировали. Хозяйку, матрону очень неприятного вида, усадили в середине. Есенин стоял сбоку. Через некоторое время меня с группой товарищей увезли в Новосибирск.

В многострадальной жизни этой мужественной женщины образ поэта был тем немногим, что на закате её дней приносило радость и счастье.

– Всё связанное с Есениным, – говорила Свирская, – осталось в моей памяти как очень светлое и чистое. В наших отношениях не было ничего развязного. В нём была какая-то робость и застенчивость. И когда уже много лет спустя Зинаида сказала Косте: «Твой отец ухаживал за Миной», слово «ухаживал» меня задело. Ничего от этого не было в наших отношениях. Это была дружба. Много позже я задавала себе вопрос, почему Есенин подружился со мной в то время. Кругом было так много девушек красивых, многие умели говорить о поэзии, читать стихи.

Я тоже знала много стихов, но читать я их боялась, они звучали у меня внутри. Мне казалось, что, произнося их, я не смогу передать того, как я их чувствую. В своём стихотворении Есенин назвал меня «радостной». Видимо, я и была такой от счастья, что живу в революцию, которая меня сделала её участницей. Всё, что я делала, я считала очень нужным. Не было ничего, чего бы я хотела для себя лично. Я верила в идеальное недалёкое будущее. Своей непосредственной, наивной верой я заражала других. Сергею это тоже, наверное, передавалось, когда он бывал со мной, и за этим он тянулся. Время нашей дружбы было непродолжительно. Но если этот отрезок времени отнести к человеческой жизни, которая оборвалась в тридцать лет, то восемь-девять месяцев превращаются в целый период».

Начало сказки. В конце 1921 года в жизнь Есенина вошла Галя Бениславская. Впервые они увидели друг друга 4 ноября в Большом зале консерватории на вечере «Суд над имажинистами».

Помещение не отапливалось, но молодёжь, заполнившая зал, оживлённа и весела: хохочут, спорят, переругиваются из-за мест. Вдруг Галя ощутила на себе чей-то взгляд. «Нахал какой-то, мальчишка, поэтишка какой-нибудь», – подумала она. «Поэтишка» вышел на сцену. Короткая оленья куртка нараспашку, руки в карманах брюк, золотистые волосы. Слегка отодвинув голову начал читать:

Дождик мокрыми вётлами чистит

Ивняковый помёт по лугам.

Плюйся, ветер, охапками листьев, —

Я такой же, как ты, хулиган…

– Он весь стихия, – вспоминала Бениславская, – озорная, непокорная, безудержная стихия, не только в стихах, а в каждом движении, отражающем движение стиха. Гибкий, буйный, как ветер, ветру бы у Есенина призанять удали… Что случилось, я сама ещё не знала. Было огромное обаяние в его стихийности, в его полубоярском, полухулиганском костюме, в его позе и манере читать, хотелось его слушать, именно слушать ещё и ещё.

Вернувшись на своё место, поэт опять посмотрел на девушку, привлёкшую его внимание. Долгий взгляд был внимательным и любопытным, но теперь он не раздражал Галю, от её недавнего негодования и следа не осталось.

Бениславская стала постоянной посетительницей всех выступлений поэта: «С тех пор на всех вечерах, всё, кроме Есенина, было как в тумане». И апофеоз чувств: «С того дня у меня в „Стойле“[40] щёки всегда как маков цвет. Зима, люди мёрзнут, а мне хоть веером обмахивайся. И с этого вечера началась сказка».

«С того дня». Это о личном знакомстве Галины с Есениным. Оно произошло в кафе на костюмированном балу, устроенном имажинистами. Наденька Вольпин ревниво отметила, что поэт почти весь вечер просидел за столиком Бениславской и её подруг. На Гале было что-то вроде кокошника. Она казалась необыкновенно похорошевшей и вся светилась счастьем. Её зелёные глаза в густых ресницах точно посветлели и стали изумрудными. «Сейчас здесь празднуется желанная победа, – сказала себе Надя. – Ею, не им!»

В воспоминаниях «Свидание с другом» Вольпин рассказала о дальнейшем развитии этого сюжета:

«Я сидела вдвоём с Есениным в книжной лавке, днём, где-то на антресолях, и у нас зашёл разговор о Бениславской.

– Да что вы – к Галине ревнуете? Между нами же нет ничего, только дружба! Было, всё было, но теперь только дружба!

Было! И я знаю точно когда. Фестиваль. Изумрудные, сияющие счастьем глаза.

– Понимаете, – продолжал Есенин – мне нравится разлагать её веру. Марксистскую. Она ведь ух какая большевичка! Упорная! Заядлая! Она там работает. В Чека».

…О жизни Галины Артуровны Бениславской (1897–1926) до её встречи с Есениным мы знаем со слов её подруги Я. М. Козловской, дочери видного большевика. Янина дружила с Галей с четвёртого класса гимназии до её гибели, и секретов друг от друга у них не было.

Мать Бениславской – грузинка, отец – обрусевший француз Карьер. Мать была психически больна. Девочку взяла на воспитание её сестра. Галю удочерили и дали фамилию новой семьи. Артур Казимирович Бениславский очень любил Галю и дал ей хорошее образование.

Под влиянием родителей Янины, старых большевиков, Галя в мае 1917 года вступила в партию. Окончив гимназию, она уехала в Харьков и поступила там на естественный факультет университета. Когда город заняли белые, Бениславская покинула его и направилась в сторону красных. Её задержали. Девушку спас случай. В штабе белых оказался её приёмный отец. Он выдал Гале удостоверение сестры милосердия Добровольческой армии. С этим документом она добралась до советских частей. Там её снова арестовали. Из новой беды Галю выручил отец Янины. Он дал телеграмму о том, что Бениславская член партии и преданный революции человек.

Получив свободу, Галя уехала в Москву. В столице продолжительное время работала в ВЧК у Крыленко, куда её устроил отец Янины. В 1923 году Бениславская перешла в газету «Беднота», в которой Янина Козловская являлась ответственным секретарём.

Галина Артуровна была умной и хорошо образованной женщиной (знала французский язык и вращалась отнюдь не в богемной среде). Разлагать её марксизм Есенин не мог, так как, по его собственному признанию, «Капитала» не читал и ни в какие книги по марксизму не заглядывал. Он и в глаза-то Гали впервые внимательно посмотрел только через четыре месяца после их знакомства – 16 апреля 1921 года.

Это был первый по настоящему весенний день в Москве: безудержное солнце, ручьи, лужи. Бениславская и Яна (так Галя звала подругу) шли по Большой Никитской мимо лавки имажинистов. Заглянули в окно и увидели Есенина, а через некоторое время обнаружили, что он идёт за ними. Сергей Александрович подошёл к девушкам вовремя: нужно было взять у него газеты, которые он передал В. Г. Шершеневичу. Пошли втроём в Камергерский переулок.

«Лужи. Скользим, – вспоминала Бениславская, – Яна всюду оступается, скользит и чего-то невероятно конфузится; я и Сергей Александрович всю дорогу хохочем. Весна – весело. Рассказывает, что он сегодня уезжает в Туркестан».

В Камергерском ждали Шершеневича у магазина:

«Я и Яна – на ступеньках, около меня Сергей Александрович, возле Яны – Анатолий Борисович[41]. Разговаривали о советской власти, о Туркестане. Неожиданно радостно и как будто с мистическим изумлением Сергей Александрович, глядя в мои глаза, обращается к Анатолию Борисовичу:

– Толя, посмотри – зелёные. Зелёные глаза!

С тех пор пошли длинной вереницей бесконечные радостные встречи, то в лавке, то на вечерах, то в „Стойле“. Я жила этими встречами – от одной до другой».

Позднее в дневнике Бениславская записала: «Да, март – август 1921-го – такое хорошее время. Если бы не Яна – не верила бы – сном бы всё показалось».

Прервало это счастливое «сновидение» появление в Москве американской танцовщицы Айседоры Дункан. Измена поэта долго мучила Бениславскую. В конце концов 31 января 1922 года она решила: «Любить Есенина, всегда быть готовой откликнуться на его зов – и всё, и больше ничего. Всё остальное во мне для себя сохраню и для себя израсходую. А то, что было, – всегда буду помнить и всегда буду хорошо вспоминать».

На Тверской

В Москве-столице Есенин жил в 1918–1925 годах. И все эти годы он был тесно связан с её главной улицей – Тверской. Сергей Александрович обитал здесь в двух гостиницах. Постоянно посещал литературное кафе «Домино» и «Стойло Пегаса». Последним даже владел на паях с Мариенгофом, бывал в различных учреждениях, расположенных на Тверской. Невольно выходил на неё с Тверского и Страстного бульваров, из Богословского и Брюсовского переулков, с Б. Никитской и других улиц города. Неслучайно в стихотворении «Я обманывать себя не стану» он писал:

Я московский озорной гуляка.

По всему тверскому околотку

В переулках каждая собака

Знает мою лёгкую походку.

Кафе «Домино». Кафе занимало два зала, которые разделяла арка. Молодой художник Юрий Анненков расписал стены первого зала под гротеск и лубок. Рядом с аркой красовались латаные штаны председателя Союза поэтов Василия Каменского. Под этим «шедевром» большими буквами были выведены строки из его поэмы «Стенька Разин»:

Будем помнить Стеньку,

Мы от Стеньки, Стеньки кость.

И пока горяч – кистень куй,

Чтоб звенела молодость!!!

Гротесковые рисунки на стенах иллюстрировали четверостишия А. Блока, А. Белого, В. Брюсова и имажинистов. Под красной лодкой были крупно выведены строки Есенина из стихотворения «Кобыльи корабли»:

Вёслами отрубленных рук

Вы гребётесь в страну грядущего.

Первый зал кафе предназначался для рядовых посетителей; в нём находилась эстрада, с которой мог выступить любой желающий. Второй зал отводился для поэтов и их гостей. Кафе было открыто до двух часов ночи. Это служило большой приманкой для спекулянтов и лиц неопределённых профессий, но денежных. Те и другие много ели и пили. Их дамы, подцепленные на Тверской, денег клиентов не жалели. Поэты сидели за полупустыми столами и жарко спорили.

«Бледные и дурно одетые, – вспоминал современник, – они вели бесконечные споры, кто из них гениальнее. Несмотря на жалкий вид, они сохранили ещё прежние привычки и церемонно целовали руки у своих жалких подруг. Стихи, звуки – они всё любили до глупости».

В кафе царил Есенин. Поэт В. Т. Кириллов писал о его выступлениях:

«Вот он на эстраде. Такой же, как и при первой встрече: вихрастые волосы, светлые и пушистые, будто хорошо расчёсанный лён, голубые с весёлым огоньком глаза. Одет хорошо и тщательно. Читает мастерски, с налётом как бы колдовства или заклинания. Характерно выкидывает руку вперёд, словно сообщаясь ею со слушателями. Стихи производят сильное впечатление, ему горячо и дружно рукоплещут. Сходит с эстрады как бы довольный успехом. Кто-то знакомит меня с ним.

– Владимир Кириллов? Как же, знаю, читал…

Садимся за столик и разговариваем весело и непринуждённо, словно давние друзья. Вспомнили о поэте Клюеве, нашем общем знакомом и друге. Есенин рассказал о некоторых встречах с Клюевым. Долго и весело смеялись. Я сказал Есенину:

– Мне кажется, что Клюев оказал на тебя некоторое влияние?

– Может быть, вначале, а теперь я далёк от него – он весь в прошлом.

Другой раз, придя в кафе, я увидел Есенина выступающим на эстраде вместе с Мариенгофом и Шершеневичем. Они втроём (коллективная декламация) читали нечто вроде гимна имажинистов. Читали с жаром и пафосом, как бы бросая кому-то вызов. Я запомнил строчки из этого гимна:

Три знаменитых поэта

Бьют в тарелки лун…

Было обидно за Есенина: зачем ему эта реклама?

Хорошо помню Есенина в пору его увлечения имажинизмом. Имажинизм в то время расцветал тепличным, но довольно пышным цветком. Десятки поэтов и поэтесс были увлечены этим модным направлением. Есенин с видом молодого пророка горячо и вдохновенно доказывал мне незыблемость и вечность теоретических основ имажинизма.

– Ты понимаешь, какая великая вещь и-мажи-низм! Слова стёрлись, как старые монеты, они потеряли свою первородную поэтическую силу. Создавать новые слова мы не можем. Словотворчество и заумный язык – это чепуха. Но мы нашли способ оживить мёртвые слова, заключая их в яркие поэтические образы. Это создали мы, имажинисты. Мы изобретатели нового. Если ты не пойдёшь с нами – крышка, деваться некуда.

Я оставался равнодушен к его проповеди».

Поэт И. В. Грузинов вошёл в группу имажинистов и пытался выступать её теоретиком. Это сблизило его с Есениным. Сохранились записи Ивана Васильевича о его встречах с Сергеем Александровичем. Приводим две из них, относящиеся к 1919 году.

«„Домино“. Комната правления Союза поэтов. Зимние сумерки. Густой табачный дым. Комната правления по соседству с кухней. Из кухни веет теплынью, доносятся запахи яств. Время военного коммунизма: пища и тепло приятны несказанно.

Беседуем с Есениным о литературе.

– Знаешь ли, – между прочим сказал Есенин, – я очень люблю Гебеля. Гебель оказал на меня большое влияние. Знаешь? Немецкий народный поэт…

– У немцев есть три поэта с очень похожими фамилиями, но с различными именами: Фридрих Геббель, Эмануэль Гейбель и, наконец, Иоганн Гебель – автор „Овсяного киселя“.

– Вот. Этот самый Гебель, автор „Овсяного киселя“, и оказал на меня влияние».

А вот о поэте на эстраде: «Обычный литературный вечер. Человек сто посетителей: поэты и тайнопишущие. В ту эпоху, в кафейный период литературы, каждый день неукоснительно поэты и тайнопишущие посещали „Домино“ или „Стойло Пегаса“. Они-то и составляли неизменный контингент слушателей стихов. Другая публика приходила в кафе позже – ради скандалов.

На этом вечере была своя поэтическая аудитория. Слушатели сидели скромно. Большинство из них жило впроголодь; расположились на стульях, расставленных рядами, и за пустыми столиками.

Есенин нервно ходил по подмосткам эстрады. Жаловался, горячился, распекал, ругался: он первый, он самый лучший поэт в России, кто-то ему мешает, кто-то его не признаёт. Затем громко читал „Сорокоуст“. Так громко, что проходящие по Тверской могли слышать его поэму.

По-видимому, он ожидал протестов со стороны слушателей, недовольных возгласов, воплей негодования. Ничего подобного не случилось: присутствующие спокойно выслушали его бурную речь и не менее бурную поэму.

Во время выступления Есенина я всё время находился во втором зале кафе. После выступления он пришёл туда же. Он чувствовал себя неловко: ожидал борьбы и вдруг… никто не протестует.

– Рожаете, Сергей Александрович? – улыбаясь, спрашивает Валерий Брюсов.

Улыбка у Брюсова напряжённая: старается с официального тона перейти на искренний и ласковый тон.

– Да, – отвечает Есенин невнятно.

– Рожайте, рожайте! – ласково продолжает Брюсов. В этой ласковости Брюсова чувствовалось одобрение и поощрение мэтра по отношению к молодому поэту.

В этой ласковости Брюсова была какая-то неестественность. Брюсов для Есенина был всегда посторонним. Они были чужды друг другу, между ними никогда не было близости».

* * *

Одним из первых друзей-поэтов Есенина был Рюрик Ивнев. Познакомились они в марте 1915 года, в Петрограде. С переносом столицы Ивнев оказался в Москве и, конечно, был завсегдатаем кафе поэтов. Интересны его воспоминания об отношениях Сергея Александровича с будущим лауреатом Нобелевской премии Б. Л. Пастернаком:

«Оба поэта были возбуждены, но держались корректно, по всей видимости не желая „раздувать пожара“, но „пожар“ всё же разгорелся как бы помимо их воли. Зрительно я очень хорошо помню и фигуру Есенина и его насупившееся лицо, гневно сверкающие глаза Пастернака и какую-то необычную для него растерянность, явно вызванную отвращением ко всяким столкновениям, да ещё вдобавок публичным.

Первую фразу, которую я услышал, сказал Есенин, хмуро смотря на Пастернака:

– Ваши стихи косноязычны. Их никто не понимает. Народ вас не признает никогда!

Пастернак с утрированной вежливостью, оттеняющей язвительность, ответил:

– Если бы вы были немного более образованны, то вы знали бы о том, как опасно играть со словом „народ“. Был такой писатель Кукольник, о котором вы, может быть, и не слышали. Ему тоже казалось, что он – знаменитость, признанная народом. И что же оказалось?

– Не волнуйтесь, – ответил Есенин. – О Кукольнике я знаю не меньше, чем вы. Но я знаю также и то, что наши потомки будут говорить: „Пастернак? Поэт? Не знаем, а вот траву пастернак знаем и очень любим“».

О схватках с Есениным Борис Леонидович говорил:

– Мы с ним ругались, даже дрались до остервенения.

И что примечательно: дрались с весьма неравными возможностями сторон. Всеволод Рождественский вспоминал об одной из таких «драк»:

– Петровский и Пастернак держали Есенина, бил кто-то третий. В комнату никого не пускали. Воровский посмотрел и махнул рукой: «А, чёрт с ним!»

Б. Пастернак. Художник Ю. Анненков, 1921 г.

Сергей Александрович был уже знаковой фигурой в русской поэзии; о его новых произведениях и о его неординарном бытии сообщалось даже за границу. Б. М. Зубакин – М. Горькому: «Один крупный поэт, раздражённый его задирками, ударил его. Есенин разорвал свою рубашку и кинулся к нему:

– Хочешь меня бить? Ну на! Бей».

* * *

Упоминавшаяся выше Надежда Вольпин часто захаживала в кафе «Домино», так как работала рядом (в Камергерском переулке), но главное, конечно, было увидеть Есенина. Она тоже не раз бывала свидетельницей эпатажного поведения поэта. Как-то Сергей Александрович подсел к ней за столик. На нём была соломенная шляпа с низкой тульёй.

– А не к лицу вам эта шляпа, – заметила Надя.

Есенин, ни слова не говоря, каблуком пробил в шляпе дыру и, размахнувшись, выпустил своё канотье из середины зала, где они сидели, прямо в раскрытое окно.

Есенин был частым посетителем кафе «Домино». В нём он встречался с друзьями и любимыми женщинами, выступал с чтением своих стихов, что давало заработок, слушал коллег по литературному цеху. В голодной Москве периода Гражданской войны мало кто мог позволить себе посидеть в тёплом заведении, дающем к тому же возможность сносно поесть. Поэтому публика в основном была «деловая» и денежная, но в интеллектуальном смысле обойдённая судьбой. И вот как-то, поднявшись на сцену, Есенин, которого раздражали эти посетители, бросил в зал:

– Вы думаете, что я вышел читать вам стихи? Нет, я вышел затем, чтобы послать вас к еб… матери. Спекулянты и шарлатаны!

«Шарлатанов» ему ещё бы простили, но «спекулянтов»! Это была правда, которая попахивала статьёй Уголовного кодекса и оглашению не подлежала. Многие вскочили со своих мест и устремились к сцене. Под возмущённый ор оставшихся сидеть началась свара. Кто-то позвонил в ЧК, и Есенин скоро оказался в узилище. На его счастье в это время партийная комиссия разбиралась с злоупотреблениями в органах ВЧК, дело на Есенина о скандале в кафе передали в народный суд, а в кафе направили комиссара МЧК А. Рекстынь для выяснения обстановки в этом заведении. Вот её доклад:

«11 января 1920 года по личному приказу дежурного по Комиссии тов. Тизенберга я, комиссар МЧК опер. части А. Рекстынь, прибыла на Тверскую улицу в кафе „Домино“ Всероссийского Союза поэтов и застала в нём большую, крайне возбуждённую толпу посетителей, обсуждавшую только что происшедший инцидент. Из опроса публики я установила следующее: около 11 часов вечера на эстраде кафе появился член Союза поэт Сергей Есенин и, обращаясь к публике, произнёс площадную грубую до последней возможности брань. Поднялся сильный шум, раздались крики, едва не дошедшие до драки.

Кто-то из публики позвонил в МЧК и просил прислать комиссара для ареста Есенина. Скандал до некоторой степени до моего прихода в кафе был ликвидирован случайно проходившим по улице товарищем из ВЧК Шейкманом. Ко мне поступило заявление от Президиума Союза поэтов, в котором они снимают с себя ответственность за грубое выступление своего члена и обещают не допустить подобных выступлений в дальнейшем.

Мои личные впечатления от всей этой скандальной истории сложились в крайне определённую форму и связаны не только с недопустимым выступлением Есенина, но о кафе как таковом. По характеру своему это кафе является местом, в котором такие хулиганские выступления являются почти неизбежными, так как и состав публики, и содержание читаемых поэтами своих произведений вполне соответствуют друг другу. Мне удалось установить из проверки документов публики, что кафе посещается лицами, ищущими скандальных выступлений против Советской власти, любителями грязных и безнравственных выражений.

И поэты, именующие себя футуристами и имажинистами, не жалеют слов и сравнений, нередко настолько нецензурных и грубых, что в печати недопустимых, оскорбляющих нравственное чувство, напоминающее о кабаках самого низкого свойства. В публике находились и женщины – и явно хулиганские выступления лиц, называющих себя поэтами, становятся тем более невозможными и недопустимыми в центре Советской России. Единственная мера, возможная по отношению к данному кафе, – это скорейшее его закрытие».

* * *

В автобиографии 1924 года Есенин писал о вхождении в литературную среду Петрограда: «Приехал, отыскал Городецкого. Он встретил меня весьма радушно. Тогда на его квартире собирались почти все поэты. Обо мне заговорили, и меня начали печатать чуть не нарасхват».

Дружеская связь поэтов оборвалась в связи с призывом С. М. Городецкого в действующую армию. Но вот Сергей Митрофанович в Москве:

«Лютой, ветреной и бесснежной зимой 1921 года я приехал в Москву. Было уже темно, когда я добрёл до „Кафе поэтов“. Единственным близким человеком в Москве был Есенин. Я вошёл и, как был в шинели, сел на скамью. Какая-то поэтесса читала стихи. Вдруг на эстраду вышел Есенин. Комната небольшая, людей немного, костюм мой выделялся. Есенин что-то сказал, и я вижу, что он увидел меня. Удивление, проверка впечатления (только что была напечатана телеграмма о моей смерти), и невыразимая нежность залила его лицо. Он сорвался с эстрады, я ему навстречу – и мы обнялись, как в первые дни. Незабвенна заботливость, с какой он раскинул передо мной всю „роскошь“ своего кафе.

Весь лёд 16-го года истаял. Сергей горел желанием согреть меня сердцем и едой. Усадил за самый уютный столик. Выставил целую тарелку пирожных – черничная нашлёпка на подошве из картофеля: „Ешь всё, и ещё будет“. Желудёвый кофе с молоком – „сколько хочешь“. С чудесной наивностью он раскидывал свою щедрость. И тут же, между глотков, торопился всё сразу рассказать про себя – что он уже знаменитый поэт, что написал теоретическую книгу, что он хозяин книжного магазина, что непременно нужно устроить вечер моих стихов, что я получу не менее восьми тысяч, что у него замечательный друг, Мариенгоф. Отогрел он меня и растрогал. Был он очень похож на прежнего. Только купидонская розовость исчезла. Поразил он меня мастерством, с каким научился читать свои стихи».

* * *

В день своего 26-летия Есенин познакомился с танцовщицей мирового класса Айседорой Дункан. На зависть друзьям и недругам разгуливал с ней по Москве, бывал в кафе поэтов. Об одной встрече с «молодой» парой в этом скромном заведении рассказал И. В. Грузинов:

«Есенин в кафе „Домино“ познакомил меня с Айседорой Дункан. Мы разместились втроём за столиком. Пили кофе. Разглядывали надписи, рисунки и портреты поэтов, находящиеся под стеклянной крышкой столика. Показывали Дункан роспись на стенах „Домино“.

Разговор не клеился. Была какая-то неловкость. Эта неловкость происходила, вероятно, потому, что Дункан не знала русского языка, а Есенин не говорил ни на одном из европейских языков.

Вскоре начали беседу о стихах. И время от времени обращались к Айседоре Дункан, чтобы чем-нибудь показать внимание к ней; по десять раз предлагали то кофе, то пирожное. В руках у Есенина был немецкий иллюстрированный журнал. Готовясь поехать в Германию, он знакомился с новейшей немецкой литературой.

Он предложил мне просмотреть журнал, и мы вместе стали его перелистывать. Это был орган немецких дадаистов.

Есенин, глядя на рисунки дадаистов и читая их изречения и стихи:

– Ерунда! Такая же ерунда, как наш Кручёных. Они отстали. Это у нас было давно.

Я возразил:

– У нас и теперь есть поэтические группы, близкие к немецким дадаистам: фуисты, беспредметники, ничевоки. Ближе всех к немецким дадаистам, пожалуй, ничевоки».

…После возвращения из заграницы постоянным местом пребывания поэта стало кафе «Стойло Пегаса».

«Стойло Пегаса». Так называлось кафе, которое находилось напротив гостиницы «Люкс». Его общую характеристику дал поэт Владимир Пяст:

«Помните кафе „Пегас“? У Есенина своё особое там было место – два мягких дивана, сдвинутых углом супротив стола. Надпись: „Ложа Вольнодумцев“. Это всё ещё они, „орден имажинистов“, как окрестили себя его друзья. Есенин много пьёт. Всех угощает. Вокруг него кормится целая стая юных, а теперь и седеющих, и обрюзгших уже птенцов. Это всё „пишущие“ – жаждущие и чающие славы или уже навсегда расставшиеся с ней.

Вот он опять на эстраде. Замолкают столики. Даже официанты прекращают суетню и толпятся, с восторгом, в дверях буфетной. Он читает знаменитые стихи, где просит положить его под русские иконы – умирать. Голос срывается. Может быть, навсегда! Это предчувствие. Все растроганы и тяжело дышат.

А вот он внезапно встаёт и через всю залу идёт к незнакомому с ним поэту, известному импровизациями, сидящему в стороне. Об этом поэте за его спиной, но достаточно громко был „пишущими“ послан гнусный, ни на чём не основанный слух. Есенин подходит, опирается на его стол руками, вглядывается в него и говорит:

– С таким лицом подлецов не бывает! Обнимает, целует его, – и вот – ещё одно сердце, завоёванное им навеки».

Помещение досталось имажинистам легко. До революции в нём тоже находилось кафе – «Бом». Оно принадлежало одному из популярных клоунов-эксцентриков «Бим-Бом», а именно Бому (Станевскому). Кафе было оборудовано по последнему слову техники, и имажинистам не пришлось ремонтировать помещение и приобретать что-либо из мебели и кухонной утвари.

Для придания кафе эффектного вида художник Г. Якулов нарисовал на вывеске скачущего Пегаса и вывел название заведения буквами, которые как бы летели за ним. Стены кафе выкрасили в ультрамариновый цвет и яркими жёлтыми красками набросали портреты имажинистов, а под ними цитаты из их стихов. Между двух зеркал контурами было намечено лицо Есенина, а под ним выведены две строчки из «Кобыльих кораблей»:

Срежет мудрый садовник осень

Головы моей жёлтый лист.

Слева от зеркала художник изобразил нагих женщин с глазом посредине живота. Под рисунком шли строчки из того же стихотворения:

Посмотрите: у женщин третий

Вылупляется глаз из пупа.

Наверху стены, над эстрадой, крупными белыми буквами были выведены две строчки из есенинского стихотворения «Хулиган»:

Плюйся, ветер, охапками листьев, —

Я такой же, как ты, хулиган.

Кафе имажинистов было заведением беспокойным. Литературовед В. А. Мануйлов писал: «В шумном, дымном „Стойле Пегаса“, на большой эстраде, сменяя друг друга, появлялись молодые, никому не известные поэты, иногда выступали актёры с чтением стихов и певицы, а к концу программы – такие разные, такие не похожие один на другого поэты-имажинисты: Вадим Шершеневич, Анатолий Мариенгоф, Александр Кусиков и Сергей Есенин. Молодёжь легко знакомилась, обсуждая только что прозвучавшие стихи».

Публика располагалась за небольшими столиками и резко разделялась на два «вида»: юных любителей поэзии и спекулянтов-нэпманов. Последние приходили в кафе со случайными женщинами, подхваченными на Тверской. Их целью было приятно провести вечер или встретиться с коллегой и обсудить очередную сделку. Они были бесцеремонны и мало внимания обращали на эстраду. Их не любили, но терпели: они давали кафе основной доход.

Есенин постоянно был на людях, часто скандалил, много пил, и некоторые удивлялись: когда же он пишет? Об этой стороне жизни поэта хорошо сказал А. Блок:

– Он пишет. Он не пишет. Он не может писать. Отстаньте. Что вы называете писать? Мазать чернилами по бумаге? Почём вы знаете, пишу я или нет? Я и сам это не всегда знаю.

Писатель Ю. Либединский вспоминал такой характеризующий Есенина эпизод:

«Однажды у него вырвалось:

– Зашёл я раз к товарищу, – и он назвал имя одного литератора, – и застал его за работой. Сам с утра не умывался, в комнате беспорядок…

И Сергей поморщился. Я вопросительно взглянул на него, и он, отвечая на мой невысказанный вопрос, сказал:

– Нет, я так не могу. Я ведь пьяный никогда не пишу».

Есенин был обаятельным человеком. Сохранились портреты, которые хорошо доносят до нас прелесть его лица. «Но, – отмечал Ю. Либединский, – ни один из его портретов не передаёт того особенного выражения душевной усталости, какой-то понурости, которое порой, словно тень, выступало на его лице. Только сейчас понимаю я, что выражение это было следствием того творческого напряжения, которое не покидало его всю жизнь».

Сергей Александрович был великим тружеником. Ища поддержки именитого поэта, в «Стойло Пегаса» тянулась молодёжь. Будущий литературовед В. А. Мануйлов показал свои стихи Есенину и Брюсову. Вот его впечатление о реакции обоих на его опусы:

«Стихи были мальчишеские, несамостоятельные. Через несколько дней я расхрабрился и показал их В. Я. Брюсову, который в школьные годы был для меня непререкаемым мэтром. Я был подавлен его совершенно справедливым приговором, обрушившимся на меня откуда-то с далёких вершин, как гром небесный из облаков. Валерий Яковлевич говорил тихим, глухим голосом, замораживая своей сдержанностью и воспитанностью, но его эрудиция и безапелляционность уничтожали и оглушали дерзнувшего приблизиться неофита.

Совсем иначе отнёсся к провинциальному юноше Есенин. Он прочёл, нет, просмотрел бегло и зорко несколько стихотворений и заговорил не о мелочах, а о самом главном, о том, что составляет поэзию. Доброжелательно, никак не подчёркивая своего превосходства, сказал, что стихи пока ещё такие, как пишут многие, но продолжать стоит, может быть, что-нибудь получится, главное же – овладеть своим голосом, ничего не выдумывать, а писать своё и о себе, чтобы ни на кого не было похоже. Вспомнил свою раннюю поэму „Марфа Посадница“: „Я эту вещь чуть ли не шестнадцати лет задумал, а написал в первые месяцы после начала войны. Теперь так бы не написал, другой стал. Хоть и раннее сочинение, а мне дорого. Бывает, что и ранние стихи без стыда потом вспоминаешь“».

Вообще в литературной среде превалировали зависть, подсиживание и нездоровое соперничество. Вот как откликнулись на кончину А. А. Блока имажинисты.

7.08.21. Кафе «Стойло Пегаса». Н. Вольпин:

«В этот вечер, едва вступив в зал, я в самом воздухе ощутила душащую тяжесть. В углу, в ложе имажинистов – одинокий, словно брошенный, сидит Есенин. Одна рука забыта на спинке дивана, другая безжизненно повисла. Подхожу ближе. Мерно катятся слёзы, он их не удерживает и не отирает. Но грудь и горло неподвижны. Плачут только глаза. Поднимает взгляд на меня.

– Вам уже сказали? Умер Блок. Блок!

Шум голосов подступает ближе.

– С голоду! Лучший поэт наших дней – и дали ему умереть с голоду… Не уберегли… Стыд для всех… для всех нас!

С голоду? Да, я слышала, в самое трудное послереволюционное время, в страшные месяцы петербургского голода Александр Блок мучился цингой. Но слышала и то, что со всех концов страны шли к нему посылки, что цингу он лечил лимонами, а они тогда были в Петербурге на вес золота.

А. Блок

Чей-то голос:

– Бросьте вы, „с голоду“! Пил, как лошадь. Все косятся на Есенина.

И чье-то равнодушно-философское:

– Смерть причину найдёт…

– Сорок лет! Для русского поэта не так уж мало. Пушкину было тридцать семь.

– Только ли для русского?

Посыпалось:

– Байрону – тридцать шесть…

– А Кольцову – тридцать пять?

– Шелли – тридцать…

– Китсу – двадцать пять. Моложе Лермонтова!

– Годы поэта… Их разве цифрами мерить?

Это в нас бросил Есенин».

* * *

Осенью 1921 года в Москве появился хороший знакомый Есенина И. И. Старцев. Он поселился у Мариенгофа, и друзья передали в его управление кафе «Стойло Пегаса». То есть Иван Иванович имел возможность наблюдать за поэтом почти круглосуточно. Вот каким он видел Сергея Александровича на рубеже 1921–1922 годов:

«В эту зиму он стал проявлять склонность к вину. Всё чаще и чаще, возвратясь домой из „Стойла“, ссылаясь на скуку и усталость, предлагал он завернуть в тот или иной кабачок – выпить и освежиться. И странно, он не столько пьянел от вина, сколько досадовал на чьё-нибудь не понравившееся ему в разговоре замечание, зажигая свои нервы, доходя до буйства и бешенства.

Читал Есенин в это время мало и неохотно. Бывало, принесёшь книгу из магазина и покажешь её Есенину. Он её возьмет в руки, осмотрит со стороны корешка, заглянет на цифру последней страницы и одобрительно скажет:

– Ничего себе книжка.

И тут же спросит:

– Сколько стоит?

Но, видимо, он читал много раньше. „Слово о полку Игореве“ знал почти наизусть. Из писателей самое большое впечатление на него производил Гоголь, особенно „Мёртвые души“.

– Замечательно! Умереть можно! Как хорошо! – цитировал он целые страницы наизусть.

Разбирая „Бесы“ Достоевского, говорил:

– Ставрогин – бездарный бездельник. Верховенский – замечательный организатор.

С особым преклонением относился к Пушкину. Из стихов Пушкина любил декламировать „Деревню“ и особенно „Роняет лес багряный свой убор“.

– Видишь, как он! – добавлял всегда после чтения и щёлкал от восторга пальцами.

Из современников любил Белого, Блока и какой-то двойственной любовью Клюева. Души не чаял в Клычкове и каждый раз обижал его. Несколько раз восторгался „Серебряным голубем“ Белого.

– Знаешь, Белый замечательно понимает природу! Удивляться надо! – И читал наизусть описание дороги мимо села Гуголева, восхищаясь плотскими судорогами рябой Матрёны.

Из левых своих современников почитал Маяковского.

– Что ни говори, а Маяковского не выкинешь. Ляжет в литературе бревном, – говаривал он, – и многие о него споткнутся.

Модернизированную литературу Есенин не любил, разговоры о ней заминал, притворяясь из скромности непонимающим. К остальным видам искусства относился равнодушно. Концертную музыку не любил, тянуло его к песням, очевидно по деревенскому наследию.

Пел мастерски, с особыми интонациями и переходами, округляя наиболее выразительные места жестами, хватаясь за голову или разводя руками. Народных частушек и частушек собственного сочинения пел он бесконечное множество. Пел их не переставая, часами, особенно под аккомпанемент Сандро Кусикова на гитаре и под „зыканье“ на губах Сахарова. Любил слушать игру Конёнкова на гармонике или на гуслях. О живописи никогда не говорил. Любил конёнковскую скульптуру. Восторгался до слёз его „Берёзкой“ и однажды, проходя со мной мимо музея по Дмитровке[42], обратился ко мне с вопросом, был ли я в этом музее. На отрицательный мой ответ сказал:

– Дурной ты! Как же это можно допустить, ведь тут Сергея Тимофеевича „Стенька Разин“ – гениальная вещь!

Конёнковым была выстругана из дерева голова Есенина. Схватившись рукой за волосы, с полуоткрытым ртом, был он похож, особенно в те моменты, когда читал стихи. В своё время она была выставлена в витрине книжного магазина «Артели художников слова» на Никитской. Есенин не раз выходил там на улицу – проверять впечатление – и умилительно улыбался.

О творчестве своём распространяться не любил, но обижался, когда его вещи не нравились. Случалось, люди, скверно о нём отзывавшиеся, делались его врагами. Не обижался он только на одного Конёнкова, которому считал обязанностью прочитывать все свои новые вещи. Конёнков, хватаясь за бороду, подчас обрушивался на него криком, – и к поучениям его Есенин всегда прислушивался.

У Есенина была своеобразная манера в работе. Он брался за перо с заранее выношенными мыслями, легко и быстро облекая их в стихотворный наряд. Если это ему почему-либо не удавалось, стихотворение бросалось. Закинув руки за голову, он, бывало, часами лежал на кровати и не любил, когда его в такие моменты беспокоили. Застав однажды Есенина в таком состоянии, Сахаров[43] его спросил, что с ним. «Есенин ответил:

– Не мешай мне, я пишу.

Вот почему мне показалась однажды до поразительности странной та быстрота, с какой было написано (по существу, оформлено на бумаге) стихотворение „Волчья гибель“».

Это стихотворение о торжестве промышленной цивилизации и исчезновении старой деревни, с которой поэт отождествлял себя:

Город, город, ты в схватке жестокой

Окрестил нас как падаль и мразь.

Стынет поле в тоске волоокой,

Телеграфными столбами давясь.

Жилист мускул у дьявольской выи

И легка ей чугунная гать.

Ну да что же! Ведь нам не впервые

И расшатываться и пропадать.

Поступь промышленной цивилизации Есенин уподобляет охоте на волка, а его гибель в жестокой схватке – собственной судьбе:

Зверь припал… и из пасмурных недр

Кто-то спустит сейчас курки…

Вдруг прыжок… и двуногого недруга

Раздирают на части клыки.

О, привет тебе, зверь мой любимый!

Ты не даром даёшься ножу!

Как и ты, я, отвсюду гонимый,

Средь железных врагов прохожу.

Как и ты, я всегда наготове,

И хоть слышу победный рожок,

Но отпробует вражеской крови

Мой последний, смертельный прыжок.

И пускай я на рыхлую выбель

Упаду и зароюсь в снегу…

Всё же песню отмщенья за гибель

Пропоют мне на том берегу.

Вот вам и «ко всему проводимому, к принципам советской власти вполне лоялен» (из ответа следователю ВЧК 20 сентября 1920 года). Лояльность – это далеко не согласие, а лишь принятие данности, вольное или невольное, но чаще последнее.

* * *

Пятнадцать месяцев Есенин находился за границей. Сразу после возвращения на родину пришёл в «Стойло Пегаса». Вольпин вспоминала:

«Уже с порога увидела Дункан. Женщина красивая, величественная одиноко сидела в левом углу, в „ложе имажинистов“. Видно, что рост у неё немалый. На длинной полной шее, как на колокольне луковка купола, подана зрителю маленькая, в ореоле медных волос голова. Мелкие правильные черты; если что и выражают, то разве что недовольство и растерянность.

Ей сорок четыре. Выглядит она отнюдь не моложе своих лет. По её счёту ей тридцать. Ну, молодись на тридцать пять! Так нет же: Изадора рисует себе наивные губки бантиком, строит личико юной семнадцатилетней девчушки! И от этих её потуг поблёкшие в страстях и горестях тускло-голубые глаза кажутся совсем уж старушечьими».

Дункан первая сказала, что Есенин гений и не раз повторяла это. Характерен её разговор на эту тему с американским журналистом Уолтером Дюранти, состоявшийся в кафе имажинистов в первые дни августа. Дюранти записал его:

«Однажды вечером я сидел с Изадорой Дункан в „Стойле Пегаса“, где поэты устраивали вечеринку. Это сводилось к тому, что поэты один за другим поднимались на маленькую эстраду в конце зала и читали свои стихи. Похоже, что для поэтов это был самый идеальный вечер. Есенин сидел там, более пьяный и более агрессивный, чем обычно, и, когда он оставил нас перед тем, как пришёл его черёд выступать, я не мог удержаться, чтобы не спросить у Изадоры, почему она вышла замуж именно за него. Её этот вопрос не обидел. „Сегодня он не в лучшей форме, бедный Серёжа, – признала она, – но есть одно обстоятельство, и мне хотелось бы, чтобы вы о нём знали. Всё дело в том, что этот парень гений. Все мои любовники были гении. Это единственное, на чём я настаиваю“.

Мысленно я поднял брови, но не стал с ней спорить. Спустя минуту или две Есенин, пошатываясь, подошёл к эстраде, чтобы занять на ней своё место. Кафе было переполнено всевозможными посетителями, поэты и их девушки разговаривали в полный голос, у меня за спиной две проститутки с Тверской улицы шумно торговались с прижимистым клиентом, в углу около входной двери двое пьяных лениво бранились с извозчиком, который требовал, чтобы они заплатили, если хотят, чтобы он ожидал их неопределённое время.

Есенин начал читать одну из своих поэм – „Чёрный человек“. Поначалу голос его звучал низко и хрипло, но постепенно музыка стихов завладела им, и голос загремел с полной силой. Поэма была сырой и грубоватой, но полной жизненной силы и правды. В ней описывалось состояние пьяницы, находящегося на грани белой горячки, которому чудится лицо негра, ухмыляющегося ему. Лицо это не злобное, но оно повсюду – заглядывает ему через плечо в зеркало, когда он бреется, лежит рядом с ним на подушке, выглядывает между туфель по утрам, когда поэт встаёт и одевается.

Я знал историю этой поэмы. Лицо негра было лицом Клода Маккэя, негритянского поэта, который приезжал в Москву за год или больше до этого и подружился с Есениным. Есенин был тогда очень близок к белой горячке, и его стихи казались правдивыми, они выражали то, что он чувствовал и знал.

Когда его голос повысился, в кафе воцарилась полная тишина. Строчка за строчкой завладевали сознанием этой шумной толпы и заставляли их цепенеть от ужаса. Это было страшно – слушать агонию душевного калеки, а Есенин заставлял их ощущать этот ужас. Победа эмоций, передающихся от художника к публике.

Когда он кончил читать, наступила полная тишина. Все присутствующие – извозчики, спекулянты, проститутки, поэты, пьяницы – все сидели не двигаясь, с побледневшими лицами, открытыми ртами и глазами, полными муки. Тогда Изадора, которую ничто не могло смутить, спокойно сказала мне:

– Вы всё ещё думаете, что в моём маленьком крестьянине нет гениальности?»

Рюрик Ивнев

Зарубежный вояж сильно изменил Есенина. Рюрик Ивнев, случайно встретившийся со старым другом в «Стойле Пегаса», был неприятно удивлён этим:

«Я всматривался в Есенина. Он как будто такой же, совсем не изменившийся, будто мы и не расставались с ним надолго. Те же глаза с одному ему свойственными искорками добродушного лукавства. Та же обаятельная улыбка, но проглядывает, пока ещё неясно, что-то новое, какая-то небывалая у него прежде наигранность, какое-то еле уловимое любование своим „европейским блеском“, безукоризненным костюмом, шляпой. Он незаметно для самого себя теребил свои тонкие лайковые перчатки, перекладывая трость с костяным набалдашником из одной руки в другую.

Публика, находившаяся в кафе, узнав Есенина, начала с любопытством наблюдать за ним. Это не могло ускользнуть от Есенина. Играя перчатками, как мячиком, он говорил мне:

– Ты ещё не обедал? Поедем обедать? Где хорошо кормят? В какой ресторан надо ехать?

– Серёжа, пообедаем здесь, в „Стойле“. Зачем куда-то ехать?

Есенин морщится:

– Нет, здесь дадут какую-нибудь гадость. Куда же поедем? – обращается он к Шнейдеру.

Кто-то из присутствующих вмешивается в разговор:

– Говорят, что самый лучший ресторан – это „Эрмитаж“.

– Да, да, „Эрмитаж“, конечно, „Эрмитаж“, – отвечает Есенин, как будто вспомнив что-то из далёкого прошлого.

Айседора Дункан улыбается, ожидая решения.

Наконец все решили, что надо ехать в „Эрмитаж“. Теперь встаёт вопрос, как ехать.

– Ну конечно, на извозчиках.

Начинается подсчёт, сколько надо извозчиков.

– Я еду с Рюриком, – объявляет Есенин. – Айседора, ты поедешь…

Тут он умолкает, предоставляя ей выбрать себе попутчика. В результате кто-то бежит за извозчиками, и через несколько минут у дверей кафе появляются три экипажа. В первый экипаж садятся Айседора с Ирмой, во второй Шнейдер с кем-то ещё. В третий Есенин и я. По дороге в „Эрмитаж“ разговор у нас состоял из отрывочных фраз, но некоторые из них мне запомнились. Почему-то вдруг мы заговорили о воротничках. Есенин:

– Воротнички? Ну кто же их отдаёт в стирку! Их выбрасывают и покупают новые.

Затем Есенин заговорил почему-то о том, что его кто-то упрекнул (очевидно, только что, по приезде в Москву) за то, что он, будучи за границей, забыл о своих родных и друзьях. Это очень расстроило его.

– Всё это выдумки – я всех помнил, посылал всем письма, домой посылал доллары. Мариенгофу тоже посылал доллары.

После паузы добавил:

– И тебе посылал, ты получил?

Я, хотя и ничего не получал, ответил:

– Да, получил.

Есенин посмотрел на меня как-то растерянно, но через несколько секунд забыл об этом и перевёл разговор на другую тему».

Между друзьями легла невидимая граница, которая в ресторане, где Есенин вёл себя как капризный барин, обозначилась ещё зримее.

Где-то в двадцатых числах августа имажинисты отмечали в своём кафе возвращение Есенина из-за границы. Дункан на этой вечеринке уже не было, вместо неё Сергей Александрович пригласил Н. Вольпин. Увидев её, А. Мариенгоф с намёком бросил:

– А вы располнели.

– Вот и хорошо: мне мягче будет, – усмехнулся Есенин и похозяйски обнял Надю за талию.

Застолье тем временем разворачивалось. Заговорили о поэзии.

– Кто не любит стихи, – заявил Есенин, – вовсе чужд им, тот для меня не человек. Попросту не существует!

Его попросили почитать стихи. Он охотно согласился. Одно из стихотворений оказалось посвящённым Миклашевской. Кто-то обронил:

– Говорят, на редкость хороша?

– Давненько говорят. Надолго ли хватит разговору? – последовало в ответ.

Есенин с усмешкой отозвался:

– Хватит… года на четыре.

Укол (если не хамство) в свой адрес Надя стерпела, но здесь не выдержала и вступилась за отсутствующую соперницу:

– Что на весь пяток не раскошелитесь?

Тут прозвучал чей-то совет Есенину:

– Не упустите, Сергей Александрович, если женщина видная, она всегда капризна. А уж эта очень, говорят, интересная.

Есенин поморщился и бросил:

– Только не в спальне!

На это кто-то из сидевших за столом перевёл разговор на Вольпин:

– На что они вам, записные красавицы? Ведь вот рядом с вами девушка – уж куда милей! Прямо персик!

Есенин отозвался и на эту реплику. В голосе его прозвучали нежность и сожаление:

– Этот персик я раздавил!

Надя отпарировала:

– Раздавить персик недолго, а вы зубами косточку разгрызите!

– И всегда-то она так – ершистая! – заметил Сергей Александрович и, крепко обняв Надю, разоткровенничался, видимо, не ощущая цинизма своих слов:

– Вот лишил девушку невинности и не могу изжить нежность к ней, – помолчал и добавил: – Она очень хорошо защищается!»

Есенину не было свойственно постоянство в отношениях с женщинами. Уже через несколько дней после памятного вечера он заявил Наде:

– Вам нужно, чтобы я вас через всю жизнь пронёс – как Лауру[44].

При всей остроте ума Надя не нашлась что ответить, а в дневнике записала: «Боже ты мой, как Лауру! Я, кажется, согласилась бы на самое короткое, но полное счастье – без всякого нарочитого мучительства. И с обиды, что ли, не спешу ухватиться за этот его своеобразный подступ к примирению в нашей изрядно затянувшейся размолвке».

Это был не подступ, а отступление на заранее обеспеченную позицию – 3 октября Есенин отмечал свой день рождения уже с Августой Миклашевской. Собирались в Богословском переулке, а именинника всё не было. Явился в непотребном виде. Сестра Катя быстро увела его в другую комнату, из которой он вышел вымытый и вычищенный. На нём был цилиндр под времена Пушкина. Вышел и оконфузился. Взял Миклашевскую под руку и тихо спросил:

– Это очень смешно? Хотелось хоть чем-нибудь быть на него похожим.

– И было в нём столько милого, – вспоминала Миклашевская, – детского, столько нежной любви к Пушкину.

Августе не хотелось, чтобы Есенин напился, и в кафе она предложила многочисленным гостям поэта, чтобы, поздравляя его, они чокались не с ним, а с ней.

– Пить вместо Сергея буду я, – объявила Августа.

Это всем понравилось, и Сергей, оставаясь трезвым, помогал любимой незаметно выливать из рюмки вино.

Великолепный портрет Миклашевской дал Мариенгоф:

«Гутя Миклашевская была прекрасна своей красотой. Высокая, гибкая, с твёрдым и отчасти холодным выражением лица и глаза! глаза! Цвета ореха, прекрасные в своей славянской грусти. Я даже сказал бы: в отсутствии счастья.

Их любовь была чистой, поэтичной, с букетами белых роз, с романтикой… придуманной ради новой лирической темы. В этом парадокс Есенина: выдуманная любовь, выдуманная биография, выдуманная жизнь. Могут спросить: почему? Ответ один: чтобы его стихи не были выдуманными. Всё, всё – делалось ради стихов».

Вот этих:

Заметался пожар голубой,

Позабылись родимые дали.

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить.

Был я весь – как запущенный сад,

Был на женщин и зелие падкий.

Разонравилось пить и плясать

И терять свою жизнь без оглядки.

Мне бы только смотреть на тебя,

Видеть глаз злато-карий омут,

И чтоб, прошлое не любя,

Ты уйти не смогла к другому…

Августе Есенин посвятил целый цикл стихотворений; больше ни одна женщина не удостоилась такого благоговейного внимания. Но когда Сергей Александрович подводил итоги своей жизни, любимыми он назвал З. Н. Райх и А. Дункан, женщин реальных, а не выдуманную Гутю Миклашевскую. В подтверждение любви к Зинаиде Николаевне говорит потрясающее стихотворение «Письмо к женщине». Разрыв с Айседорой надломил крепкую натуру поэта. Дальнейшая жизнь Есенина, как говорится, пошла наперекосяк. Вот характерная зарисовка его друга В. И. Эрлиха:

«Тверская. „Стойло Пегаса“. Огромный грязный сарай с простоватым, в форменной куртке, швейцаром, умирающими от безделья барышнями и небольшой стойкой, на которой догнивает десяток яблок, черствеет печенье и киснут вина. Кто знает? Может быть, здесь когда-нибудь и обитала романтика.

Пока сидит Есенин, всё – настороже. Никто не знает, что случится в ближайшую четверть часа: скандал? безобразие? В сущности говоря, все мечтают о той минуте, когда он наконец подымется и уйдёт. И всё становится глубоко бездарным, когда он уходит».

…6 апреля 1924 года Г. Бениславская сообщила Есенину: «С деньгами положение такое: „Стойло“ прогорело, продаётся с торгов». Сергей Александрович обвинил в этом Мариенгофа и вскоре порвал с ним всякие отношения.

* * *

В сентябре 1923 года Есенин получил письмо от бывшего наставника и друга Н. А. Клюева. Николай Алексеевич стенал по поводу своей незавидной участи: болеет, голодает, обносился, влачит свои дни в полной заброшенности. Сергей Александрович пригласил его в Москву. Встретились в кафе. Поэт был с А. Миклашевской. Клюев вручил ей букет цветов и поклонился до земли, заговорил елейным голосом, чем сразу оттолкнул от себя Августу. Мариенгоф, подошедший чуть позже, так описал встречу с Николаем Алексеевичем:

«Клюев раскрыл пастырские объятия перед меньшими своими братьями по слову, троекратно целовал в губы, называл Есенина Серёженькой и даже меня ласково гладил по колену, приговаривая: „Олень! олень!“

Есенин к Клюеву был ласков и льстив. А Клюев вздыхал:

– Вот, Серёженька, в лапоточки скоро обуюсь, последние щиблетишки, Серёженька, развалились!

Есенин заказал для Клюева шевровые сапоги, а вечером в „Стойле“ допытывал:

– Ну, как же насчёт „Россиян“[45], Николай?

– А я кумекаю – ты, Серёженька, голова, тебе красный угол.

Клюев корил Есенина:

– Чего Изадору-то бросил… хорошая баба… богатая… вот бы мне её… плюшевую бы шляпу купил с ямкою и сюртук».

…Сапоги были готовы через неделю. Клюев увязал их в котомку и, ни с кем не простившись, уехал.

«За гранью понимания»

На Пречистенке. Эта улица образовалась в середине XVI столетия и долгое время была ближайшей дорогой из Кремля в Новодевичий монастырь. Своё название она получила от «пречистой» иконы Смоленской Богоматери – главной святыни монастыря. С 1921 по 1991 год Пречистенка называлась Кропоткинской (по имени крупного теоретика анархизма П. А. Кропоткина).

На рубеже XVIII и XIX столетий улица стала самой аристократической частью Москвы. Здесь жило немало людей, вписавших свои имена в историю России. В 1836 году на Пречистенке поселился поэт-партизан Д. В. Давыдов, в 1839-м – декабрист М. Ф. Орлов, женатый на дочери генерала Н. Н. Раевского Екатерине, которая послужила А. С. Пушкину основой для создания образа Марины Мнишек в трагедии «Борис Годунов» (кстати, в советской историографии М. Ф. Орлов афишировался только как декабрист, но он был боевым генералом и 30 (18) марта 1814 года – ещё в чине полковника – принимал капитуляцию Парижа).

Кроме Орлова на Пречистенке жило ещё четыре декабриста: Н. В. Всеволжский, А. П. Вяземский, И. Г. Бибиков, А. А. Тучков и Потёмкина, сестра С. П. Трубецкого, которая была посажённой матерью на свадьбе А. С. Пушкина. Ей и благоустройству тогдашней Пречистенки Александр Сергеевич посвятил экспромт:

Когда Потёмкину в потёмках

Я на Пречистенке найду,

То пусть с Булгариным в потомках

Меня поставят наряду.

В 1834 году в местной полицейской части сидел под арестом А. И. Герцен. В самом начале 20-х годов следующего столетия на Пречистенке жил преемник Пушкина на русском литературном олимпе С. А. Есенин.

* * *

…Знаменитая американская танцовщица Айседора Дункан приехала в Россию по приглашению советского правительства 24 июня 1921 года. Сначала её поселили на Манежной, 9 (ближе к Кремлю), в квартире отсутствовавшей Екатерины Гельцер. Мэри Дести, ученица Дункан, оставила её описание:

«Квартира Гельцер была настоящим музеем дрезденского фарфора. Полочки и бесчисленные столики, между которыми можно было пройти с большим трудом, были уставлены великолепным, тончайшим фарфором. Лампа у постели, все предметы на туалетном столике, всюду, куда бы ты ни пошёл – везде был тончайший дрезденский фарфор. Пастухи и пастушки сотнями посылали воздушные поцелуи или приподнимали свои изящные маленькие фарфоровые юбочки, кланяясь и приседая в менуэте, или, взявшись за руки, кружились в фантастических танцах, порождённых воображением создателей дрезденского фарфора».

Дункан приехала в Россию с намерением создать школу балета для детей. Поэтому советское правительство выделило в её распоряжение дом № 20 на Пречистенской улице. Двухэтажное здание в своей основе сохранилось с начала XX столетия. Внутренняя и наружная перестройки проводились в нём миллионером А. К. Ушковым в угоду своей жене – прима-балерине Большого театра Александре Большаковой. Эти перестройки превратили скромный дом в роскошный особняк, который начисто утратил строгие классические черты и получил известность у москвичей как дом Балашовой.

В доме № 20 двенадцать лет (1849–1861) прожил герой Отечественной войны 1812 года А. П. Ермолов. После окончания войны и заграничных походов он был наместником на Кавказе. Об этом периоде жизни Ермолова Пушкин писал:

Но се Восток подъемлет вой!..

Поникни снежною главой,

Смирись, Кавказ, идёт Ермолов!

В начале 1920-х годов в доме Балашовой жили С. А. Есенин, литературный преемник Пушкина, и великая «босоножка» Айседора Дункан, с которой Сергей Александрович познакомился в день своего 26-летия – 3 октября.

Знакомый поэта художник Г. Б. Якулов устроил в этот день вечер, на который были приглашены служители искусства и литературы. Вечер проходил в студии художника на Садовой-Триумфальной улице, 10. На нём присутствовала и Дункан. От ужина она отказалась и возлежала на тахте в комнате, соседней с пирующими. Неожиданно в зале раздался крик: «Где Дун-ка-ан?!» и в комнату, как ураган, ворвался Есенин.

Пречистенка, 20

И тут случилось невероятное: два человека, никогда до этой минуты не встречавшихся, сразу потянулись друг к другу. Есенин стоял на коленях перед Дункан, а она ерошила его волосы и говорила:

– Золотая голова! Ангел!

Но вдруг, отринув от него, воскликнула:

– Чёрт!

Окружающие были поражены: первые эпитеты были объяснимы – во внешности Сергея Александровича ещё сохранялись черты, за которые в юности его называли вербочным херувимом. Но чёрт! Надо было обладать большим жизненным опытом и колоссальной интуицией, чтобы угадать в поэте задатки бунтаря и хулигана.

Весь вечер и начало ночи Айседора и Сергей не отходили друг от друга, изъясняясь жестами и мимикой, так как Есенин не знал ни одного иностранного языка, а Дункан – русского. Импресарио и секретарь танцовщицы И. И. Шнейдер передал потомкам первое впечатление Айседоры о Есенине:

– Он читал мне свои стихи, я ничего не поняла, я слышу, что это музыка и что стихи эти писал гений.

…За окнами уже рассветало. Гости начали расходиться. Неохотно последовала за ними Дункан. Её сопровождали секретарь и Есенин. В подъехавшую пролётку Сергей Александрович уселся рядом с Айседорой.

– Очень мило, – заметил на это Илья Ильич. – А где же я сяду?

Айседора виновато взглянула на секретаря и похлопала себя ладошками по коленям. Шнейдер, конечно, отказался от «лестного» предложения и сел на облучок, извозчик полудремал. В одном из переулков на подъезде к Пречистенке он трижды объехал вокруг церкви.

– Эй, отец! – тронул Илья Ильич извозчика за плечо. – Ты что, венчаешь нас, что ли? Вокруг церкви, как вокруг аналоя, третий раз едешь.

Есенин встрепенулся и, узнав в чём дело, радостно засмеялся.

– Повенчал! – раскачивался он в хохоте, ударяя себя по колену и поглядывая смеющимися глазами на Айседору. Она захотела узнать, что произошло, и, когда я объяснил, со счастливой улыбкой протянула:

– Mariage…[46]

С этого дня Сергей Александрович стал частым посетителем дома 20 на Пречистенке, а с декабря его постоянным жителем. И. И. Шнейдер, будучи ежедневно при Дункан, имел возможность наблюдать за поэтом и свои мысли о нём запечатлел на бумаге:

«Вечерами, когда собирались гости, Есенина обычно просили читать стихи. Читал он охотно и чаще всего „Исповедь хулигана“ и монолог Хлопуши из поэмы „Пугачёв“, над которой в то время работал. В интимном кругу читал он негромко, хрипловатым голосом, иногда переходившим в шёпот, очень внятный; иногда в его голосе звучала медь. Букву „г“ Есенин выговаривал мягко, как „х“. Как бы задумавшись и вглядываясь в какие-то одному ему видные рязанские дали, он почти шептал строфу из „Исповеди“:

Бедные, бедные крестьяне!

Вы, наверно, стали некрасивыми,

Так же боитесь бога…

„И болотных недр…“ – заканчивал он таинственным шёпотом, произнося „о“ с какой-то особенной напевностью. Он так часто читал монолог Хлопуши, что и сейчас я явственно вижу его и слышу его голос:

Сумасшедшая, бешеная кровавая муть!

Что ты? Смерть? Или исцеленье калекам?

…Брови сошлись, лицо стало серо-белым, мрачно засветились и ушли вглубь глаза. С какой-то поражающей силой и настойчивостью повторялось:

Проведите, проведите меня к нему,

Я хочу видеть этого человека.

Он трудился над стихом много, но это не значит, что мучительно долго писал, черкал и перечёркивал строки. Бывало и так, но чаще он долго вынашивал стихотворение, вернее, не стихи, а самую мысль. И в голове же стихи складывались в почти законченную форму. Поэтому, наверно, так легко и ложились они потом на бумагу.

Я не помню точно его слов, сказанных по этому поводу, но смысл их был таким: „Пишу, говорят, без помарок… Бывают и помарки. А пишу не пером. Пером только отделываю потом…“ Я не раз видел у Есенина его рукописи, особенно запомнились они мне, когда он собирал и сортировал их перед отъездом в Берлин. Они все были с „помарками“.

Я только один раз видел Есенина пишущим стихи. Это было днём: он сидел за большим красного дерева письменным столом Айседоры, тихий, серьёзный, сосредоточенный. Писал он в тот день „Волчью гибель“. Когда я через некоторое время ещё раз зашёл в комнату, он, без присущих ему порывистых движений, как будто тяжело чем-то нагруженный, поднялся с кресла и, держа листок в руках, предложил послушать его».

Так И. И. Шнейдер стал первым слушателем волнующих строк этого стихотворения.

Как-то Сергей Александрович привёл на Пречистенку А. Мариенгофа, который описал этот визит:

«На столике перед кроватью – большой портрет Гордона Крэга. Есенин берёт его и пристально рассматривает.

– Твой муж?

– Да… был… Крэг пишет, пишет, работает, работает… Крэг гений[47].

А. Дункан

Есенин тычет себя пальцем в грудь:

– И я гений!.. Есенин гений… гений!.. Я… Есенин – гений, а Крэг – дрянь!

И, скроив презрительную гримасу, он суёт портрет Крэга под кипу нот и старых журналов:

– Адьо!

Изадора в восторге:

– Адьо! – и делает мягкий прощальный жест.

– А теперь, Изадора, – и Есенин пригибает бровь, – танцуй… понимаешь, Изадора? Нам танцуй!

Он чувствует себя Иродом[48], требующим танец у Саломеи.

– Тансуй? Бон!»

…С поселением Есенина на Пречистенке дом Балашовой превратился в проходной двор. По вечерам под видом друзей поэта его заполняло окололитературное отребье. Пили, ели, веселились, ибо всего было в достатке – снабжение шло прямо из Кремля. Пьяной компании льстило «общение» с заморской знаменитостью, хотя мало кто понимал её, а Дункан, «наговорившись» с молодёжью, обращалась к Есенину с заученными словами: «ангел», «чёрт», «люблю тебя». Сергей Александрович сидел с угрюмым видом, опустив голову, время от времени разражаясь изощрённым матом.

Развлекая «друзей» любимого, Айседора заводила патефон или танцевала. Обычно она исполняла танец публичной женщины с апашем[49], роль которого исполнял её шарф. Вот как описывают это действо беллетристы Куняевы:

«Есенин, замерев на месте, не отрываясь смотрел на этот жуткий танец. Что-то новое начинало расти в его душе, что-то режущее, беспокойное, не находящее выхода. Дункан медленно двигалась по кругу, покачивая бёдрами, подбоченясь левой рукой. В правой – ритмично, в такт шагам, подрагивал шарф, буквально оживавший на глазах потрясённых зрителей.

От нее исходила пьянящая, вульгарная женственность, влекущая и отвращающая одновременно. Танец становился всё быстрее… „Апаш“, превратившийся в её руках в сильного, ловкого, грубого хулигана, творил с блудницей всё, что хотел, раскручивал её вокруг себя, бросал из стороны в сторону, сгибая до земли, грубо прижимал к груди… Создавалось впечатление, что он окончательно покорил её и овладевает своей жертвой на глазах у всех.

Постепенно его движения становились всё менее уверенными. Теперь она вела танец, она подчиняла его себе и влекла за собой… Он терял прежнюю ловкость и нахальство с каждым движением, превращаясь в её руках в безвольную тряпку…»

На исходе зимы 1921/22 годов Есенина посетил М. В. Бабенчиков, петербургский знакомый поэта, искусствовед.

«Поднявшись по широкой мраморной лестнице и отворив массивную дверь, – вспоминал Михаил Васильевич, – я очутился в просторном холодном вестибюле. Есенин вышел ко мне, кутаясь в какой-то пёстрый халат. Меня поразило его болезненно-испитое лицо, припухшие веки глаз, хриплый голос, которым он спросил:

– Чудно? – и тут же прибавил: – Пойдём, я тебя ещё не так удивлю.

Вошли в огромную, как зал, комнату. Посередине её стоял письменный стол, а на нём среди книг, рукописей и портретов Дункан высилась деревянная голова самого Есенина, работы С. Т. Конёнкова. Рядом со столом стояла тахта с накинутым на неё ковром. Всё это было в полном беспорядке, будто после какого-то разгрома. Есенин, видя невольное замешательство гостя, ещё больше возликовал:

– Садись, видишь, как живу – по-царски! А там, – он указал на дверь, – Дункан. Прихорашивается. Скоро выйдет».

Вышла и тоже удивила Михаила Васильевича:

«Передо мной стояла довольно уже пожилая женщина, пытавшаяся, увы, без особенного успеха, всё ещё выглядеть молодой. Одета она была во что-то прозрачное, переливавшееся, как и халат Есенина, всеми цветами радуги и при малейшем движении обнажавшее её вялое и от возраста дряблое тело, почему-то напомнившее мне мясистость склизкой медузы. Глаза Айседоры, круглые, как у куклы, были сильно подведены, а лицо ярко раскрашено, и вся она выглядела такой же искусственной и нелепой, как нелепа была и крикливо обставленная комната, скорее походившая на номер гостиницы, чем на жилище поэта.

Дункан говорила (по-французски) вяло, лениво цедя слова, о совершенно различных вещах. О том, что какой это ужас, что она пятнадцать минут не целовала Есенина, что ей нравится Москва, но она не любит снег, что один русский артист обещал ей подарить настоящие маленькие сани.

Есенин был не в духе. Он сидел в кресле, медленно тянул вино из высокого бокала и упорно молчал, не то с усмешкой, не то с раздражением слушая болтовню сожительницы. Айседора предложила пройти в зал послушать игру известного пианиста и посмотреть на её маленьких питомцев.

Пианист играл один из этюдов Скрябина, Дункан спросила, в чём содержание музыкальной пьесы.

– Драка! – хором ответили дети.

