Дюма Александр

Драма девяносто третьего года. Часть первая

Драма девяносто третьего года

Часть первая

I

Король возвращается в Париж. — Национальная кокарда. — Нация. — Лев и собачка. — Марат. — Национальное собрание готовится последовать за королем. — Архиепископство. — Борьба со словами. — Заброшенность Версаля. — Мадемуазель де Монтансье. — Мирабо. — Закон о военном положении. — Булочник Франсуа. — «Булочника на фонарь!» — Его защитники. — Его смерть. — Его жена. — Его ребенок. — Закон о военном положении обсуждают и принимают. — Флёр-д'Эпин. — Помощь вдове Франсуа. — Текст закона о военном положении. — Лустало и Марат. — Мирабо. — Его опасения. — Лафайет. — Герцог Орлеанский отправлен в изгнание. — Мирабо. — Крепостной из Юры. — Его принимают в Национальном собрании. — Осмотр гражданских и церковных тюрем. — Монашеские обеты. — Евреи. — Актеры. — Протестанты. — Рабо Сент-Этьенн. — Ошибки Национального собрания. — Право избирать. — Право быть избранным. — Активные и пассивные граждане. — Робеспьер и Грегуар. — Приёр из Марны. — Камиль Демулен. — Карикатуры. — Имущество духовенства. — Епископ Отёнский. — Парламенты распущены на каникулы. — Оповещение о погребении. — Манеж. — Лошади. — Театральная афиша. — Актеры. — Гнедые. — Вороные. — Беспристрастные.

В тот день, с какого начинается наше повествование, а именно 6 октября 1789 года, Людовик XVI и Революция окончательно встречаются лицом к лицу.

И в самом деле, возвращение короля в Париж, происходившее в окружении народа, который, по выражению Байи, его отвоевал, является совершенно закономерным продолжением мятежа, приведшего к захвату Бастилии и принудившего короля ненадолго покинуть Версаль, чтобы приехать в Парижскую ратушу и признать там трехцветную кокарду в качестве национальной.

Обратите внимание на значение, которое принимают слова: трехцветная кокарда это уже не кокарда Франции, а национальная кокарда, то есть кокарда нации.

Стало быть, во Франции начинает существовать нечто более передовое, чем Франция, нечто существовавшее, впрочем, и прежде, но о чьем существовании никто не знал, нечто такое, что пробивается на свет, поднимается из земли, становится видимым и, становясь видимым, приветствуется всеми.

Это нечто — нация.

Затем, в лоне нации, появляется еще одна власть. Власть, которая растет с каждой минутой и, никому не известная накануне, завтра сравняется с королевской властью, а послезавтра станет ее повелителем.

Эта власть — Национальное собрание.

И потому, когда король покинет Версаль, Национальное собрание на глазах у нас последует за королем.

Эта страшная растущая власть не покинет более слабую падающую власть.

Национальное собрание защищает ее.

Законодательное собрание борется против нее.

Национальный конвент душит ее.

Пока королевская власть пребывала в Версале вместе с такими людьми, как Брольи, Безенваль и Ламбеск, она была отделена стеной от народа.

Народ же был рабом королевской власти.

Но народ захватил Версаль, как прежде он захватил Бастилию и как скоро захватит Тюильри.

Король теперь всего лишь уполномоченный народа.

Помните, как вы видели в Ботаническом саду гордого и могучего льва, который гладил лапой несчастную собачку, запертую в одной клетке с ним и дрожавшую от страха, ибо она не могла поверить в милосердие своего страшного сотоварища?

Точно так же все обстояло с народом и королевской властью.

Подобно этому льву, которому дали собачку, народ вначале обрадовался: став повелителем своего короля, он начал играть с ним, ласкать его и удовлетворенно рычать от ласк, которые получал от него.

И в самом деле, когда король водворился в Тюильри, дворцовый сад был запружен не только зеваками, но и верными подданными, желавшими увидеть своего короля.

В то время все еще оставались роялистами, кроме Камиля Демулена, который уже был республиканцем, и Марата, который превращался в него.

Будьте покойны, мы еще поговорим о Марате, этой сильной личности, этом революционном деятеле, который на протяжении четырех лет своего демагогического царствования не желал вступать в союз ни с одним человеком, ни с одним принципом и в ответ на предложение Камиля Демулена и Фрерона слить воедино газеты «Друг народа» и «Трибуну патриотов» заявил:

— Орел всегда один, это индюки сбиваются в стаи.

Однако его черед еще не настал, и вначале нам следует вернуться к Национальному собранию.

Итак, когда король покинул Версаль, Национальное собрание стало готовиться к тому, чтобы последовать за ним.

Восьмого октября депутаты отправляют в Париж депутацию, чтобы выбрать для своих заседаний временное помещение, в ожидании, когда манеж Тюильри, выделенный для Национального собрания, будет готов принять его.

Депутация выбирает в качестве такого временного помещения зал архиепископства.

Тем временем Национальное собрание ведет борьбу со словами.

Своим указом оно заменяет титул «король Франции и Наварры» титулом «король французов».

Оно запрещает использовать в королевских указах формулы «в нашей премудрости и нашем всемогуществе» и «поскольку такова наша воля» и принимает решение, что вместо них будет использоваться формула: «Людовик, король французов по милости Божьей и согласно конституционному закону государства».

Затем, уже 19 октября, оно располагается в зале архиепископства, настолько депутаты спешили оказаться вблизи своего короля, а точнее, надзирать за своим пленником.

С этого времени начинается агония «фаворита без заслуг», как называют Версаль. Версаль жил за счет королевской власти, и, когда королевская власть бросает его, он чахнет. Планета увлекает за собой все свои спутники, придворные отдаляются от Версаля, богатые семьи покидают его, и даже мадемуазель де Монтансье, директриса театра, объявляет себя, подобно Национальному собранию, неотделимым от его величества и сопровождает его величество в Париж.

Так что в Париже, как видим, водворяются две власти: король в своем дворце и Национальное собрание в архиепископстве; обе имеют собственную охрану.

Упомянем здесь события, произошедшие между 19 октября, днем, когда Национальное собрания разместилось в архиепископстве, и 9 ноября, днем, когда оно обосновалось в манеже Тюильри.

Возвращения булочника, булочницы, пекаренка и шестидесяти возов муки, следовавших за ними, было, разумеется, недостаточно для того, чтобы устранить голод; у дверей булочников скапливались огромные толпы, но что-либо предпринять против них не представлялось возможным, поскольку право собраний было освящено Декларацией прав человека.

И потому уже 14 октября Мирабо, находясь в сношениях с королевским двором, на сторону которого ему предстояло позднее перейти, предложил принять закон о военном положении; однако этот закон серьезно посягал на дух Революции, и Национальное собрание не решилось одобрить его.

Однако двор крайне нуждался в том, чтобы закон о военном положении был принят.

Ну и кого же следует считать зачинщиками события, заставившего принять этот закон? Утверждать что-либо определенное здесь нельзя, и следует предоставить читателю возможность самостоятельно составить себе мнение, напомнив ему, однако, аксиому юриспруденции: «Обвинять в преступлении нужно того, кому оно выгодно».

В любом случае факты таковы.

Утром 21 октября булочник по имени Дени Франсуа, двадцати восьми лет от роду, полтора года состоящий в браке и проживающий на улице Марше-Палю в округе Нотр-Дам, уже распродал шестую выпечку хлеба и взялся за седьмую, как вдруг какая-то женщина, которой еще не удалось купить хлеба, попросила разрешения осмотреть лавку, чтобы увидеть, не припрятан ли там хлеб.

Франсуа, полагая, что ему нечего опасаться, впустил ее и позволил ей заняться поисками. К несчастью, в одном из шкафов она обнаружила три черствых буханки по четыре фунта каждая, которые оставили себе подмастерья.

Она берет одну буханку, выходит на улицу и подстрекает народ, заявляя, что булочник спрятал часть выпечки.

Народ тотчас же сметает слабую охрану, поставленную полицией у дверей Франсуа, равно как и у дверей всех прочих булочников.

В лавке, помимо трех черствых буханок, обнаруживают десять дюжин свежих хлебцев, предназначенных для депутатов Национального собрания, заседающих в архиепископстве, то есть всего лишь в нескольких шагах от улицы Марше-Палю.

Тотчас же слышится крик:

— Булочника на фонарь!

Этот страшный крик и раньше уже звучал на улицах Парижа.

Несчастный булочник понимает, какая опасность ему угрожает; он просит, чтобы его отвели к начальству округа, но беднягу не слушают и хотят отволочь его на Гревскую площадь; тем временем прибегают комиссары округа, и булочника отводят в полицейскую управу.

Франсуа очень любили и ценили в его квартале. Поэтому его соседи направляются в управу вслед за ним и, призванные дать свидетельские показания, удостоверяют, что с самого начала Революции он давал самые убедительные доказательства усердия, хлеба выпекал обычно по десять партий в день и, когда у его собратьев по ремеслу кончалась мука, нередко давал ее им взаймы; так, к примеру, еще накануне он уступил три мешка муки сьеру Патрижону и один мешок сьеру Месселье; и, наконец, чтобы быстрее обслуживать своих покупателей, он, имея собственную печь, арендовал еще печь у пирожника, чтобы сушить в ней дрова. По их словам, такой человек заслуживал награды.

Однако народ продолжает требовать его головы.

Три человека бросаются между ним и разъяренной толпой, которая угрожает ему.

Назовем их имена: всегда разумно отметить имена трех достойных людей. Это были господа Гарран де Кулон, Гийо де Бланшвиль и Дамёв-сын.

Но тщетно они во весь голос повторяют услышанные ими свидетельства: вопли убийц перекрывают их голоса; несчастного булочника, находящегося в окружении национальных гвардейцев, вырывают из их рук, несмотря на предпринятые ими попытки защитить его. Через секунду после того, как он оказался в руках врагов, его голову отделяют от туловища и поднимают на конце пики.

Ничего не стоило помешать этим людям совершить преступление; ничего не стоило задержать убийцу, носившего эту отрубленную голову, и нескольких негодяев, шедших вслед за ним. Но никто этого не делает. Париж следовало напугать, чтобы он воспринял закон о военном положении как благодеяние. Так что убийцы могут совершенно свободно развлекаться, повторяя те кровавые шутки, какие они устраивали на обратном пути из Версаля.

Мимо проходит какой-то булочник. У него отбирают колпак и напяливают его на голову несчастного Франсуа.

Жена Франсуа, беременная на третьем месяце, по возвращении домой узнает, что ее мужа отвели в Ратушу, и мчится туда на помощь ему.

На мосту Нотр-Дам она встречает нескольких своих друзей, которые делают все от них зависящее, чтобы помешать ей идти дальше. Однако она проявляет настойчивость и спорит с ними. В это время у другого конца моста появляется вопящая толпа. В качестве штандарта толпа несет окровавленную голову, и несчастная женщина узнает в ней голову своего мужа.

Бедняжка теряет сознание, и ее уносят.

Что же касается ее ребенка, то он погибает.

Коммуна тотчас же посылает в Национальное собрание депутацию с требованием незамедлительно принять закон о военном положении.

Фуко настаивает, чтобы голосование по этому закону провели в тот же день.

Барнав поддерживает Фуко.

Мирабо, предложивший этот закон, снова идет в атаку и доказывает его крайнюю необходимость.

Бюзо отвергает его.

Робеспьер выступает против предложенного закона, произнося одну из самых логичных своих речей, неподготовленных заранее.

Во время этих прений в зал заседаний приходит новая депутация Коммуны, проявляющая еще большую настойчивость, чем первая. В итоге закон принимают в тот же день, уже вечером он одобрен королем и на другой день обнародован.

Следует сказать, впрочем, что впервые он был применен против тех, кто накануне совершил убийство булочника. Двое из них были повешены на Гревской площади прямо в день утверждения закона, а третьего, бывшего вербовщика драгун по имени Флёр д'Эпин, разжаловали и препроводили в Шатле, где его должны были судить.

Именно он отрезал голову несчастному Дени Франсуа.

В течение целой недели это происшествие оставалось главной новостью для двора и парижан. Все проявляли участие к судьбе вдовы несчастного булочника и ее грудного ребенка.

Королева велела передать бедняжке, действуя в половинной доле с королем, шесть тысячефранковых банковских билетов; городские власти отправили к вдове депутацию, дабы сообщить ее, что она и ее сын находятся под защитой Коммуны и что все их нужды будут обеспечены.

Тем временем был обнародован закон о военном положении.

Он гласил:

«В том случае, если общественное спокойствие окажется под угрозой, городским властям надлежит объявить, что для восстановления порядка в городе будут немедленно развернуты войска.

Это объявление должно состоять в водружении красных флагов на улицах и перекрестках, и начиная с этого момента любые сборища будут считаться преступными.

Если собравшиеся люди не разойдутся, то городские власти трижды предупредят их следующим оповещением: „Будет открыт огонь, дабы понудить добропорядочных граждан разойтись“.

После третьего предупреждения войска будут незамедлительно развернуты, причем никто не понесет ответственности за те события, какие могут из этого воспоследовать.

После открытия огня все неразошедшиеся участники сборища будут наказаны тюремным заключением, а те, кто совершил какое-либо насилие, подвергнуты смертной казни».

Только два журналиста выступили против этого закона: Лустало в газете «Парижские революции» и Марат в газете «Друг народа».

Приняв закон о военном положении, Национальное собрание одновременно передало все преступления против нации на рассмотрение королевского суда Шатле.

Вскоре мы увидим, каким образом этому суду надлежало исполнять свою миссию.

Бюзо и Робеспьер знали это заранее, и потому они настаивали на создании верховного национального суда.

Мирабо, набравшись смелости в своей приверженности монархии, дошел до крайности и заявил, что все эти меры бессильны и необходимо вернуть исполнительной власти ее могущество.

Бросим взгляд на прошедшие две недели и посмотрим, какой путь проделал король с 6 по 21 октября.

По правде сказать, его победа не была подлинной. Всякий раз, когда народ отступает, он набирается сил.

Страх увидеть повторение сцен 6 октября сделал пылкими роялистами многих из тех, кто прежде был всего лишь умеренным роялистом.

Сто пятьдесят депутатов получили паспорта.

Лалли и Мунье бежали.

Лафайет винил во всем Марата. Он негодовал из-за того, что для одних он был чересчур страстным роялистом, а для других — недостаточно страстным.

Мирабо утратил своего покровителя. Герцог Орлеанский отбыл в Лондон; он уехал туда в качестве посла. Читайте: в качестве изгнанника.

Мирабо повернулся лицом в сторону королевского двора и написал Лафайету:

«Не угодно ли Вам, чтобы мы ниспровергли Неккера и руководили министерством вместе?»

К несчастью для короля, Лафайет пренебрежительно относился к Мирабо.

И он отказался от этого предложения.

Кто знает, что сделали бы, объединившись, гений и популярность?

Выше мы сказали, что смерть булочника Франсуа получила исключительное право интересовать весь Париж на протяжении целой недели.

Однако мы ошиблись. Некий крестьянин, приехавший из Юры, отвлек внимание города от этого кровавого происшествия.

То был крепостной из Юры, почтенный старец ста двадцати лет от роду. Он родился в 1668 году, в дни молодости Людовика XIV; его привезли в Париж сыновья, и он явился поблагодарить Национальное собрание за указы, которые оно приняло 4 августа.

Вспомним, что в ту ночь депутаты обратили в ничто свои дворянские титулы и отказались от своих феодальных прав.

Старик был, вероятно, старейшиной рода человеческого и явился в Национальное собрание как посланник человечества.

При виде этого старца депутаты все как один поднялись, усадили его и заставили надеть шляпу. Полвека он был крепостным при Людовике XIV, еще полвека при Людовике XV и двадцать лет при Людовике XVI. Однако он оставался им еще и в этот момент, ибо крепостное право было уничтожено лишь в марте 1790 года.

Бедный старик скончался через два месяца после своего появления в Национальном собрании. Всю свою жизнь он был крепостным и умер крепостным.

Но, умирая, он увидел зарю нового времени и своей холодеющей рукой прикоснулся к свободе.

Звали его Жан Жакоб.

Это воздание почестей Национальному собранию со стороны старости и старости со стороны Национального собрания происходило 23 октября.

В тот же день один из депутатов, г-н де Кастеллан, потребовал, чтобы, раз Бастилия разрушена, были осмотрены тридцать пять других парижских тюрем, в особенности церковные темницы, самые глубокие из всех темниц.

Двадцать восьмого октября некая монахиня обратилась с письмом к Национальному собранию, умоляя его вынести решение по поводу монашеских обетов.

Национальное собрание едва не задрожало от страха. Не прикоснется ли оно, принимая подобное решение, к некоей заповедной святыне, к некоему ковчегу завета?

В итоге Национальное собрание приостановило учинение монашеских обетов, но не осмелилось отменить их.

Словно младенец Геракл, оно пыталось задушить змей, не зная еще, что в силах задушить льва.

Затем последовали ходатайства евреев, актеров и протестантов.

Евреи еще ежегодно получали пощечины в Тулузе, а когда какого-нибудь еврея вешали, то это стоило жизни двум собакам, которых вешали одновременно с ним: одну справа от него, а другую — слева.

И евреи пришли спросить у Национального собрания, являются ли они людьми.

После них пришли актеры и актрисы, которые были отлучены от Церкви и лишены гражданских прав и которых хоронили без погребальных свечей и без священников.

Они пришли спросить от имени двух великих гениев Англии и Франции, пришли спросить от имени Шекспира и Мольера, являются ли они гражданами.

Национальное собрание не осмелилось дать им ответ.

Что же касается протестантов, то оно открыло не католикам доступ к гражданским должностям.

Протестанты вернулись во Францию после более чем векового изгнания.

Рабо Сент-Этьенн, сын старого протестантского богослова из Севенн, мученика веры, который был объявлен вне закона и пятьдесят лет провел, блуждая в лесах и не имея другого крова, кроме каменного свода пещеры и листвы деревьев, откликнулся на призыв Национального собрания.

Избранный членом Национального собрания, а затем его председателем, он написал своему восьмидесятилетнему отцу:

«Отец! Председатель Национального собрания у Ваших ног».

Так что все возвращалось на свое место или вот-вот должно было вернуться, так что беззакония мало-помалу изглаживались и забрезжила заря девятнадцатого века.

Тем не менее, делая свои первые шаги в предрассветной мгле и потому оступаясь, Национальное собрание впадало время от времени в ту или иную серьезную ошибку.

Так, определяя условия в отношении права избирать и права быть избранным, оно своим указом постановляет, что для того, чтобы голосовать на первичных кантональных съездах для избрания выборщиков, нужно иметь возраст старше двадцати пяти лет, проживать в кантоне не менее одного года, выплатить в течение года прямой налог в размере трехдневной заработной платы, не находиться в положении слуги и быть включенным в список национальной гвардии.

Тех, кто удовлетворяет всем этим условиям, будут называть активными гражданами.

Тех, кто им не удовлетворяет, будут называть пассивными гражданами.

Но это еще не все.

Чтобы иметь право быть избранным, надо удовлетворять еще и другим условиям, помимо тех, что дают право избирать.

Чтобы иметь право быть избранным на съезд выборщиков, а также в органы управления департаментом или округом, необходимо выплатить в течение года прямой налог в размере десятидневной заработной платы.

Чтобы иметь право быть избранным в Национальное собрание, надо выплатить прямой налог в размере одной марки серебра и, кроме того, быть земельным собственником.

Но все это было явным движением вспять.

В Национальном собрании дело народа горячо поддерживали Робеспьер и Грегуар.

— Люди, а не собственность являются объектами национального представительства, — заявил Робеспьер, — и принимать во внимание надо не богатство человека, а его личные качества; доверие народа должно быть единственной, подлинной основой, которую следует учитывать.

— Вы подменяете доверие маркой серебра! — вскричал Приёр из Марны.

Поскольку духовенство поддержало этот закон, Камиль Демулен воскликнул:

— О презренные жрецы, о лукавые и тупоумные бонзы, неужто вам невдомек, что ваш Бог не имел бы права быть избранным и что вы относите Иисуса Христа к нищему сброду?!

На марку серебра нападали не только с трибуны, не только газетчики, но и в карикатурах, и в песенках. На одной из карикатур изобразили будущего законодателя, вместо головы имеющего марку серебра, а под этим изображением написали двустишие Буало:

Проложат путь туда порою те, кто из премудростей ученья

Освоил лишь, хотя и назубок, одни законы умноженья.

Другая карикатура, носившая название «Аристократическая римлянка», имела в качестве подписи, а точнее, постамента, следующее четверостишие:

Во Франции всего превыше марка серебра.

Таланты и умы ненужными здесь признаны,

Ведь в добродетелях без денег нет добра:

Немало званных есть, но мало избранных.

Третьего ноября, желая придать себе популярности, Национальное собрание постановляет, что имущество духовенства передается в распоряжение нации. Любопытно, что еще 10 октября данный вопрос был поставлен епископом Отёнским, который, по словам Мишле, отваживается вступить на эту скользкую почву и своей хромой ногой делает первый шаг, заявляя, что духовенство является не таким собственником, как прочие собственники.

Достаточно любопытно и то, что указ, лишающий духовенство его имущества, помечен архиепископством.

В тот же день Национальное собрание принимает указ, что до тех пор, пока оно окончательно не определит устройство юридической власти, парламенты останутся распущенными на каникулы.

В итоге парламенты приостанавливают свою работу.

— Мы похоронили их заживо, — заявляет Ламет, покидая зал заседаний.

Следствием двух этих решений стали две карикатуры.

Одна изображала погребение превысокого, премогучего и презнатного сеньора Духовенства, скончавшегося в зале заседаний Национального собрания в День усопших 1789 года.

«Тело покойного, — говорилось в письменном оповещении, — будет перенесено в королевскую сокровищницу, в национальную кассу, господами Мирабо, Туре, Шапелье и Александром Ламетом.

Оно проследует перед Биржей и Учетной кассой, которые окропят его святой водой.

Аббат Сиейес и аббат Мори прошествуют в похоронной процессии в качестве опытных плакальщиц. Аббат де Монтескью произнесет надгробное слово. Погребальное песнопение будет исполнено на несколько голосов дамами из Оперы, облаченными во вдовьи одежды.

В конце концов похоронная процессия направится к дому г-на Неккера, куда будут приглашены явиться кредиторы государства».

Что же касается карикатуры по поводу парламентариев, то она изображала их разбегающимися во все стороны под действием ледяного ветра, который срывает с них парики. «Такой ветер быка с ног свалит», — говорит какой-то прохожий.

Наконец новое помещение для Национального собрания было готово, и 9 ноября депутаты вступили во владение Манежным залом Тюильри.

На другой день повсюду были развешаны афиши следующего содержания:

«ЛОШАДИ В МАНЕЖЕ.

Резвый — Мирабо.

Пугливый — Клермон-Тоннер.

Хитрец — аббат Монтескью.

Шальной — аббат Мори.

Нерадивый — Буажелен.

Грозный — герцог дю Шатле.

Ветреник — граф д'Антрег.

Строптивец — Ла Люцерн.

Голубчик — герцог де Куаньи.

Отважный — аббат Грегуар.

Весельчак — шевалье де Буффлер.

Носорог — Моро де Сен-Мери.

Лунатик — Казалес.

Бесценный — Александр Ламет.

Громовой — Туре.

Счастливчик — Байи.

Брыкливый — Тарже.

Добряк — Рабо Сент-Этьенн.

Упрямец — д'Эпремениль.

Верный — Малуэ.

Шаткий — герцог д'Эгийон.

Красавчик — принц де Пуа.

Гордец — маркиз де Монтескью.

Поразительный — Барнав».

В тот же день какая-то газета поместила объявление о начале заседаний, составленное в следующих выражениях:

«Выдающиеся актеры Манежного зала устроят сегодня представление старой, но снова востребованной пьесы „Обобранный король“.

В качестве второй пьесы будет сыгран „Честный преступник“, двухактная комедия, написанная прозаическим языком Генеральных штатов, что ничуть не хуже стихов.

Господин де Мирабо исполнит главную роль. Его наперсником будет поразительный Барнав, молодой человек, подающий самые большие надежды».

Затем, после того как депутатов обозначили поименно, их разместили по разрядам.

Тех, кто заседал с левой стороны, стали называть гнедыми.

Тех, кто заседал с правой стороны, — вороными.

Тех, кто заседал в центре, — беспристрастными.

II

Суд Шатле. — Происхождение Шатле. — Указ Людовика IX. — Верховный суд Шатле. — Обжалование судебных дел в Парламенте. — Трое обвиняемых. — Ожар и Безенваль оправданы. — Четверостишие Камиля Демулена. — Маркиз де Фаврас. — Его портрет. — Обвинение, выдвинутое против маркиза де Фавраса. — Его обвинители. — Месье, брат короля. — Его поведение. — Циркулярное письмо Барро. — Граф Прованский в Ратуше. — Его триумф. — Фаврас предстает перед судьями. — Его самообладание. — Приговор. — Час казни назначен. — Радость в Париже. — Деньги на выпивку. — Приготовления к казни. — Собор Парижской Богоматери. — Завещание. — «Палач, исполняй свою обязанность!» — «Бис!» — Погребение. — Фраза из памятной записки Фавраса. — Равенство в отношении казни.

Выше мы говорили о том, что Шатле был возведен в ранг суда по делам о преступлениях против нации; получив аттестат судьи, он тотчас же принимается за работу.

Скажем несколько слов о происхождении Шатле.

Филипп Август, как известно, был великим строителем.

Он построил или почти построил собор Парижской Богоматери.

Он основал странноприимные дома Святой Троицы, Святой Екатерины и Святого Николая Луврского.

Он замостил улицы Парижа, смрад которых не позволял ему подойти к окну.

И, наконец, перед тем как отправиться в крестовый поход, король, дабы горожане не теряли напрасно времени, в то время как сам он будет использовать его с таким толком, приказал им незамедлительно соорудить вокруг города пояс укреплений, план которого был составлен им самим и который должен был представлять собой прочную крепостную стену, снабженную башнями и воротами.

Это была уже третья крепостная стена, опоясавшая Париж.

Как легко понять, инженеры, бравшиеся за выполнение такой задачи, оценивали размеры столицы неправильно. Париж в то время рос достаточно быстро, и было нетрудно сообразить, что рано или поздно он разорвет изнутри третий пояс укреплений, как разорвал первые два.

В итоге пояс этот сделали растянутым и включили в него, несомненно, принимая в соображение будущее, множество бедных хуторов и маленьких деревенек, которым суждено было стать позднее частью великого целого.

Эти хутора и эти деревеньки, при всей их бедности, имели свои собственные сеньориальные суды, подобно такому же суду у Людовика IX.

Ибо всем небесполезно знать, что, когда Людовик IX вершил правосудие, сидя под вошедшим в поговорку знаменитым дубом, он вершил правосудие как сеньор, а не как король.

А поскольку все эти сеньориальные суды, чаще всего противоречившие друг другу, оказались заключенными в одну и ту же крепостную стену, они стали проявлять несогласие еще более ощутимым образом и в конце концов сталкиваться настолько сильно, что вызвали великую неразбериху в этой необычной столице.

Такая неразбериха сделала неизбежным вмешательство Людовика IX.

В итоге Людовик IX издал указ о том, что все дела, рассмотренные этими мелкими сеньориальными судами, могут быть обжалованы в Шатле, судебная власть которого оказалась таким образом чрезвычайно сильной, ибо ему было поручено выносить окончательные приговоры.

Шатле оставался верховным судом до тех пор, пока Парламент, сделавшись постоянным, не стал в свой черед принимать к обжалованию дела, рассмотренные в Шатле.

Однако, поскольку 2 ноября 1789 года Национальное собрание, как уже было сказано, приостановило работу Парламента, Шатле не только снова обрел былое могущество, но и получил новую власть, ибо имел теперь право расследовать не только те преступления, какие и прежде были подсудны ему, но еще и преступления против нации.

В тот момент в подобном преступлении обвинялись три человека: генеральный откупщик Ожар,

барон де Безенваль

и маркиз де Фаврас.

Как видим, Шатле начал с аристократов.

Генеральный откупщик был обвинен в том, что предоставил двору средства, которыми камарилья королевы оплачивала в июле войска, стянутые на Марсово поле. Ожара мало кто знал, чернь не питала к нему никакой неприязни, судьи проявили снисходительность, и Ожар, которому позднее предстояло вместе с другими откупщиками оплатить дань гильотине, был оправдан.

После него шел Безенваль.

С Безенвалем дело обстояло далеко не так, как с Ожаром. Безенваля все хорошо знали. Он был главнокомандующим швейцарской гвардией и в июле 1789 года командовал войсками, стоявшими на Марсовом поле; парижане помнили, как Безенваль шел на них в атаку, и теперь были не прочь отыграться.

И потому, едва только народ увидел Безенваля в суде, во всех концах зала раздались выкрики:

— На фонарь Безенваля! На виселицу его!

Затем, когда суд потребовал восстановить тишину, один из присутствующих, воспользовавшись минутной передышкой, прокричал:

— Я требую, чтобы его разрубили на тринадцать кусков и разослали по одному в каждый из кантонов!

Но, несмотря на виновность Безенваля, вполне очевидную с точки зрения народа, ставшего его судьей, и несмотря на вопли присутствующих, он был оправдан.

И тогда Камиль Демулен, возмущенный двумя этими оправданиями, послал судьям следующее пламенное четверостишие:

С Ожара смыли вы вину, затем и с Безанваля тоже,

Ну а теперь готовы оправдать любую мразь.

Вы с пропускной бумагой в этом явно схожи:

Убрав пятно чужое, вы на себе оставите чужую грязь.

И вот в этих тягостных обстоятельствах начался суд над Фаврасом.

После двух оправдательных приговоров, не принесших судьям популярности, третий обвиняемый неизбежно должен был быть признан виновным.

Этим третьим обвиняемым был Тома Маи, маркиз де Фаврас.

Маркиз де Фаврас, которому было сорок пять лет, являлся подлинным образцом дворянина былых времен и соединял в себе одновременно знатность, элегантность и достоинство.

Он начал военную службу в роте мушкетеров, проделал кампанию 1761 года, стал капитаном и помощником командира полка Бельзёнса, а затем лейтенантом швейцарской гвардии графа Прованского, брата короля, однако в 1775 году вышел в отставку с этой должности и отправился в Вену, где познакомился со своей будущей супругой, законной дочерью князя Ангальт-Шаумбургского.

В 1787 году, во время восстания в Голландии, он участвовал в военных действиях в этой стране, затем вернулся во Францию и в конце 1789 году был обвинен в подготовке заговора против Революции, имевшего целью предпринять под покровом ночи попытку ввести в Париж вооруженных людей, чтобы разделаться с тремя главными руководителями государственного управления, атаковать телохранителей короля, похитить государственную печать и увезти короля и его семью в Перонну.

Обвинителями Фавраса выступали три ничтожных вербовщика: Морель, Туркати и Маркье.

Согласно доносу, маркиз предлагал королевскому двору набрать у границ Франции войско численностью в сто пятьдесят тысяч человек, дабы ниспровергнуть новую конституцию.

Как видим, Фаврас несколько забежал здесь вперед, ведь новая конституция еще не была принята.

Но его главное преступление заключалось не в этом.

Его главное преступление заключалось в посягательстве на короля, королеву и королевских детей.

Предполагалось ввести в Париж тысячу двести конников, за спиной каждого из которых должен был сидеть пехотинец. Эти две тысячи четыреста солдат, хорошо вооруженных, решительных и готовых на все, должны были убить генерала Лафайета и мэра Байи, похитить, как мы уже говорили, короля и его семью и препроводить беглецов в Перонну, где их должна была ждать армия численностью в сто двадцать тысяч человек.

По слухам, весь этот заговор был затеян графом Прованским и бывшим лейтенантом его телохранителей.

Граф Прованский удостоил ответить на подобные слухи: обвинения, задевавшие знать, начали доноситься до народа.

Граф Прованский ответил, что пятнадцать лет тому назад он совершенно потерял из виду маркиза де Фавраса и недавно снова увиделся с ним в обстоятельствах, не имеющих совершенно никакого отношения к политике, а именно по поводу займа, о котором он хотел условиться и в пользу которого готов был уступить рентные договоры на общую сумму в два миллиона.

Запирательство графа Прованского не помешало тому, что на другой день после ареста маркиза де Фаврас и его жены весь Париж облетело следующее циркулярное письмо:

«Маркиз де Фаврас был арестован вместе с супругой за то, что замыслил поднять на бунт тридцать тысяч человек, которым поручалось убить г-на де Лафайета и мэра Парижа, а затем отрезать подвоз продовольствия в город. Во главе заговора стоял Месье, брат короля.

Подписано: БАРРО».

Никакого Барро, по всей вероятности, не существовало, но попробуй докажи, что такого человека на свете никогда не было! В итоге за одни сутки обвинение против графа Прованского приобрело такую важность, что граф Прованский счел своим долгом отправиться в Ратушу и прилюдно отрекся там от маркиза де Фавраса, сделав это примерно в тех же самых выражениях, в каких он уже отрекся от него в присутствии своих друзей и родственников.

Такое смирение графа Прованского подкупило народ, встретивший его запирательство бешеными аплодисментами.

То, что во власть народу отдали знать, было уже немалой победой, и он еще не требовал принцев крови.

И тогда граф Прованский, целый и невредимый, и не опасавшийся более за себя, попытался проявить великодушие: он попросил пощадить тех, кто оскорбил его. Однако с тем же единодушием, с каким они рукоплескали принцу, горожане завопили:

— Никакой пощады! Никакой пощады!

Граф Прованский с триумфом возвратился в Люксембургский дворец; триумф графа Прованского означал осуждение Фавраса.

Судебный процесс, прерванный на короткое время, возобновился с беспримерной активностью, и 19 февраля 1790 года Фаврас предстал перед судьями.

Войдя в зал, г-н де Фаврас должен был по поведению суда, а главное, по поведению присутствующих понять, что он осужден заранее; тем не менее, невозможно было сохранять хладнокровие и уверенность в большей степени, чем это делал г-н де Фаврас. Он ясно и вежливо отвечал на поставленные ему вопросы и настоятельно просил устроить ему очную ставку с теми, кто его обвинял. Это было его право, однако он неизменно получал отказ.

Но это еще не все: выслушав свидетелей обвинения, суд отказался выслушать свидетелей защиты.

Этот отказ вызвал лишь презрительную улыбку на надменных губах обвиняемого.

— Я полагал, что меня судит Шатле, — заявил он, — но ошибался: меня явно судит испанская инквизиция!

Единственная улика против маркиза де Фавраса представляла собой письмо некоего г-на де Фуко, который спрашивал его:

«Где находятся Ваши войска? С какой стороны они войдут в Париж? Я хотел бы служить в них».

Одного заседания суда оказалось достаточно, чтобы довести рассмотрение дела до конца; Фаврас предстал перед судьями в девять часов утра, а уже на другое утро, в десять часов, выслушал оглашение своего приговора.

Он был приговорен к публичному покаянию перед собором Парижской Богоматери, а затем к казни через повешение на Гревской площади.

Маркиз выслушал приговор, сохраняя полнейшее спокойствие, хотя в этом приговоре было страшное для дворянина слово «повешение»!

— Ах, сударь, — промолвил он, обращаясь к докладчику суда, — мне искренне жаль вас, ведь вы вынуждены осуждать человека, основываясь на подобных доказательствах!

В ответ на его слова докладчик произнес:

— Как вы знаете, сударь, у вас не остается теперь других утешений, кроме тех, что дает религия.

— Вы ошибаетесь, сударь, — возразил осужденный, — у меня есть еще и те утешения, что дает моя чистая совесть.

Впрочем, время, которому предстояло пройти между вынесением приговора и его исполнением, было коротким. Для чиновников Шатле речь шла о том, чтобы вернуть себе утраченную популярность, и, поскольку Фаврас был осужден, казнить его следовало как можно быстрее.

К тому же народ не был расположен целую ночь ждать исполнения приговора, ибо он слишком хорошо знал, что можно сделать в течение одной ночи.

И потому казнь была назначена на тот же день.

Новость, следует признать, вызвала великую радость в Париже. Казалось, что речь шла о какой-то победе.

По улицам бродили люди, просившие у прохожих денег на выпивку.

— А по какому поводу? — интересовались прохожие.

— По поводу казни маркиза де Фавраса.

В три часа пополудни виселица была установлена, и позорная телега уже ожидала у ворот Шатле осужденного.

Маркиз поднялся в нее в одной рубахе, с непокрытой головой и босой. В руках он держал свечу из желтого воска, а на шею ему уже была накинута веревка, с помощью которой его должны были повесить.

Конец веревки держал палач.

Когда телега подъехала к собору Парижской Богоматери, осужденный сошел с нее и встал на колени.

Едва он сделал это, двери церкви распахнулись настежь, и с площади можно было увидеть нижнюю часть главного алтаря, освещенного множеством свечей.

Секретарь Шатле приготовился зачитать приговор, но Фаврас взял его из рук секретаря и прочел вслух.

Затем, закончив чтение, он твердым голосом произнес:

— Готовясь предстать перед Господом, я прощаю тем, кто вопреки своей совести обвинил меня в преступных замыслах. Я любил короля и умру, оставаясь верным этому чувству, но никогда не было у меня ни возможности, ни желания употребить насильственные меры против установленного недавно порядка. Мне известно, что народ громогласно требует моей смерти. Ну что ж, раз ему нужна жертва, я предпочитаю, чтобы его выбор пал на меня, нежели на какого-нибудь слабодушного невинного человека, которого предвидение незаслуженной казни повергло бы в отчаяние. Мне предстоит умереть осужденным за преступления, которые я не совершал.

Затем, поклонившись алтарю, видневшемуся в глубине церкви, он твердым шагом направился к телеге.

По прибытии на Ратушную площадь, когда осужденный оказался перед орудием казни, вид которого мог породить в нем новые мысли, его, согласно обычаю, препроводили в помещение, чтобы он сделал там последние признания.

Однако маркиз де Фаврас был не из тех людей, кому страх развязывает язык. Его письменное заявление, а лучше сказать, его предсмертное завещание, которое принял из его рук Жан Никола Катрмер, королевский советник Шатле, и которое было напечатано несколько дней спустя, являет собой образец достоинства.

После того как это заявление было продиктовано, Фаврас взял перо из рук секретаря и исправил три сделанные им орфографические ошибки.

Когда он снова появился на ступенях Ратуши, все захлопали в ладоши, как это происходило при его появлении у выхода из Шатле и у собора Парижской Богоматери.

Казалось, что такое свидетельство радости народа не сердило его и не удручало; по виду он был совершенно спокоен.

Тем не менее уже темнело, и на Гревской площади развешали осветительные плошки; их поместили даже на виселице, огненный силуэт которой вырисовывался в темноте.

Фаврас твердым шагом двинулся к лестнице; в ту минуту, когда он подошел к ней, кто-то крикнул:

— Давай, маркиз, прыгай!

Фаврас остался равнодушным к насмешке, как прежде проявил равнодушие к оскорблению, и лишь у подножия виселицы произнес, возвыся голос:

— Граждане, я умираю невиновным! Молитесь за меня Богу!

На второй ступени лестницы он остановился и таким же твердым и громким голосом повторил:

— Граждане! Прошу вас помочь мне своими молитвами… Я умираю невиновным!

Наконец, вступив на последнюю ступеньку, он в третий раз воскликнул:

— Граждане, я невиновен! Молитесь за меня Богу!

Затем, обращаясь к палачу, он промолвил:

— Исполняй свою обязанность!

Как только Фаврас произнес эти слова, палач толкнул его, и тело маркиза закачалось в воздухе.

Толпа же кричала «бис!».

Ненависть народа к аристократии была огромной, и ему было явно недостаточно, что невиновного аристократа повесили всего один раз.

Когда казнь завершилась, тело маркиза отдали сьеру Маи, барону де Кормере, и сьеру Маи де Шитне, его братьям. Однако им пришлось выдержать страшную борьбу. Народ хотел протащить по улицам тело маркиза, как он это проделал с телами Флесселя и де Лоне.

Маркиза поспешно похоронили в церкви Сен-Жан-ан-Грев, в то время как национальная гвардия сдерживала у дверей церкви толпу.

Одна из фраз в памятной записке Фавраса служит страшным обвинением против графа Прованского.

Вот эта фраза:

«Я не сомневаюсь в том, что какая-то невидимая рука присоединилась к моим обвинителям, чтобы преследовать меня. Но это не столь уж важно! Мне назвали этого человека, и мой взор последует за ним повсюду: он выступил моим обвинителем, и я не жду с его стороны угрызений совести. Бог-отмститель возьмет меня под свою защиту, по крайней мере я на это надеюсь, ибо никогда, никогда преступления подобного рода не остаются безнаказанными».

Маркиза де Фаврас, заключенная в тюрьму Аббатства, оставалась там вплоть до казни мужа, хотя против нее самой не было выдвинуто никаких обвинений.

Выше мы выделили слово «повешение».

И в самом деле, повешение дворянина стало большим новшеством; оно явилось проведением в жизнь указа Национального собрания, датированного 21 января 1790 года и провозгласившего всеобщее равенство в отношении казни.

Это заседание Национального собрания было достаточно любопытным для того, чтобы мы посвятили ему несколько строк.

III

Заседание 21 января 1790 года. — Дюпор и Робеспьер. — Доктор Гильотен. — Его машина. — Смех в Национальном собрании. — Песенка. — Попурри. — История гильотины. — Древность подобного устройства. — Маршал де Монморанси. — Указ от 3 июня 1791 года. — Смертные казни. — Триумф Гильотена. — Отмена права помилования. — Утро 17 апреля 1792 года. — Пинель, Кабанис. — Подрядчик Гидон. — Сансон. — Господин Парижский. — Доктор Луи. — Гражданин Жиро. — Три трупа. — Все рукоплещут неудачно закончившемуся испытанию. — Первый человек, казненный на гильотине. — Людовик XVI вносит исправление в ее механизм.

«НАЦИОНАЛЬНОЕ СОБРАНИЕ.

Заседание 21 января 1790 года.

После передачи патриотических даров беднякам и зачтения приветственных обращений, среди которых выделялось то, что было составлено патриотически настроенными гражданами Гренобля, депутаты заслушали доклад в отношении таможенных пропускных свидетельств, каковые Собрание не сочло уместным обсуждать.

Затем возобновились прения по поводу внесенной г-ном Гильотеном резолюции о смертных казнях, и были утверждены следующие положения.

Наказуемые действия одного и того же вида должны караться казнью одного и того же вида, каковы бы ни были положение и звание виновных.

Поскольку наказуемые действия и преступления носят личный характер, казнь виновного и позорящие приговоры в отношении кого-либо не приносят никакого позора его семье. Честь тех, кто принадлежит к ней, никоим образом не запятнана, и все они по-прежнему должны быть допущены к любого рода профессиям, должностям и чинам.

Решение о конфискации имущества приговоренного не может быть принято ни в коем случае.

Тело казненного передадут его семье, если она потребует этого. В любом случае будет позволено похоронить его обычным порядком, и ни в какие реестры не будут внесены записи о роде его смерти».

(«Парижские революции» Прюдома. —

Заседание 21 января 1790 года, в четверг.)

Разве не любопытно, что именно 21 января 1790 года было провозглашено всеобщее равенство в отношении смертной казни, равенство, которому король, одобривший и подписавший этот указ, был вынужден подчиниться три года спустя, день в день?

Разве не любопытно также, что двумя депутатами, восставшими против смертной казни, были Дюпор и Робеспьер?

Свое мнение эти ораторы обосновывали следующим образом:

1° общество не имеет права предавать смерти ни одного из своих членов, каким бы преступным и опасным он ни был;

2° смертная казнь не является самым тяжелым из всех наказаний.

Что же касается способа, каким следует совершать смертную казнь, то, по всей вероятности, это надлежит делать с помощью машины, изобретенной доктором Гильотеном.

Вот уже во второй раз имя доктора Гильотена было у всех на слуху.

В первый раз это произошло в тот день, когда он предложил Зал для игры в мяч в качестве помещения, где можно было провести заседание Национального собрания.

Там была произнесена клятва, которой предстояло убить королевскую власть.

Во второй раз он предложил ввести в употребление гильотину.

То было орудие, которому предстояло убить короля.

Самое удивительное состоит в том, что Гильотен, опытный практикующий врач, был дежурным придворным медиком.

Уже долгое время Гильотен трудился над созданием своей машины: его навязчивая идея состояла в том, чтобы научиться отнимать у человека жизнь, не причиняя ему боли.

И теперь он пребывал в убеждении, что ему это удалось.

В карманах у него находился целый набор миниатюрных машин такого рода, причем разных размеров, и с их помощью, находясь в гостях у друзей, он отрубал головы куклам того или иного роста.

От рвения он перешел к одержимости.

— Посредством моей машины, — воскликнул он на заседании 1 декабря 1789 года, — я снесу вам голову в мгновение ока, и вы не испытаете при этом никакого страдания, разве что почувствуете легкий холодок на шее!

Понятно, что подобное утверждение вызвало недоверие у многих депутатов.

В Национальном собрании поднялся смех.

Сколь многим из тех, кто смеялся тогда, предстояло в свой черед испытать на себе машину доктора Гильотена и ощутить тот легкий холодок, какой она оставляет на шее!

Нет ничего удивительного в том, что в то самое время, когда Национальное собрание потешалось над предложением доктора Гильотена — хотя и одобрив его, заметьте! — нашлись шутники, высмеивавшие доктора и его машину в своих песенках.

В ту пору существовали две газеты, высмеивавшие все, что происходило в Париже; одна из них носила название «Новая газета», другая — «Деяния апостолов».

Они высмеивали и гильотину.

Вот песенка, позаимствованная нами из «Деяний апостолов»; ее распевали на мотив менуэта Экзоде:

Доктор Гильотен,

Ученых комитетов член,

Политик преотличный,

Дошел до мысли странной,

Что вешать негуманно

И непатриотично.

Иную казнь тотчас

Задумал он для нас:

Помягче, понежней,

Без мыла и веревки,

Без долгой подготовки,

А заодно без палачей.

Вотще кричат газеты,

Что просто зависть это:

Приспешник, мол,

Одной из школ

Адептов Гиппократа

Похвастаться затеял вдруг,

Что убивать готов без мук

И смерти он за брата.

Как римлянин, суров,

Он не жалел своих трудов

И с головою в дело влез,

Советников из знатоков избрав —

Таких, как Шапелье, Барнав,

Ну и Журдан-Головорез.

К вопросу подойдя научно

И поработав саморучно,

Он одарил народ машиной:

Легко убьет она немало нас,

И, верно, в должный час

Ее окрестят гильотиной!

Ну а теперь песенка из «Новой газеты». Ее исполняли на манер попурри:

(На мотив «Подвластен королю Париж всегда».)

Славный доктор Гильотен

Любовью к ближнему давно

Захвачен в крепкий плен,

И в мыслях у него одно.

Хоть с виду он и неказист,

К трибуне скоро подбежал,

Держа в руке бумаги лист,

И начал речь как либерал.

Он предложил,

По сути, чепуху

И в две минуты уложил

Все то, что было на слуху,

Но странным поведеньем

И выспренностью слов

Снискал он одобренье

Пяти-шести глупцов.

(На мотив «Сельской любви».)

«В премудрости своей

Вы, господа, постановили,

Чтоб все грехи людей

Равны перед законом были.

Мой замысел замешан,

Поверьте, на любви: ведь

Так жестокосердно вешать

И так мучительно висеть!»

(На мотив «Баронессы».)

«Ну как нам поступить,

Когда почтенный человек, не фат,

Во гневе умудряется убить

Того, кто был ему как брат?

Ну как нам поступить?»

(На мотив «Пятнадцатилетнего влюбленного».)

«Но я народ в беде не кину:

Перечитав немало книг,

Придумал я машину,

Что головы лишает вмиг!»

(На мотив «Когда предстало море Красное глазам…»)

«Удар получишь,

Не успев моргнуть,

И не увидишь

Лезвия ты жуть.

Упрятан сбоку рычажок,

Его потянем… Скок!..

Нож падает…

Вжик!..

Нож бьет…

Вмиг!..

Нож падает,

Нож бьет

И отделяет голову от шеи.

Нет, право, ничего честнее!»

Как видим, крайне прискорбно для бедного маркиза де Фавраса, что эта филантропическая машина, одобренная Национальным собранием, еще не была в употреблении к моменту его казни.

Проследим вкратце за историей гильотины. Прежде чем гильотина восторжествовала над своими противниками, ей, как и всем новым изобретениям, пришлось преодолеть много трудностей.

Гильотина — ибо название, которое дал ей в своей песенке бедняга Сюло, главный редактор газеты «Деяния апостолов», за ней сохранилось, — гильотина, повторяем, вовсе не была изобретением г-на Гильотена, и, если бы история Средних веков представала в сознании его критиков образца 1790 года такой же, какой она представляется его критикам образца 1850 года, г-на Гильотена безусловно обвинили бы в плагиате.

Что поделать! Каким бы богатым ни было воображение человека, ему трудно не позаимствовать что-либо у воображения его предшественников, а люди всегда были необычайно изобретательны по части орудий смертной казни.

Нечто похожее на гильотину обнаруживают в Шотландии, Германии, а прежде всего в Италии, где история орудия казни под названием mannaja теряется во мраке веков.

Маршал де Монморанси, этот достославный мятежник, узнанный его врагами, ибо, после того как он поверг шестерых из них, у него еще достало сил убить седьмого, маршал де Монморанси был казнен в Тулузе с помощью машины, которая, если верить Пюисегюру, имела большое сходство с изобретением доктора Гильотена.

«В этих краях, — говорит историк, — используется бочарный топор, помещенный между двумя деревянными столбами; когда голова ложится на колоду, веревку отпускают, топор падает и отделяет голову от тела».

Заметим, что лишь 3 июня 1791 года, то есть за восемнадцать дней до бегства короля, машина г-на Гильотена была окончательно одобрена Национальным собранием.

Вот текст этого указа:

«Статья I. Наказания, к которым могут быть приговорены обвиняемые, признанные судом виновными, таковы:

смертная казнь,

кандалы,

заключение в тюремный замок,

одиночное заключение,

содержание под стражей,

изгнание,

поражение в правах,

выставление к позорному столбу.

Статья II. Смертная казнь должна состоять исключительно в лишении жизни, и никаких пыток по отношению к осужденным применять нельзя.

Статья III. Всех осужденных на смерть должны обезглавливать».

В тот момент, когда Национальное собрание приняло решение о том, что всякого осужденного на смерть следует обезглавливать, машине доктора Гильотена был обеспечен триумф.

Четвертого июня Национальное собрание отняло у короля право помилования.

Но это было еще не все: прошло голосование по вопросу смертной казни.

Осужденному на смерть следовало отсекать голову.

Отсечение головы следовало производить с помощью машины доктора Гильотена.

Осталось изготовить такую машину и испытать ее.

При всей приверженности человеколюбивого врача к своему изобретению и при всем его доверии к такому роду казни он не мог испытать эту машину на себе.

Тем не менее испытать ее было необходимо.

И вот что он придумал.

Однако, дабы наши читатели стали свидетелями задуманного зрелища, нам следует впустить их в один из дворов Бисетра.

Впустим мы их туда, если они этого пожелают, 17 апреля 1792 года.

Теперь семь часов утра. Капает мелкий дождик, а тем временем пять или шесть плотников, которыми руководит мастер, сооружают в этом дворе какую-то машину незнакомой и странной формы.

Это была деревянная площадка, на которой высились два столба высотой в десять-двенадцать футов.

Столбы были снабжены пазами, по которым, стоило только открыть некую пружинную защелку, скользил и свободно падал вниз под действием собственного веса, многократно увеличенного дополнительным грузом, резак в виде полумесяца.

Между столбами было устроено небольшое раздвижное окошко; две створки окошка, сквозь которое человек мог просунуть голову, соединялись, кольцом охватывая ему шею.

Кроме того, там имелась откидная доска, которая в нужный момент могла мгновенно занять горизонтальное положение на уровне этого окошка.

Взглянув на забранные решетками оконные проемы, пробитые в четырех стенах, образующих этот двор, можно было увидеть бледные и встревоженные лица нескольких зрителей, чьи взоры были устремлены на все еще сооружавшуюся машину.

То были узники, разбуженные ударами молотка.

В тюрьме сон у заключенных некрепкий, и теперь они глядели в окна, пытаясь понять, что за неожиданное событие готовится в этом дворе.

Во двор один за другим вошли несколько человек и, невзирая на начавшийся дождь, стали с любопытством разглядывать строившуюся машину.

Среди них выделялись прежде всего доктор Филипп Пинель и знаменитый Кабанис, на чьих руках за две недели до этого скончался Мирабо.

Присутствующие, само собой разумеется, попросили разъяснений у плотничьего мастера, которого звали Гидон, и он, следует сказать, поспешил дать эти разъяснения, проявляя отменную вежливость.

Метр Гидон старательно разъяснил достоинства машины, к которой он явно питал особое расположение и которую со смехом называл барышней, поскольку, по его словам, она была девственницей.

В углу двора особняком держалась другая группа, состоявшая из четырех человек.

Они были очень скромно одеты, и на волосах у них не было пудры.

Главным среди этих четырех человек выглядел господин лет пятидесяти или пятидесяти пяти, высокого роста, с доброжелательной улыбкой и открытым лицом.

Звали его Шарль Луи Сансон. Он родился 15 февраля 1738 года и с двадцати лет, вначале под руководством своего отца, исполнял обязанности парижского палача.

Тремя другими были его сын и два подручных.

Присутствие господина Парижского, как называли тогда заплечного мастера департамента Сены[1], наделяло страшным красноречием вышеупомянутую машину, которая с этого времени говорила без всяких подсказок.

Итак, как было сказано, палач, его сын и два помощника составляли отдельную группу, никоим образом не смешивавшуюся с другими присутствующими.

Около восьми часов утра у решетчатой ограды появились два человека, перед которыми ворота распахнулись.

Один из них, лет семидесяти, бледный, страдающий болезнью, от которой ему предстояло вскоре умереть, был доктор Луи, дежурный врач короля.

Другой — изобретатель достославной машины, гражданин Жозеф Игнас Гильотен.

Они оба подошли к плотникам: Луи — медленно, а Гильотен — с живостью, составлявшей приметную сторону его личности.

Гильотен, явно восхищенный тем, как метр Гидон воплотил его замысел, поинтересовался у мастера, сколько может стоить такое орудие.

— Сказать по чести, — ответил Гидон, клявшийся так всегда, — я не могу отдать его дешевле, чем за пять тысяч пятьсот франков.

— Ого! — воскликнул Гильотен, несколько ошеломленный такой суммой. — Мне кажется, что это дороговато.

— Так ведь это не такое изделие, как все прочие, — ответил Гидон.

— И в чем же отличие этого изделия от прочих?

— Сказать по чести, такого рода работы вызывают у рабочих отвращение.

— Надо же, — подойдя к доктору Луи, промолвил один из присутствующих, — а вот у меня на примете есть мастер, неделю тому назад предложивший мне соорудить точно такую же машину за шестьсот франков.

Гильотина упала в цене: какой-то человек отыскал гильотину, стоившую на четыре тысячи девятьсот франков дешевле, чем у метра Гидона, — от такого не следовало отказываться.

Этот человек, гражданин Жиро, был архитектором города Парижа.

Как нетрудно понять, между метром Гидоном и гражданином Жиро завязался весьма горячий спор.

Тем временем в ворота постучали, и во двор впустили небольшую ручную тележку.

— О, вот это мы и ждали! — радостно воскликнул доктор Гильотен.

В тележке лежали три мешка, а в каждом мешке было по трупу, присланному управлением богаделен.

Палач, его сын и два помощника завладели одним из этих трупов и уложили его на откидную доску гильотины.

Затем кто-то из них нажал на пружинную защелку.

Защелка сработала, резак устремился вниз со скоростью молнии, и голова трупа, отделенная от тела, покатилась по мощеному двору.

Гильотен радостно закричал.

Что же касается гильотины, то теперь ее можно было называть мадам, ибо она только что утратила свою девственность.

Раздались редкие аплодисменты.

Доктор поклонился.

Второе испытание прошло с тем же успехом.

Однако во время третьего испытания резак скользил плохо и падал с перекосом. В итоге голова оказалась отрублена всего лишь на три четверти, и пришлось доводить дело до конца, отрезая ее с помощью ножа.

Это незначительное происшествие, которое приписали причине, не зависящей от изобретателя и машины, по счастью не навредило ни ему, ни ей. Кабанис, придя в восторг, составил доклад и написал письмо генералу Лафайету, призывая его принять все меры для того, чтобы зеваки не испортили машину.

Со своей стороны, капитан национальной жандармерии, не имевший возможности присутствовать на испытании, о котором мы только рассказали, письменно обратился к городским властям, спрашивая, нельзя ли, ввиду нетерпения народа, учинить смертную казнь в ближайший понедельник.

Ходатайство этого достойного должностного лица было удовлетворено, и 25 апреля 1792 года голова Жака Никола Пелетье, приговоренного к смерти за грабеж и убийство, упала с плеч на Гревской площади.

Мы отметили здесь имя человека, которого первым казнили на гильотине, и надеемся прожить достаточно долго для того, чтобы отметить в наших исторических сочинениях имя человека, которого казнят на ней последним.

Выше было сказано, что во время третьего испытания нож гильотины, выполненный в форме полумесяца, выполнил свою работу лишь на три четверти.

Скажем теперь, каким образом в конструкцию ножа было внесено изменение, придавшее орудию смертной казни совершенство, которым оно отличается сегодня.

Король Людовик XVI слышал об испытании, происходившем во дворе Бисетра, и от него не смогли утаить затруднение, с которым столкнулся доктор Гильотен.

Король, как мы уже говорили, был довольно хорошим механиком, а главное, весьма умелым слесарем.

В очередной раз встретившись с доктором Луи, он тотчас же попросил старого врача разъяснить ему устройство машины, испытанной в Бисетре.

Доктор Луи взял перо и с грехом пополам сделал чертеж механизма.

Король внимательно изучил чертеж и, дойдя до ножа, произнес:

— Изъян — вот здесь: нож, вместо того чтобы иметь форму полумесяца, должен быть сделан в виде треугольника и резать наискось, подобно пиле.

И, дабы придать сказанному наглядность, Людовик XVI в свой черед взял перо и изобразил нож таким, каким он должен был быть в его понимании.

Девять месяцев спустя голова несчастного Людовика XVI пала под ударом ножа, который он нарисовал собственной рукой.

IV

Взгляд назад. — Смерть Иосифа II. — Император Леопольд II. — Красная книга. — Молва. — Придворные пытаются сохранить свои богатства. — Настойчивые просьбы Национального собрания. — Король уступает. — Ограничения, которые он выставляет. — Господин Неккер, г-н де Монморен и комиссары. — Внешний вид Красной книги. — Общий итог расходов, внесенных в нее со времени восшествия Людовика XVI на престол. — Долги графа д'Артуа. — Имущество духовенства. — Массовая эмиграция. — Мирабо Младший. — «Утренняя звезда». — Возвращение герцога Орлеанского. — Байи. — Всеобщая федерация. — Королева. — Опасения Мирабо. — Прения по поводу права объявления войны. — Предательство. — «Грандиозный заговор». — Барнав.

Мы позволили себе устремиться вслед за страшной машиной доктора Гильотена и вместе с ней сделали шаг в будущее. Ну а теперь опустим перед собой завесу будущего и вернемся к 19 февраля 1790 года, то есть к дате казни несчастного Фавраса.

На другой день, 20 февраля, умер император Иосиф II, брат королевы. Императорский престол он оставил Леопольду II.

Пятого февраля Национальная ассамблея, начавшая вмешиваться в дела короля, требует ознакомить ее с Красной книгой.

Мы говорили о том плачевном положении, в каком оказались финансы Франции. Мы говорили о том, во сколько ей обошлись г-жа де Шатору, г-жа де Помпадур, г-жа дю Барри, Олений парк, г-жа Жюль де Полиньяк и г-жа Диана де Полиньяк, г-н де Куаньи, г-н де Водрёй и все царедворцы, жившие за счет королевской власти.

То, что мы говорили, совершенно достоверно, ибо пресловутая Красная книга опубликована и все эти сведения позаимствованы нами из нее. Однако в то время, к которому мы подошли, в то время, когда ни один нечестивый взгляд еще не осмеливался коснуться официальных документов этого страшного дефицита, ничего определенного не знал никто.

Все понимали лишь, что на протяжении последних двадцати лет министры использовали Францию как неисчерпаемый рудник и что фавориты, пребывая в убеждении, что подобная расточительность не может продолжаться вечно, или опасаясь, что какой-нибудь министр, оказавшийся честным человеком, однажды вынудит их вернуть полученное ими золото, всеми возможными средствами укрывались от такого возврата.

И в самом деле, одни обращали свои пенсионы в капиталы, оплачиваемые королевской казной; другие заставляли принимать эти пенсионы как наличные средства в многочисленные государственные займы, которые в те времена были предметом обсуждения. Третьи, наконец, доходили в своей наглости до того, что принимали на себя обязательства по таким займам и, ничего не выплатив, пользовались при этом процентами с сумм, которые были ими обещаны, — только и всего. Никто не знал, где искать следы всех этих хищений, как вдруг, наконец, стало известно, что существует некая особая ведомость, в которую были внесены все такие бесстыдные траты, и что эта ведомость называется Красной книгой.

В начале настоятельные просьбы Национального собрания ознакомить его с этой книгой были безрезультатными; однако, поскольку Национальное собрание проявляло тем большую настойчивость, чем сильнее оно ощущало сопротивление, король в итоге уступил.

Было договорено, что он ознакомит с Красной книгой комиссаров, которых пришлет к нему Национальное собрание, но при условии, что они не будут расследовать траты, относящиеся к предыдущему царствованию.

Будучи благочестивым внуком, Людовик XVI не хотел позволять поднимать саван, обнажая язвы Людовика XV.

Впервые возможность ознакомиться с этой знаменитой ведомостью была предоставлена комиссарам 15 марта, после полудня, в кабинете у г-на Неккера и в присутствии г-на де Монморена.

Но, как и было условлено, комиссары ограничились изучением расходов Людовика XVI; часть ведомости, имевшая отношение к царствованию Людовика XV, была опечатана посредством бумажной ленты.

Красная книга состояла из ста двадцати двух листов и была переплетена в красный сафьян; для ее изготовления использовали голландскую бумагу превосходной выделки, произведенную на мануфактуре Д. и К. Блау. Рассматривая эту бумагу на просвет, можно было прочитать совершенно неподходящий девиз, нанесенный на нее в виде водяного знака и замаранный тем, что было написано на обеих ее сторонах:

«Pro Patria et Libertate[2]».

Десять первых страниц заключали в себе расходы, относящиеся к царствованию Людовика XV, и, как мы уже говорили, были опечатаны; следующие тридцать две содержали расходы, приходящиеся на царствование Людовика XVI, а все остальные страницы были еще чистыми.

Первой записью, датированной 19 мая 1774 года, регистрировалась раздача двухсот тысяч ливров беднякам по случаю смерти короля Людовика XV.

Последняя запись, датированная 16 августа 1789 года, касалась суммы в семь тысяч пятьсот ливров, израсходованных на четверть пенсиона г-жи д’Оссён.

Общая сумма денежных средств, внесенных в Красную книгу, денежных средств, заимствованных — и это помимо пенсионов и апанажей короля и принцев — из королевской казны с 19 мая 1774 года по 16 августа 1789 года, достигла устрашающей величины, составив двести двадцать семь миллионов девятьсот восемьдесят пять тысяч пятьсот семнадцать ливров.

Часть этой суммы являлась долгами графа Прованского и графа д’Артуа, которые дважды оплачивал король и которые составляли в общей сложности двадцать восемь миллионов триста шестьдесят четыре тысячи двести одиннадцать ливров.

Углубляясь в эту бездну, депутаты одновременно выставили на продажу имущество духовенства, оцененное в четыреста миллионов ливров; одни только городские власти Парижа купили его на двести миллионов.

Это имущество послужило обеспечением выпуска бумажных денег, введенных Национальным собранием.

Как если бы уже всем было понятно, что будущее становится все более неясным, депутаты продолжали эмигрировать, как, со своей стороны, это делала знать. Мы уже сообщали о бегстве Лалли и Мунье. Вскоре к ним присоединился Мирабо Младший; он так торопился уехать и уехал в такой тревоге, что прихватил с собой знаменные ленты полка, которым он командовал, и потому его прозвали Рикетти-Лентой.

И потому одна из тогдашних газет, «Утренняя звезда, или Изречения госпожи Верт-Аллюр», досадует:

«Каждый день, — говорит бывшая монахиня, — какой-нибудь член Национального собрания, то ли под предлогом болезни, то ли ссылаясь на дела, просит предоставить ему отпуск. Тысяча чертей! Когда так ведут себя женщины, их называют ветреными. Женщина, которая хоть сколь-нибудь нарушит супружескую клятву, будет обесчещена по прошествии десяти месяцев, а зачастую и раньше; однако представители нации, французские законодатели, не краснеют, забывая о знаменитой клятве в Зале для игры в мяч!»

Правда, 5 июня, в то время как депутаты разбегаются, герцог Орлеанский возвращается во Францию. В тот день, когда он появляется в Национальном собрании, Байи предлагает план грандиозного празднества Всеобщей федерации, и депутаты восторженно голосуют за этот план.

Не для того ли, чтобы противостоять возвращению принца, своего врага, высокомерная Мария Антуанетта сделала шаг навстречу человеку, которого она презирает и ненавидит всеми силами души и которого зовут Мирабо?

Бедная королева! Дело в том, что народ совершенно отвернулся от нее; дело в том, что, когда в Национальном собрании стоял вопрос о том, чтобы нанести ей визит с поздравлениями по случаю Нового года, депутаты, как ей стало известно, обсуждали, как следует к ней обращаться: ваше величество, королева или просто сударыня; дело в том, что изучение Красной книги, как ей было понятно, разорвало последние связи, еще удерживавшие подле нее несколько последних сердец.

Бедная женщина! Как же велико должно было быть ее отчаяние, если она повернулась лицом к Мирабо.

Но, при всем расположении Мирабо к монархии, ибо в глубине сердца он являлся аристократом, на душе у него было неспокойно; Мирабо, которому хорошо заплатил герцог Орлеанский, полагал, что уж если продаваться королю, то продаваться следует дорого, и задумывался над тем, что в то самое время, когда двор обратился к нему со своими предложениями, этот же двор передал Национальному собранию пресловутую Красную книгу.

Разве можно было быть уверенным в том, что рано или поздно какая-нибудь Черная книга, в которую внесут его договор с монархией, не будет доверена трем комиссарам, как это только что произошло с Красной книгой?

И потому, вместо того чтобы продаваться королю, Мирабо скорее предпочел бы довериться королеве.

К тому же Мирабо начал терять свою популярность. Чтобы восстановить свое прежнее влияние на Национальное собрание, ему нужны были могучие удары тех молний, какие он один умел метать. В это время Париж был сильно озабочен вопросом о войне. Франция протянула руку помощи Бельгии, а точнее, Бельгия обратилась за помощью к Франции, и Англия встревожилась.

Ирландец Бёрк, ученик иезуитов из Сент-Омера, произнес в английской Палате общин страшную обличительную речь против Революции.

Англия оставила Бельгию императору Леопольду и вознамерилась затеять ссору с Испанией.

Король уведомил Национальное собрание, что он вооружил четырнадцать линейных кораблей.

Речь шла о том, чтобы выяснить, кому впредь должна принадлежать инициатива войны.

Будет это правом короля или Национального собрания? Споры длились четыре дня.

Мирабо ждал четыре дня, прежде чем взять слово.

На четвертый день он поддержал притязания двора в его противостоянии с патриотами.

Это предательство — а именно так расценили речь Мирабо — подняло против него страшную бурю.

У выхода из Национального собрания его поджидали два человека: один из них показал ему веревку, а другой — два пистолета.

Мирабо пожал плечами.

На другой день, направляясь в Национальное собрание, Мирабо всюду на своем пути слышал крики: «Раскрыта великая измена графа де Мирабо!»

Барнав, величайший из адвокатов, поднялся на трибуну и, набросившись на Мирабо, затеял с ним рукопашную схватку. Мирабо счел его выступление чересчур длинным, вышел из зала заседаний и направился в сад Тюильри поухаживать за г-жой де Сталь.

Затем он вернулся в Национальное собрание и, вдохновленный, как всегда, опасностью, начал блистательную речь.

— О, я прекрасно знал, — воскликнул он, — что от Капитолия до Тарпейской скалы не так уж далеко!

Он стоял уже на краю этой скалы, и достаточно было толкнуть его, чтобы он упал в пропасть. Однако после произнесенной им великолепной речи никто уже не осмелился поднять на него руку, и колосс устоял.

Именно после того, как Мирабо пожертвовал своей популярностью в пользу двора, королева решилась увидеться с ним.

Королева находилась в это время в Сен-Клу, и надзор за ней там был менее строгим, чем в Тюильри. Вместе с королем она отваживалась иногда на прогулки в карете, удаляясь на три или четыре льё от замка. Означает ли это, что уже тогда они готовили себя к бегству в Варенн? Возможно.

Само собой разумеется, принять Мирабо в замке королева не могла; она велела уведомить графа, что будет ждать его в самой высокой точке заповедного парка, в беседке, увенчивавшей сад Армиды.

Мирабо приехал верхом; стоял конец мая. Мирабо был уже болен той болезнью, от какой ему предстояло умереть: он страдал от того, что народ охладел к нему; к тому же столько любовных бурь отбушевало в этом переполненном сердце, столько политических гроз отгрохотало в этом кипящем мозгу, что колоссу вполне было позволено согнуться под действием того и другого урагана.

Королева, все еще красивая, все еще надменная, внешне еще сильная, но совершенно сломленная изнутри; королева, на чьих щеках, покрытых синевой, днем не могли исчезнуть следы ночных слез; королева, тоже больная, и больная тем страшнее, что ей-то предстояло жить; королева, которая уже так настрадалась, теперь готовилась страдать сильнее, чем когда-либо прежде, ибо ей нужно было улыбаться Мирабо!

В этой встрече для нее был момент неожиданности; тем не менее, когда она оказалась лицом к лицу с этим страшным другом, она ожидала увидеть если и не льва — ибо ей не хотелось оказывать честь депутату из Марселя, сравнивая его с царем зверей, — то нечто похожее на медведя, кабана или бульдога.

Вместо этого она увидела безукоризненного, отменно учтивого дворянина и не могла понять, как такая бешеная энергия сочетается с такой утонченной изысканностью.

Они оставались вместе целый час.

Никто не может повторить то, что было сказано во время этой встречи с глазу на глаз; один лишь Бог, перед лицом которого обсуждают жизнь и смерть королевств, один лишь Бог был свидетелем этого тяжелого разговора, а то, что г-жа Кампан узнала из уст королевы, было лишь тем, что та пожелала обронить.

Нетрудно, однако, догадаться, что встреча эта оказалась бесполезной и ни к чему не привела. Каждый из собеседников говорил на своем языке, непонятном другому, и, когда настал момент расставания, каждый остался в том кругу, какой он заранее очертил вокруг себя.

Известно лишь, причем со слов королевы, что в ту минуту, когда им предстояло расстаться, Мирабо, обращаясь скорее к женщине, чем к королеве, сказал ей:

— Ваше величество, когда ваша августейшая мать оказывала кому-нибудь из своих подданных честь, одаряя личной с ней встречей, она никогда не отпускала его, не подав ему руку для поцелуя.

Королева протянула Мирабо свою руку, холодную и белую, как слоновая кость, и Мирабо припал губами к королевской руке.

Мирабо с его головой, исполненной пламени, с его сердцем, исполненным поэзии, этого поцелуя было достаточно; ему показалось, что он получил великую милость от той, которой следовало бы, если бы она умела сгибать колени, пасть к его ногам и просить у него пощады. Он поднял голову и голосом, исполненным уверенности в собственной силе, произнес:

— Ваше величество, этот поцелуй спасет монархию!

Увы, он ошибался! Монархия находилась уже на столь крутом склоне, что даже у Мирабо, каким бы гигантом он ни был, не было возможности остановить ее в этом падении.

А кроме того, эта женщина, которая приняла его по настоянию Ламета, эта женщина, которая по просьбе Мирабо подала ему руку для поцелуя, эта женщина, пользуясь той самой рукой, которой только что коснулись его губы, по возвращении в замок Сен-Клу написала в Германию г-ну фон Флаксландену:

«Я использую Мирабо, однако в отношениях, которые я завязываю с ним, нет ничего серьезного».

Напомним читателю, что депутаты проголосовали за проведение праздника Федерации.

Церемония была назначена на 14 июля 1790 года, то есть приурочена к годовщине взятия Бастилии. Местом ее проведения наметили Марсово поле.

Девятнадцатого июня Анахарсис Клоотс, прусский барон, которому позднее предстояло принять звание оратора человеческого рода, потребовал, чтобы патриоты всех наций могли присутствовать на этом торжестве. Разумеется, такая возможность была им предоставлена; более того, удивительный патриот, которого звали Александр Ламет, воскликнул:

— Неужто вы, граждане, принимая посланцев Эльзаса и Франш-Конте, потерпите, чтобы они видели на наших городских площадях фигуры своих предков, закованных в цепи у ног наших королей? Я требую, чтобы эти символы рабства были убраны, а сопутствующие им тщеславные надписи стерты.

Понятно, что это предложение было принято.

Пример оказался заразительным, и потому, используя прием своего друга Александра Ламета, маркиз де Ламбель воскликнул в свой черед:

— Сегодня настал день опустить в могилу тщеславие: я требую упразднить все титулы герцогов, графов, виконтов и маркизов!

Фраза была построена не совсем по-французски, но в тот день она оказалась уместна и снискала огромный успех. Барнав и Лафайет поддержали это предложение; Ноайль и Лепелетье высказались в том же духе, а герцог де Монморанси заметил, что следует предать забвению семейные гербы, и принес в жертву свой золотой гербовый щит с красным крестом, украшенный шестнадцатью лазурными орлятами без ног и клюва.

И тогда, под всеобщие восторженные крики, Национальное собрание приняло указ, навсегда отменявший во Франции наследственное дворянство, а также титулы «ваше высочество» и «ваше превосходительство».

Помимо того, этим же указом гражданам запрещалось брать себе какое-либо иное имя, кроме семейного.

Так что с этого времени не было больше графа де Мирабо и маркиза де Лафайета, а были всего лишь г-н Рикети и г-н Мотье.

Именно тогда Камиль Демулен, причислив короля к разряду обычных граждан, назвал его г-ном Капетом.

Любопытно, что интересы этой знати, которая сама отказалась от своих титулов, отстаивал один лишь аббат Мори, сын сапожника.

Заметим, что, отменив наследственность чести, Национальное собрание отменило одновременно и наследственность стыда: знатность отца не приносила более чести сыну, но и казнь преступника не пятнала более его семью.

Тем временем федеративное движение набирало силу.

Возможно, ничто и никогда не проникало в недра Франции глубже, чем этот призыв Парижа, обращенный к провинции.

Якобинцы, имеются в виду первые якобинцы, — позднее, когда мы откроем двери политических клубов, чтобы впустить туда наших читателей, мы скажем, в чем состояло различие между первыми и вторыми якобинцами, — так вот, якобинцы говорили:

— Праздник Федерации укрепит королевскую власть во Франции.

Роялисты же заявляли:

— Приводить эти грубые толпы в Париж в высшей степени неблагоразумно. Это чревато страшными драками, грабежами, побоищами и поджогами.

Между тем и роялисты, и якобинцы были слепцами!.. Они не видели того, что происходило в действительности, а тем более того, что должно было произойти.

Одни надеялись, что наплыв людей будет менее значительным, чем все говорили: день празднества был весьма близок, а некоторые департаменты находились очень далеко. Как смогут эти бедные люди проделать пешком подобное расстояние?

Другие не взяли в расчет энтузиазма, того энтузиазма, который, подобно вере, сдвигает горы; бремя путевых издержек было возложено на местные власти, люди устраивали складчину, богатые платили за бедных, многие отдавали все, что у них было: хлеб, деньги, одежду; все двери стояли нараспашку, гостеприимство превращало каждый дом в бесплатную гостиницу, вся Франция стала не чем иным, как одной семьей; никогда крестовый поход одиннадцатого или двенадцатого веков не являл собой подобного зрелища, даже в то время, когда принцесса Анна Комнина говорила: «Неужто Запад сорвался с места, чтобы ринуться на Восток?!»

Люди шли под прекрасным летним солнцем, шли без передышки, мужчины несли на руках детей, юноши поддерживали стариков; каждый принимал участие в грандиозном совместном пении, позволявшем не считаться с дорожной усталостью; все распевали:

Слышишь, кругом повторяет народ:

«Дело пойдет, и пойдет, и пойдет!»

Новый закон справедливо рассудит,

Все по евангельской мудрости будет:

Тех, кто высо́ко, падение ждет,

Те, кто унижены, выйдут вперед.

Дело пойдет, и пойдет, и пойдет![3]

Первые волны этого огромного людского прилива начали биться о стены Парижа в то время, когда стало ясно, что пространство, которое должно было вместить пришедших, еще никоим образом не было подготовлено.

Трудиться туда отправили тысячу двести рабочих.

Дело происходило 7 июля, а праздник был назначен на 14 июля; чтобы выполнить поставленную перед ними задачу, такому количеству рабочих понадобилось бы более трех лет.

Сделать это за оставшееся время было невозможно, однако Париж, этот великий творец света, заявил: «Я хочу, чтобы так стало», и так стало.

В течение семи дней Марсово поле — в том виде, какой оно имеет сегодня, с его выровненной ареной и окружающими ее склонами — в течение семи дней, повторяю, Марсово поле было подготовлено для проведения праздника Федерации.

Все население Парижа принялось за работу — от детей до стариков, от актеров до священников, от куртизанок до матерей семейства; представители всех классов общества, за исключением нескольких недовольных аристократов, слились в безграничной любви к родине, в святой общности чувств.

Праздник Федерации, который должен был, по мнению одних, укрепить королевскую власть в провинциях, а по мнению других, нарушить порядок в Париже, сплотил французскую нацию. Присоединяясь к этому великому целому, каждый осознавал себя его частицей; даже самые боязливые умы осознавали, что человеком является тот, кто желает им быть, и все дело заключается лишь в этом желании.

Более передовые умы видели в этом празднестве 14 июля нечто большее: они видели, что это протестное выступление не только одного народа, но и всех народов. Каждая страна была представлена на нем каким-нибудь изгнанником, и в тот момент, когда руки Лафайета, героя этого дня, были зацелованы не только губами его соотечественников, но одновременно и австрийскими, английскими и прусскими губами, государи, изгнавшие этих людей, втайне замышляли объявить нам войну.

В этот самый момент император Леопольд претворял данный замысел в реальность. Благодаря прямым переговорам с королем Пруссии и по соглашению с Англией и Голландией он без всяких дипломатических проволочек созвал конгресс в Рейхенбахе.

Внутри Франции, как мы видели, королевский двор занимался подкупом: он подкупил Мирабо и Сиейеса, а через них и Клуб 89 года. После обнародования Красной книги и ее издания король получил цивильный лист в двадцать пять миллионов, а королеве была установлена вдовья доля в размере четырех миллионов.

Наконец великий день настал; к этому времени все депутации прибыли в Париж.

Вся Франция откликнулась на призыв столицы.

На протяжении двух предыдущих недель погода была ненастной, землекопов заливали потоки воды, однако люди продолжали работать; 14 июля небо оставалось таким же дождливым, как и 13-го; ежеминутно проносились резкие порывы ветра, ежеминутно на головы людей обрушивались настоящие потоки дождя, и казалось, что Бог желает увидеть, до каких пределов может дойти терпение народа, а точнее, его упорство.

— А небо-то — аристократ! — весело говорили все.

И эта неослабная веселость помогала не считаться ни с какими трудностями, даже с дождем, вызывающим у французов такую неприязнь, что это побудило Петиона сказать: «Идет дождь, сегодня ничего не будет».

Невероятно, что французы способны работать с такой веселостью.

Сто шестьдесят тысяч людей могли рассесться на возвышениях Марсова поля, сто пятьдесят тысяч оставались на ногах, пятьдесят тысяч шествовали по самому полю и двести тысяч наблюдали за происходящим, расположившись, словно в амфитеатре, на склонах холмов Шайо и Пасси.

Встреча федератов происходила возле снесенной Бастилии. Дождь, как мы уже говорили, лил как из ведра, все промокли и многие умирали с голоду.

Они начали кричать:

— Хлеба! Вина!

Тотчас же все двери распахнулись, пропуская женщин с корзинами, полными еды, а из окон стали на веревках спускать бутылки и окорока.

Каждый смог выпить стакан вина и слегка закусить.

Наконец, все двинулись в сторону Марсова поля.

Посреди только что выровненной арены высился алтарь Отечества.

Перед Военной школой были в виде амфитеатра установлены скамьи, на которых предстояло сидеть королю и депутатам Национального собрания.

Народ, естественно, прибыл на Марсово поле раньше короля; по-прежнему лил дождь, и с этим дождем, способным расстроить праздник, следовало как-то бороться; это удалось сделать с помощью танцев и пения. Началась грандиозная фарандола, к которой непрерывно, по мере того как прибывали федераты, присоединялись все новые кольца.

Каждое кольцо составляли посланцы того или другого департамента, каждый круг — посланцы той или другой провинции.

Внезапно наступила полная тишина и танцы прекратились: прибыли король и королева.

Король вместе с депутатами Национального собрания расположился на скамьях, воздвигнутых для обеих верховных властей.

Королева заняла место на трибуне, куда за ней последовали несколько придворных, которые пережили горести и остались верны надежде.

Лафайет, сидя верхом на своей белой лошади, подъезжает к подножию трона, спешивается и выслушивает приказы короля.

Талейран, со своей двусмысленной улыбкой и хромой ногой, истинное лицо празднества, на котором со стороны народа все исполнены радости и прямодушия, а со стороны королевского двора — уныния и притворства, Талейран поднимается к алтарю среди двух сотен священников, опоясанных трехцветной перевязью и облаченных в белоснежные стихари.

Однако небо неумолимо: никогда еще дождь не падал такой плотной стеной.

Более ста тысяч женщин, облаченных в белые платья, промокли насквозь под этим ливнем. Дождь уродует все — шляпы, перья, прически, но это не имеет значения: ни одна из женщин не покидает праздника.

В этот день женщины согласны быть менее красивыми, лишь бы видеть и слышать то, что будет происходить.

К тому же у всех есть зонты: из окон Военной школы виден лишь один огромный разноцветный шелковый купол; но стоит дождю прекратиться на какое-то мгновение, и зонты тотчас же закрываются.

Играют двенадцать тысяч музыкантов, однако их не слушают; грохочет пушка, и ее гром слышат.

Она подает сигнал к началу богослужения.

Месса начинается и завершается при глубоком молчании полумиллиона человек.

Лафайету предстоит первому принести присягу.

Он поднимается по ступеням алтаря, держа в руке шпагу, и, прикоснувшись ее острием к дарохранительнице, от имени национальной гвардии громким голосом произносит:

— Мы клянемся вечно хранить преданность нации, закону и королю;

всей нашей властью поддерживать конституцию, принятую Национальным собранием и одобренную королем;

обеспечивать, в соответствии с законами, безопасность граждан и собственности, а также свободный оборот зерна и продовольствия внутри королевства, взимание государственных налогов, в какой бы форме они ни существовали;

сохранять единство со всеми французами посредством нерушимых уз братства.

При этих последних его словах над алтарем взвивается трехцветный флаг, раздаются пушечные залпы и им вторят продолжительные крики: «Да здравствует король! Да здравствует нация!»; сигнал всеобщей федерации подан.

И тогда в свой черед поднимается председатель Национального собрания.

— Клянусь, — произносит он, — хранить верность нации, закону и королю; всей моей властью поддерживать конституцию, принятую Национальным собранием и одобренную королем.

В ответ на эту вторую присягу снова звучат одобрительные возгласы толпы и грохот пушек; все старые солдаты, находящиеся в рядах федератов, обнажают шпаги и в едином порыве повторяют присягу, устремив клинки к алтарю Отечества.

Затем наступает очередь короля. Он будет приносить присягу, не сходя со своего места, он не будет приносить присягу на алтаре Отечества. Это боковой выход, который остается открытым для него в том случае, если он пожелает нарушить свою клятву.

Клянитесь громче, государь, громче! По крайней мере так, чтобы вас слышали все!

Но берегитесь, государь! Тучи расходятся, сквозь просвет между ними пробился луч солнца, Бог смотрит на вас, Бог слушает вас, и, если вы нарушите свою клятву, вам это дорого обойдется: где бы вы ни клялись, для Бога его алтарь повсюду!

Король простирает руку и произносит:

— Я, король французов, клянусь употреблять всю вверенную мне основным законом государства власть для того, чтобы поддерживать конституцию, принятую Национальным собранием и одобренную мною, и приводить в исполнение законы.

На этот раз все склоняются в поклоне, словно огромное поле луговых трав, гнущихся под ветром; на этот раз все внимают королю, на этот раз все сердца радостно бьются.

Затем, когда его голос смолкает, слышатся оглушительные возгласы ликования, снова взвиваются трехцветные флаги, грохочут пушки, бьют барабаны, из всех уст вырываются радостные крики, колышется лес поднятых кверху шпаг, гренадерские шапки взметаются в воздух на концах штыков, все тянут друг к другу руки и обмениваются рукопожатиями.

Там было полмиллиона человек, и в эту минуту ни один из них не отказался бы умереть за короля, только что присягнувшего конституции.

О король! Скажи, положа руку на сердце, а ты готов умереть за свой народ?

При виде этого зрелища хищный проблеск мелькнул в прекрасных глазах королевы.

— Вы видите эту колдунью? — восклицает граф де Вирьё, депутат от дворянства Дофине, указывая на нее пальцем.

От всей этой великой эпохи Революции остался лишь один памятник.

Марсово поле!

Великие уравнители, трудившиеся на протяжении шести лет, не построили ничего зримого. Задуманному ими единственному зданию предстояло вознестись в будущем.

Одно лишь Марсово поле остается зримым образом их труда, грандиозным напоминанием о том, что могут сделать, когда они сплочены, руки и сердца народа.

V

Бегство Неккера. — Господин де Монморен. — Новое министерство. — Побоище в Нанси. — Старшие офицеры полка и его солдаты. — Повышение жалованья. — Господин де Буйе. — Требования солдат. — «Они справедливы». — Горожане. — Ссоры. — Стычки. — Фехтовальщик. — Иуда. — Эмиграция. — Леопольд II. — Проход для австрийской армии. — Брожение в северо-восточных департаментах. — Пехотный полк Короля, кавалерийский полк Местр-де-Кампа и швейцарский полк Шатовьё. — Окончательный расчет. — Швейцарцы. — Наказание шпицрутенами. — Депутация. — Бунт. — Национальное собрание. — Указ. — Господин де Ну. — Помье. — Два швейцарца. — Денежное возмещение. — Отпускные билеты. — Офицеры арестованы. — Указ Национального собрания. — Лафайет. — Опасения солдат. — Поездка депутации. — Ее арест. — Байи. — Господин де Мальсень и Серизье. — Ропот. — События развиваются. — Господин де Буйе. — Молодой Дезилъ. — Поражение мятежников. — Казни. — Поведение Национального собрания и короля. — Лустало. — Обратный путь Неккера.

Скороговоркой скажем о второстепенных событиях того времени, к которым, как это ни странно, мы причисляем и отставку, а точнее сказать, бегство г-на Неккера.

Господин Неккер, чья отставка в 1789 году, всего за год до этого, вызвала революцию, г-н Неккер, вернуть которого весь народ требовал тогда громкими криками, г-н Неккер утратил свою силу, обратился в ничто, потерялся в потоке великих событий, каждодневно следовавших друг за другом; банкир, биржевой делец остался, но политик исчез.

Он подал в отставку, и его отставка была с равнодушием принята Национальным собранием, с беспечностью — народом, с радостью — патриотической партией и партией королевского двора.

Из всего министерства г-на Неккера министерский пост сохранил лишь г-н де Монморен.

Господина де Ла Люцерна сменил Флёрьо.

Господина Шампьона де Сисе — Дюпор дю Тертр.

Господина де Ла Тур дю Пена — Дюпортайль.

Господина де Сен-При — Делессар.

Остановимся ненадолго на побоище в Нанси и волнениях на Юге.

Эти события являются весьма знаменательными.

Начнем с побоища в Нанси.

Где-то выше выше мы уже говорили о том, что расходы на офицеров армии составляли сорок четыре миллиона ливров, а на всех солдат вместе взятых — сорок два. Странное распределение средств, ничего не скажешь.

В феврале Национальное собрание обратило внимание на подобную несправедливость и, все еще робкое, согласилось увеличить солдатское жалованье на несколько денье.

Но в мае солдаты еще ничего не получили из обещанной прибавки.

И в самом деле, ее будто бы пустили на улучшение хлеба; однако солдаты, питавшиеся этим хлебом, никакого улучшения не обнаружили.

Солдаты стали возмущаться, заявляя, что их обокрали; они замечали это уже давно, однако впервые осмелились сказать об этом вслух.

«Видя, что никто не тревожится по поводу их жалоб, — говорит г-н де Буйе (запомните хорошенько это имя, которое мы уже называли пару раз и которое вскоре приобретет роковую известность), — солдаты сформировали комитеты и избрали депутатов, потребовавших от своих начальников, вначале достаточно спокойно, удержанные деньги. Жалобы солдат были справедливы, и их уважили».

В подобном вопросе г-н де Буйе беспристрастен, так что ему можно поверить. Солдаты жаловались; но раз солдаты жаловались, то, стало быть, они обвиняли; и кого же они обвиняли? Своих офицеров.

Нанси стал главной сценой этой тяжбы, судьей в которой был город.

Будучи по своей природе друзьями солдата, горожане признали правоту солдата в его споре с офицером, который раздражает их своими развевающимися плюмажами, оглушает своими гремящими шпорами и превращает в своих любовниц их жен и дочерей.

Офицеры сочли неправильным, что у них хотят оспорить то, что они полагали своей непреходящей привилегией.

Они затеяли ссору с горожанами, не упуская ни одной возможности оскорбить их или избить.

Солдаты, в свой черед, встали на сторону горожан, своих друзей.

Офицеры не могли обнажить шпагу против собственных солдат, однако в городе и его окрестностях были опытные фехтовальщики, способные образумить этих смутьянов.

К примеру, в Меце имелся фехтовальщик, который был подкуплен офицерами и, переодетый ими то в горожанина, то в национального гвардейца, каждый вечер затевал две или три ссоры, а на другой день доводил их до конца; в этих неравных дуэлях были убиты три или четыре солдата. Тем не менее всякий человек, носящий мундир, был вынужден требовать удовлетворения за полученное оскорбление или на другой день выслушивать в караульне насмешки, что было хуже смерти.

К счастью, солдаты быстро распознали ловушку, схватили наемного убийцу и вынудили его признаться в возложенном на него задании.

Они могли в свой черед убить его, и такая месть была бы справедливой. Однако они ограничились тем, что связали ему руки за спиной и водили его по городу, напялив ему на голову бумажный колпак, на котором было написано имя Иуда.

Затем они вывели негодяя за городские ворота и отпустили на свободу, призвав его повеситься там, где ему будет угодно.

Разоблаченные офицеры эмигрировали и поступили добровольцами в войска, которые Австрия направила в Брабант.

Между тем император Леопольд потребовал у Франции предоставить проход для австрийской армии, намеревавшейся усмирить Нидерланды.

Подобное уже случалось в прошлом: разве не потребовал по такой же причине Карл V прохода для себя у Франциска I и разве Франциск I не согласился предоставить ему проход?

Правда, тогда это был проход для человека, а не для армии.

Не разглядев в двух этих случаях никакого различия или разглядев его чересчур хорошо, Людовик XVI согласился предоставить проход австрийской армии.

Как нетрудно понять, это стало причиной сильного брожения в северо-восточных департаментах. Если австрийцы вступят в Мезьер или Живе, то выйдут ли они оттуда?

Не было ли тут повода пересказать королю на ушко басню «Сука и ее Товарка» славного Лафонтена?

Однако король притворился глухим; к счастью, Национальное собрание обладало тонким слухом.

В тот самый момент, когда население Арденн поставило под ружье тридцать тысяч человек, чтобы двинуться против австрийцев, если те под каким-либо предлогом вступят во Францию, Национальное собрание отказалось предоставить австрийской армии проход.

Крестьяне, готовившиеся дать отпор врагу, были правы, полагаясь только на себя. Армия, вследствие раздора, возникшего между солдатами и командирами, была полностью дезорганизована. Дуэли продолжались, а точнее, число их в Нанси пугающе возрастало; полторы тысячи солдат уже намеревались сражаться с полутора тысячами других, как вдруг красноречие одного из солдат, побуждавшее противников к братству, сумело заставить их вложить все эти сабли в ножны. С приближением австрийской армии офицеры стали использовать еще одну тактику: все еще продолжая верить, что проход императору Леопольду будет предоставлен, они давали увольнительные всем, кто об этом просил.

Правда, многие из этих увольнительных были не чем иным, как желтым отпускным билетом, какие выдавали разжалованным солдатам, то есть являлись позорным документом.

Между тем один из трех полков, находившихся в то время в Нанси, а именно пехотный полк Короля — двумя другими были кавалерийский полк Местр-де-Кампа и швейцарский полк Шатовьё, — так вот, повторяю, пехотный полк Короля потребовал у своих офицеров рассчитаться с солдатами.

Офицеры рассчитались с ними, выплатив каждому солдату по семьдесят три ливра и четыре су.

У солдат полка Шатовьё, счета которого были крайне запутанными, при виде этого потекли слюнки; бедный швейцарский полк считал себя французским и, будучи сыном республики, полагал, что может брать пример с сыновей монархии.

Так что швейцарцы отправили к солдатам полка Короля двух своих представителей, чтобы узнать, как те взялись за дело и добились своего.

Посланцы швейцарцев исполнили поручение, получили необходимые сведения и передали их своим товарищам.

Офицерам стало известно о том, что произошло, и прямо во время смотра они приказали двум солдатам выйти из строя и подвергли их наказанию шпицрутенами.

Французские офицеры были приглашены на это зрелище и аплодировали ему.

Однако с солдатами дело обстояло иначе: они понимали, что это им предназначались удары, исполосовавшие спины швейцарцев.

К тому же имелся давний повод для взаимной доброжелательности между нашими полками и швейцарским: когда 14 июля 1789 года, за год до описываемых событий, парижане захватили ружья в доме Инвалидов, именно полк Шатовьё стоял на Марсовом поле; швейцарцам приказали стрелять в народ, но они отказались делать это.

Кто знает, что произошло бы, если бы они подчинились, а не ответили отказом?

Следует отметить еще одно обстоятельство: полк Шатовьё был набран не в немецких кантонах, а во Французской Швейцарии: в Во, Лозанне и Женеве, а ведь это, по существу говоря, Франция, та Франция, которая дала нам Кальвина и Руссо.

Стало быть, это двух французов только что подвергли прилюдному бичеванию.

Подобная жестокость возмутила всех: офицеров подвергали оскорблениям за то, что они командовали этой расправой, а солдат освистывали за то, что они позволили осуществить ее.

Полк Местр-де-Кампа и полк Короля отправили депутацию в казармы швейцарцев.

Эта депутация вызывает волнение, солдаты поднимают бунт, высаживают ворота тюрьмы, выпускают из камер двух швейцарцев и с триумфом проводят их по городу; одному из них предоставляют убежище в рядах полка Короля, а другому — в рядах полка Местр-де-Кампа; неповиновение возрастает с каждым часом; достаточно одного дуновения на пламя, заставляющее кипеть этот гнев, и он хлынет через край.

Шестого августа, узнав одновременно о справедливости жалоб солдат и о нехватке средств в полковых кассах, Национальное собрание установило временный регламент; в этом регламенте была предпринята попытка согласовать то, как оно было обязано вести себя по отношению к солдатам, ибо каждый из них был человеком и гражданином, с военной дисциплиной и безопасностью государства; Национальное собрание распорядилось сохранять в силе прежний уклад в армии впредь до утверждения нового, которым оно обещало активно заниматься; оно признало недействительными все солдатские комитеты, несовместимые с повиновением, которое обязаны проявлять нижние чины; оно ввело некую форму денежных расчетов, способных успокоить солдат по части их прав; оно подчинило желтые отпускные билеты, то есть позорные документы, порядку, не оставлявшему никакой возможности для прихоти и произвола начальства; наконец, оно лишило все подобные отпускные билеты, выданные после 1 мая 1789 года, характера бесчестья, оставлявшего клеймо на тех, кто получил их при увольнении.

Офицеры приняли решение, что этот указ будет зачитан солдатам двух полков 12 августа в их казармах.

Несмотря на объявленный заранее распорядок дня солдаты полка Короля становятся под знамена, открывают ворота казарм и, с барабанщиком впереди, идут на Королевскую площадь, где через десять минут к ним присоединяются солдаты двух других полков.

Два швейцарца, наказанные шпицрутенами, находились в их рядах: один, как уже было сказано, среди солдат полка Короля, другой — среди солдат полка Местр-де-Кампа.

Что же послужило поводом к этому новому нарушению приказов, данных офицерами?

В руки солдат попало письмо г-на де Ну, коменданта гарнизона, написанное г-ну де Баливьеру, командиру полка Короля.

В этом послании г-н де Ну писал, что Национальное собрание приняло меры к тому, чтобы подавить разбой в войсках.

И солдаты стали под знамена, намереваясь потребовать удовлетворения.

Понимая, что его жизнь находится под угрозой, комендант гарнизона укрывается в ратуше и отдается под защиту городских властей.

Тем не менее после ряда переговоров солдаты заявляют, что коменданта они не тронут, однако требуют, чтобы он дал объяснения по поводу своего письма.

Положившись на это обещание, он спускается вниз вместе с руководителями департамента и городскими чиновниками, украшенными трехцветной перевязью.

В эту минуту из строя выходит солдат по имени Помье и вслух зачитывает письмо г-на де Ну.

В ответ г-н де Ну говорит, что он служил заместителем командира полка Короля, что он всегда был как нельзя более доволен солдатами этого полка и что невозможно даже предположить у него намерения употребить по отношению к ним выражение «разбойники»; напротив он всегда считал и будет считать их воинами, исполненными чести.

К несчастью, это объяснение весьма напоминало те, какие звучат на поле боя, когда один из противников выказывает слабость: они не устраивают ни тех, кто их дает, ни тех, кто их принимает.

Вот почему, хотя это объяснение было дано и принято, умонастроения у всех остались прежними, даже после того как был зачитан указ Национального собрания.

Затем солдаты нарушают строй и водят по улицам Нанси двух швейцарцев, подвергнутых наказанию; они вынуждают заместителя командира полка Шатовьё выдать каждому из них по шесть луидоров в качестве окончательного расчета и по сто луидоров в качестве возмещения за полученные удары; после чего их последовательно зачисляют в полк Короля, полк Местр-де-Кампа и национальную гвардию, и они пускаются в путь, запасшись отпускными билетами трех воинских соединений.

В тот же вечер офицеров полка Шатовьё подвергают домашнему аресту и берут под стражу собственные солдаты; на другой день их заставляют выплатить предварительную сумму в размере двадцати семи тысяч ливров, которую ссужает г-н де Вобекур и за которую они выступают поручителями; наконец, в тот же день кавалеристы полка Местр-де-Кампа требуют выплатить им деньги, захватывают квартирмейстера, выставляют охрану у полковой кассы и держат своих офицеров под арестом вплоть до 15 августа.

Пятнадцатого августа, потеряв терпение, офицеры соглашаются выплатить восемьдесят тысяч ливров, которые ссужают им городские власти.

Полк Короля, со своей стороны, продолжает требовать полагающихся ему выплат; полковник, испытывая опасения, просит выставить у полковой кассы жандармский пост для ее охраны; но это означает относиться к солдатам как к грабителям. Солдаты утрачивают сдержанность и заявляют, что если офицеры не доверяют им, то они куда более не доверяют офицерам и что офицеры охраняют с таким старанием кассу лишь для того, чтобы перейти вместе с ней к врагу, однако этому не бывать. В итоге двести солдат захватывают кассу, обнаруживают ее почти пустой и, удостоверив посредством протокола ее состояние и опечатав ее, относят вначале к майору, который отказывается принять ее, а затем в казарму, где она остается на хранении.

Дело приняло исключительно серьезный характер: снаружи — враг, внутри — неповиновение и бунт; в Национальное собрание отправляют курьера, и 16 августа депутаты издают указ следующего содержания:

«Единогласно постановлено, что, поскольку вооруженное нарушение войсками указов Национального собрания, одобренных королем, является в первую голову преступлением против нации, те, кто подстрекал к мятежу гарнизон Нанси, должны быть по требованию прокуратуры привлечены к ответственности и наказаны как виновные в этом преступлении, представ перед судами, наделенными посредством указов полномочиями привлекать к ответственности, подвергать допросам и наказывать за подобные преступления и правонарушения; что те, кто, приняв участие в этом мятеже, каким бы образом оно ни происходило, в течение двадцати четырех часов с момента обнародования настоящего указа не заявят своему начальству, причем даже письменно, если этого потребует названное начальство, о том, что они признают свои заблуждения и раскаиваются в них, по истечении срока указанной отсрочки также будут привлечены к ответственности и наказаны как зачинщики и участники преступления против нации».

Национальное собрание подтолкнул к этой жесткой мере Лафайет. Офицера в этом бывшем маркизе было намного больше, чем солдата.

Мирабо, напротив, предлагал единственно осуществимое средство: распустить армию и набрать ее заново.

Однако в итоге был издан тот указ, какой мы привели выше.

Через два дня после обнародования этого указа Лафайет пишет маркизу де Буйе, что необходимо нанести удар.

Стало быть, решение принято, и, что бы ни происходило, удар будет нанесен.

Бедняги, давшие вовлечь себя в этот неразумный бунт и продвинувшие его намного дальше, чем можно было предположить в тот момент, когда он только начинался, и сами понимали, в какое положение они себя поставили. Городское население, поддерживавшее бунтовщиков, пока вперед их толкал благородный порыв сочувствия к товарищам, было поражено их последним поступком и с удивлением, почти с ужасом, взирало на то, как солдаты уносили из канцелярии квартирмейстера полковую кассу, и молчание, сопутствовавшее этому конвою, было в глазах мятежников настолько красноречивым, что на другой день они вернули квартирмейстеру кассу в нетронутом виде, и это было засвидетельствовано самими офицерами.

Со своей стороны, солдаты швейцарского полка Шатовьё изъявляют раскаяние. Они приходят к офицерам, просят простить их, снова подчиняются дисциплине и повторно приносят присягу хранить верность королю, закону и нации.

Затем они образуют комитет из восьми членов, которые с согласия офицеров отправляются в Париж, получив на свою поездку три тысячи ливров.

Однако все это происходило в то время, когда бунтовщикам не было известно об указе Национального собрания.

Миссия посланцев была тем более опасной для них, что сами они не подозревали о нависшей над ними угрозе. Лафайет с помощью своего друга, депутата Эммери, взбудоражил Национальное собрание.

Военный министр, узнав, что посланцы взбунтовавшихся полков прибывают в Париж, требует у Байи приказа об их аресте. Байи, как всегда, уступает, и в то самое время, когда они преодолевают заставу, производится их арест.

Этот арест наделал много шума. Парижская национальная гвардия выказала готовность вступиться за мятежные полки. Она выступает посредником и побуждает их подписать изъявление покаяния и покорности, взывающее к снисхождению со стороны Национального собрания, которому оно будет подано депутацией национальных гвардейцев.

В итоге 21 августа в Нанси вместе с двумя солдатами из числа арестованных в Париже прибывает г-н Пешлош, офицер парижской национальной гвардии. Все со спокойствием ожидали возвращения посланцев национальной гвардии и надеялись, что, благодаря их вмешательству, на этом все и закончится.

Но нет. 24 августа в Нанси прибывает офицер по имени г-н де Мальсень; это человек, храбрый до безрассудства, вспыльчивый до безумия, склонный к действию, а не к размышлениям.

Едва приехав туда, он отправляется прямо в казарму швейцарцев, заседает вместе с их представителями, одобряет несколько положений из числа их требований, но оспаривает все прочие. Никакой возможности договориться с ним нет.

Стороны принимают решение, что г-н де Мальсень подготовит свою докладную записку министру, а Серизье, один из представителей швейцарцев, составит докладную записку от имени солдат. Расстаются они в еще более неприязненных отношениях, чем это было в начале встречи.

На другой день брожение в полку Шатовьё становится настолько сильным, что г-на де Мальсеня призывают провести очередное заседание в ратуше: существует опасность, причем реальная опасность; но коль скоро существует опасность, причем реальная опасность, то для г-на де Мальсеня это повод не считаться с ней.

Он отправляется в казарму, узнает, что докладная записка еще не готова, приходит в ярость и заявляет солдатам, что они недостойны носить мундир и есть хлеб короля.

Ропот становится всеобщим, весь полк чувствует себя оскорбленным. Господин де Мальсень направляется к двери, однако четыре солдата штыками преграждают генералу выход. Генерал выхватывает шпагу из ножен и ранит ею двоих. Шпага ломается у него в руках, он завладевает шпагой главного прево конно-полицейской стражи, с этим оружием расчищает себе проход и оказывается на улице.

Шестьдесят солдат выбегают из казармы и устремляются вдогонку за ним. Господин де Мальсень, все еще с обнаженной шпагой в руке и, ни на минуту не ускоряя шага, все еще обороняясь, достигает дома г-на де Ну, на крыльце которого г-н Пешлош, посланец парижской национальной гвардии, и офицеры полка Короля останавливают тех, кто преследует генерала.

Национальная гвардия, получив приказ, бросается на защиту генерала, и, под ее конвоем, г-н де Мальсень отправляется в ратушу.

Полк, со своей стороны, посылает туда в качестве депутатов по одному человеку от каждой роты. Депутаты излагают свои требования, но все эти требования оказываются отвергнутыми.

Ожесточение солдат становится настолько сильным, что приходится предоставить г-ну де Мальсеню охрану, чтобы ночью его не похитили. Эта охрана наполовину состоит из горожан и наполовину из солдат полка Короля.

На другой день г-н де Мальсень отдает швейцарцам приказ выступить в направлении Саарлуи; швейцарцы отказываются.

Составляется протокол, подтверждающий этот отказ, и в ту же ночь г-н Демотт, адъютант Лафайета, отправляет к национальным гвардейцам соседних с Нанси городов несколько курьеров с депешей, подписанной Лафайетом. Депеша является призывом к национальным гвардейцам оказать законной власти вооруженную поддержку.

Весь день 27 августа проходит в бесплодных переговорах; брожение продолжает нарастать; Мальсень повторяет приказ выступить на другой день в направлении Саарлуи.

Тем временем распространяется новость о том, что национальных гвардейцев окрестных городов вооружают и что они имеют приказ двинуться на Нанси. Возникают подозрения, что Мальсень — самозваный генерал, который состоит в сговоре с врагами нации и хочет удалить из города полк Шатовьё, чтобы австрийцам было легче осуществить проход. На улицах собираются толпы, что вынуждает городские власти ввести запрет на скопления народа. И тогда швейцарцы и солдаты полка Короля садятся в две наемные кареты, разрывают красные шторы и, размахивая ими из окон, разъезжают по городу.

Утром 28 августа подполковник и майор полка Шатовьё отправляются в казарму, чтобы выполнить приказ об отправке, полученный ими от г-на де Мальсеня.

— Заплатите нам жалованье, — заявляют им солдаты, — и мы пойдем за вами хоть на край света.

В полдень к г-ну де Мальсеню подходит капрал национальной гвардии и вполголоса говорит ему:

— Генерал, плохо дело: вас сговорились арестовать; солдаты полка Короля взялись за оружие или вот-вот возьмутся за него.

Это первое предупреждение не производит на г-на де Мальсеня особого впечатления, но капрал повторяет сказанное, проявляя еще большую настойчивость. И тогда, сославшись на прогулку, г-н де Мальсень берет с собой четырех кавалеристов и выезжает из города; на некотором расстоянии от Нанси он оставляет трех из них и, сопровождаемый только одним, по имени Канон, едет по дороге на Люневиль.

Как только новость о его отъезде распространяется в городе, крики о предательстве начинают звучать там еще громче, чем прежде: всем ясно, что г-н де Мальсень — агент Австрии. Сто кавалеристов полка Местр-де-Кампа садятся на лошадей и бросаются в погоню за генералом.

В этот самый момент в Нанси доставляют № 327 газеты «Патриотическая летопись», где сообщается, что правительство посылает в департаменты отъявленных шпионов, чтобы подкупить местные власти, разложить армию и отдать королевство во власть разбойников из лесов Саарбрюккена и пустошей Трира.

Сомнений больше нет: г-н де Мальсень был одним из этих посланцев.

Все бросаются к г-ну де Ну, который принимал г-на де Мальсеня и, несомненно, был его пособником, хватают коменданта, завязав для этого бой, в котором убивают и ранят несколько человек, а затем отбирают у него мундир, напяливают на него холщовую блузу и сажают его в тюремную камеру.

Тем временем к прежним поводам для негодования, настоящим и надуманным, добавляется новый.

Два кавалериста полка Короля задерживают у ворот Нотр-Дам кавалериста конно-полицейской стражи, который везет три письма, написанные г-ном Юэном, главным прево Нанси: одно из них адресовано г-ну де Буйе, а два других — главному прево Туля и главному прево Понт-а-Муссона; эти письма привозят в ратушу и вскрывают. Они содержат отданные конно-полицейской страже приказы выпроводить солдат полка Шатовьё за пределы королевства; эти письма подливают масла в огонь: стало быть, швейцарцев продали, Мальсень — изменник, который бежал, увидев, что его предательство раскрыто, и замысел контрреволюции налицо.

В разгар этого волнения, покрытые пылью и залитые кровью, во весь опор возвращаются два кавалериста полка Местр-де-Кампа из числа тех, что бросились в погоню за генералом; они возвращаются одни: остальные были ранены или взяты в плен карабинерами из Люневиля, порубившими их отряд по приказу г-на де Мальсеня.

Менее чем за десять минут три тысячи солдат собираются под знамена; исполненные ярости, они выступают в поход и уже в одиннадцать часов вечера встают лагерем в полутора льё от Люневиля, на высотах Фленваля.

Они намерены войти на рассвете в город и не выходить из него до тех пор, пока им не будет выдан Мальсень.

Ночь проходит в переговорах, и к утру было решено следующее:

г-н Мальсень вернется в Нанси, как только этого потребуют городские власти;

он вернется туда под конвоем из двенадцати карабинеров и двенадцати фузилеров, отобранных из всех трех полков гарнизона Нанси;

через три часа после его отъезда войско, пришедшее из Нанси, выступит в поход, чтобы вернуться туда, и не будет предпринято никаких покушений ни на жизнь, ни на свободу г-на де Мальсеня до тех пор, пока Национальное собрание не вынесет решения по поводу взаимных нареканий, которые привели к этому столкновению.

Господин де Мальсень отправился в путь.

У первого на дороге моста г-н де Борепер, командир роты карабинеров, которая следует позади, спрашивает у г-на де Мальсеня:

— Генерал, вы по доброй воле возвращаетесь в Нанси?

Господин де Мальсень отвечает «Да», но с таким выражением, что звучит это как «Нет».

Офицер возвращается к своей роте.

Чуть дальше какой-то карабинер отделяется от этой роты и, проходя рядом с г-ном де Мальсенем, тихо говорит ему:

— Генерал, пора.

— Не теряй меня из виду, — отвечает ему г-н де Мальсень.

Еще чуть дальше, на повороте дороги, г-н де Мальсень делает знак г-ну де Бореперу, берет в руку саблю, опускает голову на шею своей лошади, вонзает ей в брюхо шпоры и бросается в сторону.

Господин де Борепер назначает четырех карабинеров, которые должны сопровождать генерала, а с остальными солдатами прикрывает его отступление.

Вслед ему раздается мощный ружейный залп, и в завязавшейся схватке получают ранения и гибнут двадцать пять карабинеров. Господин де Мальсень, в буйволовой куртке которого застревает пуля, переправляется через реку, возвращается в Люневиль и снова оказывается среди карабинеров.

В ту же минуту становится понятно, какую опасность навлекает на полк возвращение генерала; командиры принимают решение вывести полк из Люневиля, разделив его на два отряда, но пятьдесят человек оставляют в замке охранять г-на де Мальсеня.

Тем временем ползут, распространяются и нарастают слухи о предательстве, которые и раньше преследовали Мальсеня; генерала окружают двадцать карабинеров, его берут под арест, помещают под охрану четырех часовых, сажают в карету и отправляют в Нанси.

Его сопровождает отряд карабинеров, но на этот раз не как генерала, а как заключенного.

Карабинеров солдаты гарнизона Нанси встречают с распростертыми объятиями, г-на де Мальсеня отводят вначале в казарму, а оттуда — в Консьержери.

Получив известие обо всех этих волнениях, г-н де Буйе выступает в поход.

Господин де Буйе — придворный до мозга костей; у него есть два сына — граф и виконт де Буйе; все трое дадут убить себя по одному слову короля; королевская власть — это их религия; преданность королевской власти делает их жестокими, фанатичными, безрассудными.

Позднее мы снова встретимся с ними в Варение.

Пока же, поскольку Лафайет заявил, что необходимо нанести удар, маркиз де Буйе готовится сделать это.

Он собрал три тысячи пехотинцев и тысячу четыреста кавалеристов, почти исключительно немцев; кроме того, как мы уже говорили, адъютант Лафайета обратился с призывом о поддержке к национальным гвардейцам.

Маркиз де Буйе отбывает из Меца 28 августа, 29-го находится в Туле, а 31-го — возле Нанси.

В разное время дня к нему приходят три депутации из города, чтобы узнать, какие условия он выдвигает.

Депутатами являются солдаты и национальные гвардейцы; они вынуждают отправиться вместе с ними городских чиновников, но, трепеща от страха при виде этого войска, несущего королевский гнев, чиновники переходят в лагерь Буйе и отдаются под его покровительство.

Условия, поставленные маркизом, таковы:

все полки гарнизона Нанси покинут город, возвратят г-на де Мальсеня, удерживаемого ими в качестве заложника, и выдадут зачинщиков, по четыре человека от каждого полка, которых будет по всей строгости закона судить Национальное собрание.

Согласимся, что это жестоко — требовать от французских солдат, чтобы они выдали своих товарищей.

Тем не менее полк Местр-де-Кампа и полк Короля согласились сделать это.

Оставался полк Шатовьё с двумя его батальонами.

Оставалось еще несколько храбрецов, из числа тех мужественных людей, которые дадут убить себя, сражаясь за неправое дело, если полагают, что обязаны отстаивать его, коль скоро они присоединились к нему.

Среди них было много национальных гвардейцев из предместий Нанси.

Швейцарцы пребывали в такой крайности, что им ничего не оставалось, как защищаться. Если бы со стороны Буйе было проявлено хоть немного милосердия, все еще могло бы наладиться; однако он отдал предпочтение дисциплине; возможно, это было вполне по-военному, но наверняка не по-христиански.

Как всегда, есть сомнение по поводу того, какая из сторон первой открыла огонь: Буйе говорил, что это сделал полк Шатовьё, а полк Шатовьё говорил, что это сделал Буйе.

Но зачем швейцарцам, находившимся в столь тяжелом положении, нужно было обострять его еще больше, провоцируя атаку?

Известно лишь, что они хотели выстрелить из пушки и что эта опасность стала причиной героического поступка. Молодой бретонец, офицер полка Короля, бросается на орудие, обхватывает его руками, цепляется за него все то время, пока солдаты г-на де Буйе идут вперед, и оставляет его, лишь изрешеченный штыками; имя этого офицера входит в историю: его зовут Дезиль.

Бой был долгим; полк Шатовьё, знавший, что его ожидало, сражался с мужеством отчаяния; к тому же ему отчасти помогали горожане, стреляя из окон. Слыша всю эту ружейную пальбу, оба французских полка впадают в ярость, хотят высадить двери казармы и, вырвавшись наружу, броситься на помощь своим несчастным товарищам. Однако у офицеров достало влияния удержать их.

К вечеру все было кончено; полк Шатовьё потерял сто человек, остальные были взяты в плен.

Двадцать двух солдат приговорили к смерти.

Двадцать одного повесили, двадцать второго колесовали. Зрелище ведь следовало немного разнообразить.

Пятьдесят других приговорили к каторге. Их отправили в Брест; они пересекли Францию, Париж и, возможно, Марсово поле, где незадолго до этого отказались стрелять в народ.

Национальное собрание проголосовало за объявление официальной благодарности маркизу де Буйе и назначило его командующим Северной армией. Что же касается Людовика XVI, то он в своем письме к маркизу заявил, что испытал «от этого прискорбного, но необходимого дела крайнее удовлетворение».

Решение Национального собрания было плохо встречено патриотами, а письмо короля произвело дурное впечатление на народ..

«Сегодня, — говорит Лустало по поводу наград, пожалованных маркизу де Буйе, — Национальное собрание голосует за объявление ему благодарности, а двор предоставляет ему командование армией, предназначенной для того, чтобы защищать границы с Германией! О свобода! О конституция! Что станет с вами в руках вашего злейшего врага?»

Он высказывается и по поводу письма короля, который испытывает «от этого прискорбного, но необходимого дела крайнее удовлетворение».

«О! — восклицает Лустало. — Это так не похоже на слова Августа, который при получении известия о пролитой крови бился головой о стену и повторял: „Вар, верни мне мои легионы!“»

Две недели спустя в газете «Парижские революции» Прюдома, главным редактором которой был Лустало, можно было прочитать:

«Господин Лустало, наш друг и один из самых достойных наших сотрудников, только что завершил свое жизненное поприще; он был отнят у родины и литературы в возрасте двадцати восьми лет, унеся с собой сожаления всех истинных друзей свободы».

Вероятно, кто-нибудь спросит, какую связь смерть Лустало может иметь с побоищем в Нанси.

Ответ на это дадут нам слова, произнесенные над его гробом:

«О тень, дорогая всем патриотичным сердцам! Покидая эту юдоль скорби и отправляясь в лоно Всевышнего, передай нашим братьям из полков Короля и Шатовьё, что на этом свете у них еще остаются друзья, оплакивающие их участь, и что их кровь будет отомщена».

Лустало умер от разбитого сердца! Побоище в Нанси внушило недоверие к двум силам, рожденным революцией и, следовательно, призванным поддерживать революцию.

Речь идет о национальной гвардии и городском самоуправлении.

Национальная гвардия действовала по приказам Буйе.

Городские власти Нанси отдались под его покровительство.

С тех пор король стал сомневаться в силе революции.

Последствия этих сомнений мы увидим в следующей главе.

Но прежде отметим тот факт, что при известии о страшном побоище в Нанси сорок тысяч горожан бросились к Тюильри и к Национальному собранию, в один голос требуя отставки министров.

Однако министры уже в то время усвоили удобную привычку притворяться глухими к подобным требованиям. Один лишь г-н Неккер услышал их и, устав от долгого администрирования, не приносившего приемлемых результатов, и с огорчением видя, как та огромная популярность, которая заставила произвести революцию в его пользу, улетучилась менее чем за полтора года, 4 сентября покинул Париж, не отчитавшись ни перед кем, но оставив в качестве залога за подотчетные суммы два миллиона, ссуженные им казне, а также свой дом и свое движимое имущество, оценивавшиеся еще в один миллион.

Ну а теперь, желаете увидеть, что стало с популярностью г-на Неккера через год после захвата Бастилии?

Все шло хорошо вплоть до городка Арси-сюр-Об; прибыв туда, он сделал остановку и отдыхал на почтовой станции, ожидая, когда ему сменят лошадей; внезапно в комнату, где он находился, вошли вооруженные люди и потребовали у него предъявить паспорта.

Господин Неккер располагал тремя паспортами и личным письмом короля.

Он показал эти бумаги городским властям и правлению округа, которые сочли их вполне годными.

Однако и здесь городские власти и правление округа уже не могли распоряжаться всем: воля народа возобладала, и г-на Неккера и его слуг провели сквозь толпу вооруженных людей к постоялому двору, который был ему назначен.

Оказавшись там, г-н Неккер понимает, что он стал пленником, и требует разрешения написать письмо Национальному собранию. Разрешение предоставляют, но на условии, что письмо доставят не слуги г-на Неккера, а два жителя города.

Господин Неккер написал письмо, и гонцы отправились в столицу.

Национальное собрание заявило, что г-н Неккер имеет право продолжать путь, что не помешало задержать его снова в Везуле.

Здесь все складывается еще хуже, чем в Арси: толпа окружает карету, перерезает постромки лошадей и выкрикивает самые жуткие угрозы.

Тем не менее здесь, как и в Арси, выданный Национальным собранием пропуск в конечном счете открывает г-ну Неккеру дорогу.

Однако почти весь вечер, на протяжении пяти часов, сопровождавшие его слуги пребывали между жизнью и смертью.

Вот так погасла эта звезда, вот так поблекла эта судьба; г-н Неккер вернулся в Женеву беднее, чем приехал оттуда, но оставив нам нечто более ценное, чем свои два миллиона в казне, более ценное, чем свой дом, более ценное, чем свое движимое имущество: он оставил нам свою дочь, одну из самых великих личностей нашей эпохи.

VI

Король. — Письмо королю Испании. — План бегства. — Религиозный вопрос. — Господин Вето. — Епископ Клермонский. — Папа. — Граф фон Ферзен. — Переговоры с иностранными державами. — Национальное собрание. — Король одобряет указы. — Требование приносить присягу на открытом заседании. — Череда отказов. — Борьба священников. — Их влияние. — Мэр Леперди. — Бегство принцесс. — Господин де Нарбонн. — «Летопись Парижа». — Письмо короля. — Дискуссия в Национальном собрании. — Море. — Письмо Монморена. — Арне-ле-Дюк. — Господин де Мену.

Вернемся, однако, к королю.

В октябре он выходит из своего обычного состояния нерешительности и совершает два смелых шага.

Людовик XVI пишет письмо королю Испании и заранее посылает ему свои возражения против всего того, что, возможно, будет вынужден одобрить.

Затем он останавливается на плане бегства, который снова предлагает ему епископ Памье, добившийся от короля разрешения наделить г-на де Бретёя полномочиями вести переговоры с иностранными державами.

Господин де Бретёй предъявил доказательства этих полномочий, и ему доверяли.

Однако то, что терзало в это время короля, то, что терзало его всегда, то, что стало причиной его бегства 21 июня 1791 года и его падения 10 августа 1792 года, было не политическим вопросом, а вопросом религиозным.

Людовик XVI принес присягу конституции, но не хотел утверждать указ, направленный против неприсягнувших священников.

И потому короля перестали величать государем, именуя его теперь исключительно господином Вето.

Еще в июле, желая узнать, может ли он, не подвергая свою душу опасности, одобрить гражданское устройство духовенства, король советовался с епископом Клермонским и спрашивал его об этом.

В конце августа он послал кого-то в Рим, чтобы задать тот же вопрос папе.

Папа чрезвычайно опасался, как бы Франция не присоединила к себе его Авиньонское графство, которое не только приносило ему хороший доход, но и было к тому же ногой, стоявшей посреди Прованса, то есть самой католической из всех земель, какими владела старшая дочь Церкви.

И потому папа не сказал в ответ ничего определенного и ограничился тем, что горячо осудил постановления Национального собрания.

Для человека, который все понимал с полуслова, такого ответа было более чем достаточно.

Речь шла о том, чтобы подготовить Европу к противодействию короля воле своего народа и к бегству, к которому должно было привести это противодействие, когда оно подойдет к концу.

Какое-то время тому назад из Стокгольма вновь приехал шведский придворный, звавшийся графом фон Ферзеном. Это был человек лет тридцати восьми или сорока, прекрасно сложенный, с безупречными манерами и испытанного мужества; ум его и сердце были склонны к авантюрам, и ходили слухи, что во время своего первого пребывания во Франции он добился от Марии Антуанетты памятного подарка, имевшего касательство к его возвращению.

Ему было поручено вести все переговоры с иностранными державами сообща с г-ном де Бретёем.

Испанию и Англию разделяла распря, но перед лицом событий, которые уготовила им Франция, они забыли о причинах своей вражды и 28 октября 1790 года заключили между собой договор.

Со своей стороны, Австрия пребывала в ссоре с Турцией, но после первого же письма, полученного им из Франции, император, как нетрудно понять, уладил споры.

Наконец, Швеция и Россия вели войну, сопровождавшуюся великим ущербом для Швеции, однако они уладили все споры, как это сделали Англия с Испанией и Австрия с Турцией.

Благодаря нам вся Европа пребывала в мире и готовилась объявить нам войну.

Достаточно важным было осознание королями того факта, что войны между королями более неуместны.

Франция открыла поле битв королей с народом.

Если бы у королей достало ума окружить Францию своего рода санитарным кордоном и предоставить ее собственным раздорам, уличным боям и массовым смертоубийствам, то, возможно, подобно скорпиону, запертому в огненном кольце, Франция убила бы себя сама.

Однако на нее напали, и пару, клокотавшему внутри, дали выход; этот пар распространился по всему миру и сделался ураганом, который продолжался двадцать лет и при свете молний которого народы читали на наших знаменах слово «Свобода».

Из какого же набора букв составлено это слово, что оно кажется огненным народу, что оно становится лабарумом наций и что они видят в нем, подобно Константину, девиз «Знамением сим победишь!»?

На беду двора, еще не все дела были улажены по его воле, когда Национальное собрание, извещенное о том, что король попросил у святейшего отца совета и ответ до сих пор не получен, уведомило Людовика XVI, что оно ждет от него не утверждения, а всего-навсего одобрения указов от 14 июля и 27 ноября, принуждающих священников принести присягу конституции.

Шестнадцатого декабря король дал это одобрение.

Час спустя он встретился с г-ном фон Ферзеном.

— Ах! — промолвил он, обращаясь к графу. — Я предпочел бы быть королем Меца, а не королем Франции; к счастью, это скоро кончится.

Заметим попутно, что против присяги, принести которую Национальное собрание решило потребовать от священников, выступали передовые люди, выступали революционные деятели. Ее не поддерживал Марат, ее не поддерживал Робеспьер, а Камиль Демулен заявил:

— Если они цепляются за свою кафедру, не будем даже и пытаться оторвать их от нее, ибо рискуем разодрать их льняной стихарь; этот род бесов, именуемых фарисеями, попами или начальствующими над священниками, изгоняется только постом: «Non ejicitur nisi per jejunium».

И он потребовал лишь, чтобы тем, кто откажется присягнуть конституции, отказали в выплате жалованья.

К несчастью, Национальное собрание допустило серьезную оплошность: оно постановило, что депутаты, принадлежащие к духовенству, должны принести присягу на открытом заседании.

Многие согласились бы сделать это без сторонних свидетелей, доказательством чему служит то, что пятьдесят восемь священников присягнули прямо с трибуны, но отказаться присягнуть публично означало чересчур хорошую возможность совершить мученический подвиг, причем весьма недорогой ценой.

И священники не упустили этой возможности.

Ни один епископ, за исключением епископа Отёнского, не принес присяги.

Правда, епископа Отёнского звали Талейраном.

Поименную перекличку начали с епископа Аженского.

Епископ Аженский просит слова.

— Никакого слова! — кричат депутаты левого крыла. — Вы будете приносить присягу, да или нет?

— Вы заявили, — отвечает епископ Аженский, — что все, кто откажется принести присягу, лишатся своих должностей. Я нисколько не сожалею о моей должности, но сожалел бы об утрате вашего уважения. Прошу вас засвидетельствовать огорчение, испытываемое мною от того, что я не могу принести присягу.

Потом поднимается аббат Фурне.

— Вы хотите, — заявляет он, — вернуть нас к простоте первых христиан, и я уподоблюсь им: я с гордостью последую за своим епископом, как святой Лаврентий последовал за своим пастырем.

