Дюма Александр

Цезарь

Цезарь

I

Цезарь родился 10 июля, ровно за сто лет до Рождества Христова, и позднее мы скажем, каким образом, на наш взгляд, он оказался одним из предтечей христианской религии.

Ни одно из нынешних родословий, каким бы кичливым оно ни было, не может сравниться с происхождением Цезаря: ни родословие Мероде, притязающих быть потомками Меровея, ни родословие Леви, именующих себя родственниками Девы Марии.

Послушайте, что сам он изрек в надгробном слове своей тетке Юлии, жене Мария Старшего.

«Мой прадед по матери, — сказал он, — ведет происхождение от Анка Марция, одного из первых царей Рима, а отец мой принадлежит к роду Юлиев, начало которого восходит к Венере; стало быть, в моем роду коренятся святость царей, властвующих над людьми, и величие богов, властвующих над царями».[1]

Возможно, мы, люди нашего времени, скептики по натуре, и усомнимся в этом родословии, но за восемьдесят лет до Рождества Христова, то есть в эпоху, когда Цезарь произносил свою речь, оно ни у кого не вызывало сомнений.

И в самом деле, Цезарь носил в себе многие передавшиеся ему через века достоинства упомянутого четвертого царя Рима, который, по словам историков, присовокупил к доблести Ромула, своего предшественника, мудрость Нумы, своего деда; расширил и распространил до самого моря пределы римских владений, основал Остийскую колонию, перебросил через Тибр первый постоянный мост, включил в Померий холм Марса и Авентин и организовал, если можно применить это слово к античности, знаменитую римскую общину, сельский плебс, давший Республике ее самых великих людей.

Но и Венера, со своей стороны, была щедра к нему.

Он высок и худощав, у него белая тонкая кожа; его стопа и кисть вылеплены по образцу стопы и кисти самой богини счастья и красоты; у него черные и живые глаза, говорит Светоний; «глаза сокола», говорит Данте, и его нос с легкой горбинкой придает ему то особое сходство с этой птицей, и даже с орлом, какое имеют с этими поистине благородными животными поистине великие люди.

Что же касается его элегантности, то она вошла в поговорку.

Он тщательно выщипывает волоски со своей кожи; даже в молодости у него редкие волосы на голове, что приведет его к раннему облысению, и он с величайшим искусством зачесывает эти волосы с темени на лоб; вот почему Цицерон не опасается этого столь хорошо причесанного юношу, который почесывает голову лишь одним пальцем, чтобы не потревожить сбереженные остатки шевелюры.

Но Сулла, куда больший политик, чем адвокат из Тускула, и чьи глаза куда проницательнее глаз друга Аттика, Сулла, видя, как тот расслабленно ступает в своей сенаторской тоге, украшенной длинной бахромой и весьма небрежно перехваченной в поясе, Сулла указывает на него пальцем и говорит: «Остерегайтесь этого распоясанного юнца!»

О ранней юности Цезаря известно немного.

Рим, занятый кровавыми распрями Мария и Суллы, не обращал внимания на этого мальчика, подраставшего в тени.

И в самом деле, Цезарю было уже шестнадцать лет, когда диктатор замечает на Форуме, на Марсовом поле, на Аппиевой дороге красивого подростка, который ходит с высоко поднятой головой и с улыбкой на устах, редко пользуется носилками — ведь на носилках ты недостаточно заметен — и, в отличие от Сципиона Назики или Сципиона Эмилиана — мы не припомним в точности, кто именно из них, — спросившего однажды крестьянина с мозолистыми руками: «Друг мой, ты, верно, ходишь на руках?», так вот, в отличие от этого Сципиона, пожимает своей белой женственной рукой самые грубые руки; этот молодой человек знает по именам даже рабов; он надменно проходит, не опуская головы, перед самыми могущественными особами, но обхаживает плебея в тунике и угождает ему; он весел в ту эпоху, когда все печальны, щедр в то время, когда все прячут свои деньги, популярен в тот момент, когда популярность служит поводом для проскрипции.

И вдобавок ко всему, он еще и племянник Мария!

Диктатор, повторяем, замечает его; он хочет знать, чего от него можно ожидать, и навязать ему свою волю: если Цезарь уступит этой воле, значит, Сулла ошибся; если же тот воспротивится ей, значит, Сулла верно расценил Цезаря.

В детстве Цезарь был помолвлен с Коссуцией, одной из самых богатых наследниц в Риме, но родившейся в семье всадников, то есть людей посредственной знатности; он не может смириться с подобным союзом; всадники, да и вся подобная знать недостойны его: ему нужны чистейшие патриции.

Он отказывается от Коссуции и берет в жены Корнелию.

Отлично! Она вполне устраивает его; Цинна, ее отец, четырежды был консулом.

Однако Суллу вовсе не устраивает, чтобы юный Цезарь опирался одновременно на влияние своей собственной семьи и на влияние семьи своего тестя.

Цезарь получает приказ развестись с Корнелией.

Кстати говоря, этому предшествовал сходный случай: Помпей получил от Суллы подобный приказ, и Помпей подчинился ему.

Но Помпей — натура заурядная, человек с раздутой славой, злоупотребивший своими несчастьями, чтобы через века предстать перед нами фигурой куда более великой, чем он был на самом деле; так что Помпей, повторяем, подчинился.

Цезарь отказывается.

Для начала Сулла лишает его жреческого сана, а вернее, мешает ему достичь этого сана.

В Риме можно было преуспеть лишь с помощью денег; мы еще вернемся к этому.

Сулла, как сказал бы современный газетчик, лишает Цезаря средств к существованию.

Каким образом?

Посредством закона Корнелия.

Что такое закон Корнелия?

Это закон, который позволял конфисковывать имущество лиц, подвергшихся проскрипции, и обирать их родственников.

Так вот, поскольку во время гражданских войн отец Корнелии, Цинна, и кое-кто из родственников Цезаря были подвергнуты проскрипции как приверженцы Мария, часть состояния Цезаря оказалась под секвестром вследствие неукоснительного соблюдения этого закона.

Цезарь не уступил.

Сулла отдал приказ арестовать Цезаря.

В те времена донос еще не стал, как он станет позднее, во времена Калигулы и Нерона, политической доблестью.

Цезарь укрылся у крестьян Сабины, где популярность его имени открывала ему двери даже самых убогих хижин.

Там он заболел.