Ответ питомцев понравился Айседоре, так как темой этюда была борьба. Обольстительно улыбнувшись, она сказала мне:

– Я хочу, чтобы детские руки могли коснуться звёзд и обнять мир».

Занятия с учениками

На этом Дункан распрощалась с гостем и ушла в свою комнату, а Михаил Васильевич вернулся к Есенину. Тот сидел на ковре у кирпичной времянки и кочергой шевелил догоравшие чурки. Упёршись невидящими глазами в одну точку, заговорил:

– Был в деревне. Всё рушится… Надо самому быть оттуда, чтобы понять… Конец всему.

Бабенчиков не входил в постоянное окружение поэта, и его потянуло высказаться перед редким гостем.

«В этот вечер, – вспоминал Михаил Васильевич, – Есенину неудержимо хотелось говорить. И он говорил мне, как, наверное, говорил бы всякому другому. В доме уже все спали, и только лёгкое потрескивание дров нарушало ночную тишину. Я слушал рассказ Есенина, боясь проронить хотя бы одно слово. И передо мной сквозь сумрак комнаты плыла бесконечная вереница манящих, упрекающих образов его деда, бабки, товарищей детских игр.

Внезапно вспыхнувшее пламя осветило угол письменного стола и стоявшую на нём неоконченную конёнковскую голову Есенина. Мгновение, и из грубого обрубка векового дерева, из морщин его коры на меня взглянуло лицо прежнего Серёжи. И, не в силах удержаться, я взглянул на него самого. Передо мной находились даже не братья, а два смутно похожих друг на друга чужих человека. Первый был ожившая материя, и на его губах играла улыбка пробуждающейся жизни. Судорога прикрывала улыбку второго. Огонь времянки вспыхнул снова, чтобы, дымясь, погаснуть совсем. По стенам поползли длинные чёрные тени. Скоро не стало и их. Разговор прервался. Есенин встал и, обхватив голову обеими руками, точно желая выжать из неё мучившие его мысли, сказал каким-то чужим, непохожим на свой голосом:

– Шумит, как в мельнице, сам не пойму. Пьян, что ли?»

Из последующих посещений поэта Бабенчиков заключил, что не всё гладко в «царстве» Есенина: «С Дункан, как я имел возможность не раз убедиться, он бывал резок. Говорил о ней в раздражённом тоне, зло, колюче:

– Пристала. Липнет, как патока.

И вдруг тут же, неожиданно, наперекор сказанному вставлял:

– А знаешь, она баба добрая. Чудная только какая-то. Не пойму её».

Это была любовь-ненависть. Доходило до диких случаев. Как-то Айседора подарила Есенину золотые часы – предмет его давнего желания. Сергей Александрович радовался подарку, как ребёнок.

– Посмотрим, – говорил он, вытаскивая часы из карманчика, – который теперь час? – И удовлетворившись, с треском захлопывал крышку, а потом, закусив губу и запустив ноготь под заднюю крышку, приоткрывал её, шутливо шепча: – А тут кто?[50]

«А через несколько дней, – вспоминал И. И. Шнейдер, – возвратившись домой из Наркомпроса, я вошёл в комнату Дункан в ту секунду, когда на моих глазах эти часы, вспыхнули золотом, с треском разбились на части. Айседора, побледневшая и сразу осунувшаяся, печально смотрела на остатки часов и свою фотографию, выскочившую из укатившегося золотого кружка.

Есенин никак не мог успокоиться, озираясь вокруг и крутясь на месте. На этот раз и мой приход не подействовал. Я пронёс его в ванную, опустил перед умывальником и, нагнув ему голову, открыл душ. Потом хорошенько вытер ему голову и, отбросив полотенце, увидел улыбающееся лицо и совсем синие, но ничуть не смущённые глаза.

– Вот какая чертовщина… – сказал он, расчёсывая пальцами волосы, – как скверно вышло… А где Изадора?

Мы вошли к ней. Она сидела в прежней позе, остановив взгляд на белом циферблате, докатившемся до её ног. Неподалёку лежала и её фотография. Есенин рванулся вперёд, поднял карточку и приник к Айседоре. Она опустила руку на его голову с ещё влажными волосами.

– Холодной водой? – Она подняла на меня испуганные глаза. – Он не простудится?

Ни он, ни она не смогли вспомнить и рассказать мне, с чего началась и чем была вызвана вспышка Есенина».

Женитьба Сергея Александровича на Дункан вызывала зависть у многих его «друзей». Ещё бы! Мировая знаменитость. Почти миллионерша. Живёт во дворце. В стране голод (1922 год), а её снабжение идёт прямо из Кремля. Вина – море разливное. И всё это ему – пьянчужке и скандалисту.

Есенина открыто травили. Подарок Айседоры называли «обручальным», «аристократическим», вызывающим нехорошие чувства в стране, отринувшей власть буржуев и дворян. Довели поэта до того, что как-то ночью, после того как «друзья» покинули апартаменты Дункан, Сергей Александрович зашёл к жене и вернул ей часы. Узнав, в чём дело, Айседора дала ему свою фотографию на паспорт и пояснила:

– Не часы. Изадору. Снимок Изадоры!

То есть главное в подарке её фотокарточка. Есенину понравилось объяснение жены. Взял подарок опять. Но «шутки» и подначки продолжались, и он решительно разрубил этот гордиев узел.

Но осадок от этой истории остался. Бурная страсть, вызванная Дункан, начала умаляться уже на семнадцатый день знакомства Есенина с Айседорой. 19 ноября он писал А. Б. Мариенгофу и Г. Р. Колобову (сразу двоим!): «Дункан меня заездила до того, что я стал походить на изнасилованного» (6, 128).

В начале 1922 года при случайной встрече с писательницей Е. Я. Стырской Сергей Александрович исповедался ей. Удивлённая подавленным видом поэта, Елизавета Яковлевна спросила:

– Что с тобой, Сергей, любовь, страдания, безумие?

Есенин исподлобья посмотрел на Стырскую и заговорил, запинаясь и тяжело вздыхая:

– Не знаю. Ничего похожего с тем, что было в моей жизни до сих пор. Айседора имеет надо мной дьявольскую власть. Когда я ухожу, то думаю, что никогда больше не вернусь, а назавтра или послезавтра я возвращаюсь. Мне часто кажется, что я её ненавижу. И всё-таки я к ней возвращаюсь. Я ко всем холоден! Она стара… ну, если уж… Но мне интересно жить с ней, и мне это нравится… Знаешь, она иногда совсем молодая, совсем молодая. Она удовлетворяет меня и любит и живёт по-молодому. После неё молодые мне кажутся скучными – ты не поверишь.

– Почему же ты тогда от неё убегаешь?

– Не знаю. Не нахожу ответа. Иногда мне хочется разнести всё в Балашовском особняке, камня на камне не оставить. И её в пыль! (6, 509).

Мариенгоф в это время ухаживал за актрисой Камерного театра Некритиной, которая была очарована «босоножкой»: «Дункан была удивительной, интеллигентной женщиной! Она прекрасно понимала, что для Серёжи она представляет страстное увлечение и ничего больше, что его подлинная жизнь лежит где-то отдельно. Когда бы они ни приходили к нам, она усаживалась на нашу разломанную тахту и говорила:

– Вот это нечто настоящее, здесь настоящая любовь!»

Но очень скоро начались регулярные «прогулки» Есенина с Пречистенки в Богословский переулок и обратно. Сергей Александрович приходил с небольшим свёртком сменного белья и объявлял:

– Окончательно! Так ей и сказал: Изадора, адью!

Мариенгоф и Некритина улыбались: знали, что решительности их друга надолго не хватит. Часа через два после появления Есенина приходил швейцар с письмом Дункан, за ним – секретарь Изадоры И. И. Шнейдер, а к вечеру – она сама.

У неё, как вспоминал Мариенгоф, были по-детски припухшие губки, а на голубых фаянсовых блюдечках глаз сверкали капельки слёз. Она опускалась перед супругом на колени и обнимала его ноги, рассыпая по ним красную медь волос, взывала:

– Ангел!

Есенин хлестал её отборным матом, не стесняясь жены Мариенгофа. Дункан не отступала и ласково твердила одно:

– Сергей Александрович, «лублю» тебя.

Кончались эти сцены каждый раз одним и тем же:

– Анатолий, дай мой свёрток, – говорил Сергей Александрович Мариенгофу.

В доме Балашовой начались сцены, хотя временами Есенин ещё бурно проявлял свои чувства к Дункан: ни на минуту не оставлял её одну, ловил каждый её взгляд. Но всё чаще дерзил и «поливал» отборной бранью, стал распускать руки, дворец превратил в кабак с постоянными пьянками с «друзьями». Айседора страдала, но всё прощала поэту, в стихах которого звучала музыка.

Разочаровавшись в «любимой», Есенин бесцеремонно оставлял её, но с Дункан вышло иначе, ибо их соединила не только постель – это были родственные натуры. Оба страдали от духовного одиночества. Оба отличались редкой широтой, душевной щедростью и… мотовством. Оба искали то, чего в мире нет, строили в своём воображении воздушные замки. Есенин в кровавой действительности революции и Гражданской войны пытался найти свою Инонию[51]. Дункан, в пошлом мире буржуазной Европы, жила образами античной Греции.

И главное: оба жертвовали земным благополучием ради искусства, вне которого не мыслили своей жизни. Как-то в разговоре с Е. А. Устиновой Есенин назвал себя «божьей дудкой». Елизавета Алексеевна спросила, что это значит.

– Это когда человек тратит из своей сокровищницы и не пополняет. Пополнить ему нечем и не интересно. И я такой же, – пояснил Сергей Александрович.

«И потянулись два мечтателя, – пишут Куняевы, – друг к другу не столько как мужчина и женщина, сколько два человека схожего душевного склада. Каждый из них ценил друг в друге нечто высшее, чем собственно мужское и женское. И с его, и с её стороны в большей степени преобладала любовь к образу, созданному в реальной жизни каждым из них, чем к конкретному человеку. А чем сильнее подобная тяга в начале, тем кратковременнее союз и страшнее последующий разрыв».

По своему жизненному опыту Дункан понимала это. Чтобы отвлечь любимого от душевного разлада и сомнительных друзей, она решила увезти Есенина за границу и показать ему мир. Сергею Александровичу идея Айседоры понравилась возможностью показать себя и покорить мир, о чём он конкретно говорил Мариенгофу:

– В конце концов я еду за границу не для того, чтобы бесцельно шляться по Лондону и Парижу, а для того, чтобы завоевать…

– Кого завоевать, Серёжа?

– Европу! Понимаешь? Прежде всего я должен завоевать Европу, а потом…

В разговоре с Шершеневичем Сергей Александрович был скромнее – радел не о себе, а о всех писателях-современниках:

– Я еду на Запад, чтобы показать Западу, что такое русский поэт.

Этим заявлением Есенин как бы подтверждал верность цели, которую имажинисты провозгласили в своём манифесте в сентябре 1921 года: «Мы категорически отрицаем какую-либо зависимость от формальных достижений Запада, и мы не только не собираемся признавать их превосходство в какой-либо мере, а мы упорно готовим большое выступление на старую культуру Европы».

Перед отъездом за границу Есенин развёлся с Зинаидой Райх и оформил брак с Айседорой. Эти события послужили поводом для очередного запоя, о чём он писал 5 мая Н. А. Клюеву: «Очень уж я устал, а последняя моя запойная болезнь совершенно меня сделала издёрганным, так что и боюсь тебе даже писать, чтобы как-нибудь беспричинно не сделать больно».

Запой запоем, но выкроил время, чтобы проститься с Н. Вольпин, связи с которой не порывал. При встрече с ней в кафе «Стойло Пегаса» сообщил, что уезжает в далёкие края, и спросил:

– Будешь меня ждать?

Вопрос был риторический, поэтому ответил на него сам:

– Знаю, будешь!

А Наденька в этот день записала в своём девичьем дневнике: «Почти просьба и заповедь. Хотя на этот раз он не посмел, как при сборах в Персию, прямо сказать: „Жди“. А я в мыслях вдвойне осудила тогда Сергея за эту его попытку оставить меня за собой ожидающую, чтобы и после продолжить мучительство.

Мне чудится: с меня с живой кожа содрана – а он ещё и солью норовит присыпать. И с болью вдруг подумала: не меня он терзает, не может не терзать, а самого себя! К осуждению прибавилась горькая жалость».

Интуиция любящей женщины подсказала Наде, что в отношениях между Дункан и Есениным за полгода их совместной жизни уже что-то разладилось, пожар, всколыхнувший сердце поэта, идёт на убыль.

Бениславская видела Есенина последний раз за месяц до его отъезда в Европу, после чего записала в дневнике:

«8.4/22/. Так любить, так беззаветно и безудержно любить. Да разве это бывает? А ведь люблю, не могу иначе; это сильнее меня, моей жизни. Если бы для него надо было умереть – не колеблясь, а если бы при этом знать, что он хотя бы ласково улыбнётся, узнав про меня, смерть стала бы радостью.

Вот сегодня – Боже мой, всего несколько минут, несколько задушевных, нет, даже не задушевных, а искренних фраз, несколько минут терпеливого внимания – и я уже ничего, никого, кроме него, не вижу. Я могу сама – первая – уйти, отойти, но я уже не уйду внутренне.

Вот часто как будто уляжется, стихнет, но, стоит поманить меня, и я по первому зову – тут. Смешно, обречённость какая-то. И подумать – я не своя, я во власти другой, не моей воли, даже не замечающей меня».

Спиной к Западу. 10 мая Есенин и Дункан вылетели в Кёнигсберг. Находясь ещё в Москве, Есенин договорился (через посредников) об издании нескольких сборников стихотворений имажинистов. К своему сборнику он должен был написать автобиографию, и 14 мая поэт начертал: «Сейчас работаю над большой вещью под названием „Страна негодяев“». Это был бальзам на сердце западного обывателя, «измученного происками большевиков», ибо и ежу было понятно, что означенная поэтом страна – это советская Россия.

Но дальше в отношении Есенина и Дункан, показавших себя ярыми защитниками коммунистов (пение на их выступлениях «Интернационала», здравицы в честь солидарности простых людей мира и пр.), поднялся оголтелый вой эмигрантской прессы. Договорились до того, что поэт чуть ли не сам расстреливал осуждённых. Ответом стали следующие строки стихотворения Есенина «Я обманывать себя не стану…»:

Не злодей я и не грабил лесом,

Не расстреливал несчастных по темницам.

Я всего лишь уличный повеса,

Улыбающийся встречным лицам.

Это была самоаттестация человека, любящего живой мир и по своей сущности не могущего поднять руку на всё живое, дышащее.

12 мая состоялось первое выступление Есенина в Берлине. Оно проходило в Доме искусств. Был литературный вечер. Появление Сергея Александровича на сцене публика встретила весьма недружелюбно. Но вот поэт начал читать, и настроение в зале стало меняться от одного стихотворения к другому. «Песню о собаке» Есенин читал уже на бис. Провожали его громом аплодисментов. Успех был абсолютный.

В Берлине Сергей Александрович вёл деловой стиль жизни. Днём посещал редакции газет, обговаривал с издателями план выпуска книг имажинистов. Вечерами бывал в гостях, встречался с кем-либо, выступал. 17 мая посетил А. Толстого, у которого был А. М. Горький, оставивший нам словесный портрет поэта:

– От кудрявого, игрушечного мальчика остались только очень ясные глаза, да и они как будто выгорели на каком-то слишком ярком солнце[52]. Беспокойный взгляд их скользил по лицам людей изменчиво, то вызывающе и пренебрежительно, то вдруг неуверенно, смущённо и недоверчиво. Мне показалось, что в общем он настроен недружелюбно к людям. И было видно, что он – человек пьющий. Веки опухли, белки глаз воспалены, кожа на лице и шее – серая, поблёкла, как у человека, который мало бывает на воздухе и плохо спит. А руки его беспокойны и в кистях размотаны, точно у барабанщика. Да и весь он встревожен, рассеян, как человек, который забыл что-то важное и даже неясно помнит – что именно забыто им.

По просьбе писателя Есенин читал стихи и монолог Хлопуши из поэмы «Пугачёв». Об этом «выступлении» в аудитории из пяти лиц Алексей Максимович выразился кратко, но очень ёмко:

– Вскоре я почувствовал, что Есенин читает потрясающе, и слушать его стало тяжело до слёз.

«Песнь о собаке» Есенин читал со слезами на глазах. Прослушав стихотворение, Горький сказал, что он не столько человек, сколько орган, созданный природой исключительно для поэзии, для выражения неисчерпаемой «печали полей», любви ко всему живому в мире и милосердия, которое более всего иного заслужено человеком.

Вечер решили завершить поездкой в Луна-парк. Поездку туда красочно описала супруга А. Н. Толстого:

«Компания наша разделилась по машинам. Голова Айседоры лежала на плече у Есенина.

– Скажи мне „сука“, скажи мне „стерва“, – лепетала Айседора, ребячась, протягивая губы для поцелуя.

С. Есенин и А. Дункан в Берлине, 1922 г.

– Любит, чтобы ругал её по-русски, – не то объяснял, не то оправдывался Есенин, – нравится ей. И когда бью – нравится. Чудачка!

– А вы бьёте? – спросила я.

– Она сама дерётся, – засмеялся он уклончиво».

Есенин находился в Берлине сорок дней. За это время выступал на двух ответственных вечерах, написал автобиографию, заключил договоры на издание своих книг и… сделал попытку скрыться от Дункан.

…Как-то в пансион Фишер, где Толстые снимали две комнаты, ворвался друг поэта А. Б. Кусиков и попросил взаймы сто марок, сообщив кстати, что Есенин сбежал от жены.

– Окопались в пансиончике на Уландштрассе, – сказал он весело, – Айседора не найдёт. Тишина, уют. Выпиваем, стихи пишем. Вы смотрите не выдавайте нас.

Обнаружив «пропажу», Дункан наняла машину и за три дня объехала все пансионы. На четвёртую ночь она ворвалась в искомое заведение и учинила в нём полный разгром. Кофейники и сервизы, хрустальные вазочки и утки, пивные кружки и прочая посуда были разбиты вдребезги. Айседора бушевала до тех пор, пока бить стало нечего. Тогда она принялась за поиски мужа. Обнаружив его в коридоре за гардеробом, приказала:

– Покиньте немедленно этот бордель… и следуйте за мной.

Кусиков остался в залог для подписания счёта за учинённую Дункан разруху. Размер компенсации был страшный. Расплатившись, Айседора, обеспокоенная состоянием мужа, повезла его в Висбаден лечиться. Переводчица Лола Кинель рассказывала:

– Доктор, который осмотрел Есенина, сказал ей, что его состояние очень серьёзно, что он должен прекратить пить хотя бы на два-три месяца, иначе у неё на руках окажется маньяк (6, 528).

Сам Сергей Александрович о своём состоянии писал А. Саха-рову: «Лучше б… повеситься».

До такого положения поэта довело полное разочарование в Западе, крушение всех надежд и планов, связанных с передовой цивилизацией, о чём он и сообщал московским друзьям. Дюссельдорф, 1 июля 1922 года. А. Сахарову:

«Друг мой Саша! Родные мои! Хорошие!

Что сказать мне вам об этом ужаснейшем царстве мещанства, которое граничит с идиотизмом? Кроме фокстрота, здесь почти ничего нет. Здесь жрут и пьют, и опять фокстрот. Человека я пока ещё не встречал и не знаю, где им пахнет.

В страшной моде господин доллар, на искусство начхать – самое высшее музик-холл. Я даже книг не захотел издавать здесь, несмотря на дешевизну бумаги и переводов. Здесь всё выглажено, вылизано и причёсано так же почти, как голова Мариенгофа.

Пусть мы нищие, пусть у нас голод[53], холод и людоедство, зато у нас есть душа, которую здесь за ненадобностью сдали в аренду под смердяковщину».

Остенде, 9 июля 1922 года. А. Мариенгофу:

«Милый мой, самый близкий, родной и хороший!

Так хочется мне из этой кошмарной Европы обратно в Россию, к прежнему молодому нашему хулиганству и всему нашему задору. Здесь такая тоска, такая бездарнейшая „северянинщина“ жизни, что просто хочется послать это всё к энтой матери.

Там, из Москвы, нам казалось, что Европа – это самый обширнейший рынок распространения наших идей в поэзии, а теперь отсюда я вижу: Боже мой! до чего прекрасна и богата Россия в этом смысле. Кажется, нет такой страны ещё и быть не может.

Со стороны внешних впечатлений после нашей разрухи здесь всё прибрано и выглажено под утюг. В Берлине я наделал, конечно, много скандала и переполоха. Мой цилиндр и сшитое берлинским портным манто привели всех в бешенство. Все думают, что я приехал на деньги большевиков, как чекист или как агитатор. Мне всё это весело и забавно».

Европа, конечно, «подвела» Сергея Александровича, но после беседы с висбаденским врачом он понял, что и от него самого кое-что зависит. В письме к И. И. Шнейдеру сообщил: «Пить перестал и начинаю работать». В следующем, от 13 июля, писал:

«Милый Илья Ильич!

Если бы Вы меня сейчас увидели, то Вы, вероятно, не поверили бы своим глазам. Скоро месяц, как я уже не пью. Дал зарок, что не буду до октября. Всё далось мне через тяжёлый неврит и неврастению».

27 июля Дункан и Есенин прибыли в Париж, но через несколько дней выехали в Италию, до середины августа побывали в Венеции. Турне по этим сокровищницам мировой культуры было скоротечным, так как поэт не проявил ни малейшего интереса к ним.

В путешествии участвовала переводчица Лола Кинель, которая донесла до нас некоторые эпизоды из общения с Сергеем Александровичем.

Лола была полькой и хорошо знала русский язык. Дункан наняла её в Висбадене. В отеле «Роз» она впервые увидела поэта: «Из спальни вышел молодой человек в белой шёлковой пижаме. Он выглядел как русский танцовщик из американского водевиля: бледно-золотые кудрявые волосы, наивные голубые глаза, весьма сильное мускулистое тело. Это был Есенин…

Позднее я обнаружила, что он не всегда наивен. Он был застенчив и подозрителен и инстинктивно умён. К тому же он был очень впечатлителен, просто как ребёнок, весь искрученный и полный комплексов».

У Дункан их тоже хватало. На третий день службы Кинель Айседора подняла её с постели в три часа ночи – искала супруга. И Лола поняла: ревнует.

Ревновал и Есенин, но не в настоящем, а к прошлому жены. Как-то Кинель разбирала архив великой танцовщицы, и её поразило количество «умных мужчин, старых мужчин, мужчин среднего возраста, молодых мужчин. Прекрасных мужчин. Я никогда в жизни не видела такого количества великолепных портретов, столько впечатляющих лиц». Однажды Сергей Александрович застал Лолу за этим занятием. Он побледнел, белки его глаз налились кровью.

В Венеции они, конечно, поплавали на гондоле. Ночь, небо усыпано звёздами, вода в лагуне серебрилась и напоминала огромную сверкающую простыню. Есенин расчувствовался и начал рассказывать о своём босоногом детстве, о прекрасных лицах, которые встречались ему в жизни, и о самом прекрасном – лице молодой монашки из русского монастыря… Потом Сергей Александрович и Кинель пели русские народные песни, и гондольер искренне аплодировал им.

Но когда возвращались в гостиницу (все жили в фешенебельном отеле на Лидо), Есенин был уже другим человеком. «Тот человек, поэт, выглядевший простым и наивным и каким-то образом мудрым, которого я знала только час или два, исчез. Рядом со мной был обычный Есенин, которого я знала: вежливый, необщительный, изображающий из себя дурачка, но замкнутый, с хитринкой в уголках глаз».

С помощью Лолы Дункан пыталась перевести стихи Есенина на английский язык. Это у неё не получалось, и она расстраивалась. Не утерпев, Кинель спросила Сергея Александровича, зачем ему это нужно.

– Неужели вы не понимаете, – удивился он, – сколько миллионов людей узнают про меня, если мои стихи появятся на английском языке? Сколько людей могут прочитать меня на русском языке? Двадцать миллионов, может быть, тридцать. Наши крестьяне поголовно безграмотны. А на английском языке?

На вопрос поэта Лола сказала, что самый лучший перевод на иностранный язык не передаст очарования стиха и никогда не будет столь же прекрасен, как оригинал. Когда Есенин услышал это, его лицо осунулось и стало серым. «Я чувствовала себя убийцей», – писала Кинель позднее.

С появлением Лолы Кинель жизнь супругов оживилась: в общении друг с другом они перешли от жестов и мимики к слову. Появилась возможность подискутировать. Темы были глобальные: Бог, искусство, человек. В споре об искусстве Есенин противопоставлял поэзию танцу: поэзия вечна, а память о танце умирает с его исполнительницей.

– А поэт живёт, – говорил он. – Я, Есенин, оставлю мои стихи после меня. И стихи будут жить. Такие стихи, какие я пишу, будут жить вечно.

Когда Кинель перевела эту фразу, на лицо Айседоры набежала тень, и она очень серьёзно попросила переводчицу:

– Скажите ему, что он неправ, скажите ему, что он ошибся. Я дарю людям прекрасное. Когда я танцую, я вкладываю всю свою душу. И это прекрасное не умирает. Оно где-то живёт. Красота не умирает!

На глаза Дункан набежали слёзы. Есенин притянул её голову к себе и, похлопав Изадору по спине, сказал:

– Эх, Дункан…

Та улыбнулась, и всё было забыто.

…Как-то Есенин сказал Изадоре:

– Ты знаешь, большевики запретили использовать слово «Бог» в печати.

Какое-то время Дункан молчала, а затем, к удивлению Лолы, сказала по-русски:

– Большевики правы. Бога нет. Всё это старые глупости.

– Эх, Изадора! Ведь всё от Бога. И поэзия, и даже твои танцы, – с насмешливой иронией заявил Есенин.

– Нет, нет, – возразила Дункан уже по-английски и, обращаясь к Лоле, попросила: – Скажи ему, что мои боги Красота и Любовь. Других не существует. Нет ничего за пределами наших знаний.

После этой тирады Дункан «выпрямилась, похожая на кариатиду, прекрасная, блистательная и устрашающая». Неожиданно она вытянула руку и, показывая на постель, сказала по-русски, с огромной силой в голосе:

– Вот бог!

Её руки медленно опустились. Она повернулась и вышла на балкон. Есенин сидел в кресле бледный, молчаливый, совершенно уничтоженный.

Бог – постель! Это заявление Дункан было для поэта чудовищным и кощунственным. Ибо однажды он осознал, что в этой жизни приходится «звать любовью чувственную дрожь», то есть нечто грубое, животное. Поэтому ему было трудно с женщинами. Страсть, временами овладевавшая им, быстро угасала, и тогда постель угнетала и раздражала. Он мечтал о чём-то идеальном, возвышенном. А тут – постель!

На следующий день Есенин снова запил.

…Намеченный срок пребывания в Италии подходил к концу. Супруги собирались в Париж, и Сергей Александрович потребовал, чтобы Кинель перевела Дункан следующее:

– Когда мы приедем в Париж, я хочу иметь собственный ключ от дома. Я хочу приходить и уходить, когда мне заблагорассудится, и хочу гулять один, если мне так нравится. Никаких проклятых приказов мне. Я не болен, и я не ребёнок. Я желаю иметь абсолютную свободу – даже других женщин, если захочу. Будет интересно познакомиться с этими француженками…

Тут Лола взорвалась и выкрикнула в лицо Есенину:

– А вы порядочная сволочь!

На этом её служба у Дункан закончилась.

27 июля Дункан и Есенин были в Париже. Они жили то в особняке Айседоры на улице Помп, то в отеле «Крийон». За три первых месяцев пребывания за рубежом поэт с головой окунулся в прелести цивилизации: каждый день требовал ванну, шампунь, одеколон, пудру, духи. В Берлине Дункан открыла ему неограниченный кредит у портных, и он заказал себе неимоверное количество костюмов. Обнаружив это, Айседора сказала:

– Он такой ребёнок, и он никогда ничего не имел в жизни. Я не могу упрекать его за это.

Вот каким увидел поэта бельгийский писатель Франц Элленс: «Его элегантность в одежде и совершенная непринуждённость в манере держать себя на какой-то миг ввели меня в заблуждение. Но его подлинный характер быстро раскрылся мне.

Эта элегантность костюма, эта утончённая изысканность, которую он словно бы нарочно подчёркивал, были не более чем ещё одной – и не самой интересной – ипостасью его характера, сила которого была неотделима от удивительной нежности. Будучи кровно связан с природой, он сочетал в себе здоровье и полноту природного бытия. Думается, можно сказать, что в равной степени подлинными были оба лика Есенина. Этот крестьянин был безукоризненным аристократом».

Элленс и его жена М. М. Милославская переводили на французский язык стихотворения Есенина и виделись с ним почти каждый день. Дункан попросила его прочитать перевод поэмы «Пугачёв». Прочитал. Айседоре не понравилась его декламация, и она обратилась с той же просьбой к мужу.

– Какой стыд для меня, – вспоминал Элленс, – когда я его услышал и увидел, как он читает! И я посмел прикоснуться к его поэзии! Есенин то неистовствовал, как буря, то шелестел, как молодая листва на заре. Это было словно раскрытие самих основ его поэтического темперамента. Никогда в жизни я не видел такой полной слиянности поэзии и её творца. Эта декламация во всей полноте передавала его стиль: он пел свои стихи, он вещал их, выплёвывал их, он то ревел, то мурлыкал со звериной силой и грацией, которые пронзали и околдовывали слушателя.

Элленс преклонялся перед великим поэтом и приложил немало усилий, чтобы издать на французском языке сборник стихотворений Есенина. Один экземпляр сборника Сергей Александрович взял в США, надеясь выпустить там подобный.

«Пью и плачу». 26 сентября Дункан и Есенин направились в США. Перед отплытием они сделали заявление для американской прессы. В нём подчёркивалось, что они не преследуют никаких политических целей, главное для них – искусство. Особо газеты выделяли следующий абзац заявления: «В нашем путешествии мы пересекли всю Европу. В Берлине, Париже и Лондоне мы не нашли ничего, кроме музеев, смерти и разочарования. Америка – наша последняя и самая большая надежда».

Дункан и Есенин плыли на океанском лайнере «Париж». В первый же час путешествия Сергей Александрович был сражён размерами помещений парохода: ресторан «площадью немного побольше нашего Большого театра», громадные залы специальных библиотек, комнаты для отдыха, танцевальный зал; огромнейший коридор, через который Есенин шёл минут пять. Апартаменты четы состояли из двух комнат, столовой и двух ванных комнат. По позднейшему признанию поэта, он сел на софу и громко расхохотался. Ему показался смешным и нелепым тот мир, в котором он жил в России: «Вспомнил про „дым отечества“[54], про нашу деревню, где чуть ли не у каждого мужика в избе спит телок на соломе или свинья с поросятами, вспомнил после германских и бельгийских шоссе наши непролазные дороги и стал ругать всех цепляющихся за „Русь“, как за грязь и вшивость. С этого момента я разлюбил нищую Россию» (5, 162).

Атлантический океан лайнер «Париж» пересёк за шесть суток и 1 октября причалил к берегу в гавани Нью-Йорка. Дункан и Есенину не разрешили сойти с парохода, так как заподозрили в них агентов большевиков. Это сделало им рекламу. На лайнер повалили журналисты, которым Айседора зачитала следующее заявление: «Мы являемся представителями молодой России. Мы не замешаны ни в какие политические дела. Мы трудимся только на ниве искусства. Мы верим в то, что душа России и душа Америки поймут друг друга».

Комментируя задержание Дункан и Есенина, американские газеты сразу дали понять, что их искусство в стране доллара не нужно. «Нью-Йорк Трибьюн» писала: «Дело в том, что эти неблагоприятные события[55] повлекли за собой появление этих самоварников на первых полосах газет, без чего их приезд вообще не был бы замечен».

Газеты писали в основном о Дункан, поминая Есенина лишь как её мужа. Внешне он репортёрам нравился. «Нью-Йорк Геральд» писала: «Её муж, гибкий, атлетически сложенный, с широкими плечами и тонкой талией. Есенин выглядит моложе своих 27 лет. В одежде он ничем не отличается от обычного американского бизнесмена, будучи в простом сером твидовом костюме.

Изадора заявила, что считает своего мужа величайшим из живущих русских поэтов. Он говорит, что предпочитает сочинять стихи о бродягах и попрошайках, но он не похож на них. Он, похоже, самый весёлый большевик, который когда-либо пересекал Атлантику».

Америка, с первых же шагов по её главному городу вызвала у Есенина раздражение и глубочайшую антипатию: «Остановились в отеле. Выхожу на улицу. Темно, тесно, неба почти не видно. Народ спешит куда-то, и никому до тебя дела нет. Я дальше соседнего угла и не ходил. Думаю – заблудишься тут к дьяволу, и кто тебя потом найдёт?

Один раз вижу – на углу газетчик, и на каждой газете моя физиономия. У меня даже сердце ёкнуло. Вот это слава! Через океан дошло. Купил я у него добрый десяток газет, мчусь домой, соображаю – надо тому, другому послать. И прошу кого-то перевести подпись под портретом. Мне и переводят: „Сергей Есенин, русский мужик, муж знаменитой, несравненной, очаровательной танцовщицы Айседоры Дункан, бессмертный талант которой…“

Злость меня такая взяла, что я эту газету на мелкие клочки изодрал и долго потом успокоиться не мог. Вот тебе и слава! В тот вечер спустился я в ресторан и крепко, помнится, запил. Пью и плачу…»

Первые выступления Дункан состоялись 7 и 10 октября в огромном зале Карнеги-холл в Нью-Йорке. Отзывы на них были самые положительные. Критик газеты «Нью-Йорк Трибюн» писал: «Каждой своей позой, каждым жестом, каждым эмоциональным аккордом, находящим отклик в её лице, мисс Дункан воспроизводит надежды, опасения, разочарования и страдания русского народа».

А. Дункан

Затем последовали выступления в других городах США, и после каждого из них Айседора считала необходимым обратиться к зрителям:

– Я протянула руку России, и я призываю вас сделать то же самое. Тот день, когда Россия и Америка поймут друг друга, ознаменует собой рассвет новой эпохи в истории человечества.

Сол Юрок, антрепренёр Дункан, пытался отвратить её от политических заявлений. Не вняла. В Бостоне, размахивая над головой шарфом, вещала:

– Он красный! Я тоже красная! Это цвет жизни и мужества. Вы когда-то были отважными. Не позволяйте приручить вас!

И это в год, когда, по словам современника, американцы испытывали в отношении России откровенный безрассудный ужас и ненависть. Словом после Бостона успех выступлений Дункан пошёл на убыль. Тем не менее и концерты, и приёмы после них ещё продолжались. Конечно, Есенин присутствовал на них, но, когда оставался с Изадорой один, хватал её за горло и требовал:

– Правду! Правду! Говори мне всю правду! Что эти американские подонки говорили обо мне?

Макс Мерц, директор школы Елизаветы Дункан в Зальцбурге, рассказывал о таком случае:

– Я увидел её[56] в квартире одного нашего общего знакомого, когда она сбежала от своего разбушевавшегося мужа после того, как он с ней жестоко обращался. Она была смертельно напугана, как затравленное животное. Я старался успокоить её и сказал, что она не должна позволять так с ней обращаться, на что она ответила со своей характерной мягкой улыбкой: «Вы знаете, Есенин – крестьянин, а у русского крестьянина есть обычай по субботам напиваться и бить свою жену!» И она тут же начала восхвалять поэтический гений своего мужа, в котором была совершенно уверена.

Любителей поэзии в Америке практически (за исключением пары случаев) антрепренёр Юрок не нашёл. Когда Сергей Александрович обратился к издателю А. Ярмолинскому с предложением выпустить сборник своих стихов на английском языке, объяснять поэту положение с изданием советских авторов тот не стал, а просто рукопись принесённых Есениным стихов спрятал подальше в ящик письменного стола.

Вольно или невольно, но болезненно самолюбивый поэт оказался на вторых ролях – при жене. Позднее (уже в России) он так ответил Р. Рождественскому на вопрос о его занятиях в Америке:

– Ты вот спрашиваешь, что делал я за границей? Что я там видел и чему удивился? Ничего я там не видел, кроме кабаков и улиц. Суета была такая, что сейчас и вспомнить трудно, что к чему. Я уже под конец и людей перестал запоминать. Вижу – улыбается рожа, а кто он такой, что ему от меня надо, так и не понимаю. Ну и пил, конечно.

12 ноября Есенин писал А. Мариенгофу о своём житье в Америке:

«Милый мой Толя!

Как рад я, что ты со мной здесь. О себе скажу (хотя ты всегда думаешь, что я говорю для потомства), что я впрямь не знаю, как быть и чем жить теперь.

Раньше подогревало то при всех российских лишениях, что вот, мол, „заграница“, а теперь, как увидел, молю Бога не умереть душой и любовью к моему искусству. Никому оно не нужно.

Я понимаю теперь, очень понимаю кричащих о производственном искусстве. В этом есть отход от ненужного. И правда, на кой чёрт людям нужна эта душа, которую у нас в России на пуды меряют. Совершенно лишняя штука эта душа, всегда в валенках, с грязными волосами и бородой. С грустью, с испугом, но я уже начинаю учиться говорить себе: застегни, Есенин, свою душу, это так же неприятно, как расстёгнутые брюки.

Боже мой, лучше было есть глазами дым, плакать от него, но только бы не здесь, не здесь. Всё равно при этой культуре „железа и электричества“ здесь у каждого полтора фунта грязи в носу» (6, 149–151).

На рубеже 1922–1923 годов с Есениным встречался М. О. Мендельсон. Первый раз это случилось в отеле «Валдорф-Астория» на 34-й улице Нью-Йорка. Морис, начинающий поэт, пришёл с Д. Д. Бурлюком, который прихватил его для компании.

Сергей Александрович посадил гостей лицом к огромному окну, а сам сел к нему спиной. «Постепенно возникло впечатление, – вспоминал Мендельсон, – что, расположившись подобным образом, Есенин проявил какой-то умысел. Вскоре я почувствовал, что поэт как будто сознательно стремился не задерживаться взглядом – хоть на одно мгновение – на открывавшейся перед нами панораме уличной жизни Нью-Йорка».

Разговор Бурлюка с Есениным не клеился. Давид Давидович явно испытывал комплекс эмигранта: сидел на краешке стула, в голосе его проскальзывали заискивающие нотки, и он назойливо предлагал советскому поэту свои услуги. «Вероятно, говорил Бурлюк, Сергей Александрович хотел бы получше познакомиться с достопримечательностями Нью-Йорка? Что ж, это можно без труда устроить. Турне по этому многообразному городу – дело очень хорошее. Как постоянный житель американского метрополитена, он охотно взял бы на себя обязанности гида. Он был бы очень рад оказать такую услугу приезжему русскому поэту».

В ответ Есенин с резкостью в голосе объявил, что он здесь не хочет никуда идти, ничего не намерен смотреть и вообще не интересуется в Америке ничем. Сергей Александрович смотрел на гостей, но ни разу не обернулся к окну. Снова и снова поэт как бы заставлял Бурлюка и его спутника осознать: то, что происходит за стенами гостиницы его абсолютно не трогает. Сидя в кресле или нервно бродя по комнате, Есенин всё время находился как будто далеко от Нью-Йорка. Это был вызов тому обществу, в котором он очутился; это была яростная неприязнь к миру буржуазной бездуховности.

…Выступления Сергея Александровича в Америке были редки. Как-то он читал стихи рабочим – выходцам из России – стихи о природе и о преобразовании России. Рабочие интуитивно уловили революционную струю в поэзии Есенина и с воодушевлением приветствовали его. Выступление поэта сопровождалось одобрительным гулом зала. В конце января нового, 1923 года, Есенин выступал в квартире американского поэта Мани-Лейба. Собрались в основном евреи, эмигрировавшие из России. Вечер был с угощением и выпивкой. Сергей Александрович, как говорится, «набрался». В состоянии сильного опьянения пытался избить жену. Его связали и уложили на диван. Тогда Есенин стал ругать присутствовавших:

– Жиды, жиды, проклятые! Распинайте меня!

Мани-Лейб нагнулся к нему:

– Серёжа, ты ведь знаешь, что это оскорбление.

Есенин умолк, а потом, повернувшись к Мани-Лейбу, повторил:

– Жид!

Мани-Лейб подошёл к нему и шлёпнул его ладонью по щеке. Есенин в ответ плюнул ему в лицо.

Мани-Лейб выругался. Есенин, полежав с полчаса связанным, успокоился и попросил:

– Ну развяжите меня, я хочу домой.

Выспавшись и вспомнив свои ночные «приключения», Есенин устыдился их и решил как-то загладить тягостное впечатление, произведённое его поведением. Как не раз уже было, сослался на болезнь – эпилепсию:

«Перед вечером у меня был припадок. Сегодня я лежу разбитый как морально, так и физически. Сиделка провела у моей постели всю ночь. Приходил доктор и сделал мне укол морфия. У меня та же болезнь, какой болели Эдгар По и Мюссе.

Душа моя неповинна в том, что произошло. Я проснулся утром в слезах, мой добрый Мани-Лейб! Я прошу вас проявить ко мне хотя бы жалость».

Мани-Лейбл проявил таковую, и Есенин «отблагодарил» его: подарил одну из своих книг и в посвящении написал: «Жиду Мани-Лейбу». Что касается эпилепсии, то мнения исследователей здесь расходятся, а документальных данных (заключения врачей) по этому вопросу нет – одни пересказы о якобы увиденном или услышанном.

Правда только то, что в заграничном турне поэт всё время находился в подавленном состоянии. Но причины этого были не в болезни. «В Москве, вообще повсюду в России, – писал Сол Юрок, – он выступал как великий Есенин, новый Пушкин. Даже сама Изадора преклонялась перед его бессмертным даром. Однако в Берлине, в Париже, повсюду в Америке – кто когда-нибудь слышал о Есенине? Всегда звучало только Изадора, Изадора, одна Изадора.

И этот самовлюблённый человек, испорченный обожанием русских, испытывал за границей отсутствие этого обожания, и ему это было тем более горько, ибо по мере того как они уезжали всё дальше от Москвы, слава Дункан всё росла. Он страшно завидовал Изадоре. Его ревность доходила до того, что он вообще отрицал её искусство».

Есенин был настолько амбициозен и нескромен, что не мог утаить от своего московского окружения притязаний на мировую известность. И вдруг обнаружил, что для западного человека он всего лишь «молодой муж» несравненной Дункан. Болезненно тщеславный, поэт запил и почти «не просыхал» всё время своего пребывания в Германии, Италии, Франции и Америке. Особенно последней.

В США в то время был введён запрет на продажу алкогольных напитков, но достать их не составляло проблемы. В основном это был самогон самого низкого качества. По словам Дункан, он мог убить слона. Есенина не убил, но здоровье его подорвал крепко. Вот каким увидел поэта Всеволод Рождественский почти сразу после возвращения его на родину:

«Есенин радостно обнимал приятелей. Лицо его озарилось почти ребяческим восторгом. И только тогда, когда он подвинулся ближе к свету, стало ясно, как разительно изменился он. На нас глядело опухшее, сильно припудренное лицо, глаза были мутноваты и грустны. Меня поразили тяжёлые есенинские веки и две глубоко прорезанные складки около рта.

Выражение горькой усталости не покидало Есенина ни на минуту, даже когда он смеялся или оживлённо рассказывал что-нибудь о своих заграничных странствиях. В пылу разговора он вытащил их кармана свежую коробку папирос и попытался разрезать бандероль остриём ногтя. Руки его настолько заметно дрожали, что кому-то из присутствующих пришлось прийти ему на помощь».

Крайний эгоизм и тщеславие подтолкнули Есенина к хулиганству, которое он считал всего лишь саморекламой и говорил по этому поводу одному из своих приятелей:

– Да я устраивал скандалы. Мне это было необходимо. Мне это было нужно, чтобы создать себе известность и чтобы они меня запомнили. Ты думаешь, я читал им свои стихи? Читать стихи американцам? В их глазах я стал бы посмешищем. А вот когда я сдёргивал со стола скатерть со всеми блюдами и тарелками на пол, или свистел в театре, или мешал уличному движению – это они могли понять. Если я так поступаю, значит, я миллионер. Отсюда уважение, слава – всё для меня! Теперь они помнят меня больше, чем Дункан.

Сомнительная слава! Разве за такой славой ехал поэт на край света? Как писал Ходасевич, «свадебное путешествие Есенина и Дункан обернулось хулиганским турне по Америке, гнусной одиссеей, полной злоключений и провалов». Кончилось это «турне» лишением Дункан гражданства США и высылкой супругов из страны, которую они покинули 4 февраля 1923 года.

Накануне отплытия из США Дункан дала прощальный концерт в Лексингтон Опера Хаус. Зал стоя приветствовал её и пел «Интернационал». А в своём последнем интервью она заявила:

– Америка не ценит искусства. От одного края страны до другого всё заставили чудовищными рекламными щитами. Рекламные щиты – вот подлинно американское искусство – искусство продавать, вместо того чтобы наслаждаться прекрасным.

Больно и тошно. В Европу Дункан и Есенин возвращались на лайнере «Джордж Вашингтон». На четвёртый день плавания Сергей Александрович разразился письмом А. Б. Кусикову, который находился в Париже:

«Милый Сандро!

Пишу тебе с парохода, на котором возвращаюсь в Париж. Едем вдвоём с Изадорой.

Сандро, Сандро! Тоска смертная, невыносимая, чую себя здесь чужим и ненужным, а как вспомню про Россию, вспомню, что там ждёт меня, так и возвращаться не хочется. Если б я был один, если б не было сестёр, то плюнул бы на всё и уехал бы в Африку или ещё куда-нибудь.

Тошно мне, законному сыну российскому, в своём государстве пасынком быть. Надоело мне это блядское снисходительное отношение власть имущих, а ещё тошней переносить подхалимство своей же братии к ним. Не могу! Ей-Богу, не могу. Хоть караул кричи или бери нож да становись на большую дорогу.

Теперь, когда от революции остались только хуй да трубка, теперь, когда там жмут руки тем, кого раньше расстреливали, теперь стало очевидно, что мы и были и будем той сволочью, на которой можно всех собак вешать.

Слушай, душа моя! Ведь и раньше ещё, там в Москве, когда мы к ним приходили, они даже стула не предлагали нам присесть. А теперь – теперь злое уныние находит на меня. Я перестаю понимать, к какой революции я принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской, по-видимому, в нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь. Ну да ладно, оставим этот разговор про Тётку. Сам видишь, как я матерюсь. Значит, больно и тошно» (6, 153–155).

При всей безалаберности своей жизни Есенин работал и думал. В Америке он почти закончил поэму «Страна негодяев». Одно из её действующих лиц – Номах (Махно). В его уста поэт вложил свои мысли о революции, и они весьма близки к тому, что Сергей Александрович писал Кусикову:

А когда-то, когда-то…

Весёлым парнем,

До костей весь пропахший

Степной травой,

Я пришёл в этот город с пустыми руками,

Но зато с полным сердцем

И не пустой головой.

Я верил… я горел…

Я шёл с революцией,

Я думал, что братство не мечта и не сон,

Что все во единое море сольются —

Все сонмы народов,

И рас, и племён.

И поэту уже грезится народная расправа за обманутые надежды и ожидания:

Жалко им, что октябрь суровый

Обманул их в своей пурге.

И уж удалью точится новой

Крепко спрятанный нож в сапоге.

(«Снова пьют здесь, дерутся и плачут…»)

В противоположность разочаровавшемуся супругу Дункан по-прежнему связывала все свои надежды и планы с советской Россией:

– Я предпочитаю жить в России, есть чёрный хлеб и пить водку, чем жить в Соединённых Штатах в лучших отелях.

И в это же время, измученная постоянными пьянками и скандалами супруга, она телеграфировала с парохода своей подруге Мэри Дести в Лондон: «Если хочешь спасти мою жизнь и рассудок, встречай меня в Париже». Встретила. И что же узрела?

«Четверо стюардов бережно вынесли что-то, напоминающее груду мехов. Когда они поставили свою кладь вертикально, бесценный груз оказался Есениным в меховой шубе и высокой меховой шапке»[57].

После тяжкого похмелья лицо поэта было свирепо. Представив супруга подруге, Айседора предупредила её: он немножко эксцентричен. По своему адресу Дункан заявила с отчаянием в голосе:

– Мэри, Мэри, наконец ты приехала меня спасти. Не старайся что-нибудь понять… Я потом всё объясню.

Остановились в отеле «Крийон». К вечеру Есенин пришёл в себя. Устроили совместный ужин, на котором Сергей Александрович совершенно покорил подругу Дункан. Мэри с удивлением говорила:

– Сергей читал свои стихотворения и выглядел как молодой бог, сошедший с Олимпа, оживший персонаж с картины Донателло, танцующий фавн. Он ни секунды не был в покое, прыгал в экстазе туда и сюда, то и дело бросался на колени перед Изадорой, клал свою кудрявую голову на её колени, как маленький ребёнок, а она любовно гладила его волосы.

Но, как говорится, недолго музыка играла. 14 февраля Есенин исчез. Вернулся в полубезумном состоянии и начал всё крушить. М. Дести вспоминала:

– Отель был взбудоражен. Говорили, что несколько постояльцев выбежали в одном белье, опасаясь, что началась новая война и отель бомбят. В самом деле было похоже, что в номер попала бомба: кровати сломаны, пружины на полу, простыни разорваны в клочья, зеркала и стёкла разбиты на мелкие кусочки.

Есенина смогли скрутить только шестеро полицейских. В участке его освидетельствовал врач и поставил диагноз: эпилепсия. Дункан он сказал, что её мужа выпустят только в одном случае – если он немедленно покинет Францию. Вечером Сергей Александрович выехал в Берлин.

Американские газеты в Париже с удовольствием ухватились за скандал в «Крийоне». Дункан горой встала на защиту мужа.

«Я знаю, – писала она, – что в обычаях американской журналистики делать посмешище из чужих бед и несчастий, но, поистине, молодой поэт, который с восемнадцати лет знал только ужасы войны, революции и голода, заслуживает скорее слёз, чем насмешек.

Я вывезла Есенина из России, где условия его жизни были чудовищно трудными, чтобы сохранить его гений для мира. Он возвращается в Россию, чтобы сохранить свой рассудок, и я знаю, что многие сердца по всему миру будут молиться со мной, чтобы этот великий и наделённый богатым воображением поэт был бы спасён для своих будущих творений, исполненных Красоты, в которой мир столь нуждается».

17 февраля Есенин дал интервью одной из немецких газет, в котором заявил о Дункан:

– Я не буду жить с ней даже за все деньги, какие есть в Америке. Как только я приеду в Москву, я подам на развод. Я женился на Дункан ради её денег и возможности путешествовать.

Резко, откровенно и предельно ясно. Но через несколько дней другое заявление: «Я безумно люблю Изадору». И в Париж полетели телеграммы (по пять-шесть в день) с требованием выехать в Берлин и угрозами самоубийства. Этого Дункан выдержать не могла. Она наняла машину и помчалась к своему «ребёнку». Встречу супругов описала Мэри Дести:

«Когда мы подъехали к подъезду отеля „Адлон“, Есенин одним прыжком оказался в нашей машине, перемахнув через радиатор, мотор, через голову шофёра, прямо в объятия Изадоры. Так они и замерли, держа друг друга в руках. Да, это был Есенин, во плоти, его золотые волосы развевались при свете электрических ламп. Прыгая к нам в машину, он сорвал с себя шляпу и отшвырнул её. В этом не было ничего экзальтированного – эти двое влюблённых не обращали никакого внимания на окружающих».

В отеле «Адлон» супругов не приняли, зная уже о буйстве Есенина в Париже. Пристанище нашли в «Палас отеле», где им отвели «королевские апартаменты», в которых был устроен королевский ужин. Когда Дункан вышла к гостям, она, по выражению Мэри, была прекрасна, как радуга. Есенин упал перед ней на колени, по его лицу катились слёзы. Вся компания тоже опустилась на колени, целуя Изадоре руки.

Потом пили и ели, Есенин читал стихи, которые действовали на слушателей как электрический шок. Потом Изадора и Сергей Александрович плясали русские пляски, а потом… Потом Есенин поссорился с женой и в бешенстве начал крушить всё, что попадалось под руку. Первым пострадал советский консул, в голову которого буян запустил блюдо с рыбой. Утром беспокойную чету попросили освободить номер.

Переехали в другой отель. На новом месте повторилась вчерашняя история, только Есенин не крушил мебель, а удовлетворился своим излюбленным трюком – сдёрнул со стола скатерть со всем, что на ней было, и наговорил Изадоре что-то чудовищно грубое о её трагически погибших детях. Мэри Дункан говорила:

– Он может делать всё, что хочет, говорить всё, что взбредёт ему в голову, но касаться раны в её сердце – это уже слишком.

Подруга Дункан ещё не раз была свидетельницей диких выходок поэта и писала о них: «Я видела немало таких сцен. Они все начинались одинаково. Он сидел, ел, совершенно нормально разговаривал и вдруг, без всякого предупреждения, его лицо становилось смертельно бледным, зрачки его не очень ярко-синих глаз начинали расширяться, пока глаза не выглядели как чёрные угли, на которые страшно было смотреть».

…После очередного разгрома гостиничного номера Дункан бежала в Потсдам. Но пребывала там недолго – несчастную женщину замучила тревога о «ребёнке». Позвонила ему. Есенин так каялся, так умолял простить его, что истерзанное сердце Изадо-ры не выдержало – простила. На семейном совете решили ехать в Париж: сдать в аренду дом Дункан, забрать её вещи и книги, а после этого – в Россию и навсегда.

Но перед отъездом в Париж состоялось выступление поэта в Доме немецких лётчиков (1 марта). На нём Сергей Александрович читал стихи из цикла «Москва кабацкая».

На вечере присутствовал писатель Роман Гуль, который оставил нам описание внешнего облика поэта: «Лицо его выглядело ужасно из-за густого слоя лиловой пудры. Это лицо, когда-то в молодости такое красивое, теперь казалось больным, мертвенным. Его золотые волосы и тёмно-синие глаза, казалось, принадлежали другому лицу, затерявшемуся где-то в Рязани.

Когда Есенин кончил читать, он слабо улыбнулся, взял стакан и выпил его залпом, как будто там была вода. Описать это невозможно. В том, как он взял стакан и выпил его и поставил обратно, было что-то обречённое, виделся конец Есенина».

После выступления поэта провожали Гуль, А. Н. Толстой и военный лётчик Глеб Алексеев. Говорили о литературе, и вдруг Есенин заявил:

– Не поеду в Москву, не поеду туда, пока Россией правит Лейба Бронштейн.

– Да ты что, Серёжа? Что ты – антисемит? – спросил Алексеев.

Есенин остановился. И с какой-то невероятной злобой, просто с яростью закричал на Алексеева:

– Я – антисемит? Дурак ты, вот что! Да я тебя, белого, вместе с каким-нибудь евреем зарезать могу… и зарежу… понимаешь ты это? А Лейба Бронштейн, это совсем другое, он правит Россией, а не должен править.

В начале апреля Есенин и Дункан оставили Берлин. Ехали через Лейпциг и Веймар. В последнем посетили дома Гёте и Листа. М. Дести вспоминала:

– Сергей в этот день был на высоте. Ему всё нравилось. Изадора сидела, удовлетворённо улыбаясь, довольная тем, что её дрянной мальчишка счастлив.

И резюме:

– Такая любовь, какую она испытывала к этому мальчишке двадцати семи лет, остаётся за гранью понимания.

15 апреля супруги прибыли в Париж. Сразу возникла проблема с отелями: никто не хотел их принимать («слава!»). С трудом устроились в «Карлтоне». На следующий день Есенин и Дункан были приглашены на праздничный ужин. Всё шло хорошо, пока Изадору не пригласил на танго профессиональный танцор. Есенин пришёл в ярость и устроил грандиозный скандал. Затем последовал разгром. «Никакой полк, – писала одна из газет, – не может учинить такой шум, какой может учинить один сумасшедший русский поэт, когда он в ударе».

В своём номере Есенин крушил всё, что попадало ему под руку. Затем взялся за туалеты жены. Разорвал их в клочки и разбросал по комнате.

После домашних «подвигов» поэт направился в ночной ресторан. Денег у него не было, и он попытался побезобразничать и там. В ресторане работали бывшие русские офицеры, и они знали как обращаться с «хамом» – вчерашним простолюдином. У Есенина отобрали часы и костюм, сняли с него туфли и били по пяткам. Потом выбросили в канаву. На следующий день эмигрантская пресса захлёбывалась от восторга, описывая этот случай. Это была «реклама», вполне достойная поступков поэта.

27 мая Дункан устроила приём в связи с первым выступлением в Париже. Была приглашена небольшая группа артистов и поэтов. Есенину это общество не понравилось, и он ушёл в свою комнату. Но в три часа ночи, когда кто-то играл сонату Бетховена, поэт с дикими глазами и взъерошенными волосами ворвался в гостиную и заорал:

– Банда надутых рыб, грязные половики для саней, протухшие утробы, солдатское пойло – вы разбудили меня!

Схватив канделябры, он швырнул один в официанта, другой в зеркало. Затем начал крушить мебель.

По вызову явились четыре полицейских и увели Есенина в отделение. Поэту грозила высылка из Франции. У знакомого врача Дункан получила справку о том, что её муж страдает психическим заболеванием и нуждается в лечении. Так Сергей Александрович оказался в частной психиатрической лечебнице «Мезон де Санте». В ней он провёл три дня и был выписан, будучи признан психически здоровым.

В начале июля Есенин повздорил с французским полицейским, после чего получил предписание в двадцать четыре часа оставить пределы страны.

* * *

Неудивительно, что ни один европейский писатель не пошёл на контакт с советским поэтом, овеянным «славой», созданной ему западной прессой. Есенин оказался в духовной изоляции и с тоской писал А. Мариенгофу: «Господи! даже повеситься можно от такого одиночества».

За границей не раз отмечались попытки Есенина к самоубийству. Характерна в этом плане страсть поэта бить зеркала. Психоаналитики говорят по этому поводу, что разрушение зеркал является одним из проявлений стремления к самоуничтожению: сначала человек уничтожает своё изображение, а позднее – себя. Дункан говорила по этому поводу:

– Я совершила ужасную ошибку, вывезя Есенина из России. Он не может жить вне России.

* * *

Пребывание поэта на Западе отмечено постоянным пьянством и многими происшествиями, которые не украшают его биографию. Тем не менее он работал. За рубежом Есенин создал сборник «Стихи скандалиста». В нём было помещено четыре новых стихотворения из цикла «Москва кабацкая»: «Да! Теперь решено. Без возврата…», «Снова пьют здесь, дерутся и плачут…», «Сыпь гармоника! Скука… Скука…», «Пой же, пой. На проклятой гитаре…». По мнению некоторых исследователей творчества поэта, два последних стихотворения посвящены отношениям Сергея Александровича с Дункан:

Сыпь, гармоника! Скука… Скука…

Гармонист пальцы льёт волной.

Пей со мною, паршивая сука,

Пей со мной.

Излюбили тебя, измызгали,

Невтерпёж!

Что ж ты смотришь так синими брызгами,

Иль в морду хошь?

В огород бы тебя, на чучело,

Пугать ворон.

До печёнок меня замучила

Со всех сторон.

К вашей своре собачьей

Пора простыть.

Дорогая… я плачу…

Прости… прости…

Тот же мотив – любовь-ненависть – и в стихотворении «Пой же, пой…»:

Я искал в этой женщине счастья,

А нечаянно гибель нашёл.

Я не знал, что любовь – зараза,

Я не знал, что любовь – чума.

Подошла и прищуренным глазом

Хулигана свела с ума…

Окончательно порвать эту мучительную связь поэту помогла другая женщина – Галина Бениславская.

…За границей Есенин написал поэму «Страна негодяев» и десяток стихотворений, в каждом из которых Москва, Россия и деревня – как земля обетованная: «Я московский озорной гуляка», «Я люблю этот город вязевый…», «Снова пьют здесь, дерутся и плачут…». А главное, поэт другими глазами взглянул на свою страну.

Возвращение

«Я люблю тебя навсегда». 3 августа 1923 года Есенин и Дункан были уже в Москве. Из долгого турне они вернулись чуждыми друг другу, оба измотанные и больные. Ирма Дункан, приёмная дочь Изадоры, писала позднее о её «ребёнке»: «Предмет её заботы спустился по ступенькам, он был явно не в себе, то ли под впечатлением эмоционального влияния того, что он вернулся в Россию, то ли сказывалась бесконечная водка, которую он вливал в себя с того момента, как поезд пересёк границу. В припадке ярости он успел разбить оконное стекло в купе».

С вокзала супруги поехали на Пречистенку, а через день-два – в подмосковное Литвиново, где отдыхали дети школы Дункан. Несколько дней, проведённые Есениным и Айседорой на лоне природы, были последними счастливыми днями в их совместной жизни. И. И. Шнейдер вспоминал:

«Дункан, как заворожённая, смотрела расширившимися, счастливыми глазами на этих загорелых эльфов, окруживших её в ночном лесу Подмосковья.

Как было хорошо идти всем вместе до Литвинова, войти в просторный дом, убранный пахучими берёзовыми лозами, сесть за стол, украшенный гирляндами полевых цветов, сплетёнными детьми. Как хорошо было утром, когда мы не дали долго спать Айседоре и Есенину: потащили их в парк.

Взволнованно смотрела Айседора на танцующих детей, подетски радовался их успехам Есенин, хлопая руками по коленкам и заливаясь удивлённым смехом.

В Литвинове мы прожили несколько дней. Есенин и Дункан рассказывали о своей поездке. Иногда, вспоминая что-то, взглянув друг на друга, начинали безудержно хохотать.

Когда рассказывали о первом посещении берлинского Дома искусств в „Кафе Леон“, Айседора вдруг, восторженно глядя на Есенина, воскликнула:

– Он коммунист!

Есенин усмехнулся:

– Даже больше…

– Что? – переспросил я.

– В Берлине, в автобиографии, написал, что я „гораздо левее“ коммунистов… Эх хватил! А вступлю обязательно!

Каждый день Есенин с удовольствием присутствовал на уроке танца, который Ирма устраивала на зелёной лужайке возле дома. Иногда уходили далеко гулять, возвращались голодные, как волки».

Но вскоре случилось непредвиденное.

– Когда Изадора бывала одна, – рассказывала камеристка Дункан Мэри Дести, – она часами сидела над большим альбомом с фотографиями её детей. С этим альбомом она никогда не расставалась и очень редко показывала его кому-нибудь. Однажды вечером Сергей пришёл домой неожиданно и застал Изадору в слезах над альбомом с её дорогими утраченными детьми. В припадке ярости он вырвал альбом из её рук и, прежде чем она успела остановить его, швырнул его в горящий камин. Изадора пыталась вытащить альбом из огня, но он со всей силой безумца держал её, издеваясь над её детьми. В конце концов она потеряла сознание и упала.

Кроткая и любящая женщина, прощавшая Есенину все его дикие выходки, не могла предать память о своих трагически погибших детях и укрепилась в мысли расстаться с человеком, способным на такое изуверство.

Был ещё один инцидент, не столь значительный для Дункан, но весьма неприглядный в моральном отношении.

Неожиданно Есенин исчез. Прождав три дня, Айседора решила ехать на юг. Заказали билеты в Кисловодск и стали собираться. Ирма, приёмная дочь Дункан, была удивлена, что у великой танцовщицы мало вещей.

– Да, у меня нет ничего, – ответила Дункан. – Все новые вещи, что я покупала в Нью-Йорке и Париже, исчезали вскоре после того, как я их покупала. Сначала я подумала, что это горничная. Затем однажды я случайно обнаружила, что новое чёрное платье от «Фортюн», которое доставили за несколько дней до того на улицу де ля Помп, оказалось в одном из новых чемоданов Есенина. Одно за другим всё мое бельё испарилось из ящиков комода. А уж до моих денег…

И она в отчаянии махнула рукой.

– Что ж, – посоветовала Ирма, – тогда стоит взять из его чемоданов то, что по праву принадлежит вам.

– О! – воскликнула Айседора. – Мы не должны этого делать. У него мания, что кто-нибудь прикоснётся к его чемоданам.

Но доброжелатели Дункан всё же уговорили её вскрыть самый большой чемодан. Там оказалось дорогое мыло, духи, бриллиантин, тюбики зубной пасты и мыльного крема, лезвия для безопасной бритвы… В другом чемодане были предметы мужского и женского туалета, приобретённые на долларовые счета.

И как на грех, при вскрытии очередного чемодана заявился его хозяин. Айседора бросилась к нему с распростёртыми объятиями:

– Сергей! Сергей! Где ты был? Изадоре грустно, грустно!

Есенин оттолкнул супругу и заорал диким голосом:

– Мои чемоданы! Кто совал свой нос в мои чемоданы? Я убью любого, кто тронет мои чемоданы! Мои чемоданы!

С трудом его уверили, что чемоданы просто хотели вынести из комнаты, решив что он уже не вернётся.

Есенин пришёл переодеться. Пока доставал из одного чемодана костюм, Дункан выхватила из него своё платье. Затем ещё что-то. Сергей Александрович не хотел отдавать присвоенные им вещи и кричал:

– Это моё! Это моей сестре. Ты мне его дала в Париже. Это моё!

– Нет! Нет! – возражала Айседора. – Это Ирме. Бедняжка Ирма: ни одного подарка из Парижа! Это подарок Ирме.

Отвоевав подарок приёмной дочери, Дункан ушла в свою комнату. В это время к Сергею Александровичу подошёл её импресарио Шнейдер, организовавший турне Айседоры, и сообщил о предстоящем отъезде:

– Куда? – нервно встрепенулся Есенин.

– В Кисловодск.

– Я хочу к ней.

– Идёмте.

Айседора сидела на полукруглом диване спиной к вошедшим. Есенин тихо подошёл сзади и, опёршись на полочку спинки дивана, наклонился к Дункан:

– Я тебя очень люблю, Изадора… очень люблю, – с хрипотцой прошептал он.

…Было решено, что Есенин поедет в Кисловодск через три дня, в которые он должен ночевать на Пречистенке.

В первый вечер после отъезда жены Есенин пришёл рано и был грустен: в доме всё напоминало Дункан. Разговаривал со Шнейдером: ругал своего издателя, сетовал на непорядки в лавке писателей, поделился планами по изданию журнала крестьянских писателей и поэтов. На следующий день прибежал в возбуждённом состоянии и объявил:

– Ехать не могу! Остаюсь в Москве! Такие больше дела! Меня вызвали в Кремль, дают деньги на издание журнала!

Он суматошно метался от ящиков стола к чемоданам:

– Такие больше дела! Изадоре я напишу. А как только налажу всё, приеду туда к вам!

Вечером Есенин не пришёл, а ночью ввалился с пьяной компанией, которая к утру исчезла, опустошив его чемоданы. На следующий день (было уже 17 августа) пришёл проститься со Шнейдером, уезжавшим в Кисловодск, и объявил Илье Ильичу:

– Жить здесь один не буду. Перееду обратно в Богословский.

И переехал. 29 августа писал Дункан:

«Дорогая Изадора! Я очень занят книжными делами, приехать не могу.