— Ну а я, — восклицает семидесятилетний епископ Пуатье, — не обесчещу свою старость клятвой, которая претит моей совести, и не желаю приносить присягу.

А затем, поскольку в зале поднимается ропот, он добавляет:

— Я с чувством покаяния приму мой жребий.

«И тем не менее, — скажет позднее, во времена Империи, архиепископ Нарбоннский, — то, что мы делали тогда, было со стороны большинства из нас исключительно проявлением дворянского благородства, ибо, слава Богу, нельзя говорить, что это делалось из религиозного чувства».

Однако именно с этого часа началась та долгая война, иногда тайная, иногда открытая, которую священники объявили Революции и которая трижды повергала в огонь восток и юг Франции.

Лишь тогда оказалось возможным оценить то место, какое занимал священник в вашей семье; он призывал к себе женщин и девушек, то есть ту слабую ее часть, которая зависела от него и которую он подчинил себе.

Его козни становились причиной разлада куда более страшного, чем физический развод, с которым он боролся, а именно душевного разлада между мужем и женой, между отцом и сыном.

Он убеждал их, что Революция не только не была католической, но и не была христианской. И это говорилось о той самой революции, что воплотила в жизнь слово Христово, наделила людей собственностью, дала свободу и землю рабу, у которого его помещик землю и свободу отнял!

Но, по правде сказать, ужасает то, что на обеих сторонах была вера.

— Отдай мне свое оружие! — говорил республиканский солдат смертельно раненному вандейцу.

— Отдай мне моего Бога! — отвечал умирающий своему победителю.

Однако рядом с крестьянином, умирающим за своего Бога, есть солдат, умирающий за Революцию.

Вандеец ударяет солдата саблей прямо в сердце.

— Посадите здесь в память обо мне дерево Свободы, — умирая, говорит патриот.

Скажите, какой из двух этих ответов прекраснее?

Но, возможно, самым прекрасным был ответ Леперди, республиканского мэра Ренна.

В городе, охваченном голодом, хотят побить камнями мэра, и на него уже в самом деле сыплется град камней; один из них рассекает ему лоб, он поднимает этот облитый кровью камень и, показывая его своим убийцам, произносит:

— Я не умею превращать камни в хлеб, но если моя кровь может насытить вас, то она ваша до последней капли.[4]

Пусть теперь скажут, что революция, подсказавшая такие слова, не была христианской!

О священники, священники! Как далеко порой от алтаря до Бога!

Одним из первых последствий указов Национального собрания в отношении конституционной присяги стало бегство принцесс, теток короля.

После событий 5 и 6 октября, после переезда короля из Версаля в Париж, несчастные женщины жили в своем замке Бельвю, стараясь, чтобы все о них забыли.

На их беду, один из первых дней начавшегося нового 1791 года, 4 января, ознаменовался тем, что священникам было предписано принести клятву и епископы отказались сделать это, а вскоре подоспела Пасха.

И вот в конце февраля распространился слух, что принцессы, тетки короля, имеют намерение отправиться в Рим.

В любое другое время никто во Франции не обратил бы никакого внимания на отъезд двух старых дев; к тому же какой закон мешал теткам короля путешествовать? Да никакой.

Однако в этих обстоятельствах встревожилась вся Франция, ибо люди опасались, как бы через плохо запертую дверь не ускользнул, в свой черед, и король.

И они были правы, поскольку вначале предполагалось, что король должен уехать вместе со своими тетками.

К несчастью, разнесся слух об их скором отъезде.

И тогда король сам попытался удержать своих теток, однако они заявили ему, что не могут более жить в стране, где религия их отцов запрещена, и что они решили отправиться к римскому папе в поисках утешения для себя и отпущения грехов для нации.

Король какое-то время еще настаивал, но в конце концов уступил.

Отъезд был назначен на 19 февраля 1791 года.

Однако все очень не хотели отпускать принцесс из Франции; они были здесь достаточно популярны, и та мелкая война с использованием злословия и даже клеветы, которую принцессы вели против королевы, в немалой степени содействовала сохранению этой популярности.

И потому в замки Бельвю и Шуази несколько раз отправлялись многочисленные депутации рыночных торговок, чтобы умолять принцесс не покидать короля, их племянника.

Растерянные и испуганные при виде этих проявлений народной любви, принцессы, решение которых было принято окончательно, отвечали на эти просьбы столь расплывчато, что, несмотря на их запирательство, никто не сомневался в их скором отъезде.

Вечером 19 февраля, как всегда, было велено подавать ужин, в девять часов все обитатели замка уже сидели за столом, и шевалье де Нарбонну, красивому молодому человеку, выросшему на коленях у принцессы Аделаиды, было приказано перевезти кареты из Мёдона в Сен-Клу.

В Мёдон кареты переправили для того, чтобы подготовкой к отъезду не вызывать подозрений у челяди замка Бельвю.

В половине десятого было велено передать г-ну де Нарбонну, чтобы он держался наготове и что через полчаса принцессы тоже будут готовы к отъезду.

Однако тщетно все искали г-на де Нарбонна: его нигде не было.

Это обстоятельство представлялось тем более серьезным, что принцесс, по-видимому, предали, и гонец, со всей поспешностью прибывший из столицы, сообщил, что из Парижа вышла толпа мужчин и женщин и теперь она находится на пути в Бельвю, намереваясь силой, если понадобится, воспрепятствовать отъезду принцесс.

Несчастные старушки пребывали в сильном волнении; они посылали в Мёдон гонца за гонцом, требуя привезти хотя бы кареты, если не удастся найти г-на де Нарбонна. Однако г-н де Нарбонн, несомненно в интересах побега, заранее принял меры предосторожности и запретил трогать кареты с места без его особого распоряжения.

Между тем время уходило; принцесса Аделаида послала одну из своих горничных на террасу замка: с этой террасы была видна вся дорога в Париж; через минуту горничная вернулась страшно испуганная и сказала, что примерно в одном льё от замка слышен сильный шум и видны яркие огни.

Сомнений больше быть не могло: полученное известие было достоверным.

Принцессы не знали, что делать; в небольшом окружении старых дев никто не обладал твердой волей, все были объяты страхом, все бросались из стороны в сторону, но никаких решений не принимали.

Внезапно раздается топот скачущей галопом лошади, все выбегают на крыльцо и видят, как у его нижней ступени падает окровавленная лошадь; всадник освобождается от шпор и подходит к принцессам; его узнают: это г-н де Вирьё, депутат от дворянства Дофине, тот самый, кто в день праздника Федерации перехватил хищный проблеск в зрачках королевы, проблеск, приоткрывший ему краешек этой неясной души.

Узнав об опасности, угрожавшей принцессам, г-н де Вирьё во весь дух помчался в Бельвю. В местечке Пуэнт-дю-Жур он столкнулся с ордой этих людей; они догадались, куда он направляется, и хотели помешать ему ехать дальше, однако он пришпорил лошадь, и тогда какой-то человек, желая остановить несчастное животное, всадил ей в грудь саблю по самую рукоять; несмотря на полученную рану, лошадь, поддерживаемая своим наездником, преодолела весь оставшийся путь и, как если бы она чувствовала, что нужды двигаться дальше нет, рухнула у нижней ступени крыльца.

Многим хотелось бы не поверить в рассказ г-на де Вирьё, однако из окон замка уже можно было увидеть свет первых факелов; в темноте вся эта толпа, взбиравшаяся по склону Бельвю, представляла собой фантасмагоричное зрелище; слышались ее вопли и песни, еще более страшные, возможно, чем ее вопли; нельзя было терять времени, следовало бежать, пешком добраться до Мёдона и отыскать кареты, ибо они так и не приехали.

Должно быть, то был страшный момент для несчастных женщин, когда холодной и дождливой февральской ночью они переступали через порог своего прекрасного загородного дома, делая первый шаг по дороге изгнания!

Но колебаться не приходилось, ибо авангард толпы, состоявшей из жителей предместий, уже колотил в ворота, обращенные в сторону Севра.

Пока привратник, пытаясь выиграть время, вел с этими людьми переговоры, принцессы бросились бежать, пешком пересекли парк и подошли к воротам, обращенным в сторону Мёдона.

По роковой случайности ворота оказались заперты, привратника на месте не было, а ключи затерялись; принцессы сочли себя погибшими.

Однако кому-то из их свиты пришло в голову вызвать слесаря, состоявшего на службе в замке; его стали искать, и, к счастью, он нашелся, явился со своими инструментами и открыл ворота.

На полпути к Медону беглецы увидели ехавшие навстречу им кареты, сели в них и отправились в путь.

Сестры хотели увезти с собой принцессу Елизавету, но она неизменно отказывалась покинуть брата.

И ей было даровано вознаграждение: из святой, которой она была, ее сделали мученицей.

Нетрудно догадаться, что вся эта толпа, впустую сходившая в Бельвю, подняла большой шум, когда она вернулась в Париж и сообщила об отъезде принцесс.

Волнение было тем большим, что все полагали, будто королева поручила принцессам увезти дофина.

Мало того, за ними, как уверяли, должны были последовать граф и графиня Прованские.

И потому в шесть часов вечера огромная толпа народа направилась к Люксембургскому дворцу, где жил граф Прованский, и заявила, что хочет увидеть его и графиню.

Граф Прованский появился на балконе один, подтвердил, что у него нет никакого желания уезжать, заявил, что он не хочет покидать своих сограждан, и поклялся, что никогда не разлучится с особой короля.

Что означало: «Будь спокоен, славный народ: если король уедет, я уеду вместе с ним».

Народ воспринял эту клятву с ее показной стороны и осыпал рукоплесканиями графа Прованского, который в знак благодарности подарил Люксембургской секции красивое трехцветное знамя.

В тот день, когда граф Прованский, преданный своей клятве, уехал одновременно с королем — граф Прованский в Брюссель, а король в Монмеди, — патриоты сделали из этого знамени пыж и забили его в пушку.

Одни, как видим, отнеслись к произошедшему всерьез, а другие, как сейчас увидим, с насмешкой.

«Хроника Парижа», газета, писавшая под влиянием конституционной партии, опубликовала по поводу отъезда принцесс следующую статью:

«Две принцессы, домоседливые вследствие своего общественного положения, своего возраста и своих склонностей, внезапно оказались одержимы манией путешествовать и ездить по свету… Это странно, но возможно.

По слухам, они едут в Рим, чтобы поцеловать папскую туфлю… Это забавно, но душеспасительно.

Тридцать две секции Парижа и все добропорядочные граждане становятся между ними и Римом… Это вполне понятно.

Обе они, а в особенности принцесса Аделаида, хотят воспользоваться правами человека… Это вполне естественно.

По их словам, они уезжают, не имея умыслов против Революции… Это возможно, но верится с трудом.

Эти прекрасные путешественницы тащат за собой восемьдесят человек, которых они избавляют от всех расходов… Это прекрасно.

Но они увозят двенадцать миллионов ливров… Это очень некрасиво.

Они нуждаются в перемене обстановки… Это бывает.

Однако такой переезд беспокоит их кредиторов… Это тоже бывает.

Они сгорают от желания путешествовать („Желание девицы огнем напоминает ад“)… Это также бывает.

Однако все сгорают от желания удержать их… Это равным образом бывает.

Принцессы утверждают, что они вольны ехать, куда им угодно… Это справедливо, ведь они совершеннолетние».

Все эти толки, исполненные угроз или насмешливые, в любом случае были таковы, что король не мог счесть возможным не уведомить Национальное собрание об отъезде принцесс.

В итоге он написал следующее письмо:

«Господин председатель!

Узнав, что Национальное собрание поручило конституционному комитету изучить вопрос, возникший в связи с задуманной поездкой моих тетушек, я счел уместным известить Собрание, что этим утром мне стало известно о том, что они уехали вчера, в десять часов вечера; пребывая в убеждении, что они не могли быть лишены свободы и каждая из них обладает правом ехать туда, куда она пожелает, я не счел ни должным, ни возможным чинить какие бы то ни было препятствия их отъезду, хотя мне глубоко претит их разлука со мной.

ЛЮДОВИК».

Новость об отъезде принцесс была уже известна, однако это письмо сделало ее официальной.

Тотчас же в Национальном собрании завязалась горячая дискуссия, и, хотя с ее начала прошло уже более двадцати четырех часов, она была все еще в самом разгаре, когда Собрание получило от мэрии Море следующий протокол:

«20 февраля 1791 года в Море прибыли кареты, сопровождаемые обозом и эскортом и отличающиеся великолепием; городские чиновники, слышавшие разговоры об отъезде принцесс и беспокойстве, которое он вызывал в Париже, задержали эти кареты и не хотели пропускать путешественниц дальше, пока они не предъявят свои паспорта. Они показали целых два: один, чтобы следовать в Рим, — он был выдан королем и скреплен подписью Монморена, и другой, который, строго говоря, был не паспортом, а декларацией городских властей Парижа, признающей отсутствие у них права препятствовать тому, чтобы гражданки разъезжали в тех частях королевства, какие кажутся им наиболее приятными.

При виде этих двух паспортов, в которых, по их мнению, они усмотрели определенные противоречия, городские чиновники Море были склонны полагать, что, прежде чем придавать предъявленным документам какое-либо значение, надлежит обратиться за указаниями к Национальному собранию и дождаться его ответа в отношении принцесс; но, пока они пребывали в сомнении по поводу решения, которое им следовало принять, поспешно явились вооруженные егеря Лотарингского полка и, применив силу, заставили открыть ворота принцессам, которые продолжили свой путь».

Оглашение этого протокола вызвало взрыв гнева: гнева против г-на де Монморена, министра иностранных дел, преданность которого королю была широко известна.

С нападками на него выступил Рёбелль, выразивший удивление, что министр иностранных дел посмел скрепить своей подписью паспорт, в то время как он был осведомлен, и осведомлен надлежащим образом, что после распространения слухов о готовящемся отъезде принцесс возникла потребность в новом указе, составлением проекта которого занимался конституционный комитет.

То ли из презрения, то ли из осторожности г-н де Монморен не счел уместным оправдываться иначе, как посредством письма.

Письмо он адресовал председателю Национального собрания.

Вот это письмо:

«Господин председатель!

Только что мне стало известно, что после оглашения протокола, присланного мэрией Море, некоторые члены Национального собрания выказали удивление в связи с тем, что я скрепил своей подписью паспорт, который король выдал принцессам.

Если мой поступок требует объяснений, я прошу Собрание принять во внимание, что мнение короля и его министров по данному вопросу достаточно хорошо известно. Этот паспорт стал бы разрешением выехать из королевства, если бы имелся закон, запрещающий покидать пределы государства, но подобного закона никогда не существовало. Впредь до установления такого закона любой паспорт не может восприниматься иначе, нежели в качестве удостоверения звания его владельца.

В этом смысле было невозможно отказать в паспорте принцессам; следовало либо воспротивиться этой поездке, либо предотвратить ее нежелательные последствия, к числу коих нельзя не отнести их арест властями того или иного города, не знающими их в лицо.

Существуют старинные законы против эмиграции, но они вышли из употребления, и принципы свободы, установленные Национальным собранием, полностью упразднили их.

Отказать принцессам в паспорте, если рассматривать этот документ как подлинное разрешение, означало бы не только предвосхитить закон, но и установить его; предоставление же этого паспорта, когда, не давая никаких дополнительных прав, он мог предотвратить беспорядки, нельзя рассматривать иначе, нежели проявление осмотрительности.

Вот, господин председатель, причины, побудившие меня скрепить своей подписью паспорт принцесс, и я прошу Вас сообщить о них Собранию. Я с готовностью воспользуюсь любой возможностью объяснить мое поведение и неизменно буду с величайшим доверием полагаться на справедливость Собрания».

И в самом деле, какие бы доводы ни выдвигались против отъезда принцесс, нельзя было сказать, что существовал закон, который запретил бы им уехать. В итоге они уехали, и, следовательно, продолжать дискуссию было бесполезно, как вдруг стало известно, что, вызволившись из Море с помощью егерей Лотарингского полка, принцессы в конце концов были арестованы в городке Арне-ле-Дюк.

Понятно, что после получения такой новости дискуссия возобновилась, причем с еще большей яростью.

Было предложено вынести порицание властям городка Арне-ле-Дюк, которые задержали принцесс, не опираясь при этом ни на какой закон.

— Вы ошибаетесь, — произнес чей-то незнакомый голос. — Вы утверждаете, что не существует никакого закона, препятствующего этому бегству, а я уверяю, что такой закон есть.

— И что же это за закон? — послышалось со всех сторон.

— Благо народа, — ответил тот же голос.

Неизвестно, сколько времени длились бы эти споры, если бы генерал Мену не пресек их оружием столь же острым, как меч Александра Македонского, — оружием насмешки.

— Европа сильно удивится, — сказал он, — когда узнает, что Национальное собрание провело целых четыре часа (ему следовало бы сказать «целых два дня») в обсуждении отъезда двух дам, которые предпочли слушать мессу в Риме, а не в Париже.

После этих слов дебаты были прекращены. Мирабо, выступивший в поддержку права принцесс покинуть Францию и назначивший дату для своего выступления по поводу будущего закона об эмиграции, провел через Собрание редакцию соответствующего указа.

Указ был составлен в следующих выражениях:

«Ввиду того, что в королевстве не существует никакого закона, препятствующего свободной поездке принцесс, теток короля, Национальное собрание заявляет, что обсуждать этот вопрос неуместно, и передает дело на рассмотрение исполнительной власти».

Ну а поскольку исполнительной властью был король, принцессы получили разрешение продолжить свою поездку.

Однако Национальное собрание поручило конституционному комитету представить ему проект закона об эмиграции.

VII

Рыцари кинжала. — 28 февраля. — Венсен. — Полторы тысячи патриотов. — Сигнал общей тревоги. — Лафайет. — Человек с кинжалом. — Мэр Венсена. — Кавалерия. — Народ. — Арестованные. — Предместье Сент-Антуан. — Победоносный Лафайет. — Его провал. — Господин де Вилькье. — Шестьсот вооруженных людей проникают в Тюильри. — Господин де Гувьон. — Король. — Заговорщики. — Мирабо на трибуне. — Шесть полученных им записок. — Отъезд короля. — Мирабо в Национальном собрании. — Что убило Мирабо. — Император Август. — «Plaudite, cives». — Мирабо мечтает умереть.

День 28 февраля 1791 года ознаменовался двумя событиями первостепенной важности: тем, что впоследствии получило название заговора рыцарей кинжала в Тюильри, и дискуссией по поводу закона об эмиграции, развернувшейся в Национальном собрании.

Поскольку эта дискуссия обязательно должна была привлечь к себе значительную часть общественного интереса, король выбрал день 28 февраля для попытки бегства.

Однако для этого необходимо было всего лишь впустить во дворец пятьсот или шестьсот заговорщиков и привлечь внимание Лафайета и силы национальной гвардии к какому-нибудь другому месту.

Таким местом был выбран Венсен.

Венсен, королевский донжон, государственная тюрьма, соперник Бастилии, был представлен обитателям предместий в качестве реликвии деспотизма, не имеющей права продолжать стоять, в то время как его сестра Бастилия уже снесена.

В итоге толпа, состоявшая из тысячи двухсот или полутора тысяч патриотов, отправилась 28 февраля в Венсен и, взобравшись на орудийную площадку, начала разрушать донжон. В два часа пополудни она уже покончила с парапетами, как вдруг, наконец, раздался сигнал общей тревоги.

К этому времени дворы крепости заполняли три или четыре тысячи людей; местная национальная гвардия никаких приказов не получила, да и к тому же не обладала достаточными силами. Генерал Лафайет, которого известили о происходящем, явился с отрядами кавалерии и пехоты.

Генерал явился в Венсен, и до того пребывая в немалой тревоге, так что понадобилось крайне важное обстоятельство, чтобы заставить его покинуть Тюильри. В то утро был задержан выходивший из королевских покоев человек, который оказался вооружен кинжалом.

Этот человек был препровожден в комитет секции Фельянов, где его допросил мэр; там он заявил, что беспокойные времена, в которые теперь все живут, зачастую вынуждают даже самого безобидного человека отвечать силой на силу, так что он был вооружен исключительно в целях личной обороны и собственной безопасности.

После того как за него вступились известные и даже принадлежавшие к дворцовому штату люди, незнакомца отпустили на свободу.

Кстати, это был кавалер ордена Святого Людовика и звали его г-н де Кур Ла Томбель.

Однако это происшествие пробудило определенную тревогу; гвардейцы, закончившие дежурство, не хотели покидать Тюильри и получили от Лафайета разрешение остаться с теми, кто должен был их сменить.

Именно в это время генерал получил известие о походе жителей предместий в Венсен и отправился в крепость.

Несколько отрядов, находившихся под командованием генерала, уже прибыли туда и построились в боевом порядке.

Однако национальные гвардейцы разошлись во мнениях: многие из них полагали, что граждане, разрушавшие донжон, имели на это такое же право, как и те, кто разрушил Бастилию; они во всеуслышание говорили, что находят весьма удивительным, когда то, что было позволено вчера, не позволяют делать сегодня.

Тем не менее при звуке голоса Лафайета краснобаи замолкают, и те, кто вышел из строя, возвращаются на свое место.

Но Лафайет может действовать исключительно на основании приказа мэра, а мэр, по-видимому, придерживается мнения, что народ имеет право разрушать донжон.

И тогда, подойдя к градоначальнику, Лафайет говорит ему:

— Сударь, я явился сюда в качестве командующего национальной гвардией для того, чтобы получить ваши приказы, и я подчинюсь им, однако предупреждаю вас, что если вам недостанет твердости и вы не заставите уважать закон, завтра же я доложу о вашем поведении Национальному собранию.

Поскольку слова эти были вполне ясными, мэр отдал приказ прекратить разрушение донжона и арестовать разрушителей.

Генерал тотчас же приказывает кавалеристам оголить сабли и вступить во дворы крепости.

Народ кричит: «Долой сабли!»

Некоторые кавалеристы вкладывают сабли в ножны, но остальные клянутся не делать этого, пока сабли не послужат, и нападают на толпу, которая в течение нескольких минут рассеивается.

Шестьдесят человек из числа разрушителей оказываются в руках национальной гвардии.

Остальные разбегаются и, возвратившись в предместье Сент-Антуан, пытаются взбунтовать его под предлогом освобождения арестованных.

Но, поскольку поднявшийся бунт был спровоцированным и, следовательно, не имел глубоких корней в населении, в нем приняло участие ровно столько людей, чтобы можно было сказать Лафайету, что пересечь предместье, конвоируя арестованных, для него небезопасно.

Это стало причиной того, что генерал решил проследовать с одного конца предместья в другой; он сформировал мощную колонну, в ее центре поместил арестованных, а вперед пустил вооруженный пушкой авангард.

Как Лафайет и предвидел, серьезного сопротивления на своем пути он не встретил. Пострадали лишь два человека, отдалившиеся от строя: один был ранен выстрелом из пистолета, а другой получил три ушиба от брошенных в него камней.

Сохраняя тот же боевой порядок, колонна дошла до Ратуши, а затем до Консьержери, куда и поместили арестованных.

Победоносный Лафайет, наполовину освистанный, наполовину осыпанный рукоплесканиями, как это всегда происходит с неустойчивой популярностью, был далек от догадки, что его одурачили посредством ложной атаки, однако по возвращении в Тюильри застал дворец в полной растерянности.

Около трех часов пополудни дворец непонятным образом заполнился какими-то незнакомыми людьми; без ведома национальной гвардии эти люди вошли туда через дверь, которую открыл им г-н де Вилькье, первый дворянин королевских покоев.

По слухам, их было около шестисот и каждый из них был вооружен тростью с вкладной шпагой или кинжалом.

Однако г-н де Гувьон, адъютант генерала, уже принял меры предосторожности: он поднялся к королю, чтобы доложить ему о том, что произошло.

Король сделал вид, что ему ничего неизвестно о случившемся, и поинтересовался, чего хотят эти сотни людей.

Господин де Вилькье ответил королю, что дворянство, обеспокоенное событиями в Венсене, поспешило отправиться в Тюильри, дабы, в случае надобности, защитить его величество.

Услышав такой ответ, король осудил неразумное рвение этих господ и заявил, что полагает себя в полной безопасности под охраной национальной гвардии.

Национальная гвардия, обрадованная этим заявлением короля, начала с того, что захватила все выходы из дворца, а затем приступила к разоружению проникших туда людей.

Лафайет прибыл в Тюильри как раз в то время, когда национальные гвардейцы были заняты этой работой. Среди заговорщиков Лафайет узнал г-на д'Агу, г-на д'Эпремениля, г-на де Совиньи, г-на де Фонбеля, г-на де Ла Бурдонне, г-на де Лиллера, г-на де Фанже и г-на де Данвиля, что не оставило у него никаких сомнений по поводу их замысла. Впрочем, ни один из них не оказал сопротивления; все шпаги и кинжалы были положены на ковер, после чего заговорщиков отпустили на свободу.

Однако следовало наказать кого-нибудь в назидание другим, и, не имея возможности упрекнуть короля, г-н де Лафайет решил сделать выговор г-ну де Вилькье; он направился прямо к нему и с тем присущим исключительно ему видом, какой уже известен читателю, произнес:

— Я нахожу весьма странным, сударь, что, договорившись с господином де Гувьоном о том, что вы не будете впускать в королевские покои никого, кроме слуг, вы заполняете эти покои вооруженными людьми, не имеющими никакого отношения к национальной гвардии. Если это добропорядочные граждане, то почему они не надели мундир, чтобы иметь честь служить вместе с нами? Если же они таковыми не являются, то я не потерплю их присутствия здесь. Я отвечаю перед нацией за безопасность короля и не считаю, что он находится в безопасности, пока у меня на глазах его будут окружать люди такого рода.

— Но, генерал, — запинаясь, произнес г-н де Вилькье, — уверяю вас, что эти люди заслуживают полного доверия.

— Возможно, они заслуживают вашего доверия, — ответил Лафайет, — но в любом случае не могут рассчитывать на мое. Впрочем, сударь, — продолжал генерал, — хорошенько подумайте о том, что произошло, и, если по вашей вине нечто подобное случится в будущем, я заявлю Национальному собранию, что не ручаюсь более за безопасность короля.

— И все же, сударь, — попытался возразить г-н де Вилькье, — поскольку первый дворянин королевских покоев ответственен…

— Ответственен?! — прервал его Лафайет. — Но, любезный сударь, если с королем что-нибудь случится, нация будет винить за это не вас, ибо она даже не знает о вашем существовании. В любом случае, если те, кто служит в дворцовых покоях, ответственны за жизнь короля, то надо выгнать вас и всех аристократов и поставить на ваше место друзей свободы и Революции.

На другой день генерал обнародовал следующее распоряжение:

«Главнокомандующий полагает своим долгом уведомить парижскую армию о том, что он получил от короля приказ, запрещающий впредь впускать в дворцовые покои людей, которые осмелились вчера встать между королем и национальной гвардией, при том что кое-кто из них, несомненно, был проникнут искренним рвением, но большая часть — рвением крайне подозрительным.

Главнокомандующий, в соответствии с приказом короля, предписал лицам, руководящим дворцовыми слугами, принять меры к тому, чтобы не допускать впредь подобное неприличие.

Конституционный король должен и желает быть окруженным исключительно солдатами свободы.

Тех, у кого в руках окажется оружие, которое было отнято у людей, пробравшихся вчера во дворец, просят принести его в Ратушу прокурору-синдику Коммуны».

Этот заговор наделал много шума, куда больше, несомненно, чем он того заслуживал, и получил название заговора рыцарей кинжала, поскольку, как уверяют, под полами одежды у всех заговорщиков были обнаружены кинжалы сходной формы.

Прюдом в своей книге о Революции приводит рисунок этого оружия с помещенной на нем надписью.

Национальное собрание было занято дискуссией по поводу закона об эмиграции, когда раздался сигнал сбора. Однако это было настолько привычно, что депутаты никоим образом не встревожились и продолжили дискуссию.

Как нам уже известно, Мирабо, защищая право принцесс уехать из Франции, заранее записался в число ораторов, выступающих против закона об эмиграции. Так что в этот день подняться на трибуну Мирабо убеждали как его сторонники, так и его противники: одни желали ему славы, другие — гибели.

Менее чем за полчаса он получил шесть записок, в которых к нему обращались с требованием огласить все его принципы. Шли разговоры о том, что он стоял за отъезд короля и сам подготовил план этого отъезда.

Этим планом его попрекали каждую минуту. Согласно данному плану, король, выехав из Парижа и направившись к границе, должен был застать там французскую армию, собранную заботами г-на де Буйе. Отменив конституцию 1791 года, он после этого дарует новую конституцию, основы которой установит Мирабо. Будут созваны новые Генеральные штаты, и Мирабо объявят первым министром.

Приводили даже собственные слова Мирабо.

— Пусть уезжают, — говорил он, — ну а я останусь в Париже, чтобы открыть им путь, если они сдержат свою клятву.

— А если они не сдержат ее, — поинтересовался один из его друзей, — что вы сделаете тогда?

— Тогда я влуплю им республику!

Видя, что на этот раз момент и в самом деле настал, Мирабо поднялся на трибуну и прочитал одну страницу из письма, которое он за восемь лет до этого написал королю Пруссии по поводу свободы эмиграции.

Затем он потребовал, чтобы Собрание заявило о своем нежелании заслушивать проект закона и перешло к повестке дня.

— Народное собрание Афин, — заявил он, — не пожелало ознакомиться с замыслом, о котором Аристид сказал: «Он полезен, но несправедлив». А вот вы подобный проект заслушали. Однако волнение, поднявшееся после этого в зале, свидетельствует о том, что в вопросах нравственности вы такие же хорошие судьи, как и Аристид.

Жестокость предложенного проекта доказывает, что любой закон об эмиграции неисполним… (Ропот в зале.) Я требую, чтобы меня выслушали. Если возникают обстоятельства, в которых полицейские меры становятся неизбежными, даже вопреки принятым законам, то это является правонарушением, вызванным необходимостью; однако имеется огромное различие между полицейской мерой и законом.

Я отвергаю даже мысль о том, что данный проект может быть поставлен на обсуждение, и заявляю, что буду считать себя освобожденным от всякой клятвы верности по отношению к тем, кому достанет бесстыдства назначить комиссию с диктаторскими полномочиями. (Аплодисменты.)

Популярность, которой я домогался… (Ропот на скамьях крайне левых.)

Популярность, которой я имел честь пользоваться, как и любой другой, это не слабая тростинка; я хочу укоренить ее в почве на незыблемых основах разума и свободы. (Аплодисменты.) И если вы примете закон против эмиграции, то, клянусь, я никогда не буду ему подчиняться!

И Мирабо, на протяжении долгого времени подвергавшийся, как мы уже говорили, оскорблениям, угрозам и провокациям, Мирабо, который, опуская руку на сердце, чтобы найти там совесть, находил на ее месте кошелек, Мирабо вернулся к себе совершенно разбитый.

И в самом деле, слова «Я произнес свой смертный приговор, они убьют меня», с которыми он обратился к своей сестре, вовсе не были выражением пустого страха: те, кто любил его, смутно ощущали, что его жизнь находится в опасности; когда он покидал Париж, чтобы отправиться за город, или когда он отваживался прогуливаться по улицам в ночное время, его всегда сопровождал племянник, имея при себе оружие.

Считалось, что два или три раза поданный ему кофе был отравленным, судя по вкусу, который он ощутил; наконец он получил письмо, в котором ему недвусмысленно угрожали убийством.

Вопрос о яде по-прежнему остается неясным, и ниже мы приведем те доводы, какие принято выдвигать за и против этого предположения.

Однако, по нашему мнению, убил Мирабо сам Мирабо: его убило разочарование.

Подобно Энею, он хотел спасти своих богов — королевскую власть и свободу, однако это было невозможно: королевская власть была в подобный момент чересчур тяжелой ношей, и он изнемог под ее бременем.

И потому, убедившись в невозможности исполнить свою задачу, он понял, что лучший выход для него — это довести себя работой до смерти.

Для политических деятелей правильно жить — это еще не все, надо уметь правильно умереть, умереть вовремя, не прозевать свою смерть.

Даже самого хорошего актера освищут, если он прозевает свой выход.

Посмотрите на Августа, одного из величайших политических деятелей и, следовательно, одного из величайших актеров, которые когда-либо существовали.

— Хорошо ли я сыграл свою роль в комедии жизни? — спросил он, лежа на смертном одре.

— Да, — ответили присутствующие.

— Тогда рукоплещите и кричите браво. (Plaudite, cives.[5])

Так что сценический выход Августа был прекрасен, и в этом причина того, что ему рукоплещут до сих пор.

Редко случается, чтобы человек гениальный или остроумный умер скверно: его смерть — это дело всей его жизни.

Впрочем, Мирабо полагал себя отравленным, а поскольку эпоха была весьма подходящей для того, чтобы умереть, и полпути уже было проделано, речь шла лишь о том, чтобы оказать помощь яду.

И он думал об этом вполне серьезно.

VIII

15 марта. — Слепец, который метит в вожаки. — Мирабо и Кабанис. — Толпа. — Господин Фрошо. — Замечание по поводу Питта. — Ламарк. — Тейш. — Луч солнца. — Последняя беседа. — Половина девятого вечера. — Высказывание Робеспьера. — Морне. — «Великим людям от благодарного Отечества». — Мирабо в оценках современников.

У Мирабо были две страсти: женщины и цветы.

Пятнадцатого марта он провел в окружении женщин и цветов разгульную ночь, одну из тех ночей, какие позволены человеку молодому, но противопоказаны людям в возрасте Мирабо, одну из тех ночей, какие разрушают самое могучее здоровье и усиливают болезни.

А Мирабо еще в 1788 году заболел страшной болезнью; сам он называл ее холерой, и в течение двух дней у него выпустили тогда двадцать два тазика крови. По его собственным словам, «то время стало для него переходом из лета в осень».

В 1789 году его здоровье снова пострадало; в момент открытия Национального собрания он заболел желтухой, которая в конце концов прошла, но за которой последовал целый ряд недомоганий, оставленных им без внимания.

В зале Национального собрания его нередко видели заседающим с повязкой на глазах, поскольку он страдал хроническим конъюнктивитом.

— Посмотрите на этого слепца, который метит в вожаки, — говорили его враги.

Кроме того, ослабели его внутренние органы, он испытывал неясные боли в животе, временами у него опухали ноги, а руки и грудь страдали от блуждающего ревматизма; все части его тела приобрели повышенную чувствительность, а точнее сказать, раздражимость; его мышцы, по словам Кабаниса, по-прежнему были мышцами Геркулеса, но нервы стали, как у хрупкой истеричной женщины.

У него появился еще один странный симптом: его вьющиеся волосы, почти курчавые, когда здоровье его было в порядке, сделались больными и распрямились от корней до самых кончиков; когда Кабанис приходил осматривать Мирабо, то первое, о чем он спрашивал камердинера, это не как себя чувствует Мирабо, а как ведут себя его волосы.

У него всегда было предчувствие, что жизнь его будет короткой. «Я уже преодолел более половины своего жизненного пути», — писал он Софи, находясь в Венсене.

По мере того как тело Мирабо приходило в упадок, душа его приобретала отпечаток той страдальческой удрученности, какая поражает сильных людей, когда они чувствуют, что слабеют, и он просил всех своих друзей сочинять ему эпитафии.

— Это Смерть обнимает Весну, — сказал он однажды, обнимая третью дочь г-жи дю Сайян.

Двадцать седьмого марта, когда он находился в своем сельском доме недалеко от Аржантёя, его схватили колики, сопровождавшиеся холодным потом и страшной тревогой, которую усиливала его удаленность от всякой врачебной помощи.

Двадцать восьмого марта, с печатью смерти на лице, он вернулся в Национальное собрание, и все увидели в его чертах следы тигриных когтей, которые заранее метят человека, обреченного на могилу.

Депутаты спорили в тот день об угольных шахтах, и по этому вопросу, в связи с которым Мирабо уже выступал 21 марта, он брал слово, а точнее, бросался в атаку пять раз, отстаивая права собственников.

Его последняя атака обеспечила ему победу, но он пал на поле боя.

Выйдя из зала заседаний Национального собрания, он встретил на террасе Фельянов молодого врача по имени Лашез, друга Кабаниса.

Заметив Мирабо, врач подошел к нему и, видя те губительные последствия, какие ночь страданий и день борьбы оставили на его лице, промолвил:

— Вы убиваете себя!

— Ах, мой дорогой, — ответил ему Мирабо, — убивать себя понемногу каждый день, это и есть моя жизнь; к тому же разве можно было уделить меньше сил этому делу, ведь речь шла о справедливости и дружбе.

И в самом деле, его друг, граф де Ла Марк, тот, что служил посредником между ним и королевской властью, имел весьма большие интересы в Анзенских угольных шахтах.

Возле Мирабо собралась большая толпа, как это случалось всегда, как только он появлялся на публике; одни подавали ему жалобы, другие просили его уделить им несколько минут для разговора.

— Вызволите меня отсюда, — обратился он к Лашезу, — и, если у вас нет никаких обязательств на этот день, проведите его со мной в Аржантёе.

Мирабо провел в Аржантёе остаток воскресного дня, а в понедельник утром, поскольку состояние его здоровья ухудшилось, он вернулся в Париж, встретившись по дороге с Кабанисом, ехавшим к нему в Аржантёй.

Ванна, которую Мирабо принял, приехав в свой особняк на улице Шоссе-д'Антен, незадолго до этого купленный им у Тальма́, принесла определенное облегчение его изношенному организму; тотчас же ему понадобилось выйти из дома, и он настроился провести вечер в театре Итальянской комедии.

Однако там его беспокойство и боли усилились, и, поддерживаемый Лашезом, он с трудом вышел из ложи, а затем спустился вниз, однако кучер, которому было велено ждать его у выхода в десять часов вечера, на условленном месте еще не появился.

Так что Мирабо пришлось тащиться до дома пешком.

На каждом шагу он останавливался, прерывисто дыша и с трудом переводя дух; казалось, что он вот-вот задохнется.

Об этом известили Кабаниса; он тотчас же примчался и застал больного в состоянии, близком к удушью: от застоя крови в легких лицо у него распухло.

Мирабо прекрасно понимал, в каком положении он оказался.

— Друг мой, — сказал он Кабанису, — поторопитесь. Я чувствую, что в подобных муках мне не прожить и нескольких часов.

Вследствие энергичного лечения у больного наступило заметное улучшение; однако утром 30 марта симптомы возобновились с еще большей силой, и, если не считать нескольких внезапных и кратковременных облегчений, болезнь неотвратимо вела его к смерти.

Двадцать девятого марта в Париже узнали, что Мирабо болен.

Тридцатого марта стало известно, что его болезнь смертельна.

Третьего апреля стало известно, что он умер.

Как только люди узнали, что жизнь Мирабо подвергается страшной опасности, возле его дома собралась толпа.

Каждый раз, когда дверь дома открывалась, все бросались расспрашивать тех, кто из нее выходил; бюллетени о состоянии здоровья больного выпускались трижды в день: вначале их читали вслух у его двери, а затем в карандашных копиях, которые разносили добровольные гонцы, они распространялись по всему Парижу.

Между тем сам он, лежа на смертном одре, к которому его пригвоздила боль, улыбался при известии об этом изъявлении чувств; ведь он поверил в свою депопуляризацию — да будет нам позволено употребить такое слово, — ибо чувствовал, что заслужил это, и то, что популярность Мирабо уцелела, несмотря на его связь с королевским двором, явилось для него настоящим триумфом.

Кабанис выбился из сил, комбинируя разного рода лекарства, тогда как Мирабо наблюдал за его действиями с видом человека, изучающего беспомощность человеческого гения перед лицом смерти.

— Ты великий врач, — говорил он ему, — но есть врач куда более великий, чем ты, это творец ветра, который все ниспровергает, воды, которая все пропитывает и оплодотворяет, огня, который все оживляет или разрушает.

Возле Мирабо собрались его друзья; он попросил г-на Фрошо приподнять ему голову и в тот момент, когда тот оказывал ему эту услугу, промолвил:

— Хотел бы я иметь возможность оставить ее тебе в наследство.

Мысль о государственных делах преследовала его неотступно; подобно Карлу Великому, который проливал слезы, предвидя нашествие норманнов, Мирабо стонал, угадывая намерения Англии.

— Питт, — сказал он, — это министр, занятый лишь приготовлениями; он управляет при помощи угроз, а не благодаря решительным действиям. О, будь я еще жив, я, надо полагать, доставил бы ему немало хлопот!

В полдень 1 апреля Мирабо решил составить завещание.

— У меня много долгов, — промолвил он, обращаясь к г-ну Фрошо, — так много, что я не знаю и половины их! Тем не менее, — добавил он, — у меня есть несколько обязательств, повелительных для моей совести и дорогих для моего сердца.

Несколько минут спустя г-н Фрошо передал его слова графу де Ла Марку, явившемуся как раз в этот момент.

— Скажите ему, — ответил граф де Ла Марк, — что, если его наследства недостаточно, я все возьму на себя. Все завещательные отказы, какие он пожелает поручить мне, будут добросовестно исполнены.

И, когда г-н Фрошо пожал ему руку, он добавил:

— Черт побери! Так у него будет по крайней мере еще одна приятная минута.

Второго апреля, едва наступил рассвет, Мирабо велел распахнуть окно и, поскольку Кабанис отважился на какие-то возражения, промолвил:

— Друг мой, сегодня я умру, а когда для человека наступает такая минута, ему остается лишь одно: умаститься благовониями, надеть на голову венок из цветов и окружить себя звуками музыки, чтобы по возможности приятнее вступить в сон, от которого не пробуждаются.

С этими словами он позвал своего камердинера, который незадолго до этого тоже довольно тяжело занемог.

— Ну как ты себя сегодня чувствуешь, бедняга Тейш? — спросил его Мирабо.

— Ах, сударь, — ответил камердинер, — хотел бы я, чтобы вы были на моем месте.

— Ну а я, Тейш, — после минутного размышления произнес больной, — нисколько не хотел бы, чтобы ты оказался на моем. Ну же, побрей меня, друг мой.

В это мгновение луч только что поднявшегося солнца заиграл на его изголовье.

— Если ты и не сам Господь, — сказал он, обращаясь к небесному гостю, — то, по крайней мере, его двоюродный брат.

И тогда началась последняя беседа Мирабо с двумя его друзьями, Ла Марком и Кабанисом: она состояла из трех частей и длилась три четверти часа.

Первая часть касалась его личных дел.

Вторая — дел тех, кто был ему дорог.

Третья — государственных дел.

Прюдом, не жаловавший Мирабо и представлявший народную партию в самых демократических ее формах, признается, что этот последний разговор поражал своим спокойствием, простотой и величием.

«Каждое слово, слетавшее с его умирающих губ, — говорит он, — обнажало душу, чуждую, если так можно выразиться, смертельных недугов его тела; казалось, что этот необычайный человек присутствует при своем собственном разрушении и является всего лишь свидетелем своей кончины».

Прюдом делает еще одно признание, особенно ценное в его устах:

«Говорят, что справиться о здоровье Мирабо приходил королевский паж; опасаться оставалось только одного: как бы король не посетил его самолично; если бы король сделал такое, он более чем на год вновь завоевал бы популярность».

Однако король был далек от того, чтобы поступить так, и человека, который дал бы ему подобный совет, ожидал бы, наверное, плохой прием.

Вскоре Мирабо утратил речь и на вопросы отвечал лишь знаками; тем не менее сознание его оставалось нетронутым; взглядом и движением губ он благодарил окружающих за те заботы, какие они оказывали ему. Когда его друзья склоняли свои лица к его лицу, он, со своей стороны, пытался поцеловать их.

В течение всего этого времени агония умирающего была тихой.

Около восьми часов вечера боли возобновились.

Он сделал знак, что хочет писать.

Ему принесли перо, чернила и бумагу.

Он написал: «Уснуть».

Что означало это слово? Вопрошал ли он вечность, подобно Гамлету? Или, скорее, не напоминал ли он Кабанису о вырванном у него обещании дать умирающему опиум, если его страдания станут невыносимыми?

Скорее всего, да, ибо, видя, что его не понимают, он продолжил писать:

«Пока можно было опасаться, что опиум задерживает влагу в тканях, Вы поступали правильно, не давая его мне, но теперь, когда никаких других средств, кроме неведомого чуда, не осталось, почему бы не испытать это чудо? Можно ли оставлять своего друга умирать на пыточном колесе, да еще, возможно, на протяжении нескольких дней?»

И в самом деле, боли стали настолько сильными, что Кабанис ответил умирающему:

— Хорошо, ваше желание будет исполнено.

Он тотчас же прописал ему успокоительное средство и, поскольку в эту самую минуту в комнату вошел г-н Пти, которого пригласили в качестве его помощника, показал ему рецепт; в нем значился диакодовый сироп, разведенный в дистиллированной воде; г-н Пти одобрил лекарство, но заменил в его прописи дистиллированную воду на простую.

Послали к аптекарю; ждать предстояло всего три минуты, но время в таких случаях измеряется не его длительностью, а страданиями больного; страдания же Мирабо были настолько нестерпимыми, что они вернули ему дар речи.

— О! — вскричал он. — Меня обманывают, обманывают!

— Да нет же, — ответил ему граф де Ла Марк, — вас не обманывают, лекарство сейчас принесут, я сам видел, как его прописали.

— Эх, медики, медики! — воскликнул умирающий.

Затем, повернувшись к Кабанису, он произнес:

— Разве вы не мой врач и не мой друг? Разве вы не обещали избавить меня от страданий подобной смерти? Неужели вы хотите, чтобы я унес с собой в могилу сожаление о том, что оказывал вам доверие?

То были его последние слова; затем, конвульсивным движением повернувшись на правый бок, он поднял глаза к небу и испустил дух.

— Он более не страдает, — промолвил г-н Пти, который уже несколько минут стоял в задумчивости, взирая на эту страшную битву жизни с небытием.

Часы пробили половину девятого вечера.

Накануне, в этот самый час, проснувшись от грохота пушки, Мирабо воскликнул:

— Так похороны Ахилла уже начались?!

Эти слова передали Робеспьеру, и, когда ему стало известно о смерти Мирабо, он с улыбкой, присущей… Робеспьеру, промолвил:

— Что ж, Ахилл мертв, значит, Троя не будет взята.

Как только Мирабо скончался, все следы страдания, угасшего вместе с жизнью, исчезли с его лица, и оно приняло поразительное выражение покоя и безмятежности.

К Мирабо вполне можно было отнести прекрасные слова Лукана: «Seque probat moriens».[6]

Тем не менее Мирабо далеко не был праведником.

Во время его агонии Кабанис получил следующее письмо:

«Сударь!

Я прочитал в газетах, что в Англии были успешно проведены операции по переливанию крови в случае тяжелых заболеваний. Если врачи сочтут такую операцию полезной для спасения г-на де Мирабо, я предлагаю часть моей крови и предлагаю это от всего сердца. То и другое в равной мере чисты.

Морне.

Улица Нёв-Сент-Эсташ, № 52».

Вечером в день смерти Мирабо народ закрыл все театральные залы.

В одном из соседних домов начался бал, но толпа разогнала танцующих.

На другой день начались споры по поводу того, где следует похоронить Мирабо.

Одни предлагали сделать местом его погребения церковь святой Женевьевы.

Другие — Марсово поле с алтарем Отечества в качестве мемориала.

В итоге выбор остановили на церкви святой Женевьевы; было решено, что она будет именоваться Пантеоном, что Мирабо будет погребен там первым и что на ее фронтоне высекут надпись:

«ВЕЛИКИМ ЛЮДЯМ ОТ БЛАГОДАРНОГО ОТЕЧЕСТВА».

Поистине, до чего же странная вещь — оценки современников.

В 1781 году между отцом и дядей Мирабо состоялся спор, о котором мы рассказывали.

В это время Мирабо по уши в долгах, приговорен к смерти и заочно казнен, да мало ли что еще?

Он бросил свою жену и похитил жену другого человека.

Отец больше не хочет его знать, дядя больше не хочет его знать, и они оба отрекаются от него.

«Этот человек ничтожество, полное ничтожество, — говорит о нем отец. — У него есть вкус, бахвальство, он выглядит деятельным, непоседливым, азартным, он способен быть душой общества и порой проявляет достоинство… Это попугайчик, недоносок, который не отличает возможного от невозможного, стеснительного от удобного, удовольствия от огорчения, работы от отдыха и падает духом, как только встречает сопротивление… Однако из него можно сделать превосходное орудие, ухватив его за рукоять тщеславия».

Такова оценка отца: как видим, она нисколько не приукрашена.

«Это характер, во всех отношениях напоминающий колючего худого ежа… Бороться с ним, это все равно что бороться с чем-то невозможным… Это непоседливый, спесивый, заносчивый, строптивый ум, это злобный и порочный нрав! Его следует отправить в колонии, чтобы он сломал себе там шею!»

Такова оценка дяди: она ничуть не лучше отцовской.

Мы уже знаем, как оценивали его в семье; посмотрим теперь, как оценивали его посторонние.

Через девять лет после того, как отец и дядя письменно высказались по поводу своего сына и племянника, Ривароль говорит:

— Мирабо всего лишь чудовищный болтун!

— Мирабо — негодяй! — говорит д’Амбли.

— Мирабо — сумасброд! — говорит Ла Пуль.

— Мирабо — злодей! — говорит Гийерми.

— Мирабо — убийца! — говорит аббат Мори.

— Мирабо — конченый человек! — говорит Тарже.

— Мирабо — покойник! — говорит Дюпор.

— Мирабо — это оратор, которого чаще освистывали, нежели встречали овациями! — говорит Лепелетье.

— У Мирабо душа изрыта оспой! — говорит Шансене.

— Мирабо надо сослать на галеры! — говорит Ламбеск.

— Мирабо нужно повесить! — говорит Марат.

Второго апреля Мирабо умирает.

И 3 апреля ради него придумывают Пантеон!..

IX

Людовик XVI замышляет побег. — Указ о присяге священников. — Белые лошади. — Портрет Карла I. — Король воспринимает себя как узника. — Побега короля желают две партии. — Король принимает решение об отъезде. — Мнение Северной Семирамиды. — Король обязуется участвовать в крестном ходе. — Шестьсот тысяч ливров, полученные Мирабо. — Ла Марк и Буйе. — Мирабо и Лафайет. — Конные подставы. — Дорожная берлина. — Миллион ассигнатами, предоставленный г-ну де Буйе. — Отъезд назначен на 19 июня. — Господин де Шуазёль получает приказы от короля. — Отъезд задержан на сутки. — Пагубные последствия этой задержки.

— Я уношу с собой в могилу горестное предчувствие гибели монархии, — сказал умирающий Мирабо.

Мирабо сказал правду.

И потому после смерти Мирабо король понял, что он лишился последней опоры, подобно тому как Национальное собрание поняло, что после этой смерти в нем образовалась пустота и ему надо преобразоваться.

В итоге Людовик XVI замыслил побег, а Национальное собрание решило добровольно распуститься.

Впрочем, перспективы королевской власти день ото дня становились все мрачнее. Обнародовав в Павии свою декларацию от 18 мая, император Леопольд сбрасывает маску и показывает, что он совместно с другими державами задумал осуществить контрреволюцию во Франции.

Третьего июня выходит уже упоминавшийся нами указ, узаконивающий гильотину.

Пятого июня — указ, лишающий короля самой прекрасной из его прерогатив, а именно права помилования.

Одиннадцатого июня — указ, предписывающий принцу де Конде вернуться во Францию под страхом быть объявленным вне закона и увидеть свои владения конфискованными.

Девятнадцатого июня Робеспьера избирают общественным обвинителем уголовного суда Парижа, а Петиона и Бюзо — вице-председателями.

Но имело место еще одно явление, не менее страшное в глазах королевского двора, отличавшегося глубокой религиозностью.

Подобно тому, как плиты мостовой должны ощущать, как между ними пробивается трава, разъединяя их, королевский двор ощущал, как через все трещины, образовавшиеся в обществе, пробивается безбожие.

Так, был принят указ о присяге священников.

Так, был принят указ, согласно которому Венессенское графство и город Авиньон следовало вместе со всеми их землями и угодьями присоединить к Французской державе.

Так, был принят указ, в соответствии с которым бренные останки Вольтера, тайно вывезенные из Парижа, где им было отказано в погребении, триумфально вернутся туда и будут помещены в Пантеоне.

Мало того, королева предложила для этой церемонии белых лошадей, которым предстояло везти погребальную колесницу бога атеизма.

Прибавьте к этому злосчастный портрет Карла I, провисевший три года в будуаре г-жи дю Барри и затем подаренный ею Людовику XVI, дабы он всегда имел перед глазами изображение короля, которому его парламент отрубил голову, что, вполне естественно, должно было внушать Людовику XVI весьма малую симпатию к его собственному парламенту, то есть к Национальному собранию.

Так вот, этот великолепный портрет Карла I, этот изумительный холст Ван Дейка, на котором с предвидением гения художник изобразил английского короля в полном одиночестве стоящим у берега моря, как если бы он уже пытался предпринять побег, этот образ человека с печальным взглядом, последовал за Людовиком ХУЛ в Париж вместе с обстановкой из Версальского дворца, и каждый раз, когда он проходил перед ним, он вытирал платком лоб, мокрый от пота, и возвращался к мысли, так часто высказывавшейся и так часто отвергавшейся, покинуть Францию.

Другим событием, которое произвело на него сильное впечатление, стало то, что произошло 18 апреля.

Король решил отправиться в Сен-Клу, но народ, окружив его кареты, помешал ему выехать из Тюильри. Славным народом владела лишь одна идея, и эта идея, верность которой подтверждали факты, состояла в том, что король хочет бежать.

С этого времени Людовик XVI стал воспринимать себя как узника в своем собственном дворце.

Кроме того, из-за границы до него доносились вести, ничуть не утешительнее новостей о том, что происходило во Франции; так, ему стало известно, что эмигранты обсуждают вопрос о том, чтобы низложить его и назначить регента.

К тому же побега короля желали две партии.

Роялистская партия — потому что король, оказавшись на свободе, мог воспользоваться предложениями Пруссии и Австрии и вернуться во Францию, приведя с собой двести тысяч иностранных солдат.

Республиканская партия — чтобы запретить представителям правящей династии въезд в страну и полностью упразднить королевскую власть.

Ну как можно было думать, что план, к которому сочувственно относился Людовик XVI и которому открыто благоприятствовали роялисты и тайно республиканцы, не будет иметь успеха?

Король мог бы уехать один, верхом; это облегчило бы побег, и, несомненно, беглец сумел бы добраться до эскорта, обладающего достаточной силой, чтобы препроводить его к границе; однако 6 октября, в разгар событий, происходивших в Версале, королева, воспользовавшись тревогой, в которой пребывал муж, заставила его поклясться, что он никогда не уедет один, без нее и детей, и что они либо вместе спасутся, либо вместе погибнут; ей удалось вырвать у короля обещание, что в момент отъезда она не расстанется с ним ни на минуту, даже с тем, чтобы встретиться с ним потом у заставы.

И потому король решил уехать с королевой, принцессой Елизаветой и двумя своими детьми.

Людовик XVI был не так уж уверен в иностранных государях. Монархом, на которого ему, казалось бы, следовало рассчитывать более всего и на которого, тем не менее, он рассчитывал менее всего, был его шурин Леопольд, этот двуликий Янус, улыбающийся на одной стороне и готовый укусить на другой; кроме того, Саксонской династии, из которой происходила мать Людовика XVI, было за что не любить Австрийский дом; да и сам король, повторяя всего лишь слухи, открыто обвинял г-на де Шуазёля, большого друга Марии Терезии, в том, что он отравил его отца, монсеньора дофина.

Однако еще в 1789 году Пруссия предлагала ему сто тысяч солдат.

Однако Екатерина II, Екатерина Великая, Северная Семирамида, как именовал ее Вольтер, писала Марии Антуанетте:

«Короли должны идти своей дорогой, не обращая внимания на крики народа, как луна движется по небу, не останавливаясь из-за лая собак».

Однако Густав III, этот шведский царек, принесший на трон Густава Адольфа пороки последнего Валуа, предложил королеве ждать ее в Ахене, где он пребывал под предлогом лечения на водах, и протянуть ей и королю руку помощи с другой стороны границы.

Однако г-н фон Ферзен, нежнейшими дружескими отношениями связанный с королевой, находился подле нее, подталкивая, побуждая, склоняя ее к бегству, и это при том, что она и так была уже более чем настроена бежать.

Именно в это время королева предложила, чтобы погребальную колесницу Вольтера везли ее белые лошади, а король официально известил иностранных монархов о своем одобрении Французской революции.

Более того, король взял на себя обязательство участвовать в крестном ходе по случаю праздника Тела Господня, хотя решение о побеге было принято и он должен был состояться до этого праздника.

Еще в феврале 1791 года король написал г-ну де Буйе, что должен сообщить ему о предложениях со стороны г-на де Мирабо. Посредником в переговорах с ним, по словам короля, предстояло стать графу де Ла Марку.

«Хотя люди такого рода недостойны уважения, — добавляет король, — и я очень дорого заплатил Мирабо, он, полагаю, может оказать мне услугу. Выслушайте его предложения, но не слишком доверяйтесь ему».

И в самом деле, для бережливого Людовика XVI, проявлявшего весьма сильное недовольство, когда королева швыряла его миллионы к ногам г-жи де Полиньяк, услуги Мирабо были чересчур дороги. Ибо, в конечном счете, в глазах короля г-н Мирабо был уже не дворянином, а всего лишь адвокатом, которому он только что отсчитал шестьсот тысяч ливров, и это не учитывая ста пятидесяти тысяч франков, которые он обязался выдавать ему ежемесячно.

Бедный Мирабо! Все это длилось почти целый год, а он ухитрился сделать так, что ко дню смерти его денежные дела все еще были расстроены!

И действительно, граф де Ла Марк отбыл в Мец и повидался там с г-ном де Буйе.

После этой встречи г-н де Буйе написал королю следующее письмо:

«Осыпьте золотом отступничество Мирабо. Это ловкий негодяй, который может из алчности исправить зло, сотворенное им из мести. Но не доверяйте Лафайету, восторженному прожектёру, опьяненному народной любовью: наверное, он способен быть главой партии, но неспособен быть опорой монархии».

Заметьте, что г-н де Буйе отзывается о Лафайете ничуть не лучше, чем о Мирабо, и это при том, что Лафайет приходился ему кузеном.

После смерти Мирабо, в конце апреля, король написал еще одно письмо г-ну де Буйе, уведомляя его, что со дня на день уедет вместе со всей своей семьей, причем в одной карете, которую тайно изготавливают в это самое время для данной цели.

Одновременно он приказал г-ну де Буйе разместить цепь конных подстав на пути из Шалона в Монмеди.

Итак, король решил отправиться в Монмеди.

У короля были на выбор две дороги для побега: одна через Реймс, другая через Варенн.

В Реймсе король короновался, и у него были опасения, что там его могут опознать, поэтому он выбрал дорогу через Варенн.

Напрасными оказались все возражения, какие маркиз де Буйе мог высказать ему по поводу такого решения. Первое и самое основательное состояло в отсутствии почтовых станций на некоторых участках этой дороги. Следовательно, надо было послать туда сменных лошадей, а они могли вызвать любопытство.

Кроме того, войска редко появлялись на этой дороге; теперь же требовалось разместить на ней несколько отрядов, а эти отряды могли породить беспокойство.

Второе возражение было, возможно, еще серьезней, чем первое; если отряды будут многочисленными и сильными, это заставит местные власти проявлять бдительность; если же они будут слабыми, то окажутся неспособными защитить короля.

Вместо специально построенной берлины, в которой должна была разместиться вся августейшая семья, г-н де Буйе призывал короля воспользоваться двумя английскими дилижансами, то есть каретами, весьма употребительными в те времена. Он настаивал, хорошо зная малодушие и нерешительность короля, чтобы рядом с ним, дабы давать ему советы в случае непредвиденных опасностей, могущих возникнуть во время подобной поездки, находился человек с твердым характером и сильной волей, способный быстро принимать решения и исполнять их, и с этой целью указал ему на маркиза д'Агу, майора французских гвардейцев.

Кроме того, можно было дать императору Леопольду совет предпринять по другую сторону границы, на дороге в Монмеди, передвижение австрийских войск, что объясняло бы передвижение французских войск вблизи этого участка границы.

Из всех советов г-на де Буйе был принят только один, касавшийся г-на д'Агу.

Господину де Буйе был послан миллион франков ассигнатами, чтобы обеспечить секретную закупку солдатской провизии и фуража, а также покрыть расходы, связанные с передвижением войск.

Десятого июня г-н де Буйе отправил в путь офицера, уму и смелости которого он полностью доверял; этому офицеру было поручено разведать дорогу, протянувшуюся между Шалоном и Монмеди, все взять на заметку и на основании проведенного обследования составить подробнейший рапорт. Офицера звали г-н де Гогела.

Господин де Гогела выполнил поручение, увиделся с королем и вручил ему свой доклад.

Тем временем маркиз де Буйе, со своей стороны, принял все необходимые меры предосторожности. Он имел под своим командованием все войска, дислоцированные в Лотарингии, Эльзасе, Франш-Конте и Шампани. Под его начальством находилась вся французская граница от Самбры до Мёзы. Девяносто батальонов и сто четыре эскадрона подчинялись его приказам.

Однако из этого огромного числа войск ему следовало отобрать надежные. Господин де Буйе отослал подальше от себя все французские полки, то есть полки патриотические, и оставил рядом с собой лишь иностранные батальоны; в них он был уверен, хотя бы из-за ненависти, накопленной ими 14 июля.

В назначенный день войска выступили в поход.

Артиллерийский обоз из шестнадцати пушек двинулся на Монмеди.

Королевский Немецкий полк пошел по дороге на Стене.

Один гусарский эскадрон стоял в Дёне.

Другой находился в непосредственной близости от Варенна.

Двум драгунским эскадронам надлежало прибыть в Клермон в тот день, когда через него будет проезжать король; г-н де Дама́, командовавший ими, получил приказ перевести оттуда один отряд в Сент-Мену; помимо этого, посланные в Варенн пятьдесят гусаров должны были отправиться в Пон-де-Сом-Вель, расположенный между Шалоном и Сент-Мену.

Таким образом, проследовав через Шалон, король будет встречать у каждой конной подставы отряды, командиры которых получат от него приказы, если он пожелает назвать себя. Если же, даже в их глазах, он пожелает сохранить инкогнито, эти командиры и находящиеся под их начальством отряды скрытно расположатся позади королевской кареты и незамедлительно перекроют дорогу.

Двадцать седьмого мая король написал г-ну де Буйе письмо, назначив в нем свой отъезд на 19-е число следующего месяца, то есть на 19 июня.

Королю предстояло выехать из города в обывательской карете; в Бонди, на первой почтовой станции, которая встретится ему на пути, он пересядет в свою берлину.

Гвардеец, назначенный служить ему курьером, будет ждать его в Бонди.

Если король не приедет в Бонди в два часа пополуночи, это будет означать, что его задержали при выходе из Тюильри или на городской заставе; тогда гвардеец отправится в путь один и во весь дух помчится в Пон-де-Сом-Вель, чтобы известить г-на де Буйе о том, что побег провалился.

В этом случае г-н де Буйе позаботится о собственной безопасности и безопасности офицеров, впутанных в эту затею.

Господин де Буйе получил эти указания и в соответствии с ними сделал необходимые распоряжения.

По его приказу г-н де Шуазёль тотчас же выехал в Париж.

Господину де Шуазёлю надлежало дожидаться там приказов короля и за двенадцать часов до его отъезда отправиться в обратный путь.

Согласно приказу, людям и лошадям г-на де Шуазёля следовало быть в Варение 18 июня; 19-го солдаты сформируют из свежих и отдохнувших лошадей конную подставу и проводят королевскую карету.

Чтобы замена упряжки произошла быстро и без затруднений, короля самым точным образом уведомят, в каком именно месте небольшого городка Варенн будут находиться эти лошади.

По возвращении г-н де Шуазёль, которому, как уже было сказано, надлежало выехать из Парижа на двенадцать часов раньше короля, получит приказ взять под свое командование отряд гусар, стоящий в Пон-де-Сом-Веле, дожидаться там беглецов и препроводить их в Сент-Мену; там его конники перекроют путь и никого не пропустят на дорогу из Парижа в Верден и из Парижа в Варенн; через сутки, то есть когда король уже окажется в безопасности, этот запрет будет снят.

Господин де Шуазёль получил подписанные королем приказы, позволявшие ему применять силу ради безопасности и защиты королевской семьи.

Он получил также шестьсот луидоров, чтобы раздать их солдатам.

Господин де Буйе, со своей стороны, выехал из Меца и приблизился к Монмеди; предлогом для этого стала инспекционная поездка.

Четырнадцатого июня г-н де Буйе находился в Лонгви; там он получил очередное письмо короля.

Этому роковому письму предстояло все погубить!

Оно уведомляло о том, что отъезд откладывается на сутки.

Приготовления к отъезду необходимо было скрыть от горничной королевы, фанатичной демократки, дежурство которой заканчивалось только 19-го числа.

Этого никто не предвидел.

Кроме того, король отказался взять с собой маркиза д'Агу, поскольку г-жа де Турзель, гувернантка королевских детей, пожелала сопровождать их и сумела отстоять привилегии, связанные с этой должностью.

Таким образом, во время побега той самой королевы, которая так высмеивала этикет, он был соблюден.

Когда Бог ослепляет королей, он ослепляет их всерьез!

Мы назвали письмо роковым; оно и в самом деле стало роковым, ведь нужно было разослать контрприказы по всему маршруту, чего, вероятно, королевский двор тоже не предвидел; трехдневной стоянки конных подстав и трехдневного квартирования войск было более чем достаточно для того, чтобы повсеместно пробудить бдительность населения.

Командирам отрядов были посланы приказы с разъяснениями, а 20 июня г-н де Буйе лично доехал до Стене.

Там находился Королевский Немецкий полк, один из тех полков, на которые он мог полагаться.

Двадцать первого июня г-н де Буйе собрал генералов.

— Господа, — сказал он, обращаясь к ним, — этой ночью король проследует через ворота Стене и завтра утром будет в Монмеди.

Затем он поручил генералу Клинглину расположить лагерем у стен Монмеди двенадцать батальонов и двадцать четыре эскадрона; жилье для короля было приготовлено в замке, стоявшем позади лагеря.

Лошади Королевского Немецкого полка должны были всю ночь стоять оседланными; на рассвете солдаты сядут на них верхом, а вечером отряд из пятидесяти конников расположится между Стене и Дёном.

Там они будут ждать короля и проводят его до Стене.

Ночью г-н де Шуазёль выехал из Стене и добрался до ворот Дёна.

Там он укрылся: въезжать в город было опасно.

В полной тишине и непроглядном мраке он ждал появления курьера, которому надлежало все время на час опережать короля.

Никогда еще ночь ожидания не была такой долгой и тревожной, ибо никогда еще подобная игра не разыгрывалась между народом и его монархом.

Курьер так и не прибыл!

Так что же случилось? Сейчас мы это расскажем.

X

Расположение караульных постов в Тюильри. — Притворство короля и королевы. — Способы выйти из дворца. — Покои г-на де Вилькье. — Господин фон Ферзен. — Господин де Мутье. — Его встреча с королевой. — Господа де Мальдан и де Валори. — Загвоздка с паспортами. — Баронесса фон Корф. — Король принимают за г-на де Куаньи. — Часовой. — Два кучера. — Досадная задержка. — Королева сбилась с дороги. — Улица Эшель. — Карета заполнена под завязку. — Застава остается позади. — Господин фон Ферзен направляется в сторону Фландрии.

Замысел выбраться из Парижа, действуя силой, был нелепым и думать о нем не следовало ни минуты; после того как короля под охраной пятнадцати тысяч штыков и двадцати пушек перевезли из Версаля в Тюильри, Людовик XVI и его семья были на деле узниками и смотрели на Лафайета, которого Национальное собрание предоставило им в качестве защитника, как на своего тюремщика.

К тому же в Версале, 6 октября, Лафайет уже показал, каким странным образом он умеет защищать.

Что же касается мер безопасности, принятых защитником королевской семьи, то они были следующими.

Шестьсот национальных гвардейцев, командированных секциями Парижа, ежедневно несли бдительную охрану в Тюильри.

Два конных гвардейца постоянно находились у внешних ворот дворца.

Все внешние посты были распределены между швейцарцами и национальными гвардейцами, и кордегардии тех и других находились у Поворотного моста; кроме того, часовые стояли у всех ворот сада, а прибрежная терраса была утыкана часовыми, расставленными через каждые сто метров.

Внутри дворца все обстояло еще хуже: гвардейцев и часовых здесь было несметное множество, они стояли даже у выходов, которые вели к кабинетам короля и королевы, даже в небольшом темном коридоре, который был проложен под самой кровлей и к которому примыкали потайные лестницы, предназначенные для обслуживания королевской семьи. Телохранителей сменили офицеры национальной гвардии, и без сопровождения нескольких из них ни король, ни королева не могли выйти из дворца.

Помимо этого надзора существовал еще один, причем, возможно, куда более страшный; это был надзор со стороны комнатных лакеев, которые почти все были шпионами.

Королева пребывала в полнейшем убеждении, что среди всех окружавших ее слуг она могла полагаться лишь на своих старших горничных и пару выездных лакеев.

Что же касается короля, то он мог доверять лишь четырем своим старшим камердинерам.

К счастью, король, ученик школы Ла Вогийона, в случае надобности умел притворяться. На этот раз он притворялся даже чересчур хорошо, и избыточная осторожность, заставившая его написать иностранным государям, что «конституция доставила ему радость», породила у них тревогу.

Впрочем, королева подавала ему в этом пример.

Девятнадцатого июня она совершила вместе с дофином прогулку, прокатившись по внешним бульварам.

Двадцатого июня в разговоре с г-ном де Монмореном, министром иностранных дел, она сказала ему:

— Вы видели мадам Елизавету? Она крайне огорчает меня. Я только что вышла из ее покоев, где сделала все возможное, чтобы уговорить ее принять вместе с нами участие в крестном ходе по случаю праздника Тела Господня, но она наотрез отказалась, хотя ради брата ей следовало бы принести в жертву свои предрассудки.

В тот же день она с насмешкой осведомилась у одного из командиров национальной гвардии, говорят ли еще в Париже о побеге короля.

— Нет, ваше величество, — ответил командир. — Теперь все полностью уверены в преданности короля конституции и его любви к своему народу.

— И они правы, — ответила королева и с улыбкой пошла дальше.

Кстати, именно королева взяла на себя всю заботу о том, чтобы выбраться из Парижа и доехать до Шалона.

Мы расскажем сейчас, каким путем она надеялась достичь той и другой цели.

В поисках выхода, через который можно было, причем с наименьшим риском, выбраться из дворца, королева обнаружила, что одна из ее горничных, г-жа Рошрёй, занимала небольшую комнату, где была дверь, которая вела в покои г-на де Вилькье, расположенные на первом этаже и имевшие два выхода: один — во двор Принцев, другой — в Королевский двор. Комнаты г-на де Вилькье пустовали, поскольку г-н де Вилькье, первый дворянин королевский покоев, прекратил исполнять свои обязанности и эмигрировал, как и все высшие придворные чины.

Комната г-жи Рошрёй примыкала к покоям королевской дочери; 11 июня король и королева осмотрели эту комнату, и, под предлогом расширения покоев своей дочери, королева завладела ею, переселив г-жу Рошрёй в другое место. Чтобы отвести подозрения, старшая горничная была выселена таким же образом и помещена в покои г-жи де Шиме, придворной дамы королевы, находившиеся на первом этаже.

Что же касается покоев г-на де Вилькье, то королеве не составило никакого труда раздобыть ключ от них, поскольку никто не жил там уже более трех месяцев. Ключ этот 13 июня вручил королю г-н Ренар, смотритель королевских строений.

Оказавшись в покоях г-на де Вилькье, можно было уже довольно легко выйти из дворца: сколь ни многочисленной была дворцовая охрана, у двери этих пустующих покоев часового поставить забыли. Более того, часовые, стоявшие во дворе, привыкли видеть, что в одиннадцать часов вечера, когда служба во дворце заканчивалась, оттуда одновременно выходило много людей.

Чтобы обеспечить побег лошадьми и каретами, необходим был человек, которому королева могла полностью доверять: она остановила свой выбор на г-не фон Ферзене, доходившем в преданности к ней до идолопоклонства, и г-н фон Ферзен взялся держать возле заставы Сен-Мартен шестиместную карету с упряжкой в шесть лошадей, чтобы доехать до Кле, где находилась вторая почтовая станция на дороге в Шал он. Мало того, переодетый кучером, он должен был выйти из дворца вместе с беглецами и лично править каретой на пути из Тюильри к заставе Сен-Мартен.

Что же касается даты отъезда, то мы уже говорили о ее внезапном изменении.

Семнадцатого июня г-н де Мутье, бывший телохранитель, прогуливался по саду Тюильри, как вдруг к нему подошел какой-то незнакомец.

Незнакомец пригласил г-на де Мутье последовать за ним, сказав, что король намерен дать ему какие-то распоряжения.

Телохранитель повиновался, и его препроводили в спальню короля.

Король приветствовал г-на де Мутье, обратившись к нему по имени, и попросил передать г-ну де Мальдану и г-ну де Валори, двум его прежним сослуживцам, что им, равно как и ему самому, следует заказать себе курьерские куртки, причем непременно желтого цвета.

Кроме того, он велел ему прогуливаться каждый вечер по набережной у Королевского моста, где к нему подойдет какой-то человек и, назвавшись, передаст ему последние распоряжения.

Вечером 19 июня к г-ну де Мутье действительно подошел какой-то человек, представился и передал ему следующий приказ: «Господин де Мутье и его товарищи должны находиться во дворе Тюильри завтра в девять часов вечера; там они узнают, что им предстоит делать».

Оставалась трудность, связанная с паспортами, и устранить ее было нелегко, поскольку королева не хотела посвящать в свой секрет г-на де Монморена, министра иностранных дел.

Однако г-н фон Ферзен взялся уладить и это дело. Как раз в это время некая благородная дама, баронесса фон Корф, готовилась покинуть Париж; с ней должны были ехать двое детей, мальчик и девочка, а также камердинер и две горничные. Поскольку она намеревалась уехать в тот же вечер, в руках у нее был готовый паспорт, подписанный по всем правилам. Господин фон Ферзен забрал у нее этот паспорт и отдал его королеве. Чтобы раздобыть себе другой, баронесса фон Корф сделала вид, что нечаянно бросила готовый паспорт в огонь вместе с бумагами, которые нужно было сжечь.

Поскольку никаких подозрений это ни у кого не вызвало, баронессе фон Корф был по требованию г-на Симолина, русского посла в Париже, выдан другой паспорт.

Утром в день отъезда г-н де Мутье представил королю и королеве двух телохранителей, своих товарищей, чтобы в случае необходимости они могли быть узнаны их величествами.

Во время этой встречи, длившейся не более пяти минут, выяснилось странное обстоятельство: ни один из трех телохранителей не знал толком Париж, поскольку никто из них не был уроженцем столицы и не жил в ней подолгу. Однако эту помеху оставили без внимания, так как обращаться к другим было уже слишком поздно.

В девять часов вечера г-н де Мальдан и его товарищи были в условленном месте; их провели в покои короля и заперли в небольшом кабинете.

В распорядке дворцовой жизни никаких изменений не произошло. Были отданы обычные приказы, относившиеся к следующему дню. Король и его семья отужинали, как всегда, и, отужинав, удалились к себе в половине одиннадцатого, как если бы намеревались лечь спать.

В одиннадцать часов они перешли в покои королевской дочери, куда г-жа де Турзель принесла дофина.

Король, которому предстояло выдавать себя за камердинера баронессы фон Корф, был в сером сюртуке и парике, довольно сильно изменившем его внешность.

Все остальные оделись предельно просто.

Кстати говоря, каждый вечер на протяжении нескольких последних дней г-н де Куаньи, исполняя просьбу их величеств, выходил во двор через дверь, располагавшуюся возле покоев г-на де Вилькье. При этом он был в таком же парике и таком же сюртуке, какие предстояло надеть Людовику XVI, а поскольку фигурой он напоминал короля, то казалось вполне вероятным, что в этот вечер Людовика XVI примут за г-на де Куаньи.

Первой из Тюильри вышла принцесса Елизавета с дочерью короля; за ними, шагах в двадцати, следовала г-жа де Турзель, держа за руку дофина.

Один из трех телохранителей сопровождал королевского отпрыска и его гувернантку.

На пути, по которому предстояло пройти принцессам, маячил часовой, охранявший двор. Увидев их, он остановился.

— Ах, тетушка, — воскликнула юная принцесса, — мы пропали! Этот человек узнал нас.

Тем не менее они продолжали идти вперед. В подобных обстоятельствах опаснее всего стало бы проявление нерешительности.

Внезапно часовой повернулся к ним спиной, и они смогли пройти мимо него.

Знал ли этот человек, каким именитым беглянкам он позволил удалиться? Принцессы были в этом уверены и, убегая, мысленно осыпали благословениями своего незнакомого друга.

Уже через несколько минут обе принцессы, г-жа де Турзель и дофин оказались на углу улицы Эшель, где их поджидал, сидя на козлах кареты, г-н фон Ферзен.

Эта карета была из числа тех, какие нанимают на целый день, и внешне весьма напоминала фиакр; граф взял ее напрокат в одном из отделенных кварталов и там же раздобыл кучерское платье, которое теперь было на нем. Эта одежда настолько его преобразила, что в ту минуту, когда он уже усадил в карету дочь короля, принцессу Елизавету, г-жу де Турзель и дофина, кучер проезжавшего мимо порожнего фиакра остановился, видя стоящего собрата, и, приняв г-на фон Ферзена за одного из своих товарищей, завел с ним разговор о политике. Господин де Ферзен, человек бесконечно остроумный, блестяще поддержал беседу; затем, намекая, что его карета предназначена для любовного свидания, он подтолкнул своего товарища локтем и распрощался с ним, угостив его понюшкой из картонной табакерки.

— Ладно, ладно! — промолвил кучер фиакра. — Все понятно.

И с этими словами он уехал.

Как только он уехал, появился король со вторым телохранителем.

Оставалось дождаться королеву.

Ей предоставили третьего телохранителя, который должен был сопровождать ее и вести под руку. Однако в тот момент, когда они вышли из Тюильри, королева увидела Лафайета, ехавшего в освещенной факелами карете в сопровождении эскорта: он только что покинул дворец, чтобы вернуться к себе, и пересекал площадь Карусель, направляясь к Королевскому мосту.

К счастью, на королеве была шляпа, прикрывавшая ей лицо, и, что еще важнее, стояла непроглядная ночь.

Королева прижалась к стене, пропуская карету Лафайета.

Когда карета проехала, они пошли дальше.

Однако провожатый королевы оказался как раз тем из трех телохранителей, кто хуже всего знал Париж. Королева знала город ничуть не лучше, и они повернули направо там, где им следовало повернуть налево. Они миновали проездные аркады Лувра, прошли по Королевскому мосту и какое-то время блуждали по Паромной улице и набережным; затем, как ни опасно им было спрашивать дорогу, беглецы были вынуждены решиться на это. Они обратились к часовому, охранявшему мост, и он указал им дорогу. Это был тот самый путь, какой они только что проделали. Им пришлось повернуть обратно и обогнуть дворы Тюильри, чтобы добраться до улицы Эшель. Наконец в темноте они разглядели карету и подошли к ней. Господин фон Ферзей узнал королеву, увидев ее скорее глазами души, нежели телесными глазами. Он бросился к ней и помог ей подняться в карету, где она, вся дрожа, села возле короля.

В это мгновение она наступила на ногу дофину, которому достало сил не закричать.

Так что все именитые беглецы в итоге собрались, причем без особых неприятностей, если не считать потери времени. Однако потеря времени была куда страшнее неприятности: это была беда.

Каждая минута для них стоила целого дня.

Тем временем г-жа Нёвиль и г-жа Брюнье добрались до запряженной парой лошадей кареты, стоявшей у Королевского моста, и направились в сторону Кле, где, согласно полученному ими приказу, они должны были ждать королеву.

Что же касается кареты, стоявшей на улице Эшель, то она была заполнена, причем под завязку.

Внутри нее находились король, королева, принцесса Елизавета, королевская дочь, дофин и г-жа де Турзель.

На козлах сидели г-н фон Ферзей и г-н де Мутье.

На запятках — г-н де Валори и г-н де Мальдан.

Господин фон Ферзен приобрел платье кучера, но не приобрел кучерские познания в области топографии. Он не отважился ехать по улицам, которые привели бы его к заставе Сен-Мартен кратчайшим путем, ибо опасался, что в подобной темноте заблудится в окольных улочках, где ему крайне редко доводилось проезжать даже днем. В итоге он поехал по улице Сент-Оноре, повернул на старые бульвары и благополучно прибыл на место встречи.

Дорожная берлина стояла там, где ей и полагалось стоять.

Пересадка прошла быстро, и все расположились в прежнем порядке: королевская семья внутри берлины, телохранители на козлах и на запятках. Однако вместо г-на фон Ферзена берлиной правил сменивший его настоящий кучер.

Несколько минут спустя беглецы миновали заставу.

Начиная от первой почтовой станции один из телохранителей должен был ехать дальше в качестве курьера.

Что же касается взятой напрокат кареты, то ее прямо с упряжкой оставили посреди улицы, не позаботившись о том, чтобы кто-нибудь взял ее под охрану или отвел к хозяину.

Господин фон Ферзен принял все необходимые меры для того, чтобы, вернувшись к себе домой, тотчас же отправиться в путь и добираться до Брюсселя другой дорогой, но, когда он уже на рассвете вернулся домой, ему пришла в голову мысль проверить перед своим отъездом, не обнаружилось ли бегство короля.

И потому он сначала направился к Ратуше, потом к мэрии, где жил Байи, а затем к особняку Лафайета.

Во всех трех местах царило полнейшее спокойствие.

Так что г-н фон Ферзен снова сел в карету и направился в сторону Фландрии.

XI

Подозрения Фрерона. — Фиакры. — Министр ошеломлен. — Письма короля. — Принятые меры предосторожности и допущенные ошибки. — Порванная постромка. — Пешая прогулка. — Пон-де-Сом-Вель. — Задержка на сутки. — Ее последствия. — Сент-Мену. — Волнение населения на пути беглецов. — Народ собирается бить набат. — Дилижанс. — Господин де Гогела и его гусары.

И в самом деле, вечер был очень спокойным. Камиль Демулен рассказывает в своей газете, что он возвращался в одиннадцать часов из Якобинского клуба вместе с Дантоном, Фрероном и другими патриотами и на всем пути увидел лишь один патруль. Париж показался ему таким пустынным, что он не удержался от замечания по этому поводу. В кармане у Фрерона лежало письмо, в котором его предупреждали, что этой ночью король намерен бежать; Фрерон решил понаблюдать за дворцом и увидел Лафайета, выходящего оттуда в одиннадцать часов.

Вспомним, что именно в это время королева вышла из дворца и, когда рядом с ней проезжала карета главнокомандующего национальной гвардией, была вынуждена прижаться к стене.

И все же некоторые важные признаки вызывали определенное беспокойство.

Та самая горничная, которой остерегалась королева, отметила атмосферу озабоченности, неизбежно окружающую рискованные предприятия, какой бы твердостью ни обладали сердца тех, кто берется их осуществить. Горничная была любовницей г-на де Гувьона, адъютанта Лафайета; она поделилась с ним своими предчувствиями. Господин де Гувьон, знавший, что проницательности и патриотизму этой женщины можно доверять, предупредил мэра Парижа, а также своего генерала о том, что необходимо быть начеку. Но доносы были тогда настолько распространены, что на них уже не обращали никакого внимания.

Однако уведомления о готовящемся побеге короля городские власти получали не из одного источника: сьер Бюзби, цирюльник с улицы Бурбон, явился к сьеру Юше, булочнику и саперу батальона Театинцев, чтобы сообщить ему о дошедших до него разговорах, что этой ночью король собирается бежать.

Сьер Юше не был таким недоверчивым, как Лафайет и Байи; он разбудил всех своих соседей, и, как только их собралось около тридцати, они отправились к г-ну де Лафайету, сообщили ему о том, что король приготовился бежать, и потребовали незамедлительно принять меры для того, чтобы воспрепятствовать этому побегу.

В ответ г-н де Лафайет рассмеялся и посоветовал им спокойно вернуться домой; чтобы не оказаться арестованными на обратном пути, они попросили его сообщить им пароль. Господин де Лафайет дал им пароль, но, получив его, они отправились в Тюильри, где не заметили ничего необычного, если не считать большого числа извозчиков, выпивавших рядом с теми передвижными торговыми лавочками, какие в те времена стояли на площади Карусель возле проездных аркад. Тогда они прогулялись до дверей Манежа, где заседало Национальное собрание, однако и там не заметили ничего подозрительного; но, возвращаясь оттуда, они были сильно удивлены, не увидев больше на площади ни одного фиакра.[7]

Тем не менее это отсутствие фиакров не породило у них новых подозрений, и они вернулись домой, пребывая в убеждении, что их ввели в заблуждение.

Мы уже видели, что в семь часов утра, когда г-н фон Ферзен появлялся у Ратуши, у мэрии, где жил Байи, и у особняка Лафайета, о бегстве короля еще никому известно не было.

Первым, кто узнал об этом событии, хотя и непонятно от кого, стал г-н д’Андре, занимавший тогда заметное положение в Национальном собрании; какое-то время тому назад он перешел на сторону короля, и тот выплачивал ему пенсион в тысячу экю через посредство г-на де Монморена. Господин д'Андре примчался к министру и сообщил ему новость о побеге короля; министр был ошеломлен: Людовик XVI, оказывавший ему величайшее доверие, а точнее сказать, делавший вид, что оказывает, даже не намекнул ему на этот замысел.

Однако в то время, когда г-н д'Андре еще находился у г-на де Монморена, министру принесли письмо, оставленное для него королем.

В этом письме король просто-напросто сообщал ему о своем отъезде и предписывал дожидаться его новых распоряжений.

Первым чувством, охватившим г-на де Монморена, который искренне любил короля, стала безмерная радость.

— Ах, — воскликнул министр, — значит, он избежал тех опасностей, какие ему угрожали!

Помимо этого первого письма, король оставил еще одно письмо, адресованное другим министрам; в нем он приказывал им не подписывать и не выдавать никаких документов, не получив от него новых распоряжений.

Помимо этого второго письма и дополнения к нему, он оставил декларацию, пояснявшую причины его отъезда и целиком написанную им собственноручно.

Эти письма и это послание были в запечатанном виде вручены г-ну де Лапорту, интенданту цивильного листа, с приказом отправить письма их адресатам утром 21 июня и в тот же день зачитать декларацию Национальному собранию.

Декларация была датирована предыдущим днем.

В ту же ночь граф Прованский выехал вместе с герцогом д'Аваре во Фландрию. Он сам оставил нам отчет о своей поездке, а точнее сказать, о своем бегстве.

Таким образом, он сдержал свою клятву не покидать короля, ибо уехал одновременно с ним.

Что же касается мер предосторожности, принятых королем и королевой, то они состояли в том, чтобы сжечь более всего компрометирующие их бумаги. Они увезли с собой лишь шестьсот тысяч франков ассигнатами и сто тысяч франков золотом.

Вот и все меры предосторожности; теперь скажем о совершенных ошибках.

Во-первых, потребовав, чтобы члены королевской семьи совершали побег все вместе и в одной карете, королева сделала этот побег почти невозможным.

Кроме того, за три месяца до него она заказала полный набор белья для своих детей, как если бы вне пределов Франции нельзя было отыскать то, в чем они нуждались.

Кроме того, она заказала дорожный несессер, царский несессер из позолоченного серебра.

Кроме того, была заказана совершенно новая карета, которую загрузят дорожными сундуками, чемоданами и картонными коробками.

Кроме того, была задействована еще одна карета, в которой должны были ехать две горничные королевы, как если бы в течение двух дней королева не могла обойтись без своих горничных.

Кроме того, напомним, впереди и позади кареты будут скакать три курьера в желтых куртках, походивших на одежду челяди принца де Конде, указ против которого как раз в это время намеревалось издать Национальное собрание.

Кроме того, король, чье изображение можно было увидеть повсюду, даже на экю в шесть ливров, встречавшихся, правда, все реже; король, переодетый лакеем, в сером сюртуке и куцем парике; король, именующий себя г-ном Дюраном и путешествующий вместе со своей хозяйкой, баронессой фон Корф, будет сидеть с ней в карете лицом к лицу, колено в колено.

Однако при этом король приказал положить в багажный ящик кареты свой расшитый золотом красный кафтан, который он носил в Шербуре.

И, наконец, там, где так был нужен мужчина, причем мужчина решительный, останется г-жа де Турзель, поскольку это ее право как гувернантки королевских детей остаться подле дофина.

Этим мужчиной, которому следовало занять в карете место г-жи де Турзель, был г-н д'Агу, человек умный, волевой и храбрый, — именно на него указал королю г-н де Буйе; он руководил бы этой безумной экспедицией, которая без него была отдана на волю случая; однако придворный этикет сделал свое дело: г-жа де Турзель настаивала на своем праве, и ее требованию воздали должное.

Все это было безрассудно.

Тем не менее вначале все шло превосходно, и они быстро катили по дороге. Один из телохранителей, г-н де Мальдан, скакал у дверцы кареты, г-н де Мутье сидел на козлах, а г-н де Валори скакал впереди, давая форейторам по целому экю в качестве прогонных!

Но в Монмирае у кареты лопается одна из постромок, и приходится заниматься починкой; на это уходит около получаса.

На каком-то подъеме дороги король изъявляет желание выйти из кареты и прогуляться пешком. Выходят все: король, королева, королевские дети, даже гувернантка, и на эту прогулку уходит еще около получаса.

За эту прогулку, государь, вы, королева и ваша сестра поплатитесь головой!

Милый розовощекий ребенок, которого г-жа де Турзель спящим носит на руках, поплатится за эту прогулку четырехлетним тюремным заключением в Тампле и смертью в темнице!

— Все идет хорошо, Франсуа, — по прибытии в Шалон сказала королева, обращаясь к г-ну де Валори. — Если бы нас могли задержать, то уже сделали бы это.

Да, до этого все шло отлично; у них не было нужды останавливаться, чтобы поесть, ибо в карете имелась провизия; никто не спрашивал у них паспорт, никто не чинил им помех, когда надо было менять лошадей.

Однако в Шалоне, где, по словам королевы, все шло хорошо, кое у кого стали пробуждаться первые подозрения: какому-то местному жителю, случайно оказавшемуся на почтовой станции, где король менял лошадей, показалось, что он узнал короля; этот человек тотчас же помчался к мэру, но мэр, к счастью, горячим республиканцем не был; он, видимо, поверил в возможность побега короля и в правдивость доноса, однако напугал доносчика, сказав ему о тяжелых последствиях, какие подобный арест может иметь для тех, кто стал бы его производить.

В итоге доносчик присоединился к мнению мэра, что лучше будет вести себя тихо, и они оба закрыли глаза на то, что произошло.

В полульё от Шалона какой-то незнакомец, возможно все тот же мэр, останавливает карету короля, просовывает голову в дверцу со стороны г-жи де Турзель и говорит:

— Вы плохо подготовились: вас арестуют!

Затем он махнул рукой, и карета продолжила свой путь.

До этого момента, напомним, все распоряжения в отношении пути исходили от королевы и, несмотря на совершенные ею опрометчивые шаги, о которых уже шла речь, приводили к успеху.

Ответственность за меры предосторожности, принятые в отношении оставшейся части пути, возлагалась на г-на де Буйе.

С первым эскортом беглецам предстояло встретиться в Пон-де-Сом-Веле. Там, напомним, должны были находиться г-н де Шуазёль и г-н де Гогела; один из них был доверенным лицом королевы, другой — г-на де Буйе.

Король прибыл в Пон-де-Сом-Вель около шести часов вечера; однако никакого эскорта там не оказалось.

Его не было видно ни на главной дороге, ни по ее сторонам, причем так далеко, как мог простираться взгляд.

— Ах, сестра, — воскликнула королева, обращаясь к принцессе Елизавете, — мы погибли!

С этого момента каждая подробность делается важной, ибо каждая подробность является главой великой и страшной истории.

Объясним, почему отсутствовал этот первый эскорт.

Господин де Гогела, извещенный г-ном де Буйе о том, что побег королевской семьи был отложен на сутки, чтобы дождаться окончания дежурства горничной, находившейся под подозрением, а также чтобы у Людовика XVI было время — и король сам взялся сообщить нам об этом — получить квартальную часть цивильного листа, хотя он и не считал эту сумму в семьсот тысяч франков достаточно большой, так вот, г-н де Гогела расстался 17 июня с г-ном де Буйе в Стене, чтобы взять на себя командование сорока гусарами, находившимися под начальством г-на Буде.

Он рассчитывал быть утром 21 июня в Пон-де-Сом-Веле, где к нему должен был присоединиться г-н де Шуазёль и где им обоим следовало дожидаться короля.

Двадцатого июня он прибыл со своими людьми в Сент-Мену.

В те времена все становилось важным событием: командир не предупредил городские власти Сент-Мену о своем появлении, и неожиданное прибытие военного отряда вызвало брожение в городе.

В разгар этого брожения, около пяти часов утра, г-н де Гогела покинул Сент-Мену и отправился к почтовой станции в Пон-де-Сом-Веле, где через час после его прибытия к нему присоединился г-н де Шуазёль.

Все это было заранее согласовано поминутно, и проезд короля через Пон-де-Сом-Вель должен был иметь место в три часа пополудни; однако час этот давно прошел, а король так и не появился, и, более того, не прибыл и курьер, который должен был постоянно опережать его на два часа.

И поскольку даже в четыре часа пополудни курьер, которому надлежало все время обгонять короля на два часа, так и не появился, то король, даже если бы курьер все же показался, мог прибыть в Пон-де-Сом-Вель не ранее шести часов вечера.

Но вероятно было также и то, что отъезд короля снова задержался; г-на де Буйе, несомненно, известили об этой задержке, но он не смог никого предупредить о ней.

В шесть часов вечера курьера по-прежнему не было; это означало, что король опаздывает на пять часов и раньше восьми не приедет.

Оставалось лишь ждать; но ожидание среди собиравшихся толп, в окружении зарождавшихся подозрений, под градом угроз, сопровождавших эти подозрения, было страшным.

Люди вокруг стали во всеуслышание заявлять, что разговоры об армейской казне, которую будто бы надлежало конвоировать гусарам, были всего лишь предлогом.

К несчастью, такое брожение происходило не только в Пон-де-Сом-Веле, но и в близлежащих городах.

Шалон, который расположен перед Пон-де-Сом-Велем и через который король столь благополучно проехал, хотя и был там узнан, Шалон послал часть своей национальной гвардии в Пон-де-Сом-Вель, чтобы выяснить, по какой причине туда прибыли эти сорок гусаров.

Сент-Мену, расположенный после Пон-де-Сом-Веля и охваченный точно таким же беспокойством, сделал то же самое.

Прибывавшие один за другим национальные гвардейцы усиливали возбуждение; каждый высказывал свое мнение, все кричали о предательстве. Заговорили о том, что в деревнях надо бить набат, и г-н де Шуазёль и г-н де Гогела уже вздрагивали при дальнем звуке какого-то торопливого колокола, опережавшего другие и подававшего сигнал тревоги.

Наконец, около восьми часов вечера, когда начало темнеть, когда скопление людей вокруг солдат становилось все более многочисленным, а сгущавшаяся тьма делала его все более враждебным, кто-то из толпы, теснившей солдатских лошадей, додумался сказать:

— Если вы дожидаетесь прибытия армейской казны, то, клянусь, этим утром мимо проследовал дилижанс, который вполне мог быть тем, что вам нужен, ибо он был таким тяжелым, что под ним тряслась мостовая.

Эта реплика явилась для г-на де Шуазёля неким чудом, и он ухватился за нее.

— А вы уверены в том, что говорите, любезный? — спросил он.

— А то нет, черт побери! Я видел его так же, как сейчас вижу вас.

Господин де Шуазёль обменялся взглядом с г-ном де Гогела.

— Да, да, — послышалось несколько голосов, — мы тоже его видели!

В любой толпе всегда найдется десять, двадцать, сто человек, видевших то, что видел или даже не видел кто-то один.

— Так что же вы не сказали этого раньше?! — воскликнул г-н де Шуазёль. — Вы избавили бы нас от четырехчасового ожидания.

И, повернувшись к г-ну де Гогела, он произнес:

— Ну что ж, ясно, что дилижанс нас опередил, деньги, которые мы должны были конвоировать, уже далеко отсюда, и нам здесь нечего больше делать.

Воздействие этих слов оказывается магическим: все кругом разом успокаиваются, набат смолкает, толпа рассеивается и г-н де Шуазёль и г-н де Гогела получают возможность выехать из Пон-де-Сом-Веля вместе со своими гусарами.

XII

Король не застает своего эскорта. — Ошибки г-на де Валори. — Драгуны. — Король показывается в окне кареты. — Роковые последствия. — Друэ. — Его убежденность. — Он следует за королем. — Господин де Дама в Клермоне. — Час отбоя. — Драгуны не подчиняются приказу. — Только трое из них присоединяются к г-ну де Дама. — Друэ продолжает погоню. — Дорога в Верден, дорога в Варенн. — Форейтор. — Господин де Рёриг, командир гусар. — В Варение не оказывается конной подставы. — Верхний город. — Бакалейщик Сое. — В городе трубят сбор и бьют набат. — Бийо-Варенн. — Друэ и его товарищи перегораживают мост.

Спустя полчаса прибывает карета короля, беглецы ищут глазами эскорт и не обнаруживают его; почему он был вынужден отступить, мы только что рассказали.

Тем временем г-н де Шуазёль и г-н де Гогела удаляются, вначале медленно и все еще надеясь, что их догонит курьер.

Наконец, не замечая никаких признаков его скорого появления, они все более утверждаются в предположении, что отъезд короля был отложен. Они пускают лошадей рысью, объезжают стороной Сент-Мену, который, как им известно, довольно хорошо охраняется и где, к тому же, их присутствие накануне произвело столь скверное впечатление, и достигают Варенна по самой короткой дороге, то есть через лес Клермонтуа.

После того как отряд гусар покинул Пон-де-Сом-Вель, волнение там улеглось до такой степени, что королю удалось без всяких трудностей сменить лошадей, и, не встретив никаких препятствий, он тут же направился в Сент-Мену.

Господин де Валори, служивший королю курьером и, вместо того чтобы обгонять карету на два часа, никогда не опережавший ее более чем на десять минут, так вот, г-н де Валори, знавший Сент-Мену ничуть не лучше Парижа, ошибся и проехал мимо почтовой станции, не заметив ее, но затем вернулся, стал расспрашивать дорогу и своими расспросами привлек к себе людское внимание.

Дух обитателей Сент-Мену был в высшей степени революционным. Однако появление отряда драгун, находившегося под начальством г-на Дандуэна и сменившего гусар г-на де Гогела, дало новую пищу для догадок и еще большего возбуждения этого духа. Несмотря на поздний час, горожане не выпускали из виду ни г-на Дандуэна, ни его солдат, и на площади, где стали лагерем драгуны, а также на соседних улицах собирались кучки людей, явно настроенных враждебно. Господин Дандуэн, видевший все эти признаки смуты, приказал солдатам спешиться и, прогуливаясь, беседовал с кем-то из них.

Внезапно слышится грохот катящейся кареты, а затем появляется и сама карета. Это прибыли король и королевское семейство.

Когда беглецы замечают обещанный эскорт, на сердце у них становится легче. Господин Дандуэн невольно подносит руку к своему шлему, а драгуны, видя, что их капитан отдает честь, делают то же самое; народ замечает эти знаки уважения, люди переглядываются и задаются вопросами. Когда король подъезжает к почтовой станции, следом за ним уже идет большая толпа зевак; карета останавливается, и начинают перепрягать лошадей.

Во время этой короткой остановки король совершает неосторожный шаг: он несколько раз показывается в окне кареты.

Среди толпы, совсем рядом с каретой, стоял один из тех людей, которые до поры до времени ничем не привлекают внимание современников и которых история внезапно вырывает из толпы, чтобы превратить в тех страшных персонажей, чьи имена останутся начертанными на бронзовых скрижалях революций.

Этот человек, Жан Батист Друэ, сын станционного смотрителя, пламенный патриот, за год до этого, в день праздника Федерации, видел на Марсовом поле короля, и теперь ему показалось, что он определенно узнал Людовика XVI; тем не менее, опасаясь ошибиться, он достал из кармана ассигнат, сравнил портрет с оригиналом и, проведя это сравнение, остался при своем убеждении.

Король заметил всю эту сцену.

Увидев, что он стал объектом внимания, Людовик XVI коснулся колена Марии Антуанетты, которая, озаботившись той же мыслью, подняла глаза к небу.

Хотя и понимая, что почти наверняка это король менял сейчас лошадей, Друэ не решился поднять тревогу. Драгуны находились всего в ста шагах, они были вооружены, и схватка могла принять плохой оборот для него и тех из его друзей, кто попытался бы задержать беглецов. К тому же эти друзья предупреждены не были, так что карета уехала. Было около половины девятого вечера.

Он дал карете уехать, а затем, взнуздав и оседлав коня, галопом бросился вслед за ней.

Но у королевской кареты словно выросли крылья. Мы уже видели, как после Пон-де-Сом-Веля беглецов охватила тревога. В итоге Друэ добрался до Клермона в тот момент, когда карета уже выехала оттуда.

А вот что происходило тем временем в Клермоне.

В Клермоне находился г-н де Дама.

Он получил от г-на де Буйе приказ сесть верхом через час после проезда экипажей короля и направиться в Монмеди по дороге через Варенн.

От Леонара, камердинера, которого королева доверила г-ну де Шуазёлю и которого г-н де Шуазёль, сгорая от нетерпения, отправил в половине пятого из Пон-де-Сом-Веля к г-ну де Дама, тому стало известно о невероятной задержке, произошедшей в передвижении короля и подвергшей опасности обоих командиров, а также их отряды. Господин де Дама, со своей стороны, видел, как близится час отбоя, и понимал, что, как только этот час минует, держать солдат в строю, а лошадей — под седлом будет невозможно, настолько явной становилась враждебность окружавшей его толпы.

Но вот, наконец, он видит, как подъезжает карета, узнает короля, бросается к дверце кареты, докладывает беглецам обстановку и спрашивает у короля, каковы будут его приказания.

— Пропустите кареты, ничем не обнаруживая своих намерений, — говорит ему король, — а затем поезжайте с вашими драгунами вслед за нами.

Лошадей быстро сменили, и карета уехала.

Тотчас же кинувшись к своим солдатам, г-н де Дама приказывает им сесть верхом и построиться в боевой порядок.

Приказ был исполнен, но, поскольку при всей скорости данного маневра карета успела за это время далеко отъехать и могло показаться, что отданный приказ не имеет к ней никакого отношения, народ, видя приготовления драгун, начал роптать.

Слыша этот ропот, г-н де Дама понимает, что нельзя терять ни минуты, и приказывает своим конникам держать сабли наголо.

Однако солдаты, вместо того чтобы подчиниться, убирают сабли в ножны и остаются на месте.

В эту минуту приезжает и поднимает тревогу Друэ; появляются городские чиновники, которые требуют от г-на де Дама вернуть солдат в казарму, поскольку час отбоя уже миновал.

Господин де Дама, видя собственное бессилие, вонзает шпоры в брюхо своей лошади и кричит:

— Кто меня любит, за мной!

Лишь три драгуна откликаются на этот призыв и бросаются вместе со своим командиром на дорогу, по которой только что укатила карета.

Тем временем Друэ, давший себе слово задержать короля, меняет свою уставшую лошадь на свежую и в свой черед бросается на ту же дорогу.

Но за ним следят и за ним гонятся.

Вахмистр Королевского драгунского полка догадывается, что в этом человеке заключена гибель короля, которому он дал клятву верности.

Друэ поклялся погубить короля, а вахмистр клянется спасти его.

На некотором расстоянии от Клермона дорога разветвляется на две: одна ведет в Верден, другая — в Варенн.

Маршрут беглецов, напомним, был проложен самим королем, который опасался Реймса, где он был коронован, где он заявил, что корона поранила его, и где он мог быть узнан. И потому он дает приказ ехать по дороге в Варенн.

Спустя четверть часа Друэ приезжает на то же место, на развилку двух дорог, и какое-то время пребывает в нерешительности; затем, предположив, что король направился по дороге в Верден, он поворачивает на нее.

Король спасен!

Да, но тайны Господни неисчислимы. Ничтожная песчинка вскоре попадет под колесо кареты и заставит ее опрокинуться.

Какой-то форейтор возвращается из Вердена.

— Ты не видел запряженную шестеркой берлину с курьером впереди?! — кричит ему Друэ.

— Нет, — отвечает форейтор, — ничего такого я не видел.

— Выходит, он поехал в Варенн! — шепчет Друэ. — Тогда в Варенн.

Он заставляет лошадь перепрыгнуть канаву и, сокращая путь, прямо через поле переезжает с одной дороги на другую.

Вахмистр не теряет его из виду. Несколько раз Друэ оборачивается и замечает этого человека, который гонится за ним по полю, как перед этим гнался по дороге. Стало быть, этот человек замышляет против него что-то недоброе.

Друэ не ошибся: этот человек действительно замыслил против него недоброе и если бы догнал его, то, вероятно, убил бы. Друэ бросился влево от дороги, на проселок, и добрался до леса.

Преследовать его дальше, особенно человеку, не знавшему местность, возможности больше не было.

К тому же цель Друэ состояла в том, чтобы попасть в Варенн до приезда туда королевской кареты, а сделать это, все время следуя по главной дороге, было невозможно.

В Варение король должен был застать подготовленную конную подставу и эскорт из шестидесяти вооруженных гусаров.

Конная подстава прибыла в Варенн 20 июня; за нее отвечал г-н де Шуазёль.

Гусары прибыли туда 21-го, опять-таки под предлогом, что им надлежит сопровождать обоз.

Подозрения, которые вызвало у городских властей прибытие конной подставы, только усилились после появления гусар; гусары были незамедлительно расквартированы в бывшем монастыре кордельеров, по эту сторону моста.

Командир гусар, г-н де Рёриг, молодой человек лет восемнадцати, поселился в доме какого-то горожанина, на той же стороне города.

Что же касается конной подставы, которую должны были разместить на ферме у въезда в Варенн со стороны Клермона, то по странной оплошности, одной из тех оплошностей, какие накладывают на великие события свой отпечаток, который мог бы показаться несерьезным, если бы он не был роковым, сменных лошадей разместили по другую сторону моста, то есть на краю города, противоположном тому, где рассчитывал обнаружить их король.

Утром 21 июня г-н де Буйе отправил своего второго сына, шевалье де Буйе, и г-на де Режкура, чьи мундиры были похожи на мундиры в полку Лозена, в Варенн, дав им четкие указания разместить конную подставу у въезда в город, то есть там, где, согласно договоренности, ее должен был найти король.

В любом случае, им следовало держать г-на де Буйе в курсе событий.

Молодые люди прибыли в Варенн и стали свидетелями царившего там брожения. Поскольку за ними наблюдали, они сочли разумным не предпринимать никаких перемещений до прибытия курьера, а так как курьер должен был опережать короля на два часа, они вполне располагали бы временем, чтобы в течение этих двух часов переместить конную подставу на четверть льё.

Что же касается г-на де Рёрига, то, как если бы его восемнадцать лет не вызывали большого доверия у их двадцати пяти лет, они не сочли нужным посвящать его в тайну и ограничились тем, что дали ему приказ держать солдат наготове, чтобы они могли выступить по первому сигналу.

Молодой командир не увидел в этом распоряжении ничего, кроме обычного приказа, и не придал ему никакого другого значения.

Все люди и в самом деле равны перед Господом, коль скоро судьбы королей зависят от подобных мелочей.

Людовик XVI прибыл в одиннадцать часов вечера. Король, превосходный инженер, король, проследивший по карте весь путь, город за городом, деревню за деревней, легко узнал указанный ему дом. Он приказал остановить кареты и осведомился, где находится конная подстава.

Однако хозяин дома не видел никакой конной подставы и ничего сообщить о ней не мог.

Тогда король приказал форейтору продолжить путь и въехать в верхний город.

Было одиннадцать часов вечера. Король спустился из кареты вместе с королевой: они надеялись расспросить каких-нибудь прохожих.

Однако прохожие им не встретились.

Тогда королева решилась постучать в двери двух или трех соседних домов, чтобы справиться о конной подставе. Но никто ничего не мог ей ответить.

Все объяснялось очень просто.

Верхний город не лежал на пути, по которому должен был проследовать король, и, следовательно, если и был шанс встретить какого-нибудь верного слугу или друга, то это могло произойти только в нижнем городе, на дороге, ведущей из Парижа к границе.

Пока король терял драгоценное время, Друэ добрался до Варенна; он въехал в нижний город и с облегчением вздохнул, узнав, что ни одна карета здесь не проезжала.

Он не терял ни минуты: напористость людей, нацеленных на разрушение, всегда чудовищна.

Вначале он бросился к прокурору коммуны.

Прокурор коммуны носил имя Сое. Это был фанатичный сторонник Революции. Друэ таким его и знал.

Было предопределено свыше, что короля арестуют и что Варенн, получив роковую известность, войдет в историю.

Прокурор коммуны тотчас же отдал приказы.

Национальной гвардии следовало собраться и окружить монастырь кордельеров, где были расквартированы шестьдесят гусаров.

Затем по всем направлениям были разосланы курьеры, чтобы трубить сбор и бить набат.

Все вооруженные силы, какие удалось бы собрать, должны были двинуться на Варенн.

Двум гонцам надлежало добраться до Вердена и Седана.

Тем временем Друэ отыскал друга, столь же горячего в деле, как и он: в ту пору этого друга звали Бийо. Однако позднее ему предстояло носить имя Бийо-Варенн.

С помощью нескольких надежных людей они вместе принялись перегораживать мост; для этого сгодились две или три большие повозки.

Перегородив мост, Друэ, Бийо и их товарищи засели в засаду под арочным сводом, где обязательно должен был проехать король.

Они были вооружены ружьями и пистолетами.

Все это они проделали настолько бесшумно и так скрытно, что ни офицеры, ни гусары, ни посланцы г-на де Буйе ничего не узнали.

Затем, с колотящимися сердцами, они стали ждать.

XIII

Тревога королевы. — Паспорта. — Королю предлагают отдохнуть в доме прокурора. — Лавка бакалейщика. — Сигнал сбора и гул набата. — Допрос. — «Я король». — Господин де Гогела встречается с королем. — «Да здравствует нация!» — Пистолетный выстрел. — Рискованное предложение бежать. — Размышления королевы. — Нерешительность короля. — В Национальное собрание посылают курьера. — Гогела и Друэ. — Плачевное положение короля. — Королева подавляет свою гордость. — Людская волна. — Господин Делон. — Король показывается народу. — Бабушка г-на Соса. — Седые волосы. — Что в это время происходит в Париже.

Они находились в засаде не более десяти минут, как вдруг послышался грохот катящейся кареты. Никто из пяти или шести притаившихся людей не произнес ни слова. Карета приближалась; наконец, она въехала под свод.

Лишь тогда они поднялись.

Форейтор был вынужден резко осадить лошадей, и это встревожило королеву; она высунула голову в окно и спросила, почему остановили карету.

— Нужно проверить паспорта, — ответил Друэ.

— И где это происходит? — поинтересовалась королева.

— В муниципалитете. Теперь развелось много дурных французов, которые покидают Францию, и нужно хотя бы удостоверяться, в порядке ли у них документы.

Друэ не произнес более ни слова, но сказанного было вполне достаточно для того, чтобы вселить страх в души беглецов. Приказание, как видим, было довольно грубым; кроме того, с обеих сторон на двери кареты были угрожающе нацелены заряженные ружья.

Какую-то минуту именитые путешественники пребывали в нерешительности. В этот миг, по словам Вебера, Друэ поднял руку на короля.

— Ну хорошо, идемте, — сказал тот.

Людовик XVI надеялся, что все это было чистой случайностью и его не узнали.

Путешественников препроводили к дому Соса.

Вначале Сое утвердил короля в его надеждах. Складывалось впечатление, что прокурор принимал каждого из беглецов за того, кем тот желал казаться; он изучил предъявленные ими паспорта и как будто счел их вполне исправными, однако обратил внимание путешественников на то, что в Варение нет почтовой станции и что лошади, проделавшие путь из Клермона, не в состоянии пробежать без отдыха два перегона подряд, а поскольку отдых не может длиться менее получаса, он попросил своих собеседников пойти к нему и отдохнуть в его доме, где, возможно, им будет и не очень удобно, но все же лучше, чем в карете.

Отказаться от приглашения было невозможно. Вся королевская семья покинула карету и вошла в дом прокурора коммуны.

Дверь в находившийся на первом этаже зал, куда их пригласили войти, осталась открытой, и это позволяло видеть оттуда все, что происходило на улице, а с улицы видеть все, что происходило в зале.

Зал этот был бакалейной лавкой.

Вскоре г-н Сое покинул дом, препоручив путешественников своей жене.

По его словам, он вышел на улицу, чтобы посмотреть, отдохнули ли лошади, а на самом деле, чтобы увидеть, достаточно ли там собралось национальных гвардейцев.

Во время его отсутствия послышалась первая барабанная дробь и раздались первые раскаты набата.

То был своеобразный пороховой привод: люди пробуждались от этого шума, выскакивали из своих домов и бежали.

Прокурор вернулся в дом, пребывая в уверенности, что теперь он может рассчитывать на вооруженную поддержку.

— Сударь, — произнес он, обращаясь к королю, — в данную минуту муниципальный совет обсуждает, следует ли позволить вам продолжить путь; однако прошел слух, то ли ложный, то ли правдивый, что это нашего короля и его августейшую семью мы имеем честь принимать в наших стенах…

Прокурор смолк в ожидании ответа.

— Вы ошибаетесь, любезный, — промолвил король. — Эта дама, как вы могли узнать из ее паспорта, — госпожа баронесса фон Корф. Эти дети — ее сын и ее дочь, а эти женщины принадлежат к ее свите.

— Ну а вы, сударь, вы тогда кто?

Король смешался и ничего не ответил; несомненно, ему претило произнести слова: «Я лакей».

Такая ложь стала бы низкой вдвойне.

— Что ж, — насмешливым тоном произнес бакалейщик, — а вот я полагаю, что ошибаетесь вы и что эта дама — королева, эти два ребенка — монсеньор дофин и дочь короля, вон та дама — сестра короля, ну а вы — король.

Королева сделала шаг вперед: этот допрос был невыносим для гордости надменной австриячки.

— Ну что ж! — воскликнула она. — Если вы считаете, что этот господин ваш король, то и разговаривайте с ним тогда с уважением, какое вам надлежит оказывать ему.

Король, сделав усилие над собой, заявил, что он слуга г-жи фон Корф и зовут его Дюран.

Однако при этом заверении все покачали головой в знак сомнения.

— Довольно! — промолвила королева, не в силах выносить более это постыдное запирательство.

От этого пришпоривания гордость короля пробудилась, он поднял голову и сказал:

— Ну что ж! Да, я король, а со мной королева и мои дети. Мы заклинаем вас относиться к нам с тем почтением, какое французы всегда питали к своим королям.

При этих словах, невзирая на странный контраст, который составляли с ними серый сюртук и куцый паричок короля, несколько присутствующих расплакались.

Тем временем покинувший Пон-де-Сом-Ведь отряд из сорока гусаров, которыми командовали г-н де Шуазёль и г-н де Гогела, прибыл в Варенн, где эти офицеры застали г-на де Дама с двумя или тремя драгунами; там им стало известно о задержании какой-то кареты и о том, что путешественники, находившиеся в этой карете, были препровождены к прокурору коммуны.

Они попросили указать им дом прокурора, однако этот дом уже находился под охраной: перед ним стояло более трехсот вооруженных людей, и каждую минуту, под барабанную дробь и гул набата, новые противники — ибо было очевидно, что в данный момент все эти люди могут сделаться противниками, — новые противники, повторяем, прибывали со всех сторон.

Господин де Дама построил гусар на другой стороне улицы и вошел в дом вместе с г-ном де Шуазёлем и г-ном де Гогела.

Минуту спустя, в то время как г-н де Шуазёль и г-н де Дама остались подле короля, г-н де Гогела вышел на улицу и громким голосом, так, чтобы его слышали одновременно гусары и народ, произнес:

— Господа, это задержаны король и королева.

Гусары восприняли новость довольно спокойно, но со стороны народа она была встречена криками, весьма напоминавшими гневные вопли.

Тем не менее г-н де Гогела попытался освободить дом от осады.

— Гусары! — крикнул он. — Сабли наголо!

Никто из гусар не пошевелился.

— Гусары! — снова крикнул г-н де Гогела. — Середины нет: вы за короля или за нацию?

— Да здравствует нация! — ответили гусары. — Мы стоим и всегда будем стоять за нее!

— Ну что ж, ладно, — произнес г-н де Гогела, надеясь выиграть таким образом время и рассчитывая, что в течение этого времени подойдет подкрепление, — да здравствует нация!

Однако народ не был обманут этой хитростью и с грозным ропотом приблизился к нему. Господин де Гогела почувствовал, что вот-вот разразится буря. Он бросился к дому, но, не успев переступить порога, был ранен выстрелом из пистолета.

Тем временем королевскую семью заставили подняться по винтовой лестнице на второй этаж дома.

Войдя в это новое помещение, у дверей которого стояли вооруженные вилами и ружьями люди, г-н де Гогела увидел дофина, спящего на смятой постели; телохранителей, сидящих на стульях; горничных, гувернантку, королевскую дочь и принцессу Елизавету, сидящих на лавках, и короля и королеву, стоя беседующих с г-ном Сосом.

На столе были хлеб и вино.

Время от времени дверь открывается и чьи-то любопытные взгляды, у кого-то умиленные, у кого-то пылающие, проникают в комнату.

— Ну что, сударь, — произносит король, обращаясь к Гогела, — когда мы уезжаем?

Вместо ответа г-н де Гогела показывает на залитую кровью сторону своего мундира.

— Так они применят силу, чтобы нас удержать? — спрашивает король, поворачиваясь к г-ну Сосу.

Бакалейщик явно намеревается ответить «да», как вдруг дверь распахивается и в комнату входит муниципальный совет в полном составе и в сопровождении офицеров национальной гвардии.

Члены советы приближаются к королю, сняв головные уборы, а некоторые из них еще на полдороге падают на колени.

— Государь, — восклицают они, — государь, во имя Господа, не оставляйте нас, не покидайте королевство!

— Это не входит в мои намерения, господа, — говорит король. — Я вовсе не покидаю Францию; однако оскорбления, которые наносят мне каждодневно, вынуждают меня покинуть Париж. Я еду в Монмеди; поезжайте со мной, распорядитесь только, чтобы мои кареты запрягли.

Члены совета вышли вместе с г-ном Сосом, и за ними последовали офицеры национальной гвардии.

Король, королева, трое телохранителей и трое офицеров остались одни.

То был один тех переломных моментов, какие решают участь королей и судьбу государств.

Офицеры проверили, закрыта ли дверь, и, убедившись в этом, подошли к королю.

— Государь, — промолвил г-н де Гогела, — теперь два часа ночи; толпа, которая окружает дом, смешанная, плохо вооруженная и плохо организованная. Хотите, я возьму десять лошадей у моих гусар? Вы все сядете верхом; вы, государь, повезете дофина, королева повезет принцессу; мост перегорожен, мне это известно, но я знаю место, где реку можно перейти вброд. Эти люди, какими бы сбитыми с толку они ни были, не посмеют стрелять в вас; возможно, мы убьем кого-нибудь из них, но, когда река останется позади, вы будете спасены.

Король ничего не ответил: такие крайние средства были не в его натуре.

Офицеры настаивали; телохранители стояли рядом с ними, и чувствовалось, что одна и та же мысль, исполненная самоотверженности, воодушевляет этих шестерых людей и охватывает их сердца.

— Королева! Королева! — прошептал король.

Ну да, в самом деле, прежде всего именно королеву должно было напугать такое рискованное предприятие, и потому у нее, женщины в высшей степени решительной, на сей раз недостало решительности.

— Я не хочу ничего брать на себя, — произнесла королева. — Это король решился на подобный шаг, и это королю надлежит приказывать; мой же долг состоит в том, чтобы следовать за ним; но в любом случае господин де Буйе обязательно скоро прибудет.

— Совершенно верно, — подхватил король. — А можете вы заверить меня, что в подобной схватке не убьют выстрелом из ружья королеву, мою сестру или моих детей? К тому же поразмыслим спокойно: муниципальный совет не отказывается меня пропустить; в худшем случае мы будем вынуждены дожидаться рассвета. Но еще до рассвета господина де Буйе непременно известят о том, в каком положении мы оказались; он находится в Стене, а до Стене восемь льё отсюда, всего два часа езды туда и два обратно; так что господин де Буйе непременно прибудет утром, и тогда мы уедем, избежав опасности и насилия.

Тем временем гусары братались с народом, чокаясь с собравшимися людьми и выпивая с ними из одной бутылки.

Было почти три часа утра.

Офицеры, которых король переадресовал к королеве, не смели более настаивать.

Как раз в этот момент вернулись члены муниципального совета, произнеся следующие страшные слова:

— Народ категорически против того, чтобы король снова отправлялся в путь, и решено послать в Париж курьера, дабы получить указания Национального собрания.

Вот так разрешилась тяжба между монархией и народом, и случилось это в маленьком провинциальном городке, в жалкой бакалейной лавке.

Указаниям Национального собрания предстояло взять верх над приказами короля.

Однако г-н де Гогела еще надеется; возможно, этот народ, от имени которого все говорят, менее взыскателен, чем это все утверждают; возможно, его гусары образумились: какое им дело до нации, разве они не немцы?

У этого молодого человека железное сердце; он один выходит на улицу и видит идущего навстречу ему Друэ.

— Вы намереваетесь похитить короля, — говорит ему тот, — но, клянусь вам, вы получите его только мертвого!

В двух противоположных лагерях нашлись два сердца равного закала.

Не ответив ни слова, Гогела садится на лошадь и подъезжает к королевской карете.

Карета стоит в окружении отряда национальной гвардии, которым командует какой-то майор.

— Не подходите, — кричит г-ну де Гогела майор, — иначе вам несдобровать!

Гогела вонзает шпоры в брюхо своей лошади и бросается к карете.

Раздается несколько выстрелов: две пули задевают его, и к его первой ране добавляются две новые.

К счастью, раны эти легкие; тем не менее одна из этих пуль, расплющившись о ключицу, заставляет его выпустить поводья из рук, после чего он теряет равновесие и падает с лошади; национальные гвардейцы полагают, что он убит, и расходятся. Гогела поднимается, бросает последний взгляд на своих гусар, которые стыдливо отворачивают глаза, и возвращается в комнату, где удерживают королевскую семью, но ни слова не говорит о только что предпринятой им попытке.

Зрелище, представшее ему в этой комнате, было удручающим: король выслушивал членов муниципального совета; королева, совершенно сломленная, сидела на скамеечке, стоявшей между двумя ящиками со свечами, и молила жену бакалейщика — она, высокомерная австриячка, надменная Мария Антуанетта!

Она молила.

— Вы ведь мать, сударыня, — говорила она ей, — не надо видеть во мне королеву, увидьте во мне женщину, увидьте мать, подумайте о том, как я должна тревожиться в этот час за моих детей, за моего мужа!

Но та, которую она молила, отвечала ей с обывательским и неприкрытым эгоизмом, с каким королеве довелось соприкоснуться впервые.

— Я хотела бы быть полезной вам, но, черт побери, если вы беспокоитесь за короля, то я должна беспокоиться за господина Соса. Всякая жена о своем муже печется.

И в самом деле, какая страшная вина лежала бы на бакалейщике из Варенна, если бы он позволил королю уехать.

Впрочем, даже если бы он захотел так поступить, было уже слишком поздно, и он уже не мог сделать этого.

Поднялась людская волна: на протяжении всей ночи народ беспрерывно прибывал и, словно океан, со зловещим гулом подступал к городским стенам.

Король словно обезумел.

Офицер, командовавший первым постом после Варенна, г-н Делон, примчался, услышав голос набата, и, выяснив, что происходит, добился разрешения пройти к королю. Он заявил Людовику XVI, что г-н де Буйе, вне всякого сомнения, придет ему на помощь, как только обо всем узнает. Однако король, казалось, не слышал его, и г-н Делон, трижды повторив одну и ту же фразу, так и не добился ответа. Наконец, проявляя настойчивость, он воскликнул:

— Государь, вы не слышите меня?! Я прошу ваше величество сказать, какие приказы мне следует передать господину де Буйе.

Король, с видом человека, очнувшегося от сна, встряхнул головой и посмотрел на г-на Делона.

— Я больше не даю приказов, сударь, — промолвил он, — я пленник. Скажите господину де Буйе, что я прошу его сделать для меня все возможное.

Тем временем настал рассвет; на улице слышались крики: «В Париж! В Париж!» Короля попросили показаться в окне, чтобы успокоить толпу.

Он подошел к окну, открыл его и показался людям. Все это он проделал машинально, как автомат, не рассуждая и не произнося ни слова.

Велико же было удивление этой толпы, когда она увидела, что король может быть бледным, толстым, бессловесным человеком с тусклыми глазами, в куцем паричке и лакейском сером сюртуке.

— О Боже! — восклицали все, отворачиваясь от этого зрелища.

И тут всех этих людей охватила жалость; из глаз у них потекли слезы, а сердца переполнило сострадание.

— Да здравствует король! — закричали они.

Король… Ну да, все еще король… Но королевская власть, куда делась она?

В доме г-на Соса жила его старая бабушка, женщина лет восьмидесяти, родившаяся в царствование Людовика XIV и верившая в Бога. Она вошла в комнату и, видя двух детей, спавших рядом на одной кровати, на семейной кровати, которая никогда не предназначалась для подобной печальной чести, упала, бедная старушка, на колени и, рыдая, попросила у королевы разрешения поцеловать руки этим невинным младенцам.

Да, это были невинные младенцы, которым предстояло — девочке своей жизнью, а мальчику своей смертью — понести суровую кару за вину своих родителей.

Старуха поцеловала руки спящим детям, благословила обоих и вышла вся в слезах, не в силах выносить подобного зрелища.

Королева, в отличие от детей, не спала.

Когда рассвело, принцесса Елизавета с удивлением посмотрела на нее. Половина прекрасных белокурых волос королевы были седыми.

Другой половине предстояло поседеть в Консьержери, в течение другой ночи, не менее страшной.

Тем временем какой-то курьер галопом мчится из Парижа по дороге на Варенн, от которого его отделяет уже не более двух льё.

Что он намерен делать и кто его послал?

Бросим взгляд на то, что происходило в Париже.

Одна из тех связанных с побегом короля подробностей, от которых щемит сердце, заключается в полнейшем безразличии, проявленном всей королевской семьей к тем, на кого ее бегство бросило тень и кто при этом остался в Париже. Был ли достойным такой поступок со стороны короля, которого называли, а кое-кто и теперь называет добрым королем Людовиком XVI?

Мы не говорим о Лафайете, ибо король воспринимал его как своего врага, своего гонителя, своего тюремщика. Так что обмануть Лафайета было приятным делом.

Тем не менее Лафайет, которого предупреждали со всех сторон, явился к королю и попросил его объясниться начистоту. Лафайет был республиканцем по своим убеждениям, но монархистом по своим чувствам. Если бы король во всем ему признался, то, полагаю, Лафайет скорее помог бы ему бежать, нежели воспрепятствовал бы его бегству.

Но Лафайет не знал о том, что готовилось, и было большой ошибкой, причем со стороны не только современников, но и истории, верить и утверждать, что он был причастен к этому побегу.

Его чересчур сильно ненавидела королева.

В тот день король говорил с ним настолько простодушно, что Лафайет ушел из дворца совершенно успокоенный.