Каждый вечер, с наступлением темноты, его переносили из одного дома в другой, так что он ни разу не провел две ночи подряд в одном и том же месте.

Во время очередного такого переселения его встретил и узнал один из пособников Суллы, по имени Корнелий, но за два таланта золота, то есть за десять или одиннадцать тысяч нынешних франков, тот позволил ему продолжить путь.

В Риме решили, что он схвачен, и это вызвало чуть ли не революцию.

Во времена, когда люди ходатайствовали исключительно за себя, нашлось кому ходатайствовать за него.

Вся знать и даже весталки пришли заступиться за него и просить о помиловании.

— Что ж, будь по-вашему, — произнес Сулла, пожимая плечами, — но берегитесь: в этом мальчишке таится много Мариев!

Гонцы помчались в Сабину сообщить эту новость Цезарю.

Он пустился в путь.

В какие края?

Никто не знал этого.

Позднее история и его собственные ветераны будут попрекать его этой ссылкой.

Он был в Вифинии, у Никомеда III.

Сегодня уже никто не знает, ни где находилась Вифиния, ни кто такой Никомед III.

Скажем об этом: как известно, мы имеем притязание обучать наших читателей истории в большей степени, чем это делает историческая наука.

Вифиния составляла северо-западную часть Анатолии.

На севере она прилегала к Понту Эвксинскому, на юге граничила с Галатией и Фригией, на западе — с Пропонтидой, на востоке — с Пафлагонией; ее главными городами были Пруса, Никомедия, Гераклея.

До Александра Македонского это было небольшое персидское царство, которым правил Зипойт.

Александр мимоходом включил это царство в ту македонскую мантию, по лекалу которой ему предстояло впоследствии скроить Александрию, и сделал его одной из своих провинций.

За двести восемьдесят один год до Рождества Христова Никомед I вернул Вифинии свободу.

Ганнибал скрывался там у Прусия II и отравился, чтобы не быть выданным римлянам.

Всем известна трагедия Корнеля на этот сюжет.

Никомед III был сын Никомеда II.

Он царствовал с 90 по 75 год до Рождества Христова; дважды изгонявшийся из своего государства Митридатом, он дважды возвращался на престол благодаря римлянам и умер, завещав свое царство Римской республике.

Что же касается обвинений в адрес Цезаря по поводу этого царственного завещателя, то они кратко изложены, как мы уже говорили, в насмешливых песенках, которые позднее будут распевать, обращаясь к Цезарю, его собственные солдаты:

Галлов Цезарь покорил, Никомед же Цезаря:

Днесь ликует Цезарь, покоривши Галлию,

Никомед же не ликует, покоривши Цезаря.

Цезарь рассердится на это.

Он принесет клятву в свое оправдание, но солдаты рассмеются ему в лицо и споют под носом у него вторую песенку:

Горожане, прячьте жен: блядуна ведем к вам лысого.

Деньги, взятые у Рима, проблудил он в Галлии.

Итак, Цезарь находился у Никомеда III, когда ему стало известно о смерти Суллы.

И действительно, Сулла умер, отрекшись перед тем от власти.

Это неожиданное отречение вызывает удивление у потомков.

Бедные потомки! Они не удосужились подсчитать количество людей в Риме, которые были заинтересованы в том, чтобы с Суллой не случилось никакого несчастья, и берегли его, ставшего частным лицом, куда тщательнее, чем они берегли диктатора, который, будучи диктатором, не нуждался в их охране, поскольку у него были телохранители.

Он ввел в сенат около трехсот своих людей.

В одном только Риме число рабов тех, кто был подвергнут проскрипции, — рабов, освобожденных им и именовавшихся корнелианами, — в одном только Риме, повторяем, число освобожденных им рабов превышало десять тысяч.

Он сделал землевладельцами в Италии, выдав им доли из ager publicus,[2] сто двадцать тысяч солдат, сражавшихся под его начальством.

Да и в самом ли деле отрекся он от власти, он, кто, узнав на своей вилле в Кумах, за день до смерти, что квестор Граний, в расчете на ожидаемое событие, медлит уплатить сумму, которую был должен казне, приказал схватить квестора Грания и удавить беднягу прямо у него на глазах, у его постели?

На другой день после этой казни он умер, причем умер мерзкой, по правде сказать, смертью для человека, требовавшего называть его сыном Венеры и Фортуны и имевшего притязания, вполне, кстати говоря, оправданные, быть в наилучших отношениях со всеми красавицами Рима: он сгнил прежде, чем умереть! Как те тела, о которых говорит могильщик в «Гамлете»: «Rotten before he dies».[3]

Он испустил дух, пожираемый полчищами вшей, которые копошились в язвах, покрывавших все его тело, и, подобно колониям переселенцев, покидали одну язву лишь для того, чтобы попасть в другую.

Однако это не помешало тому, чтобы его похороны стали, возможно, самым пышным из его триумфов.

Его тело, которое везли из Неаполя в Рим по Аппиевой дороге, сопровождали ветераны.

Впереди этого нечистого трупа шагали двадцать четыре ликтора с фасциями; позади колесницы несли две тысячи золотых венков, посланных городами, легионами и даже частными лицами; по обеим сторонам колесницы, охраняя гроб, шествовали жрецы.

Следует признать, что Сулла, восстановивший римскую аристократию, не был популярен; но, помимо жрецов, здесь присутствовали также сенат, всадники и армия.

Многие опасались мятежа.

Однако те, кто ничего не предпринял против живого, позволили мертвецу спокойно проделать его последний путь.

И мертвец проделал его под умеренный гул торжественных возгласов сената и под оглушительные фанфары, заполнявшие эхом окрестности.

По прибытии в Рим смердящий труп был доставлен к трибуне, предназначенной для произнесения торжественных речей, и осыпан похвалами.

Наконец, его похоронили на Марсовом поле, где никого не хоронили после царей.

Женщины, близостью с которыми он похвалялся, эти потомицы Лукреции и Корнелии, принесли, помимо того, что содержалось в двухстах десяти корзинах, такое огромное количество благовонных смол, что после сожжения тела Суллы их осталось достаточно, чтобы вылепить статую Суллы в натуральную величину и статую ликтора, несущего перед ним фасции.

После того как Сулла умер в Кумах, был сожжен у трибуны, предназначенной для произнесения торжественных речей, и похоронен на Марсовом поле, Цезарь, как мы уже сказали, вернулся в Рим.