Часто вспоминаю тебя со всей своей благодарностью к тебе. С Пречистенки я съехал сперва к Колобову, сейчас переезжаю на другую квартиру, которую покупаем вместе с Мариенгофом.

Дела мои блестящи. Очень многого не ожидал.

Был у Троцкого. Он отнёсся ко мне изумительно. Благодаря его помощи мне дают сейчас большие средства на издательство. Желаю успеха и здоровья и поменьше пить. Привет Ирме и Илье Ильичу.

Любящий С. Есенин» (6, 158).

Турне Дункан затягивалось, и она бомбардировала супруга письмами и телеграммами. Это нервировало Есенина, который уже любил Августу Миклашевскую и жил у Галины Бениславской. В конце концов, не выдержав душевного напряжения, он подготовил следующую телеграмму Айседоре: «Я говорил ещё в Париже, что в России я уйду. Ты меня очень озлобила. Люблю тебя, но жить с тобой не буду. Сейчас я женат[58] и счастлив. Тебе желаю того же».

Бениславская резонно заметила:

– Если кончать, то лучше не упоминать о любви.

Есенин сократил текст телеграммы: «Я люблю другую. Женат и счастлив».

Для Айседоры это был страшный удар, она не могла смириться с мыслью, что поэт мог променять её на свою «прислугу Бениславскую». Телеграмма была получена 13 октября, а 16-го Дункан была уже в Москве. Она хотела объясниться с любимым, но найти его не могла. Он явился сам – пьяный и крайне возбуждённый. В присутствии посторонних людей Есенин учинил такой скандал, что Шнейдер вынужден был выставить его за дверь. В письме, посланном вслед, Илья Ильич высказал всё, что думал о поведении Сергея Александровича и о его отношении к жене:

«Не думаешь ли ты, что это дурной вкус – устраивать крик в комнате Изадоры в присутствии других людей, что ты любишь другую женщину и ещё двух обрюхатил? Что подумают люди о тебе, услышав такой разговор? Единственная вина Изадоры заключается в том, что она была слишком добра к тебе. Ты же вёл себя как свинья. Сколько раз ты твердил мне, как сильно ты любишь Изадору, однако первое, что ты сделал, вернувшись в Москву, ты нанёс ей оскорбление, опубликовав стихотворение, адресованное другой женщине…

Ты повсюду кричишь, что Изадора упрятала тебя в сумасшедший дом. Я видел счёт, из которого явствует, что ты находился в первоклассном санатории. Ты ведь не думаешь, что в сумасшедшем доме тебе позволили бы уходить, когда тебе заблагорассудится? Это санаторий, который стоил Изадоре кучу денег, спас тебя от полиции и высылки из страны.

Ты на Пляс д’Опера ударил французского полицейского. Если бы не влияние и связи Изадоры, ты оказался бы в тюрьме на долгие месяцы. Изадора повсюду защищала тебя, я видел, какие замечательные статьи она писала в твою защиту. Ради тебя она лишилась своего американского паспорта, с какими жертвами и ужасными трудностями она вывозила тебя во Францию, Италию и Америку. А ты в своей собственной стране отплатил ей самым подлым образом. Я прекрасно знаю, что Изадора сделала для тебя, но я не вижу, что дала ей твоя так называемая „любовь“. Возвращаясь от тебя, я испытывал только стыд и ложь, а после вчерашнего скандала единственное, что я могу тебе сказать, так это что я не хочу тебя больше видеть».

Но великому поэту было плевать на мнение «какого-то импресарио» (и вчерашнего друга). «Порадел» этому Н. А. Клюев.

Приехав в конце октября в Москву, он подговорил собутыльников поэта и затащил Сергея Александровича к Дункан, надеясь чем-нибудь поживиться у богатой американки. Три дня и три ночи Есенина не было дома. Бениславская нашла его в кафе «Стойло Пегаса» и с трудом оторвала от пьяной компании. Сергей Александрович был явно не в себе. Позднее Галина Артуровна описала тогдашнюю ситуацию:

«Что с ним творилось, трудно сказать, но состояние было такое, точно он ждёт конца с минуты на минуту. Ему казалось, что всё погибло. Торопливо, дрожащими руками, вынимает из кармана какую-то рукопись:

– Вот, спрячьте. Я записал. Только не смотрите, это не мой, это сумасшедший почерк. Я сумасшедшим записывал. Боялся, не запишу – и пропало.

Посмотрел ещё раз на рукопись:

– Видите, ведь это же не мой почерк, совсем сумасшедший.

Я взглянула на рукопись и испугалась сама: почерк-то его, но видно, что писал совсем невменяемым. Сама не понимаю, но было что-то жуткое в этих по-есенински расставленных буквах, в каждой из которых было такое нечеловеческое напряжение и дикое мучение мечущегося человека, что даже мне, далёкой от таких мистических восприятий, почудилось, что смерть стояла рядом с его плечом, когда он записывал.

Спрятав поскорее рукопись, спросила, в чём дело, что с ним случилось. Трудно было понять что-либо из его панически бессвязного рассказа. Сразу же, как приехали к Дункан, его деликатно оставили наедине с ней. Сцены, уговоры и т. д. Всё время вино. И в конце концов Клюев заставил его курить гашиш.

– Этот подлец, я один только знаю, какой подлец, – Клюев дал мне гашиш. Вы думаете, Клюев не может отравить? Галя, вы ещё очень мало знаете, вы не знаете всего. О, он всё может. Он никого не любит, и ничто ему не дорого. Ему плохо, не удалось – и он никого не пожалеет. Только спасите, не пускайте меня туда.

Сам всё время дрожит и бледный как мел. Вдруг что-то вынимает из кармана, со страхом и опаской. Как будто сломанная папироска – мундштук от гильзы. Нагибается и на ухо, с отчаянием – всё, мол, кончено – говорит:

– Это Аксельрод дал, знаете – кокаин, я уж понюхал один раз, только ничего не почувствовал, не действует.

Я от ужаса крикнула:

– Сейчас же бросьте! Это ещё что такое!

И что есть силы ударила его по руке. А он растерянно, как мальчишка, понявший, что балует чем-то нехорошим и опасным, со страхом растопырил пальцы и уронил. Вид у него был такой: избавился, мол, от опасности.

Во время нашего разговора то один, то другой из ожидавших его, чтобы ехать к Дункан, прохаживался мимо нас. С. А. каждый раз хватал меня за руку с испуганным восклицанием:

– Тише, тише, молчите, – и глазами показывал, что нас слушают. Как затравленный зверь – кругом враги – не знает, в какую сторону броситься».

В конце концов Бениславская увела Сергея Александровича к себе, но это лишь на несколько дней оградило его от сомнительных «друзей», и к кокаину он пристрастился, а в ноябре ещё раз наведался к Дункан – пришёл за своим бюстом работы Конёнкова. Приёмная дочь Айседоры вспоминала:

– Бюст, который Конёнков гениально изваял из большого куска дерева, стоял наверху серванта со всякими побрякушками в углу гостиной. Когда Изадора отказалась отдать ему бюст и попросила его прийти к ней в другой раз, когда он сможет унести его, Есенин потащил в угол стул и на своих неустойчивых ногах влез на него. Он добрался до бюста дрожащими руками и схватил его, но тот оказался слишком тяжёл для него. Есенин пошатнулся и рухнул на пол вверх тормашками, прижимая к груди своё деревянное изображение. Молча поднялся на ноги и выбежал из комнаты.

Так Изадора в последний раз видела своего поэта и мужа Сергея Есенина.

Нет – не в последний. Они видели друг друга ещё раз. Это случилось в апреле 1924 года в Ленинграде. В это время там гастролировал Камерный театр. А. Я. Таиров, руководитель театра, пригласил на обед писателя Н. Н. Никитина, сказав, кстати, что на обеде будет Дункан. В свою очередь Николай Николаевич сообщил, что у него Есенин, и он придёт с ним.

Артисты Камерного театра остановились в гостинице «Англетер». Войдя в номер Таирова, Сергей Александрович ограничился общим поклоном и сел подальше от Айседоры. Никитин, никогда до этого не видевший Дункан, всё своё внимание сосредоточил на ней:

«Я смотрел на Дункан. Передо мной сидела пожилая женщина – образ осени. На Изадоре было тёмное, вишнёвого цвета, тяжёлое бархатное платье. Лёгкий длинный шарф окутывал её шею. Никаких драгоценностей. И в это же время мне она представлялась похожей на королеву Гертруду из „Гамлета“. Есенин рядом с ней выглядел мальчиком…»

Засмотревшись на Айседору, Никитин упустил момент, когда Есенин исчез, словно привидение. Таинственное исчезновение поэта удивило писателя и заставило поразмышлять:

«Неужели он приезжал лишь затем, чтобы хоть полчаса подышать воздухом с Изадорой?..

Быть может, нам кое-что подскажет отрывок из его лирики тех лет:

Чужие губы разнесли

Твоё тепло и трепет тела.

Как будто дождик моросит

С души, немного омертвелой.

Ну что ж! Я не боюсь его.

Иная радость мне открылась.

* * *

Так мало пройдено дорог,

Так много сделано ошибок.

Быть может, и этот роман был одной из его ошибок. Быть может, он приезжал в „Англетер“, чтобы ещё раз проверить себя, что кроется под этой иной радостью, о которой он пишет… Во всяком случае, я верю в то, что эта глава из жизни Есенина совсем не так случайна и мелка, как многие об этом думали и ещё думают».

Троцкий. Вернёмся к последнему разговору Сергея Александровича с И. И. Шнейдером. Он происходил 17 августа. Тогда Есенин сказал Илье Ильичу, что его вызывают в Кремль, а 20-го сообщил А. Дункан о приёме у Л. Д. Троцкого, то есть был у него 18 или 19 августа.

Перед этим Сергей Александрович прочитал одну из статей наркома о литературе и революции, в ней Лев Давидович предрекал итог заграничного турне поэта: «Воротится он не тем, что уехал».

– Да, я вернулся не тем, – признавался Есенин и заявлял:

– Милостивые государи! Лучше фокстрот с здоровым и чистым телом, чем вечная, раздирающая душу на российских полях песня грязных, больных и искалеченных людей про «Лазаря». Убирайтесь к чёртовой матери с Вашим Богом и с Вашими церквями. Постройте лучше из них сортиры, чтоб мужик не ходил «до ветру» в чужой огород.

Власть предержащая относила крестьянских поэтов к своим попутчикам, то есть к временным, а потому ненадёжным союзникам, которые в любой исторический момент могут шарахнуться в любую сторону от прямого пути к социализму. Троцкий писал об этой категории деятелей культуры:

«Большинство попутчиков принадлежит к мужиковствующим интеллигентам. Интеллигентское же приятие революции, с опорой на мужика, без юродства не живёт. Оттого попутчики не революционеры, а юродствующие в революции. Мужик, как известно, попытался принять большевика и отвергнуть коммуниста. Но крестьянская Россия, лишённая городского руководства, не то что не доберётся до социализма, но не устоит на ногах и двух месяцев и поступит, в качестве навоза или торфа, на расточение к мировому империализму».

И особенно это верно в отношении литераторов, полагал Лев Давидович. Но… «Если мы выкинем Пильняка с его „Голым годом“, серапионов с Всеволодом Ивановым, Тихоновым и Полонской, Маяковского, Есенина, так что же, собственно, останется, кроме ещё не оплаченных векселей под будущую пролетарскую литературу? Область искусства не такая, где партия может командовать…»

Л. Д. Троцкий. Художник Ю. Анненков, 1921 г.

Вот за это признание одного из столпов советского руководства Есенин выделял Троцкого, с уважением относился к нему и шёл на приём с большой надеждой. М. Д. Ройзман, со слов Сергея Александровича, рассказывал о ней:

– Есенин заявил, что крестьянским поэтам и писателям негде печататься: нет у них ни издательства, ни журнала. Нарком ответил, что этой беде можно помочь: пусть Сергей Александрович, по своему усмотрению, напишет список членов редакционной коллегии журнала, который разрешат. Ему, Есенину, будет выдана подотчётная сумма на расходы, он будет печатать в журнале произведения, которые ему придутся по душе. Разумеется, ответственность политическая и финансовая за журнал целиком ляжет на Сергея.

Как известно, чем больше тебе дают, тем больше с тебя спрашивают, тем больше твоя зависимость от дающего. Подумал-подумал Сергей Александрович и решил: не зря так расщедрился Лев Давидович – хочет подрезать крылья крестьянскому Пегасу. Не выйдет! Свобода творчества прежде всего. И через секретаря наркома Я. Блюмкина, своего приятеля, передал Троцкому, что отказывается от его лестного предложения. На возмущение Якова сказал, что имел уже опыт, связанный с денежным делами, и не хочет его повторения, не желает получить бубнового туза на спину.

Сергей Александрович был импульсивной личностью и какое-то время с умилением рассказывал о великом человеке в Кремле. Это породило кучу мифов о его любви к Троцкому.

В. Наседкин, муж сестры поэта: «Идеальным законченным типом человека Есенин считал Троцкого».

В. Эрлих, «друг» поэта, приводит слова Есенина: «Знаешь, есть один человек… Тот, если захочет высечь меня, так я сам штаны сниму и сам лягу! Ей-богу, лягу! Знаешь кто? – Он снижает голос до шёпота: – Троцкий…»

И. Аксёнов, критик: «Троцкого Сергей любит, потому что Троцкий „националист“, и когда Троцкий сказал Есенину: „Жалкий вы человек, националист“, – Есенин якобы ответил ему: „И вы такой же!“».

Да, Есенин выделял Льва Давидовича среди советского руководства; он импонировал ему тем, что не разделял мнения его большинства на ужесточение контроля над литературой.

Но от признательности за что-либо до любви, как говаривал один из героев комедии А. С. Грибоедова, дистанция огромного размера; и лучше всего демонстрирует это поэма Есенина «Страна негодяев», над которой Сергей Александрович больше года работал до встречи с Троцким.

Фабула поэмы проста: комиссар золотых приисков Рассветов сопровождает экспресс с драгоценным грузом. На пути поезда выставлены кордоны, на один из них готовится налёт банды Но-маха (перевёрнутая в слогах фамилия Махно). Время действия – зима 1921/22 года, место – Поволжье. В караульной будке комиссар по охране железнодорожных линий Чекистов и Замарашкин, сочувствующий советской власти. Комиссар не в настроении, он «вкушает» селёдку и говорит Замарашкину:

Знаешь? Когда эту селедку берешь за хвост,

То думаешь,

Что вся она набита рисом…

Разломаешь,

Глядь:

Черви… Черви…

Жирные белые черви…

Дьявол нас, знать, занёс

К этой грязной мордве

И вонючим черемисам!

Замарашкин «утешает» начальника:

Что ж делать,

Когда выпал такой нам год?

Скверный год! Отвратительный год!

Это ещё ничего…

Там… За Самарой… Я слышал…

Люди едят друг друга…

Такой выпал нам год!

Скверный год!

Отвратительный год

И к тому ж ещё чёртова вьюга.

Прямо скажем: «утешение» слабое. И Чекистов взрывается:

А народ ваш сидит, бездельник,

И не хочет себе ж помочь.

Нет бездарней и лицемерней,

Чем ваш русский равнинный мужик!

Коль живёт он в Рязанской губернии,

Так о Тульской не хочет тужить.

То ли дело Европа?

Там тебе не вот эти хаты,

Которым, как глупым курам,

Головы нужно давно под топор…

Простоватый на вид Замарашкин с ходу отметает притязания комиссара на родство с Европой:

Слушай, Чекистов!..

С каких это пор

Ты стал иностранец?

Я знаю, что ты

Настоящий жид.

Фамилия твоя Лейбман,

И чёрт с тобой, что ты жил

За границей…

Все равно в Могилёве твой дом.

Но разоблачение Замарашкина не смутило Чекистова, а, наоборот, вызвало у него желание унизить смышлёного оппонента и всех подобных ему:

Ха-ха!

Ты обозвал меня жидом?

Нет, Замарашкин!

Я гражданин из Веймара

И приехал сюда не как еврей,

А как обладающий даром

Укрощать дураков и зверей.

Я ругаюсь и буду упорно

Проклинать вас хоть тысячи лет,

Потому что…

Потому что хочу в уборную,

А уборных в России нет.

Странный и смешной вы народ!

Жили весь век свой нищими

И строили храмы Божие…

Да я б их давным-давно

Перестроил в места отхожие.

Ха-ха!

Что скажешь, Замарашкин?

Ну?

Или тебе обидно,

Что ругают твою страну?

Бедный! Бедный Замарашкин…

Дураки и звери! Не то спросили, не так жили. «Не зарапортовался ли поэт?» – подумают некоторые читатели, уже понявшие, что речь идёт о Троцком. На это автор намекает истинной фамилией Чекистова – Лейбман[59]. Объявление Чекистова себя гражданином Веймара тоже указывает на Льва Давидовича: в этом городе он отсиживался почти все предреволюционные годы. И, наконец, тяга Чекистова к террору («Головы нужно давно под топор») – прямое указание на деяния Троцкого – массовые расстрелы в Красной армии и людоедские планы на «светлое» будущее: «Мы должны превратить Россию в пустыню, населённую белыми неграми, которым мы дадим такую тиранию, которая не снилась никогда самым страшным деспотам Востока. Путём террора, кровавых бань мы доведём русскую интеллигенцию до полного отупения, до идиотизма, до животного состояния…»

Этот троглодит, рвавшийся к единоличной власти, не брезговал ничем. Для обеспечения своего будущего владычества попытался прибрать к своим рукам финансовый центр страны – биржу на Ильинке. И этим пользовались её дельцы:

Никому ведь не станет в новинки,

Что в кремлёвские буфера

Уцепились когтями с Ильинки

Маклера, маклера, маклера.

Тайны советских властителей хорошо охраняли кремлёвские стены, но кое-что всё же доходило до облагодетельствованного ими народа. Сейчас мы, конечно, знаем больше о «товарище» Троцком. Современный исследователь С. Кара-Мурза пишет о нём:

«Масон и агент австрийского правительства, предатель интересов России, награбивший после 1917 года астрономическую сумму денег на нужды своего семейства и революции, не гнушался никакими средствами для достижения цели. В своей книге „Их мораль и наша“ (1938) социально-классовый гуманист приравнивал большевиков к секте иезуитов и писал: „Так, даже в самом остром вопросе – убийство человека человеком – моральные абсолюты оказываются совершенно непригодны. Моральная оценка, вместе с политической, вытекает из внутренних потребностей борьбы“.

Философия гангстера с идеологией. В период революции и Гражданской войны наркомвоенмор воплощал эту философию по „высшей мере“».

Мог ли великий поэт любить и почитать (снимать штаны по одному лишь намёку «обожаемого») это исчадие ада? Поэма «Страна негодяев» даёт на это недвусмысленный ответ, а подтверждает его отказ Есенина принять помощь от Троцкого. Своими убеждениями он не торговал.

* * *

Кстати, несколько слов о негодяях. В поэме это комиссары Рассветов и Чарин. Первый из них говорит:

Вся Россия – пустое место.

Вся Россия – лишь ветер да снег.

Этот отзыв ни резкий, ни чёрствый.

Знают все, что до наших лбов

Мужики караулили вёрсты

Вместо пегих дорожных столбов.

Здесь все дохли в холере и оспе.

Не страна, а сплошной бивуак.

Для одних – золотые россыпи,

Для других – непроглядный мрак.

Чарин согласен с мнением начальника и полагает:

Что республика наша – bluff[60],

Мы не лучшее, друг мой, дерьмо.

Но Рассветов оптимист, он уверен, что ещё не всё потеряно и есть средство удержать власть большевиков и навести порядок в стране:

Подождите!

Лишь только клизму

Мы поставим стальную стране,

Вот тогда и конец бандитизму,

Вот тогда и конец резне.

То есть метод умиротворения России тот же, что и у Троцкого: превратить её в страну белых негров.

Равнодушен к человеку и противник большевиков Номах. На уговоры Замарашкина, перешедшего на его сторону, оставить разбой, пожалеть людей, он заявляет:

Что другие?

Свора голодных нищих.

Им всё равно…

В этом мире немытом

Душу человеческую

Ухорашивают рублём,

И если преступно здесь быть бандитом,

То не более преступно,

Чем быть королём…

Словом, хороши и те, и другие – и большевики, и их противники. Есенин понимал, что напечатать поэму будет трудно, так как уже имел такой опыт (в 1920 году издательства отклонили три его сборника: «Звёздное стойло», «Телец» и «О земле русской, о чудесном госте»). Поэтому он старался ознакомить с фрагментами поэмы интеллигенцию Западной Европы и Америки и читал её в следующих аудиториях: 1 июня 1922 года в Берлине на литературном вечере под названием «Нам хочется Вам нежно сказать»; в ночь с 27 на 28 февраля 1923 года в Нью-Йорке на вечере у еврейского поэта Мани-Лейба; 29 марта 1923 года в Берлине в Klindworth-Scharwenka-Saal.

В Москве впервые Есенин читал поэму «Страна негодяев» 21 августа, то есть через восемнадцать дней после возвращения из заграницы. Чтение проходило в Политехническом музее, затем в более узких кругах: на квартире издательского работника Д. К. Богомольского, в кафе «Стойло Пегаса» и в других местах.

Издательства не спешили с публикацией поэмы (при жизни поэта она так и не была издана полностью), зато власть предержащие отреагировали оперативно: 20 октября Есенин и трое его друзей были арестованы и обвинены в антисемитизме. Обвинение для того времени очень серьёзное.

«Могла быть спутницей поэта».

После возвращения Есенина и Дункан в Россию вместе они прожили только двенадцать дней (с 3 по 14 августа). Этот короткий промежуток времени был заполнен ссорами и бегствами Сергея Александровича из дома. Он чувствовал себя свободным человеком. Журналист С. Б. Борисов писал об одной из августовских встреч с поэтом:

«Летом я встретил Есенина на Тверской в обществе элегантной дамы. Знакомя меня, он сказал:

– Я её крыл.

Дама, красная, как помидор, крутила зонтик. Чтобы выйти из замешательства, я начал говорить о каких-то делах.

Сергей бесцеремонно подал даме руку, поцеловал и сказал:

– Ну, до свидания… Завтра приходите.

Когда дама ушла, я начал ему выговаривать.

– А ну их к чёрту, – ответил так, или ещё резче, Сергей, – после них я так себя пусто чувствую, гадко».

…В эти августовские дни, выражаясь языком поэта, он крыл и Наденьку Вольпин (12 мая следующего года она родила сына Сашу, будущего математика и диссидента). Уезжая за границу, Сергей Александрович приказал Наде ждать его. Тогда она писала в дневнике: «Я в мыслях осудила Сергея за эту его попытку оставить меня за собой ожидающую, чтобы и после продолжать мучительство».

Женщины всё прощали замечательному поэту, а он забавлялся тем, что стравливал их друг с другом. Б. Т. Грибанов, автор книги «Женщины, которые любили Есенина», приводит такой пример:

«Как-то в сентябре Есенин с Надей Вольпин шли по Тверской и встретили Галю Бениславскую. Есенин подхватил и её, они втроём зашли в кафе Филиппова. Есенин стал жаловаться на боли в правом подреберье.

– Врач, – сказал он – грозит гибелью, если не брошу пить!

Надя не удержалась, чтобы не пошутить:

– Белая горячка всё-таки почтенней, чем аппендицит. Приличней загнуться с перепоя, чем с пережора.

Бениславская набросилась на острячку:

– Вот такие, как вы, его и спаивают».

Есенин с видимым удовольствием наблюдал за перебранкой своих пассий.

Вольпин любила поэта, но понимала, что стать для него единственной невозможно, и называла его безлюбым нарциссом. Сам Сергей Александрович признавался:

– Я с холодком.

«С женщинами, говорил он, ему трудно было оставаться подолгу. Он разочаровывался постоянно и любил периоды, когда удавалось жить „без них“. Но когда чувственная волна со всеми её обманами захлёстывала его, то – „без удержу“» (М. В. Бабенчиков).

Так случилось с актрисой Камерного театра А. Л. Миклашевской.

– Мы встретили поэта на улице Горького (тогда Тверской), – вспоминала Августа Леонидовна. – Он шёл быстро, бледный, сосредоточенный. Сказал: «Иду мыть голову. Вызывают в Кремль».

Случилось это 20 августа. Сергей Александрович готовился к визиту с Л. Д. Троцким. Дело серьёзное – не до разговоров, но необычайную красоту Августы он отметил и не забыл.

Знакомство было с пожатием рук, о чём Есенин писал: «Что-то жуткое в сердце врезалось, от пожатия твоей руки» (эти строки вошли в черновик стихотворения «Заметался пожар голубой…»).

Событие это 23 августа отмечалось в большом зале кафе «Стойло Пегаса». Присутствовали друзья Есенина: А. Мариенгоф, В. Шершеневич, И. Грузинов и М. Ройзман. Последний вспоминал:

«В комнате, заполненной цветами, окружённая поднимаемыми в её честь бокалами с шампанским, Августа, раскрасневшись, смотрела, влюблённая, на Сергея. А его глаза, как сапфиры, светились голубизной нежности и любви.

– Гутя, – обратился к Миклашевской Мариенгоф, – мы вручаем вам сердце Сергея. Берегите его как зеницу ока.

Шершеневич скаламбурил:

– Серёжа! Твоя любовь к Августе пробудилась в августе! Пусть цветёт твоё августейшее чувство!

– Я предлагаю тост, – объявил Грузинов, – за подругу Серёжи, красота которой достойна кисти Рафаэля!

Мы радовались, что Есенин наконец успокоится и начнёт писать стихи, посвящённые празднику своего сердца».

Есенин ежедневно увозил Августу в лес, в подмосковное лето. Казалось, и солнечные дни, и речные излучины, возле которых они подолгу сидели молча, внимая природе, – всё шло навстречу их роману. Казалось!

Сергей Александрович ввёл Августу в круг своих друзей. Они часто бывали у С. Т. Конёнкова в его мастерской. Встречались с художником Г. Якуловым и М. Кольцовым, всходящей звездой журналистики.

Как-то в ресторане «Медведь» Есенин вдруг заявил Августе:

– Я буду писать вам стихи.

Мариенгоф пошутил:

– Такие же похабные, как Дункан?

– Нет, ей я буду писать нежные, – серьёзно ответил поэт.

За сентябрь – декабрь им был создан цикл стихотворений «Любовь хулигана». В него вошли следующие стихи: «Заметался пожар голубой…», «Ты такая ж простая, как все…», «Дорогая, сядем рядом…», «Мне грустно на тебя смотреть…», «Ты прохладой меня не мучай…», «Вечер чёрные брови насопил…».

Когда было напечатано стихотворение «Заметался пожар голубой…», Сергей Александрович договорился встретиться с Миклашевской в кафе. Августа задержалась на работе. «Когда я пришла, – вспоминала она, – он впервые при мне был нетрезв. И впервые при мне был скандал.

Есенин торжественно подал мне журнал. Мы сели. За соседним столом что-то громко сказали по поводу нас. Поэт вскочил. Человек в кожаной куртке схватился за наган. К удовольствию окружающих, начался скандал…

Казалось, с каждым выкриком Есенин всё больше пьянел. Вдруг появилась сестра его Катя. Мы обе взяли его за руки. Он посмотрел нам в глаза и улыбнулся. Мы увезли его и уложили в постель. Я была очень расстроена. Да что там! Есенин спал, а я сидела над ним и плакала. Мариенгоф „утешал“ меня:

– Эх вы, гимназистка! Вообразили, что сможете его переделать! Это ему не нужно!

Я понимала, что переделывать его не нужно! Просто надо помочь ему быть самим собой. Я не могла этого сделать. Слишком много времени приходилось тратить, чтобы заработать на жизнь моего семейства.

О моих затруднениях Есенин ничего не знал».

Когда появилось в печати очередное стихотворение цикла, Есенин любил читать из него первую строфу:

Дорогая, сядем рядом,

Поглядим в глаза друг другу.

Я хочу под кротким взглядом

Слушать чувственную вьюгу.

Как-то случившийся при этом писатель С. Клычков похвалил строфу, но заметил, что в целом стихотворение заимствовано у такого-то старого поэта. Есенин удивился: «Разве был такой?» А через десять минут стал читать его стихи.

Любил Сергей Александрович прикинуться малосведущей деревенщиной, а затем вогнать собеседника в ступор.

Местом встреч влюблённых чаще всего было кафе «Стойло Пегаса». Миклашевская вспоминала о двух: «В один из свободных вечеров большой компанией сидели в кафе Гутман, Кошевский и актёры, работавшие со мной. Есенин был трезвый, весёлый. Разыскивая меня, пришёл отец моего сына. Все его знали и усадили за наш стол. Через секунду Есенин встал и вышел.

Вскоре он вернулся с огромным букетом цветов. Молча положил мне на колени, приподнял шляпу и ушёл.

Через несколько дней опять сидели в кафе. Ждали Есенина, но его всё не было.

Неожиданно он появился, бледный, глаза тусклые… Долго всех оглядывал. В кафе стало тихо. Все ждали, что будет.

Он чуть улыбнулся, сказал: „А скандалить пойдём к Маяковскому“. И ушёл».

После дня рождения поэта свидания с ним становились всё реже и реже – Есенин заметно поостыл, да и дела у него шли неважно (болезнь, травля в прессе по так называемому «делу четырёх поэтов»). Встретились случайно на улице в середине декабря. Вместо приветствия Сергей Александрович сказал:

– Прожил с вами уже всю нашу жизнь. Написал последнее стихотворение.

И тихо прочитал его:

Вечер чёрные брови насопил.

Чьи-то кони стоят у двора.

Не вчера ли я молодость пропил?

Разлюбил ли тебя не вчера?

Не храпи, запоздалая тройка!

Наша жизнь пронеслась без следа.

Может, завтра больничная койка

Упокоит меня навсегда.

Может, завтра совсем по-другому

Я уйду, исцелённый навек,

Слушать песни дождей и черёмух,

Чем здоровый живёт человек.

Позабуду я мрачные силы,

Что терзали меня, губя.

Облик ласковый! Облик милый!

Лишь одну не забуду тебя.

Пусть я буду любить другую,

Но и с нею, с любимой, с другой,

Расскажу про тебя, дорогую,

Что когда-то я звал дорогой.

– Это было похоже на прощание, – прокомментировала смысл стихотворения Миклашевская.

Не прошло и трёх месяцев со дня знакомства Есенина с Ав-густой, уже – прощание с ней! Не слишком сильными были и чувства Миклашевской. При передаче ей стихотворения «Вечер чёрные брови насопил…» Сергей Александрович сказал, что ложится в больницу, и просил навестить его. Не пришла.

31 декабря, при встрече 1924 года, Августа была в гостях и познакомилась там с А. Дункан. И эта удивительная женщина, безжалостно оставленная поэтом, заявила ей:

– Есенин в больнице, вы должны носить ему фрукты и цветы!

Сама Айседора носила и не преминула уколоть Миклашевскую:

– Вся Европа знает, что Есенин был мой муж и вдруг – первый раз запел про любоф – вам, нет, это мне! Там есть плохой стихотворень: «Ты такая простая, как все…» – это вам!

Дункан по-прежнему любила поэта, по-прежнему страдала. Не хотела уходить из гостей, говоря:

– Я не хочу уходить, мне некуда уходить… У меня никого нет… Я одна…

…С декабря 1923 года до апреля 1924-го Есенин кочевал по больницам, потом ездил в Ленинград и в Константиново, а в сентябре уехал в Баку. Длительными поездками был насыщен и следующий год. Словом, встретилась Миклашевская со своим трубадуром только 3 октября 1925 года.

«Меня разбудили в восемь часов утра, – вспоминала Августа. – Пришёл Есенин. Он стоял бледный, похудевший.

– Сегодня день моего рождения. Вспомнил этот день прошлого года и пришёл к вам… поздравить… Меня посылают в Италию. Поедемте со мной. Я поеду, если вы поедете[61].

Вид у него был измученный, больной. Голос хриплый. Мы шли по улице, и у нас был нелепый вид. У него на затылке цилиндр, на одной руке – лайковая перчатка, и я – с непокрытой головой, в накинутом на халат пальто, в туфлях на босу ногу. Но он перехитрил меня. Довёл до цветочного магазина, купил огромную корзину хризантем и отвёз домой.

– Извините за шум. – И ушёл неизвестно куда».

За месяц до этой встречи в газете «Бакинский рабочий» было опубликовано следующее стихотворение Есенина:

Я помню, любимая, помню

Сиянье твоих волос.

Не радостно и не легко мне

Покинуть тебя привелось.

Я помню осенние ночи,

Берёзовый шорох теней,

Пусть дни тогда были короче,

Луна нам светила длинней.

Я помню, ты мне говорила:

«Пройдут голубые года,

И ты позабудешь, мой милый,

С другою меня навсегда».

Сегодня цветущая липа

Напомнила чувствам опять,

Как нежно тогда я сыпал

Цветы на кудрявую прядь.

И сердце, остыть не готовясь,

И грустно другую любя.

Как будто любимую повесть,

С другой вспоминает тебя.

С. А. Толстая говорила, что в рукописи стихотворения имелось посвящение: «Августе Леонидовне Миклашевской». Но 3 октября Есенин не упомянул ни о посвящении, ни о самом стихотворении. Почему? Не хотел бередить старые раны? Значит, его чувства к Августе, при всей их сумбурности и непостоянстве, были всё же не так мимолётны, не так преходящи, как казалось многим. И не прав А. Мариенгоф, утверждавший:

– Их любовь была чистой, поэтической, с букетами белых роз, с романтикой… придуманной ради новой лирической темы. В этом парадокс Есенина: выдуманная любовь, выдуманная биография, выдуманная жизнь. Могут спросить: почему? Ответ один: чтобы его стихи не были выдуманными. Всё, всё делалось ради стихов.

Многое, но не всё. Жизнь не придумаешь. Да и была она у Есенина настолько насыщенной, что придумывать её не было необходимости.

Было хорошо, было счастье

Галя моя жена. В эту же золотую осень 1923 года, когда Есенин ушёл от А. Дункан, «крыл» Наденьку Вольпин, заваливал стихами Августу Миклашевскую, обхаживал Риту Лившиц, он сошёлся с Г. А. Бениславской, которая помогла окончательно разорвать всякие отношения с Айседорой Дункан.

«Осенней ночью, – вспоминала Галина, – шли мы по Тверской к Александровскому вокзалу. Так как Сергей Александрович тянул в ночную чайную, разговор зашёл о его болезни. Это был период, когда Сергей Александрович был на краю, когда он иногда сам говорил, что теперь уже ничто не поможет, и когда он тут же просил помочь выкарабкаться из этого состояния и помочь кончить с Дункан. Говорил, что если я и Аня[62] его бросим, то тогда некому помочь и тогда будет конец».

Галя помогла и стала другом великому поэту, умело подавляя свои высокие чувства к нему. Есенин, получивший свободу, с благодарностью представлял Бениславскую друзьям:

– Вот, познакомьтесь, это большой человек.

Или:

– Она – настоящая.

– Сергей Александрович, – говорила Галина, – почувствовал в моём отношении к нему что-то такое, чего не было в отношении друзей, что для меня есть ценности выше моего собственного благополучия. Поразило его, что моё личное отношение к нему не мешало быть другом; первое я почти всегда умела спрятать, подчинить второму. И поверил мне совсем.

В конце сентября Есенин сошёлся с Галиной Артуровной и поселился у неё: Брюсовский (теперь Брюсов) переулок, дом № 2/14, корпус А (ныне 2/14, строение 4). В коммунальной квартире Бениславская занимала одну из комнат, взяв на себя все заботы о поэте: «нянька, секретарь, сожительница», как пишет Б. Грибанов в книге «Женщины, любившие Есенина».

Г. А. Бениславская

Галина влюбилась без оглядки и рассуждений. А поскольку она была частой посетительницей литературного кафе, то в конце концов познакомилась с поэтом. На какое-то время они даже сблизились, но всё испортило появление в Москве божественной Айседоры Дункан. И Бениславская поняла, что Есенин создан для неё: «Она, а не я предназначена ему, я для него – нечто случайное. Она роковая, неизбежная. Встретив её, он должен был всё, всё забыть, её обойти он не мог. И что бы мне ни говорили про старость, дряблость и прочее, я же знаю, что именно она, а не другая, должна была взять, именно взять его (его можно взять, но отдаться ему нельзя – он брать по-настоящему не умеет, он может лишь отдавать себя)».

Но к таким мыслям Галина Артуровна пришла не сразу, сначала были страдания. 31 января 1922 года она писала в своём дневнике:

«Книга юности закрыта

Вся, увы, уж прочтена.

И окончилась навеки

Ясной радости весна.

Да, уж закрылась, и закрылась ещё в том году, а я, непонятливая, сейчас это увидела! Знаю, все силы надо направить на то, чтобы не хотелось её читать опять и опять, снова и снова, но знаю: „Только раз ведь живём мы, только раз. Только раз светит юность, как месяц в родной губернии“. И не вернуть никакой ценой того, что было. А была светлая, радостная юность. Ведь всё ещё не кончено, ещё буду жить и, знаю, буду любить ещё и ещё, не один раз загорится кровь, но так, так я никого не буду любить, всем существом, ничего не оставив для себя, а всё отдавая. И никогда не пожалею, что так было, хотя чаще было больно, чем хорошо, но „радость – страдание – одно“, и всё же было хорошо, было счастье; за него я благодарна, хоть невольно и хочется повторить.

Да, март – август 1921 года – такое хорошее время. Если бы не Яна – не верила бы – сном бы всё показалось».

Весной они всё же встретились. И 8 апреля Бениславская с восторгом писала: «Так любить, так беззаветно и безудержно любить. Да разве это бывает? А ведь люблю, и не могу иначе; это сильнее меня, моей жизни. Если бы для него надо было умереть – не колеблясь, а если бы при этом знать, что он хотя бы ласково улыбнётся, узнав про меня, смерть стала бы радостью.

Вот сегодня – Боже мой, всего несколько минут, несколько задушевных, нет, даже не задушевных, а искренних фраз, несколько минут терпеливого внимания – и я уже ничего, никого, кроме него, не вижу. Я могу сама – первая – уйти, отойти, но я уже не уйду внутренне.

Вот часто как будто уляжется, стихнет, но, стоит поманить меня, и я по первому зову – тут. Смешно, обречённость какая-то. И подумать – я не своя, я во власти другой, не моей воли, даже не замечающей меня.

А как странно: весна в этом году такая, как с ним, – то вдруг совсем пересилит зиму, засверкает, загудит, затрепещет, то – зима по-настоящему расправит свои мохнатые крылья и крепко придушит весну – забываешь даже, что весна бывает, кажется, что всегда, всегда зима и нечего ждать, всегда так будет. И вдруг, неожиданно, опять засверкает. Так и с ним: неожиданно радость, как птичка, прилетит и тут же вспорхнёт – не гонись, не догнать всё равно, жди: быть может, вернётся…»

Вернулся. А куда было деваться? Умница Наденька Вольпин прямо сказала: на семейное счастье с ним не рассчитывает – не рождён для этого. А Миклашевская, которую он завалил стихами, была замужем. У Мариенгофа родился сын, за которым ухаживала его тёща. Человек остепенился, и Есенин понимал, что он будет лишним в семье друга. Тут он и вспомнил о Бениславской. Галина Артуровна с радостью и внутренним торжеством предоставила в полное распоряжение Есенина и себя, и своё скромное жилище. Ближайшему другу, Анатолию Мариенгофу, Сергей Александрович заявил: «Галя моя жена». На первых порах и сам поверил в такую возможность:

– Галя, я живу у вас. Ведь пойдут всякие разговоры. Если вы хотите, я действительно могу жениться нас вас.

Ответ Бениславской был полон достоинства и самоуважения:

– Нет, Сергей Александрович. Только из-за чьих-то разговоров – нет. Так я не могу. Просто вы всегда во всём полагайтесь на меня.

В дневнике она записала: «Если внешне Есенин и будет около, то ведь после Айседоры – все пигмеи, и несмотря на мою бесконечную преданность я – ничто после нее (с его точки зрения, конечно). Я могла бы быть после Лидии Кашиной, после Зинаиды Николаевны, но не после Айседоры. Здесь я теряю».

То есть на роль жены великого поэта Бениславская не посягала даже в мыслях. Она взяла на себя роль няньки (забота о любимом) и секретаря – помощь Сергею Александровичу в контактах с издательствами. Анатолий Мариенгоф говорил по этому поводу: «Галя стала для Сергея самым близким человеком: возлюбленной, другом, нянькой. Я, пожалуй, не встречал в жизни большего, чем у Гали, самопожертвования, больше преданности, небрезгливости и, конечно же, любви».

Коммуналка. Квартира 27 находилась на седьмом этаже восьмиэтажного кирпичного здания. Все её комнаты обращены окнами на Большую Никитскую. Есенин жил в средней. Его младшая сестра вспоминала:

– Из широкого венецианского окна комнаты в солнечные дни вдалеке виднелся Нескучный сад, лесная полоса Воробьёвых гор, синевой отливала лента реки Москвы и золотились купола Новодевичьего монастыря. От домов же, расположенных на ближайших узких улицах и переулках, мы видели лишь одни крыши.

На площади в семнадцать квадратных метров жили Бениславская, Есенин, его сестры Катя и Шура. Это – постоянные обитатели, но ими, как правило, «население апартаментов» не ограничивалось. «А ночёвки у нас в квартире, – вспоминала хозяйка, – это вообще нечто непередаваемое. В моей комнате – я, Сергей Александрович, Клюев, Ганин и ещё кто-нибудь, в соседней маленькой холодной комнатушке на разложенной походной кровати – кто-либо ещё из спутников Сергея Александровича или Кати».

Холодная комнатушка, упоминаемая Галиной Артуровной, принадлежала не ей, a другой обитательнице квартиры, которая временно отсутствовала; с её возвращением ситуация, конечно, осложнилась.

– Позже, в 1925 году, – уточняла Бениславская, – картина несколько изменилась: в одной комнате – Сергей Александрович, Сахаров, Муран и Балдовкин, рядом в этой же комнатушке, в которой к этому времени жила её хозяйка, – на кровати сама владелица комнаты, a на полу: у окна её сестра, всё пространство между стенкой и кроватью отводилось нам – мне, Шуре и Кате, причём крайняя из нас спала наполовину под кроватью.

Кроме частых гостей и «законных» обитателей комнаты Бениславской в ней постоянно жили ещё два члена «семьи» – Илья и Сергей. Первый их них был двоюродным братом поэта, второй – рыжий щенок, которого Есенин назвал своим именем. Илья учился в рыбном техникуме и жил в общежитии. Всё свободное от занятий время проводил в Брюсовском переулке. Он охотно и ночевал бы там, но не делал этого только из-за того, что уже негде было лечь.

Приезжали односельчане. Как-то наведалась мать. Отношения с ней у Есенина были, мягко говоря, довольно прохладные. Ещё в 1912 году он писал другу юности Грише Панфилову: «Мать нравственно для меня умерла уже давно, а отец, знаю, находится при смерти».

Татьяне Фёдоровне, матери поэта, досталась нелёгкая участь бесправной русской женщины. Её, первую красавицу села, выдали замуж за нелюбимого человека. Родив сына, она оставила семью. До девяти лет Сергей рос, не зная матери, а когда она вернулась, то вымещала все свои обиды и горести на сыне и появившихся дочерях. Судьбу матери Есенин отразил в стихотворении, которое первоначально (1915) называлось по её имени:

Хороша была Танюша, краше не было в селе,

Красной рюшкою[63] по белу сарафан на подоле.

У оврага за плетнями ходит Таня ввечеру.

Месяц в облачном тумане водит с тучами игру.

Вышел парень, поклонился кучерявой головой:

«Ты прощай ли, моя радость, я женюся на другой».

Побледнела, словно саван, схолодела, как роса.

Душегубкою-змеёю развилась её коса.

«Ой ты, парень синеглазый, не в обиду я скажу,

Я пришла тебе сказаться: за другого выхожу…»

Это стихотворение Есенин создал на исходе своего пятнадцатилетия, а вот что он писал в двадцать восемь: «Дорогой отец! Пишу тебе очень сжато. Мать ездила в Москву вовсе не ко мне, а к своему сыну. Теперь я понял, куда шли эти злосчастные 3000 рублей. Я всё узнал от прислуги. Когда мать приезжала, он приходил ко мне на квартиру, и они уходили с ним пить чай. Передай ей, чтоб больше её нога в Москве не была».

А как же потрясающе «Письмо матери»?

Ты жива ещё, моя старушка?

Жив и я. Привет тебе, привет!

Пусть струится над твоей избушкой

Тот вечерний несказанный свет.

Пишут мне, что ты, тая тревогу,

Загрустила шибко обо мне,

Что ты часто ходишь на дорогу

В старомодном ветхом шушуне[64].

И тебе в вечернем синем мраке

Часто видится одно и то ж:

Будто кто-то мне в кабацкой драке

Саданул под сердце финский нож.

Ничего, родная! Успокойся.

Это только тягостная бредь.

Не такой уж горький я пропойца,

Чтоб, тебя не видя, умереть.

Дело в том, что эти строки, бередящие сердца людей не одного поколения, связаны с матерью поэта только по форме, но не по содержанию. В начале 1924 года, когда было написано стихотворение, Татьяне Фёдоровне шёл только сорок девятый год. Это была крепкая, ядрёная, как говорят в народе, женщина, полная физических сил (она пережила сына на тридцать лет). В шушуне, одежде XIX столетия, ходила не она, а бабушка поэта Наталья Евсеевна, которая и встречала внука при его приездах из Спас-Клепиков, где он учился. Сам Сергей Александрович говорил, что когда писал «Письмо матери», то представлял, как беспокоилась бы бабка Наталья, если бы дожила до его пьяных драк.

Лишённый в детстве материнской заботы и ласки, Есенин искал их в женщинах, с которыми его сводила судьба, и далеко не случайно, что все жёны поэта были старше его, а Дункан только на два года моложе его матери. Этим поэт, человек импульсивный, инстинктивно восполнял то, что, образно говоря, каждому даётся только с молоком родительницы.

Ночные беседы. Окружение поэта считало Бениславскую его женой. Так Сергей Александрович и представлял иногда Галину Артуровну друзьям. В действительности же ситуация была весьма двусмысленной: Есенин заселил комнатушку Галины своими родственниками и приятелями, превратил Бениславскую в няньку и секретаря, поверенную в свои переживания. И только. Вот характерная сцена из жизни «супругов».

«Я с Сергеем Александровичем всю ночь разговаривала, – вспоминала Галина Артуровна. – Говорили на разные темы. Я стала спрашивать о Дункан, какая она, кто и т. д. Он много рассказывал о ней. Говорил также о своём отношении к ней:

– Была страсть, и большая страсть. Целый год продолжалось, а потом всё прошло и ничего не осталось, ничего нет. Когда страсть была, ничего не видел, а теперь… Боже мой, какой же я был слепой, где были мои глаза.

Во время этого разговора я решила спросить, любит ли он Дункан теперь. Может быть, он сам себя обманывает, а на самом деле мучится из-за неё, что ему в таком случае не надо порывать с ней. Он твёрдо, прямо и отчётливо сказал:

– Нет, это вовсе не так. Там для меня конец. Совсем конец. Ничего там нет для меня. И спасаться оттуда надо, а не толкать меня обратно…»

Вот эту роль «спасателя» и отвёл поэт женщине, которой писал: «Может быть, в мире всё мираж, и мы только кажемся друг другу. Ради бога, не будьте миражом Вы. Это моя последняя ставка, и самая глубокая».

Были беседы и на темы более волнительные для Есенина: о послереволюционной жизни в стране и о месте в ней его поэзии.

– Положение создалось таким, – говорил Сергей Александрович, – или приди к нам с готовым, оформившимся миросозерцанием, или ты нам не нужен, ты – вредный ядовитый цветок, который может только отравлять психику нашей молодёжи.

Не раз и не два повторял:

– Поймите, в моём доме не я хозяин, в мой дом я должен стучаться, и мне не открывают.

«Домом» для поэта была, конечно, собственная страна, Россия, отношение к положению которой он весьма откровенно высказал, находясь за границей, в письме Б. Кусикову.

Неприятие Есениным советской власти усугублялось тем немаловажным обстоятельством, что на местах и в центре власть эту представляли в основном лица еврейской национальности, приехавшие из-за границы и хлынувшие во все города и крупные сельские поселения из-за былой черты местечковой оседлости. «Одолели нас люди заезжие», – сетовал поэт.

И это признание не эмоциональная вспышка, вызванная раздражением и недовольством, а трезвая констатация факта, который вынужден был признать даже еврейский общественный деятель И. Бикерман. В книге «Россия и евреи», выпущенной в 1922 году, он писал: «Русский человек никогда не видал еврея у власти; он не видел его ни губернатором, ни городовым, ни даже почтовым чиновником. Были и тогда, конечно, и лучшие и худшие времена, но русские люди жили, работали и распоряжались плодами своих трудов, русский народ рос и богател, имя русское было велико и грозно. Теперь еврей – во всех углах и на всех ступенях власти. Русский человек видит его и во главе первопрестольной Москвы, и во главе Невской столицы, и во главе Красной армии.

Русский человек видит теперь еврея и судьёй, и палачом. Он встречает евреев, и не коммунистов, a таких же обездоленных, как он сам, но всё же распоряжающихся, делающих дело советской власти: она ведь всюду, и уйти от неё некуда. А власть эта такова, что, поднимись она из последних глубин ада, она не могла бы быть ни более злобной, ни более бесстыдной. Неудивительно, что русский человек, сравнивая прошлое с настоящим, утверждается в мысли, что нынешняя власть – еврейская и что потому именно она такая осатанелая. Что она для евреев и существует, что она делает еврейское дело, в этом укрепляет его сама власть».

Ситуация в стране была настолько накалена, что еврейско-коммунистические правители поспешили издать декрет «О борьбе с антисемитизмом». По этому декрету в военное время расстреливали за одно слово «жид». А для Есенина, любившего крепкую русскую речь, оно было самым бранным и самым ходовым.

Игра в чистую дружбу. Сожительство с Г. Бениславской было для Есенина «браком» по расчёту. Галю он не любил и открыто пренебрегал ею. С первых дней жизни в Брюсовском переулке обманывал «жену», не приходил ночевать домой, отделываясь вот такими записочками:

«Галя, милая! Простите за всё неуклюжество. С. Есенин».

«Галя, милая! Заходил. К сожалению, не мог ждать. За вчерашнее обещание извиняюсь: дулся в карты, домой пришёл утром. В общем, скучно… Приду завтра».

К октябрю (то есть второму месяцу жизни в Брюсовском) относится следующий эпизод, происшедший в кафе «Стойло Пегаса». К столику, за которым сидела Н. Вольпин, подошёл приятель Есенина Иван Грузинов и обратился к ней:

– Надя, очень прошу вас, очень: уведите его к себе. Вот сейчас.

(За Грузиновым маячила фигура пьяного поэта.)

– Ко мне? – удивилась Вольпин. – Насовсем? Или на эту, что ли, ночь? Как вы можете о таком просить?

– Поймите, – говорил Грузинов. – Тяжело ему с Галей! Она же…

– Знаю, любит насмерть женской любовью, а играет в чистую дружбу. Почему же ко мне? Со мною ему легче, что ли?

– Эх, – Вздохнул Грузинов, – сами себе не хотите счастья! Уведите его к себе и держите крепче. Не себя, так его пожалейте!

Н. Вольпин с сыном

Не пожалела. А ради чего, собственно? Она носит под сердцем его ребёнка, а он живёт с Бениславской, и она должна его принимать! Снисходить до самоуничижения Надя не хотела и не могла.

А вот Бениславская смогла. Писательница София Виноград-ская говорила о ней:

– С невиданной самоотверженностью посвятила она себя ему. В ней он нашёл редкое сочетание жены, любящего друга, родного человека, сестры, матери. Без устали, без упрёка, без ропота, забыв о себе, словно восполняя долг, несла она тяжкую ношу забот о Есенине, о всей его жизни – от печатания его стихов, раздобывания денег, забот о здоровье, больницах, охраны его от назойливых кабацких «друзей» до розысков его ночами в милиции.

По кабакам и другим злачным местам – добавим мы. Большие трудности для женщины возникали с доставкой мертвецки пьяного поэта домой, в Брюсовский. Вот её рассказ об одном из таких «путешествий» по ночной Москве.

«По дороге домой С. А. на извозчике заснул. В подъезд мы втащили вдвоём с извозчиком, но дальше он тащить не согласился. Я решила доставить его волоком до лифта. Дотащила, но С. А. проснулся, вскочил и упал, ударившись со всего размаху затылком о ступени. Во мне всё застыло от ужаса.

Я всегда панически боялась именно за его голову. И самое страшное видение в те ночи было: С. А. приносят домой с пробитой, окровавленной головой. Но голова, к счастью, оказалась целой. Наконец, открыв заранее лифт, дотащила его опять, и опять он проснулся и вскочил, чтобы бежать обратно. Но я ему показала на лифт:

– Идите, идите, это уборная.

С. А. качнулся и попал в лифт. Я захлопнула дверь, нажала кнопку. Когда „уборная“ поехала, С. А. моментально пришёл в себя.

– Что же это такое? – совершенно ошеломлённый, спросил он.

Но я, уже счастливая, что все опасности миновали, объяснила:

– Едем домой, теперь уже никуда не сбежите.

С. А. рассмеялся:

– Да, хорошо, очень хорошо то, что хорошо кончается».

В аналогичную ситуацию попала однажды другая «нянька» поэта – А. Р. Назарова, подруга Бениславской:

«У Якулова снова пьют. Зелик подбивает ехать к цыганам. Есенин представляет меня как друга самого близкого и лучшего, а через минуту – как жену. Кругом – недружелюбные и насмешливые взгляды. Плюю на всё и решаю: лопну, а не пущу к цыганам. С. А. допился до точки – лежит на диване и кроет всех матом, пытаясь ударить. Подхожу я:

– С. А., это я, Аня.

– Сядь около. Мы поедем домой.

А через минуту снова злой и ругается. Наконец собираемся домой. Все на ногах, а Есенин еле держится. С мансарды свела кой-как, помог мальчишка какой-то, а ещё вести с третьего этажа и до извозчика. Прошу помочь. Зелик смеётся и уходит, уводя остальных. Ганин предлагает оставить ночевать – я не хочу.

На извозчика нет денег. Стискивая зубы от бешенства – чуть не плача – говорю об этом. Якулов отдаёт последний миллиард. Кое-как одеваем С. А. и выходим. Совсем повис на мне и Ганине, который сам еле на ногах держится. Сил нет, а его приходится почти тащить. Наконец падает на площадке. Поднять не можем. Ганин ругает – зачем увела. Я говорю:

– Идите и спросите – можно оставить его?

Уходит. С. А. ухватился за ворот пальто и не выпускает. Я умоляю пустить, чтоб было удобнее поднять его. Что-то мычит, и всё. Возвращается Ганин. Жорж болен, ночует Кожебаткин, негде положить.

– Сволочи, а не друзья, – со злостью бурчу я под нос.

– Верно, предатели, я их знаю и не верю им, – вдруг, прищурившись, говорит С. А.

Наконец кое-как доходим до извозчика. Садимся. Есенин, положив голову на плечо, тут же засыпает. Приезжаем на Никитскую. Снова история – не узнаёт дома и не хочет сходить. Поднимаемся на лифте – входим в квартиру. С. А. – откуда прыть взялась! – обгоняет меня и летит в комнату, всё время радостно повторяя: „Дома! Дома!“»

Итожа свои муки и радости жизни с поэтом, Бениславская писала ему 6 апреля 1924 года:

«А о том, что Вы в один день разрушаете добытое борьбой, что от этого руки опускаются, что этим Вы заставляете опять сначала делать, обо всём этом Вы ни на минуту не задумываетесь. Я совершенно прямо говорю, что такую преданность, как во мне, именно бескорыстную преданность, Вы навряд ли найдёте. Зачем же Вы швыряетесь этим? Зачем не хотите сохранить меня? Я оказалась очень крепкой, на моём месте Катя и Рита давно свалились бы. Но всё же я держусь семь месяцев, продержусь ещё один-два месяца, а дальше просто „сдохну“. А я ещё могла бы пригодиться Вам, именно как друг.

Катя, она за Вас может горло перерезать Вашему врагу, и всё же я Вам, быть может, нужнее, чем даже она. Она себя ради Вас может забыть на минуту, а я о себе думаю, лишь чтобы не свалиться, чтобы не дойти до „точки“. А сейчас я уже почти дошла. Хожу через силу. Не плюйте же в колодезь, ещё пригодится. Покуда Вы не будете разрушать то, что с таким трудом удаётся налаживать, я выдержу.

Я нарочно это пишу и пишу, отбрасывая всякую скромность, о своём отношении к Вам. Поймите, постарайтесь понять и помогите мне, а не толкайте меня на худшее. Только это вовсе не значит просто уйти от меня, от этого мне лучше не будет, только хуже. Это значит, что Вы должны попробовать считаться с нами, и не только формально („это неудобно“), а по-настоящему, т. е. считаться не с правилами приличия, вежливости, а с душой других людей, тех, кем Вы по крайней мере дорожите».

«В сердце дома не построил». Перед тем как лечь на лечение, Есенин встретился на Воздвиженке, у входа в Госиздат, с Л. Н. Клейнбортом, своим бывшим наставником.

«Так ли в самом деле изменился, потому ли, что так его меняли меховая шуба и бобровая шапка, но узнал я его не сразу, – вспоминал позднее Лев Наумович. – И он поздоровался со мной официально. Что-то чужое было в лице, припудренном, как у актёра, в волосах, завитых у парикмахера. И лишь когда я подошёл к нему, печальная тревога сдавила мне сердце. Он был испит. Волосы редели. Во всей осанке было что-то больное…»

Впервые Клейнборт, литературный критик и публицист, встретился с Сергеем Есениным восемь лет назад, когда поэт перебрался из Москвы в Петербург. Тогдашнее впечатление было иным: «Синие глаза, в которых было больше блеска, чем тепла, улыбались. Черты лица совсем девичьи. В то время как волосы его были цвета ржи, брови у него были тёмные. Он весь дышал здоровьем».

Видя отчуждённость Есенина, Лев Наумович вошёл в издательство и стал подниматься по лестнице. Вдруг на его плечо легла чья-то рука, обернулся – Сергей.

– Эк вы гоните! – воскликнул Сергей.

Затем спросил адрес, по которому остановился Клейнборт, и обещал навестить его завтра вечером. Но на другой день они опять встретились на Воздвиженке:

«Я входил, он выходил из Госиздата. Но это был уже другой человек. Улыбаясь прежней улыбкой, он взял меня под руку и повёл вниз.

В забвенье канули года.

Вослед и вы ушли куда-то…

Цитировал он собственные стихи. Он был весь нараспашку, какой-то лёгкий. Я предложил ему позавтракать где-нибудь неподалёку. Он тотчас же согласился, повёл меня в ресторан.

В утренние часы в ресторане почти никого не было. Само заведение показалось чистым, даже нарядным для тех лет. Играл струнный оркестр. Поэт и критик сели у огромных окон, через которые на столики, цветы и лакеев во фраках лился зимний свет. Закурив, Есенин заговорил первым:

– Давно, давно я хотел с вами повидаться. Здорово изменился я? Здорово, Лев Максимович[65].

Клейнборту не хотелось огорчать Сергея, но тот всё прочёл в его взгляде.

– Ох, ох, – сказал он, – чувствую, весь мой домишко разнесётся, всё у меня прахом пойдет. А верно: прошли мои красные дни. И вдруг без перехода: «Теперь любовь моя не та…

Это была начальная строка стихов, в которых Есенин, обращаясь к Н. Клюеву, укорял его в том, что он

Сердце выпеснил избе,

Но в сердце дома не построил.

И тот, кого ты ждал в ночи,

Прошёл, как прежде, мимо крова.

О, друг, кому ж твои ключи

Ты золотил поющим словом?

В прозе Сергей Александрович как-то равнодушно и отстранённо сообщил о том, что его пути с Клюевым разошлись и что Николай теперь гроб. Нечто подобное рассказывал и Клюев о «Серёженьке»:

– Ведь он уже свой среди проституток, гуляк, всей накипи. Зазорно вместе пройтись по улице!

Выпив пару-другую рюмок водки Есенин заговаривал о своей заграничной поездке. Ни Берлин, ни Лондон, ни Нью-Йорк не произвели на него никакого впечатления. Мировые города он воспринял враждебно и позднее в воспоминаниях («В стихах его была Русь») Клейнборт писал: «Что-то зловещее, враждебное для него было в исчадиях техники, индустрии. Тоска пряталась под асфальтом, тоска по первозданному, по тому, что душу облекает в плоть, но что забываешь под этот грохот, под этот выдуманный свет».

Отвлекая Есенина от невесёлых дум, Лев Наумович спросил его о деревне. Сергей Александрович сразу оживился:

– Приедешь бывало… – задумался. – Кругом снега, а ночи чёрные-чёрные, кажется, конца им нет и не будет. Заснёшь как убитый. И вдруг проснёшься среди ночи. Прислушаешься. Тишина такая. Кажется ты один на белом свете. Нет, не один. Что-то дышит ещё, что-то бродит под окнами, не оставляя следа; что-то живёт в этой жути, но жизнью не нашей, чуткой человеку. И вместе с тем и над всем этим что-то звенит, звенит, звенит…

Прервав свои грёзы, Есенин осведомился о домашних Клейнборта – жене и собаке. Порадовать вопрошавшего было нечем: супруга умерла, и от Трезора остался только небольшой холмик в саду дачи.

– Как далёко всё это, – вздохнул Сергей Александрович, и грусть о прошлом засветилась в его глазах.

Так и расстались на минорной ноте.

Болезни «русские» и иные. 17 декабря Есенин лёг в профилактический санаторий имени Шумского на Б. Полянке, 52. Это было лечебное заведение, похожее на пансионат. Сергею Александровичу предоставили большую светлую палату в четыре окна. Первым его посетил старый приятель Рюрик Ивнев.

Во время разговора они сидели у окна. Вдруг Сергей Александрович перебил гостя на полуслове и, перейдя на шёпот, опасливо оглядываясь по сторонам, сказал:

– Перейдём отсюда скорей. Здесь опасно, понимаешь? Мы здесь слишком на виду, у окна…

Ивнев с удивлением смотрел на друга; Есенин, не замечая этого, отвёл его в угол комнаты.

– Ну вот, – сказал он, сразу повеселев, – здесь мы в полной безопасности.

– Но какая же может быть опасность? – опять удивился гость.

– О, ты ещё всего не знаешь. У меня столько врагов. Увидели бы в окно и запустили бы камнем. Ну и в тебя могли бы попасть. А я не хочу, чтобы ты из-за меня пострадал.

Тут Ивнев понял, что у его друга что-то вроде мании преследования, и перевёл разговор на другую тему. Есенин охотно перешёл к рассказу о толстом журнале, который собирался издавать, а об издании имажинистов «Гостиница для путешествующих в прекрасное» заявил:

– Пусть Мариенгоф там распоряжается как хочет. Я ни одной строчки стихов туда не дам. А ты… ты как хочешь, я тебя не неволю. Всё равно в моём журнале ты будешь и в том и в другом случае. Привлеку в сотрудники Ванечку Грузинова. Он хороший мужик. Это не то что многие… да ну их… и вспоминать не хочу. Грузинов хорошо разбирается в стихах, из него бы критик вышел дельный и, главное, честный. Не юлил бы хвостом. И стихи у него неплохие, есть из чего выбрать для журнала. Правда, любит мудрить иногда, но это пройдет, да и кто в этом не грешен.

– Знаешь что, – сказал он вдруг, – давай образуем новую группу: я, ты, Ванечка Грузинов…

Есенин назвал ещё несколько фамилий (крестьянских поэтов). Ивнев ответил ему, что группы и школы можно образовывать только до двадцати пяти лет, а после этого возраста можно оказаться в смешном положении. Сергею Александровичу это понравилось. Он засмеялся, но через минуту продолжал в том же духе:

– Я имажинизма не бросал, но я не хочу видеть этой «Гостиницы», пусть издает её кто хочет, а я буду издавать «Вольнодумец».

Потом он вдруг, без всякой видимой причины, опять впал в какое-то нервное состояние, опустив голову, задумался и проговорил сдавленным голосом:

– Всё-таки сколько у меня врагов! И что им от меня надо? Откуда берётся эта злоба? Ну, скажи, разве я такой человек, которого надо ненавидеть?

Р. Ивнев как мог успокоил друга, но ушёл от него в подавленном состоянии.

В это нелёгкое для Есенина время «засветилась» Райх, которая вознамерилась изменить фамилию детей. Конечно, Сергею Александровичу радости это не доставило, но поднимать шума не стал, ограничившись следующим посланием к бывшей супруге:

«Зинаида Николаевна, мне очень неудобно писать Вам, но я должен.

Дело в том, что мне были переданы Ваши слова о том, что я компрометирую своей фамилией Ваших детей и что вы намерены переменить её.

Фамилия моя принадлежит не мне одному. Есть люди, которых Ваши заявления немного беспокоят и шокируют, поэтому я прошу Вас снять фамилию с Тани, если это ей так удобней, и никогда вообще не касаться моего имени в Ваших соображениях и суждениях.

Пишу я Вам это, потому что увидел: правда, у нас есть какое-то застрявшее звено, которое заставляет нас иногда сталкиваться. Это и есть фамилия…

Совершенно не думая изменять линии своего поведения, которая компрометирует Ваших детей, я прошу Вас переменить мое имя на более удобное для Вас, ибо повторяю, что у меня есть сёстры и братья, которые носят фамилию, одинаковую со мной, и всякие Ваши заявления, подобные тому, которое Вы сделали Сахарову, в семье вызывают недовольство на меня и обиду в том, что я доставляю им огорчение тем, что даю их имя оскорблять такими заявлениями, как Ваше.

Прошу Вас, чтоб между нами не было никакого звена, которое бы давало Вам повод судить меня, а мне обижаться на Вас: перемените фамилию Тани без всяких реплик в мой адрес, тем более потому, что я не намерен на Вас возмущаться и говорить о Вас что-нибудь неприятное Вам» (6, 162).

Есенин не собирался ни каяться в своей разгульной жизни, ни менять её на другую. Но объяснение с бывшей супругой разворошило в нём прошлое, разбередило душу. И не ему ли мы обязаны рождением следующих строк поэта:

Грубым даётся радость.

Нежным даётся печаль.

Мне ничего не надо,

Мне никого не жаль.

Жаль мне себя немного,

Жалко бездомных собак.

Эта прямая дорога

Меня привела в кабак…

В профилактории Есенин находился на особом положении: отдельная комната, особое внимание медицинского персонала, интерес к нему многих. Отвечая на заботу врачей и сестёр, Сергей Александрович устроил для них вечер, на котором читал стихи. Ф. Гущин, работник профилактория вспоминал:

– В один из последних дней декабря, когда на дворе бушевала метель, собрались мы в тёплом и уютном зале лечебницы, и Есенин начал читать свои лирические произведения. Неожиданно погас свет, но голос чтеца продолжал звучать, а наши взоры оставались прикованными во тьме к тому месту, где продолжал стоять поэт. Вот одна из медсестёр задорно крикнула: «Москву кабацкую!» Есенин прочёл и её. Аудитория, очарованная замечательным мастерством чтеца, громом аплодисментов сопровождала каждое стихотворение.