Байи тоже предупредили, причем его предупредила та самая горничная, которая была любовницей г-на де Гувьона, однако Байи, вместо того чтобы поверить ее письменному доносу, проявил странную учтивость и отправил его королеве.

Тем не менее королева считала себя вправе обмануть и Байи, ведь он, подобно Лафайету, был одним из ее врагов.

Однако г-н де Монморен, этот милейший человек, легковерный, как если бы он не был придворным, простодушный, как если бы он не был министром, г-н де Монморен, который, отвечая на вопросы газетчиков и опасения депутатов, написал 1 июня Национальному собранию, что он удостоверяет, «беря на себя ответственность за сказанное и ручаясь своей головой и честью», что король никогда не думал покидать Францию, — уж он-то, признаться, вполне заслуживал того, чтобы его посвятили в планы побега.

Ну а как относиться к тому, что отнести в Национальную ассамблею декларацию, написанную им перед отъездом, король поручил несчастному Лапорту, своему личному другу? Лапорт подчинился, проявив необычайную выдержку и удивительное величие, но это доказывает, что Лапорт обладал храбростью, а вот Людовику XVI не было присуще сострадание.

XIV

Господина де Монморена извещают о бегстве короля. — Новость становится известна всему Парижу. — «Король сбежал!» — «Я честная девушка!» — Сантер. — Десятифранковый ассигнат. — Высказывание Фрерона. — Три пушечных выстрела. — Господин Ромёф. — Бегство превращено в похищение. — Национальное собрание. — Воззвание к народу. — Четыреста тысяч национальных гвардейцев. — Провозглашение политических истин. — Адъютант арестован и тотчас же освобожден.

Выше мы говорили о том, кого в Париже первыми известили о бегстве короля.

Утром 21 июня г-н Андре известил о случившемся г-на де Монморена, к которому в это же самое время явился Лапорт, интендант цивильного листа, имея при себе письмо для него и декларацию, адресованную Национальному собранию.

Около девяти часов утра новость о побеге, одновременно, кстати, со всем Парижем, узнал Лафайет.

В семь часов утра дворцовые слуги, войдя в покои короля и королевы, застали их спальни пустыми, а постели нетронутыми. Услышав удивленные крики слуг, прибежала дворцовая стража, и вскоре новость, ставшая известной внутри, вырвалась наружу.

Менее чем за час, подобно грозовой туче, она понеслась во все концы Франции и омрачила Париж.

Повсюду, от площади Карусель до городских застав, люди подходили друг к другу и произносили леденящие душу слова:

— А вы знаете? Король сбежал!

На Лафайета, отвечавшего за охрану дворца, тотчас же обрушились проклятия.

Наименее недоброжелательные обвиняли его в глупости.

Большинство винило его в предательстве.

Вскоре беспорядочная людская толпа двинулась к Тюильри и выломала двери королевских покоев.

По правде сказать, стражники, ошеломленные тем, что случилось, не оказали ей никакого сопротивления.

Как мы это уже видели дважды, народ вымещал свою злобу на живых людей, калеча неодушевленные предметы.

Со стены спальни сорвали портрет короля и повесили его у ворот дворца, как если бы устраивали распродажу старой мебели.

Какая-то торговка фруктами расположилась на кровати королевы и, словно с лотка, продавала там черешню.

На какую-то юную девушку хотели надеть чепчик Марии Антуанетты, но она растоптала его ногами, воскликнув:

— Я честная девушка!

Затем все ворвались в покои дофина, но не тронули их, как позднее не тронут покои герцога Орлеанского.

Нечто подобное происходило по всему Парижу.

Люди, всплывающие на поверхность общества лишь в такие страшные дни, снова появились на улицах, держа в руках пики и нацепив на голову шерстяные колпаки, которые позднее сменятся красными колпаками.

Один только Сантер, знаменитый пивовар из предместья Сент-Антуан, о котором ничего не было слышно со времени июльских мятежей, навербовал две тысячи таких пикейщиков.

Из торговых лавок вытаскивали портреты короля и разрывали их.

На Гревской площади сломали его бюст.

Клуб кордельеров потребовал, чтобы сан короля был навсегда упразднен и была провозглашена республика.

На стенах дворца Тюильри вывесили плакаты, в которых обещали десятифранковый ассигнат в качестве награды тем, кто приведет обратно грязных животных, сбежавших ночью из своего свинарника.

Наконец, Фрерон распорядился продавать среди уличных толп свою газету, где говорилось:

«Он сбежал, этот слабоумный король, этот король-клятвопреступник! Она сбежала, эта коварная королева, соединившая в себе похотливость Мессалины и кровожадность Медичи!»

И народ повторял эти слова и вместе с воздухом вдыхал атомы гнева, ненависти и презрения.

В десять часов утра три пушечных выстрела официально возвестили о бегстве короля.

Как только Лафайета извещают о случившемся, он понимает, что королевская власть во Франции навсегда погибнет, если возложить на короля всю ответственность за его побег.

Значит, король не бежал, а был похищен врагами общественного блага.

Именно так это событие и должно быть представлено Национальному собранию.

Ну а пока надо сделать вид, что за королем устроена погоня.

Лафайет вызывает г-на Ромёфа, своего адъютанта.

— Вероятно, — говорит он ему, — король направился по дороге на Валансьен. Поезжайте по этой дороге; он отъехал слишком далеко, чтобы вы могли его догнать, но необходимо сделать вид, что мы что-то предпринимаем.

Приказ, предъявителем которого стал г-н Ромёф, был составлен в следующих выражениях:

«Господину Ромёфу, моему адъютанту, поручено сообщать по всему его пути, что враги отчизны похитили короля, и предписывать всем друзьям общественного блага чинить препятствия проезду Его Величества. Ответственность за это распоряжение я беру на себя.

ЛАФАЙЕТ».

Эти меры были приняты Лафайетом в присутствии неразлучного с ним Байи и виконта Александра де Богарне.

Затем они отправились в Национальное собрание.

И вот тогда Национальное собрание было официально уведомлено о том, что враги общественного блага похитили короля.

Тем временем Лафайет, который понимает, что остатки его популярности тают, не пытается убежать от опасности, а идет навстречу ей; он бросается в гущу разъяренного народа и, посреди криков, угроз и проклятий, добирается до Национального собрания, при том что ни один человек не осмеливается поднять на него руку.

Во Франции нет ничего благоразумнее, чем проявлять храбрость.

В Национальном собрании его поджидала другая буря.

При виде Лафайета один из депутатов поднимается и бросает ему в лицо обвинение.

Однако Барнав, личный враг Лафайета, прерывает этого депутата.

— Цель, которая должна нас занимать, — восклицает он, — состоит в том, чтобы вернуть народное доверие тому, кому оно принадлежит. Нам нужна централизованная сила, единая рука, чтобы действовать, ибо у нас есть только голова, чтобы думать. С самого начала революции господин де Лафайет выказывал взгляды и поступки доброго гражданина. Важно сохранить его влияние на нацию: Парижу нужна сила, но ему нужно и спокойствие. Эту силу, — добавляет он, поворачиваясь лицом к Лафайету, — направлять следует вам.

Так что Лафайет сохраняет свое звание главнокомандующего национальной гвардией, тогда как Национальное собрание берет в свои руки всю власть, присваивает себя диктаторские полномочия и объявляет, что будет заседать беспрерывно.

В этот момент в Собрание приносят письмо короля, оставленное им в руках г-на де Лапорта.

Председатель Национального собрания берет письмо из рук посланца и вслух зачитывает его среди угрюмого молчания.

Затем Национальное собрание дает приказ напечатать этот документ и отвечает на него следующим воззванием:

«ОБРАЩЕНИЕ НАЦИОНАЛЬНОГО СОБРАНИЯ К ФРАНЦУЗАМ.

Содеяно великое преступление. Национальное собрание приближалось к завершению своих долгих трудов, работа по составлению конституции закончилась, революционные бури утихли, а в это время враги общественного блага захотели одним преступным ударом принести весь народ в жертву своей мстительности! Король и королевская семья были похищены в ночь с 20-го на 21-е число сего месяца.

Однако ваши представители одержат верх над этим препятствием; они отдают себе отчет в объеме возложенных на них обязанностей. Общественная свобода будет сохранена; заговорщики и рабы на себе познают бесстрашие основателей французской свободы, и перед лицом нации мы берем на себя торжественное обязательство отомстить за попрание законов, либо умереть!

Франция желает быть свободной, и она будет свободной; некие силы пытаются обратить революцию вспять, но революция вспять не обратится. Такова ваша воля, французы, и она будет исполнена.

Сейчас речь идет прежде всего о том, чтобы применять законы в том временном положении, в каком оказалось королевство. Король, согласно конституции, осуществляет королевские обязанности отклонять или одобрять указы законодательного органа; кроме того, он является главой исполнительной власти и, в этом последнем качестве, приводит законы в исполнение через посредство уполномоченных министров.

Если первый из государственных чиновников покидает свой пост или оказывается похищенным против своей воли, то представители нации, облеченные всеми полномочиями, необходимыми для спасения государства и деятельности правительства, имеют право заступить его место, постановив, что приложение государственной печати и подпись министра юстиции будут придавать указам характер и силу закона; Национальное учредительное собрание неоспоримо обладает таким правом. В отношении второго круга обязанностей короля найти временного исполнителя нисколько не труднее; в самом деле, поскольку ни один приказ короля не может быть исполнен, если он не скреплен подписями министров, которые остаются уполномоченными, то достаточно обычной декларации, временно предписывающей министрам действовать самостоятельно, под личную ответственность, не имея подписи короля.

Благодаря принятым мерам, обеспечившим дополнение законов и их исполнение, внутри королевства опасности нынешнего переломного момента устранены. Дабы противостоять нападениям извне, армии придано подкрепление в четыреста тысяч национальных гвардейцев.

Таким образом, безопасность внутри Франции и у ее границ обеспечена всеми средствами, если только граждане не будут поддаваться панике и сохранят спокойствие. Национальное учредительное собрание находится на своем посту; все власти, установленные конституцией, действуют; патриотизм граждан Парижа и его национальная гвардия, рвение коей выше всякой похвалы, бдят подле ваших представителей. Активные граждане всего королевства привлечены на военную службу, и Франция может спокойно дожидаться своих врагов.

Следует ли опасаться пагубных последствий письма, вырванного накануне отъезда у обманутого короля, в непростительность поступка которого мы поверим только в самом крайнем случае? С трудом постигаешь невежество и притязания тех, кто продиктовал это письмо. Впоследствии, если этого потребуют ваши интересы, мы обсудим его всеобъемлюще, однако представление о нем нам надлежит дать уже теперь.

Национальное собрание торжественно провозгласило политические истины; оно сформулировало, а точнее, восстановило священные права человеческого рода, в то время как это послание снова преподносит теорию рабства.

Французы! В этом послании вам напоминают о дне 23 июня 1789 года, когда глава исполнительной власти, первый из государственных чиновников, осмелился диктовать свою неограниченную волю вашим представителям, которым вы поручили создать новый основной закон королевства.

Авторы этого послания не боятся говорить об армии, угрожавшей в июле того же года Национальному собранию; они осмеливаются ставить себе в заслугу то, что были отложены прения ваших представителей!

Национальное собрание испытывает горесть по поводу событий 6 октября; оно дало приказ преследовать виновных, но, так как отыскать несколько бандитов в общей массе восставшего народа затруднительно, его упрекают в том, что оно оставило их ненаказанными! Однако при этом забывают рассказать об обидах, давших толчок к этим беспорядкам. Нация намного справедливее и намного великодушнее, она уже не упрекает короля за насилия, совершенные в его царствование и царствования его предков.

Вам осмеливаются напоминать о празднике Федерации 14 июля предыдущего года. Что же из него осталось в памяти авторов этого послания? То, что первый государственный чиновник стоял тогда не где-нибудь, а во главе представителей нации. Но, находясь среди всех депутатов, национальной гвардии и регулярных войск, он торжественно присягнул конституции, и вот теперь это забывают! Присяга его была добровольной, ибо король сам заявил, что „именно на празднике Федерации он провел самые трогательные минуты своего пребывания в Париже и с удовольствием обратил внимание на свидетельства преданности и любви, которые выказывали ему национальные гвардейцы всего королевства“. И если король не заявит однажды, что его насильно увезли с собой бунтовщики, его клятвопреступление откроется всему миру.

Есть ли нужда разбирать все прочие выставленные в этом письме упреки, столь мало обоснованные? Нам говорят, что народы созданы для королей и что единственным долгом последних является милосердие; что великая нация должна возрождаться без всяких смут, ни на минуту не нарушая забавы королей и их придворных! Да, определенные беспорядки сопутствовали революции, но следует ли прежнему деспотизму жаловаться на зло, совершенное по его же вине? Нужно ли удивляться тому, что народ не всегда соблюдает меру, разгребая горы гнили, накопившейся в течение многих веков вследствие преступлений самодержавной власти?

Со всех концов королевства приходят поздравительные обращения с изъявлениями благодарности; нам говорят, что это дело рук мятежников; да, несомненно, двадцати четырех миллионов мятежников!

Необходимо было перестроить все ветви власти, ибо все они находились в состоянии разложения и чудовищные долги, накопившиеся вследствие бездарности и разгильдяйства правительства, толкали нацию в бездну. Нас упрекают в том, что конституция не была подана на утверждение королю; но королевская власть установлена исключительно для народа, и если великим нациям надлежит ее поддерживать, то потому лишь, что она является защитой их благополучия. Конституция уступает ей свою прерогативу и свой подлинный дух. Ваши представители были бы преступниками, если бы они пожертвовали двадцатью четырьмя миллионами граждан ради интересов одного человека.

Труд народа питает государственную казну, и ее надо свято хранить. Первым признаком рабства является взгляд на общественные подати исключительно как на долг, уплачиваемый деспотизму, и в этом отношении Франция должна была бы проявить большую суровость, чем любая другая нация.

В использовании податей был наведен строгий и справедливый порядок; издержки короля щедро покрывались; благодаря великодушию Национального собрания, ему была назначена фиксированная сумма содержания; однако почти тридцать миллионов, выделенные на цивильный лист, почитаются теперь чересчур скромной суммой!

Указ о войне и мире лишает короля и его министров права обрекать народы на кровопролитие по прихоти или расчетам двора, что явно вызывает у авторов письма сожаление!

В жертву пагубным международным договорам раз за разом приносили территорию Французской державы, государственную казну и промыслы граждан. Законодательному органу будут намного лучше известны интересы нации, а нас смеют упрекать в том, что мы сохранили за ним право пересмотра договоров и их утверждения! Как, неужто у вас не было достаточно продолжительного опыта ошибок, совершенных правительством?

При прежнем режиме повышение в чине и дисциплинарное наказание солдат и офицеров сухопутных и морских сил были предоставлены прихоти министерства; Национальное собрание, озабоченное их благополучием, возвратило им принадлежавшие им права. В распоряжении королевской власти впредь будет не более трети или четверти всех предоставляемых должностей, и авторы письма считают эту норму недостаточной!

Они нападают на вашу судебную систему, не думая о том, что король великого народа не должен участвовать в отправлении правосудия иначе, чем приводя в исполнение его решения. Они хотят возбудить сожаления по поводу отнятого у него права помилования и смягчения наказаний, но всем известно, каким образом это право использовалось и на кого монархи распространяли подобные милости.

Жаловаться на невозможность впредь давать приказы всем органам государственного управления означает отстаивать министерский деспотизм, ведь король не в состоянии исполнять власть самолично. Отныне народу предоставлено право выбирать своих руководителей; однако они находятся под властью короля во всем, что не касается распределения податей; он может, под ответственность своих министров, отменить все незаконные постановления этих руководителей и отстранить их от должности.

Поскольку роль каждой из ветвей государственной власти обозначена, законодательный орган, подобно всем прочим властям, не сможет выходить за пределы предписанных ему полномочий. При отсутствии министров крайняя необходимость вынуждала порой Национальное собрание, вопреки его воле, вмешиваться в дела управления. Однако правительству не стоит упрекать его за это, и об этом надо сказать прямо; правительство уже не внушало доверия, и, когда все французы устремляли свои чаяния к законодательному органу как к центру, откуда исходит действие, Национальное собрание неизменно уделяло внимание лишь тем распоряжениям, какие необходимы для сохранения свободы. Должно ли оно по-прежнему испытывать недоверие? Вы можете судить об этом по отъезду короля.

Кучка заговорщиков, составивших вслед за этим отъездом длинный перечень упреков, на которые будет крайне легко ответить, разоблачила себя сама. То и дело повторяющиеся обвинения открывают их источник. Эти люди жалуются на сложность нового режима и, по явному противоречию, сетуют на двухгодичный срок обязанностей выборщиков. Они желчно упрекают общества Друзей конституции в той горячей любви к свободе, которая так послужила делу революции и может быть так полезна еще и теперь, если, в нынешних обстоятельствах, ее направляет благоразумный и одновременно просвещенный патриотизм.

Нужно ли говорить о клеветнических измышлениях касательно католической религии? Национальное собрание, как вам известно, лишь употребила права гражданской власти; оно восстановило чистоту первых веков христианства, и данный упрек диктует вовсе не забота об интересах божественных сил!

Французы! Отсутствие короля не остановит деятельность правительства, и вам угрожает лишь одна реальная опасность: вы должны остерегаться прекращения работы промышленности, сбоя в платеже государственных податей и того безмерного возбуждения, которое вследствие избытка патриотизма способно перевернуть вверх дном государство и может, по наущению наших врагов, начаться с анархии, а закончиться гражданской войной.

Вот к этой опасности и привлекает Национальное собрание внимание всех добрых граждан, вот этой подлинной беды и следует избежать. Ваши представители заклинают вас именем отчизны, именем свободы не терять эту опасность из виду! В переломные моменты необходимо развивать сильный характер; в такие времена должны исчезнуть личная ненависть и частные интересы; народ, отвоевавший свою свободу, должен прежде всего выказывать ту спокойную твердость, которая заставляет бледнеть тиранов.

Главный, по существу единственный интерес, который должен занимать нас в первую голову впредь до того весьма близкого времени, когда Национальное собрание примет окончательное постановление, — это сохранение порядка… Мы будем горевать по поводу несчастий нашего короля и выступать с призывом применить всю строгость закона к тем, кто насильно увлек его далеко от занимаемого им поста, но государство не будет поколеблено, деятельность органов управления и судебной системы не ослабнет…

Пусть заговорщики, жаждущие крови своих сограждан, видят, что и посреди бурь порядок сохранен… Париж может служить образцом для всей остальной Франции: отъезд короля не вызвал в столице никакой смуты, и, к отчаянию наших врагов, в городе царит полнейшее спокойствие.

Существуют такие преступления против великих наций, заставить забыть которые может одно лишь великодушие. Французский народ был горд в рабстве; он покажет добродетели и героизм, присущий свободным людям. Пусть враги конституции знают, что, для того чтобы снова поработить территорию этого государства, необходимо уничтожить весь народ! Деспотизм предпримет, если захочет, подобную попытку; однако он будет побежден, или же, вследствие своего страшного триумфа, не найдет ничего, кроме развалин!

Подписано: АЛЕКСАНДР БОГАРНЕ, председатель;

МОРЬЕ, РЕНЬЕ, ЛЕ КАРЛЬЕ, ФРИКО. ГРЕНО, МЕРЛЬ,

секретари».

Сразу после того как депутаты единогласно одобряют это обращение, им сообщают, что адъютант Лафайета, имеющий при себе срочные письма, только что был задержан народом и приведен в Национальное собрание.

Впрочем, адъютант требует, чтобы его впустили в зал заседаний и выслушали. Его впускают; это молодой Ромёф, который принес доказательство невиновности Лафайета, ибо при первом же известии о побеге Лафайет подписал приказ арестовать короля везде, где бы его ни обнаружили. Однако толпа не позволила Ромёфу выехать из Парижа; его сбросили с седла и привели, а точнее, приволокли сначала в секцию Фельянов, а затем в Национальное собрание.

Молодой офицер излагает свою миссию и вручает депутатам приказ Лафайета, который зачитывают под рукоплескания всего зала; затем ему возвращают этот приказ, вручают копию обращения, только что одобренного Национальным собранием, и призывают немедленно отправиться в путь.

Однако он сменит дорогу; по слухам, прошедшей ночью какая-то карета, запряженная шестеркой лошадей, проехала через город Мо; этого указания, каким бы ненадежным оно ни было, оказывается достаточно для страшного инстинкта толпы: Ромёфа вынуждают ехать по дороге на Мо.

XV

Прибытие Ромёфа в Варенн. — Оказанный ему прием. — Указ Национального собрания. — Королева. — Ожидание приезда г-на де Буйе. — Господин де Шуазёль и Дама арестованы. — Господин де Буйе отдает распоряжения войскам. — Королевский Немецкий полк. — Восемь льё вскачь. — Господин Делон. — Верденский гарнизон. — Буйе рыдает от ярости. — 22 июня он эмигрирует. — Ежегодная рента в двадцать су. — Высказывание Робеспьера. — Миссия Латур-Мобура, Петиона и Барнава. — Отъезд из Варенна. — Господин Дюваль убит. — Между Дорманом и Эперне. — Нужно обольстить Барнава.

Именно он и мчался верхом по дороге в Варенн, в то время как король, совершенно растерянный, приветствовал народ, стоя у окна бакалейщика Соса.

Внезапно, в тот самый момент, когда король затворяет окно, на улице раздается сильный шум и через минуту дверь комнаты открывается, пропуская офицера национальной гвардии Парижа; на лице его читаются страшная усталость и нервное возбуждение; его волосы ненапудрены и незавиты, распахнутый мундир позволяет видеть грудь; его губы начинают фразы, которые не способен завершить его голос.

— Государь! Государь! — восклицает он. — Наши жены! Наши дети! Их могут убить! В Париже резня!.. Государь, вы не поедете дальше… Интересы государства!.. Наши жены, наши дети!..

Ему не хватает дыхания; словно у грека из Марафона, у него вот-вот начнется удушье, однако принес он не весть о победе.

Королева берет его за руку и, указывая ему на юную принцессу и дофина, спящих рядом друг с другом на кровати г-на Соса, говорит:

— Сударь, а разве я не мать? И разве я не страшусь за моих детей?

— Что, собственно, происходит и чего вы хотите? — спрашивает король.

— Государь, указ Национального собрания.

— Ну и где этот указ?

— Он у моего спутника.

С этими словами он делает шаг в сторону, освобождая дверь.

«И тогда, — говорит г-н де Шуазёль в своем описании бегства короля, — в дверном проеме мы увидели г-на Ромёфа: лицо его заливали слезы, и он в крайнем замешательстве прислонился к оконному косяку, держа в руке бумагу».

Опустив глаза, г-н Ромёф вошел в комнату; королева узнала его.

— Как, это вы, сударь?! — воскликнула она. — Никогда бы не поверила!..

Король шагнул ему навстречу, вырвал бумагу у него из рук и прочитал ее.

— Во Франции больше нет короля, — промолвил он, протянув указ королеве.

Королева бегло просмотрела бумагу, после чего вернула ее королю; он дважды перечитал ее, а затем уронил на кровать, где спали его дети. Королева тыльной стороной руки, бледной и дрожащей, сбросила бумагу на пол и воскликнула:

— Я не хочу, чтобы она марала кровать моих детей!

Среди городских чиновников и горожан, присутствовавших при этой сцене и видевших презрительный жест королевы, поднялся общий крик негодования.

Господин де Шуазёль поспешно подобрал с пола указ и положил его на стол.

— Ах, — промолвила королева, обращаясь к адъютанту Лафайета, — это снова дело рук вашего генерала!

— Все далеко не так, ваше величество, — ответил ей Ромёф, — ведь он и сам едва не стал жертвой вашего побега; гнев народа сделал его виновным в побеге короля, ибо люди знают, что при всей его горячей приверженности свободе нации, он никоим образом не является врагом короля и его семьи.

— Он враг, сударь, враг! — воскликнула королева. — У него на уме лишь его Соединенные Штаты и его Американская республика! Ну что ж, он увидит, что такое Французская республика!

Затем, видя, какое страдание она причиняет бедному молодому человеку, королева добавила:

— Тем не менее, сударь, я препоручаю вам господ де Дама, де Шуазёля и де Гогела, когда мы уедем отсюда.

Отъезд королевской семьи и самом деле сделался безотлагательным. Господин Ромёф застал карету беглецов полностью запряженной, и короля уже дважды призывали выйти из комнаты и спуститься вниз.

Пора было принимать решение, однако король цеплялся за любое препятствие и поминутно задерживал отъезд. Спрашивается, что делает г-н де Буйе? Наверняка, он уже выступил в поход, и каждая минута задержки давала шанс на освобождение короля.

В тот момент, когда королевская семья спускалась по лестнице, ибо оттягивать отъезд уже не было никакой возможности, одна из горничных королевы притворилась, что ей сделалось дурно; королева тотчас же заявила, что ничто на свете не заставит ее уехать без этой горничной; понадобились крики и угрозы со стороны народа, чтобы вынудить ее покинуть дом.

— Ну что ж, пусть остается, если ей так хочется, — сказал какой-то человек, — а я уношу дофина.

Королева сделала шаг вперед, взяла ребенка на руки и сошла вниз.

У королевской семьи иссякли силы, ибо у нее иссякли надежды.

Все сели в карету; трое телохранителей поместились на козлах, причем, вопреки молве, они не были связаны, ибо никакой нужды в этом не было: карету, когда она выезжала из Варенна, сопровождали четыре тысячи человек.

В суматохе, поднявшейся в связи с отъездом короля, г-ну де Гогела представилась возможность бежать.

Господина де Шуазёля и г-на де Дама препроводили вместе с Ромёфом в городскую тюрьму.

Пока король, словно новоявленный Христос, истекал холодным предсмертным потом; пока королева переходила от молитвы к ярости; пока принцесса Елизавета воспринимала все происходившее как ниспосланное Богом, то есть со смирением святой; пока королевские дети спали на кровати бакалейщика и их благословляла бедная старушка — что, спрашивается, делал в это время г-н де Буйе, которого с таким нетерпением, на протяжении долгой ночи, ждал прапраправнук того, кто однажды сказал: «Мне чуть было не пришлось ждать!»?

Он находился в Дёне и в смертельной тревоге провел там всю ночь, а около трех часов утра покинул этот пост и направился в Стене; в Стене размещалась его главная ставка, и оттуда он мог рассылать приказы во все концы. Между четырьмя и пятью часами утра к нему один за другим прибыли его сын, г-н де Режкур и г-н де Рёриг, молодой гусарский офицер, которому удалось вырваться из Варенна.

И тогда г-н де Буйе узнал все.

Тотчас же он дал приказ Королевскому Немецкому полку присоединиться к нему; г-ну Клинглину — с двумя эскадронами двинуться маршем на Стене, чтобы удержать город, и отправить один батальон полка Нассау в Дён, чтобы взять под охрану переправу через Мёзу; швейцарскому полку Кастелла — с максимальной скоростью идти в Монмеди и, наконец, отрядам, находившимся в Музё и Дёне, направиться в Варенн и, по прибытии, атаковать город.

Отдав эти распоряжения, г-н де Буйе стал ждать прибытия Королевского Немецкого полка.

Он ждал целый час; в подобных обстоятельствах час тянется, словно век.

Наконец полк прибыл.

Господин де Буйе бросился навстречу ему.

— Король задержан патриотами! — воскликнул он. — Солдаты! Его надо вырвать из их рук, и я рассчитываю на вас!

В ответ на эту краткую речь раздался крик «Да здравствует король!». Господин де Буйе раздал солдатам три или четыре сотни луидоров, которые были при нем, и полк галопом помчался в Варенн.

На этот полк можно было положиться. Он проделал вскачь восемь льё в светлое время суток, среди враждебного и вооруженного населения.

По дороге солдаты встречают гусара, возвращающегося из Варенна.

— Где король? — спрашивает его г-н де Буйе.

— Он уехал.

— Уехал?!

— Его увезли.

— Куда?

— В Париж.

— Вперед!

И весь полк проносится мимо гусара, словно смерч.

Напомним читателю о г-не Делоне, которого впустили к королю и который застал его в таком подавленном состоянии; г-н Делон, как и обещал ему г-н де Сижемон, командир национальной гвардии, смог без всяких помех вернуться к своему отряду.

В тот самый момент, когда маркиз де Буйе приближался к Варенну, г-н Делон предпринял последнюю попытку освободить Людовику XVI; он поручил находившемуся под его командованием бригадиру проникнуть в город и доставить гусарам, сохранившим верность королю, приказ предпринять атаку изнутри, в то время как сам он атакует город снаружи.

Приказ был адресован г-ну Буде; однако бригадир не сумел добраться до него и, следовательно, приказ не был исполнен.

Башенные часы бьют восемь часов; именно в этот момент король и королевская семья выезжают из Варенна, сопровождаемые огромным конвоем, а граф Луи де Буйе, старший из сыновей маркиза, присоединяется к г-ну Делону.

Нельзя терять ни минуты, нужно поставить на карту все. Гусары переправляются через реку вброд и, полагая, что все препятствия остались позади, пускают лошадей вскачь, но через сто шагов натыкаются на глубокий и непреодолимый канал!

Они вынуждены остановиться; более того, они вынуждены вернуться тем же путем и двинуться навстречу маркизу де Буйе.

Вдали слышится ружейная пальба; гусары скачут туда, откуда доносятся выстрелы: это маркиз де Буйе во главе отряда, вышедшего из Музе, ведет в лесу перестрелку с национальной гвардией.

Патриоты, видя подошедшее подкрепление, отступают.

— В Варенн, в Варенн! — кричит г-н де Буйе, обращаясь к прибывшим гусарам.

— Король выехал оттуда час тому назад, — отвечают они.

И в самом деле, их тщетная и отчаянная попытка освободить короля заняла целый час.

— Все равно двинемся через Варенн, ведь другого пути нет, и любой ценой догоним короля.

Они присоединяются к Королевскому Немецкому полку, которым командует г-н д’Оффелиз, и маркиз де Буйе дает приказ направиться в Варенн.

— Но ведь Варенн перегорожен баррикадами, — заявляет г-н Делон, — а мост разрушен в нескольких местах.

— Но ведь наши лошади изнурены, — заявляют драгуны, — и мы поддерживаем их только коленями и уздой.

— Тогда спешимся, — говорит г-н де Буйе, — и пешими преодолеем баррикады.

Драгуны распалены до предела; они спешиваются. Но в эту минуту становится известно, что наперерез им, вооруженные пушкой, идут солдаты верденского гарнизона.

Это стало последним ударом; рыдая от ярости, маркиз де Буйе вкладывает саблю в ножны. Он надеялся вписать в книгу истории: «Маркиз де Буйе освободил короля», однако рука судьбы вписала туда совсем иное: «Маркиз де Буйе не смог спасти короля».

И все это не считая тех обвинений в глупости и подозрений в предательстве, какие всегда тянутся в кровавой грязи провалившихся заговоров!

Оставалось бежать или попасть в руки врага. Врагом была Франция.

Такова страшная логика гражданских войн.

«Мы вклинивались с нашим небольшим отрядом в ополчившуюся против нас Францию», — говорит Луи де Буйе в своем описании этих событий.

Маркиз возвратил свой полк в Стене, а затем покинул город, поскольку мэрия приняла решение арестовать его.

Приказ об аресте успел дойти до границы, через которую г-ну де Буйе пришлось прорываться с саблей в руке.

Вместе с маркизом де Буйе последняя, конечная надежда короля покинула Францию.

Все это происходило утром 22 июня.

В девять часов вечера 22 июня в Национальном собрании раздался громкий шум, напоминавший раскаты грома.

Шум этот производило соединение, а точнее, столкновение двух слов: «Он арестован».

До тех пор все было лишь грозой; эти два слова стали ударом молнии.

Если король арестован, то что с ним теперь делать?

А прежде всего, что теперь делать с королевой, которая, по словам Фрерона, «пила кровь, как Медичи, и бесчестила себя, как Мессалина»?

Какой цивильный лист можно предоставлять этому человеку, который, бежав, обеспечил каждому гражданину — это заявил народу, чтобы вырваться из его рук, Лафайет — ежегодную ренту в двадцать су?

В самом деле, население Франции составляло двадцать пять миллионов человек, а король получал по цивильному листу ровно двадцать пять миллионов ливров.

Первое побуждение Национального собрания определенно заключалось в желании спасти королевскую власть; в нее еще верили: еще накануне Робеспьер спросил у Бриссо, когда тот сообщил ему, что собирается сотрудничать в новой газете «Республиканец»:

— А что такое республика?

Эта сцена происходила в доме Петиона.

Национальное собрание тотчас же постановляет:

«Национальное собрание, заслушав письма и другие бумаги, адресованные ему городскими властями Варенна, Сент-Мену и Шалона, постановляет, что будут приняты самые сильные и самые действенные меры для того, чтобы защитить особы короля и наследника короны, а также прочих членов королевской семьи, сопровождавших короля, и обеспечить их возвращение в Париж.

Дабы исполнить эти распоряжения, господам Латур-Мобуру, Петиону и Барнаву дан приказ ехать в Варенн и другие места, куда им будет необходимо отправиться, в звании и с полномочиями комиссаров Национального собрания.

Им предоставлено право задействовать национальную гвардию и регулярные войска, отдавать приказы распорядительным и муниципальным органам, равно как всем гражданским чиновникам и армейским офицерам, и вообще делать и приказывать все, что будет необходимо для исполнения возложенной на них миссии.

Особо им поручено заботиться о том, чтобы соблюдалось уважение, которое надлежит оказывать королевскому сану.

Кроме того, принято решение, что вышеупомянутых комиссаров будет сопровождать г-н Дюма, аджюдан-генерал, которому поручено выполнять их приказы».

После этого первого указа последовал второй:

«1°. Как только король прибудет во дворец Тюильри, ему на время предоставят охрану, которая под начальством главнокомандующего национальной гвардией будет заботиться о его безопасности и отвечать за его особу.

2°. Наследнику короны на время предоставят личную охрану, также под начальством главнокомандующего национальной гвардией; Национальное собрание назначит ему воспитателя.

3°. Все, кто сопровождал королевскую семью, будут взяты под арест и допрошены; будут выслушаны показания короля и королевы; все это надлежит сделать без задержки, дабы Национальное собрание приняло затем те решения, какие будут сочтены необходимыми.

4°. Королеве на время предоставят охрану.

5°. До тех пор, пока не установлено иное, указ от 21-го числа сего месяца, предписывающий министру юстиции скреплять государственной печатью указы Национального собрания, не нуждаясь в их утверждении или одобрении королем, будет по-прежнему исполняться в отношении всех распоряжений Собрания.

6°. Министрам и управляющему государственной казной, впредь до вступления в должность комиссаров национального казначейства, равно как и королевскому комиссару чрезвычайной кассы и директору ведомства по делам ликвидации государственного долга, также на время разрешено продолжать исполнять свои должностные обязанности — каждому в своем департаменте и под свою ответственность.

7°. Настоящий указ будет немедленно обнародован и оглашен повсюду, во всех кварталах столицы, в соответствии с приказами министра полиции, переданными в исполнительный комитет департамента Парижа».

Когда королевская карета выехала из Варенна, ее сопровождали, как уже было сказано, три или четыре тысячи национальных гвардейцев, а вскоре число их возросло до десяти тысяч; все они шли пешком, и, следовательно, карета могла ехать лишь шагом.

Поездка длилась шесть дней, шесть дней мучительного беспокойства в преддверии новоявленной Голгофы, именовавшейся Тюильри.

В течение первого дня, пока у них еще оставалась надежда — хотя сказанное довольно странно, — именитые беглецы, судя по их виду, были угнетены стыдом, жарой и угрозами; в клубах пыли, поднимаемой вокруг них этой огромной вооруженной толпой, они походили скорее на преступников, которых препровождали на казнь, чем на монархов, которых везли обратно в их дворец.

Однако на второй день, когда они оказались лицом к лицу с бедой, причем без всякой надежды избежать ее, душа королевы, на короткое время обузданная, вновь обрела всю свою силу и, как обычно, передала ее всем окружающим.

Впрочем, покой королевской семьи был нарушен лишь одним событием, хотя, по правде сказать, событием страшным.

На подступах к Сент-Мену один старый дворянин, владевший поместьем возле этого города, г-н Дюваль, граф де Дампьер, с великим трудом сумел пробиться к королевской карете и, обнажив голову и обливаясь слезами, попросил у королевы разрешения поцеловать ей руку.

Увы! Она колебалась, ибо знала, что ее рука приносит смерть; наконец, она протянула ему руку, но, прежде чем он успел коснуться ее, его оттащили, изувечили и растерзали, после чего это изуродованное и бездыханное тело было брошено под колеса кареты, которая едва не переехала его.

Между Дорманом и Эперне королевская карета поравнялась с ехавшими навстречу ей комиссарами Национального собрания: Барнавом, Петионом и Латур-Мобуром, которые являли собой три оттенка общественного мнения.

Латур-Мобур был республиканцем того же покроя, что и Лафайет.

Петион, истинный республиканец, хотел прихода республики со всеми ее последствиями.

Барнав, подобно Мирабо, заразился роялистскими настроениями, и сострадание, которое он испытывал к королеве, нуждалось, возможно, лишь в этом поводе, чтобы обратиться в самопожертвование.

Карета остановилась.

И тогда, прямо посреди дороги, в окружении толпы, которая пожирала глазами этих трех людей, уже прославивших свои имена, Петион зачитал королевской семье указ Национального собрания, предписывавший комиссарам заботиться не только о безопасности короля, но и о соблюдении уважения к королевской власти в его лице.

По окончании чтения Барнав и Петион поспешили сесть в королевскую карету.

Госпожа де Турзель уступила свое место одному из них и вместе с г-ном де Латур-Мобуром села во вторую карету.

Королева хотела воспротивиться такому размещению, ибо предпочла бы, чтобы рядом с ней остался г-н де Латур-Мобур, которого она немного знала.

Однако он наклонился к ее уху и сказал ей:

— Ваше величество, я согласился взять на себя эту печальную миссию, приблизившую меня к вам, лишь в надежде быть полезным королю. Так что ваше величество может рассчитывать на меня как на самого преданного из ваших подданных, но иначе обстоит дело с Барнавом, одним из важнейших членов Национального собрания, имеющим в ней огромное влияние; его тщеславию польстит, если он будет находиться в карете короля; так что важно, чтобы он оказался в ней и у королевы появилась возможность поближе познакомиться с ним. Поэтому я умоляю вас счесть правильным, что я уступаю ему свое место и сажусь во вторую карету вместе с госпожой де Турзель.

Королева поблагодарила г-на де Латур-Мобура улыбкой. Она намеревалась снова сделаться женщиной: обольстить Барнава было для нее забавой.

Правда, понадобились такие обстоятельства, как эти, чтобы Мария Антуанетта дала себе труд обольстить адвокатишку из Гренобля.

Барнав, отличавшийся худощавостью, сел на задней скамье кареты, между королем и королевой.

Петион расположился на передней скамье, между принцессой Елизаветой и дочерью короля.

Юный дофин сидел попеременно на коленях матери, тетки или сестры.

XVI

Барнав. — Опущенная вуаль. — Изложение убеждений. — Петион. — Его дурные манеры. — Священнослужитель. — Рывок Барнава. — Поднятая вуаль. — Дорожная трапеза. — Плечо Петиона. — Дофин и Петион. — Пуговицы сюртука. — Девиз. — Прибытие в Мо. — Дворец Боссюэ. — Две беседы с глазу на глаз. — Королева и Барнав. — Король и Петион. — Телохранители. — Отвергнутое предложение. — 25 июня. — Бездна, разверзшаяся за пять дней. — Афиши. — Возвращение по Елисейским полям. — Перевернутые ружья. — Вопрос и ответ. — Голос толпы. — Высказывание г-на Гийерми. — Опасность, грозящая телохранителям. — Горничные королевы. — Сестра г-жи Кампан. — Профессиональный клеветник. — 11 июля, апофеоз Вольтера.

Выше мы сказали о решимости королевы в отношении Барнава, однако незначительное происшествие воспрепятствовало ее планам.

Наклоняя голову, перед тем как сесть в карету, Барнав бросил вначале взгляд на трех телохранителей, затем на королеву, и на губах его промелькнула легкая ироничная улыбка.

Поговаривали, что одним из этих трех телохранителей был г-н фон Ферзен, а г-н фон Ферзен, как известно, слыл в то время любовником королевы; улыбка Барнава ранила ее в самое сердце.

Она опустила вуаль и явно решила не произносить ни слова.

Но, если предположить, что данная улыбка была бестактностью со стороны Барнава, то это оказалось единственной бестактностью, которую он себе позволил.

Красивый, молодой, учтивый, наделенный открытыми манерами и исполненный уважения к великому несчастью, перед лицом которого он оказался, Барнав непременно должен был очень быстро сгладить это первое и неприятное впечатление, которое он произвел.

И потому вскоре король заговорил с ним.

Беседа шла о политических событиях; Людовик XVI излагал свои убеждения как король, Барнав — как патриот, Петион — как республиканец.

Петион являл собой полную противоположность Барнаву; в обстоятельствах, в которых ему довелось оказаться, он, хотя и наделенный от природы довольно мягким нравом и даже не лишенный некоторой сентиментальности, достаточно распространенной в ту эпоху, полагал своим долгом призвать на помощь себе всю жесткость, какая имелась в его характере.

На все вопросы, какие задавал ему король, он отвечал:

— Что касается меня, то я сторонник республики.

И, в то время как Барнав, выказывая отменную учтивость речи и замечательное чувство такта, обсуждал с королем самые горячие вопросы текущего момента, Петион позволял себе в разговоре с принцессой Елизаветой пошлые шутки, которые эта девственная особа нарочито не понимала, и безбожнические насмешки, которые эта святая встречала в штыки.

Почувствовав жажду и заметив находившиеся возле принцессы Елизаветы стакан и графин с водой, он взял стакан и, не извиняясь и не испрашивая разрешения, протянул его принцессе Елизавете, чтобы она налила ему воды.

В глазах столь аристократичной натуры, как королева, Петион был грубым невежей.

В этот момент случаю было угодно предоставить двум комиссарам возможность сделать очевидным существовавшее между ними различие.

Какой-то священнослужитель подошел к королевской карете, желая, подобно г-ну Дювалю де Дампьеру, засвидетельствовать пленникам свое высокое уважение; подобно этому старому дворянину, старому священнику предстояло заплатить мученичеством за свою веру в королевскую власть: уже поднялись вверх ружейные приклады, уже сверкнули вынутые из ножен клинки.

Барнав рванулся к окошку кареты и, в одном их тех порывов красноречия, какие он нередко черпал не в своем таланте, а в своем сердце, воскликнул:

— О французы, нация храбрецов! Неужели вы превратитесь в народ убийц?!

Рывок Барнава был столь стремительным, столь пылким, столь страстным, что принцесса Елизавета удержала молодого человека за полу его сюртука, а королева закричала от ужаса.

Петион не двинулся с места и не произнес ни слова.

С этой минуты Мария Антуанетта и как женщина, и как королева оценивала каждого из них в соответствии с тем, чего они заслуживали; она подняла вуаль.

Само собой разумеется, сделала она это не ради Петиона.

Прежде, вплоть до момента встречи с комиссарами, всякий раз, когда король и королевская семья делали остановку, чтобы пообедать или поужинать, они ели одни. На первом постоялом дворе, где был устроен привал после того, как комиссары присоединились к их величествам, в прежний порядок никаких изменений внесено не было, и накрывать на стол намеревались тем же образом; но, посовещавшись, король и королева сочли своим долгом пригласить комиссаров отобедать вместе с ними. Петион принял приглашение, даже не догадываясь, что ему оказывают милость, или делая вид, что не догадывается об этом. Однако Латур-Мобур, а в особенности Барнав долго отнекивались; Барнав даже настаивал на том, что он будет стоять и прислуживать королю.

Но всего один взгляд королевы заставил его решиться, и до самого конца поездки комиссары ели вместе с королем.

Как уже было сказано, королева, помимо того, что у нее, как ей казалось, была нужда в Барнаве, изменила свое мнение о нем; следует сказать также, что и Барнав делал все от него зависящее, чтобы понравиться королеве; будучи наследником Мирабо на трибуне Национального собрания или, по крайней мере, полагая себя таковым, Барнав страстно мечтал о том, чтобы занять в кругу доверенных лиц королевы то место, какое занимал там покойный. Увы! Бедный молодой человек не знал, что это место было предоставлено Мирабо с одной стороны из страха, а с другой — из презрения.

Тем временем королевский кортеж продолжал двигаться по направлению к Парижу. Стояла изнуряющая жара, беспощадная июньская жара, та жара, что опаляет голову, приводя в неистовство рассудок; в лучах солнца искрилась пыль на выжженной дороге и сверкал целый лес пик и штыков. Принцесса Елизавета поддалась усталости, поддалась солнечному зною, поддалась дреме, которая одолевала ее после двух ночей, проведенных без сна, и трех дней, проведенных в тревогах; она уснула и, уснув, опустила голову на плечо Петиона.

И вот в рассказе Петиона о поездке в Варенн, оставшемся неизданным, он заявляет, что принцесса Елизавета, эта святая женщина, с которой читатели уже знакомы, влюбилась в него или, по крайней мере, уступила природе, как выражались в те времена.

Грубиян, глупец и хвастун — все же это слишком много для одного-единственного депутата.

То, что произошло, придало ему смелости, хотя, по правде сказать, он в этом и не нуждался. Бедный маленький дофин, который начал свою школу узника и которому предстояло перейти от Петиона к Симону, бегал взад-вперед в карете. Случилось так, что он остановился между ног Петион, и тот вначале по-отечески приласкал его, а в конце концов потянул за уши и дернул за волосы.

Славный Петион, каким превосходным отцом семейства он мог стать!

Королева вырвала дофина из рук Петиона и посадила его на колени Барнаву.

Барнав носил депутатский сюртук, и ребенок стал забавляться, теребя пуговицы этого сюртука.

На пуговицах был выбит девиз; после долгих усилий юному принцу удалось прочитать его.

Девиз гласил: «Жить свободным или умереть!» Королева устремила на Барнава полные слез глаза. Бедная королева, а вернее, бедная женщина! Возможно, ей доводилось выглядеть более красивой, но наверняка она никогда не выглядела более достойной уважения и более трогательной.

У Барнава защемило сердце.

Первую ночь королевская семья провела в Шалоне, вторую — в Дормане; Барнав понимал, какая мука для королевы ехать шагом в эту жару, по этой пыльной дороге, среди этих угроз и под этими любопытствующими взглядами.

И вместе с двумя своими коллегами он решил, что впредь у королевской кареты не будет никакого другого эскорта, кроме кавалерийского.

Выдвинутый им предлог состоял в том, что за ними может быть устроена погоня и потому крайне важно ехать быстро.

В действительности же он хотел сократить время, проведенное в пути и, следовательно, проведенное под палящим солнцем.

На третий день королевская семья прибыла в Мо и расположилась в епископском дворце, который одновременно является и дворцом Боссюэ.

Прошло чуть более столетия с тех пор, как прозвучал красноречивый возглас Боссюэ: «Ее королевское высочество умирает! Ее королевское высочество умерла!» Смерть ее королевского высочества герцогини Орлеанской явилась одним из важнейших событий царствования Людовика XIV. Если бы герцогиня Орлеанская умерла в то время, к которому мы подошли, на ее смерть никто не обратил бы внимания.

Это мрачный дворец, достославный осколок былых веков, величественный, как прошлое, величественный и, главное, простой, со своей кирпичной лестницей и садом, ограниченным старыми крепостными стенами; дворец, где еще и сегодня показывают кабинет великого человека; сад, где еще и сегодня показывают аллею падубов, ведущую к этому кабинету.

Здесь мы должны обратиться к рассказам г-жи Кампан и г-на де Валори.

В епископском дворце произошли две беседы с глазу на глаз; г-жа де Кампан рассказывает об одной из них, а именно о беседе королевы и Барнава; Валори рассказывает о другой, а именно о беседе Петиона с королем.

Ни Барнав, ни Петион ничего не говорят об этих беседах; более того, они отрицают, что такие беседы имели место.

Но это еще один повод поверить в то, что они были.

«Петион, — отмечает Барнав, — подчеркнуто посоветовал мне говорить, что на протяжении всего пути мы с ним не расставались».

Если бы Петион и Барнав действительно не расставались, Барнав, вполне естественно, сказал бы об этом без всяких советов.

Так что поверим г-же Кампан, а не Барнаву, г-ну де Валори, а не Петиону.

Королева нашла это место настолько красивым, настолько печальным и, короче, оно настолько пришлось ей по сердцу, что она взяла под руку Барнава и велела показать ей дворец.

Играла ли она перед Барнавом комедию, как делала это с Мирабо? Этого я не знаю.

Они остановились в спальне Боссюэ.

— Ах, ваше величество, — промолвил Барнав, — поскольку случай даровал мне честь оказаться на несколько минут наедине с вами, позвольте мне сказать вам чуточку той правды, какую вам никто никогда не говорит.

Королева ничего не сказала, но она слушала, и это был ее ответ.

— Как плохо защищали ваше дело, — продолжал Барнав, — какое проявили при этом незнание духа времени и гения Франции! Сколько раз я был готов предложить вам свои услуги и пожертвовать собой ради вас!

— Но в таком случае, сударь, что вы посоветовали бы мне?

— Только одно, ваше величество: сделать так, чтобы народ полюбил вас.

— Увы, как мне снискать эту любовь, ведь все кругом стараются отнять ее у меня?

— Ах, ваше величество, уж если я, человек, которого не знал никто, вышедший из безвестности, сумел добиться популярности, насколько же это легче было бы вам, если бы вы предприняли хоть малейшую попытку сохранить ее или завоевать вновь!

В эту минуту объявили, что ужин подан, и разговор их прервался.

После ужина состоялась, в свой черед, беседа короля и Петиона.

Петион отвел короля в сторону и предложил ему — и как только именно его посетила такая великодушная мысль? — устроить побег телохранителям, переодев их в форму национальных гвардейцев.

Кстати, вопреки некоторым рассказам, у троих телохранителей, ехавших на козлах, руки и ноги связаны не были.

Это заявляет г-н де Валори, один из них, и подтверждает Барнав, а уж они-то оба должны были кое-что об этом знать.[8]

Более того, по пути им было предложено — и это опять-таки подтверждает Барнав — сесть в одну из карет кортежа и сменить платье.

Но они проявили своеобразную надменность, сохранив то место и то платье, какие направляли на них гнев народа.

Вернемся, однако, к предложению Петиона.

Это было предложение порядочного гражданина, а главное, человека с честным сердцем; оно показывало, что можно любить народ и одновременно быть милосердным к своему ближнему.

Кто мог предсказать, что будет происходить по возвращении короля в Париж?

Однако король не согласился на это предложение, но не потому, вне всякого сомнения, что ему взбрела на ум бредовая мысль, будто Петион хочет удалить телохранителей, чтобы убить их, а скорее потому, что ничем не желал быть обязанным Петиону.

Настал следующий день, 25 июня; королевская семья возвращалась в Париж после пяти дней отсутствия.

Всего пять дней! Но какая бездна разверзлась за эти пять дней!

Сильный отряд национальной гвардии Парижа, находившийся под командованием Матьё Дюма, ожидал короля в столице и должен был обеспечить его въезд в город.

Эта мера предосторожности была принята для того, чтобы с беглецами не произошло какого-нибудь несчастья.

Кроме того, повсюду были развешаны афиши, гласившие:

«КТО СТАНЕТ ПРИВЕТСТВОВАТЬ КОРОЛЯ,

БУДЕТ БИТ ПАЛКАМИ.

КТО ОСКОРБИТ ЕГО,

БУДЕТ ПОВЕШЕН».

Вполне можно было въехать в город по улице Сен-Мартен и даже так и нужно было сделать, однако следовало дать удовлетворение народу.

Так что кортеж обогнул Париж и въехал в столицу по Елисейским полям.

Впрочем, этот широкий проспект, где никакие непредвиденные обстоятельства не были возможны, и эта прямая дорога вызывали, вероятно, куда меньшие опасения, чем тесные, изобилующие различными препятствиями улицы, по которым нужно было бы проехать, следуя по улице Сен-Мартен, бульварам и улице Ришелье.

К тому же улица Сен-Мартен стала печально знаменита после страшного убийства Бертье.

В королевской берлине все сохраняли свои места: король и королева сидели по углам; в крайнем случае, забившись в глубину кареты, они еще могли укрыться от взглядов толпы.

Господин Матьё Дюма, командовавший эскортом, использовал все возможные средства, чтобы уменьшить опасность. Это были охранявшие берлину гренадеры, чьи меховые шапки почти закрывали ее окна; два гренадера, помещенные, как мы уже говорили, слева и справа от телохранителей, и, наконец, цепь конных гренадер, окруживших карету вторым кольцом.

Стояла удушливая жара; тяжелая берлина тащилась медленно и скорбно, словно похоронная колесница; эскорт поднимал облако пыли, делая воздух почти непригодным для дыхания. Королева несколько раз откидывалась назад с криком, что она задыхается. Король просил вина и пил его. Солнце, отражавшееся в двух тысячах штыков, одновременно ослепляло и обжигало. Толпа заполнила мостовые, деревья, крыши — она была повсюду, следя за кортежем своим огненным взором и издавая глухой гул, подобно морю, собирающему силы к буре, но страшнее этого гула было то, что никто в толпе не обнажал голову, а национальные гвардейцы, выстроившиеся в две шеренги от заставы Звезды до Тюильри, держали ружья прикладом вверх, как это делают в дни траура.

Да это и в самом деле был траур, безмерный траур, траур по семивековой монархии.

Глаза у статуи, стоявшей на площади Людовика XV, оказались завязаны платком.

— И что хотели символизировать этим? — спросил Людовик.

— Слепоту монархии, — ответил Петион.

Во время пути, невзирая на эскорт и его командира, невзирая на афиши, запрещавшие оскорблять короля под страхом быть повешенным, народ несколько раз разрывал цепь гренадер, слабую и бессильную защиту против той стихии, что не знает преград и зовется толпой; когда эта волна накатывалась, королева видела, как у окна кареты внезапно появлялись люди с уродливыми лицами, извергавшие беспощадные угрозы; как-то раз она была настолько испугана этим зрелищем, что опустила оконные занавески. Тотчас же послышались крики десятка безумцев:

— Зачем закрывать окна?

— Но вы только взгляните на моих бедных детей, господа, — взмолилась королева, — посмотрите, в каком они состоянии!

И, вытирая катившийся по их щекам пот, она прибавила:

— Мы задыхаемся!

— Ба! — заорал кто-то. — Это пустяки! Мы тебя иначе задушим, будь спокойна!

Однако посреди этого ужасного зрелища случались порой эпизоды, утешительные для человеческого рода, ибо они поднимали чувство благоговения на высоту несчастья.

Невзирая на афиши, запрещавшие приветствовать короля, г-н Гийерми, член Национального собрания, обнажил голову в ту минуту, когда мимо него проезжала королевская карета; его попытались силой заставить надеть шляпу, но он отшвырнул ее подальше от себя и воскликнул:

— Пусть кто-нибудь осмелится мне ее принести!

Лафайет, вместе со своим штабом выехавший верхом навстречу королевской семье, возглавил кортеж.

Едва завидев его, королева воскликнула:

— Господин де Лафайет, прежде всего спасите наших телохранителей!

Просьба была отнюдь не лишней, ибо телохранителям угрожала огромная опасность.

Карета остановилась у ступеней главной террасы дворца; именно там им предстояло столкнуться с настоящей, подлинной опасностью; прекрасно понимая это, королева препоручила телохранителей Барнаву, как перед этим препоручила их г-ну де Лафайету.

И потому Лафайет и вся его гвардия были озабочены только одним: обезопасить короткий, но страшный путь, пролегавший от трех ступеней, по которым предстояло подняться на террасу, до дворца.

Королева потребовала, чтобы король и дети вышли из кареты первыми; никто не чинил им препятствий, ибо вся злоба толпы была направлена на трех телохранителей, и схватка должна была завязаться вокруг них.

Итак, король и дети вышли из кареты, не встретив особой опасности.

Королева хотела выйти из кареты вслед за ними, но тотчас же подалась назад: у дверцы кареты она увидела своих личных врагов, подававших ей руку, — г-на де Ноайля и г-на д'Эгийона, того самого д'Эгийона, который участвовал в событиях 5 и 6 октября.

Они находились здесь с добрыми намерениями, однако они понимали, что малейшая нерешительность может погубить королеву, и потому они подхватили ее, а скорее унесли.

Это был один из самых страшных моментов, какие предстояло пережить королеве, ибо в течение нескольких минут она пребывала в убеждении, что ее вот-вот отдадут на поругание толпе или заключат в какую-нибудь тюрьму.

Но ничего подобного не произошло, и уже через несколько мгновений она оказалась на главной лестнице Тюильри.

Однако тотчас же ее охватила другая тревога, тревога матери, куда более страшная, чем тревога королевы: ее сын исчез. Что сделали с дофином? Его похитили? Его задушили?

Все бросились на поиски ребенка и вскоре нашли его: он спал в своей кровати, куда его отнесли.

Настал черед телохранителей.

Барнав хотел до конца остаться верным своим обещаниям; он призвал к себе национальных гвардейцев и приказал им скрестить штыки над головой этих несчастных, которые едва не были разорваны в клочья, настолько страшным было ожесточение толпы, но в итоге отделались лишь несколькими легкими ранениями.

По возвращении королевы во дворец ее ожидало там утешение, на которое она не рассчитывала. Она застала у ворот Тюильри пять или шесть своих горничных: часовой отказался впускать их во дворец, а рыночные торговки осыпали их оскорблениями.

Одна из этих горничных, сестра г-жи де Кампан, потребовала тишины.

Все замолчали.

— Послушайте, — сказала она, — я нахожусь при королеве с пятнадцати лет; она наградила меня приданым и выдала замуж; я служила ей, когда она была всемогущей и богатой, так неужели я должна покинуть ее теперь, когда она в беде?

— Она права! — закричали торговки. — Это ее хозяйка, и ей не следует ее покидать!

В итоге ворота были силой открыты, и горничные королевы, впущенные во дворец, смогли встретить ее по прибытии.

Жизнь короля и жизнь его семьи оказались на время спасены, что выглядело чудом, настолько страшной была ненависть против них.

Ненависть и в самом деле должна была быть огромной, если некий журналист решается написать заметку следующего рода:

«Некоторые добрые патриоты, в ком любовь к свободе не угасила чувства сострадательности, похоже, обеспокоены душевным и физическим состоянием Людовика XVI и его семьи после столь злополучной поездки в Сент-Мену.

Пусть они успокоятся! Наш бывший, вернувшись в субботу вечером в свои покои, чувствовал себя ничуть не хуже, чем по возвращении с утомительной и почти бесплодной охоты. За ужином, как обычно, он умял цыпленка, а на другой день, отобедав, играл со своим сыном.

Что же касается маменьки, то по приезде она приняла ванну, и первым ее распоряжением было подать ей другие туфли, ибо те, в которых она путешествовала, протерлись до дыр — иона старательно продемонстрировала их; она весьма вольно вела себя с офицерами, приставленными для ее личной охраны, сочтя нелепым и неприличным видеть себя принужденной оставлять отворенными двери своей ванной комнаты и спальни».[9]

Вы только взгляните на это чудовище, имеющее низость играть со своим сыном!

Взгляните на эту сибаритку, принимающую ванну после пяти дней, проведенных в карете, и трех ночей, проведенных на постоялых дворах!

Взгляните на эту мотовку, требующую новые туфли, потому что те, в каких она путешествовала, протерлись до дыр!

Наконец, взгляните на эту Мессалину, которая вольно ведет себя с офицерами, приставленными для ее личной охраны, и считает непристойным и нелепым видеть себя принужденной оставлять отворенными двери своей ванной комнаты и спальни!

В античности тоже были свои общественные оскорбители, но она набирала их среди рабов, полагая, что свободные люди никогда не дадут согласия заниматься столь постыдным ремеслом.

Судя по этой заметке, было понятно, что бедняга Лустало умер.

Двадцать седьмого и двадцать восьмого июня Национальное собрание издает следующие указы:

«Отряд королевских телохранителей расформировывается.

Королю придается охрана, которая, находясь под начальством главнокомандующего парижской национальной гвардией, будет обеспечивать безопасность короля и его личную неприкосновенность.

Королеве будет предоставлена отдельная охрана.

Будет обнародовано сообщение о событиях 21 июня; Национальное собрание выберет из своих рядов трех комиссаров, чтобы заслушать показания короля и королевы».

Этими тремя комиссарами становятся г-н Тронше, г-н д'Андре и г-н Дюпор.

Право короля утверждать и одобрять законы, равно как все его законодательные и исполнительные обязанности приостанавливаются.

И, наконец, министрам позволяется по-прежнему отправлять — каждому в своем ведомстве и под свою ответственность — обязанности исполнительной власти.

Одиннадцатого июля, словно для того, чтобы провести торжество под стать погребению монархии, был устроен апофеоз Вольтера.

XVII

Барнав и Мирабо. — Печальные предчувствия королевы. — Избиение младенцев. — Портрет. — Удар грома. — Свеча. — Национальные гвардейцы. — Принцесса де Ламбаль. — Кольцо, обвитое прядью волос. — Череда схваток. — «Долой монархию!» — Бриссо присваивает себе право вето. — Петиция. — Национальное собрание становится непопулярным. — Якобинцы. — Приостановка исполнительной власти. — 17 июля. — Парикмахеры. — Леонар. — Подполье алтаря Отечества. — Два негодяя. — Бочонок с водой. — Страшные последствия непристойной шалости. — Дюпор. — Марсово поле. — Карлик Верьер. — Фурнье Американец. — Адъютант ранен. — В Лафайета стреляют. — Робер. — Баррикада захвачена. — Господа Жан Жак Леру, Рено и Арди, муниципальные чиновники, на поле Федерации.

Приведенная нами выдержка из газеты Прюдома показывает, на каком подъеме находился тогда демократический дух во Франции.

Им были затронуты даже сердце и ум королевы; на какое-то время она впала в сомнение.

Правда, в определенной степени поспособствовал этому сомнению Барнав.

Несчастная королева, хотя она и являлась дочерью цезарей и супругой Бурбона, была прежде всего женщиной; именно это ее погубило и именно это станет ее оправданием.

Увидевшись в первый раз после своего возвращения с г-жой Кампан, она торопится сказать ей:

— Я извиняю Барнава; присущее ему чувство гордости, которое я не могу порицать, заставляет его одобрять все, что сглаживает дорогу к почестям и славе для представителей сословия, в каком он был рожден. Нет прощения дворянам, сломя голову бросившимся в революцию; но если власть вернется к нам, то прощение Барнаву заранее начертано в наших сердцах.

Так что Барнав добился успеха, и если в уважении со стороны Национального собрания он не продвигается так далеко, как Мирабо, то в уважении со стороны королевы он идет дальше его.

Одно возместит другое.

К тому же у него есть основательный повод гордиться собой.

Мирабо продался за деньги.

Барнав отдался даром.

Вот почему Мирабо виделся с королевой всего лишь один раз; он же, Барнав, будет видеться с ней часто, это решено. Остается отыскать средства для этого, вот и все.

Однако причиной столь сильного воздействия на королеву, что надменная дочь Марии Терезии на какую-то минуту готова была простить Барнаву то, что чувство гордости, которое она не могла порицать, заставляет его одобрять все, что сглаживает дорогу к почестям, являются, возможно, предчувствия роковой судьбы, охватившие ее с самого рождения, сопровождавшие ее во Францию, а теперь заставлявшие ее дрожать от страха в Тюильри и не покидавшие ее вплоть до самой смерти.

Пребывая в счастье, она могла не обращать на них внимания или пренебрегать ими; когда же она впадает в несчастье, они начинают страшить ее.

Она помнила, что родилась 2 ноября 1755 года, в день землетрясения в Лиссабоне.

Она помнила, что в доме, где ей довелось остановиться на ее первый ночлег по приезде во Францию, стены спальни были затянуты обоями со сценами евангельского рассказа об избиении младенцев.

Она помнила, что г-жа Лебрен, создавая ее первый портрет, придала ей ту же самую позу, в какой некогда была изображена Генриетта Английская, жена Карла I.

Она помнила, что, вступив на первую ступень Мраморного двора Версаля, вздрогнула от такого сильного удара грома, что г-н де Ришелье, сопровождавший ее, покачал головой и произнес:

— Плохое предзнаменование!

Наконец, она помнила, что за несколько дней до бегства 21 июня, когда она сидела за своим туалетным столиком, освещенным четырьмя свечами, сама собой погасла первая свеча, затем вторая, а затем и третья.

И тогда, словно для того, чтобы успокоить себя, она вслух сказала:

— Меня не тревожит то, что случилось с этими тремя первыми свечами, но если погаснет и четвертая свеча — горе мне!

Четвертая свеча погасла в свой черед.

Она была крайне несчастна во дворце Тюильри, где национальные гвардейцы, страшась своей ответственности, не спускали с нее глаз; где ей приходилось держать открытыми двери своей ванной комнаты и спальни; где однажды, когда она задернула занавески своей кровати, национальный гвардеец открыл их, опасаясь, как бы ей не удалось бежать через альков; где, наконец, как-то раз, когда король явился к ней в ночной час, причем не как к королеве, а как к жене и попытался затворить за собой дверь, часовой трижды открывал ее со словами:

— Затворяйте ее сколько вам угодно, но я буду открывать ее каждый раз, когда вы ее затворите.

Она была крайне несчастна, и, тем не менее, ей предстояло стать еще несчастнее.

По счастью, королева вновь обрела подругу, принцессу де Ламбаль, по отношению к которой она была столь неблагодарна. Бедняжка савоярка, испытывавшая огромную потребность любить и не имевшая возможности любить своего мужа, простила королеве все обиды. Увидев, что прекрасные белокурые волосы Марии Антуанетты поседели, она заплакала.

Королева отрезала прядь своих волос и, обвив ими кольцо, на котором были выгравированы слова «Поседели от горя!», подарила его принцессе.

Однако какое-то время, видя монархические настроения Национального собрания, королева еще питала надежду.

Королева полагалась на них, не подчиняя свои расчеты, а точнее сказать, свои упования неминуемой логике событий и роковому ходу вещей.

Вначале завязалась схватка между Национальным собранием и королевским двором.

В ней одержало победу Национальное собрание.

Затем завязалась схватка между конституционалистами и аристократами.

В ней одержали победу конституционалисты.

И вот теперь должна была завязаться схватка конституционалистов с республиканцами.

С республиканцами, которые только начали появляться во Франции, но, напоминая собой новорожденного Геркулеса в колыбели, в своих первых и еще слабых криках выдвинули грозный принцип: «Долой монархию!»

Это было примерно то, что Петион высказывал непосредственно в карете короля.

Три комиссара, назначенные Национальным собранием допросить Людовика XVI, заявили от имени семи комитетов, что нет никаких оснований подвергать Людовика XVI суду или отрешать его от власти, и вопрос этот даже не обсуждался.

Национальное собрание согласилось с их выводами, однако Якобинский клуб отказался одобрить решение Национального собрания.

Право вето было отнято у короля; теперь это право присвоил себе Бриссо, создатель «Французского патриота».

Бриссо сочинил петицию, в которой он от имени народа оспорил компетенцию Национального собрания и призвал к верховной власти народа, полагая Людовика XVI низложенным вследствие его попытки бегства и требуя принять меры по его замещению.

Было объявлено, что 17 июля эту петицию положат на алтарь Отечества, стоящий на Марсовом поле, и там каждый будет волен подписать ее.

Во всем этом не было ничего, кроме логики, и почти не имелось ничего незаконного.

Однако готовившаяся сходка не устраивала Национальное собрание.

Сущность любого Национального собрания состоит, как правило, в том, чтобы всегда полагать себя тем же, чем оно было в момент своего избрания, не идти в ногу с событиями и при этом считать себя на одной с ними высоте, не сопутствовать народу и при этом притязать на то, что оно по-прежнему представляет народ.

Национальное собрание сделалось крайне непопулярным; на протяжении нескольких последних дней оно уже не питало никаких иллюзий на этот счет, однако было уже слишком поздно для того, чтобы идти другим путем. К тому же оно шло намеченным путем потому, что считало его правильным.

Однако злосчастному событию на Марсовом поле предстояло причинить Национальному собранию страшное беспокойство. Чтобы придать своим действиям законность, несколько якобинцев, полагавших, что столь резкое предложение — никоим образом не признавать Людовика XVI королем — непременно повлечет за собой бурю, отправились в Ратушу за разрешением на проведение этой сходки и прихватили по дороге Камиля Демулена; однако в Ратуше не оказалось никого, кроме первого синдика. Впоследствии якобинцы утверждали, что они получили от него разрешение подписывать петицию, а он утверждал, что такого разрешения не давал.

Между тем, поскольку в этой сомнительной ситуации республиканцы наверняка стали бы действовать, вместо того чтобы воздерживаться от каких бы то ни было шагов, нельзя было терять ни минуты.

И потому в девять часов вечера Национальное собрание приняло решение — напомним, что ранее Национальное собрание временно отстранило короля от исполнительной власти — так вот, в девять часов вечера Национальное решение приняло решение, что приостановка исполнительной власти продлится до тех пор, пока конституционный акт не будет представлен королю и одобрен им.

Король, стало быть, по-прежнему оставался королем, поскольку приостановка его власти должна была прекратиться в тот момент, когда он подпишет конституционный акт.

Так что это был всего лишь вопрос времени.

Те, кто после принятия этого указа подписал бы петицию за то, чтобы никоим образом не признавать Людовика XVI королем, стали бы, в соответствии с данным указом, бунтовщиками и возмутителями общественного спокойствия.

И, дабы всем было известно о положении, в которое ставил их принятый указ, было решено, что его обнародуют на другой день, 17 июля, ровно в восемь часов утра, развешав по всему городу и огласив на всех перекрестках.

Непристойная шалость, подобная которой, возможно, никогда не предшествовала ни одной зловещей дате в прошлом, превратила день 17 июля в один из самых кровавых дней Революции; правда, он стал бы таким, по всей вероятности, и без этого.

Вникнем в подробности; какими бы ничтожными они ни были сами по себе, их сделали важными те события, какие из них воспоследовали.

Одной из ремесленных корпораций, более всего пострадавших от Революции, была корпорация парикмахеров; в годы властвования королевских фавориток, таких, как г-жа де Помпадур и г-жа дю Барри, и даже в царствование Марии Антуанетты парикмахеры были значительной силой. Они имели аристократию, привилегии и носили шпагу.

Правда, эта шпага чаще всего была лишь одной видимостью: клинок у нее был деревянный или же клинка не было вовсе, и эфес крепился прямо к ножнам.

Леонар, парикмахер королевы, снискал подлинную значимость: именно ему королева доверила свои бриллианты во время бегства в Варенн; он оставил мемуары, ни дать ни взять, словно Сен-Симон и г-н де Безенваль.

Однако с некоторых пор дела в корпорации парикмахеров шли все хуже и хуже. Общество двигалось к пугающей простоте, и как раз в это время Тальма́ нанес почтенной корпорации последний удар, сыграв роль Тита, которая дала имя короткой стрижке, тотчас же вошедшей в моду.

Так что самыми жестокими врагами нового режима, то есть режима революционного, были, несомненно, парикмахеры.

Но это еще не все: часто встречаясь с высшей аристократией, целыми часами держа в своих руках головки самых красивых придворных дам, беседуя с причесывающимися у него щеголями о любовных интрижках, которым весьма способствовал взмах гребня, сделанный особым образом, парикмахер и сам становился развратником.

И вот случилось так, что в субботу вечером некий парикмахер, полагавший, что на другой день у него нет никаких важных дел, надумал, дабы приятным образом занять свой досуг, обосноваться под алтарем Отечества.

Поскольку это происходило в ту эпоху, когда Олимпия де Гуж начала провозглашать права женщин, многие хорошенькие патриотки должны были прийти вместе со своими братьями, мужьями или любовниками к алтарю Отечества, чтобы подписать на нем петицию. Благодаря бураву, с помощью которого он намеревался просверлить дыры в настиле алтаря, наш наблюдатель должен был достичь своей цели и получить возможность разглядывать если и не личики хорошеньких патриоток, то, по крайней мере, кое-что другое.

Но, не будучи эгоистом, он пожелал, чтобы кто-нибудь еще воспользовался его задумкой и поучаствовал в его развлечении.

Составить ему компанию он предложил одному старику-инвалиду, который входил в число его друзей и настроения и нравы которого он хорошо знал. Инвалид предложение одобрил, однако он был человек предусмотрительный, придерживавшийся мнения, что с гляденья сыт не будешь, и потому со своей стороны предложил прихватить с собой съестные припасы: две бутылки вина и бочонок с водой.

Предложение это, само собой разумеется, было принято.

Они отправляются в путь за полчаса до рассвета, поднимают одну из досок настила, забираются под алтарь Отечества, ловко прилаживают доску на прежнее место и принимаются за работу.

К несчастью для наших шутников, праздник привлек не только их. С самого рассвета на Марсовом поле царило оживление. Со всех сторон туда начали стекаться торговцы пирожками и лимонадом, надеявшиеся, что патриотизм вызовет голод и жажду у тех, кто придет подписывать петицию. Какая-то торговка, которой наскучило прогуливаться по насыпной площадке, поднялась на алтарь Отечества, чтобы рассмотреть картину, изображавшую триумф Вольтера; внезапно она ощущает, как в подметку ее башмака впивается какой-то инструмент; она поднимает крик, зовет на помощь и настаивает, что под алтарем Отечества находятся злоумышленники; какой-то подмастерье бежит к Гро-Кайу на поиски гвардейцев, однако гвардейцы не двигаются с места; ничего не добившись от солдат, он возвращается с мастеровыми, прихватившими с собой инструменты. Они вскрывают настил алтаря Отечества и обнаруживают под ним двух наших негодяев, которые притворяются спящими.

Их вытаскивают из укрытия; как ни крепок их сон, им приходится пробудиться, объяснить свое присутствие под алтарем и оправдать свои намерения.

Они во всем признаются и говорят правду, но такая правда оскорбляет стыдливость дам из Гро-Кайу; по большей части это прачки, привыкшие орудовать вальками, и бьют они крепко; шалость эту они воспринимают серьезно. Тем временем какой-то любопытный, который в свой черед пробирается под алтарь Отечества, чтобы осмотреть его подполье, обнаруживает там бочонок с водой; он кричит, что это бочка с порохом и что злоумышленники намеревались разжечь там огонь и взорвать алтарь Отечества вместе с находящимися на нем патриотами; парикмахер и инвалид кричат изо всех сил, что в бочонке вода, а не порох. Было бы вполне естественно вышибить на глазах у всех днище бочонка и затем действовать в соответствии с тем, что он содержит; однако все сочли, что намного проще убить обоих несчастных, отрезать им головы и разгуливать с этими головами, нацепив их на пики.

События эти происходили в то самое время, когда с великой торжественностью оглашали указ Национальной ассамблеи, сохранявший короля на вершине исполнительной власти.

Национальная ассамблея была крайне заинтересована в том, чтобы устроить государственный переворот, направленный против якобинцев; поэтому, едва только ей стало известно об убийстве парикмахера и инвалида, она, раз уж ей как нельзя лучше поспособствовал случай, в свой черед помогает случаю.

— Господа, — заявляет председатель Национального собрания, — минуту назад нас заверили, что на Марсовом поле только что погибли два гражданина, два честных гражданина, погибли за то, что призвали взбунтовавшуюся толпу придерживаться закона; их немедленно повесили.

Этим председателем был Дюпор.

Дюпор, один из первых якобинцев, которого обогнали к этому времени другие якобинцы — Робеспьер, Бриссо, Сантер.

Реньо де Сен-Жан-д’Анжели подтверждает это известие и добавляет к нему подробности.

— Это были два национальных гвардейца, которые настаивали на исполнении закона, — говорит он. — Я требую введения закона военного времени; Национальному собранию следует объявить виновными в преступлении против нации тех, кто будет личными или коллективными писаниями побуждать народ к сопротивлению!

Под впечатлением этого ложного известия Национальное собрание тотчас же постановляет, что господин председатель и господин мэр, то есть Дюпор и Байи, должны удостовериться в правдивости фактов, дабы принять строгие меры, если будет установлено, что события происходили именно так.

Правдивость фактов не может быть удостоверена, ибо события происходили иначе, однако строгие меры приняты будут.

Робеспьер был в это время в Национальном собрании; он выходит оттуда и мчится предупредить якобинцев о том, что против них затевается. В Якобинском клубе он застает не более тридцати человек. На Марсово поле отправляют Сантера, с тем чтобы он забрал петицию.

Около полудня народ начинает приходить на Марсово поле; примерно в это же время туда является г-жа Ролан; люди застают там сильные военные отряды, вооруженные пушками; эти отряды и эти пушки находятся там в связи с утренними убийствами.

Поскольку вновь прибывшие не имели никакого отношения к убийцам из Гро-Кайу, их не тревожили ни эти пушки, ни эти отряды, которые, впрочем, около полудня, не зная, что им там делать, удалились, в то время как возле алтаря Отечества оставалось не более трехсот человек.

В числе этих трехсот человек оказались Робер и его жена, мадемуазель де Керальо (мы поговорим о ней, когда будем проводить обзор знаменитых женщин эпохи Революции); Брюн, будущий генерал, а в ту пору типографский рабочий; Эбер, Шометт и Вебер, камердинер королевы.

Несомненно, это Мария Антуанетта послала туда его, своего доверенного человека, чтобы получить от него отчет о том, что там будет происходить. Ей это было важно, для нее это был вопрос жизни или смерти.

Кроме того, там бесцельно бродили те страшные люди, те незнакомцы со зловещими лицами, которых можно увидеть лишь в дни революции и имена которых внезапно становятся известны, когда совершается какое-нибудь побоище.

Там находится карлик, исчезнувший после событий 6 октября, горбатый гном, который затем вернется в недра земли и которого накануне видели вышедшим оттуда: словно фантастическое видение, он верхом на коне проехал через весь Париж.

Этого карлика все уже знают: его зовут Верьер.

Там находится также Фурнье, прозванный Американцем, но не потому, что он родился по другую сторону океана (он родом из Оверни), а потому, что он был надсмотрщиком над неграми в Сан-Доминго, потом негоциантом, потом виноторговцем; к этому дню он разорен; он ходатайствует, составляет прошения, требует, однако Национальное собрание возвращает ему эти прошения, и, пребывая в болезненном и голодном раздражении, он убивает.

В этот день при нем на всякий случай оружие, и он не замедлит воспользоваться им.

В полдень по приказу Национального собрания, переданному Лафайету, прибывают первые отряды, которыми командует один из его адъютантов. Который из них? Его имя никто не называет. У Лафайета всегда столько адъютантов, что в них путаются.

Внезапно со стороны насыпи раздается выстрел, и адъютант получает ранение.

Спустя четверть часа прибывает Лафайет; он в свой черед пересекает Гро-Кайу. Под его начальством две или три сотни солдат и несколько пушек. Он застает упомянутых мною мерзавцев за возведением баррикады, атакует ее вместе со своими солдатами и разрушает. Сквозь колеса повозки Фурнье в упор стреляет в Лафайета, но ружье дает осечку.

В то же мгновение Фурнье хватают, однако Лафайет отпускает его. Если бы Лафайет немедленно расстрелял его, он оказал бы этим большую услугу человечеству.

Затем он направляется к алтарю Отечества.

Как раз в это время посланец якобинцев заявил патриотам, что петиция, оглашенная накануне, не может быть подписана; что, когда эта петиция составлялась, все предполагали, что Национальное собрание еще не вынесло постановления о судьбе короля, и что теперь, поскольку Национальное собрание на своем вечернем субботнем заседании приняло решение о его невиновности и неприкосновенности, якобинцы намереваются составить новую редакцию петиции, которая и будет представлена для подписания.

И тогда Робер предлагает составить новую редакцию петиции немедленно и тотчас же подписать ее на алтаре Отечества.

Предложение единодушно, под одобрительные возгласы принимают. Именно этой редакцией петиции все занимаются в то время, когда Лафайет захватывает с бою баррикаду, а заканчивают составлять новую редакцию в ту минуту, когда Лафайет приходит и убеждается, что у алтаря Отечества царит полное спокойствие.

Все подписывают петицию, и никогда еще столь важное дело не совершалось в более спокойной обстановке. Эта петиция, вместе со всеми собранными подписями, хранится в архиве департамента Сены.

Прюдом приводит ее полностью в своем рассказе о событиях того дня. Мишле полагает, что она была написана Робером, чье имя стоит под ней, а продиктована его женой.

Между тем, хотя ружье Фурнье Американца дало осечку, звук его выстрела наделал много шуму в Национальном собрании.

Председатель Национального собрания спешно отправляет в Ратушу посланца с сообщением, что на поле Федерации происходит побоище.

Мэр решает послать на Марсово поле трех муниципальных чиновников с многочисленным эскортом из национальных гвардейцев, чтобы уговорить собравшиеся там толпы разойтись.

Этими тремя городскими чиновниками были господа Жан Жак Леру, Реньо и Арди.

Было два часа пополудни, когда они прибыли на Марсово поле.

XVIII

Краткая речь муниципальных чиновников. — Двенадцать уполномоченных. — Кавалер ордена Святого Людовика. — Байи. — Красный флаг. — «На Марсово поле!» — Петицию продолжают подписывать. — Живая пирамида. — Барабанный бой. — Двенадцать тысяч кавалеров ордена Святого Людовика. — Ружейный выстрел. — Драгунский полк. — Третий залп. — Канониры. — Безмерная скорбь. — Господин Прован. — Твердость королевы. — Малодушие якобинцев. — Госпожа Ролан. — Робеспьер.

Те, кто ставит свою подпись под петицией, с высоты алтаря Отечества, господствующего над Марсовым полем, видят довольно многочисленную процессию и посылают навстречу ей депутацию.

Муниципальные чиновники втроем направляются прямо к алтарю; однако они видят не растерянную и возбужденную толпу, а добропорядочных граждан, чинно подходящих к нему вместе со своими женам и детьми. Граждане эти принадлежат преимущественно к верхушке буржуазии; тихо, без всякого шума, они ставят свою подпись, но не на самой петиции, а на отдельных листах бумаги. Таких листов сохранилось пятьдесят, и все они испещрены подписями. Представители муниципалитета просят ознакомить их с петицией, и им читают ее вслух.

— Господа, — говорят они после этого чтения, — мы очень рады, что узнали ваши намерения; нам сказали, что здесь происходят беспорядки, но это была ошибка; петиция носит такой характер, как если бы мы составили ее сами; мы подписали бы ее, если бы не были облечены сейчас официальными полномочиями. Мы дадим отчет о том, что здесь увидели, расскажем о спокойствии, царящем на Марсовом поле, и мало того что не будем препятствовать подписанию вашей петиции, но и окажем вам помощь силами правопорядка, если кто-нибудь попытается потревожить вас; если же вы сомневаетесь в наших намерениях, мы готовы остаться у вас в качестве заложников до тех пор, пока не будут поставлены все подписи.

Разве можно не доверять подобным людям! И потому с ними не только обращаются по-братски, но и дают им поручение.

Дело в том, что двое граждан были арестованы по время стычки, вспыхнувшей между ними и адъютантом Лафайета; собравшиеся растолковывают муниципальным чиновникам, что задержанные совершенно невиновны в том, в чем их обвиняют, сто человек ручаются за них, и потому они должны быть отпущены на свободу.

— Ну что ж, — отвечают муниципальные чиновники, — назначьте уполномоченных, они пойдут вместе с нами в Ратушу, и справедливость будет восстановлена.

Назначают двенадцать уполномоченных, и вместе с муниципальными чиновниками они отправляются в Ратушу.

Но это еще не все: уходя, чиновники обещают, что войска будут отведены; и в самом деле, они выполняют свое обещание, и Марсово поле во второй раз становится свободным от войск.

Национальное собрание узнает обо всех этих событиях по мере того, как они происходят. Однако это совсем не то, что ему нужно. К концу дня под петицией поставят подпись пятьдесят тысяч человек, и станет очевидно, что его умонастроение расходится с умонастроением народа. Депутаты посылают Байи одно письмо за другим.

Совершенно необходимо, чтобы те, кто подписывает петицию на Марсовом поле, могли считаться мятежниками; но главное, необходимо, чтобы сама эта петиция куда-нибудь исчезла.

Вот почему, придя вместе с тремя муниципальными чиновниками к Ратуше, уполномоченные с Марсова поля застают ее окруженной целым лесом штыков.

Трое муниципальных чиновников просят уполномоченных подождать несколько минут и входят в Ратушу, однако больше не появляются.

В этот момент из дверей Ратуши выходят члены муниципалитета в полном составе. И тогда один из уполномоченных, кавалер ордена Святого Людовика, носивший свой орденский крест с трехцветной лентой вместо положенной красной, обращается к Байи и излагает ему цель своей миссии.

Байи смертельно бледен; ему присуще умение безошибочно отличать справедливость от несправедливости, и он понимает, что его втянули в скверное дело.

Тем не менее он держится твердо.

— Господа, — заявляет он, — да, вы обещали свободу арестованным; но у меня нет времени разбираться со всеми этими обещаниями. Я иду на поле Федерации, чтобы навести там порядок.

— Навести там порядок?! — восклицает кавалер ордена Святого Людовика. — Но на Марсовом поле все спокойно, куда спокойнее, чем здесь.

Его прерывает один из членов муниципалитета.

— А что это у вас за крест? — говорит он ему. — И объясните, сделайте одолжение, к какому ордену относится лента, на которой он висит.

— Этот крест, сударь, — отвечает офицер, — крест ордена Святого Людовика. Что же касается ленты, на которой он висит, то это трехцветная лента; меня украсили этим крестом, а я украсил его лентой национальных цветов. Если вы сомневаетесь в моем праве носить этот крест, обратитесь к исполнительной власти, и вы поймете, заслужил ли я это право.

— Довольно, — прервал их диалог Байи, — я знаю этого господина, это честный гражданин, и потому я прошу его, равно как и тех, кто его сопровождает, удалиться.

Тем временем к Байи пробивается капитан одного из отрядов батальона Бон-Нувель.

— Господин мэр, — кричит он, — не верьте тому, что вам скажут о мнимом спокойствии на Марсовом поле: Марсово поле заполнено бандитами!

— Ну вот, господа, вы же сами видите, — говорит мэр, обращаясь к уполномоченным.

Затем, повернувшись к тем, кто его сопровождает, он произносит:

— Идемте!

Уполномоченных оттесняют к Ратуше, в одном из окон которой они видят развевающийся красный флаг — сигнал, дающий горожанам знать, что они находятся под действием закона военного времени.

В эту минуту из Национального собрания поступает последнее сообщение, и в толпах на Гревской площади распространяется известие о том, что на Марсовом поле собрались пятьдесят тысяч бандитов и они намереваются идти на Национальное собрание.

И тогда все находившиеся на Гревской площади солдаты наемной гвардии, то есть люди, преданные Байи и Лафайету, неистовыми воплями приветствуют красный флаг и кричат:

— На Марсово поле! На Марсово поле!

И уже не Байи, несчастный астроном, кабинетный ученый, руководит всей этой вооруженной людской толпой, это она тянет его за собой; в день взятия Бастилии, в день, когда его назначили мэром, когда Юлен, тот самый, кто командует сегодня наемной гвардией, сопровождал его в собор Парижской Богоматери, он в первый раз с мрачным предчувствием произнес:

— Не похож ли я на пленника, которого ведут на казнь?

На этот раз сходство было еще более разительным.

На этот раз его действительно вели на казнь, и день 17 июля станет его концом.

— Этот день будет подсыпать вам медленный яд до последнего дня вашей жизни, — сказал ему назавтра один из журналистов того времени.

Между тем, в ожидании возвращения уполномоченных, на Марсовом поле продолжают подписывать петицию; но, по мере того как день подходит к концу, желающих сделать это становится все больше; это уже не триста человек и не тысяча, это двадцать тысяч человек, которые прогуливаются по Марсову полю и наперегонки ставят свою подпись, обступив с четырех сторон алтарь Отечества, в то время как вокруг него все водят хороводы и поют.

У этих песен и этих танцев нет недостатка ни в слушателях, ни в зрителях.

Четыре угла алтаря Отечества представляли собой четыре огромные глыбы, связанные между собой лестницами, настолько широкими, что четыре батальона могли бы одновременно подняться наверх, каждый с одной из его сторон.

Все эти лестницы были заполнены любопытными, которым каждая ступень обеспечивала от сорока до пятидесяти сидячих мест.

Так что издалека алтарь Отечества напоминал одушевленную гору, живую пирамиду, мирную Вавилонскую башню.

Внезапно раздается барабанный бой; это национальные гвардейцы из Сент-Антуанского предместья и Маре вступают на Марсово поле через Гро-Кайу и строятся в ряд напротив холмов Шайо, имея за спиной здание Военной школы.

Им придан батальон наемной гвардии. И в самом деле, национальные гвардейцы из Сент-Антуанского предместья и Маре не очень надежны — с точки зрения Лафайета и Байи, разумеется.

Почти одновременно на Марсово поле вступает вся наемная гвардия целиком; она направляется к его центру и выстраивается в двухстах шагах от алтаря Отечества.

В наемной гвардии обращает на себя внимание одно обстоятельство: офицеров в ней больше, чем солдат.

Офицеры эти почти все дворяне или кавалеры ордена Святого Людовика.

«В Париже находятся двенадцать тысяч кавалеров ордена Святого Людовика», — говорит одна из газет.

«За два года в кавалеры ордена Святого Людовика произвели тридцать тысяч человек», — говорит другая.

Как всегда, это преувеличение; будем считать, что их было вдвое меньше, как это делал г-н де Лонгвиль в отношении любовников своей жены.

Третий отряд вступил на Марсово поле, перейдя деревянный мост, располагавшийся там, где теперь находится Йенский мост; этот отряд сопровождал мэра и нес красный флаг.

Поскольку закон требует, чтобы применению силы предшествовало предупреждение, Байи делает шаг вперед; однако при первых же произнесенных им словах уличные мальчишки обрушивают на него град камней и одновременно раздается ружейный выстрел, который ранит драгуна, стоящего в десяти шагах от Байи.

Кто произвел этот выстрел? Несомненно, Фурнье Американец; на этот раз его ружье не дало осечки.

На этот ружейный выстрел национальная гвардия отвечает залпом холостыми патронами, который никого не убивает и не ранит.

Несмотря на этот залп, никто не тронулся с места: положенные три предупреждения еще не были сделаны. Тех, кто сидел на ступенях алтаря Отечества, в особенности ничуть не озаботил прозвучавший залп, и они ждали дальнейшего развития событий.

В этот момент на Марсово поле хлынула кавалерия: драгунский полк — а драгуны были рьяными роялистами — так вот, драгунский полк вскачь бросился в атаку, выставив вперед обнаженные сабли.

Тотчас же вся собравшаяся на поле толпа закрутилась на месте, словно облако пыли. Со всех сторон находились войска: не зная, куда бежать, толпа ринулась к алтарю Отечества.

Люди воспринимали этот алтарь как неприкосновенное убежище, еще более священное, чем алтарь богов во времена античности и алтарь Божий в средние века.

Всего за три дня до этого там служили мессу.

Раздался второй залп, но, как и при первом залпе, никто не упал.

Внезапно прозвучал третий залп; его произвела наемная гвардия. В то же мгновение слышится ужасающий крик, сложившийся из десяти тысяч людских криков; все, кто был у алтаря Отечества, срываются с места, словно стая птиц; однако тридцать или сорок мертвых тел остаются лежать у алтаря, в то время как остальные люди пытаются бежать — кто быстро, кто медленно, в зависимости от тяжести полученных им ранений, в зависимости от оставшихся у него сил.

Нет ничего более заразительного, чем шум, пламя и дым; канониры, видя, что происходит, и, несомненно, не понимая, что они делают, подносят фитили к пушкам и стреляют картечью в середину этой обезумевшей от ужаса толпы.

Лафайет, пытаясь остановить их, верхом на коне бросается к жерлам пушек.

Большинство беглецов так и не успели увидеть ни явившихся на Марсово поле членов муниципалитета, ни принесенного ими красного флага.

Все мы были свидетелями памятных событий 23 февраля; так вот, во многом они походили на то, что произошло тогда на Марсовом поле, будучи столь же неожиданными, столь же смертоносными и столь же страшными.

Однако итог их был совсем другой.

В обоих случаях были убиты тридцать или сорок граждан; однако в феврале, вместо того чтобы укрепить монархическую партию, этот расстрел убил ее.

Июльская монархия поскользнулась на крови, пролитой на бульваре Капуцинок.

Кто приказал стрелять пулями? Этого так никто никогда и не узнал; приказ этот не прозвучал ни из уст Лафайета, ни из уст Байи, хотя только они имели право отдать его: один как главнокомандующий национальной гвардией, другой — как мэр.

Всеобщая скорбь была безмерной; в течение трех дней настоящий саван покрывал Париж.

Национальный гвардеец из батальона Сен-Никола, г-н Прован, пустил себе пулю в лоб, сказав: «Я поклялся умереть свободным; свобода погибла, и я умираю!»

Страшный расстрел эхом отдался во всех сердцах, но самым угрожающим образом это эхо прозвучало в Тюильри и в Якобинском клубе.

Королева едва не упала в обморок; она ощутила удар, исходивший от ее друзей; уже давно они подталкивали ее к пропасти.

Тем не менее она не сделала ничего, недостойного ее.

Якобинцы проявили меньше твердости, чем королева: они отреклись от приписываемых им печатных брошюр, назвав их лживыми и подложными, и заявили, что снова клянутся в верности конституции и послушанию указам Национального собрания.

Впрочем, им было чего опасаться: через час после расстрела на Марсовом поле, возвращаясь по улице Сент-Оноре, наемная гвардия остановилась перед монастырем, где они проводили свои заседания, и начала выкрикивать угрозы в их адрес.

— Пусть только нам дадут приказ, — вопили они, — и мы пушками распотрошим это логово!

Внутри монастыря все это слышали; там царила жгучая тревога, и один из якобинцев был настолько испуган, что попытался бежать через галерею, предназначенную для женщин.

Там находилась г-жа Ролан; услышав ее голос, он устыдился своей трусости и спустился в зал заседаний.

Тем не менее все эти угрозы не получили никакого продолжения; ворота монастыря были закрыты, чтобы помешать войти в него тем, кто находился снаружи, но те, кто находился внутри, могли беспрепятственно выйти из него.

Там был и Робеспьер; он вышел оттуда вместе с другими; однако ему угрожала более сильная опасность, чем другим, ибо его уже называли вождем якобинцев.

XIX

«Да здравствует Робеспьер!» — Опасный друг. — Столяр Дюпле. — Руаю и Сюло. — Государственный переворот не приносит пользы. — Якобинцы. — Робеспьер на трибуне. — Намеки в его речах. — Барнав. — Королева. — Завершение работы Учредительного собрания. — Конституция принята 13 сентября. — Король в Учредительном собрании. — Его возвращение с заседания. — Сцены в покоях Тюильри. — Временные залы заседаний. — Статьи конституции. — Присяга. — Законодательное собрание. — Итоги работы Учредительного собрания.

Вместо того чтобы направиться к Маре, где он жил, Робеспьер двинулся к предместью Сент-Оноре, где жил Петион; несомненно, он намеревался попросить у Петиона приюта, однако на улице его узнали.

— Да здравствует Робеспьер! — кричали кучки людей.

Разумеется, в эту минуту Робеспьер мало дорожил тем восторгом, какой он вызывал, и удовольствовался бы меньшей популярностью, однако ему приходилось сносить любовь, которую питал к нему народ.

Какой-то человек крикнул:

— Если Франции непременно нужен король, то почему бы не сделать им Робеспьера, ведь он не хуже любого другого?!

Если бы Робеспьеру встретились еще два или три подобных друга, он не добрался бы даже до ворот Сент-Оноре.

К счастью, рядом оказалась открытой мастерская какого-то столяра, а сам столяр стоял на ее пороге; это был рьяный патриот; как ни велика была опасность, которой он подвергался, спасая Робеспьера, столяр решил рискнуть; он схватил его за руку и потянул в свой дом.

— Ну вот, госпожа Дюпле, — произнес он, обращаясь к своей жене, — я доверяю его тебе, позаботься о нем хорошенько, ну а я останусь на пороге, и, пока я жив, никто сюда не пройдет, ручаюсь тебе за это.

Госпожа Дюпле, страстная поклонница Робеспьера, в свой черед завладела им и увлекла его в заднюю комнату мастерской, где он сделался ее пленником.

Начиная с этого времени Робеспьер стал своим человеком в доме, и его считали членом семьи, состоявшей из мужа, жены и двух юных дочерей.

Однако якобинцы напрасно опасались своих врагов, считая их более смелыми и способными на зло, чем те были в действительности. Пролитая конституционалистами кровь, которую им невозможно было с себя смыть, ставила их в весьма затруднительное положение; они искали всюду заговорщиков, но не находили их; измышляли заговоры, но не могли предъявить доказательств их существования; предлагали закрыть политические клубы, но не осмеливались сделать этого.

В итоге они ограничились тем, что проголосовали за указ, позволявший приговорить к трем годам каторжных работ любого, кто недвусмысленно подстрекал бы к убийству, и к тюремному заключению тех, кто писаниями или иначе, но также недвусмысленно подстрекал бы к неповиновению законам.

Вместо того чтобы разрешить следственному комитету провести дознание, дело передали в суд; были предъявлены обвинения двум журналистам и двум газетам: Руаю, издателю газеты «Друг короля», и Сюло, издателю газеты «Деяния апостолов»; лишь 20 июля был объявлен в розыск Фрерон, лишь 4 августа был наложен арест на типографию Марата и лишь 9 августа был отдан приказ об аресте Сантера, Дантона, Лежандра, Брюна и Моморо.

«Восемнадцатого июля, — говорит г-жа Ролан, — Робер, писавший петицию, и его жена, диктовавшая ее, пересекли весь Париж, чтобы отобедать у меня: муж был в небесноголубом сюртуке, а жена — в шляпе с огромными перьями».

В очередной раз произошло то, что всегда происходит в подобных обстоятельствах, когда у победителей не хватает мужества воспользоваться плодами государственного переворота, устроить который мужества у них хватило: якобинцы, считавшие себя погибшими, мало-помалу перевели дух, а затем подняли голову; на короткое время подавленные в Париже, они невероятным образом усилились в провинции. В июле в провинции насчитывалось четыреста политических обществ; из этих четырехсот обществ триста были связаны как с фельянами, так и с якобинцами, а сто поддерживали связь только с якобинцами.

С июля по сентябрь возникло еще шестьсот обществ, и ни одно из них вступало в отношения с фельянами.

Якобинское общество в Париже, не до конца растоптанное Ламетом и Дюпором, восстановилось, по правде говоря, под влиянием Робеспьера, и Робеспьер начал быть самым популярным человеком во Франции.

К тому же, проживая у столяра Дюпле, он находится напротив церкви Успения Богородицы и, подобно солдату, постоянно стоящему на своем посту, наблюдает одновременно за Национальным собранием, фельянами и якобинцами.

Наконец, пока республиканский клуб восстанавливается, чтобы внезапно появиться еще более сильным, чем прежде, и ежедневно добавляет очередной лучик сияния растущей популярности Робеспьера, наступает 1 сентября: проверка конституции завершена, труд Национального собрания закончен.

Робеспьер с нетерпением ждал этого последнего заседания Национального собрания; он знал, что победа всегда за тем, кто наносит последний удар; подобно Давиду, он давно размахивал своей пращой, давно выбрал камень и давно наметил цель.

Речь шла о том, чтобы одним ударом уничтожить Барнава, Дюпора и Ламета.

Наконец наступает благоприятный момент, приходит долгожданный час, и Робеспьер поднимается на трибуну.

— Вот мы и подошли к завершению нашего долгого и трудного пути! — произносит он. — Нам остается исполнить лишь один долг перед нашей страной: обеспечить на долгие годы устойчивость конституции, которую мы ей предлагаем. Почему нам говорят о том, что судьбу конституции необходимо поставить в зависимость от одобрения ее со стороны короля? Участь конституции независима от воли Людовика Шестнадцатого. У меня нет сомнений в том, что он примет ее с радостью: престол в качестве наследственного достояния, все полномочия исполнительной власти, сорок миллионов ливров на его личные удовольствия — вот что мы ему предлагаем. Не станем дожидаться, чтобы предложить ему это, той минуты, когда он окажется вдали от столицы и со всех сторон будет выслушивать пагубные советы; предложим ему это в Париже, скажем ему: «Вот самый могущественный трон в мире; вы хотите принять его?»… Эти подозрительные сборища, этот замысел снять войска с границ, разоружить граждан, посеять повсюду смуту и раздор, угрозы внешних врагов, происки внутренних врагов — все это служит предупреждением и понуждает поторопиться с установлением порядка, который ободрит граждан и укрепит их. Если продолжают обсуждать, в то время как надо присягать; если полагают возможным опять нападать на нашу конституцию, дважды оспорив ее перед этим, — что нам остается делать? Либо снова взяться за оружие, либо снова надеть на себя оковы. (Аплодисменты на балконах, волнение на левом крыле, в остальной части зала глухой шум.) Господин председатель, — продолжает Робеспьер, — прошу вас сказать господину Дюпору, что не следует оскорблять меня.

Дюпор не произнес ни слова, однако Робеспьеру нужно было метнуть этот камень, который он со свистом раскручивал вокруг своей головы. Устремив взгляд на Дюпора, он возобновил прерванную речь:

— Я не допускаю мысли, что в данном собрании имеется человек, достаточно подлый для того, чтобы пойти на уступки королевскому двору в отношении какой-либо статьи нашей конституции, достаточно вероломный для того, чтобы через посредство двора предложить внести в нее новые изменения, которые стыд не позволяет ему предложить лично (все проследили за направлением глаз Робеспьера), достаточно враждебный к отечеству для того, чтобы опорочить конституцию, ибо она ставит границы его корыстолюбию (бешеные аплодисменты), достаточно циничный для того, чтобы признаться, что он искал в Революции лишь возможность возвыситься. Нет, — прибавил он, поочередно взглянув на Барнава и Ламета, как перед этим взглянул на Дюпора, — нет, мы были посланы сюда для того, чтобы защищать права нации, а не для того, чтобы увеличивать богатство нескольких отдельных людей, не для того, чтобы потворствовать союзу интриганов с королевским двором и своими руками обеспечивать им награду за их услужливость и предательство.

Каждое слово этой речи было каплей расплавленного свинца, падавшей на головы триумвиров.

В особенности Барнава.

Несчастный Барнав, он и в самом деле вполне серьезно хотел спасти королеву!

Он виделся с ней время от времени, ночью, в течение нескольких минут. Доверенная горничная королевы ждала его, придерживая ручку приоткрытой двери. Он входил через антресоли. Однажды королева подумала, что Барнав, возможно, не сочтет себя обязанным соблюдать тайну, которой он владел совместно с горничной, и тогда она сама, королева Франции, гордая Мария Антуанетта, стала ждать у двери Барнава, которому, увы, вскоре предстояло оказаться столь же бессильным, как и она сама! Барнава, популярность которого Робеспьеру предстояло окончательно уничтожить на последнем заседании Национального собрания.

Национальное собрание почило, как и всякое законодательное собрание, жалким образом борясь со смертью; все вокруг желали, чтобы с ним было покончено, и можно полагать, что, несмотря на инстинктивный ужас, который все живое испытывает перед небытием, оно и само желало этого.

Дело в том, что это великое законодательное собрание, принявшее три тысячи законов, инстинктивно осознавало, что, упав в глазах современников, оно будет высоко оценено потомством.

Однако оно завершило свои труды, и ему предстояло уступить место Законодательному собранию, породившему позднее Конвент: чтобы бороться против великого заговора королей и священников, требовался сговор разрушителей культа и цареубийц, то есть якобинцев.

Конституция, представленная королю 3 сентября, была одобрена им 13 сентября.

Этому одобрению предшествовала страшная борьба.

«Откажитесь и погибните, если понадобится», — написал Бёрк королеве.

«Одобрите», — написал Леопольд и князь фон Кауниц.

— Одобрите, — сказали Барнав и конституционалисты.

Король противился долго.

— Я не вижу, — сказал он, — в этой конституции достаточно действенных возможностей, способствующих единству страны.

Между тем на него оказывали давление.

— Раз мнения на сей счет расходятся, — заявил он, — я согласен, что опыт является здесь единственным судьей.

Это было довольно странное одобрение. Все притворились, что не расслышали его, и удовольствовались им.

Лафайет снял все запреты, и король, сделавшись главой нации, перестал быть пленником Парижа. Закон о всеобщей амнистии, которую потребовал король, был принят депутатами. На другой день король появился в Национальном собрании, украшенный одним лишь крестом Святого Людовика.

Все прочие ордена были упразднены.

Король занял место подле председателя и произнес:

— Я пришел сюда, чтобы торжественно заявить вам об одобрении мною конституционного акта: я клянусь быть верным нации и закону и употреблять всю власть, представленную мне, для сохранения конституции и исполнения указов. Пусть эта великая и достославная эпоха станет эпохой восстановления мира и сделается залогом благополучия народа и процветания государства.

При этих словах оглушительные рукоплескания послышались со всех сторон в зале и на балконах. Одна и та же мысль читалась на всех лицах:

— Ах, если бы Революция могла быть закончена!

Однако Революция только начиналась.

Королева присутствовала на заседании, находясь в отдельной ложе; когда она вернулась к себе, г-жа Кампан обратила внимание на ее полное молчание и ее глубоко печальный вид. Король пришел к ней по внутренним покоям; он был бледен, и лицо у него было настолько перевернуто, что, увидев супруга таким расстроенным, королева удивленно вскрикнула. Какую-то минуту казалось, что он вот-вот лишится сознания; он рухнул в кресло и приложил к глазам платок.

— Ах, сударыня! — вскричал он. — Все пропало! Вы были свидетелем этого унижения! О, неужели вы приехали во Францию для того, чтобы увидеть попранную королевскую власть?!

Королева бросилась перед ним на колени и обняла его, разразившись рыданиями.

Вот что происходило внутри Тюильри, в то время как вне дворца народ кричал: «Да здравствует король! Да здравствует конституция!», соединяя в одном пожелании две силы, одна из которых неизбежно должна была удушить другую.

Вот почему роялисты распевали во весь голос:

И все ж король Луи слабак:

Он с конституцией младой

Вступил в постылый брак;

На их союз взираю я с тоской,

Надеясь втайне, что народ

Подвигнет эту пару на развод.

Примечательно, что Национальное собрание всегда занимало лишь временные помещения: в Версале это были последовательно церковь святого Людовика, зал ведомства Королевских забав и Зал для игры в мяч; в Париже — зал архиепископства и Манеж.

Текст конституции, ставший главным итогом работы Национального собрания, насчитывает двести восемь статей: королевство неделимо; его территория расчленена на департаменты; образ правления представительный и монархический; учреждены первичные собрания; они состоят из граждан старше двадцати пяти лет; все граждане, уплачивающие налог свыше пятидесяти четырех ливров могут быть депутатами; одна постоянная палата из семисот сорока пяти представителей, избранных сроком на два года, образует основную часть законодательной власти. Король является ее дополнительной частью, благодаря предоставленному ему праву одобрять указы или накладывать на них вето, посредством которого он отклоняет их на два года. Первое заседание ассамблеи будет иметь место ежегодно 1 мая. Король не имеет права ни распускать ее, ни предлагать законы; он всего лишь высказывает свои замечания к ним; королевская власть является наследственной; особа короля неприкосновенна и священна; однако он будет считаться отрекшимся от престола, если откажется от данной им клятвы быть верным конституции, если встанет во главе армии, воюющей против нации, и если покинет королевство, не имея на то разрешения законодательного органа. Это отречение от престола переместит его в разряд обычных граждан, и тогда, подобно им, он может быть обвинен и судим за действия, совершенные после своего отречения. Судьи, избранные на определенный срок народом, наделены юридической властью; законодательный орган ежегодно обсуждает и устанавливает общественные налоги; наконец, денежные средства, предназначенные для личных нужд короля, могут быть предоставлены ему лишь после того, как он в присутствии законодательного органа принесет присягу, которую в будущем все короли французов будут обязаны приносить нации, всходя на трон.

Тридцатого сентября 1791 года король предстал перед Учредительным собранием и принес присягу.

В тот же день, завершив свой труд, Учредительное собрание ушло со сцены, уступив место Законодательному собранию.

Вот итог работы Учредительного собрания:

полное разрушение монархического порядка;

организация народной власти;

уничтожение всех привилегий дворянства и духовенства;

выпуск ассигнатов на сумму один миллиард двести миллионов;

установление ипотеки на национальные имущества;

признание свободы культов;

отмена монашеских обетов;

упразднение приказов о заточении без суда и следствия;

установление равного обложения государственными налогами;

упразднение таможен внутри страны;

провозглашение отмены десятины и феодальных прав;

и, наконец, создание национальной гвардии.

XX

Куплет. — Бриссо де Варвиль. — Бриссовать перчатки. — Табакерка. — Ни «государь», ни «ваше величество». — Жиронда. — Ее истоки. — Ее вожди. — Облик Законодательного собрания. — Жан Жак Руссо и Мирабо. — Трон заменен креслом. — Стоимость ценных бумаг снижается. — Лафайет и Байи смещены со своих постов. — Сантер и Петион. — Заявление короля. — Его сложное положение. — Карикатура: «Даю свою санкцию». — Письмо г-на де Буйе. — Смех, который оно вызывает. — Военные приготовления. — Заявление Жиронды. — Раб становится человеком. — Начало 1792 года. — Обзор европейских монархов. — Георг III, Леопольд II. — Пруссия, Россия. — Портрет Екатерины II. — Швеция и Густав III. — Донкихот деспотизма. — Испания и Карл III. — Огненное кольцо.

Уходя, Национальное собрание обогатило словарный запас французского языка новым сравнением: человеку, которому не хотели сказать: «Ты дурак», говорили: «Ты рассуждаешь, как депутаты под конец созыва».

Одного месяца оказалось достаточно для избрания новой ассамблеи, заседания которой начались 1 октября.

В тот же день по Парижу разошелся куплет, написанный на мотив «Известно вам, кто наши интенданты?»:

Известно вам, кто наши депутаты?

Нет.

А их рождения места и даты?

Нет.

Знакомы вам все эти голодранцы,

По виду, право, сущие засранцы?

Нет.

Вы босяков на улицах видали?

Да.

Давно тогда вы этих депутатов знали!

Одним из тех, кто с наибольшим скандалом появился в этой новой ассамблее, числившей среди своих членов бывшего маркиза де Кондорсе и расстриженного капуцина Шабо, был Бриссо де Варвиль; репутация у него была дурной: появившееся тогда слово «бриссовать» сделалось жаргонным выражением, имевшим значение «воровать».

— Ты сбриссовал у меня волчок! — кричали на улицах мальчишки.

Карикатура того времени изображала Бриссо, ловко вытягивающего пару перчаток из кармана своего соседа, и была снабжена подписью: «Бриссо, надевающий свои перчатки».

Другая изображала короля в совете министров. «Ну и кто же из вас, господа, — говорит он, — обрисовал мою табакерку? Ладно, пусть оставит табакерку себе, но хотя бы вернет мне портрет королевы, что был на крышке». Услышав это, стоящий у двери часовой глубокомысленно замечает: «Понятно, что ковры теперь следует приколачивать гвоздями».

В начале торжественного открытия заседаний новой ассамблеи в зал явился Камю, архивист Национального собрания, чтобы зачитать текст конституции, на которой каждый поклялся жить свободным или умереть.

После этого немедленно было решено, что, когда Людовик XVI впервые появится в новой ассамблее, к нему не станут обращаться со словами «государь» и «ваше величество» и будут называть его просто «король французов».

Наконец, депутаты постановили поместить в зале заседаний бюсты Жан Жака Руссо и Мирабо.

Кроме того, надлежало упразднить балконы для привилегированных лиц.

Выше мы говорили о влиянии якобинцев, о расширении их общества, о сети клубов, которой они покрыли всю Францию. Угроза, которую они несли прежней ассамблее, распространилась и на новую ассамблею. И потому, когда сумятица первых дней прошла, в Законодательном собрании сложилась новая партия, которая, имея своими вождями депутатов из Жиронды, стала именовать себя жирондистами.

Эта партия перехватила власть из рук конституционалистов; отличаясь идеями более передовыми и более патриотичными, чем у них, она обладала большей честностью в намерениях и большей нравственной чистотой ее членов.

Верньо, Кондорсе, Гаде, Жансонне и Дюко стали ядром, вокруг которого сгруппировалась партия Законодательного собрания, настроенная вступить в борьбу с якобинцами.

Никогда еще народ не являл удивленному взору мира ассамблею более молодую и более склонную к действию, этой главной потребности молодости. Многим из депутатов не было еще и двадцати шести лет, лишь кое-кто был старше тридцати; за исключением Кондорсе, Шабо, Бриссо, Клода Фоше, Черутти, Пасторе и Ламуретта, это новые, неизвестные лица: это нашествие молодых, пылких людей, прекрасных ораторов, уверенных в себе, храбрых, принесших свою жизнь в жертву. Они поехали в Париж, как если бы отправились на войну. Жиронда, которая вся целиком прибывает в одном дилижансе, это передовой отряд Бордо, идущий на врага.

Разумеется, когда бросаешь взгляд на новую ассамблею, когда тщетно пытаешься найти там Мирабо, Барнава, Сиейеса, Дюпора, Казалеса, Робеспьера, Ламета, аббата Мори — всех тех людей, кто создал эту конституцию, которая, возможно, и неисполнима, но, разломанная на части, может послужить материалом для всех конституций в будущем; когда на их местах, кажущихся тем более пустыми, что они кем-то заняты, видишь эти свежие, горящие нетерпением лица с живым взором, эту очаровательную молодость, которую Революция оторвала от поэзии, правосудия и науки, чтобы подтолкнуть к неизвестности, которая вскоре должна нам открыться, поневоле задаешься вопросом: к какой катастрофе приведут все эти новые провожатые Францию, желая привести ее к победе?

Успокаивает лишь одно — некая схожесть, которую они излучают: они похожи между собой в возрасте, в одежде и едва ли не в чувствах; их миссия состоит в борьбе, борьбе против аристократии и священства; будет ли она, эта Жиронда, бороться против короля? Жирондисты еще ничего не знают об этом, но, заняв места на скамьях своих предшественников, они тотчас излагают свою программу и выказывают намерение не называть короля ни государем, ни вашим величеством.

— И как же тогда его называть?

— Исполнительной властью.

Вторым шагом Законодательного собрания, как уже говорилось, становится решение об упразднении балконов для привилегированных лиц.

Возникает вопрос, зачем это было сделано. Дело в том, что, уходя, Национальное собрание оставило за собой два балкона, и с их высоты могло бы господствовать над новой ассамблеей, словно некая верхняя палата. Так вот, новая ассамблея не признает никакого господства над собой, ибо обладает полной властью; да, она готова допустить владычество двух королей, но это короли мысли — Жан Жак Руссо и Мирабо.

Вот почему их бюсты будут помещены в зале заседаний.

И кстати сказать, кто же теперь давал советы королю? Этого никто не знал. Это не был Барнав; бедняга Барнав утратил все свое влияние, и король, прославленный механик, отбросил его подальше от себя и от королевы, словно поломанный инструмент. Царствование Барнава длилось, вероятно, два с половиной месяца, с июня по сентябрь, и за это мимолетное царствование ему предстояло расплатиться своей головой.

В любом случае, на наш взгляд, советчики у короля были дурные; когда к нему пришли спросить, в котором часу он примет депутацию новой ассамблеи, Людовик XVI через посредство своего министра ответил, что он не может принять ее раньше трех часов пополудни.

Вот почему, придя туда, он застал пресловутый указ об упразднении титулов «государь» и «ваше величество» уже готовым, а когда он стал искать там свой трон, то вместо него обнаружил простое кресло, поставленное слева от председателя.

Слева, понимаете? Не справа, а именно слева!

Колоссальное снижение стоимости ценных бумаг дало знать о страхе, который подобный шаг вселил в конституционалистов, ибо почти у всех этих людей богатство заключалось в земельной собственности и государственных рентах. К тому же многие из них были не только красноречивыми демагогами, но и биржевыми игроками и спекулировали одновременно государственными ценными бумагами и личными капиталами короля.

Тем временем все эти красавцы-офицеры национальной гвардии, все эти молодые дворяне с новыми эполетами и сверкающими мундирами лишились своего командира. Красавец Лафайет — Блондинчик, как его называли королева и Марат, — красавец Лафайет и все его окружение были вынуждены подать в отставку.

Главнокомандующего национальной гвардией больше не было: командовать ею должны были поочередно командиры шести дивизий.

То же самое произошло с Байи, мэром, представлявшим интересы конституционалистов, подобно тому как Лафайет был генералом, представлявшим интересы аристократов: Байи подал в отставку.

Лафайета сменил Сантер, на смену Байи пришел Петион.

Две эти замены ясно говорили о том, что общество полностью вступило в Революцию.

Погодите, это еще не все.

Манюэль был назначен прокурором-синдиком Парижской коммуны,

Дантон стал его заместителем,

Тальен и Бийо-Варенн заседали в общем совете Коммуны,

Робеспьер получил должность общественного обвинителя.

И потому отставку Байи высмеивали в песенках; подразумевалась, что это его жена поет вот такую песенку:

Коко! Очки скорей надень:

Вдали ты видишь эту тень?

Гроза идет на нас стеной,

Боюсь остаться я вдовой!

Париж покинем поскорей

И спрячемся от глаз людей!

Мы от грозы приют найдем

И в нем укроемся вдвоем,

Мы заберемся далеко,

Найти нас будет нелегко,

И так спасемся мы, Коко!

Я уложу тряпичное добро,

А ты уложишь серебро.

От сборов городских в казну

Оставим горсточку одну.

Покинем милый наш дворец,

Лакеев рассчитаем под конец,

И мэра шарф, что так тебе к лицу,

Мы новому оставим гордецу,

А заодно твое короткое манто,

Его носил ты как никто,

И так спасемся мы, Коко!

Тем не менее, несмотря на все эти вредоносные для нее начала, могущество королевской власти было во Франции столь велико, что, когда Людовик XVI явился в Законодательное собрание, которое он заставил ждать его целых три дня, раздались дружные аплодисменты и из всех уст вырвалось: «Да здравствует король!»

— Я нуждаюсь в вашей любви, — заявил Людовик XVI.

И все Законодательное собрание ответило единодушным возгласом:

— И мы тоже, мы тоже нуждаемся в вашей любви, государь!

Депутаты забыли, что они совсем недавно проголосовали за то, чтобы впредь не называть короля государем.

Однако события, готовившиеся за пределами Франции, сразу же отвлекли внимание новой ассамблеи, и все взгляды обратились к загранице.

Дело в том, что там велась огромная работа, там давала о себе знать огромная смута.

Франция чувствовала это инстинктивно: начиная с 1789 года она нуждалась в оружии, брала ружья везде, где могла найти их, а если не находила, то выковывала пики.

Поскольку конституция была принята, а король снова находился в Тюильри, относительное спокойствие, восстановившееся благодаря этому внутри страны, позволило революционному духу дать себе отчет в создавшейся ситуации.

Ситуация была запутанной, и запутанной прежде всего из-за присутствия короля в Париже.

Если бы Людовику XVI позволили бежать, ситуация значительно прояснилась бы.

Роялистская партия, разгромленная, а точнее, покинутая, устремилась бы за границу вслед за королем. Людовик XVI присоединился бы к графу Прованскому, графу д'Артуа, принцу де Конде и эмигрантам; создалась бы коалиция и началась бы война с иностранными государствами, но гражданской войны, вероятно, не было бы.

Именно король своим присутствием сделал эту гражданскую войну жестокой, яростной и беспощадной.

Не будь короля, мы не имели бы ни 10 августа, ни 2 и 3 сентября, ни 21 января.

Кроме того, люди инстинктивно ощущали, что все короли оскорблены в лице Людовика XVI. Народ, наложив в Варение руку на короля, наложил руку на всех европейских монархов. В лице Людовика XVI все короли стали пленниками. Повсюду народы были рабами своих королей. Разве можно было помыслить, что короли допустят, чтобы один из них оставался узником собственного народа?

Карикатура того времени изображает императора, наносящего визит своему зятю, который находится в железной клетке и сидит за столом, держа в руке перо.

— Что это вы тут делаете, зятек? — спрашивает его император.

— Даю свою санкцию, — отвечает король.

Вот почему, когда вслед за возвращением короля в Париж пришло письмо г-на де Буйе, который не только брал на себя ответственность за бегство короля, что показывало его человеком преданным, но и угрожал Франции, угрожал Национальному собранию, угрожал Парижу, где он обещал не оставить камня на камне, эта угроза вначале вызвала неудержимый смех, а затем повлекла за собой противодействие иностранному духу, и из всех уст вырвалось слово война.

— Война против Европы!

— Да чего уж там, война против всего мира, если нужно!

После чтения этого письма все встрепенулись, пришли в движение, стали вооружаться.

Марсель настойчиво призывает идти маршем на Рейн; весь Север и весь Восток, от Гренобля до Живе, ощетиниваются оружием. В Арси, из проживающих там десяти тысяч мужчин, в поход готовятся выступить три тысячи, а в такой, к примеру, деревне, как Аржантёй, — все поголовно; в Бордо воодушевление ничуть не меньше, и Жиронда пишет: «Я не посылаю, я иду».

Наконец, в декабре 1791 года издается указ о создании добровольческой национальной гвардии; он рекрутирует волонтеров на срок в один год и содержит следующую угрозу наказания: «Те, кто оставит службу ранее одного года, будут на десять лет лишены чести быть солдатами».

Так что же стало с тем великим страхом, какой наши крестьяне испытывали перед военной службой?

Он превратился в воодушевление.

Дело в том, что раб стал человеком; дело в том, что крестьянин стал собственником; дело в том, что он понимал: ему есть что защищать; дело в том, что та земля, в которой он копался, сгорбившись под палящими лучами солнца, из мачехи, какой она была, становилась настоящей матерью.

Вот мы и подошли к началу 1792 года; мы подошли к нему, подняв, перед лицом королей и народов, девическую вуаль, покрывающую нашу свободу; словно античная Паллада, это дева с безмятежным взором, но с оружием в руке.

Ее безмятежный взор — для успокоения народов, ее вооруженная рука — для устрашения королей.

Эту богиню, которая, подобно Афине, вышедшей из головы Зевса, вышла из головы Франции — ибо сотворили эту юную деву Руссо, Вольтер и Монтескьё, — еще нельзя упрекнуть ни в каком бесчинстве. Убийства 19 июля, убийства 6 октября, убийства 17 июля — это отдельные случаи, за которые она не несет ответственности; брызги крови, пролитой до этого времени, не замарали ее девичьего платья.

Дело в том, что до этого часа подобные смертоубийства еще являются правосудной карой; позднее они станут мщением.

О, было бы чересчур хорошо, если бы эта богиня навсегда осталась такой же чистой и незапятнанной! Что бы сказала тогда, в своем окровавленном платье, ее старшая сестра, Английская революция?

Но, прекрасная в глазах народов, она была ужасной в глазах королей.

Кто же были эти короли? Скажем о них несколько слов, ибо их интересы будут вытекать из их собственного положения.

В Англии царствует Георг III, только что подвергшийся первым приступам умопомешательства; Георг III, униженный победоносным соперничеством в Индии нашего флота с английским; Георг III, оскорбленный помощью, которую мы оказали Америке. Впрочем, весь разум Георга III и весь дух Англии сосредоточены в одном-единственном человеке — Питте.

Питт инстинктивно ненавидел Францию, Питт осознанно опасался Революции.

Францию — потому что она была соперницей, Революцию — потому что она была врагом.

И в самом деле, разве Революция и Франция не готовились разрушить то великое европейское равновесие, какое было установлено Вестфальским миром, ту настолько хорошо сбалансированную власть всего нескольких могущественных держав, что общее равновесие достигалось за счет механизма, в котором каждая из них служила противовесом другой?

Так что Англии следовало любой ценой угасить революционный дух во Франции или же позволить ему пожрать, словно Сатурну, его собственных детей.

После Англии идет Австрия, после Питта — г-н фон Кауниц, после Георга III — Леопольд II.

На протяжении вот уже трех веков мы воюем против Империи, и в каждой войне она теряет какое-нибудь графство, какую-нибудь провинцию, а порой и королевство; помимо императорской короны, у нее остаются еще две короны: Богемии и Венгрии. Однако Австрия — в том виде, в каком она скроена сегодня, то есть будучи стержнем немецкой федерации — Австрия является силой, способной к сопротивлению, но не к толчку; к тому же она не без страха видит, как под покровительством Англии два новых государства усиливаются с исполинской скоростью; вот откуда проистекают колебания Леопольда, вот в чем причина его писем сестре, писем, в которых он говорит ей, что необходимо выиграть время, хитрить, обмануть Национальное собрание, обмануть Барнава, как она обманула Мирабо.

К тому же, одряхлев в сорок четыре года, причиной чего стал его итальянский сераль, Леопольд вот-вот умрет, и если ему еще удается сбрасывать с себя сонное оцепенение, то происходит это с помощью губительных возбуждающих снадобий, которые он составляет сам. «Каков император, такова и империя», — говорит Мишле.

Двумя державами, нарушающими покой Австрии, являются Пруссия и Россия.

Пруссия, созданная не более века тому назад, а прежде являвшаяся всего лишь маркграфством, которое Австрия опрометчиво сделала королевством; Пруссия, которая, попав в руки Фридриха II, этого великого взращивателя монархий, прирастала за счет всех своих соседей и, во время одного из своих младенческих писканий, одним махом проглотила Силезию; Пруссия, которая, едва родившись, отреклась от немецкого федеративного духа, вступив в союз с Англией и Россией; короче, Пруссия, которая со своим двенадцатимиллионным населением сделалась рычагом Англии и авангардом России.

Что же касается России, которая считает Пруссию мечом, приставленным к груди Франции, то там все еще правит Екатерина II, хорошо известная читателям; однако Мессалина стала старухой, у Пасифаи поседели волосы, хотя ее страсти все те же, что в молодости, а может быть, и хуже. Улыбавшаяся после убийства Петра III, пасмурная после резни в Измаиле и Праге, Екатерина II сделалась угрюмой после раздела Польши, которую она расчленила уже в третий раз.

Эта женщина, велевшая изображать ее с седыми волосами и обнаженной грудью и имевшая двенадцать собственных цезарей, которые правили вместе с нею, и армию, откуда она брала себе любовников, в конечном счете была гением; словно коронованная волчица, она держала в когтях Турцию, а в зубах Польшу и бросала косые взгляды на Францию; ибо она прекрасно понимала, что именно там будет лежать предел ее могуществу; она понимала, что мы были для ее деспотизма тем же, чем является берег для океана, и что рано или поздно мы с жестом Бога и его тоном скажем ей: «Доселе дойдешь и не перейдешь».

И потому она отправила обратно, даже не вскрыв его, письмо, которым Людовик XVI извещал европейские державы о том, что он одобрил конституцию.

Швеция, старая союзница Франции, была представлена в то время своим королем Густавом III, врагом французов; но, поспешим сказать, Густава III отвращала от революционных принципов вовсе не низменная вражда, связанная с поисками выгоды, а рыцарские чувства. Конституция была ветряной мельницей этого донкихота деспотизма; он привык к смелым и отчаянным затеям; вначале он сражался против собственного народа и победил; затем он сражался против России, и если бы Австрия, Пруссия и Турция помогли ему, то, возможно, он победил бы и в этот раз. Мир, заключенный с Россией, и обещания Екатерины II — Екатерина II пообещала ему, что с помощью денежной поддержки со стороны Испании и Сардинии она предоставит ему флот и перебросит его в Нормандию или в Бретань, словно новоявленного Эдуарда III, — разожгли его пыл; он со страстью встал на сторону Людовика XVI, и мы видели, как, словно простой шталмейстер, он ждал королеву в Ахене, чтобы подать ей руку, когда она будет выходить из дорожной кареты.