Но в каком состоянии пребывал тогда Рим?

Вот именно это мы и постараемся теперь рассказать.

II

В ту эпоху, к которой мы сейчас подошли, то есть в 80 году до Рождества Христова, Рим еще не был тем Римом, который Вергилий называет прекраснейшим из творений, ритор Аристид — столицей народов, Афиней — миром в миниатюре, а Полемон Софист — городом городов.

Лишь спустя восемьдесят лет, в эпоху, соответствующую появлению на свет Христа, Август скажет: «Взгляните на этот Рим, я принял его кирпичным, а оставляю мраморным».

И в самом деле, строительные работы Августа — до которого нам сейчас нет дела, но о котором, тем не менее, мы не прочь сказать попутно пару слов, — строительные работы Августа сравнимы с теми, какие происходят сегодня у нас, изменяя облик того другого прекраснейшего из творений, той другой столицы народов, того другого мира в миниатюре, того другого города городов, что зовется Парижем.

Однако вернемся в Рим времен Суллы.

Посмотрим, с чего он начался; посмотрим, к чему он пришел.

Постарайтесь отыскать среди этого беспорядочного нагромождения домов, покрывающего семь холмов, два пригорка, высотой схожие с той возвышенностью, что мы называем горой Святой Женевьевы, и которые называются, а вернее, назывались Сатурния и Палатий.

Сатурния — это крытая соломой деревня, основанная Эвандром; Палатий — это кратер потухшего вулкана.

Между двумя этими пригорками пролегает узкая лощина: некогда там была роща, сегодня это Форум.

Именно в этой роще были найдены легендарные близнецы и вскормившая их волчица.

Рим начался отсюда.

Через четыреста тридцать два года после падения Трои, через двести пятьдесят лет после смерти Соломона, в начале Седьмой олимпиады, в первый год десятилетнего правления афинского архонта Харопса, когда Индия уже одряхлела, Египет клонился к упадку, Греция поднималась по первым ступеням своего величия, Этрурия достигла вершины своего расцвета, а весь Запад и Север еще пребывали во тьме невежества, Нумитор, царь альбанов, подарил двум своим внукам, Ромулу и Рему, внебрачным детям Реи Сильвии, своей дочери, то урочище, где они были оставлены, а затем найдены.

Ромул и Рем были братья-близнецы, которых нашли в лесу, где их кормила молоком волчица.

Лес, где она вскормила их, и был той самой рощей, что располагалась в лощине между Сатурнией и Палатием.

Сегодня вы еще найдете родник, некогда орошавший эту рощу; он известен как источник Ютурны.

По словам Вергилия, это сестра Турна вечно льет слезы, оплакивая смерть своего брата.

Воспримем здесь историю с точки зрения предания; у нас нет времени изучать ее как миф.

На том из двух этих пригорков, что был повыше, Ромул прочерчивает круговую линию.

— Мой город будет зваться Римом, — говорит он, — и вот стены, окружающие его.

— Ну и стены! — восклицает Рем, перепрыгивая через прочерченную линию.

Вероятно, Ромул лишь искал случая избавиться от своего брата.

Одни говорят, что он убил его дубиной, которая была у него в руке; другие утверждают, что он пронзил его мечом.

Когда Рем умер, Ромул пропахал плугом глубокую борозду по линии будущей городской стены.

Лемех плуга выворотил человеческую голову.

— Что ж, — сказал Ромул, — еще прежде я знал, что мой город будет зваться Римом; ну а его цитадель будет зваться Капитолием.

Ruma — «млечный сосок»; caput — «голова».

И действительно, Капитолий станет головой античного мира, а Рим — сосцом, из которого современные народы будут впитывать веру.

Как видим, название это было вдвойне символично.

В этот миг мимо пролетели двенадцать коршунов.

— Я предвещаю моему городу, — сказал Ромул, — двенадцать веков царствования.

И от Ромула до Августула прошло двенадцать веков.

Затем Ромул пересчитал свое войско.

Его окружали три тысячи пехотинцев и триста всадников.

То было ядро римского народа.

Через сто семьдесят лет после этого дня Сервий Туллий провел перепись населения.

Он насчитал восемьдесят пять тысяч граждан, способных носить оружие, и наметил новый пояс укреплений, внутри которого могли жить двести шестьдесят тысяч человек.

Этот пояс — Померий, священный предел, неприступная граница, которую мог расширить лишь тот, кто завоюет какую-нибудь область, населенную варварами.

Сулла воспользовался этим разрешением в 674 году от основания Рима, Цезарь — в 710-м, Август — в 740-м.

За этой границей простиралась священная земля, которую нельзя было ни застраивать, ни возделывать.

Но вскоре то, что было для Рима лишь ненатянутым и нетугим поясом наподобие того, что стягивал талию Цезаря, превращается в удушающий железный ошейник; по мере того как Рим завоевывает Италию, Италия завоевывает его самого; по мере того как он захватывает мир, мир захватывает его самого.

При всем том, следует заметить, Рим обладает высшими привилегиями; звание римского гражданина влечет за собой великие почести и, главное, великие права; римскому гражданину платят за голосование на Форуме, и он бесплатно ходит в цирк.

Но все эти расширения Померия мало что изменили.

«Граница города, — говорит Дионисий Галикарнасский, писавший во времена Августа, — более не расширялась, ибо этого не позволяла местность».[4]

И в самом деле, вокруг Рима располагается пояс городов-муниципиев, наделенных избирательным правом.

Каждый из этих городов является Римом в миниатюре; это старые сабинские поселения, а также Тускул, Лавиний, Ариция, Пед, Номент, Приверн, Кумы, Ацерры; позднее, в 188 году до Рождества Христова, к ним добавятся Фунды, Формии, Арпин.

Затем следуют города без избирательного права: сорок семь колоний, основанных в Центральной Италии перед Второй Пунической войной, и двадцать других, созданных между 197 и 177 годами до Рождества Христова, но еще более удаленных от Города (никто уже не говорит «Рим», все говорят «Город»); все эти колонии имеют право гражданства, но не имеют избирательного права.

Так что Рим стоит наверху спирали, словно статуя на вершине колонны.

Ниже Рима — муниципии, или города с правом гражданства и голосования; ниже муниципиев — колонии, обладающие лишь правом гражданства; наконец, ниже колоний — латиняне и италийцы, у которых правительство отобрало лучшие земли в пользу колонистов.