В профилактории Сергей Александрович начал работу над статьёй «Россияне». Симптоматичен её зачин:

«Россияне!

Не было омерзительнее и паскуднее времени в литературной жизни, чем время, в которое мы живём. Тяжёлое за эти годы состояние государства в международной схватке за свою независимость случайными обстоятельствами выдвинуло на арену литературы революционных фельдфебелей, которые имеют заслуги перед пролетариатом, но отнюдь не перед искусством.

Выработав себе точку зрения общего фронта, где всякий туман может казаться для близоруких глаз за опасное войско, эти типы развили и укрепили в литературе пришибеевские нравы.

– Рр-а-сходись, – мол, – так твою так-то! Где это написано, чтоб собирались по вечерам и песни пели?

Некоторые типы, находясь в такой блаженной одури и упоённые тем, что на скотном дворе и хавронья сходит за царицу, дошли до того, что и впрямь стали отстаивать точку зрения скотного двора».

Анализируя общее положение в отечественной литературе, Есенин сделал кардинальный вывод: «пролетарскому искусству грош цена».

В конце января Есенина выписали из профилактория, а 9 февраля он был уже в Шереметьевской больнице (ныне Институт скорой помощи имени Н. В. Склифосовского) – сильно поранил руку. Рана была большая и глубокая, повреждены связки[66]. Но через неделю стало ясно, что опасности для жизни нет, и Сергея Александровича стали готовить к выписке. Тогда Бениславская обратилась к Г. М. Герштейну, наблюдавшему Есенина, с просьбой ещё подержать его в больнице, так как условия там были хорошие:

«Вообще в Шереметьевской больнице было исключительно хорошо, несмотря на сравнительную убогость обстановки. Там была самая разнообразная публика, начиная с беспризорника, потерявшего ногу под трамваем, кончая гермафродитом, ожидавшим операцию. Сергей Александрович, как всегда в трезвом состоянии, всеми интересовался, был спокойным, прояснившимся, как небо после слякотной серой погоды. Иногда появлялись на горизонте тучи, после посещения Сергея Александровича его собутыльниками, кажется умудрявшимися приносить ему вино даже в больницу. Тогда он становился опять взбудораженным, говорил злым низким голосом, требовал, чтобы его скорей выписывали».

Есенин, сблизившись с Бениславской в конце сентября, уже поостыл и думал о том, как и куда уйти от неё. Обнадёживающую весть по этому вопросу принесли ему А. Берзинь и М. Ройзман: «В то время Сергея очень мучили жилищные условия, и вопрос об отдельной комнате был для него самым насущным. В этот день выяснилось, что у него будет отдельная комната. Это успокоило его».

Оберегая любимого от алчущей оравы его лжедрузей, Бениславская с помощью А. Берзинь устроила перевод Сергея Александровича в Кремлёвскую больницу. Там он написал стихотворение «Годы молодые с забубенной славой…», в котором отразил свой сегодняшний день:

Встал и вижу: что за чёрт – вместо бойкой тройки,

Забинтованный лежу на больничной койке.

И заместо лошадей по дороге тряской

Бью я жёсткую кровать мокрою повязкой.

На лице часов в усы закрутились стрелки.

Наклонились надо мной сонные сиделки.

Наклонились и хрипят: «Эх ты: златоглавый,

Отравил ты сам себя горькою отравой.

Мы не знаем, твой конец близок ли, далёк ли, —

Синие твои глаза в кабаках промокли».

В Кремлёвской больнице Есенина навестили журналистка Я. М. Козловская и писательница C. С. Виноградская. Последняя вспоминала:

«Есенин рассказывал про Шереметьевскую больницу, где ему полюбился какой-то беспризорный, хорошо распевавший песни, потом стал стихи читать. Последним он прочитал стихотворение „Годы молодые с забубенной славой…“.

Он не читал его, он хрипел, рвался изо всех сил с больничной койки, к которой он был словно пригвождён, и бил жёсткую кровать забинтованный рукой. Перед нами был не поэт, читающий стихи, а человек, который рассказывал жуткую правду своей жизни, который кричал о своих муках.

Ошеломлённые, подавленные, мы слушали его хрип, скрежет зубов, неистовые удары рукой по кровати и боялись взглянуть в эти некогда синие, теперь поблёкшие и промокшие глаза.

Он кончил, в изнеможении опустился на подушки, провёл рукой по лицу, по волосам и сказал: „Это стихотворение маленькое, нестоящее оно“.

Мы высказали своё мнение.

– Значит, оно неплохое? – спросил он.

Такие вопросы он задавал по поводу самых прекрасных его стихотворений. И спрашивал он искренне. Он действительно не знал, хорошо или плохо то, что он написал. И не раз ему открывали глаза на какое-нибудь его стихотворение.

Больше того, он не понимал, не чувствовал, до чего хорошо то, что он пишет. Лишь после того, как Качалов прочитал ему его стихи, он сказал: „А я и не знал, что у меня такие хорошие стихи“.

Стихи свои он любил, дорожил ими, пока писал. Когда стихотворение бывало уже написано и напечатано, оно для него чужое было.

– Не моё это, чужое уже, когда написано.

Когда ему говорили, что он должен быть счастливейшим в мире человеком, так как пишет прекраснейшие в мире стихи, он отвечал:

– Но мне-то что с того? Что мне остаётся? Вот вырву из себя, напишу, оно и ушло от меня, и я остался ни с чем. Ведь при мне ничего не осталось.

Говорил он это зло, с каким-то остервенением. Он чувствовал себя мучеником своих же стихов… Он злился за то, что все свои мысли, все свои чувства выливал в стихах, не оставляя тем самым ничего для себя.

Не писать он не мог. А в промежутках между писанием он хворал, пил. Вне стихов ему было скучно. Они словно высасывали из него все соки».

Перед выходом из больницы Есенин «забузил» – не хотел возвращаться в Брюсовский переулок. Галина Артуровна мужественно приняла этот удар и с достоинством ответила на него:

– Вы ничем мне не обязаны. Если вы почему-либо не хотите возвращаться ко мне на Никитскую – не бойтесь, скажите только прямо. Помните, что вы свободны, и я никак и никогда не посягну на вашу свободу.

По настоянию А. Берзинь некоторое время Сергей Александрович пожил у И. В. Вардина. Критик и публицист, деятель РАППа[67], человек ответственный и суровый, он сразу запросил у Бениславской список собутыльников поэта и обещал поставить вопрос об их высылке из Москвы. В квартире Иллариона Виссарионовича Есенин написал своё потрясающее «Письмо матери».

4 апреля у Вардина собралась небольшая компания: сестра Есенина Катя, И. Приблудный и его невеста Н. Милонова, Маргарита Лившиц. Весь вечер всё своё внимание Есенин уделял Рите. Когда гости расходились по домам и И. Приблудный зажёг в прихожей свет, они увидели Сергея Александровича, обнимавшего Риту, которая пыталась зарыться в висевшей на вешалке одежде. Словом, как писал сам поэт:

Много женщин меня любило,

Да и сам я любил не одну.

Сказка Бениславской кончилась, приближалась трагедия.

Есенин познакомился с Ритой в Харькове в 1920 году, тогда ей было шестнадцать лет. За прошедшее время она сильно изменилась. Из застенчивой девушки Рита превратилась в женщину не стесняющуюся своих чувств. 28 апреля она писала поэту:

«Сергей Александрович, дорогой, родной!

Вчера была большая радость. Галя позвонила и передала о Вас хорошие вести. Сразу легче на душе стало. А до того, каюсь, я очень беспокоилась…»

Летом Сергей Александрович встретился с Лившиц в Ленинграде и подарил ей книгу «Москва кабацкая» с дарственной надписью «Милой и любимой Рите. С. Есенин. 26 июля 1924 г.».

Как и Бениславскую, Сергей Александрович приобщил к своей работе Риту. Она помогала ему в издательских делах, выполняла отдельные поручения. 18 сентября писала поэту в Баку:

«Сергей Александрович, милый, родной!

Опять мои предсказания сбылись. От Вас ни звука. А я хожу по пустой, гадкой Москве и всё гадаю, где Вы, что с Вами и как.

Приехала Яна, рассказывала про Вас, говорит, что Вы, хороший человек, работаете. От этого сразу хорошо стало. Как я хотела бы сейчас очутиться там с Вами! Поправляйтесь как следует. Вам ещё тут в Москве придётся делами заняться…

Напишите всё-таки о себе. Что собираетесь делать? Куда поедете? Приедете ли Вы к своему рождению? Хотя если Вам там хорошо и Вы отдыхаете, то не торопитесь в Москву.

С Катей я вижусь часто, и вместе с ней Вас вспоминаем ежесекундно. Пусть бы Вы хоть раз вспомнили и написали (я на Вас, признаюсь, немного сердита). Ну, это совсем неважно. Будьте только здоровы. Целую Вас крепко, люблю.

Ваша Рита.

Жду ответа на деловую часть».

Из последней фразы письма Лившиц можно заключить, что за четыре с половиной месяца её отношения с Есениным окончательно перешли на деловую основу. Об этом же говорит и ответ поэта, вдруг проявляющего заботу о сестре Риты (письмо из Тифлиса от 20 октября):

«Милая Рита! Спасибо за письмо и вырезки, которые Вы послали Вардину для передачи под каким-нибудь соусом мне…

Как живёте? Как Женя? Вышла ли она замуж? Ведь ей давно пора. Передайте ей, что она завянет, как трава, если не выйдет. При её сурьёзности это необходимо.

Целую и обнимаю Вас».

В Ленинграде. Только Сергей Александрович вышел из Кремлёвской больницы, как ввязался в драку с братьями Нейман, а 6 апреля устроил бучу в Малом театре. Первый инцидент сошёл ему с рук, а по второму завели дело. Спасаясь от преследования органов правосудия, Есенин 12 апреля уехал в Ленинград. О появлении поэта в северной столице Л. Клейнборт говорил:

– Не успел он сойти с Октябрьского вокзала, как рассказывали уже про дебош, который он устроил в квартире Ходотова. Сидя рядом с артисткой, он, – уже во хмелю, – сказал ей из ряда выходящую сальность. Кто-то закатил ему пощёчину. Есенин, понятно, ответил, и началась драка. Но не так-то легко было с ним справиться. К тому же и гости Ходотова снисходили к нему… Наконец, улучив момент, он содрал скатерть со стола, перебив всё, что стояло на нём.

Следующий инцидент произошёл в одном из притонов города.

«Здесь уже с ним не церемонились, – отмечал тот же Клейнборт. – Избив до потери сознания, его сбросили со второго этажа вниз. Быть может, и прикончили бы, если бы кто-то не опознал его в лицо».

Актёр В. С. Чернявский вспоминал о Есенине этого времени как о человеке, терзаемом противоречиями тогдашней жизни:

«Он вдруг пришёл в страшное, особенное волнение:

– Не могу я, ну как ты не понимаешь, не могу я не пить. Если бы не пил, разве мог бы я пережить всё это, всё…

Чем больше он пил, тем чернее и горше говорил о современности, о том, „что они делают“, о том, что его „обманули“.

В этом потоке жалоб и требований был и невероятный национализм, и ненависть к еврейству, и опять „весь мир с аэроплана“ и „нож в сапоге“, и новая, будущая революция, в которой он, Есенин, не стихами, а вот этой рукой будет бить, бить… Кого? Он сам не мог этого сказать. Он опять говорил, что „они повсюду, понимаешь, повсюду“, что „они ничего, ничего не оставили“, что он не может терпеть („Ненавижу, Володя, ненавижу“). И неизвестно было, где для него настоящая правда – в этой кидающейся, беспредметной ненависти или лирической примирённости его стихов об обновлённой родине» (6, 564).

«Слава» о похождениях поэта дошла до Москвы. Обеспокоенная Рита Лившиц писала Есенину 28 апреля:

«Сергей Александрович, дорогой, родной!

Я очень беспокоилась. Всякие дурные мысли в голову приходили. И даже чуть было не сорвалась в Питер. В Питер мне и сейчас ещё хочется поехать, только я уже успокоилась немного.

Очень хочется знать о Вас побольше. Если бы Вы написали, то доставили бы нам всем очень большую радость. Кажется, скоро выходит книжка. Пришлите её, Сергей Александрович, обязательно. Напишите, как вы думаете: долго ли пробудете в Питере и куда поедете.

Ваша Рита».

Лившиц напрасно беспокоилась: как это ни удивительно, скандалы взбадривали поэта, выводили (пока выводили) из упаднического настроения и обиды на всё и всех. 14 апреля в Зале Лассаля (бывшее помещение Городской думы) состоялся авторский вечер поэта. И. Романовский, устроитель вечера, так описал его:

«Время, назначенное для открытия вечера, уже наступило. Поэта нет. Зал пока терпеливо ждёт. Минуты бегут. Пока в зале слышен лишь обычный негромкий шум, шорох, откашливания. Наконец, кто-то нетерпеливо выкрикивает: „Пора!“, кто-то стучит, за ним второй, третий. Ещё две-три минуты – и весь зал кричит, шумит, требует начинать.

И в этот момент за кулисами появляется Есенин. Но в каком виде…

Минут через семь-восемь поэт, умытый, причёсанный, с уже повязанным галстуком и как будто отрезвевший, выходит на сцену. Его встречают довольно жидкими аплодисментами. Видно, многие ещё сердятся за безобразную задержку. Наконец, в зале воцаряется тишина.

Есенин поднимает руку, приглашая зад умолкнуть, и начинает читать. Не помню, убей меня бог, не помню, с какого стихотворения он начал. Я был в таком состоянии, что ничего уже не мог воспринимать. Помню только, что уже первое стихотворение было покрыто дружными аплодисментами. Читал Есенин, как всегда, превосходно, очень выразительно и напевно, подчёркивая музыку стиха.

Читал он долго, и не было ни одного стихотворения, которое разочаровало бы публику. Аплодисменты всё нарастали, и вечер кончился полным триумфом. Есенин несколько раз выходил раскланиваться с аплодирующим залом, благодарил за тёплую встречу и, наконец, почти умоляющим тоном произнёс:

– Спасибо! Простите, больше не могу! – и показал рукой на горло.

Публика стала расходиться.

Минут через десять мы вместе с Есениным вышли через служебный вход. Стоило нам лишь приотворить дверь и показаться на пороге, как нас встретил оглушительный шум и визг. У служебного выхода поджидала Есенина толпа восторженных слушателей, главным образом девиц. Они дружно ринулись на поэта, подняли его на руки и понесли. Одну из поклонниц озарила „светлая“ мысль – она стала расшнуровывать один из ботинков Есенина, желая, видимо, унести с собой шнурок в качестве сувенира. Её пример вдохновил другую почитательницу поэтического таланта Есенина, она решила снять с поэта галстук, воспользовавшись его беспомощным состоянием на руках у поклонников и поклонниц. Энергичная девица ухватилась за нижний конец галстука и сильно потянула его к себе. В результате возникла удавная петля. Есенин стал задыхаться, лицо его побагровело. Я закричал на эту поклонницу, приказал ей немедленно отпустить галстук. Но она не обратила на мои слова ни малейшего внимания. Тогда я, испугавшись, как бы она совсем не удавила поэта, резко и сильно ударил её по руке, она вскрикнула и выпустила галстук. Вот так донесли на руках Есенина до гостиницы. Поклонники хотели внести его в номер, но швейцар и служащие гостиницы заставили их разойтись».

В письме Бениславской Сергей Александрович сообщал: «Вечер прошёл изумительно. Меня чуть не разорвали».

Следующее выступление поэта было в Самодеятельном театре. В. С. Чернявский, один из друзей Есенина, выразился по его поводу коротко, но ёмко:

«Вечер превратился в настоящую бурю восторга. В Самодеятельном театре Сергей Александрович прилюдно отрёкся от приставших к нему ярлыков: «Я не крестьянский поэт и не имажинист, я просто поэт».

В Ленинграде Есенин вначале жил в гостинице «Европейская» в одном номере с молодым поэтом В. И. Эрлихом. Вольф Иосифович вспоминал об одном из вечеров, проведённых с Сергеем Александровичем:

«Есенин лёжа правит корректуру „Москвы кабацкой“.

– Интересно!

– Свои же стихи понравились?

– Да нет, не то! Корректор-дьявол второй раз в „рязанях“ заглавную букву ставит! Что ж он думает, я не знаю как Рязань пишется?

– Это ещё пустяки, милый! Вот когда он пойдёт за тебя гонорар получать…

– Ну, уж это нет! Три к носу, не угодно ли? – Пальцы левой руки складываются в комбинацию.

Кончив корректуру, он швыряет её на стол и встаёт с дивана.

– Знаешь, почему я – поэт, а Маяковский так себе – непонятная профессия? У меня родина есть! У меня – Рязань! Я вышел оттуда и, какой ни на есть, а приду туда же! А у него – шиш! Вот он и бродит без дорог, и ткнуться ему некуда. Ты меня извини, но я постарше тебя. Хочешь добрый совет получить? Ищи родину! Найдёшь – пан! Не найдёшь – всё псу под хвост пойдёт! Нет поэта без родины…

Все они думают так: вот – рифма, вот – размер, вот – образ, и дело в шляпе. Мастер. Чёрта лысого – мастер! Этому и кобылу научить можно! Помнишь „Пугачёва“? Рифмы какие, а? Все в нитку! Как лакированные туфли блестят! Этим меня не удивишь. А ты сумей улыбнуться в стихе, шляпу снять, сесть – вот тогда ты мастер. Они говорят – я от Блока иду, от Клюева. Дурачьё! У меня ирония есть. Знаешь, кто мой учитель? Если по совести… Гейне – мой учитель! Вот кто!»

В Ленинграде Есенин находился около месяца. Там он написал стихотворение «К Пушкину», а в альманахе «Круг» был напечатан фрагмент из поэмы «Гуляй поле» – «Ленин»:

Для нас условен стал герой,

Мы любим тех, что в чёрных масках,

А он с сопливой детворой

Зимой катался на салазках.

И не носил он тех волос,

Что льют успех на женщин томных, —

Он с лысиною, как поднос,

Глядел скромней из самых скромных.

Застенчивый, простой и милый,

Он вроде сфинкса предо мной.

Я не пойму, какою силой

Сумел потрясть он шар земной?

Но он потряс…

«Играем Пушкина». Через три дня после того, как Есенин покинул Ленинград, Надя Вольпин родила там сына, которого поэт так и не увидел. А 15 мая 1924 года умер Александр Ширяевец, лучший друг Сергея Александровича.

«Придя ко мне с этой печальной вестью, – вспоминал журналист И. И. Старцев, – Есенин повалился на диван, разрыдался, заметив сквозь слёзы:

– Боже мой, какой ужас! Пора и мне собираться в дорогу».

Укладываясь спать, он настойчиво просил жену разбудить его как можно раньше. Утром он попросил нашить ему на рукав траур. Собрал на похороны Ширяевца всех близких знакомых, пригласил священника. Вечером в «Стойле» сообщил находившейся в кафе публике о смерти своего лучшего друга и горько заметил:

– Оживают только черви. Лучшие существа уходят навсегда и безвозвратно.

Днём Сергей Александрович побывал в Народном комиссариате просвещения. Потом рассказывал:

– Даёшь оркестр, – говорю. А они мне:

– Нет у нас оркестра!

– Даёшь оркестр, не то с попами хоронить буду! Дали.

Смерть Ширяевца сблизила Есенина с В. Т. Кирилловым, автором известного стихотворения «Мы»:

Во имя нашего завтра —

Сожжём Рафаэля,

Разрушим музеи,

Растопчем искусства цветы.

«Помню, – писал Владимир Тимофеевич, – в день смерти Ширяевца в Доме Герцена шёл литературный вечер, устроенный какой-то группой. Неожиданно в зале появляется Есенин. Его просят прочесть стихи. Он соглашается, но предварительно произносит слово о Ширяевце, в котором рисует его как прекрасного поэта и человека. Затем читает несколько последних стихотворений, в том числе „Письмо матери“:

Ты жива ещё, моя старушка?

Жив и я. Привет тебе, привет!

Пусть струится над твоей избушкой

Тот вечерний несказанный свет.

В день похорон Ширяевца Сергей Александрович заговорил о своей смерти:

– Я скоро умру. Ты обязательно приходи меня хоронить».

Перед лицом смерти человека близкого Есенину его слова обретали особый смысл и значение; да и сам вид поэта не внушал оптимизма:

«Есенин заметно увядал физически. Лицо его, прежде светлое и жизнерадостное, подёрнулось мглистыми, пепельными тенями. Голос потерял свою первоначальную чистоту и звонкость, стал хриплым и заглушённым. Как-то по-новому глядели немного выцветшие глаза. Он стал производить впечатление человека, опалённого каким-то губительным внутренним огнём.

…Но вот гроб опущен в могилу. Начались прощальные речи. Неожиданно эти речи приняли полемический характер, ораторы стали пререкаться и спорить. Это было нелепо. Вдруг над самой могилой Ширяевца, в свежей весенней зелени берёз громко запел соловей. Ораторы умолкли, взоры всех обратились вверх к невидимому певцу, так чудесно и своевременно прекратившему ненужные споры. Есенин стоял светлый и радостный и по-детски улыбался».

Скромные поминки проходили тоже в доме московских литераторов.

«Похоронив друга, – вспоминал С. М. Городецкий, – собрались в грязной комнате Дома Герцена, за грязным, без скатерти, столом над какими-то несчастными бутылками. Пришибленные, с клубком в горле, читали стихи про Ширяевца. Когда я прочёл своё, Сергей судорожно схватил меня за руку. Что-то начал говорить: „Это ты… замечательно…“ И слёзы застлали ему глаза. И восхищало его, что бурный спор в речах над могилой Ширяевца закончился звонкой и долгой песнью вдруг прилетевшего соловья».

Сам Сергей Александрович посвятил памяти друга следующие щемящие строчки, в которых отразились его собственные душевные муки:

Мы теперь уходим понемногу

В ту страну, где тишь и благодать.

Может быть, и скоро мне в дорогу

Бренные пожитки собирать.

Милые берёзовые чащи!

Ты, земля! И вы, равнин пески!

Перед этим сонмом уходящим

Я не в силах скрыть своей тоски.

Много дум я в тишине продумал,

Много песен про себя сложил,

И на этой на земле угрюмой

Счастлив тем, что я дышал и жил.

Счастлив тем, что целовал я женщин,

Мял цветы, валялся на траве,

И зверьё, как братьев наших меньших,

Никогда не бил по голове.

* * *

6 июня 1924 года вся страна отмечала 125-летие со дня рождения А. С. Пушкина. Готовиться к этому светлому празднику начали загодя, Есенин за полтора года до юбилея уже «играл в Пушкина». Вот свидетельства современников.

И. В. Грузинов: «1923 год. Осень. Час ночи. Идём по Тверской. Есенин в Пушкинском испанском плаще, в цилиндре. Играет в Пушкина. Немного смешон. Но в данную минуту он забыл об игре. Непрерывно разговариваем. Вполголоса: о славе, о Пушкине. Ночь на переломе. Хорошо, что есть городской предутренний час тишины. Хорошо, что улицы пустынны. Козицкий переулок. Есенину прямо. Мне направо. На углу останавливаемся. На прощанье целуем друг у друга руки: играем в Пушкина и Баратынского».

А. К. Воронский: «Морозной зимней ночью на Тверской я увидел его вылезающим из саней. На нём был цилиндр и пушкинская крылатка, свисающая с плеч почти до земли. Она расползалась, и Есенин старательно закутывался в неё. Он был ещё трезв. Поражённый необыкновенным одеянием, я спросил:

– Сергей Александрович, что всё это означает и зачем такой маскарад?

Он улыбнулся рассеянной, немного озорной улыбкой, просто и наивно ответил:

– Хочу походить на Пушкина, лучшего поэта в мире, – и, расплатившись с извозчиком, прибавил: – Очень мне скучно».

На вопрос журнала «Книга о книгах» «Как вы воспринимаете Пушкина?» Сергей Александрович отвечал:

– Пушкин – самый любимый мой поэт. С каждым годом я воспринимаю его всё больше и больше как гения страны, в которой я живу. Даже его ошибки, как, например, характеристика Мазе-пы, мне приятны, потому что это есть общее осознание русской истории (5, 225).

Памятник А. С. Пушкину. Скульптор А. М. Опекушин

6 июня писатели, построившись в колонну, прошли от Дома Герцена (Тверская, 25) к памятнику Пушкина. Торжество открыл профессор П. Н. Сакулин. Он приветствовал великого поэта от имени благодарных потомков. Затем читали стихи, посвящённые Пушкину, современные поэты. Первому было предоставлено слово Есенину.

«Его ладная фигура, – вспоминал И. Рахило, – окаймлена зеленью венка. Обычно бледное лицо сейчас озарено румянцем волнения. И вероятно, от непривычной торжественности момента он слишком громко, завышенным, звенящим голосом начинает читать свои стихи, обращённые к Пушкину. Он читает их так, будто даёт клятву тому, чей могучий дар стал русской судьбой, кто, преодолев все жестокие превратности, остался „в бронзе выкованной славы“. Есенин читает, вытянув вперёд свои руки и будто дирижируя ими над головами собравшихся:

А я стою, как пред причастьем,

И говорю в ответ тебе:

Я умер бы сейчас от счастья,

Сподобленный такой судьбе.

Как бы подчёркивая глубокий смысл своих слов, он покачивается из стороны в сторону, весь отдавшись проникновенности чтения.

Вечер полон красок и звуков, но нежная светлынь неба полетнему ещё долго не меркнет. Где-то на площади нетерпеливо позванивают остановленные трамваи, но они не могут заглушить напряжённого есенинского голоса, дающего поэтическую клятву великому Пушкину:

Но, обречённый на гоненье,

Ещё я долго буду петь…

Чтоб и моё степное пенье

Сумело бронзой прозвенеть!»

Словесный портрет Есенина этого дня дал писатель М. В. Бабенков:

– В последние встречи мои с Есениным он выглядел необыкновенно приподнятым и возбуждённым. Таким он мне запомнился на пушкинских торжествах, когда, прочтя своё стихотворное обращение к великому поэту, стоял у самого подножия пушкинского памятника. Возбуждение ещё не покинуло его. Глаза лихорадочно блестели. Улыбнувшись мне своей прежней сияющей есенинской улыбкой, он сказал: «Камни души скинаю». С некоторых пор это выражение сделалось условным на нашем с ним языке. Стоял тихий весенний вечер. На площади Страстного монастыря продавали цветы.

Благостную картину пушкинских торжеств Есенин всё-таки подпортил. Вечером в Большом театре шло праздничное заседание, посвящённое великому поэту. В одной из лож театра находился уже подвыпивший почитатель гения и буянил. Его быстро утихомирили, но настроение ближайшему окружению он испортил. Вскоре после этого инцидента Есенин уехал в Ленинград. Вслед ему пошло письмо Бениславской, которую он своими запоями и скандалами довёл до крайности:

«Милый, хороший Сергей Александрович!

Хоть немного пожалейте Вы себя. Вы сейчас какой-то „ненастоящий“. Вы всё время отсутствуете. И не думайте, что это так должно быть. Вы весь ушли в себя, всё время переворачиваете свою душу, свои переживания, ощущения. Других людей Вы видите постольку, поскольку находите в них отзвук вот этому копанию в себе. Вы разучились вникать в мысли, Вашим мыслям несозвучные. Вы по жизни идёте рассеянно, никого и ничего не видя. С этим Вы не выберетесь из того состояния, в котором Вы сейчас. И если хотите выбраться, поработайте немного над собой.

Я сейчас на краю. Ещё немного, и я не выдержу этой борьбы с Вами и за Вас. Вы сами знаете, что Вам нельзя. Я это знаю не меньше Вас. Я на стену лезу, чтобы помочь Вам выбраться, а Вы? Захотелось пойти, встряхнуться, ну и наплевать на всё и на всех. Хожу через силу. Покуда Вы не будете разрушать то, что с таким трудом удаётся налаживать, я выдержу…»

Судьбоносный год (июль 1924 – июнь 1925)

«Москва кабацкая». По-видимому, стенания Галины Артуровны в какой-то мере подействовали. Во всяком случае, на полтора месяца Есенин затих и усиленно трудился. В. И. Эрлих, у которого Сергей Александрович жил, оставил нам дневниковую запись о режиме дня поэта:

«До двенадцати – работает, не вылезая из кабинета. В двенадцать одевается, берёт трость и выходит. Непременный маршрут: набережная, Летний сад, Марсово поле и по Екатерининскому каналу в Госиздат.

В Госиздате сидит у Ионова до трёх, до пяти.

Вечера разные: дома, в гостях.

Понедельник – денег нет. Вторник – денег нет. Среда – денег нет. Четверг – денег нет. И так вторую неделю.

Ежедневно, по очереди, выходим „стрелять“ на обед.

Есенин, весело выуживая из камина окурок:

– А знаешь? Я, кажется, молодею! Ей-богу, молодею!

И слегка растерянно:

– И пить не хочется».

Есенин ехал в Ленинград с целью поработать над задуманной поэмой, о чём сразу оповестил Эрлиха:

– Вот я поэму буду писать. Замеча-а-тельную поэму! Лучше «Пугачёва».

– Ого! А о чём?

– Как тебе сказать? «Песнь о великом походе» будет называться. Немного былины, немного песни, но главное не то! Гвоздь в том, что я из Петра большевика сделаю! Не веришь? Ей-богу сделаю (3, 588).

К концу июля поэма была написана. В ней поэт порицает Петра I и дворян за загубление жизни простых людей, в которых предсказывает им отмщение:

Но с того вот дня[68]

Да на двести лет

Дуракам-царям

Прямо счёту нет.

И все двести лет

Шёл подземный гуд:

«Мы придём, придём!

Мы возьмём свой труд.

Мы сгребём дворян

Да по плеши им,

На фонарных столбах

Перевешаем!»

* * *

Через двести лет,

В снеговой октябрь,

Затряслась Нева,

Подымая рябь.

Утром встал народ

И на бурю глядь:

На столбах висит

Сволочная знать.

Ай да славный люд!

Ай да Питер-град!

Работа-работой, но отшельничество не было в натуре Есенина. 13 июля он участвовал в прогулке в Петергоф морем. «Красная газета» писала об этом мероприятии, устроенном Союзом писателей:

«Было, конечно, и литературное утро, но не только литературное, а и музыкально-артистическое. И опять же, не только „утро“, но и вечер, был и закат солнца на море, даже лунная ночь… И танцы были на палубе, когда „великие писатели земли русской“, вроде Ал. Толстого, Вл. Пяста… Сергея Есенина… пошли кружиться в вихре вальса с „уважаемыми читателями“. Знаменитый Сергей Есенин „соблюл себя“ на сей раз, и потому его стихи имели огромный успех у публики… С обычной сочностью тоже превосходно прочел Ал. Толстой по корректуре свой ещё не напечатанный рассказ, заставив публику хохотать до слёз».

Поэт гулял по Ленинграду, был в Царском Селе, где сфотографировался на пьедестале памятника Пушкину рядом с его бронзовой статуей. Навестил Иванова-Разумника и Клюева. В компании ленинградских имажинистов забрёл в Фонтанный дом, в гости к Анне Ахматовой. Вели себя ленинградцы отвратно, хорошо, что скоро ушли.

«Есенин, – рассказывала Анна Андреевна, – оставшись один, стал вести себя гораздо тише, перестал хулиганить, а заговорил просто, по-человечески. В разговоре ругал власть, ругал всех и вся…»

Царское Село (город Пушкин). С. Есенин с ленинградскими имажинистами

Интересная картина получается: пришёл к большому поэту, к женщине, чтобы хулиганить? При этом понимал, что делает, раз после ухода соратников «заговорил по-человечески». То есть, будучи уже широко известным поэтом, Сергей Александрович не мог проявить своей воли и полностью зависел от богемной среды.

…В первой половине июля в Ленинграде вышла долгожданная книга Есенина «Москва кабацкая». Книга была издана тиражом в 3000 экземпляров. Весь тираж доставили в Москву. Продавалась она в магазине «Маяк», который принадлежал Обществу политкаторжан и ссыльнопоселенцев. Находился он на Петровке, недалеко от Столешникова переулка. Сборник разошёлся менее чем за месяц.

Нездорового шума вокруг «кабацких» стихов было много, но нашлись и критики, которые поняли душу поэта. А. З. Лежнев писал: «„Москва кабацкая“ пользуется репутацией „страшной“, „жуткой“ книги. Здесь есть несомненное преувеличение. В этих „кабацких“ стихах, в сущности, очень мало кабацкого. За „страшным“ названием „Москва кабацкая“ скрываются многие лирические стихотворения, грустные и жалобные. В них совершенно отсутствует поэтизация разгула. Даже немногие действительно „кабацкие“ стихи переполнены возгласами отвращения и самоосуждения».

Снова пьют здесь, дерутся и плачут

Под гармоники жёлтую грусть.

Проклинают свои неудачи,

Вспоминают московскую Русь.

И я сам, опустясь головою,

Заливаю глаза вином,

Чтоб не видеть в лицо роковое,

Чтоб подумать хоть миг об ином…

С Лежневым соглашался И. М. Машбиц-Веров: «Самое кабацтво Есенина какого-то лирического, нежного характера. Даже в самых „кабацких“ стихах Есенина, там, где он рисует себя „пропащим“, которому „не уйти назад“ и т. п. – даже там Есенин остаётся нежным лириком и постоянно вспоминает „низкий дом“, „старого пса“, „май мой синий, июнь голубой“. Такие стихи вряд ли опасны в смысле вредного эмоционального заражения. Они слишком безрадостны и вовсе не представляют разврат заманчивым».

Шум и гам в этом логове жутком,

Но всю ночь напролёт, до зари,

Я читаю стихи проституткам

И с бандитами жарю спирт.

Сердце бьётся всё чаще и чаще,

И уж я говорю невпопад:

«Я такой же, как вы, пропащий,

Мне теперь не уйти назад».

Низкий дом без меня ссутулится,

Старый пёс мой давно издох.

На московских изогнутых улицах

Умереть, знать, судил мне бог.

(«Да! Теперь решено…»)

И тут же этот «пропащий» замечает:

Что-то злое во взорах безумных,

Непокорное в громких речах.

Жалко им тех дурашливых, юных,

Что сгубили свою жизнь сгоряча.

Жалко им, что октябрь суровый

Обманул их в своей пурге.

И уж удалью точится новой

Крепко спрятанный нож в сапоге.

(«Снова пьют здесь, дерутся и плачут…»)

Критик Н. Светлов писал в харбинской газете «Русский голос» по поводу приведённых строк: «Это поёт деревня, обречённая большевиками на гибель, это народ сопротивляется коммунистическим нажимам, отстаивая свою веру и свою волю. Новая удаль накапливается в оторванном от привычного быта бездомном бродяге-хулигане – не крестьянине и не рабочем, – ещё тоскующем в кабаках, но уже разглядевшем в „суровой пурге октября“ очертания своего смертного врага».

Стихотворения цикла «Москва кабацкая» создавались в 1922 году, уже тогда Есенин считал, что Октябрьская революция – это обман народа, что она ничего не дала простым людям. Выход из создавшегося положения он видел «в каком-то ноябре», то есть в новой революции, в бунте народа. Цикл стихотворений о кабацкой Москве многогранен в идейном плане – каждый читатель находил в нём то, что отвечало его взглядам и интересам, – а потому пользовался чрезвычайным успехом у современников поэта.

…Пребывание Есенина в Ленинграде завершилось созданием стихотворения «Русь советская». В. С. Чернявский рассказывал:

«Незадолго до отъезда он утром, едва проснувшись, читал мне в постели только что написанную им „Русь советскую“, рукопись которой с немногими помарками лежала рядом на ночном столике. Я невольно перебил его на второй строчке:

– Ага, Пушкин?

– Ну да! – и с радостным лицом твёрдо сказал, что идёт теперь за Пушкиным» (2, 405).

Главный смысл этого стихотворения выражен в следующей строфе:

Приемлю всё,

Как есть всё принимаю.

Готов идти по выбитым следам,

Отдам всю душу октябрю и маю,

Но только лиры милой не отдам.

Только что – полторы недели назад в разговоре с А. Ахматовой – поэт почём зря крыл советскую власть, и вот уже готов идти по выбитым ею следам! Критик Циклоп (псевдоним не раскрыт) почувствовал фальшь в уверениях поэта и от души «врезал» ему:

«Это красиво, а как поскоблишь, вскроется ложь: ведь душа поэта и есть его лира. Раз эту лиру, то, чем живёшь, прячешь глубоко и только для себя, что же отдаёшь ты Октябрю? Пустоту» («Труд». Баку, 5 окт. 1924).

В целом стихотворение «Русь советская» было принято хорошо, несмотря на то, что автор явно проигнорировал интернациональный уклон политики большевиков его времени:

Но и тогда,

Когда на всей планете

Пройдёт вражда племён,

Исчезнет ложь и грусть, —

Я буду воспевать

Всем существом в поэте

Шестую часть земли

С названьем кратким «Русь».

1 августа Есенин был уже в Москве. После полугодового отсутствия вернулся к Бениславской. Неделю он работал над «Поэмой о 36», посвящённой узникам Шлиссельбурга и царской ссылке:

Много в России

Троп.

Что ни тропа —

То гроб

Что ни верста —

То крест.

До енисейских мест

Шесть тысяч один

Сугроб.

С почти готовой поэмой Сергей Александрович уехал в Константиново и дорабатывал её там. Младшая сестра поэта рассказывала:

– Помню, как часами, почти не разгибаясь, сидел он за столом у раскрытого окна нашей маленькой хибарки. Условия для работы были очень плохие. По существу, их не было совсем. Мы старались не мешать Сергею, но так как дом наш был слишком мал, а амбар служил кладовой, нам приходилось его беспокоить.

Поэма о революционерах-узниках была хорошо встречена критикой: «Свежий советский ветер опахнул большую, творческую душу Есенина, избалованную, искалеченную кабацким надрывом. В струях этого ветра омылось чудесное дарование Есенина, зазвенело новыми песнями. И напрасно Есенин утверждает, что „октябрю и маю“ он „лиры милой“ не отдаст. Он уже отдал её, сам того не замечая».

14 августа Сергей Александрович опять в Москве. Первым, кого он встретил при возвращении в столицу, был И. В. Грузинов, который не сразу узнал Сергея Александровича:

«Вечер. Со мною поэт Х. Идём по Тверской. Идём по направлению к Советской площади[69]. Видим – едет мимо нас на извозчике молодой человек. На вид интеллигентный рабочий, в кепке и чёрном пиджаке. Молодой человек соскакивает с извозчика и подбегает к нам.

– Ба! Да это Есенин! Да как же это так? Почему же мы его не узнали?

Сделал короткую стрижку. Надел какой-то простой костюм, лицо загорелое и обветренное. Даже говор другой.

Не дожидаясь вопросов, Сергей Александрович начал рассказывать о Константинове. При этом размахивал руками и говорил громко – на всю улицу, приукрашивая прелести деревенской жизни.

Ходил ловить рыбу, с сестрой. Сестра у него такая, какой в мире нет. Леща поймал на удочку. Такого леща, что с берега никак нельзя вытащить. Лезет в воду сестра. Полез в воду сам.

– Тяну леща к себе, а он тянет к себе…

Брат у него. Сила! Такого силача нигде нет. Не говори ему поперёк. Убьёт. Рассказ повторяется снова и снова. Брат, сестра, лещ. Сестра, лещ, брат. Лещ, сестра, брат».

Возвращение Есенина из пенат, конечно, решили отметить. Пошли в кафе имажинистов «Мышиная нора». Находилось оно на Кузнецком мосту. Там Сергей Александрович читал стихотворение, написанное в деревне:

Отговорила роща золотая

Берёзовым, весёлым языком,

И журавли, печально пролетая,

Уж не жалеют больше ни о ком.

Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник —

Пройдёт, зайдёт и вновь оставит дом.

О всех ушедших грезит коноплянник

С широким месяцем над голубым прудом.

Через несколько дней тот же И. В. Грузинов записывал: «Угол Тверской и Триумфальной-Садовой. Пивная. Тусклый день. Два-три посетителя. На полу окурки, сырые опилки. Искусственные пальмы. На столиках бумажные цветы. Половые в серых рубахах. У каждого на левой руке грязноватая салфетка».

Словом, не «Метрополь» и не гостиница «Люкс». Так что же привело туда нашего героя и его друзей – Грузинова и А. М. Сахарова? Сергею Александровичу не терпелось познакомить их с новой поэмой «Гуляй поле», посвящённой Гражданской войне:

Страшный год,

Год восемнадцатый.

Тогда маячил пулемёт

Чуть не на каждом плоскогорьи,

И каждое почти село

С другим селом войну вело.

Здесь в схватках, зверски оголтелых,

Рубили красных, били белых

За провиантовый грабёж,

За то, чтоб не топтали рожь.

* * *

Крестьяне! Да какое ж дело

Крестьянам в мире до войны.

Им только б поле их шумело,

Чтобы хозяйство было цело,

Как благоденствие страны.

Народ невинный, добродушный,

Он всякой власти непослушный,

Он знает то, что город – плут,

Где даром пьют, где даром жрут,

Куда весь хлеб его везут,

Расправой всякою грозя,

Ему не давши ни гвоздя.

Кончив читать, Сергей Александрович с детским задором заявил Грузинову:

– Что мне литература? Я учусь слову в кабаках и ночных чайных. Везде. На улицах. В толпе.

Показывая на Сахарова:

– Вот этот человек сделал для меня много. Очень много. Он прекрасно знает русский язык.

Снова, обращаясь к Грузинову:

– Я ломаю себя. Давай мне любую теорию. Я напишу стихи по любой теории. Я ломаю себя.

Пивная работала до двух часов ночи, и приятели не спешили покинуть неприглядное заведение – ждали выступление Марии Артамоновой. Но вот зазвучала «Венгерка». «Из-за кулис, уже танцуя, появляется пленительная цыганка. Её движения плавны, чётки. В линиях вытянутых рук что-то индийское или египетское, каждый жест запоминается. Вся она полна обаяния, всё в ней берёт в полон».

Есенин был поклонником таланта Артамоновой и бывал у неё. Мария жила в Петровском парке, в бывшей даче коннозаводчика Телегина. Цыганка танцевала для Сергея Александровича, а он читал ей стихи и называл Мариулой.

«Это же государство в государстве». 7 сентября Есенин приехал в Баку. В гостинице сразу встретился со старым приятелем Яковом Блюмкиным. И сразу между ними возник конфликт с угрозой оружием. Конфликт был нешуточный, а опасность вполне реальной.

Вот как описывал А. Кацура этого «героя» в книге «В погоне за белым листом» (М., 2000): «Яков Блюмкин, кожаная тужурка, револьвер в кармане, затуманенный кокаином взор. Однажды в табачном дыму достал он из кармана пачку белых бумажек и сказал с философской неторопливостью:

– Что есть человеческая жизнь? Дым и тлен. Какова цена? Вот она вся! – И он показал присутствующим бумаги, подняв их над головой.

Это были бланки на расстрел, заранее подписанные председателем Всероссийской чрезвычайной комиссии.

– Подписано самим Дзержинским? – спросил Осип Мандельштам, поймав взгляд чекиста. – Не верю.

– То есть как? – изумился Блюмкин. – Кому это ты не веришь?

– Тебе, – спокойно отвечал Мандельштам. – Дай взглянуть, тогда поверю.

– Держи. – И царственным жестом чекист протянул поэту всю пачку бумаг.

Сделав вид, что внимательно рассматривает бланки, Мандельштам вдруг остервенело начал рвать их на клочки. Обрывки с лёгким шуршанием падали на пол, а в кафе всё замерло. Блюм-кин достал револьвер.

– Сегодня ты будешь первым, кого я впишу в эту бумагу. У меня ещё кое-что найдётся».

Дело происходило в литературном кафе. Все там знали друг друга, знали и Блюмкина, любителя поэзии. Поэтому кто-то решился выбить револьвер из его рук. Другие стали уговаривать Якова не горячиться: Мандельштам, мол, не от мира сего и вообще тронутый. Уговорили.

У Есенина защитников не было, и он счёл благоразумнее скрыться: в этот же день уехал в Тифлис. На юге (Баку, Тифлис, Батуми) Сергей Александрович прожил полгода, останавливаясь в основном у друзей. 13 сентября написал стихотворение «На Кавказе», в котором объяснял причины, понудившие его расстаться с Москвой:

Они[70] бежали от врагов

И от друзей сюда бежали,

Чтоб только слышать звон шагов

Да видеть с гор глухие дали.

И я от тех же зол и бед

Бежал, навек простясь с богемой,

Зане[71] созрел во мне поэт

С большой эпическою темой.

20 сентября Есенин вернулся в Баку. Это был день памяти 26 бакинских коммунистов, расстрелянных в 1919 году интервентами. Редактор газеты «Бакинский рабочий» П. И. Чагин посетовал на то, что если бы Сергей Александрович вернулся на пару дней раньше, то мог бы написать стихотворение, посвящённое героям-коммунарам. На это Есенин попросил материалы о коммунарах и остался на ночь в кабинете редактора. А утром… «Под утро приезжаю в редакцию и вижу: стихи „Баллада о двадцати шести“ на столе».

Ураганом вскипел

Народ.

На империю встали

В ряд

И крестьянин

И пролетарьят.

Там, в России,

Дворянский бич

Был наш строгий отец

Ильич.

А на Востоке

Здесь

Их было

26.

Через день «Баллада о 26» была опубликована в газете «Бакинский рабочий».

* * *

Как-то Есенин услышал об открытии в Авлабаре, предместье Тбилиси, коллектора для беспризорных и отправился туда с писателем Н. К. Вержбицким. На нём был хороший серый костюм, новая серая шляпа, на ногах начищенные жёлтые туфли. Николай Константинович полагал, что надо бы одеться попроще и сказал об этом поэту:

– Украшайся, украшайся! Смотри, как бы «пацаны» не встретили тебя свистом и камнями. Ведь они могут принять тебя за барина, за буржуя.

– Не беспокойся! – возразил Сергей Александрович, – Поверь мне, что не всегда так бывает, что «по платью встречают».

Коллектор представлял собой грязное и неуютное помещение, в нём находилось до полусотни подростков, которые сидели или лежали на широких нарах. Есенин повелительным движением руки показал, чтобы ему освободили место, и сел среди грязных, завшивевших обитателей коллектора. И сразу началась доверительная беседа.

Сергей Александрович очень правдиво рассказывал, как он сам был беспризорником, голодал и холодал, но всё же нашёл в себе силы расстаться с бродяжничеством. Он нашёл себе работу, выучился грамоте, теперь пишет стихи, их печатают и хорошо платят. Кончив этот «правдивый» рассказ, Есенин достал из кармана пачку дорогих папирос и стал угощать ребят, но не всех, а по своему выбору.

– А ты какие пишешь стихи? – спросил один мальчик. – Про любовь?

– И про любовь, и про геройские дела, разные.

В разговоре Есенин употреблял жаргонные слова, пользовался босяческими интонациями и жестами, но делал это естественно, без тени позёрства. И в ответ на его «искреннее» признание ребята начали рассказывать о своих путешествиях и способах приобретения средств для пропитания. Внимательно слушали внушения Есенина о том, что советская власть не даст им погибнуть от голода и болезней, она их оденет и обует, научит работать и сделает счастливыми людьми.

Есенин и Н. К. Вержбицкий пробыли у беспризорников около часа. Об итогах этого визита Николай Константинович писал:

«Никто не позволил себе ни одной грубой шутки. А когда один совершенно голый и совершенно чёрный от грязи мальчишка слишком близко подошёл к Есенину, на него хором закричали остальные:

– Эй, дурошлёп! Разве не видишь – у человека хорошая роба?! А ты прислоняешься.

Другой мальчуган по просьбе Есенина с большой охотой спел чистым, как слеза, за душу берущим детским голоском песню беспризорников „Позабыт, позаброшен…“.

Провожали нас до дверей всей оравой и кричали вдогонку: „Приходите ещё!“ Мы вышли на улицу порядочно взволнованные».

16 ноября в газете «Заря Востока» было напечатано стихотворение «Русь бесприютная». С первых же строк которого Есенин заявлял о трагичности затронутой им темы:

Товарищи, сегодня в горе я,

Проснулась боль

В угасшем скандалисте!

А далее (после некоторого отвлечения от темы) – о них, о тех, кто сейчас в беде, но должен стать основой будущего страны:

Мальчишки лет семи-восьми

Снуют средь штатов без призора.

Бестелыми корявыми костьми

Они нам знак

Тяжёлого укора.

В них Пушкин,

Лермонтов,

Кольцов,

И наш Некрасов в них,

В них я,

В них даже Троцкий,

Ленин и Бухарин.

Я только им пою,

Ночующим в котлах,

Пою для них,

Кто спит порой в сортире.

О, пусть они

Хотя б прочтут в стихах,

Что есть за них

Обиженные в мире.

Эпизод с коллектором для беспризорных был неслучайным в жизни поэта – его инстинктивно тянуло к миру обездоленных (особенно детей) и обойдённых судьбой. Писатель М. Д. Ройзман оставил воспоминания о таком случае. Как-то он увидел Есенина на Страстном бульваре слушающим мальчика лет десяти, который пел коронную песню беспризорников:

Позабыт, позаброшен,

С молодых юных лет

Я остался сиротою,

Счастья-доли мне нет.

Лицо ребёнка было измазано сажей. На нём был ватник с чужого плеча, внизу словно обгрызанный собаками и разодранный на спине, кое-где просвечивало голое тело. Подросток аккомпанировал себе деревянными ложками и пел простуженным голосом:

Эх, умру, умру я,

Похоронят меня,

И никто не узнает,

Где могилка моя.

Сергей Александрович не сводил глаз с ребёнка. Многие из слушавших подростка узнали поэта и смотрели на него. Лицо Есенина было сурово, брови нахмурены. Он полез в боковой карман пальто и вынул носовой платок. С платком он вытащил кожаную перчатку, которая упала на землю; кто-то поднял её и подал поэту.

Беспризорный между тем откинул полу своего ватника, приподнял левую ногу, всю в ссадинах, и стал на коленке выбивать деревянными ложками дробь, завершая своё выступление:

И никто на могилку

На мою не придёт.

Только ранней весною

Соловей пропоёт.

Спрятав ложки в прореху ватника, беспризорный с протянутой рукой стал обходить слушавших его. Давали деньги, горсть пшена, щепотку соли, обмылок… всё исчезало в мешочке, подшитом к подкладке ватника. Дал деньги и Есенин. На взгляд мальчонки, много. Поэтому он спросил:

– Ещё спеть, дяденька?

– Не надо, – ответил поэт, смахивая слезу.

…Этот эпизод из жизни Есенина относится к осени 1920 года. Но беспризорники ещё долго наводняли московские улицы. Галина Бениславская писала об одной из встреч с ними:

«Идём по Тверской. Около Гнездниковского восемь-десять беспризорников воюют с Москвой. Остановили мотоциклетку. В какую-то „барыню“, катившую на лихаче, запустили комом грязи. Остановили за колёса извозчика, задержав таким образом автомобиль. Прохожие от них шарахаются, торговки в панике, милиционер беспомощно гоняется за ними, но он один, а их много.

– Смотрите, смотрите, – с радостными глазами кричит Сергей Александрович, – да они всё движение на Тверской остановили и никого не боятся. Вот это сила. Вырастут – попробуйте справиться с ними. Посмотрите на них: в лохмотьях, грязные, а всё останавливают и опрокидывают на дороге. Да это ж государство в государстве, а ваш Маркс о них не писал.

И целый день всем рассказывал об этом государстве в государстве».

Об этом позоре цивилизации поэт не забывал ни на минуту:

Россия-мать!

Прости меня,

Прости!

Но эту дикость, подлую и злую,

Я на своём недлительном пути

Не приголублю

И не поцелую.

(«Русь бесприютная»)

* * *

В начале декабря Сергей Александрович по приглашению Л. И. Повицкого приехал в Батуми. Он остановился в гостинице, а когда Лев Иосифович пришёл за ним, разыгралась следующая сцена. Поэт вынес из номера свои чемоданы, и тут на него с громкой руганью накинулся заведующий гостиницей – старый армянин:

– Не пущу чемоданы, заплати деньги!

– Я вам объяснил, – ответил Есенин, – деньги я получу через два-три дня, тогда и заплачу!

– Ничего не знаю! Плати деньги! – кричал на всю гостиницу рассвирепевший старик.

Есенин тоже повысил голос:

– Я – Есенин! Понимаешь или нет? Я сказал – заплачу, значит, заплачу.

На шум вышел из соседнего номера какой-то гражданин. Постоял с минуту, слушая шумную перебранку, и подошёл к заведующему:

– Сколько Есенин вам должен?

Тот назвал сумму.

– Получите! – И неизвестный отсчитал старику деньги.

Старик в изумлении только глаза вытаращил.

Есенин поблагодарил неизвестного и попросил у него адрес, по которому можно вернуть деньги. Тот ответил:

– Мне денег не нужно. Я – редактор армянской газеты в Ереване. Пришлите нам в адрес газеты стихотворение – и мы будем в расчёте.

Этот случай напоминает другой, более ранний, происшедший в Москве. Как-то Есенин ехал на извозчике из Политехнического музея (то есть на Новой площади). Разговорившись с хозяином этого средства передвижения, спросил, знает ли он Пушкина и Гоголя.

– А кто они такие будут, милой? – озадачился извозчик.

– Писатели, на Тверском и Пречистенском бульварах памятники им поставлены.

– А, это чугунные-то? Как же, знаем!

Сергей Александрович редко бывал один. На этот раз оказался вместе с писателем И. И. Старцевым, которому и посетовал на равнодушие современников:

– Боже, можно окаменеть от людского простодушия! Неужели, чтобы стать известным, надо превратиться в бронзу?

То есть можно не ведать о Пушкине. Пока нет ему памятника, но о Есенине должен знать каждый старец даже далёкого Кавказа. Скромностью великий поэт не отличался, а его самомнение зашкаливало до неприличия и раздражало многих в литературных кругах столицы.

«Чувствую себя просветлённым». В Батуми вниманием публики Сергей Александрович не был обижен, но это мешало творчеству. Повицкий вспоминал:

– Его останавливали на улице, знакомились, приглашали в ресторан. Как всегда и везде, и здесь сказалась теневая сторона его популярности. Он по целым дням был окружён компанией весёлых собутыльников.

Жил Есенин у Л. И. Повицкого на окраине города, в местечке, удалённом от шума и суеты. И Лев Иосифович предложил следующее: при уходе на работу он запирает комнату поэта, и тот без помех работает. В три часа они идут обедать. После этого Сергей Александрович волен делать всё, что сочтёт нужным. Есенин согласился, и это пошло ему на пользу. 17 декабря он писал Бениславской:

«Работается и пишется мне дьявольски хорошо. Я один. Вот и пишу и пишу. Вечерами с Лёвой ходим в театр или ресторан. Он меня приучил пить чай, и мы вдвоём с ним выпиваем только две бутылки вина в день[72]. За обедом и за ужином. Жизнь тихая, келейная. За окном кто-то грустно насилует рояль, да Мишка лезет целоваться. Это собака Лёвкина».

Через три дня, ей же: «Я слишком ушёл в себя и ничего не знаю, что я написал вчера и что напишу завтра. Только одно во мне сейчас живёт. Я чувствую себя просветлённым, не надо мне этой глупой шумливой славы. Я понял, что такое поэзия. Я скоро завалю Вас материалом. Так много и легко пишется в жизни очень редко».

10 декабря в газете «Трудовой Батум» были напечатаны стихотворения Есенина «Улеглась моя былая рана…» и «Я спросил сегодня у менялы…».

Я спросил сегодня у менялы,

Что даёт за полтумана по рублю,

Как сказать мне для прекрасной Лалы

По-персидски нежное «люблю»?

Эти стихотворения положили начало циклу «Персидские мотивы», над которым поэт работал по август 1925 года. Стихотворения навеяны отнюдь не Персией, а его поездками по Грузии и Азербайджану. В Персию и Турцию Сергей Александрович рвался, считая это намерение простым и легко осуществимым. 12 октября писал А. А. Берзинь: «Я вас настоятельно просил приехать. Было бы очень хорошо. На неделю могли бы поехать в Константинополь или Тегеран. Погода там изумительная и такие замечательные шали, каких вы никогда в Москве не увидите».

О том же 20 декабря Галине Бениславской: «Мне скучно здесь без Вас, без Шуры и Кати, без друзей. Идёт дождь тропический. Стучит по стёклам. Я один. Вот и пишу, и пишу.

Днём, когда солнышко, я оживаю. Хожу смотреть, как плавают медузы. Провожаю отъезжающие в Константинополь пароходы и думаю о Босфоре.

Увлечений нет. Один. Один. Хотя за мной тут бабы гоняются. Как же? Поэт ведь! Да какой ещё, известный. Всё это смешно и глупо».

Лукавил Сергей Александрович. Сразу по приезде в Батуми он увлёкся девушкой, которую звал «Мисс Оль». Она была начитана и любила литературу, очень хотела выйти замуж за Есенина, но это его не прельщало, и он писал Н. К. Вержбицкому: «Я в эти оглобли не коренник. Лучше так, сбоку, пристяжным. И простору больше, и хомут не трёт, и кнут реже достаётся».

Не очень печалясь, Сергей Александрович переориентировался на учительницу армянской школы Шаганэ Нарсесовну Тальян. Уже на третий день знакомства он посвятил ей стихотворение «Шаганэ ты моя, Шаганэ!». За ним последовало другое – «Никогда я не был на Босфоре». Первое из них было напечатано 1 января 1925 года, второе – 18 января, в нём он стенал:

Я сюда приехал не от скуки —

Ты меня, незримая, звала.

И меня твои лебяжьи руки

Обвивали, словно два крыла.

Я давно ищу в судьбе покоя,

И хоть прошлой жизни не кляну,

Расскажи мне что-нибудь такое

Про твою весёлую страну.

Шаганэ упоминается ещё в трёх стихотворениях поэта. То есть увлечение поэта было довольно сильным, но безуспешным. Мысль об этом проскальзывает в стихотворении «В Хороссане есть такие двери…»:

До свиданья, пери, до свиданья,

Пусть не смог я двери отпереть,

Ты дала красивое страданье,

Про тебя на родине мне петь.

До свиданья, пери, до свиданья.

* * *

Пребывание Есенина на Кавказе оказалось очень плодотворным. Но в нашу задачу не входит разбор всего его творчества. Поэтому кратко коснёмся только произведений биографического плана.

Кавказ радовал поэта богатством природы и своеобразием жизни. Было чем и кем увлечься, но поэт рвался в Россию и тосковал по близким ему людям:

У меня в душе звенит тальянка,

При луне собачий слышу лай.

Разве ты не хочешь, персиянка,

Увидать далёкий синий край?

(«Никогда я не был на Босфоре»)

Первым, о ком вспомнил Сергей Александрович, была Зинаида Райх, бывшая жена и мать двоих его детей. По уверениям современников поэта, любовь к ней он пронёс через всю свою жизнь. Есенин был виноват перед ней с головы до ног (отношение к детям, другие женщины, отношение к ней самой). Память у него была отличная, и, конечно, он всё помнил, червь сомнения в своей правоте сосал, и он пытался оправдаться:

Любимая!

Меня вы не любили.

Не знали вы, что в сонмище людском

Я был как лошадь, загнанная в мыле,

Пришпоренная смелым ездоком.

Не знали вы,

Что я в сплошном дыму,

В разворочённом бурей быте

С того и мучаюсь, что не пойму —

Куда несёт нас рок событий.

В отношении того, что Райх «не любила» Есенина, сошлёмся на свидетельство современницы. Когда в Доме печати прощались с покойным, Зинаида Николаевна, не помня себя кричала: «Ушло наше солнце!» И это при сотнях свидетелей и муже, стоявшем рядом с ней.

Рок событий «помешал» Есенину навестить жену в Доме матери и ребёнка, где она долгое время оставалась после рождения сына (03.02.1920). То есть в прекрасном стихотворении, с раскаянием, обращённым в прошлое, поэт пытался объяснить свой непомерный эгоизм событиями внешними, не имевшими к его семейной жизни ни малейшего отношения.

Это был легкомысленный поступок, и в душе Есенин, повидимому, раскаивался в нём всю жизнь. Что характерно, даже первое стихотворение из цикла «Персидские мотивы» он начал с весьма значительной фразы:

Улеглась моя былая рана —

Пьяный бред не гложет сердце мне.

Нет, не улеглась. И поэт терзает себя постоянным упоминанием о той, память о которой так и не смог вытравить из своего сердца:

Шаганэ ты моя, Шаганэ!

Там, на севере, девушка тоже,

На тебя она страшно похожа…

* * *

Заглуши в душе тоску тальянки,

Напои дыханьем свежих чар,

Чтобы я о дальней северянке

Не вздыхал, не думал, не скучал.

(«Никогда я не был на Босфоре»)

И это писалось в цикле стихов, вызванных к жизни новой (и немалой) страстью!

«Письмо к женщине» было создано в ноябре, в декабре последовали «письма» от матери и ответ ей, «письмо» к деду и, как итог этой «переписки», стихотворение «Мой путь».

«Письмо от матери» – это как бы её ответ на «Письмо матери», написанное Есениным в апреле. Её ответ – это сплошные укоризны сыну:

Мне страх не нравится,

Что ты поэт,

Что ты сдружился

С славою плохою.

Гораздо лучше б

С малых лет

Ходил ты в поле за сохою.

Стара я стала

И совсем плоха,

Но если б дома

Был ты изначала,

То у меня

Была б теперь сноха

И на ноге

Внучонка я качала.

Но ты детей

По свету растерял,

Свою жену

Легко отдал другому,

И без семьи, без дружбы,

Без причал

Ты с головой

Ушёл в кабацкий омут.

Эта самохарактеристика (как бы от лица матери) свидетельствует о том, что Есенин понимал пагубность своего увлечения зелёным змием, в душе каялся за разлад в семейной жизни и знал, что его окружают в основном не друзья, а собутыльники, льстивыми восхвалениями которых он не обольщался.

На «Письмо матери» последовал «Ответ» сына. В нём даётся объяснение причин запоев поэта. Они, конечно, имеют мировой характер:

Но эта пакость —

Хладная планета!

Её и в триста солнц

Пока не растопить!

Вот потому

С больной душой поэта

Пошёл скандалить я,

Озорничать и пить.

Но поэт уверен, что он сумеет выйти из непотребного состояния. И нужен для этого, в сущности, «пустячок» – мировая революция.

Ведь не корова я,

Не лошадь, не осёл,

Чтобы меня

Из стойла выводили!

Я выйду сам,

Когда настанет срок,

Когда пальнуть

Придётся по планете.

Словом, «утешил» мать!

Заурядную, бытовую ситуацию Есенин смешивает с событиями мирового значения и ищет в них оправдания своей слабости и человеческой заурядности. В душе он сам осуждает себя, но безволие не даёт ему возможности вырваться из кабацкого омута.

…Около 20 декабря Есенин написал «Письмо деду». Оно обращено к Ф. А. Титову, отцу матери поэта. В его доме прошли детские годы Сергея Александровича, о чём упоминается в стихотворении. В 1924 году Фёдору Андреевичу шёл восьмидесятый год, и, конечно, он отрицал городскую цивилизацию («город – плут и мот») и достижения техники. Эта тема обыгрывается в стихотворении с оптимистической надеждой на то, что дед автора ещё оценит достижения цивилизации:

Я знаю —

Время даже камень крошит.

И ты, старик,

Когда-нибудь поймёшь,

Что, даже лучшую

Впрягая в сани лошадь,

В далёкий край

Лишь кости привезёшь…

…Завершает автобиографический цикл стихов небольшая поэма «Мой путь». Начинается она с описания жилища:

Изба крестьянская.

Хомутный запах дёгтя,

Божница старая,

Лампады кроткий свет.

Как хорошо, Что я сберёг те

Все ощущенья детских лет.

В девять лет подросток впервые «схлестнулся с рифмой» и сказал себе:

Коль этот зуд проснулся,

Всю душу выплещу в слова.

Авторитетом для будущего поэта был в те годы дед, который с грустью сказал: «Пустое дело». Но, видя огорчение внука, поправился:

Ну, если тянет —

Пиши про рожь,

Но больше про кобыл.

Начинающий поэт сразу возмечтал об известности, богатстве и памятнике, правда пока в Рязани. И вот Есенин в старой столице:

Россия… Царщина…

Тоска…

И снисходительность дворянства.

Ну что ж!

Так принимай, Москва,

Отчаянное хулиганство.

После революции поэт возвращается в родную деревню, где (после всех происшествий и приключений) надеется начать новую жизнь:

Ну что же?

Молодость прошла!

Пора приняться мне

За дело,

Чтоб озорливая душа

Уже по-зрелому запела.

Стихотворение «Мой путь» – последнее в биографическом цикле. Над ним Есенин работал уже после завершения большой поэмы «Анна Снегина». 14 декабря он сообщал П. И. Чагину: «Сижу в Батуми. Работаю и скоро пришлю Вам поэму, по-моему, лучше всего, что я написал».

К 9 февраля поэма была написана. Она посвящена бурным событиям весны и лета 1917 года, которые Сергей Александрович воочию наблюдал в родном Константинове. Основа сюжета – любовь поэта Сергея к молодой помещице Снегиной. Революционные события в поэме проходят лишь лёгким фоном для описания чувств двух романтических натур.

Поэма автобиографична. Прообразом Анны Снегиной стала константиновская помещица Л. И. Кашина. Младшая сестра поэта, Шура, дала описание её владения:

«За церковью, внизу у склона горы, на которой расположено старое кладбище, стоял высокий бревенчатый забор, вдоль которого росли вётлы. Этот забор, тянувшийся почти до самой реки, огораживающий чуть ли не одну треть всего константиновского подворья, отделял участок, принадлежавший Л. И. Кашиной. Белый каменный двухэтажный кашинский дом утопал в зелени. На сравнительно маленьком участке разместились липовые аллеи и фруктовые сады».

Лидия Ивановна была красивой и образованной женщиной. Она с отличием окончила Александровский институт благородных девиц, владела иностранными языками. А. А. Есенина вспоминала:

– К молодой барыне все относились с уважением. Бабы бегали к ней с просьбой написать адрес на немецком языке в Германию пленному мужу. Тимоша Данилин, друг Сергея, занимался с её детьми. Однажды он пригласил с собой Сергея. С тех пор они стали часто бывать по вечерам в её доме.

Долгий роман с Кашиной закончился осенью 1918 года, когда Есенин писал А. Белому: «Лежу совсем расслабленный в постели» и указывал адрес: «Скатерный переулок, д. 20. Лидии Ивановне Кашиной для С. Е.». Тогда же Сергей Александрович написал трепетное стихотворение «Зелёная причёска…», которое посвятил Кашиной:

Зелёная причёска,

Девическая грудь,

О тонкая берёзка,

Что загляделась в пруд?

Что шепчет тебе ветер?

О чём звенит песок?

Иль хочешь в косы-ветви

Ты лунный гребешок?