Девятнадцатого октября он заключил с Россией договор, направленный против Франции.

Пару слов об Испании.

В Испании незадолго до это завершилось если и не самое великое царствование в ее истории, то, по крайней мере, самое долгое, как и правление Людовика XIV во Франции, а когда долгие царствования не укрепляют государство, они разрушают его. Более полувека Карл III боролся за то, чтобы избавить государственное управление от монашеских оков, которые душили его. Его царствование прошло среди костров инквизиции, бычьих боев и крестных ходов; из трех министров, помогавших Карлу III в этой борьбе, двое, после того как умер он сам, умерли в изгнании: Аранда и Флоридабланка.

Ему наследовал Карл IV; свое царствование Карл IV провел между женой, которая ему изменяла, фаворитом, который его обкрадывал, и духовником, который его усыплял. Вся политика Испании была сосредоточена на королевском дворце Аранхуэс; для нее больше не было таких направлений, как Италия, Неаполь и Америка. «Как там любовные отношения Годоя и Марии Луизы Пармской?» — интересовались люди; и, когда любовники были счастливы, Испании надлежало быть довольной, в полном соответствии со стихотворным высказыванием:

Как только Август напивался, вся Польша пьяною была.

Таково было положение за границей. Стало быть, все были готовы по первому зову Австрии выступить против Франции и зажать ее в железное кольцо, в котором Революция убила бы себя сама, словно скорпион в огненном кольце.

XXI

Священники, эмигранты, короли. — Доклад Галлуа и Жансонне. — Присяга священников. — Ее последствия. — Письмо священника Понтьяна Жилле. — Веретёна. — Циркулярное послание. — Петион поднимает вопрос об эмигрантах. — Указ против графа Прованского. — Ответ эмигрантов. — Плакат, развешанный по всему Парижу. — Куплет, исполнявшийся в театре Мольера. — Возглас Бриссо горячо поддержан.

Итак, три партии, враждебные Революции и, следовательно, Франции, проявили свою готовность сражаться.

Священники — внутри страны, эмигранты и короли — вне ее.

Позднее было замечено, что существует и четвертый враг, источник всей этой враждебности.

Этим четвертым врагом был король.

Заседание 9 октября. Галлуа и Жансонне отмечают в своем докладе:

«Время принятия духовенством присяги стало для департамента Вандея временем первых его смут… Разделение священников на присягнувших и неприсягнувших привело к подлинному расколу среди прихожан; разделенными оказались семьи; появились, и появляются каждодневно, женщины, разошедшиеся со своими мужьями, и дети, покинувшие своих отцов… В муниципалитетах царит разлад… Значительная часть граждан отказалась служить в национальной гвардии».

И в самом деле, религиозная война вот-вот должна была породить войну гражданскую: за спиной отказавшегося присягать духовенства замаячило Вандейское восстание.

Не нам судить о своевременности указа, требовавшего от священников принять присягу. Мы придерживаемся мнения — и это наше личное мнение, — что религия должна быть непорочной девой, свободной от всяких пут; она нуждается в обеих своих руках, чтобы молиться; Господь сотворил эти руки для того, чтобы она могла молитвенно сложить их на своей груди или простереть над народами.

Указ превращал священников, отказавшихся принять присягу, в мятежников, тех, кто ее произнес, — в их гонителей, а одних и других — в политических деятелей. В итоге те, кто прежде появлялся на эшафотах лишь для того, чтобы утешать там умирающих, теперь всходили туда без утешителей.

Те и другие сделали из религии нечто мирское; те и другие превратили церковную кафедру в трибуну, а причащение — в акт преданности королю или повиновения Революции.

В бумагах г-на Паллуа, знаменитого разрушителя Бастилии, о котором мы говорили выше, было найдено следующее письмо, опубликованное в газете «Хроника Парижа» и вызвавшее всеобщее одобрение:

«Я получил Ваше письмо, дорогой брат и славный гражданин, и спешу ответить на него. Да, в воскресенье 6 апреля сего года, перед началом торжественной приходской мессы, я, вознеся Святые Дары, в присутствии всего народа сжег на острие сабли пастырское послание бывшего архиепископа Парижского, присланное мне из Шамбери по почте и датированное 7 февраля; в этом послании он обзывает нас, то есть меня и всех прочих священников его епархии, принесших клятву верности нации, святотатцами, самозванцами, раскольниками, еретиками, протестантами и кальвинистами и, опираясь на свои мнимые полномочия, лишает нас права исполнять священнические обязанности и отменяет все заключенные в его отсутствие браки, а также все дарованные за это время отпущения грехов. Перед началом торжественной воскресной мессы, держа в руке саблю, я тоже принес гражданскую присягу… Я не раскаиваюсь, славный брат и гражданин, в том, что сжег упомянутое пастырское послание, от всего сердца и от всей души выкрикивая, пока оно горело на острие мой сабли, слова: „Да здравствует нация! Да здравствует закон! Да здравствует король! Да здравствует вовеки гражданская конституция, принятая в качестве закона августейшим Национальным собранием, продиктованная и внушенная Святым Духом и одобренная королем!“

То, что я имел честь сообщить Вам, является чистой правдой. Впрочем, если у Вас есть сомнения по поводу этого события, то все мои прихожане, будучи его свидетелями, подтвердят сказанное мною. Ради нации, дорогой брат, я в качестве гренадера полка Короны проливал свою кровь в войнах с Ганновером и Германией и в различных сражениях получил четыре ранения; как награду за мои ранения король Людовик XVI пожаловал мне пенсию в пятьдесят ливров из своей королевской казны. Вот уже шестнадцать или семнадцать лет я служу приходским священником в Водерлане; в течение нескольких лет я состоял викарием в Гонессе; короче, дорогой брат и славный гражданин, всю свою жизнь я, с саблей в руке, был и буду искренне и братски предан Вам, королю и нации.

ПОНТЬЯН ЖИЛЛЕ,

штатный кюре Водерлана и пенсионер короля».

Скажите, кто из них лучше как гражданин: этот конституционный приходский священник, который сжег на острие своей сабли пасторское послание архиепископа, или этот строптивый архиепископ, который эмигрировал, чтобы привести с собой врага?

Доклад Галлуа и Жансонне, содержавший предсказание будущей Вандейской войны, превосходно сделанный, спокойный и бесстрастный, был проникнут скорее терпимостью, нежели суровостью. Составлен он был на основании заметок, которые предоставил Дюмурье, командовавший в то время войсками на западе страны.

Обсуждение доклада было совершенно откровенным. Фоше потребовал, чтобы в качестве единственного наказания тем священникам, что не подчинились государственному закону, им прекратили платить жалованье.

Дюко, призвав к терпимости, выступил против этого предложения.

Вслед за дискуссией по поводу священников началась дискуссия по поводу эмигрантов.

Эмигранты, будучи второй партией, враждебной нации, наделали в то время много шуму. Невзирая на циркулярное послание короля, повелевавшего им вернуться во Францию, число их возрастало устрашающим образом. Уже двести тысяч эмигрантов пересекли границу, и они мало того что не возвращались, но и, в знак презрения, посылали веретёна тем, кто остался во Франции.

Кое-кто даже получил следующее циркулярное послание:

«Сударь!

От имени Месье, регента королевства, вам повелевается отправиться в… 30-го числа сего месяца. Если вы не имеете денежных средств, необходимых для того, чтобы предпринять эту поездку, вам следует явиться к г-ну ***, который выдаст вам сто ливров. Должен предупредить вас, что если вы не отправитесь в указанное место в предписанное время, то будете лишены всех привилегий, которые завоюет себе французское дворянство».

Двадцатого октября Петион поднял вопрос об эмигрантах, подобно тому как прежде Фоше поднял вопрос о священниках. Петион поднял его даже выше, чем от него можно было ожидать: он потребовал усматривать различие между эмиграцией вследствие ненависти и эмиграцией вследствие страха. Подобно Мирабо, к памяти которого он воззвал, Петион потребовал не закрывать границы королевства и заявил, что государство сделается тираническим, если будет препятствовать выезду из него гражданам, не желающим оставаться в нем. Однако в то же самое время он потребовал перестать выплачивать пенсионы тем, кто вооружался против нас, подобно тому как Фоше потребовал перестать платить жалованье священникам, отказавшимся принести присягу. Он предложил исполнять изданный Учредительным собранием указ, в соответствии с которым имущество эмигрантов следовало облагать налогом в троекратном размере. Наконец, он настоятельно призвал Законодательное собрание проявить суровость по отношению к главарям эмигрантов, в том числе самым высокопоставленным и наиболее виновным.

Этот последний пункт прямо указывал на принца де Ламбеска, принца де Конде, графа д'Артуа и графа Прованского.

Впрочем, графу Прованскому было уделено особое внимание.

Тридцатого октября Законодательное собрание издало направленный против него указ:

«Луи Жозеф Станислас Ксавье, французский принц!

Национальная ассамблея от имени французской конституции (часть III, глава II, раздел III, статья II) предъявляет Вам требование вернуться в королевство в двухмесячный срок, отсчитываемый с сего дня; в противном случае и по истечении указанного срока Вы утратите Ваше вероятное право на регентство».

В ответ на это эмигранты обнародовали следующее воззвание:

«Члены так называемой Национальной французской ассамблеи!

Благоразумие, в силу части I, главы I, раздела I, статьи I незыблемых законов здравого смысла, предъявляет вам требование опамятоваться в двухмесячный срок, отсчитываемый с сего дня; в противном случае и по истечении указанного срока вы будете считаться отрекшимися от вашего права на звание разумных существ и впредь вас будут расценивать исключительно как взбесившихся безумцев, место которым в сумасшедшем доме».

Кроме того, однажды утром обнаружился следующий плакат, развешанный на всех улицах Парижа:

«От имени французских принцев королевской крови, ныне пребывающих в Кобленце и Вормсе.

Сим доводится до всеобщего сведения, что, возмущенные преступной дерзостью лиц, заседающих в манеже Парижа, принцы приносят жалобу на указ против них, изданный 8-го числа нынешнего месяца, Господу, королю и собственным шпагам, будучи уверены, что добрые люди сего города непричастны к этому оскорблению».

Патриоты, со своей стороны, отвечали эмигрантам тем, что высмеивали их в песенках и карикатурах. Вот куплет, который распевали в театре Мольера, в водевиле «Возвращение папаши Жерара на свою ферму», и повторяли на бис каждый вечер.

Это предок патриотических куплетов времен Реставрации:

Герои грозные устроились не худо,

Встав лагерем на Рейна берегах.

Они непобедимы долго будут,

Коль дальше не пойдут — увы и ах!

Мудрее нет решения на свете,

Набор их шансов явно не богат:

Лишь рабства воины за них в ответе,

А враг у них — свободы армия солдат!

Самой замечательной карикатурой на эмигрантов, созданной тогда, бесспорно является та, что изображает их в облике паломников на пути Святого Иакова.

Точно так же, как Галлуа и Жансонне усмотрели грядущую Вандейскую войну за спиной неприсягнувших священников, Петион усмотрел европейских монархов за спиной злобствующих эмигрантов и указал на Пруссию и Россию, объединившихся в своей ненависти против нас; на Екатерину II, запретившую нашему послу появляться на улицах Петербурга и отправившую своего посланника в Кобленц, как если бы именно в Кобленце пребывала французская нация; на Англию, аплодировавшую книге Бёрка; на Берн, наказавший один из швейцарских городов, который распевал наши революционные песни; на епископа Льежского, отказавшегося принимать французского посла; на Венецию, по приказу Совета десяти удавившую франкмасона; на испанскую инквизицию, понудившую французского эмигранта покончить с собой, чтобы не быть сожженным заживо.

И Бриссо, говоря о королях, желающих задушить Революцию посредством вооруженного вмешательства, воскликнул:

— Ну что ж, раз дело принимает такой оборот, не следует колебаться: надо нападать самим!

Оглушительные аплодисменты, раздавшиеся на трибунах и исходившие от большинства депутатов Законодательного собрания, доказывали, что вся Франция была настроена на войну.

Все об этом догадывались, все были в этом убеждены.

И в самом деле, Бриссо не ошибался в отношении замысла королей.

Послание Людовика XVI, извещавшее о его одобрении конституции, было разослано всем державам.

Екатерина II, как мы уже говорили, отправляет его обратно, не распечатав; Швеция, ставшая ее прислужницей, поступает точно так же; Испания заявляет, что не будет на него отвечать; император и Пруссия угрожают принять серьезные меры предосторожности.

XXII

Резня на Сан-Доминго и бойня в башне Ла-Гласьер. — Король утверждает указ против графа Прованского. — Меры против эмигрантов и неприсягнувших священников. — Вето короля. — Призыв к соседним курфюрстам распустить войска эмигрантов. — Краткая речь Людовика XVI. — Господин де Нарбонн становится военным министром. — Он формирует три армии. — Против принцев выдвигают обвинение. — Господина де Нарбонна смещают с его поста. — Бриссо обвиняет Делессара. — Угрозы Верньо. — Клавьер, Дюмурье и Ролан. — Политические цвета и оттенки. — Ролан в Париже. — Подробности семейной жизни. — Беглое суждение о Дюмурье. — Портрет г-жи Ролан. — «Всему конец!» — Робеспьер в Аррасе. — Его ожидания. — Его решение.

Внезапно Законодательному собранию стали известны две страшные новости: одна преодолела океан, другая пришла из самой Франции. Одна была о резне на Сан Доминго, другая — о бойне в башне Ла-Гласьер.

Молодой мулат Оже, посланец цветного населения острова Сан-Доминго, привез из Франции первые указы, которые, как казалось, должны были обеспечить свободу неграм. По возвращении на Сан-Доминго он потребовал от губернатора предоставить свободу рабам и, выданный испанской частью острова, где ему пришлось укрываться, был колесован заживо.

И вот однажды ночью шестьдесят тысяч негров поднимают мятеж, убивают всех белых, сжигают двести сахарных мануфактур и шестьсот кофейных и опустошают равнину Кап-Франсе, чудо человеческого мастерства и природы, которое на две недели превращается в море огня.

Это то, что касается резни на Сан-Доминго; теперь несколько слов о бойне в башне Ла-Гласьер.

Шестнадцатого октября 1791 года француз по имени Лекюйе, глава профранцузской партии, восставшей против папистов, человек, чья вина состояла в том, что он, будучи членом муниципалитета, начал продажу национального имущества и предъявил священникам требование принести клятву конституции, был убит чернью прямо у подножия алтаря. Мужчины ногами и ударами дубины сломали ему грудную клетку, а женщины ножницами вырезали у него на губах фестоны.

В течение целого дня паписты были хозяевами города.

Однако вечером революционеры собрались с силами: шестьдесят папистов были зарезаны во искупление убийства Лекюйе и сброшены в башню Ла-Гласьер.

Уже во второй раз белое платье свободы оказалось запятнано кровью: первые ее брызги оставила на нем бойня на Марсовом поле.

Выше мы приводили указ Законодательного собрания по поводу графа Прованского.

Король утвердил его.

Девятого ноября Законодательное собрание постановило:

«Французы, собравшиеся вместе за пределами королевства, объявляются подозреваемыми в заговоре против отечества, и, если к 1 января 1792 года они по-прежнему останутся в составе сборища, к ним будут относиться как к заговорщикам, заслуживающим смерти, а после вынесения им заочного приговора все доходы с их поместий будут изъяты в пользу нации, без ущерба, однако, для прав их жен, детей и кредиторов».

Двадцать девятого числа того же месяца Законодательное собрание приняло следующее постановление против служителей культа:

«Священникам надлежит принести гражданскую присягу под угрозой лишиться своих пенсий и быть заподозренными в мятеже против закона. Если они откажутся, за ними должно быть установлено строгое наблюдение; если в их коммунах вспыхнет религиозная смута, они должны быть привлечены к суду в главном городе департамента, и, если они принимали участие в этой смуте, проповедуя неповиновение, их следует подвергнуть тюремному заключению».

Король воспользовался своим правом вето и отказался утверждать два этих указа.

Это означало разорвать отношения с Законодательным собранием, причем очень быстро, а главное, крайне неосмотрительно.

Всем хотелось узнать, как далеко зайдет это противодействие короля.

Дипломатический комитет предложил заявить королю, что нация с удовлетворением увидела бы, что он потребовал от государей соседних стран, в частности от курфюрстов Трирского и Майнцского, равно как и от епископа Шпейерского, распустить в течение трех недель после обращенного к ним призыва военные отряды эмигрантов. Чтобы придать силу этой дипломатической ноте, короля призовут сформировать войска, необходимые для того, чтобы заставить соседних государей уважать международные права.

Выслушав речь Инара, Законодательное собрание восторженно и единодушно проголосовало за предложенную меру; в итоге 29 ноября оно отправило королю послание, имевшее целью изложить ему это желание депутатов.

Говорить с ним от имени Законодательного собрания было поручено г-ну де Воблану.

Людовик XVI ответил, что он с огромным вниманием отнесется к посланию депутатов.

И в самом деле, несколько дней спустя он лично явился в Законодательное собрание и выступил перед ним со следующей речью:

— Господа! Я намерен заявить курфюрсту Трирскому и другим курфюрстам, что если в срок до пятнадцатого января все сборища и все враждебные приготовления французов, укрывшихся у них, не прекратятся, я буду впредь видеть в этих государях лишь врагов Франции… Кроме того, я напишу императору, дабы побудить его как главу Империи употребить свою власть, чтобы предотвратить беды, которые может повлечь за собой длительная неуступчивость со стороны некоторых членов Германского союза… Если же, господа, эти заявления не будут услышаны, мне останется лишь одно: объявить войну, войну, которую любой народ, официально отказавшийся от завоеваний, никогда не ведет без необходимости, но которую любая благородная и свободная нация вправе начать, когда ей диктуют это ее собственная безопасность и ее честь.

Шестого декабря прежний военный министр был смещен, и его место занял г-н де Нарбонн.

Выше мы уже сказали пару слов об этом молодом генерале, дворянине блистательного, даже чересчур блистательного происхождения, который делал карьеру, поддерживаемый одновременно любовью принцесс, теток короля, и восторженным чувством г-жи де Сталь.

Если бы быстрота нашего повествования позволила нам сделать минутную остановку, мы рассказали бы о странном влиянии женщин на эту лихорадочную эпоху, постарались бы мысленно воскресить салоны г-жи де Кондорсе, г-жи де Сталь, г-жи Ролан; из кабинета, где Олимпия де Гуж диктовала свои комедии, перешли бы в будуар, где Теруань де Мерикур вешала на стену свою саблю и свои пистолеты; однако мы вынуждены скорее очерчивать, чем живописать, мы гравируем кислотой, а не резцом.

Молодой министр, заимствованный из Клуба фельянов, немедленно отправился к границе. Были мобилизованы сто пятьдесят тысяч солдат; Законодательное собрание выделило двадцать миллионов на чрезвычайные расходы; были сформированы, а точнее сказать, поспешно созданы три армии; командование над первой и второй было предоставлено соответственно Лафайету и Рошамбо, двум героям Америки, а над третьей — Люкнеру.

Наконец, было законодательно утверждено обвинение против графа д'Артуа и принца де Конде, которым вменили в вину участие в заговоре и посягательство на безопасность государства и конституции.

Их поместья были конфискованы, а граф Прованский как не вернувшийся во Францию в срок, предписанный указом Законодательного собрания, был к тому же лишен права на регентство.

Получив письмо короля, курфюрст Трира взял на себя обязательство распустить военные формирования эмигрантов, однако все его усилия свелись к нескольким приказам, отданным громогласно, при том что вполголоса было дано разрешение с ними не сообразовываться. Курфюрст Трира чувствовал себя сильным, поскольку Австрия дала приказ маршалу фон Бендеру защищать его, если на него будет совершено нападение. Этот приказ был для немецкого государя тем более обнадеживающим, что Австрия располагала пятьюдесятью тысячами солдат в Южных Нидерландах, держала шесть тысяч в Брайсгау и дала приказ передислоцировать тридцать тысяч из Богемии.

Один лишь граф де Нарбонн, убежденный конституционалист, желавший сделать из Законодательного собрания пьедестал для статуи монархии, искренне хотел войны; против него выступали Делессар и Бертран де Мольвиль, то есть бездарность и интрига; на его стороне стоял Кайе де Жервиль. Бертран де Мольвиль и Делессар принадлежали к чисто аристократической партии. Они так досаждали графу де Нарбонну, что в конце концов вынудили его подать в отставку; эта отставка привела к полному развалу министерства.

Ни г-жа де Сталь при всех ее талантах, ни король при всем его благорасположении к г-ну де Нарбонну не смогли сохранить за ним этот пост; некая мощная сила, словно смерч, шла за ним по пятам; следовало уступить ей место, открыть ей дорогу: то была Жиронда.

Что могли сделать против этой дочери Революции обломки Учредительного собрания, Клуб фельянов, оказавшийся под перекрестным огнем якобинцев и кордельеров? Что могли сделать против нее оставшиеся не у дел Байи и Лафайет?

Уже ничего; и потому г-н де Нарбонн потерял должность военного министра.

Он потерял ее вследствие обвинений со стороны Бриссо и речей Верньо.

Первого марта 1792 года скоропостижно скончался император Леопольд.

Восемнадцатого марта, с документами в руках, Бриссо обвинил министра Делессара в том, что он не следовал указаниям Законодательного собрания и униженно и постыдно запросил мира у императора.

Однако обвинение, возведенное на Делессара, задевало кое-кого рангом повыше, чем Делессар.

Если Делессар не подчинился Законодательному собранию, то сделал он это по приказу короля.

Так что обвинение, выдвинутое Бриссо, задевало короля.

Верньо подхватил это обвинение.

«Я вижу отсюда балкон, с которого мерзкой памяти Карл Девятый стрелял в свой народ!» — воскликнул в свое время Мирабо.

Верньо припомнил этот ораторский ход, который произвел тогда сильное впечатление.

— И я тоже, — воскликнул он, — могу сказать с этой трибуны: я вижу дворец, где плетет заговор контрреволюция, где замышляют козни, которые должны отдать нас в руки Австрии. Настал день, когда вы можете положить конец этой неслыханной дерзости и расстроить планы заговорщиков; в прежние времена ужас и страх не раз исходили из этого дворца именем деспотизма, так пусть же сегодня они возвратятся туда именем закона! Пусть они проникнут в сердца тех, кто там обитает; пусть эти люди знают, что конституция наделяет неприкосновенностью одного лишь короля. Закон покарает виновных, невзирая на лица; нет такой преступной головы, которой не мог бы коснуться меч!

Угроза была прямой; подобно лучнику, пославшему стрелу в левый глаз Филиппа Македонского, Верньо в своей речи выбрал мишенью сердце королевы.

И потому королеве пришлось примириться с тем, что состав нового министерства будет продиктован Жирондой.

Но, когда двор пошел на эту уступку Жиронде, согласившись одобрить намеченный ею состав министерства, она оказалась в крайнем замешательстве; подобно Данте, сказавшему по поводу своего участия в посольстве: «Если я останусь, кто пойдет? Если я пойду, кто останется?», Жиронда понимала, что в эту эпоху каждодневных штурмов и атак трибуна Законодательного собрания является постом более важным, чем министерство, и потому своих главных ораторов она желала сохранить на трибуне, чтобы, находясь на ней, они защищали новое министерство.

После ряда обсуждений решено было остановиться на смешанном составе министерства: Клавьер занял должность министра финансов, Дюмурье — министра иностранных дел, Ролан — министра внутренних дел.

Скажем несколько слов об этих трех людях.

Прочие члены кабинета — Дюрантон, министр юстиции, де Грав, военный министр, и Лакост, военно-морской министр, — являются фигурами незначительными.

Клавьер, уроженец Женевы, был даровитый человек, способный на смелые замыслы; он был далеко не молод, и карьера его оказалась замедленной вследствие предрассудков старого режима, тянувшего назад тех, кого их гений толкал вперед.

Дюмурье было пятьдесят шесть лет, однако присущие ему бешеная активность, энергичные жесты и стремительная речь делали его в глазах тех, кто видел его впервые, лет на десять моложе. Он вечно пребывал в интригах и, будучи человеком скорее умным, чем гениальным, видел в мелких уловках возможность противостоять великим бедам. Храбрый до безрассудства, он воевал с восемнадцатилетнего возраста и однажды, оказавшись окруженным шестью вражескими кавалеристами, но не желая сдаться в плен, был весь изрублен саблями. Дворянин, однако выходец из той провинциальной знати, что с таким трудом получала доступ ко двору, он провел первую половину своей политической жизни, отчасти находясь на военной службе, а отчасти пребывая в полумраке той тайной дипломатии, которую Людовик XV держал рядом с дипломатией гласной. Затем, при Людовике XVI, он вышел из тени и возвысился, целиком посвятив себя одному из самых значительных национальных начинаний, совершавшихся в то царствование, — строительству Шербурского порта. В конечном счете он получил доступ ко двору, но, попав туда, не смог там удержаться, ибо для этого у него недостало — да простят нас за подобную наивность — для этого у него недостало совести.

(Понятна нерешительность, которую испытывает автор, выписывая слово «совесть». Всего два месяца тому назад, во время обеда, на котором автор имел честь оказаться вместе с главными политическими вожаками нашего времени, он по неосторожности произнес это слово и был немедленно освистан. Ради истины следует сказать, что происходило это уже за десертом, когда выпитое сотрапезниками вино развязывало им язык, побуждая их говорить правду.)

Будучи царедворцем накануне 89 года, конституционалистом вместе с Мирабо и Лафайетом, жирондистом вместе с Бриссо и Верньо, он перепробовал все политические цвета, примыкая ко всем их оттенкам, но в итоге, несмотря на все эти перемены, остался провансальцем Дюмурье, который родился, правда, в Пикардии, но южное происхождение которого выдавали легкий акцент и огненный взгляд.

Ролан, напротив, представлял собой человека античного закала. Он не был сформирован свободой: она застала его уже полностью сформированным.

Это был степенный старик, довольно высокого роста, со строгой и одновременно энергичной внешностью.

За два года до того, как стать министром, он вместе с женой прибыл в Париж из Лиона. Кто привел их сюда? Рок, которому было угодно, чтобы они принесли сюда свои головы. Они услышали грохот пушек Бастилии и явились в Париж, словно внемля призыву.

Они сняли в небольшой гостинице, носившей название «Британская» и находившейся на улице Генего, вблизи Нового моста, тесную квартирку, которая включала столовую, гостиную и спальню.

В гостиной был всего один стол; в спальне стояли две кровати.

Супруги писали за этим общим столом: пожилой муж — неспешно, молодая жена — увлеченно; она помогала ему, переписывая, делая переводы и снабжая примечаниями его книги, и какие книги! «Искусство добычи торфа», «Искусство выработки ткани из гладкой и сухой шерсти», «Промышленный словарь»!

Эта работа отнимала у г-жи Ролан все время: она не позволяла себе ни отдыха, ни развлечений. Еще бы: столько забот требовал ребенок, а также старик, отец этого ребенка; ибо нередко она сама готовила еду мужу — отчасти из бережливости и из-за стесненности в средствах, а отчасти потому, что желудок г-на Ролана, ослабленный работой, мог выдержать лишь строго определенную пищу и потому нуждался в заботе толковой и дружеской руки.

Со странным простодушием Руссо, рассказывающего о себе, г-жа Ролан рассказывает в своих предсмертных записках о своем характере и говорит о себе, женщине деятельной, трудолюбивой, женщине, чью добродетель помогала поддерживать работа, так:

«Я всегда управляла своими чувствами, и никто не знает меньше меня, что такое сладострастие».

Госпожа Ролан являла собой плод, которому не предшествовал цветок.

Двадцать первого марта, вечером, Бриссо пришел к Ролану и предложил ему министерскую должность.

Ролан согласился, выказывая простоту, какая была присуща ему во всех делах. Его жена также ни на минуту не возгордилась; вероятно, она не догадывалась, что эта министерская должность обессмертит ее, приведя на эшафот.

Двадцать третьего марта, в одиннадцать часов вечера, Бриссо явился к ним снова, приведя с собой Дюмурье. Дюмурье только что покинул заседание государственного совета и пришел сообщить Ролану о его назначении.

— Король, — заявил Дюмурье, — действительно настроен поддерживать конституцию.

Ролан покачал головой в знак сомнения: он нисколько не поверил услышанному.

Госпожа Ролан посмотрела на Дюмурье женским взглядом; она увидела лживость в его глазах; выслушав его речь, она уловила ее легкомысленный тон; она обдумала его слова и в этих словах обнаружила политическую безнравственность — худший из всех пороков, ибо государственные деятели почитают его достоинством.

И в самом деле, незаметно бросив взгляд на своего будущего коллегу и его жену, Дюмурье прежде всего обратил внимание на старость мужа — Ролан был на десять лет старше его, но Дюмурье выглядел на двадцать лет моложе, — а затем на великолепие форм его жены. Госпожа Ролан, простолюдинка, в девичестве звавшаяся Манон Флипон, дочь гравера, с самого раннего детства трудилась в мастерской своего отца, подобно тому как позднее она трудилась в кабинете своего мужа. Труд, этот суровый защитник, оберегал девушку, как позднее ему предстояло оберегать супругу.

А увидел Дюмурье вот что: довольно крупную, но красивую руку; несколько великоватый рот, украшенный превосходными зубами; приподнятый подбородок; румяный цвет лица, редко встречающийся у женщин дворянского происхождения, и, что встречается еще реже, — изящную фигуру с выразительным изгибом, великолепие бедер и невероятно красивую грудь.

Дюмурье принадлежал к той породе мужчин, которые при виде старого мужа не могут удержаться от смеха, а при виде чьей-либо молодой жены испытывают вожделение.

И потому он не понравился ни мужу, ни жене.

Королевский двор, как и говорил Дюмурье, утвердил это правительство; но, утвердив его, он дал ему прозвище.

Для королевы это было правительство санкюлотов.

Свою работу оно начало с серьезной оплошности, с непростительного нарушения этикета.

Ролан носил туфли со шнурками: вероятно, ему не на что было купить пряжки; он носил круглую шляпу, ибо других у него никогда не было; так что, когда он вместе с Дюмурье и другими своими коллегами явился в Тюильри, на нем были туфли без пряжек и круглая шляпа.

Церемониймейстер не позволил ему войти в кабинет короля; Ролан не понимал, почему его не впускают.

В дело вмешался Дюмурье.

— А почему, — спросил он, — вы не позволяете господину Ролану войти?

— Ах, сударь! Как можно?! В круглой шляпе и в туфлях без пряжек?

— Ах, сударь, всему конец! — с величайшим хладнокровием воскликнул Дюмурье.

И с этими словами он втолкнул Ролана в кабинет короля.

Мы уже говорили, что Дюмурье был аристократом при прежнем режиме и конституционалистом в эпоху Национального собрания; пока ему нужна была поддержка Жиронды, он оставался жирондистом; но стоило ему стать министром, как его горизонт раздвинулся, и на этом горизонте замаячили якобинцы.

И потому уже через три дня после своего вступления в должность министра он появляется в Клубе якобинцев, нацепив на голову красный колпак, и, несмотря на отвращение к нему язвительного трибуна, сжимает в объятиях Робеспьера.

Дело в том, что Робеспьер был человеком, который более всего, не считая короля, а может быть, и считая его, подвергал нападкам жирондистское правительство.

Покинув Учредительное собрание, которое он сокрушил своими заключительными словами, Робеспьер счел себя человеком, необходимым Франции. Поездка в Аррас, которую он тогда совершил, — в первый раз со времени своего вступления в сознательный возраст этот неутомимый труженик позволил себе отдохнуть от своей тяжелой работы, и сделать это ему предстояло в последний раз в жизни, — так вот, поездка в Аррас, которую он тогда совершил и в ходе которой горожане отнесли его на руках в бедный домик его родителей, перешедший в чужие руки, все больше и больше укрепляла его в этом убеждении: особенность людей, входящих в некое собрание, будь то литературное или законодательное, заключается в их полной уверенности в том, что все жизненные силы страны сосредоточены в этом собрании, что страна исчерпала свою мощь, создавая этот совет старейшин, и что вне этого сонма богов, как назвал римский сенат Киней, нет ни одной значительной фигуры.

Ну а если вне Учредительного собрания не было ни одной значительной фигуры, при том что Мирабо умер, при том что Робеспьер уничтожил Барнава, Дюпора и Ламета, а Казалес и Сиейес намеревались подать в отставку, то, казалось бы, лидером остался один лишь Робеспьер.

И вот внезапно, к великому удивлению короля, страны и, главное, адвоката из Арраса, вслед за первым скошенным урожаем неистощимая Франция дала второй урожай. На смену Мирабо пришел Верньо; на смену Барнаву, Дюпору, Ламету, Казалесу, Сиейесу пришли Жансонне, Гаде, Инар, Кондорсе; на смену конституционалистам — жирондисты, то есть сплошь пылкая молодежь, страстная, юношески впечатлительная, сильная прежде всего грозным оружием, которого недоставало ее предшественникам: убежденностью.

Стало быть, следовало скосить второй урожай. Робеспьер быстрым взглядом оценил размах той долгой и трудной работы, какую он намеревался проделать; затем, понимая, что погибнет сам, если не погубит этих людей, он своим глухим голосом тихо сказал себе: «За работу!»

И в тот же день это мрачное порождение Руссо, в недобрый час появившееся на свет, принялось за работу, не оставляя ее впредь ни на минуту.

XXIII

Война с Австрией. — Робеспьер против войны. — Политические партии во Франции. — Их вожди. — Со швейцарцев полка Шатовьё снимают обвинение. — Праздник Свободы. — Начало военных действий. — «Спасайся кто может!» — Генерал Диллон убит в Лилле. — Решение о государственном перевороте руками народа принято. — Гвардия короля. — Доклад Базира о гвардии короля. — Иоахим Мюрат. — 29 мая. — Военный министр Серван. — Его предложение создать лагерь волонтеров. — Робеспьер, Луве. — Борьба между Революцией и монархией. — Король по-прежнему хитрит.

Первым важным шагом нового кабинета министров стало объявление войны Австрии.

Двадцатого апреля Людовик XVI явился в Законодательное собрание, сопровождаемый всеми своими министрами.

— Господа! Я пришел в Национальную ассамблею ради одного из важнейших вопросов, на которые должно быть обращено внимание представителей нации, — заявил он. — Сейчас министр иностранных дел зачитает вам подготовленный в моем совете доклад о нашем политическом положении.

Доклад этот вел к объявлению войны королю Богемии и Венгрии, Францу II. Франц II, наш современник, которого все мы знаем и который наследовал Леопольду II, тогда еще не был императором.

Новость об объявлении войны Австрии была с радостью встречена Законодательным собранием и с воодушевлением воспринята Францией.

Законодательное собрание проголосовало за объявление войны единогласно.

Изучив реестры департаментов, выяснили, что выступить против врага записалось шестьсот пятьдесят тысяч граждан.

Это стало еще одним поражением Робеспьера. Робеспьер был против войны, ибо война лишала популярности одних и наделяла ею других.

Всем известно имя Ганнибала, пытавшегося завоевать Италию, но никто не знает имен тех карфагенских сенаторов, которые отказались предоставить ему средства для того, чтобы он завершил это завоевание, и заявили:

— Если он победил, помощь ему не нужна; если он побежден, пусть возвращается.

Робеспьер был против раздачи пик народу, означавшей равенство людей в отношении оружия. Он выступал против красного колпака, носимого всеми и устанавливавшего равенство людей в отношении костюма.

На этот раз Робеспьер тянул общественное мнение в одну сторону, а Франция, в лице жирондистского правительства, — в другую. И Франция одержала над ним верх.

Время вербовки волонтеров стало великой эпохой в истории страны. Когда старший брат уходил на военную службу, младшие братья цеплялись за фалды его куртки и хотели уйти вместе с ним; жена говорила мужу:

— Иди; вот вернешься, и будет у нас счастье!

Невеста говорила жениху:

— Иди; сначала победа, потом любовь!

Франция в 1792 году была уже не только Францией: своими нравственными принципами она внушала симпатию другим народам.

Франция была в это время сердцем Европы.

И потому начиная с этого момента события будут стремительно следовать одно за другим; мы находимся на склоне, который ведет к 10 августа, и каждый истекший день делает этот склон все круче.

Первого марта, как мы уже говорили, Леопольд II умирает и ему наследует его сын Франц II; именно ему мы только что объявили войну.

Шестнадцатого марта Густава III убивают на балу. Ему наследует его сын Густав IV.

Двадцатого апреля мы объявляем войну Австрии.

Во Франции в это время существуют четыре политические партии:

абсолютные роялисты,

конституционные роялисты,

республиканцы,

анархисты.

Абсолютные роялисты не имеют внутри Франции явных вождей; за границей таковыми являются граф Прованский, граф д’Артуа, принц де Конде и герцог Карл Лотарингский.

Вождями партии конституционалистов являются Лафайет, Байи, Барнав, Ламет, Дюпор.

Вождями партии республиканцев являются Бриссо, Верньо, Гаде, Петион, Ролан, Инар, Кондорсе, Кутон.

Вождями анархистов являются Марат, Дантон, Камиль Демулен, Эбер, Лежандр, Сантер, Фабр д'Эглантин, Колло д’Эрбуа.

Робеспьер снова уходит в тень: он выжидает.

И вот в это самое время, словно для того чтобы возбудить еще большую взаимную ненависть партий, Законодательное собрание принимает правосудное решение, которое заставит немало перьев приняться за работу и немало сабель выйти из ножен.

Собрание снимает обвинение с несчастных водуазских солдат из полка Шатовьё, взбунтовавшихся в Нанси, и выпускает их с каторги.

Они приезжают в Париж и являются в Законодательное собрание, которое колеблется, не зная, стоит ли их принять.

Молодой депутат Гувьон поднимается и говорит:

— Нельзя заставить меня смотреть в глаза убийцам моего брата!

Его брат, национальный гвардеец, был убит в Нанси.

Гувьон встает и уходит.

После двух спорных голосований Законодательное собрание заявляет, что бывшие каторжники будут допущены в зал заседаний.

Трибуны взрываются аплодисментами; депутаты распределяют между собой как реликвии кандалы, которые носили солдаты, и, ядра, которые они волочили за собой, а Гоншон, этот Демосфен предместья Сент-Антуан, Фемистоклом которого был Сантер, заявляет, что, поскольку Законодательное собрание рассудило столь справедливо, оно получит поддержку со стороны предместья Сент-Антуан и что десять тысяч пик, которые там выковали, послужат для защиты Собрания и защиты законов.

Затем депутаты принимают указ о проведении праздника Свободы, героями которого будут швейцарские солдаты.

А что предпринимает во время всех этих событий королевский двор?

Королевский двор тревожно выжидает; он понимает, что любая военная неудача, которая позволит эмигрантам хоть на один шаг приблизиться к Франции, вызовет направленный против него мятеж.

И вот в этих обстоятельствах начинаются военные действия.

Сто двадцать батальонов и шестьдесят эскадронов, собранные из старых регулярных войск, рекрутированных волонтеров и национальной гвардии, растягиваются на всей линии от Безансона до Дюнкерка — в Эльзасе, на Мозеле и на Самбре; это три мобильные армии, которыми командуют Люкнер, Рошамбо и Лафайет.

Мы уже говорили, благодаря чему и каким образом прославились Рошамбо и Лафайет.

Что же касается Люкнера, то во Франции его знали лишь как виновника зла, которое он причинил нам, будучи партизаном во время Семилетней войны.

Вечером 28 апреля Бирон захватывает Кьеврен и движется на Монс.

Утром 29-го Теобальд Диллон выступает из Лилля в Турне.

Однако и в Турне, где французы оказываются перед лицом врага, и в Монсе, где они даже не видят неприятеля, раздается один и тот же крик:

— Нас предали! Спасайся кто может!

От кого же исходит этот крик? От драгун, самого что ни на есть аристократического рода войск.

Драгуны бегут и опрокидывают пехоту.

То же самое они учинили в битве при Мальплаке.

Пехота, раздавленная не врагом, а нашими собственными войсками, начинает отступление, которое тут же обращается в беспорядочное бегство.

Все эти беглецы возвращаются в Лилль, исполненные ярости, и эта ярость, которая должна была обрушиться на врага, теперь неизбежно обрушится на кого-нибудь из своих.

Она обрушивается на генерала Теобальда Диллона, которого солдаты убивают под навесом риги.

В Тюильри одновременно узнают о поражении при Кьеврене и о смерти Теобальда Диллона.

Эта смерть имеет страшное символическое значение: Теобальд — брат красавца Артура Диллона, слывшего любовником королевы. Однажды, после быстрого танца, Мария Антуанетта хотела приложить руку этого красавца-танцора к своей груди, чтобы он понял, как сильно бьется ее сердце.

Однако король отстранил руку Артура.

— Господин Диллон поверит вам на слово, — произнес он.

Это Артура истязали в лице Теобальда, это королеве нанесли удар в лице несчастного Диллона.

Жиронда тоже получила тяжелый удар, ведь это она желала войны, и война, за которую депутаты проголосовали с таким воодушевлением, началась с разгрома.

Нужно было оправиться от этого поражения, оправиться посредством какого-нибудь страшного шага, который уничтожил бы королевский двор; нужно было сделать так, чтобы молния, долгое время находившаяся в руках Юпитеров из дворца Тюильри, перешла бы в руки титанов из Законодательного собрания.

И было решено устроить государственный переворот руками народа.

Еще в начале года королю взамен его телохранителей и его швейцарской гвардии была предоставлена конституционная гвардия.

Постепенно ее численный состав возрастал, и из конституционной, которой эта гвардия была по своему названию, она в действительности стала роялистской; постепенно она пополнилась бывшими рыцарями кинжала, а также головорезами с Юга, которые составляли позднее банды зеленых, и бешеными роялистами из Арля, которых называли шифонистами; она состояла из шести тысяч человек и подчинялась королю; обладай Людовик XVI энергией Марии Антуанетты, вполне можно было бы предположить, что в назначенный час эта гвардия двинется на Законодательное собрание, окружит Манеж и арестует или убьет всех депутатов от первого до последнего.

При известии о поражении при Кьеврене конституционная гвардия возликовала.

Вот почему 22 мая, то есть через три недели после получения известия о нашем поражении, Петион, новый мэр Парижа, человек, скорый на решения, и нередко крайние, пишет главнокомандующему национальной гвардией, открыто выражая ему свои опасения по поводу возможного отъезда короля ближайшей ночью и призывая его бдить, надзирать и усилить патрулирование поблизости. Поблизости от чего? Он не говорит этого, но все понятно и так. Поблизости от чего усилить патрулирование? Поблизости от вражеского лагеря. А где находится вражеский лагерь? В Тюильри. Кто этот враг? Король.

Короче, главный вопрос наконец поставлен!

Таким образом, Петион, адвокатишка из Шартра, сын прокурора, задает этот вопрос потомку Людовика Святого, королю Франции!

И король Франции, хорошо понимая, что голос Петиона звучит намного громче его собственного, жалуется на распоряжение мэра в письме, текст которого директория департамента приказывает расклеить на улицах Парижа.

Петион оставляет письмо без ответа и сохраняет свое распоряжение в силе.

Истинный король — это Петион.

Обвинения против Тюильри сыплются в Законодательное собрание. Тревогу усиливают факты, сами по себе незначительные.

В Севре сожгли целую груду каких-то бумаг.

Комендант дома Инвалидов, г-н де Сомбрёй, приказал своим старикам-солдатам уступить ночью сторожевые посты отрядам национальной гвардии или гвардии короля.

Двадцать восьмого мая, ввиду общественной опасности, Карно предлагает Законодательному собранию заседать непрерывно.

Двадцать девятого мая Петион заявляет Законодательному собранию, что спокойствие в Париже напоминает тишину, которая предшествует удару грома.

Наконец, в тот же день Законодательное собрание заслушивает доклад о королевской гвардии, подготовленный по его распоряжению Базиром и наполненный ужасающими фактами.

Королевская гвардия открыто говорит о своей причастности к заговору.

Королевская гвардия возликовала при известии о поражении при Кьеврене.

Королевская гвардия предсказывала захват Валансьена немцами и заявила, что через две недели враг будет в Париже.

Кроме того, этот доклад содержит показание кавалериста-патриота, уволившегося из королевской гвардии; он заявляет, что его хотели подкупить деньгами и отправить в Кобленц, но он, честный патриот, не только отказался от этого, но и подал в отставку.

— Назовите его имя! — кричат депутаты. — Как зовут этого славного гражданина?

— Иоахим Мюрат, — отвечает Базир.

Вот так впервые было прилюдно и громогласно произнесено имя будущего короля Неаполя.

Железо было горячо, и жирондисты ковали его, словно заправские кузнецы. По обе стороны законодательной наковальни стояли Верньо и Гаде; в тот же день конституционную гвардию распустили, караульные посты в Тюильри передали национальной гвардии, а против герцога де Бриссака, командира новоявленных преторианцев, выдвинули обвинение.

Это и в самом деле явилось ударом грома.

Так что небо очистилось, и Жиронда снова засияла в лучах своей популярности.

Произошло все это вовремя, поскольку за два дня до того, произнося в Якобинском клубе речь, Робеспьер нанес Жиронде колющий удар, отразить который могли лишь подобные меры.

Он обвинил ее в сговоре с Лафайетом, Нарбонном и королевским двором; он обвинил ее в попрании дела патриотов; он обвинил ее в предоставлении должностей подозрительным людям, он потребовал у нее дать ответ, зачем она выдала полтора миллиона генералам и шесть миллионов Дюмурье, освободив их от обязанности отчитываться за расходование этих денег.

Однако все эти обвинения заглохли в шуме, который произвели события, произошедшие 29 мая.

Тем не менее поражение во Фландрии нанесло страшный удар Дюмурье и рикошетом задело военного министра, де Грава, который был его ставленником; пришлось пожертвовать им, бросив таким образом лепешку Церберу, чтобы унять его лай. Госпожа Ролан предложила назначить военным министром Сервана, своего человека, настолько своего, что поговаривали, будто он ее любовник; ничего подобного не было, но люди уж так устроены: все верили, что, поскольку Ролан стар, а его жена еще молода, ей требуется любовник. Добродетель унижает многих.

Серван вошел в состав кабинета министров.

Он начал с того, что три дня спустя, ничего не сказав своим коллегам, письменно предложил Законодательному собранию создать в связи с приближавшимся празднованием дня 14 июля военный лагерь под Парижем. В лагере должны были разместиться двадцать тысяч волонтеров.

Это предложение подсказала, написала, а возможно, и продиктовала Сервану г-жа Ролан, душа Жиронды.

Узнав об этом неожиданном шаге Сервана, Дюмурье пришел в ярость; по его словам, никакое вооруженное противодействие роялистов было уже невозможно. Да, Дюмурье дошел до того, что напялил себе на голову красный колпак, однако был твердо настроен снова нацепить на себя, в случае необходимости, белую кокарду.

И потому уже на первом заседании правительства вспыхнула бурная ссора; посмотрите, что говорит о ней сам Дюмурье в своих мемуарах. И у Сервана, и у Дюмурье на боку висела шпага, и если бы не присутствие короля на этом заседании, то, поскольку полковник забыл о дистанции, отделявшей его от генерала, а тот позволил ему переступить через нее, их шпаги, возможно, обнажились бы. Клавьер, а уж он-то был истинным жирондистом, предложил отозвать письмо Сервана: министр финансов надеялся, что Дюмурье, которого он не любил и не уважал, попадется в эту ловушку; однако Дюмурье увидел ее и отступил.

— Отозвать письмо военного министра, — воскликнул он, — значит желать, чтобы Законодательное собрание постановило создать сорокатысячный лагерь, а не двадцатитысячный!

Робеспьер критикует предложение создать лагерь из двадцати тысяч волонтеров; он понимал, что вся эта молодежь, наделенная благородными чувствами и склонная к порывистым действиям, станет охраной для Жиронды. Однако у Жиронды тоже были свои бойцы-одиночки, которые время от времени, причем в тот момент, когда этого менее всего ждали, стремительно бросались в атаку. На этот раз таким разведчиком выступил Луве, который дал успешный отпор Робеспьеру.

Он отметил, что с какого-то времени взгляды Робеспьера стали странным образом совпадать со взглядами королевского двора; Робеспьер выступал против войны, и двор явным образом был против войны; Робеспьер выступал против лагеря из двадцати тысяч волонтеров, и двор был против этого лагеря. Не вытекает ли из этого, что скорее Робеспьера, придерживающегося во всем мнения двора, а не Жиронду, исподволь разрушающую его, можно было бы обвинить в роялизме, если бы одних лишь правдоподобностей и вероятностей было достаточно в этом мире для того, чтобы вынести приговор?

О Луве! Настанет день, и за эту параллель между Робеспьером и королевским двором Кутон воздаст вам ужасным образом!

Между тем, вопреки общему мнению, двор не был побежден полностью: он располагал своей роялистской армией, рассеянной по всему Парижу и включавшей двенадцать тысяч кавалеров ордена Святого Людовика, о которых доносили муниципалитету и которые ждали лишь благоприятного часа для того, чтобы стать священным отрядом; он располагал фельянами, широко представленными в национальной гвардии; он располагал адъютантами Лафайета, явившимися к Ролану с намерением оскорбить его, и, наконец, самим Лафайетом, ответившим министру, который в своем письме пожаловался ему на их дерзкие речи, так:

— Я с вами не знаком и узнал ваше имя, лишь прочитав его напечатанным в газете. Я не верю ни слову из того, что вы мне рассказали; я ненавижу заговоры и презираю их главарей.

В это же самое время мировой судья секции Бонди известил Петиона, что он только что арестовал партию из шести тысяч сабель и кинжалов, изготовленных по заказу роялистов.

Наши читатели ощущают накал борьбы между Революцией и монархией. Они следили за этой борьбой вместе с нами, ну а мы либо делали ее зримой, осязаемой, материальной, либо сами впадали в заблуждение.

И вот настал момент, когда одному из двух борцов предстояло оказаться поверженным. Уравновешивая друг друга, две эти противоположные силы в конечном счете истощили бы Францию, если бы им позволили и дольше оставаться в подобном напряжении.

Королевский двор ждал благоприятного случая; у Жиронды не было времени ждать, и она такой случай искала.

Впрочем, ей не пришлось искать его очень далеко. Его предоставила ей партия священников, этот страшный подрывной элемент, на который мы уже указывали и который был внедрен контрреволюцией в семьи и общество.

Священники добавили к символу веры следующую фразу:

«Тот, кто заплатит налог, будет проклят!»

Какой-то священник из Сент-Антуанского предместья женился; перед этим он обратился за советом к Законодательному собранию, и Законодательное собрание признало, что никакой закон не препятствует этому браку; однако на священника донесли, и церковные власти подвергли его гонениям.

Было отмечено большое число случаев, когда конституционные священники понесли наказание за то, что они присягнули; согласно подсчетам, более пятидесяти из них были убиты, их дома разграблены, а их поля разорены. Начиная с апреля уже сорок два департамента подвергают преследованиям непокорных священников; наконец, 27 мая срочно выходит направленный против них указ, который составлен в следующих выражениях:

«Выдворение за пределы королевства будет происходить в течение тридцати дней, если его потребуют двадцать активных граждан, одобрит округ и утвердит департамент; тот, кого выдворяют, получит денежные средства из расчета три ливра в день в качестве дорожных издержек до границы».

Ну а теперь, сообразно с тем, что король сделает, с королем и поступят.

Если Людовик XVI одобрит указ, он определенно сторонник Жиронды, конституционный король, такой, каким хотела его видеть Франция.

Если же Людовик XVI наложит на указ вето, он покажет свое истинное лицо: тогда он король роялистов и духовенства, но не король нации.

И пусть никто не заблуждается: речь идет о поступке общественном, а не личном, не о вопросе совести, а о верности законам.

Если король и Революция не могут идти бок о бок, пусть король отречется и тем самым позволит Революции продолжить путь одной.

Но не тут-то было; король по-прежнему остается учеником г-на де Ла Вогийона, воспитанником Австрии: он хитрит.

Ему надо избавиться от этих гнусных жирондистов, обходиться без Законодательного собрания и править совместно с двором и фельянами, с Дюмурье и Лафайетом.

И честный Ролан предоставит ему такую возможность.

XXIV

Ролан и король. — Письмо королю. — Ролан подает в отставку. — Дюмурье, Гаде. — Король утверждает указ о двадцатитысячном лагере волонтеров и накладывает вето на указ о выдворении священников. — Беседа короля и Дюмурье. — Трогательная сцена. — Размышления автора.

Когда Дюмурье в сопровождении Бриссо пришел к Ролану, тот понял, что если к нему является королевский двор, то делается это не без подоплеки, и потому поставил свои условия.

Его условия состояли в требовании учредить особую должность секретаря, который будет присутствовать на заседаниях совета министров и скрупулезно вести книгу записей не только всего того, что там будет решено, но и сказано, чтобы в тот день, когда случится измена, можно было бы сослаться на подлинный документ, который покажет ответственность каждого министра за его дела, взгляды и речи.

Вначале король согласился с этим требованием, но затем уклонился от его выполнения. Никакого журнала заседаний совета министров никто не вел. Ролан понял, что его увлекают в пропасть.

И тогда он попытался бороться против подобной келейности, ежедневно публикуя в газете «Термометр» все то из обсуждений на заседаниях совета министров, что можно было опубликовать.

Однако такой меры явно было недостаточно, и Ролан это понимал.

Госпожа Ролан сочинила для него письмо, адресованное королю; оно было написано в двух экземплярах.

Один экземпляр предназначался королю, другой — общественности, ибо Ролан не сомневался, что рано или поздно ему придется обратиться к ней по поводу дурных намерений короля касательно Революции.

Ролан вручил это письмо королю 10 июня; затем он два дня провел в ожидании и, наконец, 12-го числа, поскольку король все еще не произнес ни слова в отношении этого письма, прямо во время заседания вынул из кармана письмо и прочитал его вслух.

Поскольку оно прекрасно отражает тревоги, трудности и опасности, характеризующие положение страны в этот момент; поскольку оно привело к событиям, о которых нам предстоит рассказать, и поскольку оно тяжелой гирей легло на чашу весов, на которых решалась судьба Людовика XVI, мы приведем его дословно. Вот оно:

«Государь!

Состояние, в котором находится сейчас Франция, не может длиться долго: это состояние кризиса, острота которого достигла наивысшей степени; оно неизбежно должно закончиться взрывом, который коснется и Вашего Величества, ибо будет иметь огромное значение для всего государства.

Удостоенный Вашим доверием и поставленный на высокую должность, которая обязывает меня говорить Вам правду, я осмеливаюсь сказать ее Вам всю целиком; это обязанность, которую возложили на меня Вы сами.

Французы выработали для себя конституцию; это привело к появлению недовольных и бунтовщиков; большинство нации готово ее поддерживать, эти люди поклялись защищать ее даже ценой собственной крови и потому с радостью встретили войну, предоставляющую им верное средство упрочить конституцию. Однако меньшинство, питаемое надеждами, прилагает все усилия, чтобы взять верх. Отсюда эта внутренняя борьба против законов, эта анархия, от которой стонут честные граждане и которой тем временем стараются воспользоваться недоброжелатели, распространяя клевету о новом режиме. Отсюда разделение граждан, повсюду происходящее и повсюду бурное, ведь нигде не осталось равнодушных: люди желают либо победы, либо изменения конституции, поступая в соответствии с тем, поддерживают они ее или желают ухудшить. Я не стану разбирать здесь, что же в самом деле представляет собой конституция; ограничусь лишь изложением того, что требуется предпринять при сложившихся обстоятельствах, и, оставаясь, насколько это возможно, беспристрастным, попытаюсь показать, чего мы можем ожидать и чему нам следует содействовать.

Вы, Ваше Величество, пользовались огромными прерогативами, полагая, что они неотделимы от королевской власти. Вы были воспитаны в мысли, что должны их охранять, и потому, разумеется, не могли испытывать удовольствия, видя, как их у Вас отбирают; желание возвратить утерянное было столь же естественно, сколь и сожаление о потере. Эти чувства, вполне объяснимые с точки зрения природы человеческого сердца, входили, должно быть, в расчеты врагов Революции. Таким образом, они рассчитывали на тайную благосклонность, дожидаясь момента, когда обстоятельства позволят им пользоваться открытым покровительством. Эти настроения не могли ускользнуть от внимания нации и неизбежно должны были пробудить в ней недоверие. Стало быть Вы, Ваше Величество, постоянно находились перед выбором: уступить своим прежним привычкам, своим личным привязанностям или пойти на жертвы, продиктованные здравым смыслом и вызванные необходимостью; иными словами, придать смелости бунтовщикам, вызвав этим беспокойство у целой нации, или же успокоить ее, объединясь с ней. Однако все имеет свой конец, и пришло время покончить с нерешительностью.

Как поступит сегодня Ваше Величество: в открытую присоединится к тем, кто намеревается изменить конституцию, или же храбро и безоговорочно посвятит себя делу ее победы? Вот основной вопрос, на который настоящее положение требует немедленного ответа.

Что же касается сугубо метафизического вопроса о том, созрели ли французы для свободы, то спор на эту тему ни к чему не приведет, поскольку речь идет не о том, чтобы выяснить, какими мы будем через сто лет, а о том, на что способно нынешнее поколение.

Так что же произошло за время волнений, в которых мы живем вот уже четыре года? Привилегии, обременительные для народа, уничтожены. Идеи справедливости и равенства распространились повсеместно, проникли всюду; установившееся представление о правах народа оправдало существовавшее прежде ощущение этих прав; их признание, торжественно осуществленное, сделалось священной доктриной; ненависть к знати, на протяжении долгого времени имевшая источником феодализм, укоренилась, обостренная открытым противодействием большей части дворянства конституции, которая феодализм уничтожила.

В течение первого года Революции народ видел в этих дворянах ненавистных угнетателей из-за привилегий, которыми они пользовались и которые тяжким бременем ложились на него, однако после их отмены он перестал бы ненавидеть этих людей, если бы поведение знати не укрепило с того времени все возможные причины опасаться ее и бороться с ней как с непримиримым врагом.

Преданность конституции возросла в той же мере; ведь народ не только был обязан ей ощутимыми благами, но и рассудил, что она уготовила ему еще бо́льшие блага, ибо те, кто привык заставлять его платить все виды податей, изо всех сил пытались уничтожить ее или изменить.

„Декларация прав“ стала политическим Евангелием, а Французская конституция — новой религией, ради которой народ готов идти на смерть. Вот почему в своем рвении народ уже неоднократно восполнял несовершенство законов, и, когда они оказывались недостаточно жесткими для сдерживания смутьянов, граждане позволяли себе карать их своими собственными руками.

Вот почему поместья эмигрантов или лиц, признанных принадлежащими к их партии, были подвергнуты разграблению, вызванному жаждой мести; вот почему многие департаменты были вынуждены сурово поступить со священниками, которых общественное мнение осудило и которым оно угрожало расправой.

В этом столкновении интересов все чувства приобрели характер страстей. Отечество — это не слово, которое наше воображение любит приукрашивать; это существо, которому уже принесли немало жертв, к которому с каждым днем привязываются все больше из-за тех забот, каких оно требует, которое создали ценой огромных усилий, взращивают в тревогах и любят как за то, чего оно стоило, так и за то, какие надежды на него возлагают. Все посягательства на него служат лишь тому, что разжигают восторженную любовь к нему.

До какой же степени эта любовь возрастет в ту минуту, когда неприятельские силы за пределами страны объединятся с внутренними заговорщиками, чтобы нанести ему губительнейшие удары!

Брожение достигло крайней отметки во всех частях государства и закончится оглушительным взрывом, если только обоснованное доверие к намерениям Вашего Величества не сумеет в конечном счете успокоить его. Но одни заявления такого доверия не создадут: теперь его основой могут быть только дела.

Французской нации очевидно, что ее конституция жизнеспособна, что правительство будет обладать всей необходимой ему силой с того момента, когда Ваше Величество, желая полной победы этой конституции, подкрепит законодательные органы всей силой власти исполнительной, устранит любые поводы для волнения народа, а недовольных лишит всякой надежды.

Взять, к примеру, два важных указа, недавно принятых Законодательным собранием; оба они по сути затрагивают интересы общественного спокойствия и спасения государства. Промедление с их одобрением внушает недоверие; если оно затянется, это вызовет недовольство и, должен сказать, что, принимая во внимание нынешнее возбуждение умов, недовольство может привести к чему угодно!

Уже нет времени для проволочек, нет возможности выжидать. В умах Революция уже произошла; она завершится ценой кровопролития и будет скреплена кровью, если мудрость не предотвратит бед, которых еще можно избежать.

Я знаю, существует мнение, будто можно всего достичь и все обуздать с помощью чрезвычайных мер; но, как только будут развернуты вооруженные силы с целью сдерживания Законодательного собрания, как только в Париже воцарится страх, а окрестности столицы охватят раздор и оцепенение, вся Франция в негодовании поднимется и, раздираемая ужасами гражданской войны, разовьет ту темную энергию, мать добродетелей и преступлений, которая всегда губительна для тех, кто ее вызвал.

Спасение государства и благополучие Вашего Величества тесно связаны; никакая сила не способна их разделить; чудовищные жестокости и неизбежные несчастья обступят Ваш трон, если Вы сами не утвердите его на основах конституции и не подкрепите посредством общественного спокойствия, сохранение которого должно быть нам, наконец, обеспечено.

Таким образом, настроение умов, состояние дел, политические причины, интересы Вашего Величества делают настоятельным требование объединиться с законодательной властью и откликнуться на волю нации; они превращают в необходимость то, что принципы выставляют в качестве долга; но природная отзывчивость нашего сердечного народа готова и в этом найти повод для благодарности. Вы были жестоко обмануты, государь, когда Вам внушили неприязненное чувство к этому легкоранимому народу или недоверие к нему; Вас постоянно смущали, подталкивая к образу действий, способному его встревожить. Пусть он увидит, что Вы полны решимости содействовать конституции, с которой он связывает свои надежды на счастье, и очень скоро Вы ощутите на себе его благодарность.

Образом действий священнослужителей во многих местах, послужившим поводом для проявления фанатизма недовольных, продиктован мудрый закон против смутьянов. Так пусть Ваше Величество его утвердит! Этого требуют общественное спокойствие и спасение священников; если данный закон не будет введен в действие, властям департаментов придется, как это уже происходит повсеместно, заменить его насильственными мерами, а разъяренный народ дополнит их бесчинствами.

Злокозненные попытки врагов, волнения, царящие в столице, крайнее беспокойство, которое вызвано поведением Вашей гвардии и поддерживается свидетельствами одобрения со стороны Вашего Величества ее действий, что явствует из воззвания, поистине недальновидного в сложившихся обстоятельствах, местоположение Парижа, его близость к границам — все это заставило ощутить потребность в военном лагере поблизости от города. Эта мера, разумность и своевременность которой впечатлили все здравые умы, также ждет лишь санкции Вашего Величества. Зачем же тогда нужна эта отсрочка, заставляющая думать, что санкция дается с сожалением, тогда как быстрота принятия этого решения завоевала бы Вам все сердца?! И вот уже попытки, предпринимаемые штабом национальной гвардии Парижа против этой меры, порождают подозрения, что он действует по приказу сверху, а разглагольствования некоторых озлобленных демагогов заставляют подозревать их в связях с теми, кто заинтересован в отмене конституции; и вот уже общественное мнение усматривает злой умысел во всех намерениях Вашего Величества. Еще немного промедления, и народ с прискорбием вынужден будет признать, что его король — друг и сообщник заговорщиков!

Боже правый! Неужели Ты поразил слепотой сильных мира сего и они обречены на то, чтобы внимать лишь советам тех, кто влечет их к гибели?

Я знаю, что суровому голосу правды редко внемлют подле трона; я знаю и то, что революции становятся неизбежными именно потому, что этот голос почти никогда там не раздается; но прежде всего я знаю, что именно так мне следует говорить с Вашим Величеством, и не только как гражданину, уважающему законы, но и как министру, облеченному Вашим доверием и исполняющему возложенные на него обязанности; и я не знаю ничего, что могло бы мне помешать исполнить долг, как я его понимаю.

Действуя в том же духе, я готов повторить Вашему Величеству свои увещания о необходимости и целесообразности исполнять закон, предписывающий иметь в совете министров секретаря. Существование такого закона говорит само за себя, так что исполнение его должно было бы последовать без промедлений; важно употребить все средства на то, чтобы сохранить в обсуждениях столь необходимые серьезность, мудрость и зрелость; несущим перед народом ответственность министрам нужна возможность удостоверять свое мнение; если бы такой секретарь существовал, я не стал бы обращаться с письмом к Вашему Величеству.

Жизнь ничего не значит для того, кто превыше всего ставит долг; однако наряду со счастьем сознавать, что долг исполнен, еще большая радость для него — это возможность доказать, что он исполнил его честно, а ведь это его прямая обязанность как государственного деятеля.

Подписано: РОЛАН».

После подобного поступка никакой возможности, что Ролан будет по-прежнему заседать в совете министров, больше не было; и потому Ролан был приглашен к королю, чтобы подать ему прошение об отставке. Клавьер и Серван, то есть все, кто наряду с Роланом представлял в правительстве Жиронду, то есть Законодательное собрание, то есть Францию, ушли в отставку одновременно с ним.

В тот же вечер король назначил Дюмурье тайную встречу.

Речь шла о том, чтобы побудить Дюмурье остаться в правительстве; для министра, уже находившегося под сильным подозрением у Законодательного собрания, эта должность ничего хорошего не обещала. Однако король нуждался в Дюмурье, и король хитрил.

В ходе этого ночного свидания король предложил министру своего рода соглашение. Если Дюмурье избавит короля от жирондистов, король непременно согласится утвердить указы о создании двадцатитысячного военного лагеря и выдворении священников. Дюмурье, не вынашивая великих замыслов, вынашивал великие надежды; и он согласился войти в новый кабинет министров; поскольку составить этот кабинет король попросил его самого, Дюмурье предложил назначить министром иностранных дел Найяка, министром финансов — Верженна, министром внутренних дел — Мурга. За собой он оставил пост военного министра, то есть диктаторские полномочия.

— Посмотрите на этого Кромвеля, — воскликнул на другой день Гаде, отвечая Дюмурье, который посоветовал Законодательному собранию соблюдать уважение к исполнительной власти, — посмотрите на этого Кромвеля: он уже настолько уверен в своей силе, что осмеливается навязывать нам свои советы.

Заседание было бурным; явившиеся на него Ролан, Клавьер и Серван дали своим коллегам отчет о побудительных причинах своей отставки, и Ролан зачитал на нем свое знаменитое письмо королю. Законодательное собрание постановило напечатать это письмо и одновременно решило разослать его по восьмидесяти трем департаментам и сорока четырем тысячам муниципалитетов.

Как только это решение было принято и Ролан, сопровождаемый аплодисментами, сошел с трибуны, на нее вступил Дюмурье.

Аплодисменты сменились улюлюканьем.

Дюмурье поднялся на трибуну таким же шагом, каким шел бы к бреши, штурмуя крепость, и опасность, по правде говоря, была ничуть не меньше.

Ему пришлось довольно долго ждать, прежде чем улюлюканье, свист и гул стихли.

Затем, когда можно было начать говорить, он произнес:

— Господа, я пришел сообщить вам о гибели генерала Гувьона.

После чего с глубоко печальной улыбкой продолжил:

— Ему посчастливилось умереть, сражаясь с врагами и не видя раздирающих нас разногласий; я завидую его смерти.

Эта печаль и эта твердость спасли его; затем он зачитал памятную записку о состоянии дел в военном министерстве, в которой подверг резким нападкам бедного Сервана; но Серван был военным министром лишь две недели, и все прекрасно понимали, что он не мог, даже при всем своем желании, совершить за две недели такое огромное количество ошибок, в которых его упрекали; и Законодательное собрание, проявляя беспристрастность, переложило вину за бо́льшую часть этих ошибок на де Грава, предшественника Сервана, а в особенности на Нарбонна, предшественника де Грава.

Депутаты-фельяны вышли из Законодательного собрания вместе с Дюмурье и проводили его до Тюильри; придя туда, Дюмурье предъявил королю требование сдержать свое обещание.

Король утвердил указ о двадцатитысячном лагере, но отказался утвердить указ о священниках.

Дюмурье настаивал, просил, умолял — все было бесполезно; король наложил отрицательную резолюцию на указ и поручил министрам передать председателю Законодательного собрания письмо, содержавшее мотивы данного вето.

Это было совсем не то, на что надеялся Дюмурье; он скомпрометировал себя и рассчитывал на обе санкции, ибо только обе санкции могли послужить ему оправданием; ему стало ясно, что как министр он погиб.

Он немедленно подал королю прошение о собственной отставке и отставке своих коллег.

Король был крайне обеспокоен; наконец, он, казалось, принял решение и с сумрачным видом произнес:

— Я принимаю вашу отставку. И что вы намерены теперь делать?

— Государь, вы понимаете, что существует лишь один пост, который мне теперь следует занять: пост, призывающий меня к границе.

— Стало быть, вы отправляетесь в армию?

— Да, государь, и, покидая этот ужасный город, я испытывал бы радость, не будь у меня ощущения опасности, угрожающей вашему величеству. Простите меня за откровенность, государь, но ведь мне не суждено увидеться с вами снова. У меня за плечами пятьдесят три года и кое-какой опыт: поверьте, вашими религиозными чувствами злоупотребляют, склоняя вас не утверждать указ о священниках; вас ведут к гражданской войне; вы лишены сил, вы погибнете, а история, хотя и пожалеет вас, бросит вам обвинение в несчастьях вашего народа!

Людовик XVI сидел за столом, а Дюмурье, умоляюще сложив ладони, стоял подле короля.

Король прикоснулся к его рукам и промолвил:

— Генерал, Бог свидетель, что я помышляю лишь о благополучии Франции!

— Ах, государь! — воскликнул Дюмурье. — У меня нет сомнений в этом, однако вам предстоит ответить перед Господом не только за чистоту ваших намерений, но и за их надлежащее осуществление. Вы полагаете, что спасаете религию, но вы губите ее. Священники будут истреблены, у вас отнимут вашу корону, и, возможно, вы, королева и ваши дети…

И, то ли не осмеливаясь продолжить, то ли не имея на это сил, Дюмурье припал губами к руке короля.

— Да, да, — прошептал король. — Я прекрасно понимаю, куда иду, и не строю себе никаких иллюзий. Я готов к смерти, сударь, и заранее прощаю ее своим врагам. Я признателен вам за вашу отзывчивость, вы преданно служили мне, и я уважаю вас. Прощайте и будьте удачливее, чем я.

С этими словами он поднялся и встал в оконной нише. Дюмурье минуту не спускал с него глаз, а затем поспешно вышел из кабинета, как если бы не доверял самому себе и страшился мысли вернуться к этому человеку, который был отмечен роковой печатью и неизбежно должен был низвергнуться в бездну, а низвергаясь туда, увлечь с собой и своих друзей.

Дюмурье еще несколько дней скрытно провел в Париже, а затем уехал в Дуэ, где находился главный штаб Люкнера.

Два месяца спустя он спас Францию в битве при Вальми, а Людовик XVI стал узником Тампля.

Если мы уделили только что описанным нами событиям больше времени, чем, должно быть, посвятили другим эпизодам Революции, то объясняется это тем, что на том ее этапе, к которому мы подошли, каждое из подобных событий имеет свою значимость, возрастающую пропорционально масштабам тех явлений, какие за ним следуют и какие оно подготавливает.

И в самом деле, мы только что взобрались на самую высокую вершину этой страшной горы. Подобно тому как народ проследовал за Иисусом до места его распятия, мы проследовали за Людовиком XVI до той политической голгофы, куда короля привела не его преданность людям, а его роковая приверженность принципам.

Король, благоговейно веривший в королевскую власть и, подобно святому Петру, в минуты слабости трижды отрекшийся от своей веры, умер, подобно святому Петру, ее мучеником, хотя и не стремился им стать.

И пусть нам не говорят, что этому малодушному королю не было известно, куда он идет. С первого шага, который его вынуждают проделать по дороге Революции, он уже предвидит ее конечную цель; и потому он борется против всех, обращаясь с мольбой к Богу и чувствуя, что ни одна рука на этом свете не обладает достаточной силой, чтобы стать его опорой. И в самом деле, любая рука опускается, как только он опирается на нее: Калонн, Неккер, Мирабо, Барнав, Дюмурье один за другим ощущают, как под прерывистым дыханием изнуренной монархии иссыхает и улетучивается их популярность. Вскоре с берегов Рейна примчится Лафайет, но с Лафайетом произойдет то же, что произошло с его предшественниками. И когда, обессилив в этой борьбе, король в конце концов рухнет наземь и больше уже не поднимется, по его предсмертному завещанию всем что-нибудь достанется: этим он оставит в наследство изгнание, а тем — эшафот.

И теперь уже поздно сказать вам: «Поберегитесь, государь!» Порвав с жирондистами — не то чтобы с вашими последними друзьями, но с вашими последними защитниками, — вы порвали с троном, свободой и жизнью.

Вы видите того молодого человека, что вступает в Париж через одни ворота, в то время как Дюмурье выезжает из Парижа через другие? Этот молодой человек, государь, — 10 августа, которое под именем Барбару приходит к вам из Марселя.

Но, перед тем как перейти к 10 августа, государь, нам остается рассказать о 20 июня. Перед ударом в сердце — размашистая пощечина.

XXV

Фельянский кабинет министров. — Письмо Лафайета. — Его советы. — Впечатление, которое его письмо производит на Законодательное собрание. — Гаде. — Буря, длившаяся всего лишь час. — Уныние короля. — Коммуна и предместья. — 20 июня, 10 августа, 2 сентября. — Электрическая искра. — Высказывание Верньо. — Дантон. — Гамма. — Лежандр. — Сантер, его привычки и его обороты речи. — Портреты. — Дерево Свободы на террасе Фельянов.

Назад хода уже не было. Две враждующие силы встретились лицом друг к другу: король и Законодательное собрание, бык и тореадор.

На этот раз король решительно принял бой; имея в качестве оружия право вето, он нанес удар, соразмерный со своей силой и властью. Его новое правительство, в которое входили г-н де Шамбона, министр иностранных дел; г-н Лажар, военный министр; г-н де Монсьель, министр внутренних дел, и, наконец, г-н Лакост и г-н Дюрантон, сохранившие за собой свои прежние посты: один — министра юстиции, а другой — военно-морского министра, не было составлено по указке Законодательного собрания и представляло собой правительство фельянов. Сомневаться не приходилось. Королевский двор готовил либо новый побег, как советовал Барнав, либо военный мятеж, как это было в Нанси, либо кровопролитную стычку, как это было на Марсовом поле.

Жиронда решила упредить двор.

Однако прежде всего предопределило государственный переворот 20 июня — ибо то был государственный переворот, а не шутовская выходка черни, — так вот, прежде всего предопределило государственный переворот 20 июня письмо Лафайета, адресованное Законодательному собранию.

Помеченное Мобёжским укрепленным лагерем, оно было написано не столько кончиком пера, сколько острием шпаги.

В этом послании Законодательному собранию давались советы, но давались они тоном, не допускавшим возражений.

«Пусть королевская власть, — говорит в нем бывший главнокомандующий национальной гвардией, — будет неприкосновенна, ибо эта неприкосновенность гарантирована конституцией; пусть она будет независима, ибо эта независимость является одной из движущих сил нашей свободы; пусть короля почитают, ибо его облекла величием нация; пусть он имеет право выбирать себе правительство, не опутанное цепями никакого крамольного сообщества, и пусть заговорщики, если они существуют, погибают лишь от меча закона.

Короче, пусть царство клубов, уничтоженное вами, уступит место царству законов; их незаконное присвоение себе властных полномочий — твердому и независимому исполнению конституционными властями своих обязанностей; их вредоносные правила — истинным принципам свободы; их исступленное буйство — спокойному мужеству нации, сознающей и защищающей свои права, и, наконец, их сектантские расчеты — подлинным интересам отечества, которое в эту минуту опасности должно объединить всех тех, для кого его порабощение и гибель не являются предметом жестокого наслаждения и гнусного умопостроения».

Это письмо, переданное утром 18 июня привратнику Законодательного собрания слугой г-на де Ларошфуко, стало для депутатов неприятной неожиданностью. После минутного безмолвия двести пятьдесят фельянов, заседающих на скамьях Законодательного собрания, начинают дружно аплодировать; все умеренные, а точнее, нерешительные, которые повсюду ищут силу, чтобы подкрепить ею свою слабость, присоединяются к ним. Огромное, неизвестное дотоле большинство, большинство лафайетистское, высказывается за то, чтобы напечатать это письмо, и дает приказ сделать это.

Затем на голосование ставится второй вопрос: следует ли разослать напечатанное письмо по всем департаментам?

Жиронда содрогается до глубины души; если это второе предложение будет одобрено, она погибла; большинство ее членов сменят партию и сделаются конституционалистами и лафайетистами.

Гаде бросается к трибуне.

— Вот вы отдали приказ напечатать это письмо, — восклицает он, — а теперь намерены отдать приказ разослать его по всем департаментам; но в самом ли деле это письмо господина де Лафайета?! Я в это нисколько не верю; не была ли его подпись поставлена на чистом листе, который заполнили уже здесь? Мне думается, что так оно и было, ведь шестнадцатого июня он говорит об отставке господина Дюмурье, которая имела место семнадцатого числа и о которой он не мог знать.

В письме ни слова не говорилось об отставке Дюмурье, но сделанное замечание производит сильное впечатление; начинается обсуждение, воодушевление спадает, а именно это и требовалось Гаде.

Уже через полчаса странным образом происходит полный поворот: Жиронда вновь делается большинством, и под влиянием Жиронды большинство голосует за то, чтобы письмо было переправлено в Комиссию двенадцати, а в отношении его рассылки в департаменты принимает решение, что обсуждать этот вопрос неуместно.

Буря длилась всего лишь час, вспышка молнии длилась всего лишь мгновение, но при свете этой молнии Жиронда увидела бездну.

Если она не желала рухнуть в эту бездну, ей следовало столкнуть туда монархию.

Решение о 20 июня было принято.

Одновременно с письмом Законодательному собранию Лафайет написал и письмо королю.

Мы приведем его полностью: оно составляет пару с письмом Ролана.

Два этих человека выступили всего лишь личными секретарями двух политических принципов.

Революция продиктовала одно письмо, реакция — другое.

«Государь!

Имею честь отправить Вашему Величеству копию письма Национальной ассамблее, в котором Вы снова обнаружите чувства, воодушевляющие меня всю мою жизнь. Вы знаете, с каким рвением, с каким постоянством я во все времена отдавал себя делу свободы и священным принципам человеколюбия, равенства и справедливости; Вы знаете, что я всегда был противником крамольных сообществ и врагом вседозволенности и что никогда ни одна власть, которую я считал незаконной, не была мною признана; Вам известна моя преданность Вашей конституционной власти и моя привязанность к Вашей особе. Вот государь, каковы основы моего письма Национальной ассамблее, вот каковы будут основы моего образа действий по отношению к отечеству и Вашему Величеству в разгар бурь, наперегонки навлекаемых на нас множеством вражеских или мятежных умыслов.

Мне не подобает, государь, придавать моим мнениям и моим поступкам большее значение, чем могут иметь одиночные действия простого гражданина, но выражение собственных мыслей всегда было моим правом, а в данных обстоятельствах становится долгом; и, хотя я исполнил бы его скорее, если бы мой голос, вместо того чтобы раздаваться в военном лагере, доносился бы из глубины уединения, откуда меня вырвали опасности, угрожающие отечеству, я полагаю, что никакая государственная должность и никакие личные мотивы не избавляют меня от обязанности исполнить этот долг гражданина и воспользоваться этим правом свободного человека.

Упорствуйте, государь, черпая силу во власти, которую доверила Вам воля нации, в своей отважной решимости защищать конституционные принципы против всех их врагов; пусть же эта решимость, поддерживаемая как всеми делами Вашей личной жизни, так и твердым и неуклонным исполнением королевской власти, сделается залогом согласия, которое, особенно в переломные моменты, непременно должно установиться между избранными представителями народа и его наследственным представителем. Именно в этой решимости, государь, заключены и для отечества, и для Вас слава и спасение. На этом пути Вы встретите всех друзей свободы, всех честных французов, сплотившихся вокруг Вашего трона, чтобы оборонять его против заговоров мятежников и выступлений бунтовщиков. Ну а я, кто постоянно обретал в их почетной для меня ненависти награду за свое упорное противодействие им, и впредь всегда буду достоин ее, государь, благодаря своему ревностному служению делу, которому посвящена вся моя жизнь, и своей преданности клятве, которую я принес нации, закону и королю.

Таковы, государь, неизменные чувства, к которым я присоединяю уверения в моем глубочайшем уважении.

Подписано: ЛАФАЙЕТ».

Кстати сказать, в этот момент, если верить г-же Кампан, король нуждался в ободрении со стороны Лафайета.

После того как были изданы злополучные указы о двадцатитысячном лагере волонтеров и о выдворении священников, король впал в настолько глубокое уныние, что оно доходило до полного физического изнеможения. В течение целой недели он не произнес ни единого слова, даже в кругу своей семьи; тем не менее, имея привычку ежедневно после обеда играть с принцессой Елизаветой по одной партии в триктрак, он произносил в ходе партии несколько слов, обязательных при этой игре. Королева была обеспокоена такой вялостью больше, чем ее могли бы обеспокоить самые страшные нервные припадки, и она дошла до того, что бросилась к ногам короля, умоляя его не доводить себя до такого сумрачного отчаяния.

Между тем на совете Коммуны было объявлено, что 20 июня двадцать тысяч жителей предместий намереваются водрузить на террасе Фельянов дерево Свободы в память о клятве, принесенной 20 июня 1789 года в Зале для игры в мяч; совет Коммуны отказался дать разрешение, которое у него просили, и тогда предместья ответили, что они обойдутся без этого разрешения.

Мы, видевшие события 17 апреля и 15 мая, по собственному опыту знаем, что подобные беспорядки не происходят сами по себе, к ним обязательно кто-то подстрекает.

Народ, что бы там ни говорили, это инертная масса, застывшая на крутом склоне, и почти всегда ее надо привести в движение, чтобы она покатилась вниз.

Кто же в данном случае намеревался привести в движение весь этот народ?

Мишле верит, что это был Дантон, а мы склонны верить тому, чему верит Мишле.

Во-первых, потому что мы не вглядываемся так же глубоко и с таким же знанием дела, как он, в бездны прошлого, а во-вторых, потому что его убеждения всегда опираются на доказательства.

Мишле, повторяем, верит, что толчок исходил от Дантона. В таком случае то, как виновник сентябрьских убийств появляется на политической сцене, достойно его личности.

Если мы присоединимся к убеждению Мишле, нам станет понятно, как назревает, приближается и разражается буря.

И в самом деле, 20 июня, 10 августа и 2 сентября представляют собой три поворотных пункта одной и той же драмы.

Двадцатое июня является последним предостережением венценосному королю, королю по божественному праву, монарху, который не желает стать ни национальным при помощи Мирабо, ни конституционным при помощи Барнава, ни жирондистским при помощи Ролана.

Десятое августа является ниспровержением антифранцузской власти, которая поддерживает сношения с заграницей и водружает австрийский флаг над дворцом Тюильри.

Наконец, 2 сентября является ответным действием непосредственно Парижа, то есть всей Франции, против этой заграницы, которая наступает, двигаясь прямо к сердцу страны, и наступление которой необходимо остановить любой ценой, даже если для этого придется перегородить ей дорогу рекой крови.

Многие обвиняли герцога Орлеанского в том, что это он устроил 20 июня; но герцога Орлеанского обвиняли во всем, что происходило в те времена; такова была мода, и все следовали этой моде.

Но герцог Орлеанский умел ворочать деньгами, а не людьми.

Существует рычаг, поднимающий народные массы быстрее и резче, чем золото: это слово.

Звучали и обвинения в адрес Марата и Робеспьера, однако во всем случившемся в тот день нельзя увидеть ни окровавленного когтя тигра, ни бархатистой лапы кошки. К тому же два этих имени, Марат и Робеспьер, вопиют о взаимной неприязни, как только их заставляют сблизиться. Один лишь раз они соприкоснулись: это произошло 31 мая, и от их столкновения выскочила убийственная электрическая искра, поразившая Жиронду.

Вспомним, как однажды, указывая на Тюильри, Верньо воскликнул, снискав бешеные аплодисменты Законодательного собрания:

— Ужас не раз исходил из этого зловещего дворца именем монархии, так пусть же он возвратится туда именем закона!

Красивый образ, придуманный Верньо, вскоре воплотится в материальное действие, и ужас, выйдя из предместий, вступит в старинный дворец Екатерины Медичи.

Если его и в самом деле вызвал своими заклинаниями Дантон, этот могучий волшебник, то вот каким образом ужас появился из-под земли и набрал силу.

У Дантона были широкие плечи, властная рука; Дантон был эхом всех людских настроений, заставляя других испытывать то, что ощущал сам; с одной стороны, благодаря Эберу, Дантон соприкасался с народом, с другой стороны, благодаря герцогу Орлеанскому, — с троном; а между торговцем контрамарок и принцем королевской крови Дантон имел перед собой полную промежуточную клавиатуру, каждая клавиша которой соответствовала тем или иным общественным силам; он нажимал на указанные клавиши, и, словно под воздействием вольтова столба, эти силы мгновенно приходили в движение.

Взгляните на эту гамму: она широка и вполне соответствует его сильному голосу!

Эбер, Лежандр, Гоншон, Фабр д'Эглантин, Камиль Демулен, Жанлис-Силлери, герцог Орлеанский.

Причем мы обозначаем здесь лишь видимые границы; кто знает, как далеко эта власть распространялась за ту линию, где она исчезает из наших глаз?

Удивительно, что начало политической карьере Дантона кладет королева.

Королева не желает, чтобы Лафайет занял должность мэра Парижа. Эта ненависть королевы к Лафайету уже причинила ей немало зла и причинит еще больше в будущем. Она заставляет шесть тысяч роялистов проголосовать за Петиона, и Петион становится мэром.

Как только Петиона назначают мэром, Дантон становится заместителем прокурора Коммуны.

Дантон получает в руки муниципальную палицу и теперь сможет, когда пожелает, скрестить ее с мечом монархии.

И вот 14 июня, то есть через день после увольнения Ролана и за три дня до отставки Дюмурье, Лежандр, один из ярых сторонников Дантона, мясник из предместья Сен-Жермен, который говорит и бьет одновременно и убивает, не сумев убедить, этот самый Лежандр встречается и ведет переговоры с пивоваром Сантером.

Вы ведь помните Сантера, не правда ли? Вы ведь слышали, как во время штурма Бастилии он предлагал поджечь крепость, облив ее с помощью насосов лавандовым маслом? После того как он унаследовал эполеты Лафайета и начал командовать одним из шести батальонов национальной гвардии, вы можете видеть, как этот уроженец Фландрии проезжает по предместью, сидя на своей огромной фламандской лошади, раздавая налево и направо рукопожатия, целуя хорошеньких девушек и угощая парней вином, оплачивая его как собственными деньгами, так и, вполне возможно, деньгами герцога Орлеанского; он далеко не злой человек. Монжуа, восхвалителя Марии Антуанетты, нельзя обвинить в доброжелательстве по отношению к человеку, отдавшему приказ о печально знаменитом барабанном бое. Но вот что Монжуа говорит о Сантере:

«Его плотная высокая фигура, хриплый голос, грубые манеры и пошлое красноречие неизбежно делали его героем подлой черни, и потому он приобрел деспотическую власть над отребьем предместий. Он манипулировал им по собственной прихоти, однако ничего другого делать не умел и не мог, ибо, в сущности говоря, не был ни злым, ни жестоким. Он вслепую вступал во все заговоры, но никогда не становился виновным в расправах — ни вследствие своего личного поведения, ни вследствие своих приказов тем, кто ему подчинялся. Беды любого человека, к какой бы партии тот ни принадлежал, всегда затрагивали его сердце. Печаль и слезы обезоруживали его руки».

Вот такую оценку Сантеру вынес его враг.

Итак, Лежандр встретился и переговорил с Сантером.

Несомненно, в ходе этой встречи было принято решение устроить беспорядки.

В помощники себе заговорщики возьмут Сент-Юрюжа, Муше, Ротондо, Верьера, Фурнье Американца и Лазовского.

Сент-Юрюжа, обманутого женой задолго до 1789 года и упрятанного ее любовниками в тюрьму, мстившего за свои супружеские несчастья дворянству и монархии, всегда вооруженного огромной палкой, всегда угрожавшего ударить и всегда ударявшего.

Муше, скрюченного, хромого, кривоногого коротышку, украсившего себя огромным трехцветным шарфом, который скрывал треть его тела; он был то ли мировым судьей в Маре, то ли муниципальным чиновником.

Ротондо, итальянца, говорящего на ломаном французском, неуемного, безалаберного, пронырливого, побитого палкой в июле 1791 году и рассчитывающего отомстить за это в июне 1792 года.

Верьера, этого горбуна, которого вы видели накануне побоища на Марсовом поле разъезжающим по Парижу верхом на коне, словно всадник Апокалипсиса; этого гротескного вампира, который снова и снова оказывается везде, где нужно возбудить смуту, устроить шум, пролить кровь.

Фурнье Американца, олицетворяющего страшную сторону мятежа, гротескной стороной которого является Верьер.

Лозовского, поляка, члена общего совета Коммуны, капитана канониров предместья Сен-Марсель, человека благородного происхождения, франтоватого и хвастливого, пришедшего с верха общества и вызывающего тем большую боязнь, чем ниже он опускается.

Скажите, разве это не все, что нужно для того, чтобы устроить 20 июня?

Итак, было решено, что жители предместий водрузят на террасе Фельянов дерево Свободы, а оттуда отправятся подать королю петицию, требуя, чтобы он отозвал свое вето.

Ровно это и было условлено, подобно тому как 15 мая 1848 года было условлено подать Учредительному собранию петицию в поддержку Польши.

Так что в данном случае речь шла исключительно о безобидных действиях, условленных заранее. В дорогу все двинулись с наилучшими намерениями, но в конце пути произошло то, о чем говорит пословица: воров плодит удобный случай!

XXVI

Король обещает принять петицию. — Бойня. — Задыхающаяся толпа. — Господин Вето. — Муниципальный чиновник и народ. — Пушка у ворот дворца. — Меры предосторожности, принятые г-ном де Бугенвилем. — Было ли у нападающих намерение убить короля? — Принцесса Елизавета. — Ребенок и мать защищают друг друга. — Кокарда и красный колпак. — Простолюдинка. — Два удара шпагой. — «Санкция или смерть!» — Штык и пика. — «Капет, надень этот красный колпак!» — Мясник Лежандр. — Ответ Мерлена из Тьонвиля. — Молодой артиллерийский офицер.

Короля известили о том, что готовилось.

Он ответил посланцам предместий, что примет петицию, но подать ее должны не более двадцати человек.

Все радовались предстоявшему празднику.

Именно так называли это гулянье. Однако кое-кто испытывал опасения.

— А что, если в нас будут стрелять? — говорили они.

— Да будет вам! — отвечали другие, более храбрые или лучше осведомленные. — Мэр ведь теперь у нас не Байи, а Петион.

Конституционную гвардию, охранявшую Тюильри, заменила национальная гвардия, а поскольку треть тех, кто намеревался участвовать в манифестации, были национальными гвардейцами, то все должно было уладиться по-семейному.

Ну а какие меры предосторожности были приняты со стороны короля?

Никаких карательных средств в его распоряжении не было, так что ему оставалось лишь ждать, и он ждал.

Те, кто воспринимал только внешнюю сторону событий, видели в этой движущейся толпе лишь то, что всегда видят в людских сборищах: скопление отдельных личностей, одни из которых выглядели веселыми, другие — печальными; одни были хмельны от поддельного парижского вина, другие были голодными, истощенными, исхудавшими, живыми картинками нищеты народа, ходячими вывесками жажды и голода.

Но в тот день светило яркое солнце, а Господь, вопреки поговорке «Воздухом сыт не будешь», в солнечном луче всегда посылает людям толику манны небесной.

Вся эта толпа колонной прошла перед Законодательным собранием.

После того как депутацию приняло Законодательное собрание, как мог не принять ее король? Королю не следовало быть более важным вельможей, чем председатель Собрания, ведь когда король наносил ему визит, его сажали в такое же кресло, как у председателя, да еще и по левую руку от него.

Все прекрасно понимали, каким путем эти двадцать тысяч могут войти туда, но никто не задумался о том, каким путем они смогут оттуда войти; и потому снаружи, перед выходом, началась давка. А всем известно, что такое задыхающаяся толпа: это перегретый пар, который разрушает все! Решетчатые ворота сада Тюильри, выходившие на террасу Фельянов, затрещали, словно ивовый плетень; толпа вздохнула с облегчением и рассыпалась по саду.

Король, несомненно, видел все это из своих окон.

Толпа двинулась по террасе Фельянов.

В конце террасы она наткнулась на другие закрытые ворота и не смогла выйти наружу.

И тогда она гурьбой проходит мимо национальных гвардейцев, построившихся в двойной ряд перед дворцом, а затем выходит на набережные, но, поскольку ей надо вернуться в предместье, она поворачивает и направляется к площади Карусель.

Однако проходы туда закрыты и охраняются; толпа, доведенная до изнеможения, уставшая от толкотни и давки, начинает раздражаться. Проходы открываются, и толпа рассыпается по огромной площади.

Люди не забыли о второй части замысла, о главном деле этого дня — подать петицию королю, чтобы он отменил свое вето. И потому, вместо того чтобы продолжить путь, толпа остается ждать на площади Карусель.

Она ждет целый час и теряет терпение.

Начинают раздаваться крики, сначала это жалобы, но в конце концов они переходят в угрозы.

— Эх, до чего же тут скверно! Нечем дышать!.. Я голоден! Я пить хочу! Так откроют нам или нет?! Видать, господин Вето очень важный вельможа, если он заставляет ждать в прихожей народ? Ну что ж, если о нас не докладывают, войдем без доклада!

В это время у ворот Королевского двора появляется муниципальный чиновник и, обращаясь к народу, говорит:

— Господа, вы не можете войти в Тюильри: Тюильри — это жилище короля.

— Вот как, жилище короля! Стало быть, король не желает принять нас, в то время как мы утрудили себя ради него; ну что ж, поглядим!

— Господа, король готов принять вашу петицию, но, как было условлено, при посредстве не более двадцати депутатов.

— Все верно, он прав! — закричали в ответ те, кто мог услышать его слова.

Однако услышали их человек пятьдесят, а вот те десять тысяч, что стояли позади, ничего не услышали и, поскольку им хотелось узнать, что же он такого сказал, они изо всех сил толкали стоящих впереди.

Однако такое положение дел не устраивало вожаков. Этими вожаками, по крайней мере теми, кто был на виду, являлись Сантер, Сент-Юрюж, Лазовский и Лежандр. Сантера побуждал действовать Лежандр.

Сантер подходит к воротам, возле которых ведутся переговоры.

Он и Сент-Юрюж последними вышли из Законодательного собрания.

— Почему вы не входите внутрь? — спрашивает Сантер.

— Так ведь ворота заперты.

— Черт побери! Если ворота заперты, пустим в ход нашу пушку и откроем их.

К решетке ворот подкатывают артиллерийское орудие.

При виде пушки муниципальные чиновники понимают, что всякое сопротивление будет бесполезно; они поднимают закладку, держащую обе створки, ворота распахиваются, и толпа устремляется вперед.

Хотите знать, что такое толпа и какой страшный поток она собой являет?

Пушка, подхваченная ею, катится в ее волнах, врывается вместе с ней в Тюильри и, одновременно с ней, оказывается на самом верху лестницы!

Ливрейные лакеи закрывают внутренние двери, эти деревянные преграды, которые они пытаются поставить на пути людей, только что преодолевших преграды из железа.

В то же мгновение слышатся удары топора и лома, и дверь поддается.

Король приказывает открыть ее.

В королевских покоях находятся господа де Бугенвиль, д’Эрвийи, де Паруа, д’Обье, Жантиль и Аклок, готовые принять на себя первый удар. До этого они были у г-на де Септёя, королевского камердинера, и теперь примчались, чтобы из собственных тел создать щит для своего повелителя.

Благородные сердца, которые в эту минуту могли предложить лишь кровь, заставлявшую их биться, и они ее предложили!

Людская волна хлынула в королевские покои, и король оказался на ее пути.

— Втолкните его величество в оконную нишу, — крикнул г-н де Бугенвиль, — и поставьте перед ним скамьи!

Точность, с какой был исполнен маневр, защитила короля от первого удара.

Намеревались ли убить короля в этой сумятице? Я не стал бы говорить, что такого намерения не было. Госпожа Кампан обвиняет Лозовского в том, что это он стоял во главе заговора.

Какой-то человек с обнаженной шпагой в руке попытался нанести ею удар королю. Однако г-н Вано, командир батальона, отвел шпагу в сторону.

Другой удар шпагой, направленный в ту же цель, был отражен гренадером батальона Дочерей Святого Фомы.

— Государь, ничего не бойтесь! — крикнул королю г-н д’Эрвийи.

— Приложите руку к моему сердцу, сударь, — ответил ему король, — и вы увидите, страшусь ли я.

В эту минуту в покои короля примчалась принцесса Елизавета, поспешившая присоединиться к брату.

Ее приняли за Марию Антуанетту, и раздались крики: «Смерть королеве! Смерть госпоже Вето! Смерть Австриячке!»

— Пусть думают, что королева — это я, — промолвила принцесса Елизавета. — Пока они станут убивать меня, у нее будет время спастись.

И в самом деле, вид этой толпы был устрашающим; ее намерения, в которых нельзя было ошибиться, выдавали прежде всего своеобразные штандарты: прибитое к доске окровавленное бычье сердце, вокруг которого были начертаны слова «Сердце г-на Вето»; виселица с чучелом, подвешенным к ней и снабженным призывом «Марию Антуанетту на фонарь!», и, наконец, насаженные на конец пики бычьи рога с непристойной надписью.

Все это могла увидеть принцесса Елизавета, войдя в покои короля.

Что же касается королевы, то ей не удалось дойти до мужа, и она была вынуждена остановиться в зале совета.

Когда туда ворвался народ, королеву поместили позади стола, подобно тому как для безопасности короля перед ним поставили скамьи. Она держала перед собой дофина; то была взаимная и святая поддержка: мать защищала ребенка, а ребенок защищал мать.

Подле королевы находились принцесса де Ламбаль, принцесса Тарантская, г-жа де Ла Рош-Эмон, г-жа де Турзель и г-жа де Макко.

К ней подошел национальный гвардеец.

— Это ты Мария Антуанетта? — спросил он.

— Да, — ответила королева.

— Тогда прицепи эту кокарду!

И, протянув ей трехцветную кокарду, он тихо добавил: — Она вас защитит.

Затем какой-то простолюдин подошел к столу и по самые уши напялил на голову дофина свой красный колпак.

Одна из самых разъяренных якобинок бросилась к королеве и воскликнула:

— Ты паскуда, госпожа Вето, ты мерзавка, и рано или поздно мы тебя в самом деле повесим, как уже повесили твое чучело!

— Мы с вами когда-нибудь встречались, сударыня? — спросила ее королева.

— Нет, но я тебя видела и всегда тебя узнаю.

— Разве я причинила лично вам какое-нибудь зло?

— Нет, но ты причинила зло нации.

— Увы, я знаю, что вам это сказали, — промолвила королева, — но вас обманули. Я супруга короля Франции, я мать дофина, я француженка и никогда больше не увижу своей родины; я могу быть счастлива и несчастлива только во Франции, и я была счастлива, когда вы любили меня!

Женщина коротко взглянула на королеву, а затем, видя слезы, которые потекли из глаз Марии Антуанетты и покатились по ее щекам, разразилась рыданиями и воскликнула:

— Ах, я вас совсем не знала! Простите меня, теперь я вижу, какая вы добрая!

Таким был и таким всегда оставался настоящий народ.

Мы знаем, что такое ложь и какими средствами она создается.

Между тем король подвергался подлинной опасности.

Мы уже сказали, что от него отвели два удара шпагой и что перед ним возвели заграждение из скамей, которое не преодолели нападающие.

Однако волнение, вначале утихшее, через минуту возобновилось. Все эти люди гурьбой проходили мимо короля, и, в то время как одни уже успокоились, других явно требовалось успокоить. Время от времени, как если бы порыв ветра раздувал этот огонь, среди них появлялись особенно разъяренные и страшные группы; это происходило, когда их вел за собой кто-то из вожаков; тогда вопли усиливались:

— Санкция или смерть!

— Лагерь под Парижем!

— Долой священников! Священников на фонарь!

Эти вопли зазвучали с еще большим остервенением, чем прежде, когда какой-то национальный гвардеец из Сент-Антуанского предместья рывком отделился от одной из таких групп и попытался ударить короля штыком.

Господин Жоли отвел этот удар.

Кто-то другой опустил свою пику, но г-н де Каноль схватил ее в том месте, где наконечник крепится к древку, и удар пришелся в пустоту.

В эту минуту гренадеры секции Дочерей Святого Фомы сумели сплотиться вокруг короля и отгородить его от нападающих.

Однако те ринулись к нему, крича:

— Да здравствует нация!

— У нации нет друга лучше меня, господа, — промолвил король.

Какой-то простолюдин пробился сквозь толпу и, протягивая королю свой колпак, произнес:

— Ну что ж, Капет, если сказанное правда, надень этот красный колпак!

— Хорошо, — ответил король.

Тотчас же два человека нахлобучили ему на голову колпак.

Послышались крики браво, и те, кто окружал короля, воспользовались этим для того, чтобы заставить его подняться на скамью и загородить его столом, как это было сделано для королевы.

В эту минуту в королевские покои вошел мясник Лежандр: он искал короля. Зачем? Этого мы не знаем, однако позднее он говорил Буасси-д'Англа, что в тот день, то есть 20 июня, намеревался убить Людовика XVI. Итак, он вошел и, увидев короля в окружении гренадер и слуг, среди которых был и г-н де Муши, неотступно находившийся подле него весь тот день, крикнул, обращаясь к Людовику XVI:

— Сударь!..

Король повернулся к этому новому собеседнику.

— Да, сударь, — продолжал Лежандр, — я с вами говорю. Вот и слушайте меня! Вы созданы для того, чтобы слушать меня. Вы предатель, вы всегда нас обманывали, да и теперь обманываете; но берегитесь! Чаша терпения переполнена, и народу надоело видеть себя вашей игрушкой.

Потом тем же разъяренным и отрывистым тоном он от имени полновластного народа зачитал королю петицию.

— Сударь, — ответил Людовик XVI, — что бы вы ни сказали и ни предприняли, я ваш король и сделаю все, что предписывают мне законы и конституция.

Следует сказать, что на протяжении всего этого времени король выказывал удивительное достоинство и покорность судьбе. Мысленно он уже принес в жертву свою жизнь и был убежден, что если умрет, то умрет мучеником; и тем утром, пребывая в этом страхе, а вернее, в этой надежде, он исповедовался и причастился.

Лишь злосчастный красный колпак никак не вязался с обликом короля. Тем не менее, попав в суматоху, творившуюся вокруг него, и озабоченный не столько опасностью, угрожавшей ему самому, сколько опасностью, угрожавшей его защитникам, он остался в колпаке, не обращая на это никакого внимания, и, только вернувшись к себе в спальню, заметил, что на нем по-прежнему этот якобинский головной убор, да и то заметил лишь потому, что ему об этом сказали. Как бы там ни было, король не стал отменять вето, и ничто, даже 20 июня, не смогло заставить его одобрить указ о выдворении священников.

Наконец, около семи часов вечера, толпа схлынула. В восемь часов дворец был полностью очищен от посторонних.

Законодательное собрание уже в пять часов узнало о положении, в котором оказался король, но было этим мало взволновано; лишь несколько депутатов, ведомые своей преданностью к особе короля, поднялись, чтобы встать подле него с самого начала мятежа; однако официальная депутация явилась в Тюильри только в семь часов вечера.

Королева показала депутатам страшные следы, оставленные этим людским наводнением: разломанные двери, разбитый вдребезги фарфор, порванные занавеси. Затем она рассказала им об опасностях, угрожавших ей лично, хотя, по ее словам, эти опасности были ничто в сравнении с оскорблениями, которые ей нанесли!

Королева рассказывала все это, дрожа от обиды и негодования, и таким тоном, что, слушая ее, Мерлен из Тьонвиля, входивший в состав депутации, расплакался.

— Ах, вы плачете, господин Мерлен, — воскликнула королева, — вы плачете при виде того, сколь жестоко обошелся с королем и королевой народ, который они всегда хотели сделать счастливым!

— Вы ошибаетесь, сударыня, — ответил Мерлен. — Я плачу, это правда, ибо оплакиваю беды красивой и чувствительной женщины, матери семейства, но не заблуждайтесь: ни одна из этих слез не пролита за короля и королеву; я ненавижу королей и королев, это единственное чувство, которое они внушают мне, и в этом состоит моя вера.

Королева потупила голову, а вечером, рассказывая г-же Кампан об этой перепалке, спросила ее:

— Вы хоть что-нибудь понимаете в подобном бешенстве?

Королева, со своей стороны, выказывала удивительное спокойствие и смирение; в ответ на всю брань, все оскорбления, все угрозы она лишь поднимала глаза к небу, шепча: «Силы небесные!»

Молодой артиллерийский офицер не старше двадцати двух лет наблюдал за происходящим, прислонившись к дереву на террасе у берега реки; в течение целого часа он стоял недвижимо, но бледнел и краснел по мере того как на глазах у него подвергали унижениям короля. Наконец, во время эпизода с красным колпаком, он уже не мог более сдерживаться.

— О! — прошептал он. — Будь у меня тысяча двести солдат и две пушки, я быстро избавил бы несчастного короля от всего этого сброда!

Но, поскольку у него не было ни тысячи двухсот солдат, ни двух пушек, он, не имея более сил выносить это отвратительное зрелище, удалился.

Этот молодой офицер был Наполеон Бонапарт.

XXVII

Портрет Карла I. — Бертран де Мольвиль. — Его беседа с королем. — Предложение покинуть Париж. — Защитный нагрудник. — Госпожа Кампан. — Нервные недуги. — Страхи королевы и ее предчувствия. — Прислужник из туалетной короля. — Замена замков. — Пресловутый железный шкаф. — Слесарь Гамен. — Коридор. — Круглая дыра в стене. — Ключ положен в шкатулку. — Рассказ Гамена. — Пирожное с мышьяком. — Госпожа Кампан, ее разъяснения. — Портфель и его содержимое. — Роковое предвидение. — Царственный Ессе Ното.

Начиная с этого момента король утратил всякую надежду на помощь изнутри и извне. Как мы уже говорили, на протяжении определенного времени он не мог пройти мимо портрета Карла I кисти Ван Дейка, не остановившись перед ним в мрачной задумчивости.

Затем от портрета Карла I он перешел к его истории.

Эту историю король перечитывал без конца; главное внимание он уделял тому, чтобы избежать в своих поступках всего, что могло бы послужить предлогом для выдвижения против него судебного обвинения.

Беседуя в девять часов вечера 21 июня с Бертраном де Мольвилем, он дал понять, насколько его заботят эти зловещие предчувствия. В ответ на поздравления, с которыми к нему обратился Бертран де Мольвиль по поводу счастливого избавления от опасностей, угрожавших ему накануне, король промолвил:

— Ах, Бог ты мой! Все мои тревоги были сосредоточены на королеве, сестре и сыне, ибо в том, что касается меня…

— Однако, государь, — перебил его Бертран де Мольвиль, — мне кажется, что этот заговор был направлен прежде всего против вашего величества.

— Мне это хорошо известно, — ответил король. — Я прекрасно видел, что они хотели убить меня, и не понимаю, почему они этого не сделали; и, хотя на этот раз я ускользнул от них, рано или поздно мне от них не уйти; словом, от меня уже ничего не зависит, и, как вы понимаете, мне безразлично, буду я убит двумя месяцами раньше или двумя месяцами позже.

— Господи! Неужели, государь, вы так твердо верите, что вас должны убить?

— Да, я в этом уверен, давно этого жду и смирился с этим. Неужели вы думаете, что я боюсь смерти?

— Разумеется нет, но я хотел бы видеть ваше величество менее расположенным ждать смерти и более расположенным принять решительные меры, ибо только с ними король может связывать сегодня надежды на свое спасение.

— Как и вы, я полагаю, что пускать в ход надо только решительные меры, но против них есть много шансов, а я неудачлив. О, не будь рядом со мной моей жены и моих детей, я, возможно, и выкрутился бы из этого положения. Но если я предприму какую-нибудь попытку и потерплю провал, то что станет с ними?

— Выходит, ваше величество полагает, что если вас убьют, то ваша семья будет в большей безопасности?

— Да, я так думаю; по крайней мере, я на это надеюсь; и к тому же, что я могу сделать?

— Я полагаю, что сегодня ваше величество может покинуть Париж легче, чем когда-либо, ибо события вчерашнего дня с избытком доказали, что в столице ваша жизнь не находится в безопасности.

— О! — воскликнул король. — В любом случае, я не хочу бежать во второй раз: тот побег мне слишком дорого дался.

— Я полагаю, что вашему величеству не следует думать о побеге, особенно в данный момент; к тому же зачем бежать? Мне кажется, что нынешние обстоятельства и всеобщее негодование, которое вызывают события вчерашнего дня, дают королю самую благоприятную возможность, какая только может представиться, выехать из Парижа открыто и беспрепятственно, не только с согласия большей части граждан, но и с полного их одобрения. Я прошу у вашего величества разрешения обдумать этот план и поделиться с вами моими мыслями о способе и средствах его осуществления.

— В добрый час! — промолвил король. — Однако это труднее, чем вы полагаете.

Убеждение, что король будет убит, было столь глубоким не только у него самого, но и у королевы, что она возымела мысль заставить Людовика XVI носить защитный нагрудник. Госпожа Кампан получила приказ изготовить такой нагрудник у себя в комнате: он состоял из жилета и широкого пояса и был сшит из пятнадцати слоев итальянской тафты. Нагрудник испытали: он выдержал удары стилетом и ослабил силу нескольких пуль.

Когда работа была завершена, следовало преодолеть еще одну трудность: дать королю примерить нагрудник, не подвергаясь риску быть застигнутыми врасплох. В течение трех дней г-жа Кампан носила этот огромный и тяжелый жилет под своей нижней юбкой, но никак не могла улучить благоприятный момент; наконец однажды утром, когда король находился в покоях королевы, у него появилась возможность снять кафтан и примерить нагрудник.

Он носил его на праздновании годовщины 14 июля.

Однажды вечером, когда королева легла спать, король осторожно потянул г-жу Кампан за платье, отводя ее как можно дальше от кровати королевы; наконец, рассудив, что они отошли достаточно далеко, он вполголоса сказал ей, указывая на нагрудник:

— Я согласился на это неудобство лишь для того, чтобы угодить королеве. Они не убьют меня так, их планы изменились; они погубят меня иначе.

Затем он тяжело вздохнул, поднялся и вышел.

Королева видела, что он говорил что-то г-же Кампан, но не могла слышать его слов, и, когда Людовик XVI вышел, она спросила ее:

— Что вам сказал король?

Госпожа Кампан не решалась ответить.

— Да говорите же! — воскликнула королева. — И ничего не скрывайте от меня. Я смирилась со всем.

Госпожа Кампан не сочла своим долгом и дальше делать секрет из того, что желала знать ее повелительница, и рассказала ей все.

— Да, да, — прошептала королева, — это будет подражание Английской революции, да, король прав. Я начинаю опасаться суда над ним; что же касается меня, то я иностранка, и меня они убьют. Но Бог мой, что станется тогда с моими несчастными детьми?!

Королева откинулась назад, и слезы и рыдания вырвались одновременно из ее глаз и ее груди.

Госпожа Кампан хотела дать ей противоспазматическое питье, но королева отвела ее руку.

— Нервные недуги, — сказала она, — это болезнь счастливых женщин. Я часто страдала ими в те времена, когда была счастлива; но с тех пор как я стала несчастна, мое самочувствие стало более ровным.

Госпожа Кампан без ведома Марии Антуанетты сделала для нее защитный корсет в том же роде, что и нагрудник короля, но, как она ни умоляла королеву, та не пожелала пользоваться им.

— Если мятежники убьют меня, — сказала она, — это будет для меня великим счастьем, ибо они избавят меня от мучительнейшего существования.

Эти страхи стать жертвой предумышленного убийства не были лишены оснований. Конец июня и почти весь июль г-жа Кампан провела без сна, опасаясь какого-нибудь ночного нападения. Как-то раз, около двух часов ночи, когда женщины были одни и г-жа Кампан сидела возле постели Марии Антуанетты, они услышали крадущиеся шаги в коридоре, который тянулся вдоль покоев королевы и на ночь был с обоих концов закрыт на ключ. Госпожа Кампан вышла, чтобы позвать камердинера; он тотчас же вошел в коридор, и вскоре королева и г-жа Кампан услышали шум борьбы двух человек.

Королева бросилась к г-же Кампан, сжала ее в объятиях и воскликнула:

— Ах, что за жизнь! Днем — оскорбления, ночью — убийцы!

— Что там такое? Что происходит? — спросила г-жа Кампан у камердинера, обладавшего богатырской силой.

— Сударыня, я этого негодяя знаю, я его поймал! — из коридора ответил камердинер.

— Отпустите его! — крикнула королева. — Откройте ему дверь; он пришел убить меня, и завтра его как героя будут носить на руках якобинцы.

Королеве пришлось повторить свой приказ, прежде чем камердинер вышвырнул этого человека за дверь.

Им оказался прислужник из туалетной короля, взявший из кармана его величества ключ от коридора и, вне всякого сомнения, попытавшийся проникнуть в покои королевы, чтобы убить ее.

На другой день г-н де Септёй распорядился заменить все замки в покоях короля, а г-жа Кампан велела сделать то же самое в покоях королевы.

Примерно в это же время г-же Кампан стало известно о существовании железного шкафа.

Вот некоторые подробности, касающиеся достаточно темной истории этого пресловутого шкафа.

Вспомним слесаря по имени Гамен, который был учителем кузнечного дела у Людовика XVI.

После того как 6 октября толпа вторглась в Версальский дворец и король был вынужден покинуть Версаль, Гамен остался в этом городе и не приезжал повидаться с Людовиком XVI в Тюильри, полагая, что у короля больше нет времени заниматься слесарным ремеслом.

Но, как мы вскоре увидим, Гамен ошибался.

Двадцать первого мая 1792 года Гамен находился в своей мастерской, когда какой-то всадник остановился перед его дверью и назвал его по имени. То, что этот человек перерядился — на нем было платье ломового извозчика, — не помешало Гамену узнать его: это был некто Дюре, которого король использовал в качестве кузнечного подручного.

Он явился от имени короля, с заданием просить Гамена прийти в Тюильри. Чтобы слесаря там не заметили, Дюре должен был провести его через кухни.

Однако Гамен был подлым негодяем, чья неблагодарность представляется наименьшим из его пороков.

Король был в беде, однако Гамен побоялся бросить на себя тень и отказался ехать в Париж.

В тот же день Дюре приехал снова. Те же настояния с его стороны, дошедшие до мольбы; тот же отказ со стороны Гамена.

На другой день Дюре явился опять; он принес собственноручное письмо короля. В этом письме король просил своего бывшего сотруженика прийти к нему, чтобы помочь в одном трудном деле.

На этот раз самолюбие слесаря было польщено; он поспешно оделся, попрощался с женой и детьми, не сказав им, что отправляется в Париж, и пообещав вернуться к ночи.

Дюре сопроводил Гамена в Тюильри. Кстати сказать, незаметно провести туда слесаря было довольно трудным делом. Дворец охраняли, словно тюрьму; они вошли внутрь через дворцовые службы и в конце концов добрались до мастерской короля.

Дюре оставил Гамена одного и отправился доложить о прибытии слесаря его августейшему ученику.

Пока Гамен находился в мастерской один, он заметил там недавно сделанную железную дверь, двусторонний замок, изготовленный, судя по его внешнему виду, весьма искусно, и небольшую железную шкатулку, снабженную секретной пружиной, которую Гамен, при всей его опытности, не смог обнаружить с первого взгляда.

Между тем Дюре вернулся вместе с королем.

— Ну что, мой бедный Гамен, — промолвил Людовик XVI, дружески похлопывая слесаря по плечу, — давненько мы не виделись, не так ли?

— Да, государь, — ответил Гамен, — и у меня, разумеется, это вызывает досаду, но мне пришлось из осторожности, как ради вас, так и ради себя, прекратить свои визиты, поскольку они были неправильно истолкованы. У нас обоих есть враги, которые только и ищут, чем нам навредить. Вот почему, государь, вчера у меня не хватило решимости подчиниться вашему приказу.[10]

— Увы, — воскликнул король, — времена теперь скверные, и я не знаю, чем все это кончится!

Затем, вновь обретая веселость и указывая слесарю на дверь и шкатулку, он добавил:

— Что ты скажешь о моем таланте? Я один выполнил эти работы менее чем за десять дней. Я ведь твой ученик, Гамен.

Гамен выразил признательность за похвалу, которой удостоил его король, а тот, глядя ему в лицо, сказал:

— Гамен, я всегда доверял тебе, доказательством чему служит то, что сегодня я не колеблясь вверяю в твои руки мою собственную судьбу и судьбу моей семьи.

Слесарь удивленно взглянул на Людовика XVI.

— Идем со мной, — продолжил король.

Вслед за этим призывом, идя впереди, он повел Гамена сначала в свою спальню, а затем в темный коридор, соединявший его альков с комнатой дофина.

Там Дюре зажег свечу и, выполняя приказ короля, снял деревянную панель, за которой Гамен увидел пробитую в стене круглую дыру диаметром не более двух футов.

Заметив удивление Гамена, Людовик XVI промолвил:

— Я сделал эту шкатулку, чтобы спрятать в ней деньги, а Дюре помог мне пробить стену, выбрасывая ночью каменные обломки в реку. Теперь нужно закрыть отверстие этой железной дверью, но я не знаю, какое средство употребить для завершения данной операции; вот почему я послал за тобой, и вот какова услуга, которой я жду от тебя.

Гамен тотчас же принялся за работу; он обточил все части замка, в которых недоставало зазоров; подправил в кузнице ключ, сделав его совершенно отличным от обычных железных ключей, а затем установил в каменной кладке петельные крюки и замочную скобу настолько прочно, насколько позволяли те предосторожности, какие ему приходилось соблюдать, чтобы заглушить шум молотка. В ходе всех этих дел король помогал ему изо всех сил, ежеминутно упрашивая его стучать тише, а главное, поторапливаться, ибо опасался быть застигнутым кем-нибудь во время этой работы, длившейся до конца дня. Когда работа была закончена, ключ положили в небольшую железную шкатулку, которую спрятали под одной из плит в конце коридора.

Для запирания замка шкафа нужды в ключе не было, поскольку замочные задвижки приходили в движение сами собой, когда железную дверь толкали и она поворачивалась на петельных крюках.

Предоставим теперь слово самому Гамену; позднее мы вернемся к его гнусным показаниям, к тому месту в них, где мы на этот раз его покинем:

«Я работал без передышки в течение восьми часов; пот ручьями лился у меня со лба; я страшно хотел отдохнуть и испытывал сильную слабость, вызванную голодом, ибо совершенно ничего не ел с раннего утра. Я на минуту присел в комнате короля, который сам подал мне кресло, извинившись за те мучения, какие он мне доставил. Он попросил меня оказать ему любезность и пересчитать вместе с ним два миллиона в двойных луидорах, которые мы разложили в четыре кожаных мешка. Пока я из вежливости занимался пересчетом денег, что никак не относилось к моему ремеслу слесаря, Дюре у меня на глазах переносил кипы бумаг, которые, по моему разумению, должны были лечь в секретный шкаф; и в самом деле, деньги служили всего лишь уловкой, чтобы отвлечь мое внимание, и я уверен, что в шкаф были спрятаны только бумаги.

Король предложил мне перед уходом отужинать во дворце, однако я отказался из чувства гордости, ибо меня возмущала мысль, что мне, возможно, придется есть за одним столом со слугами, а кроме того, я спешил снова увидеть свою жену и своих детей; я не принял также сделанное мне предложение сопроводить меня обратно в Версаль, ибо опасался королевской челяди и не доверял Дюре. Почему от меня скрыли истинное назначение железного ящика?

Когда я собрался удалиться, в спальню внезапно вошла королева, воспользовавшись потайной дверью, находившейся у изножья кровати короля; в руках она держала поднос со сдобной булкой и стаканом вина; она направилась прямо ко мне, и я поприветствовал ее, испытывая удивление, поскольку Людовик XVI уверял меня, что королева ничего не знает об изготовлении железного шкафа.

— Дорогой Гамен, — самым ласковым голосом обратилась ко мне королева, — вам жарко, друг мой; вот, выпейте стакан вина и съешьте пирожное: это хоть немного подкрепит ваши силы для пути, который вам предстоит проделать.

Я поблагодарил ее, совершенно смущенный тем вниманием, какое было проявлено к простому ремесленнику вроде меня, и осушил стакан, пожелав ей здоровья. Она позволила мне снова надеть галстук и сюртук, которые я снял, чтобы удобнее было работать; булка осталась на подносе, который королева поставила на буфет, и я сунул ее в карман в тот момент, когда король попрощался со мной, еще раз выразив мне свою признательность.

„Ладно, принесу я эту булку детям“, — подумал я про себя.

Я вышел из Тюильри уже в полной темноте; было около восьми часов вечера».

Вот то, что пишет Гамен, вот часть его рассказа, относящаяся к пресловутому железному шкафу.

Остальное в его рассказе, то, чем мы не хотим марать наше перо, переписывая грязную ложь, то, что Гамен держал при себе целый год, не говоря об этом ни слова, однако изложил Конвенту во время суда над королем, является домыслом и посвящено тому, что булка была насыщена мышьяком, а королева была отравительницей.

О бедная женщина, о несчастная королева! Как ты была права, не страшась быть убитой, ведь с тобой оказалось возможно поступить куда хуже, чем просто убить тебя!

Об этом железном ящике, который обнаружили после 10 августа вследствие доноса Гамена, забывшего тогда сказать, что его отравили, король сообщил в начале июля г-же Кампан.

Вот по какому случаю это произошло.

После истории человеческой неблагодарности послушаем историю человеческой самоотверженности; одно утешит нас при мысли о другом.

«Помимо тех денег, какие полагались ей в текущем месяце, Ее Величество располагала дополнительно ста сорока тысячами франков золотом. Она хотел передать мне на хранение все эти деньги, однако я согласилась взять лишь полторы тысячи луидоров, относительно небольшую сумму, которая могла понадобиться ей с минуты на минуту. Король имел огромное количество бумаг, и ему пришла в голову несчастная мысль скрытно устроить тайник во внутреннем коридоре своих покоев, прибегнув к помощи слесаря, с которым он работал около десяти лет. Если бы не донос этого человека, о сооруженном тайнике долго бы никто не знал. Стену в том месте, где он был устроен, покрыли изображением кладки из больших камней, и отверстие тайника оказалось превосходно скрыто среди коричневатых борозд, составлявших темные части этих нарисованных камней. Однако еще прежде, чем слесарь донес Собранию о том, что позднее стали называть железным шкафом, королева узнала, что он говорил об этом тайнике нескольким своим друзьям и что этот человек, которому король, по своему обыкновению, оказывал чересчур большое доверие, был якобинцем. Она предупредила об этом короля и посоветовала ему наполнить большой портфель теми бумагами, в сохранении которых он был заинтересован более всего, и доверить этот портфель мне. В моем присутствии она призвала его ничего не оставлять в этом шкафу, и король, чтобы успокоить ее, ответил, что там ничего не осталось. Я хотела взять этот портфель и отнести в свои комнаты, однако он оказался чересчур тяжелым для того, чтобы я могла поднять его. Король сказал мне, что отнесет его сам, и я пошла впереди, чтобы открыть ему двери. Поставив портфель в моем домашнем кабинете, он сказал мне лишь одно: „Королева пояснит вам, что там содержится“. Вернувшись в покои королевы, я спросила ее о содержимом портфеля, ибо полагала, основываясь на словах короля, что непременно должна быть осведомлена об этом. „Это бумаги, — ответила мне королева, — которые станут губительными для короля, если дело дойдет до того, что над ним будет устроен суд. Но прежде всего, по его мнению, я должна сказать вам, что в этом портфеле хранится протокол заседания государственного совета, на котором король высказался против войны. По его просьбе этот протокол подписали все министры, и король рассчитывает, что в случае суда над ним такой документ окажется чрезвычайно полезен“. Я спросила королеву, кому, с ее точки зрения, я должна доверить этот портфель. „Кому пожелаете, — ответила она, — вы одна несете за него ответственность: не уезжайте из дворца даже во время своего месячного отдыха. Обстоятельства могут сложиться так, что нам будет крайне важно получить портфель незамедлительно“».

Этот портфель и в самом деле был бесценным. Вот что в нем содержалось: двадцать писем графа Прованского, девятнадцать — графа д'Артуа, семнадцать — принцессы Аделаиды, восемнадцать — принцессы Виктории, а также полная переписка с Мирабо, присоединенная к плану побега, который он считал необходимым, и, наконец, упомянутый протокол, подписанный всеми министрами.

Есть нечто глубоко печальное в зрелище этой несчастной королевской семьи, которая вот так, ночью, в кругу близких людей отдает предсмертные распоряжения, предвидит бунт, судебный процесс, убийство, но, как бы много она ни предвидела, предвидит далеко не все из того, что произойдет.

Народ, со своей стороны, тоже готовится, ибо он недоволен. События 20 июня унизили королевскую власть, но ничего не принесли нации. Подвергшись оскорблениям, король остался королем, причем даже в большей степени, чем был прежде, в дни своего всемогущества, ибо, подобно Христу, вступил на свой крестный путь. Короля показывают народу, как осужденного на смерть Сына Божьего, и его красный колпак становится терновым венцом этого царственного Ессе Ното.[11]

Все прекрасно сознавали, что после такого открытого глумления недоставало только Голгофы.

XXVIII

Шестьсот тысяч волонтеров, — «Марсельеза». — Король Парижа. — Возвращение Лафайета. — Он получает право присутствовать на заседании Законодательного собрания в качестве почетного гостя. — Предложенный им план отвергнут. — Он уезжает. — Празднество на Марсовом поле. — Требование федератов. — Внешняя обстановка. — Люкнер. — Жан Шуан. — «Вы спите, госпожа Кампан?» — Карикатуры. — Трехцветная лента. — Забавная подробность. — Верньо и Бриссо выступают с трибуны. — «Отечество в опасности!» — Воззвание.

Тем временем, пока в Париже идет борьба двух идейных начал, Франция, полностью отдавшаяся одной идее, идее Революции, пробуждается, поднимается и шагает к границе. Как уже говорилось, в волонтеры записались шестьсот тысяч человек. Так что люди есть, но не хватает хлеба, башмаков и оружия.

Однако вскоре у волонтеров будет нечто получше, чем все это: у них будет «Марсельеза».

Руже де Лиль, двадцатидвухлетний офицер, занят тем, что сочиняет ее, находясь в Страсбурге; в одно прекрасное утро слова и музыка родятся вместе. Не беспокойтесь, все это будет готово к 10 августа.

А 10 августа вот-вот настанет. Король подготавливает его своими руками.

Двадцать первого июня дворец и сад Тюильри были закрыты так, чтобы никто не мог проникнуть туда.

Двадцать второго король вызвал к себе Петиона и в присутствии Марии Антуанетты спросил его:

— Ну что, сударь, в Париже спокойно?

— Государь, — ответил мэр, — все данные, полученные мною, предвещают спокойствие, и моими заботами оно будет достигнуто.

— Тем не менее, сударь, со мной обошлись оскорбительно; в среду толпа ворвалась во дворец.