Италийцы были освобождены от денежных налогов, но не от «налога кровью»: из них рекрутировались римские войска; при этом относились к ним почти так же, как к покоренным народам, хотя сами они служили для покорения народов.

В 172 году до Рождества Христова, в год разгрома Персея, некий консул приказывает жителям Пренесты выйти ему навстречу и приготовить для него жилье и лошадей.

Другой приказывает высечь розгами магистратов одного из союзных городов, который не снабдил его продовольствием.

Некий цензор, дабы завершить храм, который он строил, велит снять кровлю с храма Юноны Лацинии, самого священного храма в Италии.

В Ферентине некий претор, пожелавший помыться в общественных банях, выгоняет оттуда всех посетителей и приказывает высечь розгами одного из квесторов города, вздумавшего воспротивиться этой прихоти.

Какой-то волопас из Венузии встречает на дороге римского гражданина, которого несли на носилках, — простого гражданина, заметьте.

— Эй! — говорит волопас, обращаясь к рабам. — Вы что, несете покойника?

Эти слова не понравились путешественнику, и он велит забить его палками.

Наконец, в Теане некий претор приказывает высечь розгами магистратов, поскольку его жена, которой вздумалось пойти в бани в неурочное время, застала их занятыми, хотя за час до этого объявила о своем желании.

Ничего подобного никогда не происходило в Риме.

Дело в том, что в действительности Рим проявляет себя в провинциях исключительно через своих проконсулов.

А как проконсулы обращаются с провинциями?

Мы только что видели несколько примеров.

Однако то, о чем мы сейчас рассказали, просто пустяки; взгляните на Верреса на Сицилии, на Пизона в Македонии, на Габиния в Сирии.

Почитайте Цицерона.

Всем известна его обвинительная речь против Верреса.

Что же касается Пизона, то он взимает с Ахайи налоги в свою собственную пользу, принуждает самых знатных девушек становиться его наложницами, и более двадцати из них бросились в колодцы, чтобы избежать проконсульского ложа.

Габиний больше тянется к деньгам, чем к женщинам.

Он кричит во все горло, что все в Сирии принадлежит ему и что он достаточно дорого заплатил за свою должность проконсула, чтобы иметь право продавать все что угодно.

Наконец, еще раз откройте Цицерона, полистайте его письма к Аттику, и вы увидите, в каком состоянии он застал Вифинию, когда, став в свой черед проконсулом, он сменил Аппия, и каково было удивление населения, когда он заявил, что ему вполне достаточно двух миллионов двухсот тысяч сестерциев (то есть четырехсот сорока тысяч франков), которые дает ему сенат, и что за счет этой суммы ему не нужно ни дров для его шатра, ни хлеба для его свиты, ни сена для его лошадей.

В античном обществе столица — все, провинция — ничто.

После захвата Нуманции вся Испания стала принадлежать римлянам.

Точно так же захват Карфагена отдал в их руки Африку, захват Сиракуз — Сицилию, захват Коринфа — Грецию.

Посудите сами, что представлял собой Рим, которому авгуры предвещали господство над миром, коль скоро он уже властвовал над другими столицами.

Все тянутся к нему: богач, чтобы наслаждаться; бедняк, чтобы иметь пропитание; новоявленный гражданин, чтобы продать свой голос; ритор, чтобы открыть свою школу; халдей, чтобы предсказывать удачу.

Рим — источник всего: хлеба, почестей, богатства, удовольствий; все можно отыскать в Риме.

И тщетно в 565 году от основания Рима сенат изгоняет двенадцать тысяч семей латинян; в 581 году — шестнадцать тысяч жителей; в 626 году — всех иноземцев… да разве все это в голове удержишь?

Я забыл еще упомянуть закон Фанния, закон Муция — Лициния и закон Папия, которые стоили населению столько пролитой крови.

Однако это не помешало Риму, который не мог уже расползаться вширь, устремиться вверх, так что Август — вы найдете это у Витрувия — был вынужден издать закон, запрещавший строить дома выше шести этажей.

Вспомним также, что незадолго до той эпохи, к которой мы подошли, Сулла немного ослабил тугой пояс Рима, уже начавший трещать.

Но как Рим разрастался по ходу времени?

Сейчас мы расскажем об этом.

После первого совершенного там государственного переворота, когда Брут и Коллатин были назначены консулами, Рим прежде всего позаботился исторгнуть из своих пределов этрусское начало, подобно тому как Франция времен Гуго Капета исторгла из себя каролингское начало.

Затем он перешел к завоеванию окружающих территорий.

Приобщив к себе латинян и герников, он подчиняет вольсков, захватывает Вейи, сбрасывает галлов к подножию Капитолия и поручает Папирию Курсору вести войну с самнитами, которая охватит всю Италию, от Этрурии до оконечности Регия.

Затем, оглядевшись вокруг и увидев, что вся Италия покорена, он переходит к иноземным завоеваниям.

Дуилий подчиняет ему Сардинию, Корсику и Сицилию; Сципион — Испанию; Павел Эмилий — Македонию; Секстий — Трансальпийскую Галлию.

И здесь наступает перерыв: Рим останавливается.

С альпийских вершин, смутно просматривающихся сквозь снега, спускается Ганнибал; он наносит три удара, и каждый из этих ударов чуть ли не смертельно ранит Рим.

Эти раны именуются Требия, Тразимен и Канны.

К счастью для Рима, партия купцов, управляющих Карфагеном, бросает Ганнибала на произвол судьбы: его оставляют в Италии без денег, без солдат, без подкреплений.

Сципион, со своей стороны, переправляется в Африку; Ганнибал упустил возможность захватить Рим, но Сципион вот-вот захватит Карфаген.

Ганнибал встает между ним и африканским городом и проигрывает битву при Заме; он укрывается у Прусия и принимает там яд, чтобы не попасть в руки римлян.

После того как этот страшный противник оказывается повержен, завоевания возобновляются.

Антиох отдает в руки римлян Сирию; Филипп V — Грецию; Югурта — Нумидию.