Открой, открой мне тайну

Твоих древесных дум,

Я полюбил печальный

Твой предосенний шум.

И мне в ответ берёзка:

«О любопытный друг,

Сегодня ночью звёздной

Здесь слёзы лил пастух.

Луна стелила тени,

Сияли зеленя.

За голые колени

Он обнимал меня.

И так, вдохнувши глубко,

Сказал под звон ветвей:

«Прощай, моя голубка,

До новых журавлей».[73]

Но вернёмся к поэме. Любовь на фоне двух революций 1917 года. Февральская:

И в розово-смрадном огне

Тогда над страною калифствовал

Керенский на белом коне.

Война «до конца», «до победы»,

И ту же сермяжную рать

Прохвосты и дармоеды

Сгоняли на фронт умирать.

Но всё же не взял я шпагу…

Под грохот и рёв мортир

Другую явил я отвагу —

Был первый в стране дезертир.

Убежав с фронта, наш герой, поэт Сергей, уютно устроился в родном селе Рядово у знакомого мельника, имевшего хорошие связи с помещицей Снегиной. В разговоре мельник упомянул о ней, и это вызвало у поэта воспоминания о былом:

Иду я разросшимся садом,

Лицо задевает сирень.

Так мил моим вспыхнувшим взглядам

Состарившийся плетень.

Когда-то у той вон калитки

Мне было шестнадцать лет,

И девушка в белой накидке

Сказала мне ласково: «Нет!»

Далёкие, милые были.

Тот образ во мне не угас…

Мы все в эти годы любили,

Но мало любили нас.

На следующий день поэт пошёл прогуляться по селу. И что же услышал?

У нас здесь теперь неспокойно.

Испариной всё зацвело.

Сплошные мужицкие войны —

Дерутся селом на село.

Дрались за передел земли. У столичного гостя, конечно, спросили: «Скажи, кто такое Ленин?»

Поэт ответил кратко и двусмысленно: «Он – вы».

Это «вы» весьма расплывчато: вожак народных масс, плоть от плоти их, а эти массы голытьба, пьяницы, люмпены, «лихие злодеи», «воровские души». Вот и гадай, кто он, Ленин, для автора, который открыто писал: «Мне и Ленин не икона».

Но вернёмся к герою поэмы. Он заболел. Пришёл в себя лишь на пятый день. У его постели была Анна:

Ну, сядем. Прошла лихорадка?

Какой вы теперь не такой!

Я даже вздохнула украдкой,

Коснувшись до вас рукой.

Да…

Не вернуть, что было.

Все годы бегут в водоём.

Когда-то я очень любила

Сидеть у калитки вдвоём.

Мы вместе мечтали о славе…

И вы угодили в прицел.

Прежние отношения потихоньку возобновляются, но их прерывает случай: невольное участие поэта в конфискации имения Снегиной. Анна оскорбляет Сергея и покидает село. Уезжает и он, чтобы возвратиться через шесть лет. Опять поэт у мельника, который вручает ему письмо:

Вскрываю… читаю… Конечно!

Откуда же больше и ждать!

И почерк такой беспечный,

И лондонская печать.

«Вы живы?.. Я очень рада…

Я тоже, как вы, жива.

Так часто мне снится ограда,

Калитка и ваши слова…»

«Письмо как письмо, – ворчит поэт. – Беспричинно я в жисть бы таких не писал…» Это он успокаивает себя, а сердце-то забилось неровно и часто:

По-прежнему с шубой овчинной

Иду я на свой сеновал.

Иду я разросшимся садом,

Лицо задевает сирень.

Так мил моим вспыхнувшим взглядам

Погорбившийся плетень.

Когда-то у той вон калитки

Мне было шестнадцать лет.

И девушка в белой накидке

Сказала мне ласково: «Нет!»

Далёкие милые были!..

Тот образ во мне не угас.

Мы все в эти годы любили,

Но, значит,

Любили и нас.

Чудесную лирическую поэму слушатели и критики встретили в штыки – в поэме по существу нет революции, особенно Октябрьской. Доходило до неприкрытого хамства. Критик В. Друзин, разбирая содержание четвёртого номера журнала «Красная новь», начал с «Анны Снегиной» и разразился такой тирадой: «Когда-то князь П. Вяземский сказал про одного плодовитого писателя:

– Помилуйте, да разве он пишет. Его слабит чернилами.

Пожалуй, симптомы этой болезни можно заметить и у Есенина. За поселений год им написано несуразно много, и написанное большой ценностью не отличается».

Словом, современники поэму не поняли и не оценили. Это, конечно, не радовало Сергея Александровича, и неслучайно по возвращении 1 марта 1925 года в Москву он запил.

Знаковый месяц. Вернулся Есенин к Г. А. Бениславской в Брюсовский переулок, где не был практически около года, вернулся очень кстати – 5 марта они отметили день рождения Галины Артуровны. На следующий день Сергей Александрович писал Н. К. Вержбицкому в Батуми: «Вчера была домашняя пирушка: Пильняк, Воронский, Ионов, Флеровский, Берзина, Наседкин, я и сестра. Нарезались в доску. Больше всех, конечно же, мы с Ионовым».

Словом, как говорил Н. Клюев, «пьяная есенинская свалка длилась днями и ночами».

На одну из них, 9 марта, попала внучка Л. Н. Толстого С. А. Толстая. Привёл её в Брюсовский писатель Б. А. Пильняк, а сам ушёл. «Я же осталась, – вспоминала Софья Андреевна, – засиделись мы допоздна. Чувствовала я себя весь вечер как-то особенно радостно и легко. Мы разговорились с Галей Бениславской и с сестрой Сергея – Катей. Наконец я стала собираться. Было очень поздно. Решили, что Есенин пойдёт меня провожать. Мы вышли с ним вместе на улицу и долго бродили по ночной Москве. Эта встреча и решила мою судьбу».

На этой же прогулке великий поэт сделал Софье Андреевне предложение. Так она была хороша? Да нет. Выше среднего роста, сутуловатая, с бровями, нависшими над серовато-голубыми глазами. Писатель Н. Никитин говорил:

– Толстая была истинная внучка своего деда. Даже обличьем поразительно напоминала Льва Николаевича.

Значит, не внешностью (а других достоинств в женщинах Есенин не ценил) очаровала Софья Андреевна Сергея Александровича, а… фамилией и родством с великим писателем земли русской.

А чем руководствовалась Толстая, принимая предложение поэта? Ведь только пять дней назад она отметила в календаре: «Начало романа с Пильняком». А через неделю[74] переспала с ним. При этом очень волновалась, что писатель не соблазнится её прелестями: «На извозчике – о посторонних вещах. Ко мне – ни за что. И тут на меня напал такой ужас. Еду и думаю: не пойдёт, конец – а без него не могу. Голова с вина дикая, и мысли острые, острые. Вот поднимусь на балкон и кинусь. Вероятно, он почуял что-то. Пошёл ко мне. Шёпотом, чтобы мать не услыхала, говорили. А потом пришла больная, изломанная, но настоящая страсть и как будто стёрла всё недоговорённое».

И это после того, как 10 марта всем близким Есенину людям Софья Андреевна была представлена как невеста поэта. А. А. Берзинь вспоминала о позднем звонке поэта и о его приглашении в гости. По голосу Анна Абрамовна поняла, что поэт пьян. Идти не хотелось. Сергей Александрович с обидой заявил:

– Я за тобой приползу. Пойми, что я женюсь и тут моя невеста.

– Какая невеста? – была ошарашена Берзинь.

– Толстая Софья Андреевна, – ответил Есенин торжествующе.

– А Льва Николаевича там нет? – пошутила Анна Абрамовна.

Тут трубку взяла Бениславская и всё объяснила ей. Пришлось ехать. И вот она в Брюсовском переулке, дом 2/14.

«Поднимаясь к дверям квартиры, в которой жили Есенины и Бениславская, я слышу, как играют баянисты. Их пригласил Сергей Александрович из театра Мейерхольда. В маленькой комнате и без того тесно, а тут три баяна наполняют душный, спёртый воздух могучей мелодией, которую слушать вблизи трудно. Рёв и стон».

В комнате Бениславская, Наседкин, Пильняк, сёстры Есенина и его двоюродный брат, Толстая. Берзинь усаживают между Пильняком и Софьей Андреевной. Сергей Александрович пьян, суетлив и счастливо улыбающийся. Он сидел на диване и с торжеством смотрел на Анну Абрамовну.

А. А. Берзинь рассказывала позже:

«Я поворачиваюсь к Софье Андреевне и спрашиваю:

– Вы действительно собираетесь за него замуж?

Она очень спокойна, и её не шокирует такой гам, царящий в комнате.

– Да, у нас вопрос решён, – отвечает она и прямо смотрит на меня.

– Вы же видите, он совсем невменяемый. Разве ему время жениться, его в больницу надо положить. Лечить его надо.

– Я уверена, – отвечает Софья Андреевна, – что мне удастся удержать его от пьянства.

– Вы давно его знаете? – задаю я опять вопрос.

– А разве это играет какую-нибудь роль? – Глаза её глядят несколько недоумённо. – Разве надо обязательно долго знать человека, чтобы полюбить его?

– Полюбить, – тяну я, – ладно полюбить, а вот выйти замуж – это другое дело…»

Прервав разговор, Софья Андреевна подошла к жениху и попыталась приласкать его. Есенин грубо отбросил её руку и грязно выругался. Толстая спокойно вернулась на своё место, а Бениславская начала «лечить» любимого: она налила стакан водки и подала ему. Катя и Берзинь согласно закивали головами: пусть лучше напьётся и уснёт, чем будет безобразничать. Так и случилось.

«Я, взяв Бениславскую за руку, выхожу с ней в коридор.

С. А. Толстая

– В чём дело, Галя, я ничего не понимаю.

У неё жалкая улыбка.

– Что же тут не понимать? Сергей собирается жениться… Он же сказал тебе об этом…

– Ты же знаешь, что Сергей болен, какая же тут свадьба?

Она устало машет рукой, и в её глазах я вижу боль и муку.

– Пусть женится, не отговаривай, может быть, она поможет и он перестанет пить».

…Уезжая осенью 1924 года на Кавказ, Есенин подселил к Бениславской своих сестёр Катю и Сашу. Кроме того, она выполняла обязанности секретаря и хлопотала по изданию его произведений. То есть поэт был заинтересован в сохранении с Галей хороших отношений, но она надеялась на большее, и Сергей Александрович всячески подогревал эту надежду: «Может быть, в мире всё мираж, и мы только кажемся друг другу. Ради бога, не будьте миражом Вы. Это моя последняя ставка, и самая глубокая» (24.12.1924).

И Бенисласвкая ждала, благоустраивая быт. Вспоминая зиму 1924/25 годов, А. А. Есенина писала: «В эту зиму постепенно заменялась Галина мебель. Были куплены шесть венских стульев, обеденный стол, платяной шкаф, приобреталась новая посуда.

Живя в одиночестве, Галя мало беспокоилась о домашнем уюте, и обстановка у неё была крайне бедна. Вместо обеденного – стоял кухонный столик, письменный – заменял ломберный, на котором была бронзовая, на чёрной мраморной подставке настольная лампа. Стояла ещё покрытая плюшем василькового цвета тахта с провалившимися пружинами, за что получила прозвище „одер“, шведская железная кровать с сеткой, две тумбочки, два старых венских стула и табуретка. Но чистота всегда была идеальная.

Теперь хозяйство наше постепенно налаживалось, но, для того чтобы вести его по-настоящему, ни у кого не было ни времени, ни умения. Пришлось взять прислугу Ольгу Ивановну».

В ту же зиму в хозяйстве Галины Артуровны появился небольшой пузатый самовар, у которого любил посидеть вернувшийся с Кавказа поэт. Хорошо известна фотография Сергея Александровича с матерью за этим самоваром. А вот что вспоминал в связи с ним писатель Всеволод Иванов: «Есенин вставал рано, ровно в девять. На стол ему подавали самовар и белые калачи, которые он очень любил.

– Потчую по-приятельски, а гоню по-неприятельски, – приговаривал он. – А теперь, после нашего рязанского чая, попробуй-ка кавказского. – И он доставал из-под стола бутылку с красным вином».

Есенин довольно близко сошелся с Всеволодом Ивановым, писал о его «глубокой талантливости», особо подчёркивая, что «язык его сжат и насыщен образами, материал его произведений свеж и разносторонен». Всеволод Вячеславович, будучи ровесником поэта, смотрел на него как на старшего собрата по перу. Интересны его наблюдения за Сергеем Александровичем.

«Стоя перед зеркалом, Есенин любил повторять:

– Как поприумоюсь, да поприоденусь, да попричешусь, так что твой барин стану. Люблю кривые зеркала – как тобой кто залюбуется, ты и думаешь: „А что, взял?“

– А ты веселый, – сказал я с удивлением.

Есенин ответил:

– Не я веселый, а горе моё весело».

Довольно длительное время неразлучным спутником поэта был Иван Приблудный. Бесшабашный, озорной, любивший посмеяться и пошутить, он забавлял Есенина, который покровительствовал ему. Притязая на абсолютное расположение Сергея Александровича, Приблудный очень ревниво воспринимал его внимание к другим персонам. Характерна история с Н. А. Клюевым, о которой вспоминала Бениславская:

– Приблудный, обычно доверчивый, Клюеву ни одного укола не спускал, злобно высмеивал и подзуживал его, играя на больных струнах. Спокойно они не могли разговаривать, сейчас же вспыхивала перепалка, до того сильна была какая-то органическая антипатия. А Сергей Александрович слушал, стравливал их и покатывался со смеху.

«Смиренный Николай», как называл себя Клюев, вошёл в жизнь обитателей Брюсовского тихим и ласковым. С первых же минут своего появления начал закладывать фундамент дружеских отношений. Прежде всего польстил Есенину, сразу приняв Бениславскую:

– Вишнёвая. Нежная: войдёт – не стукнет, выйдет – не брякнет.

Хозяйка комнаты была очарована Клюевым, который называл Есенина Серёженькой и молился на него. Бениславская признавалась:

– Клюев завоевал нас своим необычным говором, меткими, чисто народными, выражениями, своеобразной мудростью и чтением стихов, хотя и чуждых внутренне, но очень сильных. Мы сидели и слушали его, почти буквально развесив уши. А стихи читал он хорошо, каким-то пророческим «трубным гласом».

Не понравился Клюев только Кате, старшей сестре Сергея Александровича.

– Что это за старик противный, отвратительный такой? – спросила она, увидев гостя первый раз.

На девушку дружно зашикали: мол, молода ещё, ничего не понимаешь. Но, как показало время, она была абсолютно права. Вот что писал «смиренный Николай» из гостеприимного дома: «Я живу в непробудном кабаке. Пьяная Есенинская свалка длится днями и ночами. Вино льётся рекой, и люди кругом бескрестные, злые и неоправданные. Не знаю, когда я вырвусь из этого ужаса».

Но это ещё не вся «благодарность» Серёженьке. После гибели поэта Клюев написал «Бесовскую басню про Есенина». Утрируя и передёргивая факты, он создал картину дьявольских похождений своего друга и гибели его души, потерявшейся в безбожии и кабацкой мути. При этом местом действия басни Клюев избрал комнату Бениславской.

Чуть ли не трагедией обернулась для поэта дружба с Алексеем Ганиным, создавшим «Орден русских фашистов». Весь период следствия над приятелем Есенин пребывал на Кавказе. Близкие, конечно, страшно переживали: как-то отразится дело Ганина на судьбе поэта? Поэтому неудивительна их реакция на исход процесса.

– Надо сказать, – признавалась Бениславская, – что, когда я и Катя узнали о его (Ганина) расстреле, у нас одно слово вырвалось: «Слава Богу!» – до того мы боялись, что этот погибший человек утянет за собой и Сергея Александровича.

А такое желание (приобщить Есенина к группе Ганина) у следователей было. Но Алексей, оберегая приятеля, в своих показаниях назвал его в числе нескольких десятков лиц, с которыми встречался мимолётно в Москве. Ганин скрыл факт многолетней дружбы, умолчал о совместной жизни в Царском Селе, об их поездке на Север, о том, что Есенин дважды гостил у него в Вологде, и о том, что сам он был шафером при венчании Есенина, что на средства Дункан была издана его книга, о том, наконец, что частенько находил приют в Брюсовском.

«Вот есть ещё глупость». Когда-то молодого Чехова поразила фраза: «Лейкины бывают разные». Конечно, о людях прошлого мы судим по свидетельствам их современников, а ведь они тоже были «разные». Вот, например, как воспринимал Есенина и его окружение один из первых пролетарских писателей Ю. Н. Либединский:

«У Есениных было молодо и весело. Та же озорная сила, которая звучала в стихах Сергея, сказывалась в том, как плясала его беленькая сестра Катя. Кто не помнит, как в „Войне и мире“ вышла плясать „По улице мостовой“ Наташа Ростова! Но в её взмётывающихся белых руках, в бледном мерцании её лица, в глазах, мечущих искры, прорывалось что-то иное: и воля, и сила, и ярость.

Самого Сергея запомнил я с гитарой в руках. Под быстрыми пальцами его возникает то один мотив, то другой, то разухабистая шансонетка. А то вдруг:

О друг мой милый,

Мы различны оба,

Твой удел – смеяться,

Мой – страдать до гроба…

Всей песни в памяти моей не сохранилось, но были там ещё слова: «Он лежит убитый на кровавом поле».

– Это у нас в деревне пели, а слышь, лексика совсем не деревенская, занесло из усадьбы, наверное. Это, думается мне, перевод из Байрона, но очень вольный и мало кому известный. И, прищурив глаза, несколько нарочито, манерно, прекрасно передавая старинный колорит песни, он повторял: «Твой удел – смеяться, мой – страдать до гроба».

Серьёзные разговоры всегда возникали внезапно, как бы непроизвольно поднимались из глубины души:

– Вот есть ещё глупость: говорят о народном творчестве как о чём-то безликом. Народ создал, народ сотворил… Но безликого творчества не может быть. Те чудесные песни, которые мы поём, сочиняли талантливые, но безграмотные люди. А народ только сохранил их песни в своей памяти, иногда даже искажая и видоизменяя отдельные строфы. Был бы я неграмотный – и от меня сохранилось бы только несколько песен, – с какой-то грустью говорил он.

Из своих предшественников на поэтическом олимпе больше всех Есенин почитал А. Блока, считал себя его учеником. Любил читать его стихи, но к некоторым относился критически, говорил Либединскому:

– Блок – интеллигент, это сказывается на самом его восприятии. Даже самая краска его образов как бы разведена мыслью, разложена рефлексией. Я же с первых своих стихотворений стал писать чистыми и яркими красками.

– Это и есть имажинизм? – спрашивал Либединский.

– Ну да, – отвечал Сергей Александрович недовольно и продолжал: – То есть всё это произошло совсем наоборот. Разве можно предположить, что я с детства стал имажинистом? Но меня всегда тянуло писать именно такими чистыми, свежими красками, тянуло ещё тогда, когда я во всём этом ничего не понимал. В подтверждение этой мысли Есенин прочёл:

Там, где капустные грядки

Красной водой поливает восход,

Кленёночек маленький матке

Зелёное вымя сосёт.

– Это я написал ещё до того, как приехал в Москву, – пояснил он. – Никакого имажинизма тогда не было, да и Хлебникова я не знал. А сколько лет мне было? Четырнадцать? Пятнадцать? Нет, не я примкнул к имажинистам, a они наросли на моих стихах.

Большинство современников, оставивших воспоминания о поэте, видели его отнюдь не за рабочим столом. Отсюда, по справедливому мнению Станислава и Сергея Куняевых, и «родилась легенда о пропойце, по недоразумению пишущем гениальные стихи чуть не за кабацкой стойкой. Понятно, что мало кому удавалось видеть Есенина за работой. Он запирался, прятался тогда даже от друзей, исчезал, а на глазах у всех маячил в совершенно другой обстановке».

Конечно, это был труженик. Сергей Александрович всегда тщательно работал над своими стихами, любил отделывать, отшлифовывать их. Того же требовал от других. Подарив И. Приблудному книгу Г. Адамовича «Чистилище», не удержался от весьма примечательного назидания: «Если будешь писать так же, помирай лучше сейчас же».

Работал Есенин в основном по утрам. В это время домашние старались не мешать ему, выходили из комнаты, а то и из дома.

«Устав сидеть, – вспоминала А. А. Есенина, – он медленно расхаживал по комнате из конца в конец, положив руки в карманы брюк или положив одну из них на шею. На столе он не любил беспорядок и лишних вещей, и если это был обеденный стол, то на чистой скатерти лежали только бумага, его рукопись, карандаш и пепельница. Сам он сосредоточен, и, если войдёшь к нему в комнату, – он смотрит на тебя, а мысли его далеко, он весь напряжён, губы сомкнуты, а на щеках ходят желваки».

Примерно такую же картину творческой лаборатории поэта даёт И. И. Старцев:

«У Есенина была своеобразная манера в работе. Он никогда не планировал на бумаге. В черновиках его редко можно обнаружить следы кропотливого писательского труда. Он брался за перо с заранее выношенными мыслями, легко и быстро облекая их в стихотворный наряд. Закинув руки за голову, он, бывало, часами лежал на кровати, ни с кем не разговаривая, и не любил, когда его в такие моменты беспокоили. Застав однажды Есенина в таком оцепеневшем состоянии, Сахаров спросил, что с ним. Есенин ответил: «Не мешай мне, я пишу».

К сожалению, эта идиллия всё чаще и чаще нарушалась запоями и скандалами. Близкие пытались оградить Есенина от его сомнительных друзей, но всё было тщетно.

…19 марта Есенин впервые побывал у Толстой. Пьяный завалился к невесте в час ночи. Правда не один, а с Иваном Приблудным. Об этом визите поэта сохранился экспромт, записанный Сергеем Александровичем в альбом Софьи Андреевны:

Никогда я не забуду ночи,

Ваш прищур, цилиндр мой и диван.

И как в Вас телячьи пучил очи

Всем знакомый Ванька и Иван.

Никогда над жизнью не грустите,

У неё корявых много лап.

И меня, пожалуйста, простите

За ночной приблудный пьяный храп.

Более удачным в смысле стихотворения оказалось посещение поэтом В. И. Качалова:

Дай, Джим, на счастье лапу мне,

Такую лапу не видал я сроду.

Давай с тобой полаем при луне

На тихую, бесшумную погоду.

Дай, Джим, на счастье лапу мне.

(«Собаке Качалова»)

Около 25 марта Есенина вызвали на Лубянку по делу Алексея Ганина и его группы. Ганин был арестован в ноябре 1924 года. Ему было предъявлено обвинение в создании «Ордена русских фашистов». За этим отпугивающим названием стояла небольшая организация молодых энтузиастов, ставивших своей целью пробуждение России. В манифесте «Мир и свободный труд – народам» они констатировали:

«При существующей государственной системе Россия – это могущественное государство, обладающее неизбывными естественными богатствами и творческими силами народа – вот уже несколько лет находится в состоянии смертельной агонии.

Ясный дух русского народа предательски умерщвлён. Святыни его растоптаны, богатства его разграблены. Всякий, кто не потерял ещё голову и сохранил человеческую совесть, с ужасом ведёт счёт великим бедствиям и страданиям народа в целом.

Каждый, кто бы ни был, ясно начинает осознавать, что так больше нельзя. Каждый мельчайший факт повседневной жизни – красноречивее всяких воззваний. Всех и каждого он убеждает в том, что если не предпринять какие-то меры, то России как государству грозит окончательная смерть, а русскому народу – неслыханная нищета, экономическое рабство и вырождение.

Три пятых школ, существовавших в деревенской России, закрыты. Врачебной помощи почти нет, потому что все народные больницы и врачебные пункты за отсутствием средств и медикаментов влачат жалкое существование. Высшие учебные заведения терроризированы и задавлены. Как наиболее враждебные существующей глупости. Всякая общественная и индивидуальная инициатива раздавлена. Малейшее проявление её рассматривается как антигосударственная крамола и жесточайшим образом карается. Всё сельское население, служащие, равно и рабочие массы, раздавлены поборами. Все они лишены своей религиозной совести и общественно-семейных устоев, все вынуждены влачить полуживотное существование. Свобода мысли и совести окончательно задавлены и придушены. Всюду дикий, ничем не оправданный произвол и дикое издевательство над жизнью и трудом народа, над его духовно-историческими святынями. Вот он – коммунистический рай.

Но как это случилось, что Россия с тем, чтобы ей беспрепятственно на общее благо создать духовные и материальные ценности, обливавшаяся потом и кровью, Россия, на протяжении столетий великими трудами и подвигами дедов и пращуров завоевавшая себе славу и независимость среди народов земного шара, ныне по милости пройдох и авантюристов повержена в прах и бесславие, превратилась в колонию всех паразитов и жуликов, тайно и явно распродающих наше великое достояние.

Вполне отвечая за свои слова перед судом всех честно мыслящих людей и перед судом истории, мы категорически утверждаем, что в лице господствующей в России РКП мы имеем не столько политическую партию, сколько воинствующую секту изуверов – человеконенавистников, напоминающую если не по форме своих ритуалов, то по сути своей этики и губительной деятельности – средневековые секты сатанистов и дьяволопоклонников».

Группа А. Ганина по наивности молодости её членов размахнулась ни много ни мало, как на свержение власти большевиков. Заранее распределили посты в будущем народном правительстве, набросали список кабинета.

– В один из таких списков он (Ганин), – вспоминала Бениславская, – включил и Есенина – министром народного просвещения. Но Есенин, который, как бы ни ругался на советскую власть, всё же не мог её переменить ни на какую другую, рассердился, послал Ганина к чёрту и потребовал, чтобы тот сейчас же вычеркнул его фамилию. Ганин вычеркнул и назначил министром народного просвещения Приблудного.

Вызов на Лубянку ничего хорошего не обещал, и Сергей Александрович решил на время уехать из столицы. 26 марта он устроил прощальный вечер. В письме ленинградской подруге М. Шкапской Софья Андреевна рассказала о нём: «Вы помните эту белую, длинную комнату, яркий электрический свет, на столе груды хлеба с колбасой, водка, вино. На диване в ряд, с серьёзными лицами – три гармониста – играют все – много, громко и прекрасно. Людей немного. Всё пьяно. Стены качаются, что-то стучит в голове.

Сижу на диване, на коленях у меня пьяная золотая, милая голова. Руки целует, и такие слова – нежные и трогательные. А потом вскочит и начинает плясать. Вы знаете, когда он становился и вскидывал голову – можете ли Вы себе представить, что Сергей был почти прекрасен. Милая, милая, если бы Вы знали, как я глаза свои тушила! А потом опять ко мне бросался. И так всю ночь. Но ни разу ни одного нехорошего жеста, ни одного поцелуя. А ведь пьяный и желающий. Ну, скажите, что он удивительный!»

Шкапская сказала. Сказала, что её удивляет такой быстрый переход Софьи Андреевны от Пильняка к Есенину, что «Есенина как человека – нужно бежать, потому что это уже нечто окончательно и бесповоротно погибшее, – не в моральном смысле, а вообще в человеческом. Потому что уже продана душа чёрту, уже за талант отдан человек. Сергей Есенин – талантище необъятный, песенная стихия, – но он бесконечно ограничен».

…27 марта Есенин уехал в Баку под защиту секретаря ЦК Компартии Азербайджана П. И. Чагина.

«Мне теперь по душе иное». За четыре недели, которые Есенин находился в Москве, он набело переписал поэму «Анна Снегина», сдал её в редакцию журнала «Красная новь» и написал стихотворение «Несказанное, синее, нежное…», в котором подводил итоги своей жизни:

Я утих. Годы сделали дело,

Но того, что прошло, не кляну.

Словно тройка коней оголтелая

Прокатилась во всю страну.

Разберёмся во всём, что видели,

Что случилось, что сталось в стране,

И простим, где нас горько обидели

По чужой и по нашей вине.

Принимаю, что было и не было,

Только жаль на тридцатом году —

Слишком мало я в юности требовал,

Забываясь в кабацком чаду.

Будучи у В. И. Качалова, Сергей Александрович обещал ему написать о Джиме. Сделал он это по дороге в Баку. Там в газете «Бакинский рабочий» 7 апреля было опубликовано его стихотворение «Собаке Качалова».

1 мая Есенин приобщился к рабочей среде, секретарь ЦК Компартии Азербайджана П. И. Чагин вспоминал: «Первомай мы решили провести необычно. Вместо общегородской демонстрации организовали митинги в промысловых и заводских районах, посвящённые закладке новых рабочих посёлков, а затем – рабочие, народные гулянья. Взяли с собой в машину, где были секретари ЦК Азербайджана, Есенина. На маёвке его встретили как старого знакомого».

Сергей Александрович ходил от одной группы гуляющих к другой, читал стихи и пел частушки. Часа через полтора партийная элита отбыла на дачу Чагина в Мардакянах, под Баку. Там был С. М. Киров. Есенин читал стихи из цикла «Персидские мотивы», которые очень понравились Сергею Мироновичу, и он обратился к Чагину:

– Почему ты до сих пор не создал Есенину иллюзию Персии в Баку? Смотри, как написал, как будто был в Персии. В Персию мы не пустили его, учитывая опасности, какие его могут подстерегать. Но ведь тебе же поручили создать ему иллюзию Персии в Баку. Так создай! Чего не хватит – довообразит. Он же поэт, да ещё какой!

Киров заинтересовал Сергея Александровича, и он без конца расспрашивал Чагина о его работе в Одиннадцатой армии в Астрахани.

– Признался, – говорил Чагин, – что лелеет и нежит мечту написать эпическую вещь о Гражданской войне, и чтобы обязательно в центре всего этого эпоса, который должен перекрыть и «Песнь о великом походе», и «Анну Снегину», и всё написанное им, был Ленин.

– Я в долгу перед образом Ленина, – говорил Есенин. – Ведь то, что я написал о Ленине – и «Капитан земли» и «Ещё закон не отвердел», – это слабая дань памяти человека, который не то что как Пётр Первый Россию вздёрнул на дыбы, а вздыбил всю нашу планету.

В Баку поэту было хорошо, но его неудержимо тянуло в Россию. Мысленно Есенин оставался там – в рязанщине, в Константинове, в кругу своей семьи. В стихотворениях этого времени (апрель – май) он подводил итоги прожитых лет, вспоминал о родном доме, о матери и сестре, мечтал о чистой и глубокой любви:

Думы мои, думы! Боль в висках и темени.

Промотал я молодость без поры, без времени.

Как случилось-сталось, сам не понимаю.

Ночью жёсткую подушку к сердцу прижимаю.

Лейся, песня звонкая, вылей трель унылую.

В темноте мне кажется – обнимаю милую.

За окном гармоника и сиянье месяца.

Только знаю – милая никогда не встретится.

(«Песня…»)

* * *

Принимаю – приди и явись,

Всё явись, в чём есть боль и отрада…

Мир тебе, отшумевшая жизнь.

Мир тебе, голубая прохлада.

(«Синий май. Заревая теплынь…»)

* * *

Но на склоне наших лет

В отчий дом ведут дороги.

Повезут глухие дроги

Полутруп, полускелет.

Ведь недаром с давних пор

Поговорка есть в народе:

Даже пёс в хозяйский двор

Издыхать всегда приходит.

Ворочусь я в отчий дом,

Жил и не́ жил бедный странник…

В синий вечер над прудом

Прослезится коноплянник.

(«Не вернусь я в отчий дом»)

* * *

Заря окликает другую,

Дымится овсяная гладь…

Я вспомнил тебя, дорогую,

Моя одряхлевшая мать.

Как прежде ходя на пригорок,

Костыль свой сжимая в руке,

Ты смотришь на лунный опорок,

Плывущий по сонной реке.

И думаешь горько, я знаю,

С тревогой и грустью большой,

Что сын твой по отчему краю

Совсем не болеет душой.

(«Заря окликает другую…»)

* * *

Ну, целуй же! Так хочу я.

Песню тлен пропел и мне.

Видно, смерть мою почуял

Тот, кто вьётся в вышине.

Увядающая сила!

Умирать так умирать!

До кончины губы милой

Я хотел бы целовать.

Чтоб всё время в синих дрёмах,

Не стыдясь и не тая,

В нежном шелесте черёмух

Раздавалось: «Я твоя».

И чтоб свет над полной кружкой

Лёгкой пеной не погас —

Пей и пой, моя подружка:

На земле живут лишь раз!

(«Ну, целуй меня, целуй…»)

Поэт тосковал по России. Он часто ходил на пристань Баку и наблюдал за приходившими кораблями. В. И. Болдовкин, брат П. И. Чагина, познакомил его с подростком, который управлял рыбачьей лодкой «Пушкин», и Сергей Александрович совершил плавание на ней.

– Как тебя зовут? – поинтересовался Есенин.

– Мамед.

– Ловко ты управляешь парусом, не боишься, что утонешь, ведь это же море.

– Нет, это не море, это бухта. Море там, за островом Нарген.

– А как ты назвал свою лодку?

– Это не я назвал, это папа назвал. Её зовут «Пушкин».

– Я прочёл. А ты знаешь, кто был Пушкин?

– Знаю. Пушкин был мусульманин.

– А что он делал?

– Он ничего не делал, он писал стихи, много-много хороших стихов писал. Он был настоящий писатель.

– Я тоже пишу стихи, много-много пишу стихов, таких же, как Пушкин.

– Нет. Ты хоть и пишешь стихи, но ты всё же ещё не Пушкин. Пушкин был большой писатель.

Мамед улыбался. Улыбался ему в ответ и Сергей.

– Хочешь, Мамед, я прочту тебе свои стихи?

– Почему не хочешь? Хочу. Я люблю русские стихи.

В течение часа Есенин с упоением читал свои стихи. Подплыли к бульвару.

– Ну, Мамед, хорошие мои стихи, такие же, как у Пушкина?

– Хорошие, только грустные. Но всё же ты не Пушкин.

Пристали к берегу. Расплатившись с Мамедом, Сергей Александрович и Болдовкин пошли в «Поплавок». Порядком «нагрузившись», Есенин признал:

– А Мамед прав, я ещё не Пушкин.

В мае Сергей Александрович жил у П. И. Чагина. Высокое положение Петра Ивановича не смущало поэта. Приходил он поздно вечером, а то и ночью, иногда в сильном подпитии.

– Он очень извинялся, что задержался с друзьями, – вспоминал Болдовкин. – В этом состоянии он внушал себе необходимость поездки в Персию и много фантазировал. В нетрезвом виде энергии в нём прибавлялось. Он не мог сидеть на месте, его что-то и куда-то влекло, он не терпел никаких возражений, много спорил, а порой просто буйствовал. По утрам он не раз раскаивался, что «переложил», извинялся. Его виноватая улыбка мгновенно подкупала, и всё как будто продолжалось по-хорошему.

С 9 по 17 мая Есенин лежал в бакинской больнице – сильно простыл. После выписки его видел А. К. Воронский, приехавший в Баку с труппой Московского художественного театра. Александр Константинович оставил описание внешности Сергея Александровича, которое говорит о физическом угасании великого поэта:

«Вид у Есенина был совсем не московский: по дороге в Баку в вагоне у него украли верхнее платье, и он ходил в обтрёпанном с чужих плеч пальтишке. Ботинки были неуклюжие, длинные, нечищеные, может быть, тоже с чужих ног. Он уже не завивался и не пудрился.

Жил он у товарища Чагина, следившего за его лечением, но показался в те дни одиноким, заброшенным, случайным гостем, неведомо зачем и почему очутившимся в этом городе нефти, копоти и пыли. Мы расстались на набережной. Есенин рассеянно улыбался и мял в руках шляпу. Пальтишко распахнулось и неуклюже свисало, веки были воспалены. Он простудился, кашлял, говорил надсадным шёпотом и запахивал то и дело шею чёрным шарфом. Вся фигура его казалась обречённой и совсем ненужной здесь. Впервые я остро почувствовал, что жить ему недолго».

…Пребывание Сергея Александровича в доме П. И. Чагина не осталось без последствий. Пётр Иванович, истовый партиец, хотел приобщить Есенина к строительству индустриальной мощи страны, и это ему в какой-то мере удалось. Накануне отъезда из Баку Сергей Александрович опубликовал стихотворение «Неуютная жидкая лунность…», в котором провозгласил отход от старой, дедовской деревни:

Равнодушен я стал к лачугам,

И очажный огонь мне не мил,

Даже яблонь весеннюю вьюгу

Я за бедность полей разлюбил.

Мне теперь по душе иное.

И в чахоточном свете луны

Через каменное и стальное

Вижу мощь я родной стороны.

…28 мая Есенин был уже в Москве. В Брюсовский не поехал, так как перед отъездом в Баку написал Бениславской записку следующего содержания: «Милая Галя! Вы мне близки как друг. Но я Вас нисколько не люблю как женщину» (6, 207). По свидетельству Кати, старшей сестры Есенина, он говорил это и раньше.

– Галя, Вы очень хорошая, Вы самый близкий, самый лучший друг мне, но я не люблю Вас как женщину. Вам надо было родиться мужчиной. У Вас мужской характер и мужское мышление.

Длинные ресницы Гали на минуту закрывали глаза, и потом, улыбнувшись, она говорила:

– Сергей Александрович, я не посягаю на Вашу свободу, и нечего Вам беспокоиться.

Самоотверженная женщина, решившая посвятить свою жизнь великому поэту, знала о многих скоропалительных «любовях» своего друга и особо не волновалась, уверенная в том, что он не отважится оставить её – нелюбимую, но любящую и радеющую о нём. Но, захваченный идеей сближения с внучкой самого Льва Толстого, Есенин решился. Он забрал часть своих чемоданов от Бениславской и перевёз их к В. Ф. Наседкину, жениху сестры.

Василий Фёдорович жил в меблированных комнатах Романова, на углу Малой Бронной и Тверского бульвара (Тверской бульвар, 7, комната 18). Единственное окно в узкой длинной комнате выходило во двор, обнесённый высокой каменной стеной. Солнце никогда не заглядывало в эту комнату, и даже короткое пребывание в ней наводило тоску. Меблировка была убогой: стол, кровать, два стула и диван с выскочившими пружинами. Этот диван был предоставлен Сергею Александровичу.

Но в следующую ночь Есенин ночевал уже у Толстой. 1 июня Сергей Александрович принёс ей четвёртый номер журнала «Красная новь». В нём была напечатана поэма «Анна Снегина». Сергей Александрович прочитал её будущей супруге. «Я сидела не шелохнувшись, – вспоминала Софья Андреевна. – Как он читал! А когда кончил, передавая журнал, сказал, улыбаясь:

– Это тебе за твоё терпение и за то, что ты хорошо слушала[75].

Я открыла журнал. На странице, где поэма кончалась, вверху рукой Есенина было написано: «Милой Соне. С. Есенин. 1 июня 25. Москва».

В июне вышло сразу два сборника Есенина: «Избранные стихи» и «Персидские мотивы». Последний он подарил Толстой с частушечным автографом: «Милая Соня, не дружись с Есениным. Любись с Серёжей. Ты его любишь, он тебя тоже».

* * *

На Троицу (7 июня) Есенин поехал в Константиново на свадьбу двоюродного брата, прихватив с собой Бениславскую, Сахарова и других друзей. Встречу его с родными описал в своих воспоминаниях Василий Болдовкин, брат П. И. Чагина:

«Сергей представляет всех нас своим односельчанам, даёт нам различные вымышленные имена. Меня он представляет как персидского посланника. Бакинского поэта Мурана – Мураловым (командующим войсками Московского военного округа). Смех, песни, довольные лица отца и матери, хлопочущих около гостей и неоднократно целующих и обнимающих Сергея.

– Дедушка, – кричит Сергей, – я ведь тебе написал письмо из Батума, читали тебе его?

– А как же, – шамкает с печи дед, – читали. Письмо-то письмом, хорошее письмо, а вот насчёт приезда ты не совсем продумал. Ты бы, Сергей, денег прислал на дорогу.

Благообразное лицо деда просияло хитренькой улыбкой, исчезнувшей в бороде.

– Да где уж, Сергунь, поехать, здесь с печи слезть мочи нет.

– Ну ты, дедушка, не обижайся, что я не додумался прислать тебе деньги. Ведь ты знаешь, я для тебя ничего не пожалею, ни денег, ничего.

– Сергунь, дай мне сорок копеек на баню, восемь лет не парился.

Сергей пошарил в свих карманах, но, увы, к сожалению, в них ничего не было, и он сконфуженно проговорил:

Ф. А. Титов, дед С. Есенина по матери

– Дедушка, нет при себе, боюсь, потеряю. Дедушка, ты про все эти мелочи забудь. Давай выпьем с тобой шампанского.

– Шампанского? Никогда не пил. Было время, пили много, когда деньжата водились, да всё больше „монопольку“, а то самогон. А к вину-то мы непривычны были.

В это время раздаётся треск выбитой пробки. Сергей наливает стакан и подаёт деду:

– Подожди, дед, я себе тоже налью. Ну, давай чокнемся за твоё здоровье.

Сергей быстро осушил стакан. Дед пьёт медленно, его руки трясутся, подавая порожний стакан Сергею.

– Да, хороша штука. Баре-то, видать, не дураки были, с такого-то вина и помирать не захочешь.

Его беззубый рот что-то медленно жевал. Сергей встал на табуретку, подтянулся к деду, обнял за голову и поцеловал его в лоб.

– Люблю тебя, дедушка.

– Да погоди, погоди, Сергунь. А что стоит это вино?

– Пять рублей за бутылку, дед. Вот как живём!

– Пять рублей? – Дед поперхнулся и медленно стал поворачиваться на печи.

– Сергунь, а ты всё ж на баню-то дай мне деньжат.

Сергей уже не слушает деда, ведёт живой разговор с гостями, шутит. Часть людей уже встали из-за стола, кое-кто уже ушёл гулять на деревню. Скоро хата опустела. Сергей лёг отдохнуть на кровать, стоящую у печки. Отец его сел около него. Началась мирная беседа отца и сына.

– Да посиди, отец, около меня, успеешь с дедом на печи отлежаться…»

Этой благостной картине противостоит свидетельство журналиста и издательского работника И. И. Старцева: «Летом 1925 года мы побывали с Сахаровым на родине Есенина, на свадьбе его двоюродного брата. Есенин был невменяем. Пил без просвета, ругался, лез в драку, безобразничал. Было невероятно тяжело на него смотреть. Успокоить не удавалось. Увещевания только пуще его раздражали. Я не вытерпел и уехал в Москву. В памяти осталось: крестьянская изба, Есенин, без пиджака, в растерзанной шёлковой рубахе, вдребезги пьяный, сидит на полу и поёт хриплым голосом заунывные деревенские песни. Голова повязана красным деревенским платком».

Больше всех досталось на этих сельских торжествах Г. А. Бениславской. В «Воспоминаниях о Есенине» она писала: «С. А. пил исступлённо и извёл всех. Самодурствовал, буянил, измучил окружающих и себя. У меня уже оборвались силы. Я уходила в старую избу хоть немного полежать, но за мной тотчас же прибегали: то С. А. зовёт, то с ним сладу нет. Как-то раз утром разбудил меня на рассвете, сам надел Катино платье, чулки и куда-то исчез. Я собиралась спать ещё, но его всё нет. Пришлось встать, пойти на поиски. Наконец на свадьбе нашла. С. А. там обнимает всех и плачет:

– Умру, умру я скоро. От чахотки умру.

И плачет-разливается. Все на него, разинув рот, дивуются:

– Сергунь, ты должен быть сильным. Ведь за тебя стыдно, как баба плачешь.

Вскочил плясать, да через минуту опять давай плакать.

Потом пошли с гармошкой по деревне. С. А. впереди всех, пляшет (вдруг окреп), а за ним девки, а позади парни с гармонистом. Красив он в этот момент был, как сказочный Пан. Вся его удаль вдруг проснулась. Несмотря на грязь и холод (а он был в Катиных чулках, сандалии спадали с ног, и мать на ходу то один, то другой сандалий подвязывала), ему никак нельзя было устоять на одном месте, хоть на одной ноге, да пляшет.

Потом пошёл к попу Клавдию (его товарищ детства) – навещать. Тот лежал, как говорили, при смерти. Пришёл, всех перетревожил, всех напугал своим заявлением: „умру, умру“. Наконец увели его оттуда.

„Пойдём, пойдём в кашинский сад, я тебе всё покажу“, – и в том же костюме, ряженый, понёсся в сад…»

Далее были: попытка искупаться в холодной воде Оки, лежание под дождём на голой земле, попытка поймать лошадь в табуне, ссора с родителями и другие выверты человека, потерявшего контроль над своими действиями. Свои впечатления о Есенине на свадьбе брата Бениславская выразила в следующих словах: «Первый раз в жизни видела его таким самодуром, ни с кем и ни с чем в жизни не считающимся, совершенно распоясавшимся».

Галина Артуровна даже не захотела возвращаться в Москву вместе с Сергеем Александровичем. А в столице её ждал «сюрприз»: «Вхожу в семь часов утра (в субботу, 13 июня) на Никитскую, со мной приехал его двоюродный брат Илья. Меня встречают искажённые лица Оли (наша прислуга) и Надежды Дмитриевны (соседка по квартире).

– В комнату можно? Сергей спит?

– Да.

В коридоре нет ни одного чемодана С. А. Открываю дверь: в комнате никого. Чистота и порядок. Постель прибрана. И вместе с тем какая-то опустошённость.

Оказывается, по рассказам Оли и Надежды Дмитриевны, приехали из Константинова какие-то странные, как заговорщики. День или два шушукались, замолкая при Оле. Донеслись до неё только слова Наседкина:

– Значит, надо скорей бежать отсюда.

Ночью С. А. разбудил Олю укладывать его вещи. Получив отказ, сложили сами и утром, в восемь часов, взяли подводу и перевезли всё к Наседкину».

Зная импульсивность поступков Есенина, Галина Артуровна ещё не теряла надежды на то, что он одумается. И 15 июня он действительно пришёл в сопровождении Н. Ашукина, С. Борисова и С. Сухотина. Первый из них вспоминал:

«Сначала всё шло мирно и весело. Вина было мало, но Есенин был уже „сильно на взводе“. Он прочитал новые стихи. В разговоре со мной хорошо отозвался о моих стихах и сказал:

– Ты очень робкий, а я вот нахал.

Рассказывал много о пьянстве Блока. Потом в цилиндре плясал вместе с сёстрами русскую. Истерически обиделся на жену (Бениславскую), которая будто бы прятала бутылку вина. Дико сквернословил. Разбил всю посуду, сдёрнув со стола скатерть, и ушёл из дому со всей компанией».

Это был окончательный разрыв с измученной и исстрадавшейся женщиной, которую он два года выдавал за свою жену. Анализируя случившееся, Галина Артуровна писала в дневнике: «Сергей – хам. При всём его богатстве – хам. Под внешней вылощенной манерностью, под внешним благородством живёт хам. А ведь с него больше спрашивается, нежели с какого-нибудь простого смертного. Если бы он ушёл просто, без этого хамства, то не была бы разбита во мне вера в него. А теперь – чем он для меня отличается от Приблудного? – такое же ничтожество, так же атрофировано элементарное чувство порядочности. Вообще он это искусно скрывает, но тут в гневе у него прорвалось».

А Есенин, сёстры которого оставались у Бениславской, писал в этот день старшей из них: «Дорогая Екатерина! Случилось очень многое, что переменило и больше всего переменит мою жизнь. Я женюсь на Толстой и уезжаю с ней в Крым. Перед отъездом должен с тобой переговорить» (6, 216).

Разговор с сестрой заключался в том, чтобы она собрала все вещи брата, оставшиеся у Галины Артуровны, и потихоньку ушла от неё. Колебания кончились, Есенин решился на кардинальное изменение своей жизни.

Конец сказки. Вопрос об отношениях Есенина и хозяйки комнаты в доме «Правды» довольно запутан. Одни исследователи называют Галину Артуровну женой поэта, другие – подругой, ближайшей его соратницей. В каждом из этих утверждений есть доля правды.

Несомненно, что Бениславская много сделала для личного благополучия Сергея Александровича. Она предоставила кров не только бездомному поэту, но и его сёстрам. Вела его издательские дела. Характерный пример. Галина Артуровна договорилась с частником об издании «Анны Снегиной» за 1000 рублей. Издатель заявился в Брюсовский для личной встречи с поэтом и сбил цену до 600 рублей. Но здесь в дело вмешалась Бениславская и твёрдо заявила, что от прежней договорённости не отступится.

– Спасибо вам, Галя! Вы всегда выручаете! – благодарил её Есенин после ухода издателя. – А я бы не сумел и, конечно, отдал бы ему за шестьсот. Вы сами видите – не гожусь я, не умею говорить. – И с потерянной улыбкой продолжал: – А вы думаете, не обманывали меня? Вот именно, когда нельзя – я растеряюсь. Мне это очень трудно, особенно сейчас. Я не могу думать об этом. Потому и взваливаю всё на вас, а теперь Катя подросла, пусть она занимается этим. Я буду писать, а вы с Катей разговаривайте с редакцией из Ленинграда и с издателями!

Письма поэта из Ленинграда и с Кавказа полны всякого рода поручений Бениславской, вплоть до решения его запутанных финансовых отношений с приятелями и друзьями. Немаловажным обстоятельством было и то, что Галина Артуровна помогала Есенину порвать с А. Дункан.

Вот мы и подошли к самому главному: официально Сергей Александрович не был женат на Галине Артуровне. Это первое. Теперь обратим внимание на обращение Есенина к Дункан и к Бениславской: к первой на «ты», ко второй на «вы» (и в быту, и в письмах). И наконец, сидя на кровати Галины Артуровны, поэт объяснялся в любви Дункан. Невольно возникает вопрос о том, что здесь что-то не стыкуется.

Выше уже говорилось о цикле стихотворений, посвящённых Есениным А. Л. Миклашевской, о высоте чувств, которые вызывала эта женщина. Первое стихотворение этого цикла написано до 22 сентября 1923 года:

Заметался пожар голубой,

Позабылись родимые дали.

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить.

Мне бы только смотреть на тебя,

Видеть глаз злато-карий омут,

И чтоб, прошлое не любя,

Ты уйти не смогла к другому…

Писалось это, когда Есенин жил уже у Бениславской. «Дорогой Анатолий! Мы с вами говорили. Галя – моя жена», – сообщал Сергей Александрович тогда же А. Б. Мариенгофу и продолжал писать поэтические послания Миклашевской. Поэтому невольно возникает сомнение: что-то здесь не так, что-то здесь недоговаривается. Чтобы прояснить ситуацию, надо вернуться к истокам отношений Бениславской и Есенина.

Впервые она увидела поэта 4 ноября 1920 года на вечере, который назвали «Судом над имажинистами». Вот что говорила Галина Артуровна о впечатлении, произведённом на неё поэтом:

– Что случилось после его чтения, трудно передать. Все вдруг повскакали с мест и бросились к эстраде, к нему. Опомнившись, я увидела, что тоже стою у самой эстрады. Как я там очутилась, не знаю и не помню. Что случилось, я сама ещё не знала. Было огромное обаяние в его стихийности, в его позе и манере читать.

С этого дня Бениславская зачастила на Большую Никитскую, где была книжная лавка имажинистов, и на Тверскую в кафе «Стойло Пегаса». И однажды произошло чудо: Есенин, глядя на Галину Артуровну, сказал А. Мариенгофу:

– Толя, посмотри, – зелёные. Зелёные глаза!

Современник оставил портрет Бениславской:

«У хорошенькой Гали тогда ещё были косы галочьего цвета – длинные, пушистые, с бантиками, а крепенькие ноги обуты в чёрные башмаки с пуговицами».

Но привлекательная внешность не помогала – поэт удивился зелёным глазам девушки и тут же забыл о ней. А в её дневнике появилась невесёлая запись: «Я теперь совершенно не выношу, когда мне говорят, что у меня красивые глаза, брови, волосы. Ничем мне нельзя сделать так больно, так мучительно больно, как этим замечанием. Боже мой, да зачем мне это, зачем, если этого оказалось мало».

Надолго вывела Бениславскую из равновесия женитьба поэта на Дункан: «Как зуб болит, мысль, что Есенин любит старуху». Но вот поэт уехал за границу и новое беспокойство: «Ведь она сберечь не сумеет? Быть может, мы его навсегда уже проводили…»

Эта мысль оказалась решающей в полном изменении отношения Бениславской к своему чувству: «Любить Есенина, всегда быть готовой откликнуться на его зов – и всё, и – больше ничего. Всё остальное во мне для себя сохраню и для себя израсходую». То есть к возвращению поэта в Россию Галина Артуровна пришла к мысли о полном самопожертвовании, без притязаний на ответное чувство. Как Есенин смог уловить этот психологический настрой Галины Артуровны, навсегда останется тайной, но воспользовался он этим в полной мере.

Сохранилось только одно письмо Есенина, в котором говорится о его неравнодушии к Бениславской: «Милая Галя! Я очень люблю Вас и очень дорожу Вами. Дорожу Вами очень… Галя, милая! Повторяю Вам, что Вы очень и очень мне дороги. Да и сами Вы знаете, что без Вашего участия в моей судьбе было бы очень много плачевного».

Прямо скажем: суховато для поэта, да ещё любящего, поканцелярски как-то. Но дальше ещё хуже. В письмах с Кавказа – многочисленные указания по издательским вопросам и финансовым проблемам, а в заключение: «Жму руку» или «Жму Ваши руки». И здесь нет случайности. Даже письма к мужчинам Есенин заканчивал более эмоционально:

«Крепко целую. Жму руку», «Твой любящий тебя Есенин» (П. И. Чагину).

«Целую тебя. С. Есенин» (В. В. Казину).

«Любящий тебя С. Есенин» (В. И. Эрлиху).

«Целую тебя в губы. Любящий тебя С. Есенин» (Н. К. Вержбицкому).

Словом, после поселения Есенина в Брюсовском переулке Галина Артуровна оказалась в двусмысленном положении: поэт взвалил на неё свои издательские дела и финансовые проблемы, заботу о сёстрах (частично и родителях), а сам предпочитал находиться большую часть времени на расстоянии, весьма далёком от столицы. Более того, в период кратких визитов в Москву он отнюдь не являл собой образец нравственности.

«Сергей понимал себя, и только. Не посмотрел, а как же я должна реагировать (история с Ритой[76], когда он приводил её сюда, и при мне всё это происходило, потом я чинила после них кровать)».

Конечно, после таких сцен трудно обвинять женщину в том, что её безоглядная любовь к Есенину временами переходила в свою противоположность. Наплевательское отношение к той, которая всю себя отдала поэту, естественно привело её к выводам, далеко не лестным для него: «Думала, для него есть вещи ценнее ночлежек, вина и гонорара. Теперь усомнилась».

Но все обиды и разочарования, связанные с повседневной жизнью поэта, победил его гений, то необъяснимое и могучее, что даётся свыше. И свои записи о Есенине Галина Артуровна закончила фразой, которая подводит итог её отношению к человеку и поэту: «И с того дня[77] у меня щёки всегда как маков цвет. И с этого вечера началась сказка».

Живу с нелюбимой

Померанцев переулок, 3. Своё современное название переулок получил в 1920 году по фамилии прапорщика А. А. Померанцева, участника революции и октябрьских боёв в Москве. До этого он назывался Троицким по церкви Троицы, что в Зубове.

Дом № 3 – большое здание, построенное в 1915 году по проекту архитектора Д. М. Челищева. Своим сумрачным, тёмно-серым фасадом с крупным рустом оно напоминает петербургские доходные дома. В этом доме полгода прожил Есенин.

…16 июня, проспавшись, Сергей Александрович понял, что остался без крыши над головой. Недолго думая, он снарядил В. Ф. Наседкина к Софье Андреевне. Василий Фёдорович рассказал Толстой о разрыве Сергея Александровича с Бениславской и попросил убежища для великого поэта. Софья Андреевна не колеблясь согласилась пригреть любимого человека.

После окончания рабочего дня Есенин, Толстая и Наседкин встретились с издательским работником А. М. Сахаровым. Алексей Михайлович недолюбливал Бениславскую и уход от неё Есенина одобрил. Все пошли в кинотеатр на фильм «Танцовщица из Бродвея». День завершился ужином в образцовой столовой Моссельпрома «Прага». Из столовой Сергей Александрович и Софья Андреевна пошли в Померанцев переулок. Так с 16 июня Есенин стал его постоянным жителем (правда, 17 июня он и Толстая почему-то ночевали у Наседкина).

18 июня «молодые» принимали П. И. Чагина и его жену. Пётр Иванович, секретарь ЦК Компартии Азербайджана, во многом способствовал работе Есенина, когда он находился на Кавказе. На следующий день с Чагиными они совершили прогулку на пароходе по Москве-реке, а 24 и 25 выезжали с гостями в Малаховку.

21 июня было первое воскресенье в начинавшейся совместной жизни великого поэта и внучки гения. Толстая записала в настольном календаре: «У меня обедали: Сергей, Катя, Наседкин, Сахаров, Иван Приблудный, Илья».

Квартира была четырёхкомнатная. В одной комнате жила жена двоюродного брата Софьи Андреевны с двумя маленькими детьми, которых не выпускали в коридор. Другую комнату занимала двоюродная тётя, женщина лет пятидесяти; она почти не выходила из своего «владения». Толстая занимала две комнаты. Они были с северной стороны мрачного шестиэтажного дома, и солнце в них никогда не заглядывало. А. А. Есенина говорила об апартаментах Софьи Андреевны:

– Всё напоминало о далёкой старине, в массивных рамах портреты толстовских предков, чопорных, важных, в старинных костюмах, громоздкая, потемневшая от времени мебель, поблёкшая, поцарапанная посуда, горка со множеством художественно раскрашенных пасхальных яичек и – как живое подтверждение древности – семидесятипятилетняя горбатенькая работница Марфуша, бывшая крепостная Толстых, прослужившая у них всю свою безрадостную жизнь, но сохранившая старинный деревенский выговор: «нетути», «тутати».

Есенин не вписывался в эту мрачную тяжеловесную атмосферу. «С переездом Сергея к Софье Андреевне сразу же резко изменилась окружающая его обстановка, – писала А. А. Есенина. – После квартиры в Брюсовском переулке, где жизнь была простой, но шумной, здесь, в мрачной музейной тишине, было неуютно и нерадостно. Сергей очень любил „уют, уют свой, домашний“, о котором писала ему Галя, где каждую вещь можно передвинуть и поставить как тебе нужно, не любил завешанных портретами стен. В этой же квартире, казалось, вещи приросли к своим местам и давили своей многочисленностью. Здесь, может быть, было много ценных вещей для музея, но в домашних условиях они загромождали квартиру. Сергею здесь трудно было жить».

Да, нормальные бытовые условия были не для Есенина, уютно он себя чувствовал только на лоне природы и… в кабаках. Правда, первые две-три недели держался. С гордостью представлял будущую жену знакомым. Оповестил о своём счастье даже М. Горького: «Посылаю Вам стихи, которые написал за последнее время. И шлю привет от своей жены, которую Вы знали ещё девочкой в Ясной Поляне».

Сергей Александрович перезнакомил Толстую со всеми своими друзьями. Иногда делал это весьма «оригинально». «Дома бил Приблудного», – записала как-то Софья Андреевна в своём календаре. Любил пройтись с будущей супругой по улицам. Во время одной из таких прогулок «молодые» повстречали цыганку, которая нагадала им скорую женитьбу, а попугай шарманщика вытянул Толстой простое медное кольцо, как обручальное, – знак скорой свадьбы. И Есенин решил, что его новый брак предопределён свыше.

С. Есенин

Об одной из встреч с Сергеем Александровичем на улице поведал В. С. Чернявский, ленинградский приятель поэта:

– Первое, о чём он рассказал мне, была новая женитьба. Посвящая меня в эту новость, он оживился, помолодел и объявил, что мне обязательно нужно видеть его жену. «Ну, недели через две приедем, покажу её тебе». Имя жены он произнёс с гордостью. Сергей Есенин и Софья Толстая – это сочетание, видимо, нравилось и льстило ему.

Кстати, Владимиру Степановичу не понравилось, как выглядел Есенин:

– На этот раз Сергей неприятно поразил меня своим видом. В нём было что-то с первого взгляда похожее на маститость, он весь точно поширел и шёл не по сложению грузно. Лицо бумажно-белое не от одной пудры, очень опухшее, красные веки при ярком солнечном свете особенно подчёркивали эту белизну.

То есть литературные неприятности, алкоголь и амурные передряги сказались на внешности Есенина не лучшим образом. И Софья Андреевна полюбила отнюдь не херувима с золотыми локонами, а уже порядком поизносившегося мужчину, о чём он сам не раз печалился в своей потрясающей лирике:

Иная радость мне открылась.

Ведь не осталось ничего,

Как только жёлтый тлен и сырость.

Ведь и себя я не сберёг

Для тихой жизни, для улыбок.

Так мало пройдено дорог,

Так много сделано ошибок.

Любила Софья Андреевна Есенина искренне и глубоко. Близкие при этом отмечали, что в этой любви большое место занимало материнское чувство. Это подтверждала и её мать:

– Любовь к нему совершенно очевидно была безграничной, и, как она часто говорила, в её любви было много материнского, как к больному ребёнку.

…Готовясь к свадьбе, Есенин бегал по редакциям, «выбивая» деньги, но беречь их не умел: застольные вечера, званые обеды, Большой Московский ресторан на Лубянке, где он играл в бильярд с Софьей Андреевной.

Домашние застолья проходили весело. Сергей Александрович любил розыгрыши. Об одном из них рассказывал ленинградский поэт-имажинист В. И. Эрлих:

«– Слушай, кацо! Ты мне не мешай! Я хочу Соню подразнить.

Садимся обедать. Он рассуждает сам с собой вдумчиво и серьёзно:

– Интересно… Как вы думаете? Кто у нас в России всё-таки лучший прозаик? Я так думаю, что Достоевский! Впрочем, нет! Может быть, и Гоголь. Сам я предпочитаю Гоголя. Кто-нибудь из этих двоих. Что ж там? Гончаров… Тургенев… Ну, эти – не в счёт! А больше и нет. Скорей всего – Гоголь.

После обеда он выдерживает паузу, а затем начинает просить прощения у Софьи Андреевны:

– Ты, кацо, на меня не сердись! Я ведь так, для смеху! Лучше Толстого у нас всё равно никого нет. Это всякий дурак знает».

Гоголь действительно был любимым писателем Есенина, и Софья Андреевна это знала. Рассказывая (после гибели мужа) о стихотворении «Не жалею, не зову, не плачу…», она указывала на то, что оно написано под влиянием одного из лирических отступлений в «Мёртвых душах». Это начало шестой главы поэмы[78]. «…Что побудило бы в прежние годы живое движение в лице, смех и немолчные речи, то скользит теперь мимо, и безучастное молчание хранят мои недвижные уста. О моя юность! О моя свежесть!»

Именно об этих строках «Мёртвых душ» и говорил полушутя великий поэт:

– Вот меня хвалят за эти стихи, а не знают, что это не я, а Гоголь.

Разыгрывал Есенин будущую супругу в комнате, увешанной портретами Л. Н. Толстого. В семье писателя был его культ, и шутить по этому поводу в столовой его внучки было, конечно, не слишком корректно. Кстати, меры в этом поэт не знал, за что частенько тяжело расплачивался.

…Друзья радовались за Сергея Александровича: наконец-то он получил отличные условия для работы, а он помалкивал и с каждым днём становился всё мрачнее. Как-то Ю. Н. Либединский спросил, как ему живётся.

– Скучно. Борода надоела, – последовало в ответ.

– Какая борода?

– То есть как это какая? Раз – борода, – он показал на большой портрет Льва Николаевича, – два – борода, – он показал на групповое фото, где было снято всё семейство Толстых вместе с Львом Николаевичем. – Три – борода, – он показал на копию с известного портрета Репина. – Вот там, с велосипедом, – это четыре борода, верхом – пять… А здесь сколько? – Он подвёл меня к стене, где под стеклом смонтировано было несколько фотографий Льва Толстого. – Здесь не меньше десяти! Надоело мне это, и всё! – сказал он с какой-то яростью.

Вторую причину разочарования поэта в его радужных ожиданиях называет его сестра Шура: «Перебравшись на квартиру к Толстой, оказавшись с ней один на один, Сергей сразу же понял, что они совершенно разные люди, с разными интересами и разными взглядами на жизнь».

Ну, что касается интересов, то они как раз были общими – литература, а вот взгляды на жизнь таковыми быть не могли по определению. Толстая – потомственная дворянка с древними родовыми корнями, а Есенин – «крестьянский сын». Это же разные, противоположные меры, разные цивилизации. Конечно, бывало, что дворяне женились на своих крепостных, но никак не наоборот – потомок вчерашних крепостных на дворянке. Тут, как говаривал герой «Горя от ума», дистанция огромного размера. К тому же избранница Есенина кротостью не отличалась. Писатель М. Д. Ройзман говорил о Софье Андреевне:

– Она была сверх меры горда, требовала соблюдения этикета и беспрекословного согласия с её мнением. Она умела всё это непринуждённо скрывать за своим радушием, вежливостью. Эти качества были прямо противоположны простоте, великодушию, благородству, весёлости, озорству Сергея.

Предсвадебные терзания. Одним словом, прошло три недели со дня вселения Есенина к Толстой, как между ними начались ссоры. 7 июля Софья Андреевна пометила в календаре: «Обедать к Като с Катей и Анной Абрамовной[79]. Ссора на улице. Я – домой. Он – к Анне Абрамовне. Он возвратился с В. И. Эрлихом. Ночью с Эрлихом ушёл».

Вольф Иосифович оставил описание ночи, проведённой с Есениным: «Москва-река. Пятый час утра. Мы лежим на песке и смотрим в небо. Совсем не московская тишина. Он поворачивается ко мне и хочет говорить, но у него дрожат губы, и выражение какого-то необычайно чистого, почти детского горя появляется на лице.

– Слушай… Я – конченый человек… Я очень болен… Прежде всего – малодушием… Я говорю это тебе, мальчику… Прежде я не сказал бы этого и человеку вдвое старше меня. Я очень несчастлив. У меня нет ничего в жизни. Всё изменило мне. Понимаешь? Всё! Но дело не в этом… Слушай… Никогда не жалей меня! Никогда не жалей меня, кацо! Если я когда-нибудь замечу… Я убью тебя! Понимаешь? Если ты когда-нибудь захочешь писать обо мне, так и пиши: он жил только своим искусством и только с ним проходил через жизнь».

Днём 8 июля Сергей Александрович отсыпался (Толстая работала). Уходя из дома, оставил записку: «Соня. Прости, что обидел. Ты сама виновата в этом». Толстая отметила в календаре: «Вернулся ночью, разговор, измена».

То есть Софья Андреевна заподозрила жениха в связи с другой женщиной. Репутация его в этом отношении была известна, да он и сам не скрывал этого:

Что случилось? Что со мною сталось?

Каждый день я у других колен.

Тем не менее помирились, но осадок остался, и ночью, с 9 на 10 июля, Есенин уехал в Константиново. В родное село он попал в разгар сенокоса, в котором с удовольствием поучаствовал. На два дня выезжал на рыбную ловлю, чему посвятил стихотворение «Каждый труд благослови, удача!».