— Государь, городские чиновники исполнили свой долг. Толпа граждан, теснившаяся подле вашей особы, дабы выразить вам свою волю, прошла через ваши покои, не позволив себе никаких насильственных действий.

— Замолчите!

— Государь, молчание, к которому вы принуждаете меня, не помешает мне повторить вам, что городские чиновники исполнили свой долг, а я исполнил мой и продолжаю исполнять его с опасностью для собственной жизни.

— Как бы то ни было, сударь, я предупреждаю вас, что вся ответственность за спокойствие в Париже лежит на вас. Ступайте.

Согласимся, что было крайне непредусмотрительно обходиться так с самым популярным человеком своего времени, человеком, которого называют королем Парижа, тогда как короля Франции называют исключительно господином Вето.

Двадцать второго утром появляется воззвание Людовика XVI. Король говорит в нем как король, как он мог бы говорить в 1789 году. Почитайте в газете Прюдома это воззвание, и вы увидите, как оно там тщательно разобрано, проанализировано и опровергнуто его же доводами. Но мало того, король желает знать, кто руководил всем этим страшным делом.

Гоншон, рупор Сент-Антуанского предместья, скажет это королю, но где и как? Будьте спокойны: не шепотом, не на ухо; такие меры предосторожности больше не принимают, когда речь идет о его величестве, как в насмешку называют несчастного короля; нет, он скажет это во всеуслышание, в зале заседаний Законодательного собрания, перед лицом Франции, на глазах у Европы.

— Законодатели! — говорит Гоншон. — Звучат угрозы привлечь к ответственности виновников сборища, имевшего место в среду; мы пришли изобличить этих виновников и предоставить их мести недоброжелателей: это мы!

Давай, накажи их, нанеси им удар, несчастный король! Тут двадцать тысяч тех, кто ждет и не боится тебя.

Правда, вскоре к тебе придет подкрепление, на которое ты не рассчитываешь.

Вечером 27 июня Лафайет прибывает в Париж и останавливается в доме у г-на де Ларошфуко.

Двадцать восьмого он является в Законодательное собрание. Что он намерен делать? Зачем он покинул свою армию? Кто дал ему разрешение на отпуск?

Что он намерен делать? Он намерен поучать Законодательное собрание.

Зачем он покинул свою армию? Чтобы призвать Законодательное собрание привлечь к ответственности виновников 20 июня.

Кто дал ему разрешение на отпуск? Да он сам, черт возьми! Разве он не генерал по божественному праву, подобно тому как Людовик XVI король по божественному праву?

И потому Гаде поднимается с места и спрашивает, неужто война закончилась, коль скоро генерал вот так покидает свой боевой пост.

Тремястами тридцатью девятью голосами против двухсот тридцати четырех, с разницей в сто голосов, Лафайета оправдывают.

И генерала-дезертира приглашают присутствовать на заседании в качестве почетного гостя.

Что произошло бы, если бы и на этот раз личная неприязнь короля и королевы к Лафайету не уравновесила его добрую волю?

По прибытии он, как всегда, обращается к королеве: это похоже на безответную любовь, постоянно предлагающую себя и постоянно отвергаемую. Тем не менее он прибыл со вполне осуществимым планом: армия Лафайета присоединяется к роялистам и конституционалистам, после чего короля отвозят в Руан.

— Лучше погибнуть, чем вступить в переговоры с человеком, причинившим нам столько зла! — воскликнула королева.

И поддержка Лафайета, еще настолько сильного 28 июня, что в Законодательном собрании у него на сто голосов больше, чем у Жиронды, поддержка Лафайета отвергнута.

Но это еще не все: Лафайет потребовал провести смотр национальной гвардии; на этом смотре он обратится с речью к национальным гвардейцам, он поднимет их дух. Национальная гвардия всегда жаждет подобных пустопорожних речей, которые так хорошо умеет произносить франко-американский герой.

Королева велит предупредить Сантера и Петиона. Мыслимо ли дело, что королева предпочла Лафайету таких людей, как Петион и Сантер?

Quem vult perdere Jupiter dementat.

«Юпитер ослепляет того, кого он хочет погубить», сказала античность, эта неуемная болтунья, сказавшая уже все, что только можно было сказать.

Однако Лафайет не считает себя побежденным; он собирает в доме у г-на де Ларошфуко нескольких влиятельных офицеров национальной гвардии и предлагает им выступить против якобинцев. Предложение восторженно принимают; вечером они соберут три тысячи человек на Елисейских полях. Вечером на место встречи приходят сто человек; выступление переносят на другой день; но почему нужно собрать непременно три тысячи человек? Можно будет действовать, если явятся триста человек; на другой день приходят тридцать человек.

В тот же день Лафайет уехал.

Это ободрило Жиронду.

К тому же в столицу форсированным маршем прибыли марсельские федераты.

Двадцать шестого июня король Пруссии публикует свой манифест.

Девятого июля все королевские министры подают в отставку.

Одиннадцатого июля Законодательное собрание своим указом объявляет отечество в опасности.

Четырнадцатого июля происходит празднество на Марсовом поле; главным образом ради этого празднества и был изготовлен для короля защитный нагрудник. Петион становится героем празднества, Петион, которому за три недели до этого король приказал молчать и которого он выгнал из Тюильри.

— Да здравствует Петион! Петион или смерть! — вот лозунг этого празднества, устроенного к вящей славе Петиона.

Семнадцатого июля федераты являются в Законодательное собрание, требуя приостановить полномочия исполнительной власти в лице короля и предать Лафайета суду.

В ответ председатель Вобл ан ограничивается словами, что не следует терять надежду на общественное спасение.

В итоге 23 июля федераты приходят снова.

На сей раз они требуют, как и прежде, приостановить полномочия исполнительной власти и, кроме того, созвать чрезвычайное национальное собрание.

Им отвечают, что Законодательное собрание рукоплещет их преданности и гражданской доблести.

Но что стало с перевесом в сто голосов, которым за три недели до этого располагал Лафайет?

Двадцать пятого июля публикуется знаменитый манифест герцога Брауншвейгского, сходный с письмом г-на де Буйе.

И правда, отечество находится в опасности, как это заявило Законодательное собрание.

Ибо вот что происходит.

В Регенсбурге совет послов отказывается принять французского посланника.

Англия снаряжает флот.

Князья Империи, во всеуслышание заявляя о соблюдении ими нейтралитета, предоставляют врагам Франции свои крепости, вследствие чего эти враги оказываются вблизи наших границ.

Герцог Баденский впускает австрийцев в Кель.

Страсбург мгновенно пробуждается. Там раскрыт заговор, имевший целью сдать врагу нашу лучшую и сильнейшую крепость, нашего бдительнейшего часового.

Весь Эльзас требует оружия и не получает его.

Люкнер, старый партизан, с сорока тысячами волонтеров вторгается во Фландрию; он захватывает Котрейк, что является прекрасным началом, а затем еще две крепости, чего оказывается вполне достаточно для того, чтобы сторонники Франции проявили себя и тем самым бросили на себя тень; против него идут двести тысяч солдат; Люкнер отступает, сжигая предместья Кортрейка, что было совершенно бесполезно.

Прибавьте к этому гражданскую войну, зарождающуюся на юге и западе страны.

Дюсайян провозглашает себя главным наместником принцев и губернатором Нижнего Лангедока и Севенн, вооружает крестьян и берет в осаду Жалес.

Жан Шуан свистом сзывает своих ночных птиц: Вандея пробуждается и лишь в 1832 году снова погружается в сон.

Но страшнее, чем все это, дворец Тюильри, где, беспокойно вглядываясь вдаль и напрягая слух, ждет человек, ради которого снаряжает флот Англия, грозит Пруссия, выступает в поход Австрия, воспламеняется Юг и восстает Запад.

И это не напрасное и беспочвенное обвинение, вовсе нет. С первого этажа, где бунтовщики могли чересчур легко добраться до нее, королева переселяется на второй этаж, в комнату, расположенную между покоями короля и покоями дофина; она требует не закрывать там ни ставен, ни жалюзи, чтобы ее долгие бессонные ночи были не такими долгими; и вот посреди одной из таких ночей луна, эта печальная гостья, осветила спальню королевы.

— Вы спите, госпожа Кампан? — спрашивает она.

— Нет, ваше величество.

— Так вот, через месяц, когда я увижу эту же самую луну, я буду избавлена от моих цепей, а король будет свободен.

— А вы не обманываете себя, ваше величество?

— Все двинутся одновременно, чтобы освободить нас; у меня есть роспись похода принцев и короля Пруссии; в такой-то день они будут в Лилле, в такой-то — в Вердене, в такой-то — в Париже. О, если б только король обладал большей энергией!

Это приводит в отчаяние пылкую Марию Антуанетту, у которой энергии хоть отбавляй.

— Тем не менее король не труслив, — говорит она, — он обладает огромным скрытым мужеством, но оно подавлено ложным стыдом и недоверием к самому себе, которое происходит как от воспитания, так и от характера. Что до меня, то при необходимости я прекрасно могла бы действовать и разъезжать верхом, но, начни я действовать, это даст оружие врагам короля; во Франции поднимется всеобщий крик против Австриячки, и, проявив себя, я морально погублю короля.

И потому народ, со своим удивительным инстинктом всегда догадывающийся обо всем, народ, видевший, как приходит в движение этот вечный рассадник заговоров, объявил ему войну, оружием в которой были поношения, карикатуры, пасквили и оскорбления — их выкрикивали вслух, писали углем на стенах и мелом на шляпах. Королева не может больше выходить в сад Тюильри, ибо ее там освистывают, и потому приходится закрыть его. Однако против этой меры тотчас же восстает Законодательная ассамблея, которая имеет право на часть сада Тюильри, ведь терраса Фельянов принадлежит ей; в итоге терраса Фельянов останется свободной; однако от одного конца террасы до другого натянут трехцветную ленту.

По эту сторону ленты будет национальная земля.

По ту сторону — земля Кобленца.

Любой, кто вступит на землю Кобленца, будет считаться дурным гражданином и подвергнут такому же обращению, как Фулон и Бертье.

Вспомните, как обошлись с тем и другим.

Какой-то молодой человек, по-видимому провинциал, не прочитавший объявления с данным предупреждением и не знавший, что эта трехцветная лента служит границей, вступает на вражескую территорию.

В ту же минуту на террасе скапливается толпа людей и целая буря криков извещает молодого человека о его опрометчивости и об угрожающей ему опасности.

Он тотчас снимает башмаки, вынимает из кармана платок и смахивает с подошв прилипший к ним песок.

Все кричат «Браво! Да здравствует примерный гражданин!» и несут его на руках как героя.

Дух целого народа явствует из простой забавной подробности вроде той, какую мы только что рассказали.

Все это указывает Жиронде на то, что ее час настал и что она в свой черед может требовать отрешения короля от власти, которое было ей нужно.

И потому 30 июня Жан Дебри делает от имени Комиссии двенадцати доклад о мерах, которые следует принять, если отечество окажется в опасности, и обсуждает случай, когда эта опасность будет исходить со стороны исполнительной власти, призванной ее отразить.

Дело в том, что в конституции, на которую ссылается Людовик XVI, содержится страшная статья:

«Если король встал во главе армии и направил вооруженные силы против нации или не воспротивился посредством официального акта подобной попытке, предпринятой от его имени, он будет считаться отрекшимся от престола».

Уловил ли Верньо твои надежды, бедная королева? Знал ли он, что к тому времени, когда луна вернется к своему прежнему положению, ты должна быть свободна? Были ли ему известны этапы, намеченные войскам коалиции на пути от границы к Парижу, когда он воскликнул:

— О король! Вы, разумеется, согласны с мнением тирана Лисандра, что правда ничуть не лучше лжи и что необходимо отвлекать мужей клятвами, как детей отвлекают игрой в бабки; вы делали вид, что чтите законы, лишь для того, чтобы сохранить власть, необходимую вам для их нарушения; вы притворялись, что любите конституцию, лишь для того, чтобы она не прогнала вас с трона, где вам нужно остаться, дабы уничтожить ее… Неужели вы полагаете, что посредством хитроумных извинений и лукавых софизмов способны ввести нас в заблуждение относительно причин наших бед? Разве можно было защитить нас, бросив против иноземных солдат силы, чья немногочисленность не оставляла сомнений в их поражении? Разве можно было защитить нас, отклонив планы, направленные на укрепление внутреннего положения королевства?.. Разве можно было защитить нас, не обуздывая генерала, который нарушал конституцию, и сковывая мужество тех, кто ей верно служил? Скажите, конституция оставила за вами право выбирать министров ради нашего блага или нам на погибель? Она сделала вас главой вооруженных сил ради нашей славы или нам на позор? Наконец, неужели она наделила вас правом утверждения указов, цивильным листом и столькими высокими прерогативами для того, чтобы вы, опираясь на законы, погубили конституцию и государство? Нет, нет, вы, кого не смогло тронуть великодушие французов, вы, кому ведомо единственное чувство — любовь к деспотизму… отныне вы ничто для конституции, которую вы столь постыдно нарушили, и для народа, который вы так подло предали!..

Однако все это высказано еще недостаточно определенно. Речь Верньо носит предположительный характер.

Погодите, вот речь Бриссо; она не заставляет желать ничего лучшего.

— Пагубное положение, в котором мы находимся, намного страшнее всего, что случалось в прошлые века: отечество в опасности! Но вовсе не потому, что у него не хватает войск, не потому, что его войска недостаточно мужественны, его границы плохо укреплены, а его материальные возможности скудны, нет; оно в опасности потому, что парализованы его силы. И кто же парализовал их? Один-единственный человек, тот самый, кого конституция сделала главой государства и кого вероломные советники превратили во врага отечества. Вам говорят, что надо опасаться королей Венгрии и Пруссии, а я говорю, что их главная сила обретается в Тюильри и что это ее следует прежде всего победить. Вам говорят, что надо нанести удар по неприсягнувшим священникам во всем королевстве, а я говорю, что нанести удар по королевскому двору означает нанести удар по этим священникам одним махом. Вам говорят, что надо преследовать в судебном порядке всех интриганов, всех мятежников, всех заговорщиков, а я говорю, что все они исчезнут, если вы нанесете удар по кабинету Тюильри, ибо этот кабинет является точкой, куда сходятся все нити, где затеваются все козни, откуда исходят все побуждения. Нация служит игрушкой в руках этого кабинета. Вот в чем состоит секрет нашего положения, вот где находится источник зла, вот где с ним надо бороться.

Двадцать второго июля провозглашается лозунг «Отечество в опасности!».

Его провозглашение возложено на Коммуну, которая проявляет себя в качестве пятой власти и в один прекрасный день уничтожит четыре другие.

Вот эти четыре другие в порядке следования:

жирондисты,

якобинцы,

кордельеры,

королевский двор.

Программу торжеств, проводимых Коммуной 22 июля, составляет Сержан, будущий зять Марсо, посредственный художник, которого возвышают обстоятельства. Кроме того, за его спиной стоит и служит ему подсказчиком Дантон, этот исполинский движитель; Сержан — одна из клавиш той огромной клавиатуры, где под рукой подлинного прокурора Коммуны пробуждаются добрые и злые страсти.

В воскресенье 22 июля, в шесть часов утра, на Новом мосту начинают стрелять пушки; они грохочут час за часом, и эхом им отзывается пушка Арсенала.

Шесть легионов национальной гвардии собираются около Ратуши.

Там формируются две процессии, которые должны пронести по улицам Парижа воззвание.

Во главе каждой из них будет кавалерийский отряд с трубачами, барабанщиками, оркестром и шестью пушками.

Затем верхом поедут четыре секретаря муниципалитета, держа в руках стяги, на каждом из которых начертано по одному священному слову:

«СВОБОДА. — РАВЕНСТВО. — КОНСТИТУЦИЯ. — ОТЕЧЕСТВО».

За ними пойдут двенадцать муниципальных чиновников, опоясанных трехцветными шарфами.

Позади них верхом поедет национальный гвардеец, держа в руках огромное знамя, на котором начертаны слова:

«ГРАЖДАНЕ, ОТЕЧЕСТВО В ОПАСНОСТИ!»

Наконец, вслед за ним будут двигаться шесть других пушек и отряд национальной гвардии.

Замыкать процессию предстоит кавалерии.

Чудится, что сам гений Революции сочинил эту программу, мрачнее и страшнее которой нельзя придумать.

Но это еще не все; на каждой большой площади построены амфитеатры, чтобы проводить в них вербовку добровольцев; перед амфитеатрами установлены навесы, украшенные трехцветными лентами, которые полощутся на ветру; четыре доски, положенные на два барабана и покрытые сукном, служат письменным столом; стоящие вокруг него часовые и две пушки охраняют этот своеобразный алтарь патриотизма; наконец, за столом сидят три муниципальных чиновника и шесть нотаблей, чтобы записывать добровольцев и сразу же выдавать им вербовочные свидетельства.

Вербовка происходит под звуки патриотических песен: оркестр играет «Дело пойдет!» и «Марсельезу»; новобранцы поднимаются и спускаются по ступеням амфитеатров, выкрикивая:

— Да здравствует нация!

Каждый взволнован и полагает происходящее столь же великим, как самое нация.

Однако какой-то газетчик сетует, что не видит преобладания пик, то есть преобладания людей низшего класса.

Вы видите, как шествует, следуя по главной дороге общественного сознания, день 10 августа?

А теперь я покажу вам, как он срезает путь.

XXIX

Шарль Барбару. — Он представлен г-же Ролан и принят в ее доме. — Пятьсот человек, умеющих умирать. — План Барбару. — Сантер противится ему. — Стычка на Елисейских полях. — Письменное обращение федератов. — Авентинский холм. — Руководители вооруженного восстания. — Что затрудняет атаку на Тюильри. — Предместье Сен-Марсо отправляет депутацию в предместье Сент-Антуан. — Марсельцам выдают патроны. — Новый план побега — Замысел Гранжнёва. — Шабо идет на попятный. — Накануне 10 августа. — Город и королевский двор. — Люсиль и г-жа Дантон. — Страшные приготовления. — Ночь. — Дом трибунов и дворец королей. — Оборона. — Сердоликовая шпилька. — Первый выстрел. — Тысяча луидоров. — Сорок восемь секций. — Петион в Тюильри.

Вы помните того молодого человека, на которого я обратил ваше внимание, когда он вступал в Париж через одни ворота, в то время как Дюмурье выезжал оттуда через другие?

Этот молодой человек — поэт, трибун, оратор; он умен, тверд и решителен.

Это Шарль Барбару, нежностью и красотой лица напоминающий Эро де Сешеля. Барбару, который вначале вызовет у г-жи Ролан недоверие, ибо он слишком хорош собой.

Послушайте ее, эту суровую патриотку, которая, по ее собственным словам, всегда управляла своими чувствами и меньше, чем кто-либо, знала, что такое сладострастие:

«Барбару легкомыслен; обожание, которое расточают ему безнравственные женщины, наносит серьезный ущерб его чувствам. Когда я вижу этих молодых красавцев, опьяненных производимым ими впечатлением, таких, как Барбару и Эро де Сешель, я не могу отделаться от мысли, что они слишком влюблены в себя, чтобы достаточно любить родину».

Она ошиблась, суровая Паллада: родина была не единственной, но первой возлюбленной Барбару, и ее он любил более всего на свете, коль скоро отдал за нее жизнь.

Барбару было двадцать шесть лет; родившийся в Марселе, в семье отважных мореплавателей, которые превратили торговлю в поэзию, он, благодаря своей изящной фигуре, идеальности черт лица, а в особенности благодаря своему греческому профилю, казался прямым потомком одного из тех фокейских мореплавателей, которые перевезли своих богов с берегов Каика на берега Роны.

С юных лет он упражнялся в красноречии, в том искусстве, которое южане умеют делать одновременно оружием и украшением; затем в поэзии, этом цветке, который они срывают, наклонившись к нему; в часы досуга он занимался физикой и состоял в переписке с Соссюром и Маратом.

В разгар волнений, начавшихся в его родном городе в связи с выборной кампанией Мирабо, он был назначен секретарем марсельского муниципалитета.

Когда произошли волнения в Арле, он взял в руки оружие.

Отправленный в Париж, чтобы дать Национальному собранию отчет о побоище в Авиньоне, он не оправдывал ни палачей, ни жертв и рассказывал правду, простую, ужасную и жестокую, какой она была. Жирондисты обратили на него внимание; жирондисты были настоящими художниками, ибо любили все прекрасное и возвышенное; они заманили Барбару к себе и представили его г-же Ролан: это означало свести Фантазию с Благоразумием.

Ролан еще состоял в то время в министерстве и был беден, как и раньше, а может быть, еще беднее; жил он на улице Сен-Жак, под самой крышей. Ролан вел переписку с Барбару, и был знаком с ним по письмам, прежде чем познакомился с ним лично.

Госпожа Ролан приняла Барбару у себя дома и была крайне удивлена, сопоставив столь легкомысленную внешность этого молодого красавца с его письмами, исполненными мудрости.

«Он привязался к моему мужу, — говорит она, — и мы стали чаще видеться с ним после ухода Ролана из министерства…

Именно тогда, размышляя о скверном положении дел и об опасности победы деспотизма на Севере, мы составили условный план республики на Юге. „Это будет нашим крайним средством, — с улыбкой ответил мне Барбару, — однако марсельцы, прибыв сюда, избавят нас от необходимости прибегнуть к нему“».

Этот молодой посланец Марселя хорошо знал своих земляков.

Они и в самом деле находились в дороге, направляясь в Париж и преодолевая, словно обычный переход, путь длиной в двести двадцать льё.

А ведь он всего-навсего отправил из Парижа письмо, дышавшее античной лаконичностью:

«Пришлите мне пятьсот человек, умеющих умирать!»

Ребекки, его земляк, самолично отобрал этих людей и послал их ему.

Эти молодые люди были старыми солдатами; они принадлежали к профранцузской партии Авиньона, сражались в Тулузе, Ниме и Арле и, следовательно, уже были приучены к усталости и крови.

Ребекки воспользовался разрешением отобрать их и брал их повсюду — суровых моряков и угрюмых крестьян, чьи руки почернели от дегтя или задубели от тяжелой работы, а лица были обожжены африканским сирокко или мистралем. Их называли разбойниками, и в самом деле, по мере того как они со своими пылающими глазами, черными бородами, красными кушаками и странной речью, которую никто не понимал, продвигались к Северу, все должны были пугаться их вида. Правда, они пока не приблизились к остывшей лаве у великого кратера Революции; Париж испытывал в это время всего лишь воодушевление, в то время как они дошли до помутнения рассудка.

Более всего поддерживала их в пути и не только поддерживала, но и опьяняла, «Марсельеза» — этот гимн, родившийся на Севере, одним взмахом своих огромных крыльев перелетевший через всю Францию и опустившийся на Юге.

В их устах «Марсельеза» изменила свой дух, подобно тому как изменилось звучание ее слов; сочиненная для того, чтобы служить гимном братства, она стала гимном истребления и смерти.

Кто превратил «Марсельезу» в ужас для наших матерей? Марсельцы!

Барбару, ждавший их, судя по тому, что он сказал г-же Ролан, отправился навстречу им в Шарантон. Пылкий посланец департамента Буш-дю-Рон возлагал большие надежды на этих пятьсот марсельцев; он хотел, чтобы их встречали сорок тысяч парижан; согласно его замыслу, эти сорок тысяч парижан двинутся к Ратуше, увлекут за собой депутатов Законодательного собрания и пройдут по Тюильри, словно смерч, словно ураган, словно коса; под их ногами исчезнут последние следы деспотизма, и на этом месте, расчищенном и утоптанном, словно ток для молотьбы, будет основана республика.

То была мечта ребенка, восторженного человека, поэта, и, чтобы осуществить ее, приходилось рассчитывать на Сантера.

Сантер дал обещание, но не сдержал его.

На другой день после своего прибытия марсельцы столкнулись с препятствием, и даже больше, чем с препятствием: им пришлось вступить в стычку. На Елисейских полях было устроено патриотическое пиршество; в двух шагах от пирующих стояли гренадеры секции Дочерей Святого Фомы, роялистская гвардия Людовика XVI, которая его постоянно защищала и, в частности, делала это 20 июня. Стычка началась со взаимных оскорблений, от оскорблений перешли к побоям. Марсельцы имели преимущество быть единоплеменниками: они ринулись на своих врагов, словно вепри; при первом же сокрушительном ударе гренадеры были опрокинуты; к счастью для них, за спиной они имели убежище, Тюильри; Поворотный мост опустился перед ними и поднялся перед марсельцами; беглецы обрели укрытие в покоях короля, и раненых перевязывали своими белыми ручками придворные дамы.

Федераты — марсельцы, бретонцы, дофинуазцы и другие — вместе составляли пятитысячный отряд; эти пять тысяч человек были внушительной силой, но не благодаря своей численности, а благодаря своему духу, решительному и своей революционностью даже превосходящему дух парижан.

Семнадцатого июля федераты направили Законодательному собранию письменное обращение; они говорили с Собранием так, как с ним не говорили еще никогда:

«Вы объявили отечество в опасности, но не сами ли вы подвергаете его опасности, по-прежнему оставляя безнаказанными предателей?.. Возбудите судебное преследование Лафайета, приостановите полномочия исполнительной власти, сместите директории департаментов, обновите судебную власть».

Диктовать подобным образом свои условия Законодательному собранию было огромной дерзостью со стороны пяти тысяч провинциалов.

И потому оно перешло к очередным делам.

Неделю спустя федератам устраивают пиршество на месте Бастилии, все еще усыпанном обломками. Заметьте, что народ Парижа по-прежнему собирается именно там: Бастилия — это Авентинский холм новоявленного Рима.

Там назначается руководство вооруженного восстания.

Судите сами, правильно ли отобраны эти люди: Сантер, Александр, Фурнье Американец, Вестерман и Лазовский.

Комитет принимает решение захватить Ратушу, что будет нетрудно, поскольку Петион откроет ее двери, а Манюэль и Дантон — окна; затем восставшие двинутся на Тюильри, задержат короля, не причиняя ему вреда, и поместят его в Венсен.

Однако комитет напрасно рассчитывал на Петиона: прибыв в три часа ночи, он разгоняет пирующих. Время для восстания еще не пришло.

Федераты много говорили об атаке на Тюильри, но, принимая во внимание все обстоятельства, атаковать и захватить Тюильри было далеко не так легко, как это воображали. То, что произошло 20 июня, явилось внезапным нападением, приступом, налетом; но с того времени дворец был укреплен и обрел гарнизон.

Если наши читатели соблаговолят бросить взгляд на топографический план Тюильри того времени, они осознают трудности, стоявшие перед восставшими.

Пространство огромного двора, где сегодня устраивает парады национальная гвардия, было разделено тогда на три небольших двора примерно одинаковой площади. Эти три двора назывались: расположенный у павильона Флоры — двором Принцев, центральный — двором Тюильри, а тот, возле которого пролегла позднее улица Риволи, — двором Швейцарцев.

Эти три двора были обнесены каменными стенами, а не решетчатыми оградами.

Каменные стены, имевшие сквозные отверстия, которые было легко превратить в бойницы, служили гарнизону первым заслоном. Если бы этот первый заслон был преодолен, гарнизон укрылся бы не только в той части дворца, что находилась напротив, но и в боковых постройках.

И тогда патриоты, вступившие в эти дворы, оказались бы между трех огней.

Что же касается гарнизона, то он был многочисленным и закаленным. Никогда еще короля не охраняли так хорошо, ибо никогда еще его так открыто не предупреждали об опасности.

Прежде всего, он располагал роялистски настроенными национальными гвардейцами: их было много, и они отличались горячностью, что показала стычка на Елисейских полях; кроме того, остатками конституционной гвардии и кавалерами ордена Святого Людовика, французской знатью, как они себя называли, а также швейцарцами, надежным войском, которое продавало свою кровь, но честно выполняло обещанное.

Если бы восставшие потерпели поражение у дворца Тюильри, это означало бы победу монархии над народом и унижение Законодательного собрания перед королевским двором.

Вот почему, хотя и двигаясь вперед, хотя и требуя отрешения короля от власти, хотя и провозглашая отечество в опасности, Жиронда временами колебалась.

Но пока длились эти колебания, пока сохранялась тишина, которую они влекли за собой, слышался глухой шум подрывных работ.

Третьего августа предместье Сен-Марсо отправило в секцию Кенз-Вен депутацию с вопросом:

— Наши братья из Сент-Антуанского предместья! Если мы пойдем штурмовать Тюильри, вы пойдете с нами?

— Пойдем! — ответило Сент-Антуанское предместье.

Четвертого августа Карра собирает в Кадран-Блё повстанческий комитет и набрасывает план восстания.

В тот же день Барбару совместно с марсельцами тоже составляет план; однако он забывает его в своей летней куртке и вместе с этой курткой отправляет прачке.

После завершения работы над планом два марсельца отправляются в мэрию; там они застают Сержана и Паниса, тоже весьма энергичных патриотов, но все же не столь решительных, как те, что к ним явились. И чего же требуют эти два парня? Пороха и пуль.

Сержан и Панис начинают с того, что отвечают им отказом.

— Патроны, или я пущу себе пулю в лоб! — заявляет один из марсельцев.

С этими словами он вынимает из кармана пистолет, заряжает его и приставляет к виску.

Безумец намеревается покончить с собой, однако Сержан одной рукой останавливает его, а другой рукой подписывает приказ выдать марсельцам патроны.

Панис и Сержан рискуют своими головами, но теперь у марсельцев есть патроны.

Пятого августа становится известно, что королевский двор приказал швейцарцам, расквартированным в Курбевуа, прибыть в Тюильри и что ночью они вошли во дворец, имея пропуск, подписанный Петионом.

Вечером распространяется слух о готовящемся побеге короля.

И в самом деле, нет ничего легче, чем осуществить этот побег. Что мешает королю выйти ночью вместе со швейцарцами и дворянами, воспользовавшись Поворотным мостом, а затем сесть на коня и добраться до Руана, где его ждут начиная с 27 июня?

И шесть тысяч федератов заявляют, что они оцепят дворец.

Восьмого августа звучит предложение предать Лафайета суду, но Законодательное собрание заявляет, что нет оснований выдвигать против Лафайета обвинение.

Таким образом, Законодательное собрание идет на попятный.

И вот тогда Гранжнёва осеняет некая мысль, и он отправляется к Шабо.

— Сегодня вечером я буду в одиночестве прогуливаться по набережной Тюильри, — говорит он ему, — ты повстречаешься со мной и пустишь мне пулю в лоб; завтра в этом обвинят королевский двор, народ двинется на Тюильри, и таким образом революция свершится ценой крови одного человека.

Шабо соглашается и дает Гранжнёву обещание исполнить его замысел, однако вечером проявляет малодушие; Гранжнёв оказывается на месте встречи один; всю ночь он прогуливается по набережной, ожидая своего убийцу, а под утро возвращается к себе домой, потеряв надежду на спасение отечества.

Девятое августа становится днем сомнений и колебаний.

Марат договаривается с марсельцами, что в случае провала восстания он переоденется угольщиком и они уведут его вместе с собой.

Что же касается Барбару, то он не намерен спасаться бегством: у него есть яд, и, если восстание потерпит неудачу, он отравится.

Робеспьер не участвовал в подготовке восстания, однако был готов воспользоваться его плодами: он настаивает на встрече с Барбару и Ребекки.

— В случае успеха, — отваживается спросить он, — не будет ли правильно бросить взгляд на какого-нибудь популярного человека, который мог бы управлять ходом Революции?

Ребекки понимает, к чему тот клонит.

— Нам не нужен ни король, ни диктатор! — восклицает он.

И вместе с Барбару он выходит из комнаты Робеспьера, который тотчас же торопится укрыться и появится лишь 12 августа.

Королевский двор, со своей стороны, продолжает принимать оборонительные меры; 9 августа перегораживают галерею Лувра, а по Поворотному мосту на глазах у всех провозят толстые дубовые доски и закладывают ими окна.

Девятого августа королевской семье в последний раз предлагают бежать; однако королева наотрез отказывается: она готова попытать счастья в сражении.

Защитники Тюильри поставлены под начальство трех испытанных командиров: швейцарцами командует г-н Майярдо, дворянами — г-н д'Эрвийи, национальными гвардейцами — Манда́.

Один отряд национальной гвардии займет пост у Ратуши, другой — у Нового моста; они пропустят мятежников, а затем, когда швейцарцы ударят мятежникам в лоб, отрежут им путь к отступлению и уничтожат их ударом с тыла.

Однако уверенности в том, когда мятеж начнется, не было; вначале считали, что это случится в воскресенье 5 августа, но 5 августа прошло, и тогда стали полагать, что это случится в воскресенье 12 августа.

Тем не менее все были наготове. Восьмого августа Люсиль, жена Камиля Демулена, вернулась из деревни; это благодаря ей известно, что делали Камиль, Дантон и Фрерон в ночь с 9 на 10 августа, и одна из ее дневниковых записей дает представление о том, в какой тревоге пребывали тогда эти главные вожаки, хотя, когда все закончилось, они похвалялись, что случившееся было делом их рук.

В тот день Камиль и его жена принимали у себя за ужином марсельцев. После ужина они отправились к Дантонам.

Молодая хозяйка дома плакала, ребенок выглядел очумелым, Дантон был полон решимости; Люсиль охватил нервный приступ, и она смеялась, словно безумная.

— О Боже! Ну разве можно так смеяться в подобных обстоятельствах, моя дорогая? — упрекнула ее г-жа Дантон.

— Увы, — ответила Люсиль, — со мной так всегда бывает, когда мне предстоит много плакать вечером.

Вечером они вышли проводить г-жу Шарпантье; погода стояла великолепная; они прогулялись по улицам; мимо проходили санкюлоты и кричали: «Да здравствует нация!»

Затем появились конные отряды, безмолвные и грозные; Люсиль обуял страх.

— Вернемся домой, — сказала она г-же Дантон.

Госпожа Дантон принялась смеяться над ее страхом.

Тем не менее, продолжая настойчиво говорить о своих опасениях, Люсиль в конце концов заразила ими подругу.

Прощаясь с матерью г-жи Дантон, Люсиль сказала ей:

— Скоро вы услышите, как ударят в набат.

Когда они вернулись домой, Люсиль увидела, что мужчины вооружились. Камиль держал в руках свое ружье национального гвардейца. И вот тут-то предсказание бедной Люсиль осуществилось: она забилась в альков и разрыдалась; тем не менее она не осмелилась упрекнуть вслух мужа, поскольку рядом находились другие люди и они могли бы назвать ее плохой патриоткой. Наконец, улучив минуту, когда Камиль остался один, она бросилась ему на шею и стала умолять его не выходить из дома.

— Успокойся, — сказал ей Камиль, — я ни на шаг не отойду от Дантона.

В эту минуту в комнату вошел Фрерон; вид у него был чрезвычайно решительный.

— Клянусь честью, — сказал он, — дела идут настолько скверно, что я устал от жизни и твердо решил погибнуть.

В это время принесли патроны. Чтобы не видеть все эти приготовления, Люсиль убежала в гостиную, которая не была освещена.

Камиль Демулен, Дантон и Фрерон вышли из дома. Люсиль осталась одна и, удрученная, подавленная, еле живая, села возле кровати.

Дантон вскоре вернулся и тотчас бросился на кровать. Он не выглядел очень возбужденным и, казалось, не слишком рассчитывал на завтрашнюю победу. За ним трижды приходили; он вышел из дома, но почти сразу же вернулся. Наконец, ближе к полуночи, он отправился в Коммуну. Люсиль, снова оставшись одна, опустилась на колени возле окна; обливаясь слезами, она уткнулась лицом в платок. В монастыре кордельеров звонил колокол, и она машинально раскачивалась в такт его однозвучному гулу. Вернулся Дантон. Новости следовали одна за другой, то хорошие, то плохие, но плохих было больше; набат не смолкал.

Лишь тогда Люсиль поняла, что речь шла о том, чтобы двинуться на Тюильри; она едва не упала в обморок; к счастью, Камиль в это время вернулся и уснул на ее плече. Госпожа Дантон, казалось, была готова услышать известие о гибели своего мужа. Утром раздался пушечный выстрел; она закричала, побледнела, рухнула и потеряла сознание.

Второму сентября предстояло добить ее окончательно.

Ночное небо было ясным и светлым.

Мы рассказали, что происходило в доме трибунов; посмотрим теперь, что происходило в ста шагах от них, во дворце королей.

Там тоже молились и плакали женщины; они плакали, быть может, даже обильнее, чем где бы то ни было еще, ибо глаза государей устроены так, что в них умещается больше слез.

Этими женщинами были королева и принцесса Елизавета.

Стоя на балконе, они внимали гулу набата, и каждое дрожание колокола эхом отзывалось в их душах; но то, о чем говорили у Дантона, обсуждали и в Тюильри. Скоплений народа почти не наблюдалось, а предместья, казалось, пребывали в оцепенении.

Эта новость немного ободрила несчастных женщин, и, в то время как швейцарцы молча выстраивались во дворах, образуя живые стены, королева и принцесса Елизавета направились в кабинет на антресолях, чтобы лечь там спать не раздеваясь; по дороге они встретили короля. Королева хотела повести его с собой, чтобы надеть на него защитный нагрудник, который изготовила ему г-жа Кампан, однако он отказался.

— Это было уместно, — сказал он, — чтобы оберечь меня от пули или кинжала убийцы в день какой-нибудь официальной церемонии, но в день сражения, когда все мои друзья рискуют ради меня жизнью, было бы подлостью не подвергать себя опасности вместе с ними.

С этими словами король покинул обеих женщин и, вернувшись в свои покои, затворился там со своим духовником.

Незадолго до этого один из штабных офицеров сообщил ему о плане обороны, который подготовил генерал Вьомениль; затем этот же офицер подошел к камеристкам королевы и, обращаясь к г-же Кампан, произнес:

— Положите себе в карманы ваши драгоценности и деньги; опасности, угрожающие нам, неминуемы, а наши средства обороны ничтожны; их можно было бы обрести лишь в энергии короля, но это единственная добродетель, которой ему недостает.

Тем временем принцесса Елизавета снимала с себя кое-что из одежды, чтобы немного удобнее прилечь на канапе; она вынула из шейного платка сердоликовую шпильку и показала ее г-же Кампан. Камень был гравирован; гравировка представляла собой изображение пучка лилий с надписью под ним.

— Прочтите, — промолвила принцесса Елизавета.

Госпожа Кампан подошла к канделябру и прочитала:

«Забудь оскорбления, прости несправедливость».

— Боюсь, что это изречение мало повлияет на наших врагов, — заметила принцесса, — однако от этого оно не должно быть для нас менее дорого.

Мария Антуанетта и принцесса Елизавета попытались уснуть, но, поскольку у них это так и не получилось, королева позвала г-жу Кампан.

Не успела г-жа Кампан сесть у них в ногах, как со двора донесся выстрел, заставивший всех трех женщин вздрогнуть.

— Увы, — поднимаясь, промолвила королева, — вот и первый выстрел; к несчастью, он не будет последним! Поднимемся в покои короля.

Они застали короля довольно спокойным; королева удивилась этому спокойствию; вот чем оно объяснялось.

В первые дни августа многие роялисты предложили королевской семье деньги. Господин де Ла Ферте, интендант ведомства Королевских забав, принес тысячу луидоров. Господин Огье, зять г-жи Кампан, через посредство своей жены попросил передать королеве портфель, содержавший сто тысяч экю векселями. Однако два этих подношения, как и многие другие, более или менее значительные, были отвергнуты. Тем не менее позднее королева велела г-же Кампан принять от г-на де Ла Ферте двадцать четыре тысячи франков, чтобы пополнить сумму, которую должен был выдать король.

Эта сумма, которую должен был выдать король, была и в самом деле выдана, и вот каким образом.

Принцесса Елизавета отыскала человека, взявшегося подкупить Петиона за двести тысяч ливров. Получив эти деньги, Петион должен был прийти во дворец и, разговаривая с королем, не менее двух секунд держать указательный палец приложенным к правому глазу.

Король дал Петиону приказ явиться во дворец и ждал его.

Одно из двух: или Петион продался и в его лице имели друга, вместо того чтобы иметь врага, и тогда опасаться мятежа следует в меньшей степени; или же Петион не продался, и тогда его оставят в качестве залога; и в том и в другом случае, как видим, не вся надежда была потеряна.

Кроме того, королевский двор вел переговоры с Дантоном, и поговаривали, будто Дантон уже получил пятьдесят тысяч франков в качестве задатка. Слух широко распространился, и в этом подкупе Дантона видели причину его бездействия в ночь на 10 августа, бездействия, которое мы отметили, приводя свидетельство жены Камиля Демулена о том, что происходило в те часы.

Правда, нигде не обнаруживается доказательство того, что бездействие Дантона было вызвано подобной причиной.

Тем временем появилась новость, нисколько не способная ободрить короля. Вопрос о его отрешении от власти был поставлен перед секциями, и сорок семь секций из сорока восьми проголосовали за отрешение.

Кроме того, не находя, по-видимому, Коммуну достаточно патриотичной, каждая из секций назначила трех комиссаров, которые должны были присоединиться к ней, чтобы спасти отечество.

Таков был мандат, полученный комиссарами: вопрос о средствах, какими они должны были воспользоваться, не обсуждался.

Так что полномочия комиссаров были тем более неограниченными.

Как нетрудно понять, в предместья Сен-Марсо и Сент-Антуан было отправлено несколько лазутчиков; они вернулись и принесли свежие новости.

Тот, что вернулся в половине первого ночи, доложил, что застал предместье Сент-Антуан безлюдным, но, тем не менее, освещенным, а те несколько человек, которых можно было заметить на улицах, бесшумно перебегали от дома к дому; очевидно, это были вожаки, лично проверявшие, готовы ли к бою солдаты народа.

Во всяком случае, все лазутчики предсказывали, что атака состоится этой ночью или, самое позднее, на рассвете.

В половине первого ночи доложили о приходе г-на Петиона.

Была надежда, что сделка ценой в двести тысяч франков состоялась: накануне Петион потребовал у департамента двадцать тысяч франков на то, чтобы отправить марсельцев обратно.

А ведь марсельцы являлись передовым отрядом народных масс, которые должны были совершить нападение на дворец.

Однако марсельцы не покинули Париж.

На этот раз Петиона не заставили томиться в передней; напротив, ему сказали, что король ждет его.

Но, чтобы добраться до короля, ему нужно было пройти сквозь ряды национальной гвардии, швейцарцев и тех, кого называли рыцарями кинжала.

Тем не менее, поскольку было известно, что король ждет мэра Парижа, то, если не считать кличек «предатель» и «Иуда», словно плевки, брошенных ему в лицо, пока он поднимался по лестницам, все прошло достаточно гладко.

XXX

Манда́ пеняет Петиону. — Король ждет. — Он оказывается жертвой мошенника. — Петион становится пленником. — Высказывание швейцарского офицера. — Манда́ приходит в Ратушу. — Секционеры верховодят в Коммуне. — Пистолетный выстрел. — Коммуна сжигает свои корабли. — Сантер становится командующим национальной гвардией. — Король появляется перед своими защитниками. — Он выставляет себя в нелепом виде. — Господин де Майи. — «Да здравствует король! Да здравствует нация!» — Провалившийся смотр. — «Придверник, откройте дворянству Франции!» — Рёдерер и Буасьё. — Сын Манда́ отвечает на оскорбления в адрес его отца. — Кровавая схватка. — Рёдерер перед лицом королевы.

Король ждал Петиона в той самой комнате, где, по словам самого короля, он устроил ему головомойку 21 июня; в этот вечер подобный выпад со стороны Людовика XVI имел бы более серьезные последствия.

В дверях Петиона остановил Манда́. Манда́ был командующим национальной гвардией; именно он расположил нужным образом два ее крупных отряда, которые должны были, как мы уже говорили, перерезать мятежникам путь к отступлению, когда швейцарцы произведут вылазку.

— А, это вы господин Петион! — воскликнул он. — Ну и для чего руководители городской полиции раздали патроны марсельцам? И почему я, Манда́, получил всего по три патрона на каждого из моих людей?!

Петион был по натуре весьма хладнокровен, и он взглянул на Манда́ со своим обычным спокойствием.

— Прежде всего потому, — сказал он, — что запроса на их большее количество из Тюильри не поступало.

Это было правдой; король, нисколько не доверявший национальной гвардии, приказал выдать по сорок патронов каждому швейцарцу и по три патрона каждому национальному гвардейцу.

— Но ведь я, — произнес Манда́, — просил у вас пороха.

— Вы просили пороха, верно, однако вы не делаете все как положено, чтобы его получить.

— Это вам следовало дать его мне как положено, ведь приказ должен исходить от вас!

К счастью для Петиона, в эту минуту послышался возглас:

— Король ждет!

Дверь распахнулась, и Петион вошел.

Беседуя с королем, он мало чего понимал в этом разговоре; и в самом деле, король говорил с ним так, как мог говорить с человеком, получившим от него двести тысяч франков. Петион широко раскрыл глаза, но и не подумал поднести указательный палец к глазу (напомним, это был условный знак, посредством которого ему следовало сообщить королю, что тот может рассчитывать на него).

Так что короля обманули: ловкий мошенник просто-напросто прикарманил двести тысяч франков.

Оставалось второе средство: удерживать Петиона в качестве заложника.

Король не решился на открытое насилие в отношении мэра Парижа, но, проводив его к дверям кабинета, произнес:

— Далеко не уходите, сударь, мне надо будет еще кое о чем поговорить с вами.

Для тех, кто стоял у дверей, это означало: «Я поручаю вам господина Петиона; никуда его не выпускайте».

Они прекрасно все поняли и окружили Петиона.

К счастью для него, Манда́ там уже не было; его вызвали в Ратушу дать отчет о мерах, принятых им для обеспечения безопасности Парижа, и он не мог ослушаться этого приказа.

Однако лица тех, кто остался рядом с Петионом, не внушали ему доверия; к тому же в комнате царила страшная теснота и нечем было дышать.

Петион раздвинул всех, заявив:

— Простите, господа, но здесь невозможно оставаться. Я хочу выйти на свежий воздух.

Все горели желанием удержать его в комнате, но не осмелились сделать этого.

Он стал спускаться по первой попавшейся лестнице; лестница вела в сад.

Это снова оказалась тюрьма, да, более просторная и лучше проветриваемая, но столь же надежно запертая, как и первая.

За ним по пятам шел какой-то человек: это был Рёдерер, прокурор-синдик департамента Парижа.

Он подал Петиону руку, и они стали вдвоем прогуливаться по террасе, простиравшейся вдоль дворца.

Терраса была освещена целым рядом лампионов.

В это время на ней появились национальные гвардейцы, которые непонятно с каким намерением, наверняка дурным, потушили лампионы, причем в первую очередь те, что находились в непосредственной близости от Рёдерера и Петиона.

На сей раз Петион не мог удержаться от того, чтобы не выразить своего беспокойства. Рядом с ним находился офицер швейцарской гвардии, г-н фон Салис-Цицерс; вне всякого сомнения, этот славный человек получил приказ наблюдать за ним, ибо, подойдя к нему и дотронувшись до его плеча, он произнес:

— Будьте спокойны, господин Петион. Обещаю вам, что тот, кто убьет вас, минуту спустя погибнет от моей руки.

Петион мог бы ответить словами Трибуле: «Если вам все равно, государь, то пусть это случится минутой раньше», но окружающая обстановка не располагала к шуткам.

Так что Петион ничего не ответил и достиг другой части сада, залитой лунным светом; это была терраса Фельянов, в те времена обнесенная не решетчатой оградой, как сегодня, а каменной стеной высотой в восемь футов, в которой были пробиты три двери: две маленькие и одна большая.

Эти три двери были не только заперты, но и забаррикадированы, а охраняли их в основном гренадеры секций Дочерей Святого Фомы и Бют-де-Мулен.

Пока Петион совершал эту тягостную прогулку, присаживаясь время от времени и, как если бы ему не угрожала никакая опасность, беседуя с прежним спокойствием, по крайней мере внешним, к нему два или три раза подходил министр юстиции, г-н Дежоли, со словами:

— Сударь, король требует вас к себе.

— Передайте королю, что вскоре я буду иметь честь исполнить его приказ, — отвечал Петион, но не двигался с места.

Та комната, где нечем было дышать, внушала ему слишком сильное беспокойство, чтобы он рискнул оказаться там снова.

Тем временем, то ли в Ратуше догадались, что Петион задержан, то ли он изыскал возможность сообщить об этом своим подчиненным, Законодательное собрание известили о положении, в котором оказался мэр, и, не располагая иными средствами высвободить его из Тюильри, немногочисленные депутаты, при звуке набата собравшиеся в зале заседаний, постановили, что Петион должен предстать перед Собранием.

Исполнительный чиновник отправился сообщить Петиону, что его ждут в Законодательном собрании.

Петион, которого требовал к себе король и требовало к себе Законодательное собрание, поспешил, как нетрудно понять, остановить свой выбор на Собрании. Поскольку впереди него шел исполнительный чиновник, никто не осмелился преградить ему проход.

Во дворе Тюильри он оставил вместо себя свою карету.

Единственным оставшимся во дворце представителем народной власти был Рёдерер.

Манда́, как уже было сказано, отправился в Ратушу.

Несчастному командующему национальной гвардией было так же трудно решиться покинуть Тюильри, как Петиону — решиться прийти туда. Покидая собственную штаб-квартиру, оба они понимали, что подвергают себя опасности.

Манда́ не было суждено выпутаться из беды столь же счастливо, как это удалось Петиону. Он смутно предчувствовал смерть; у его сына, двенадцатилетнего мальчика, тоже, вероятно, были такие предчувствия, ибо он не хотел покидать отца. Если бы Манда́ знал, какие страшные перемены произошли в Коммуне, если бы ему было известно о дополнительных членах, которые были введены в нее секциями, он, вне всякого сомнения, не отправился бы в муниципалитет; однако он этого не знал и поехал в Ратушу. Впрочем, каждый человек идет туда, куда толкает его судьба.

Манда́ добрался до Ратуши по набережной; подле него, как уже было сказано, находились только его сын и один-единственный адъютант. У Нового моста он тщетно пытался отыскать свою артиллерию; наведя справки, он узнал, что она была удалена по приказу Манюэля, прокурора Коммуны.

Манда́ следовало бы возвратиться в Тюильри, однако злой дух нашептывал ему, что надо продолжать путь; в итоге он вошел в Ратушу.

Почти вся прежняя Коммуна исчезла, уступив место новой, то есть комиссарам секций; лица тех, кто ждал Манда́, были незнакомыми ему и суровыми.

В Тюильри допрашивал он; здесь допрашивать намеревались его.

Как только он входит в Ратушу, на него сыплются вопросы.

— По чьему приказу ты усилил охрану дворца?

— По приказу мэра.

— Где этот приказ?

— В Тюильри, где я оставил его.

— Зачем ты приказал выкатить пушки?

— Я приказал двинуться батальону, а когда батальон идет, вместе с ним катят пушки.

— Где Петион?

— Был во дворце, когда выходил оттуда.

— Он арестован?

— Нет, он беседовал с королем.

В эту минуту в зал Ратуши приносят какое-то письмо и кладут его на стол общего совета.

Манда́ видит письмо и понимает, что это его собственное послание.

Письмо содержит приказ вспомогательному батальону, который Манда́ разместил на Гревской площади, атаковать во фланг и с тыла толпу, когда она устремится к дворцу.

С этой минуты Манда́ является открытым врагом всех этих людей, подготовивших мятеж, который он приказал подавить.

Совет решает препроводить Манда́ в тюрьму Аббатства.

По слухам, объявляя этот приговор Манда́, председатель совета сделал толпе один из тех жестов рукой, какие толпа, к несчастью, так хорошо умеет разгадывать.

Как только Манда́ оказывается на первой ступени крыльца, пуля, пущенная из пистолета, попадает ему в голову.

Тем не менее он еще жив и пытается подняться; два десятка одновременно нанесенных ударов саблями и штыками — и с ним покончено.

В эту минуту Коммуна сожгла свои корабли: она сделала то, на что не решился королевский двор.

Вместо Манда́ главнокомандующим национальной гвардией немедленно назначают Сантера.

Своим первым приказом он объявляет общий сбор.

Манда́ был убит в четыре часа утра. Его сына, бросившегося к мертвому телу отца, растоптали ногами, но оставили в живых. Между тем адъютант, ждавший на углу набережной, пустил коня в галоп и, не останавливаясь ни на миг, помчался в Тюильри, чтобы с точностью и волнением очевидца сообщить там эту страшную весть.

Король и королева узнали ее первыми.

Королева тотчас вышла из спальни короля — бледная, осунувшаяся, с покрасневшими от слез глазами — и, обращаясь к нескольким ближайшим придворным дамам, стоявшим в передней, произнесла:

— Новости крайне печальные: господин Манда́, которого вызвали в Ратушу якобы для того, чтобы дать ему новые приказы, только что убили, и, нацепив его голову на пику, разгуливают с ней по городу!

Подобные гулянья с отрезанными головами были в те времена в большой моде и, словно страшная прелюдия, всегда предшествовали еще более страшным событиям.

Вскоре стало известно о назначении Сантера; повсюду и одновременно загудел с новой силой набат: то была всеобщая лихорадка, выдававшая себя биением медных колоколов.

Проникнув в спальню короля, эти новости застали его в состоянии дремоты, в которой, вне всякого сомнения, он пытался обрести немного сил, чтобы противостоять той усталости, какую ему предстояло сносить, и тем опасностям, каким ему предстояло подвергаться.

Один из трех командиров, на которых зиждилась оборона дворца, отсутствовал. На место Манда́ поставили г-на де Ла Шене. Однако именно эта страшная смерть потребовала срочных мер. Швейцарцам и национальным гвардейцам были назначены посты, и каждый из них отправился туда, соблюдая полнейший порядок. В дворцовых покоях, на лестницах и в вестибюлях выставили стражу, во дворах развели караулы, а пушки выдвинули на боевые позиции.

Когда это было сделано, король получил совет показаться своим защитникам как внутри дворца, так и снаружи.

Есть люди, которым плохо удается все, что они делают в трудных обстоятельствах, и этой бедой отличался Людовик XVI; в ту ночь он был облачен в фиолетовый кафтан, то есть в траурное одеяние королей, и сохранил прическу, сделанную накануне; однако, как мы говорили, он какое-то время дремал, и его завивка оказалась донельзя примятой с одной стороны. Присовокупите к этому красные и почти одурелые глаза навыкате, обвисшие и непроизвольно дергающиеся губы, и вы сможете судить о жалком впечатлении, которое должен был произвести на всех несчастный король.

Присовокупите к этому еще и г-на де Майи, который решает, что настал момент возвысить церемонию посредством какого-нибудь патетического жеста, и бросается к ногам короля, размахивая шпагой и дребезжащим голосом клянясь умереть вместе с дворянами, коих он представляет, за потомка Генриха IV.

Однако он ошибся, ибо момент для того, чтобы взывать к монархическим чувствам, был выбран неудачно: национальная гвардия пришла защищать не потомка Генриха IV, а короля, присягнувшего конституции.

И потому в ответ на несколько разрозненных криков «Да здравствует король!», последовавших за высокопарной речью г-на де Майи, грянул громовой крик «Да здравствует нация!»

В пять часов утра, когда, проследовав через свои покои, король вышел на балкон, он произвел такое же далеко не яркое впечатление и вызвал весьма посредственный восторг; несколько возгласов «Да здравствует король!» вызвали отклик, казавшийся намного страшнее, чем если бы сохранялось безмолвие, ибо в ответ на эти возгласы национальные гвардейцы, в особенности канониры, со всех сторон закричали: «Да здравствует нация!»

Тогда короля понудили спуститься в Королевский двор; казалось, король не имел больше собственной воли и, словно автомат, двигался по чужой воле; но кто же приводил его в движение? Королева, всегда имевшая силы и обходившаяся без сна!

Но, вместо того чтобы привлечь на свою сторону инакомыслящих, несчастный король, подходя к ним, будто нарочно стремился показать, сколь мало величия оставляет гибнущая монархия в облике человека, когда этот человек не имеет для управления ею ни гения, ни силы. И возгласы «Да здравствует король!» вскоре были заглушены криками «Да здравствует нация!».

Когда же роялисты попытались настоять на своем, патриоты закричали:

— Нет, нет, мы не признаем никакого другого повелителя, кроме нации!

Отвечая им, король почти умоляюще произнес:

— Да, дети мои, нация и ваш король составляют и всегда будут составлять единое целое!

Это было все, что смог выдержать король: он рассчитывал на триумф, а вместо этого едва не потерпел досрочного поражения; он поднялся к себе, весь запыхавшись, вошел в свою спальню и бросился в кресло. Королева осталась стоять; она смотрела на мужа и молча плакала, несомненно от ярости, ибо слезы ее быстро высохли и она отвернулась.

На обратном пути король, по существу говоря, подвергся оскорблению: канониры покинули свои посты и, подойдя к нему, стали махать кулаками перед его носом; г-н де Сальвер и г-н де Бриж отогнали их, но, по словам г-жи Кампан, король, вернувшись, был смертельно бледен.

— Все пропало, — тихо промолвила королева, обращаясь к г-же Кампан, — король не выказал никакой энергии, и смотр принес больше вреда, чем пользы.

Нужно ли говорить теперь, почему плакала королева? Да, ибо, вероятно, мы ошиблись, сказав, что она плакала от ярости.

Требовалось поднять моральный дух гарнизона, ослабевший после этого смотра, который, по выражению королевы, принес больше вреда, чем пользы.

Господин д’Эрвийи попытался осуществить это возрождение духа при помощи театрального эффекта.

Все главные лица дворца собрались в это время в бильярдном зале, располагавшемся рядом с комнатой, где находилось королевское семейство.

Неожиданно г-н д'Эрвийи воскликнул:

— Придверник, откройте дворянству Франции!

Те, кто находился в бильярдном зале — а среди них было много женщин, — влезли на самые высокие скамьи, чтобы увидеть, как мимо прошествует это войско, о котором было доложено столь помпезно.

Господин д'Эрвийи, отважный дворянин, погибший позднее на Кибероне и сделавший все возможное, чтобы погибнуть в Тюильри, шел первым, держа в руке шпагу.

Но было предопределено свыше, что в тот день все рассчитанные на эффект шаги должны были потерпеть провал. Это шествие дворянства выглядело комично: большая часть дворян были вооружены не только плохо, но еще и нелепо. К примеру, г-н де Сен-Супле, шталмейстер короля, и какой-то паж вооружились половинками каминных щипцов, которые они вместе сломали, и каждый из них нес на плече свой кусок щипцов с такой же серьезностью, как если бы нес ружье; другой паж, с карманным пистолетом в руке, приставил пистолетный ствол к спине шедшего впереди человека, который настойчиво упрашивал его поискать для своего оружия другую точку опоры; наконец, прочие держали в руках мечи и кинжалы, а кое-кто и мушкетоны.

Появление этого отряда, который до той минуты держали скрытым от посторонних глаз, произвело самое скверное впечатление как на швейцарцев, так и на национальную гвардию: на швейцарцев, ибо, как говорит г-н Пфиффер в своем рассказе о геройском поведении полка швейцарской гвардии 10 августа, эти дворяне, с учетом того, как они были вооружены, могли лишь затруднить оборону дворца; на национальную гвардию, ибо, после того что произошло во дворе, она полагала, что этот небольшой отряд дворян призвали из недоверия к ней.

Вот почему при виде этого плачевного результата г-н Рёдерер и г-н де Буасье предприняли попытку остановить начавшееся в рядах национальной гвардии дезертирство, напомнив ей о том, что они считали ее долгом. Они опоясались трехцветными шарфами и стали обходить посты, зачитывая солдатам воззвание, составленное в следующих выражениях:

«Солдаты! Скоро сюда явится толпа; указом от 3 октября нам, представителям закона, надлежит использовать национальную гвардию для обеспечения порядка, а вам, линейным войскам, следует оказывать противодействие этой толпе и силой отражать силу».

Это воззвание произвело определенное действие: национальные гвардейцы, еще не зарядившие свои ружья, зарядили их; несколько канониров сделали то же самое со своими пушками, но многие из них отказались повиноваться, заявив:

— Неужто вы осмелитесь дать нам команду стрелять по нашим братьям?

И тогда один из швейцарских офицеров, заместитель майора Глуц, предложил захватить эти пушки, заметив, что во время битвы пушка не остается нейтральным наблюдателем, а, напротив, становится ее активным участником, и если она не является другом, то делается врагом; так что он предложил отнять пушки у тех канониров, которые отказались заряжать их.

Однако все решили, что последовать этому совету было бы политически недальновидно.

Между тем люди со столь противоположными взглядами не могли оставаться бесстрастными, находясь лицом друг к другу; патриотически настроенные жандармы, национальные гвардейцы и канониры начали задирать роялистов, именуя их господами королевскими гренадерами, заявляя, что все гренадеры секции Дочерей Святого Фомы продались королевскому двору, и добавляя:

— Определенно, этот каналья Манда́ прислал во дворец одних аристократов!

В рядах национальной гвардии еще не знали, что Манда́ мертв.

Его старший сын — мы видели, что его младший сын последовал за ним в Ратушу, — так вот, его старший сын, прежде служивший в конституционной гвардии, находился среди роялистов; он не мог слушать, как поносят его отца, и бросился на того, кто вел подобные речи; вспыхнула драка, и, возможно, с сыном произошло бы то же, что случилось с отцом, как вдруг Вебер, камердинер королевы, и несколько пришедших ему на помощь гренадеров батальона Сен-Рок кинулись на выручку молодому человеку, вырвали его из рук противников и втолкнули в вестибюль дворца.

Эта схватка, ясно обрисовав контуры двух противостоящих партий, привела к измене части национальных гвардейцев, а главное, канониров, которые, не имея возможности забрать с собой свои пушки, решили, по крайней мере, сделать их непригодными для стрельбы и с этой целью забили в них ядра, но без пороха, вследствие чего они оказались хотя бы на время выведены из строя.

Об этом дезертирстве было без промедления доложено королеве, которая при виде усилий, предпринятых Рёдерером для того, чтобы удержать солдат на посту, справедливо рассудила, что она может положиться на прокурора департамента, и приказала позвать его.

Рёдерер явился.

Поскольку королева хотела поговорить с ним с глазу на глаз, она ждала его в комнате королевского камердинера Тьерри; она была там одна и сидела возле камина, спиной к окну.

Господин Дюбушаж, министр военно-морского флота, вошел вместе с Рёдерером, но держался в отдалении.

XXXI

Королева предвидит свое падение. — Мнение Рёдерера относительно безопасности короля. — Господин Дюбушаж. — Королева обсуждает возможности обороны. — Министры Дежоли и Шампьон посланы в Законодательное собрание. — Они возвращаются в смертельном отчаянии. — Неприступный дворец. — Красивый ответ Рёдерера. — Канониры отказываются стрелять. — Нападающие требуют низложения короля. — Королева побуждает Людовика XVI к сопротивлению. — Пара пистолетов. — «Идемте в Собрание!» — Опасная остановка. — «Долой Вето! Долой Австриячку!» — Человек с жердью. — Король и королевская семья приходят в Законодательное собрание. — Речь короля. — Слышатся грохот пушек и ружейная пальба.

Возбужденное состояние королевы начало переходить в уныние; слыша отдаленный гул людской массы, надвигавшейся на Тюильри, она впервые, возможно, соизмерила силу народа и слабость королевской власти и, находясь на вершине шаткой колонны, с высоты которой ей предстояло упасть, осознала глубину этого падения.

Настал, наконец, тот страшный момент, когда человек переходит от сна, полного смутных надежд, к мрачной и безотрадной действительности.

— Ну что, сударь? — спросила она, не уточняя цели своего вопроса.

— Королева оказала мне честь, вызвав меня? — ответил Рёдерер.

— Да, сударь. Вы один из главных чиновников города, и я хотела бы знать ваше мнение по поводу нынешних обстоятельств.

— Сударыня, мое мнение, и я выскажу его вам с откровенностью человека убежденного, состоит в том, что король обречен, если останется в Тюильри.

— Так что же тогда, по-вашему, следует делать? — в испуге спросила королева.

— Препроводить его в единственное убежище, которое сегодня обеспечит ему неприкосновенность, — в лоно Законодательного собрания.

Невзирая на уважение, которое внушало ему присутствие королевы, и на то, что никто не спрашивал его мнения, Дюбушаж, с присущей ему верностью дворянина и откровенностью моряка, сделал шаг вперед и воскликнул:

— Но ведь вы предлагаете, сударь, отвести короля к его врагу!

— Законодательное собрание врагом короля является в меньшей степени, чем вы полагаете, — ответил Рёдерер, — а доказательство сказанному заключается в том, что во время последнего промонархического голосования, имевшего место по поводу привлечения Лафайета к суду, четыреста депутатов проголосовали «против» и только двести «за». К тому же мне не приходится выбирать между различными решениями: есть только одно, и я его предлагаю.

Королева пребывала в сомнении: ее гордости льстила надежда на сражение, в котором двор одержал бы победу.

— Однако, сударь, — промолвила она, — мы ведь еще не полностью лишились защитников.

— Угодно ли вам, прежде чем принять окончательное решение, получить сведения о силах, которыми вы располагаете?

— Давайте предпримем последнюю попытку в этом направлении.

— Ну что ж, прикажите позвать господина де Ла Шене.

Господин де Ла Шене, напомним, занял место несчастного Манда́.

Господина де Ла Шене позвали, и он явился.

— Сударь, — спросила его королева, — находятся ли все ваши люди на своих постах и полагаете ли вы эти силы достаточными для того, чтобы выдержать осаду дворца?

— Да, ваше величество, — ответил г-н де Ла Шене, — ибо, к счастью, природное расположение дворца само по себе защищает его от нападения, а площадь Карусель достаточно хорошо охраняется; однако, — с досадой в голосе добавил он, — не буду скрывать от вас, что покои дворца заполнены неизвестными людьми, которые вводят короля в обман и присутствие которых задевает и озлобляет национальную гвардию.

— Национальная гвардия неправа, — обиженным тоном ответила королева, — эти люди — надежные друзья.

— Ну что ж, ваше величество, — вмешался в разговор Рёдерер, — испробуйте половинчатое средство, с тем чтобы позднее вернуться к моему первому предложению: пусть король напишет Законодательному собранию и попросит у него помощи.

— Король должен написать этим людям?! Ни за что! — воскликнула королева.

— Что ж, тогда пусть два министра отправятся в Законодательное собрание и от имени короля попросят прислать во дворец комиссаров.

Такому решению было отдано предпочтение, и в Законодательное собрание послали г-на Дежоли и г-на Шампьона, которые тотчас же отправились исполнять возложенное на них поручение.

Они застали Собрание за обсуждением работорговли.

Министры изложили Законодательному собранию цель своего посольства; депутаты выслушали их, зевая, ибо провели бессонную ночь и очень хотели спать; затем они перешли к повестке дня.

Депутатов, участвовавших в дебатах, было не более шестидесяти.

Между тем опасность нарастала, а г-н Шампьон и г-н Дежоли запаздывали с возвращением.

Рёдерер и члены директории департамента Парижа, оказавшиеся вместе с ним подле короля, решили лично отправиться в Законодательное собрание; однако во дворе Манежа они столкнулись с министрами, которые возвращались в смертельном отчаянии.

Не было никакой надежды, что Рёдерер и его коллеги добьются от Законодательного собрания большего, чем добились министры; лишь одно событие могло вывести депутатов из того оцепенения, в каком они пребывали: появление самого короля в Собрании, однако король не хотел туда идти, а точнее, королева не хотела, чтобы король туда шел.

Рёдерер и его коллеги решили предпринять новую попытку оказать давление на гарнизон и спустились во двор, который незадолго до этого уже посещали; однако прямо у подножия главной лестницы их задержали канониры.

— Господа, — сказали они, обращаясь к чиновникам департамента, — мы только что получили категорический приказ стрелять, но в кого мы должны стрелять? В наших братьев?

— Господа, — ответил Рёдерер, — вы здесь для того, чтобы защищать жилище короля и силой отражать силу; вспомните сами воззвание, которое я вам зачитал. Так вот, те, кто выстрелит в вас, уже не будут более вашими братьями, и, как мне кажется, вы получите полное право стрелять в них.

Ответ был несколько заумный, и потому канониры призвали Рёдерера повторить его другим национальным гвардейцам, чтобы понять, удовольствуются ли они таким разъяснением.

Члены директории вошли в средний двор, тот, что назывался Королевским двором.

Открывшееся им зрелище было грозным.

Во всю ширину двора, от ступеней вестибюля, перед которыми были установлены пять пушек, и вплоть до выходивших на площадь Карусель ворот, которым эти пять пушек угрожали, выстроились два ряда солдат: один состоял из национальных гвардейцев, другой — из швейцарцев. Получая поддержку гарнизона, помещенного во все небольшие здания, на которые они опирались, эти два ряда должны были взять нападающих в перекрестный огонь; было очевидно, что если в такой диспозиции ничего не изменится и моральный дух войск сохранится, дворец будет неприступным.

Однако этот моральный дух далеко не отвечал внешнему виду войск. В тот момент, когда Рёдерер начал воодушевлять национальную гвардию, канониры отошли в сторону, чтобы не слушать того, что он говорил. Тем не менее один из них остался возле своей пушки и, когда Рёдерер закончил свою речь, спросил его:

— Вы вот выступаете, а если в нас стрелять станут, то сами-то здесь будете?

— Да, господа, — ответил Рёдерер, — я здесь буду, и не позади ваших пушек, а впереди них, дабы, если кому-нибудь предстоит погибнуть в ходе боя, я погиб первым во имя защиты законов.

— И мы будем здесь все! — в едином порыве воскликнули все чиновники департамента.

Канонир тотчас же разрядил свою пушку, высыпав порох на землю, и погасил фитиль, наступив на него ногой.

Сколь ни красива была речь Рёдерера, она бледнеет перед этим безмолвным, но выразительным поступком.

Закон сломал собственное оружие, чтобы не губить им народ.

В тот же момент Рёдерер слышит сильный стук в ворота Королевского двора.

Он направляется к этим воротам и приказывает открыть их.

Впрочем, офицеры не нуждались в этом приказе. Кое-кто из уже заполнивших площадь Карусель нападающих влез на стену и оттуда вел агитацию среди находившихся внутри двора национальных гвардейцев.

По приказу Рёдерера ворота распахиваются.

Во дворе появляется бледный, худощавый, перевозбужденный, разъяренный молодой человек. Это офицер канониров мятежников.

— Чего вы требуете? — осведомляется Рёдерер.

— Я требую пропустить меня вместе с моими товарищами.

— А зачем вам нужно пройти?

— Чтобы блокировать Законодательное собрание. У нас есть двенадцать пушек. Ни одна из них не выстрелит, если будет сделано то, чего мы хотим.

— А чего вы хотите?

— Низложения короля.

— Это серьезное дело, — отвечает Рёдерер, — и оно заслуживает того, чтобы над ним поразмыслить. Возвращайтесь обратно; я сообщу вам об итогах обсуждения.

И ворота закрываются перед толпой, чей взор, проникнув через открывшийся на минуту проем, мог охватить грозные приготовления, сделанные для того, чтобы встретить ее.

Настал решительный час. В течение нескольких ближайших минут должна решиться судьба монархии и, возможно, участь короля.

Королева понимала это. Дофин и его сестра, разбуженные и одетые уже в шесть часов утра, находятся подле нее вместе с принцессой Елизаветой и принцессой де Ламбаль; дофин беззаботен и весел, как и полагается ребенку; его сестра, которой уже четырнадцать лет, проливает свои первые слезы, за которыми должны последовать целые потоки слез!

Когда Рёдерер вернулся, король, королева, их дети и обе принцессы находились в галерее Карраччи.

Рёдерер рассказал о том, что он увидел.

И тогда королева кинула долгий взгляд на окружавших ее людей, взгляд, которым, казалось, она проникала в глубину сердца каждого из них, пытаясь понять, можно ли ей еще рассчитывать на их преданность. Затем, не говоря ни слова, ибо несчастная женщина не знает, что сказать, она берет на руки сына, поднимает его и показывает офицерам национальной гвардии, офицерам-швейцарцам и дворянам. Это уже не королева, которая требует трона для своего наследника, а охваченная отчаянием мать, которая среди обломков тонущего корабля просит сохранить жизнь ее сыну и последним усилием поднимает его над волнами.

При виде этого зрелища отовсюду несутся крики, но уже не восторженные, а горестные. Те, кто стоит рядом, бросаются к ногам королевы, целуют подол ее платья, просят благословить их оружие и клянутся умереть за нее. Она поворачивается к королю. Среди всей этой толпы, исполненной страстным воодушевлением и выражающей его криками, жестами и слезами, один лишь король остается бесстрастным; возможно, эта бесстрастность является проявлением мужества. В сердце королевы закрадывается последняя надежда; она выхватывает пару пистолетов из-за пояса г-на Майярдо, командира швейцарцев.

— Ну же, государь, — восклицает она, протягивая пистолеты королю, — для вас настала минута показать себя или погибнуть среди ваших друзей!

Этот душевный порыв королевы довел возбуждение окружающих до крайнего предела. Приоткрыв рот и затаив дыхание, все ждали ответа короля.

Молодой, красивый, отважный король, который с горящим взором и трепещущими губами ринулся бы со шпагой в руке в бой, мог бы, вероятно, все изменить.

Все ждали, все надеялись!

Король взял пистолеты из рук королевы и вернул их г-ну Майярдо.

Затем он повернулся к г-ну Рёдереру и спросил его:

— Так вы говорите, сударь, что мне следует отправиться в Законодательное собрание?

— Таково мое мнение, государь, — с поклоном ответил Рёдерер.

— Идемте, господа, — промолвил король, — здесь нам больше делать нечего.

Эти слова перерезали нить надежды, возникшей у всех при виде порыва королевы.

Воодушевление вновь сделалось всего лишь чувством преданности.

Однако немедленно возник серьезный вопрос. Королева, которую так обожали роялисты, была тем более непопулярна везде, кроме дворца.

Так нужно ли ей было идти вслед за королем в Законодательное собрание?

Король пресек сомнения, сказав: «Идемте!» и сделав королеве знак следовать за ним.

Рёдерер не осмелился разлучить попавших в беду супругов, однако отказался повести с собой кого-либо еще.

Тогда королева взяла дофина на руки и, пользуясь последней возможностью дать свой последний приказ, сказала, обращаясь к принцессе де Ламбаль и г-же де Турзель:

— Идемте!

Это означало сказать всем остальным: «Я вас бросаю».

Госпожа Кампан стояла в ожидании у дверей кабинета короля, через который королева должна была пройти; королева заметила ее.

— Ждите меня в моих покоях, — сказала она, — я сама приду к вам или пришлю за вами, чтобы отправиться неизвестно куда.

Затем, наклонившись к г-же Кампан, королева прошептала слова, которые она уже часто говорила ей:

— О, всему этому я предпочла бы заточение в башне на берегу моря!

Так что брошенные женщины остались одни, пребывая в испуге.

Внизу лестницы король остановился.

— Но что же будет со всеми, кто остался наверху?

— Государь, — ответил Рёдерер, — для них нет ничего проще, чем последовать за нами, ведь они в штатском платье и пройдут через сад.

— Да, это так, — промолвил король.

Затем, остановившись снова, он добавил:

— Однако мне кажется, сударь, что на площади Карусель не так уж много народа.

— Государь, там двенадцать пушек и авангард мятежников; через час туда придет весь Париж.

— Идемте! — во второй раз повторил король.

Господин фон Салис-Цицерс построил солдат в каре, в центре которого находилось королевское семейство, после чего они стали наискось пересекать сад.

В этот момент ворота со стороны террасы, находившиеся возле павильона Флоры, распахнулись под натиском нападающих, и людская толпа, знавшая, что королевское семейство направилось в Законодательное собрание, устремилась в сад.

Человек, вокруг которого собралась вся эта банда, нес, словно кровавый флаг, голову Манда́, насаженную на конец пики.

Господин фон Салис приказал солдатам остановиться и взять ружья на изготовку; толпа не была многочисленной.

К тому же те, кто пришел сюда, были убийцами, а убийцы, как известно, не отличаются храбростью.

Преодолев это первое препятствие, король и королевское семейство продолжили путь. Однако король снял свою шляпу, украшенную белым пером, и надел шляпу национального гвардейца.

Когда они вошли под кроны каштанов, под ногами у короля зашуршали пожелтелые листья, начавшие падать в том году раньше обычного; слыша их шуршание, король тяжело вздохнул.

За несколько дней до этого Манюэль написал в газете: «Монархия не дотянет до листопада». И вот, словно для того чтобы оправдать это зловещее предсказание, листья начали падать за два месяца до обычного срока листопада.

Король, вне всякого сомнения, вспомнил это предсказание.

Что же касается юного дофина, то эти сухие пожелтелые листья были для него всего лишь забавой: он перекатывал их ногами и подбрасывал под ноги сестре, шедшей следом за ним.

Между тем на пути королевского семейства появилось, по всей видимости, новое препятствие; это была довольно внушительная группа мужчин и женщин: узнав, что король направился в Законодательное собрание, они стояли в ожидании на лестнице, по которой предстояло подняться королю, и на террасе, которую ему нужно было пересечь, чтобы попасть из сада Тюильри в Манеж.

Здесь у швейцарцев уже не было возможности сохранять строй; они попытались пробиться сквозь ожидавшую толпу, однако у нее это вызвало такую ярость, что Рёдерер воскликнул:

— Господа, осторожнее! Вы погубите короля!

Они остановились, и в Законодательное собрание отправился гонец с известием, что король идет просить у депутатов убежища.

Законодательное собрание выслало навстречу королю депутацию, однако появление этой депутации усилило ярость толпы; люди угрожающе размахивали руками, и слышались вопли:

— Долой Вето! Долой Австриячку! Низложение или смерть!

Посреди всей этой толпы выделялся человек исполинского роста, громче других кричавший «Долой Вето! Долой Австриячку!» и при этом потрясавший длинной жердью, которой он старался достать короля.

Рёдерер обратился с речью к толпе, но пользы это не принесло; тогда он выхватил из рук исполина его жердь, сломал ее надвое и бросил в сад.

Ошеломленный таким проявлением силы, исполин не проронил ни слова.

Оставалось преодолеть проход, который вел от террасы к Манежу; королеву настолько теснили со всех сторон, что она потеряла часы и кошелек; по словам г-жи Кампан, их у королевы украли, что вполне возможно.

Какой-то человек приблизился к королеве; испугавшись, что он покушается на ее жизнь, король оттолкнул его, и тогда этот человек воскликнул с южным выговором:

— О, ничего не бойтесь, государь! Мы славные люди, однако мы не хотим, чтобы нас и дальше предавали; так что будьте добропорядочным гражданином и выгоните из дворца ваших попов!

Между тем дофин, почти задыхаясь, плакал и протягивал вперед руки, будто призывая на помощь. Все тот же исполин бросился к нему; королева закричала, думая, что этот человек покушается на жизнь наследника престола.

— Не бойтесь, — сказал исполин, поднимая ребенка над своей головой, — ему не причинят зла.

И действительно, он отнес его в Законодательное собрание и, поставив на секретарский стол, воскликнул:

— Я только что нес на своих руках сына моих господ! Да здравствует монсеньор дофин!

Прошло несколько минут, и королевская семья, пробившись сквозь плотную толпу в узком коридоре, который нужно было преодолеть, чтобы добраться до зала, вошла туда, охраняемая членами Законодательного собрания.

Королева, потерявшая было сына из виду, радостно вскричала, обнаружив его целым и невредимым.

Министров, королеву, принцессу Елизавету, г-жу де Ламбаль и дочь короля проводили к скамьям, которые в Законодательном собрании занимали члены кабинета министров; что же касается короля, то он поднялся к приготовленному ему креслу рядом с председателем.

Перед тем как сесть, король обвел несколько нерешительным взглядом трибуны Законодательного собрания и произнес:

— Господа, я пришел сюда, чтобы уберечь Францию от страшного преступления; я полагал, что мне и моей семье невозможно быть в большей безопасности, чем находясь среди представителей нации; я намерен провести с вами весь этот день.

Председателем в это время был Верньо.

— Государь, — произнес он в ответ, — члены Законодательного собрания поклялись умереть, защищая права народа и конституционную власть.

В этот момент поднялся один из депутатов.

— Господа, — сказал он, — вам известно, что статья конституции запрещает нам совещаться в присутствии короля.

Замечание было справедливым; после минутного совещания Законодательное собрание сумело обойти этот запрет. Оно предоставило королю ложу газеты «Стенограф», расположенную позади председателя, на уровне верхних рядов скамей, и отделенную от зала железной решеткой.

Король перешел туда вместе с семьей.

Выражение его лица по-прежнему было безразличным, бесстрастным, безжизненным.

Между тем, как только он сел, послышались грохот пушек и ружейная пальба.

Король вздрогнул, а в глазах королевы промелькнул проблеск надежды.

Стало быть, дворец подчинялся последним полученным приказам и еще не все было потеряно.

Он защищался, хотя ему уже нечего было защищать.

XXXII

Господин де Бомец. — Приказ остаться во дворце. — На г-на де Майи возложено командование обороной. — Разъяснение слова «марсельцы». — Ворота дворца открыты мятежникам. — Безрассудная отвага. — Два швейцарца. — Швейцарцев ловят на удочку. — Пистолетный выстрел. — «Пли!» — На поле боя остаются лежать четыреста человек. — Швейцарцы захватывают пушки. — По набережной подходит целая армия. — «Храбрые швейцарцы, вам надо идти в Законодательное собрание!» — Счастливый случай молниеносно пролетает мимо. — Отряды предместий Сент-Антуан и Сен-Марсо сходятся у Нового моста. — Подготовка к нападению. — Разговоры о предательстве. — Дворы захвачены. — Хладнокровие швейцарцев. — Нападающие поджигают солдатские казармы. — Дворяне спасаются бегством, а швейцарцы остаются. — Красивое и кровавое отступление.

Посмотрим теперь, что там происходило после ухода короля, что там происходит в данную минуту и что там будет происходить дальше.

Уход короля был бесповоротный; часть национальной гвардии покинула дворец, а часть присоединилась к швейцарцам.

В числе тех, кто остался, следует упомянуть почти всех гренадеров секции Дочерей Святого Фомы.

В тот момент, когда Рёдерер настойчиво склонял короля отправиться в Законодательное собрание, г-н фон Гибелин обратился к г-ну де Бомецу, присоединившемуся к Рёдереру, чтобы убедить короля, с вопросом:

— Стало быть, сударь, вы думаете спасти королю жизнь, препроводив его в Законодательное собрание?

— Если бы я думал, что его величество находится здесь в большей безопасности, нежели там, куда я хочу его препроводить, — ответил г-н де Бомец, — я встал бы в ваши ряды, чтобы умереть за него.

И тогда другой швейцарский офицер, г-н фон Бахман, печально покачал головой и сказал:

— Если король пойдет в Законодательное собрание, он погиб.

Но, невзирая на это предостережение, король покинул дворец, оставив позади примерно девятьсот швейцарцев, триста дворян и столько же оставшихся преданными ему национальных гвардейцев.

Однако все эти люди, чувствуя себя брошенными, искали какого-нибудь командира, какой-нибудь центр, ибо нуждались в голосе, который отдавал бы им приказы.

Подобно другим, капитан Дюрлер пребывал в этих поисках; поднимаясь по главной лестнице, он встретил на последней ее ступени маршала де Майи, который заявил, что король, уходя, оставил на него командование обороной дворца.

— Но коль скоро командовать обороной дворца поручено вам, каковы будут ваши приказы? — спросил его г-н Дюрлер.

— Не дать одолеть вас, — сказал маршал.

— Можете рассчитывать на это, — коротко ответил г-н Дюрлер.

И он отправился передать своим товарищам этот приказ, который был их смертным приговором.

И в самом деле, войско Сантера, то есть войско новой Коммуны, пришло в движение, и авангард мятежников, как г-н Рёдерер и говорил королю, уже находился на площади Карусель.

Когда гарнизон почувствовал, что он брошен и предоставлен самому себе, это оказало три совершенно различных воздействия на бойцов, а точнее, на отряды, которые составляли этот гарнизон.

Швейцарцы хладнокровно выстроились на своих постах с видом людей, которым надлежит исполнить свой долг.

Национальные гвардейцы, более шумные, вложили в свои приготовления больше шума и беспорядка, но одновременно такую же решимость.

Дворяне, зная, что для них речь идет о смертельном сражении, в лихорадочном упоении ждали минуты, когда они окажутся лицом к лицу с народом, своим старым врагом, этим борцом, на протяжении восьми веков постоянно терпевшим поражение и, тем не менее, постоянно набиравшим сил.

Беседуя с г-ном де Майи, г-н Дюрлер увидел, как привратник открывает марсельцам ворота и со всех ног убегает.

Скажем пару слов по поводу термина «марсельцы».

Десятого августа марсельцами называли всех федератов, однако это была ошибка: среди тех примерно трех тысяч федератов, которые ввязались в эту кровавую битву, насчитывалось не более пятисот марсельцев.

Это были пятьсот умевших умирать человек, которых Барбару просил у Ребекки и которых Ребекки ему послал.

Видя ворота открытыми, марсельцы вошли в них так, как входят те, кто долго ждал этого и кого подталкивают сзади сильные руки: они ввалились беспорядочной толпой, громко крича, окликая швейцарцев и поднимая шляпы на концах штыков и пик, и, не обращая внимания на две шеренги солдат, выстроившихся по обе стороны от них, не замечая ружей, сверкавших в окнах боковых солдатских казарм и в окнах дворца, бросились к вестибюлю, перед которым развернулась батарея из упоминавшихся нами пяти пушек.

Лишь у жерл этих пушек они остановились и, наконец, огляделись вокруг.

Весь вестибюль был заполнен швейцарцами, которые расположились на трех ярусах; кроме того, на каждом марше лестницы стояло еще по одному ряду швейцарцев, что давало возможность шести рядам стрелять одновременно.

Думать восставшим было уже поздновато.

Именно так всегда случается с этим славным французским народом, главная черта которого — всегда быть ребенком, иначе говоря существом то жестоким, то добрым, как все дети.

При виде опасности мятежники принялись смеяться и шутить со швейцарцами. Мы бы даже сказали проказничать, если бы то, что мы пишем, не было историческим сочинением, ведь стиль таких сочинений, если верить историкам, в определенной мере требует напускной стыдливости.

Однако швейцарцам было не до смеха.

За некоторое время до вторжения мятежников, в тот момент, когда патриотически настроенные национальные гвардейцы разошлись с роялистски настроенными национальными гвардейцами, они, уходя, позвали с собой несчастных швейцарских солдат, заранее обреченных на смерть, заранее намеченных для бойни.

И тогда два швейцарца, уроженцы кантона Во, то есть почти французы, покинули свои ряды и перешли в ряды гвардейцев-патриотов; однако в то же мгновение из двух окон дворца грянули два выстрела и пули с невероятной точностью отыскали в наших рядах обоих швейцарцев, не задев никого другого.

Одного из них уложили на месте, другой был смертельно ранен.

Те, кто вступил во двор, знали одно обстоятельство: вооруженные несколькими старыми ружьями, несколькими старыми пистолетами и пиками, они пришли не для того, чтобы атаковать; они пришли так, как во времена смут приходят все эти странные предтечи революций, со смехом разверзая бездну, в которой предстоит исчезнуть трону, а иногда и больше чем трону — монархии!

И потому те, кто вошел первым, смеялись и шутили, а это были большей частью те, кто перед этим в течение получаса сидел верхом на стене, болтая с национальными гвардейцами, канонирами и швейцарцами.

Они видели, что национальная гвардия и почти все канониры перешли на их сторону, и начали побуждать швейцарцев поступить точно так же.

Однако швейцарцы стояли неподвижно; возможно, дело было не в отсутствии у них желания, а в дисциплине, делавшей их одновременно неподвижными и молчаливыми.

И тогда кое-кому из нападающих, которые, впрочем, ни на кого еще не нападали, пришла в голову странная мысль: ловить швейцарцев удочкой.

Один из них приладил крюк к концу жерди, подцепил швейцарца за портупею и потянул к себе.

Швейцарец перелетел из вестибюля во двор.

Человек с жердью подцепил другого швейцарца, и через мгновение он тоже оказался во дворе.

Таким образом пять швейцарцев были один за другим вырваны из своего ряда и перешли в ряды народа.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы офицеры не дали команду целиться.

Видя, как ружья опускаются с тем ритмичным звуком и с той механической точностью, какие всегда будут отличать настоящих солдат от иррегулярной национальной гвардии, один из нападающих — а в подобных обстоятельствах всегда находится безумец, подающий сигнал к бойне, — так вот, один из нападающих выстрелил из пистолета в ближайшее к нему окно дворца.

В ответ на это подстрекательство сержант-швейцарец по имени Ленди крикнул: «Пли!»

То ли этот крик, вырвавшийся из окна, был услышан в вестибюле, то ли такая же команда прозвучала под сводами вестибюля одновременно с этим криком, но, так или иначе, в ту же минуту вестибюль наполнился шумом и дымом и страшный залп обрушился на плотную людскую массу, которая пошатнулась и полегла, словно срезанная серпом нива.

В живых осталось не более трети! Уцелевшие бросились бежать, но попали под огонь солдат, стоявших в двух рядах обороны и засевших в боковых постройках.

Те и другие расстреливали бегущих в упор.

После этого первого залпа четыреста человек, из которых три четверти были убиты наповал, остались лежать на земле. Несчастные раненые стонали и, пытаясь подняться, придавали отдельным местам этого поля трупов пугающую видимость жизни.

Затем мало-помалу все они полегли, и, за исключением нескольких упрямцев, не желавших расставаться с жизнью, все застыло в неподвижности.

Именно этот первый залп и услышал находившийся в Законодательном собрании король в тот момент, когда он уселся в ложе «Стенографа».

В ту же самую минуту были произведены две вылазки: одну осуществили швейцарцы, которые очистили всю площадь Карусель; другую — дворяне, которые выскочили из павильона Флоры и погнали всех этих беспорядочно убегавших людей в небольшие улочки, окружавшие Лувр, и в улицу Сент-Оноре, где они и скрылись.

Беглецы, со своей стороны, с немалым трудом тоже произвели залп — отчасти пушечный, отчасти ружейный; однако последствия его оказались незначительными: было убито несколько гренадеров секции Девы Святого Фомы, был смертельно ранен г-н Филипп фон Глуц, лейтенант швейцарцев, а у г-на фон Кастельберга, которому предстояло погибнуть немного позднее, была раздроблена лодыжка.

Швейцарцы в ходе своей вылазки убили много людей и захватили немалое количество пушек: г-н Дюрлер и г-н Пфиффер — четыре, а г-н Генрих фон Салис — три.

Площадь Карусель и Королевский двор были полностью очищены; однако швейцарцы не смогли заставить замолчать небольшую отдельно стоявшую батарею, которая с террасы дома, располагавшегося напротив их кордегардии, вела не только непрерывный, но и убийственный огонь по Королевской площади.

Считая, что восстание ими подавлено, швейцарцы решили во что бы то ни стало захватить эту батарею, как вдруг со стороны набережной донесся грохот барабанов и куда более громкий и зловещий грохот катящихся пушек.

Это приближалась настоящая парижская армия; до тех пор защитники Тюильри имели дело лишь с ее авангардом.

Господин д'Эрвийи это прекрасно понял, ибо при виде приготовлений, предпринимавшихся для захвата батареи, о которой я говорил, он с непокрытой головой и обнаженной шпагой выбежал из покоев и воскликнул:

— Не о том теперь идет речь, храбрые швейцарцы, вам надо идти в Законодательное собрание!

Ему вторил генерал Вьомениль, крича изо всех сил:

— Да, храбрые швейцарцы, да, делайте то, что не раз делали ваши предки! Идите спасать короля, идите!

Фактически с точки зрения роялистов только это и следовало делать; двинуться к Законодательному собранию, захватить зал заседаний, объявить Законодательное собрание распущенным, посадить короля, королеву и дофина на выносливых лошадей и добраться до Руана.

Если бы этот план посоветовал не Лафайет, то, возможно, ему последовали бы.

Но, чтобы осуществить подобный великий замысел, требовались, как всегда, чрезвычайные обстоятельства, те несколько минут, которые надо уметь использовать, тот счастливый случай, который молниеносно пролетает мимо, стоя одной ногой на колесе, и надо успеть схватить его за волосы.

Господин де Майи получил приказ воспрепятствовать захвату дворца; это означало гибель всех его защитников, но приказ был дан и дисциплина требовала, чтобы его исполнили.

Из верхних окон дворца и с его террасы было видно, как вдали движется грозная революционная армия: то были героические предместья, против которых не могло устоять никакое войско.

Отряды предместий Сент-Антуан и Сен-Марсо сошлись у Нового моста, а затем с криками «Да здравствует нация!» по-братски двинулись дальше: один по правому берегу Сены, а другой по левому.

При виде этих громадных людских масс полковник понял, что возможности оборонять дворы нет.

— Господа швейцарцы, — воскликнул он, — во дворец!

Швейцарцы заполнили вестибюль, лестницы, оконные ниши и выдвинули на огневую позицию три или четыре пушки, но шесть орудий им пришлось бросить.

На площади Карусель они оставили лишь передовой пост.

У нападающих тоже был свой план: они не знали, что король покинул Тюильри, и рассчитывали окружить дворец со всех сторон.

Во главе вооруженного отряда шли марсельцы, как прежде они шли во главе авангарда; им следовало войти на площадь Карусель через первые ворота, которые окажутся на их пути; жители предместья Сент-Антуан, секции Маре и других правобережных секций должны были проникнуть туда через Лувр; колонна жителей предместья Сен-Марсо растянулась по площади Людовика XV и набережной Тюильри.

Отряды предместий Сент-Антуан и Сен-Марсо имели по две пушки.

К Тюильри все эти люди подходили с высоко поднятой головой; поскольку остатки авангарда были отброшены на улицу Сент-Оноре, они не могли донести роковой вести до основной массы мятежников; в рядах наступающих начались разговоры, что те, кто подошел в дворцу первым, попали в западню и были перебиты; однако на своем пути мятежники не увидели никаких следов бойни, и за это время не произошло ничего, что могло бы ослабить их боевой дух и желание отомстить. На выходе из улочек, примыкавших к Лувру, они обнаружили раненых, которые не могли идти дальше; своими умирающими голосами, а главное, своими зияющими ранами эти раненые возвещали о предательстве.

Правда, со стороны дворца тоже кричали о предательстве.

— О! На помощь, на помощь, братья! — восклицали раненые. — Это подлые швейцарцы! Да мы чуть ли не целовались с ними, когда они стали стрелять в нас!

Так восклицали раненые, и нетрудно вообразить, какое впечатление должны были производить подобные слова на всю эту толпу, ощущавшую собственную силу и исполненную жгучей ярости, которую подогревал огненный блеск штыков, короткими вспышками отражавших лучи палящего августовского солнца.

Те мятежники, что появились первыми, прошли через арочные ворота и вступили на площадь Карусель; там они двинулись прямо к аванпосту швейцарцев, расступились и демаскировали свои две пушки, которые повели огонь в упор.

Швейцарцы отступили, не теряя времени на то, чтобы закрыть за собой ворота; так что два двора были захвачены почти одновременно: двор Принцев и центральный.

На центральном дворе мятежники обнаружили гору трупов — это были тела тех, кто входил в авангард парижской армии; запах крови там стоял такой, что, по словам очевидца, можно было подумать, будто ты находишься на бойне.

Это зрелище, этот запах, эта разлившаяся кровь, в которую их ноги погружались по щиколотку, ожесточили наступающих.

Они ринулись к дворцу.

Однако дворец энергично обороняли; огонь из вестибюля велся с необычайной регулярностью, и швейцарцы, эти шотландцы континентальной Европы, стреляли с таким хладнокровием и с такой точностью, как если бы дело происходило во время смотра; а кроме того, каждое окно, превратившееся в огромную бойницу и сплошь ощетинившееся ружьями, помогало вестибюлю, этому главному огненному жерлу, посылая в наступающих смертельные пули.

Было жарко и изнурительно душно; дым от всех этих ружейных выстрелов заволакивал сражавшихся, и никакой ветерок не отгонял его ни в ту, ни в другую сторону; стрелять приходилось, словно в тумане, чуть ли не в темноте. Однако наступающие, не в силах различить окна, стреляли наугад и осыпали пулями бесчувственные стены, тогда как защитникам дворца не было нужды целиться и они могли стрелять просто вперед, хоть в сторону дворов, хоть в сторону площади Карусель: повсюду толпилась плотная людская масса и каждый выстрел оказывался точным.

Между тем солдатские казармы, во время первой атаки мятежников нанесшие им такой страшный урон, продолжали вести огонь; поскольку огонь казарм поражал главным образом федератов, они попытались захватить их, однако те, кто засел там, настолько хорошо забаррикадировались, что это оказалось невозможно; тогда марсельцы пошли в атаку в третий раз и бросили в оконные проемы, изрыгавшие смерть, артиллерийские зарядные картузы с зажженными фитилями; эти картузы произвели действие бомб: они взорвались и вызвали пожар.

Уже через мгновение вся линия казарм была охвачена пламенем.

И тогда швейцарцы начали отступление, отступление героическое, ибо на каждых шести футах земли, которые они уступали, оставался труп одного из них.

Для них, солдат, облаченных в мундир и сражавшихся вместе, бегство было невозможно; дворянам, одетым в штатское платье и располагавшим Большой галереей Лувра для отступления и лестницей Екатерины Медичи для бегства, повезло больше: им достаточно было лишь бросить оружие и пройти по коридору; оказавшись снаружи, они вливались в толпу, и ничто не выдавало в них тех, кто сражался против патриотов. Почти всем им удалось спастись.

Отступая, г-н Дюрлер оставил в вестибюле две заряженные картечью пушки, а около них — двух солдат, которые должны были выстрелить, используя запалы своих ружей.

Приказ был выполнен точно, и в тот момент, когда мятежники, полагая, что в вестибюле никого с оружием не осталось, бросились туда, раздались два выстрела, оставившие две кровавые борозды в толпе, которая тотчас же подалась назад.

Швейцарцы воспользовались этой минутной растерянностью, чтобы затащить в вестибюль третью пушку. Господа Рединг, Глуц и Гибелин помогали солдатам, и, выполняя этот маневр, г-н Рединг был ранен в руку.

Швейцарцы защищали каждую пядь земли, но их теснили повсюду, и они решили отступать через сад.

Отступление это представлялось крайне опасным; плотный огонь картечи и ружейной пальбы несся с трех различных точек — от ворот возле Королевского моста, от ворот двора Манежа и с террасы Фельянов — и прочесывал один и тот же центр; но это не имеет значения: швейцарцы предпримут такую попытку; о том, чтобы сдаться, никто из них даже не подумал.

Раздался сигнал общего сбора; капитан Пфиффер построил своих солдат, словно для строевых учений; отступление прикрывали, нацелив на врага две пушки, которые были захвачены у мятежников и оказались заряжены; швейцарцы отступали шагом, отвечая огнем на огонь, выстрелом на выстрел, смертью за смерть.

На этом пути погибло несколько офицеров; г-ну Гроссу, одному из самых храбрых швейцарцев, пулей раздробило бедро, и он упал у подножия скульптурной группы «Аррия и Пет».

XXXIII

Что происходила в это время в Законодательном собрании. — «Нас одолели швейцарцы!» — Прекрасный порыв. — Прекрасная решимость. — Господин Дюрлер и король. — Король подписывает приказ. — Оригинал этого приказа хранится в Цюрихе. — Каштановая роща. — Поворотный мост. — Швейцарцы разбегаются врассыпную. — Жандармы опрокидывают их в Сену. — Подвалы на Королевской улице. — Посол Венеции. — Господин Дезо. — Самоотверженность депутата Брюа. — Эпизоды возвышенные и эпизоды постыдные. — Паж королевы во дворце Морского министерства. — Господин Форестье де Сен-Венан и его тридцать солдат. — Господин де Монмоллен и его знамя. — Господина д'Отишана спасает его хладнокровие. — Лже-патруль. — Теруань де Мерикур. — Депутат По пул юс. — Толпа требует головы Сюло. — Аббат Буйон. — Двенадцать патрульных убивают одного за другим. — Голова Сюло выкуплена за огромные деньги. — Теруань прилюдно высечена. — Страшное наказание, длившееся с 1793 по 1819 годы.

Тем временем в Законодательном собрании происходила в высшей степени драматичная сцена.

До него и прежде доносились все выстрелы, звучавшие в ходе нападения на дворец, от первого до последнего, но в течение нескольких последних минут ружейная пальба стала приближаться, а причина этого, как нетрудно понять, состояла в том, что швейцарцы начали отступление; Манеж, временное сооружение с тонкими стенами, не гасил никаких звуков; было слышно, как пушечные ядра ударяют в кровлю, как ружейные пули звякают о стены. Внезапно распространился слух, что швейцарцы одержали победу и двинулись на Законодательное собрание. Какой-то офицер национальной гвардии, явно потеряв голову, в полном смятении вбежал в зал и, остановившись лишь у барьера, закричал: «Швейцарцы! Нас одолели швейцарцы!» И тогда все взгляды обратились на зарешеченную ложу короля, похожую на одну из тех клеток, куда сажают диких зверей; в этот момент Людовик XVI был скорее королем швейцарцев, чем королем французов; и потому все, кто был в зале Законодательного собрания — народные представители, зрители на трибунах, национальные гвардейцы, секретари, приставы, — в едином порыве поднялись, простерли руки и воскликнули:

— Что бы ни произошло, клянемся жить и умереть свободными!

Заблуждение длилось недолго, но момент, тем не менее, был возвышенным.

Вскоре стало известно, что, напротив, это швейцарцы потерпели поражение и, вынужденные покинуть дворец, отступают к Законодательному собранию; и тогда депутатами овладел другой страх, а именно, что в пылу своего триумфа победители могут убить короля прямо в зале заседаний.

И тогда те самые люди, которые только что, испытывая ненависть к монархии, клялись умереть свободными, поднялись снова и в таком же порыве, с таким же единодушием поклялись умереть, защищая короля.

Тем временем один из депутатов, действуя от имени Законодательного собрания, желавшего остановить побоище, приказал командиру швейцарцев, г-ну Дюрлеру, сложить оружие; но, хотя он и его солдаты были окружены со всех сторон и обречены, г-н Дюрлер отказался подчиниться.

— Я получил командование от короля, — заявил он, — и сдам его только королю.

Пришлось привести его в Законодательное собрание. Он весь был черным от пороха и красным от крови.

— Государь, — сказал храбрый капитан, — от меня требуют сложить оружие; это приказ короля?

— Да, — ответил король, — сдайте оружие национальной гвардии; я не хочу, чтобы такие храбрые люди, как вы, погибли.

Господин Дюрлер наклонил голову, тяжело вздохнул и вышел. Однако минуту спустя он велел передать, что ничего не будет делать без письменного приказа.

Тогда король взял листок бумаги и написал:

«Король приказывает швейцарцам сложить оружие и возвратиться в казармы».

Для храбрецов-швейцарцев этот письменный приказ стал чудовищной неожиданностью. Некоторые из них кричали:

— Да, у нас нет больше патронов, это правда; но мы ведь можем защищаться штыками!

Они плакали, но подчинились.

Тотчас же эта часть гарнизона была рассортирована. Солдат отделили от офицеров. Солдат препроводили в церковь фельянов, а офицеров — в зал инспекторов.

Мне довелось видеть в Цюрихе оригинал упомянутого приказа, находившийся в то время, когда я проезжал через этот город, в руках вдовы г-на Дюрлера.

Дрожащий почерк того, кто писал приказ, свидетельствует о его крайнем волнении. Прежде всего это относится к подписи, начертанной крупными буквами высотой в шесть линий и словно выписывающей вензеля.

В колонне, сложившей оружие, насчитывалось около двухсот человек.

Между тем еще семьсот или восемьсот швейцарцев, уцелевших во время боя, отступали, как мы уже говорили, через сад; примерно двести из них были убиты на пути из дворца к каштановой роще. На протяжении первых пятидесяти шагов они держались еще довольно сплоченно, но, когда они подошли к главному пруду, расположенному около площади Людовика XV, и от Поворотного моста на них обрушился страшный залп, ряды их дрогнули. Им оставалось теперь испытать почти всегда гибельную возможность спастись поврозь. Шестьдесят швейцарцев и пятнадцать дворян пали, сраженные этим залпом; те, кто остался на ногах, какое-то мгновение глядят на свои поредевшие ряды, а затем, не подчиняясь на этот раз приказам командиров, бросаются под прикрытие деревьев, используя каждый ствол как заслон и разделяясь на две группы: одна попытается добраться до Законодательного собрания, а другая намеревается проложить себе путь через Поворотный мост.

Тем, кто направился к Манежу, вначале могло показаться, что принятое ими решение лучше. Их встретили, разоружили и отдали под охрану Законодательного собрания, которое отправило их в парижские тюрьмы, где мы снова встретимся с ними 2 сентября.

Тех, кто попытался прорваться через Поворотный мост, побудил к этому рискованному шагу вид батальона конных жандармов. В лице этих жандармов они полагали обрести помощь; но в тот момент, когда две пушки из предместья Сен-Марсо уложили на мостовую десятка три из них, колонна жандармерии тронулась с места и галопом понеслась на беглецов. Все еще рассчитывая на помощь с их стороны, несчастные кинулись навстречу им с распростертыми объятиями и с надеждой в сердце. Господин де Вилье, прежде служивший в жандармерии в чине майора, побежал первым, ведя за собой своих товарищей и крича на бегу: «Сюда, друзья мои, сюда!» Жандармский офицер, его бывший сослуживец, узнал его и действительно ринулся к нему, но лишь для того, чтобы в упор выстрелить в него из пистолета. Этому примеру последовали другие жандармы, которые стремительно атаковали беглецов и опрокинули в Сену тех, кто не пал под ударами сабель.

Однако некоторые из них сумели спастись и нашли сочувствующие сердца и надежные убежища. Двери подвалов на улице Сен-Флорантен и на Королевской улице открылись, а затем снова затворились за спиной двух десятков беглецов, в числе которых оказался и г-н де Вьомениль.

Посол Венеции поступил еще лучше: он открыл двери своего особняка и лично впустил туда беглецов. Несколько раз он подвергался смертельной опасности, но перед лицом мужества чужеземца, жертвовавшего собой во имя спасения незнакомых ему людей, смерть отступила.

Господин Дезо, знаменитый главный хирург больницы Отель-Дьё, разместил в ее палатах не только большое число раненых, но еще и целых и невредимых беглецов, которых он тотчас переодел и уложил на свободные койки. Те, кто преследовал беглецов, ворвались в больницу и потребовали выдать их, но г-н Дезо вышел навстречу этим людям и сказал:

— Друзья мои, поверьте, что я слишком хороший патриот для того, чтобы предоставлять убежище этим негодяям-швейцарцам. Человек шесть из них явились в Отель-Дьё, это правда, но я велел вышвырнуть их в окно, и сколько раз они будут являться снова, столько же раз отправятся назад той же дорогой.

Его слова подтвердили помощники хирурга, стоявшие рядом, и убийцы удалились, хлопая в ладоши.

Ближе к вечеру депутат Брюа, уроженец одного из тех французских департаментов, где говорят по-немецки, посетил офицеров, запертых в зале инспекторов, и, разговаривая с ними по-немецки, пообещал им, что лично сделает все возможное, чтобы спасти их. И в самом деле, той же ночью он принес им штатскую одежду и вывел их на свободу. Оказавшись на свободе, каждый из них выпутывался дальше самостоятельно, на свой страх и риск.

Описание всех этих различных мучений, рассказ обо всех этих отдельных побоищах, с их эпизодами постыдными и эпизодами возвышенными, можно было бы продолжать без конца.

Упомянем лишь главные, а прочие оставим в забвении, которое со временем приходит и которое уже покрыло их своим саваном.

Подвергшись атаке жандармерии и попав под картечь двух пушек из предместья Сен-Марсо, те двести или триста человек, что проложили себе путь через Поворотный мост, оказались разделены на несколько групп.

Примерно шестьдесят человек, которыми командовали четыре офицера, попытались упорядоченно отступить, оказывая друг другу поддержку и совместно обороняясь. Надежда швейцарцев состояла в том, чтобы добраться до казармы в Курбевуа, откуда их привели по приказу Петиона; но, взятые в кольцо, они были препровождены на Ратушную площадь и убиты там от первого до последнего.

Тридцать человек, среди которых находился юный паж королевы, отступали по Королевской улице. Обнаружив на своем пути открытыми ворота дворца Морского министерства, они бросаются в его двор, несмотря на увещания своего юного провожатого, который понимает, что этот двор является не чем иным, как тюрьмой, но, не сумев заставить их выйти оттуда, ибо они верят в милосердие народа, затворяется там вместе с ними. У ворот появляется первая группа федератов, состоящая из восьми человек, и требует, чтобы они сдались. Беглецы соглашаются, не выставив никаких условий, и начинают один за другим выходить, бросая оружие. Однако первых трех убивают, по мере того как они бросают оружие, и тогда те, кто намеревался выйти, тотчас же отступают назад, снова хватают свои ружья, дают залп по врагам и убивают семерых из восьми; но вслед за первой группой подходит еще одна, более многочисленная, которая тащит за собой пушку, заряженную картечью. Нацеленная со стороны улицы, пушка стреляет через ворота во двор, и из двадцати семи человек, которые там оставались, двадцать три падают мертвыми. Живыми остаются четверо, в их числе и юный паж.

Пока дым рассеивается, у них хватает времени проскользнуть через открытую отдушину в подвал дворца. Но вот дым рассеялся, федераты видят усеянный трупами двор и, полагая, что убили всех, уходят.

Когда наступает ночь, в подвал спускается привратник министерства, приносит беглецам плохонькую одежду, которую он взял в собственном гардеробе и гардеробе своих соседей, обрезает им волосы и усы и одного за другим выпускает наружу.

Другой отряд беглецов, состоявший из тридцати или сорока человек и находившийся под командованием молодого швейцарского офицера лет двадцати пяти, г-на Форестье де Сен-Венана, попадает в окружение на площади Людовика XV. Спасение невозможно, и речь идет о том, чтобы красиво умереть. Впрочем, когда люди пытаются красиво умереть, им нередко удается спастись. Трижды они идут в штыковую атаку на жандармский пост и канониров, которые окружили их; трижды они прорываются наружу, но тотчас наталкиваются на новые людские стены, еще более мощные, чем первые. После боя, длившегося четверть часа, численность отряда уменьшается до десяти человек. Эти десять человек делают последнее, отчаянное усилие, и им удается разорвать сжимавшее их железное кольцо. Перед ними тянутся Елисейские поля; беглецы бросаются под прикрытие деревьев, обороняются, перебегая от ствола к стволу, и падают мертвыми один за другим. Господин Форестье остается один; он бросается вперед и вскоре касается рукой стены какого-то сада; чудесным образом целый и невредимый, полный сил и наделенный проворством, он подтягивается на руках; еще мгновение, и он будет уже по другую сторону стены. Но в этот момент один из жандармов пускает свою лошадь в галоп, перескакивает через ров, отделяющий прогулочную аллею от стены сада, и из карабина в упор стреляет беглецу в спину.

Господину де Монмоллену, который незадолго до этого вступил в полк в качестве знаменщика батальона и, чтобы принять в участие в бою, был вынужден позаимствовать мундир у г-на де Форестье, своего друга, удалось выйти из Тюильри, имея под своим началом несколько солдат, и проложить себе путь к подножию статуи на Вандомской площади; там, не имея возможности двигаться дальше, он останавливается, продолжает сражаться, убивает и ранит несколько своих противников, но в конце концов получает смертельный удар в спину и падает на руки капрала, пытающегося спасти его.

— Дружище, — говорит ему г-н де Монмоллен, — заботься не обо мне, а о знамени.

Однако в ту минуту, когда капрал получает знамя из рук своего офицера, он падает сам, сраженный смертельным ударом.

И тогда г-н де Монмоллен собирает все силы, какие у него остались, заворачивается в знамя, скрещивает руки на груди и умирает.

Чтобы добраться до его мертвого тела, пришлось разорвать знамя.

Молодой дворянин, г-н Шарль д’Отишан, сумел выбраться из дворца и отступал по улице Эшель; он был один. Два федерата-бретонца останавливают его. У него в каждой руке по пистолету; он производит два выстрела одновременно и убивает обоих врагов, но в ту же минуту появляется дюжина санкюлотов, которые хватают его и тащат на Гревскую площадь; там в это время убивают шестьдесят швейцарцев, которых, как было сказано выше, привели с площади Людовика XV. Понятно, что убийство шестидесяти человек не может обойтись без некоторой сумятицы вокруг бойни. Волна этого людского океана накатывается на пленника и отделяет его от конвоиров. Они тянут руки, чтобы схватить его снова, кричат, изобличают его как аристократа, и все кидаются вдогонку за беглецом; но, убегая, он успевает подобрать с земли штык и, когда его хватает за воротник какой-то национальный гвардеец, вонзает ему этот штык в грудь; затем, видя открытую дверь, он бросается в дом, натыкается на лестницу, поднимается наверх, из окна вылезает на крышу, спускается в соседний дом, бросает штык, спокойно засовывает руки в карманы и, придав лицу соответствующее выражение, выходит через дверь, обращенную на одну из прилегающих улочек, где никто и не думает остановить его.

В восемь часов утра, то есть примерно за час до начала сражения, на террасу Фельянов привели захваченный незадолго до этого лжепатруль. Он состоял из одиннадцати вооруженных мушкетонами роялистов, среди которых находился аббат Буйон, театральный сочинитель, и публицист Сюло, главный редактор роялистской газеты «Деяния апостолов».

Сюло, наделенный в равной степени умом и решительностью, одинаково умело орудовал пером и шпагой и был склонен как к подспудным интригам, так и к открытым мятежам. Лафайет рассказывает, что однажды вечером, в 1790 году, он видел, как Сюло переодетым выходил из дворца архиепископа Бордоского; Камиль Демулен, который был его соучеником по коллежу Людовика Великого, встретил его накануне, 9 августа и, догадываясь об опасности, которой тот подвергался из-за своих политических взглядов, хорошо всем известных, предложил ему укрыться у него в доме; но, как и многие роялисты, Сюло надеялся на победу и с нетерпением ждал дня сражения, рассчитывая, что это будет день триумфа. Но случаю было угодно, что, к несчастью для Сюло, он так и не увидел долгожданного сражения: за час до начала схватки, как мы уже говорили, Сюло был арестован.

Как только Сюло арестовали и установили его личность, он был обречен на смерть.

Роялистский патруль повели в кордегардию национальной гвардии, возведенную во дворе монастыря фельянов.

Попав в кордегардию, Сюло если и не оказался бы в безопасности, то, по крайней мере, подвергался бы меньшему риску.

Ему оставалось проделать не более двадцати шагов, как вдруг какая-то женщина, облаченная в амазонку, с саблей на боку и пистолетами за поясом, подняла голову, прервав беседу с французским гвардейцем, и издала радостный крик.

То была Теруань де Мерикур, страшная героиня дней 5 и 6 октября.

На короткое время эта женщина, кровавый метеор первых революционных дней, исчезла из виду. По зову Льежа, своего восставшего отечества, она поспешила ему на помощь, но в пути была задержана полицией императора Леопольда, препровождена в Вену, заключена в тюрьму и после полугодичного заточения отпущена на свободу. Она вернулась во Францию разъяренной, озлобленной, суля смерть, а если возможно, то и нечто хуже смерти своим врагам.

Одним из ее врагов, причем из числа самых ярых, был Сюло. В своей газете «Деяния апостолов» Сюло вступил в рукопашную схватку с грозной Брадамантой; он дал в любовники этой кровавой куртизанке депутата Популюса, играя словами и подразумевая многих в одном.

Вот почему Теруань издала радостный крик, узнав Сюло.

Она указала на него своему собеседнику, и имя Сюло пошло гулять по толпе.

Толпа эта ненавидела молодого человека, не зная его; тем не менее популярные газеты того времени столько раз направляли на него ненависть патриотов, что одно лишь звучание его имени вызвало вой собравшихся.

Они потребовали головы Сюло; однако вскоре чернь рассудила, что требовать лишь одной головы как-то несерьезно, и тотчас потребовала расправы над его товарищами.

В кордегардии, в результате как ночных, так и утренних задержаний, находилось двадцать два арестованных. При первых же призывах к расправе одиннадцать бежали через окно, обращенное во двор; но, когда это попытался сделать двенадцатый, народ догадался, что так от него ускользнут все жертвы, если не присматривать за ними, и у окна был выставлен караул.

Комиссар квартала, явившийся туда, попытался спасти арестованных, заведя речь о судебном разбирательстве; но это никак не устраивало толпу, а главное, Теруань. Сюло нужен был ей, лично ей, чтобы растерзать его, разорвать в клочья, а затем, когда ей наскучит мучить его, убить.

Она стащила комиссара с помоста, с которого он ораторствовал, и поднялась на его место. Теруань была красива, гнев сделал ее красноречивой, все знали ее как пылкую патриотку; она потребовала то, что было даровано ей заранее: смерти одиннадцати оставшихся заключенных; она навела справки и знала, что Сюло находится среди них; ей не составило труда отобрать пятерых делегатов, которые должны были под ее начальством отправиться в секцию и добиться, чтобы предателей передали народу, дабы учинить над ними расправу.

Председатель секции носил имя Бонжур. Это был старший служащий военно-морского министерства, который был не прочь прилюдно проявить патриотизм и по требованию делегатов запретил национальной гвардии противиться воле народа.

В итоге народ решил, что заключенных станут вызывать по одному и, по мере того как они будут выходить из кордегардии, убивать во дворе.

Это было предисловие к реестру убийств в тюрьме Аббатства.

Сюло понимал, что всех приговорили к смерти для того, чтобы расправиться с ним.

— Господа, — обратился он к своим товарищам, — поскольку эти люди питают злобу в основном против меня, позвольте мне упредить желание убийц; моя смерть, возможно, спасет вам жизнь.

С этими словами он открыл окно кордегардии, чтобы броситься на мостовую головой вниз, но товарищи удержали его.

Началось зловещее выкликивание.

Аббата Буйона вызвали первым; выйдя из кордегардии, он ринулся вперед, напоминая вепря, бросающегося на охотников. Это был человек колоссального роста и геркулесовой силы; он вступил в рукопашную схватку с убийцами, опрокинул на землю двух или трех из них, подмял под себя и попытался задушить. Его убили, пока он этим остервенело занимался.

Бывший солдат конституционной гвардии вышел вторым и был убит в ту же минуту.

После него двух других постигла та же участь.

Настала очередь Сюло.

Это был красивый и сильный молодой человек, ловкий во всех видах физических упражнений; при нем не было оружия, но руки у него были несвязанными. В один прыжок он оказался в середине двора. Через мгновение один из убийц был разоружен, а у Сюло появилось оружие. И тогда начался страшный бой одного против двухсот; бой был короткий, но кровавый. Сюло не хотел ускользнуть от смерти; Сюло хотел быстро умереть. Он был опрокинут навзничь, и два десятка сабельных клинков пронзили ему грудь, однако Теруань добилась, чтобы все расступились и последний удар нанесла она. Ей определенно должны были оказать эту милость, и она ее получила. Сюло испустил дух под ногой кровавой куртизанки, но с язвительной улыбкой на лице и именем Популюса на устах.

Ему отрезали голову и нацепили ее на пику, сделав то же самое с головой некоего Вижье. Вебер, который вместе с частью обитателей дворца оставался у ворот Манежа, когда туда входил король, видел, как две эти головы плыли над людским морем.

Голову Сюло выкупил за огромные деньги преданный слуга и вместе с его телом принес юной супруге убитого.

Они были женаты всего два месяца.

Злодеяния Теруань де Мерикур в ходе Революции носили особенный характер. И Провидение избрало для нее кару, явно выделяющуюся среди прочих наказаний.

Однажды, когда Теруань в одиночестве прогуливалась по террасе Фельянов, она не заметила, как группа людей, какое-то время шедших за ней следом, мало-помалу окружила ее. И, когда она оказалась в плотном кольце, те, кто находился ближе всего к ней, внезапно набросились на нее, задрали ей платье и под гиканье толпы жестоко высекли ее. Невозможно было нанести более страшного оскорбления женщине такого закала.

Она сошла с ума.

С 1793 по 1819 годы в Сальпетриере можно было видеть эту несчастную женщину, вывшую за оконной решеткой своей камеры, в самые суровые зимы нагой катавшуюся по ледяному каменному полу, разрывавшую себе конечности и пившую собственную кровь из ран, которые она себе нанесла.

По прошествии двадцати шести лет искупления она умерла, являясь предметом жалости для самых ожесточенных ее врагов.

Вернемся, однако, к нашему повествованию.

XXXIV

Пивовар Сантер, главнокомандующий. — Эльзасец Вестерман выходит из Сен-Лазара. — Дантон остается в стороне от бури. — 10 августа все делает Вестерман. — Народ поднимается по лестницам Тюильри. — «Смерть волку, волчице и волчонку!» — В Тюильри все крушат и всех убивают. — Опустошение, но не ограбление. — Женщинам даруют пощаду. — «Что вы там наверху делаете?» — «Нация дарует тебе пощаду!» — Несчастных служанок заставляют кричать «Да здравствует нация!». — Лемонье, лейб-медик короля, спасается благодаря своему мужеству. — Рукоятка топора. — Коммуна руководит восстанием. — Законодательное собрание пошатнулось, монархия рухнула. — «Низложение! Низложение!» — Депутаты совещаются под дулом пушки. — Верньо. — Указ. — Замечание короля. — Его завтрак. — Взгляд королевы. — Зрелище королевской семьи. — Ангел-хранитель.

Мы оставили короля в одной из лож Законодательного собрания, чтобы проследить за ходом событий и увидеть, как рассеется, улетучится, исчезнет, словно кровавая дымка, великолепный полк швейцарских гвардейцев, уничтоженный одним из тех небывалых ударов молнии, у которых хватает мощи вырывать с корнем дубы и раскалывать скалы.

Пойдем по следам этих героев, вступив внутрь дворца, и посмотрим, что там происходило, когда он был покинут теми, кто его защищал.

Выше мы называли главнокомандующим парижскими отрядами 10 августа Сантера, пивовара из предместья Сент-Антуан. Но теперь, когда сражение закончилось, когда ветер отогнал в сторону дым ружейной пальбы и пожара, окутавший Лувр и Тюильри, когда люди и события сделались видимы нам, то есть потомству, пришло время написать рядом с этим именем и даже впереди него другое имя — имя человека, руководившего всей военной стороной восстания, имя эльзасца Вестермана.

Откуда явился этот человек? Кто его выдумал, а точнее, разгадал? Кто понял, что гиганту, который был высечен из глыбы материи и которому народ повиновался не колеблясь, нужна душа, и в этой борьбе, где титанам предстояло свергнуть с престола бога, нужен был Прометей, чтобы усовершенствовать Гериона, Вестерман, чтобы дополнить Сантера?

Откуда явился этот человек? Сейчас я вам скажу это: он явился из Сен-Лазара, куда его заключили скорее как обвиненного в изготовлении двух фальшивых билетов Учетной кассы, чем как изобличенного в этом преступлении. А кто выпустил его из Сен-Лазара? Дантон.

Дантон выпустил его на свободу в тот день и тот час, когда он мог быть ему полезен, 9 августа.

Возможно, именно по этой причине Дантон казался столь оцепенелым в том тревожном мраке, который предшествовал страшному дню. Он был одним из тех творцов бурь, которые знают, что, когда ты выпустил ветер на простор моря, ни о чем более заботиться не надо и буря все сделает сама.

Ветром был Вестерман, океаном — Сантер, гигант, олицетворявший собой весь народ.

В тот день Сантера почти не было видно. Вестерман делал все, был повсюду.

Это Вестерман руководил соединением отрядов предместий Сент-Антуан и Сен-Марсо у Нового моста. Это Вестерман верхом на вороной лошадке первым показался на площади Карусель. Наконец, это Вестерман, как если бы речь шла о том, чтобы открыть обычную дверь какому-нибудь солдатскому взводу, завершившему дневной переход, постучал рукояткой сабли в главные ворота Тюильри.

Мы видели, как отворились эти ворота, как геройски исполняли свой долг швейцарцы; как они отступали, но не бежали; как они были уничтожены, но не побеждены.

Пока это страшное побоище происходило у Тюильри, на площади Людовика XV, на Елисейских полях, на набережных и под окнами Ратуши, народ поднимался по лестницам Тюильри, на которых лежали бок о бок, словно братья, победители и побежденные, швейцарцы и марсельцы.

Следует сказать, что народ входил во дворец так, как входят в логово дикого зверя; он был твердо настроен не давать пощады никому; он думал, что король, королева и дофин находятся в Тюильри, и кричал:

— Смерть волку, волчице и волчонку!

Если бы ему повстречались три эти персоны, которые конституция провозгласила августейшими всего лишь за три месяца до этого, он одним ударом снес бы им головы, и для них такой исход безусловно был бы лучше.

Но, за отсутствием тех, кого они искали, победители вымещали свою злобу на всем — на вещах и людях, на мебели и слугах. Они разбивали статую или зеркало с такой же яростью, с какой убивали г-на Палласа и г-на Марше, двух придверников, которых они обнаружили на их посту, то есть у дверей зала королевского совета. Дворцовые стены внушали народу такую же ненависть и взывали к такой же мести, какие копились в нем годами и были направлены против тех, кто обитал в этих стенах начиная от Карла IX и кончая Людовиком XVI.

И все же поспешим подчеркнуть, что 10 августа, как и 29 июля, как и 24 февраля, как и во всех других случаях, когда дворец королей попадал в руки народа, там имело место опустошение, но не ограбление. Народ вышел оттуда с руками окровавленными, но пустыми.

Однако в разгар этого убийства живых и этого осквернения мертвых, он, словно насытившийся лев, даровал иногда пощаду. Придворные дамы королевы оставались в покоях, где их бросили; вначале, следуя инстинкту, естественному для слабости, которая всегда пытается возвести между собой и опасностью все мыслимые преграды, какими бы легко преодолимыми они ни были, одна из этих дам закрыла дверь, но принцесса Тарантская, полагая, что закрытая дверь может заставить мятежников поверить в присутствие за ней королевы, самолично открыла ее, чтобы ярость мятежников, наткнувшись на препятствие, не стала от этого еще сильнее. Тем не менее им все равно угрожала гибель, ибо на них уже указали как на советчиц и наперсниц Австриячки, как вдруг какой-то длиннобородый человек, посланный Петионом, закричал с порога:

— Пощадите женщин! Не позорьте нацию!

Госпожа Кампан, оставившая о дворе Марии Антуанетты ценнейшие воспоминания, описывает эту сцену, в которой она выступала в качестве действующего лица и жертвой которой страшилась стать, с тем смертельным ужасом, какой воспоминание оживляет каждый раз, когда оно вновь ставит вас даже не перед лицом самой опасности, а перед лицом ее призрака, появляющегося в ночи, далекой от прошлого.

Совершенно потеряв голову и не видя больше своей сестры, спрятавшейся за какой-то портьерой или забившейся под какой-то стол, г-жа Кампан подумала, что найдет ее в комнате на антресолях. Она торопливо поднялась в эту комнату, вообразив, с чисто женским самообманом, что для их общего спасения им важно не расставаться, однако на антресолях застала лишь двух своих горничных и гайдука королевы, отличавшегося исполинским ростом.

Хотя страх и лишил г-жу Кампан способности рассуждать, при виде этого человека она поняла, что настоящая опасность угрожает ему, а не ей.

— Бегите, да бегите же, несчастный! — крикнула она ему. — Выездные лакеи и наши слуги уже далеко… Бегите! Время еще есть…

Гайдук попытался подняться, но снова рухнул на кровать, на которой он сидел, и промолвил:

— Увы, не могу! Я умираю от страха!