Так что Риму остается лишь захватить Египет, и он станет властелином этого огромного озера, именуемого Средиземным морем, — чудесного водоема, который самой природой создан для цивилизаций всех эпох и который некогда пересекли египтяне, чтобы заселить Грецию, финикийцы, чтобы основать Карфаген, фокейцы, чтобы построить Марсель; огромного зеркала, в котором поочередно отражались Троя, Каноп, Тир, Карфаген, Александрия, Афины, Тарент, Сибарис, Регий, Сиракузы, Селинунт и Нуманция и в которое глядится теперь сам Рим — величественный, могучий, непобедимый.

Возлежа на северном берегу этого озера, он простирает одну руку к Остии, а другую — к Брундизию и держит под своей властью три известные части света: Европу, Азию и Африку.

Не пройдет и шестидесяти лет, как благодаря этому озеру он проникнет везде и всюду: по Родану — в сердце Галлии; по Эридану — в сердце Италии; по Тагу — в сердце Испании; по Гадесскому проливу — в океан и к Касситеридским островам, то есть в Англию; по Светскому проливу — в Понт Эвксинский, то есть в Тартарию; по Красному морю — в Индию, в Тибет, в Тихий океан, то есть в бесконечность; наконец, по Нилу — в Мемфис, в Элефантину, в Эфиопию, в пустыню, то есть в неизвестность.

Вот что такое Рим, из-за которого еще недавно боролись между собой Марий и Сулла, из-за которого будут бороться между собой Цезарь и Помпей и который унаследует Август.

III

Что олицетворяли собой два этих человека, боровшихся не на жизнь, а на смерть: Марий и Сулла?

Марий олицетворял Италию, Сулла олицетворял Рим.

Победа Суллы над Марием была триумфом Рима над Италией; триумфом знати над богачами; людей, носящих копья, над людьми, носящими кольца; квиритов над всадниками.

Тысяча шестьсот всадников и сорок сенаторов из той же партии были подвергнуты проскрипциям.

В данном случае слово «проскрипция» не означает изгнание: оно означает убийство, истребление, резню.

Их имущество перешло к солдатам, военачальникам, сенаторам.

Марий убивал грубо, как простолюдин из Арпина.

Сулла убивал как аристократ, методично и размеренно.

Каждое утро он публиковал очередной список; каждый вечер проверял итоговую сумму.

Попадались головы, стоившие двести талантов, то есть миллион двести тысяч ливров.

Попадались и другие, стоившие лишь свой вес серебром.

Вспоминается убийца, заливший в череп принесенной им головы свинец, чтобы она весила больше.

Богатство служило побудительной причиной для проскрипции; кто-то попадал в проскрипционный список из-за своего дворца, кто-то — из-за своих садов.

Какой-то человек, никогда не становившийся ни на сторону Мария, ни на сторону Суллы, обнаружил свое имя в только что вывешенном списке.

— Горе мне! — воскликнул он. — Это моя альбанская вилла убивает меня!

Проскрипции не ограничивались одним только Римом, они охватывали всю Италию.

Преданы смерти, изгнаны и ограблены были не только те, кто оказался под подозрением, но также их родственники, друзья и даже те, кто, повстречавшись с ними во время их бегства, обменялся с ними хоть словом.

Подобно людям, проскрипциям подвергались целые поселения; в этом случае их разграбляли, сносили их укрепления и истребляли их жителей.

Этрурия была почти полностью стерта с лица земли, и взамен в долине Арно был под сакральным именем Рима — Флора — основан город.

Рим имел три имени: светское имя — Рим; тайное имя — Эрос, или Амур; сакральное имя — Флора, или Ан фу с а.

Сегодня Флора зовется Флоренцией; на сей раз выяснить этимологию было легко.

Сулла истребил древнее италийское племя под предлогом упрочения безопасности Рима.

Угроза Риму, по мнению Суллы, исходила от союзников: они подали варварам знак, что те могут приходить, и все эти халдеи, фригийцы и сирийцы тотчас примчались.

Рим ко времени смерти Суллы населяли уже не римляне.

Это даже не был больше народ, это было сборище вольноотпущенников и сыновей вольноотпущенников, чьи отцы и деды, да и они сами были проданы когда-то на городских площадях.

Как мы уже говорили, Сулла сам отпустил на свободу более десяти тысяч рабов.

Уже во времена Гракхов, то есть за сто тридцать лет до Рождества Христова, примерно за пятьдесят лет до смерти Суллы, Форум был полон такого сброда.

Однажды, когда этот сброд сильно шумел, мешая Сципиону Эмилиану говорить, тот воскликнул:

— Эй вы, жалкие приемыши Италии, замолчите!

Затем, поскольку толпа стала угрожать, он пошел прямо на тех, кто показывал ему кулак, и сказал им:

— Зря стараетесь! Те, кого я привел в Рим в путах, меня не напугают, даже если теперь у них развязаны руки!

И действительно, перед лицом Сципиона Эмилиана смутьяны умолкли.

Именно в этот Рим и к этому народу после смерти Суллы возвращался Цезарь, наследник и племянник Мария.

То ли потому, что, по его мнению, еще не настал час обозначить свое место в политике, то ли потому, что, как у Бонапарта, после осады Тулона просившего направить его на службу в Турцию, у него еще не было ясного понимания своей фортуны, Цезарь совсем недолго пробыл в Риме и снова отправился в Азию, где получил боевое крещение, сражаясь под начальством претора Терма.

Вероятно, он ждал, пока успокоятся смуты, затеянные неким Лепидом.

Не следует путать его с тем Лепидом, что входил в триумвират.

Этот Лепид был авантюрист, который возвысился по чистой случайности и, потерпев поражение от Катула, умер от горя.

Когда в Риме стало спокойнее, Цезарь вернулся, чтобы обвинить во взяточничестве Долабеллу.

Подобное обвинение было превосходным способом не только заявить о себе, но и быстро завоевать популярность.

Однако предстояло либо добиться успеха, либо удалиться в изгнание.

Цезарь потерпел поражение.

И тогда он решил уехать на Родос, как для того, чтобы скрыться от новых недругов, которых он только что приобрел, так и для того, чтобы обучаться там красноречию, в котором, видимо, он был недостаточно подкован, коль скоро Долабелла взял над ним верх.

И в самом деле, в Риме все были в большей или меньшей степени адвокатами; спорили редко, но судились постоянно; защитительные речи произносили, декламировали, пели.

Нередко позади ораторов стоял флейтист, задававший им тон и возвращавший их в нужную тональность и к нужному ритму, если во время речи они начинали фальшивить.

Право обвинять имели все.