Но Сергей Александрович не только отдыхал, но и много думал: о себе, о пройденном пути и о том, как жить дальше. В итоге этих раздумий 14 июля он написал стихотворение, навеянное событиями последних дней:

Видно, так заведено навеки —

К тридцати годам перебесясь,

Всё сильней, прожжённые калеки,

С жизнью мы удерживаем связь.

Милая, мне скоро стукнет тридцать,

И земля милей мне с каждым днем.

Оттого и сердцу стало сниться,

Что горю я розовым огнём.

Коль гореть, так уж гореть сгорая,

И недаром в липовую цветь

Вынул я кольцо у попугая —

Знак того, что вместе нам сгореть.

То кольцо надела мне цыганка.

Сняв с руки, я дал его тебе,

И теперь, когда грустит шарманка,

Не могу не думать, не робеть.

В голове болотный бродит омут,

И на сердце изморозь и мгла…

Позднее под впечатлением поездки в деревню Есенин написал стихотворения «Я иду долиной. На затылке кепи…», «Спит ковыль, равнина дорогая…», «Я помню, любимая, помню…». Из Константинова Сергей Александрович вернулся 16 июля, в четверг, но в субботу уже не ночевал дома. С воскресенья по четверг следующей недели Софья Андреевна отмечала эти дни одним словом – «дура». 24-го суженый заявился, и Толстая записала: «Совсем сумасшедшая. Пять дней ничего не соображала». Где же пропадал Есенин с 19 по 22 июля? Нет, по кабакам и девкам не таскался, а проводил время очень даже культурно в Малаховке на даче А. И. Тарасова-Родионова. Другой писатель, Дмитрий Фурманов, вспоминал: «Там Серёжа читал нам последние свои поэмы: ух, как читал! А потом на пруду купались – он плавал мастерски, едва ли не лучше нас всех[80]. Мне запомнилось чистое, белое, крепкое тело Сережи – я даже и не ждал, что оно так сохранилось, это у горького-то пропойцы! Он был чист, строен, красив – у него ж одни русые кудельки чего стоили! После купки сидели целую ночь – Серёжа был радостный, всё читал стихи».

За ночь переговорили о многом. Коснулись, конечно, и вопроса о женитьбе Сергея Александровича. Есенин возбуждённо сетовал:

– Ну вот, жениться! А куда мне такому жениться?

В своём намерении жениться поэт разочаровался очень и очень быстро. Говорил об этом открыто и достаточно громко. Писательница С. Виноградская рассказывала: «Он пришёл прощаться. Он уезжал на Кавказ. Лицо его было скомканное, он часто поглаживал волосы, и большая внутренняя боль глядела из глаз его.

– Сергей Александрович, что с вами, отчего вы такой?

– Да, знаете, живу с нелюбимой.

– Зачем же вы женились?

– Ну-у-у! Зачем? Да на зло, вышло так. Ушёл я от Гали, а идти некуда. Грустно было, а мне навстречу так же грустно шарманка запела. А шарманку цыганка вертит. И попугай на шарманке. Подошёл я, погадал, а попугай мне кольцо вытащил. Я и подумал: раз кольцо вытащил, значит, жениться надо. И пошёл я, отдал кольцо и женился.

Случаю с кольцом Есенин придавал магическое значение.

Что касается опоэтизированного рассказа о танталовых муках поэта, главное в нём – упоминание о Бениславской. Есенин пытался помириться с ней, но женщина, оскорблённая им до глубины души, указала ему на дверь. Ну а дальше поэт с болезненным самолюбием и нездоровой психикой делал всё назло ей, а главное – себе, хотя и А. А. Берзинь, его вторая мама-нянька, остерегала от опрометчивого шага. Ей он сказал:

– Я человек честный, раз дал слово, я его сдержу.

В народе говорят: обжёгся на молоке, дует на воду. Так случилось и с Есениным. Перед его свадьбой к нему пришёл В. И. Эрлих, уезжавший в Ленинград. И Сергей Александрович не преминул дать младшему товарищу жизненное напутствие:

– Запомни: если я тебя позову, значит, надо ехать. По пустякам тревожить не стану. И ещё запомни: работай, как сукин сын! До последнего издыхания работай! Добра желаю! Ну, прощай! Да! Вот ещё: постарайся не жениться! Даже если очень захочется, всё равно не женись! Понял?

Последний совет Есенин посчитал главным и через два дня прислал Вольфу Иосифовичу открытку из Ростова-на-Дону: «Милый Вова, здорово. У меня – не плохая „жись“, но если ты не женился, то не женись».

Конечно, шутка, но с горьким намёком.

«Так должно быть». Свадьба состоялась 25 июля, на сороковой день совместной жизни новобрачных. Из этих сорока дней половину Есенин не ночевал дома и почти каждый день – скандалы и ссоры. Даже в день свадьбы, с утра, он «порадовал» невесту запиской: «Не знаю, что сказать, больше ты меня не увидишь. Ни почему. Люблю, люблю». На записке Софья Андреевна сделала пометку: «Письмо мне. Пьяный».

Список приглашённых на свадьбу составлял, конечно, сам жених. В основном это были писатели и поэты: Бабель, Воронский, Грузинов, Вс. Иванов, Казин, Клычков, Либединский, Орешин, Сахаров, Шкловский… Из женщин на свадьбе была только Ольга Константиновна, мать невесты. А. А. Берзинь от приглашения отказалась.

Многие из приглашённых видели Софью Андреевну впервые, и она им понравилась. «В облике этой девушки, в округлости её лица и проницательно-умном взгляде небольших, очень толстовских глаз, в медлительных манерах сказывалась кровь Льва Николаевича. В немногословных речах чувствовался ум, образованность, а когда она взглядывала на Сергея, нежная забота светилась в её серых глазах. Нетрудно догадаться, что в её столь явной любви к Сергею присутствовало благородное намерение стать помощницей, другом и опорой писателя» (Ю. Либединский).

Такое же впечатление о Толстой сложилось у журналиста С. Б. Борисова. «Во время „свадебного пира“, – писал он, – я вышел из-за стола в кабинет, где сидела Софья Андреевна, понравившаяся мне своими хорошими толстовскими чертами, и мы долго говорили о Сергее, причём я старался передать и обосновать весь мой оптимизм. Тень сомнения блуждала в улыбке Софьи Андреевны. Помню, что она сказала что-то вроде того, что она хочет верить, что Сергей уйдёт от пьянства, что он излечится от этого недуга».

Комната, в которой проходило застолье, оказалась мала для приглашённых гостей, и вечером свадьбу перенесли в Трубниковский переулок, дом 9, квартира 1. Это было жилище поэта Н. П. Савкина, редактора журнала имажинистов «Гостиница для путешествующих в прекрасном». В этом же доме находилось издательство «Современная Россия».

До Трубниковского переулка дошли не все; прощаясь с новобрачными, отговаривались делами (ночью!), семейными проблемами, неважным самочувствием и прочим. Борисов писал позднее:

«У Савкина собралось человек двадцать. Помню: В. Наседкин, А. Сахаров, Илья Есенин, Н. Савкин, А. Воронский, И. Касаткин, В. Ключарёв, Зорин, а остальных не помню.

Невесёлым был „свадебный пир“ у Сергея Есенина!

И вина было вдосталь, и компания собралась сравнительно дружная, все знакомые друг другу. А потому, что у многих было какое-то настороженное состояние, любили все Сергея (я что-то вообще не встречал врагов Есенина – завистников – да, пакостников по глупости своей – тоже, но врагами их счесть нельзя было), и потому у всех: Залегла забота в сердце мглистом.

Сергея оберегали – не давали ему напиваться… Вместо вина наливали в стакан воду. Сергей чокался, пил, отчаянно морщился и закусывал – была у него такая черта наивного, бескорыстного притворства. Но весёлым в тот вечер Сергей не был.

Артист Ключарёв рассказывал о рассеянном профессоре, который говорил «Бахарева сушня, где играют торгушками», вместо Сухаревой башни, где торгуют игрушками, – рассказы были глуповаты, но так мастерски переданы, развеселиться было необходимо, и все хохотали до упаду… Не смеялся только Сергей. Потом пели замечательные бандитские частушки Сахаров и Акульшин с таким, кажется, весёлым рефреном: Ну, стреляй, коммунист, прямо в грудь…»

Есенин, без пиджака, в тонкой шёлковой сорочке, повязав шею красным пионерским галстуком, вышел из-за стола и встал у стены. Волосы на голове были спутаны, глаза вдохновенно горели и, заложив левую руку за голову, а правую вытянув, словно загребая воздух, пошёл в тихий пляс и запел:

Есть одна хорошая песня у соловушки —

Песня панихидная по моей головушке.

Цвела – забубённая, росла – ножевая,

А теперь вдруг свесилась, словно неживая.

Думы мои, думы! Боль в висках и темени.

Промотал я молодость без поры, без времени.

Как случилось-сталось, сам не понимаю,

Ночью жёсткую подушку к сердцу прижимаю…

Лейся, песня звонкая, вылей трель унылую,

В темноте мне кажется – обнимаю милую.

За окном гармоника и сиянье месяца,

Только знаю – милая никогда не встретится…

«А ведь ему совсем нелегко живётся», – подумал тогда Ю. Либединский.

Всем было не по себе. У многих на глазах слёзы. Песня, напоённая безмерной скорбью, пронизывала до мозга костей.

Есенин допел, все кинулись обнимать и благодарить его за прекрасную песню, в которой переплелись затаённая тоска, прощание с молодостью и заветы, обращённые к новой молодости, к бессмертной и вечно молодой любви. А Сергей Александрович махнул рукой и ушёл в другую комнату.

– Что же, всё как полагается на мальчишнике, – сказал кто-то, – расставаться с юностью нелегко.

Заговорили на другие темы. Хозяйка дома вышла в след за Есениным, но через некоторое время показалась в дверях и поманила Ю. Н. Либединского.

– Плачет, – сказала она, тебя просит позвать.

«Сергей, – вспоминал Юрий Николаевич, – сидел на краю кровати. Обхватив спинку с шишечками, он действительно плакал.

– Ну чего ты? – я обнял его.

– Не выйдет у меня ничего из женитьбы! – сказал он.

– Ну почему не выйдет?

Я не помню нашего тогдашнего разговора, очень быстрого, горячечного, – бывают признания, которые даже записать нельзя и которые при всей их правдивости покажутся грубыми.

– Ну, если ты видишь, что из этого ничего не выйдет, так откажись, – сказал я.

– Нельзя, – возразил он очень серьёзно. – Ведь ты подумай: его самого внучка! Ведь это так и должно быть, что Есенину жениться на внучке Льва Толстого, это так и должно быть!

В голосе его слышались гордость и какой-то по-крестьянски разумный расчёт.

– Так должно быть! – повторил он. – Да чего уж там говорить, – он вытер слёзы, заулыбался, – пойдём к народу!»

…С восходом солнца гости начали расходиться. Вот как С. Б. Борисов запечатлел последний час свадьбы «со слезами на глазах»:

«Осталось совсем немного народу. И я никогда не забуду расставания. На крылечке дома сидел Сергей Есенин, его ближайшие друзья Касаткин и Наседкин и, обнявшись, горько плакали.

За дверью калитки стояла Софья Андреевна в пальто и ожидала… Через несколько часов нужно было ехать на вокзал.

Я подошёл к рыдающим друзьям и взял одного из них за плечо.

– Нужно идти. Сергею скоро ехать.

На меня поднял заплаканное лицо один из них и серьёзно сказал:

– Дай ещё минут пятнадцать поплакать… Прощаясь, Сергей судорожно всех обнимал и потом, пока не скрылся за переулком, оборачивался и посылал приветы…»

* * *

Свадьба Есенина вызвала много толков и пересудов в литературной среде. Откликнулась на неё и Бениславская: «Погнался за именем Толстой – все его жалеют и презирают: не любит, а женился. Ради чего же, напрашивается у всех вопрос, и для меня эта женитьба открыла глаза: если она гонится за именем, быть может, того не подозревая, то они ведь квиты. Если бы в ней чувствовалась одарённость, то это можно иначе толковать. Но даже она сама говорит, что, будь она не Толстая, её никто не заметил бы даже. Сергей говорит, что он жалеет её. Но почему жалеет? Только из-за фамилии. Не пожалел же он меня. Не пожалел Вольпин, Риту и других, о которых я не знаю. Он сам себя обрекает на несчастья и неудачи. Ведь есть кроме него люди, и они понимают механизмы его добывания славы и известности. А как много он выиграл бы, если бы эту славу завоёвывал бы только талантом, а не этими способами. Ведь он такая же блядь, как француженки, отдающиеся молочнику, дворнику и прочим. Спать с женщиной, противной ему физически, из-за фамилии и квартиры – это не фунт изюму».

Галина Артуровна не могла знать, но интуитивно почувствовала, что поэт отнюдь не в восторге от прелестей невесты. Берзинь поведала в своих мемуарах о следующем случае. Как-то ей позвонил Сергей Александрович и напросился в гости. Пришёл с Софьей Андреевной и Ю. Либединским. Был выпившим. Испуганное, белое, будто вымазанное мелом лицо. Уединившись с Берзинь и Либединским в другую комнату, заявил:

– Я поднял ей подол, а у неё ноги волосатые… Я закрыл и сказал: «Пусть Пильняк, я не хочу». Я не могу жениться.

После этой «исповеди» Есенин попытался вернуться к Бениславской. Пришёл трезвый. Остановился в дверях. Галина Артуровна сидела за столом и молча смотрела на него.

– Прости, – сказал он тихо.

– Вон! – выкрикнула Бениславская и указала на дверь.

Есенин опрометью бросился из квартиры. Услышав, как хлопнула входная дверь в дом, Галина Артуровна опомнилась и кинулась следом:

– Серёжа, вернись!

Но он был уже далеко и ничего не слышал, переживая своё унижение. И неслучайно его свадьба проходила со слезами на глазах.

Ржавый жёлоб. В Баку ехали три дня. С дороги Софья Андреевна писала В. И. Эрлиху: «Последние дни были невероятно тяжелы. Сейчас блаженно-сонное состояние и физического и духовного отдыха». Порадовала и мать: «Москва кажется дьявольским, кошмарным сном. А настоящее удивительное – так тихо, тихо, спокойно и дружно. Никакого пьянства, никаких разговоров, огорчений – всё, как в хорошем сне».

28 июля прибыли. «Ехали удивительно, – сообщала Софья Андреевна матери. – Я очень счастлива и спокойна. Он бесконечно внимателен, заботлив и нежен. Сегодня едем в Мардакяны…»

П. И. Чагин поселил супругов на своей даче. В Мардакянах была полная иллюзия Персии, в которую рвался Есенин: огромнейший сад, фонтаны, бассейн, теннисная и крокетная площадки, кругом персы и тюрки. Огромный дом с широкими террасами по его периметру. У Сергея Александровича большая светлая комната с окнами в сад. На рассвете его будили голоса птиц:

Море голосов воробьиных.

Ночь, а как будто ясно.

Так ведь всегда прекрасно.

Ночь, а как будто ясно,

И на устах невинных

Море голосов воробьиных.

Ах, у луны такое, —

Светит – хоть кинься в воду.

Я не хочу покоя

В синюю эту погоду.

Ах, у луны такое, —

Светит – хоть кинься в воду.

Милая, ты ли? та ли?

Эти уста не устали.

Эти уста, как в струях,

Жизнь утолят в поцелуях.

Милая, ты ли? та ли?

Розы ль мне то нашептали?

Сергей Александрович говорил Чагину об условиях, созданных ему для работы, словами любимого им Пушкина – «в обитель дальнюю трудов и чистых нег».

В окрестностях Мардакян было много домов отдыха, куда часто приглашали поэта, он никому не отказывал. Есенин много печатался в газете «Бакинский рабочий». Написал в Мардакянах стихотворения: «От чего луна так светит тускло…», «Жизнь-обман с чарующей тоскою…», «Гори звезда моя, не падай…».

О двух последних Толстая говорила:

– В то время Есенин очень плохо себя чувствовал. Опять появилось предположение, что у него туберкулёз. Он кашлял, худел, был грустен и задумчив. Настроениями и разговорами этих дней навеяны оба стихотворения.

Гори, звезда моя, не падай.

Роняй холодные лучи.

Ведь за кладбищенской оградой

Живое сердце не стучит.

Я знаю, знаю. Скоро, скоро

Ни по моей, ни чьей вине

Под низким траурным забором

Лежать придётся так же мне.

Погаснет ласковое пламя,

И сердце превратится в прах.

Друзья поставят серый камень

С весёлой надписью в стихах.

Но, погребальной грусти внемля,

Я для себя сложил бы так:

Любил он родину и землю,

Как любит пьяница кабак.

Как-то П. И. Чагин увидел своего гостя грустно склонившимся над жёлобом, по которому в водоём текла вода, чистая и прозрачная, сверкающая на солнце.

С. Есенин и П. И. Чагин

– Смотри, до чего же грязный жёлоб, – воскликнул Есенин и, приблизившись к Петру Ивановичу, добавил: – Вот такой же проржавевший жёлоб и я. А ведь через меня течёт вода даже почище этой родниковой. Как бы сказал Пушкин – кастальская! Да, да, а всё-таки мы оба с этим жёлобом – ржавые.

С поездкой (да ещё с женой) Сергея Александровича на Кавказ его друзья и близкие связывали надежды на то, что в условиях, благотворных для творчества, он перестанет пить. Эти надежды оправдались только частично. «Знаю, что ты больше всего хочешь знать о том, пьёт ли Сергей, – писала Софья Андреевна матери. – В сто раз меньше, чем в Москве. Там выделялись дни, когда он не пил, здесь выделяются дни, когда он пьёт. Я не могу ничего обещать тебе и не могу ни во что верить сама. Знаю, вижу только, что он старается, и у меня впереди не мрак и ужас, а какие-то зори. Вот странная у меня жизнь сейчас – всё зависит от одного единственного – пьёт ли Сергей. Если он пьёт – я в таком ужасе и горе, что места себе не нахожу. И всё так черно кругом. Потому что знаю, что он погибнет. А когда он не пьёт, то я так счастлива, что дух перехватывает.

Ты скажешь, что я влюблённая дура, но я говорю, положа руку на сердце, что не встречала я в жизни такой мягкости, кротости и доброты. Мне иногда плакать хочется, когда я смотрю на него. Ведь он совсем ребёнок, наивный и трогательный. И поэтому, когда он после грехопадения – пьянства кладёт голову мне на руки и говорит, что он без меня погибнет, то я даже сердиться не могу, а глажу его больную головку и плачу, плачу.

Ну, вот я и в сантименты пустилась. Так уж к слову пришлось. Я могу много таких листиков исписать рассказами о своих радостях и страданьях. А так как ты любишь всё точно и аккуратно, то скажу тебе, что, в общем, радости, настоящего подлинного счастья гораздо больше, чем мучений, и мне хорошо, хорошо. Столько я вижу любви, внимания, ласки. И от своей любви хорошо. И всё это растёт с обеих сторон с каждым днём. Ну, разве это можно описать. Какие здесь слова!»

Конечно, Толстая, не желая тревожить мать, смягчала ситуацию; в письме к Наседкину она была более откровенна: «Изредка, даже очень редко, Сергей брал хвост в зубы и скакал в Баку, где день или два ходил на голове, а потом возвращался в Мардакяны зализывать раны. А я в эти дни лезла на все стены нашей дачи, и даже на очень высокие».

После одного из таких «скачков» Есенин попал в отделение милиции, где вёл себя настолько вызывающе, что был там избит, и стражи порядка не хотели выпускать его из своих рук. Поэта спасло вмешательство П. И. Чагина.

«Глубокоуважаемая Софья Андреевна, – писал Пётр Иванович Толстой. – Только что звонили из 5-го района по просьбе Сергея – очевидно, приходит в себя, просит принести ему переодеться и что-нибудь покушать. Просьба обращена к Вам.

Попутно рапортую последнюю сводку с боевого есенинского фронта. Вечером вчера после операции над флюсом я застал его у отца уже тёпленьким и порывающимся снова с места, несмотря на все уговоры лечь спать. Я начал его устыжать, на что он прежде всего заподозрил… Вас в неверности… со мной (поразительный выверт пьяной логики!), а потом направился к выходу, заявив, что решил твёрдо уехать в Москву.

Во дворе при выходе он походя забрал какую-то собачонку, объявил её владелице, что пойдет с этой собачонкой гулять, хозяйка подняла визг, сбежалась парапетская публика, милиция, и Сергей снова в тихом пристанище – в 5-м районе. Телефонными звонками сейчас же милицейское начальство мной было предупреждено с выговором за первые побои и недопустимости повторения чего-либо в том же роде. Я предложил держать его до полнейшего вытрезвления, в случае буйства связать, но не трогать. Для наблюдения за этим делом послал специального человека».

Конечно, Софья Андреевна тут же выехала в Баку, о результате своей поездки сообщила В. Наседкину:

– Дядя Вася, милый, мне очень скучно, болит голова, и я устала. Сижу со своим драгоценным с Божьей помощью четырнадцать часов в 5-м районе милиции города Баку. Они изволили взять хвост в зубы, удрать из Мардакян и в результате две ночи подряд провели в этом прекрасном месте. Я собрала свои юбки, сделала мрачное лицо и примчалась за ним. Утром пришла его выручать и просидела с ним весь день.

Здесь всякие люди загибаются и не хотят его пускать. Он весь, весь побитый и пораненный. Страшно милый и страшно грустный. Я злая, усталая, и мне его жалко-жалко.

Васенька, я хочу домой! Скажите им, чтобы они нас выпустили».

Сказал П. И. Чагин, член ЦК Компартии Азербайджана. В отделении милиции повиновались, но сделали это с явной неохотой: было явное желание завести дело на наглого москвича, да к тому же известного поэта. Свою «добычу» выпустили не вдруг и со скрежетом зубовным. Пётр Иванович писал Есенину по этому поводу: «Дружище Сергей, ты восстановил против себя милицейскую публику дьявольски. Этим объясняется, что при всей моей нажимистости два дня ничего не удавалось мне сделать. А обещали мне вчера устроить тебя в больницу, но, видимо, из садистских побуждений милиция старалась тебя дольше подержать в своих руках».

В дни пребывания Есенина в отделении милиции из Госиздата пришло письмо с напоминанием о необходимости ускорения работы над материалами Собрания сочинений. И 3 сентября Сергей Александрович и Софья Андреевна выехали из Баку.

«Проходил я мимо, сердцу всё равно…» До столицы благополучно доехать не удалось: на перегоне Серпухов – Москва пьяный Есенин пытался ворваться в купе дипломатического курьера Рога. Очередное хулиганство могло получить политический подтекст (пока было возбуждено только уголовное дело), и это очень беспокоило Сергея Александровича на протяжении всех последующих месяцев: попытка «насилия» и оскорбление государственного чиновника – это не эпатаж публики в кафе «Домино» или «Стойло Пегаса». Словом, заварил кашу на свою отнюдь уже не золотую голову.

Случившееся в поезде на время угомонило Есенина – сентябрь прошёл относительно спокойно.

– У Софьи Андреевны, – говорила младшая сестра поэта, – всё было как-то тихо и чуждо. Вечера мы проводили одни, без посторонних людей, только свои: Сергей, Катя, Соня, я и Илья[81]. Чаще других знакомых к нам заходил Наседкин и коротал с нами вечера. В то время он ухаживал за Катей, к нему хорошо относился Сергей, и Наседкин был у нас своим человеком. Даже 18 сентября, в день регистрации брака Сони и Сергея, у нас не было никого посторонних.

В этот выстраданный Толстой день за ужином немного выпили вина, а затем играли в незатейливые игры (буриме и другие). М. Шкапская, узнав о замужестве подруги, писала ей: «Что ж, деточка, в женщине всегда есть жажда мученичества. Знаю, что будет Вам трудно, но ведь Вы и не принадлежите к числу тех, кто выбирает себе лёгкие дороги в жизни».

12 сентября, в погожий осенний день, Сергей Александрович предложил Шуре и Соне покататься по городу на извозчике. Только они отъехали от дома, как внимание Шуры привлекли кошки. Их было так много, что они вызвали интерес и Есенина, он громко рассмеялся и стал (как и сестра) считать эти ласковые создания. После прогулки по городу зашли в ресторан пообедать. Многие из посетителей узнали поэта и посматривали в его сторону. Это смущало девушку – чего они смотрят? Сергей Александрович пояснил Шуре, что это она привлекает внимание всех своей красотой.

Все остались довольны проведённым временем, и на следующий день Есенин написал сразу три стихотворения и посвятил их сестре: «Я красивых таких не видел…», «Ах, как много на свете кошек…», «Ты запой мне ту песню, что прежде…».

Ты мне пой, ну а я с такою,

Вот с такою же песней, как ты,

Лишь немного глаза прикрою —

Вижу вновь дорогие черты.

Ты мне пой. Ведь моя отрада —

Что вовек я любил не один

И калитку осеннего сада,

И опавшие листья с рябин.

Я навек за туманы и росы

Полюбил у берёзки стан,

И её золотистые косы,

И холщовый её сарафан.

Потому так и сердцу не жёстко —

Мне за песнею и за вином

Показалась ты той берёзкой,

Что стоит под родимым окном.

В период с 19 по 24 сентября Есенин написал стихотворения «Эх вы, сани! А кони, кони!..», «Снежная замять дробится и колется…» «Синий туман. Снеговое раздолье…». Софья Андреевна говорила о их рождении:

– Необычайное многообразие, яркость, величавость, сказочная, фантастическая красота нашей зимы увлекали Есенина, пробуждали в нём высокие поэтические настроения, рождали новые прекрасные образы и сравнения… В течение трёх месяцев, почти до самой своей смерти, Есенин не оставлял этой темы и написал двенадцать стихотворений, в которых отразилась русская зимняя природа.

Да, отразилась, но не только. На наш взгляд, в этом «зимнем» цикле главное всё-таки не природа, а личность самого поэта: его жизнь, его думы и чаяния, разочарования и надежды:

Снежная замять дробится и колется,

Сверху озябшая светит луна.

Снова я вижу родную околицу,

Через метель огонёк у окна.

Все мы бездомники, много ли нужно нам.

То, что далось мне, про то и пою.

Вот я опять за родительским ужином,

Снова я вижу старушку мою.

Смотрит, а очи слезятся, слезятся,

Тихо, безмолвно, как будто без мук.

Хочет за чайную чашку взяться —

Чайная чашка скользит из рук.

Милая, добрая, старая, нежная,

С думами грустными ты не дружись,

Слушай, под эту гармонику снежную

Я расскажу про свою тебе жизнь.

Уезжая в Баку, Софья Андреевна писала Наседкину: «Как Сергей себя чувствует душой и телом, очень мне трудно сказать. Выглядит он, кажется, немножко лучше. А вообще он квёленький, и у меня за него сердце болит, болит».

То, что поэт был болен, и болен серьёзно, показало его выступление в Доме печати в конце сентября.

Есенина встретили аплодисментами, но он, всегда дороживший вниманием публики, на этот раз отнёсся к её приветствиям равнодушно. Поэт П. Чихачёв говорил позднее:

– Чувствовалось, что он очень устал и то, что раньше радовало и волновало его, теперь стало безразличным. Читал он очень грустные стихи: «Цветы мне говорят прощай…», «Ты меня не любишь, не жалеешь…». Читал невесело, с душевным надрывом.

О явном физическом недомогании и душевном дискомфорте поэта свидетельствует и другой мемуарист: «Голос у него был хриплый. Читал он с большим напряжением. Градом с него лил пот. Начал читать – „Синий туман. Снеговое раздолье…“:

Синий туман. Снеговое раздолье,

Тонкий лимонный лунный свет.

Сердцу приятно с тихою болью

Что-нибудь вспомнить из ранних лет.

Вдруг остановился – никак не мог прочесть заключительные восемь строк этого вещего стихотворения:

Все успокоились, все там будем,

Как в этой жизни радей не радей, —

Вот почему так тянусь я к людям,

Вот почему так люблю людей.

Вот отчего я чуть-чуть не заплакал

И, улыбаясь, душой погас, —

Эту избу на крыльце с собакой

Словно я вижу в последний раз.

Его охватило волнение. Он не мог произнести ни слова. Его душили слёзы. Прервал чтение. Через несколько мгновений овладел собой. С трудом дочитал до конца последние строки. Это публичное выступление Есенина было последним в его жизни. Есенин прощался с эстрадой».

«Только ли с эстрадой?» – спросим мы.

Второй месяц осени 1925 года тоже прошёл относительно спокойно. В. Наседкин вспоминал: «Октябрьский вечер. На столе журналы, бумаги. После обеда Есенин просматривает вырезки. Напротив с „Вечёркой“ в руках я, Софья Андреевна сидит на диване. Светло, спокойно, тихо. Именно тихо. Есенин в такие вечера был тих».

Иногда ходили в кино. «Последний раз я видел Есенина в кафе „Капулер“, – рассказывал Н. Захаров-Мэнский. – Он шёл в кино с С. А. Толстой и сестрой Катей. Если не ошибаюсь, они шли на «Михаэля» – превосходную инсценировку романа Банга. Это снова был прежний Серёжа, тихий и милый, грустный немного…»

Благостную картину в Померанцевом переулке наблюдал и писатель Ю. Н. Либединский: «Странно было увидеть Сергея в удобной, порядливой квартире, где всё словно создано для серьёзного и тихого писательского труда».

Юрий Николаевич застал у Есенина одного из его друзей. С ним произошёл серьёзный и страстный разговор о пути российского крестьянства. Сергей Александрович в разговоре не участвовал, но с интересом следил за дискуссией.

«Я, опираясь на одну из последних работ Ленина, – „О кооперации“ – и на недавние постановления правительства и партии, говорил о возможности другого, кооперативного, социалистического пути развития. Слово „колхоз“ ещё не было произнесено, но оно носилось в воздухе. Речь шла о „переходе“ „к новым порядкам путём возможно более простым, лёгким и доступным для крестьянина“ (курсив В. И. Ленина). Именно эта сторона процесса больше всего интересовала Есенина – он вставлял в наш диалог вопросы о том, что предстоит пережить крестьянству при переходе к социализму, насколько мучительно отзовётся на крестьянине этот процесс перехода, какими душевными изменениями ознаменуется для крестьянина этот переход.

С. Толстая и Е. Есенина (сидят), В. Наседкин, А. Есенина и С. Есенин (стоят)

В начале разговора Сергей сидел на другом краю стола, рядом с женой, возле самовара, потом перешёл на наш конец. Он взял низенькую скамеечку и сел так, чтобы были видны наши лица. Помимо логических доказательств ему нужно было ещё что-то».

Были беседы и темы более близкие Есенину – о поэзии и вообще о литературе, о русском языке.

– Поэт должен чутко прислушиваться к случайным разговорам крестьян, рабочих и интеллигенции, – говорил Сергей Александрович В. Наседкину, – особенно к разговорам, эмоционально сильно окрашенным. Тут поэту открывается целый клад. Новая интонация или новое интересное выражение к писателю идут из живого разговорного языка.

«Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля был настольной книгой. Интересен случай, связанный с этим именем. Как-то Есенин ехал с приятелями В. И. Вольпиным и В. И. Эрлихом. Не успела пролётка остановиться, как была окружена изрядной толпой. С трудом к поэту пробилась женщина лет сорока, чёрненькая, невзрачная. Попросила автограф и назвала свою фамилию – Брокгауз.

– А… словарь? – спросил Александр Сергеевич.

– Да-да, это мой дядя.

– Здесь неудобно. Едем с нами, – предложил Есенин и втащил любительницу автографов на пролётку.

Спутники поэта не слышали его разговора с «Брокгаузихой», очень удивились её внезапному соседству и с присущей им свободой в обращении осведомились, с чего это ему вздумалось прихватить «эту дурёху».

…Есенин до конца жизни мечтал о своём журнале. В. Насед-кин и Софья Андреевна несколько вечеров высчитывали, во что это обойдётся: стоимость бумаги, типографские работы, тираж, авторские гонорары.

Толстая фактически выполняла роль секретаря, принимала участие в подготовке Собрания сочинений Есенина. Она переписала многие стихотворения поэта, и они вскоре стали первоисточником, так как подлинники затерялись. Сергей Александрович не любил держать лишнюю бумагу, раздаривал автографы, и его раздражало стремление жены сохранить каждую написанную им строчку.

– Она заживо из меня музей хочет сделать, – сетовал поэт. – Какой ужас! Как это тяжело. Везде во всём музей.

Софья Андреевна содействовала публикации новых произведений Есенина, ходила с ним по издательствам. О её участии в подготовке Собрания сочинений рассказал редактор Госиздата И. В. Евдокимов:

«Мы уселись за стол. Я выложил стихотворения. Есенин исхудал, побледнел, руки у него тряслись, на лице его, словно от непосильной работы, была глубочайшая усталость, он капризничал, покрикивал на жену, был груб с нею. И тотчас, наклоняясь к ней, с трогательной лаской спрашивал:

– Ты как думаешь, Соня, это стихотворение сюда лучше?

А потом сразу серчал:

– Что же ты переписала? Где же то-то, понимаешь, недавно-то я написал? Ах, ты!..

И так мешались грубость и ласка.

– Соня, почему ты тут написала четырнадцатый год, а надо тринадцатый?

– Ты так сказал.

– Ах, ты всё перепутала! А вот тут надо десятый. Это одно из моих ранних… Нет! Не-е-т! – Есенин задумывался. – Нет, ты права! Да, да, тут правильно».

Память иногда подводила Сергея Александровича. Пришлось записаться в Румянцевскую библиотеку и проверять даты изданий отдельных стихотворений по старым газетам и журналам. К этой работе был привлечён и двоюродный брат поэта Илья.

…В октябре Есенин увлёкся созданием коротких стихотворений. Первыми были написаны «Голубая кофта. Синие глаза…» и «Слышишь – мчатся сани…». В ночь с 4 на 5 октября Сергей Александрович продиктовал жене семь шести– и восьмистрочных стихотворений. Каждое из них – воспоминание о былом и сожаление о потерянной молодости:

Снежная замять крутит бойко,

По полю мчится чужая тройка.

Мчится на тройке чужая младость.

Где моё счастье? Где моя радость?

Всё укатилось под вихрем бойким

Вот на такой же бешеной тройке.

Впрочем, и настоящий день не радовал поэта. Думаем, нелегко было Софье Андреевне записывать это:

Не криви улыбку, руки теребя,

Я люблю другую, только не тебя.

Ты сама ведь знаешь, знаешь хорошо —

Не тебя я вижу, не к тебе пришёл.

Проходил я мимо, сердцу всё равно —

Просто захотелось заглянуть в окно.

«Как такое можно диктовать женщине, с которой живёшь?» – спросит иной читатель. Согласны, это крайняя форма эгоизма. Главное – выразить себя, а как это воспримет человек, к которому относится это лирическое откровение, – вопрос второстепенный; поэта, витающего в эмпиреях, он не касается. Своим отношением к близким ему людям Есенин почти всех отринул от себя. В итоге он оказался в тесном кольце собутыльников, которые лицемерно восхищаясь божественным даром поэта, вели его к гибели.

Мать Софьи Андреевны писала подруге о зяте:

«Сейчас мне одна знакомая рассказала, что Соню обвиняют, что она не создала ему „уюта“. Да какой же можно было создать уют, когда он почти всё время был пьян, день превращал в ночь и наоборот. Постоянно у нас жили и гостили какие-то невозможные типы, временами просто хулиганы, пьяные, грязные. Наша Марфа с ног сбивалась, кормя и поя эту компанию.

Всё это спало на наших кроватях и тахте, ело, пило и пользовалось деньгами Есенина, который на них ничего не жалел. Зато у Сони нет ни башмаков, ни ботиков, ничего нового, всё старое, прежнее, совсем сносившееся. Он всё хотел заказать обручальные кольца и подарить ей часы, да так и не собрался».

Это крик души матери, исстрадавшейся за свою дочь. Мучились и родители поэта, хотя близко редко соприкасались с сыном.

«Дорогой Серёжа, – молил его отец, – пожалей себя ради нас и твоих сестёр, все наши надежды только на тебя. Ты всё ещё молодой годами, ты должен жить долго на земле, у тебя есть мозги и знаменитый талант. Нет ничего, чего бы тебе не хватало. Зачем ты губишь себя, чего тебе не хватает…

Дорогой Серёжа! Я слёзно прошу тебя покончить с этой злой пьянкой».

Первое время (сентябрь – октябрь) Есенин ещё более-менее сдерживался, особенно при визитах младшей сестры.

– Оберегая меня, – говорила Шура, – от меня скрывали разные неприятности. Не знала я того, что между Сергеем и Соней идёт разлад. Когда я приходила, в доме было тихо и спокойно, только немножечко скучно. Видела, что Сергей чаще стал уходить из дома, возвращался нетрезвым и придирался к Соне. Но я не могла понять, почему он к ней так относится, так как обычно в таком состоянии Сергей был нетерпим к людям.

Больше знал и видел будущий родственник Сергея Александровича В. Ф. Наседкин. Обычно он приходил в Померанцев переулок к пяти часам вечера, к обеду, после которого Есенин читал новые стихи, для гостей. Заходил спор: какие из них лучше. Есенин слушал и улыбался.

Но всё чаще стали выпадать дни, когда Василий Фёдорович предпочитал оставаться дома, хотя сердцем рвался к Кате, сестре друга:

«Пьяный, Есенин стал невозможно тяжёл. От одного стакана вина он уже хмелел и начинал „расходиться“. Бывали жуткие картины. Тогда жена его Софья Андреевна и сестра Екатерина не спали по целым ночам.

Трезвый Есенин, с первого взгляда, мало походил на больного. Только всматриваясь в него пристальней, я замечал, что он очень устал. Часто нервничал из-за пустяков, руки его дрожали, веки были сильно воспалены. Хотя бывали и такие дни, когда эти признаки переутомления и внутреннего недуга ослабевали.

В первый и во второй день после запойной полунедели до обеда Есенин обыкновенно писал или читал. Писал он много, случалось до восьми стихотворений сразу. В трезвом виде Есенин никого не принимал».

Много писал, но и пил, и скандалил довольно. Это сочетание работы творческой мысли с пьяным разгулом и дебошами поражает. А. А. Берзинь вспоминала, что ей не раз приходилось вытаскивать Есенина из ресторана «Ампир», где он, допившись до беспамятства, колотил вдребезги посуду и зеркала. Как-то утром Анне Абрамовне позвонила Толстая и попросила её срочно приехать:

– Есенин громит квартиру!

Берзинь приехала и увидела полный разор: в столовой было перебито всё, что можно было разбить, вплоть до люстры и стёкол в рамках портретов Л. Н. Толстого. Оказывается, разбивая их, Есенин кричал:

– Надоела мне борода, уберите бороду!

В момент приезда Берзинь он лежал на груде черепков, пьяный и грязный. Анне Абрамовне стоило большого труда уговорить его подняться, пройти в ванную и привести себя в порядок. Но и после этого он не угомонился: когда Софья Андреевна попыталась подойти к нему, Есенин ударил её по лицу и перебил переносицу. Пришлось вызывать врача.

Дикие выходки поэта отвращали от него истинных друзей. Он умудрился рассориться даже с родными.

«Дорогой отец! – писал Сергей Александрович 20 августа. – Пишу тебе очень сжато. Первое то, что я женат. Второе то, что с Катькой я в ссоре.

Я всё понял. Мать ездила в Москву вовсе не ко мне, а к своему сыну[82]. Теперь я понял, куда делись эти злосчастные 3000 рублей. Я всё узнал от прислуги. Когда мать приезжала, он приходил ко мне на квартиру. Передай ей, чтоб больше нога её в Москве не была.

Деньги тебе задержались не по моей вине. Катька обманула Соню и меня. Она получила деньги и сказала, что послала их. Потом Илюша выяснил. Пусть она идет к чёрту хоть в шоколадницы. Ведь при всех возможностях никуда не попала и научилась только благодаря Т. Ф. выжимать меня» (6, 223).

Т. Ф. – Татьяна Фёдоровна, мать Есенина, но в письме поэт предпочёл ограничиться инициалами её имени и отчества, так обиделся на то, что у неё есть ещё сын, которого она предпочитает ему. 3000 рублей (о них упоминалось выше), которые Сергей Александрович дал на строительство дома (вместо сгоревшего), Татьяна Фёдоровна, конечно, не истратила, выделив лишь какую-то сумму «незаконному сыну». Отказываться за это от матери («чтоб больше её нога в Москве не была») – нонсенс. Тем более человеку, систематически поившему и кормившему всякого рода прихлебателей.

Мать С. Есенина с сыном Александром

Я по-прежнему такой же нежный

И мечтаю только лишь о том,

Чтоб скорее от тоски мятежной

Воротиться в низенький наш дом.

(«Письмо матери», апрель 1924)

И подумать только, эти строки и письмо отцу разделяет лишь год с небольшим!

«Хорошо… Я лягу». Есенин стал явно избегать жену. С 3 по 6 ноября он был в Ленинграде, где заявил поэту Илье Садофьеву:

– Я живу с человеком, которого ненавижу. – А через минуту добавил:

– Я давным-давно был бы трупом, но человек, с которым я живу, удерживает меня от смерти.

А этот «человек», то есть жена, отмечала в своём календаре: «7 ноября – гостит у Савкиных, Светлова, Наседкина, 8–9 ноября – у Якулова, 11 ноября – у Наседкина. Везде выпивка». И вдруг 12–13 ноября Есенин засел за поэму «Чёрный человек». Это был не первый приступ к волновавшей его теме, но, к счастью, последний.

В 1950-е годы Софья Андреевна рассказывала о его рождении: «„Чёрному человеку“ Сергей отдал много сил. Написал несколько вариантов поэмы. Последний создавался здесь, в этой комнате[83]. Два дня напряжённой работы. Я хорошо помню. Сергей почти не спал. Закончил – сразу прочитал мне. Было страшно. Казалось, разорвётся сердце… Замысел поэмы возник у Сергея в Америке. Его потряс цинизм, бесчеловечность увиденного, незащищённость Человека от чёрных сил зла.

– Ты знаешь, Соня, это ужасно. Все эти биржевые дельцы – это не люди, это какие-то могильные черви. Это „чёрные человеки“».

Поэма «Чёрный человек» (как и многие последние стихотворения) – о пройденном поэтом пути, по восприятию оного его недоброжелателями, воплощёнными в образе чёрного человека. Для них он прохвост и забулдыга, прижившийся в стране «самых отвратительных громил и шарлатанов». Даётся его портрет:

Был он изящен,

К тому ж поэт,

Хоть с небольшой,

Но ухватистой силою,

И какую-то женщину,

Сорока с лишним лет,

Называл скверной девочкой

И своею милою.

То есть пробился этот прохвост на вершину литературного олимпа не талантом, а нахрапистостью, наглостью и тем, что не стеснялся использовать в своих интересах перезревших, но знаменитых женщин. Не брезговал забулдыга подворовывать у своих старших собратьев по перу (намёк на подражание Н. Клюеву, А. Блоку и К. Бальмонту).

Чёрный человек выплёскивает на поэта всю грязь окололитературной обывательщины. Но на все его инвективы питомец муз заявляет:

Чёрный человек!

Ты ведь не на службе

Живёшь водолазовой.

То есть все старания чёрного человека тщетны – до дна души поэта он не достанет, но вывести из состояния равновесия может. И поэт срывается:

Я взбешён, разъярён,

И летит моя трость

Прямо к морде его,

В переносицу…

Заканчивается поэма тем, что поэт видит себя перед разбитым зеркалом. А это плохой знак – предвещание смерти – то, что Есенин предчувствовал и о чём много писал в последующих стихотворениях.

День окончания работы Есенина над поэмой «Чёрный человек» хорошо запомнился Софье Андреевне:

«Сергей пришёл ко мне на диван, прочёл её мне, потом сказал: – Он (чёрный человек) вышел не такой, какой был прежде, не такой страшный, потому что ему так хорошо со мной было в эти дни».

Радость в связи с завершением работы над поэмой, долго мучившей поэта, на некоторое время вернула ему хорошее отношение к жене. 14 ноября супруги вместе ходили в редакцию журнала «Новый мир» – отдали поэму в печать. На следующий день гостили у писателя И. М. Касаткина. Иван Михайлович записал: «Мы выпили, он много плясал, помахивая платочком».

Близко к этому времени Сергей Александрович встретился в Госиздате с поэтом Н. Н. Асеевым. Улыбнувшись, он виновато сказал:

– Я должен приехать к тебе извиняться. Я так опозорил себя перед твоей женой. Я приеду, скажи ей, что мне очень плохо последнее время! Когда можно приехать?

Николай Николаевич резонно заметил, что лучше не приезжать – опять будет скандал. Есенин сжал губы и сказал:

– Ты не думай! У меня воля есть. Я приеду трезвый. Со своей женой! И не буду ничего пить. Ты мне не давай. Хорошо? Или вот что: пить мне всё равно нужно. Так ты давай мне воду. Ладно?

В хриплом полушёпоте Сергея Александровича Асеев уловил нотки его удовлетворения возможностью прийти с женой.

Но великий поэт недолго оставался в хорошем настроении: угнетали болезнь и судебные органы. Болел он уже не первый месяц, но категорически отказывался лечиться. Друзья решили принудить его к этому и обратились за помощью к редактору журнала «Красная новь» А. К. Воронскому и послу во Франции Х. Г. Раковскому. Оба были почитателями поэта, и оба решили, что воздействовать на Есенина сможет только такой сильный человек, как… Ф. Э. Дзержинский.

«Дорогой Феликс Эдмундович! – писал Раковский 25 октября. – Прошу Вас оказать нам содействие – Воронскому и мне, чтобы спасти жизнь известного поэта Есенина – несомненно, самого талантливого в нашем Союзе. Он находится в очень развитой стадии туберкулёза (захвачены оба лёгкие, температура по вечерам и пр.). Найти, куда его послать на лечение, нетрудно. Ему уже было предоставлено место в Надеждинском санатории под Москвой, но несчастье в том, что он вследствие своего хулиганского характера и пьянства не поддаётся никакому врачебному воздействию. Мы решили, что единственное ещё остаётся средство заставить его лечиться – это Вы. Пригласите его к себе и проберите хорошо и отправьте вместе с ним в санаториум товарища из ГПУ, который не давал бы ему пьянствовать. Жаль парня, жаль его таланта, молодости. Он многое ещё мог дать, не только благодаря своим необыкновенным дарованиям, и потому, что, будучи сам крестьянином, хорошо знает крестьянскую среду».

Дзержинский поручил заняться устройством Есенина в надлежащее лечебное заведение своему секретарю, но тот «не нашёл» человека, которого «по всему тверскому околотку» знала каждая собака.

Через месяц Софья Андреевна в письме супруге М. А. Волошина сетовала по поводу состояния здоровья Сергея Александровича:

«Все мои интересы, вниманья, заботы на него направлены. Столько, чтобы ему хорошо было, трясусь над ним, плачу и беспокоюсь. Он очень, очень болен. Он пьёт, у него ужасные нервы и сильный активный процесс в обоих лёгких. И я никак не могу уложить его лечиться – то дела мешают, то он сам не хочет.

Он на глазах у меня тает, и я ужасно мучаюсь. А так всё очень, очень хорошо, потому что между нами очень большая любовь и близость и он чудесный. Я совсем отошла от своего прежнего круга, почти никого не видаю и, как Душечка[84], с головой в литературной жизни и видаю главным образом литературную публику.

Иногда думаю, что моя жизнь нечто вроде весьма увесистого креста, который я добровольно и сознательно с самого начала взвалила себе на плечи, а иногда думаю, что я самая счастливая женщина, и думаю – за что? Маруся, дайте Вашу руку, пожмите мою и согласимся в одном – поэты как мужья – никудышные, а любить их можно до ужаса и нянчиться с ними чудесно, и сами они удивительные».

Лечиться Есенин не хотел, но суда боялся. 29 октября он давал показания в 48-м отделении милиции. Там взяли у него подписку о невыезде. То есть дело приближалось к развязке. И Сергей Александрович заметался – стал искать защиты. 11 ноября он встретился с наркомом просвещения А. В. Луначарским и попросил о помощи. На следующий день Анатолий Васильевич писал народному судье Липкину:

«Дорогой товарищ, на Вашем рассмотрении имеется дело „о хулиганском поведении“ в нетрезвом виде известного поэта Есенина. Есенин в этом смысле больной человек. Он пьёт, а пьяный перестаёт быть вменяемым. Конечно, его близкие люди позаботятся о том, чтобы происшествия, подобные данному, прекратились. Но мне кажется, что устраивать из-за ругани в пьяном виде, в которой он очень раскаивается, скандальный процесс крупному советскому писателю не стоит. Я просил бы Вас поэтому дело, если это возможно, прекратить».

Аналогичное письмо Липкину отправил И. В. Вардин, член Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП) и редактор журнала «На литературном посту». Илларион Виссарионович сообщал судье: «…поэт Есенин в настоящее время находится под наблюдением Кремлёвской больницы. На днях его освидетельствовал консилиум больницы. В ближайшие дни Есенин будет помещён в одну из лечебниц.

Присоединяюсь целиком к мнению А. В. Луначарского, со своей стороны подчёркиваю, что антисоветский круг, прежде всего эмиграция, в полной мере используют суд над Есениным в своих политических целях».

В отношении Кремлёвской больницы И. В. Вардин лукавил, чтобы придать больший вес болезни Сергея Александровича. «Настоящее время», о котором Илларион Виссарионович упоминает в письме, – это первые дни после его написания (12 ноября и следующие). Именно в это время поэт, не разгибаясь, работал над поэмой «Чёрный человек» и в Кремлёвской больнице быть не мог. Но Вардину очень хотелось помочь больному человеку, поэтому он и поступился несколько печальной правдой.

…Время шло, положительной реакции со стороны суда не было, и Есенин запаниковал. Неожиданно помогла сестра Катя. Где-то в начале двадцатых чисел ноября Сергей Александрович ночевал у неё в Замоскворечье.

– Тебе скоро суд, Сергей, – напоминала Катя утром. – Выход есть, ложись в больницу. Больных не судят. А ты, кстати, поправишься.

Есенин печально молчал. Через несколько минут он, словно сдаваясь, промолвил:

– Хорошо, да… я лягу.

А ещё через некоторое время сказал более твёрдо:

– Правда. Ложусь. Я сразу покончу со всеми делами.

…Друг Есенина, непутёвый поэт Иван Приблудный, сделал хороший жизненный выбор – женился на дочери известного специалиста по шизофрении П. М. Зиновьева. К нему и обратилась 26 ноября за помощью С. А. Толстая:

– Пётр Михайлович, покорнейше прошу помочь… Сергей Александрович согласился на госпитализацию. Умоляю вас оформить сегодня, завтра он может передумать.

Есенина устроили в Психиатрическую клинику 1-го Московского государственного университета (Б. Пироговская, Божениновский переулок, 1/121). Директором клиники был профессор П. Б. Ганнушкин. Лечение оказалось платным – 150 рублей за месяц. Таких денег у Софьи Андреевны не было, пришлось изыскивать. Чтобы обезопасить супруга от выдачи его судебным органам, Толстая взяла оберегающую его справку: «Контора Психиатрической клиники сим удостоверяет, что больной Есенин С. А. находится на излечении в Психиатрической клинике с 26 ноября с. г. и по настоящее время; по состоянию своего здоровья не может быть допрошен на суде. Ассистент клиники (подпись)».

Одной из первых посетительниц Сергея Александровича была А. А. Берзинь. Анна Абрамовна хорошо знала А. Я. Аронсона, лечащего врача Есенина, и поэтому сначала зашла к нему. Александр Яковлевич осведомился, нет ли режущих и колющих предметов в её свёртке, верёвок или шнурков.

– Почему вы об этом спрашиваете? – удивилась Анна Абрамовна.

– Потому, что Сергей Александрович очень плох, и если бы он был не Есенин, то мы бы его держать в клинике не стали, так как его болезнь давно и подробно изучена и для нас не представляет интереса.

И Александр Яковлевич Аронсон назвал по-латыни эту болезнь[85].

– Впрочем, – сказал он, – идите, он ждёт вас.

Дверь в палату Есенина была открыта настежь, и Берзинь спросила: почему?

– Здесь везде двери открыты, – ответил Сергей Александрович. – Только я никуда не хожу, я их всех боюсь. Сегодня в женском отделении одна бегала с бритвой, с лезвием от безопасной бритвы, и я испугался.

Поговорили о том о сём. Потом Сергей Александрович читал стихи, в том числе новые. Анна Абрамовна попросила его задержаться в клинике, не выписываться. Обещал.

Перед уходом Берзинь опять зашла к врачу. Александр Яковлевич спросил её:

«– Ну, как вы его находите?

– Просто прелестным, он давно таким не был. Вы напрасно меня пугаете, Александр Яковлевич.

Он грустно покачал головой:

– Зачем же мне вас пугать, я просто предупреждаю вас, чтобы вы не обольщались несбыточными надеждами.

– Я не понимаю, что вы хотите сказать.

– То, что Сергей Александрович неизлечимо болен и нет никакой надежды на то, что он поправится.

– Вы с ума сошли, – вырвалось у меня невольно. – Если у вас все такие безнадёжные больные, то вам просто нечего будет делать.

– Вы же понимаете, что я говорю всё это, вполне понимая, как это серьёзно, – начал опять Александр Яковлевич, – не надейтесь ни на что…

– То есть вы хотите сказать, что Сергей Александрович недолговечен?

– Да.

– А если мы заставим его лечиться насильно?

– Это тоже не достигнет цели…

– Что же, он не проживёт и пяти лет?

– Нет.

– И трёх лет не проживёт?

– Конечно, нет!

– А год?

– И года не проживёт!

– Так как же это? Я не понимаю…

– Вы успокойтесь, идите домой, а завтра поговорим ещё.

Но как можно успокоиться, когда ассистент Ганнушкина, человек, который так хорошо относился ко мне и к Сергею Александровичу, сказал, что Есенин обречён…»

На следующий день Аронсон поставил всё на своё место в отношении заболевания Есенина: «Эта болезнь нами досконально изучена, и… огромный процент смертности, именно самоубийств».

Великий поэт оказался слабовольным человеком, а шанс уйти от ранней гибели у него был. За границей Дункан показывала его лучшим врачам, и они предупреждали её «ребёнка» о пагубности для него алкоголя. Вот письмо на его имя от 19 июня 1923 года (!) одного из них:

«Господин Есенин.

Передо мной был только поэт, только мозг, гибель которого я чувствую, спасти который я хотела. Это поэта я хотела вырвать из злополучного для Вас бытия, которым является обстановка, в которой Вы пребываете в Париже и везде в Европе с тех пор, как Вы уехали из России. Можно ли подумать без грусти, что уже два года Вы ничего не творили, что всё, что красиво и чисто в Вашей душе, стирается каждодневно от соприкосновения с пошлым бытием. Вы только пьёте и любите, и вот и всё – ничего не остаётся, так как Вы любите не только сердцем, так как Вы не можете набраться достаточно энергии для того, чтобы спастись от самого себя.

Вы подлинно больны, верьте мне; Вас можно теперь ещё вылечить, но через несколько месяцев будет слишком поздно. Чувствуете ли, что я Вам говорю очень искренно и Вам надо быть немножко разумнее, Вы не имеете права ни убить поэта, ни понизить человека, каким Вы являетесь. Если бы я обладала какой-то душевной силой, которая внедрила бы в Вас одну только мудрость: не пить больше, я считала б себя благословенной богами.

Увы, не больше как очень преданная Вам Габриэль Мармион»

…Но вернёмся в нашу московскую клинику. Есенина поместили в светлой просторной комнате на втором этаже. За окном были видны деревья зимнего сада. Внимание Сергея Александровича привлёк клён, росший вдали. Воображение поэта перенесло этот клён в родное Константиново и вызвало размышления о прожитой жизни:

Клён ты мой опавший, клён заледенелый,

Что стоишь, нагнувшись, под метелью белой?

Или что увидел? Или что услышал?

Словно за деревню погулять ты вышел

И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу,

Утонул в сугробе, приморозил ногу.

Софья Андреевна ежедневно ходила к мужу и часами просиживала у него. Сёстры и Наседкин бывали реже, но вообще посетителей хватало.

Писатель М. Д. Ройзман вспоминал:

– Я приехал в клинику в тот час, когда приём посетителей закончился, и ассистент Ганнушкина доктор А. Я. Аронсон объяснил, что у Есенина уже было несколько посетителей, он волновался, устал и больше никого к нему пускать нельзя. Аронсон посоветовал приехать в клинику через три дня, чуть раньше приёма посетителей, чтобы первым пройти к Есенину.

На пятый день нахождения Сергея Александровича в клинике в историю его болезни внесли заключение. В нём отмечалось наличие у больного признаков галлюцинации и белой горячки. В остальном здоровье признавалось удовлетворительным. Но окружающие поэта обратили внимание на его возбуждённое состояние. Олег Леонидов был поражён его необычной весёлостью и навязчивыми разговорами о смерти.

30 ноября Есенин написал стихотворение, в котором обращался к нелюбимой женщине:

Какая ночь! Я не могу.

Не спится мне. Такая лунность.

Ещё как будто берегу

В душе утраченную юность.

Подруга охладевших лет,

Не называй игру любовью…

Конечно, в подруге охладевших лет поэта Софья Андреевна увидела себя, и ей было неприятно, что Есенин не верит в искренность её чувств, называя их игрой:

Ведь знаю я и знаешь ты,

Что отлюбили мы давно,

Ты не меня, а я – другую,

И нам обоим всё равно

Играть в любовь недорогую[86].

Отношения между супругами обострялись с каждым днём, с каждым его новым стихотворением:

Не тебя я люблю, дорогая,

Ты – лишь отзвук, лишь только тень.

Мне в лице твоём снится другая,

У которой глаза – голубень.

Пусть она и не выглядит кроткой

И, пожалуй, на вид холодна,

Но она величавой походкой

Всколыхнула мне душу до дна.

(«Не гляди на меня с упреком», 1 декабря 1925)

Величавой походкой отличалась Августа Миклашевская, которой Есенин в своё время посвятил целый цикл стихотворений. Софья Андреевна сразу поняла, что муж неслучайно вспомнил её. Действительно, перед тем как лечь в больницу, Есенин встречался с актрисой и просил навестить его. Миклашевская не пришла ни разу.

1 декабря Толстая отметила в календаре: «У Сергея. Трудный день». В этот день Сергей Александрович вывалил на несчастную женщину кучу грязных обвинений: вышла за него из эгоистических побуждений, стремилась подмять его, подчинить своей воле и по злому умыслу «упекла» его в психиатрическую клинику.

На следующий день роковая запись Софьи Андреевны: «Первый разговор о расхождении». То есть о разводе.

4 декабря Есенин написал стихотворение «Ты меня не любишь, не жалеешь…», в котором опять обыгрывалась тема угаснувшей любви:

Пусть твои полузакрыты очи

И ты думаешь о ком-нибудь другом,

Я ведь сам люблю тебя не очень,

Утопая в дальнем дорогом.

Этот пыл не называй судьбою,

Легкодумна вспыльчивая связь, —

Как случайно встретился с тобою,

Улыбнусь, спокойно разойдясь.

На следующий день Есенин вдруг стал убеждать жену, что его последние стихотворения не имеют к ней никакого отношения, что это – задуманный им поэтический цикл «Стихи о которой». У Софьи Андреевны появилась искорка надежды на примирение, но конец встречи опять прошёл на повышенных тонах. Дома Толстая записала: «У Сергея. Мир и опять». Последнее слово означает возобновление разговора о разводе.

6 декабря Толстая в клинику не пошла, а передала супругу с Катей и Наседкиным следующую записку: «Сергей, ты можешь быть совсем спокоен. Моя надежда исчезла. Я не приду к тебе. Мне без тебя очень плохо, но тебе без меня лучше».

В этот же день Есенин послал записку редактору Госиздата И. В. Евдокимову, чтобы он никому не выдавал его деньги. А в Ленинград отправил телеграмму Вольфу Эрлиху: «Немедленно найди две-три комнаты, 20 числах в Ленинград».

Лечение кончилось. Да и какое это лечение – сплошная десятидневная нервотрёпка.

14 декабря Есенина на один день отпустили домой. Ни спокойного разговора с женой, ни примирения не получилось.

18-го Софья Андреевна решилась навестить мужа, но он не пожелал видеть её. Не принимая жизни без Есенина, она решает оборвать её. У неё было только одно сомнение: боль за мать и брата. Поэтому она решила оставить им письмо-объяснение:

«Мама моя, милая, любимая, это я пишу тебе и Люлиньке.

Я давно думаю о смерти. И я совсем, совсем не боюсь её. Если бы вы знали, как часто я мечтала, что какой-нибудь случай поможет мне. Для меня это было бы огромным счастьем, огромным, больше я не знаю и не хочу. Мне надо сделать это самой, и вот тут-то встаёте вы, и такой ужас и отчаяние нападает, и руки опускаются. Жалость огромная, мучительная, душащая жалость к вам, особенно к тебе, моя мама.

Я думала сделать это, ничего вам не объясняя, пусть бы вы думали, что это минута ненормальности, но знаю, что вас замучают вопросы, сомненья, догадки и вы будете больше мучиться, чем если я скажу вам всю правду. Да, мама, я ухожу… И даже ты, моя дорогая, моя старенькая, седенькая, моя грустная мама, даже ты не можешь меня удержать. Любимая моя, ненаглядная, прости меня, целую твои ручки дорогие, нежные, целую их со слезами и с такой огромной, бесконечной нежностью и благодарностью».

Помешал Толстой осуществить своё намерение уход Есенина из клиники 21 декабря. Сделал он это не окончив полного курса лечения. Его лечащий врач тщетно искал своего сбежавшего пациента по всему городу в надежде вразумить его или хотя бы дать рекомендации на будущее.

Три дня. В 1925 году на углу Кузнецкого моста и Рождественки находилось кафе имажинистов «Мышиная нора». Утром 21 декабря писатель М. Д. Ройзман неожиданно увидел там Есенина. Он сидел за столиком, ел сосиски с тушёной капустой и запивал пивом. Удивлённый Матвей Давидович спросил, как Сергей Александрович попал в эту «нору», ведь он должен находиться в больнице?

– Сбежал! – признался он, сдувая пену с кружки пива. – Разве это жизнь? Всё время в глазах мельтешат сумасшедшие. Того и гляди сам рехнёшься.

Ройзман поинтересовался, как Сергею Александровичу удалось сбежать. Оказалось, вышел на прогулку в сад и удрал при выходе из больницы первых посетителей.

«Выглядел он плохо, но говорил азартно:

– Сейчас один толстомордый долбил мне, что поэты должны голодать, тогда они будут лучше писать. Ну, я пустил такой загиб, что он сиганул от меня без оглядки!

– Я, Серёжа, кое-что из наших разговоров записываю, – отозвался Михаил Давидович, – и это запишу.

– А мои загибы тоже записываешь?

– Я их и так помню!

Желая его развеселить, я вспомнил, как он, выступая на Олимпиаде в Политехническом музее, читал „Исповедь хулигана“ и дошёл до озорных строк. Шум, крик, свист. Кто-то запустил в Есенина мороженым яблоком. Он поймал его, откусил кусок, стал есть. Слушатели стали затихать, а он ел и приговаривал: «Рязань! Моя Рязань!» Дикий хохот! Аплодисменты!

Смеясь, Сергей напомнил мне: когда в консерватории по той же причине не дали ему читать „Сорокоуст“, Шершеневич, как всегда, закричал во всё горло, покрывая шум: „Меня не перекричите! Есенин всё дочитает до конца!“ Крики стали утихать, и кто-то громко сказал:

– Конечно, не перекричишь! Вы же – лошадь, как лошадь!..

Наверно, с полчаса мы вспоминали курьёзные случаи прошлого, потом из часов выскочила кукушка и прокуковала время. Сергей сказал, что ему нужно идти. Я проводил его до дверей и увидел, как капельки пота выступили на его лбу».

К концу дня, уже совершенно пьяным, Есенин пришёл в Госиздат с требованием никому не выдавать его деньги. Редактор И. В. Евдокимов предложил ему подать соответствующее заявление. Под диктовку Ивана Васильевича трудно, клюя носом, Сергей Александрович написал:

«Лит. отдел Госиздата.

Прошу гонорар за собрание моих стихотворений, начиная с декабря 25 г., выдавать мне лично. Настоящим все доверенности, выданные мною разным лицам до 1-го (первого) декабря, считать недействительными».

– Я не мог удержаться от смеха, – рассказывал Евдокимов, – когда Есенин, написав цифру 1, вдруг остановился, придвинулся ближе к бумаге и тщательно вписал в скобках «первого». Он тоже засмеялся, вертя в руках ручку, не державшуюся в нужном положении.

На следующий день случай опять свёл Ройзмана с Сергеем Александровичем.

«Ко мне, – вспоминал Матвей Давидович, – пришёл домой врач А. Я. Аронсон. Он был взволнован, озабочен, но говорил, осторожно подбирая слова. За эти дни он обошёл все места, где, по мнению родственников, друзей и знакомых Есенина, мог он находиться.

Чтобы помочь доктору Аронсону поговорить с Есениным, я позвонил по телефону всем имажинистам и знакомым Сергея, но за последние дни никто его не видел. Оставался Мариенгоф, у которого телефона дома не было. Я знал, что он с женой навещал Сергея, когда тот находился в невропсихиатрическом санатории. Я пошел в Богословский переулок.

Двери открыла тёща Мариенгофа – маленькая, низенькая, тщедушная, но очень симпатичная старушка. Она вызвала ко мне Мариенгофа, а потом сказала, что уходит, в магазин, и чтобы он присмотрел за сынишкой Киром. Анатолий повёл меня в свою комнату, и я увидел, что в уголке за небольшим круглым столом сидит Есенин. Был он очень бледен, его волосы свалялись, глаза поблёкли. Я поздоровался, он ответил улыбкой. Я только сел на стул, как закричал Кир. Мариенгоф вскочил и побежал к сынишке.

– Мотя! – позвал меня Сергей.

Я подошёл к нему и спросил:

– Ты опять собираешься в Константиново?

– Нет, подальше! – Он обнял меня и поцеловал. – Я тебе напишу письмо или пришлю телеграмму, – добавил он.

Вернулся Мариенгоф, лицо у него было светлое: он очень любил своего Кирилку.

Я поговорил с Анатолием о выступлении в „Лилипуте“, попрощался с Есениным. Анатолий пошёл меня провожать. Я спросил, был ли у него доктор Аронсон, он ответил, что заходил.

– Воспользуйся подходящей минутой, Толя, потолкуй с Серёжей!

– Он и слышать не хочет о санатории, – ответил Мариенгоф.

– Ему же дадут изолированную комнату.

– Всё равно флигель сумасшедших отовсюду виден!..

Это был последний раз, когда я видел Есенина…»

От Мариенгофа Сергей Александрович пошёл в Дом Герцена, где находился писательский клуб. Хорошо поднабравшись, начал изобличать присутствующих: продажная душа, бездарь, сволочь, мерзавец… Всё это бросалось в лицо присутствующим с надрывом и отчаянной злостью. По требованию многих писателей Есенина выдворили из клуба. Но под вечер он вновь был там. Сидел за столом, пил и ругался:

– Меня выводить из клуба? Меня называть хулиганом? Да ведь все они – мразь и подмётки моей, ногтя моего не стоят, а тоже мнят о себе… Сволочи!.. Я писатель. Я большой поэт, а они кто? Что они написали? Что своего создали? Строчками моими живут! Кровью моей живут и меня же осуждают.