Как только он произнес эти слова, на пороге появилась толпа разъяренных, пьяных, обагренных кровью людей; они набросились на несчастного гайдука, который через мгновение превратился в одну сплошную рану. При виде этого зрелища г-жа Кампан бросилась к маленькой служебной лестнице, и следом за ней побежали обе горничные. Заметив убегающих женщин, несколько убийц кинулись вдогонку за ними и вскоре настигли их. Горничные упали на колени и, хватая руками клинки сабель, взмолились о пощаде. Остановленная на бегу, г-жа Кампан почувствовала, что какая-то грубая рука хватает ее сзади за платье, и увидела, как над головой у нее разящей молнией сверкнул клинок сабли; она уже охватила мысленным взглядом тот короткий миг, что отделяет жизнь от вечности и, каким бы коротким он ни был, вмещает целый рой воспоминаний, как вдруг с нижнего марша лестницы, по которой она уже спустилась на несколько ступеней, донесся повелительный голос:

— Что вы там наверху делаете?

— А что такое? — ответил убийца, чью работу внезапно прервали.

— Женщин не убивайте, слышите? — продолжил тот же голос снизу.

Госпожа Кампан стояла на коленях; сабля, как мы сказали, уже была занесена над ее головой, и бедняжка предчувствовала боль, которую сейчас ощутит.

— Вставай, мерзавка, — обратился к ней палач, — нация дарует тебе пощаду!

Госпожа Кампан поднялась, бледная и еле стоящая ногах, как если бы встала из могилы, после чего в качестве всей мести — хотя, по правде сказать, всякая месть против несчастных женщин была несправедливой — так вот, в качестве всей мести победители заставили их залезть на банкетки, помещенные у окон, и кричать «Да здравствует нация!».

Что же касается других женщин, которых г-жа Кампан покинула, отправившись на поиски сестры, то они спаслись благодаря тому, что принцесса Тарантская приняла меру предосторожности, открыв дверь.

— Господа, — сказала одна из них, идя навстречу убийцам, вместо того чтобы бежать от них, — неужели у вас нет жалости к несчастным служанкам?

С ног до головы обагренные кровью, эти люди переглянулись, а затем один из них произнес:

— Черт побери! А ведь она права, эта женщина; надо спасти и ее, и ее подруг!

И они поклялись развести женщин целыми и невредимыми по домам, и сдержали слово.

Таким же образом избежал гибели и г-н Лемонье, лейб-медик короля.

Во время атаки на дворец он не выходил из своего кабинета; после того как дворец был захвачен, он не попытался ни бежать, ни даже сменить одежду; несколько мятежников, с окровавленными по локоть руками, постучали в его дверь. Он спокойно пошел открывать.

— Что ты тут делаешь? — спросили они. — Больно ты спокоен!

— Я спокоен, потому что нахожусь на своем посту и исполняю свой долг, — ответил старик.

— А какую должность ты занимаешь во дворце?

— Я лейб-медик короля.

— И ты не боишься?

— А чего мне бояться? В своей жизни я не делал ничего, кроме добра; почему мне должны причинить зло?

— Ну, ну! А ты славный малый! Но здесь ты в опасности, ведь те, что придут после нас, могут спутать тебя с аристократами, которых мы теперь отправляем на тот свет; тебе надо покинуть дворец.

— Именно этого я и желаю.

— А куда ты хочешь идти?

— К Люксембургскому дворцу.

— Идем с нами и ничего не бойся.

И они провели его среди леса пик и штыков, на одни из которых были нанизаны окровавленные сердца, а на другие — отрезанные головы.

— Друзья, — кричали они, идя впереди него, — пропустите этого человека! Он лейб-медик короля, но славный малый и ничего не боится.

И они довели его таким образом до Сен-Жерменского предместья, куда он пришел целым и невредимым.

Примерно в это же время король, сидя вместе со всей королевской семьей в ложе «Стенографа», подписал приказ для г-на Дюрлера, который мы привели выше и который предписывал швейцарцам сложить оружие и вернуться в казармы.

Законодательное собрание, куда король пришел в поисках поддержки, не утаивало от самой себя своего положения: это была слабость, притворяющаяся силой и защищающая монархию, которая была еще слабее, чем она сама; Собрание позволило, чтобы помимо него установилась другая власть; этой другой властью была Коммуна. Взяв в свои руки восстание, как крепкий мастеровой берется за рукоятку топора, Коммуна нанесла им удар одновременно по законодательной власти и по власти исполнительной, и от этого удара Законодательное собрание пошатнулось, а монархия рухнула.

Законодательное собрание пошатнулось, ибо оно дважды пыталось взять под защиту жертв этого кровавого дня, и дважды оказывалось бессильным: утром оно пыталось спасти Сюло в кордегардии на террасе Фельянов, а в полдень — швейцарцев на площади Людовика XV, но, несмотря на эту защиту, и Сюло, и швейцарцы были зверски убиты.

Ну а теперь оно само находилось под угрозой; вся эта возмущенная, разъяренная толпа окружила его и вопила:

— Низложение! Низложение!

Собрание катилось под откос, и ему следовало принять одно из двух решений: затормозить или продолжить катиться вниз.

Оно не остановилось в этом падении.

Немедленно собралась комиссия. Большинство в ней составили жирондисты. Совещались они под дулом пушки, а это означает, что совещание было недолгим. Покинув на время Законодательное собрание, Верньо передал председательство Гаде, чтобы жирондистская партия по-прежнему оставалась хозяйкой положения, взялся за перо и составил указ о временном отрешении короля от власти.

Затем Верньо возвратился в Законодательное собрание: он был мрачен и подавлен; будучи честным человеком, он не хотел скрывать ни своей печали, ни своей подавленности, ибо этим в последний раз давал королю свидетельство своего уважения к королевской власти, в последний раз давал гостю свидетельство своего уважения к правилам гостеприимства.

— Я пришел, — заявил он, — от имени чрезвычайной комиссии представить на ваше утверждение весьма суровую меру; однако я полагаю, что боль, которой вы все проникнуты, поможет вам оценить, насколько важно для спасения отечества прибегнуть к этой мере безотлагательно.

«Законодательное собрание, принимая во внимание, что опасности, грозящие отечеству, достигли высшей точки; что беды, от которых страдает государство, происходят главным образом от недоверия, которое внушает поведение главы исполнительной власти в войне, затеянной от его имени против конституции и национальной независимости; что недоверие это повлекло за собой во всех частях государства требование лишить Людовика XVI доверенной ему власти; принимая во внимание, вместе с тем, что законодательный орган не желает усиливать собственную власть путем узурпации и может совместить свою клятву верности конституции с твердой решимостью спасти свободу, лишь призвав к суверенитету народа, постановляет следующее:

французскому народу предлагается учредить Национальный конвент;

глава исполнительной власти временно лишается своих полномочий; в течение дня будет представлен на рассмотрение указ о назначении воспитателя наследному принцу; выплата по цивильному листу приостанавливается; король и королевская семья будут оставаться в помещении законодательного органа впредь до восстановления спокойствия в Париже;

департамент распорядится подготовить Люксембургский дворец в качестве его резиденции, где он будет пребывать под охраной граждан».

Этот указ, продиктованный необходимостью, был без обсуждения принят палатой депутатов и без удивления выслушан королем.

Но, наклонившись к депутату Кустару, который сидел под ложей «Стенографа» и с которым он несколько раз беседовал во время заседания, Людовик XVI с ироничной улыбкой сказал ему:

— А ведь то, что вы теперь делаете, не очень-то конституционно.

— Вы правы, государь, — ответил ему Кустар, — но это единственное средство спасти вашу жизнь. Если мы не согласимся на низложение, они потребуют вашей головы.

Король пожал плечами и вернулся на свое место.

Затем он тихо переговорил с придверником.

Многие подумали, что он отдал какой-то приказ, и встревожились.

Поднявшись со своих мест, они стали узнавать, чего же попросил король.

Король был голоден и попросил подать ему обед.

Ему принесли хлеба, вина, цыпленка, холодной телятины и фруктов.

Как и все принцы дома Бурбонов, как Генрих IV, как Людовик XIV, король любил поесть, и час его трапезы был если и не таким же торжественным, как у его предков, то, по крайней мере, таким же незыблемо установленным. Душевные волнения у него не оказывали никакого влияния на потребности тела, а поскольку материя у него всегда перевешивала, она властвовала над ним безоговорочно.

Итак, ему подали обед.

Он ел, нисколько не беспокоясь о множестве устремленных на него глаз, как если бы перекусывал в охотничьем домике. Но разве королям не было привычно есть при всех?

Среди устремленных на него глаз были два глаза, которые пылали, ибо были неспособны плакать; то были глаза королевы.

Она много выстрадала во время возвращения из Варенна; много выстрадала во время плена в Тюильри; много выстрадала в страшную ночь с 9 на 10 августа.

Но, возможно, еще большие страдания причинял ей теперь вид жующего короля!

Сама она ничего не хотела есть, и отказалась даже от стакана воды. Ее иссохшие губы пылали, но для нее это не имело значения: она хотела мучиться страшными физическими болями, которые послужили бы противовесом ее душевным болям.

Ну а дочь короля плакала; она плакала, прислонив голову к груди матери, без всхлипываний, без вздохов — так плачут те, у кого источник слез таится в глубине сердца.

Юный дофин с любопытством смотрел по сторонам; он был еще в том возрасте, когда все служит зрелищем, даже горе матери; время от времени он спрашивал у короля, как зовут того или другого депутата, и король называл ему имя этого депутата, делая это так же спокойно, как если бы, сидя в театральной ложе, называл ему имя актера.

Принцесса Елизавета, стоявшая позади короля, напоминала ангела, на картинах ранних итальянских мастеров охраняющего спокойствие семьи. За неимением тех зримых крыльев, какие придавали божественным посланцам художники, она осеняла нежным взглядом своих глаз короля, королеву и королевских детей, и этот взгляд, который время от времени поднимался к небу, а затем, исполненный покоя и доверия, опускался к земле, казалось, был просветлен минутным созерцанием небесных блаженств.

КОММЕНТАРИИ

Исторический очерк Дюма «Драма девяносто третьего года» («La Drame de Quatre-vingt-treize»), впервые опубликованный в 1851 г., продолжение его книги «Людовик XVI и Революция», посвящен трагической судьбе короля Людовика XVI, казненного 21 января 1793 г., и королевы Марии Антуанетты, казненной 16 октября того же года, и служит исторической основой изданного в 1852–1854 гг. романа «Графиня де Шарни», одного из лучших сочинений писателя.

Опытный драматург и романист, наделенный даром находить в истории самые яркие ее эпизоды, осмысливать их и изображать, Дюма, создавая этот очерк, который является своего рода умело сложенной мозаикой, использовал в качестве источников огромное число исторических трудов, мемуаров, газет и справочных изданий; среди них должны быть отмечены в первую очередь:

«История Французской революции» (1847) историка Жюля Мишле, «История жирондистов» (1847) писателя и поэта Альфонса де Ламартина,

«Исторический музей Французской республики» (1842) историка Огюстена Шалламеля,

«Воспоминания о терроре 1788–1793 годов» (1841–1842) драматурга Жоржа Дюваля,

«Новое издание старого "Вестника"» (1840),

«Парижские революции», газета журналиста Луи Мари Прюдома,

«Записки» (1804–1809) Йозефа Вебера, молочного брата королевы,

«Мемуары» (1797) маркиза де Буйе,

«Мемуары» (1795) госпожи Ролан,

«Записки» (1822) госпожи де Кампан, камеристки королевы,

«Мемуары» (1797) Бертрана де Мольвиля, морского министра,

«Дневник 1788–1793 годов» Люсиль Демулен,

«Рассказ о поведении полка швейцарских гвардейцев в день 10 августа 1792 года» (1819) Карла Пфиффера фон Альтисхофена, бывшего швейцарского гвардейца,

«Мемуары» (1806) королевского камердинера Франсуа Гю,

«Дневник» (1798) королевского камердинера Жана Батиста Клери,

«Мемуары» (1823) герцогини Ангулемской, дочери короля,

«Мемуары» (1815) аббата Эджворта де Фирмона, последнего духовника короля,

«Любопытные истории» (1814) Жана Батиста Армана, депутата Конвента.

Нисколько не идеализируя своих главных героев, но сострадая им, Дюма подробно и ярко описывает основные этапы их крестного пути: принудительный переезд из Версаля в Париж 6 октября 1789 г.; нелепую попытку бегства из Парижа 20 июня 1791 г., закончившуюся арестом в Варение и позорным возвращением в столицу; вторжение в Тюильри 20 июня 1792 г. толпы парижан и унижение короля, на голову которого нацепили фригийский колпак; захват Тюильри 10 августа 1792 г. восставшим народом, бегство королевской семьи под защиту Национального собрания, ее заточение в башню Тампля; падение монархии; беззаконный суд над Людовиком XVI, устроенный в Конвенте, и достойное поведение бывшего короля перед казнью; притворно законный суд над Марией Антуанеттой в Революционном трибунале и ее мужество на эшафоте. Дюма рассказывает о несчастной судьбе юного дофина, которого заключение в Тампле превратило в бессловесного звереныша и довело до смерти; о казни принцессы Елизаветы, сестры короля, не пожелавшей расстаться с братом, и доводит повествование до декабря 1795 г., когда юную принцессу Марию Терезу, дочь короля, единственного уцелевшего члена его семьи, обменяли на пленников-французов; при этом он не оставляет без внимания узловые события Революции: грандиозный праздник Федерации 14 июля 1790 г., кровавое подавление солдатского мятежа в Нанси 31 августа 1790 г., расстрел демонстрации на Марсовом поле 17 июля 1791 г., штурм Тюильри 10 августа 1792 г., сентябрьские убийства в тюрьмах, обстановку в Национальном собрании, в Законодательном собрании и Конвенте, приводит массу подлинных документов, приказов, писем и речей, воссоздающих атмосферу того времени, и прилагает к своему сочинению подлинный протокол суда над королевой и сводку итогов голосования в Конвенте по вопросу о том, какого наказания заслуживает король.

Первое издание очерка: Paris, Hippolyte Souverain, 1851, 8vo, 7 v. Следует заметить, что он входит в состав книги "История Людовика XVI и Марии Антуанетты" ("Histoire de Louis XVI et Marie-Antoinette"; Paris, Dufour et Mulat, 1852, 8vo, 3 v.), в которой "Людовик XVI и Революция" и "Драма девяносто третьего года" объединены под общим названием и дополнены несколькими приложениями. Именно с этого издания и сделан перевод, выполненный специально для настоящего Собрания сочинений.

Очерк "Драма девяносто третьего года" впервые выходит в переводе на русский язык.

Бесценную помощь в работе над этим переводом оказал Николай Георгиевич Зурабишвили (Париж).

I

5 … 6 октября 1789 года… Людовик XVI и Революция окончательно встречаются лицом к лицу. — Людовик XVI (1754–1793) — король Франции, правивший в 1774–1792 гг. и казненный во время Революции, 21 января 1793 г.; внук Людовика XV.

Днем 6 октября 1789 г., по требованию голодной толпы, захватившей в ночь с 5 на 6 октября Версальский дворец, Людовик XVI был вынужден навсегда покинуть Версаль и вместе со своей семьей переехать в Париж, в королевский дворец Тюильри.

… возвращение короля в Париж, происходившее в окружении народа, который, по выражению Байи, его отвоевал… — Байи, Жан Сильвен (1736–1793) — французский астроном и политический деятель, член Французской академии (1783); первый председатель Национального собрания (17 июня—3 июля 1789 г.) и первый мэр Парижа (15 июля 1789 г. — 18 ноября 1791 г.), сторонник конституционной монархии; был казнен 11 ноября 1793 г.; автор мемуаров, изданных посмертно, в 1804 г., под названием "Записки свидетеля Революции" ("Mémoires d’un témoin de la Révolution").

… мятежа, приведшего к захвату Бастилии и принудившего короля ненадолго покинуть Версаль… — Бастилия — крепость, построенная в 1370–1382 гг. у Сент-Антуанских ворот Парижа для защиты города и ставшая позднее государственной тюрьмой; была взята восставшим народом 14 июля 1789 г., в начале Великой Французской революции, и затем разрушена.

Версаль — дворцово-парковый ансамбль в 17 км к юго-западу от Парижа, архитектурный шедевр мирового значения; построен Людовиком XIV во второй пол. XVII в.; до 6 октября 1789 г. — главная резиденция французских королей.

17 июля 1789 г., через три дня после захвата Бастилии, Людовик XVI приехал в Париж, посетил Ратушу и в тот же день вернулся в Версаль.

… Эта власть — Национальное собрание. — Национальное собрание — здесь: Национальное учредительное собрание, которое было создано депутатами французских Генеральных штатов 17 июня 1789 г. и функционировало как законодательный орган вплоть до 30 сентября 1791 г., дня своего самороспуска, когда оно уступило место Национальному законодательному собранию.

6 … Законодательное собрание борется против нее. — Национальное законодательное собрание, созданное в соответствии с Конституцией 1791 года, заседало с 1 октября 1791 г. по 20 сентября 1792 г.

… Национальный конвент душит ее. — Национальный конвент (от лат. conventio — "народное собрание") — высший представительный и правящий орган Франции во время Великой Французской революции, который был созван на основе всеобщего избирательного права и собрался 21 сентября 1792 г., придя на смену Национальному законодательному собранию; боролся с внешней и внутренней контрреволюцией и проводил революционные преобразования; принял решение о казни Людовика XVI; осуществлял свою власть через созданные им комитеты и комиссии и через посылаемых им на места и в армию комиссаров, которые наделялись широчайшими полномочиями; до начала лета 1793 г. наибольшим влиянием в Конвенте пользовалась партия жирондистов, затем в нем преобладали якобинцы; вслед за термидорианским переворотом (27 июля 1794 г.) и свержением якобинской диктатуры политика Конвента стала более умеренной; после принятия в октябре 1795 г. новой конституции он был распущен (26 октября).

… королевская власть пребывала в Версале вместе с такими людьми, как Брольи, Безенваль и Ламбеск… — Брольи — здесь: Виктор Франсуа де Брольи (правильнее Брой; 1718–1804), второй герцог де Брольи (с 1745 г.), старший сын маршала Франсуа Мари де Брольи (1671–1745), первого герцога де Брольи; французский военачальник, маршал Франции (1759), российский генерал-фельдмаршал (1797); участник многих сражений Семилетней войны; 11 июля 1789 г., накануне захвата Бастилии, был назначен военным министром, но спустя пять дней эмигрировал, с 1792 г. состоял в контрреволюционном корпусе Конде, а в 1796 г. поступил на российскую службу и пребывал на ней до 1799 г.

Безенваль, Пьер Жозеф Виктор, барон де (1722–1791) — французский военачальник, писатель и мемуарист, швейцарский дворянин на французской службе; генерал-лейтенант, фаворит Марии Антуанетты, заместитель командира швейцарской гвардии; в начале июля 1789 г. командовал парижским гарнизоном и безуспешно пытался остановить восстание парижан; особую известность получил после того, как в 1805–1807 гг. были опубликованы его "Мемуары", имевшие скандальную славу, так как в них с предельной откровенностью представлена жизнь многих именитых представителей правящей верхушки дореволюционной Франции.

Ламбеск — Шарль Эжен Лотарингский (1751–1825), принц де Ламбеск (с 1761 г.), шестой герцог д’Эльбёф (с 1763 г.), главный конюший Франции (1761–1791); старший представитель французской линии Лотарингского дома, состоявший в 1770 г. в свите эрцгерцогини Марии Антуанетты, своей дальней родственницы и невесты дофина, во время ее переезда во Францию; генерал-майор (1788), во главе Королевского немецкого полка безуспешно пытавшийся навести порядок в восставшем Париже в июле 1789 г.

… народ захватил Версаль, как прежде он захватил Бастилию и как скоро захватит Тюильри. — Тюильри — королевский дворец в Париже, построенный в сер. XVI в. по указанию вдовствующей королевы Екатерины Медичи рядом с Лувром и составлявший вместе с ним единый ансамбль; 10 августа 1792 г. был штурмом взят восставшим народом, что привело к низложению Людовика XVI и, в конечном счете, падению французской монархии; в 1871 г., во время боев коммунаров с версальцами, дворец был уничтожен пожаром.

… Помните, как вы видели в Ботаническом саду гордого и могучего льва… — Ботанический сад — научно-исследовательское и учебное учреждение в Париже, включающее в себя Музей естественной истории, коллекции животных и зверинец; создан в кон. XVHI в. на базе собственно ботанического сада, основанного в 1635 г.; находится в левобережной части города.

… В то время все еще оставались роялистами, кроме Камиля Демулена, который уже был республиканцем, и Марата, который превращался в него. — Демулен, Камиль (1760–1794) — французский политический деятель и публицист, по образованию юрист; активный участник Великой Французской революции, принадлежавший к умеренному крылу якобинцев; после назначения в 1792 г. Дантона министром юстиции стал его секретарем; в 1792 г. был избран депутатом Национального конвента; разделял многие идеи Дантона и, в частности, с осени 1793 г. начал выступать за отказ от политики террора; был казнен 5 апреля 1794 г. вместе с Дантоном.

Марат, Жан Поль (1743–1793) — виднейший деятель Французской революции, один из вождей якобинцев, ученый и публицист; родился в городе Будри (соврем. Швейцария) в семье учителя, сардинца по происхождению; в шестнадцать лет оставил дом, посетил многие страны Европы; интенсивно занимаясь самообразованием, изучил новые и древние языки, литературу, физику, физиологию, философию (став последователем Руссо и противником просветителей-энциклопедистов); в 1775 г. получил в Шотландии степень доктора медицины; с 1774 г. обратился к социологии, выступая в защиту беднейших классов; с начала Революции выступал как непримиримый враг контрреволюционеров, требовал суровой расправы над ними, низложения монархии, организации гражданской войны против ее сторонников; был членом революционных клубов и, несмотря на преследования, болезни и нищету, активно поддерживал интересы социальных низов; его газета "Друг народа" пользовалась большой популярностью; был одним из вождей революционных парижан, содействовал падению жирондистов и установлению якобинской диктатуры, выступал за союз с крайне левыми течениями; 13 июля 1793 г. был убит Шарлоттой Корде (1768–1793).

… в ответ на предложение Камиля Демулена и Фрерона слить воедино газеты "Друг народа" и "Трибуну патриотов" заявил… — Фрерон — здесь: Луи Мари Станислас Фрерон (1754–1802), французский политический деятель и журналист; сын писателя, литературного критика и журналиста Эли Фрерона (1718–1776); член Клуба кордельеров, член Парижской коммуны; депутат Конвента, примкнувший к монтаньярам; комиссар Конвента, проявивший необычайную жестокость при подавлении мятежей в Марселе и Тулоне; активный участник термидорианского переворота (27 июля 1794 г.).

"Трибуна патриотов" ("La Tribune des Patriotes") — газета, которую в апреле-мае 1792 г. пытались совместно издавать Луи Мари Станислас Фрерон и Камиль Демулен и которая была заявлена как продолжение газеты "Революции Франции и Брабанта" Камиля Демулена, однако вышло всего четыре номера нового издания. "Друг народа" ("L’Ami du peuple") — французская политическая газета, издававшаяся Маратом и выходившая с 8 сентября 1789 г. по 23 сентября 1792 г. (ее первые пять номеров выходили под названием "Парижский публицист"); за три года издания было выпущено 685 номеров этой газеты, имевшей большое влияние на революционные слои мелкой буржуазии и парижских рабочих.

7 … в ожидании, когда манеж Тюильри, выделенный для Национального собрания, будет готов принять его. — Манеж Тюильри — обширное здание, находившееся у северного края сада Тюильри, к западу от дворца, и до Революции служившее помещением для привилегированной частной школы верховой езды; было построено в первой пол. XVIII в., в годы юности Людовика XV. В 1789–1793 гг. в переоборудованном зале Манежа последовательно заседали Национальное учредительное собрание, Национальное законодательное собрание и Национальный конвент. Манеж был снесен в 1802 г., во время прокладки улицы Риволи.

… мадемуазель де Монтансье, директриса театра, объявляет себя, подобно Национальному собранию, неотделимой от его величества и сопровождает его величество в Париж. — Мадемуазель Монтансье (настоящее имя — Маргарита Брюне; 1730–1820) — французская актриса и театральная деятельница, управлявшая с 1768 г. небольшим театральным залом в Версале и получившая в 1775 г. привилегию на устройство придворных балов и спектаклей во всех королевских резиденциях; в 1777 г. построила в Версале собственный театр, существующий по сей день и носящий ее имя; в годы Революции и после нее управляла несколькими театрами в Париже.

8 …14 октября Мирабо, находясь в сношениях с королевским двором, на сторону которого ему предстояло позднее перейти, предложил принять закон о военном положении… — Мирабо, Оноре Габриель Рикети, граф де (1749–1791) — французский политический деятель и публицист, входивший в число вождей Революции в ее начальный период; сын маркиза Виктора Рикети де Мирабо (1715–1789), известного философа и экономиста; депутат и один из лидеров Генеральных штатов и Учредительного собрания, где он представлял интересы либерального дворянства и крупной буржуазии; сторонник конституционной монархии; славился как превосходный оратор и пользовался огромной популярностью; принимал самое деятельное участие в разработке Конституции 1791 года (по существу, являлся ее создателем); незадолго до смерти, напуганный размахом Революции, вступил в тайные переговоры с королевским двором.

… булочник по имени Дени Франсуа, двадцати восьми лет от роду, полтора года состоящий в браке и проживающий на улице Марше-Палю в округе Нотр-Дам, уже распродал шестую выпечку хлеба… — Франсуа, Дени (1761–1789) — парижский булочник, уроженец Мо, сын мучного торговца, с 1787 г. владелец пекарни на острове Сите; 21 октября 1789 г., в ходе очередного хлебного бунта, был растерзан толпой, следствием чего стало экстренное введение в Париже военного положения.

Улица Марше-Палю ("Болотного рынка") — небольшая улица у южного берега острова Сите, ныне поглощенная улицей Сите, которая была создана в 1834 г. и пересекает остров в меридиональном направлении.

Парижский округ Нотр-Дам, один из 60 столичных избирательных округов, созданных в 1789 г. для проведения выборов в Генеральные штаты, находился на острове Сите и прилегал к собору Парижской Богоматери (Нотр-Дам де Пари), с чем и связано его название.

… беднягу не слушают и хотят отволочь его на Гревскую площадь… — Гревская площадь (с 1806 г. называется площадью Ратуши), расположенная на правом берегу Сены, перед зданием парижской ратуши, в 1310–1830 гг. служила местом казней.

9 … накануне он уступил три мешка муки сьеру Патрижону и один мешок сьеру Месселье… — В оригинале ошибочно Morrelier вместо правильного Messelier.

… Это были господа Гарран де Кулон, Гийо де Бланшвиль и Дамёв-сын. — Гарран де Кулон, Жан Филипп (1748–1816) — французский политический деятель, адвокат Парижского парламента, член Парижской коммуны, депутат Законодательного собрания, Конвента и Совета пятисот, член Охранительного сената (1799), граф Империи (1808).

Гийо де Бланшвиль, Жак (?—?) — прокурор Парижского парламента.

Дамёв-сын, Луи Клод Шарль Дени (1764–1835) — адвокат Парижского парламента, выборщик, член Парижской коммуны.

… Жена Франсуа, беременная на третьем месяце, по возвращении домой узнает, что ее мужа отвели в Ратушу… — Жена булочника Дени Франсуа, Мари Клод Берн, на которой он женился 1 апреля 1788 г., была уроженкой деревни Мели в приходе Кретей.

…На мосту Нотр-Дам она встречает нескольких своих друзей… — Мост Нотр-Дам — парижский мост, переброшенный через главный рукав Сены и связывающий остров Сите с набережной Жевр в правобережной части города; на этом месте на протяжении веков сменилось несколько мостов; в описываемое время здесь стоял шестиарочный каменный мост, сооруженный в 1500–1507 гг. и переделанный в 1853 г. на пятиарочный; в 1910–1914 гг. три его центральные арки были убраны и заменены металлической конструкцией.

10 … Фуко настаивает, чтобы голосование по этому закону провели в тот же день. — Фуко — Луи де Фуко (1755–1805), барон д’Оберош, маркиз де Лардимали, французский политический деятель, знатный дворянин из Перигора; капитан егерского полка, депутат Генеральных штатов от сенешальства Перигора, твердо отстаивавший интересы монархии; в 1792 г. покинул Францию и состоял в эмигрантской армии; вернулся на родину в 1801 г. и погиб в результате несчастного случая, во время ремонта собственного замка.

… Барнав поддерживает Фуко. — Барнав, Антуан Пьер Мари Жозеф (1761–1793) — французский политический деятель, адвокат парламента Гренобля, депутат Генеральных штатов, избранный от третьего сословия провинции Дофине, сторонник конституционной монархии; выдающийся оратор, один из вождей Революции; член Якобинского клуба, а затем — Клуба фельянов; был казнен 29 ноября 1793 г.

… Бюзо отвергает его. — Бюзо, Франсуа Никола Леонар (1760–1794) — французский политический деятель и адвокат, депутат Генеральных штатов, избранный от третьего сословия бальяжа Эврё, и депутат Конвента от департамента Эр, жирондист; объявленный в июле 1793 г. вне закона, покончил жизнь самоубийством, спасаясь от преследований.

… Робеспьер выступает против предложенного закона… — Робеспьер, Максимилиан (1758–1794) — один из лидеров Французской революции, депутат Учредительного собрания и Конвента, вождь якобинцев; член Комитета общественного спасения (27 июля 1793 г. — 27 июля 1794 г.), фактический глава правительства; был казнен на другой день после переворота 9 термидора (27 июля 1794 г.).

… бывшего вербовщика драгун по имени Флёр д'Эпин, разжаловали и препроводили в Шатле, где его должны были судить. Именно он отрезал голову несчастному Дени Франсуа. — Голову несчастному булочнику отрубил, уступив требованиям разъяренной толпы, Жозеф Адвенель (1739—?), по прозвищу Нобль Эпин, солдат национальной гвардии округа Сен-Луи-ан-л’Иль, мастер-позолотчик, которого в итоге приговорили к девятилетнему изгнанию из города.

Шатле — здесь: управление городского правосудия в Париже, располагавшееся в средневековом замке Шатле на северном берегу Сены; этот замок был снесен в 1802–1810 гг. (ныне на его месте находится площадь Шатле).

… Все проявляли участие к судьбе вдовы несчастного булочника и ее грудного ребенка. — Первенец Дени Франсуа и Мари Клод Берн, Андре Дени Франсуа, родился 22 января 1789 г., и в день убийства отца ему было восемь месяцев. Их второй ребенок родился уже после гибели булочника, в июле 1790 г.

… Тем временем был обнародован закон о военном положении. — Дюма приводит далее не полный текст этого закона, принятого Национальным собранием 21 октября 1789 г., а всего лишь краткий пересказ нескольких его статьей.

11 … Только два журналиста выступили против этого закона: Лустало в газете "Парижские революции" и Марат в газете "Друг народа". — Лустало, Элизе (ок. 1761–1790) — французский адвокат и журналист, редактор "Парижских революций"; умер 19 сентября 1790 г. "Парижские революции" ("Révolutions de Paris") — французская еженедельная газета, выходившая с июля 1789 г. по 28 февраля 1794 г.; вначале стояла на крайне радикальных позициях и пользовалась огромным успехом; ее издателем был журналист и публицист Луи Мари Прюдом (1752–1830), а редактором — Лустало.

… Лалли и Мунье бежали. — Лалли — здесь: Трофим Жерар, маркиз де Лалли-Толлендаль (1751–1830) — французский политический деятель, депутат Генеральных штатов, пэр Франции (1815), член Французской академии (1816); узаконенный внебрачный сын генерала Томаса Артура де Лалли (1702–1766), барона де Толлендаля, обвиненного в измене и обезглавленного, и его любовницы графини де Мод, придворной дамы дочерей короля Людовика XV; сложив с себя после событий 5–6 октября 1789 г. депутатские полномочия, эмигрировал в следующем году и окончательно вернулся во Францию лишь в 1799 г.

Мунье, Жан Жозеф (1758–1806) — французский юрист и политический деятель, депутат Генеральных штатов и Национального собрания, игравший в нем заметную роль, однако в ноябре 1789 г. сложивший с себя депутатские полномочия и эмигрировавший в Швейцарию; после установления Консулата вернулся во Францию и в 1802–1805 гг. был префектом департамента Иль-и-Вилен.

… Лафайет винил во всем Марата. — Лафайет, Мари Жозеф Поль Ив Рош Жильбер дю Мотье, маркиз де (1757–1834) — французский военачальник и политический деятель; участник Великой Французской революции, сторонник конституционной монархии, командующий национальной гвардией; после свержения Людовика XVI пытался поднять войска в защиту короля, но потерпел неудачу и эмигрировал; поскольку в лагере, враждебном Революции, он считался одним из главных ее вождей, был сразу же арестован и несколько лет (до 1797 г.) провел в заключении в Германии и Австрии; после переворота 18 брюмера вернулся во Францию, однако при Наполеоне политической роли не играл; во время Реставрации был депутатом, видным деятелем либеральной оппозиции; сыграл заметную роль в Июльской революции 1830 года, поддержав кандидатуру Луи Филиппа Орлеанского на трон, однако вскоре после воцарения нового короля перешел в умереннодемократическую оппозицию режиму; в последние годы жизни снова пользовался большой популярностью.

… Герцог Орлеанский отбыл в Лондон; он уехал туда в качестве посла. — Герцог Орлеанский — здесь: Луи Филипп Жозеф Орлеанский (1747–1793), французский военный и политический деятель; сын герцога Луи Филиппа I Орлеанского (1725–1785) и его жены с 1743 г. Луизы Анриетты де Бурбон-Конти (1726–1759), унаследовавший в 1785 г. титул герцога Орлеанского, а до этого носивший титул герцог Шартрского; избранный в 1789 г. депутатом Генеральных штатов, во время Великой Французской революции встал на сторону революционеров, отказался от всех своих титулов и принял имя Эгалите (фр. "Равенство"); осенью 1789 г. был отправлен в Англию с дипломатической миссией и вернулся на родину лишь спустя восемь месяцев, в июле 1790 г.; став депутатом Конвента, голосовал за казнь короля Людовика XVI; после того как его сын Луи Филипп, будущий французский король, перешел на сторону врага, был арестован, судим и казнен (6 ноября 1793 г.).

…Не угодно ли Вам, чтобы мы ниспровергли Неккера… — Неккер, Жак (1732–1804) — французский финансист и государственный деятель, уроженец Швейцарии; управляющий делами Французской Ост-Индской компании (с 1765 г.); глава финансового ведомства в 1776–1781, 1788–1789 и 1789–1790 гг.; пытался укрепить положение монархии и с помощью частичных реформ предотвратить революцию; его отставка 11 июля 1789 г. привела к волнениям в Париже, предшествовавшим восстанию 14 июля и взятию Бастилии.

12 … Некий крестьянин, приехавший из Юры, отвлек внимание города от этого кровавого происшествия. — Имеется в виду Жан Жакоб (1668–1790) — французский крестьянин, уроженец деревни Шарсье в горах Юры, долгожитель, родившийся 10 ноября 1668 г. и с 1785 г. получавший пенсию, назначенную ему Людовиком XVI; осенью 1789 г. во второй раз в жизни приехал в Париж, 11 октября был представлен королю и королевскому семейству, а 23 октября его торжественно принимали в Национальном собрании как старейшего жителя Франции; умер через три месяца после этого, 29 января 1790 г., находясь в Париже.

Юра — горный хребет в Швейцарии и Франции, длиной около 250 км; максимальная высота — 1720 м. (гора Неж).

…Он родился в 1668 году, в дни молодости Людовика XIV… — Людовик XIV (1638–1715) — король Франции, при котором абсолютная монархия в государстве достигла апогея в своем развитии; сын Людовика XIII (1601–1643; король с 1610 г.) и его жены с 1615 г. Анны Австрийской (1601–1666); царствовал семьдесят два года (с 1643 г. под опекой матери и кардинала Мазарини, а с 1661 г. — самостоятельно) и скончался 1 сентября 1715 г. в Версале; прадед короля Людовика XV, его преемника.

… он явился поблагодарить Национальное собрание за декреты, которые оно приняло 4 августа. — На своем знаменитом ночном заседании 4 августа 1789 г. Национальное собрание отменило привилегии духовенства и дворянства, положив тем самым конец феодальному строю.

… один из депутатов, г-н де Кастеллан, потребовал, чтобы… были осмотрены тридцать пять других парижских тюрем… — Кастеллан, Бонифас Луи Андре, маркиз де (1758–1837) — французский военачальник и политический деятель, депутат Генеральных штатов от дворянства бальяжа Шатонёф-ан-Тимере; префект департамента Нижние Пиренеи в 1802–1810 гг., барон Империи; пэр Франции (1815), генерал-лейтенант (1817).

13 … Словно младенец Геракл, оно пыталось задушить змей, не зная еще, что в силах задушить льва. — Согласно мифу, младенец Геракл, будущий герой, совершивший двенадцать великих подвигов (первым из них стало удушение страшного Немейского льва), сын верховного бога Зевса и смертной Алкмены, удушил двух змей, которых подослала к нему, пытаясь погубить его, богиня Гера, ревнивая жена Зевса.

… Евреи еще ежегодно получали пощечины в Тулузе… — Тулуза — главный город исторической области Лангедок, порт на реке Гаронна; столица королевства вестготов в V в. и Тулузского графства в средние века; в настоящее время административный центр департамента Верхняя Гаронна.

Поскольку бытовала легенда, что евреи, жившие в Тулузе с VIII в., некогда сдали сарацинам Тулузу, то в наказание за это в первый день Пасхи один из членов еврейской общины прилюдно, у дверей кафедрального собора, получал пощечины (первые достоверные сведения об этом позорном обычае относятся к 1020 г.). Заметим, что на протяжении веков евреев многократно изгоняли из Тулузы, и в 1790 г. численность общины составляла всего лишь восемьдесят человек.

… пришли спросить от имени Шекспира и Мольера, являются ли они гражданами. — Шекспир, Уильям (1564–1616) — великий английский драматург и поэт, автор трагедий, комедий, поэм и сонетов. Мольер (настоящее имя — Жан Батист Поклен; 1622–1673) — знаменитый французский драматург, актер и театральный деятель, автор бессмертных комедий.

… Рабо Сент-Этьенн, сын старого протестантского богослова из Севенн, мученика веры, который был объявлен вне закона и пятьдесят лет провел, блуждая в лесах… — Рабо Сент-Этьенн, Жан Поль (1743–1793) — французский политический деятель и публицист, протестантский пастор; депутат Генеральных штатов, избранный от третьего сословия города Нима, сторонник умеренной монархии; председатель Национального собрания с 15 по 28 марта 1790 г.; став депутатом Конвента, примкнул к жирондистам и вступил в борьбу с монтаньярами; был казнен 5 декабря 1793 г.

Его отцом был Поль Рабо (1718–1794), знаменитый протестантский пастор, с 1741 г. глава протестантской общины города Нима, на протяжении многих десятилетий подвергавшийся преследованиям (за его голову была назначена награда) и с успехом ускользавший от них; после ареста и казни сына находился в тюремном заключении.

Севенны — горы на юго-востоке Франции, платообразный юго-восточный край Центрального Французского массива; длина их около 150 км, а самая высокая точка — 1702 м. (гора Лозер).

14 … Чтобы иметь право быть избранным в Национальное собрание, надо выплатить налог в размере одной марки серебра… — Марка — весовая единица драгоценных металлов в западноевропейских странах в IX–XIX вв.; во Франции накануне Революции равнялась 244,75 г. и оценивалась в 54 ливра.

… В Национальном собрании дело народа горячо поддерживали Робеспьер и Грегуар. — Грегуар, Анри Жан Батист (1750–1831) — французский католический священник и политик, историк и публицист; один из виднейших деятелей Великой Французской революции; депутат Генеральных штатов, избранный от духовенства бальяжа Нанси и принимавший активное участие в преобразовании церковного строя во Франции; затем депутат Конвента от департамента Луар-и-Шер; в 1791–1801 гг. конституционный епископ Блуа; основатель Национальной консерватории искусств и ремесел (1794); во время Империи стал сенатором и получил графский титул (1808); в период Реставрации подвергся преследованиям за участие в Революции; в 1989 г., в двухсотлетнюю годовщину Революции, его прах был перенесен в Пантеон.

… Вы подменяете доверие маркой серебра! — вскричал Приёр из Марны. — Приёр из Марны — Пьер Луи Приёр (1756–1827), французский политический деятель и адвокат, депутат Генеральных штатов, избранный от третьего сословия бальяжа Шалона-на-Марне, а затем депутат Конвента, монтаньяр, избранный от департамента Марна и получивший прозвище Приёр из Марны, поскольку в Конвенте у него был однофамилец, Клод Антуан Приёр-Дювернуа (1763–1832), носивший прозвище Приёр из Кот-д’Ора.

15 … под этим изображением написали двустишие Буало… — Буало-Депрео, Никола (1636–1711) — французский поэт и критик, теоретик классицизма; историограф Людовика XIV, придворный поэт; член Французской академии (1683).

… еще 10 октября данный вопрос был поставлен епископом Отёнским, который, по словам Мишле, отваживается вступить на эту скользкую почву… — Епископ Отёнский — имеется в виду выдающийся французский политик и дипломат Шарль Морис де Талейран-Перигор (1754–1838), до Революции — священник, в 1788–1791 гг. епископ Отёнский, позднее сложивший с себя сан; депутат Генеральных штатов, избранный от духовенства бальяжа Отёна и присоединившийся к депутатам от третьего сословия; министр иностранных дел Директории в 1797–1799 гг., Наполеона (от которого в 1806 г. получил титул суверенного князя Беневенто) в 1799–1807 гг. и Бурбонов в 1814–1815 гг.; глава правительства с июля по сентябрь 1815 г.; посол Июльский монархии в Лондоне в 1830–1834 гг.; был известен крайней политической беспринципностью и корыстолюбием; содействовал низложению Наполеона в 1814 г.

Мишле, Жюль (1798–1874) — знаменитый французский историк и публицист, представитель романтической историографии, придерживавшийся демократических и антиклерикальных взглядов; автор многотомных трудов по истории Франции и всеобщей истории, написанных живым и ярким языком, а также серии книг о природе.

Дюма приводит здесь цитату из изданного в 1847 г. второго тома семитомной "Истории Французской революции" ("Histoire de la Révolution Française") Ж. Мишле.

… Мы похоронили их заживо, — заявляет Ламет, покидая зал заседания. — Ламет, Александр Теодор Виктор (1760–1829) — французский военный и политический деятель; участник Американской войны за независимость; полковник кавалерии (1785), бригадный генерал (1792), генерал-лейтенант (1814); депутат Генеральных штатов, избранный от дворянства бальяжа Перонны, сторонник конституционной монархии; после свержения монархии пытался вместе с Лафайетом использовать армию для защиты Людовика XVI, затем эмигрировал; в нач. XIX в. перешел на службу к Наполеону, был префектом ряда департаментов и в 1810 г. получил титул барона Империи; автор книг по военной и политической истории.

… Тело покойного… будет перенесено в королевскую сокровищницу, в национальную кассу, господами Мирабо, Туре, Шапелье и Александром Ламетом. — Туре, Жак Гийом (1746–1794) — французский политический деятель, адвокат, депутат Генеральных штатов, избранный от третьего сословия Руана; внес большой вклад в составление Конституции 1791 года; близкий по своим взглядам к жирондистам, был арестован и казнен 22 апреля 1794 г.

Ле Шапелье, Исаак Рене Ги (1754–1794) — французский политический деятель, адвокат из Ренна, славившийся блестящим красноречием; депутат Генеральных штатов, избранный от третьего сословия Реннского сенешальства; один из основателей т. н. Бретонского клуба, из которого вырос позднее Якобинский клуб; принимал деятельное участие в новом устройстве Франции, стал инициатором закона о запрете стачек и рабочих коалиций, названного его именем (1791); во время Террора эмигрировал в Англию, но затем, в тщетной попытке спасти от конфискации свои владения, вернулся на родину, был арестован, предан суду и гильотинирован 22 апреля 1794 г.

… Аббат Сиейес и аббат Мори прошествуют в похоронной процессии в качестве опытных плакальщиц. — Сиейес, Эмманюэль Жозеф (1748–1836) — французский политический деятель и публицист; аббат, главный викарий епископа Шартрского (1787); автор памфлета "Что такое третье сословие?" (январь 1789 г.), оказавшей сильное влияние на общественное мнение; депутат Генеральных штатов, избранный от третьего сословия Парижа, один из наиболее популярных и деятельных членов Национального собрания; депутат Конвента, голосовавший за казнь короля; в 1799 г. член Директории; активный участник государственного переворота 18 брюмера (9 ноября 1799 г.), положившего конец Революции; в годы правлении Наполеона (1799–1814) занимал ряд высоких постов, был избран членом Французской академии (1803) и получил титул графа Империи (1808); изгнанный во время Реставрации как цареубийца и исключенный из Академии, жил в Брюсселе и вернулся во Францию лишь после Июльской революции 1830 года.

Мори, Жан Сиффрен (1746–1817) — французский священник, писатель и политический деятель; член Французской академии (1785); депутат Генеральных штатов, избранный от духовного сословия бальяжа Перонны и защищавший интересы духовенства и знати; в 1791 г. покинул Францию и поселился в Риме, где получил сан кардинала (1794); по возвращении во Францию стал сторонником Наполеона, сенатором (1806), графом Империи (1810) и в 1810 г. был назначен императором на должность архиепископа Парижского, которую он сохранял до 1814 г., но не был утвержден в ней папой; в 1814 г. подвергся изгнанию и умер в Риме, в монастыре.

16 … Аббат де Монтескью произнесет надгробное слово. — Аббат де Монтескью — Франсуа Ксавье Марк Антуан де Монтескью-Фезенсак (1756–1832), французский политический деятель и священник; в 1785–1789 гг. генеральный агент духовенства Франции; депутат Генеральных штатов, избранный от духовенства Парижа; вслед за событиями 10 августа 1792 г. эмигрировал и вернулся во Францию лишь после термидорианского переворота (27 июля 1794 г.); член Французской академии (1816); министр внутренних дел в 1814–1815 гг.; в 1821 г. получил титул герцога де Фезенсака.

… Пугливый — Клермон-Тоннер. — Клермон-Тоннер, Станислас Мари Аделаид, граф де (1757–1792) — французский офицер и политический деятель, полковник кирасир, депутат Генеральных штатов, избранный от дворянства Парижа и одним из первых присоединившийся к депутатам третьего сословия; был убит в день народного восстания 10 августа 1792 г.

… Нерадивый — Буажелен. — Буажелен — Жан де Дьё-Раймон де Буажелен де Кюсе (1732–1804), французский прелат, архиепископ Экский в 1770–1801 гг., архиепископ Турский с 1802 г., кардинал (1803); член Французской академии (1776); депутат Генеральных штатов, избранный от духовенства сенешальства Экса.

… Грозный — герцог дю Шатле. — Герцог дю Шатле — Флоран Луи Мари дю Шатле-Ломон (1727–1793), французский военачальник и дипломат, генерал-лейтенант; сын знаменитой Габриель Эмилии Ле Тоннелье де Бретёй (1706–1749), маркизы дю Шатле, любовницы Вольтера; посол в Вене (1761) и Лондоне (1768–1770); герцог дю Шатле (1770); депутат Генеральных штатов, избранный от дворянства бальяжа Бар-ле-Дюка; был казнен во время Террора, 13 декабря 1793 г.

… Ветреник — граф д'Антрег. — Антрег, Эмманюэль Анри Луи Александр де Лоне, граф д’ (1753–1812) — французский политический деятель, офицер, публицист, дипломат и тайный агент, депутат Генеральных штатов от дворянства сенешальства Вильнёв-де-Бера; с 1790 г. эмигрант, состоявший впоследствии на службе России и Англии.

… Строптивец — Ла Люцерн. — Ла Люцерн, Сезар Гийом де (1738–1821) — французский прелат, епископ Лангрский в 1770–1821 гг., пэр Франции, кардинал (1817); депутат Генеральных штатов, избранный от духовенства бальяжа Лангра.

… Голубчик — герцог де Куанъи. — Герцог де Куаньи — Франсуа Анри де Франкето де Куаньи (1737–1821), с 1759 г. второй герцог де Куаньи, внук Франсуа де Франкето де Куаньи (1670–1759), первого герцога де Куаньи; сын Жана Франсуа Антуана де Франкето де Куаньи (1702–1748), маркиза де Куаньи, и его жены с 1729 г. Марии Терезы Жозефы Корентины де Неве (1717–1778); первый шталмейстер короля (с 1774 г.); комендант Кана; депутат Генеральных штатов, избранный от дворянства бальяжа Кана; маршал Франции (1816).

… Весельчак — шевалье де Буффлер. — Буффлер, Станислас Жан, маркиз де (1738–1815) — французский писатель и поэт, рыцарь Мальтийского ордена, генерал-майор, губернатор Сенегала (1785–1787); член Французской академии (1788); депутат Генеральных штатов, избранный от дворянства бальяжа Нанси; в 1792 г. эмигрировал и вернулся во Францию только в 1800 г.

… Носорог — Моро де Сен-Мери. — Моро де Сен-Мери, Медерик Луи Эли (1759–1819) — французский адвокат, историк и политический деятель, уроженец Мартиники, сахарный плантатор; активный участник Революции, в июле 1789 г. председатель собрания парижских выборщиков; с сентября 1789 г. депутат Учредительного собрания, ратовавший за конституционное узаконивание рабства; после событий 10 августа 1792 г. бежал в Америку и вернулся во Францию лишь спустя шесть лет; в 1801–1806 гг. был французским администратором в Парме.

… Лунатик — Казалес. — Казалес, Жак Антуан Мари де (1758–1805) — французский политический деятель и офицер; депутат Генеральных штатов, избранный от дворянства области Ривьер-Верден и славившийся своим красноречием; горячий приверженец сословного строя; после событий 10 августа 1792 г. эмигрировал и во Францию вернулся только в 1803 г., полностью отойдя от политики.

… Брыкливый — Тарже. — Тарже, Ги Жан Батист (1733–1806) — французский политический деятель, публицист и адвокат, депутат Генеральных штатов, избранный от третьего сословия Парижа; один из главных инициаторов и разработчиков закона о гражданском устройстве духовенства (1790); в 1798 г. стал членом Кассационного суда.

… Упрямец — д'Эпремениль. — Эпремениль, Жан Жак Дюваль д’ (1745–1794) — французский политический и судебный деятель, памфлетист, советник Парижского парламента; ученик Месмера и пропагандист его учения; депутат Генеральных штатов, видный деятель Революции, казненный во время Террора, 22 апреля 1794 г.

… Верный — Малуэ. — Малуэ, Пьер Виктор (1740–1814) — французский политический деятель, крупный чиновник морского ведомства, депутат Генеральных штатов, избранный от третьего сословия Тьера и выступавший в защиту монархии; в годы Революции — эмигрант; в период Первой реставрации — министр военно-морского флота Франции (с 3 апреля по 7 сентября 1814 г.).

… Шаткий — герцог д'Эгийон. — Герцог д'Эгийон — здесь: Арман Дезире де Виньеро дю Плесси де Ришелье (1761–1800), с 1788 г. герцог д’ Эгийон и пэр Франции, французский военачальник и политический деятель; единственный сын Эмманюэля Армана де Виньеро дю Плесси де Ришелье (1720–1788), герцога д'Эгийона, и его жены с 1740 г. Луизы Фелициты де Бреан де Плело (1726–1797); командир кавалерийского полка (1788), депутат Генеральных штатов от сенешальства Ажене, один из руководителей Бретонского клуба; в 1791 г. оставил политику и вернулся в армию; получив в мае 1792 г. чин бригадного генерала, сражался в рядах Рейнской армии, но уже в конце августа того же года был разжалован и обвинен в измене, что стало причиной его эмиграции; умер в Гамбурге, так и не успев вернуться на родину.

… Красавчик — принц де Пуа. — Принц де Пуа — Филипп Луи Марк Антуан де Ноайль (1752–1819), пятый принц де Пуа, сын Филиппа де Ноайля (1715–1794), первого герцога де Муши и первого герцога де Пуа, и его жены с 1741 г. Анны Клод Луизы д’Арпажон (1729–1794); французский военачальник и политический деятель, генерал-лейтенант, капитан королевской гвардии; депутат Генеральных штатов, избранный от дворянства Амьена.

… Гордец — маркиз де Монтескью. — Монтескью-Фезенсак, Анн Пьер, маркиз де (1739–1798) — французский военачальник, политический деятель, писатель и агроном; генерал-лейтенант (1791), кавалер ордена Святого Духа (1784), член Французской академии (1784); депутат Генеральных штатов, избранный от дворянства Парижа, сторонник конституционной монархии; в сентябре 1792 г., командуя 15-тысячной Южной армией, оккупировал Савойю, но уже в ноябре того же года был обвинен в измене, что заставило его укрыться в Швейцарии; вернулся во Францию лишь после падения Робеспьера и умер своей смертью в Париже.

II

17 … Филипп Август, как известно, был великим строителем. — Филипп II Август (1165–1223) — французский король с 1180 г., сын Людовика VII (1120–1180; правил с 1137 г.) и его третьей жены (с 1160 г.) Адель Шампанской (1140–1206); благодаря своей успешной борьбе с английскими королями значительно увеличил территорию Французского королевства; был одним из вдохновителей и предводителей третьего крестового похода (1189–1192). Прозвище "Август" дал Филиппу II его биограф, французский хронист Пьер Ригорд (ок. 1145-ок. 1207).

18 … Он построил или почти построил собор Парижской Богоматери. — Собор Парижской Богоматери — кафедральный собор Парижского епископства, построенный на острове Сите в 1163–1345 гг.; один из шедевров французского средневекового зодчества, национальная святыня Франции.

… Он основал странноприимные дома Святой Троицы, Святой Екатерины и Святого Николая Луврского. — Странноприимный дом Святой Троицы — одна из старейших парижских больниц, основанная в 1202 г. в предместье Сен-Дени (на месте домовладений №№ 142–164 на нынешней улице Сен-Дени) для оказания помощи беднякам и паломникам мужского пола, просуществовавшая около шестисот лет, закрытая во время Революции и снесенная в 1817 г

Странноприимный дом Святой Екатерины — парижская женская больница, основанная в кон. XII в. и закрытая в начале Революции; находилась на углу улиц Сен-Дени и Ломбардцев; в 1812 г. ее здания были проданы и впоследствии почти все снесены.

Странноприимный дом для бедных школяров, относившийся к церкви святого Николая Луврского и находившийся на улице Сен-Тома-дю-Лувр, вблизи Лувра, был основан в 1217 г. по завещанию графа Филиппа де Дрё (1158–1217), епископа Бове, двоюродного брата Филиппа II Августа, и прекратил свое существование в этом качестве еще в 1541 г.

… подобно такому же суду у Людовика IX. — Людовик IX Святой (1214–1270) — король Франции с 1226 г.; сын Людовика VIII (1187–1226; правил с 1223 г.) и его жены с 1200 г. Бланки Кастильской (1187–1252); проводил политику централизации власти, что способствовало развитию торговли и ремесел; отличался благочестием, славился добродетелью и справедливостью; возглавлял седьмой (1248–1254) и восьмой (1270) крестовые походы; умер от дизентерии во время последнего похода, находясь в Тунисе; канонизирован в 1297 г.

19 … В тот момент в подобном преступлении обвинялись три человека:

генеральный откупщик Ожар, барон де Безенваль и маркиз де Фаврас. — Ожар — Жак Матьё Ожар (1732–1805), маркиз де Бюзанси, французский финансист, государственный советник, генеральный откупщик в 1768–1791 гг., противник финансовой политики Неккера; старший секретарь королевы Марии Антуанетты; обвиненный в потворстве плану бегства короля в Мец, предстал перед судом Шатле, но был оправдан (8 марта 1790 г.); в 1791 г. эмигрировал и вернулся на родину лишь во время Консулата, в 1799 г.; умер в Париже; автор "Тайных записок", опубликованных впервые в 1866 г.

Безенваль — см. примеч. к с. 6.

Фаврас, Тома де Маи, маркиз де (1744–1790) — офицер гвардии графа Прованского, признанный судом Шатле виновным в участии в контрреволюционном заговоре и повешенный на Гревской площади 19 февраля 1790 г.

… предоставил двору средства, которыми камарилья королевы оплачивала в июле войска, стянутые на Марсово поле. — Марсово поле — военный плац перед Королевской военной школой в Париже, расположенный на левом берегу Сены и названный в честь бога войны Марса; ныне общественный парк, рядом с которым находится Эйфелева башня, построенная в 1887–1889 гг.

20 … проделал кампанию 1761 года, стал капитаном и помощником командира полка Бельзёнса… — Здесь имеется в виду одна из кампаний общеевропейской Семилетней войны (1756–1763).

Полк Бельзёнса — один из старейших пехотных полков французской армии, созданный в 1597 г., с 1762 г. называвшийся Фландрским, в 1791 г. переименованный в 19-й пехотный полк, а в 1797 г. расформированный; в 1749–1761 гг. носил имя своего командира, виконта Армана де Бельзёнса (1722–1764), ставшего в 1758 г. бригадиром, в 1761 г. генерал-майором, а в 1762 г. генерал-лейтенантом, будущего губернатора Сан-Доминго (1764).

… в 1775 году вышел в отставку с этой должности и отправился в Вену, где познакомился со своей будущей супругой, законной дочерью князя Ангальт-Шаумбургского. — Имеется в виду Виктория фон Ангальт-Бернбург-Шаумбург (1749–1841) — дочь князя Карла Людвига фон Ангальт-Бернбург-Шаумбург-Хоймского (1723–1806) и его любовницы (их брак, заключенный в 1748 г., был признан незаконным) Беньямины Гертруды Кайзер (1729–1787); с 1776 г. супруга маркиза де Фавраса, родившая от него двух детей.

… увезти короля и его семью в Перонну. — Перонна — старинный город на севере Франции, в Пикардии, в департаменте Сомма, на реке Сомма.

… Обвинителями Фавраса выступали три ничтожных вербовщика: Морель, Туркати и Маркье. — Обвинителями Фавраса были Жан Филипп Мари Морель (ок. 1750—?), офицер национальной гвардии; Туркати (1753 —?), пехотный офицер-вербовщик, и Маркье (1753—?), младший лейтенант гренадер национальной гвардии округа Святой Маргариты.

21 …По слухам, весь этот заговор был затеян графом Прованским… — Граф Прованский — Луи Станислас Ксавье Бурбон (1755–1824), младший брат Людовика XVI, французский король в 1814–1815 и 1815–1824 гг. под именем Людовик XVIII; до восшествия на престол носил титул графа Прованского; в начале Великой Французской революции эмигрант; после казни в 1793 г. Людовика XVI провозгласил себя регентом при малолетнем племяннике, считавшемся роялистами законным королем Людовиком XVII, а после сообщения о его смерти в тюрьме (1795) — французским королем; взойдя на престол, сумел понять невозможность полного возвращения к дореволюционным порядкам и старался несколько уравновесить влияние ультрароялистов.

… Подписано: Барро. — В разных исторических документах это имя приводится в разных формах: Barreaux, Baraux, Barauz.

22 … Граф Прованский с триумфом возвратился в Люксембургский дворец… — Люксембургский дворец, расположенный на левом берегу Сены, в юго-восточной части Парижа, был построен архитектором Соломоном де Броссом (1571–1626) в 1615–1625 гг. по распоряжению королевы Марии Медичи, которая вскоре после гибели Генриха IV в 1610 г. решила построить собственную резиденцию. Название к дворцу перешло от имени владельца дома, стоявшего здесь ранее, — Франсуа де Пине, герцога Люксембургского. После смерти Марии Медичи дворец стал собственностью ее младшего сына, герцога Гастона Орлеанского, сделавшего его своей парижской резиденцией, и именовался в то время Орлеанским дворцом; затем он принадлежал вдове и дочерям герцога, с 1694 г. — королю, а в 1715 г. стал собственностью герцога Филиппа II Орлеанского; в 1778–1791 г. принадлежал графу Прованскому, а после его эмиграции был национализирован; в настоящее время в нем заседает сенат Франции.

… Единственная улика против маркиза де Фавраса представляла собой письмо некоего г-на де Фуко… — Автором письма, помеченного 9 ноября 1789 г., был Пьер Шарль, граф де Фуко (1753–1822), капитан полка Короля, состоявший впоследствии на австрийской службе.

24 … его предсмертное завещание, которое принял из его рук Жан Никола Катрмер, королевский советник Шатле… — Жан Никола Катрмер де Руасси (1754–1834) — французский писатель и адвокат; в 1790 г. советник Шатле, выступавший докладчиком по делу Безенваля и Фавраса; автор романов и нескольких исторических сочинений.

25 … Когда казнь завершилась, тело маркиза отдали сьеру Маи, барону де Кормере, и сьеру Маи де Шитне, его братьям. — Барон де Кормере (Cormeré; у Дюма ошибочно Соnnere) — Гийом Франсуа де Маи (?—?), барон де Кормере, французский публицист и экономист, старший брат маркиза де Фавраса; автор двухтомного сочинения "Доказательство невиновности маркиза де Фавраса" ("Justification de m. de Favras"; 1791).

Шарль Луи де Маи, сеньор де Шитне (?—?) — младший брат маркиза де Фавраса.

… Народ хотел протащить по улицам тело маркиза, как он это проделал с телами Флесселя и де Лоне. — Флессель, Жак де (1730–1789) — французский административный деятель, интендант Ренна (с 1765 г.), а затем Лиона (с 1767 г.); последний купеческий старшина Парижа (с 21 апреля 1789 г.); был убит 14 июля 1789 г., сразу после взятия Бастилии, восставшими парижанами, которые захватили Ратушу.

Лоне, Бернар Рене Жордан, маркиз де (1740–1789) — последний комендант Бастилии, занимавший этот пост с 1776 г. и безуспешно оборонявший крепость 14 июля 1789 г. от штурмующей ее толпы; после капитуляции был растерзан на Гревской площади разъяренным простонародьем, став одной из первых жертв Революции.

… Маркиза поспешно похоронили в церкви Сен-Жан-ан-Грев… — Старинная парижская церковь святого Иоанна на Гревской площади (Сен-Жан-ан-Грев), находившаяся между ратушей и церковью Сен-Жерве (святого Гервасия), была в 1790 г. закрыта, а десять лет спустя снесена.

… Маркиза де Фаврас, заключенная в тюрьму Аббатства, оставалась там вплоть до казни мужа… — Так называемая тюрьма Аббатства была построена в 1631 г. на территории, принадлежавшей аббатству Сен-Жермен-де-Пре, и служила для содержания под стражей провинившихся солдат; в сентябре 1792 г. стала одной из сцен массовых убийств заключенных; была снесена в 1854 г. во время прокладки бульвара Сен-Жермен.

III

26 … составлено патриотически настроенными гражданами Гренобля… — Гренобль — город на юго-востоке Франции, столица исторической области Дофине; ныне административный центр департамента Изер; известный с античных времен и входивший в несколько феодальных владений, в 1349 г. вошел в состав Французского королевства.

… "Парижские революции" Прюдома. — Прюдом, Луи Мари (1752–1830) — французский журналист, публицист и издатель; автор множества политических памфлетов; с июля 1789 г. по 28 февраля 1794 г. издавал еженедельную газету "Парижские революции" ("Révolutions de Paris"), первоначально стоявшую на крайне радикальных позициях и пользовавшуюся огромным успехом; позднее поменял свои политические взгляды на более умеренные, а в 1797 г. опубликовал шеститомную "Всеобщую и беспристрастную историю ошибок, промахов и преступлений, совершенных во время Французской революции" ("Histoire générale et impartiale des erreurs, des fautes et des crimes commis pendant la Révolution française").

Дюма приводит здесь выдержку из 29-го номера упомянутой газеты.

27 … двумя депутатами, восставшими против смертной казни, были Дюпор и Робеспьер… — Дюпор, Адриен Жан Франсуа (1759–1798) — французский политический деятель и адвокат, с 1778 г. советник Парижского парламента; депутат Учредительного собрания, избранный от дворянства Парижа; один из основателей Якобинского клуба, а затем Клуба фельянов; единомышленник Барнава и Александра Ламета, сторонник конституционной монархии.

… это надлежит делать с помощью машины, изобретенной доктором Гильотеном. — Гильотен (Гийотен), Жозеф Игнас (1738–1814) — французский врач и политический деятель, профессор анатомии; депутат Учредительного собрания, избранный от третьего сословия Парижа; один из авторов реформы уголовного права; из соображений гуманизма пропагандировал новое орудие для отсечения головы во время казни, введенное во Франции во время Революции и по его имени названное гильотиной.

… он предложил Зал для игры в мяч в качестве помещения, где можно было провести заседание Национального собрания. — Зал для игры в мяч — спортивный зал в центре города Версаля, построенный в 1686 г. и предназначавшийся для старинной игры в мяч, которая стала прародителем нынешнего тенниса; этот небольшой зал, размером 29x10 м, служивший для развлечения придворных и принадлежавший частным лицам, вошел в историю Франции после того как 20 июня 1789 г. депутаты третьего сословия Генеральных штатов дали в нем клятву не расходиться до тех пор, пока не будет создана и утверждена на прочных основаниях конституция королевства.

28 … В ту пору существовали две газеты, высмеивавшие все, что происходило в Париже; одна из них носила название "Новая газета", другая — "Деяния апостолов". — Стихотворения, высмеивавшие Гильотена и его изобретение, Дюма извлек из книги "Исторический музей Французской республики" ("Histoire-Musée de la République française"; 1842) французского историка Огюстена Шалламеля (1818–1894).

Шалламель поясняет в своей книге, что "Новая газета" ("Le Nouveau Journal") — это сатирическая газета, недолгое время выходившая в 1789 г. Однако на самом деле речь идет о 24-страничной брошюре "Проспект новой газеты" ("Prospectus d’un nouveau journal"; 1789), автором которой был маркиз Шарль Франсуа де Бонне (1750–1824), французский политический деятель и дипломат, депутат Генеральных штатов, избранный от дворянства бальяжа Ниверне, монархист.

"Деяния апостолов" ("Les Actes des Apôtres") — монархическая сатирическая газета, основанная французским журналистом Жаном Габриелем Пельтье (1760–1825) и выходившая три раза в неделю со 2 ноября 1789 г. по октябрь 1791 г.

… ее распевали на мотив менуэта Экзоде… — Имеется в виду знаменитый менуэт, который сочинил в 1751 г. французский скрипач и композитор Антуан Экзоде (1710–1762).

… Советников из знатоков избрав — // Таких, как Шапелье, Барнав, // Ну и Журдан-Головорез. — Журдан-Головорез — Никола Журдан (?—?), парижский старьевщик, служивший иногда натурщиком в Академии художеств и скульптуры и прославившийся своей чудовищной жестокостью во время событий 5–6 октября 1789 г., после которых получил прозвище Головорез; его часто отождествляют с другим патологическим убийцей, который звался Матьё Жув Журдан (1746–1794) и был организатором массовых убийств в Авиньоне в октябре 1791 г.

29 …На мотив "Подвластен королю Париж всегда". — Возможно, имеется в виду фривольная песенка "Подвластен королю Париж всегда, // Подвластна мне моя…" ("Paris est au Roi, // Mon con est à moi") из пародии на оперу "Пирам и Фисба" французских композиторов Франсуа Ребеля (1701–1775) и Франсуа Франкёра (1698–1787), поставленную впервые 17 октября 1726 г.

… На мотив "Сельской любви". — "Сельская любовь" ("En amour c’est au village") — никаких сведений об этой мелодии найти не удалось.

30 … На мотив "Пятнадцатилетнего влюбленного". — "Пятнадцатилетний влюбленный, или Двойной праздник" ("L’Amoureux de quinze ans, ou la Double fête") — трехактная музыкальная комедия драматурга Пьера Ложона (1727–1811), музыку к которой сочинил композитор Жан Поль Эжид Мартини (Иоганн Пауль Эгидий Шварцендорф; 1741–1816); впервые была поставлена в театре Итальянской комедии 18 апреля 1771 г.

… На мотив "Когда предстало море Красное глазам…" — "Когда предстало море Красное глазам…" ("Quand la mer Rouge apparut") — старинная французская застольная песня, известная с XVII в.

… название, которое дал ей в своей песенке бедняга Сюло, главный редактор газеты "Деяния апостолов"… — Сюло, Франсуа Луи (1758–1792) — французский адвокат, журналист и памфлетист, во время Революции выступавший как защитник королевской власти и сотрудничавший в газете "Деяния апостолов"; 10 августа 1792 г. был растерзан толпой.

31 … Маршал де Монморанси… был казнен в Тулузе с помощью машины, которая, если верить Пюисегюру, имела большое сходство с изобретением доктора Гильотена. — Маршал де Монморанси — Генрих II де Монморанси (1595–1632), сын Генриха I де Монморанси (1534–1614), коннетабля Франции, и его второй жены (с 1593 г.) Луизы де Бюдо (1575–1598); крестный сын короля Генриха IV; адмирал (1612); губернатор Лангедока (1614), вице-король Новой Франции (1620–1624); маршал Франции (1630); участвовал в антиправительственном заговоре герцога Гастона Орлеанского (1608–1660) и 30 октября 1632 г. был казнен за это во внутреннем дворе Тулузской ратуши.

Тулуза — см. примеч. к с. 13.

Пюисегюр, Жак де Шатне, сеньор де (1602–1682) — французский военачальник, маршал Франции (1651), участник многих военных кампаний.

Дюма приводит здесь цитату из первого тома его "Записок мессира Жака де Шатне, рыцаря, сеньора де Пюисегюра" ("Les Mémoires de messire Jacques de Chastenet, chevalier, seigneur de Puységur"), изданных в двух томах в 1690 г.

32 … нам следует впустить их в один из дворов Бисетра. — Бисетр — замок у южной окраины Парижа (на территории нынешнего городка Ле-Кремлен-Бисетр), построенный в 1633 г. на руинах средневековой крепости как госпиталь для увечных солдат и использовавшийся позднее как сиротский дом, богадельня, психиатрическая лечебница и государственная тюрьма; ныне в его зданиях располагается крупный университетский медицинский центр.

… Среди них выделялись прежде всего доктор Филипп Пинель и знаменитый Кабанис, на чьих руках за две недели до этого скончался Мирабо. — Плинель, Филипп (1745–1826) — знаменитый французский врач-психиатр; с 1793 г. главный врач психиатрической лечебницы Бисетр.

Кабанис, Пьер Жан Жорж (1757–1808) — французский врач, философ и политический деятель; депутат Совета пятисот, поддержавший государственный переворот 18 брюмера (9 ноября 1799 г.); член Французской академии (1803), граф Империи (1808); друг Мирабо и его лечащий врач, автор 66-страничного "Дневника болезни и смерти Оноре Габриеля Рикети Мирабо" ("Journal de la maladie et de la mort d’Honoré-Gabriel-Victor Riquetti Mirabeau"; 1791).

Заметим, что Мирабо умер 2 апреля 1791 г., за год и две недели до первого испытания гильотины (17 апреля 1792 г.).

33 … Присутствующие, само собой разумеется, попросили разъяснений у плотничьего мастера, которого звали Гидон… — Гидон (Guidon, хотя правильно Guédon — Гедон) — подрядчик плотничных работ, которому обычно поручали установку виселиц и который по заказу Национального собрания сделал первый (оказавшийся неудачным) образец гильотины.

… Звали его Шарль Луи Сансон. Он родился 15 февраля 1738 года… — Сансоны — династия парижских палачей, несколько поколений которой исполняли свои обязанности на протяжении 1688–1847 гг. Основателем ее стал руанский палач Шарль Луи Сансон (1635–1707), переселившийся в Париж. В описываемое время парижским палачом были его правнук Шарль Анри Сансон (1739–1806), сын Шарля Жана Батиста Сансона (1719–1778), родившийся 15 февраля 1739 г.

… Один из них, лет семидесяти, бледный, страдающий болезнью, от которой ему предстояло вскоре умереть, был доктор Луи, дежурный врач короля. — Луи, Антуан (1723–1792) — известный французский хирург, непременный секретарь Академии хирургии; умер 20 мая 1792 г.

34 … Этот человек, гражданин Жиро, был архитектором города Парижа. — Жиро, Пьер Марен (1744–1814) — архитектор и подрядчик строительных работ; депутат Коммуны; во время Революции главный архитектор Парижа.

35 … 25 апреля 1792 года голова Жака Никола Пелетье, приговоренного к смерти за грабеж и убийство, упала с плеч на Гревской площади. — Пелетье, Жак Никола (ок. 1756–1792) — преступник, который 14 октября 1791 г., ночью, ограбил и убил прохожего на парижской улице Бурбон-Вильнёв и стал первым человеком, казненным на гильотине.

IV

36 …На другой день, 20 февраля, умер император Иосиф II, брат королевы. — Иосиф II (1741–1790) — император Священной Римской империи с 1765 г., выдающийся государственный деятель и реформатор, представитель эпохи просвещенного абсолютизма; старший сын императрицы Марии Терезии и императора Франца I Стефана, брат Марии Антуанетты; правил вначале вместе с матерью (вплоть до ее кончины в 1780 г.), а затем самостоятельно.

… Императорский престол он оставил Леопольду II. — Леопольд II (1747–1792) — император Священной Римской империи с 30 сентября 1790 г., а до этого, с 1765 г., великий герцог Тосканский; третий сын Марии Терезии и Франца I; младший брат Иосифа II, оставшегося бездетным, и его наследник; за два года своего царствования в значительной степени успокоил сословное и национальное недовольство в государстве, расшатанном нововведениями Иосифа II; скоропостижно скончался 1 марта 1792 г.

… Мы говорили о том, во сколько ей обошлись г-жа де Шатору, г-жа де Помпадур, г-жа дю Барри, Олений парк, г-жа Жюль де Полиньяк и г-жа Диана де Полиньяк, г-н де Куаньи, г-н де Бодрей и все царедворцы, жившие за счет королевской власти. — Госпожа де Шатору — Мария Анна де Майи-Нель (1717–1744), пятая дочь Луи III де Майи-Неля (1689–1767), маркиза де Неля, и его жены с 1709 г. Арманды Фелиции де Ла Порт Мазарини (1691–1729); официальная фаворитка Людовика XV, пожаловавшего ей в 1743 г. титул герцогини де Шатору; с 1734 г. состояла в браке с маркизом Луи де Ла Турнелем (1708–1740); овдовев в двадцать три года, она добилась всего, чего хотела: титула герцогини де Шатору, возможности активно вмешиваться в политику и безграничной власти над королем; умерла в результате быстро развившейся неизвестной болезни (подозревали отравление).

Госпожа де Помпадур — Жанна Антуанетта Пуассон Ленорман д'Этьоль (1721–1764), фаворитка (с 1745 г. и до конца своей жизни) короля Людовика XV, пожаловавшего ей в 1745 г. титул маркизы де Помпадур; родилась в семье служащего провиантского ведомства Франсуа Пуассона (1684–1754) и его жены с 1718 г. Луизы Мадлен де Ла Мот (1699–1745), но настоящим ее отцом, возможно, был любовник матери, богатый откупщик Шарль Франсуа Поль Ленорман де Турнеам (1684–1751), уделявший большое внимание ее воспитанию и в 1741 г. выдавший ее замуж за своего племянника Шарля Гийома Ленормана д’Этьоля (1717–1799); заняв положение официальной фаворитки короля, она оказывала значительное влияние на дела государства, широко покровительствовала ученым, писателям, художникам и стала законодательницей мод; ее именем называли стиль внутреннего убранства комнат, а также построек.

Госпожа дю Барри — Жанна Вобернье (1743–1793), последняя официальная фаворитка Людовика XV (с 1768 г.), незаконнорожденная дочь Анны Бекю (1713–1788), портнихи из лотарингского городка Вокулёр, и, вероятно, монаха-капуцина Жан Жака Батиста Гомара де Вобернье (1715–1804); бывшая модистка, вышедшая в 1768 г. фиктивным браком за графа Гийома дю Барри (1732–1811) и ставшая известной под именем графини дю Барри; была казнена во время Революции, 8 декабря 1793 г.

Олений парк — особняк в одноименном квартале города Версаля, предназначавшийся для встреч короля Людовика XV с часто менявшимися юными любовницами; инициатором создания этого дома свиданий, который многие считали просто гаремом, стала в 1752 г. маркиза де Помпадур.

Госпожа Жюль де Полиньяк — Иоланда Мартина Габриель де Поластрон (1749–1793), дочь графа Жана Франсуа Габриеля де Поластрона (?–1794) и его супруги Жанны Шарлотты Эро де Вокрессон (1726–1756); с 1767 г. жена Жюля де Полиньяка (1746–1817), графа, а затем герцога де Полиньяка, родившая в браке четырех детей: Аглаю (1768–1803), Армана (1771–1847), Жюля (1780–1847) и Камиля (1781–1855); близкая подруга Марии Антуанетты, имевшая на королеву огромное влияние и обвинявшаяся в противоестественных отношениях с ней; в 1782 г. получила должность воспитательницы королевских детей; принимала активное участие в придворных интригах и расхищении казны; в начале Революции эмигрировала и умерла в Вене 9 декабря 1793 г., всего лишь на полтора месяца пережив королеву.

Госпожа Диана де Полиньяк — Диана Луиза Огюстина де Полиньяк (1746–1818), сестра Жюля де Полиньяка, золовка госпожи де Полиньяк; с 1778 г. придворная дама принцессы Елизаветы (1764–1794), сестры короля; умерла в эмиграции, в Петербурге; оставила воспоминания о герцогине де Полиньяк, опубликованные в 1796 г.

Господин де Куаньи — имеется в виду Франсуа Анри де Франкето де Куаньи (см. примеч. к с. 16), второй герцог де Куаньи.

Господин де Водрёй — Жозеф Гиацинт Франсуа де Поль де Риго де Водрёй (1740–1817), граф де Водрёй, сын Жозефа Гиацинта де Риго де Водрёя (1706–1764), маркиза де Водрёя, и его жены Франсуазы Гио де Ла Миранд (1709–1778); придворный Людовика XVI, личный друг графа д’Артуа и любовник госпожи де Полиньяк; входил в круг приближенных Марии Антуанетты и, по слухам, был отцом ее старшего сына; генерал-лейтенант, главный сокольничий Франции (1780–1791), комендант Лувра; принимал активное участие в дворцовых интригах, оказывал покровительство деятелям искусства.

37 … Будучи благочестивым внуком, Людовик XVI не хотел позволять поднимать саван, обнажая язвы Людовика XV. — Людовик XV (1710–1774) — король Франции с 1715 г., в годы правления которого продолжалось углубление кризиса экономики и королевского абсолютизма; правнук Людовика XIV и его преемник, второй сын герцога Бургундского (1682–1712) и его жены с 1697 г. Марии Аделаиды Савойской (1685–1712); дед Людовика XVI.

… возможность ознакомиться с этой знаменитой ведомостью была предоставлена комиссарам 15 марта, после полудня, в кабинете у г-на Неккера и в присутствии г-на де Монморена. — Господин де Монморен — Арман Марк Орель, граф де Монморен Сент-Эрем (1745–1792), французский государственный деятель, государственный секретарь по иностранным делам в 1787–1791 гг. (с перерывом с 13 по 16 июля 1789 г.); был убит во время сентябрьской резни, 2 сентября 1792 г.

… для ее изготовления использовали голландскую бумагу превосходной выделки, произведенную на фабрике Д. и К. Блау. — Дирк Блау (1701–1782) и его сын Корнелиус Блау (?–1762) — голландские бумажные фабриканты, выпускавшие на своих мануфактурах в городке Вормервер (расположен в 13 км к северо-западу от Амстердама) лучшую в Европе бумагу.

38 … Последняя запись, датированная 16 августа 1789 года, касалась суммы в семь тысяч пятьсот ливров, израсходованных на четверть пенсиона г-жи д'Оссён. — Госпожа д’Оссён — Женевьева де Грамон (1751–1794), старшая сестра герцога де Гиша (1755–1836), золовка Аглаи де Полиньяк (1768–1803); с 1766 г. жена маркиза Шарля Пьера Гиацинта д’Оссёна (1750–1791); с 1781 г. камерфрау королевы и ее близкая подруга; была казнена во время Террора, 26 июля 1794 г.

… Часть этой суммы являлась долгами графа Прованского и графа д'Артуа… — Граф д'Артуа — Шарль Филипп Бурбон (1757–1836), младший брат Людовика XVI и Людовика XVIII, французский король в 1824–1830 гг. под именем Карл X, последний из старшей ветви династии Бурбонов; до вступления на престол носил титул графа д’Артуа; стремился к восстановлению дореволюционного королевского абсолютизма; летом 1830 г. предпринял попытку ликвидировать конституционные гарантии, установленные Хартией 1814 года, что вызвало 27 июля восстание в Париже — т. н. Июльскую революцию, вынудившую его отречься от престола и эмигрировать, после чего власть в государстве перешла к младшей ветви Бурбонов — Орлеанам.

… Вскоре к ним присоединился Мирабо Младший… — Имеется в виду Андре Бонифас Луи де Рикети, виконт де Мирабо (1754–1792) — французский политический деятель и офицер, младший брат знаменитого оратора, за пристрастие к еде и вину, а также за непомерную полноту получивший прозвище Мирабо Бочка; депутат Генеральных штатов, избранный от дворянства Лиможа, непримиримый противник Революции; памфлетист, сотрудничавший в роялистских изданиях; с 1788 г. командир Туренского полка, стоявшего гарнизоном в Перпиньяне; летом 1790 г. эмигрировал, поспешно бежав из Перпиньяна и случайно прихватив с собой знаменные ленты, хранившиеся вместе с полковой кассой в доме мэра, где он жил; в марте 1791 г. сформировал крупный военный отряд из эмигрантов, т. н. "Черный легион", или "Легион Мирабо"; умер в Германии, в городе Фрайбург-им-Брайсгау, 15 марта 1792 г.

… И потому одна из тогдашних газет, "Утренняя звезда, или Изречения госпожи Верт-Аллюр", досадует… — "Утренняя звезда, или Изречения госпожи Верт-Аллюр, бывшей монахини" ("L’Étoile du matin, ou les Petits mots de Madame de Verte-Allure, ex-religeuse") — серия из шести сатирических брошюр, которые выходили в Париже с марта 1790 г. и первая из которых носила название "Женский обозреватель" ("L’Observateur féminin"); автором этих брошюр был французский адвокат, историк и политический деятель Пьер Эдуар Лемонте (1762–1826), депутат Законодательного собрания, член Французской академии (1819); имя Верт-Аллюр заимствовано им, по-видимому, из "Женитьбы Фигаро" Бомарше: девицей де Верт-Аллюр именуют в ходе судебного заседания ключницу Марселину (III, 15).

Приведенная Дюма выдержка содержится во втором номере этого издания.

40 … Ирландец Бёрк, ученик иезуитов из Сент-Омера, произнес в английской Палате общин страшную обличительную речь против Революции. — Бёрк, Эдмунд (1729–1797) — британский политический деятель, философ, публицист, журналист и оратор; ирландец, уроженец Дублина; член парламента; родоначальник идеологии консерватизма, крайне негативно относившийся к революционному переустройству общества; автор трактата "Размышления о революции во Франции" ("Reflections on the Revolution in France"; 1790).

Политические противники обвиняли Э. Бёрка в том, что он обучался в английском иезуитском колледже в городе Сент-Омер в провинции Артуа (близ Кале), основанном в 1593 г., когда провинция Артуа еще принадлежала Испании, английским католическим священником и иезуитом Робертом Парсонсом (1546–1610) и имевшем целью католическое воспитание английских юношей (в 1762 г. колледж переместился в Брюгге, а в 1773 г. — в Льеж).

… Мирабо… вышел из зала заседаний и направился в сад Тюильри поухаживать за г-жой де Сталь. — Госпожа де Сталь — имеется в виду Анна Луиза Жермена Неккер, баронесса де Сталь-Гольштейн (1766–1817), французская писательница, публицистка и теоретик литературы; дочь Ж. Неккера; с 1786 г. жена Эрика Магнуса, барона Сталь-Гольштейна (1749–1802), шведского дипломата, посла в Париже в 1785–1791 гг.; противница политического деспотизма; в кон. 80—нач. 90-х гг. XVIII в. хозяйка литературного салона в Париже, где собирались сторонники конституционной монархии; в 1792 г. эмигрировала и вернулась во Францию после переворота 9 термидора; в годы наполеоновского господства подверглась изгнанию.

… О, я прекрасно знал… что от Капитолия до Тарпейской скалы не так уж далеко! — Капитолий — один из семи холмов, на которых располагался Древний Рим; политический центр города: на нем заседал сенат, проходили народные собрания, находились главные храмы и крепость.

Тарпейская скала — отвесная скала с западной стороны Капитолийского холма, с которой сбрасывали в пропасть преступников, совершивших особо тяжкие преступления (предательство, инцест и т. п.); по преданию, получила свое название от имени весталки Тарпеи, дочери Спурия Тарпея, начальника Капитолийской крепости во времена царя Ромула, предательницы, показавшей врагам тайный ход в крепость и первой казненной таким образом.

… Королева находилась в это время в Сен-Клу… — Сен-Клу — замок в 10 км к западу от центра Парижа, в одноименном городке на берегу Сены (в департаменте О-де-Сен), построенный банкиром Джироламо Гонди (ок. 1550–1604), итальянцем по происхождению; с 1658 г. принадлежал герцогу Филиппу I Орлеанскому, брату Людовика XIV; в 1784 г. стал королевской резиденцией; был сожжен 13 октября 1870 г., во время Франко-прусской войны 1870–1871 гг.

… Означает ли это, что уже тогда они готовили себя к бегству в Варенн? — Имеется в виду провалившаяся попытка бегства Людовика XVI из Франции, начавшаяся с тайного отъезда королевской семьи из Тюильри в ночь с 20 на 21 июня 1791 г., а закончившаяся ее задержанием поздним вечером 21 июня на северо-востоке страны, в лотарингском городке Варенн-ан-Аргонн, в 250 км от Парижа, и принудительным возвращением в Тюильри 25 июня (т. н. бегство в Варенн).

41 … ей не хотелось оказывать честь депутату из Марселя, сравнивая его с царем зверей… — Напомним, что Мирабо был избран депутатом Генеральных штатов от третьего сословия Марселя и Экса.

… то, что г-жа Кампан узнала из уст королевы, было лишь тем, что та пожелала обронить. — Госпожа де Кампан — Жанна Луиза Анриетта Жене (1752–1822), с 1774 г. супруга Пьера Доминика Бертолле Кампана (1749–1797), гардеробмейстера графини д’Артуа; камеристка королевы Марии Антуанетты (с 1770 г.), а затем ее первая камеристка (с 1786 г.); писательница и педагог, в 1805–1814 гг. начальница Воспитательной школы для дочерей кавалеров ордена Почетного легиона, основанной Наполеоном в замке Экуан (находится в 20 км к северу от Парижа); автор трехтомных "Записок о частной жизни Марии Антуанетты, королевы Франции и Наварры" ("Mémoires sur la vie privée de Marie-Antoinette, reine de France et de Navarre"), изданных в 1822 г.

42 … по возвращении в замок Сен-Клу написала в Германию г-ну фон Флаксландену… — Господин фон Флаксланден (Flachslanden; у Дюма опечатка: Flaslanden) — вероятно, имеется в виду барон Иоганн Франц Генрих фон Флаксланден (1734–1797), французский политический и военный деятель, генерал-майор, депутат Генеральных штатов, избранный от дворянства бальяжа Кольмара; с 1791 г. член совета графа Прованского, после смерти своего племянника провозгласившего себя королем Людовиком XVIII, и его посредник во взаимоотношениях с Венским двором.

… Анахарсис Клоотс, прусский барон, которому позднее предстояло принять звание оратора человеческого рода… — Клоотс, Жан Батист (1755–1794) — философ-просветитель, по рождению голландец, прусский барон, более известный под именем Анахарсис Клоотс; с началом Французской революции переселился в Париж и принял в ней участие; член Конвента, сторонник дехристианизации и войны с антифранцузской коалицией вплоть до создания всемирной республики; был казнен вместе с группой левых якобинцев 24 марта 1794 г.

Имя "Анахарсис" Клоотс, поклонник древнегреческой демократии, скорее всего заимствовал у героя книги известного французского археолога и лингвиста Жан Жака Бартелеми (1716–1795) "Путешествие юного Анахарсиса в Грецию" ("Voyage du jeune Anacharsis en Grèce"; 1788); в этом сочинении, исполненном пафоса свободолюбия и переведенном на все европейские языки, автор представил в яркой и доступной форме картину семейной и общественной жизни древних греков в VI в. до н. э.

Анахарсис (ок. 605–545 до н. э.) — скиф царского рода, посетивший в кон. VI в. до н. э. Древние Афины и изучавший там философию; согласно преданию, был убит по возвращении в Скифию при попытке ввести там греческую религию. Вероятно, именно его имя дал Бартелеми заглавному персонажу своего сочинения.

… Неужто вы, граждане, принимая посланцев Эльзаса и Франш-Конте, потерпите, чтобы они видели на наших городских площадях фигуры своих предков, закованных в цепи у ног наших королей? — Эльзас — историческая область на востоке Франции, граничащая с Германией и Швейцарией, главный город — Страсбург; в течение многих веков служила яблоком раздора между Германской империей и Францией и была передана последней по условиям Вестфальского мира (1648).

Франш-Конте ("Свободное графство Бургундское") — историческая провинция на востоке Франции, в бассейне Соны, частью в горах Юры; охватывает соврем, департаменты Ду, Юра, Верхняя Сона; главный город — Безансон; в XIV–XV вв. являлась владением герцогов Бургундских, в 1477 г. ею завладели Габсбурги, а в 1558 г. она отошла к их испанской ветви, хотя формально считалась частью Священной Римской империи; к Франции была окончательно присоединена по условиям Нимвегенского мира (1678).

43 … маркиз де Ламбель воскликнул в свой черед… — Предложение об отмене дворянских званий внес на заседании Национального собрания 19 июня 1790 г. Жозеф Мари Ламбель (1747–1807) — французский политический деятель и адвокат, депутат Генеральных штатов, избранный от третьего сословия Вильфранша.

… Ноайль и Лепелетье высказались в том же духе… — Ноайль — здесь: Луи Мари Марк Антуан, виконт де Ноайль (1756–1804), французский военачальник и политический деятель, бригадный генерал (1791); второй сын Филиппа де Ноайля (1715–1794), герцога де Муши, и его жены с 1741 г. Анны Клод Луизы д'Арпажон (1729–1794); младший брат Филиппа Луи Марка Антуана, графа де Ноайля (1752–1819); участник Американской войны за независимость, сражавшийся под началом маркиза де Лафайета; наряду со своим братом депутат Генеральных штатов, одним из первых предложивший отменить дворянские привилегии; с 1791 г. в чине бригадного генерала служил в Северной армии, но в 1792 г. эмигрировал в Англию, а затем переехал в Америку; в 1801 г. вернулся во Францию и в следующем году принял участие во французской военной экспедиции на остров Гаити; умер в Гаване, в результате смертельных ранений, полученных им в морском бою с англичанами.

Лепелетье — Луи Мишель Лепелетье (1760–1793), маркиз де Сен-Фаржо, французский политический деятель и юрист; председатель Большой палаты Парижского парламента с 1789 г.; депутат Генеральных штатов, избранный от дворянства Парижа, но ставший одним из самых горячих защитников дела народа; депутат Конвента, голосовавший за смертный приговор Людовику XVI; смертельно раненный накануне казни короля бывшим королевским телохранителем Филиппом Никола Мари де Пари (1763–1793), скончался на другой день и стал считаться первой жертвой врагов Революции.

… герцог де Монморанси заметил, что следует предать забвению семейные гербы, и принес в жертву свой золотой гербовый щит с красным крестом, украшенный шестнадцатью лазурными орлятами без ног и клюва. — Герцог де Монморанси — имеется в виду Матьё Жан Фелисите, виконт, потом герцог де Монморанси-Лаваль (1766–1826), французский военный и политический деятель, депутат Генеральных штатов от округа Монфор-л'Амори; во время Революции эмигрант; в годы Реставрации стал бригадным генералом, пэром Франции, министром иностранных дел (1821–1822) и членом Французской академии (1825).

… Именно тогда Камиль Демулен, причислив короля к разряду обычных граждан, назвал его г-ном Капетом. — Капет — имя, которое дали республиканцы низвергнутому Людовику XVI, потомку Гуго Капета (940–996), короля Франции с 987 г., основателя королевской династии Капетингов.

… интересы этой знати, которая сама отказалась от своих титулов, отстаивал один лишь аббат Мори, сын сапожника. — Отцом знаменитого аббата Мори (см. примеч. к с. 15) был скромный сапожник Жан Жак Мори (1711–1774) из городка Вальреас на юге Франции (в департаменте Воклюз).

… Якобинцы, имеются в виду первые якобинцы, — позднее… мы скажем, в чем состояло различие между первыми и вторыми якобинцами, — так вот, якобинцы говорили… — Якобинцы — имеются в виду члены Якобинского клуба (официальное название: "Общество друзей Конституции"), игравшего большую роль во время Великой Французской революции; он возник в Париже осенью 1789 г. и получил наименование по месту своих заседаний в библиотеке доминиканского монастыря святого Иакова, находившегося на улице Сент-Оноре в Париже. Первоначально преобладающим влиянием в Клубе пользовались политики из либерального дворянства и либеральной буржуазии, сторонники конституционной монархии, однако в 1791 г. они ушли из него, образовав Клуб фельянов. В Якобинском клубе развернулась ожесточенная борьба монтаньяров, сторонников Робеспьера, с жирондистами, которые после исключения в октябре 1792 г. Бриссо (см. примеч. к с. 148) покинули Клуб. С этого времени Клуб приобрел революционно-демократический характер. Термин "якобинец" стал (особенно в литературе и разговорном языке XIX–XX вв.) синонимом радикального революционера. После установления летом 1793 г. якобинской диктатуры члены Клуба фактически составляли правящую партию. Клуб имел несколько сот отделений по всей стране, осуществлявших политику революционного правительства. После 9 термидора Якобинский клуб был разгромлен и в ноябре 1794 г. закрыт декретом Конвента. Сразу после переворота вожди якобинцев были объявлены вне закона и казнены без суда; позднее, во время контрреволюционного террора, погибли многие их сторонники.

44 … даже в то время, когда принцесса Анна Комнина говорила: "Неужто Запад сорвался с места, чтобы ринуться на Восток?!" — Анна Комнина (1083—ок. 1153) — византийская принцесса, старшая дочь императора Алексея I Комнина (ок. 1056–1118; правил с 1081 г.) и его жены Ирины Дукены (ок. 1065—ок. 1123), жена кесаря Никифора Вриенния (1062–1137); писательница, автор чрезвычайно интересного сочинения "Алексиада", посвященного ее отцу и представляющего собой сплав исторического повествования, панегирика и эпоса в прозе. Здесь, возможно, имеется в виду следующая фраза из этой книги, ряд страниц которой посвящен пребыванию крестоносцев в Константинополе: "Весь Запад, все племена варваров, сколько их есть по ту сторону Адриатики вплоть до Геркулесовых столбов, все вместе стали переселяться в Азию; они двинулись в путь целым семьями и прошли через всю Европу" (X, 5).

45 … он без всяких дипломатических проволочек созвал конгресс в Рейхенбахе. — Рейхенбах (ныне Дзержонюв на юго-западе Польши, в Нижнесилезском воеводстве) — город в прусской провинции Силезия.

В июне — июле 1790 г. в Рейхенбахе проходила конференция дипломатов Австрии и Пруссии, с участием представителей Голландии и Англии, и 27 июля там была подписана т. н. Рейхенбахская конвенция, предотвратившая столкновение Австрии и Пруссии и способствовавшая их союзу в целях создания контрреволюционной коалиции против Франции.

… он подкупил Мирабо и Сиейеса, а через них и Клуб 89 года. — Клуб 89 года (его официальное название — "Société patriotique de 1789" — указывало на цель основателей клуба: возврат к истинным принципам начала Революции) был основан 12 апреля 1790 г. сторонниками конституционной монархии, в число которых входили Сиейес, Лафайет, Байи, Рёдерер, герцог де Ларошфуко и др.; в нем состояли многие видные депутаты Учредительного собрания, представители революционной администрации, литераторы, философы и публицисты; заседал в одном из роскошных помещений Пале-Рояля, где часто устраивались грандиозные банкеты; Клуб не имел никакого влияния на народ и распался, когда исчезла популярность его основателей.

46 … это побудило Петиона сказать: "Идет дождь, сегодня ничего не будет". — Петион де Вильнёв, Жером (1756–1794) — французский политический деятель, адвокат, депутат Генеральных штатов от третьего сословия бальяжа Шартра; в 1791–1792 гг. мэр Парижа; затем депутат Конвента, жирондист; после разгрома жирондистов (31 мая—2 июня 1793 г.) покончил жизнь самоубийством (18 июня 1794 г.).

По легенде, слова "Идет дождь, сегодня ничего не будет", Петион, хорошо знавший повадки народных масс, произнес вечером 10 марта 1793 г., в день учреждения чрезвычайного уголовного трибунала, обращаясь к своим товарищам-жирондистам, собравшимся у него дома и имевшим основание опасаться за свою жизнь.

… двести тысяч наблюдали за происходящим, расположившись, словно в амфитеатре, на склонах холмов Шайо и Пасси. — Шайо — селение у западной окраины старого Парижа, на возвышенности у правого берега Сены, напротив Марсова поля, ставшее в 1659 г. предместьем французской столицы, а в 1787 г. вошедшее в ее черту.

Пасси — старинное селение у западной окраины Парижа, на правом берегу Сены, располагавшееся к юго-западу от Шайо и вошедшее в 1860 г. в городскую черту.

… Перед Военной школой были в виде амфитеатра установлены скамьи…. — Военная школа — имеется в виду Королевская военная школа, которая была создана указом Людовика XV от 22 января 1751 г. и величественное здание которой было построено в 1751–1780 гг. по планам архитектора Анжа Жака Габриеля (1698–1782) в левобережной части Парижа, рядом с домом Инвалидов.

… Началась грандиозная фарандола… — Фарандола — провансальский хороводный народный танец, многочисленные участники которого, держа друг друга за руки, составляют длинную цепочку, образующую спиралевидные и круговые фигуры.

47 … Талейран… поднимается к алтарю среди двух сотен священников, опоясанных трехцветной перевязью… — Талейран — см. примеч. к с. 15.

48 … И тогда в свой черед поднимается председатель Национального собрания. — Пост председателя Национального собрания занимал в эти дни, с 5 по 19 июля 1790 г., Шарль Франсуа де Бонне (1750–1825), французский политический и военный деятель и дипломат, депутат от дворянства бальяжа Ниверне, с 1791 г. эмигрант; генерал-лейтенант (1815).

49 … восклицает граф де Вирьё, депутат от дворянства Дофине… — Вирьё, Франсуа Анри, граф де (1754–1793) — французский дворянин, вначале сочувствовавший идеям Революции, а затем боровшийся против нее с оружием в руках; полковник Лимузенского полка, депутат Генеральных штатов от дворянства Дофине; председатель Национального собрания с 27 по 29 апреля 1790 г.; принимал деятельное участие в контрреволюционном восстании в Лионе в 1793 г. и погиб в схватке с республиканцами.

Дофине — историческая провинция на юго-востоке Франции, охватывающая соврем, департаменты Изер, Дром и Верхние Альпы; главный город — Гренобль; с 1040 г. независимое феодальное владение, которое в 1349 г. было продано его последним владетелем ("дофином") Юмбером II (1312–1355; правил с 1333 г.) французскому королю Филиппу VI Валуа (1293–1350; правил с 1328 г.).

V

50 …Из всего министерства г-на Неккера министерский пост сохранил лишь г-н де Монморен. — Господин де Монморен — см. примеч. к с. 37.

… Господина де Ла Люцерна сменил Флёрьо. — Господин де Ла Люцерн — Сезар Анри Гийом де Ла Люцерн (1737–1799), французский военачальник и государственный деятель, генерал-лейтенант, государственный секретарь по делам военно-морского флота с 24 декабря 1787 г. по 11 июля 1789 г. и с 16 июля 1789 г. по 26 октября 1790 г.; старший брат епископа Лангрского; с 1791 г. находился в эмиграции и умер в Австрии.

Флёрьо, Шарль Пьер Кларе де (1738–1810) — французский государственный деятель, военный моряк, гидрограф и географ; капитан первого ранга (1776), начальник морских портов и арсеналов (1776–1791); военно-морской министр с 26 октября 1790 г. по 17 мая 1791 г.

… Господина Шампьона де Сисе — Дюпор дю Тертр. — Господин Шампьон де Сисе — Жером Мари Шампьон де Сисе (1735–1810), французский церковный и государственный деятель; епископ Родеса (1770–1781), архиепископ Бордо (1781–1802); депутат Генеральных штатов, избранный от духовенства сенешальства Бордо; автор проекта Декларации прав человека и гражданина; хранитель печати с 4 августа 1789 г. по 21 ноября 1790 г.; в 1791–1802 гг. эмигрант, в 1802–1810 гг. архиепископ Экс-ан-Прованса, граф Империи (1808).

Дюпор дю Тертр — Маргерит Луи Франсуа Дюпор-Дютертр (1754–1793), французский государственный деятель и адвокат; с 1789 г. член муниципалитета Парижа; министр юстиции с 21 ноября 1790 г. по 23 марта 1792 г.; был казнен 29 ноября 1793 г.

… Господина де Ла Тур дю Пена — Дюпортайль. — Господин де Ла Тур дю Пен — Жан Фредерик де Ла Тур дю Пен Гуверне (1727–1794), французский военачальник и государственный деятель, генерал-лейтенант (1781); депутат Генеральных штатов, избранный от дворян сенешальства Сентонжа; военный министр с 4 августа 1789 г. по 16 ноября 1790 г.; был казнен во время Террора, 28 апреля 1794 г.

Дюпортайль, Луи Антуан Жан Ле Бег (1743–1802) — французский военный и государственный деятель, военный инженер, генерал-майор (1788); участник Американской войны за независимость, советник Вашингтона; военный министр с 16 ноября 1790 г. по 7 декабря 1791 г.; в 1794 г. эмигрировал в США.

… Господина де Сен-При — Делессар. — Господин де Сен-При — Франсуа Эмманюэль Гиньяр, граф де Сен-При (1735–1821), французский дипломат и государственный деятель; генерал-лейтенант (1815); с декабря 1787 г. по И июля 1789 г. министр без портфеля, а с 16 июля 1789 г. по 25 января 1791 г. государственный секретарь по делам королевского двора (министр внутренних дел); в 1791 г. эмигрировал и вернулся во Францию лишь во время Первой реставрации.

Делессар — Антуан Клод Никола де Вальдек де Лессар (1741–1792), французский государственный деятель, один из ближайших друзей Неккера, министр финансов с 4 декабря 1790 г. по 29 мая 1791 г., министр внутренних дел с 25 января по 29 ноября 1791 г., военно-морской министр с 18 сентября по 7 октября 1791 г., министр иностранных дел с 29 ноября 1791 г. по 15 марта 1792 г., сменивший в этой должности Монморена; был убит во время сентябрьской резни, 9 сентября 1792 г., в Версале.

… Остановимся ненадолго на побоище в Нанси и волнениях на Юге. — Нанси — город на северо-востоке Франции, административный центр департамента Мёрт-и-Мозель; известен с X в.; с XII в. столица герцогства Лотарингия; в 1766 г. вошел в состав Франции. Здесь имеется в виду жестокое подавление поднятого солдатами гарнизона Нанси мятежа, начавшегося 5 августа 1790 г. и жестоко усмиренного 31 августа правительственными войсками под командованием маркиза де Буйе: в ходе кровавых уличных боев были убиты и ранены с обеих сторон сотни человек, десятки мятежников были отправлены на виселицу, приговорены к каторге и брошены в тюрьмы.

… говорит г-н де Буйе (запомните хорошенько это имя, которое мы уже называли пару раз и которое вскоре приобретет роковую известность)… — Буйе, Франсуа Клод дю Шариоль, маркиз де (1739–1800) — французский военачальник и колониальный администратор, генерал-лейтенант (1782); губернатор Гваделупы (1768–1777) и Французских Антильских островов (1777–1783); с 1789 г. военный губернатор Эльзаса, Лотарингии и Франш-Конте, жестоко усмиривший 31 августа 1790 г. солдатский мятеж в Нанси; в июне 1791 г. готовил бегство Людовика XVI из Франции, закончившееся провалом; затем эмигрировал и вступил в эмигрантскую армию Конде; автор двухтомных "Записок о Французской революции от ее начала и вплоть до отступления герцога Брауншвейгского ("Mémoires sur la Révolution française, depuis son origine jusqu’à la retraite du duc de Brunswick"), опубликованных впервые в 1797 г. на английском языке в Лондоне и в 1801 г. на французском языке в Париже. Дюма приводит здесь несколько укороченную цитату из этих мемуаров.

51 … в Меце имелся фехтовальщик, который был подкуплен офицерами… — Мец — старинный город на северо-востоке Франции, в Лотарингии, у места впадения в Мозель реки Сей; ныне административный центр департамента Мозель; с нач. XI в. столица духовного княжества; в 1552 г. вошел в состав Франции; во время Франко-прусской войны (1870–1871) был захвачен немцами и оставался в составе Германии до 1919 г.

… поступили добровольцами в войска, которые Австрия направила в Брабант. — Брабант — историческая область на северо-западе Европы; с кон. XII в. герцогство со столицей в Брюсселе, в результате Нидерландской революции (1568–1648), оказавшееся разделенным между независимыми Нидерландами и Габсбургами; ныне южная ее часть (именно она имеется здесь в виду) входит в состав Бельгии (провинции Фламандский Брабант, Валлонский Брабант, Антверпен и Брюссельский регион), а северная — Нидерландов (провинция Северный Брабант).

52 … разве не потребовал по такой же причине Карл V прохода для себя у Франциска I… — Карл V (1500–1558) — император Священной Римской империи с 1519 г., герцог Бургундский с 1506 г., король Испанский с 1516 г. (под именем Карла I); крупнейший государственный деятель Европы первой пол. XVI в.; сын Филиппа IV Красивого (1478–1506), герцога Бургундского с 1482 г., и его супруги с 1496 г. Хуаны I Безумной (1479–1555), королевы Испании с 1504 г.; вел многочисленные войны с Францией, Оттоманской империей и другими государствами, претендуя на создание "всемирного христианского царства"; не справившись с этой миссией, в 1556 г. отрекся от императорского трона в пользу своего брата Фердинанда I (1503–1564) и от испанского трона в пользу своего сына Филиппа II (1527–1598).

Франциск I (1494–1547) — король Франции с 1515 г., основатель Ангулемской ветви династии Валуа; сын графа Карла Ангулемского (1459–1496) и его жены с 1488 г. Луизы Савойской (1476–1531), зять короля Людовика XII (1462–1515; правил с 1498 г.), женатый с 1514 г. на его дочери Клод Французской (1499–1524); видный представитель абсолютизма XVI в.; вел длительную борьбу с императором Карлом V из-за спорных владений, а также за политическое влияние в Европе; сыграл заметную роль в развитии французской культуры эпохи Возрождения.

В 1539 г., когда Карлу V, находившемуся тогда в Испании, нужно было предпринять поход против восставшего Гента, богатого купеческого города в Восточной Фландрии, он попросил у Франциска I, своего злейшего врага, разрешения провести свое войско через территорию Франции, и тот дал на это согласие и 1 января 1540 г. устроил императору торжественный прием в Париже.

… Если австрийцы вступят в Мезьер или Живе, то выйдут ли они оттуда? — Мезьер (с 1966 г. Шарлевиль-Мезьер) — город на северо-востоке Франции, на реке Маас (фр. Мёза), административный центр департамента Арденны.

Живе — городок в департаменте Арденны, расположенный в 45 км к северу от Мезьера, на Маасе, у границы с Бельгией.

… Не было ли тут повода пересказать королю на ушко басню "Сука и ее Товарка" славного Лафонтена? — Лафонтен, Жан де (1621–1695) — знаменитый французский поэт-сатирик, автор двенадцати книг "Басен" (1668–1694) и озорных "Сказок и рассказов в стихах" (1664–1667), запрещенных правительством; писал также поэмы и комедии; сочинения его, составившие более десяти томов, служат своеобразной проповедью житейской мудрости и отличаются красотой поэтического языка и высокой художественностью.

"Сука и ее Товарка" ("La Lice et sa Compagne"; на русский язык обычно переводится как "Две собаки") — басня Лафонтена (II, 7), заимствовавшего ее сюжет у Федра: Сука, которой пришло время произвести на свет щенят, просит свою Товарку уступить ей на короткое время конуру, но затем располагается там надолго и в конце концов с угрозой прогоняет великодушную подругу.

… население Арденн поставило под ружье тридцать тысяч человек… — Арденны — здесь: одноименный департамент, французская часть лесистого нагорья в северо-восточной части Франции, в Бельгии и Люксембурге, расположенного между долинами рек Маас, Мозель и Самбра.

53 … один из трех полков, находившихся в то время в Нанси, а именно пехотный полк Короля — двумя другими были кавалерийский полк Местр-де-Кампа и швейцарский полк Шатовьё, — так вот, повторяю, пехотный полк Короля потребовал у своих офицеров рассчитаться с солдатами. — Пехотный полк Короля, созданный в 1663 г., был после событий в Нанси, в январе 1791 г., расформирован, а его остатки вошли в образованный в феврале того же года 102-й пехотный полк.

Кавалерийский полк Местр-де-Кампа (полное название — régiment Mestre de Camp Général), созданный в 1635 г., был распущен 7 декабря 1790 г. и спустя месяц преобразован в 24-й кавалерийский полк; являлся собственностью высокопоставленного офицера, носившего почетный чин "mestre de camp général" (его обладатель занимал в войске второе место после главнокомандующего и имел формальное право командовать кавалерией) и покупавшего данный полк вместе с этим чином.

Полк Шатовьё — пехотный наемный полк французской армии, сформированный в 1677 г. из жителей швейцарских кантонов и многократно менявший свое название, с 1783 г. стал именоваться полком Шатовьё по имени своего собственника, женевского дворянина Жака Андре Люллена (1728–1816), сеньора де Шатовьё; после событий в Нанси, 1 января 1791 г., он был преобразован в 76-й пехотный полк, а год спустя распущен.

Заметим, что подробности, связанные с бунтом гарнизона Нанси, Дюма, по-видимому, заимствовал из опубликованного в 1791 г. совместного доклада "Rapport des comités réunis militaire, des rapports et des recherches, sur l’Affaire de Nanti" трех комитетов Национального собрания, автором которого был Шарль Алексис Брюлар (1737–1793), маркиз де Силлери, граф де Жанлис, французский военачальник и политический деятель, бригадный генерал, депутат Учредительного собрания и Конвента.

… 14 июля 1789 года… парижане захватили ружья в доме Инвалидов… — Дом Инвалидов — богадельня для увечных и состарившихся солдат, построенная в 1671–1679 гг. по приказу Людовика XIV и по проекту придворного архитектора Либераля Брюана (1636–1697) в тогдашнем парижском пригороде Гренель. В подвалах этого огромного комплекса хранились ружья, которые были захвачены парижанами за несколько часов до штурма Бастилии.

… полк Шатовьё был набран не в немецких кантонах, а во Французской Швейцарии: в Во, Лозанне и Женеве, а ведь это, по существу говоря, Франция, та Франция, которая дала нам Кальвина и Руссо. — Французская Швейцария (Романдия) — франкоязычная часть Швейцарии, расположенная на западе страны и включающая кантоны Женева, Во, Нёвшатель и Юра, а также часть кантонов Берн, Фрибур и Вале.

Лозанна — старинный город на западе Швейцарии, на северном берегу Женевского озера, в 55 км к северо-востоку от Женевы; столица франкоязычного кантона Во; основана в 15 г. до н. э.

Женева — старинный город на западе Швейцарии, у юго-западной оконечности Женевского озера; столица одноименного франкоязычного кантона; известна с глубокой древности; в XVI в. стала одним из центров европейской реформации.

Кальвин, Жан (1509–1564) — французский богослов, один из крупнейших деятелей Реформации и основатель радикального направления в ней, носящего его имя и принятого французскими протестантами (гугенотами); будучи уроженцем Пикардии, он в 1541 г. окончательно обосновался в Женеве и стал ее фактическим правителем, хотя и не занимал там никаких официальных постов.

Руссо, Жан Жак (1712–1778) — французский философ и писатель, сыгравший большую роль в идейной подготовке Великой Французской революции; уроженец Женевы.

54 … В руки солдат попало письмо г-на де Ну, коменданта гарнизона, написанное г-ну де Баливьеру, командиру полка Короля. — Господин де Ну — Анн Арман Гастон Бидаль (1733–1820), граф де Ну, французский военачальник, генерал-майор (1784), генерал-лейтенант (1792); летом 1790 г. начальник гарнизона Нанси.

Господин де Баливьер — Никола Пьер Ле Корню (1738–1821), маркиз де Баливьер, французский военачальник, генерал-лейтенант (1814); до 1791 г. был командиром полка Короля, затем сражался в рядах эмигрантской армии Конде и вернулся во Францию лишь в 1801 г.; автор мемуаров, изданных впервые в 2000 г.

55 … их заставляют выплатить предварительную сумму в размере двадцати семи тысяч ливров, которую ссужает г-н де Вобекур… — Вероятно, имеется в виду Жан Шарль Франсуа Неттанкур д’Оссонвиль (1726–1822), маркиз де Вобекур, французский военачальник, генерал-лейтенант (1780).

57 … Лафайет с помощью своего друга, депутата Эммери, взбудоражил Национальное собрание. — Эммери, Жан Луи Клод (1742–1823) — французский политический деятель и адвокат, депутат Учредительного собрания, избранный от третьего сословия Меца; председатель Учредительного собрания с 25 сентября по 9 октября 1790 г. и с 4 по 17 января 1791 г.; впоследствии член Совета пятисот (1797), содействовавший государственному перевороту 18 брюмера; член Государственного совета (1799), сенатор (1803), граф Империи (1808).

58 … в Нанси… прибывает г-н Пешлош, офицер парижской национальной гвардии. — Пешлош, Луи Жозеф Лувен (1751–1805) — адвокат, капитан 10-го батальона 6-й дивизии парижской национальной гвардии, один из адъютантов Лафайета, отправленный им в августе 1790 г. в Нанси и более суток находившийся в плену у мятежников; впоследствии полковник 15-го драгунского полка, смертельно раненный в сражении при Аустерлице (2 декабря 1805 г.).

… 24 августа в Нанси прибывает офицер по имени г-н де Мальсень… — Господин де Мальсень — Александр Фердинан Тома Гийо (1733–1800), шевалье де Мальсень, французский военачальник, генерал-майор (1788), командир полка карабинеров, посланный в августе 1790 г. в качестве инспектора в гарнизон Нанси; впоследствии эмигрант, состоявший на прусской службе; умер в Баварии, в Ансбахе.

… Серизье, один из представителей швейцарцев, составит докладную записку от имени солдат. — Никаких сведений об этом персонаже (Cérisier), одном из руководителей солдатского комитета полка Шатовьё во время мятежа в Нанси, найти не удалось.

59 … г-н де Мальсень отдает швейцарцам приказ выступить в направлении Саарлуи… — Саарлуи (нем. Зарлуи) — город на юго-западе Германии, в ПО км к северо-востоку от Нанси, в 5 км от границы с Францией, основанный в 1680 г. в качестве крепости французским королем Людовиком XIV и названный в его честь; относится к земле Саар, не раз за свою историю попадавшей под власть Франции и становившейся ее протекторатом.

… г-н Демотт, адъютант Лафайета, отправляет к национальным гвардейцам соседних с Нанси городов несколько курьеров с депешей… — Господин Демотт (Desmottes; у Дюма ошибочно Desmortes) — Жан Луи Демотт (ок. 1758–1792), французский офицер, адъютант Лафайета и его друг; во время подавления мятежа в Нанси был тяжело ранен в колено.

60 … едет по дороге на Люневиль. — Люневиль — город на востоке Франции, в Лотарингии, в департаменте Мёрт-и-Мозель, в 25 км к юго-востоку от Нанси; резиденция Станислава Лещинского в бытность его герцогом Лотарингским.

… В этот самый момент в Нанси доставляют № 327 газеты "Патриотическая летопись"… — "Патриотическая и литературная летопись Франции" ("Les Annales patriotiques et littéraires de France") — французская революционная газета умеренного направления, выходившая с 1 октября 1789 г. по июнь 1796 г. и пользовавшаяся большой популярностью, особенно в провинции; ее издателем был литератор, журналист и политический деятель Жан Луи Карра (1742–1793), а одним из ведущих сотрудников и главным редактором — писатель Луи Себастьян Мерсье (1740–1814).

… отдать королевство во власть разбойников из лесов Саарбрюккена и пустошей Трира. — Саарбрюккен — старинный город на юго-западе Германии, административный центр земли Саар; расположен вблизи французской границы, в 120 км у северо-востоку от Нанси.

Трир — старейший город Германии, основанный римлянами в 17 г. до н. э.; расположен на берегу Мозеля, в 64 км к северо-западу от Саарбрюккена; во времена Тетрархии (293–313) был одной из четырех столиц Римской империи; в средние века столица Трирского архиепископства; с 1794 г. находился под властью французов, с 1815 г. — в составе Пруссии; ныне относится к земле Рейнланд-Пфальц.

… Два кавалериста полка Короля задерживают у ворот Нотр-Дам кавалериста конно-полицейской стражи, который везет три письма, написанные г-ном Юэном, главным прево Нанси: одно из них адресовано г-ну де Буйе, а два других — главному прево Туля и главному прево Понт-а-Муссона… — Ворота Нотр-Дам — внешняя часть знаменитых средневековых городских ворот Ла-Крафф, одного из немногих сохранившихся фрагментов крепостной стены Нанси и являвшихся северным входом в старый город.

Господин Юэн (Huin, или Huyn; у Дюма ошибочно Mueis) — Жак Доминик Юэн (1738–1818), французский офицер, подполковник кавалерии, в 1789–1791 гг. начальник конно-полицейской стражи Лотарингии и Барруа; затем полковник 9-й дивизии национальной жандармерии, генерал-майор (1792); в 1793 г. вышел в отставку. Туль — старинный город на востоке Франции, в Лотарингии, в департаменте Мёрт-и-Мозель, в 22 км к западу от Нанси; в 338 — 1777 гг. центр епархии; сильная крепость, окончательно отошедшая к Французскому королевству в 1648 г. по условиям Вестфальского мира.

Понт-а-Муссон — город на востоке Франции, в департаменте Мёрт-и-Мозель, в 26 км к северу от Нанси, на пути к Мецу; старинная крепость герцогов Барских.

61 … встают лагерем в полутора льё от Люневиля, на высотах Фленваля. — Фленваль (Flainval, или Flinval; у Дюма ошибочно Fleirval) — небольшое селение в Лотарингии, в департаменте Мёрт-и-Мозель, в 6 км к северо-западу от Люневиля, на пути к нему из Нанси.

… г-н де Борепер, командир роты карабинеров… — Борепер, Никола Жозеф (1740–1792) — французский офицер, выслужившийся из рядовых, сын бакалейщика, кавалер ордена Святого Людовика (1789), с 1788 г. капитан второго полка карабинеров Месье; с 1791 г. подполковник батальона волонтеров департамента Мен-и-Луара, с июня 1792 г. командующий гарнизоном Вердена, пустивший себе пулю в лоб 2 сентября того же года, после того как по решению городских властей эта крепость была сдана прусской армии; национальный герой Республики, погребенный в Пантеоне.

62 … г-на де Мальсеня отводят вначале в казарму, а оттуда — в Консьержери. — Консьержери — здесь: тюрьма при Дворце правосудия в Нанси (была снесена в 1870 г.).

… у него есть два сына — граф и виконт де Буйе… — Буйе, Луи Жозеф Амур, граф де (1769–1850) — французский военачальник, генерал-лейтенант (1814); старший сын и адъютант маркиза де Буйе; в 1790 г. майор гусарского полка; с 1791 г. эмигрант, сражавшийся в рядах армии Конде; в 1803 г. вернулся во Францию и в 1806 г. поступил на военную службу; в 1810 г. стал бригадным генералом и графом Империи; в декабре 1814 г. получил чин генерал-лейтенанта и в следующем году вышел в отставку.

Буйе, Франсуа, шевалье де (1770–1837) — младший сын маркиза де Буйе, капитан гусарского полка Эстерхази.

63 … имя этого офицера входит в историю: его зовут Дезиль. — Дезиль, Андре (1767–1790) — молодой французский офицер, уроженец Сен-Мало, лейтенант полка Короля; 31 августа 1790 г., во время подавления мятежа в Нанси, пытался остановить кровопролитие: прикрывая своим телом запальное отверстие пушки, он получил несколько тяжелых пулевых ранений и полтора месяца спустя, 17 октября, умер от сепсиса.

64 … Пятьдесят других приговорили к каторге. Их отправили в Брест… — Брест — портовый город на крайнем западе Франции, в Бретани, на побережье Атлантического океана, в департаменте Финистер.

В 1749–1858 гг. в Бресте действовала одна из крупнейших во Франции каторжных тюрем, через которую за эти годы прошло более 60 000 заключенных. Ее основное здание, способное вместить до 3700 каторжников, было построено в 1750–1751 гг. и снесено спустя двести лет (оно находилось вблизи порта, на месте нынешнего бульвара Жан-Мулен).

… Это так не похоже на слова Августа, который при получении известия о пролитой крови бился головой о стену и повторял: "Вар, верни мне мои легионы!"" — Август — Гай Октавий (63 до н. э. — 14 н. э.), внучатый племянник и приемный сын Юлия Цезаря, принявший в 44 г. до н. э. по акту усыновления имя Гай Юлий Цезарь Октавиан, единолично правивший Римом с 31 г. до н. э. и именовавшийся с 27 г. до н. э. императором Цезарем Августом; эпоха его правления — "век Августа" — считалась "золотым веком", временем умиротворения и отдохновения страны после кровопролитных гражданских войн, периодом расцвета искусств.

Публий Квинтилий Вар (ок. 53 до н. э. — 9 н. э.) — римский консул 13 г. до н. э., полководец Августа и его близкий друг, наместник римской провинции Германия; потерпел вместе с тремя своими легионами и всеми вспомогательными войсками сокрушительное поражение от германцев в 9 г. н. э. в сражении в Тевтобургском лесу и там же погиб. Согласно сообщению римского историка Гая Светония Транквилла (ок. 70—ок. 140), император, узнав о гибели римского войска, "несколько месяцев подряд не стриг волос и бороды и не раз бился головою о косяк, восклицая: "Квинтилий Вар, верни мне легионы!"" ("Божественный Август", 23).

65 … Все шло хорошо вплоть до городка Арси-сюр-Об… — Арси-сюр-Об — небольшой город на северо-востоке Франции, в Шампани, в департаменте Об, на реке Об, в 140 км к юго-востоку от Парижа.

66 … что не помешало задержать его снова в Везуле. — Везуль — город на востоке Франции, в области Франш-Конте, административный центр департамента Верхняя Сона; расположен в 180 км к юго-востоку от Арси, на пути в Базель.

VI

67 … Людовик XVI пишет письмо королю Испании… — На испанском троне в это время находился Карл IV Бурбон (1748–1819), второй сын Карла III (1716–1788; король Испании с 1759 г.) и его жены с 1738 г. Марии Амалии Саксонской (1724–1760), правивший с 1788 по 1808 гг.

… он останавливается на плане бегства, который снова предлагает ему епископ Памье, добившийся от короля разрешения наделить г-на де Бретёя полномочиями вести переговоры с иностранными державами. — Епископ Памье — Жозеф Матьё д’Агу (1747–1824), французский прелат и писатель, в 1787–1790 гг. епископ Памье (город на юго-западе Франции, в департаменте Арьеж); убежденный роялист; с сентября 1790 г. готовил вместе с маркизом де Буйе побег короля, закончившийся провалом в июне 1791 г.; затем эмигрант, вернувшийся во Францию лишь в 1801 г.

Бретёй, Луи Огюст Ле Тоннелье, барон де (1730–1807) — французский дипломат и государственный деятель, посол в Санкт-Петербурге (1760–1763) и Вене (1774–1783), министр королевского двора (1783–1788), первый министр Франции (11–14 июля 1789 г.); затем эмигрант, вернувшийся во Францию спустя тринадцать лет.

… король советовался с епископом Клермонским… — Епископ Клермонский — Франсуа де Бональ (1734–1800), французский прелат и политический деятель, епископ Клермонский в 1776–1791 гг.; депутат Генеральных штатов, избранный от духовенства Клермон-Феррана; проявив твердость, отказался присягнуть гражданскому устройству духовенства и умер в эмиграции, в Мюнхене.

… он послал кого-то в Рим, чтобы задать тот же вопрос папе. — Святой престол занимал в это время Пий VI (в миру Джованни Анджело, граф Браски; 1717–1799), римский папа в 1775–1799 гг., осудивший Французскую революцию.

… Папа чрезвычайно опасался, как бы Франция не присоединила к себе его Авиньонское графство… — Авиньонское графство — подразумевается Венессенское графство, историческая область в соврем, департаменте Воклюз во Франции, прилегающая к Авиньону; в 1274–1791 гг. была владением римских пап, а в сентябре 1791 г., на основании волеизъявления местных жителей, аннексирована Францией.

68 … из Стокгольма вновь приехал шведский придворный, звавшийся графом фон Ферзеном. — Ферзен, Ханс Аксель фон (1755–1810) — шведский дипломат и военачальник, риксмаршал (1801); в молодости многие годы жил в Париже, служил во французской армии, входил в интимный кружок Марии Антуанетты и слыл ее любовником; в 1780–1783 гг. участвовал в войне американских штатов за независимость; во время Революции принимал деятельное участие в интригах королевы и в июне 1791 г. готовил побег королевской семьи, закончившийся провалом; 20 июня 1810 г. был растерзан в Стокгольме толпой, обвинявшей его в отравлении кронпринца Кристиана Августа Аугустенбургского (1768–1810).

… Испанию и Англию разделяла распря, но перед лицом событий, которые уготовила им Франция, они забыли о причинах своей вражды и 28 октября 1790 года заключили между собой договор. — Имеется в виду соглашение, заключенное 28 октября 1790 г. в королевском дворце Эскориал (расположен в 45 км к северо-западу от Мадрида) и решившее все спорные вопросы между двумя этими странами в пользу Англии.

…Из какого же набора букв составлено это слово, что оно кажется огненным народу, что оно становится лабарумом наций и что они видят на нем, подобно Константину, девиз "Знамением сим победишь!"? — Лабарум — знамя императора Константина I Великого (ок. 285–337; правил с 306 г.), которое несло на себе монограмму Христа (хризму) и девиз "In hoc signo vinces!" (лат.) — "Знамением сим победишь!"

Во время борьбы за императорскую корону со своими соперниками (306–312) Константин не был еще христианином, но покровительствовал новой вере и пользовался поддержкой христиан. По преданию, накануне решающей битвы, которая происходила 28 'октября 312 г. под Римом, у Мульвиева моста, Константин и его войско видели в небе крест из звезд и надпись "Знамением сим победишь". Той же ночью Константину явился Господь и повелел ему сделать знамя с крестом и крестом же украсить шлемы солдат. Лабарум представлял собой шест, на верхнем конце которого в кругу находился шестиконечный крест. Ниже креста была поперечная планка со штандартом — на нем был начертан указанный девиз. После своей победы Константин уверовал в Христа и в 313 г. издал т. н. Миланский эдикт о веротерпимости, уравнивавший в правах христианство с другими культами.

69 … изгоняется только постом: "Non ejicitur nisi per jejunium". — Это укороченный евангельский стих из латинского перевода Евангелия. В полном виде: "Нос autem genus non ejicitur nisi per orationem et jejunium" ("Сей же род изгоняется только молитвою и постом"; Матфей, 17: 21).