Если обвиняемый был римским гражданином, он оставался на свободе; однако кто-то из его друзей должен был поручиться за него, и чаще всего его принимал в собственном доме какой-нибудь магистрат.

Если обвиняемый был всадником, квиритом или патрицием, обвинение ставило весь Рим с ног на голову; оно становилось новостью дня.

Сенат принимал сторону за или против обвинения; в ожидании великого дня друзья обвинителя или обвиняемого поднимались на трибуну и распаляли народ, настраивая его за или против; каждый искал доказательства, подкупал свидетелей, обшаривал все вокруг в поисках правды, а за неимением правды — лжи.

На все это давалось тридцать дней.

— Богатый человек не может быть приговорен! — во весь голос кричал Цицерон.

А Лентул, оправданный большинством в два голоса, восклицал:

— Я выбросил на ветер пятьдесят тысяч сестерциев!

То была цена, которую он заплатил за один из двух этих голосов, оказавшийся излишним, ибо для оправдательного приговора достало бы и одного.

Правда, иметь большинство всего лишь в один голос было бы опасно.

В ожидании дня суда обвиняемый носился по улицам Рима, облаченный в лохмотья; он бросался от двери к двери, взывая к справедливости и даже к милосердию своих сограждан, становясь на колени перед судьями, прося, умоляя и плача.

Но эти судьи, кто они были?

То одни, то другие.

Их меняли, надеясь, что новые не будут продажны, как прежние, однако новые продавались еще дороже.

Гракхи посредством закона Семпрония отобрали в 630 году от основания Рима эту привилегию у сенаторов и отдали ее всадникам.

Сулла посредством закона Корнелия разделил в 671 году от основания Рима эту власть между трибунами, всадниками и представителями казначейства.

Цезарь, во времена действия закона Корнелия, вел одну тяжбу в сенате.

Прения продолжались день, два, а порой и три.

Под раскаленным небом Италии, на Форуме, где противоборствующие партии сталкивались, словно волны в бушующем море, ревела буря страстей и над головами слушателей проносились, словно языки пламени, вспышки ненависти.

Затем судьи, даже не пытаясь согнать со своего лица выражение сочувствия или неприязни, проходили перед урной для голосования.

Иногда их было восемьдесят, иногда сто и даже больше, и каждый из них отдавал свой голос, оправдывая виновного или позволяя ему отправиться в изгнание.

Именно таким образом в 72 году до Рождества Христова изгнание было разрешено Берресу, обвинение которому предъявил Цицерон.

Буква А, означавшая absolvo,[5] оказалась в большинстве в суде над Долабеллой, и Долабелла был оправдан.

Как мы уже сказали, Цезарь после этого покинул Рим; читай: был вынужден бежать из Рима на Родос.

Он рассчитывал застать на Родосе известного ритора по имени Молон.

Но в свой расчет Цезарь не принял пиратов.

Цезарь еще не носил с собой свою удачу.

Он попал в руки пиратов, которыми кишело в те времена Средиземное море.

Скажем пару слов об этих пиратах, которые в 80-х годах до Рождества Христова играли в морях Сицилии и Греции примерно такую же роль, какую в XVI веке играли корсары Алжира, Триполи и Туниса.

IV

Некогда эти пираты были, как правило, пособниками Митридата, но, поскольку Сулла в 94 году до Рождества Христова разбил его, отняв у него Ионию, Лидию и Мизию, истребив двести тысяч его солдат, уничтожив его флот и сведя его государство к тем пределам, какие оно имело при его отце, моряки понтийского царя оказались выброшенными на улицу и, не имея более возможности воевать во имя интересов отца Фарнака, решили воевать во имя собственных интересов.

К ним присоединились все те, кого вывели из себя грабежи римских проконсулов, посланных на Восток.

Это были киликийцы, сирийцы, киприоты, памфилийцы.

Рим, занятый войнами между Марием и Суллой, оставил море без охраны, и пираты завладели им.

Однако они не ограничивались нападениями на лодки, галеры и даже крупные суда; «они опустошали, — говорит Плутарх, — целые острова и прибрежные города».[6]

Вскоре к этой шайке авантюристов и людей без имени присоединились те, кто подвергся проскрипциям Суллы, аристократы и всадники.

Подобно тому как слово «бандит» пришло к нам от итальянского «bandito», пиратство в конечном счете сделалось ответным действием Востока против Запада, своего рода промыслом, если и не почетным, то, по крайне мере, красочным и поэтичным, способным снабдить Байронов и Шарлей Нодье того времени типажами вроде Конрада и Жана Сбогара.

У пиратов были арсеналы, якорные стоянки, дозорные башни, великолепно укрепленные крепости; они обменивались с земли на море и с моря на землю понятными только им условными сигналами, передавая их на значительные расстояния.

Их флот изобиловал прекрасными гребцами, превосходными кормчими, опытными матросами; их суда были построены под их надзором лучшими кораблестроителями Греции и Сицилии.

Некоторые из их судов ошеломляли своим великолепием: у кораблей, на которых находились их главари, корма была вызолочена, а внутренние помещения блистали пурпурными коврами; они пенили море веслами, оправленными в серебро; короче, они кичились своим разбоем.

По вечерам до прибрежных городов доносилась музыка, соперничавшая с песней и мелодией сирен, и люди видели, как вдали движется плавучий дворец, иллюминированный, словно город в праздничный день.

Это пираты давали концерт и бал.

Нередко на другой день город отвечал на вчерашние песни криками отчаяния, и благовонный праздник сменялся кровавым разгулом.

Таких кораблей, бороздивших внутренние моря от Гадеса до Тира и от Александрии до Лесбосского пролива, насчитывалось более тысячи.

Более четырехсот городов были захвачены и принуждены заплатить выкуп.

Даже храмы, прежде неприкосновенные, были захвачены, осквернены, ограблены: святилища Клароса, Дидимы, Самофракии, храм Деметры в Гермионе, храм Асклепия в Эпидавре, храм Геры на Самосе, храмы Аполлона на мысе Актион и на Левкаде, храмы Посейдона на Истме, на мысе Тенар и на Калаврии.

Взамен этого разбойники приносили жертвы своим богам и справляли свои тайные мистерии, в том числе те, что были посвящены Митре и стали известны благодаря им.

Нередко они высаживались на берег и становились грабителями с большой дороги, орудуя на торговых путях и разоряя загородные имения, расположенные неподалеку от моря.