«Это не были пьяные жалобы, – писал уже после смерти поэта сидевший тогда с ним за одним столом Евгений Сокол. – Чувствовалось в каждом слове давно наболевшее, давно рвавшееся быть высказанным, подолгу сдерживаемое в себе самом и наконец прорывавшееся скандалом. И прав был Есенин. Завидовали ему многие, ругали многие, смаковали каждый его скандал, каждый его срыв, каждое его несчастье. Наружно вежливы, даже ласковы бывали с ним. За спиной клеветали. Есенин умел это чувствовать внутренним каким-то чутьём, умел прекрасно отличать друзей от „друзей“, но бывал с ними любезен и вежлив, пока не срывался, пока не задевало его что-нибудь уж очень сильно. Тогда он учинял скандал. Тогда он крепко ругался, высказывал правду в глаза, – и долго после не мог успокоиться. Так было и в этот раз».

Вспомнил о смерти своего друга А. В. Шеряевца и зашёлся в крике:

– Ведь разве так делают? Разве можно так относиться к умершему поэту? И к большому, к истинному поэту! Вы посмотрели бы, что сделали с могилой Ширяевца. Нет её! По ней ходят, топчут её. На ней решётки даже нет. Я поехал туда и плакал там навзрыд, как маленький плакал. Ведь все там лежать будем – около Неверова и Ширяевца! Ведь скоро, может быть, будем…

Под конец, уже поздним вечером, Есенин читал стихи и поэму «Чёрный человек».

– Это было подлинное вдохновение, – говорил Е. Сокол.

…23 декабря – последний день пребывания Есенина в Москве, и почти весь этот день он провёл в Госиздате.

И. В. Евдокимов вспоминал:

«В десять часов утра я пришёл на службу. Секретарь отдела сказал:

– Здесь с девяти часов Есенин. Пьяный. Он уезжает в Ленинград. Пришёл за деньгами. Дожидался вас.

«Столь необычно раннее появление Есенина, он всегда появлялся во второй половине дня, уже встревожило.

Не скрою: мне было нехорошо. Я не любил визитов Есенина в таком состоянии, тяготился ими, всегда стремился выпроваживать его из отдела. Когда он умер, я корил себя, мне было жалко, что я это делал, но, к несчастью, это было непоправимо.

В тревоге и ожидании я сел на диванчик. Скоро в глубине длинного госиздатского коридора показался Есенин. Пальто было нараспашку, бобровая шапка высоко сдвинута на лоб, на шее густой чёрного шёлка шарф с красными маками на концах, весёлые глаза, улыбка, качающаяся грациозная походка… Он был полупьян. Поздоровались. И сразу Есенин, садясь рядом и закуривая, заговорил:

– Евдокимыч, я вышел из клиники. Еду в Ленинград. Совсем, совсем еду туда. Надоело мне тут. Мешают мне. Я развёлся с Соней… с Софьей Андреевной. Поздно, поздно, Евдокимыч! Надо было раньше. А Катька вышла замуж за Наседкина. Ты как смотришь на это?

И Есенин близко наклонился ко мне.

– Что же, – ответил я, – это твоё личное дело. Тебе лучше знать. Я не знаю…

– Да, да, – схватил он меня за руку. – Это моё дело. К чёрту! И лечиться я не хочу! Они меня там лечат, а мне наплевать, наплевать! Скучно! Скучно мне, Евдокимыч!

Весёлое, приподнятое и бесшабашное настроение прошло у Есенина. Не уверен твёрдо, боюсь, что последующие события обострили во мне это впечатление, но мне кажется, он тогда печально и безнадёжно как-то вгляделся в меня. Я отнёсся легко к этой фразе, приписывая её случайному душевному состоянию, и даже отшутился:

– Не тебе одному скучно. Всем скучно.

– Скучно, скучно мне! – продолжал восклицать Есенин, недовольно мотая головой и глядя в пол.

С. Есенин

– Деньги выписаны, Серёжа, – сказал я.

Есенин лукаво и недоверчиво улыбнулся, чуточку выждал, хитро взглянул на меня и растерянно, вполголоса, выговорил:

– Я спрашивал. В кассе говорят – нет ордера. Ты забыл спустить в кассу?

И опять улыбка, ожидающая и недоверчивая.

– Видно, много тебя, Серёжа, обманывали, – серьёзно говорю я, – и ты перестал верить, когда тебя не обманывают?

– Нет-нет, я тебе верю, – заторопился с ответом Есенин. – Значит… мне выдадут?

– Конечно. Но ты очень рано пришёл. Деньги же выдают в два часа дня. Ты бы куда-нибудь сходил.

Поэт задумался и спохватился, сдвигая на глаза шапку:

– Верно. Мне надо сходить к Воронскому проститься. Люблю Воронского. И он меня любит. Я пойду в „Красную новь“. Там мне тоже надо получить деньги».

К двум часам Есенин вернулся. Иван Васильевич увидел его в конце коридора на диване, поставленном для курящих. Сергей Александрович с нетерпением спросил, можно ли получить деньги. Евдокимов развёл руками и сел рядом с поэтом. Заговорили о собрании сочинений.

«– Ты мне корректуры вышли в Ленинград, – погрустнев, сказал Есенин. – Ты говорил, стихи в наборе?

– Да. Сдали в ноябре. Уже идёт набор: не сегодня завтра будут гранки. А куда тебе выслать? Ты где там остановишься?

Есенин немного подумал.

– Я тебе напишу. Как устроюсь, так и напишу. Я тебе буду писать часто. Да, я тебе вышлю точный адрес. Остановлюсь я… у Сейфуллиной… у Правдухина… у Клюева. Люблю Клюева. У меня там много народу. Ты мне поскорее высылай корректуру.

– Как только придут из типографии, в тот же день и направлю тебе. Ты внимательно погляди на даты.

– Я… я всё сделаю. Вот Катька не принесла тебе письма, я там послал семь новых стихотворений: „Стихи о которой“. Не поздно их будет в первый том, в самый конец?

– Нет, но надо скорее. Пока гранки, вставить можно. Ты будешь читать корректуру, вместе с ней и вышли эти стихи».

В готовившийся к изданию трёхтомник Есенин хотел включить поэму «Пармен Крямин». Иван Васильевич спросил о ней. Поэма была ещё не окончена, но Сергей Александрович заверил Евдокимова в том, что не подведёт с ней Госиздат:

«– Я её вышлю, только дам другое заглавие. Пармен, пожалуй, нехорошо. В Ленинграде я допишу её. Она не готова. Тут мне мешают. Напишу четыре строчки, кто-нибудь придёт… В Ленинград я совсем, навсегда…

– Даты не позабудь.

Нет-нет! И даты – всё проставлю. Раз «Собрание», надо понастоящему сделать. Я помню все стихи. Мне надо остаться одному. Я припомню. А денег ты никому, кроме меня, не давай…

– Будем высылать тебе в Ленинград.

– Надо бы биографию в первый том, – обеспокоенно сказал Есенин. – Выкинь ты к чёрту, что я там сам написал! Ложь всё, ложь всё! Если можно, выкинь! Ты скажи заведующему Николаеву. Напиши ты, Евдокимыч, мою биографию!

– Как же написать – ведь я совершенно не знаю, как ты жил. Ты теперь уезжаешь в Ленинград. Тут надо бы о многом расспросить тебя, а где же теперь?

Есенин сумрачно задумался – и вдруг, оживляясь и злобясь на что-то, закричал, мне казалось, с похвальбой и презрением:

– Обо мне напишут, напи-и-шут! Много напи-ишут! А мою автобиографию к чёрту! Я не хочу! Ложь, ложь там всё! Любил, целовал, пьянствовал… не то… не то… не то!.. Скучно мне, Евдокимыч, скучно!

– Тебя, кажется, хорошо знает Касаткин? – спросил я. – Вот бы кому написать.

Настроение Есенина было чрезвычайно неустойчивое: от мрачности он быстро переходил в самое благодушное состояние.

– Да, Касаткин, – весь заулыбался он нежнейшим вниманием к этому имени. – Да-да. Люблю его. Ты не знаешь, какой это парень… дядя Ваня… Мы с ним давно-о… давно-о! Давнишний мой друг! Чёрт с ней, с биографией. Обо мне напишут, напи-и-шут!

В это время я обратил внимание на его полупьяное, но очень свежее лицо и, помню, ясно подумал о том, что он поправился в клинике.

Есенин заметил мой взгляд и, улыбаясь, сказал:

– Тебе нравится мой шарф?

– Да, – говорю, – очень красивый у тебя шарф!

Продолжая радостно улыбаться, Есенин заметил:

– Это подарок Изадоры… Дункан».

На этом разговор прервался – Евдокимова вызвали к телефону, и к Сергею Александровичу подсел писатель А. И. Тарасов-Родионов, который потянул Есенина в пивную. Пошли. Конечно, выпили, начали выяснять отношения.

– Почему ты говоришь мне, что у меня есть поступки, за которые ты меня не уважаешь? – спросил Есенин.

Александр Игнатьевич дал разъяснения:

– Ты прости мне, Серёжа, я имел в виду твои отношения к некоторым женщинам. В частности, к твоей последней жене, Софье Андреевне, с которой ты, как говоришь, теперь разошёлся, а во-вторых, если хочешь, к Дункан. Конечно, сердцу в любви не прикажешь, но я помню, когда ты пришёл и сообщил мне о своей женитьбе, то ты сказал тогда этак искренне и восторженно: «Знаешь, я женюсь! Женюсь на Софье Андреевне Сухотиной, внучке Толстого!» Не скажи ты последнего, я бы ничего плохого не подумал бы. А тут я подумал: Есенин продаёт себя, и за что продаёт?! А второе – это Дункан.

– Нет, друг, это неверно! – схватился Есенин с болезненной и горячей порывистостью. – Нет, Дункан я любил. И сейчас ещё искренне люблю её. А Софью Андреевну… Нет, её я не любил. Я думал было… но я ошибся. Но я себя не продавал… А Дункан я любил, горячо любил. Только двух женщин любил я в жизни. Это Зинаида Райх и Дункан. А остальные… Ну, что ж, нужно было удовлетворить потребность, и удовлетворял…

Тарасов-Родионов, естественно, спросил: если любил, то почему же разошёлся с ними? Оказывается, помешало искусство!

– В этом-то вся моя трагедия с бабами, – «исповедовался» поэт. – Как бы ни клялся я кому-либо в безумной любви, как бы ни уверял в том же сам себя, – всё это, по существу, огромнейшая и роковая ошибка. Есть нечто, что я люблю выше всех женщин, выше любой женщины, и что я ни за какие ласки и ни за какую любовь не променяю. Это искусство. Да искусство для меня дороже всяких друзей, и жён, и любовниц. Вся моя жизнь – это борьба за искусство. И в этой борьбе я швыряюсь всем, что обычно другие считают за самое ценное в жизни.

Сидели в пивной долго, наговорились досыта, даже о политике не забыли, хотя обычно Есенин избегал этой темы.

– Я очень люблю Троцкого, хотя он кое-что пишет очень неверно. А вот Каменева, понимаешь ты, не люблю. Подумаешь, вождь. А ты знаешь, когда Михаил отрёкся от престола, он ему благодарственную телеграмму закатил из Иркутска. Ты думаешь, что если я беспартийный, то я ничего не вижу и не знаю. Телеграмма-то эта, где он мелким бесом семенит перед Михаилом, она, друг милый, у меня.

– А ты мне её покажешь?

– Зачем? Чтобы ты поднял бучу и впутал меня? Нет, не покажу.

– Нет, бучи я поднимать не буду и тебя не впутаю. Мне хочется только лично прочесть её, и больше ничего.

– Даёшь слово?

– Даю слово.

– Хорошо, тогда я тебе её дам.

– Но когда же ты мне её дашь, раз ты сегодня уезжаешь? Она с тобой или в твоих вещах?

– О, нет, я не так глуп, чтобы хранить её у себя. Она спрятана у одного надёжного моего друга и о ней никто не знает, только он да я. А теперь ты вот знаешь. А я возьму у него… Или нет, я скажу ему, и он передаст её тебе.

– Даёшь слово?

– Ну, честное слово. Я не обманываю тебя.

– Идёт, жду.

Сергей Александрович вернулся в Госиздат и часов до трёх ждал денег. Евдокимов, переживая за него, пришёл в финансовый сектор. Есенин, держа в руках чек, обратился к Ивану Васильевичу:

– Евдокимыч, денег нет. Вот дали бумажку. Ну, ладно! Билет у меня есть. Я уеду. Завтра Илья получит в банке и переведёт мне. Спасибо. Я обойдусь.

В очереди стояли писатели Б. А. Пильняк, М. П. Герасимов, В. Т. Кириллов. Есенин обнял каждого, поцеловал Евдокимова и нетвёрдыми шагами заковылял к выходу.

23 декабря С. А. Толстая сделала последнюю запись в календаре: «В девять часов ушёл. Вернулся в пять часов дня и уехал».

Сестра Сергея Александровича Шура отнесла его приход к более позднему часу:

«Мы сидели втроём у Софьи Андреевны: она, Наседкин и я. Часов в семь вечера пришёл Сергей с Ильёй. Сергей был злой. Ни с кем не здороваясь, он сразу же пошёл в другую комнату, где были его вещи, и стал торопливо всё складывать как попало в чемодан. Уложенные вещи Илья, с помощью извозчиков, вынес из квартиры. Сказав всем сквозь зубы „до свиданья“, вышел из квартиры, захлопнув за собой дверь.

Мы с Соней сразу же выбежали на балкон. Был тёплый, тихий вечер. Большими хлопьями, лениво кружась, падал пушистый снежок. Сквозь него было видно, как у парадного подъезда Илья и два извозчика устанавливали на санки чемоданы. Снизу отчётливо доносились голоса отъезжающих… После того как были размещены на санках чемоданы, Сергей сел на вторые санки. У меня вдруг к горлу подступили спазмы. Не знаю, как теперь мне объяснить тогдашнее моё состояние, но я почему-то вдруг крикнула:

– Прощай, Сергей!

Подняв голову, он вдруг улыбнулся мне по-юношески светлой, застенчивой, милой улыбкой и помахал рукой. Мне стало как-то невыносимо тяжело в опустевшей квартире».

По дороге на вокзал Есенин заехал к Г. Б. Якулову (Садовая-Триумфальная, 2), у которого выпил на посошок, и тут вспомнил о детях. Решил попрощаться с ними. Дочери Тане было в это время семь с половиной лет, но она хорошо запомнила визит отца, так как ей пришлось не раз рассказывать о нём матери, а позднее и тем, кто интересовался жизнью Есенина.

«В этот вечер, – вспоминала Татьяна Сергеевна, – все куда-то ушли, с нами оставалась одна Ольга Георгиевна. В квартире был полумрак, в глубине детской горела лишь настольная лампа, Ольга Георгиевна лечила брату синим светом следы диатеза на руках. В комнате был ещё десятилетний сын одного из работников театра, Коля Буторин; он часто приходил к нам из общежития – поиграть. Я сидела в „карете“ из опрокинутых стульев и изображала барыню. Коля, угрожая пистолетом, „грабил“ меня. Среди наших игрушек был самый настоящий наган. Через тридцать лет я встретила Колю Буторина в Ташкенте, и мы снова с ним всё припомнили.

На звонок побежал открывать Коля и вернулся испуганный:

– Пришёл какой-то дядька, во-от в такой шапке.

Вошедший уже стоял в дверях детской, за его спиной.

Коля видел Есенина раньше и был в том возрасте, когда это имя уже что-то ему говорило. Но он не узнал его. Взрослый человек – наша бонна – тоже его не узнала при тусклом свете, в громоздкой зимней одежде. К тому же все мы давно его не видели. Но главное было в том, что болезнь сильно изменила его лицо. Ольга Георгиевна поднялась навстречу, как взъерошенная клушка:

– Что вам здесь нужно? Кто вы такой?

Есенин прищурился. С этой женщиной он не мог говорить серьёзно и не сказал: „Как же это вы меня не узнали?“

– Я пришёл к своей дочери.

– Здесь нет никакой вашей дочери!

Наконец я его узнала по смеющимся глазам и сама засмеялась. Тогда и Ольга Георгиевна вгляделась в него, успокоилась и вернулась к своему занятию.

Он объяснил, что уезжает в Ленинград, что поехал уже было на вокзал, но вспомнил, что ему надо проститься со своими детьми.

– Мне надо с тобой поговорить, – сказал он и сел, не раздеваясь, прямо на пол, на низенькую ступеньку в дверях.

Таня и Костя Есенины

Я прислонилась к противоположному косяку. Мне стало страшно, и я почти не помню, что он говорил, к тому же его слова казались какими-то лишними, например он спросил: „Знаешь ли ты, кто я тебе?“

Я думала об одном – он уезжает и поднимется сейчас, чтобы попрощаться, а я убегу туда – в тёмную дверь кабинета.

И вот я бросилась в темноту. Он быстро меня догнал, схватил, но тут же отпустил и очень осторожно поцеловал руку. Потом пошёл проститься с Костей.

Дверь захлопнулась. Я села в свою „карету“, Коля схватил пистолет…»

Дети возобновили игру, а их отец сделал первые шаги навстречу року.

Избитая душа

Жизнь Есенина была насыщена многочисленными встречами от самых низов Руси до самых верхов молодого Советского государства. Сергей Александрович знал всех современных ему поэтов и многих писателей. От последних до нас дошли воспоминания о поэте, к сожалению мало затрагивающие бытовую сторону жизни гения. В этом плане более интересны свидетельства женщин, связавших свою жизнь с Есениным.

Первой из таковых надо назвать А. Р. Изряднову, гражданскую жену Есенина. Их интимная связь была коротка, но высокие чувства к Есенину Анна Романовна сохраняла до конца своих дней. Дочь Сергея Александровича от его второго брака говорила о ней:

– Анна Романовна принадлежала к числу женщин, на чьей самоотверженности держится белый свет. Глядя на неё, простую и скромную, вечно погружённую в житейские заботы, можно было обмануться и не заметить, что она была в высокой степени наделена чувством юмора, обладала литературным вкусом. Всё связанное с Есениным было для неё свято, его поступков она не обсуждала и не осуждала. Долг окружающих по отношению к нему был ей совершенно ясен – оберегать.

К этой характеристике Изрядновой хочется добавить следующее. Поэт не баловал вниманием ни свою первую супругу, ни их сына. Но когда ему потребовалось уничтожить часть своего архива, он пришёл к ней – знал о её любви и преданности. И второе. Простая женщина, без тени притязания на какие-либо права к бывшему мужу, поняла главное: его беззащитность в житейском мире. И это, можно сказать, на заре его жизни[87].

Со второй женщиной, З. Н. Райх, Сергей Александрович состоял в браке четыре года, но вместе с ней оставался не более одного; затем были редкие встречи. И тем не менее Зинаида Николаевна тоже любила Есенина до конца своей жизни (возможно, и потеряла её из-за нежелательных для власти разговоров о бывшем муже).

Райх, женщина волевая, неплохо устроила свою жизнь: с триумфом выступала в театре Вс. Мейерхольда, пользовалась успехом у мужчин и не знала материальных трудностей. Словом, могла бы забыть о бывшем супруге. Но нет, выкинуть его из своей памяти не сумела. На похоронах поэта была в невменяемом состоянии и прилюдно кричала: «Прощай, моя сказка». То есть, несмотря на отвратное отношение к ней Есенина, сердцем чувствовала, что он другой, не такой как в буднях дней и лет, и достоин всепрощения за несложившуюся жизнь.

Третьей женой Сергея Александровича была Айседора Дункан, американская танцовщица с мировым именем. В первый же день знакомства с поэтом она определила две его ипостаси: гений и чёрт. Гений в поэзии, чёрт в реальной жизни, в быту. Есенин превратил артистку в рабу. На возмущённые вопросы друзей, почему она позволяет «этому парню» так обращаться с ней, Дункан беспомощно повторяла: «Это за гранью понимания!»

Поэт буквально разорил состоятельную женщину. Расплачиваясь за его буйства в отелях Европы, Дункан продала два дома – в Берлине и под Парижем, сдала в аренду третий; продала несколько картин старых мастеров и трёхметровый шлейф из красного бархата с золотым шитьём и драгоценными камнями от парадного платья русской царицы. При этом Дункан всячески защищала Есенина от нападок прессы.

Вот её телеграмма в парижскую газету в траурные дни прощания с Сергеем Александровичем:

«Трагическая смерть Есенина причинила мне глубочайшую боль. У него была молодость, красота, гениальность. Неудовлетворённый всеми этими дарами, его отважный дух искал невозможного. Его дух будет вечно жить в душе русского народа и в душе всех любящих поэзию.

Протестую против легкомысленных высказываний, опубликованных американской прессой в Париже. Между Есениным и мною никогда не было ссор, и мы никогда не были разведены. Я оплакиваю его смерть с болью и отчаянием. И теперь думаю только об одном – как последовать его примеру».

Получив из Москвы извещение о том, что, как официальная вдова Есенина, она наследует гонорары за все его стихи, Айседора отказалась от денег в пользу родителей и сестёр поэта, хотя могла этим спасти от продажи свой дом в Нюйи.

14 сентября 1927 года Дункан погибла. В этот день она выступала в Ницце. После шумного успеха хотела проехать по городу. Но путь к автомобилю преградил молодой репортёр.

– Всего лишь один вопрос: вы считаете себя счастливой женщиной?

Дункан остановилась в растерянности и потупила взор.

– Хорошо, – решил помочь ей репортёр, – тогда назовите самую, на ваш взгляд, счастливую пору…

Не дав спрашивающему закончить фразу, Айседора выдохнула:

– Конечно Россия, конечно Есенин!

Это были последние слова в её жизни.

С. А. Толстая, четвёртая жена поэта, при размолвке с ним, хотела покончить с собой. Спас Софью Андреевну преждевременный выход Сергея Александровича из больницы. Толстая собрала его архив и содействовала созданию первого музея Есенина, то есть сберегла главное, в чём материально выражалась душа поэта.

Единственной женщиной, которая осудила Есенина, была Г. А. Бениславская, его нянька, секретарь и мамка. 16 ноября 1925 года Галина Артуровна писала в дневнике: «Трезвый он не заходит, забывает. Напьётся – сейчас же… С ночёвкой. В чём дело? Или у пьяного прорывается? Или ему хочется видеть меня, а трезвому не хватает смелости? Или оттого, что Толстая противна, у пьяного нет сил ехать к ней, а ночевать где-нибудь надо? Вернее всего, даже не задумывался над этим. Не хочется к Толстой, ну а сюда просто, как домой; привык, что не ругаю пьяного. Была бы комната, поехал бы туда. А о том, чтобы считаться со мной, – он просто не задумывался.

С главным капиталом – с моей беззаветностью, с моим бескорыстием – я оказалась банкротом. Я думала, что он может дать радость. Оказалось, лишь сожаление о напрасно растраченных силах и сознание, что это никому не нужно было. Я думала, ему, правда, нужен настоящий друг, человек, а не собутыльник. Человек, который для себя ничего не должен требовать (в материальном плане, конечно). Думала, что Сергей умеет ценить и дорожить этим. И никогда не предполагала, что благодаря этому Сергей перестанет считаться со мной и ноги на стол положит. Думала, для него есть вещи ценнее ночлега, вина и гонорара.

Главное было в нём как в личности – я думала, что он хороший (в моём понимании этого слова). Но жизнь показала, что ни одного „за“ нет и, наоборот, тысячи „против“ этого. Иногда я думаю, что он мещанин и карьерист. Строил себе красивую „фигуру“ (по Пушкину), и всё вышло так убийственно некрасиво – хулиганство и озорство вылились в безобразные, скотские скандалы, за которыми следует трусливое ходатайство о заступничестве».

Галина Артуровна была и волевой, и деловой женщиной, ей было не до высоких эмпирий (душа и прочее). В Есенине она видела не столько хорошего поэта, сколько больного человека, а потому, сходясь с ним, «решила сделать всё, чтобы лечить его. Знала, что если я не помогу, то больше некому подумать о нём. А он уже стоит на краю пропасти».

Бениславская много сделала для материального бытия поэта, но души его не постигла. За своё минутное разочарование в Есенине-человеке она расплатилась жизнью.

Всех жён Сергея Александровича за их безропотное долготерпение пьянства, скандалов и диких выходок поэта можно без преувеличения назвать святыми. За его хамство и чёрную неблагодарность они платили любовью. К сожалению, никого из них Есенин по существу не любил, создав себе воображаемый идеал женщины. Будучи человеком легко ранимым духовно, Есенин мало кому открывался, оберегая свой внутренний мир. Но однажды разоткровенничался и открыл В. И. Болдовкину одну из своих тайн, рассказывая о своём пребывании в Батуми:

– Я почти каждый день бывал на пристани и встречал пароходы из-за границы.

Владимир Иванович спросил, кого же он ждал. Поэт не ответил сразу, но через несколько дней поведал свою тайну:

– Я, Вася, знаю, что она не может приехать, а всё же ждал. Я ждал Анну и творил поэму.

Ждал героиню своей поэмы «Анна Снегина». Ждал образ, созданный его воображением! Помните, читатель, эпизод, в котором герой поэмы получает от Анны письмо и это переворачивает всю его душу:

Письмо как письмо.

Беспричинно.

Я в жисть бы таких не писал.

По-прежнему с шубой овчинной

Иду я на свой сеновал.

Иду я разросшимся садом,

Лицо задевает сирень.

Так мил моим вспыхнувшим взглядам

Погорбившийся плетень.

Когда-то у той вон калитки

Мне было шестнадцать лет.

И девушка в белой накидке

Сказала мне ласково: «Нет!»

Далёкие милые были!..

Тот образ во мне не угас.

Мы все в эти годы любили,

Но, значит,

Любили и нас.

Очень земной и общительный внешне, внутренне Есенин был одинок, о чём и поведал современникам в первых же строках своего последнего стихотворения:

Кто я? Что я? Только лишь мечтатель,

Перстень счастья ищущий во мгле,

Эту жизнь живу я словно кстати,

Заодно с другими на земле.

* * *

Есенин был предельно честолюбив, но до поры и времени умело скрывал это за маской наивного и скромного пастушка. В юности он раскрылся только дважды – Грише Панфилову и Маше Бальзамовой. Первому он называл Иисуса Христа гением, а второй говорил: «Если я буду гений, то…» Не известным поэтом, даже не великим, а только гениальным. Какая амбициозность в девятнадцать лет!

В двадцать пять Сергей Александрович уже более осторожен и на прямой вопрос Нади Вольпин, считает ли он себя гением, замедлил с ответом. Потом сказал, что этот вопрос решит только время. Но Наденька, девушка умная и наблюдательная, заминку с ответом истолковала однозначно: считает. Да и как можно было понять ответ поэта иначе, если уже в начале марта 1918 года он писал:

Говорят, что я скоро стану

Знаменитый русский поэт.

На это заявление критик М. О. Цетлин ответил: «Первый, не первый, но несомненно знаменитый! И столь же несомненно талантливый».

В 1921 году, не дожидаясь кончины А. Блока, Есенин объявил себя лучшим поэтом России, а всемирно известной американской танцовщице Айседоре Дункан представился уже как гений. То есть вопрос о степени своей талантливости волновал Сергея Александровича всю жизнь. Разрешил он его, на наш взгляд, 27 октября 1925 года в следующих строках:

Цветы мне говорят – прощай,

Головками склоняясь ниже,

Что я навеки не увижу

Её лицо и отчий край.

Не всё ль равно – придёт другой,

Печаль ушедшего не сгложет,

Оставленной и дорогой

Пришедший лучше песню сложит.

И, песне внемля в тишине,

Любимая с другим любимым,

Быть может, вспомнит обо мне

Как о цветке неповторимом.

Цветок неповторимый! Действительно, вот уже столетие как читатели именно так и воспринимают Есенина: цветок неповторимый на поле русской классической поэзии!

Приложения

Встречи на московских улицах

Цилиндр. С. Есенин и А. Мариенгоф стояли у гостиницы «Метрополь» и ели яблоки. Мимо проезжал художник Дид Ладо. Друзья поинтересовались, куда это он направляется с кучей чемоданов. Оказалось, в Петербург. Бросились во весь дух за ним, догнали клячонку и на ходу вскочили на извозчичьи дроги. Дид похвастался:

– В пульмановском вагоне, братцы, в отдельном купе красного бархата.

– С кем? – удивились друзья.

– С комиссаром. Страшеннейший. Пистолетами и кинжалами увешан. Башка что обритая свёкла.

– Дид, возьми нас с собой.

– Без шапок-то? – усомнился художник.

– А на кой чёрт!

– Деньжонки-то есть?

– Не в Америку едем.

Вот и Николаевский вокзал. На платформе около отдельного вагона стоял комиссар. Глаза круглые и холодные, голова тоже круглая и без единого волоска. Мариенгоф шепнул Диду:

– Эх, не возьмёт нас «свёкла».

Но Есенин уже вёл с комиссаром разговор о преимуществах кольта, восхищался сталью кавказской шашки и малиновым звоном шпор. Проняло! Комиссар взял приятных молодых людей в свой вагон, пил с ними кавказское вино, и спали они на красном бархате.

В Петербурге друзья бегали по разным редакциям. В издательстве «Всемирная литература» Есенин познакомил приятеля с А. Блоком, который поразил Мариенгофа своей обыкновенностью.

На второй день пребывания друзей в Петербурге пошёл дождь, и тут они вспомнили вопрос Дида о шапках. Классический пробор Мариенгофа блестел, как крышка рояля. Золотая голова Есенина побурела, и его кудри свисали жалкими клочьями. Побежали по магазинам, но без ордеров на одежду ничего не продавали. Наконец в десятом по счёту краснощёкий немец предложил цилиндры. Выбирать было не из чего. Купили и не пожалели:

С. Есенин и А. Мариенгоф

– Через пять минут на Невском петербуржане вылупляли глаза, «ирисники»[88] гоготали вслед, а поражённый милиционер потребовал документы.

И в Москве цилиндры имажинистов имели успех. Сохранились их фотографии в этих необычных для суровых лет Гражданской войны головных уборах.

…Для выдающегося дирижёра Н. С. Голованова цилиндр Есенина стал символом его судьбы. Николай Семёнович преклонялся перед личностью поэта, называл его «златокудрым ангелом» и сетовал, что благоуханный и тонкий лирик замучил и осквернил своё «целомудренное дарование – простое и душистое, как лесной ландыш, в омуте грязи и свинства городской, пьяной, угарной жизни». Несовместимость великого печальника земли Русской с его временем Голованов образно называл трагедией цилиндра и лаптя.

«Метрополь» и далее. В начале июля 1918 года в Москве проходил 1-й съезд Советов. На нём левые эсеры развернули ожесточённую борьбу против Ленина и большевиков. Они требовали прекращения борьбы с кулаками и отказа от посылки продовольственных отрядов в деревню. Получив отпор со стороны большинства съезда, организовали мятеж, во время которого был убит германский посол Мирбах. Покушение на него совершил Я. Г. Блюмкин. Современник вспоминал:

– Убийцу немедленно посадили в ВЧК. Не имея особого желания встать к стенке, он кого-то выдал, кого-то предал и за счёт жизней своих товарищей по партии спас собственную жизнь.

Сохранением собственной шкуры Блюмкин очень поспособствовал большевикам в разгроме партии левых эсеров. «Следует заметить, – писал Д. А. Волкогонов, – что в истории левоэсеровского мятежа остаётся много неясных моментов. По чьему прямому заданию стрелял Блюмкин? Было ли на этот счёт решение ЦК партии левых эсеров? Почему не было проведено тщательное следствие? Одно ясно: события июля 1918 года стали хорошим предлогом, чтобы расправиться с партией левых эсеров. В телеграмме Ленина Сталину в Царицын содержался приказ начать массовый террор против левых эсеров, что и было сделано».

По описанию А. Мариенгофа, Блюмкин был большой, жирномордый, чёрный, кудлатый, с очень толстыми губами, всегда мокрыми. Обожал целоваться («Этими-то мокрыми губами!» – возмущался поэт).

После перехода на сторону большевиков Блюмкин возглавлял охрану народного комиссара республики по военным и морским делам. Поэтому днём находился в Кремле, а вечера проводил в «Кафе поэтов». Как-то молодой Игорь Ильинский вытер старой плюшевой портьерой свои латаные полуботинки.

«Хам», – заорал Блюмкин. Мгновенно вытащив из кармана здоровенный браунинг, он направил его чёрное дуло на артиста: «Молись, хам, если веруешь!»

Ильинский побелел как полотно. К счастью, рядом оказался Есенин:

– Ты что, опупел, Яшка?

– Бол-ван!

Есенин повис на руке Блюмкина, а тот орал:

– При социалистической революции хамов надо убивать. Иначе ничего не выйдет. Революция погибнет.

Есенин отобрал у фанатика потрясений оружие:

– Пусть твоя пушка успокоится у меня в кармане.

– Отдай, Серёжа, отдай. Я без револьвера как без сердца.

Блюмкин был лириком, любил стихи, любил славу (и свою, и чужую), но храбрецом не был. ЦК левых эсеров вынес постановление: «Казнить предателя». На этом поприще у эсеров был немалый опыт. Блюмкин, уже однажды смотревший в лицо смерти, трусил. Перед закрытием кафе он обычно просил Мариенгофа и Есенина проводить его до пенат. Расчёт был прост: не будут же левоэсеровские террористы ради «гнусного предателя» (как именовали они бывшего однопартийца) убивать сопровождающих его молодых поэтов.

Первый из них вспоминал:

– Свеженький член ВКП(б), то есть Блюмкин, жил тогда в «Метрополе», называвшемся 2-м Домом Советов. Мы почти каждую ночь его провожали, более или менее рискуя своими шкурами. Ведь среди пылких бомбошвырятелей мог найтись и такой энтузиаст этого дела, которому было бы в высшей степени наплевать на всех подопечных российского Аполлона. Слева обычно шёл я, а справа – Есенин, посерёдке – Блюмкин, крепко-прекрепко державший нас под руки.

«Известное дело – имажинисты!» В конце 1920 года Сергей Есенин выступал с неказистым номером в цирке. Каждое своё появление на арене (их было четыре) отмечал с приятелями. Застолья оканчивались обычно ночью. Расходились поздно, догорланивая на улице стихи и прозу.

Как-то Сергей поделился с Анатолием Мариенгофом и Почём-Солью своими впечатлениями о недавней поездке в Харьков, главным из них было знакомство с Евгенией Лившиц. Девушка любила поэзию. Посреди маленького круглого двора, сидя на телеге, они говорили о рифме: о преимуществах неполной, о неприличии глагольной, о барабанности составной и приятности усечённой.

Женя глядела на луну, а Есенин – в её библейские глаза; ему нравилось, что слово «рифма» она произносила «рыфма»; и он ласково называл её Рыфмочка. Горланя на всю улицу, Сергей требовал от приятелей, чтобы они подтвердили сходство Рыфмочки с возлюбленной иудейского царя Соломона, прекрасной Суламифью. Мариенгоф поддразнивал приятеля:

– Она прекрасна, как всякая еврейская девушка, только что окончившая в Виннице гимназию и собирающаяся на зубоврачебные курсы в Харьков.

В разгар «дискуссии» раздался пронзительный свисток, и на плохо освещённой улице замелькали фигуры милиционеров. Из груди Есенина вырвалось:

– Облава!

Имея недавний опыт общения со стражами правопорядка (арест агентами ВЧК), Сергей бросился бежать, приятели – за ним. Позади слышались свитки и тяжёлое плюханье сапог. На беду Почём-Соли, у него раскрылся портфель, и из него полетели бумаги, которые он стал судорожно собирать. Есенин и Мариенгоф ждать его не стали и скоро оказались в спасительной тиши Гранатного переулка. Там Сергей забежал в первую же подворотню и забился в какой-то угол. Вскоре пожаловали нежданные гости. Они обыскивали двор, и Сергей слышал чей-то приказ:

– Стрелять, если побежит!

У Есенина лихорадочно стучали зубы. Чтобы унять дрожь, он вставил меж дёсен палец. Никого не обнаружив, милиционеры ушли, а Сергей, выждав какое-то время, побежал «домой».

Домом ему в это время служил угол, предоставленный знакомым в Георгиевском (Вспольном) переулке у Патриарших прудов. Вот что писал о новом жилье поэта Мариенгоф: «Крохотные комнатушки с низкими потолками, крохотные оконца, крохотная кухонька с огромной русской печью, дешёвенькие обои, словно из деревенского ситца, пузатый комод, классики в издании приложения к „Ниве“ в цветистых переплётах – какая прелесть! Будто есенинская Рязань».

Соседкой поэтов (Сергей жил вместе с Мариенгофом) была девяностотрёхлетняя старушка. Хозяин предупредил поселенцев:

– Барышня она.

– Хорошо. Хорошо. Будем, Семён Фёдорович, к девичьему её стыду без упрека.

Мариенгофа бабуся звала «чёрным», Есенина – «белым». Семёну Фёдоровичу жаловалась на них:

– Опять ноне привёл белый…

– Да кого привёл, бабушка?

– Тьфу, сказать стыдно.

– Должно, знакомую свою, бабушка.

– Тьфу! Тьфу!.. К одинокому мужчине, бессовестная. Хоть бы меня, барышню, постыдились.

А как-то попросила того же Семёна Фёдоровича:

– Уважь, батюшка, скажи ты чёрному, чтобы муку не сыпал.

– Какую муку, бабушка?

– Смотреть тошно: муку всё на нос сыплет. И пол мне весь мукой испакостил. Метёшь! Метёшь!

Поэты подшучивали над «девицей», но привыкли к ней и посвоему любили её. В своё временное жилище шли с некоторым беспокойством:

– Всякий раз, возвращаясь домой, мы с волнением нажимали пуговку звонка: вдруг да и некому будет открыть дверь – лежит наша бабушка-барышня бездыханным телом. Глядь: шлёпает кожаной пяткой, кряхтит, ключ поворачивая. И отляжет камешек от сердца до следующего дня.

…Вот в этом уютном гнёздышке дожидались Есенин и Мариенгоф возвращения приятеля. Почём-Соль явился только утром – не помогли мандаты с печатями и грозными подписями, которые милиция обнаружила в его портфеле.

– Чего, олухи, побежали? – обрушился он на друзей. – Вшей из-за вас, чертей, понабрался, ночь не спал. Проститутку пьяную в чувство приводил. Бумажник упёрли.

Друзья возражали:

– Вот тебе, Почём-Соль, и мандат, а ещё грозишь: «Имею право ареста до тридцати суток!» А самого в каталажку, пфф…

– Вовсе не «пфф»! А спрашивали: «Кто были с вами?» Говорю: «Поэты Есенин и Мариенгоф».

– Зачем сказал?

– А что, мне всю жизнь из-за вас, дьяволов, в каталажке сидеть?

– Ну?

– Потом: «Почему побежали?» – «Потому, – отвечаю, – идиоты». Хорошо, что дежурный попался толковый. «Известное дело, – говорит, – имажинисты» – и отпустил, не составив протокола.

Словом, в тот злополучный день Есенин легко отделался, но, как писал когда-то Фёдор Глинка по поводу гибели любимого поэта Сергея Александровича, «а рок его подстерегал».

Шутка. Из заграницы Сергей Есенин привёз десяток неподъёмных чемоданов всяческого добра, среди которого были цилиндр и чёрная накидка на белой шёлковой подкладке. Однажды в этом опереточном наряде он разгуливал с начинающим писателем В. П. Катаевым по ночной Москве, пугая редких прохожих. На углу Тверского бульвара и Никитских ворот друзья заметили дряхлого извозчика, уныло ожидавшего клиентов.

Извозчик дремал на козлах. Есенин осторожно подошёл к дрожкам, вскочил на их переднее колесо и, заглянув в лицо старика, пощекотал ему бороду. Извозчик очнулся, увидел барина в цилиндре и решил спросонья, что спятил. А пассажир из прошлой жизни (при царе-батюшке) предложил:

– Давай, старче, садись на дрожки, а я сяду на козлы и лихо тебя прокачу! Хочешь?

– Ты что? Не замай! – испугался извозчик. – Не хватай вожжи! Ишь фулиган! – закричал он в испуге и пригрозил позвать милицию.

Но тут произошло чудо: Есенин вдруг улыбнулся прямо в лицо хозяина дрожек такой доброй, ласковой и озорной улыбкой, его детское личико под чёрной трубой шёлкового цилиндра осветилось таким простодушием, что извозчик вдруг и сам засмеялся всем своим беззубым ртом. После этого они трижды поцеловались, как на Пасху. И мы ещё долго слышали за собой бормотание извозчика не то укоризненное, не то поощрительное, перемежающееся дребезжащим смехом.

…Этот рассказ о Королевиче, как называет Валентин Петрович великого поэта, озорника и буяна, он закончил многозначительной фразой:

– Это были золотые денёчки нашей лёгкой дружбы. Тогда он ещё был похож на вербного херувима.

Предчувствие. В 20-е годы XX столетия в Кривоколенном переулке Москвы располагалась редакция первого толстого советского журнала «Красная новь», вокруг которого крутились все поэты и писатели того времени. С напором, присущим почти всем провинциалам, «атаковал» журнал и одессит В. П. Катаев. За короткий промежуток времени он познакомился в редакции со всеми знаменитостями. Да что познакомился! Со многими подружился, а с некоторыми сошёлся на «ты».

Об одном из таких сближений Валентин Петрович писал позднее: «Однажды по дороге в редакцию я познакомился с наиболее опасным соперником Командора, широко известным поэтом – буду называть его с маленькой буквы королевичем, – который за несколько лет до этого сам предсказал свою славу:

Разбуди меня завтра рано,

Засвети в нашей горнице свет.

Говорят, что я скоро стану

Знаменитый русский поэт».

По-видимому, многие из читателей сразу вспоминают автора этих строк – гениального русского лирика С. А. Есенина. Но классик (или почти таковой) был не слишком высокого мнения о своих читателях, поэтому дал весьма обстоятельную расшифровку личности Королевича[89]: «Он был в своей легендарной заграничной поездке вместе с прославленной на весь мир американской балериной-босоножкой, которая была в восхищении от русской революции и выбегала на сцену Большого театра в красной тунике, с развёрнутым красным знаменем, исполняя под звуки оркестра свой знаменитый танец „Интернационал“».

Из дальнейшего описания истории покорения Королевичем Босоножки все сомнения рассеиваются, и читатель понимает, что речь идёт именно о Есенине и его заморской супруге Айседоре Дункан. Это, конечно, сразу и многократно увеличивает интерес к случайному знакомству, происшедшему как бы на наших глазах.

– Во мне всё вздрогнуло: это он! Мы назвали себя и пожали друг другу руки. Я не ошибся. Это был он. Но как он на первый взгляд был не похож на того молодого крестьянского поэта, самородка, образ которого давно уже сложился в моём воображении, когда я читал его стихи: молодой нестеровский юноша, почти отрок, послушник, среди леса тонких молодых берёзок легкой стопой идущий с котомкой за плечами в глухой, заповедный скит, сочинитель «Радуницы». Или бесшабашный рубаха-парень с тальянкой на ремне через плечо. Или даже Ванька-ключник, злой разлучник, с обложки лубочной книжки. Словом, что угодно, но только не то, что я увидел: молодого мужчину, я бы даже сказал господина, одетого по последней парижской моде, в габардиновый светлый костюм – пиджак в талию, – брюки с хорошо выглаженной складкой, новые заграничные ботинки, весь с иголочки, только новая фетровая шляпа с широкой муаровой лентой была без обычной вмятины и сидела на голове аккуратно и выпукло, как горшок. А из-под этой парижской шляпы на меня смотрело лицо русского херувима с пасхально-румяными щёчками и по-девичьи нежными голубыми глазами, в которых, впрочем, я заметил присутствие опасных чёртиков, нечто настороженное: он как бы пытался понять, кто я ему буду – враг или друг. И как ему со мной держаться.

К счастью, они понравились друг другу. Знакомство это произошло в августе 1923 года. Пожимая руку, Сергея Александровича, Катаев сказал, что полюбил его поэзию с 1916 года, когда впервые прочитал его стихотворение о лисице:

На раздробленной ноге приковыляла,

У норы свернулася в кольцо.

Тонкой прошвой кровь отмежевала

На снегу дремучее лицо.

Ей всё бластился в колючем дыме выстрел,

Колыхалася в глазах лесная топь.

Из кустов косматый ветер взбыстрил

И рассыпал звонистую дробь…

– Вам понравилось? – оживился Есенин. – Теперь мало кто помнит мою «Лисицу». Всё больше восхищаются другим, – и с затаённой грустью, с заметным осуждением себя сегодняшнего прочитал: «Плюйся ветер…»

Невесело усмехнулся и добавил:

– Ну и, конечно, «с бандитами жарю спирт…».

Пока Валентин Петрович объяснялся Есенину в любви, тот с явным удовольствием смотрел на него, понимая, что так может говорить только художник с художником. При этом он не упустил возможности ответить любезностью на любезность:

– А я, – сказал Сергей Александрович, – прочитал в «Накануне» замечательный рассказ «Железное кольцо», подписанный вашей фамилией. Стало быть, будем знакомы.

Они ещё раз обменялись рукопожатиями и с этой минуты стали говорить друг другу «ты».

А вскоре состоялась новая встреча (на Тверской), которая оказалась более обстоятельной и весьма продолжительной. Катаев был с другом, которого называл Птицеловом. Конечно, любитель пернатых был представлен знаменитости. Птицелов и Есенин быстро сошлись на любви ко всему живому. Сергей доброжелательно улыбался провинциальному поэту, хотя не прочитал ещё ни одной его строчки.

Разговаривая, подошли к памятнику Пушкину и уселись на бронзовые цепи, окружающие его. Фигура поэта со склонённой курчавой головой, в плаще с гармоникой прямых складок красиво рисовалась на фоне Страстного монастыря нежно-сиреневого цвета.

Желая поднять авторитет нового знакомого в глазах Есенина, Катаев сказал:

– Птицелов настолько владеет стихотворной техникой, что может, не отрывая карандаша от бумаги, написать настоящий классический сонет на любую заданную тему.

Есенин с интересом посмотрел на Птицелова и предложил ему написать сонет на тему «Пушкин». На обложке журнала «Современник», взятого у Катаева, его приятель в один момент настрочил «Сонет Пушкину». Есенин недовольно нахмурился и заявил, что и он может сделать то же самое. Долго думал, от напряжения слегка порозовел, наконец выдал:

Пил я водку, пил я виски,

Только жаль, без вас, Быстрицкий.

Нам не нужно адов, раев,

Только б Валя жил Катаев.

Потому нам близок Саша,

Что судьба его как наша.

– Сонет? – с сомнением спросил Птицелов.

– Сонет! – запальчиво ответил Есенин.

Его новые друзья предложили перенести спор в более удобное место, чем цепи, окружавшие пьедестал памятника. Не спеша перешли Страстную площадь и пошли вниз по бульварам. Остановились на пересечении Мясницкой с Чистыми прудами и крепко засели в трактире, который находился тогда примерно на месте сегодняшней станции метро «Чистые пруды». Чем больше пили, тем ближе становились друг другу. Спустя половину века Катаев писал: «Помню, что в первый же день мы так искренне, так глубоко сошлись, что я не стесняясь спросил Королевича, какого чёрта он спутался со старой американкой, которую, по моим понятиям, никак нельзя было полюбить».

Бурный роман Есенина и Дункан на фоне пуританства первых лет революции воспринимался как скандал. В очень молодом мире московской богемы на заморскую диву смотрели как на порядком поношенную старую львицу. Есенин знал это, и вопрос нового друга не смутил его, не вывел из равновесия.

– Богом тебе клянусь, вот святой истинный крест! – Сергей перекрестился на трактирную икону и продолжил: – Хошь верь, хошь не верь: я её любил. И она меня любила. Мы крепко любили друг друга. Можешь ты это понять? А то, что ей сорок, так дай бог тебе быть таким в семьдесят!

Есенин положил свою кудрявую голову на мокрую клеёнку стола и заплакал, бормоча: «И какую-то женщину сорока с лишним лет называл своей милой…»

Поэт был пьян, на этом бы и остановиться. Но нет, ему вдруг захотелось домой, в деревню.

– Братцы! Родные! Соскучился я по своему Константинову. Давайте плюнем на всё и махнём в Рязань! Чего там до Рязани? Пустяки. По железке каких-нибудь три часа. От силы четыре. Ну? Давайте! Я вас познакомлю с моей мамой-старушкой. Она у меня славная, уважает поэтов. Я ей всё обещаюсь да обещаюсь приехать, да всё никак не вырвусь. Заел меня город, будь он неладен…

В. Катаев

– Он был так взволнован, – вспоминал Катаев, – так настойчив, так убедительно рисовал нам жизнь в своём родном селе, которое уже представлялось нам чем-то вроде русского рая, как бы написанного кистью Нестерова. Мы с Птицеловом заколебались, потеряв всякое представление о действительности, и вскоре очутились перед билетной кассой Казанского вокзала, откуда невидимая рука выбросила нам три картонных проездных билета.

До отхода поезда было два часа. Время коротали в очередной пивной, колоритное описание которой оставил Катаев:

– Мы сидели в просторной прохладной пивной, уставленной традиционными ёлками, с полом, покрытым толстым слоем сырых опилок. Половой в полотняных штанах и такой же рубахе навыпуск, с полотенцем и штопором в руке, трижды хлопнув пробками, подал нам три бутылки пива завода Корнеева и Горшанова и поставил на столик несколько маленьких стеклянных блюдечек-розеток с традиционными закусками: виртуозно нарезанными тончайшими ломтиками таранки цвета красного дерева, мочёным сырым горохом, крошечными кубиками густо посоленных ржаных сухариков, такими же крошечными мятными пряничками и прочим в том же духе доброй, старой, дореволюционной Москвы. От одного вида этих закусочек сама собой возникала такая дьявольская жажда, которую могло утолить лишь громадное количество холодного пива, игравшего своими полупрозрачными загогулинами сквозь зелёное бутылочное стекло. Но ограниченность денег не давала возможности развернуться. Тогда Птицелов, проявив благородство, сдал свой билет в кассу. Вскоре его примеру последовал Катаев. Сдал свой билет и Есенин – не ехать же в Константиново одному? Разом забыв старушку-мать в ветхом шушуне, Сергей читал свою поэму «Анна Снегина»:

Когда-то у той вон калитки

Мне было шестнадцать лет,

И девушка в белой накидке

Сказала мне ласково: «Нет!»

Далёкие, милые были.

Тот образ во мне не угас…

Мы все в эти годы любили,

Но мало любили нас.

При этих словах Есенин всхлипнул, по щекам его текли горючие слёзы. Расчувствовались и его застольные друзья. По щекам Катаева тоже потекли ручейки. Птицелов опустил на стол свою лохматую голову и издавал носом горестное мычание.

…Через пятьдесят лет Валентин Петрович, умудрённый горьким опытом жизни, писал: «Уже тогда, в первый день нашей дружбы, в трактире на углу Чистых прудов и Кировской, там, где теперь я вижу станцию метро „Кировская“ и памятник Грибоедову, я предчувствовал ужасный конец Есенина. Почему? Не знаю!»

Старший друг. В ноябре 1917 года Сергей Александрович случайно попал в мастерскую скульптора С. Т. Конёнкова. В этот день Сергей Тимофеевич принимал у себя рабочих и работников с соседней фабрики «Трёхгорная мануфактура». Возле скульптуры Паганини скрипач Сибор исполнял тарантеллу гениального итальянца. Есенин, взволнованный музыкой, вскочил на стул, и над толпой зазвучали строки его стихотворения «О верю, верю, счастье есть!»:

Звени, звени, златая Русь,

Волнуйся, неуёмный ветер!

Блажен, кто радостью отметил

Твою пастушескую грусть.

Звени, звени, златая Русь…

С этого дня началась дружба умудрённого жизнью скульптора и, по существу, ещё входящего в жизнь молодого поэта. А мастерская Конёнкова стала одним из надёжных прибежищ в неустроенном быте поэта. Есенин часто наведывался к С. Т. Конёнкову. Сергей Тимофеевич вспоминал:

– Весной двадцатого года Есенин позировал мне для портрета. Сеансы продолжались с неделю. Я вылепил из глины бюст, сделал несколько карандашных рисунков. Но, несмотря на быстроту, с какой я справился с трудным портретом, мои поэты[90] заскучали и в один прекрасный день исчезли, как духи: куда-то уехали, кажется в Самарканд. Есенинский бюст я переводил в дерево без натуры, корректируя сделанный с натуры портрет по сильному впечатлению, жившему во мне с весны восемнадцатого года.

Сергей Тимофеевич был почти на двадцать лет старше; поэтому поэт старался держать себя в семье скульптора в рамках приличия. Но вот как-то явился далеко за полночь и по своему обыкновению загрохотал в дверь. Конёнков сразу понял, кто там, снаружи, под проливным дождём, но решил немного помучить приятеля:

– Кто там?

– Это я, Есенин. Пусти.

– Скажи экспромт – тогда пущу.

За дверью стало тихо, и буквально через минуту Сергей выдал:

Пусть хлябь разверзнулась!

Гром – пусть!

В душе звенит святая Русь,

И небом лающий Конёнков

Сквозь звёзды пролагает путь.

Дверь тут же распахнулась, и поэт вошёл в гостеприимный дом, где ему были всегда рады.

– Вечер поэта Сергея Есенина во флигеле дома номер 9 на Пресне закончился на рассвете. Ночи не было, – с удивлением говорил Конёнков, придерживавшийся размеренного образа жизни.

Последний раз Есенин был в доме тёзки, а вернее, в его мастерской, в 1924 году. Хозяин отсутствовал, предпочтя бедам России сытую и благополучную Америку, на что поэт заявил:

– Ну вот… Ещё с одной жизнью простился.

Сергей Александрович приходил с приятелем – В. И. Эрлихом. Дворник и друг С. Т. Конёнкова Г. А. Карасёв показал им оставшиеся работы Сергея Тимофеевича и вручил гостям глиняный бюст Есенина. Выходя из мастерской, поэт оглянулся и произнёс:

– Гениальная личность!

Эта высокая оценка старшего друга не помешала Есенину в один из моментов очередного буйства вдребезги разбить глиняную скульптуру. Расстроенная С. А. Толстая известила об этом Конёнкова. Ответ пришёл уже после смерти поэта, Сергей Тимофеевич писал: «Вы трогательно описываете Серёжу и кончину моего бюста – портрета Серёжи и спрашиваете, возможно ли восстановить его. Скажите, сохранились ли у вас осколки? Впрочем, это не важно! Я напрягу все силы, чтобы воскресить образ Серёжи».

Великий скульптор выполнил своё обещание – до нашего времени дошёл бюст Сергея Александровича Есенина, созданный Конёнковым из дерева.

Где эта улица, где этот дом? Писатель Н. С. Тихонов был ровесником Есенина, но пережил его более чем на половину столетия. На закате своих дней ему было что вспомнить.

– Однажды весенним утром шёл я с Есениным по московским улицам. Мы опаздывали и должны были торопиться. После бессонной ночи, когда было о многом переговорено, у нас в распоряжении были только обычные утренние слова. Вдруг Есенин остановился. Улыбка осветила его лицо. Он взял меня под руку и сказал весело: «Свернём в сторону. Я тебе покажу кое-что забавное».

Николай Семёнович удивился: в какую ещё сторону? Ведь опаздываем.

– Ничего – это недалеко, – настаивал поэт, и он согласился.

Они прошли одну улицу, другую, прошли пару переулков, и всё это в сторону от первоначальной цели.

– Ничего, – успокаивал Есенин приятеля, – зато ты увидишь очень забавное.

В конце концов, миновав два квартала, Есенин подвёл Николая к витрине с фотографиями, среди которых был и его портрет.

– Разве это не забавно? – спросил Сергей Александрович и засмеялся своим лёгким смехом.

Портрет был хорош. Прохожие останавливались и любовались им, с восхищением в голос говорили: «Есенин!»

– Ты прав, – согласился Тихонов. – Пусть мы опоздали и пусть это дело подождёт или провалится, но это действительно забавно. Ты очень похож, и, чтобы посмотреть на Есенина, можно пройти побольше, чем несколько улиц.

Апофеозом поэта звучит сегодня последняя строфа писателя, умудрённого долгим жизненным опытом: «В эту минуту я увидел всего Есенина. Его наполняла гордость, какой-то лёгкий и свободный восторг; светлые кудри его развевались, его глаза странника, проходящего по весенней земле с песней и любовью ко всему живущему, лукаво усмехались».

Серёжка. Есенин и его сестра Катя как-то проходили мимо Иверских ворот и увидели на руках молодого вихрастого парня рыжего щенка, который дрожал всем своим маленьким телом. Поворачивая щенка в разные стороны, парень предлагал свой «товар»:

– Не надо ли собаку? Купите породистую собачку.

– С каких это пор дворняжки стали считаться породистыми? – бросил мимоходом рабочий.

– Это дворняжка? Да у какой же дворняжки ты встречал такие отвислые уши? Понимал бы ты, не говорил бы чего не следует, – возмутился парень и обратился к Есенину: – Купи, товарищ, щеночка. Ей-богу, породистый. Смотри, какие у него уши. Разве у дворняжек такие бывают? Недорого продам, всего за пятёрку. Деньги нужны и стоять мне некогда.

Есенин подошёл к продавцу и погладил щенка. Почувствовав нежное прикосновение тёплой руки, щенок облизнулся, заскулил и ткнулся мордочкой в рукав пальто поэта, который сразу расцвёл в озорной улыбке и предложил сестре:

– Давай возьмём щенка.

– А где же мы его будем держать? Ведь здесь нет ни двора, ни сарая.

– Вот дурная. Да ведь породистых собак держат в комнатах. Ну и у нас он будет жить в комнате.

– А вместе с этой собакой нас с тобой из комнаты не погонят? – робко напомнила Катя о возможностях их жилищных условий.

По лицу Сергея Александровича пробежала тень отчаяния и грусти – никаких комнат у него не было. Жил великий поэт в это время в Брюсовском переулке, 2/14, у Г. А. Бениславской. В квартире № 27 Галина Артуровна занимала комнату в семнадцать квадратных метров. Её постоянными обитателями были сама хозяйка, Есенин и его сёстры – Катя и Шура. Ими, как правило, «население апартаментов» не ограничивалось.

– Ночёвки у нас, – говорила Бениславская, – это вообще нечто непередаваемое. В моей комнате – я, Сергей Александрович, Клюев, Ганин и ещё кто-нибудь, в соседней маленькой холодной комнатушке – кто-либо из спутников Сергея Александровича или Кати.

Холодная комнатушка принадлежала не Галине Артуровне, а другой обитательнице квартиры, которая временно отсутствовала. С её возвращением ситуация ещё более осложнилась.

– Позже, – уточняла Бениславская, – картина несколько изменилась: в одной комнате – Сергей Александрович, Сахаров, Муран и Балдовкин, рядом в комнатушке, в которой к этому времени жила её хозяйка, – на кровати сама владелица комнаты, а на полу у окна – её сестра, всё пространство между стенкой и кроватью отводилось нам – мне, Шуре и Кате, причём крайняя из нас спала наполовину под кроватью.

Словом, задуматься было о чём, но Есенин легко отгонял от себя мрачные мысли, а потому на предупреждение сестры заявил, улыбнувшись:

– Ну, если погонят, то мы его кому-нибудь подарим. Это будет хороший подарок. Возьмём.

Уплатив пять рублей, Сергей Александрович взял из рук парня дрожавшего щенка, расстегнул шубу и, прижав крохотульку к груди, запахнулся. Так и нёс своё приобретение до самого дома. Войдя в квартиру, осторожно опустил щенка на пол и на удивлённый возглас Галины Артуровны, озорно улыбаясь, рассказывал:

– Идём мимо Иверских. Видим: хороший щенок и недорого. Хорошую собаку купить теперь не так просто, а это – настоящая, породистая. Смотрите, какие у неё уши.

Есенин волновался, но к появлению нового поселенца все отнеслись почти одобрительно. Сергей Александрович дал ему своё имя, и все звали щенка Серёжкой. Прошло несколько дней, и щенок стал проявлять беспокойство: скулил и лапами теребил свои длинные отвислые уши. И вскоре выяснилось, что уши у него были пришиты. Обращение «породистого» щенка в дворняжку веселило поэта несколько дней – хохотал до слёз.

Серёжка радовал хозяина, отвлекал от тяжёлой повседневности. У Есенина всегда было много друзей – к сожалению, много и так называемых. Постоянные разочарования в людях рождали у поэта недоверие к ним, желание отстраниться, отгородиться от них. Тема некой отверженности от людского сонма наглядно проявляется в стихотворении «Я обманывать себя не стану»:

Я московский озорной гуляка.

По всему тверскому околотку

В переулках каждая собака

Знает мою лёгкую походку.

Каждая задрипанная лошадь

Головой кивает мне навстречу.

Для зверей приятель я хороший,

Каждый стих мой душу зверя лечит.

Я хожу в цилиндре не для женщин —

В глупой страсти сердце жить не в силе, —

В нём удобней, грусть свою уменьшив,

Золото овса давать кобыле.

Средь людей я дружбы не имею,

Я иному покорился царству.

Каждому здесь кобелю на шею

Я готов отдать мой лучший галстук…

Серёжка был бестолков, но удивительно игрив. Для него не существовало чужих, к каждому он ластился, с каждым заигрывал. К лету Серёжка вырос и стал большим псом. Держать его в перенаселённой квартире было невозможно, и Бениславская отправила его к знакомым в Тверскую губернию. Там Серёжка, играя с коровой, откусил ей хвост, за что был выгнан со двора.

Есенин к этому времени умер, и, храня память о нём, близкие поэту люди не решились бросить его любимца на произвол судьбы. Мать и отец Сергея Александровича взяли пса в Константиново, но «перекрестили» его – назвали Дружком. Хлопот от него был полон рот. На цепи пёс выл дни и ночи, отказывался от еды. Без привязи гонялся за овцами, курами и прочей живностью, вызывая всех на игру. Однажды по селу проходил охотник, и Дружок захотел поиграть с ним. Кончилось это печально: как и его почивший хозяин, Серёжка принял насильственную смерть.

Тверской бульвар. Это старейший бульвар Москвы. Его возникновение относится к 1796 году. В появлении бульвара некоторые современники усмотрели не рядовое событие по благоустройству города, а факт общественного значения. «Знаете ли, что и самый московский бульвар, каков он ни есть, доказывает успехи нашего вкуса? – писал Н. М. Карамзин. – Вы можете засмеяться, государи мои, но утверждаю смело, что одно просвещение рождает в городах охоту к народным гульбищам, о которых, например, не думают грубые азиатцы и которыми славились умные греки. Где граждане любят собираться ежедневно в приятной свободе и смеси разных состояний; где знатные не стыдятся гулять вместе с незнатными и где одни не мешают другим наслаждаться ясным летним вечером, там уже есть между людьми то счастливое сближение в духе, которое бывает следствием утончённого гражданского образования».

В переводе с французского слово «бульвар» означает «крепостная стена». Тверской бульвар возник на месте стены Белого города, построенной в 1586–1593 годах и просуществовавшей почти два столетия. На бульваре ещё растёт дуб (напротив дома 16), которому, как считают специалисты, около 250 лет. Он был посажен здесь, когда стены Белого города были разрушены, но ещё существовали в виде хаотического нагромождения камней.

Тверской бульвар быстро стал достопримечательностью города. Он пользовался чуть ли не такой же известностью, как Кремль. Неслучайно в «Евгении Онегине» А. С. Пушкина они упоминаются рядом, в одной строке:

Он слышит на больших обедах

Рассказы отставных бояр,

Он видит Кремль, Тверской бульвар…

Вслед за первым бульваром появились одиннадцать следующих, составивших Бульварное кольцо. В одном из альманахов 1829 года читаем о них: «Устроение бульваров есть счастливая выдумка; ибо это придало неимоверную красоту древней нашей столице».

Довольно долгое время Тверской бульвар являлся местом встреч и времяпрепровождения в основном представителей имущих и интеллигенции. С конца XIX столетия положение изменилось. Леонид Андреев, бывший тогда корреспондентом газеты «Курьер», писал в фельетоне «Московское лето наступает»: «Своеобразная эта толпа – московская бульварная публика. Словно по обязанности, мерно движется она с одного конца бульвара в другой под глухие рыкающие звуки оркестра, заглушаемые громом уличной езды. Лица утомлённые, невесёлые; говорят, смеются, но без радости. Это всё каторжники городской жизни. Как крепко прикованные к своей тачке, они обречены гулять всё лето в одном узком отмежёванном для них пространстве бульвара, и они гуляют, гуляют…»

Невозможно перечислить всех, кто бывал на Тверском бульваре, ибо имя им легион. Каждый из известных людей (поэтов, писателей, артистов, художников, учёных), конечно, по-своему воспринимал этот зелёный уголок Москвы, но никто из них не остался к нему равнодушным. Наш современник писатель В. Б. Муравьёв посвятил Тверскому проникновенные строки: «Сильны власть и очарование Тверского бульвара. Он красив летом, когда кроны лип смыкаются над головой и пробивающийся сквозь листву солнечный луч, переливаясь, играет на дорожке. Прекрасен зимой, когда тёмные стволы и ветви сплетаются на фоне снега и неба в причудливый узор. Он чудесен утром и днём, звенящий детскими голосами, праздничен к вечеру, окутанный ласковой истомой клонящегося на закат солнца, таинственен ночью в свете фонарей. А ещё он пробуждает воспоминания».

С. Есенин с сестрой Катей на Тверском бульваре

Да, бульвар напоминает о многом, навевает воспоминания и мысли о тех, кто когда-то проходил по его аллеям, стоял под кронами дерев, вслушиваясь в шорох ветвей старого дуба, так много повидавшего на своём веку.

В широких народных массах прямым наследником и восприемником дворянина Пушкина является крестьянский сын С. А. Есенин, златокудрый Королевич, как называл его В. П. Катаев.

* * *

Каждый раз, проходя мимо памятника, Есенин внимательно смотрел на него, будто видел впервые. Один из таких моментов отметил в своих воспоминаниях писатель М. Д. Ройзман:

«Когда дошли до памятника Пушкину, Сергей остановился, посмотрел на фигуру поэта, тяжело вздохнул. Вдруг с яростью произнёс:

– Ненавижу войну до дьявола! – И так заскрежетал зубами, что у меня мороз пробежал по спине.

Мы шли дальше. Сергей оглянулся, ещё раз вскинув глаза на памятник. Это движение я наблюдал постоянно, когда случалось вместе с ним проходить мимо Пушкина. Как-то, зимней ночью 1923 года, мы возвращались по Тверскому бульвару из Дома печати. Готовясь ступить на панель Страстной (ныне Пушкинской) площади, он также оглянулся и воскликнул:

– Смотри, Александр – белёсый!