… Поименную перекличку начали с епископа Аженского. — Имеется в виду Жан Луи д’Юссон де Боннак (1734–1821), французский прелат и политический деятель, епископ Аженский в 1768–1791 гг., депутат Генеральных штатов, избранный от духовенства сенешальства Ажене; первый из французских епископов, отказавшийся принести присягу гражданскому устройству духовенства; с 1792 г. эмигрант.

… Потом поднимается аббат Фурне. — Аббат Фурне (Fournetz, а не Fournds, как у Мишле, а вслед за ним и у Дюма) — Матьё Фурне (1725–1811), с 1763 г. кюре селения Пюимиклан, депутат Генеральных штатов, избранный от сенешальства Ажене; после отказа присягнуть гражданскому устройству духовенства восемь лет провел в эмиграции, в Испании.

…я с гордостью последую за своим епископом, как святой Лаврентий последовал за своим пастырем. — Святой Лаврентий (ок. 225–258) — христианский мученик, римский архидиакон, претерпевший мученичество в правление императора Валериана (ок. 193–260; правил с 253 г.): его сожгли на раскаленной железной решетке; ученик архидиакона Сикста (?—258), епископа Римского с 257 г., обезглавленного за три дня до его казни.

70 … Ну, а я, — восклицает семидесятилетний епископ Пуатье, — не обесчещу свою старость клятвой, которая претит моей совести… — Имеется в виду Марсьяль Луи де Бопуаль де Сент-Олер (1719–1798) — французский прелат и политический деятель, епископ Пуатье в 1759–1791 гг., депутат Генеральных штатов, избранный от духовенства сенешальства Пуату; вскоре после достопамятного заседания Национального собрания 4 января 1791 г., на котором прозвучал его гордый отказ принести присягу гражданскому устройству духовенства, эмигрировал в Германию и умер во Фрайбурге.

… скажет позднее, во времена Империи, архиепископ Нарбоннский… — Архиепископ Нарбоннский — здесь: Артур Ричард Диллон (1721–1806), французский прелат, по происхождению ирландец; епископ Эврё в 1753–1758 гг., архиепископ Тулузский в 1758–1762 гг., архиепископ Нарбоннский в 1763–1791 гг., затем эмигрант; умер в Лондоне.

Его слова, процитированные здесь Дюма, приведены в мемуарах Лафайета (v. Ill, р. 58).

… возможно, самым прекрасным был ответ Леперди, республиканского мэра Ренна. — Леперди, Жан (1752–1823) — мастер-закройщик, убежденный революционер, мэр города Ренна с февраля 1794 г. по октябрь 1795 г.

Ренн — город на западе Франции, в Бретани, являющийся ныне административным центром департамента Иль-и-Вилен.

71 … Одним из первых последствий указов Национального собрания в отношении конституционной присяги стало бегство принцесс, теток короля. — Речь идет о двух оставшихся к этому времени в живых дочерях Людовика XV: Марии Аделаиде (1732–1800) и Виктории Луизе (1733–1799). В феврале 1791 г. они пытались бежать из революционного Парижа, но были задержаны; после выступления в их защиту Мирабо им было разрешено уехать в Италию; принцессы приехали в Турин, столицу Пьемонта, один из центров французской контрреволюционной эмиграции, а оттуда перебрались в Рим; в феврале 1797 г., накануне вступления в город французской армии, они вместе с большой группой эмигрантов и беженцев уехали в Неаполь, где в их распоряжение был предоставлен дворец Казерта, оттуда были вынуждены бежать на Корфу (1799) и в конце концов обосновались в Триесте, где и умерли одна за другой.

… несчастные женщины жили в своем замке Бельвю… — Бельвю — загородный дворец маркизы де Помпадур, построенный в 1748–1750 гг. вблизи Медона по планам архитектора Жана Кайто Лассюранса (1690–1755); проданный ею в 1757 г. Людовику XV и после смерти короля находившийся в пользовании его дочерей, он был разграблен во время Революции и в 1823 г. снесен.

72 … в замки Бельвю и Шуази несколько раз отправлялись многочисленные депутации рыночных торговок… — Шуази — дворец, находившийся в селении Шуази-ле-Руа (департамент Валь-де-Марн), в 10 км к юго-востоку от Парижа; изначально принадлежал Великой мадемуазель (1627–1693), кузине короля Людовика XIV; в 1716 г. стал собственностью вдовствующей принцессы де Конти, мадемуазель де Блуа (1666–1739), дочери Людовика XIV и мадемуазель де Лавальер; в 1739 г., вскоре после смерти принцессы, замок был продан ее наследником, Луи Сезаром де Ла Бом Ле Бланом (1708–1780), герцогом де Лавальером, Людовику XV и затем перестроен по планам королевского архитектора Жака Габриеля (1667–1742); в годы Революции был национализирован и на протяжении XIX в. обратился в руины.

… шевалье де Нарбонну, красивому молодому человеку, выросшему на коленях у принцессы Аделаиды, было приказано перевезти кареты из Медона в Сен-Клу. — Нарбонн-Лара, Луи Мари Жан, граф де (1755–1813) — французский военный деятель и дипломат, принадлежавший к знатному пармскому роду; его мать, Франсуаза де Шалю (1734–1821), с 1749 г. супруга герцога Жана Франсуа де Нарбонн-Лара (1718–1806), придворная дама принцессы Аделайды, была любовницей Людовика XV; он воспитывался при дворе вместе с детьми Людовика XV и был очень на него похож (поэтому его считали незаконным сыном короля); примкнул к Революции в ее начале; сопровождал дочерей Людовика XV в эмиграцию, затем был военным министром (с 7 декабря 1791 г. по 9 марта 1792 г.); после падения монархии эмигрировал; вернулся вслед за установлением власти Наполеона и служил ему, получив чин дивизионного генерала (1809); участвовал в кампании 1812 г. Мёдон — селение у юго-западной границы Парижа, ныне пригород французской столицы, относящийся к департаменту О-де-Сен.

В Медоне находился прекрасный замок, сменивший много владельцев (среди них были Гизы, министр Лувуа и Великий дофин), которые неоднократно перестраивали его, расширяли и украшали; после смерти Великого дофина в 1711 г. замок забросили, он постепенно ветшал и в 1871 г., во время Франко-прусской войны, был окончательно уничтожен пожаром (в 1880–1885 гг. на его месте была построена Мёдонская астрономическая обсерватория).

Сен-Клу — см. примеч. к с. 40.

73 … В местечке Пуэнт-дю-Жур он столкнулся с ордой этих людей… — Пуэнт-дю-Жур — хутор, находившийся на пути из Парижа в Севр, на правом берегу Сены, в ее излучине, к северо-востоку от Севрского моста, близ селения Бийанкур.

… авангард толпы, состоявшей из жителей предместий, уже колотил в ворота, обращенные в сторону Севра. — Севр — селение (ныне город в департаменте О-де-Сен) в 10 км к юго-западу от центра Парижа, известное своей фарфоровой мануфактурой.

74 … за ними, как уверяли, должны были последовать граф и графиня Прованские. — Графиня Прованская — Мария Жозефина Луиза Савойская (1753–1810), дочь будущего сардинского короля Виктора III Амедея (1726–1796; правил с 1773 г.) и его супруги с 1750 г. Марии Антонии Фернанды Бурбонской (1729–1785); с 16 апреля 1771 г. супруга графа Прованского; их брак остался бездетным.

… граф Прованский, преданный своей клятве, уехал одновременно с королем — граф Прованский в Брюссель, а король в Монмеди… — Монмеди — старинный городок на северо-востоке Франции, в Арденнах, в департаменте Мёза, в 230 км к северо-востоку от Парижа, на границе с Бельгией; в средние века столица графства Шини. Согласно плану бегства королевской семьи, предпринятого в июне 1791 г., король должен был в итоге добраться до Монмеди, однако его задержали на пути туда, в Варение.

… "Хроника Парижа", газета, писавшая под влиянием конституционной партии… — "Хроника Парижа" ("La Chronique de Paris") — ежедневная парижская газета, выходившая с 24 августа 1789 г. по 25 августа 1793 г. и имевшая умеренное направление; ее основателями были естествоиспытатель и археолог Обен Луи Миллен де Гранмезон (1759–1818) и аббат Жан Жозеф Ноэль (1756–1841), а редактором (с 17 ноября 1791 г.) выдающийся ученый, математик, экономист, социолог и философ Мари Жан Антуан Никола де Карита, маркиз де Кондорсе (1743–1794).

75 … Желание девицы огнем напоминает ад… — "Желание девицы огнем напоминает ад, // Желание монашки опасней во сто крат" — строки из комической поэмы "Вер-Вер" ("Ver-Vert"; 1734) французского поэта Жана Батиста Грессе (1709–1777), повествующей о благочестивом попугае, воспитанном в женском монастыре и осведомленном о его нравах.

76 … Собрание получило от мэрии Море следующий протокол… — Море (Море-сюр-Луэн) — городок в 65 км к юго-востоку от Парижа, в департаменте Сена-и-Марна.

… явились вооруженные егеря Лотарингского полка… — Лотарингский полк конных егерей — кавалерийский полк французской армии, сформированный в 1779 г., переименованный в марте 1791 г. в 9-й егерский полк и распущенный в 1815 г.

… С нападками на него выступил Рёбелль, выразивший удивление, что министр иностранных дел посмел скрепить своей подписью паспорт… — Рёбелль, Жан Франсуа (1747–1807) — французский политический деятель, адвокат, депутат Генеральных штатов от третьего сословия Кольмара, затем депутат Конвента (1792), член Комитета общественного совета (1795) и Директории (1795–1799); после 18 брюмера отошел от политической деятельности.

78 … принцессы в конце концов были арестованы в городке Арне-ле-Дюк. — Арне-ле-Дюк — маленький городок на востоке Франции, в области Франш-Конте, в департаменте Кот-д'Ор, важный узловой центр, в котором сходятся несколько дорог; находится в 250 км к юго-востоку от Парижа.

… Неизвестно, сколько времени длились бы эти споры, если бы генерал Мену не пресек их оружием столь же острым, как меч Александра Македонского, — оружием насмешки. — Мену, Жак Франсуа (1750–1810) — французский военачальник и политический деятель; депутат Генеральных штатов, избранный от дворянства бальяжа Турени; бригадный генерал (1792), дивизионный генерал (1793); граф Империи (1808); участник Египетской экспедиции, которую он начал в качестве командира дивизии; женившись на богатой египтянке, перешел в мусульманскую веру и взял себе имя Абдаллах; после убийства генерала Клебера (14 июня 1800 г.), соперником которого он был, принял на себя командование армией; потерпел несколько поражений от англичан и, оказавшись окруженным в Александрии, был вынужден капитулировать; вскоре после возвращения во Францию стал губернатором Пьемонта, затем был губернатором Тосканы (1808) и Венеции (1809). Александр Македонский (356–323 до н. э.) — царь Македонии с 336 г. до н. э., сын Филиппа II (382–336 до н. э.; правил с 359 г. до н. э.) и его жены, эпирской царевны Олимпиады (ок. 375–316 до н. э.); покоритель Греции, Малой Азии, Палестины, Египта, части Индии и других стран; создатель обширной империи, распавшейся после его смерти.

Здесь намек на т. н. гордиев узел — согласно древнегреческому мифу, запутанный узел, которым фригийский царь Гордий привязал ярмо к дышлу повозки; предсказание оракула гласило, что тот, кто развяжет этот узел, получит власть над миром; по преданию, в 334 г. до н. э. Александр Македонский в ответ на предложение распутать узел разрубил его мечом.

VII

79 … Таким местом был выбран Венсен. — Венсен — королевская резиденция в Венсенском лесу, в 8 км к востоку от центра Парижа, ведущая свое начало от построенного там королем Людовиком VII (1120–1180; правил с 1137 г.) охотничьего домика, вокруг которого затем сложилось обширное поместье; в 1337–1410 гг. там был построен дошедший до нашего времени мощный замок с 52-метровым донжоном, на протяжении нескольких веков служивший резиденцией королевской семьи, а затем государственной тюрьмой.

80 … это был кавалер ордена Святого Людовика и звали его г-н де Кур Ла Томбель. — Никаких сведений об этом персонаже (m. de Court la Tombelle), упоминаемом во многих источниках, найти не удалось. Возможно, имеется в виду Антуан Никола Фуан, сеньор де Ла Томбель (?—1822), офицер придверных стражников, кавалер ордена Святого Людовика.

Орден Святого Людовика был учрежден Людовиком XIV в 1693 г. для награждения офицеров за боевые заслуги и назван в честь короля Людовика Святого. В отличие от других французских орденов орден Святого Людовика не имел сословных ограничений для награждения.

81 … возвратившись в предместье Сент-Антуан, пытаются взбунтовать его… — Предместье Сент-Антуан — рабочий район старого Парижа, располагавшийся у его восточных окраин и известный своими революционными традициями.

… колонна дошла до Ратуши, а затем до Консьержери, куда и поместили арестованных. — Консьержери — здесь: часть комплекса зданий Дворца правосудия в Париже; бывший замок-резиденция консьержа, главного исполнительного чиновника Парижского парламента; с 1370 г. тюрьма, ныне музей.

… эти люди вошли туда через дверь, которую открыл им г-н де Вилькье, первый дворянин королевских покоев. — Господин де Вилькье — Луи Александр Селест д’Омон (1736–1814), первый герцог де Вилькье (с 1774 г.), седьмой герцог д’Омон (с 1799 г.), французский военачальник и государственный деятель, генерал-лейтенант (1814); с 13 апреля 1782 г. первый дворянин королевских покоев; губернатор Булонне в 1782–1790 гг.; депутат Генеральных штатов, избранный от дворянства сенешальства Булонне и сложивший с себя депутатские полномочия в декабре 1789 г.; с 1791 г. эмигрант.

…г-н де Гувьон, адъютант генерала, уже принял меры предосторожности… — Гувьон, Жан Батист де (1747–1792) — французский военачальник и политический деятель; участник Американской войны за независимость, полковник (1787), с августа 1789 г. начальник штаба национальной гвардии; генерал-майор (1791), депутат Законодательного собрания (1791); погиб 11 июня 1792 г. в бою у деревни Ла-Гризоэль вблизи бельгийской границы.

82 … Среди заговорщиков Лафайет узнал г-на д'Агу, г-на д'Эпремениля, г-на де Совиньи, г-на де Фонбеля, г-на де Ла Бурдонне, г-на де Лиллера, г-на де Фанже и г-на де Данвиля… — Никаких точных сведений об этих заговорщиках (dAgoust, d’Espremesnil, Sauvigny, Fontbelle, La Bourdonnaye, Lillers, Fanget и Danville), упоминаемых во многих источниках, найти не удалось. Заметим, что имена трех из них Дюма приводит с опечатками: Fauget вместо Fanget, Fonteille вместо Fontbelle, Douville вместо Danville.

83 … Прюдом в своей книге о Революции приводит рисунок этого оружия… — Два эстампа с изображением оружия "рыцарей кинжала" хорошо известны — они входят в знаменитую коллекцию барона Карла де Винка (1859–1931), бельгийского дипломата, и имеют в ней порядковые номера 3879 и 3880.

Дюма, скорее всего, имеет здесь в виду "Всеобщую и беспристрастную историю ошибок, промахов и преступлений, совершенных во время Французской революции" Прюдома, упоминавшуюся выше (см. примеч. к с. 26).

84 … Народное собрание Афин… не пожелало знакомиться с замыслом, о котором Аристид сказал: "Он полезен, но несправедлив". — Аристид (ок. 540 — ок. 467 до н. э.) — афинский политический деятель и полководец времен греко-персидских войн (ок. 500–449 до н. э.), прославленный своей справедливостью. Однажды, когда его политический противник Фемистокл (ок. 524–459 до н. э.) предложил народному собранию сжечь весь союзный флот греков, чтобы Афины остались единственным полисом Эллады, обладающим военно-морским флотом, Аристид, изучив этот план, заявил собранию, "что нет ничего полезнее, но в тоже время бесчестнее того, что задумал Фемистокл" (Плутарх, "Фемистокл", 20).

85 … слова "Я произнес свой смертный приговор, они убьют меня", с которыми он обратился к своей сестре… — У графа де Мирабо было две сестры: Каролина Елизавета Шарлотта де Рикети де Мирабо (1747–1820), с 1763 г. жена Шарля Луи Жана Гаспара де Ластери (1740–1815), маркиза дю Сайяна, родившая от него шесть дочерей и одного сына; и Мария Луиза Элизабет де Рикети де Мирабо (1752–1807), с 1769 г. жена Жана Поля де Клапье (1750–1813), маркиза де Кабри. Здесь, скорее всего, имеется в виду старшая из сестер.

… его всегда сопровождал племянник… — Здесь, вероятно, имеется в виду Жан Шарль де Ластери дю Сайян (1768–1833).

… Подобно Энею, он хотел спасти своих богов… — Эней — в "Илиаде" Гомера и античной мифологии сын богини любви и красоты Венеры (гр. Афродиты), герой из царского рода дарданов, один из главных участников Троянской войны, союзник троянцев; по преданию, стал предком Ромула и Рема, основателей Рима, и аристократического римского рода Юлиев; главный герой эпической поэмы Вергилия "Энеида", посвященной его подвигам и странствиям после падения Трои. Согласно Вергилию, Эней вынес из пылающей Трои своего немощного отца Анхиза, поручив ему держать в руках троянские святыни и пенаты (II, 717).

86 … Хорошо ли я сыграл свою роль в комедии жизни? — Эти слова умирающего Августа приводит в своей книге "Жизнеописание двенадцати цезарей" ("Божественный Август", 99) Светоний.

VIII

87 … его мышцы, по словам Кабаниса, по-прежнему были мышцами Геркулеса… — Кабанис — см. примеч. к с. 32.

… писал он Софи, находясь в Венсене. — Софи — Мария Тереза Софи Ришар де Рюффе (1754–1789), дочь Жиля Жермена Ришара де Рюффе (1706–1794), президента счетной палаты Бургундии, и его жены с 1739 г. Анны Клод де Ла Форе де Монфор (1721–1803), выданная в 1771 г., в возрасте семнадцати лет, замуж за шестидесятишестилетнего вдовца Шарля Франсуа де Моннье (1705–1783), второго маркиза де Моннье, президента счетной палаты Доля; в 1775 г. стала любовницей графа де Мирабо, находившегося в то время в заключении в замке Жу, и бежала с ним в Швейцарию, а затем в Голландию, где они прожили вместе девять месяцев, однако в мае 1777 г. были арестованы полицией и препровождены во Францию; в Париже ее, беременную, поместили в исправительный дом, где она родила дочь, а затем перевезли в монастырь, находившийся в городе Жьене (Мирабо в это время находился в заключении в Венсене); после смерти мужа (1783) обрела свободу, но осталась жить в Жьене и покончила там с собой в возрасте тридцати пяти лет.

… Это Смерть обнимает Весну, — сказал он однажды, обнимая третью дочь г-жи дю Сайян. — Имеется в виду Мария Женевьева Жанна де Ластери дю Сайян (1770 —?), племянница графа де Мирабо, в юности отличавшаяся необычайной красотой; с 1798 г. супруга графа Шарля Филибера де Ластери дю Сайяна (1759–1849), своего дальнего родственника.

… Двадцать седьмого марта, когда он находился в своем сельском доме недалеко от Аржантёя, его схватили колики… — Аржантёй — северо-западное предместье Парижа, находящееся в 12 км от центра города, на правом берегу Сены, и относящееся к департаменту Валь-д’Уаз.

От располагавшегося вблизи Аржантёя поместья, с февраля 1791 г. принадлежавшего Мирабо и носившего название Маре, до наших дней дошла лишь часовня, где он завещал себя похоронить.

88 … Выйдя из зала заседаний Национального собрания, он встретил на террасе Фельянов молодого врача по имени Лашез, друга Кабаниса. — Терраса Фельянов — северная часть сада Тюильри, примыкающая к нынешней улице Риволи, которая была проложена в 1802–1855 гг.; название получила по имени находившегося рядом монастыря фельянов, основанного в 1587 г., закрытого в 1790 г. и полностью разрушенного в 1804 г., во время прокладки улиц Риволи и Кастильоне.

Лашез — Франсуа Пьер Фе-Лашез (1756—?), французский врач и политический деятель, депутат Законодательного собрания (1791).

… его друг, граф де Ла Марк, тот, что служил посредником между ним и королевской властью, имел весьма большие интересы в Анзенских угольных шахтах. — Граф де Ла Марк — Август Мария Раймунд (Огюст Мари Раймон), князь цу Аренберг (1753–1833), французский военачальник и политический деятель, генерал-майор французской армии; знатный немецкий дворянин, внук Людвига Энгельберта, графа де Ла Марка (1701–1773), получивший в 1773 г. в наследство от деда немецкий наемный полк Ла Марка, который находился на французской службе, и титул графа де Ла Марка, под которым он и стал известен в истории; участник войны за независимость северо-американских колоний Англии; депутат Генеральных штатов, избранный от дворянства бальяжа Ле-Кенуа; доверенное лицо и близкий друг Мирабо, посредник в его переговорах с королевским двором; после смерти Мирабо эмигрировал и поступил на австрийскую службу, получив чин генерал-лейтенанта. В 1851 г. в Бельгии была издана его переписка с Мирабо.

Анзен — городок на севере Франции, в Пикардии, в департаменте Нор, вблизи Валансьена; с сер. XVHI в. крупный центр добычи угля, которым владела частная Анзенская угольная компания, созданная в 1757 г. и просуществовавшая до 1946 г.

… Ванна, которую Мирабо принял, приехав в свой особняк на улице Шоссе-д'Антен, незадолго до этого купленный им у Тальмд, принесла некоторое облегчение его изношенному организму… — Аристократическая улица Шоссе-д'Антен, расположенная в правобережной части Парижа, к северу от Бульваров, бывшая насыпная дорога в селение Поршерон, в 1712 г. получила это название, поскольку на ней находился особняк Луи Антуана де Пардайяна де Гондрена (1665–1736), герцога д’Антена; в 1791–1793 гг. называлась улицей Мирабо-Патриота, в 1793–1816 гг. — улицей Монблан по имени присоединенного к Франции нового департамента, а в 1816 г. ей было возвращено первоначальное название.

Мирабо, умерший 2 апреля 1791 г., арендовал квартиру в особняке, который находился на месте домовладения № 42 по этой улице и был снесен в 1826 г., у его владелицы, оперной танцовщицы Жюли Карро (1756–1815), купившей его в 1776 г. и ставшей 19 апреля 1791 г. женой актера Тальма́.

Тальма́, Франсуа Жозеф (1763–1826) — знаменитый французский драматический актер, реформатор театрального костюма и грима; во время Революции активно участвовал в общественной жизни, содействовал продвижению на сцену нового репертуара. Отметим, что в 1849 г. Дюма отредактировал и подготовил к изданию четыре тома "Мемуаров Тальма".

89 … он попросил г-на Фрошо приподнять ему голову. — Фрошо, Никола Терез Бенуа (1761–1828) — французский юрист и государственный деятель, депутат Генеральных штатов, избранный от третьего сословия бальяжа Шатийона-на-Сене; участвовал в составлении Конституции 1791 года; друг и душеприказчик Мирабо; при Республике и Империи занимал различные судебные и административные должности; первый префект департамента Сены (1800–1812); в 1808 г. был пожалован графским титулом.

90 … подобно Карлу Великому, который проливал слезы, предвидя нашествие норманнов, Мирабо стонал, угадывая намерения Англии. — Карл Великий (742–814) — король франков с 768 г., император Запада с 800 г.; сын Пипина III Короткого (ок. 714–768; король франков с 751 г.) и его жены Бертрады Ланской (ок. 720–783), давший свое имя королевской и императорской династии Каролингов; в результате многочисленных завоевательных походов расширил пределы своего королевства и создал огромную державу, в состав которой входили различные племена и народности; стремился к централизации власти в своей империи и способствовал феодализации франкского общества.

Бенедиктинский монах Ноткер Заика (ок. 840–912), библиотекарь монастыря Санкт-Галлен, историк и агиограф, автор "Деяний Карла Великого" (лат. "Gesta Caroli Magni"; ок. 883 г.), так рассказывает в этом сочинении об опасениях Карла Великого, предчувствовавшего нашествие норманнов на его земли: "Но благочестивый Карл, муж праведный и богобоязненный, встал из-за стола и подошел к окну, которое выходило на восток. Тут он плакал долгое время, и так как никто не дерзал заговорить с ним, сам обратился к своим воинственным соратникам и сказал им, желая объяснить свое поведение и слезы: "Знаете ли, о мои возлюбленные, о чем я плакал? Не о том, что я боюсь, будто эти глупцы, эти ничтожные людишки, могут быть мне опасны; но меня огорчает, что при моей жизни они осмелились коснуться этих берегов; и горюю я потому, что предвижу, сколько бедствий они причинят моим преемникам и их подданным…""

… Питт… это министр, занятый лишь приготовлениями… — Питт, Уильям Младший (1759–1806) — английский государственный деятель, премьер-министр в 1783–1801 и 1804–1806 гг.; главный организатор антифранцузских коалиций европейских государств.

…Ну как ты себя сегодня чувствуешь, бедняга Тейш? — В разных источниках приводится разное написание имени этого камердинера Мирабо: Teisch (так у Кабаниса), Theis, Teutsch, Teutch и Tesch.

Заметим, что все приведенные в этой главе подробности о последних днях Мирабо заимствованы Дюма из восьмого тома многотомного издания "Биографические, литературные и политические воспоминания о Мирабо, написанные им самим, его отцом, его дядей и его приемным сыном" ("Mémoires biographiques, littéraires et politiques de Mirabeau, écrits par lui-même, par son père, son oncle et son fils adoptif"; 1834–1835); составитель этого издания — Габриель Жан Мари Никола Люка де Монтиньи (1783–1853), приемный сын и биограф Мирабо, который был любовником его матери Эдмеи Аделаиды Беньер (ок. 1750–1796), жены скульптора Жана Никола Люка де Монтиньи (1757–1810), и, вероятно, физическим отцом молодого человека.

91 … Вопрошал ли он вечность, подобно Гамлету? — Имеются в виду слова "То die, to sleep" (англ. "Умереть, уснуть"), которые произносит в своем знаменитом монологе "Быть или не быть" заглавный персонаж трагедии Шекспира "Гамлет, принц Датский" (III, 1).

92 … в эту самую минуту в комнату вошел г-н Пти, которого пригласили в качестве его помощника… — Имеется в виду Антуан Пти (1722–1794) — известный французский врач, профессор анатомии и хирургии.

… в нем значился диакодовый сироп, разведенный в дистиллированной воде… — Диакодовый (или маковый) сироп, приготовляемый из головок мака, лакричного корня, алтея и сахара, издавна применялся как снотворное и успокоительное средство при нервных припадках.

… Так похороны Ахилла уже начались?! — Ахилл (Ахиллес) — в древнегреческой мифологии и в "Илиаде" храбрейший из греческих героев, осаждавших Трою; убитый в схватке, он был с большой пышностью похоронен своими товарищами, которые воздвигли ему мавзолей.

… Что ж, Ахилл мертв, значит, Троя не будет взята. — Согласно предсказанию Калханта, жреца и предсказателя в греческом войске, без участия Ахилла поход на Трою был обречен на неудачу.

93 … К Мирабо вполне можно было отнести прекрасные слова Лукана: "Seque probat monens". — Марк Анней Лукан (39–65) — древнеримский поэт, племянник Сенеки, автор эпической поэмы "Фарсалия, или О гражданской войне ("Bellum civile sive Pharsalia"), посвященной борьбе между Гаем Юлием Цезарем и Гнеем Помпеем в 49–47 гг. до н. э., кульминационным событием которой стала битва при Фарсале (город в Центральной Греции, в Фессалии) 9 августа 48 г. до н. э.; принужденный к самоубийству за участие в заговоре против императора Нерона, вскрыл себе вены. Слова "Seque probat moriens" (лат. "Смертью себя испытал"; "Фарсалия", VIII, 621) Лукан использует, повествуя о гибели Помпея.

… Морне. Улица Нёв-Сент-Эсташ, № 52. — Кабанис, рассказывая в своем "Дневнике болезни и смерти Мирабо" об этом письме, говорит, что подпись там была неразборчива: то ли Морне, то ли Марне.

Улица Нёв-Сент-Эсташ, проложенная в 1633 г. в правобережной части Парижа, ныне входит в состав улицы Абукир, созданной в 1865 г. в результате соединения трех улиц (это та ее часть, которая заключена между улицами Монмартр и Пти-Карро).

… Одни предлагали сделать местом его погребения церковь святой Женевьевы. — Здание парижской церкви во имя святой Женевьевы, покровительницы Парижа, построенное в 1764–1790 гг. по планам французского архитектора Жака Жермена Суффло (1713–1780) на месте старинного храма XII в., в 1791 г. было превращено в Пантеон — место погребения великих деятелей эпохи свободы Франции; в дальнейшем оно несколько раз становилось то католической церковью, то мавзолеем и в настоящее время продолжает оставаться местом захоронения выдающихся французов (30 ноября 2002 г. туда были перенесены останки Александра Дюма).

… В 1781 году между отцом и дядей Мирабо состоялся спор… — Отец графа де Мирабо — Виктор Рикети де Мирабо (1715–1789), маркиз де Мирабо, французский философ и экономист, носивший прозвище "Друг людей".

Дядя графа де Мирабо — Жан Антуан Жозеф Шарль де Рикети де Мирабо (1717–1794), младший брат маркиза де Мирабо, мальтийский рыцарь, бальи, губернатор Гваделупы в 1753–1757 гг., командующий галерным флотом; его обширная корреспонденция с братом насчитывает несколько тысяч писем.

… Он бросил свою жену и похитил жену другого человека. — Жена графа де Мирабо — Мария Эмилия де Кове де Мариньян (1752–1800), единственная дочь Эмманюэля Анна де Кове (1731–1803), маркиза де Мариньяна, и его жены с 1751 г. Анны Габриель де Маливерни (1733–1814); с 1772 г. супруга графа де Мирабо, родившая ему сына, который умер в пятилетием возрасте, а в 1782 г. в судебном порядке добившаяся развода с мужем.

94 … Ривароль говорит: — Мирабо всего лишь чудовищный болтун! — Ривароль, Антуан (1753–1801) — французский писатель, журналист и публицист, отличавшийся едким и безжалостным остроумием; монархист, написавший ряд памфлетов против Революции; в 1792 г. эмигрировал; автор многочисленных острот и афоризмов, вошедших в речевой обиход французов.

… Мирабо — негодяй! — говорит д'Амбли. — Д'Амбли (dAmbly; у Дюма ошибочно Mably — Мабли) — Клод Жан Антуан д’Амбли (1711–1798), маркиз д’Амбли, французский военачальник и политический деятель; генерал-майор, комендант Реймса; депутат Генеральных штатов, избранный от дворянства бальяжа Реймса; умер в эмиграции, в Германии.

… Мирабо — сумасброд! — говорит Ла Пуль. — Ла Пуль, Жан Дени Луи (1737–1795) — французский адвокат и политический деятель; депутат Генеральных штатов от третьего сословия бальяжа Безансона; с марта 1790 г. секретарь Учредительного собрания.

… Мирабо — злодей! — говорит Гийерми. — Гийерми, Жан Франсуа Сезар (1761–1829) — французский судебный и политический деятель, монархист; депутат Генеральных штатов, избранный от третьего сословия сенешальства Кастельнодари; в 1791–1814 гг. эмигрант; после реставрации Бурбонов занимал важные государственные должности и в 1819 г. получил титул барона.

… Мирабо — убийца! — говорит аббат Мори. — Аббат Мори — см. примеч. к с. 15.

… Мирабо — конченый человек! — говорит Тарже. — Тарже — см. примеч. к с. 16.

… Мирабо — покойник! — говорит Дюпор. — Дюпор — см. примеч. к с. 27.

… Мирабо — это оратор, которого чаще освистывали, нежели встречали овациями! — говорит Лепелетье. — Лепелетье — см. примеч. к с. 43.

… У Мирабо душа изрыта оспой! — говорит Шансене. — Шансене, Луи Рене Кантен де Ришбур де (1759–1794) — французский журналист и литератор, сотрудничавший в газете "Деяния апостолов"; роялист, бывший королевский гвардеец; во время Революции обратил свой талант на осмеяние современных ему политиков; был казнен 23 июля 1794 г.

… Мирабо надо сослать на галеры! — говорит Ламбеск. — Имеется в виду принц де Ламбеск (см. примеч. к с. 6).

IX

95 … Обнародовав в Павии свою декларацию от 18 мая, император Леопольд сбрасывает маску… — 18 мая 1791 г. император Леопольд II обнародовал в Павии (город на севере Италии, в Ломбардии, в 1713–1796 и 1815–1859 гг. находившийся под властью Австрии) декларацию против Французской революции.

… указ, предписывающий принцу де Конде вернуться во Францию под страхом быть объявленным вне закона… — Принц де Конде — здесь: Луи V Жозеф де Бурбон-Конде (1736–1818), восьмой принц де Конде (с 1740 г.), сын Луи IV Анри де Бурбон-Конде (1692–1740), седьмого принца де Конде, и его второй жены (с 1728 г.) Каролины Гессен-Рейнфельс-Ротенбургской (1714–1741); с началом Революции покинул родину и в 1791 г. снарядил за свой счет эмигрантский корпус, сражавшийся с революционной Францией и в 1797–1800 гг. состоявший на русской службе; с 1800 г. жил в Англии и вернулся во Францию лишь в 1814 г.

96 … был принят указ, в соответствии с которым бренные останки Вольтера, тайно вывезенные из Парижа, где им было отказано в погребении, триумфально вернутся туда… — Вольтер (настоящее имя — Франсуа Мари Аруэ; 1694–1778) — французский писатель, поэт, драматург, философ; выдающийся деятель эпохи Просвещения; член Французской академии (1746).

Местом упокоения Вольтера в 1778–1791 гг. служило цистерцианское аббатство Сельер в городке Ромийи-на-Сене в Шампани; во время Революции аббатство было упразднено, его здания национализировали и продали, а останки Вольтера торжественно перенесли в Пантеон 11 июля 1791 г.

… Прибавьте к этому злосчастный портрет Карла I, провисевший три года в будуаре г-жи дю Барри и затем подаренный ею Людовику XVI… — Имеется в виду картина "Король Карл I на охоте" (масло по холсту, 266x207), которую ок. 1635 г. написал фламандский художник Антонис Ван Дейк; с 1738 г. она находилась во Франции и каким-то образом оказалась в собственности графини дю Барри, в 1775 г. продавшей ее Людовику XVI; ныне хранится в Лувре.

Карл I (1600–1649) — король Англии и Шотландии с 1625 г.; сын Якова I (1566–1625; король Шотландии с 1567 г. и Англии с 1603 г.) и его жены с 1589 г. Анны Датской (1574–1619); в период Английской революции проиграл войну с войсками парламента, был предан суду и 30 января 1649 г. казнен.

… этот великолепный портрет Карла I, этот изумительный холст Ван Дейка… — Ван Дейк, Антонис (1599–1641) — знаменитый фламандский живописец и график; автор замечательных, виртуозных по живописи портретов, отличающихся тонким психологизмом и благородной одухотворенностью; работал в Антверпене, Генуе и Лондоне.

97 … И потому король решил уехать с королевой, принцессой Елизаветой и двумя своими детьми. — Принцесса Елизавета — Елизавета Французская (1764–1794), младшая сестра Людовика XVI, казненная 10 мая 1794 г.

К моменту побега, то есть в июне 1791 г., у королевской четы оставалось в живых двое детей: Мария Тереза Шарлотта (1778–1851) и Луи Шарль (1785–1795).

… король… открыто обвинял г-на де Шуазёля, большого друга Марии Терезии, в том, что он отравил его отца, монсеньора дофина. — Господин де Шуазёль — здесь: Этьенн Франсуа Шуазёль (1719–1785), граф, затем (с 1758 г.) герцог де Стенвиль и пэр Франции; старший сын Франсуа Жозефа де Шуазёля (ок. 1695–1769), маркиза де Стенвиля, и его супруги с 1717 г. Франсуазы Луизы де Бассомпьер (ок. 1694–1758); французский государственный деятель, исполнявший в 1758–1770 гг. должность первого министра, хотя и не носивший этого звания официально; посол в Риме (1753–1757) и в Вене (1757–1758), государственный секретарь по иностранным делам (1758–1761 и 1766–1770), государственный секретарь по военным делам (1761–1770), государственный секретарь по делам военно-морского флота (1761–1766); в 1770 г. был отправлен в отставку.

Мария Терезия Австрийская (1717–1780) — дочь императора Карла VI Габсбурга (1685–1740; император с 1711 г.) и его жены с 1708 г. Елизаветы Кристины Брауншвейг-Вольфенбюттельской (1691–1750), в силу Прагматической санкции (1713) наследница императорского престола, утвердиться на котором ей удалось лишь ценой войны за Австрийское наследство, продолжавшейся восемь лет и завершившейся подписанием Ахенского мира (1748); эрцгерцогиня Австрии, королева Венгрии и Богемии, императрица Священной Римской империи; с 1736 г. супруга Франца I Стефана Лотарингского (1708–1765), герцога Лотарингского в 1729–1737 гг., великого герцога Тосканы с 1737 г., императора Священной Римской империи с 1745 г.; мать шестнадцати детей.

Монсеньор дофин — здесь: Луи Фердинанд (1729–1765), старший сын Людовика XV, наследник престола, умерший на девять лет раньше отца; отец королей Людовика XVI, Людовика XVIII и Карла X.

… Однако Екатерина II, Екатерина Великая, Северная Семирамида, как именовал ее Вольтер, писала Марии Антуанетте… — Екатерина II Алексеевна (1729–1796) — русская императрица с 1761 г.; урожденная принцесса София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская, старшая дочь князя Христиана Августа Ангальт-Цербстского (1690–1747) и его жены с 1727 г. принцессы Иоганны Елизаветы Гольштейн-Готторпской (1712–1760); с 1762 г., после низвержения, а затем убийства своего мужа императора Петра III (1728–1762; правил с 1761 г.), женой которого она была с 1745 г., правила единолично и старалась всеми силами доказать свою приверженность православию и идее укрепления российской государственности; наибольших успехов в этом направлении достигла в области внешней политики, расширив границы России путем присоединения территорий после победоносных войн с турками (1768–1774, 1787–1792) и в результате трех разделов Польши (1772, 1793 и 1795 гг.); при ней Россия заявила о себе как о мощной державе, способной оказывать существенное влияние на ход мировой истории; во внутренней политике жестко придерживалась курса на усиление крепостничества, расширение привилегий дворянства и подавление свободомыслия.

98 … Густав III, этот шведский царек, принесший на трон Густава Адольфа пороки последнего Валуа, предложил королеве ждать ее в Ахене, где он пребывал под предлогом лечения на водах… — Густав III (1746–1792) — шведский король, правивший с 12 февраля 1771 г., старший сын короля Адольфа Фредрика (1710–1771; правил с 1751 г.) и его жены с 1744 г. Луизы Ульрики Прусской (1720–1782); двоюродный брат российской императрицы Екатерины II, племянник прусского короля Фридриха Великого; в феврале 1771 г., находясь в Париже, узнал о скоропостижной смерти своего отца; в 1772 г. произвел государственный переворот, устранив от власти аристократическую олигархию, и правил затем в духе "просвещенного деспотизма"; в 1792 г. готовился к войне против революционной Франции, но был убит в результате заговора.

Густав II Адольф (1594–1632) — король Швеции с 1611 г., сын Карла IX (1550–1611; король с 1604 г.) и его второй жены (с 1592 г.) Кристины Гольштейн-Готторпской (1573–1625); в результате Русско-шведской войны 1614–1617 гг., закончившейся подписанием Столбовского мирного договора, лишил Московское государство выходов к Балтийскому морю; прославился как один из крупнейших военных деятелей и полководцев времен Тридцатилетней войны (1618–1648); погиб в сражении при Лютцене (16 ноября 1632 г.).

Последний Валуа — имеется в виду французский король Генрих III (1551–1589; правил с 1574 г.), сын Генриха II (1519–1559; правил с 1547 г.) и его жены с 1533 г. Екатерины Медичи (1519–1589), последний из династии Валуа, которого — равно как и Густава III — современники открыто обвиняли в склонности к гомосексуализму.

Ахен (фр. Экс-ла-Шапель) — город в Германии, в земле Северный Рейн — Вестфалия; известен с I в. как римское поселение; возник у целебных горячих сероводородных и соляных источников; резиденция императора Карла Великого и политический центр его империи с кон. VHI в. и до самой его смерти; с 936 по 1546 гг. место коронации германских королей. Густав III находился в Ахене с мая 1791 г.

… королева швыряла его миллионы к ногам г-жи де Полиньяк… — Госпожа де Полиньяк — см. примеч. к с. 36.

99 … он приказал г-ну де Буйе разместить цепь конных подстав на пути из Шалона в Монмеди. — Шалон (Шалон-на-Марне, а с 1997 г. Шалон-в-Шампани) — город на северо-востоке Франции, в Шампани, на реке Марне, административный центр департамента Марна.

… У короля были на выбор две дороги для побега: одна через Реймс, другая через Варенн. — Реймс — старинный город на северо-востоке Франции, в 130 км к северо-востоку от Парижа, в департаменте Марна; место миропомазания французских королей.

… с этой целью указал ему на маркиза д'Агу, майора французских гвардейцев. — Имеется в виду Луи Фуке де Венсан де Сен-Мишель (1737–1813), маркиз д'Агу, с 1788 г. майор французских гвардейцев, с 1791 г. эмигрант, вступивший в армию Конде.

100… Офицера звали г-н де Гогела. — Гогела, Франсуа, барон де (1746–1832) — военный инженер-географ, капитан драгунского полка Артуа, доверенное лицо и личный секретарь королевы, выполнявший ее секретные поручения; пытаясь защитить семью короля после ее ареста в Варение, был тяжело ранен, а затем подвергся тюремному заключению; вслед за событиями 10 августа эмигрировал и в 1793–1814 гг. находился на австрийской службе; в 1819 г. получил чин генерал-лейтенанта французской армии; автор мемуаров, изданных в 1823 г. и носящих название "Записка о событиях, относящихся к поездке Людовика XVI в Варенн" ("Mémoire sur les événemenrs relatifs au voyage de Louis XVI à Varennes".)

… Под его началом находилась вся французская граница от Самбры до Мёзы. — Самбра — река во Франции и Бельгии, левый приток Мааса, длиной 190 км; берет начало в Арденнах и впадает в Маас около Намюра.

Мёза (нидер. Маас) — река во Франции, Бельгии и Нидерландах, длиной 950 км; берет начало на плато Лангр на востоке Франции, впадает в Северное море, образуя общую дельту с одним из рукавов Рейна.

… Королевский Немецкий полк пошел по дороге на Стене. — Королевский Немецкий полк — наемный кавалерийский полк на французской службе, созданный в 1671 г., переименованный в 1791 г. в 15-й кавалерийский полк и расформированный в 1792 г.

Стене — городок в департаменте Мёза, в 40 км к северо-западу от Вердена.

… Один гусарский эскадрон стоял в Дене. — Дён (Дён-на-Мёзе) — селение в департаменте Мёза, в 10 км к югу от Стене.

… Двум драгунским эскадронам надлежало прибыть в Клермон… — Клермон (Клермон-ан-Аргонн) — городок в департаменте Мёза, в 15 км к северо-востоку от Сент-Мену.

… г-н де Дамб, командовавший ими, получил приказ перевести оттуда один отряд в Сент-Мену… — Дама́ д’Антиньи, Жозеф Франсуа Луи Шарль Сезар, граф де (1758–1829) — французский военачальник; с 1788 г. командир драгунского полка Дофина, принимавший участие в организации бегства королевского семейства; осенью 1791 г. эмигрировал и вступил в эмигрантскую армию; во время Реставрации получил чин генерал-лейтенанта (1814) и титул герцога (1827).

Сент-Мену — городок в департаменте Марна, в 40 км к северо-востоку от его административного центра Шалона-на-Марне; название получил в честь святой Манехильды, врачевавшей в нем в V в.

… посланные в Варенн пятьдесят гусаров должны были отправиться в Пон-де-Сом-Вель, расположенный между Шалоном и Сент-Мену. — Пон-де-Сом-Вель (соврем. Сом-Вель) — селение в 15 км к северо-востоку от Шалона, расположенное у истоков небольшой речки Вель, левого притока Эны, и относящееся к департаменту Марна.

101… в Бонди, на первой почтовой станции, которая встретится ему на пути, он должен был пересесть в свою берлину. — Бонди — селение в 12 км к северо-востоку от центра Парижа, ныне его пригород.

… По его приказу г-н де Шуазёль тотчас же выехал в Париж. — Шуазёль, Клод Антуан, герцог де (1760–1838) — французский военный и политический деятель, родственник министра де Шуазёля, герцог и пэр Франции (1787); с 1791 г. полковник Королевского драгунского полка, принимавший участие в организации бегства королевской семьи; в октябре 1792 г. эмигрировал и сражался в рядах армии Конде; автор мемуаров, изданных в 1822 г. и носящих название "Рассказ об отъезде Людовика XVI 20 июня 1791 года, написанный в августе 1791 года в тюрьме Верховного национального суда Орлеана" ("Rélation du départ de Louis XVI, le 20 juin 1791, écrite en août 1791, dans la prison de la haute Cour nationale d’Orléans").

… там его конники перекроют путь и никого не пропустят на дорогу из Парижа в Верден… — Верден — город на северо-востоке Франции, в Лотарингии, на реке Маас, в 260 км к востоку от Парижа; столица духовного княжества, отошедшего к Франции в 1648 г.

102 … Четырнадцатого июня г-н де Буйе находился в Лонгви… — Лонгви — город на северо-востоке Франции, в Лотарингии, в департаменте Мёрт-и-Мозель, в 27 км к востоку от Монмеди, вблизи границ с Бельгией и Люксембургом.

… г-жа де Турзелъ, гувернантка королевских детей, пожелала сопровождать их… — Госпожа де Турзель — Луиза Елизавета де Круа д’Авре (1749–1832), с 1764 г. супруга Луи Франсуа дю Буше де Сурша (1744–1786), маркиза, а затем герцога де Турзеля, великого прево Франции; с августа 1789 г., после эмиграции герцогини де Полиньяк, гувернантка детей короля Людовика XVI; оставила мемуары.

…он поручил генералу Клинглину расположить лагерем у стен Монмеди двенадцать батальонов и двадцать четыре эскадрона… — Генерал Клинглин — Франсуа Жозеф Луи Клинглин (1739—?), барон д'Эссер, французский военачальник, генерал-майор (1784), военный комендант Страсбурга в 1789–1791 гг.; в 1791 г. эмигрировал и вскоре поступил на австрийскую службу.

X

104 … кордегардии тех и других находились у Поворотного моста… — Имеется в виду мост через ров у сада Тюильри, построенный в 1717 г. и служивший ровно сто лет, вплоть до 1817 г.; состоял из двух частей, которые разъединялись на ночь и соединялись по утрам, позволяя публике входить в сад со стороны Елисейских полей; изобретателем механизма этого моста был монах-августинец Никола Буржуа.

… король, ученик школы Ла Вогийона, в случае надобности умел притворяться. — Ла Вогийон — Антуан де Келен де Стюер де Коссад (1706–1772), первый герцог де Ла Вогийон (1758), французский военачальник, генерал-лейтенант (1747), с 1758 г. воспитатель внуков Людовика XV.

… Девятнадцатого июня она совершила вместе с дофином прогулку, прокатившись по внешним бульварам. — Дофин — Луи Шарль Бурбон (1785–1795), герцог Нормандский, второй сын Людовика XVI и Марии Антуанетты, после смерти старшего брата (1789) ставший наследником престола (дофином); вслед за восстанием 10 августа 1792 г. оказался вместе с родителями и сестрой в заточении в Тампле; после казни Людовика XVI (21 января 1793 г.) дядя ребенка, граф Прованский, издал в Германии декларацию, в которой он провозгласил племянника королем Людовиком XVII, что было признано почти всеми европейскими державами и США. Якобинцы добились от Луи Шарля показаний против собственной матери, что усугубило ее положение на суде, и после ее казни (16 октября 1793 г.) он был передан на "революционное воспитание" сапожнику Антуану Симону, который должен был привить ему революционные идеалы и приучить его к физическому труду. Через три месяца Симон был отозван из Тампля, и больше о здоровье и развитии ребенка никто не заботился; в итоге он заболел туберкулезом и 8 июня 1795 г. скончался, после чего граф Прованский провозгласил себя королем Людовиком XVIII.

105 … одна из ее горничных, г-жа Рошрёй, занимала небольшую комнату, где была дверь, которая вела в покои г-на де Вилькье, расположенные на первом этаже и имевшие два выхода: один — во двор Принцев, другой — в Королевский двор. — Госпожа Рошрёй — Гортензия Виктория Розалия Селье (?—?), дочь выездного лакея Пьера Селье, с 1772 г. жена берейтора Шарля Никола Рошрёя (ок. 1740—?); занимала при королеве завидную придворную должность смотрительницы стульчака, унаследованную ею от матери, Франсуазы Першерон; вечером 20 июня 1791 г. донесла городским властям о готовящемся побеге королевской семьи.

Господин де Вилькье — см. примеч. к с. 81.

Королевский двор, парадный двор Тюильри, находился перед главным входом во дворец.

Двор Принцев находился слева от Королевского двора и был отделен от него небольшой стеной.

… помещена в покои г-жи де Шиме, придворной дамы королевы… — Госпожа де Шиме — Лаура Августа Фиц-Джеймс (1744–1804), дочь Шарля Фиц-Джеймса (1712–1787), маршала Франции, четвертого герцога Фиц-Джеймса, и его жены с 1741 г. Виктории Гойон де Матиньон (1722–1777); с 1762 г. супруга Филиппа Габриеля Мориса Жозефа д’Энен Льетара (1736–1804), принца де Шиме; в 1767–1770 гг. придворная дама королевы Марии Лещинской, а затем, в 1770–1791 гг., придворная дама Марии Антуанетты.

… Ключ этот 13 июня вручил королю г-н Ренар, смотритель королевских строений. — Ренар, Жан Огюстен (1744–1807) — известный французский архитектор, с 1784 г. инспектор королевских строений; после Революции главный архитектор департамента Сены.

106 … г-н фон Ферзен взялся держать возле заставы Сен-Мартен шестиместную карету с упряжкой в шесть лошадей, чтобы доехать до Кле, где находилась вторая почтовая станция на дороге в Шалон. — Застава Сен-Мартен — одна из пятидесяти парижских застав в 24-километровой таможенной стене, которой по заказу ведомства Генерального откупа была опоясана в 1784–1790 гг. французская столица; находилась в северо-восточной части стены, на месте нынешней площади Сталинградской битвы.

Кле — вероятно, имеется в виду городок Кле-Суйи в департаменте Марна, расположенный в 27 км к северо-востоку от центра Парижа.

… г-н де Мутье, бывший телохранитель, прогуливался по саду Тюильри… — Мутье, Франсуа Мельхиор де (1749–1828) — телохранитель Людовика XVI, затем эмигрант; до Реставрации в чине полковника служил в русской армии, в 1815 г. вернулся во Францию, где получил чин генерал-майора и титул графа; автор мемуаров, носящих название "Описание поездки Его Величества Людовика XVI со времени его отъезда в Монмеди, а также его ареста в Варение 21 июня 1791 года" ("Relation du voyage de S. M. Louis XVI, lors de son départ pour Montmédy, et de son arrestation à Varennes, le 21 juin 1791") и впервые опубликованных в 1815 г.

… попросил передать г-ну де Мальдану и г-ну де Валори, двум его прежним сослуживцам, что им, равно как и ему самому, следует заказать себе курьерские куртки… — Мальдан, Жан Франсуа (1753–1815) — с 1777 г. телохранитель Людовика XVI, участвовавший в его побеге; с 1791 г. эмигрант, сражавшийся в рядах армии Конде, полковник кавалерии (1801).

Валори, Франсуа Флоран, граф де (1763–1822) — телохранитель Людовика XVI, затем эмигрант, состоявший на прусской службе и вернувшийся во Францию в 1814 г.; автор мемуаров "Краткий исторический очерк о поездке, предпринятой Его Величеством Людовиком XVI 21 июня 1791 года, об аресте королевской семьи в Варение и ее возвращении в Париж" ("Précis historique du voyage entrepris S. M. Louis XVI, le 21 juin 1791; de l’arrestation de la famille royale à Varennes, et de son retour à Paris"; 1815).

… он велел ему прогуливаться каждый вечер по набережной у Королевского моста… — Королевский мост — один из самых старых мостов в Париже, связывающий павильон Флоры на правом берегу Сены с началом Паромной улицы на левом берегу реки; этот пятипролетный каменный мост длиной 110 м. и шириной 17 м. был построен в 1685–1689 гг. на средства, предоставленные королем Людовиком XIV и назван в его честь.

… в это время некая благородная дама, баронесса фон Корф, готовилась покинуть Париж… — Баронесса фон Корф — Анна Кристина Штегельман (?—?), дочь Генриха Кристиана Штегельмана (?—?), петербургского банкира шведского происхождения, поставщика императорского двора; вдова барона Фромгольда Кристиана фон Корфа (?–1770), полковника русской армии, адъютанта фельдмаршала Миниха, командира Козловского полка, убитого при штурме Бендер 16 сентября 1770 г.; после гибели мужа более двадцати лет проживала в Париже вместе с матерью, госпожой Анной Штегельман.

… баронессе фон Корф был по требованию г-на Симолина, русского посла в Париже, выдан другой паспорт. — Симолин, Иван Матвеевич (Иоганн Маттиас; 1720–1799) — русский дипломат, сын шведского пастора; в 1772–1774 гг. посланник в Дании, в 1774–1779 гг. — в Швеции, в 1779–1784 гг. — в Лондоне; в 1784–1792 гг. посол во Франции.

107 … Первой из Тюильри вышла принцесса Елизавета с дочерью короля… — Дочь короля — имеется в виду Мария Тереза Шарлотта Французская (1778–1851), дочь Людовика XVI и Марии Антуанетты, названная в честь своей бабки, императрицы Марии Терезии; с августа 1792 г. находилась в заключении в Тампле, в декабре 1795 г. была освобождена в обмен на французских военнопленных и уехала в Вену; в 1799 г. вышла замуж за своего двоюродного брата Луи Антуана Бурбона (1775–1844), герцога Ангулемского, старшего сына графа д’Артуа (брак их остался бездетным), и до 1814 г. жила в Англии; во время Реставрации считалась символом страдания, добродетели и легитимизма; после Июльской революции 1830 года снова оказалась в изгнании и умерла в Австрии; оставила воспоминания, носящие название "Мемуары Марии Терезы, герцогини Ангулемской" ("Mémoires de Marie-Thérèse, duchesse d’Angoulême").

108 …обе принцессы, г-жа де Турзель и дофин оказались на углу улицы Эшель… — Улица Эшель (ныне от нее остался лишь небольшой отрезок, составляющий южную часть улицы с тем же названием, которая была создана в 1852–1866 гг.) вела от дворца Тюильри к улице Сент-Оноре.

… пересекал площадь Карусель, направляясь к Королевскому мосту. — Здесь имеется в виду т. н. Малая площадь Карусель, служившая началом прежней улицы Эшель и уничтоженная при прокладке улицы Риволи.

109 … какое-то время блуждали по Паромной улице и набережным… — Паромная улица, расположенная в парижском квартале Сен-Жермен, на левом берегу Сены, своим названием обязана тому, что некогда она вела к переправе, по которой в 1550–1564 гг. из каменоломни, расположенной в окрестности Парижа, в местности Вожирар, привозили камень на строительство дворца Тюильри.

… г-жа де Невиль и г-жа Брюнье добрались до запряженной парой лошадей кареты, стоявшей у Королевского моста… — Госпожа де Нёвиль — Мадлен Лешевен де Бийи (1755–1835), с 1772 г. жена Пьера Эдма Бертелена де Невиля (ок. 1735—?), горничная дофина, унаследовавшая эту должность от своей матери, Мадлен Бюо (ок. 1730-?).

Госпожа Брюнье — Антуанетта Шаппюи (1734—ок. 1793), в третьем браке (с 1783 г.) жена Пьера Эдуара Брюнье (1729–1811), лейб-медика королевских детей, горничная принцессы Марии Терезы Шарлотты, дочери короля; автор дневника, изданного впервые в 2003 г.

… он поехал по улице Сент-Оноре… — Улица Сент-Оноре, расположенная в правобережной части Парижа, ведет от Лувра к западным предместьям города.

XI

111 … сьер Бюзби, цирюльник с улицы Бурбон, явился к сьеру Юше, булочнику и саперу батальона Театинцев, чтобы сообщить ему о дошедших до него разговорах о том, что этой ночью король собирается бежать. — Дюма заимствовал эти сведения из номера LXXXIII издававшейся Демуленом газеты "Революции Франции и Брабанта".

Улица Бурбон (с 1792 г., с перерывом в 1815–1830 гг., — Лилльская), находящаяся в левобережной части Парижа, напротив сада Тюильри, и идущая параллельно реке на небольшом отдалении от нее, была проложена в 1640 г.; в 1792 г. переименована в Лилльскую в честь доблестной обороны города Лилль от вторгшегося неприятеля.

Батальон Театинцев — батальон национальной гвардии 19-го округа французской столицы, именовавшегося округом Театинцев (по названию монастыря монахов-театинцев, находившегося на его территории и занимавшего место домовладений №№ 17–25 по нынешней набережной Вольтера на левом берегу Сены).

112 … Первым, кто узнал об этом событии… стал г-н д'Андре, занимавший тогда заметное положение в Национальном собрании… — Андре, Антуан Бальтазар Жозеф д’ (1759–1825) — французский политический деятель, советник парламента Прованса, депутат Генеральных штатов, избранный от дворянства сенешальства Экса и отличавшийся большой активностью, член конституционного комитета; впоследствии эмигрант; в 1814–1815 гг., во время Первой реставрации, начальник парижской полиции, а затем управляющий королевским двором.

… Эти письма и это послание были в запечатанном виде вручены г-ну де Лапорту, интенданту цивильного листа… — Арно де Лапорт (1737–1792) — французский государственный деятель, государственный секретарь по делам военно-морского флота с 13 по 16 июля 1789 г., с января 1791 г. интендант цивильного листа и министр королевского двора; был казнен 23 августа 1792 г.

… В ту же ночь граф Прованский выехал вместе с герцогом д'Аваре во Фландрию. — Аваре, Антуан Луи Франсуа де Безьяд, граф, затем (с 1799 г.) герцог д’ (1759–1811) — французский аристократ, генерал-майор, доверенное лицо графа Прованского, организатор его побега из Франции и его товарищ по эмиграции.

113 … король приказал положить в багажный ящик кареты свой расшитый золотом красный кафтан, который он носил в Шербуре. — Шербур — портовый город на северо-западе Франции, в Нормандии, на севере полуострова Котантен, на берегу пролива Ла-Манш, в департаменте Манш. Шербурский порт защищен самым большим в мире искусственным рейдом, строительство которого началось в 1779 г. по инициативе Людовика XVI, посетившего Шербур в июне 1786 г.

114 … в Монмирае у кареты лопается одна из постромок… — Монмирай — городок на северо-востоке Франции, в департаменте Марна, в 87 км к востоку от Парижа.

… Милый розовощекий ребенок, которого г-жа де Турзель спящим носит на руках, поплатится за эту прогулку четырехлетним тюремным заключением в Тампле и смертью в темнице! — Тампль — средневековый замок в северо-восточной части Парижа, в районе нынешнего квартала Маре, построенный в сер. XIII в. в качестве резиденции ордена тамплиеров (храмовников) и конфискованный в 1312 г. королем Филиппом IV Красивым; позднее принадлежал ордену госпитальеров и являлся резиденцией великих приоров Франции; находившаяся на его территории 50-метровая башня, построенная ок. 1240 г., служила после народного восстания 10 августа 1792 года, которое привело к свержению монархии, местом заключения короля Людовика XVI и его семьи.

115… взять на себя командование сорока гусарами, находившимися под начальством г-на Буде. — Господин Буде — младший лейтенант гусарского полка Лозена, бывший унтер-офицер, выслужившийся из рядовых и получивший офицерский чин всего лишь за два месяца до событий в Варение.

XII

118 … достигают Варенна по самой короткой дороге, то есть через лес Клермонтуа. — Клермонтуа — небольшая историческая область на северо-востоке Франции, в провинции Барруа, со столицей в городке Клермон-ан-Аргонн. Здесь, вероятно, имеется в виду ряд лесных массивов к северу от Сент-Мену.

… появление отряда драгун, находившегося под начальством г-на Дандуэна и сменившего гусар г-на де Гогела, дало новую пищу для догадок… — Дандуэн, Батист Жан Симон, барон (1745–1802) — гасконский дворянин, капитан Королевского драгунского полка; кавалер ордена Святого Людовика.

119 … Жан Батист Друэ, сын станционного смотрителя, пламенный патриот, за год до этого, в день праздника Федерации, видел на Марсовом поле короля… — Друэ, Жан Батист (1763–1824) — деятель Французской революции, сын лесоторговца; в июне 1791 г. почтмейстер в Сент-Мену, опознавший короля во время его бегства по дороге в Варенн; в 1792–1793 гг. депутат Конвента, якобинец; в 1793–1795 гг. был в плену у австрийцев; в период правления Директории подвергался преследованиям за революционную деятельность; в 1800–1814 гг. занимал должность супрефекта Сент-Мену; во время Реставрации был изгнан из Франции как цареубийца; умер в Маконе, где жил под чужим именем.

… От Леонара, камердинера, которого королева доверила г-ну де Шуазёлю… — Леонар — имеется в виду Жан Франсуа Отье (1758–1819), личный парикмахер королевы Марии Антуанетты, знаменитый мастер дамских причесок, носивший прозвище Леонар; во время Революции эмигрировал и до 1814 г. жил и работал в России.

120 … Вахмистр Королевского драгунского полка догадывается, что в этом человеке заключена гибель короля… — Королевский драгунский полк — кавалерийский полк французской армии, созданный в 1667 г., переименованный 1 января 1791 г. в 1-й драгунский полк и расформированный в 1815 г.

121 … гусары были незамедлительно расквартированы в бывшем монастыре кордельеров, по эту сторону моста. — Монастырь кордельеров в Варение (кордельерами во Франции называли монахов-францисканцев), основанный ок. 1410 г. кардиналом Людовиком Барским (ок. 1370–1430), будущим герцогом Барским (с 1415 г.), был закрыт в 1790 г.

… Командир гусар, г-н де Рёриг, молодой человек лет восемнадцати, поселился в доме какого-то горожанина… — Никаких сведений об этом юном младшем лейтенанте, которого Дюма вслед за Вебером (см. примеч. к с. 124) именует здесь Rodwell, а маркиз де Буйе в своих мемуарах — Röhrig (Рёриг), найти не удалось.

122… г-н де Буйе отправил своего второго сына, шевалье де Буйе, и г-на де Режкура, чьи мундиры были похожи на мундиры в полку Лозена, в Варенн… — Режкур, Шарль Луи, граф де (1766–1841) — капитан Королевского Немецкого полка, затем эмигрант, в 1793 г. перешедший на австрийскую службу и в 1812 г. получивший чин генерал-майора, а в 1823 г. — фельдмаршал-лейтенанта.

Полк Лозена — гусарский полк французский армии, созданный в 1783 г. на основе добровольческого легиона, который в 1778–1783 гг. участвовал в сражениях Американской войны за независимость и находился в собственности Армана Луи де Гонто-Бирона (1747–1793), герцога де Лозена; 1 января 1791 г. был переименован в 6-й гусарский полк, а в 1815 г. расформирован.

123… Прокурор коммуны носил имя Сое. — Сое, Жан Батист (1755–1825) — бакалейщик в Варение, прокурор местной коммуны.

… Двум гонцам надлежало добраться до Вердена и Седана. — Седан — небольшое суверенное протестантское княжество на границе Франции и Испанских Нидерландов, в Арденнах, сложившееся в начале Религиозных войн, в 1560 г., вокруг мощной Седанской крепости и аннексированное Французским королевством в 1642 г.

… в ту пору этого друга звали Бийо. Однако позднее ему предстояло носить имя Бийо-Варенн. — Бийо-Варенн — Жак Никола Бийо (1756–1819), французский адвокат и политический деятель, в 1786 г. добавивший к своей фамилии приставку "де Варенн" (по названию деревушки близ Ла-Рошели, где у его отца была ферма); член Якобинского клуба, депутат Конвента, монтаньяр; с 6 сентября 1793 г. по 1 сентября 1794 г. член Комитета общественного спасения, сторонник террора; в 1795 г., в период термидорианской реакции, был приговорен к ссылке в Гвиану; после помилования в 1799 г. во Францию не вернулся и умер на Гаити.

Вебер, а вслед за ним Дюма, безосновательно отождествляют Бийо-Варенна (Billaud-Varenne) с безвестным Бийо (Billaud), участвовавшим вместе с Друэ в аресте короля в Варение (Varennes).

XIII

124 … В этот миг, по словам Вебера, Друэ поднял руку на короля. — Дюма имеет здесь в виду трехтомные "Записки, касающиеся Марии Антуанетты, эрцгерцогини Австрийской и королевы Франции и Наварры, написанные Йозефом Вебером, молочным братом этой несчастной государыни" ("Mémoires, conçemant Marie-Antoinette, archiduchesse dAutriche et reine de France et de Navarre, par Joseph Weber, frère de lait de cette infortunée souveraine", которые были изданы впервые в Лондоне в 1804–1809 гг. и подлинным автором которых считается маркиз де Лалли-Толлендаль. Дюма использовал в данном сочинении многие подробности, упомянутые в этой книге.

Вебер, Йозеф (1755—после 1820) — реальное историческое лицо, сын Марии Констанции Вебер, урожденной Гофман, и ее супруга Иоганна Георга Вебера, венского чиновника, приехавший во Францию вслед за своей молочной сестрой Марией Антуанеттой и состоявший у нее в услужении.

130 … Офицер, командовавший первым постом после Варенна, г-н Делон, примчался, услышав голос набата… — Делон, Каликст (1747–1819) — французский кавалерийский офицер, кавалер ордена Святого Людовика (1791); с 1783 г. капитан полка Лозена, с 1789 г. командир эскадрона; в июньские дни 1791 г. командовал постом, находившимся в Дёне; сразу после провала побега короля эмигрировал и впоследствии сражался в рядах армии Конде; в 1814 г. получил чин генерал-майора.

131 … Другой половине предстояло поседеть в Консьержери, в течение другой ночи, не менее страшной. — Мария Антуанетта пребывала в тюремном заключении в Консьержери (см. примеч. к с. 81) со 2 августа до 16 октября 1793 г., дня своей казни.

XIV

134 … Сантер, знаменитый пивовар из предместья Сент-Антуан, о котором ничего не было слышно со времени июльских мятежей… — Сантер, Антуан Жозеф (1752–1809) — французский военачальник и политический деятель, бригадный генерал (1793); сын пивовара, с 1772 г. владелец крупной пивоварни в Сент-Антуанском предместье; участник штурма Бастилии и событий 10 августа 1792 г.; в 1792–1793 гг. командующий парижской" национальной гвардией; в 1793 г. участвовал в войне в Вандее; после переворота 9 термидора отошел от политической деятельности и вышел в отставку.

… Клуб кордельеров потребовал, чтобы сан короля был навсегда упразднен… — Клуб кордельеров (официальное название — Общество прав человека и гражданина) — влиятельный политический клуб эпохи Революции, созданный 27 апреля 1790 г. и просуществовавший до 1794 г.; заседания клуба, преобладающее влияние в котором принадлежало демократам левого направления и который возглавляли Марат, Дантон и Демулен, вплоть до мая 1791 г. происходили в трапезной бывшего монастыря кордельеров, находившегося в левобережной части Парижа, на месте домовладений №№ 15–21 по улице Медицинской школы (до 1790 г. именовалась улицей Кордельеров), а затем переместились в особняк Жанлис на улицу Дофина; после бегства короля в Варенн члены клуба возглавили республиканское движение и выступили с требованием упразднения монархии.

… коварная королева, соединившая в себе похотливость Мессалины и кровожадность Медичи! — Мессалина (ок. 20–48) — третья жена (ок. 39 г.) римского императора Клавдия (10 до н. э. — 54 н. э.; правил с 41 г.), мать двух его детей; заслужила репутацию необузданно распутной, властной, коварной и жестокой женщины; была казнена с согласия Клавдия за участие в заговоре против него.

Медичи — флорентийский купеческий род, правящая династия во Флоренции в 1434–1737 гг. (с перерывами в 1494–1512 и 1527–1530 гг.); из этого рода происходили две французские королевы:

Екатерина Медичи (1519–1589) — дочь Лоренцо II Медичи (1492–1519), герцога Урбинского с 1516 г., и его супруги с 1518 г. Мадлен де Ла Тур д’Овернь (ок. 1498–1519); с 1533 г. супруга будущего короля Генриха II (1519–1559; правил с 1547 г.), мать трех французских королей: Франциска II (1544–1560; правил с 1559 г.), Карла IX (1550–1574; правил с 1560 г.) и Генриха III (1551–1589; правил с 1574 г.), в период царствования которых она оказывала решающее влияние на дела государственного управления;

Мария Медичи (1573–1642) — дочь великого герцога Тосканского Франциска (Франческо) I (1541–1587; правил с 1574 г.) и его жены с 1565 г. эрцгерцогини Иоганны Австрийской (1547–1578); с 1600 г. вторая жена Генриха IV (1553–1610; король с 1589 г.), мать Людовика XIII (1601–1643; король с 1610 г.); в 1610–1614 гг. регентша Франции.

135 … Лафайет вызывает г-на де Ромёфа, своего адъютанта. — Господин де Ромёф — Жан Луи Ромёф (1766–1812), французский военачальник, бригадный генерал (1811), начавший военную службу в 1789 г. в Национальной гвардии и состоявший до осени 1791 г. адъютантом Лафайета; участник многих важнейших битв Наполеоновских войн; барон Империи (1810); с февраля 1812 г. начальник штаба 1-го корпуса Великой армии; скончался вследствие смертельных ранений, полученных в Бородинском сражении.

… Вероятно… король направился по дороге на Валансьен. — Валансьен — город на северо-востоке Франции, в 200 км к северо-востоку от Парижа, вблизи бельгийской границы, в департаменте Нор; в средние века один из главных городов графства Эно.

… Эти меры были приняты Лафайетом в присутствии неразлучного с ним Байи и виконта Александра де Богарне. — Богарне, Александр Франсуа Мари, виконт де (1760–1794) — французский политический и военный деятель; первый муж (с 1779 г.) Мари Жозефины Таше де Ла Пажери (1763–1814), будущей французской императрицы Жозефины, отец Евгения де Богарне (1781–1824), вицекороля Италии в 1805–1814 гг., и Гортензии де Богарне (1783–1837), королевы Голландии в 1806–1810 гг; депутат Генеральных штатов от дворянства округа Блуа, затем член Национального собрания; председатель Национального собрания с 19 июня по 2 июля и с 31 июля по 2 августа 1791 г.; офицер королевской, затем республиканской армии, бригадный генерал (1792), дивизионный генерал (1793), командующий Рейнской армией (1793); был обвинен революционным судом в участии в заговоре и гильотинирован 23 июля 1794 г., за четыре дня до термидорианского переворота.

141 …Подписано: Александр Богарне, председатель; Морье, Ренье, Ле Карлье, Фрико, Грено, Мерль, секретари. — Морье де Флори, Жан (1755–1838) — французский адвокат и политический деятель, депутат Учредительного собрания, избранный от третьего сословия сенешальства Мон-де-Марсана.

Ренье, Клод Амбруаз (1746–1814) — французский политический и государственный деятель, адвокат, депутат Учредительного собрания, избранный от третьего сословия бальяжа Нанси; затем член Совета старейшин и один из самых активных участников государственного переворота 18 брюмера (9 ноября 1799 г.); член Охранительного сената, министр юстиции (1802–1813), граф Империи (1808), герцог де Масса ди Каррара (1809).

Ле Карлье д’Ардон, Мари Жан Франсуа Филибер (1752–1799) — французский административный и политический деятель, мэр Лана, богатый землевладелец, депутат Учредительного собрания, избранный от третьего сословия бальяжа Вермандуа; затем депутат Конвента и член Совета пятисот; осенью 1795 г. в течение пяти дней занимал пост министра полиции.

Фрико, Клод (1741–1809) — французский адвокат и политический деятель, депутат Учредительного собрания, избранный от третьего сословия бальяжа Шароля.

Грено, Антуан (1748–1808) — французский адвокат и политический деятель, депутат Учредительного собрания, избранный от третьего сословия бальяжа Доля; затем депутат Конвента, член Совета пятисот и Законодательного корпуса.

Мерль, Андре Мари (1754–1793) — французский административный и политический деятель, мэр Макона, депутат Учредительного собрания, избранный от третьего сословия бальяжа Макона; в 1793 г. попал в проскрипционные списки и был приговорен к смерти, но сумел бежать; был зарублен отправленными в погоню за ним кавалеристами.

142 … какая-то карета, запряженная шестеркой лошадей, проехала через город Мо… — Мо — город в 40 км к северо-востоку от Парижа, на реке Марна, в департаменте Сена-и-Марна.

XV

143… словно у грека из Марафона, у него вот-вот начнется удушье, однако принес он не весть о победе. — 12 сентября 490 г. до н. э. близ селения Марафон в 42 км к северо-востоку от Афин союзные греческие войска нанесли поражение высадившейся там персидской армии. По преданию, гонец, посланный в Афины с известием о победе, пробежал без остановки все 42 км и пал в городе бездыханным.

145 … отправить один батальон полка Нассау в Ден, чтобы взять под охрану переправу через Мёзу… — Полк Нассау — немецкий наемный полк на французской службе, созданный в 1745 г., переименованный в 1791 г. в 9-й пехотный полк и расформированный в 1794 г.

… швейцарскому полку Кастелла — с максимальной скоростью идти в Монмеди… — Полк Кастелла — швейцарский наемный пехотный полк на французской службе, который был сформирован в 1672 г. и владельцем которого в 1756 г. стал генерал-лейтенант Родольф де Кастелла (1705–1793); с лета 1790 г. стоял гарнизоном в Вердене; 1 января 1791 г. был переименован в 66-й пехотный полк, а в августе 1792 г. распущен.

… отрядам, находившимся в Музё и Дене, направиться в Варенн… — Музё (Mouzay; у Дюма, вслед за Вебером, ошибочно Mouzon) — селение в 8 км к северу от Дёна.

146 … г-н Делон, как и обещал ему г-н де Сижемон, командир национальной гвардии, смог без всяких помех вернуться в свой полк. — Биографических сведений об этом персонаже (Sigemont; у Дюма ошибочно Sigismont), капитане Шартрского пехотного полка, кавалере ордена Святого Людовика, командовавшем национальной гвардией в Варение в день ареста там короля, найти не удалось.

147 … Они присоединяются к Королевскому Немецкому полку, которым командует г-н д'Оффелиз… — Оффелиз, Шарль Жорж, граф д' (1728–1795) — французский военачальник, генерал-майор (1784), в июне 1791 г. командир гарнизона Стене.

148 … Робеспьер спросил у Бриссо, когда тот сообщил ему, что собирается сотрудничать в новой газете "Республиканец": — А что такое республика? — Бриссо, Жак Пьер (1754–1793) — один из крупнейших деятелей Великой Французской революции, журналист, издатель газеты "Французский патриот", депутат Законодательного собрания и Национального конвента, горячий приверженец республики, глава партии жирондистов; был казнен 31 октября 1793 г.

"Республиканец, или Защитник представительной формы правления" ("Le Républicain, ou le Défenseur du gouvernement représentatif") — газета, которая издавалась в Париже в июле 1791 г. (вышло всего четыре номера) и авторами которой были Кондорсе, Томас Пейн (1737–1809) и Ашиль дю Шатле (1760–1794).

… господам Латур-Мобуру, Петиону и Барнаву дан приказ ехать в Варенн… — Латур-Мобур, Мари Шарль Сезар де Фай, граф де (1756–1831) — французский политический деятель и военачальник; полковник Суассонского пехотного полка (1780), кавалер ордена Святого Людовика, депутат Генеральных штатов, избранный от дворянства сенешальства Пюи-ан-Веле; в июне 1791 г. один из комиссаров Национального собрания, отправленных за королем в Варенн; в 1792 г. получил чин генерал-майора; после свержения монархии бежал из Франции вместе с Лафайетом и был арестован австрийскими войсками; пять лет провел в заключении и вернулся во Францию лишь в 1799 г., после государственного переворота 18 брюмера и установления власти Бонапарта; в 1801 г. был избран членом Законодательного корпуса, с 1807 г. командовал Национальной гвардией департамента Манш, в 1810 г. был назначен комендантом Шербура; во время Первой реставрации получил звание пэра и чин генерал-лейтенанта.

149 … комиссаров будет сопровождать г-н Дюма, аджюдан-генерал, которому поручено выполнять их приказы… — Дюма, Гийом Матьё (1753–1837) — французский военачальник и политический деятель, дивизионный генерал (1805), граф Империи (1810); с октября 1789 г. состоял при штабе Лафайета; в 1791 г. получил чин генерал-майора и был избран депутатом Законодательного собрания; после восстания 10 августа 1792 г. бежал из Франции; после переворота 9 термидора (27 июля 1794 г.) вернулся на родину, три года спустя стал членом Совета старейшин, но вскоре был снова вынужден эмигрировать и вернулся во Францию лишь после государственного переворота 18 брюмера; в годы Империи сделал блестящую военную карьеру, участвовал в сражениях при Ульме, Эльхингене, Аустерлице, Эсслинге и Ваграме; в 1812 г., по время Русского похода, занимал должность генерал-интенданта Великой армии.

150 … г-н Дюваль, граф де Дампьер, с великим трудом сумел пробиться к королевской карете… — Имеется в виду Анн Эльзеар Дюваль (1745–1791), граф де Дампьер, барон де Ан, кавалерийский подполковник, кавалер ордена Святого Людовика (1781), убитый 22 июня 1791 г. в Сент-Мену.

… Между Дорманом и Эперне королевская карета поравнялась с ехавшими навстречу ей комиссарами Национального собрания… — Эперне — город на северо-востоке Франции, в департаменте Марна, в 35 км к западу от Шалона.

Дорман — городок в департаменте Марна, в 25 км к западу от Эперне.

XVI

154 … в рассказе Петиона о поездке в Варенн, оставшемся неизданным, он заявляет, что принцесса Елизавета… влюбилась в него… — Этот рассказ вошел в состав книги "Неизданные мемуары Петиона и мемуары Бюзо и Барбару", опубликованной в Париже в 1866 г.

… Бедный маленький дофин, который начал свою школу узника и которому предстояло перейти от Петиона к Симону, бегал взад-вперед в карете. — Симон, Антуан (1736–1794) — участник Французской революции, ярый якобинец, член совета Коммуны Парижа; по профессии сапожник; состоял в охране Тампля, когда там находилась в заключении королевская семья; 3 июля 1793 г. по поручению Комитета общественного спасения стал надзирателем и воспитателем дофина; был казнен на второй день после переворота 9 термидора.

155 … королевская семья прибыла в Mo и расположилась в епископском дворце, который одновременно является и дворцом Боссюэ. — Боссюэ, Жак Бенинь (1627–1704) — французский писатель и церковный деятель, выдающийся проповедник; в 1669–1671 гг. епископ Кондома, с 1671 г. наставник дофина, сына короля Людовика XIV, с 1681 г. епископ Mo; автор сочинений на исторические и политические темы, в том числе трактата "Рассуждение о всеобщей истории" ("Discours sur l’histoire universelle"; 1681), и снискавших всемирную славу надгробных речей, которые он произносил на протяжении 1656–1687 гг.; член Французской академии (1671).

В епископском дворце города Mo, сооружавшемся и перестраивавшемся на протяжении XII–XVII вв., ныне находится музей Боссюэ.

… Смерть ее королевского высочества герцогини Орлеанской явилась одним из важнейших событий царствования Людовика XIV. — Имеется в виду Генриетта Анна Английская (1644–1670) — младшая дочь английского короля Карла I (1600–1649; правил с 1625 г.) и его жены с 1625 г. Генриетты Марии Французской (1609–1669), с 1661 г. супруга своего двоюродного брата герцога Филиппа I Орлеанского (1640–1701), младшего брата короля Людовика XIV; во время Английской революции жила в эмиграции при французском дворе; способствовала подписанию 1 июня 1670 г. секретного Дуврского договора, скрепившего англо-французский альянс, и скоропостижно умерла 30 июня того же года, через две недели после своего возвращения из Лондона, в возрасте двадцати шести лет (при дворе ходили слухи об отравлении, но, по-видимому, причиной смерти стал перитонит).

156 … Ни Барнав, ни Петион ничего не говорят об этих беседах… — Барнав рассказывает о своей поездке в Варенн в книге "О Революции и Конституции" ("De la Révolution et de la Constitution"), написанной им в тюрьме в 1792–1793 гг. и изданной впервые в 1843 г. под названием "Введение во Французскую революцию" ("Introduction à la Révolution française").

158 … Вполне можно было въехать в город по улице Сен-Мартен… — Улица Сен-Мартен — здесь: северная часть нынешней улицы Сен-Мартен (образована в 1851 г.) в правобережной части Парижа, заключенная между бульварами и улицей Веррери; название получила от аббатства святого Мартина-в-Полях, к которому она вела; проходит параллельно улице Ришелье, к востоку от нее.

… обогнул Париж и въехал в столицу по Елисейским полям. — Елисейские поля, ныне одна из главных и самых красивых магистралей Парижа, начиная с 1670 г. и на протяжении многих десятилетий прокладывалась от сада Тюильри в западном направлении, к тому месту, где теперь высится Триумфальная арка, как дорога в Версаль и только в 1789 г. окончательно обрела свое нынешнее название.

… тесные, изобилующие различными препятствиями улицы, по которым нужно было бы проехать, следуя по улице Сен-Мартен, бульварам и улице Ришелье. — Улица Ришелье, проложенная в 1633 г. в центре старого Парижа и названная в честь кардинала Ришелье, ведет от дворца Пале-Рояль в северном направлении к бульварам.

… улица Сен-Мартен стала печально знаменита после страшного убийства Бертье. — Бертье — здесь: Луи Бенинь Франсуа Бертье де Совиньи (1737–1789), французский административный деятель, интендант Парижа в 1776–1789 гг.; 22 июля 1789 г. был зверски убит восставшими парижанами.

159 … национальные гвардейцы, выстроившиеся в две шеренги от заставы Звезды до Тюильри, держали ружья прикладом вверх… — Застава Звезды (иное название — застава Нёйи), входившая в состав таможенной стены Генерального откупа, находилась в конце Елисейских полей, на площади Звезды (в 1970 г. она была переименована в площадь Шарля де Голля), именовавшейся так потому, что от нее расходятся в разные стороны двенадцать дорог.

… Глаза у статуи, стоявшей на площади Людовика XV, оказались завязаны платком. — Площадь Людовика XV (соврем, площадь Согласия) — центральная площадь Парижа, расположенная между Елисейскими полями и садом Тюильри; в центре этой площади, созданной в 1757–1772 гг. по проекту королевского архитектора Анжа Жака Габриеля (1698–1782), 20 июня 1763 г. был установлен конный памятник Людовику XV, созданный скульпторами Эдмом Бушардоном (1698–1762) и Жаном Батистом Пигалем (1714–1785) и простоявший до 11 августа 1792 г., когда памятник снесли, а площадь переименовали (в 1792–1795 гг. она носила имя Революции, в 1795–1814 гг. — Согласия, в 1814–1826 гг. — Людовика XV, в 1826–1828 гг. — Людовика XVI, в 1828–1830 гг. — Людовика XV, а с 1830 г. и по сей день называется площадью Согласия); в эпоху Террора служила местом казней.

… г-н Гийерми, член Национального собрания, обнажил голову в ту минуту, когда мимо него проезжала королевская карета… — Господин Гийерми — см. примем, к с. 94.

160 … у дверцы кареты она увидела своих личных врагов, подававших ей руку, — г-на де Ноайля и г-на д'Эгийона, того самого д'Эгийона, который участвовал в событиях 5 и 6 октября. — Господин де Ноайль — см. примем, к с. 43.

Господин д'Эгийон — см. примем, к с. 16.

161 … Одна из этих горничных, сестра г-жи де Кампан, потребовала тишины. — Имеется в виду госпожа Огье — Анриетта Аделаида Жене (1758–1794), младшая сестра госпожи Кампан; горничная королевы, с 1779 г. супруга Пьера Сезара Огье (1738–1815), генерального сборщика финансов Лотарингии; покончила с собой 26 июля 1794 г., выбросившись из окна гостиницы, где она скрывалась от ареста.

Заметим, что на их дочери Аглае Луизе Огье (1782–1854) женился в 1802 г. Мишель Ней (1769–1815), будущий маршал.

… некий журналист решается написать заметку следующего рода… — Дюма приводит далее выдержку из газеты Прюдома "Парижские революции" (№ 103, 25 июня 1791 г.).

162 … Этими тремя комиссарами становятся г-н Тронше, г-н д'Андре и г-н Дюпор. — Тронше, Франсуа Дени (1726–1806) — французский политический деятель и правовед, адвокат Парижского парламента, депутат Генеральных штатов, избранный от третьего сословия Парижа; в 1800–1804 гг. член Совета старейшин; внес большой вклад в кодификацию французского права.

Господин д’Андре — см. примеч. к с. 112.

Господин Дюпор — см. примеч. к с. 27.

XVII

164 … она помнила, что родилась 2 ноября 1755 года, в день землетрясения в Лиссабоне. — Утром 1 ноября 1755 г. в Португалии произошло катастрофическое землетрясение, которое за несколько минут превратило Лиссабон в руины, повлекло за собой пожар и цунами и унесло жизни восьмидесяти тысяч человек, став одним из самых губительных землетрясений в истории Европы; помимо столицы, страшно пострадали также все южные области страны.

… Она помнила, что г-жа Лебрён, создавая ее первый портрет, придала ей ту же самую позу, в какой некогда была изображена Генриетта Английская, жена Карла I. — Госпожа Лебрён — знаменитая французская портретистка Луиза Элизабет Виже Ле Брён (1755–1842), создавшая более тридцати портретов королевы Марии Антуанетты.

Генриетта Английская — имеется в виду Генриетта Мария Французская (1609–1669), младшая дочь короля Генриха IV и Марии Медичи, в 1625 г. выданная замуж за английского короля Карла I (см. примеч. к с. 96); мать двух английских королей: Карла II (1630–1685; правил с 1660 г.) и Якова II (1633–1701; правил в 1685–1688 гг.); с 1644 г. была вынуждена жить в эмиграции, во Франции.

… вступив на первую ступень Мраморного двора Версаля, вздрогнула от такого сильного удара грома, что г-н де Ришелье, сопровождавший ее, покачал головой и произнес… — Мраморный двор Версальского дворца, располагающийся непосредственно перед королевскими покоями, вымощен плитами черного и белого мрамора, с чем и связано его название; небольшой по размерам, он переходит в просторный Королевский двор.

Господин де Ришелье — здесь: Луи Франсуа Арман де Виньеро дю Плесси (1696–1788), французский военачальник и дипломат, правнук сестры кардинала Ришелье; первоначально носил титул герцога де Фронсака, с 1715 г. — третий герцог де Ришелье; посол в Вене в 1725–1728 гг.; отличился в войне за Польское наследство — при осаде Филипсбурга (1733), в войне за Австрийское наследство — в битвах при Фонтенуа (1745) и Лауфельде (1747); маршал Франции (1748); губернатор Гиени (1755); завладел островом Менорка (1756); руководил Ганноверской кампанией (1757); член Французской академии (1720); был известен своими скандальными любовными похождениями, несколько раз приводившими его в Бастилию.

165 … королева вновь обрела подругу, принцессу де Ламбаль, по отношению к которой она была столь неблагодарна. — Принцесса де Ламбаль — Мария Тереза Луиза де Савуа-Кариньян (1749–1792), дочь Луи Виктора Савойского (1721–1778), князя де Кариньяна, и его супруги с 1740 г. Кристины Генриетты Гессенской (1717–1778); с 1767 г. жена Луи Александра де Бурбона (1747–1768), принца де Ламбаля, правнука Людовика XIV, овдовевшая в девятнадцать лет (ее муж умер в двадцатилетием возрасте, заразившись венерической болезнью); одна из самых знатных дам французского двора, преданная подруга Марии Антуанетты, в 1774–1775 гг. управлявшая ее двором; отстраненная в результате придворных интриг, осталась верна королеве; во время Революции разделила с ней тюремное заключение и погибла в тюрьме во время сентябрьской резни.

166 … это право присвоил себе Бриссо, создатель "Французского патриота". — "Французский патриот" ("Le Patriot français") — ежедневная парижская газета, издававшаяся Бриссо с 28 июля 1789 г. по 2 июня 1793 г. и сыгравшая важную роль в пропаганде республиканских идей.

167… он оставил мемуары, ни дать ни взять, словно Сен-Симон и г-н де Безенваль. — Сен-Симон, Луи де Рувруа, второй герцог де (1675–1755) — автор знаменитых "Мемуаров", где он в подробностях, очень скрупулезно и талантливо описал жизнь при дворе короля Людовика XIV и время правления регента Филиппа Орлеанского, дал полную картину нравов, создал галерею живописных портретов основных исторических персонажей той эпохи; впервые эти мемуары (в неполном виде) были опубликованы в 1829–1830 гг.; первое их научное издание (в 20 томах) вышло в 1856 г.

Четырехтомные "Воспоминания Леонара, парикмахера королевы Марии Антуанетты" ("Souvenirs de Léonard, coiffeur de la reine Marie-Antoinette"), изданные в Париже в 1838 г., считаются апокрифическими.

168 … Тальма́ нанес почтенной корпорации последний удар, сыграв роль Тита, которая дала имя короткой стрижке, тотчас же вошедшей в моду. — Прическа "под Тита" вошла в моду в 1791 г., когда Тальма́ (см. примеч. к с. 88) выступил в роли Тита, сына основателя Римской республики Брута, в пьесе Вольтера "Брут" ("Brutus"; 1731). Для этой роли артист сделал себе в точном соответствии с римскими бюстами короткую прическу с ровно подстриженными со всех сторон волосами.

… это происходило в ту эпоху, когда Олимпия де Гуж начала провозглашать права женщин… — Гуж, Олимпия де (Мари Гуз; 1748–1793) — французская писательница и публицистка, феминистка, автор многочисленных театральных пьес и политических сочинений, в том числе "Декларации прав женщины и гражданки" (1791); противница террора, выступавшая в защиту Людовика XVI и с обличениями Робеспьера; была обезглавлена 3 ноября 1793 г.

169 … какой-то подмастерье бежит к Гро-Кайу на поиски гвардейцев… — Гро-Кайу — район Парижа между Марсовым полем, Сеной и площадью перед домом Инвалидов; в конце XVIII в. не был полностью застроен; согласно одной из гипотез, получил свое название от большого камня (фр. gros caillou), который служил знаком для находившегося там некогда публичного дома.

170 … Реньо де Сен-Жан-д’Анжели подтверждает это известие… — Реньо де Сен-Жан-д’Анжели, Мишель Луи Этьенн (1762–1819) — французский адвокат, публицист и политический деятель; депутат Генеральных штатов, избранный от третьего сословия сенешальства Сен-Жан-д’Анжели и прибавивший это название к своей фамилии Реньо, чтобы отличаться от депутата-однофамильца (т. е. стал зваться "Реньо из Сен-Жан-д’Анжели"); славился своим красноречием; во время Революции сотрудничал в различных изданиях; во времена Империи стал одним из ближайших сотрудников Наполеона и видным чиновником и в 1808 г. получил титул графа Реньо де Сен-Жан-д’Анжели; член Французской академии (1803–1816); после Реставрации был изгнан из Франции и умер в день возвращения в Париж.

… примерно в это же время туда является г-жа Ролан… — Госпожа Ролан — Манон Жанна Флипон (1754–1793), с 1780 г. супруга Жана Мари Ролана де Ла Платьера (см. примеч. к с. 207), одного из лидеров жирондистов, министра внутренних дел в 1792–1793 гг.; хозяйка политического салона; оказывала большое влияние на политику жирондистов и была автором многих их программных документов; после установления якобинской диктатуры казнена (8 ноября 1793 г.); оставила мемуары, написанные в тюрьме и опубликованные впервые в 1795 г. под названием "Призыв гражданки Ролан к беспристрастному потомству" ("Appel à l’impartiale postérité par la citoyenne Roland").

… В числе этих трехсот человек оказались Робер и его жена, мадемуазель де Керальо (мы поговорим о ней, когда будем проводить обзор знаменитых женщин эпохи Революции); Брюн, будущий генерал, а в ту пору типографский рабочий; Эбер, Шометт и Вебер, камердинер королевы. — Робер, Пьер Франсуа Жозеф (1762–1826) — французский адвокат, публицист и политический деятель; уроженец Льежского духовного княжества; один из основателей Клуба кордельеров; республиканец, редактор готовившейся на Марсовом поле петиции об упразднении монархии; секретарь Дантона, член Конвента, где голосовал за казнь короля; после Реставрации был вынужден покинуть Францию и обратился к коммерции.

Керальо, Луиза Фелисите Гинеман де (1758–1821) — французская писательница, переводчица и журналистка, воинствующая республиканка; в 1789–1791 гг. главный редактор нескольких политических газет; с 14 мая 1790 г. супруга Пьера Робера.

Брюн, Гийом Мари Анн (1763–1815) — французский военачальник, маршал Франции (1804), участник войн Республики и Наполеона; сын адвоката, перепробовавший в молодости несколько профессий; активный сторонник Дантона, один из основателей Клуба кордельеров; в действующей армии состоял с 1791 г.; в 1793 г. был произведен в бригадные генералы; отличился во время Итальянского похода Бонапарта (1796) и в 1797 г. был произведен в дивизионные генералы; в 1798 г. стал главнокомандующим армией, вторгшейся в Швейцарию; в 1799 г. был назначен главнокомандующим армией в Голландии и разгромил англо-русские войска при Бергене; затем, после 18 брюмера, во главе внутренней армии усмирял Вандею; в 1801 г. стал главнокомандующим в Италии и одержал там значительные победы; в 1806 г., будучи губернатором Ганзейских городов, одержал победу над шведскими войсками (1807); оказавшись в немилости у Наполеона, осенью 1807 г. был отстранен от командования и уволен из армии; семь лет оставался не у дел; после отречения императора признал Бурбонов и был назначен губернатором Прованса, но во время Ста дней предложил Наполеону свои услуги и в апреле 1815 г. был поставлен им командующим войсками, действовавшими на Юге Франции; одержал в это время победы над австрийцами и герцогом Ангулемским; после вторичного отречения Наполеона приказал своей армии выступить в поддержку Бурбонов, сдал командование представителю правительства и выехал в Париж; 2 августа 1815 г. по дороге туда, в Авиньоне, был убит толпой фанатиков-роялистов. Эбер, Жак Рене (1757–1794) — французский журналист, издатель газеты "Папаша Дюшен" (1790–1794), выражавшей интересы городских плебейских масс; вождь левых якобинцев, с декабря 1792 г. заместитель прокурора Коммуны; казнен 24 марта 1794 г. после неудавшейся попытки восстания, имевшего целью очистить Конвент от его умеренных членов.

Шометт, Пьер Гаспар (1763–1794)) — французский политический деятель, один из лидеров левых якобинцев; во время Революции принял имя древнегреческого философа Анаксагора (ок. 496–428 до н. э.), подвергшегося гонениям за "оскорбление богов"; сыграл видную роль в восстании 10 августа 1792 г.; с августа 1792 г. — секретарь, а с декабря того же года — прокурор-синдик Парижской коммуны; был одним из инициаторов введения культа Разума; провел решения, имевшие целью улучшить положение парижской бедноты; был казнен 13 апреля 1794 г. по обвинению в попытке заменить Конвент в качестве законодательной власти Коммуной.

171 … Этого карлика все уже знают: его зовут Верьер. — Бюирет де Верьер, Клод Реми (1749–1793) — французский юрист, историк и политический деятель; адвокат, практиковавший в городе Шалон-в-Шампани, а в начале 1789 г. переехавший в Париж и принявший активное участие в Революции; друг Марата, один из главарей похода женщин на Версаль 5 октября 1789 г.; с августа 1792 г. командующий корпусом национальной жандармерии; принимал участие в сражении при Жемаппе (22 ноября 1792 г.) и после захвата Антверпена стал комендантом этого города; скоропостижно скончался в Брюсселе 9 января 1793 г.

… Там находится также Фурнье, прозванный Американцем, но не потому, что он родился по другую сторону океана (он родом из Оверни), а потому, что он был надсмотрщиком над неграми в Сан Доминго… — Фурнье, Клод, по прозвищу Американец (1745–1825) — деятель Великой Французской революции; сын бедного ткача, уроженец селения Озон в Оверни, в семнадцатилетнем возрасте отправившийся в Сан-Доминго попытать счастья и ставший там владельцем небольшой мануфактуры по производству рома, но в конечном счете разорившийся из-за происков конкурентов; в 1785 г. вернулся во Францию и в течение нескольких лет пытался отстоять свою правоту в суде, но потерпел неудачу, вследствие чего в 1789 г. включился в революционное движение и участвовал в захвате Бастилии; был активным участником событий 5–6 октября 1789 г. в Версале, побоища 17 июля 1791 г. на Марсовом поле и восстания 10 августа 1792 г.

Овернь — историческая область в Центральной Франции (главный город — Клермон-Ферран), охватывающая департаменты Канталь, Пюи-де-Дом, а также часть департаментов Алье и Верхняя Луара. Сан-Доминго (исп. Эспаньола, соврем. Гаити) — второй по величине остров группы Больших Антильских островов, площадью 76 480 км^2; в 1492 г. был открыт Христофором Колумбом и с этого времени контролировался испанцами, основавшими на нем свою первую колонию в Новом Свете, столицей которой стал построенный ими в 1502 г. на его южной стороне город Санто-Доминго; они создавали здесь свои поселения и плантации, уничтожая местное индейское население и заменяя его привозимыми из Африки черными рабами; однако в первой пол. XVI испанская колония стала приходить упадок, испанцы забросили западную часть острова и на ней обосновались французские пираты, т. н. буканьеры, которые начиная с 1627 г. создавали там свои поселения; по условиям Рисвикского мирного договора (1697), завершившего войну Аусбургской лиги (1688–1697), Испания была вынуждена официально уступить Франции западную часть острова, на которой к 1665 г. сложилась французская колония Сан-Доминго; в 1804 г., в результате восстания чернокожих рабов, французская колония стала независимым государством Гаити, а восточная часть острова, где оставалась испанская колония Санто-Доминго, периодически попадавшая под власть то французов, то соседей-гаитянцев, окончательно обрела независимость в 1844 г. и стала называться Доминиканской республикой.

172 … Этими тремя городскими чиновниками были господа Жан Жак Леру, Реньо и Арди. — Леру де Тийе, Жан Жак (1749–1832) — французский врач, по время Революции проявивший себя активным политическим деятелем и состоявший одним из сорока трех членов городского совета Парижа, но затем отошедший от общественной деятельности; в 1810–1822 гг. занимал пост декана Медицинского факультета.

Реньо, Жан Батист (1759–1836) — французский врач, во время Революции ставший председателем секции Сент-Эсташ и членом городского совета Парижа; после реставрации Бурбонов занимал должность лейб-медика короля Людовика XVIII.

Арди, Жак Жозеф (1763—?) — адвокат Парижского парламента, с 1790 г. член городского совета Парижа.

XVIII

175… к Байи пробивается капитан одного из отрядов батальона Бон-Нувель. — То есть батальона национальных гвардейцев городской секции Бон-Нувель, находившейся в северной части Парижа и получившей название по располагавшейся на ее территории одноименной церкви, которая была построена в 1628 г. и разрушена в 1823 г.

… Юлен, тот самый, кто командует сегодня наемной гвардией, сопровождал его в собор Парижской Богоматери… — Юлен, Пьер Огюстен (1758–1841) — французский военачальник, дивизионный генерал (1807), граф Империи (1808); в 1789 г. отставной унтер-офицер, ставший одним из руководителей штурма Бастилии; впоследствии быстро сделал военную карьеру и в 1807 г. получил чин дивизионного генерала; в 1812 г., во время похода Наполеона в Россию, занимал должность военного коменданта Парижа.

176 … издалека алтарь Отечества напоминал одушевленную гору, живую пирамиду, мирную Вавилонскую башню. — Вавилонская башня — в Ветхом Завете (Бытие, 11: 1–9) огромная башня "высотою до небес", которую начали возводить одновременно с городом потомки Ноя; предостерегающий символ человеческой гордыни, олицетворение могущественной силы, противной Богу, который покарал строителей, смешав их языки, так что они перестали понимать друг друга, и рассеяв их по всей земле.

… национальные гвардейцы из Сент-Антуанского предместья и Маре вступают на Марсово поле через Гро-Кайу и строятся в ряд напротив холмов Шайо, имея за спиной здание Военной школы. — Маре (фр. Marais — "Болото") — квартал в северо-восточной части старого Парижа, начавший застраиваться в нач. XVII в.; пережив градостроительную горячку, которой был охвачен Париж во второй пол. XIX в., остался почти нетронутым, и в нем сохранилось множество домов XVII в.

Шайо — см. примеч. к с. 46.

Военная школа — см. примеч. к с. 46.

… будем считать, что их было вдвое меньше, как это делал г-н де Лонгвиль в отношении любовников своей жены. — Господин де Лонгвиль — Генрих II Орлеанский, герцог де Лонгвиль (1595–1663), принц крови, женой которого с 1642 г. была знаменитая Анна Женевьева де Бурбон-Конде (1619–1679), дочь принца Генриха II де Конде (1588–1646) и его супруги Шарлотты Маргариты де Монморанси (1594–1650), старшая сестра Великого Конде (1621–1679), дама, известная своими любовными похождениями, любовница знаменитого французского писателя-моралиста Франсуа де Ларошфуко (1613–1680), хозяйка великосветского литературного салона, игравшая важную политическую роль в эпоху Фронды.

177 … Третий отряд вступил на Марсово поле, перейдя деревянный мост, располагавшийся там, где теперь находится Йенский мост… — Йенский мост — пятиарочный каменный мост длиной 155 м. в Париже, соединивший Марсово поле на левом берегу Сены с расположенным на ее правом берегу предместьем Шайо; сооружен в 1808–1814 гг. инженером Корнелем Ламанде (1776–1837) по приказу Наполеона I в честь его победы над прусскими войсками 14 октября 1806 г. у города Йена на востоке Германии, в Тюрингии; находится на месте деревянного моста, построенного к празднику Федерации 1790 г.

178 … Все мы были свидетелями памятных событий 23 февраля… — Речь идет об одном из центральных эпизодов Февральской революции 1848 года, начавшейся 22 февраля с возведения баррикад в Париже и приведшей в конечном счете к отречению короля Луи Филиппа от трона 24 февраля и провозглашению Франции республикой. Первая кровь в эти дни пролилась вечером 23 февраля, когда караул 14-го пехотного полка, охранявшего здание министерства иностранных дел, которое располагалось в то время на бульваре Капуцинок (№№ 37–43), одном из т. н. Больших бульваров Парижа, открыл огонь по толпе восставших, в результате чего погибло более пятидесяти человек.

… Июльская монархия поскользнулась на крови, пролитой на бульваре Капуцинок. — Июльская монархия — период в истории Франции, начавшийся после того как вследствие трехдневной Июльской революции (27–29 июля 1830 г.) был свергнут с престола король Карл X (1757–1836; правил с 1824 г.), последний царствовавший представитель старшей линии Бурбонов, и 9 августа того же года на королевский трон взошел Луи Филипп I Орлеанский (1773–1850), представитель младшей линии Бурбонов, и закончившийся 24 февраля 1848 г., когда в результате Февральской революции (22–25 февраля 1848 г.) он отрекся от престола и во Франции была провозглашена Вторая республика (1848–1852). Бульвар Капуцинок, относящийся к правобережной части Больших бульваров Парижа и сформированный в 1685–1705 гг., получил название по находившимся на его южной стороне садах монастыря капуцинок, который был построен в 1686 г. и разрушен в 1806 г.

… Национальный гвардеец из батальона Сен-Никола, г-н Прован, пустил себе пулю в лоб… — Господин Прован (?—1791) — торговец ювелирными изделиями, артиллерийский лейтенант батальона Сен-Никола, член Клуба кордельеров, патриот, участвовавший в подписании петиции на Марсовом поле 17 июля 1791 г. и застрелившийся на другой день после произошедшей там бойни.

XIX

179 … он не добрался бы даже до ворот Сент-Оноре. — Вероятно, имеется в виду перекресток, на котором заканчивается улица Сент-Оноре и начинается продолжающая ее в западном направлении улица Предместья Сент-Оноре; некогда там находились т. н. третьи ворота Сент-Оноре, построенные в 1634 г. и снесенные в 1773 г., задолго до Революции.

180 … Ну вот, госпожа Дюпле, — произнес он, обращаясь к своей жене, — я доверяю его тебе… — Госпожа Дюпле — Франсуаза Элеонора Вожуа (1739–1795), с 1767 г. супруга Мориса Дюпле (1738–1820), богатого подрядчика столярных работ, поклонника Робеспьера, якобинца; в их доме на улице Сент-Оноре, неподалеку от места заседаний Учредительного собрания, Конвента и Якобинского клуба, с 17 июля 1791 г. и до самой смерти жил Робеспьер, став, по существу говоря, членом семьи Дюпле.

… его считали членом семьи, состоявшей из мужа, жены и двух юных дочерей. — У четы Дюпле было пять детей — четыре дочери и один сын: Элеонора (1767–1832), София (1769–1842), Виктория (1771-?), Элизабет (1773–1859) и Жак Морис (1777–1847).

… были предъявлены обвинения двум журналистам и двум газетам: Руаю, издателю газеты "Друг короля", и Сюло, издателю газеты "Деяния апостолов"… — Руаю, Тома Мари (1743–1792) — французский журналист, шурин Эли Фрерона, после его смерти взявший на себя руководство журналом "Литературный год"; брат историка Жака Корантена Руаю (1745–1828); издатель ультрароялистской ежедневной газеты "Друг короля" ("L’Ami du roi"), выходившей с 1 сентября 1790 г. по 10 августа 1792 г.

… лишь 20 июля был объявлен в розыск Фрерон… — Фрерон — см. примеч. к с. 6.

… лишь 9 августа был отдан приказ об аресте Сантера, Дантона, Лежандра, Брюна и Моморо. — Дантон, Жорж Жак (1759–1794) — виднейший деятель Французской революции; адвокат, депутат Конвента, выдающийся оратор, вождь умеренного крыла якобинцев; министр юстиции (10 августа—9 октября 1792 г.), член Комитета общественного спасения (5 апреля—10 июля 1793 г.); был казнен 5 апреля 1794 г.

Лежандр, Луи (1752–1797) — французский политический деятель, депутат Конвента, дантонист; по профессии мясник; в 1793 г. — член Комитета общественной безопасности; сторонник переворота 9 термидора и деятель термидорианского режима.

Моморо, Антуан Франсуа (1756–1794) — французский революционный деятель, левый якобинец, влиятельный член Клуба кордельеров, по профессии типограф-книгопродавец; один из руководителей низвержения монархии; был казнен 24 марта 1794 г.

181 … он находится напротив церкви Успения Богородицы и, подобно солдату, постоянно стоящему на своем посту, наблюдает одновременно за Национальным собранием, фельянами и якобинцами. — Церковь Успения Богоматери находится на углу улицы Сент-Оноре и улицы Камбона (в описываемое время именовавшейся Новой Люксембургской); построенная в 1670–1676 гг. по планам архитектора Шарля Эррара (1606–1689), а в 1793 г. превращенная в казарму, ныне она является главной польской церковью в Париже.

… подобно Давиду, он давно размахивал своей пращой, давно выбрал камень и давно наметил цель. — Давид — второй царь Израильско-Иудейского царства (правил ок. 1004—ок. 965 до н. э.), создавший централизованную державу и сделавший ее столицей Иерусалим; зять царя Саула, отец царя Соломона; библейский персонаж; традиционно считается автором Псалтири, одной из книг Ветхого Завета, содержащей сто пятьдесят псалмов. В юности, будучи всего лишь простым пастухом, Давид с помощью пращи убил в поединке великана-филистимлянина Голиафа (Первая книга Царств, 17: 49–51).

183 … "Откажитесь и погибните, если понадобится", — написал Бёрк королеве. — Бёрк — см. примеч. к с. 40.

… "Одобрите", — написал Леопольд и князь фон Кауниц. — Кауниц, Венцель Антон, граф фон (1711–1794) — австрийский государственный деятель и дипломат, ведавший в 1753–1792 гг. иностранными делами; посол в Брюсселе (1744–1746), представитель Австрии на переговорах в Ахене (1748); посол во Франции (1750–1753), инициатор заключенного в 1756 г. союза с Францией, возведенный в 1764 г. в достоинство имперского князя.

185 … Национальное собрание всегда занимало лишь временные помещения: в Версале это были последовательно церковь святого Людовика, зал ведомства Королевских забав и Зал для игры в мяч; в Париже — зал архиепископства и Манеж. — Церковь святого Людовика — кафедральный собор города Версаля, построенный в 1742–1754 гг. по планам французского архитектора Жака Ардуэна-Мансара де Сагонна (1711–1778).

Зал придворного ведомства Королевских забав (фр. Hôtel des Menus Plaisirs), занимавшегося устройством празднеств, церемоний, концертов и спектаклей, находился в здании этого ведомства, построенном в 1745 г. на центральной улице Версаля (дом № 22 на Парижском проспекте) и предназначавшемся для размещения в нем художественных мастерских, а также хранения театральных декораций, музыкальных инструментов и спортивного инвентаря. Зал для игры в мяч — см. примеч. к с. 27.

XX

187 … Одним из тех, кто с наибольшим скандалом появился в этой новой ассамблее, числившей среди своих членов бывшего маркиза де Кондорсе и расстриженного капуцина Шабо, был Бриссо де Варвиль… — Кондорсе, Мари Жан Антуан Никола де Карита, маркиз де (1743–1794) — французский ученый, математик, экономист, социолог и философ, сторонник Просвещения и политический деятель; член Академии наук (1769) и Французской академии (1782); депутат Законодательного собрания и Конвента, примыкавший к жирондистам; покончил с собой 28 марта 1794 г., находясь в тюрьме.

Шабо, Франсуа (1756–1794) — французский политический деятель, бывший монах-капуцин, депутат Законодательного собрания и Конвента, противник жирондистов; отличался крайней нечистоплотностью в денежных делах и продажностью; обвиненный в составлении заговора и махинациях с акциями Ост-Индской компании, был казнен 5 апреля 1794 г.

Жак Пьер Бриссо (см. примеч. к с. 148), желая удлинить и "англизировать" свое имя, с 1774 г. стал именовать себя Бриссо де Варвиль (Brissot de Warville), по названию расположенной вблизи Шартра деревни Уарвиль (Ouarville), куда в младенчестве он был отправлен к кормилице.

… в зал явился Камю, архивист Национального собрания, чтобы зачитать текст конституции… — Камю, Арман Гастон (1740–1804) — французский политический деятель и юрист, адвокат Парламента, янсенист, депутат Генеральных штатов, избранный от третьего сословия Парижа и сыгравший важную роль в развязывании революции; с 1789 г. архивист и библиотекарь законодательного корпуса; депутат Конвента, член Комитета общественного спасения; отправленный в качестве комиссара Конвента в Северную армию, был вместе со своими коллегами арестован генералом Дюмурье, изменившим Республике, и выдан им австрийцам (апрель 1793 г.); до конца 1795 г. находился в австрийском плену, позднее являлся членом Совета пятисот.

188… в Законодательном собрании сложилась новая партия, которая, имея своими вождями депутатов из Жиронды, стала именовать себя жирондистами. — Жиронда — здесь: департамент на юго-западе Франции, с административным центром в городе Бордо; название получил от эстуария Жиронда, образующегося при слиянии рек Дордонь и Гаронна и открывающегося в Бискайский залив Атлантического океана.

… Верньо, Кондорсе, Гаде, Жансонне и Дюко стали ядром, вокруг которого сгруппировалась партия Законодательного собрания, настроенная вступить в борьбу с якобинцами. — Верньо, Пьер Виктюрньен (1753–1793) — французский политический деятель и адвокат, один из самых выдающихся ораторов эпохи Революции; депутат Законодательного собрания и Конвента, один из предводителей жирондистов, боровшийся с Робеспьером и его партией; был казнен 31 октября 1793 г. в Париже вместе с двадцатью другими депутатами-жирондистами.

Гаде, Маргерит Эли (1755–1794) — французский политический деятель и адвокат, депутат Законодательного собрания и Конвента, жирондист; после разгрома партии жирондистов бежал из Парижа вначале в Кан, где участвовал в попытке мятежа против Конвента, а затем в Жиронду, где был арестован и казнен 20 июня 1794 г. в Бордо.

Жансонне, Арман (1758–1793) — французский политический деятель и адвокат, депутат Законодательного собрания и Конвента, жирондист; был казнен в Париже 31 октября 1793 г.

Дюко, Жан Франсуа (1765–1793) — французский политический деятель, коммерсант из Бордо, депутат Законодательного собрания и Конвента; жирондист; был казнен в Париже 31 октября 1793 г.

… за исключением Кондорсе, Шабо, Бриссо, Клода Фоше, Черутти, Пасторе и Ламуретта, это новые, неизвестные лица… — Фоше, Клод (1744–1793) — французский священник и политический деятель; главный викарий архиепископа Буржского, придворный проповедник; журналист и оратор, участник штурма Бастилии, один из основателей Социального кружка; депутат Законодательного собрания и Конвента, близкий к жирондистам; был казнен 31 октября 1793 г.

Черутти, Жозеф Антуан (1738–1792) — французский литератор и журналист, по происхождению итальянец; бывший иезуит, друг Мирабо, видный оратор, депутат Законодательного собрания, избранный от департамента Парижа и вскоре умерший (3 февраля 1792 г.).

Пасторе, Клод Эмманюэль Жозеф Пьер де (1755–1840) — французский политический деятель, адвокат и литератор; прокурор-синдик департамента Парижа (1791), инициатор превращения церкви святой Женевьевы в Пантеон; депутат Законодательного собрания, избранный от департамента Парижа, сторонник конституционной монархии; после событий 10 августа эмигрант; впоследствии член Совета пятисот (1795), граф Империи (1810), пэр Франции (1814), маркиз (1817), канцлер Франции (1829–1830), член Французской академии (1820).

Ламуретт, Антуан Адриен (1742–1794) — французский политический деятель и священник, сторонник гражданского устройства духовенства, конституционный епископ Лиона (1791–1794), депутат Законодательного собрания, избранный от департамента Роны-и-Луары и безуспешно пытавшийся прекратить вражду между различными партиями (7 июля 1792 г. он предложил своим коллегам обменяться братским поцелуем в знак примирения); сторонник жирондистов, поддержавший федералистский мятеж в Лионе (1793); был казнен в Париже 11 января 1794 г.

190 … Манюэль был назначен прокурором-синдиком Парижской коммуны… — Манюэль, Луи Пьер (1751–1793) — французский политический деятель и публицист; прокурор-синдик Парижской коммуны (1791–1792), отвечавший за исполнение законов и аресты; депутат Конвента, избранный от департамента Парижа, защищавший короля во время суда над ним и 19 января 1793 г. сложивший с себя депутатские полномочия; был казнен по приговору Революционного трибунала 17 ноября 1793 г.

… Тальен и Бийо-Варенн заседали в общем совете Коммуны… — Тальен, Жан Ламбер (1767–1820) — французский политический деятель и журналист; секретарь Парижской коммуны (1792) и депутат Конвента, примкнувший к монтаньярам; в 1793–1794 гг. широко использовал полномочия комиссара Конвента для личного обогащения; один из руководителей переворота 9 термидора.

Бийо-Варенн — см. примеч. к с. 123.

… отставку Байи высмеивали в песенках; подразумевалась, что это его жена поет вот такую песенку… — Байи в 1787 г., в возрасте пятидесяти одного года, женился на пятидесятилетней Жанне Ле Сеньор (1737–1800), бездетной вдове чиновника Раймона Ге.

192 … Не будь короля, мы не имели бы ни 10 августа, ни 2 и 3 сентября, ни 21 января. — 10 августа — имеется в виду народное восстание 10 августа 1792 г. в Париже, один главных эпизодов Великой Французской революции, день падения французской монархии, когда был свергнут с трона и взят под стражу король Людовик XVI; поводом к восстанию послужили слухи о возможном вторжении во Францию иноземных армий и сговоре с ними короля.

2–3 сентября 1792 г. революционные толпы учинили в тюрьмах Парижа и других городов массовые убийства заключенных, которых подозревали в сочувствии к монархии и подготовке контрреволюционного мятежа; за эти дни было убито более тысячи человек — аристократов, неприсягнувших священников, швейцарских гвардейцев и обычных уголовников.

21 января 1793 г. — дата казни короля Людовика XVI.

… Марсель настойчиво призывает идти маршем на Рейн… — Марсель — портовый город на юге Франции, в департаменте Буш-дю-Рон ("Устье Роны"), на берегу Лионского залива Средиземного моря, в 40 км к востоку от устья Роны, основанный в VI в. до н. э. древнегреческими колонистами из Малой Азии; в 1481 г. вместе с Провансом вошел в состав Французского королевства.

Рейн — река в Западной Европе (длина 1320 км), важнейшая водная магистраль; берет начало в Альпах, впадает в Северное море; долина ее находится в пределах Швейцарии, Лихтенштейна, Австрии, Германии, Франции и Нидерландов; французскими военными географами издавна считалась естественной границей между Германией и Францией.

… весь Север и весь Восток, от Гренобля до Живе, ощетиниваются оружием. — Живе — город на северо-востоке Франции, в департаменте Арденны, на реке Мёза, у бельгийской границы.

… В Арси, из проживающих там десяти тысяч мужчин, в поход готовятся выступить три тысячи, а в такой, к примеру, деревне, как Аржантёй, — все поголовно… — Дюма позаимствовал эту фразу у Ж. Мишле.

Арси (Arcis) — вероятно, имеется в виду Арси-сюр-Об (см. примеч. к с. 65). Однако следует заметить, что в 1793 г. там проживало всего 2810 человек.

Аржантёй — селение в департаменте Валь-д’Уаз, ныне северозападное предместье Парижа, расположенное в 12 км от центра столицы. В 1793 г. там проживало 5356 человек.

193 … словно античная Паллада, это дева с безмятежным взором, но с оружием в руке. — Паллада — прозвище Афины, в древнегреческой мифологии богини войны и мудрости, дочери океаниды Метиды и бога Зевса, девы-воительницы, покровительницы городов, наук и ремесел, которая изображалась в шлеме и с копьем в руке.

… Эту богиню, которая, подобно Афине, вышедшей из головы Зевса, вышла из головы Франции — ибо сотворили эту юную деву Руссо, Вольтер и Монтескьё, — еще нельзя упрекнуть ни в каком бесчинстве. — Согласно мифу, Зевс, которому было предсказано, что забеременевшая о него Метида родит ему сына, который превзойдет его, проглотил ее, но через некоторое время почувствовал страшную головную боль и приказал Гефесту разрубить ему голову. Из расколотого черепа Зевса и вышла в полном вооружении — в шлеме, с копьем и щитом — воительница Афина Паллада.

Монтескьё, Шарль Луи де Секонда, барон де Ла Бред (1689–1755) — французский писатель, публицист и философ; представитель раннего Просвещения; автор романа-сатиры "Персидские письма" (1721), поэмы в прозе "Книдский храм" (1725) и фундаментального политического сочинения "О духе законов" (1748); член Французской академии (1728).

… В Англии царствует Георг III, только что подвергшийся первым приступам умопомешательства… — Георг III (1738–1820) — английский король и курфюрст германского государства Ганновер, правивший с 1760 г.; внук короля Георга II (1683–1760; правил с 1727 г.), сын Фредерика Льюиса (1707–1751), принца Уэльского, и его жены с 1736 г. Августы Саксен-Гота-Альтенбургской (1719–1772); начиная с 1788 г. периодически страдал умопомешательством и в 1811 г. окончательно сошел с ума; в 1810 г. к тому же ослеп; в годы его царствования Англия стала ведущим участником европейских коалиций против революционной, а потом наполеоновской Франции.

… весь разум Георга III и весь дух Англии сосредоточены в одном-единственном человеке — Питте. — Питт — см. примеч. к с. 90.

194 … разве Революция и Франция не готовились разрушить то великое европейское равновесие, какое было установлено Вестфальским миром… — Вестфальский мир (24 октября 1648 г.) — мирный договор, положивший конец Тридцатилетней войне (1618–1648) в Европе и породивший т. н. вестфальскую систему международных отношений, которая основывалась на принципах национального государственного суверенитета и баланса сил; являлся объединением двух мирных договоров, заключенных по отдельности на территории исторической области Вестфалия на северо-востоке Германии: в католическом епископстве Мюнстер и в протестантском епископстве Оснабрюк.

… Англии следовало любой ценой угасить революционный дух во Франции или же позволить ему пожрать, словно Сатурну, его собственных детей. — Дюма обыгрывает здесь историческую фразу, приписываемую Верньо: "Революция подобна Сатурну: она пожирает своих собственных детей".

… Пруссия, которая, попав в руки Фридриха II, этого великого взращивателя монархий, прирастала за счет всех своих соседей и, во время одного из своих младенческих писканий, одним махом проглотила Силезию… — Фридрих II Великий (1712–1786) — король Пруссии с 1740 г., основатель прусско-германской государственности; сын Фридриха Вильгельма I (1688–1740; король с 1713 г.) и его жены с 1706 г. Софии Доротеи Ганноверской (1687–1757); стремился к гегемонии в Германии и проводил агрессивную завоевательную политику, значительно увеличив территорию своего государства; имел репутацию великого полководца и внес значительный вклад в военное искусство, но при этом отличался пристрастием к военной муштре, деспотизму и мелочному педантизму в управлении, хотя был не чужд веяниям своего времени и старался слыть королем-философом, заигрывая с представителями Просвещения.

Силезия — историческая славянская область в Центральной Европе, в верхнем и среднем течении Одера (Одры); с X в. входила в состав Польского государства; в раннем средневековье подвергалась сильному натиску немецких феодалов и германизации; в 1526 г. вошла в состав Священной Римской империи; в 1742 г., в ходе войны за Австрийское наследство (1740–1748), почти вся была захвачена Пруссией; после Второй мировой войны большая часть Силезии отошла к Польше, меньшая — к Чехии, а совсем малая ее часть — к Германии.

195 … Что же касается России… то там все еще правит Екатерина II… — Екатерина II — см. примеч. к с. 97.

… Мессалина стала старухой, у Пасифаи поседели волосы… — Пасифая — в древнегреческой мифологии жена критского царя Миноса, дочь солнечного бога Гелиоса и океаниды Персеиды, воспылавшая противоестественной любовной страстью к белому жертвенному быку, которого по просьбе царя прислал ему бог Посейдон. Искусный мастер Дедал изготовил для Пасифаи пустотелую деревянную корову, и царица, забравшись в нее, отдалась животному, после чего произвела на свет Минотавра — чудовище с телом человека и головой быка.

… Улыбавшаяся после убийства Петра III, пасмурная после резни в Измаиле и Праге, Екатерина II сделалась угрюмой после раздела Польши, которую она расчленила уже в третий раз. — Петр III Федорович (1728–1762) — российский император с 1761 г.; сын герцога Шлезвиг-Гольштейн-Готторпского Карла Фридриха (1700–1739; герцог с 1702 г.) и дочери царя Петра I, Анны Петровны (1708–1728); в 1741 г. как внучатый племянник шведского короля Карла XII (1682–1718; правил с 1697 г.) был избран наследником шведской короны, а в 1742 г. был объявлен своей теткой, императрицей Елизаветой Петровной (1709–1762; правила с 1741 г.), ее наследником и с этого времени жил в России; в 1745 г. его супругой стала принцесса Ангальт-Цербстская (будущая Екатерина II); в декабре 1761 г. вступил на российский престол; демонстративным пренебрежением к православию и интересам России вызвал недовольство всех сословий империи, 28 июня (9 июля) 1762 г. был отрешен от власти и неделю спустя, 6 (17) июля, убит с ведома Екатерины II.

Измаил — город на Дунае, в 80 км от берега Черного моря; ныне районный центр в Одесской области Украины; в XVIII в. мощная турецкая крепость, которая 11 (22) декабря 1790 г., в ходе Русско-турецкой войны 1787–1791 гг., была взята штурмом русскими войсками под командованием А. В. Суворова (1729–1800), однако по Ясскому мирному договору (1791) возвращена Османской империи. Потери турок при штурме Измаила составили двадцать шесть тысяч убитыми и девять тысяч пленными.

Прага — здесь: укрепленное предместье Варшавы, расположенное на правом берегу Вислы.

24 октября (4 ноября) 1794 г. произошел финальный драматический акт Польского восстания 1794 года — захват Праги русскими войсками под командованием А. В. Суворова: вслед за стремительным и кровопролитным штурмом последовали массовые убийства защитников предместья и тысяч мирных жителей, после чего устрашенная Варшава капитулировала.

В результате трех разделов Речи Посполитой (в 1772, 1793 и 1795 гг.) ее территория была разделена между Австрией, Пруссией и Россией, и польско-литовское государство в итоге перестало существовать. Россия по этим разделам получила в основном западноукраинские и западно-белорусские земли, захваченные некогда польскими и литовскими феодалами. Разделы Польши были вызваны социальными, религиозными и экономическими противоречиями, приведшими к распаду государства, и отказом польской шляхты и польских магнатов провести назревшие реформы.

Заметим, что третий раздел Польши произошел через четыре года после описываемых здесь событий.

… рано или поздно мы с жестом Бога и его тоном скажем ей: "Доселе дойдешь и не перейдешь". — Имеются в виду слова из ветхозаветной Книги Иова: "Кто затворил море воротами, когда оно исторглось, вышло как бы из чрева, когда я облака сделал одеждою его и мглу пеленами его, и утвердил ему мое определение, и поставил запоры и ворота, и сказал: доселе дойдешь и не перейдешь, и здесь предел надменным волнам твоим?" (Иов, 38: 8–11).

… Швеция, старая союзница Франции, была представлена в то время своим королем Густавом III, врагом французов… — Густав III — см. примеч. к с. 98.

… она предоставит ему флот и перебросит его в Нормандию или в Бретань, словно новоявленного Эдуарда III… — Эдуард III (1312–1377) — английский король с 1327 г., сын Эдуарда II (1284–1327; правил с 1207 г.) и его жены с 1308 г. Изабеллы Французской (ок. 1295–1358), племянник французского короля Карла IV (1294–1328; правил с 1322 г.), после смерти которого он заявил о своих правах на французский трон, что стало поводом к Столетней войне (1337–1453).

В июле 1346 г., в ходе этой войны, Эдуард III, имея под своим начальством пятнадцатитысячную армию, переправился через Ла-Манш, высадился в Нормандии, на полуострове Котантен, и, одержав вначале победы в сражениях при Кане (26 июля) и Бланштаке (24 августа), разгромил затем французскую армию в знаменитой битве при Креси (26 августа).

… Девятнадцатого октября он заключил с Россией договор, направленный против Франции. — Имеется в виду оборонительный союзный договор, заключенный между Россией и Швецией в королевском дворце Дроттнингхольм близ Стокгольма 8 (19) октября 1791 г.