Однажды они похитили двух преторов, облаченных в пурпурные тоги, и увели их с собой, заодно с их свитой и ликторами, несшими впереди них фасции.

В другой раз похищена была дочь магистрата Антония, удостоенного триумфа, и отцу пришлось заплатить за нее огромный выкуп.

Бывало, что пленник, забывая, в чьи руки он попал, кричал, чтобы внушить им почтение:

— Берегитесь! Я римский гражданин!

В ответ они тотчас восклицали:

— Римский гражданин?! Да почему же вы сразу этого не сказали, господин? Живо! Верните римскому гражданину его платье, его башмаки и его тогу, чтобы никто еще раз не ошибся на его счет.

Затем, когда он был снова одет и обут, корабль ложился в дрейф, к борту цепляли сходни, конец которых уходил в воду, и говорили надменному пленнику:

— Пожалуйте, римский гражданин, путь свободен, возвращайтесь в Рим!

И, если он не спускался в море добровольно, его сбрасывали туда силой.

Вот каковы были люди, в руки которых попал Цезарь.

Вначале они потребовали с него выкуп в двадцать талантов.

— Полноте! — промолвил Цезарь, насмехаясь над ними. — Похоже, вы не знаете, кого захватили в плен; выкуп в двадцать талантов за Цезаря! Цезарь даст вам пятьдесят. Но берегитесь! Освободившись, Цезарь тотчас всех вас распнет на кресте.

Пятьдесят талантов — это что-то около двухсот пятидесяти тысяч франков.

Смеясь, бандиты согласились на сделку.

Цезарь немедленно отправил всю свою свиту за этой суммой, оставив при себе лишь врача и двух слуг.

Он провел тридцать восемь дней с этими киликийцами, «людьми, крайне склонными к душегубству», по словам Плутарха, и обращался с ними с таким презрением, что каждый раз, когда ему хотелось спать, посылал сказать им, чтобы они не шумели; затем, проснувшись, он играл с ними, писал стихи и сочинял речи, а затем декламировал их, используя пиратов в качестве слушателей и называя их неучами и варварами, если они не аплодировали ему настолько, насколько, по мнению Цезаря, его стихи или речи заслуживали аплодисментов.

Затем, в конце каждой игры, беседы или декламации, он говорил, покидая пиратов:

— Все равно это не помешает тому, что рано или поздно я распну вас всех на кресте, как и обещал вам.

Они смеялись над этими обещаниями, называли его веселым малым и аплодировали его остроумию.

Наконец, из Милета прибыли деньги.

Пираты, верные своему слову, отпустили Цезаря, который с лодки, отвозившей его в гавань, крикнул им напоследок:

— Вы помните, что я обещал вам всех вас распять?

— Да! Да! — кричали в ответ пираты.

И раскаты их хохота провожали его до самого берега.

Цезарь был человеком слова.

Едва ступив на берег, он снарядил корабли, бросился вдогонку за судном, захватившим его в плен, в свой черед захватил его и разделил добычу на две части: одну из денег, другую из людей; деньги он взял себе, людей заключил в тюрьму в Пергаме, а сам после этого отправился к Юнию, наместнику Азии, ни в коем случае не желавшему лишаться своих привилегий претора, и потребовал от него наказать пиратов.

Но тот, увидев огромное количество денег, отнятых у пиратов, заявил, что подобное дело заслуживает неспешного разбирательства.

На старой доброй латыни это означало, что претор Юний хочет дать сотоварищам пиратов время удвоить эту сумму, а когда она будет удвоена, вернуть пленникам свободу.

Однако это совершенно не устраивало Цезаря.

Продажность претора лишала его возможности сдержать свое слово.

Так что он вернулся в Пергам, заставил выдать ему пленников, после чего его собственные матросы, действуя по его приказу и в его присутствии, пригвоздили их всех к крестам.

Когда он произвел эту казнь, ему не было еще и двадцати лет.

Примерно через год Цезарь вернулся в Рим.

На Родосе он учился вместе с Цицероном, но не у Молона, который к этому времени умер, а у Аполлония, его сына.

Но, ощутив вскоре, что изучение красноречия плохо сочетается со снедавшей его жаждой деятельности, он отправился в Азию, где набрал за свой собственный счет войска, изгнал из этой провинции вторгшегося туда военачальника царя Митридата и удержал в рамках долга всех колеблющихся и ненадежных.

Затем он вновь появился на Форуме.

Его приключение с пиратами наделало шуму; его экспедиция в Азию тоже не осталась без огласки: он был тем, кого в наши дни англичане назвали бы эксцентричным человеком, а французы — героем романа.

Все в нем, вплоть до ходивших про него и Никомеда слухов, которые веселили мужчин, вызывало любопытство у женщин.

Если женщины берут на себя заботу об известности мужчины, его репутацию можно считать обеспеченной.

Молодой, красивый, благородный, щедрый, Цезарь очень скоро вошел в моду.

Он принялся одновременно за дела сердечные и дела государственные, за любовь и политику.

Именно к этому времени следует отнести высказывание Цицерона:

— Он, этот честолюбец?! Этот красавчик, который почесывает голову лишь одним пальцем, чтобы не нарушить прическу? Нет, я не думаю, чтобы он когда-нибудь подвергнет Республику опасности.

Тем временем Цезарь добился назначения его военным трибуном, одержав победу над своим соперником Гаем Помпилием.

На этом посту он возобновил борьбу против Суллы.

Сулла сильно урезал власть трибунов.

Воспользовавшись законом Плавтия, Цезарь призвал обратно в Рим своего шурина Луция Цинну и других сторонников упоминавшегося выше Лепида, которые после его смерти укрылись у Сертория.

Позднее мы займемся этим отважным полководцем, который, вопреки всем обыкновениям, сохранил верность Марию, положившему начало его карьере.

А пока вернемся к Цезарю.

Цезарь продолжал свой путь: элегантный, щедрый, страстный с женщинами, учтивый на улице, здоровавшийся со всеми, пожимавший, как мы уже говорили, своей белой рукой самые грубые руки и время от времени, когда эти его якшания с простым народом вызывали удивление, ронявший такие слова:

— Но разве я не племянник Мария прежде всего?

Да, но где Цезарь брал деньги, которые он столь щедро расточал?