Я посмотрел на памятник и увидел, что освещённый четырёхгранными фонарями тёмно-бронзовый Пушкин и впрямь кажется отлитым из гипса. Есенин стал, пятясь, отходить на панель, на мостовую, то же самое сделал и я. Светлый Пушкин на глазах уходил, как бы исчезая в тумане (возможно, это имело какое-то влияние на посвящённое Александру Сергеевичу стихотворение)».

Тоже издаю кое-что. Начинающий писатель Н. К. Вержбицкий шёл по Тверскому бульвару. Было начало весны 1921 года. Ярко светило солнце. После холодной и голодной зимы впервые пробудилось ощущение радости бытия.

Как всегда, Николай Константинович был занят своими мыслями. Но вдруг внимание его привлёк молодой человек, небрежно развалившийся на скамейке. У его ног суетилась стайка воробьёв. От неожиданности Вержбицкий вздрогнул: воробьи растаскивали от ног сидящего крошки хлеба. Довольно большой кусок оставался у молодого человека в руках.

От изумления писатель остановился: кормить воробьёв хлебом, когда его не хватает людям! Не выдержал и обратился к расточителю такого богатства:

– Простите за нескромность, но не находите ли вы, что это слишком роскошное угощение для таких бездельников, как воробьи?

– Ничего! – отмахнулся молодой человек. – Мне кое-что присылают из деревни. Вот, клюйте и вы, пожалуйста!

С этими словами он вынул из кармана другой кусок хлеба и протянул Вержбицкому. Для того времени это в буквальном смысле был чуть ли не королевский жест. Щедрое и непринуждённое хлебосольство незнакомца растрогало Николая Константиновича, и он присел на скамейку.

Разговорились. По ходу беседы Вержбицкий понял, что случай столкнул его с Сергеем Есениным. Николай Константинович представился, сказал, что работает в «Центропечати». Поэт обрадовался, узнав, что перед ним литератор, и попросил познакомить его с Б. Ф. Малкиным, руководителем Центросоюза.

– Я тоже издаю кое-что, – скромно заявил он, – и хотелось бы воспользоваться помощью вашего директора.

Так на бульваре завязалась связь, переросшая впоследствии в довольно близкие отношения этих людей.

Квартира. В. В. Иванов был ровесником Сергея Есенина, но как по-разному сложились их судьбы! Всеволод Вячеславович участвовал в Гражданской войне в Сибири. Уже в самом начале 20-х годов стал автором повестей о ней – «Партизаны» и «Бронепоезд 14–69», в которых изобразил борьбу сибирских партизан с Колчаком. И это не осталось незамеченным советской властью.

– Пьесу «Бронепоезд»[91], – рассказывал писатель, – я написал в своей собственной трёхкомнатной квартире в полуподвале дома на Тверском бульваре. Квартира была сумрачная и пасмурная. Я оклеил её очень дорогими моющимися обоями, потратив на это все деньги. Спал на полу, а рукописи писал на фанерке, которую держал на коленях. В этой «творческой» обстановке и застал как-то Всеволода Вячеславовича Есенин, приведя хозяина квартиры в немалое смущение.

Вс. Иванов

– Когда узнал, что ты переехал на собственную квартиру, – заявил Сергей Александрович, – я испугался. Писатель не должен иметь квартиры. Удобнее всего писать в номере гостиницы. А раз ты спишь на полу, то ты, значит, настоящий писатель. Поэт должен жить необыкновенно. Боже, как хорошо!

Есенин лежал на спине и читал стихи.

Был 1922 год. Вскоре Сергей Александрович уехал за границу, а когда вернулся на родину, поселился у Г. А. Бениславской в Брюсовском переулке, 2/14. И что примечательно, хозяйка спала на полу, а Есенин – на кровати, и это не смущало поборника необыкновенности.

Собственного жилья в Москве поэт не имел, но это не значит, что он не хотел этого. Друзья хлопотали за него перед Троцким и перед Луначарским, в Моссовете и в Союзе писателей. Всё было тщетно. Почему? В. Ф. Ходасевич, современник поэта, свидетельствует:

– Так «крыть» большевиков, как это публично делал Есенин, не могло и в голову прийти никому в России. Всякий, сказавший десятую долю того, что говорил Есенин, давно был бы расстрелян.

Какие уж тут квартиры! Разве что за железной решёткой с часовым у дверей?

Дилемма. Сергей Есенин был человеком контрастов и неожиданностей. В 1925 году поэт вдруг решил перемениться, зажить поиному. Планы на ближайшее будущее он связывал с женитьбой. Вот что услышал от него в один из летних вечеров коллега по поэтическому цеху Рюрик Ивнев, сидя на скамейке Тверского бульвара:

«– Ты должен дать мне один совет, очень… очень важный для меня.

– Ты же никогда ничьих советов не слушаешь и не исполняешь!

– А твой послушаю. Понимаешь, всё это так важно. А ты сможешь мне правильно ответить. Тебе я доверяю.

Я прекрасно понимал, что если Есенин на этот раз не шутит, то, во всяком случае, это полушутка… Есенин чувствовал, что я не принимаю всерьёз его таинственность, но ему страшно хотелось, чтобы я отнёсся серьёзно к его просьбе – дать ему совет.

– Ну хорошо, говори, – сказал я, – обещаю дать тебе совет.

– Видишь ли, – начал издалека Есенин. – В жизни каждого человека бывает момент, когда он решается на… как бы это сказать, ну, на один шаг, имеющий самое большое значение в жизни. И вот сейчас у меня… такой момент. Ты знаешь, что с Айседорой я разошёлся. Знаю, что в душе осуждаешь меня, считаешь, что во всём я виноват, а не она.

– Я ничего не считаю и никогда не вмешиваюсь в семейные дела друзей.

– Ну хорошо, хорошо, не буду. Не в этом главное.

– А в чём?

– В том, что я решил жениться. И вот ты должен дать мне совет на ком.

– Это похоже на анекдот.

– Нет, нет, Ты подожди. Я же не досказал, Я же не дурачок, чтобы просить тебя найти мне невесту. Невест я уже нашёл.

– Сразу несколько?

– Нет, двух. И вот из этих двух ты должен выбрать одну.

– Милый мой, это опять-таки похоже на анекдот.

– Совсем не похоже… – рассердился или сделал вид, что сердится, Есенин. – Скажи откровенно, что звучит лучше: Есенин и Толстая или Есенин и Шаляпина?

– Я тебя не понимаю.

– Сейчас поймёшь. Я познакомился с внучкой Льва Толстого и с племянницей Шаляпина. Обе, мне кажется, согласятся, если я сделаю предложение, и я хочу от тебя услышать совет: на которой из них мне остановить выбор?

– А тебе разве всё равно, на какой? – спросил я с деланым удивлением, понимая, что это шутка.

Но Есенину так хотелось, чтобы я сделал хотя бы вид, что верю в серьёзность вопроса. Не знаю, разгадал ли мои мысли Есенин, но он продолжал разговор, стараясь быть вполне серьёзным.

– Дело не в том, всё равно или не всё равно… Главное в том, что я хочу знать, какое имя звучит более громко.

– В таком случае я должен тебе сказать вполне откровенно, что оба имени звучат громко.

Есенин засмеялся:

– Не могу же я жениться на двух именах!

– Не можешь.

– Тогда как же мне быть?

– Не жениться совсем.

– Нет, я должен жениться.

– Тогда сам выбирай.

– А ты не хочешь?

– Не не хочу, а не могу. Я сказал своё мнение: оба имени звучат громко.

Есенин с досадой махнул рукой. А через несколько секунд он расхохотался и сказал:

– Тебя никак не проведешь! – и после паузы добавил: – Вот что, Рюрик. Я женюсь на Софье Андреевне Толстой».

Биографы по-разному оценивали этот шаг поэта: польстился на фамилию гения, надоело бродяжничать по чужим углам, попытался отойти от мнимых «друзей» и зажить по-новому… Лишь немногие видят в этом поступке искреннее проявление чувств.

Писатель Н. Н. Никитин свидетельствует:

«Встреча с замечательным человеком, С. А. Толстой, была для Есенина не „проходным“ явлением. Любовь Софьи Андреевны к Есенину была нелёгкой. Вообще это его последнее сближение было иным, чем его более ранние связи, включая и его роман с Айседорой Дункан. Однажды он сказал мне:

– Сейчас с Соней другое. Совсем не то, что прежде, когда повесничал и хулиганил…

– Но что другое?..

Он махнул рукой, промолчал».

Толстая была для поэта как последняя соломинка для тонущего. Его свояк Василий Наседкин, вспоминая поездку в Константиново 7 июня, писал:

«До этого я, как и все знавшие Есенина, считал его за человека сравнительно здорового, но здесь, в деревне, он был совершенно невменяем. Его причуды принимали тяжёлые и явно нездоровые формы. Через два дня, возвращаясь вдвоём на станцию, я осторожно сказал ему:

– Сергей, ты вёл себя ужасно.

Слегка раздражаясь, Есенин стал оправдываться.

Но чуть ли не в этот же день, вспоминая деревню, Есенин оправдывался уже по-другому. Он жаловался на боль от крестьянской косности, невежества и жадности. Деревня ему противна, вот почему он так…

– Это не оправдание. Тебя все ценят и любят как лучшего поэта. Но в жизни этого мало. Пора растить в себе человека.

Есенин был почти трезв, заговорил торопливо:

– Ты прав, прав… Это хорошо – „растить человека“. Разве вот жениться на С. Толстой и зажить спокойно».

Женился, но, к сожалению, это уже не помогло поэту, судьбу которого дирижёр Н. С. Голованов называл трагедией цилиндра и лаптя. Николай Степанович написал на стихи Есенина цикл романсов: «О, матерь Божия!», «Хороша была Танюша» и другие. Этим, считал Голованов, он отдал долг «златокудрому ангелу», благоуханно тонкому лирику, который замучил и осквернил своё «целомудренное дарование – простое и душистое, как лесной ландыш, – в омуте грязи и свинства городской, пьяной, угарной жизни».

Бывший. Жизнь Лидии Ивановны Гринёвой, женщины крайне чувственной, была трудной, с большими эмоциональными перепадами. В молодости – встречи с поэтами из окружения Сергея Есенина, посещение ими её дома, посиделки за самоваром, чтение стихов.

– Читали у нас свои произведения многие, читал и Сергей Есенин. От всех поэтов его отличала необычная, я бы сказала, артистическая манера чтения. Каждое его стихотворение было как зарисовка настроения. Никогда два раза он не читал одинаково. Он всегда раскрывался в чтении – сегодняшний, сиюминутный, когда бы ни было написано стихотворение. Помню, после чтения «Чёрного человека» у меня вырвалось: «Страшно!» Все на меня оглянулись с укоризной, а Сергей Александрович помолчал и откликнулся как на собственные мысли: «Да, страшно!» Он стоял и смотрел в замерзшие окна.

В памяти Гринёвой Есенин остался элегантным молодым человеком, относившимся очень заботливо к своей внешности:

– Была в Сергее Александровиче удивительная ловкость и непринуждённость. Всё, что он делал: подвинет за спинку венский стул, возьмёт из рук чашку, откроет книгу, – получалось ладно. Ладный он был и в том, как одевался, как носил любую одежду. Никогда одежда его не стесняла. Между тем заметно было, что она ему не безразлична. И за модой он следил, насколько в те годы это получалось. Особенно запомнилось его дымчатое кепи. Надевал он его внимательно, мог лишний раз сдуть пылинку. Мне этот жест всегда потом вспоминался в связи со строкой: «Я иду долиной, на затылке кепи…»

…После смерти поэта началась разнузданная критика его произведений и его бывшего окружения. С. А. Толстая пыталась найти поддержку у Горького: «Алексей Максимович, думаете ли писать о Сергее в ответ на нападки? Вы – единственный человек, который мог бы сейчас сказать по-настоящему, чтобы эти люди пришли в себя, а то они совсем взбесились. Сергей уже стал „фашистом“ (!), по отзыву особо ретивых».

В 1927 году с лёгкой руки Н. Бухарина появилось выражение «есенинщина». «Есенинщина – это самое вредное, заслуживающее настоящего бичевания явление нашего литературного дня. Есенинский стих звучит нередко как серебряный ручей. И всё-таки в целом есенинщина – это отвратительная, напудренная и нагло-раскрепощённая матерщина, обильно смоченная пьяными слезами и оттого ещё более гнусная.

Идейно Есенин представляет самые отрицательные черты русской деревни и так называемого национального характера: мордобой, внутреннюю величайшую недисциплинированность, обожествление самых отсталых форм общественной жизни вообще…» («Злые заметки» – «Правда», 12 января).

Имя любимого поэта стало опасно произносить вслух, оборвались связи с его друзьями и его окружением. А тут ещё погиб муж Белуччи – писавший на итальянском языке прозу, и разом кончилась богемная жизнь дочери бывшей графини Курбатовой. С большим трудом Лидия Ивановна устроилась чернорабочей на завод резиновых изделий «Красный богатырь». Но это «падение», к счастью, не отразилось на её внутреннем мире: по-прежнему много читала и… вела дневник, что в трагические 30-е годы было смерти подобно. Для нас в нём интересна запись 1937 года о встрече с Рюриком Ивневым.

Это был действительно друг Есенина, безоговорочно преданный ему. Айседора Дункан, женщина изумительной чуткости, безошибочно улавливавшая все оттенки настроения собеседника, говорила, что больше всех и глубже всех любит «её Есенина» Риурик – так она произносила имя Ивнева. Находясь в Москве, друзья встречались почти ежедневно. Сергей Александрович посвятил Ивневу большое стихотворение «Пантократор».

Неожиданная встреча с Ивневым произошла у кафе «Красный мак», на углу Петровки и Столешникова переулка. Друг Есенина запомнился Белуччи-Гринёвой внутренней выправкой, сдержанностью и взглядом «в бесконечность». Теперь перед ней был замкнувшийся и «потускневший» человек. Он был любезен, но, казалось, через силу.

Лидия Ивановна сказала, что рада видеть старого знакомого, что помнит и любит его стихи, даже прочитала четыре строки из ранней лирики поэта:

Не надо старости, чтоб подводить итоги,

Предвидеть можно всё и в тридцать лет.

Внимательно смотрю на разные дороги,

Среди которых главной нет…

Ивнев спросил:

– А что-нибудь новое читали?

– Нет. Наверное, пропустила.

– Не вы пропустили, а стихов не пропустили. В печать. В общем, я – бывший. Во всех отношениях.

Михаил Александрович[92] достал из внутреннего кармана пиджака записную книжку, долго искал в ней нужную страничку, нашёл наконец и, старательно выговаривая каждое слово, зачитал выписку из «Литературной энциклопедии»: «Поэзия Ивнева выражает идеологию упадочной мелкобуржуазной богемы, бегущей от революционной действительности и замкнувшейся в кругу интимных и пессимистических переживаний».

Это был штамп на будущее, путёвка в никуда, и поэт почти смирился с этим, ожидая худшего:

Не цепляйся жаркими руками

За фату зелёную ветвей.

Примирись, что угасает пламя

Обречённой юности твоей.

Не помогут стоны и молитвы,

И животный крик до хрипоты…

Расстались с какой-то обоюдной неловкостью: оба куда-то заторопились без видимой необходимости в этом. Вечером Гринёва записала в дневнике: «Встретила Ивнева. Неужели его ждёт то же?»

В то время «то же» значило одно – подвалы Лубянки и гибель. 1937 год унёс первого сына Есенина Георгия и близких поэту людей: Павла Васильева, Ивана Приблудного, Сергея Клычкова, Николая Клюева, Василия Наседкина, Петра Орешина и Вольфа Эрлиха.

К последнему была обращена записка Сергея Александровича, написанная накануне гибели в ленинградской гостинице «Англе-тер». А тот оказался капитаном НКВД и в своих воспоминаниях оставил загадочную фразу: «Пусть Есенин теперь, после своей смерти, простит мне наибольшую мою вину, ту вину, которую он не знал, а я знаю».

Рюрик Ивнев, к счастью, избежал трагической участи ближайшего окружения своего кумира, мирно почив в возрасте девяноста лет (1981). Этому во многом способствовала его жизненная философия, выраженная в стихотворении «Сергею Есенину»:

Сурова жизнь – и всё же она

Елейно иногда нежна.

Раз навсегда уйди от зла,

Гори, но не сгорай дотла.

Игра страстей, любви и чести

Несёт нам муки, может быть,

Умей же всё переносить.

Он сумел. Как? Для потомков это осталось тайной.

«Здравствуй ты, моя чёрная гибель…»

«Когда я посмотрел в окно…» 15 сентября 1923 года Есенин учинил скандал в кафе «Стойло Пегаса». Участковый надзиратель 46-го отделения милиции Припутнев в протоколе № 1382 писал: «Сего числа милиционер поста № 228 Чудородов доставил неизвестного гражданина в нетрезвом виде и заявил следующее: стоя на вышеуказанном посту, услышал – раздалось два свистка. Я побежал к тому месту, откуда были поданы свистки, и увидел следующее. Свисток давал дежурный дворник, находившийся у кафе „Стойло Пегаса“.

Когда я посмотрел в окно кафе, то увидел, что столы и стулья были повалены; я зашел в кафе, и неизвестный гражданин бросился на меня, махая кулаками пред моим лицом, и ругал „сволочью“, „взяточником“, „хулиганом“ и „мерзавцем“, угрожал именами народных комиссаров, хотел этим запугать, но, несмотря на всё это, я просил его следовать в отделение милиции. Неизвестный гражданин продолжал меня ругать, тогда я уже взял его за руку и привел в отделение. Прошу привлечь к законной ответственности по ст. 176, 86, 88 Уголовного кодекса».

Из отделения милиции Есенина направили в приёмный покой при Московском уголовном розыске. Врач Перфильев дал такое заключение: «Гр-н Есенин по освидетельствовании оказался в полной степени опьянения, с возбуждением».

Арестованного вернули в отделение милиции, где он заснул. В это время в отделение явились Н. Д. Грандова, Е. В. Коненко и А. Б. Мариенгоф, которые требовали освободить Сергея Александровича, звонили по этому поводу М. И. Калинину. Затем подошли Г. Бениславская и её подруга А. Назарова.

Последняя вспоминала:

«Ночь шла медленно, до ужаса. Идти домой мы не могли. Сидели в „Стойле“, потом в Леонтьевском около милиции. Решили досидеть до утра, чтоб быть тут, как С. Е. проснётся. Боялись, будет снова скандалить, так как накануне – когда привели его в милицию – он ещё скандалил и там. Входим. Стоит он – чуть-чуть смущённый, улыбающийся и мирно беседует с милиционером, которому накануне собирался проломить голову. Начался допрос, чтоб составить протокол. Есенин почти ничего не помнит. Милиционеры с удивлением смотрят на него – тихого, спокойного, с ласковой улыбкой. „Вот если б вы вчера таким были“, – говорит дежурный начальник милиции. „А разве вчера я хуже был?“ – спрашивает С. Е. Милиционеры и хохочут, и рассказывают, как они с ним „умучились“ накануне. К нашему уходу – вся милиция буквально очарована С. Е. Озлобления, с каким говорили о нём накануне, – нет и в помине, на его ласковую улыбку – он же такую получает в ответ, и с пожеланиями всего „хорошего“ мы уходим домой…»

Улыбки улыбками, а протокол допроса составили.

«Протокол допроса обвиняемого.

Допрос производил учнадзиратель 46 отд. мил. т. Леонтьев.

Допрошенный показал: Я – Есенин Сергей Александрович, профессия – поэт.

До 1914 г. – учился. С 1914 – занимался поэтом. После Октябрьской революции по настоящее время занимался – поэтом.

Родители: крестьяне, образование высшее. В какой школе учился – университет Шанявского, национальность – русский.

По существу дела могу сообщить: 15/IX с. г, в 11 ч. 30 м. вечера, сидя в кафе „Стойло Пегаса“ на Тверской ул., дом 37, у меня вышел крупный разговор с одним из посетителей кафе „Стойло Пегаса“, который глубоко обидел моих друзей. Будучи в нетрезвом виде, я схватил стул, хотел ударить, но тут же прибыла милиция, и я был отправлен в отделение. Виновным себя в нанесении оскорбления представителям милиции не признаю, виновным в хулиганстве признаю, в сопротивлении власти виновным себя не признаю. Виновным в оскорблении представителя власти при исполнении служебных обязанностей не признаю.

Больше показать ничего не могу. Показание моё точно, записано с моих слов и мне прочитано, в чём и подписуюсь. Сергей Есенин».

К протоколу была сделана приписка: «Личность С. А. Есенина удостоверена помощником секретаря газеты „Беднота“ т. Бениславской».

После составления протокола Есенин подписал обязательство о невыезде из Москвы до… суда и только тогда был отпущен.

Показания о неприглядном поведении Есенина в кафе с представителем власти дали милиционеры Дорошенко, Каптелин, Нейбере и Ходов. Подсуетилась в этом и официантка кафе Е. О. Гартман:

«Вчера, 15 сентября, около 23 часов в кафе прибыл неизвестный гражданин в нетрезвом виде, который велел официанту подать ему белого вина и пива, и во время этой выпивки у него с посетителями произошла ссора, во время которой в кафе этот неизвестный стал опрокидывать стулья и столы, а также разбил несколько мелкой посуды, тогда я, видя это безобразие, вынуждена была позвать ближайшего постового милиционера, при усилии которого неизвестный был отправлен в 46 отд. мил.».

* * *

Дело Есенина было назначено к слушанию в Народном суде Краснопресненского района 23 ноября в час дня. Но поэт совершенно не думал об этом – был увлечён актрисой Камерного театра А. Л. Миклашевской и одно за другим писал ей великолепные стихи. Как-то Сергей Александрович, Августа Леонидовна, Мариенгоф и его жена сидели в отдельном кабинете в ресторане «Медведь». Есенин был притихший и задумчивый. И вдруг сказал, обращаясь к Миклашевской:

– Я буду писать вам стихи.

– Такие же, как Дункан? – съязвил Мариенгоф.

– Нет, ей я буду писать нежные…

Первое стихотворение оказалось связанным с конфликтом, который, к счастью, не перерос в скандал. Августа Леонидовна писала об этом случае: «Первые стихи, посвящённые мне, были напечатаны в „Красной ниве“:

Заметался пожар голубой,

Позабылись родимые дали.

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить.

Есенин позвонил мне и с журналом ждал меня в кафе. Я опоздала на час, задержалась на работе. Когда я пришла, он впервые при мне был нетрезв. И впервые при мне был скандал.

Дело четырёх поэтов. За два дня до назначенного судебного разбирательства Есенин вновь оказался в милиции. На этот раз не один, а с приятелями: А. Ганиным, С. Клычковым и П. Орешиным. В пивной на Мясницкой они говорили о многом, коснулись и засилия «жидов» в русской литературе, помянули недобрым словом товарища Троцкого. Этого не смог выдержать гражданин М. В. Родкин, сидевший за соседним столом, и вызвал милицию. Возникло «дело четырёх поэтов». Пресса всячески раздувала его.

10 декабря 1923 года в Доме печати состоялся товарищеский суд над четырьмя поэтами-имажинистами: С. Есениным, П. Орешиным, С. Клычковым и А. Ганиным, которые обвинялись в антисемитизме. Суть дела, по заявлению «потерпевшего» М. Роткина, состояла в оскорблении не только евреев, но и членов правительства:

«В семь часов вечера, возвращаясь домой со службы, я зашёл в столовую-пивную выпить кружку пива. Рядом со мной сидели четверо прилично одетых граждан и пили пиво. Один из четырёх этих граждан встал со своего места и на одну минуту куда-то вышел. Возвращаясь на своё место, гражданин этот стал переглядываться со своими сотоварищами. Двое из них сразу перешли на тему о жидах, указывая на то, что во всех бедствиях и страданиях „нашей России“ виноваты жиды. Указывалось на то, что против засилия жидов необходимы особые меры, как погромы и массовые избиения.

Видя, что я им не отвечаю и что стараюсь от них отворачиваться, желая избегнуть столкновения, они громко стали шуметь и ругать паршивых жидов. Затем эти же двое граждан говорили о том, что в существовании чёрной биржи виноваты те же жиды-биржевики, которых поддерживают „их Троцкий и Каменев“. Такое оскорбление вождей русской революции меня до глубины души возмутило, и я решил об этом заявить в отделение милиции».

Инцидент произошёл 20 ноября в одной из пивных на Мясницкой улице. «Антисемитов» доставили в 47-е отделение милиции, где Есенин дал такие показания:

«Сидел в пивной с приятелями, говорили о русской литературе. Я увидел типа, который прислушивался к нашему разговору. Я сказал приятелю, чтобы он плеснул ему в ухо пивом, после этого тип встал и пошёл, позвал милицию. Это вызвало в нас недоразумение и иронию. Я сказал: „Вот таких мы попишем“, – и начали спорить. Во время разговоров про литературу упоминали частично т. т. Троцкого и Каменева и говорили относительно их только с хорошей стороны. О евреях в разговоре поминали только, что они в русской литературе не хозяева и понимают в таковой в тысячу раз хуже, чем в чёрной бирже.

Когда милиционер по предложению неизвестного гражданина предложил нам идти, и мы, расплатившись, последовали за милиционером. Идя в отделение милиции, неизвестный гр-н назвал нас „мужичьё“, „русские хамы“. И вот, когда была нарушена интернациональная черта национальности словами этого гражданина: мы, некоторые из товарищей, назвали его жидовской мордой».

Дежурный комиссар милиции разрешил Сергею Александровичу позвонить Демьяну Бедному (то есть в Кремль, где обретался поэт), который, по информации «Рабочей газеты» выдал следующее:

«На вопрос Демьяна Бедного, почему он не на своём юбилее, Есенин стал объяснять:

– Понимаешь, дорогой товарищ, по случаю праздника своего мы тут зашли в пивнушку. Вы же понимаете, дорогой товарищ, куда ни кинь – везде жиды. И в литературе все жиды. А тут подошёл какой-то тип и привязался. Вызвали милиционеров, и вот мы попали в милицию.

– Да, дело нехорошее! – заметил Демьян Бедный, на что Есенин ответил:

– Какое уж тут хорошее, когда один жид четырёх русских ведёт.

Прервав на этом разговор с Есениным, тов. Демьян Бедный дежурному комиссару по милиции и лицу, записавшему вышеназванных „русских людей“, заявил:

– Я таким прохвостам не заступник».

По-видимому, компания поэтов была «хороша» и не совсем отдавала себе отчёт в том, куда она попала. Милиционер Абрамович (!) показывал на суде:

«После ареста Есенина и др. они были помещены в резервную комнату. Спустя некоторое время они запели в искажённой форме и с ударением на „р“, подражая еврейскому акценту революционную песню „Вышли мы все из народа…“. Старший участковый надзиратель Берёзин, бывший в то время в комнате, приказал им замолчать.

Они успокоились и промежду собой повели разговор о том, зачем „жидовские литераторы лезут в русскую литературу, они только искажают смысл русских слов“. И в этом духе проходил их разговор с иронией и усмешками, направленными против евреев. Все слова их не запомнишь, но помню, что они говорили приблизительно следующее:

– Хотя Троцкий и Каменев сами вышли из еврейской семьи, но они ненавидят евреев, и на фронте однажды был приказ Троцкого заменить евреев с хозяйственных должностей и послать на фронт в качестве бойцов».

В итоге «антисемитов» перевели в более серьёзное учреждение – ОГПУ (Объединённое государственное политическое управление). Там протрезвевший поэт дал более обширные и уклончивые показания:

«В литературу лезут еврейские и др. национальные литераторы, в то время когда мы, русские литераторы, зная лучше язык и быт русского народа, можем правильнее отражать революционный быт. Говорили о крахе пролетарской поэзии, что никто из пролетарских поэтов не выдвинулся, несмотря на то, что им давались всякие возможности. Жаловались на цензуру друг другу, говоря, что она иногда, не понимая, вычёркивает некоторые строфы или произведения. Происходил спор между Ганиным и Орешиным относительно Клюева, ругая его божественность.

К нашему разговору стал прислушиваться рядом сидящий тип, выставив нахально ухо. Заметя это, я сказал: „Дай ему в ухо пивом“. После чего гражданин этот встал и ушёл. Через некоторое время он вернулся в сопровождении милиционера и, указав на нас, сказал, что „это контрреволюционеры“. Милиционер пригласил нас в 47 отд. милиции. По дороге в милицию я сказал, что этот тип клеветник и что такую сволочь надо избить. На это со стороны неизвестного гражданина последовало:

– Вот он, сразу видно, что русский хам-мужик.

На что я ему ответил:

– А ты жидовская морда.

По дороге в милицию и в самом здании милиции мы над этим типом издевались, причём и он не оставался в долгу. В комнате, где мы были помещены, на вопрос, из каких я происхожу, заданный дежурным милиционером, я под испанскую серенаду пропел, что „вышли мы все из народа“, причём слова не коверкал и не придавал им еврейского акцента. В милиции я не говорил, что Троцкий и Каменев хотя и происходят из еврейской семьи, но сами не любят жидов. В милиции вообще никаких разговоров о „жидах“ и политике не было.

Признаю себя виновным в оскорблении типа, нас задержавшего, оскорбление наносил словами „жидовская морда“, причём отмечаю, что и тот в свою очередь также оскорблял нас вперёд „русскими хамами-мужиками“. Более показать ничего не имею».

Судебное разбирательство «дела» поэтов нашло широкий отклик в прессе. Большинство корреспондентов склонялись к тому, что данное происшествие наглядно отображает неприглядную картину жизни литературной богемы.

Председателем товарищеского суда был Демьян Бедный. «Издали глядя, – писал И. Степной, – казалось, словно сидела десятипудовая туша, шея которой сливалась с головой, а глаза, обрамлённые тучными, отвислыми щеками да тройным подбородком, поблёскивали словно из колодца». Он зло перебивал выступавших и бросал свои реплики:

– Антисемиты проклятые, писателями ещё считаются, вам место не в Доме печати.

По газетным отчётам с краткой обвинительной речью выступил т. Сосновский[93]. Он сравнил обвиняемых с пациентом, пришедшим к врачу с жалобой на маленький прыщик, но по этому прыщику врач определяет дурную болезнь.

– И в данном случае, – говорит тов. Сосновский, – перед нами маленький прыщик, ибо я не склонен считать обвиняемых антисемитами в стиле Пуришкевича. Но этот прыщик вскрывает всю их внутреннюю гниль. Нам было некогда заняться оздоровлением наших литературных нравов. Но теперь этот инцидент диктует такую необходимость. Из среды советской литературы надо изгнать кабацкие традиции литературной богемы, унаследованные от Куприна и ему подобных.

Игнорируя потуги кремлёвских авторитетов (Д. Бедный жил в Кремле, а Сосновский бывал там по долгу службы) и большевистской прессы, писатели почти единодушно встали на сторону обвиняемых:

«Львов-Рогачевский сказал, что в произведениях обвиняемых можно отметить не только отсутствие антисемитизма, но даже любовь к еврейскому народу. Писатель А. Эфрос указывал, с поэтами Орешиным и Клычковым он встречается ежедневно в течение нескольких лет и не заметил с их стороны никаких антисемитских выпадов, хотя, как еврей, он был бы к ним особенно чуток.

Такое же показание сделал писатель Андрей Соболь. Тов. Сахаров, в течение пяти лет живший вместе с Есениным, отмечает случаи пьянства и дебоширства с его стороны, но отвергает возможность проявления им антисемитизма. Поэт Герасимов в своей характеристике поэтов Орешина и Клычкова отметил, что с первых дней революции они работали в Пролеткульте, работали честно, причём ему в течение нескольких лет приходилось общаться с ними и опять-таки он не наблюдал у них никаких антисемитских уклонов.

С защитительной речью выступил т. В. П. Полонский, призывавший судить поэтов за хулиганство, за пьянство, за дебоширство, но отнюдь не за антисемитизм, которого он в их деяниях не усматривает».

К счастью для четвёрки поэтов, писатели проявили профессиональную солидарность с ними. И суд ограничился лишь товарищеским порицанием. Приговор был оглашён 13 декабря:

«Товарищеский суд признал, что поведение поэтов в пивной носило характер антиобщественного дебоша, и постановил объявить поэтам Есенину, Клычкову, Орешину и Ганину общественное порицание. Суд считает, что инцидент с четырьмя поэтами ликвидируется настоящим постановлением товарищеского суда и не должен служить в дальнейшем поводом или аргументом для сведения личных счётов. Поэты Есенин, Клычков, Орешин и Ганин должны иметь полную возможность по-прежнему продавать свою литературную работу».

15 декабря постановление товарищеского суда писателей было опубликовано в «Известиях ВЦИК». Есенин и его приятели избегли рассмотрения их «дела» официальным органом власти – Народным судом.

Против ли я жидов? С 19 на 20 января 1924 года Есенин вновь «засветился» – очередной скандал в кафе литераторов. Через день страна была потрясена кончиной главы государства В. И. Ленина. Казалось бы, не до заурядного происшествия, случившегося в одной из московских забегаловок. Нет! Газета «Рабочая Москва» сочла уместным 22 января (!) откликнуться на этот инцидент статьёй «Новые подвиги поэта Есенина»:

«Во втором часу ночи, 19 января в кафе „Домино“, на Тверской улице, зашёл прославившийся своими пьяными выходками поэт Есенин. Есенин был сильно пьян. Швейцар пытался не пустить пьяного в кафе, Есенин набросился на швейцара и силой ворвался в помещение.

– Бей конферансье, – закричал скандальный поэт.

Завязался скандал. Швейцар вызвал милицию. Явился постовой милиционер Громов и предложил Есенину:

– Пожалуйте в 46 отделение…

Но справиться одному милиционеру с буйным Есениным было не под силу. Пришлось звать дворника.

По дороге Есенин совсем вошёл в азарт. Дворник и милиционер, не согласившиеся с его лозунгом – „Бей жидов, спасай Россию“, были избиты. При этом поэт совершенно не стеснялся в выражениях, обзывая своих спутников „жандармами, старой полицией, сволочью“ и т. д. Попутно обругал Демьяна Бедного и Сосновского.

В отделении Есенин продолжал буйствовать, кричать и ругаться. Пришлось вызвать врача, определившего у Есенина сильную степень опьянения и нервного возбуждения. На утро, вытрезвившись, Есенин был отпущен под подписку. Это уже третья по счёту подписка».

Упомянутые в газете кремлёвский поэт Д. Бедный и «маленький картофельный журналистик» Л. С. Сосновский приложили немало усилий, чтобы «дело четырёх поэтов» перевести на политические «рельсы». Естественно, что Есенин не питал к ним ни любви, ни уважения. Крайне мнительный и ранимый, он помнил все обиды (в том числе мнимые) и никому не прощал их (даже родителям).

Но вернёмся к событиям 19–20 января. Как упоминается выше, Сергей Александрович был препровождён в 46-е отделение милиции. Там был составлен следующий протокол:

«Сего числа в отделение явился милиционер поста № 231 Громов, который, доставив с собой неизвестного гр-на в нетрезвом виде, заявил: „Ко мне на пост пришёл служащий из кафе „Домино“ и попросил взять гражданина, который произвёл драку. Когда я пришёл туда и попросил выйти его из кафе и следовать в отделение, он стал сопротивляться; но при помощи дворников его взяли и силой доставили в отделение. Дорогой он кричал: „бей жидов“, „жиды предали Россию“ и т. д. Прошу привлечь гражданина к ответственности по ст. 176 за погромный призыв“.

Допрошенный по сему делу, по вытрезвлении, неизвестный назвался гражданином Есениным Сергеем Александровичем, проживающим в санатории для нервнобольных, Полянка, дом 52».

На следующий день, придя в полное сознание, Есенин всё отрицал, ссылаясь на то, что ничего не помнит. Наговор милицейских злыдней? Но вот показания Ю. Ю. Эрлиха, одного из свидетелей безобразной сцены:

«Я сидел в клубе поэтов и ужинал. Вдруг влетели туда Есенин и Ганин. Не говоря ни слова, Есенин и Ганин начали бить швейцара и, продолжая толкать и бить присутствующих, добрались до сцены, где начали бить конферансье. Пришедший милиционер просил всех разойтись, но Есенин начал бить по лицу милиционера, последний при помощи дворника усадил его на извозчика и отправил в отделение. Он, Есенин, всё же бил опять дворника и милиционера. Подбежавший второй милиционер на помощь получил от Есенина несколько ударов по лицу. Затем Есенин начал бить дворников на протяжении всей дороги».

Есенин ушёл не просто из санатория, а из лечебного заведения для нервных больных. В медицинском заключении, выданном ему на руки, говорилось, что он «страдает серьёзным нервным и психическим заболеванием, выражающимся в серьёзных приступах расстройства, в навязчивых идеях и отклонениях». Это было серьёзное предупреждение профессионалов, которому великий поэт не внял.

Дело о скандале 20 января 1924 года суд приобщил к предыдущему – от 15 сентября 1923 года – и вынес постановление: «Есенин С. А., 28 лет, из гр-н Рязанской губернии и уезда, с. Константиново, беспартийный, не судившийся, поэт обвиняется

Во 1-х в хулиганстве, публичном оскорблении милиционера и в неподчинении законному распоряжению органа милиции, т. е. в преступлениях, предусмотренных 88, 176, 219 ст. ст. Уголовного кодекса, имевшим место 15 сентября 1923 года в кафе „Стойло Пегаса“

и 2) в тех же преступлениях, имевших место 20 января 1924 г. в кафе „Домино“. Вследствие сего и на основании ст. ст. 25, 29, 34 Уголовного кодекса, гр-н Есенин подлежит суду нарсуда Краснопресненского района. В судебное заседание подлежит вызову Есенин и следующие свидетели».

Выполнять требования Народного суда Краснопресненского района Есенин не собирался и бравировал своим «геройством». 9 февраля это вызвало очередной конфликт. Некий Семён Майзель заявил в 46-е отделение милиции:

«Сего числа около часу ночи я зашёл в кафе „Стойло Пегаса“ в доме 37 по Тверской улице и услышал, как гр. Есенин в нетрезвом виде говорил следующее:

– По делу моему жидов мне наплевать, и никого я не боюсь.

На моё возражение, что на него никто плевать не хочет, гр-н Есенин набросился на меня, но был удержан публикой и администрацией, нанеся при этом ряд оскорблений нецензурными словами. Прошу гр-на Есенина привлечь к законной ответственности».

В своих показаниях Есенин руководствовался основным принципом обвиняемых – всё отрицать: не знаю, не помню, на меня наговаривают. Читайте:

«В кафе „Стойло Пегаса“ никакого скандала я не делал, хотя был немного выпивши. Сего числа, около 2-х часов ночи я встал от столика и хотел пойти в другую комнату. В это время ко мне подошёл какой-то неизвестный мне гражданин и сказал мне, что я известный скандалист Есенин и спросил меня: против ли жидов я или нет, – на что я выругался, послав его по матушке, и назвал его провокатором. В это время пришли милиционеры и забрали меня в 46 отделение милиции. Ругал ли я милиционеров взяточниками и проч., я не помню».

Милиционер Шубин подтвердил показания «потерпевшего»: «Я был вызван в кафе „Стойло Пегаса“ к буйствовавшему там гражданину Есенину. Есенин действительно кричал и скандалил с посетителями, выходить из кафе отказывался и назвал милиционера „взяточником, мерзавцем“ и ругался площадной бранью».

В показании представителя власти значимо определение «буйствовавший». То есть в кафе 9 февраля произошла не словесная перепалка между двумя субъектами, а действительно разразился скандал. Итогом его стало заведение на поэта ещё одного уголовного дела.

Есенин не имел собственного жилья, а потому нигде не был прописан. Милиция обыскалась его, а когда нашла, потребовала свидетельство о месте его проживания.

«Справка.

Дана сия 46 отделению милиции в том, что проживающий в доме 2/14 по Брюсовскому переулку в доме „Правды“ С. А. Есенин находился в Шереметьевской больнице[94] на излечении порезанной руки.

20 февраля 1924 года. Комендант домов „Правды“».

В этот же день посланец 46-го отделения милиции явился в больницу с требованием выдать ему лицо, указанное в предписании суда. Есенин находился в очень тяжёлом состоянии, и администрация больницы дала 46-му отделению милиции заключение о невозможности выписки пациента.

Появление милиционера в больнице вызвало тревогу его друзей: сегодня поэта не выдали блюстителям закона, а завтра? За помощью обратились к А. А. Берзинь, которая имела связи в высоких сферах. При её содействии 10 марта Есенина перевели в Кремлёвскую больницу, куда милиции доступа не было.

Диагноз. Слово «жид» было любимым ругательством поэта, и это часто подводило его – для евреев оно значило оскорбление. 23 марта Есенин схлестнулся на этой почве с братьями Нейманами.

Из заявления случайного свидетеля М. П. Пуговкина: «Я заметил стоящего гражданина в нетрезвом виде, какового два гражданина били, причём один из них схватил его за рукав, а другой за воротник, сдёрнув с него пальто. Он же стал от них отрываться. За что они его били, мне неизвестно, и что между ними до этого произошло – мне тоже неизвестно».

Один из братьев, М. В. Нейман, показал в 15-м отделении милиции, куда всех привезли, следующее:

«Сего числа, идя со своим братом по Малой Бронной улице по направлению к Тверскому бульвару, я увидел стоявшего возле извозчика гражданина в нетрезвом состоянии. Пройдя мимо этого гражданина, он же с оскорбительными словами по нашему адресу сказал: „Жиды“. Тогда я ему сказал: „Если вы пьяны, то идите домой“. Он же стал ко мне приставать, я оттолкнул его от себя, после этого он вторично кинулся на меня и ударил по лицу, на что я вторично оттолкнул его от себя. Подоспевшим милиционером таковой был доставлен в комендатуру МУРа».

К счастью для Сергея Александровича, он был в этот день с сестрой Катей, которая показала:

«Сего числа брат мой в нетрезвом виде ехал домой на извозчике, он на одном, а я на другом, рядом с ним. Около Тверского бульвара извозчик перевернулся, и брат мой выпал на мостовую. Извозчик стал поджидать его, а брат не желал ехать, пошёл пешком, качаясь, и нечаянно задел двух проходящих граждан, те обозвали его пьяным, он же повернулся и в ответ им сказал:

– Жидовская морда.

Те разозлились и толкнули его. Брат мой стал обороняться, и между ними завязалась драка, но подоспевшим милиционером все были доставлены в отделение».

Братья оказались сотрудниками ГПУ, и их тут же отпустили, а Есенина отправили в психиатрическую клинику 1-го МГУ. 24 марта профессор П. Б. Ганнушкин дал следующее заключение о состоянии здоровья Сергея Александровича:

«С. А. Есенин. 28 лет. Страдает тяжёлым нервно-психическим заболеванием, выражающимся в тяжёлых приступах расстройства настроения и в навязчивых мыслях и влечениях. Означенное заболевание делает гражданина Есенина не отдающим себе отчёта в совершаемых им поступках».

Но если человек не понимает (к счастью пока временами), что он делает, то какой смысл возбуждать против него уголовное дело? Более того, вскоре после этого инцидента все отделения милиции Москвы получили приказ доставлять Есенина в участок для вытрезвления и отпускать, не давая ему дальнейшего хода.

Этот гуманный акт властей предержащих, связанный с бедой, с несчастьем поэта, есеноведы пытаются объяснить высокими материями. «Конечно, приказ был отдан не из любви к Есенину и не в заботах о судьбе русских писателей, а из соображений престижа: не хотели подчёркивать и официально признавать, „расхождения“ между „рабоче-крестьянской“ властью и поэтом, имевшим репутацию крестьянского»[95].

«Премьера» в Малом театре. Через две недели после конфликта с братьями Нейман Сергей Александрович чудил уже в Малом театре. В 26-м отделении милиции он так объяснял свои подвиги в царстве Терпсихоры:

– Я попал в театр с пропуском за кулисы. Потом, желая выйти, заблудился и попал не в ту дверь. В театре я не дебоширил, но, когда меня хотели взять под руки, я толкнул лишь лиц. Один упал и разбил себе нос. Виновным в появлении в нетрезвом виде в общественном месте себя признаю, в скандале нет.

Актриса Щербиновская объяснила, как поэт оказался в месте, не предназначенном для посторонних:

– В этот день я дала гражданину Есенину пропуск за кулисы, чтобы передать ему контрамарку на спектакль. Есенин пришёл в нетрезвом виде. Во избежание недоразумений я предупредила администрацию, а сама ушла на сцену.

О дальнейшем рассказал артист А. И. Истомин:

– Во время спектакля «Недоросль» я увидел бегущего мужчину, одетого в пальто и в галошах по направлению к павильону на сцене, в то время как действие спектакля уже началось и занавес был уже поднят. Я не знал, в чём дело, и тут же схватил неизвестного мне гражданина за воротник пальто, так как таковой, уже схватившись за дверь, выходящую на сцену, хотел вбежать. Увёл его в курительную комнату, где уже узнал, что это был гр-н Есенин.

Служащий В. М. Кузьмичёв добавил к показаниям артиста:

– Я шёл в курилку артистов, по дороге встретился с неизвестным, который ударил меня в грудь, продолжая бежать к павильону. Суфлёр Дарьяльский кричал: «Держи его, держи!» Я бросился за неизвестным и с подоспевшим Дарьяльским задержал его.

Другой служащий, Богачёв, показал:

– Я шёл от тов. Нерова и около железной двери, ведущей на сцену, догнал двух неизвестных, из которых один оказался впоследствии гр. Есенин. Я остановился, дав им дорогу, в это время Есенин размахнулся и ударил меня по носу. От полученного удара я упал и ударился о стену, а очнулся уже на лестнице. После полученного удара я три дня чувствовал боль в голове.

В этот день дежурным по Малому театру был милицейский надзиратель 26-го отделения милиции Белоусов, который так суммировал свидетельские показания:

«Я был вызван из зрительного зала инспектором театра Неровым М. И., который заявил следующее. Во время спектакля в артистическую уборную к артистке Щербиновской в совершенно пьяном виде ворвался известный нам товарищ – поэт Есенин, который вёл себя вызывающе и пытался прорваться на сцену, но был задержан рабочим Кузьмичёвым и артистом Истоминым. Во время его задержания т. Есенин за кулисами, близ сцены, учинил дебош, который был ликвидирован благодаря вмешательству дежурного по театру. А потому считаю такое явление недопустимым и прошу привлечь Есенина к ответственности».

В 23:10 Есенина освидетельствовали в приёмном покое МУРа, и он оказался в состоянии полного опьянения. На поэта было заведено очередное дело, которое передали в 46-е отделение милиции (по месту жительства Сергея Александровича). Из 46-го отделения дело Есенина направили в суд, откуда получили следующую телефонограмму:

«5 мая 1924 г. Начальнику 46 отделения милиции г. Москвы от Нарсуда Краснопресненского района.

Нарсуд предлагает Вам обязать гр. Есенина Сергея Александровича явкой в суд (Долгоруковская, дом 34) к дежурному судье на 8 мая с. г. для вручения обвинительного акта по делу об обвинении его по 88, 176 и 219 ст. ст. Уг. Код. В случае неявки гр. Есенина он будет арестован. Н. судья (подпись).

27 мая 1924 г. состоялось постановление Краснопресненского нарсуда о предании гр. Есенина суду по (последнему) делу по ст. 176 и 157, ч. 1, т. е. за хулиганство и нанесение побоев».

К счастью для поэта, он не сидел на месте, дожидаясь ареста: с 12 апреля до 9 мая был в Ленинграде, потом съездил в Константиново, потом опять на полтора месяца в Ленинград, и на время о нём забыли.

Проводите их. В Ленинград Есенин приехал с шумом и скандалом. Л. М. Клейнборт, хорошо знавший Сергея Александровича и располагавший документальными материалами поэта, вспоминал о его появлении в северной столице:

Не успел он сойти с Октябрьского вокзала, как рассказывали уже про дебош, который он устроил в квартире Ходотова. Сидя рядом с артисткой, он, – уже во хмелю, – сказал ей из ряда выходящую сальность. Кто-то закатил ему пощёчину. Есенин, понятно, ответил, и началась драка. Но не так-то легко было с ним справиться. К тому же гости Ходотова снисходили к нему. Наконец, улучив момент, он содрал скатерть со стола, перебив всё, что стояло на нём.

А вот другое свидетельство Клейнборта о скандале, который Есенин учинил в одном из притонов Ленинграда:

– Здесь уже с ним не церемонились. Избив до потери сознания, его сбросили со второго этажа вниз. Быть может, и прикончили бы, если бы кто-то не опознал его в лицо.

Очень вольготно чувствовал себя Сергей Александрович на улицах Ленинграда. Леонид Сокол, коллега Есенина, рассказывал: «Ночью пригласили нас в милицию за то, что он не в меру шумел на улице, но сейчас же попросили удалиться, узнав его фамилию:

– Есенин? Проводите их. Ну их к чёрту! Он и здесь дебош учинит, а потом возись со всякими расследованиями, да ещё свидетелями выступать придётся».

Это уже серьёзно. 11 ноября 1924 года в своей квартире (Староконюшенный переулок, дом 33) был арестован друг Сергея Александровича А. А. Ганин. Ему и десятку других молодых людей было предъявлено обвинение в создании «Ордена русских фашистов». Есенин знал о попытках Алексея как-то противостоять советской власти, но не одобрял этого. Ганин предлагал ему пост министра просвещения в созданном им «правительстве». Сергей Александрович категорически потребовал вычеркнуть его фамилию из списка.

Арест «фашистов», конечно, не афишировался, но слухи о нём были. Где-то к весне 1925 года вызвали по этому делу в ЧК и Есенина. О чём был разговор со следователем, Сергей Александрович помалкивал. Обмолвился об одном эпизоде только за день до своей кончины. В гостинице «Англетер» при Клюеве, Устинове и Эрлихе покаялся художнику Павлу Мансурову:

– Ты знаешь, меня вызвали в ЧК. Я пришёл, и меня спрашивают: вот один молодой человек, попавшийся в заговоре, а они все мальчишки, образовали правительство, и он, его фамилия Ганин, говорит, что он поэт и Ваш товарищ, что Вы на это скажете? Да, я его знаю. Он поэт. А следователь спрашивает, – хороший ли он поэт. И я, ответил, не подумав: товарищ ничего, а поэт говённый.

27 марта 1925 года состоялось заседание коллегии ГПУ по делу Ганина и его единомышленников. И что любопытно: вечером неожиданно для всех Есенин уехал в Баку. Поэт обладал животным чувством предчувствия.

30 марта Алексея Ганина, сошедшего в заключении с ума, расстреляли.

Кавказская интермедия. Чуть ли не на целый год местопребыванием Есенина стал Кавказ. 6–7 сентября 1924 года он был в Баку. Там Сергей Александрович встретился со старым приятелем – Яковом Блюмкиным, человеком авантюрного плана. Бывший эсер, убивший в июле 1918 года немецкого посла Мирбаха, он пользовался покровительством Троцкого и выполнял щекотливые поручения советской разведки в Иране.

Встреча приятелей, как всегда, началась с застолья, а закончилась скандалом. Есенин отпустил какую-то пошлость в адрес дамы, бывшей с Блюмкиным. Тот пришёл в такое бешенство, что чуть не пристрелил поэта на месте. Во всяком случае, Сергей Александрович не на шутку струсил и поспешил на поезд в Тифлис. Две недели отсиживался там. 20 сентября вернулся в Баку с пистолетом, но Блюмкина в городе уже не было – чародействовал в партийной верхушке соседнего Ирана. Человеком он был непростым.

Есенин находился на Кавказе полгода. 1 марта 1925 года вернулся в Москву, а 27-го неожиданно (как упоминалось выше) вновь выехал в Баку. На этот раз ненадолго (с 25 июля по 3 сентября), с С. А. Толстой, будущей супругой. Жили «молодые» в Мардакянах, в роскошной даче под Баку. Хозяином её был П. И. Чагин, секретарь ЦК Компартии Азербайджана, первый заместитель С. М. Кирова.

В одном из посланий в Москву Софья Андреевна сообщала: «Изредка, даже очень редко, Сергей брал хвост в зубы и скакал в Баку, где день или два ходил на голове, а потом возвращался в Мардакяны зализывать раны. А я в эти дни лезла на все стены нашей дачи, и даже на очень высокие».

Поле одного из таких «скачков» Есенин попал в отделение милиции, где вёл себя настолько вызывающе, что был там избит, и стражи порядка не хотели выпускать его из своих рук.

После освобождения Есенина супруги решили вернуться в Москву. Из Баку выехали 3 сентября. Сергей Александрович всю дорогу, как говорится, «не просыхал». Шестого на перегоне Тула – Серпухов, возвращаясь из ресторана, Есенин перепутал купе и стал ломиться к дипкурьеру Адольфу Рога. Произошла перепалка с матерщиной и угрозами со стороны поэта. Усмиряли его транспортный дежурный, проводник вагона и комендант поезда. Составили акт о хулиганстве. Его подписали Рога и член Моссовета Ю. Левит.

По прибытии поезда в Москву Есенин и Толстая были задержаны и доставлены в отделение милиции. Там составили акт для возбуждения уголовного дела. Документ гласил:

«Мы, нижеподписавшиеся, составили настоящий акт 6/IX 25 г. в том, что при следовании поезда № 2к на перегоне станций Тула и Серпухов пассажир спального вагона № 2225 Сергей Есенин, гражданин Константиновского Кузьминской волости Рязанского уезда, проживающий в гор. Москве, проходя из ресторана по смежному вагону № 2244, в котором ехал дипломатический курьер А. М. Рога, в которое купе хотел несколько раз ворваться. На просьбу гражданина Рога держать себя прилично ответил площадной бранью, а также угрожал оскорбить т. Рога действием, что могут подтвердить ехавшие пассажиры спального вагона № 2244».

Акт подписали пять человек: сам Рога, член Моссовета Ю. Левит, транспортный дежурный Тюленов, комендант охраны поезда Кричевский и проводник вагона № 2244 Ульянов. После этого Есенин был отпущен до лучших времён. Но таковые для Сергея Александровича не наступали, так как Рога не собирался прощать поэту его хамства. Уже 8 сентября он подал рапорт о происшедшем заведующему отделения виз и дипкурьеров Народного комиссариата иностранных дел. Рапорт вместе с актом был препровождён московскому губернскому прокурору для «привлечения гр. Есенина к надлежащей ответственности».

3 октября губернская прокуратура направила документы дела в Краснопресненскую районную прокуратуру для привлечения Есенина к суду по части 2, 176 статьи Уголовного кодекса РСФСР. По этой статье карали за хулиганство, то есть «озорные, бесцельные, сопряжённые с явным проявлением неуважения к отдельным гражданам или обществу в целом действия». Наказание по этой статье предусматривало принудительные работы или лишение свободы до одного года.

17 октября суд принял дело к производству, и вскоре Есенин получил вызов туда, но, по своему обыкновению, проигнорировал его. Последовал второй вызов с предупреждением о последствиях за неявку. Пошёл и 29 октября дал следующие показания: «6 сентября, по заявлению дип. курьера Рога, я на поезде из Баку (Серпухов – Москва) будто бы оскорбил его площадной бранью. В этот день я был пьян. Сей гражданин пустил по моему адресу ряд колкостей и сделал мне замечание на то, что я пьян. Я ему ответил теми же колкостями.

Гражданина Левита я не видел совершенно и считаю, что его показания относятся не ко мне. Агент из ГПУ видел меня. Просил меня не ходить в ресторан. Я дал слово и не ходил. В Бога я не верю и никаких „Ради Бога“ не произношу лет приблизительно с четырнадцати. В купе я ни к кому не заходил, имея своё. Об остальном ничего не могу сказать.

Со мной ехала моя трезвая жена. С ней могли и говорить. Гражданин Левит никаких попыток к освидетельствованию состояния не проявлял. Это может и показать представитель Азербайджана, ехавший с промыслов на съезд профсоюзов».

В этот же день Сергей Александрович дал в 48-м отделении подписку о явке в суд по первому требованию судебных органов. Дело принимало неприятный оборот, и поэт забеспокоился. 11 ноября он встретился с наркомом просвещения А. В. Луначарским и попросил его защиты. Через день-два о том же говорил с редактором журнала «Красная новь» и активным деятелем Пролеткульта А. К. Воронским. Их попытки замять очередное дело не увенчались успехом, и тогда Есенин сделал свой испытанный ход – 26 ноября лёг на лечение в Психиатрическую клинику 1-го Московского государственного университета.

* * *

Есеноведы насчитывают тринадцать уголовных дел, по которым привлекался наш герой. Э. Хлысталов писал:

«Изучая ранее неизвестные архивные материалы, я обнаружил любопытную закономерность. „Пострадавшие“ от Есенина люди приходили в ближайшее отделение милиции или звали постового милиционера и требовали привлечь поэта к уголовной ответственности, проявляя хорошую юридическую подготовку. Они даже называли статьи Уголовного кодекса, по которым Есенина следовало судить.

И ещё одна закономерность: во всех случаях задержание проходило по одному и тому же сценарию – Есенин всегда оказывался в состоянии опьянения. Словно кто-то ждал того часа, когда он выйдет на улицу после пирушки. Как правило, инцидент начинался с пустяка. Кто-то делал Есенину замечание, тот взрывался, звали милиционера. Блюститель порядка с помощью дворников силой тащил Есенина в отделение. Задержанный сопротивлялся, называл стражей порядка взяточниками, продажными шкурами и т. п. Потом в деле появлялись рапорты представителей власти об угрозах со стороны поэта, об оскорблении им рабоче-крестьянской милиции. Во всех случаях с Есениным были другие лица (поэт А. Ганин. И. Приблудный, А. Мариенгоф и др.), но их не только не задерживали, но и не допрашивали…»

Конец этой репрессивной одиссеи известен: Ленинград, гостиница «Англетер».

Примечания

1

Баранов В. Московские адреса Сергея Есенина, 1912–1916 гг. // О Русь, взмахни крылами. Есенинский сборник. Вып. 1. М., 1994. С. 137–138.

2

«Домой» – в родовое гнездо Есениных село Константиново.

3

Есенин С. А. Полное собрание сочинений: в 7 т. Т. 6: Письма / сост. и общ. ред. С. И. Субботина. М.: Наука: Голос, 1999. (Далее цитирование по данному изданию с указанием номера тома и страницы.)

4

Во время Декабрьского вооружённого восстания 1905 года дружинники типографии Сытина сражались на баррикадах, возведённых на Пятницкой улице.

5

С. А. Есенин родился 3 октября 1895 года.

6

Редакция газеты находилась в Мамоновском переулке (с 1939 по 1993 г. – переулок Садовских).

7

Редакция журнала «Млечный путь».

8

В пейзанском – в приукрашенном сельском быте.

9

Ни одного письма Есенина к Изрядновой не сохранилось, и, судя по отношению его к первой жене, закрадывается сомнение в том, что они вообще были.

10

Наумяк – наугад, наобум.

11

Открытка была отправлена из Петербурга, но, так как Есенин уже готовился к отъезду в Константиново, он и дал этот адрес.

12

Драчёны – блины.

13

М. В. Бабенчиков, оставивший воспоминания об этом заведении, ошибочно именует его «Бродячей собакой».

14

Писатель П. И. Карпов уточнял воспоминания Горького: «Это было в Питере зимой в разгар Мировой войны. Давался один из вечеров. Собрались редкие гости – „жрецы искусства“. Горький наблюдал за двумя „избяными“ поэтами Клюевым и Есениным. Те в бархатных кафтанах и шёлковых рубашках читали свои стихи о Руси. Горький вначале им хлопал, но когда они кончили, пробурчал добродушно:

– Однообразно уж очень. Изба да лапти. Это несчастье наше: лапти. А у нас склонны их воспевать. Гм!..» (Этот вечер проходил в квартире художницы Н. И. Любавиной.)

15

Предполагается, что это был А. Ф. Кони.

16

Дёжка – кадка для закваски хлеба.

17

Махотка – маленький горшочек.

18

Вестник Европы. 1916. № 5. С. 205. (статья П. Н. Сакулина).

19

Назарет – город в Иудее, в котором родился Иисус Христос.

20

По старому стилю.

21

Станислав и Сергей Куняевы – авторы книг о Есенине.

22

Поэма посвящена Иванову-Разумнику, литературному критику и публицисту.

23

Христово тело – причастие.

24

По-видимому, Чернявский не знал о А. Р. Изрядновой и её ребёнке, отцом которого был Есенин.

25

В дневнике Блок записал: «Вечер в столовой Технологического института: 9 1/2–12 часов, меня выпили».

26

По новому стилю.

27

6 (19) февраля 1918 года – апогей переговоров с Германией, приведших к Брестскому миру.

28

Сион – в Библии: «святая гора», «град Бога живого».

29

Метафизика – учение о духовных началах бытия и предметах, недоступных чувственному опыту (о Боге, душе и прочем).

30

Ассонанс – неточная рифма, в которой созвучны только гласные. Консонанс – рифма с различными ударными гласными.

31

«Почём соль» – прозвище Г. Р. Колобова, сотрудника Наркомата путей сообщения.

32

Полетаев имел в виду следующие строки стихотворения:

Отзвенела по траве сумерек зари коса…

Мне сегодня хочется очень

Из окошка луну обоссать.

Ну так что ж, что кажусь я циником,

Прицепившим к заднице фонарь!

33

Это ехидная подковырка по поводу следующей фразы в поэме:

Если хочешь, поэт, жениться,

Так женись на овце в хлеву.

34

Остров Елены – остров св. Елены, на котором был заключён в 1815–1821 годах Наполеон, то есть в переносном смысле – тюрьма.

35

Это адрес А. Б. Кусикова, то есть в это время Есенин жил у него.

36

В Союзе поэтов.

37

Напоминаем читателям: это 1920 год.

38

Хозяином кафе Есенин не был, но какую-то долю от доходов получал.

39

Антонов – руководитель восстания на Тамбовщине.

40

«Стойло» – кафе «Стойло Пегаса».

41

Мариенгоф.

42

Имеется в виду Первый пролетарский музей на Большой Дмитровке.

43

Сахаров А. М. издал поэму Есенина «Пугачёв».

44

Лаура – возлюбленная средневекового поэта Петрарки.

45

«Россияне» – задуманный Есениным альманах.

46

Mariage – свадьба.

47

Э. Г. Крэг – английский режиссёр и художник. В 1941 году ставил и оформлял во МХАТе спектакль «Гамлет».

48

Ирод – царь Иудеи (I в. до н. э.).

49

Апаш – хулиган, бандит.

50

Под крышкой была фотография Дункан.

51

Инония (по толкованию Есенина) – иная страна, не современная ему Россия.

52

Первый раз Горький видел Есенина в 1916 году.

53

Напоминаем читателям: это 1922 год! В Поволжье страшный голод (до людоедства).

54

«И дым отечества нам сладок и приятен» (А. С. Грибоедов «Горе от ума»).

55

«Неблагоприятные события» – задержание иммиграционными властями Есенина и Дункан на одни сутки.

56

«Её» – А. Дункан.

57

Б. Соколов. Сергей Есенин. М., 2005. С. 241.

58

Брак Есенина и Дункан не расторгался. Поэтому после его гибели Айседора писала в парижские газеты: «Мой муж…»

59

Фамилия, имя и отчество (подлинные) Троцкого – Бронштейн Лейба Давидович.

60

Блеф, обман (англ.).

61

«Интересное» предложение. У Миклашевской муж и маленький сын, а Есенин только-только (18 сентября) оформил брак с С. А. Толстой.

62

Аня – А. А. Берзинь, ответственный секретарь журнала «Интернациональная литература».

63

Рюшка – отделочная тесьма на платье.

64

Шушун – верхняя женская одежда типа телогрейки.

65

Второе отчество Клейнборта.

66

Некоторые из друзей поэта (А. И. Сахаров и другие) считали, что это был не несчастный случай, а попытка самоубийства.

67

РАПП – Российская ассоциация пролетарских писателей.

68

Со дня смерти Петра I.

69

Теперь Тверская площадь.

70

Они – Грибоедов, Пушкин, Лермонтов.

71

Зане (церковнославянское) – так как, потому что.

72

Повицкий писал нечто противоположное: «За обедом он выпивал бутылку коньяку. Это была его обычная норма за обедом. К еде он почти не притрагивался».

73

Это второе стихотворение, связанное с именем Кашиной, первое – «Не напрасно дули ветры…» – относится к лету 1917 года, то есть ко времени основного действия в поэме «Анна Снегина».

74

15–16 марта Есенин был в Константинове.

75

Обратите внимание, читатель: к Бениславской поэт обращался на «вы», то есть держал дистанцию по отношению к ней.

76

Харьковчанка Маргарита Лившиц.

77

День первой встречи с Есениным.

78

Так Гоголь определял жанр «Мёртвых душ».

79

А. А. Берзинь.

80

На даче были: А. Берзинь, И. Вардин, Артём Весёлый, В. Эрлих и ещё человека четыре.

81

Илья – двоюродный брат Есенина.

82

Ребёнку, нажитому вне брака.

83

В Померанцевом переулке.

84

Персонаж одного из рассказов А. П. Чехова.

85

П. Б. Ганнушкин поставил Есенину диагноз: «Астеническое состояние аффективно-неустойчивой личности», то есть ещё раз подтвердил своё заключение от 24 марта 1924 года: «С. А. Есенин. 28 лет. Страдает тяжёлым нервно-психическим заболеванием, выражающимся в тяжёлых приступах расстройства настроения и в навязчивых мыслях и влечениях».

86

О стихотворении «Какая ночь! Я не могу…» писатель И. Касаткин сказал: «Это прощание с Соней».

87

А на её закате такую же проницательность проявил председатель ВЧК Ф. Э. Дзержинский. Принимая Есенина, он с удивлением воскликнул:

– Как это вы живёте таким!

– Каким? – не понял Сергей Александрович.

– Незащищённым.

И это при всей славе поэта как скандалиста и человека, дающего по всякому поводу волю рукам.

88

«Ирисники» – продавцы в розницу, лотошники.

89

Из уважения к личности Сергея Есенина я не могу писать с маленькой буквы псевдоним, данный Катаевым ему (как и другим знаменитостям советской литературы).

90

Есенин приходил на сеансы с А. Мариенгофом.

91

Вс. Иванов инсценировал эту повесть, пьеса была поставлена в МХАТе и шла с неизменным успехом.

92

Это подлинное имя. Рюрик Ивнев – псевдоним.

93

Л. С. Сосновский – член РСДРП(б) с 1903 года. В 1923 году – ответственный редактор газеты «Беднота», член ВЦИК. В очерке «Россияне» Есенин писал о нём: «Маленький картофельный журналистик, пользуясь поблажками милостивых вождей пролетариата и имеющий столь же близкое отношение к литературе, как звезда небесная к подошве его сапога, трубит около семи лет всё об одном и том же, что русская современная литература контрреволюционна».

94

Ныне НИИ скорой помощи имени Н. В. Склифосовского.

95

Борис Соколов. Сергей Есенин. Красная нить судьбы. М., 2005. С. 435.

Content

Павел Николаев
Есенин в быту

Москва – Петроград

Путь наверх

В возрождённой столице

Годы расцвета

На Тверской

«За гранью понимания»

Возвращение

Было хорошо, было счастье

Судьбоносный год (июль 1924 – июнь 1925)

Живу с нелюбимой

Избитая душа

Приложения

Встречи на московских улицах

«Здравствуй ты, моя чёрная гибель…»

Примечания