196 … Более полувека Карл III боролся за то, чтобы избавить государственное управление от монашеских оков, которые душили его. — Карл III (1716–1788) — сын испанского короля Филиппа V (1683–1746; правил в 1700–1724 и 1724–1746 гг.) и его второй жены (с 1714 г.) Елизаветы Фарнезе (1692–1766), правнук Людовика XIV; в 1731–1734 гг. герцог Пармы (под именем Карла I), в 1734–1759 гг. — король Неаполя и Сицилии (под именем Карла VII), где он провел ряд реформ, принесших ему большую популярность, а в 1759–1788 гг. — король Испании (под именем Карла III), где он также провел много реформ в духе просвещенного абсолютизма, укрепивших королевскую власть и улучшивших экономическое и военное положение страны; во внешней политике ориентировался на союзнические отношения с Францией.

… из трех министров, помогавших Карлу III в этой борьбе, двое, после того как умер он сам, умерли в изгнании: Аранда и Флоридабланка. — Аранда — Педро Пабло Абарка де Болеа (1718–1798), десятый граф де Аранда, испанский дипломат, политический и государственный деятель; в 1766–1773 гг. президент совета Кастилии, пытавшийся ограничить власть духовенства и инквизиции, но в итоге, вследствие влияния доминиканцев, отстраненный от управления; посол во Франции в 1773–1784 гг.; с февраля по ноябрь 1792 г. занимал пост государственного секретаря, равносильный должности премьер-министра; в 1793–1795 гг. находился в ссылке в Хаэне.

Флоридабланка — Хосе Моньино-и-Редондо (1728–1808), первый граф де Флоридабланка, испанский государственный деятель и дипломат; в 1772 г. посол в Риме, способствовавший упразднению ордена иезуитов и пожалованный за это в 1773 г. графским титулом; в 1777–1792 гг. государственный секретарь, предшественник графа де Аранда на этом посту; в 1792 г., попав в опалу к королю Карлу IV, подвергся тюремному заключению в Памплоне, продолжавшемуся несколько лет.

… Ему наследовал Карл IV… — Карл IV (1748–1819) — испанский король в 1788–1808 гг., второй сын Карла III и его жены с 1738 г. Марии Амелии Саксонской (1724–1760); не обладая никакими политическими способностями и не чувствуя никакой склонности к правительственной деятельности, передоверил управление сначала графу де Флоридабланка, затем графу де Аранда и, наконец, Годою, любовнику своей жены Марии Луизы Пармской; в марте 1808 г., вслед за вторжением французской армии в Испанию, отрекся от престола в пользу своего сына Фердинанда VII (1784–1833; правил в марте — мае 1808 г. и в 1814–1833 гг.).

… Вся политика Испании была сосредоточена на королевском дворце Аранхуэс… — Аранхуэс — дворцово-парковый комплекс в одноименном городе в Центральной Испании, в 45 км к югу от Мадрида, у места впадения реки Харамы в Тахо; загородная резиденция испанских королей, создававшаяся на протяжении почти двух веков начиная с 1587 г.

… "Как там любовные отношения Годоя и Марии Луизы Пармской?" — интересовались люди… — Мария Луиза Пармская (1751–1819) — дочь Филиппа I (1720–1765), герцога Пармского с 1748 г., и его жены с 1739 г. Марии Луизы Елизаветы Французской (1727–1759), внучка Людовика XV, двоюродная сестра испанского короля Карла IV, ставшая в 1765 г. его супругой; порочная и властная женщина, полностью доминировавшая над своим слабым и нерешительным мужем.

Годой — Мануэль Годой-и-Альварес де Фариа (1767–1851), испанский государственный деятель, герцог де Алькудия (1792), князь Мира (1795), гранд первого класса (1795); с 1788 г. любовник королевы Марии Луизы Пармской, который был моложе ее на шестнадцать лет и в двадцатипятилетием возрасте, в ноябре 1792 г., стал государственным министром и управлял Испанией вплоть до 1808 г. (за вычетом периода 1798–1801 гг.); за это время нажил огромное состояние и получил множество титулов и званий; вслед за отречением Карла IV и вступлением в Мадрид французской армии был арестован, а затем выслан в Байонну; после своего скорого освобождения жил вместе с королевской семьей во Франции, затем в Италии, а в 1832 г. обосновался в Париже, где и умер в глубокой старости, долгие годы получая небольшую пенсию от Луи Филиппа.

… когда любовники были счастливы, Испании надлежало быть довольной, в полном соответствии со стихотворным высказыванием: "Как только Август напивался, вся Польша пьяною была". — Имеется в виду двустишие из стихотворного послания прусского короля Фридриха II своему брату:

Пример великих государей народы побуждает на дела:

Как только Август напивался, вся Польша пьяною была.

Вторая из этих строк получила широкую известность благодаря тому, что Вольтер процитировал ее в своем "Стихотворном послании Екатерине II" (1771).

XXI

197 … Галлуа и Жансонне отмечают в своем докладе… — Галлуа, Жан Антуан Говен (1761–1828) — французский адвокат, литератор, переводчик и политический деятель; летом 1791 г. занимал в департаменте Парижа пост комиссара по делам народного образования и по решению Национального собрания был послан вместе с Жансонне (см. примеч. к с. 188) в Вандею, чтобы изучить настроение жителей в западных провинциях страны, и 9 октября 1791 г. Жансонне, ставший к тому времени депутатом, огласил подготовленный ими доклад на заседании Законодательного собрания; впоследствии, в годы Консулата, Империи и Реставрации, Галлуа занимал ряд важных постов: в 1799–1807 гг. был членом Трибуната, в 1807–1814 гг. членом Законодательного корпуса, в 1800 г. — префектом департамента Ду, с 1818 г. — старшим советником Счетной палаты, а с 1796 г. состоял член-корресподентом Института Франции по классу литературы и искусств.

… Время принятия духовенством присяги стало для департамента Вандея временем первых его смут… — Вандея — департамент на западе Франции, у побережья Атлантического океана, в прошлом составлявший северную часть исторической провинции Пуату; главный город — Ла-Рош-сюр-Йон; название департамента происходит от небольшой речки Вандея, протекающей по его территории, правого притока реки Севр-Ньортез.

Во время Великой Французской революции, с марта 1793 г., в западных провинциях Франции происходили многочисленные крестьянские восстания против Республики, центром которых стала Вандея, поэтому все движение получило название Вандейского восстания, а его участников именовали вандейцами. Отдельные вспышки недовольства сельского населения, вызванные преследованием церкви и массовым набором в армию и происходившие еще в 1791 г., весной 1793 г. переросли в настоящую войну. Предводителями Вандейского восстания были дворяне и священники, а военную помощь мятежники получали от эмигрантов и стран европейской коалиции. Сопровождавшееся невероятными жестокостями с обеих сторон, восстание было в основном подавлено летом 1796 г., однако отдельные мятежи повторялись вплоть до реставрации Бурбонов.

… В бумагах г-на Паллуа, знаменитого разрушителя Бастилии… было найдено следующее письмо… — Паллуа, Пьер Франсуа (1755–1835) — подрядчик по строительным работам, руководивший сносом Бастилии, который продолжался с 15 июля 1789 г. по 21 мая 1790 г.

198 … сжег на острие сабли пастырское послание бывшего архиепископа Парижского, присланное мне из Шамбери… — Архиепископ Парижский — здесь: Антуан Элеонор Леон Леклер де Жюинье (1728–1811), французский прелат, епископ Шалонский в 1763–1781 гг., архиепископ Парижский в 1782–1811 гг., пэр Франции, депутат Генеральных штатов; во второй половине октября 1789 г. эмигрировал и вначале обосновался в Савойе, которая до 1860 г. входила в состав Сардинского королевства (за вычетом периода 1792–1815 гг., когда она была оккупирована Францией).

Шамбери — город в Савойе, в 1329–1562 гг. ее столица; в 1792–1815 гг. административный центр французского департамента Монблан; с 1860 г., после присоединения Савойи к Франции, является административный центром департамента Савойя.

…в качестве гренадера полка Короны проливал свою кровь в войнах с Ганновером и Германией… — Здесь имеются в виду сражения Семилетней войны, которая велась в 1756–1763 гг. между Австрией, Россией, Францией, Испанией, Саксонией, Швецией — с одной стороны, и Пруссией, Великобританией, Ганновером, Португалией — с другой; она была вызвана англо-французским морским и колониальным соперничеством, а также захватнической политикой прусского короля Фридриха II в Германии и явилась, по существу говоря, первой мировой войной: военные действия, кроме европейского театра, велись также в Америке и Индии.

Полк Короны — пехотный полк французской армии, созданный в 1643 г. и отличившийся во многих битвах Семилетней войны; в январе 1791 г. был преобразован в 45-й пехотный полк.

… Вот уже шестнадцать или семнадцать лет я служу приходским священником в Водерлане… — Водерлан — небольшая деревушка в департаменте Валь-д’Уаз, в 19 км к северо-востоку от Парижа, вблизи Гонесса; в кон. XVIII в. ее население составляло около 130 человек.

… в течение нескольких лет я состоял викарием в Гонессе… — Гонесс — городок в 16 км к северо-востоку от центра Парижа, относящийся ныне к департаменту Валь-д’Уаз.

199 … Составлен он был на основании заметок, которые предоставил Дюмурье, командовавший в то время войсками на западе страны. — Дюмурье, Шарль Франсуа (1739–1823) — французский военачальник и государственный деятель; генерал-лейтенант (1792), министр иностранных дел с 15 марта по 13 июня 1792 г.; военный министр с 13 по 18 июня 1792 г.; в молодости вел жизнь, полную авантюр, участвовал во многих войнах; во время Революции перешел на ее сторону, примкнув к жирондистам; в 1791 г. командовал войсками в Вандее; в 1792–1793 гг., во время войны с первой антифранцузской коалицией европейских государств, командовал армией, и под его руководством французские войска отразили в 1792 г. вторжение неприятеля, однако в апреле 1793 г. он был обвинен в сношениях с неприятелем и бежал за границу; окончил жизнь в эмиграции, в Англии.

200 …От имени французских принцев королевской крови, ныне пребывающих в Кобленце и Вормсе. — Кобленц — старинный город на западе Германии, в земле Рейнланд-Пфальц, основанный в 9 г. до н. э.; расположен у места впадения в Рейн реки Мозель, примерно в 80 км к юго-востоку от Кёльна, выше его по течению; в 1690–1801 гг. был резиденцией архиепископов-курфюрстов Трирских, а в 1801–1814 гг. — столицей французского департамента Рейн-и-Мозель; решением Венского конгресса был передан Пруссии и в 1822 г. стал местопребыванием властей прусской Рейнской провинции; во время Великой Французской революции служил главным сборным пунктом французских эмигрантов.

Вормс — город в Германии, в земле Рейнланд-Пфальц, в 100 км к юго-востоку от Кобленца, на левом берегу Рейна, известный с античных времен; в 1074 г. стал вольным имперским городом; в эпоху Реформации являлся одним из важнейших и богатейших городов страны, но в XVII в. в результате войн пришел в полный упадок; во время Революции служил, наряду с Кобленцем, важным центром французской эмиграции; в 1792 г. был оккупирован французами, а в 1816 г. отошел к Великому герцогству Гессенскому.

201 … Вот куплет, который распевали в театре Мольера, в водевиле "Возвращение папаши Жерара на свою ферму"… — Театр Мольера — роскошный театральный зал в Париже, который открылся 4 июня 1791 г. постановкой мольеровского "Мизантропа" и был закрыт после событий 10 августа 1792 г., а затем открылся вновь под названием театра Санкюлотов; помещался в доме № 82 по улице Кенкампуа; владельцем и директором театра был французский театральный и политический деятель и актер Жан Франсуа Бурсо-Малерб (1750–1842).

"Возвращение папаши Жерара на свою ферму" ("Le Retour du père Gérard à sa ferme") — одноактная комедия в прозе, поставленная впервые 31 октября 1791 г. в театре Мольера и выдержавшая двадцать шесть представлений в 1791 г. и двадцать — в 1792 г.; ее автором был французский драматург Жан Себастьян Раффар-Бриенн (1756–1832).

… Самой замечательной карикатурой на эмигрантов, созданной тогда, бесспорно является та, что изображает их в облике паломников на пути Святого Иакова. — Имеется в виду паломнический путь в Сантьяго-де-Компостелу, "христианскую Мекку", город на северо-западе Испании, в Галисии, где, согласно легенде, покоятся останки святого Иакова (исп. Сантьяго), апостола Христа, не раз упоминаемого в Новом Завете, сына Заведеева, брата Иоанна Богослова (согласно Евангелию, он был убит в Иерусалиме царем Иродом, а затем, как говорится уже в предании, его останки были положены в лодку, которая чудесным образом приплыла к берегу Галисии).

… на Екатерину II, запретившую нашему послу появляться на улицах Петербурга и отправившую своего посланника в Кобленц… — Имеется в виду Эдмон Шарль Жене (1763–1834) — французский дипломат, родной брат госпожи Кампан, в 1789–1792 гг. поверенный в делах Франции в Санкт-Петербурге, объявленный персоной нон грата и высланный из России; в 1792–1794 гг. французский посол в США; безуспешно пытался втянуть американцев в войну, которую Франция объявила в 1793 г. Великобритании, затем был отозван на родину, но, справедливо опасаясь казни, предпочел остаться в США, где и окончил свои дни.

В конце августа 1791 г. Екатерина II аккредитовала в качестве своего посланника при эмигрировавших братьях Людовика XVI видного русского дипломата графа Николая Петровича Румянцева (1754–1826), в будущем министра иностранных дел (1807–1814), основателя Румянцевского музея и книжного собрания при нем в Москве.

… на Берн, наказавший один из швейцарских городов, который распевал наши революционные песни… — Берн — немецкоязычный город на западе Швейцарии, столица одноименного кантона и с 1848 г. фактическая столица Швейцарской конфедерации ("федеральный город"); основанный в 1191 г., к конфедерации присоединился в 1353 г.

… на епископа Льежского, отказавшегося принимать французского посла… — Епископ Льежский — здесь: Цезарь Константин Франс ван Хунсбрук (1724–1792), князь-епископ Льежский с 1784 г., вынужденный бежать из Льежа в ночь с 26 на 27 августа 1790 г., во время начавшейся там революции, и вернувшийся на епископский трон лишь 13 февраля 1791 г., когда австрийские войска оккупировали Льеж; умер 3 июня 1792 г.

Поверенным в делах Франции в Льежском духовном княжестве был в это время, в 1788–1792 гг., французский дипломат Мишель Никола Жоливе (1756—?).

… на Венецию, по приказу Совета десяти удавившую франкмасона… — Совет десяти — тайный судебный трибунал и орган политического надзора, существовавший в Венеции с 1310 г. вплоть до падения Венецианской республики в 1797 г.; получил такое название потому, что первоначально, после раскрытия одного из заговоров, он был создан как временная комиссия всего на десять дней; затем полномочия его все время продлевались, пока с 1335 г. не стали постоянными.

Утром 14 сентября 1791 г. на площади Святого Марка в Венеции выставили тело человека, удавленного накануне в тюрьме; лицо его было скрыто маской, а на теле висела дощечка с надписью: "Так Республика поступает с франкмасонами". Современники полагали, что убитым был маркиз ди Вивальди, которого обвиняли в тайных сношениях с Калиостро.

XXII

202 … Одна была о резне на Сан-Доминго, другая — о бойне в башне Ла-Гласьер. — Ла-Гласьер — старинная башня папского дворца в Авиньоне. Здесь имеются в виду массовые убийства роялистов в Авиньоне, которые разнузданная чернь под предводительством Журдана Головореза (настоящее имя — Матьё Жув; 1746–1793) совершила 16–17 октября 1791 г.

… Молодой мулат Оже, посланец цветного населения острова Сан Доминго, привез из Франции первые указы, которые, как казалось, должны были обеспечить свободу неграм. — Оже, Венсан (ок. 1755–1791) — богатый и образованный мулат с острова Сан Доминго, негоциант, предводитель начавшегося в октябре 1790 г. восстания мулатов, требовавших предоставления им политических прав; был выдан французам и колесован 25 февраля 1791 г.

… шестьдесят тысяч негров поднимают мятеж, убивают всех белых, сжигают двести сахарных мануфактур и шестьсот кофейных и опустошают равнину Кап-Франсе… — То есть плодородную долину, окружающую город Кап-Франсе (соврем. Кап-Аитьен на северо-западе Гаити), административный центр французской колонии Сан-Доминго.

203 … Лекюйе, глава профранцузской партии… был убит чернью прямо у подножия алтаря. — Лекюйе, Никола Жан Батист (1748–1791) — один из руководителей авиньонского муниципалитета, нотариус, уроженец Пикардии; был зверски убит 16 октября 1791 г., во время мятежа роялистов.

204 … нация с удовлетворением увидела бы, что он потребовал от государей соседних стран, в частности от курфюрстов Трирского и Майнцского, равно как и от епископа Шпейерского, распустить в течение трех недель после обращенного к ним призыва военные отряды эмигрантов. — Курфюрст Трирский — здесь: Клеменс Венцеслав Саксонский (1739–1812), младший сын польского короля Августа III (1696–1763; король с 1734 г.), в 1768–1801 гг. курфюрст-архиепископ Трирского духовного княжества, входившего в состав Священной Римской империи.

Курфюрст Майнцский — здесь: Фридрих Карл Иосиф фон Эрталь (1719–1802), курфюрст-архиепископ Майнцского духовного княжества, входившего в состав Священной Римской империи.

Епископ Шпейерский — здесь: Август Филипп фон Лимбург-Штирум (1721–1797), князь-епископ Шпейерский в 1770–1797 гг.

… Выслушав речь Инара, Законодательное собрание восторженно и единодушно проголосовало за предложенную меру… — Инар, Макси — мен (1755–1825) — французский политический деятель и негоциант; владелец мануфактуры по производству шелков и мыла в Драгиньяне; депутат Законодательного собрания и Конвента, один из лидеров жирондистов, ожесточенный противник монтаньяров, яркий оратор; с 16 по 30 мая 1793 г. председатель Конвента; после разгрома жирондистов сумел укрыться и снова вошел в Конвент вслед за падением Робеспьера; впоследствии являлся депутатом Совета пятисот; в эпоху Империи занимал судебные должности и получил титул барона (1813).

… Говорить с ним от имени Законодательного собрания было поручено г-ну де Воблану. — Воблан, Венсан Мари Вьено, граф де (1756–1845) — французский политический деятель, известный своим оппортунизмом, яркий оратор и писатель; в 1791 г. председатель директории департамента Сена-и-Марна, затем депутат Законодательного собрания, член Совета пятисот; в 1804–1814 гг. префект департамента Мозель; во время Второй реставрации министр внутренних дел (с 26 сентября 1815 г. по 7 мая 1816 г.).

205 … Шестого декабря прежний военный министр был смещен, и его место занял г-н де Нарбонн. — Предшественником графа де Нарбонна (см. примеч. к с. 72) на посту военного министра, с 16 ноября 1790 г. по 7 декабря 1791 г., был Луи Антуан Жан Ле Бег Дюпортайль (см. примеч. к с. 50).

… делал карьеру, поддерживаемый одновременно любовью принцесс, теток короля, и восторженным чувством г-жи де Сталь. — Граф де Нарбонн был любовником г-жи де Сталь, и она родила от него двух сыновей.

… мы постарались бы мысленно воскресить салоны г-жи де Кондорсе, г-жи де Сталь, г-жи Ролан… — Госпожа де Кондорсе — София Мария Луиза де Груши (1764–1822), с 1786 г. супруга маркиза де Кондорсе; хозяйка светского салона, писательница и переводчица; родная сестра наполеоновского маршала Эмманюэля де Груши (1766–1847).

… из кабинета, где Олимпия де Гуж диктовала свои комедии, перешли бы в будуар, где Теруань де Мерикур вешала на стену свою саблю и свои пистолеты… — Олимпия де Гуж — см. примеч. к с. 168. Теруань де Мерикур, Анна Жозефа (настоящее имя Тервань; 1762–1817) — деятельница Великой Французской революции, одна из первых феминисток в истории; уроженка деревни Маркур в Льежском духовном княжестве, крестьянская дочь, куртизанка, отличавшаяся бешеным темпераментом; участница штурма Бастилии, похода на Версаль 5 октября 1789 г. и восстания 10 августа 1792 г., пользовавшаяся огромной популярностью в Париже; весной 1793 г. выступала в защиту жирондистов и 13 мая подверглась жестокой экзекуции со стороны якобински настроенных женщин, после чего сошла с ума и до конца жизни находилась в психиатрической лечебнице.

… командование над первой и второй было предоставлено соответственно Лафайету и Рошамбо, двум героям Америки, а над третьей — Люкнеру. — Рошамбо, Жан Батист Донасьен де Вимёр, граф де (1725–1807) — французский военачальник, маршал Франции (1791); участник многих сражений войны за Австрийское наследство и Семилетней войны; в 1780 г., в начале Американской войны за независимость, был отправлен в чине генерал-лейтенанта в Северную Америку с 6-тысячным корпусом вспомогательных войск и содействовал разгрому армии британского генерала Чарльза Корнуоллиса (1738–1805); в декабре 1791 г., в начале революционных войн, был назначен командующим Северной армией, но уже в мае следующего года сложил с себя звание командующего и вышел в отставку.

Люкнер, Николаус, барон фон (1722–1794) — французский военачальник, маршал Франции (1791); уроженец Баварии, служивший вначале в баварской, голландской и ганноверской армиях, а в ходе Семилетней войны сражавшийся под знаменами прусского короля Фридриха II Великого против французов; в 1763 г. перешел на французскую службу, получив чин генерал-лейтенанта; в начале войны с первой антифранцузской коалицией командовал Рейнской армией (с декабря 1791 г. по май 1792 г.), а затем Северной (с мая по июль 1792 г.); обвиненный в измене, был казнен 4 января 1794 г.

… Австрия дала приказ маршалу фон Бендеру защищать его… — Бендер, Блазиус Колумбан, барон фон (1713–1798) — австрийский военачальник, фельдмаршал (1790); участвовал в двадцати девяти военных кампаниях, двенадцати крупных битвах и шести осадах; с 1785 г. военный губернатор Люксембурга, в 1794 г. в течение восьми месяцев оборонявший его от французской армии и капитулировавший лишь 6 января 1795 г.

… Австрия располагала пятьюдесятью тысячами солдат в Южных Нидерландах, держала шесть тысяч в Брайсгау и дала приказ передислоцировать тридцать тысяч из Богемии. — Южные Нидерланды — южная часть исторических Нидерландов, с 1581 г. по 1713 г. находившаяся под властью испанских Габсбургов, а с 1713 по 1794 г. — австрийских; в 1794 г., во время революционных войн, были присоединены к Франции и разделены на девять департаментов; в 1815 г. решением Венского конгресса составили вместе с Северными Нидерландами единое королевство Нидерланды, однако в 1830 г., в результате революции, обрели политическую самостоятельность и выделились в королевство Бельгия.

Брайсгау — историческая область на юго-западе Германии, с главным городом Фрайбург-им-Брайсгау; в описываемое время ланд-графство, входившее в состав Священной Римской империи; ныне относится к земле Баден-Вюртембург.

Богемия — историческая область в Центральной Европе, западная часть Чехии; в описываемое время королевство, входившее в состав Священной Римской империи.

206 … против него выступали Делессар и Бертран де Мольвиль, то есть бездарность и интрига; на его стороне стоял Кайе де Жервиль. — Делессар — см. примеч. к с. 50.

Бертран де Мольвиль, Антуан Франсуа (1744–1818) — французский государственный деятель и писатель; в 1784–1789 гг. интендант Бретани; с 7 октября 1791 г. по 16 марта 1792 г. министр военно-морского флота и колоний; с августа 1792 г. и вплоть до 1814 г. находился в эмиграции; автор мемуаров, опубликованных впервые в 1797 г.

Кайе де Жервиль (Gerville; у Дюма ошибочно Guerville) — Бон Клод Кайе де Жервиль (1751–1796), французский государственный деятель и адвокат; с 29 ноября 1791 г. по 24 марта 1792 г. министр внутренних дел.

… "Я вижу отсюда балкон, с которого мерзкой памяти Карл Девятый стрелял в свой народ!" — воскликнул в свое время Мирабо. — Карл IX (1550–1574) — король Франции с 1560 г., сын Генриха II (1519–1559; правил с 1547 г) и его жены с 1533 г. Екатерины Медичи (1519–1589), царствование которого ознаменовалось Религиозными войнами и Варфоломеевской ночью.

Согласно преданию, в Варфоломеевскую ночь, стоя на балконе Лувра, Карл IX стрелял из аркебузы по гугенотам.

207 … подобно лучнику, пославшему стрелу в левый глаз Филиппа Македонского, Верньо в своей речи выбрал мишенью сердце королевы. — Филипп II Македонский (ок. 382–336 до н. э.) — царь Македонии с 359 г. до н. э.; завершил объединение Македонии, завоевал обширные территории и утвердил гегемонию Македонии над Грецией; отец Александра Великого.

Согласно древнегреческому историку Диодору Сицилийскому (ок. 80—ок. 29 до н. э.), царь лишился глаза при осаде города Мефона в прибрежной Македонии ("Историческая библиотека", XVI, 34): стрела, выпущенная неким Астером, попала ему в правый глаз. После захвата Мефоны все ее жители были выселены, их дома снесены, а Астер распят.

… подобно Данте, сказавшему по поводу своего участия в посольстве: "Если я останусь, кто пойдет? Если я пойду, кто останется?"… — Так, согласно сочинению итальянского писателя Джованни Боккаччо (1313–1375) "Жизнь Данте Алигьери" ("Vita di Dante Alighieri"; написана ок. 1360 г., издана в 1477 г.), ответил великий итальянский поэт Данте Алигьери (1265–1321), автор "Божественной Комедии", на приглашение партии флорентийских аристократов войти в их посольство (1301) к папе Бонифацию VIII (1235–1303; правил с 1294 г.), поддержкой которого они хотели заручиться.

… Клавьер занял должность министра финансов, Дюмурье — министра иностранных дел, Ролан — министра внутренних дел. — Клавьер, Этьенн (1735–1793) — французский финансист, экономист, публицист и государственный деятель, республиканец; уроженец Женевы; сотрудник Мирабо; депутат Законодательного собрания; министр финансов в правительстве жирондистов (24 марта—13 июня 1792 г., 10 августа 1792 г. — 13 июня 1793 г.); находясь в тюрьме, покончил с собой 8 декабря 1793 г.

Ролан де Ла Платьер, Жан Мари (1734–1793) — французский государственный деятель и экономист, депутат Законодательного собрания, один из лидеров жирондистов; министр внутренних дел (24 марта—13 июня 1792 г., 10 августа 1792 г. — 23 января 1793 г.); после изгнания жирондистов из Конвента долго скрывался в провинции, но 10 ноября 1793 г., узнав о казни жены, покончил жизнь самоубийством.

… Прочие члены кабинета — Дюрантон, министр юстиции, де Грав, военный министр, и Лакост, военно-морской министр, — являются фигурами незначительными. — Дюрантон, Антуан (1736–1793) — французский государственный деятель, адвокат из Бордо, прокурор-синдик департамента Жиронда, жирондист, министр юстиции с 14 апреля по 4 июля 1792 г.; казнен в Бордо 20 декабря 1793 г.

Грав, Пьер Мари, маркиз де (1755–1823) — французский государственный деятель и писатель, бригадный генерал (1791); с 9 марта по 8 мая 1792 г. военный министр, затем, до 1799 г., эмигрант; в 1816 г. стал пэром Франции.

Лакост, Жан де (1730–1820) — французский государственный деятель и адвокат, военно-морской министр с 16 марта по 21 июля 1792 г.; затем короткое время занимал должность посла в Тоскане; в 1800–1814 гг. состоял членом совета, ведавшего морскими военными призами.

208 … он вышел из тени и возвысился, целиком посвятив себя одному из самых значительных национальных начинаний, совершавшихся в то царствование, — строительству Шербурского порта. — В 1778 г. Дюмурье был назначен комендантом Шербура (см. примеч. к с. 113) и в течение одиннадцати лет, вплоть до 1789 г., руководил строительством Шербурского порта.

… несмотря на все эти перемены, остался провансальцем Дюмурье, который родился, правда, в Пикардии, но южное происхождение которого выдавали легкий акцент и огненный взгляд. — Пикардия — историческая провинция на северо-востоке Франции, с главным городом Амьен; ее земли входят в департаменты Сомма, Уаза, Эна и Па-де-Кале; в состав домена французского короля большая ее часть вошла в XII–XIV вв.

Генерал Дюмурье родился в городе Камбре, в Пикардии, по предки его были провансальцами.

… он вместе с женой прибыл в Париж из Лиона. — Лион — главный город исторической области Лионне; расположен при слиянии рек Рона и Сона; ныне административный центр департамента Рона; один из крупнейших городов Франции; в V–XII вв. центр различных феодальных владений; с 1312 г. находился под властью французских королей.

В 1784–1789 гг. Ролан занимал в Лионе должность инспектора мануфактур.

… Они сняли в небольшой гостинице, носившей название "Британская" и находившейся на улице Генего, вблизи Нового моста, тесную квартирку… — Гостиница "Британская" — меблированные комнаты на улице Генего (дом № 12), в которых в 1791 г. жила семья Роланов.

Улица Генего — небольшая улица на левом берегу Сены, выходящая к реке около Нового моста; была проложена в 1641 г. и свое название получила от построенного на ней в 1648 г. особняка министра и государственного секретаря Анри де Генего (ок. 1609–1676).

Новый мост, соединяющий остров Сите с правым и левым берегами Сены, считается старейшим в Париже; строительство его начали при Генрихе III в 1578 г., а закончили в 1607 г. при Генрихе IV. Автором проекта моста был архитектор Батист Андруэ дю Серсо (ок. 1545–1590), но в 1588 г. строительство моста было прервано из-за событий Религиозных войн и возобновилось лишь в 1599 г., когда руководить им стал архитектор и предприниматель Гийом Маршан (ок. 1530–1605).

209 … она помогала ему, переписывая, делая переводы и снабжая примечаниями его книги, и какие книги! "Искусство добычи торфа", "Искусство выработки ткани из гладкой и сухой шерсти", "Промышленный словарь"! — "Искусство добычи торфа, или Трактат о различных способах его извлечения и использования" ("L'Art du tourbier, ou Traité des différentes manières d’extraire la tourbe et de l’employer") — книга Ролана, изданная в Нёвшателе в 1782 г. "Искусство выработки ткани из гладкой и сухой шерсти" ("L’Art du fabricant d’étoffes en laines rases et sèches") — книга Ролана, изданная в Париже в 1780 г.

"Промышленный словарь" ("Dictionnaire des manufactures") — трехтомное сочинение Ролана, вышедшее в свет в Париже в 1784–1790 гг.

… столько забот требовал ребенок, а также старик, отец этого ребенка… — У четы Роланов был только один ребенок: дочь Мария Тереза Эвдора Ролан (1781–1858), ставшая в 1796 г. женой Пьера Леона де Шампаньё (1777–1864).

210 … Госпожа Ролан, простолюдинка, в девичестве звавшаяся Манон Флипон, дочь гравера, с самого раннего детства трудилась в мастерской своего отца… — Госпожа Ролан родилась в семье парижского гравера Пьера Гасьена Флипона (1724—?), имевшего мастерскую на набережной Орлож, и его жены с 1750 г. Маргариты Бимон (1724–1775).

211 … Поездка в Аррас, которую он тогда совершил… — Аррас — город на севере Франции, столица исторической области Артуа, с VI в. центр епархии; ныне административный центр департамента Па-де-Кале; родина Робеспьера, с 1782 г. состоявшего членом адвокатской коллегии при совете Артуа.

… вне этого сонма богов, как назвал римский сенат Киней, нет ни одной значительной фигуры. — Киней (? — ок. 272 до н. э.) — древнегреческий оратор и дипломат, уроженец Фессалии, ученик Демосфена, советник эпирского царя Пирра I (318–272 до н. э.; правил в 306–301 и 297–272 до н. э.), знаменитого полководца, которому он советовал не предпринимать похода в Италию и который в ходе затянувшейся там войны отправил его послом в Рим, чтобы предложить мир римлянам; по возвращении к царю заявил, что римский сенат показался ему сонмом полубогов, а Рим — храмом, предназначенным для того, чтобы принимать их.

XXIII

212 … Доклад этот вел к объявлению войны королю Богемии и Венгрии, Францу II. — Франц II (1768–1835) — старший сын Леопольда II, умершего 1 марта 1792 г., и его жены с 1764 г. Марии Луизы Испанской (1745–1792); король Богемии и Венгрии с 1 марта 1792 г., император Священной Римской империи с 14 июля 1792 г. (день его коронации во Франкфурте) и до ее официального упразднения 6 августа 1806 г., а с 11 августа 1804 г. первый император Австрийский под именем Франц I; один из руководителей борьбы европейских монархов против Французской республики и Наполеона.

213… Всем известно имя Ганнибала, пытавшегося завоевать Италию… — Ганнибал (ок. 247–183 до н. э.) — карфагенский полководец и государственный деятель, непримиримый враг Рима; внес большой вклад в развитие военного искусства; с 225 г. до н. э. командовал карфагенской конницей в Испании; с 221 г. до н. э. главнокомандующий карфагенской армией; в 219 г. до н. э. спровоцировал Вторую Пуническую войну (218–201 до н. э.), напав на союзников Рима; в 218 г. до н. э. с большой армией перешел через Альпы и, вторгнувшись в Цизальпинскую Галлию и Италию, одержал ряд побед; в 216 г. до н. э. победил в знаменитой битве при Каннах; с 212 г. до н. э. уступил римлянам инициативу в войне; в 203 г. до н. э. был отозван на родину для ее защиты от высадившейся в Африке римской армии; в битве при Заме (202 до н. э.) был полностью разбит римлянами, что вынудило Карфаген принять условия мира, предложенные противником; после войны возглавлял управление Карфагеном; в 195 г. до н. э., подозреваемый римлянами в подготовке новой войны, бежал в Сирию к царю Антиоху III и стал его военным советником; после поражения Антиоха в войне с Римом победители потребовали выдать им Ганнибала, вынудив его тем самым искать убежище в Армении, а затем в Вифинии; узнав, что вифинский царь готов выдать его Риму, карфагенский полководец принял яд.

… Шестнадцатого марта Густава III убивают на балу. — 16 марта 1792 г., во время бала-маскарада в стокгольмской Королевской опере, Густава III смертельно ранил выстрелом из пистолета шведский дворянин, отставной офицер лейб-гвардии Йохан Якоб Анкарстрём (1762–1792), и через две недели, 29 марта, король скончался.

… Ему наследует его сын Густав IV. — Густав IV Адольф (1778–1837) — король Швеции в 1792–1809 гг., сын Густава III и его жены с 1766 г. Софии Магдалены Датской (1746–1813); фанатично ненавидя республиканскую и наполеоновскую Францию, он отказался присоединиться к континентальной блокаде, что стало поводом для начала Русс ко-шведской войны 1808–1809 гг., неудачи в которой Швеции привели в конечном счете к его свержению 13 марта 1809 г.; после этого находился в эмиграции и умер в Швейцарии, в Санкт-Галлене.

214 … за границей таковыми являются граф Прованский, граф д'Артуа, принц де Конде и герцог Карл Лотарингский. — Неясно, кого здесь Дюма называет герцогом Карлом Лотарингским.

… Вождями партии республиканцев являются Бриссо, Верньо, Гаде, Петион, Ролан, Инар, Кондорсе, Кутон. — Кутон, Жорж Огюст (1755–1794) — французский политический деятель и адвокат, депутат Законодательного собрания и Конвента, якобинец; в 1793–1794 гг. член Комитета общественного спасения; ближайший соратник Робеспьера; инвалид, страдавший параличом обеих ног и передвигавшийся в механическом кресле; был казнен 28 июля 1794 г., на другой день после термидорианского переворота.

… Вождями анархистов являются Марат, Дантон, Камиль Демулен, Эбер, Лежандр, Сантер, Фабр д'Эглантин, Колло д'Эрбуа. — Фабр д’Эглантин, Филипп Франсуа Назер (1750–1794) — французский политический деятель, драматург и поэт; член Конвента, сторонник Дантона; составитель нового революционного календаря; был казнен 5 апреля 1793 г.

Колло д’Эрбуа, Жан Мари (1749–1796) — французский политический деятель, по профессии актер; депутат Конвента, член Комитета общественного спасения; один из организаторов переворота 9 термидора; за невероятные жестокости, совершенные им во время Революции, в 1795 г. был сослан в Гвиану, французскую колонию в Южной Америке, где и умер от желтой лихорадки 8 июня 1796 г.

… Собрание снимает обвинение с несчастных водуазских солдат из полка Шатовьё, взбунтовавшихся в Нанси, и выпускает их с каторги. — Водуазские солдаты — наемники из франкоязычного швейцарского кантона Во, участники бунта в Нанси (см. примеч. к с. 50).

… Молодой депутат Гувьон поднимается и говорит: — Нельзя заставить меня смотреть в глаза убийцам моего брата! — Имеется в виду Жан Батист Гувьон (см. примеч. к с. 81), сложивший с себя депутатские полномочия в апреле 1792 г. Его брат Луи Гувьон (ок. 1750–1790), капитан королевского инженерного корпуса, командир национальной гвардии Туля, был убит 31 августа 1790 г., во время подавления солдатского мятежа в Нанси.

… Гоншон, этот Демосфен предместья Сент-Антуан, Фемистоклом которого был Сантер, заявляет… — Гоншон, Клеман (ок. 1750—после 1795) — деятель Великой Французской революции; ткач из Лиона; популярный оратор среди жителей Сент-Антуанского предместья Парижа, неоднократно возглавлявший их делегации в Национальное собрание и Конвент; в 1792–1793 гг. выполнял поручения Конвента в армии и в провинциях; после падения якобинцев отошел от политической деятельности.

Демосфен (384–322 до н. э.) — политический деятель Древних Афин, вождь демократической группировки, противник Александра Македонского; знаменитый оратор, речи которого считались непревзойденным образцом политического и судебного красноречия.

Фемистокл (ок. 524–459 до н. э.) — государственный деятель и полководец Древних Афин; во время греко-персидских войн (499–449 до н. э.) выдвинул план активного сопротивления противнику на море; под его руководством 28 сентября в 480 г. до н. э. объединенный греческий флот одержал над персами победу у Саламина.

215 … растягиваются на всей линии от Безансона до Дюнкерка — в Эльзасе, на Мозеле и на Самбре… — Безансон — город на востоке Франции, в исторической области Франш-Конте, ныне административный центр департамента Ду.

Дюнкерк — крупный портовый город на севере Франции, на берегу Ла-Манша, в департаменте Нор; в XVII в. служил яблоком раздора между французами, испанцами, англичанами и голландцами; в 1662 г. окончательно отошел к Франции.

Эльзас — см. примеч. к с. 42.

Мозель — река во Франции, Люксембурге и Германии, левый приток Рейна; длина ее течения составляет 560 км, из которых первые 313 км находятся во Франции (исток реки расположен в департаменте Вогезы), 39 км составляют границу между Люксембургом и Германией, а 208 км относятся к Германии; впадает в Рейн около Кобленца.

Самбра — см. примеч. к с. 100.

… Что же касается Люкнера, то во Франции его знали лишь как виновника зла, которое он причинил нам, будучи партизаном во время Семилетней войны. — В ходе Семилетней войны (см. примеч. к с. 198) Люкнер состоял на прусской службе, командуя гусарами, и отличился в сражении при Росбахе (5 ноября 1757 г.), которое закончилось разгромом союзной франко-австрийской армии. Партизанами в XVIII в. называли легкие маневренные отряды, преимущественно кавалерийские, действовавшие отдельно от основной армии и направлявшиеся в тыл и на фланги противника с целью нарушать его коммуникации.

… Вечером 28 апреля Бирон захватывает Кьеврен и движется на Монс. — Бирон — здесь: Арман Луи де Гонто-Бирон (1747–1793), носивший сначала титул графа де Бирона, затем маркиза де Гонто (1758), герцога де Лозена (1766), герцога де Бирона (1788); французский военачальник, генерал-майор (1784), генерал-лейтенант (1792); депутат Генеральных штатов, вставший на сторону Революции; сыграл видную роль в Американской войне за независимость и в революционных войнах Франции; обвиненный в измене, был казнен 31 декабря 1793 г.; покоритель женских сердец, автор интересных мемуаров, охватывающих период с 1747 по 1783 гг. и опубликованных впервые в 1821 г.

Кьеврен — небольшой городок на западе Бельгии, в провинции Эно, на французской границе, на пути из Валансьена в Монс.

Монс — старинный город в Бельгии, в 50 км к юго-западу от Брюсселя, недалеко от французской границы; административный центр провинции Эно; до 1792 г., когда его укрепления были срыты, сильная крепость.

… Утром 29-го Теобальд Диллон выступает из Лилля в Турне. — Диллон, Теобальд, граф (1745–1792) — французский генерал, по происхождению ирландец; генерал-майор (1791); в начале Революции служил военным комендантом Лилля; 29 апреля 1792 г. был растерзан солдатами, обвинившими его в измене.

Лилль (фламанд. Рэйсел) — город и крепость на севере Франции, во Французской Фландрии, в департаменте Нор, его административный центр; известен с XI в.; отошел к Франции в 1668 г.

Турне (голл. Дорник) — старинный город в Бельгии, в провинции Эно, на берегу Шельды, в 85 км к юго-западу от Брюсселя, недалеко от французской границы, в 25 км восточнее Лилля.

… То же самое они учинили в битве при Мальплаке. — Мальплаке — деревня на севере Франции, вошедшая ныне в состав селения Теньер-сюр-Он в департаменте Нор, в 20 км к юго-западу от Монса.

11 сентября 1709 г., в ходе войны за Испанское наследство (1701–1714), близ этой деревни, относившейся в то время к Испанским Нидерландам, произошла кровопролитная битва, самая крупная в XVIII в., в ходе которой французская армия под командованием маршала де Виллара (1653–1734) и маршала де Буффлера (1644–1711) потерпела поражение от англо-австроголландской армии под командованием принца Евгения Савойского (1663–1736) и герцога Мальборо (1650–1722).

… Эта смерть имеет страшное символическое значение: Теобальд — брат красавца Артура Диллона, слывшего любовником королевы. — Диллон, Артур, граф (1750–1794) — французский политический деятель и военачальник, брат Теобальда Диллона; генерал-майор (1783), генерал-лейтенант (1792); участник Американской войны за независимость; губернатор Тобаго; депутат Генеральных штатов, избранный от дворянства Мартиники; в 1792 г. командовал левым крылом Северной армии; обвиненный в измене, был казнен 13 апреля 1794 г.

Однако любовником королевы Марии Антуанетты считался их кузен граф Эдуар Диллон (1750–1839) — французский военачальник и дипломат; сын ирандского дворянина Роберта Диллона (1710–1764), обосновавшегося во Франции; в молодости он входил в ближайшее окружение графа д’Артуа и носил прозвище "красавчик Диллон"; с двадцатилетнего возраста был командиром полка графа Прованского; в 1791 г. эмигрировал; после реставрации Бурбонов получил чин генерал-лейтенанта (1814); в 1816–1818 гг. был послом в Дрездене, а затем в Тоскане (1819).

216 … она пополнилась бывшими рыцарями кинжала, а также головорезами с Юга, которые составляли позднее банды зеленых, и бешеными роялистами из Арля, которых называли шифонистами… — "Зеленые" — роялистские банды, терроризировавшие Юг Франции летом 1794 г., после переворота 9 термидора, а затем в 1815 г., после поражения Наполеона при Ватерлоо, и называвшиеся так по цвету их мундиров и кокарды.

Арль — древний город на юго-востоке Франции, в Провансе, в департаменте Буш-дю-Рон, в низовье Роны; отошел к Французскому королевству в 1481 г.

Шифонисты — члены контрреволюционной организации, действовавшей в Арле во время Революции и удерживавшей власть в этом городе с июня 1791 г. по март 1792 г.

217 … Петион, адвокатишка из Шартра, сын прокурора, задает этот вопрос потомку Людовика Святого, королю Франции! — Шартр — город в центральной части Франции, в 90 км к западу от Парижа; административный центр департамента Эр-и-Луар.

Отцом жирондиста Жерома Петиона был Жером Петион (1725–1793), адвокат Шартрского бальяжа.

Людовик Святой — см. примеч. к с. 17.

… В Севре сожгли целую груду каких-то бумаг. — Севр — см. примеч. к с. 73.

… Комендант дома Инвалидов, г-н де Сомбрёй, приказал своим старикам-солдатам уступить ночью сторожевые посты отрядам национальной гвардии или гвардии короля. — Сомбрёй, Шарль Франсуа де Виро, маркиз де (1723–1794) — французский военачальник, генерал-лейтенант (1791), с 1786 г. комендант дома Инвалидов (см. примеч. к с. 53); был казнен во время Террора, 17 июня 1794 г.

… Двадцать восьмого мая, ввиду общественной опасности, Карно предлагает Законодательному собранию заседать непрерывно. — Карно, Лазар Никола (1753–1825) — французский государственный деятель и математик; накануне Революции военный инженер; депутат Законодательного собрания и Конвента, где примкнул к якобинцам; с 1793 г. член Комитета общественного спасения, ведавший в нем военными делами; был прозван современниками Организатором победы и Великим Карно, однако некоторые позднейшие историки считают его роль в отражении иностранного вторжения преувеличенной; примкнул к перевороту 9 термидора; в 1795–1797 гг. член Директории; со 2 апреля по 8 октября 1800 г. военный министр; в 1815 г., во время Ста дней, министр внутренних дел; после реставрации Бурбонов был изгнан из Франции.

… Законодательное собрание заслушивает доклад о королевской гвардии, подготовленный по его распоряжению Базиром… — Базир, Клод (1764–1794) — французский политический деятель и адвокат, депутат Законодательного собрания и Конвента, дантонист; был замешан в спекулятивных махинациях; казнен 5 апреля 1794 г. вместе с Дантоном и его сторонниками.

… Королевская гвардия предсказывала захват Валансьена немцами… — Валансьен — см. примеч. к с. 135.

… Иоахим Мюрат, — отвечает Базир. — Мюрат, Иоахим Наполеон (1767–1815) — маршал Франции, герцог Бергский и Клевский (в 1806–1808 гг.), король Неаполитанский (с 1808 г.), ближайший сподвижник Наполеона, с 1800 г. муж его сестры Каролины (1782–1825); сын трактирщика, начавший военную службу в 1787 г.; выдающийся кавалерийский начальник, обладавший исключительной храбростью; в 1812 г., во время вторжения Наполеона в Россию, командовал резервной кавалерией, наступавшей в авангарде французских войск; в 1813 г. под Дрезденом и Лейпцигом командовал всей французской кавалерией; в 1814 г. изменил Наполеону, сохранив тем самым неаполитанский трон, но в период Ста дней вновь перешел на его сторону, был разбит и покинул Италию, а затем при попытке высадиться в Неаполитанском королевстве был схвачен, судим и расстрелян 13 октября 1815 г.

218 … против герцога де Бриссака, командира новоявленных преторианцев, выдвинули обвинение. — Бриссак, Луи Эркюль Тимолеон де Коссе, восьмой герцог де (1734–1792) — французский военачальник, генерал-майор (1780); в 1780–1791 гг. военный губернатор Парижа; назначенный осенью 1791 г. командующим конституционной гвардией Людовика XVI, в мае следующего года был отрешен от должности и арестован, а 9 сентября 1792 г., при переводе из одной тюрьмы в другую, растерзан толпой.

Преторианцы — в Древнем Риме первоначально солдаты личной охраны полководца, а позднее гвардия императоров; играли большую роль в политической жизни, возводя на престол правителей и свергая их.

… пришлось пожертвовать им, бросив таким образом лепешку Церберу, чтобы унять его лай. — Цербер (Кербер) — в древнегреческой мифологии ужасный трехголовый пес, охранявший вход в подземное царство душ умерших. Чтобы умилостивить чудовище, греки клали в гроб медовую лепешку, которую покойник должен был отдать ему.

… Госпожа Ролан предложила назначить военным министром Сервана… — Серван де Жербе, Жозеф Мари (1741–1808) — французский государственный деятель, военачальник и военный историк; генерал-лейтенант (1792); военный министр с 9 мая по 13 июня и с 10 августа по 3 октября 1792 г.; в 1793 г. главнокомандующий Запад но-Пиренейской армией; автор шеститомного труда "История войн галлов и французов в Италии" (1805).

219 … На этот раз таким разведчиком выступил Луве… — Луве де Кувре, Жан Батист (1760–1797) — французский политический деятель, писатель и журналист; автор многотомного авантюрно-фривольного романа "Приключения шевалье де Фобласа" (1787–1790), рисующего нравы дворянского общества накануне Революции; депутат Конвента, один из немногих жирондистов, которым удалось выжить; оставил мемуары о годах Революции, опубликованные в 1795 г.; умер от туберкулёза 25 августа 1797 г.

220 … мировой судья секции Бонди известил Петиона, что он только что арестовал партию из шести тысяч сабель и кинжалов… — Секция Бонди — одна из сорока восьми низших единиц территориального деления Парижа в 1790–1795 гг., охватывавшая территорию между улицами Предместья Сен-Мартен и Предместья Тампля, от бульвара Сен-Мартен на юге до бульвара Ла-Вилетт на севере.

Мировым судьей секции Бонди был в то время, с 1791 г., Жан Гийом Локре де Руасси (1758–1840), французский правовед, принимавший впоследствии участие в составлении Гражданского кодекса и занимавший в годы Консулата и Империи должность генерального секретаря Государственного совета.

221 … король по-прежнему остается учеником г-на де Ла Вогийона… — См. примеч. к с. 104.

XXIV

222… он попытался бороться против подобной келейности, ежедневно публикуя в газете "Термометр" все то из обсуждений на заседаниях совета министров, что можно было опубликовать. — Имеется в виду парижская газета "Термометр дня" ("Le Thermomètre du jour"), выходившая с 1 августа 1791 г. по 25 августа 1793 г.; ее издателем был французский историк и политический деятель Жак Антуан Дюлор (1755–1835), депутат Конвента, жирондист.

228 … Дюмурье предложил назначить министром иностранных дел Найяка, министром финансов — Верженна, министром внутренних дел — Мурга. — Найяк, Пьер Поль де Мердьё, барон де (1737—ок. 1813) — французский дипломат, с 13 по 18 июня 1792 г. формально занимавший пост министра иностранных дел, но даже не успевший приступить к исполнению своих министерских обязанностей, поскольку находился в это время за пределами Франции, в Цвайбрюккене; затем посол в Генуе, а с 1793 г. эмигрант.

Верженн — здесь: Шарль Бонавантюр Франсуа Ксавье Гравье, маркиз де Верженн (1751–1794), племянник Шарля Гравье, графа де Верженна (1717–1787), государственного секретаря по иностранным делам в 1774–1787 гг., сын его старшего брата, дипломата Жана Гравье де Верженна (1718–1794); парламентский докладчик, а в 1782–1786 гг. интендант финансового округа Ош; в июне 1792 г. категорически отказался занять предложенный ему по рекомендации Дюмурье пост министра финансов; был казнен вместе со своим отцом 24 июля 1794 г.

Мург, Жак Антуан (1734–1818) — французский чиновник и экономист, с 1782 г. руководитель компании, занимавшейся строительством военного порта в Шербуре, друг Дюмурье; с 13 по 18 июня 1792 г. министр внутренних дел; затем отошел от политической жизни и обратился к филантропии.

230 … уехал в Дуэ, где находился главный штаб Люкнера. — Дуэ — старинный город на севере Франции, в департаменте Нор, в 30 км к югу от Лилля, в средние века принадлежавший графам Фландрским и в 1667 г. отошедший к Франции.

… Два месяца спустя он спас Францию в битве при Вальми, а Людовик XVI стал узником Тампля. — Вальми — небольшое селение на северо-востоке Франции, в Шампани, в департаменте Марна, в 10 км к западу от Сент-Мену.

20 сентября 1792 г., во время войны с первой коалицией контрреволюционных держав, в сражении близ Вальми французская армия под командованием Дюмурье и Келлермана нанесла поражение войскам Пруссии и Австрии и остановила их наступление на Париж; эта победа предопределила изгнание интервентов из Франции.

Тампль — см. примеч. к с. 114.

… подобно святому Петру, в минуты слабости трижды отрекшийся от своей веры… — Согласно Евангелию, на Тайной вечере Иисус сказал Петру, одному из своих учеников, впоследствии первому римскому епископу: "Истинно говорю тебе, что в эту ночь, прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от меня" (Матфей, 26: 34). После ареста учителя Петр действительно трижды отрекся от него (Матфей, 26: 69–75), страшась быть в свой черед взятым под стражу.

… Калонн, Неккер, Мирабо, Барнав, Дюмурье один за другим ощущают, как под прерывистым дыханием изнуренной монархии иссыхает и улетучивается их популярность. — Калонн, Шарль Александр де (1734–1802) — французский государственный деятель, генеральный контролер финансов в 1783–1787 гг., безуспешно пытавшийся восстановить равновесие государственного бюджета.

… Этот молодой человек, государь, — 10 августа, которое под именем Барбару приходит к вам из Марселя. — Барбару, Шарль Жан Мари (1767–1794) — французский политический деятель и адвокат; уроженец Марселя; в 1792 г. чрезвычайный делегат Марселя в Париже; инициатор прихода в Париж батальона марсельских добровольцев (эти пятьсот марсельцев вступили в столицу 29 июля 1792 г.), командовавший ими во время штурма Тюильри 10 августа; депутат Конвента, жирондист; был казнен 25 июня 1794 г. в Бордо.

XXV

232 … новое правительство, в которое входили г-н де Шамбона, министр иностранных дел; г-н Лажар, военный министр; г-н де Монсьель, министр внутренних дел, и, наконец, г-н Лакост и г-н Дюрантон, сохранившие за собой свои прежние посты: один — министра юстиции, а другой — военно-морского министра… — Шамбона, Виктор Сципион Шарль Огюст де Ла Гард, маркиз де (1750–1830) — французский военачальник и государственный деятель, бригадный генерал (1791); первый конституционный мэр города Санса (1791); с 18 июня по 23 июля 1792 г. министр иностранных дел; после падения монархии эмигрировал в Англию; вернулся во Францию в 1814 г. и получил пенсию.

Лажар, Пьер Огюст (1757–1837) — французский офицер и государственный деятель, полковник; сторонник конституционной монархии, с 18 июня по 23 июля 1792 г. военный министр; после событий 10 августа бежал в Англию; вернулся в 1800 г. и служил Наполеону, а после его окончательного падения отошел от политики.

Господин де Монсьель (Monciel; у Дюма опечатка: Moncel) — Антуан Мари Рене, маркиз де Терье де Монсьель (1757–1831), французский административный и государственный деятель; с 1790 г. председатель директории департамента Юра; министр внутренних дел с 18 июня по 17 июля 1792 г.; после событий 10 августа эмигрировал в Швейцарию.

Лакост и Дюрантон — см. примеч. к с. 207.

… Помеченное Мобёжским укрепленным лагерем, оно было написано не столько кончиком пера, сколько острием шпаги. — Мобёж — город на северо-востоке Франции, в департаменте Нор, в нескольких километрах от бельгийской границы. Укрепленный лагерь, где находилась летом 1792 г. ставка Лафайета, занимал территорию к югу от крепости Мобёжа, на землях селения Лувруаль.

233 … письмо, переданное утром 18 июня привратнику Законодательного собрания слугой г-на де Ларошфуко, стало для депутатов неприятной неожиданностью. — Господин де Ларошфуко — здесь: Луи Александр де Ларошфуко д'Анвиль (1743–1792), шестой герцог де Ларошфуко (с 1762 г.), французский аристократ и политический деятель; любитель естествознания, в 1784 г. президент Королевской академии наук; депутат Генеральных штатов, избранный от дворянства Парижа и присоединившийся к третьему сословию; играл важную политическую роль на первом этапе Революции и с 1791 г. являлся председателем директории департамента Парижа; был убит во время сентябрьской резни, 4 сентября 1792 г.

234 … большинство голосует за то, чтобы письмо было переправлено в Комиссию двенадцати… — Речь идет о комиссии Законодательного собрания, созданной 6 марта 1792 г. для выработки срочных мер по восстановлению порядка в стране и преобразованной 18 июля того же года в Комиссию двадцати одного.

235 … 20 июня двадцать тысяч жителей предместий намереваются водрузить на террасе Фельянов дерево Свободы в память о клятве, принесенной 20 июня 1789 года в Зале для игры в мяч… — Терраса Фельянов — см. примем, к с. 88.

236 … Мы, видевшие события 17 апреля и 15 мая, по собственному опыту знаем, что подобные беспорядки не происходят сами по себе… — Речь идет о важных событиях политической жизни во Франции, происходивших после Февральской революции 1848 года, которая началась с народного восстания 22–24 февраля и привела к отречению от престола короля Луи Филиппа I и провозглашению Второй республики.

17 марта 1848 г. в Париже прошла многолюдная республиканская демонстрация, требовавшая отсрочить назначенные на 9 апреля выборы в Национальное учредительное собрание и тем самым дать время провести агитационную работу среди политически отсталого сельского населения. Временное правительство отложило выборы, но всего на две недели, и 16 апреля состоялась новая демонстрация, в которой участвовало сто тысяч человек; демонстранты направились к Ратуше, чтобы вручить Временному правительству петицию с требованием скорейшего проведения социальных реформ, но были разогнаны национальной гвардией.

15 мая, уже после открытия Национального учредительного собрания (4 мая), состоялась еще одна мощная демонстрация, имевшая объявленной целью поддержку польских революционеров; однако она закончилась нападением на Собрание, разгоном демонстрантов и арестом их вождей.

237 … Один лишь раз они соприкоснулись: это произошло 31 мая, и от их столкновения выскочила убийственная электрическая искра, поразившая Жиронду. — Имеется в виду народное восстание 31 мая—2 июня 1793 г., которое произошло по призыву Робеспьера и привело к разгрому жирондистов.

… ужас, выйдя из предместий, вступит в старинный дворец Екатерины Медичи. — Напомним, что дворец Тюильри был построен по указанию Екатерины Медичи (см. примеч. к с. 134).

… словно под воздействием вольтова столба, эти силы мгновенно приходили в движение. — Вольтов столб — устройство для получения постоянного тока, изобретенное ок. 1800 г. итальянским физиком и физиологом Алессандро Вольта (1745–1827), одним из первых ученых, открывших и исследовавших электрический ток. Прибор состоял из двадцати пар медных и цинковых кружков, которые были разделены кружками из сукна, смоченными соленой водой.

… Эбер, Лежандр, Гоншон, Фабр д'Эглантин, Камиль Демулен, Жанлис-Силлери, герцог Орлеанский. — Жанлис-Силлери — Шарль Алексис Брюлар (1737–1793), маркиз де Силлери, граф де Жанлис, французский военачальник и политический деятель; бригадный генерал, депутат Генеральных штатов и Конвента; с 1763 г. супруг Фелисите дю Кре де Сент-Обен (1746–1830), госпожи де Жанлис, знаменитой писательницы, любовницы герцога Филиппа Орлеанского и гувернантки будущего короля Луи Филиппа; был гильотинирован 31 октября 1793 г.

238 … Монжуа, восхвалителя Марии Антуанетты, нельзя обвинить в доброжелательстве по отношению к человеку, отдавшему приказ о печально знаменитом барабанном бое. — Монжуа — Кристоф Феликс Луи Вантр де Ла Тулубр, по прозвищу Галар де Монжуа (1746–1816), французский адвокат, журналист и литератор, роялист, автор панегерического сочинения "История Марии Антуанетты Жозефы Жанны Лотарингской, эрцгерцогини Австрийской, королевы Франции" ("Histoire de Marie-Antoinette-Josephe-Jeanne de Lorraine, archiduchesse d’Autriche, reine de France"; 1797).

Здесь имеется в виду барабанный бой, звучавший 21 января 1793 г. в момент казни Людовика XVI.

239 … В помощники себе заговорщики возьмут Сент-Юрюжа, Муше, Ротондо, Верьера, Фурнье Американца и Лазовского. — Сент-Юрюж, Виктор Амедей де Ла Фаж, маркиз де (1738–1801) — богатый и знатный бургундский дворянин, пострадавший от произвола королевской власти и ставший в 1789 г. одним из самых пламенных ораторов Пале-Рояля и глашатаем революционных идей.

Муше, Франсуа Никола (1750–1814) — французский художник, исторический живописец и портретист, во время Революции член парижского муниципалитета и мировой судья секции Братства; в 1792 г. был послан в качестве комиссара в Бельгию, имея задание отобрать предметы искусства, которые предполагалось вывезти во Францию; бесчинства 1793 г. отвратили его от Революции, и, отойдя от политической деятельности, он вернулся в родной город Гре, где вновь занялся художественным творчеством.

Ротондо (Rotondo; у Дюма здесь ошибочно Rolando) — Джованни Баттиста Ротонди (Жан Батист Ротондо; 1750—после 1794), участник Великой Французской революции, итальянец, в 1782–1785 гг. живший в Париже и дававший там уроки латинского языка; обвиненный в воровстве и изгнанный из Франции, он вернулся туда лишь с началом Революции, открыл в зале Цирка Пале-Рояля курсы итальянского и английского языков и активно включился в политическую борьбу, став агентом герцога Орлеанского; являлся одним из главных участников сентябрьской резни; умер в тюремном заключении в Пьемонте.

Верьер — см. примеч. к с. 171.

Фурнье Американец — см. примеч. к с. 171.

Лазовский, Клаудиуш Францишек (1759–1793) — французский революционер, сын мелкопоместного польского дворянина и француженки, родившийся в Лотарингии, в Люневиле, где его отец занимал должность главного буфетчика короля Станислава Лещинского; в 1782–1791 гг. инспектор мануфактур и коммерции, после упразднения своей должности в сентябре 1791 г. включившийся в революционное движение и сыгравший в нем видную роль; в 1792 г. командир артиллерии секции Гобеленов, один из главных организаторов событий 20 июня и 10 августа; монтаньяр, ярый противник жирондистов, которых после его внезапной смерти 23 апреля 1793 г. подозревали в его отравлении.

… Сент-Юрюжа, обманутого женой задолго до 1789 года и упрятанного ее любовниками в тюрьму… — Женой маркиза де Сент-Юрюжа была Амбруаза Марта Андре Лемерсье (?—?), провинциальная актриса, с которой он познакомился в 1777 г. в Лионе (она выступала там под именем Лауренсия и исполняла роли королев) и на которой он в том же году женился, страстно влюбившись в нее и ничего не зная о ее беспутном прошлом; став любовницей Антуана Жана Амело де Шайу (1732–1795), государственного секретаря по делам королевского двора в 1776–1783 гг., а в то время интенданта Бургундии, она с его помощью упрятала мужа сначала в Венсенский замок, а затем в Шарантон, где он находился с 1781 по 1784 гг., пока она наслаждалась свободой.

… горбуна, которого вы видели накануне побоища на Марсовом поле разъезжающим по Парижу верхом на коне, словно всадник Апокалипсиса… — Всадники Апокалипсиса — персонажи шестой главы Откровения Иоанна Богослова, или Апокалипсиса, последней книги Нового Завета, четыре всадника, призванные Богом и наделенные силой сеять хаос и разрушение: первый из них едет на белом коне, второй на рыжем, третий на вороном, четвертый на бледном, и они олицетворяют соответственно Мор, Войну, Голод и Смерть.

… капитана канониров предместья Сен-Марсель… — Сен-Марсель (Сен-Марсо) — юго-восточное предместье Парижа, которое сложилось на левом берегу Сены, вокруг церкви Сен-Марсель, построенной в VI в. на месте погребения святого Марселя (?—436), епископа Парижского, и являвшейся местом паломничества; в описываемое время было ремесленным пригородом французской столицы, а ныне является одним из самых дорогих для проживания кварталов в ее 13-м округе.

…15 мая 1848 года было условлено подать Учредительному собранию петицию в поддержку Польши. — В марте 1848 г., в период т. н. Весны народов — революционных движений в целом ряде государств Европы в 1848–1849 гг., — та часть польских земель, которая входила в состав Прусского королевства и именовалась Великим княжеством Познанским, оказалась охвачена вооруженным восстанием, ставившим своей конечной целью восстановление Речи Посполитой. Это восстание, получившее название Познанского, было разгромлено прусскими войсками (акт о капитуляции восставшие подписали 8 мая). Участники парижской демонстрации 15 мая 1848 г. требовали поддержать польских революционеров, однако Временное правительство выступало против всякой помощи восставшим народам.

XXVI

242 … В королевских покоях находятся господа де Бугенвиль, д'Эрвийи, де Паруа, д'Обье, Жантиль и Аклок, готовые принять на себя первый удар. — Бугенвиль, Луи Антуан, граф де (1729–1811) — французский военный моряк, вице-адмирал (1792); руководитель первой французской кругосветной экспедиции (1766–1769); во время Американской войны за независимость командующий французскими экспедиционными войсками; в 1790–1792 гг. командующий флотом в Бресте; во время Революции остался предан Людовику XVI и находился рядом с ним 20 июня 1792 г.; во время Террора был арестован и избежал эшафота лишь благодаря падению Робеспьера.

Эрвийи, Луи Шарль Ле Ка, граф д’ (1756–1795) — французский военачальник, генерал-майор (1791); участник Американской войны за независимость; с 1791 г. командующий кавалерией конституционной гвардии Людовика XVI; активный защитник Тюильри 20 июня и 10 августа 1792 г.; после падения монархии эмигрировал и сражался против Республики в войсках эмигрантов; умер от ран, полученных по время Киберонской экспедиции (1795).

Паруа (Parois) — этого человека упоминает в своих мемуарах госпожа Кампан, однако неясно, кого она имеет в виду.

Обье де Ла Монтий, Эмманюэль, барон д' (1749–1835) — ординарный дворянин королевских покоев (с 1783 г.), не раз проявлявший исключительную преданность Людовику XVI; после событий 10 августа эмигрант, получивший в 1793 г. звание камергера короля Пруссии; во Францию вернулся в 1810 г.

Жантиль, Антуан Филипп (1751—?) — старший лакей королевского гардероба.

Аклок, Андре Арну (1748–1802) — пивовар из парижского предместья Сен-Марсель, участник взятия Бастилии, командир батальона парижской национальной гвардии, мужественно защищавший королевскую семью 20 июня 1792 г.

… До этого они были у г-на де Септёя, королевского камердинера… — Господин де Септёй — Жан Батист Турто (?—?), с 1776 г. сеньор де Септёй, первый камердинер Людовика XVI с 1780 г., казначей цивильного листа.

243 … г-н Вано, командир батальона, отвел удар в сторону. — Вано (?—?) — парижский торговец полотном и кружевами (его магазин находился на улице Сен-Дени), офицер национальной гвардии, командир батальона округа Сент-Оппортюн.

… Другой удар шпагой, направленный в ту же цель, был отражен гренадером батальона Дочерей Святого Фомы. — Батальон Дочерей Святого Фомы — отряд национальной гвардии Парижа, сформированный 13 июля 1789 г. из жителей округа Дочерей Святого Фомы (в 1790 г., в результате нового территориального деления столицы, этот округ вошел в состав секции Библиотеки) и охранявший короля и его семью 20 июня и 10 августа; солдаты и офицеры батальона отличались роялистским духом, и многие из них погибли, мужественно обороняя 10 августа дворец Тюильри, а те, кто выжил в тот день, почти все были убиты во время сентябрьской резни.

… Подле королевы находились принцесса де Ламбаль, принцесса Тарантская, г-жа де Ла Рош-Эмон, г-жа де Турзель и г-жа де Макко. — Принцесса де Ламбаль — см. примеч. к с. 165. Принцесса Тарантская — Луиза Эмманюэль де Шатийон (1763–1814), принцесса Тарантская, с 1781 г. супруга Шарля Бретаня Мари де Ла Тремуя (1764–1839), герцога де Туара, принца де Таранто, с 1781 г. придворная дама Марии Антуанетты; после сентябрьской резни 1792 г. эмигрантка; с 1797 г. придворная дама русской императрицы Марии Федоровны (1759–1828), жены Павла I; автор мемуаров, охватывающих период 1789–1792 гг.

Госпожа де Ла Рош-Эмон — Колетт Мари Поль Ортанс Бернардина де Бовилье де Сент-Эньян (1749–1830), с 1771 г. супруга маркиза Антуана Шарля Гиойма де Ла Рош-Эмона (1751–1831), воспитателя дофина; с 1775 г. придворная дама Марии Антуанетты.

Госпожа де Турзель — см. примеч. к с. 102.

Госпожа де Макко — Мария Анжелика де Фитт де Суси (1723–1801), вдова барона Луи Элеонора Диркхайма де Макко (1727–1767), бургомистра Страсбурга, потомка переселившегося в Эльзас ирландского дворянина; с 1771 г. младшая гувернантка королевских детей.

245 … Господин Жоли отвел этот удар. — Жоли (?—?) — сержант канониров секции Северного предместья, охранявший 20 июня 1792 г. королевские покои и спустя двадцать четыре года, в 1816 г., опубликовавший короткий рассказ о событиях того дня.

… г-н де Каноль схватил ее в том месте, где наконечник крепится к древку… — Каноль, Жан де (?—?) — национальный гвардеец, гренадер секции Инвалидов, бывший телохранитель Людовика XVI, спасший ему жизнь 20 июня 1792 г.

… позднее он говорил Буасси-д'Англа, что в тот день, то есть 20 июня, намеревался убить Людовика XVI. — Буасси д'Англа, Франсуа Антуан, граф де (1756–1826) — французский адвокат, публицист и политический деятель, депутат Учредительного собрания и Конвента, противник Робеспьера, способствовавший его падению; затем член Совета пятисот (1795–1796), член Трибуната (1801–1804), Охранительного сената (1804–1814), граф Империи (1808), пэр Франции (1815).

… г-н де Муши, неотступно находившийся подле него весь тот день… — Господин де Муши — Филипп де Ноайль (1715–1794), граф де Ноайль, с 1747 г. первый герцог де Муши; французский военачальник, генерал-лейтенант (1748), маршал Франции (1775), военный губернатор Гиени (1775–1786); окончил жизнь на эшафоте 27 июня 1794 г.

246 … Мерлен из Тьонвиля, входивший в состав депутации, расплакался. — Мерлен из Тьонвиля — Антуан Мерлен (1762–1833), французский адвокат и политический деятель, уроженец Тьонвиля, депутат Законодательного собрания и Конвента, которого прозвали Мерленом из Тьонвиля, чтобы отличать от его коллеги и однофамильца Филиппа Антуана Мерлена (1754–1838), которого именовали Мерленом из Дуэ; принял активное участие в падении Робеспьера; позднее стал членом Совета пятисот, а в 1798 г. руководил почтовым ведомством.

247 … Этот молодой офицер был Наполеон Бонапарт. — В описываемое время двадцати двухлетний Наполеон Бонапарт, оказавшийся 20 июня 1792 г. на площади Карусель и ставший свидетелем вторжения в Тюильри разбушевавшейся толпы, был старшим лейтенантом 4-го артиллерийского полка.

XXVII

251 … Вспомним слесаря по имени Гамен, который был учителем кузнечного дела у Людовика XVI. — Гамен, Франсуа (1751–1795) — версальский слесарь, обучавший Людовика XVI своему ремеслу и помогший ему оборудовать в Тюильри секретное хранилище для бумаг; он подозревал королеву в попытке отравить его и 20 ноября 1792 г., во время суда над королем, донес из мести об этом сейфе. Найденные там документы (планы противостояния Революции и переписка с иностранными дворами и эмигрантами) оказались среди главных материалов для обвинения короля и вынесения ему смертного приговора. В 1794 г. Конвент назначил Гамену пенсию как "жертве тирании".

… это был некто Дюре, которого король использовал в качестве кузнечного подручного. — Биографических сведений о Дюре (Durey, или Duret), комнатном слуге Людовика XVI, пользовавшемся особым доверием короля и упоминаемом во многих источниках, найти не удалось.

256 … его красный колпак становится терновым венцом этого царственного Ессе Ното. — Во время разбора дела Иисуса в резиденции римского правителя (прокуратора) Иудеи Понтия Пилата солдаты, издеваясь над ним, возложили на него венец из терна, одели его в багряницу и, глумясь, называли царем Иудейским. Завершив слушание, Пилат заявил, что не находит за Христом никакой вины, и вывел его к народу Иерусалима со словами: "Се, Человек!" (лат. Ессе Homo!) (Иоанн, 19: 2–5).

XXVIII

257 … вскоре у волонтеров будет нечто получше, чем все это: у них будет "Марсельеза". — "Марсельеза" — французская революционная песня, сочиненная в апреле 1792 г. Клодом Жозефом Руже де Лилем (см. примеч. ниже) и первоначально носившая название "Боевая песнь Рейнской армии"; государственный гимн Франции в 1795–1804 гг. и с 1879 г. по настоящее время; в июле 1792 г. под названием "Марш марсельцев" (сокращенно "Марсельеза") была принесена в Париж батальоном волонтеров из Марселя и быстро стала популярнейшей песней Революции.

… Руже де Лиль, двадцатидвухлетний офицер, занят тем, что сочиняет ее, находясь в Страсбурге… — Руже де Лиль, Клод Жозеф (1760–1836) — французский поэт и композитор, военный инженер, автор "Боевой песни Рейнской армии" (1792) и роялистского гимна "Да здравствует король!" (1814); с 1 мая 1791 г. по 13 июня 1792 г. служил в гарнизоне Страсбурга и сочинил свою знаменитую песню в ночь с 25 на 26 апреля 1792 г. по заданию страсбургского мэра Филиппа Фридриха Дитриха (1748–1793); умер в нищете, всеми забытый.

Страсбург — старинный город в среднем течении Рейна, столица Эльзаса; осажденный 28 сентября 1681 г. тридцатитысячной армией, которой командовал лично Людовика XIV, был вынужден признать власть французского короля, что закрепил Рисквикский мирный договор 1697 г., завершивший войну за Пфальцское наследство (1688–1697); ныне является административным центром французского департамента Нижний Рейн.

259 … короля отвозят в Руан. — Руан — старинный город на севере Франции, в 112 км к северо-западу от Парижа, на берегу Сены; административный центр департамента Приморская Сена; историческая столица Нормандии.

… Двадцать шестого июня король Пруссии публикует свой манифест. — Имеется в виду Фридрих Вильгельм II (1744–1797), король Пруссии с 1786 г., племянник Фридриха Великого, сын принца Августа Вильгельма Прусского (1722–1758) и его жены с 1742 г. Луизы Амалии Брауншвейг-Вольфенбюттельской (1722–1780).

260 … председатель Воблан ограничивается словами, что не следует терять надежду на общественное спасение. — Воблан (см. примеч. к с. 204) был председателем Законодательного собрания гораздо раньше: с 15 по 28 ноября 1791 г.

Председательствовал в Законодательном собрании с 8 по 22 июля 1792 г. Жан Батист Аннибаль Обер дю Байе (1757–1797).

… Двадцать пятого июля публикуется знаменитый манифест герцога Брауншвейгского… — Герцог Брауншвейгский — здесь: Карл II Вильгельм Фердинанд (1735–1806), немецкий владетельный князь и прусский военачальник, племянник Фидриха Великого, герцог Брауншвейг-Вольфенбюттельский с 1780 г., прусский генерал-фельдмаршал с 1787 г.; участник Семилетней войны и войн против революционной Франции и Наполеона; в 1792–1794 гг. главнокомандующий союзными австро-прусскими войсками.

Изданный от его имени 25 июля 1792 г. в Кобленце манифест в защиту короля и с угрозами в адрес сторонников Революции, вызвал бурное возмущение во Франции и ускорил падение монархии.

… В Регенсбурге совет послов отказывается принять французского посланника. — Регенсбург (фр. Ратисбонн) — город на юго-западе Германии, в земле Бавария, на слиянии Дуная с рекой Реген; в 1663–1806 гг. место заседаний Постоянного имперского сейма — собрания представителей государств и городов, входивших в Священную Римскую империю; в 1810 г. был включен в состав королевства Бавария.

Заметим, что французским полномочным послом в Регенсбурге был в это время, в 1792–1795 гг., французский карьерный дипломат Антуан Бернар Кайяр (1737–1807).

… Герцог Баденский впускает австрийцев в Кель. — Герцог Баденский — здесь: Карл Фридрих Баденский (1728–1811), с 1738 г. маркграф Баден-Дурлаха, унаследовавший в 1771 г. соседнее маркграфство Баден-Баден и соединивший их в единое маркграфство Баден; в 1806 г. был возведен Наполеоном в достоинство великого герцога Баденского.

Кель — город на юго-западе Германии, в земле Баден-Вюртемберг, на правом берегу Рейна, расположенный почти напротив Страсбурга, который стоит на левом берегу реки; в XVII–XIX вв. стратегически важный пункт — крепость, прикрывавшая мост и переправу через Рейн; в описываемое время входил в состав маркграфства Баденского.

261 … он захватывает Котрейк, что является прекрасным началом… — Кортрейк (фр. Куртре) — город в Бельгии, окружной центр в провинции Эно; расположен в 25 км к северо-востоку от французского города Лилль.

Армия Люкнера захватила Кортрейк 18 июня 1792 г.

… Дюсайян провозглашает себя главным наместником принцев и губернатором Нижнего Лангедока и Севенн, вооружает крестьян и берет в осаду Жалес. — Дюсайян — имеется в виду граф Франсуа Луи де Сайян (1741–1792), лангедокский дворянин, в юности паж Людовика XV, поступивший на военную службу в шестнадцатилетнем возрасте; кавалер ордена Святого Людовика (1772), с 1782 г. палатный дворянин графа Прованского, с 1791 г. подполковник батальона руссильонских егерей, стоявшего гарнизоном в Перпиньяне; весной 1792 г., поддерживая связь с братьями короля, возглавил крупное роялистское восстание в департаменте Ардеш, базировавшееся в т. н. Жалесском лагере (Жалес — замок на восточной окраине Севенн, в 25 км к северу от города Алее, бывшее командорство Мальтийского ордена, и одноименная небольшая местность) и имевшее целью распространиться на весь юго-восток Франции; 4 июля 1792 г. осадил соседний замок Ван, находившийся в 5 км к западу от Жалеса, и 8 июля захватил его, но уже через несколько дней был разгромлен правительственными войсками, задержан и 12 июля зверски убит.

Нижний Лангедок — восточная часть исторической провинции Лангедок на юге Франции, расположенная между Пиренеями и Роной; приблизительно соответствует современному региону Лангедок-Руссильон с административным центром в городе Монпелье и охватывает департаменты Од, Гар, Эро, Лозер и Восточные Пиренеи.

Севенны — горы на юго-востоке Франции, платообразный юговосточный край Центрального Французского массива; длина их около 150 км, а самая высокая точка — 1702 м (гора Лозер).

… Жан Шуан свистом сзывает своих ночных птиц… — Жан Шуан — Жан Коттеро (1757–1794), прозванный Шуаном (Chouan, от искаженного слова chat-huant — "неясыть", "сова"), французский контрабандист, вставший 15 августа 1792 г. во главе контрреволюционного мятежа на западе Франции, в департаменте Майен (участников этого мятежа стали по имени его предводителя называть шуанами, то есть совами); погиб в сражении с правительственными войсками 18 июля 1794 г.

262 … Любой, кто вступит на землю Кобленца, будет считаться дурным гражданином и подвергнут такому же обращению, как Фулон и Бертье. — Фулон, Жозеф Франсуа (1717–1789) — французский административный деятель, интендант армии и флота, государственный советник (1784), с помощью финансовых операций наживший на своей должности большое состояние и ненавидимый беднейшим населением Парижа, которое считало его главным виновником голода в столице накануне Революции; после отставки Неккера генеральный контролер финансов (11–13 июля 1789 г.); после штурма Бастилии, опасаясь за свою жизнь, инсценировал свои похороны и бежал, но был задержан крестьянами, доставлен в Париж и 22 июля растерзан толпой.

Бертье (см. примеч. к с. 158), растерзанный толпой в тот же день, что и Фулон, приходился ему зятем.

… 30 июня Жан Дебри делает от имени Комиссии двенадцати доклад… — Дебри, Жан Антуан Жозеф (1760–1834) — французский политический деятель и адвокат, член Законодательного собрания и Конвента, член Комитета общественной безопасности и Комитета общественного спасения, горячий республиканец, голосовавший за казнь короля; впоследствии член Совета пятисот, поддержавший государственный переворот 18 брюмера; в 1801–1814 гг. префект департамента Ду, барон Империи (1809); в 1816 г. был изгнан из Франции как цареубийца и вернулся на родину лишь в 1830 г.

263 … Вы, разумеется, согласны с мнением тирана Лисандра, что правда ничуть не лучше лжи… — Лисандр (452–396 до н. э.) — полководец и флотоводец древней Спарты, победоносно завершивший Пелопонесскую войну (431–404 до н. э.) против Афин; поддерживал олигархический образ правления в других городах Греции и стремился к единоличной власти у себя на родине; отличался жестокостью и вероломством. О лживости Лисандра говорит Плутарх в "Сравнительных жизнеописаниях", приводя его слова, что "мужей следует отвлекать клятвами, как детей отвлекают игрой в бабки" ("Лисандр", 8).

264 … Программу торжеств… составляет Сержан, будущий зять Марсо… — Сержан, Антуан Луи Франсуа (1751–1847) — французский художник-гравер, автор серии портретов выдающихся людей Франции; председатель секции Французского театра с конца 1790 г. и чиновник муниципалитета Парижа в 1791–1792 гг.; активный участник восстания 10 августа; депутат Конвента, голосовавший за казнь короля; после рабочих выступлений 1795 г. бежал в Швейцарию; вернулся в 1797 г., но в нач. XIX в. был выслан из страны, якобы за участие в заговоре против Наполеона, и обосновался в Ницце; в 1834 г. получил пенсию от короля Луи Филиппа.

Марсо, Франсуа Северен Дегравье (1769–1796) — французский военачальник, дивизионный генерал (1794); сын прокурора, начавший военную службу рядовым в 1785 г.; в июле 1789 г. вступил в национальную гвардию, в 1793 г. стал бригадным генералом; участник войны с первой коалицией европейских государств и подавления Вандейского мятежа; за выдающуюся храбрость получил прозвище "лев французской армии"; был смертельно ранен в бою при Хёхстенбахе на западе Германии и умер два дня спустя, 21 сентября 1796 г., в возрасте двадцати семи лет.

Женой Сержана была с 1795 г. родная сестра Марсо — Эмира (Мария Луиза Сюзанна) Марсо-Дегравье (1753–1834), в первом браке (1768) супруга Никола Дени Шампьона Сернеля (?—?).

… эхом им отзывается пушка Арсенала. — Арсенал — хранилище и мастерские артиллерийского вооружения и боеприпасов, построенные в сер. XVI в. в Париже, на правом берегу Сены, напротив острова Лувье; занимал обширную территорию в районе нынешней набережной Генриха IV, тянувшуюся до Бастилии, и включал в себя большое число дворов и зданий, от которых до нашего времени дошла лишь резиденция главного начальника артиллерии, где теперь размещается библиотека Арсенала; постепенно утрачивал свои военные функции и в апреле 1788 г. был закрыт указом короля.

XXIX

266 … Это Шарль Барбару, нежностью и красотой лица напоминающий Эро де Сешеля. — Эро де Сешель, Мари Жан (1760–1794) — французский политический деятель и юрист; выходец из богатой аристократической семьи, двоюродный брат герцогини де Полиньяк, с 1785 г. королевский адвокат Шатле; сторонник революционных идей, участник штурма Бастилии; депутат Законодательного собрания и Конвента, член Комитета общественного спасения, ведавший в нем иностранными делами; близкий к дантонистам, был судим и казнен вместе с ними 5 апреля 1794 г.

… Она ошиблась, суровая Паллада… — Паллада — см. примеч. к с. 193.

… казался прямым потомком одного из тех фокейских мореплавателей, которые перевезли своих богов с берегов Каика на берега Роны. — Фокея (соврем, город Фоча в Турции) — торговый город на северозападном побережье Малой Азии, основанный в IX–VIII вв. до н. э. выходцами из Фокиды (область в Центральной Греции); в VII в. до н. э. фокейцы чрезвычайно активно вели колонизацию Геллеспонта и в западной части Средиземного моря, основали Массалию (в устье Роны; соврем. Марсель) и Алалию (на восточном побережье Корсики; соврем. Алерия); в пер. пол. VI в. до н. э. их флот господствовал в Западном Средиземноморье, но затем они были вытеснены с Корсики и из Испании этрусками и карфагенянами.

Каик (тур. Бакирчай) — река на западе Малой Азии, длиной 129 км, впадающая в Элейский залив Эгейского моря, к юго-востоку от Фокеи.

Рона — река в Швейцарии и Франции, длиной 812 км; берет начало из Ронского ледника в Лепонтинских Альпах, протекает через Женевское озеро и по Ронской низменности и впадает в Лионский залив Средиземного моря (к западу от Марселя).

267 … в часы досуга он занимался физикой и состоял в переписке с Соссюром и Маратом. — Соссюр, Орас Бенедикт (1740–1799) — знаменитый швейцарский естествоиспытатель, первый исследователь геологического строения Альп; положил начало альпинизму.

… Когда произошли волнения в Арле, он взял в руки оружие. — 21 марта 1792 г. Арль (см. примеч. к с. 216), находившийся в это время в руках шифонистов и ставший одним из оплотов роялистов, поднял контрреволюционный мятеж, однако спустя шесть дней, 27 марта, в город вступил четырехтысячный отряд марсельских патриотов, который изгнал шифонистов и восстановил власть сторонников Революции.

… жил он на улице Сен-Жак, под самой крышей. — Улица Сен-Жак — одна из важнейших магистралей левобережной части Парижа; ведет от Малого моста, расположенного к востоку от Нового моста, на юг и вливается за бывшими городскими укреплениями в одноименное предместье.

268 … Ребекки, его земляк, сам отобрал этих людей и послал их ему. — Ребекки, Франсуа Трофим (ок. 1744–1794) — французский политический деятель, негоциант из Марселя; член директории департамента Буш-дю-Рон, затем депутат Конвента, близкий к жирондистам; за два месяца до их падения сложил с себя депутатские полномочия и удалился в Марсель, где пытался поднять антиякобинское восстание, но потерпел неудачу; покончил жизнь самоубийством 1 мая 1794 г., утопившись в море.

… они принадлежали к профранцузской партии Авиньона, сражались в Тулузе, Ниме и Арле и, следовательно, уже были приучены к усталости и крови. — В Тулузе (см. примеч. к с. 13) во второй половине марта 1791 г. произошли крупные волнения, спровоцированные неприсягнувшими священниками.

В Ниме, древнем городе на юге Франции, административном центре департамента Гар, с апреля по июнь 1790 г. происходили кровавые религиозные и политические волнения, начавшиеся со столкновений между местными протестантами и католиками, которых поддержал Жан Антуан Тесье, барон де Маргеритт (1744–1794), правый депутат Учредительного собрания, первый мэр города; в свою очередь муниципалитеты соседних городов поддержали протестантов; религиозная конфронтация сопровождалась столкновениями между солдатами нимского гарнизона, стоявшими на стороне Революции, и местными жителями — роялистами.

… отправился навстречу им в Шарантон. — Шарантон — городок в 6 км к юго-востоку от центра Парижа, у места слияния Сены и Марны, в департаменте Валь-де-Марн.

… Пылкий посланец департамента Буш-дю-Рон возлагал большие надежды на этих пятьсот марсельцев… — Буш-дю-Рон (фр. "Устье Роны") — департамент на юге Франции, в Провансе, созданный 4 марта 1790 г.; административный центр — Марсель.

269 … Бастилия — это Авентинский холм новоявленного Рима. — Авентинский холм — один из семи холмов, на которых располагался Рим; находился на левом берегу Тибра, к юго-западу от Палатинского холма.

Согласно преданию, в 494 г. до н. э. римские плебеи, возмутившиеся против патрициев, удалились на Авентинский холм и согласились вернуться лишь после того, как патриций Агриппа Менений Ланат (?—493 до н. э.), консул 503 г. до н. э., рассказал им притчу о членах человеческого тела, ополчившихся против желудка; условием примирения плебеев с патрициями стало создание должности народных трибунов.

270 … Судите сами, правильно ли отобраны эти люди: Сантер, Александр, Фурнье Американец, Вестерман и Лазовский. — Александр, Шарль Алексис (1759–1825) — видный участник революционных событий 1789–1792 гг., бывший биржевой маклер; в сентябре 1792 г. перешел на службу в военное министерство и в период до 1798 г. был военным комиссаром в нескольких армиях; в 1798–1799 гг. руководил одним из департаментов военного министерства, в 1799–1806 гг. являлся членом Трибуната.

Вестерман, Франсуа Жозеф (1751–1794) — активный участник восстания 10 августа 1792 г., уроженец Эльзаса, командир национальной гвардии Сент-Антуанского предместья, сторонник Дантона; бригадный генерал (1793), главнокомандующий армией Ларошельского побережья, одержавший ряд крупных побед в войне с вандейскими мятежниками и прославившийся своей жестокостью; был казнен 5 апреля 1794 г.

… Эти три двора назывались: расположенный у павильона Флоры — двором Принцев, центральный — двором Тюильри, а тот, возле которого пролегла позднее улица Риволи, — двором Швейцарцев. — Павильон Флоры — юго-западный флигель дворца Тюильри, построенный в 1607–1610 гг., полностью перестроенный в 1864–1868 гг. и сохранившийся после разрушительного пожара 1871 г., который уничтожил дворец; находится на правом берегу Сены, рядом с Королевским мостом; ныне галереей связан с Лувром и является частью его музея.

Улица Риволи, которая находится в правобережной части столицы и названа в честь победы генерала Бонапарта над австрийской армией, одержанной им в сражении при Риволи на севере Италии, в Пьемонте (14–15 января 1797 г.), одна из самых знаменитых улиц Парижа, была проложена в 1802–1855 гг.

271 … предместье Сен-Марсо отправило в секцию Кенз-Вен депутацию… — Секция Кенз-Вен размещалась в восточной части Парижа, занимая часть Сент-Антуанского предместья, и была населена беднотой; название получила от больницы Кенз-Вен ("Трехсот"), которая была основана в 1260 г. королем Людовиком Святым для лечения слепых, вмещала триста больничных коек и с 1780 г. располагалась на этой территории.

… Четвертого августа Карра собирает в Кадран-Блё повстанческий комитет… — Карра, Жан Луи (1742–1793) — французский политический деятель и журналист, горячий республиканец, близкий к жирондистам; в 1789 г. выпустил "Достоверные исторические записки о Бастилии" ("Mémoires historiques et authentiques sur la Bastille"), сделавшие его чрезвычайно популярным; член Конвента, где голосовал за смертный приговор королю; был казнен вместе с жирондистами 31 октября 1793 г.

Кадран-Блё — ресторан на углу бульвара Тампль и улицы Шарло, в котором в начале августа 1792 г. регулярно собирались члены повстанческого комитета; хозяином ресторана был некий Банселен.

… там они застают Сержана и Паниса… — Панис, Этьенн Жак (1757–1832) — французский политический деятель и адвокат; зять Сантера, с 1777 г. женатый на его младшей сестре Клер Сантер (1756–1838); друг Сержана; активный участник восстания 10 августа; депутат Конвента, якобинец, член Комитета общественной безопасности.

… королевский двор приказал швейцарцам, расквартированным в Курбевуа, прибыть в Тюильри… — Курбевуа — город в 8 км к северо-западу от центра Парижа, на левом берегу Сены; относится к департаменту О-де-Сен.

272 … Гранжнёва осеняет некая мысль, и он отправляется к Шабо. — Гранжнёв, Жан Антуан Лафарг де (1751–1793) — французский политический деятель, адвокат парламента Бордо, депутат Законодательного собрания и Конвента, жирондист; требовал беспощадных мер против двора и эмигрантов, однако в Конвенте отличался умеренностью и голосовал против смертного приговора Людовику XVI; был казнен 21 декабря 1793 г. в Бордо вместе со своим братом.

Шабо — см. примеч. к с. 187.

273 … швейцарцами командует г-н Майярдо, дворянами — г-н д'Эрвийи, национальными гвардейцами — Мандд. — Майярдо, Жан Рош Фредерик, маркиз де (1727–1792) — швейцарский дворянин, уроженец Фрибура, с 1743 г. состоявший на французской службе; генерал-лейтенант (1784), один из командиров швейцарской гвардии Людовика XVI; 2 сентября 1792 г. был убит в тюрьме Консьержери. Д'Эрвийи — см. примеч. к с. 242.

Манда́, Антуан Жан Гальо, маркиз де (1731–1792) — отставной капитан французской гвардии, кавалер ордена Святого Людовика; во время Революции командир одного из батальонов национальной гвардии Парижа; в августе 1792 г. командовал парижской национальной гвардией и пытался укрепить оборону Тюильри; 10 августа был убит на ступенях Ратуши разъяренной толпой.

… Восьмого августа Люсиль, жена Камиля Демулена, вернулась из деревни… — Демулен, Анна Люсиль Филиппа (урожденная Дюплесси — Ларидон; 1770–1794) — жена Камилла Демулена с декабря 1790 г.; была гильотинирована 13 апреля 1794 г., через неделю после казни мужа; оставила личный дневник, охватывающий период 1788–1793 гг. и являющийся ценным историческим источником; ее любовь и преданность мужу многократно воспеты поэтами и отмечены исследователями.

… Молодая хозяйка дома плакала, ребенок выглядел очумелым, Дантон был полон решимости… — Здесь имеется в виду Антуанетта Габриель Шарпантье (1760–1793) — первая жена Жоржа Дантона (с 1787 г.), которая родила ему трех сыновей: Франсуа (1788–1789), Антуана (1790–1858) и Франсуа Жоржа (1792–1848), появившегося на свет 2 февраля 1792 г., за полгода до восстания 10 августа, и умерла 10 февраля 1793 г., родив четвертого ребенка, вскоре умершего.

… Они вышли проводить г-жу Шарпантье… — Госпожа Шарпантье — Анжелика Октавия Сольдини (1727–1798), с 1753 г. супруга Франсуа Жерома Шарпантье (ок. 1725–1804), теща Дантона.

275 … глаза государей устроены так, что в них умещается больше слез. — Дюма перефразирует здесь слова из повести "Атала, или Любовь двух дикарей" (1801) знаменитого французского писателя Франсуа Рене де Шатобриана (1768–1848): "Королевы плачут, как и обыкновенные женщины, но поражает количество слез, которые умещаются в глазах королей".

… один из штабных офицеров сообщил ему о плане обороны, который подготовил генерал Вьомениль… — Генерал Вьомениль — здесь: Антуан Шарль дю У, барон де Вьомениль (1728–1792), французский военачальник и колониальный администратор, генерал-лейтенант (1782); старший брат Шарля Жозефа дю У, барона де Вьомениля (1734–1827), будущего маршала Франции (1816); участник Американской войны за независимость, в 1789–1790 гг. губернатор Мартиники; был тяжело ранен 10 августа 1792 г. во время обороны Тюильри и скончался 9 ноября того же года.

276 … Господин де Ла Ферте, интендант ведомства Королевских забав, принес тысячу луидоров… — Ла Ферте, Дени Пьер Жан Папийон де (1727–1794) — интендант ведомства Королевских забав в 1756–1792 гг., королевский комиссар при Академии музыке (так называлась в то время Парижская опера); коллекционер предметов искусства; был казнен 7 июля 1794 г.

… Господин Огье, зять г-жи Кампан, через посредство своей жены попросил передать королеве портфель, содержавший сто тысяч экю векселями. — Имеется в виду Пьер Сезар Огье (1738–1815) — генеральный сборщик финансов Лотарингии, поставщик армейского провианта, с 1779 г. супруг упоминавшейся выше Анриетты Аделаиды Жене (см. примеч. к с. 161), младшей сестры госпожи Кампан.

XXX

279 … это был Рёдерер, прокурор-синдик департамента Парижа. — Рёдерер, Пьер Луи (1754–1835) — французский политический деятель, адвокат, дипломат, историк и писатель; якобинец, а затем бонапартист; с 1780 г. советник парламента Меца, с октября 1789 г. депутат Учредительного собрания, в 1791–1793 гг. генеральный прокурор департамента Парижа (в 1795 г. столичная административная единица стала называться департаментом Сены); один из организаторов государственного переворота 18 брюмера; в 1799–1802 гг. государственный советник, в 1808–1810 гг. министр финансов Неаполитанского королевства; граф Империи (1810); после окончательного падения Наполеона отошел от политической деятельности; автор многих исторических и литературных сочинений; с 1803 г. член Французской академии, исключенный из нее в 1816 г.

280 … Рядом с ним находился офицер швейцарской гвардии, г-н фон Салис-Цицерс… — Господин фон Салис-Цицерс (Salis-Zizers; у Дюма ошибочно Salis-Lizers) — или Генрих Цицерс (1753–1819), барон фон Салис, швейцарский дворянин из кантона Граубюнден, в 1770 г. вступивший в наемную швейцарскую гвардию, в чине капитана участвовавший в обороне Тюильри 10 августа 1792 г., во время Реставрации вновь поступивший на службу к Бурбонам и в 1816 г. получивший армейский чин генерал-лейтенанта; либо Рудольф Цицерс (1736–1792), барон фон Салис, заместитель майора швейцарской гвардии, также оборонявший Тюильри и во время сентябрьской резни погибший в тюрьме Консьержери.

… Петион мог бы ответить словами Трибуле: "Если вам все равно, государь, то пусть это случится минутой раньше"… — Трибуле — Никола Ферриаль, по прозвищу Трибуле (1479–1536), придворный шут королей Людовика XII (1462–1515; правил с 1498 г.) и Франциска I (1494–1547; правил с 1515 г.), карлик; его шутки и остроумные замечания, ставшие легендарными, записывались и распространялись.

Трибуле послужил прототипом героев многих литературных произведений, в том числе шута в драме "Король забавляется" (1832) французского писателя Виктора Гюго (1802–1885) и заглавного персонажа либретто оперы "Риголетто" (1851) итальянского композитора Джузеппе Верди (1813–1901).

Здесь имеется в виду известный анекдот: беседуя с Франциском I, Трибуле пожаловался, что некий дворянин намерен убить его; король пообещал, что если этот человек отважится на такое, то через четверть часа будет повешен; в ответ Трибуле произнес: "Я предпочел бы, государь, чтобы это случилось пятнадцатью минутами раньше".

… охраняли их в основном гренадеры секций Дочерей Святого Фомы и Бют-де-Мулен. — Бют-де-Мулен — парижская секция (до августа 1792 г. называлась секцией Пале-Рояля, а с августа 1793 г. — секцией Горы), находившаяся в центре старого города, рядом с королевскими дворцами.

… к нему два или три раза подходил министр юстиции, г-н Дежоли… — Господин Дежоли — Этьенн Луи Эктор де Жоли (1756–1837), французский государственный деятель и адвокат; жирондист, министр юстиции с 3 июля по 10 августа 1792 г., а с 17 по 21 июля одновременно министр внутренних дел; во время якобинской диктатуры подвергался преследованиям; после ее падения вернулся к адвокатской деятельности; в 1819–1831 гг. был мэром Кретея.

282… Совет решает препроводить Манда́ в тюрьму Аббатства. — Тюрьма Аббатства — см. примеч. к с. 25.

283 … На место Манда́ поставили г-на де Ла Шене. — Ла Шене, Андре Боден де (1732–1792) — командир шестого легиона парижской национальной гвардии, один из руководителей обороны Тюильри; был убит 2 сентября 1792 г. в тюрьме Аббатства.

… Присовокупите к этому еще и г-на де Майи, который решает, что настал момент возвысить церемонию посредством какого-нибудь патетического жеста… — Господин де Майи — Огюстен Жозеф де Майи (1708–1794), маркиз д’Окур, французский военачальник, маршал Франции (1783); был казнен во время Террора, 25 марта 1794 г.

284 … клянясь умереть… за потомка Генриха IV. — Французский король Генрих IV Бурбон (1553–1610; король с 1589 г.) приходился Людовику XVI прапрапрапрапрадедом.

285 … г-н де Сальвер и г-н де Бриж отогнали их… — Господин де Сальвер — вероятно, имеется в виду Франсуа де Монтроньон (1743–1816), граф де Сальвер, главный шталмейстер конюшни королевы Марии Антуанетты.

Господин де Бриж (Briges; у Дюма ошибочно Brigs) — вероятно, имеется в виду Никола Кристоф де Мальбек (1761–1795), граф де Бриж, главный шталмейстер Большой конюшни; участник Киберонской экспедиции, расстрелянный 3 августа 1795 г. после ее поражения.

… Господин д'Эрвийи, отважный дворянин, погибший позднее на Кибероне… — Киберон (Киброн) — полуостров на атлантическом побережье Франции, в провинции Бретань.

В конце июня 1795 г. английские корабли высадили на Кибероне пятитысячный десант французов-роялистов, к которому присоединилось семнадцать тысяч мятежников-вандейцев; 21 июля роялисты и вандейцы были разгромлены войсками Республики, возглавляемыми генералом Луи Лазаром Гошем (1768–1797). Большинство из них погибло, остатки десанта были эвакуированы английским флотом. Свыше 700 пленных эмигрантов по постановлению Конвента были расстреляны как изменники родины.

Д'Эрвийи, командовавший во время Киберонской экспедиции эмигрантским полком, был в ходе нее тяжело ранен и скончался спустя несколько месяцев, 14 ноября, в Лондоне.

… г-н де Сен-Супле, шталмейстер короля, и какой-то паж вооружились половинками каминных щипцов… — Сен-Супле, Анн Клод Гиймо, граф де (1753–1794) — шталмейстер короля Людовика XVI; обвиненный в участии в заговоре, был казнен 4 марта 1794 г. вместе со своим отцом Анном Никола Гиймо, маркизом де Сен-Супле (ок. 1718–1794), и младшим братом Анном Мишелем Гиймо (1754–1794), главным викарием Монпелье.

… как говорит г-н Пфиффер в своем рассказе о геройском поведении полка швейцарской гвардии 10 августа… — Пфиффер фон Альтисхофен, Карл (1771–1840) — швейцарский дворянин, крупный городской чиновник в Люцерне, полковник; в молодости, в 1787–1792 гг., в чине младшего лейтенанта служил в швейцарской гвардии короля Людовика XVI; летом 1792 г. находился в отпуске, на родине, и благодаря этому сумел избежать страшной участи, постигшей его товарищей; кавалер ордена Святого Людовика (1816), автор сочинения "Рассказ о поведении полка швейцарских гвардейцев в день 10 августа 1792 года" ("Récit de la Conduite du Régiment des Gardes Suisses à la Journée du 10 Août 1792"), изданного в Люцерне в 1819 г.; в 1818 г. выступил инициатором создания памятника погибшим гвардейцам, деньги на который были собраны по подписке; памятник был установлен в северовосточной части Люцерна, там, где сейчас располагается т. н. Ледниковый сад (Глетшергартен).

286… г-н Рёдерер и г-н де Буасьё предприняли попытку остановить начавшееся в рядах национальной гвардии дезертирство… — Господин де Буасьё — Анри Луи Огюстен де Буасьё дю Буа-Нуар (1741–1795), французский военачальник, бригадный генерал (1788); 10 августа 1792 г., после гибели маркиза де Манда́, взял на себя оборону Тюильри; впоследствии эмигрировал и присоединился в Кобленце к эмигрантской армии; погиб 16 июля 1795 г. в ходе Киберонской экспедиции.

… один из швейцарских офицеров, заместитель майора Глуц, предложил захватить эти пушки… — Имеется в виду Карл Антон Никлаус фон Глуц-Рухти (1756–1838) — швейцарский дворянин, уроженец Золотурна, с 1777 г. состоявший на французской службе; заместитель майора швейцарской гвардии, участник обороны Тюильри, впоследствии полковник федеральной армии, кавалер ордена Святого Людовика.

287 … его старший сын, прежде служивший в конституционной гвардии, находился среди роялистов… — У маркиза де Манда́, по-видимому, был только один сын — Александр де Манда́ (1759—?).

… несколько пришедших ему на помощь гренадеров батальона Сен-Рок кинулись на выручку молодому человеку… — То есть национальных гвардейцев из парижского округа Сен-Рок, названного по имени церкви святого Рока, которая находится на улице Сент-Оноре, недалеко от сада Тюильри.

… она ждала его в комнате королевского камердинера Тьерри… — Имеется в виду Марк Антуан Тьерри (1732–1792), барон де Виль-д’Авре (1784), драгунский полковник, кавалер ордена Святого Людовика, с 1774 г. старший камердинер Людовика XVI, первый мэр Версаля (1789); был убит 2 сентября 1792 г. в тюрьме Аббатства.

… Господин Дюбушаж, министр военно-морского флота, вошел вместе с Рёдерером… — Господин Дюбушаж — Франсуа Жозеф де Грате, виконт дю Бушаж (1749–1821), французский государственный деятель и военачальник, дивизионный генерал (1796); военно-морской министр с 21 июля по 10 августа 1792 г. и в 1815–1817 гг., министр иностранных дел с 23 июля по 1 августа 1792 г.

XXXI

289… в Законодательное собрание послали г-на Дежоли и г-на Шампьона… — Господин Шампьон — Анн Феликс Клеман Шампьон де Вильнёв (1758–1844), французский государственный деятель и адвокат; с 21 июля по 10 августа 1792 г. министр внутренних дел; после падения монархии отошел от политической деятельности; при Империи занимал второстепенные административные посты.

292 … король, королева, их дети и обе принцессы находились в галерее Карраччи. — Галерея Карраччи — вероятно, имеется в виду галерея Послов во дворце Тюильри, плафон которой в 1665–1666 гг. был расписан копиями фресок итальянского художника Аннибале Карраччи (1560–1609) французским художником Шарлем Эрраром (1606–1689) и его помощниками.

296 … Оно предоставило королю ложу газеты "Стенограф", расположенную позади председателя… — Газета "Стенограф" ("Le Logographe, journal national"), выходившая в Париже с 27 апреля 1791 г. по 17 августа 1792 г. и стоявшая на стороне королевского двора, была преемницей издававшейся в 1789–1791 гг. "Газеты Генеральных штатов" ("Journal des États généraux"), сменившей вскоре свое название и ставшей "Газетой Национального собрания" ("Journal de lAssemblée nationale"); газета субсидировалась Людовиком XVI и имела особую ложу в зале заседаний Законодательного собрания, в которой работало четырнадцать стенографов; ее редактором был литератор и журналист Этьенн Леоде де Сошеврёй (1754–1830).

XXXII

297 … г-н фон Гибелин обратился к г-ну де Бомецу, присоединившемуся к Рёдереру, чтобы убедить короля, с вопросом… — Господин фон Гибелин (Gibelin; у Дюма ошибочно Gibélus) — Виктор фон Гибелин (1771–1853), швейцарский дворянин из Золотурна, заместитель майора швейцарской гвардии, участник обороны Тюильри, кавалер ордена Святого Людовика (1817), член Большого совета Золотурна (1803–1839).

Бомец, Бон Альбер Бриуа де (1755—ок. 1801) — французский политический деятель и адвокат, любовник госпожи Кампан; с 1785 г. председатель верховного совета Артуа, затем депутат Генеральных штатов; с 1791 г. член директории департамента Парижа; после событий 10 августа 1792 г. эмигрировал, в 1796 г. женился на вдове, американке Саре Лайонс Флакер, свояченице Генри Нокса (1750–1806), первого военного министра США (1785–1794), и в том же году уехал вместе с ней в Индию; умер в Калькутте.

… другой швейцарский офицер, г-н фон Бахман, печально покачал головой… — Господин фон Бахман — Карл Йозеф Леодегар фон Бахман (1734–1792), швейцарский дворянин, уроженец кантона Гларус, начавший военную службу во Франции в 1749 г.; генерал-майор (1780), кавалер ордена Святого Людовика (1778); подполковник швейцарской гвардии, командовавший швейцарцами во время обороны Тюильри 10 августа 1792 г.; решением трибунала был приговорен к смерти и 3 сентября 1792 г. гильотинирован.

298 … Подобно другим, капитан Дюрлер пребывал в этих поисках… — Дюрлер, Йост Генрих (1746–1802) — швейцарский офицер на французской службе, уроженец Люцерна; капитан швейцарской гвардии (1777); 10 августа 1792 г. был в числе защитников Тюильри; после этого эмигрировал и с 1795 г. командовал швейцарским полком Ролла, состоявшим на английской службе; в 1796 г. получил от будущего Людовика XVIII чин генерал-майора; умер в Египте, в Александрии.

299 … И тогда два швейцарца, уроженцы кантона Во, то есть почти французы, покинули свои ряды… — Во — франкоязычный кантон на западе Швейцарии, граничащий с Францией; главный город — Лозанна.

300 … В ответ на это подстрекательство сержант-швейцарец по имени Ленди крикнул: "Пли!" — Вероятно, имеется в виду сержант Людвиг Ленди из кантона Санкт-Галлен, сумевший выжить во время бойни 10 августа 1792 г.

301 … был смертельно ранен г-н Филипп фон Глуц, лейтенант швейцарцев, а у г-на фон Кастельберга, которому предстояло погибнуть немного позднее, была раздроблена лодыжка. — Глуц, Филипп Йозеф Антон фон (1762–1792) — швейцарский дворянин, уроженец Золотурна, лейтенант гренадер швейцарской гвардии; был убит во время обороны Тюильри.

Кастельберг, Иоахим Людвиг фон (?–1792) — швейцарский дворянин из Граубюндена, лейтенант гренадер швейцарской гвардии (1791); был убит во время обороны Тюильри.

… Швейцарцы в ходе своей вылазки убили много людей и захватили немалое количество пушек: г-н Дюрлер и г-н Пфиффер — четыре, а г-н Генрих фон Салис — три. — Господин Пфиффер — здесь: Генрих Людвиг Пфиффер фон Альтисхофен (1754–1799), швейцарский дворянин из Люцерна, капитан швейцарской гвардии (1787), один из немногих защитников Тюильри, которым удалось выжить в тот день; умер на родине.

Генрих фон Салис — имеется в виду Генрих фон Салис-Цицерс (см. примеч. к с. 280).

302… тот счастливый случай, который молниеносно пролетает мимо, стоя одной ногой на колесе, и надо успеть схватить его за волосы. — Имеется в виду Кайрос — в древнегреческой мифологии бог счастливого случая, олицетворение удачи, крылатый юноша с голым затылком и длинной прядью волос на лбу, которую нужно успеть ухватить, когда он стремительно проносится мимо тебя, стоя одной ногой на колесе (или шаре).

304 … дворянам, одетым в штатское платье и располагавшим Большой галереей Лувра для отступления и лестницей Екатерины Медичи для бегства, повезло больше… — Большая галерея Лувра, длиной 1332 фута и шириной 36 футов, соединяла дворец Тюильри с Лувром.

Лестница Екатерины Медичи — вероятно, имеется в виду лестница Генриха II, которая ведет в зал Кариатид, один из самых старинных залов Лувра, построенный в 1548–1556 гг. и вначале служивший помещением для телохранителей.

305 … Господа Рединг, Глуц и Гибелин помогали солдатам… — Рединг фон Биберегг, Йозеф, барон фон (?–1792) — швейцарский дворянин из кантона Швиц, капитан швейцарской гвардии; был тяжело ранен во время обороны Тюильри, а 2 сентября 1792 г. убит в ходе резни в тюрьме Аббатства.

… г-ну Гроссу, одному из самых храбрых швейцарцев, пулей раздробило бедро, и он упал у подножия скульптурной группы "Аррия и Пет". — Гросс, Жозеф (?—1792) — лейтенант швейцарской гвардии, уроженец Фрибура; был убит 10 августа 1792 г. во время обороны Тюильри.

Здесь имеется в виду мраморная скульптурная группа "Аррия и Пет", работу над которой начал в 1685 г. скульптор Жан Батист Теодон (1645–1713), а закончил в 1691–1695 гг. скульптор Пьер Лепотр (1659–1744); в 1717 г. она была установлена в саду Тюильри.

Аррия (Аррия Старшая) — жена римлянина Авла Цецины Пета, консула-суффекта 37 г., участника заговора против императора Клавдия в 42 г. Желая спасти мужа от бесчестящей казни и заметив, что его решимость покончить с собой ослабевает, она первая пронзила себя кинжалом и, передавая его мужу, сказала: "Пет, не больно".

Ее дочь, Аррия Младшая, жена сенатора Публия Клодия Тразеи Пета (?—66), консула-суффекта 56 г., также хотела умереть вместе со своим мужем, осужденным на смерть, но ее уговорили остаться жить ради дочери.

XXXIII

307 … Солдат препроводили в церковь фельянов… — Имеется в виду церковь парижского монастыря фельянов (монашеского ордена, который выделился в 1577 г. из ордена цистерцианцев и получил название от аббатства Богоматери Фельянской в Лангедоке), основанного в 1587 г. в предместье Сент-Оноре, закрытого в 1790 г. и полностью разрушенного в 1804 г., во время прокладки улиц Риволи и Кастильоне; строительство монастырской церкви, посвященной святому Бернарду Клервоскому, завершилось в 1624 г. В годы Революции там проводила свои заседания секция Тюильри.

… Мне довелось видеть в Цюрихе оригинал упомянутого приказа, находившийся в то время, когда я проезжал через этот город, в руках вдовы г-на Дюрлера. — Женой Йоста Дюрлера была с 1780 г. Мария Елизавета Анна фон Цурлаубен (1757–1829), дочь барона Беата Фиделя Антона Доминика фон Цурлаубена (1720–1799), швейцарского дворянина, генерал-лейтенанта французской службы, известного швейцарского историка, командира полка швейцарской гвардии.

Заметим, что вдова Дюрлера умерла за три года до того как Дюма посетил Цюрих в сентябре 1832 г., в ходе своего большого швейцарского путешествия.

… это относится к подписи, начертанной крупными буквами высотой в шесть линий… — Линия — старинная мера длины, равная 2,25 мм.

308 … Господин де Вилье, прежде служивший в жандармерии в чине майора, побежал первым… — Господин де Вилье (Villiers; в некоторых источниках Villers — Виллер) — отставной майор жандармерии, затем капитан конституционной гвардии, участвовавший в обороне Тюильри 10 августа 1792 г.

… Двери подвалов на улице Сен-Флорантен и на Королевской улице открылись… — Улица Сен-Флорантен, связывающая площадь Согласия с улицей Сент-Оноре, была проложена в 1758 г. и получила название от имени Луи Фелипо де Сен-Флорантена (1705–1777), герцога де Ла Врийера, построившего себе на ней особняк.

Королевская улица, проложенная, как и улица Сен-Форантен, в 1758 г. и проходящая к западу от нее, также начинается от площади Согласия, пересекает улицу Сент-Оноре и заканчивается на площади Мадлен.

… Посол Венеции поступил еще лучше: он открыл двери своего особняка и лично впустил туда беглецов. — Имеется в виду Альморо Альвизе Пизани (1754–1808), венецианский патриций, последний официальный посол Венецианский республики во Франции (с августа 1790 г.), 29 августа 1792 г. покинувший Париж и поселившийся в Англии.

В 1790–1794 гг. посольство Венецианской республики размещалось в начале улицы Сен-Флорантен, в особняке герцога де Ла Врийера (с 1812 г. этот особняк принадлежал Талейрану, а в 1950 г. стал собственностью посольства США).

… Господин Дезо, знаменитый главный хирург больницы Отель-Дьё, разместил в ее палатах не только большое число раненых, но еще и целых и невредимых беглецов… — Дезо, Пьер Жозеф (1738–1795) — знаменитый французский хирург и анатом, один из основоположников клинической хирургии; с 1788 г. главный хирург больницы Отель-Дьё.

Отель-Дьё (фр. "Божий приют") — старейшая больница французской столицы, основанная в 651 г. святым Ландри (?—656), епископом Парижским; находится на острове Сите, вблизи собора Парижской Богоматери (нынешнее здание больницы было построено в 1864–1876 гг.).

309 … депутат Брюа, уроженец одного из тех французских департаментов, где говорят по-немецки… — Брюа, Клод Жозеф (1763–1807) — французский политический деятель и юрист, член магистрата городка Гранвиллар на востоке Франции, депутат Законодательного собрания, избранный от департамента Верхний Рейн; отец знаменитого французского адмирала Армана Жозефа Брюа (1796–1855), командовавшего французским флотом в ходе Крымской войны.

… Обнаружив на своем пути открытыми ворота дворца Морского министерства, они бросаются в его двор… — Дворец Морского министерства — здание, построенное в 1758–1772 гг. на северной стороне площади Людовика XV (с 1795 г. — площадь Согласия), между Королевской улицей и улицей Сен-Флорантен, по проекту королевского архитектора Жака Анжа Габриеля (1698–1782) и первоначально вмещавшее Королевскую кладовую (фр. Garde-Meuble), то есть хранилище дворцовой мебели, исторических и художественных реликвий, которое принадлежало одноименному коронному ведомству; в 1789 г. частично, а в 1806 г. полностью это помпезное здание было передано военно-морскому министерству.

310 … отряд беглецов, состоявший из тридцати или сорока человек и находившийся под командованием молодого швейцарского офицера лет двадцати пяти, г-на Форестье де Сен-Венана, попадает в окружение на площади Людовика XV. — Форестье де Сен-Венан, Луи Огюстен (1771–1792) — младший лейтенант швейцарской гвардии, казначеем которой был его отец, швейцарский банкир Огюстен де Форестье (1729–1817), бургомистр Фрибура; погиб 10 августа 1792 г.

311 … Господину де Монмоллену, который незадолго до этого вступил в полк в качестве знаменщика батальона… удалось… проложить себе путь к подножию статуи на Вандомской площади… — Монмоллен, Жорж Франсуа де (1769–1792) — швейцарский дворянин из Невшателя, сын Жана Фредерика де Монмоллена (1740–1812), мэра города Валанжен; музыкант, композитор и художник; с июля 1792 г. знаменщик швейцарской гвардии, геройски погибший 10 августа.

Вандомская площадь, расположенная в правобережной части Парижа, к северу от улицы Сент-Оноре, и считающаяся одной из самых знаменитых городских площадей в мире, была создана в 1699–1720 гг. по планам архитектора Жюля Ардуэна-Мансара (1646–1708) на том месте, где прежде находился Вандомский дворец; с 1699 г. и вплоть до Революции называлась площадью Людовика Великого; нынешнее название получила в 1799 г.

В центре площади в 1699 г. была установлена огромная бронзовая конная статуя Людовика XIV, созданная скульптором Франсуа Жирардоном (1628–1715) и сброшенная на землю 12 августа 1792 г. как символ абсолютизма.

… Молодой дворянин, г-н Шарль д'Отишан, сумел выбраться из дворца и отступал по улице Эшель… — Отишан, Шарль Мари Огюст де Бомон, граф д’ (1760–1859) — анжуйский дворянин, капитан полка Конде (1789), служившей затем в конституционной гвардии короля; 10 августа 1792 г. участвовал в обороне Тюильри и чудом избежал смерти; затем стал одним из вождей Вандейского восстания, отличаясь от своих сподвижников редкой способностью к выживанию; после реставрации Бурбонов получил чин генерал-лейтенанта (1814), стал пэром Франции и генеральным инспектором пехоты; в 1815 г., во время Ста дней, пытался поднять восстание в защиту короля.

Улица Эшель — см. примеч. к с. 108.

312 …Он состоял из одиннадцати вооруженных мушкетонами роялистов, среди которых находился аббат Буйон, театральный сочинитель, и публицист Сюло, главный редактор роялистской газеты "Деяния апостолов". — Утром 10 августа вместе с Сюло (см. примеч. к с. 30) был арестован и убит аббат Виктор Огюст де Буйон (?–1792), французский журналист, издатель реакционной ежедневной газеты "За два лиара" ("À deux liards"); многие авторы совершают ошибку, отождествляя его с аббатом Луи Бонфуа де Буйоном (1748–1797), театральным деятелем и посредственным драматургом, сотрудничавшим с театром Варьете мадемуазель Монтансье и умершим через пять лет после восстания 10 августа.

… Лафайет рассказывает, что однажды вечером, в 1790 году, он видел, как Сюло переодетым выходил из дворца архиепископа Бордоского… — Лафайет упоминает этот факт в своих мемуарах, опубликованных впервые в 1837–1839 гг. (v. I, р. 306).

Архиепископ Бордоский — здесь: Жером Мари Шампьон де Сисе (см. примеч. к с. 50), хранитель печати с 4 августа 1789 г. по 21 ноября 1790 г.

… Камиль Демулен, который был его соучеником по коллежу Людовика Великого, встретил его накануне, 9 августа… — Коллеж Людовика Великого (соврем, лицей Людовика Великого) — знаменитое учебное заведение, основанное иезуитами в 1563 г. в Латинском квартале, в парижской резиденции Гийома Дюпра (1507–1560), епископа Клермонского с 1530 г., и до 1682 г. называвшееся Клермонским коллежем.

Одновременно с Сюло в коллеже Людовика Великого учились Демулен, Робеспьер и Фрерон.

… То была Теруань де Мерикур, страшная героиня дней 5 и 6 октября. — Теруань де Мерикур — см. примеч. к с. 205.

…По зову Льежа, своего восставшего отечества, она поспешила ему на помощь… — Льеж — город на востоке Бельгии, центр одноименной провинции; в 972–1795 гг. столица духовного княжества Льеж, входившего в состав Священной Римской империи.

18 августа 1789 г. в Льеже вспыхнула революция, толчком к которой стали события во Франции; в этот день льежские демократы ворвались в ратушу, требуя сместить действующих городских чиновников и назначить новых, пользующихся поддержкой населения; через неделю после этого, в ночь с 26 на 27 августа, Цезарь Константин Франс ван Хунсбрук (1724–1792), князь-епископ Льежский с 1784 г., ненавидимый горожанами, бежал в Трир, и восставшие установили в Льеже республиканское правление, продлившееся вплоть до австрийской оккупации в январе 1791 г.

313 … В своей газете "Деяния апостолов" Сюло вступил в рукопашную схватку с грозной Брадамантой… — Брадаманта — одна из героинь рыцарской поэмы итальянского поэта Лудовико Ариосто (1474–1533) "Неистовый Роланд" ("Orlando furioso"; первое изд. в 1516 г., последняя, третья редакция — в 1532 г.), прекрасная воительница.

… он дал в любовники этой кровавой куртизанке депутата Популюс а, играя словами и подразумевая многих в одном. — Здесь намек на сатирическую пятиактную пьесу Сюло "Теруань и Популюс, или Триумф демократии" ("Théroigne et Populus ou le Triomphe de la démocratie"), написанную в стихах и изданную в Лондоне в 1790 г. Первые два акта пьесы сначала были опубликованы в "Деяниях апостолов". Заглавный персонаж пьесы, народный представитель Популюс (populus на латыни означает "народ"), любовник любвеобильной Теруань, олицетворяет собой весь народ.

… Председатель секции носил имя Бонжур. — Бонжур, Поль Этьенн Теодор (? — после 1814) — председатель секции Тюильри; служащий канцелярии военно-морского министерства, уволенный 1 августа 1792 г. министром Мольвилем, рьяный якобинец; через пять дней после восстания 10 августа стал начальником бюро военно-морского министерства и заместителем министра; в 1794–1797 гг. руководил Управлением порохов и селитр.

314 … Ему отрезали голову и нацепили ее на пику, сделав то же самое с головой некоего Вижье. — Вижье — Жан Батист де Вижье (1753–1792), граф де Мирабаль, королевский телохранитель, один из "рыцарей кинжала"; был убит 10 августа 1792 г. вместе с Сюло.

315 … Голову Сюло выкупил за огромные деньги преданный слуга и вместе с его телом принес юной супруге убитого. — Сюло с июня 1792 г. был женат на художнице Аделаиде Викторине Халль (1772–1844), дочери знаменитого шведского художника-миниатюриста Петера Адольфа Халля (1739–1793), долгие годы жившего и работавшего во Франции, и его жены-француженки Аделаиды Гобен (1752–1832); через четыре года после гибели Сюло, в 1796 г., она вышла замуж во второй раз: ее новым супругом стал Аделаид Блез Франсуа Ле Льевр (1766–1833), маркиз де Ла Гранж, ставший впоследствии бароном Империи, дивизионным генералом и губернатором Верхней Австрии.

… С 1793 по 1819 годы в Сальпетриере можно было видеть эту несчастную женщину… — Сальпетриер — старинная богадельня для нищих, которая была построена в 1656 г. в левобережной части Парижа, на месте пороховой фабрики, и в 1684 г. получила пристройку, ставшую тюрьмой для проституток; в XIX в. служила женской больницей; была снесена в 1896 г.

XXXIV

316 … в этой борьбе, где титанам предстояло свергнуть с престола бога, нужен был Прометей, чтобы усовершенствовать Гериона, Вестерман, чтобы дополнить Сантера. — Герион — в древнегреческой мифологии трехглавый исполин с острова Эрифия, лежавшего на крайнем западе обитаемой земли; был убит Гераклом.

Прометей — в древнегреческой мифологии титан (бог старшего поколения), благородный герой и мученик; похитил для людей огонь, научил их ремеслам, чтению и письму, за что его сурово наказал верховный бог Зевс: он был прикован к скале на Кавказе, и каждый день орел прилетал терзать его печень.

… он явился из Сен-Лазара… — Сен-Лазар — известная с кон. XVII в. парижская тюрьма, которая располагалась в северной части столицы, в предместье Сен-Дени, в старинных зданиях бывшего лепрозория, находившегося в ведении религиозного братства лазаристов; с нач. XIX в. служила женским исправительным домом, несколько раз перестраивалась, в 1927 г. была закрыта, а в 1935 г. снесена.

317 … Они разбивали статую или зеркало с такой же яростью, с какой убивали г-на Палласа и г-на Марше, двух придверников… — Придверники королевских покоев Жак Франсуа Паллас и Жан Батист Франсуа Марше де Ла Гиттоньер были убиты при захвате Тюильри 10 августа 1792 г.

319… Таким же образом избежал гибели и г-н Лемонье, лейб-медик короля. — Лемонье, Луи Гийом (1717–1799) — французский врач, ботаник, физик и геолог; член Академии наук (1743); автор нескольких статей в "Энциклопедии" Дидро; с 1 января 1789 г. старший лейб-медик Людовика XVI.

320 … К Люксембургскому дворцу. — Люксембургский дворец — см. примеч. к с. 22.

… они довели его таким образом до Сен-Жерменского предместья… — Сен-Жерменское предместье — в XVII–XIX вв. аристократический район в левобережной части Парижа, ограниченный с севера Сеной, с запада — бульваром Инвалидов, с юга — Севрской улицей, а с востока — улицей Святых Отцов; Люксембургский дворец находится у его юго-восточного края.

322… наклонившись к депутату Кустару, который сидел под ложей "Стенографа"… — Кустар — Анн Пьер Кустар де Масси (1741–1793), французский политический деятель, отставной мушкетер, депутат Законодательного собрания и Конвента, жирондист; был казнен 6 ноября 1793 г.

Примечания

1

Франция была разделена на департаменты 16 февраля 1790 года. (Примеч. автора.)

2

За отечество и свободу (лат.)

3

Перевод Г. Адлера

4

Мишле. (Примеч. автора.)

5

Рукоплещите, граждане (лат.)

6

Смертью себя испытал (лат.) — "Фарсалия", VIII, 621.

7

Камиль Демулен. (Примеч. автора.)

8

"Двух гренадеров с примкнутыми штыками, — сообщает г-н де Валори, — поместили по обеим сторонам передка кареты, чуть ниже козел, на прилаженной позади них доске; эта мера, придававшая трем телохранителям вид трех преступников, с которых не спускали глаз, и была, возможно, причиной убеждения, в котором многие пребывали, что они сидели на козлах опутанные веревками. Однако они не были связаны ни на одну минуту". (Примеч. автора.)

9

Прюдом, "Парижские революции". (Примеч. автора.)

10

Дословно заимствовано из показаний Гамена. (Примеч. автора.)

11

Се, Человек (лат.)

Content

Дюма Александр Драма девяносто третьего года. Часть первая

Драма девяносто третьего года

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

КОММЕНТАРИИ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

Примечания