Это была тайна; но всякая тайна возбуждает любопытство, а когда таинственный человек к тому же и привлекателен внешне, его популярность лишь возрастает за счет тайны.

Короче говоря, в двадцать один год Цезарь держал лучший открытый стол во всем Риме; кошелек, подвешенный к тому незатянутому поясу, за который его упрекал Сулла, был всегда полон золота, и какое было дело тем, кто это золото оттуда тянул, до того, откуда оно бралось!

Впрочем, его дебет и кредит почти в ажуре.

Перед его вступлением в должность трибуна все уже знали, что его долги составляют тысячу триста талантов; читай: семь миллионов семьсот пятьдесят тысяч франков нашими деньгами.

— Ладно, — говорили его враги, — не чините ему препятствий: банкротство само расправится с этим безумцем.

— Не чините мне препятствий, — говорил Цезарь, — и первый же государственный переворот спишет все мои долги.

После трибуната он был облечен должностью квестора.

Именно во время пребывания в этой должности, потеряв Юлию, свою тетку, и Корнелию, свою жену, он произнес над телами той и другой надгробные речи.

Мы уже отмечали, что как раз в речи на погребении своей тетки, восхваляя их общее происхождение, он сказал такие слова:

— Мы ведем свой род, с одной стороны, от Анка Марция, одного из первых царей Рима, а с другой стороны, от богини Венеры; стало быть, в моем роду коренятся святость царей, властвующих над людьми, и величие богов, властвующих над царями.

Речь произвела большое впечатление.

«Цезарь, — говорит Плутарх, — стал бы первым оратором своего времени, если бы не предпочел стать первым его полководцем».[7]

Представившийся в связи с этим случай дал Цезарю возможность оценить свое нарождающееся влияние.

V

В Риме существовал старинный обычай произносить поминальные речи над усопшими пожилыми женщинами, а тетка Цезаря пребывала как раз в таком возрасте, поскольку ей было более шестидесяти лет; но поминальных речей никогда не произносили над гробом молодых женщин. А жене Цезаря, которой он посвятил надгробное слово, едва исполнилось двадцать лет.

И потому, когда он начал свою похвальную речь над телом Корнелии, в адрес оратора стали раздаваться возмущенные выкрики; однако толпившийся вокруг народ принудил протестующих умолкнуть, и Цезарь смог продолжать под одобрительные возгласы толпы.

Его возвращение в свой дом, находившийся в квартале Субура, стало подлинным триумфом.

Для этого праздного и скучающего народа Цезарь только что придумал новое развлечение: надгробные речи над молодыми покойницами.

Триумф Цезаря подтолкнул к мысли отослать его куда-нибудь подальше; стало понятно, что человек, с такой ловкостью манипулирующий народом, может стать опасным.

Он получил назначение в Дальнюю Испанию и имел поручение провести собрания римских купцов, обосновавшихся в этой провинции; однако он сделал остановку в Гадесе.

Там, увидев в храме Геракла статую Александра Македонского, он подошел к ней и долго смотрел на нее, застыв в неподвижности и молчании.

В эту минуту один из друзей Цезаря заметил, что из глаз его льются крупные слезы.

— Что с тобой, Цезарь? — спросил его этот друг. — Почему ты плачешь?

— Я плачу при мысли о том, — ответил Цезарь, — что в моем возрасте Александр уже покорил бо́льшую часть мира.

В ту же ночь он увидел сон.

Древние питали к снам большое уважение.

Сны, по их представлениям, бывали двух видов: одни вылетали из чертогов богини Ночи через дверь из слоновой кости, и это были несбыточные сны, которым не следовало придавать никакого значения; другие вылетали через дверь из рога, и это были вещие сны, которые посылали боги.

Как все великие люди, как Александр Македонский, как Наполеон, Цезарь был суеверен.

Вот, впрочем, каков был его сон: ему снилось, будто он насилует собственную мать.

Он велел привести к нему толкователей снов — обычно ими были халдеи — и спросил у них, что означает этот сон.

Они ответили:

— Этот сон, Цезарь, означает, что рано или поздно тебе будет принадлежать власть над всем миром, ибо эта мать, которой ты насильно овладел и которая, следовательно, покорилась тебе, суть не что иное, как земля, наша общая родительница, повелителем которой тебе суждено стать.

Не это ли толкование подтолкнуло Цезаря к решению вернуться в Рим?

Возможно.

Во всяком случае, он покинул Испанию раньше назначенного срока и по пути застал латинские колонии в разгаре бунта: они домогались для себя гражданских прав.

Какое-то время он колебался, не встать ли ему во главе этих колоний, настолько его снедало желание хоть какой-нибудь славы, но легионы, готовые отправиться в Киликию, стояли под стенами Рима; момент был неблагоприятный, и потому он вернулся без всякого шума.

Однако мимоходом он даровал колониям свое имя, и с того времени они знали, что в какой-нибудь нужный момент, в какой-нибудь благоприятный час все недовольные смогут объединиться вокруг Цезаря.

С тех пор имя Цезаря обрело синоним: оно означало оппозицию.

На следующий день стало известно, что он вернулся и вступил в избирательную борьбу, намереваясь стать эдилом.

В ожидании этого он добился назначения смотрителем Аппиевой дороги.

Для него это был способ с пользой потратить свои деньги, а вернее, деньги других на глазах у всего Рима.

Виа Аппиа была одной из крупнейших римских артерий, связывавших Город с морем; по пути она заходила в Неаполь, а оттуда тянулась через Калабрию до самого Брундизия.

Но она же служила кладбищем и местом для прогулок.

Богатые граждане, владевшие домами вдоль этой дороги, завещали хоронить их прямо у порога, на откосах мостовой.

Вокруг их могил сажали деревья, к могилам прислоняли скамейки, стулья, кресла, и по вечерам, когда в воздухе уже ощущались первые дуновения ночного ветерка и становилось легче дышать, люди садились под прохладной сенью деревьев, вдыхали свежесть сумерек и глядели на щеголей, которые проезжали мимо верхом на лошадях, на куртизанок, которых несли в дорожных носилках, на матрон, которые ехали в повозках, и бедняков и рабов, которые шли пешком.

То был своего рода римский Лоншан, однако этот Лоншан был таким ежедневно.

Цезарь заново вымостил дорогу, посадил новые деревья взамен срубленных и засохших, заново оштукатурил запущенные гробницы, подправил стершиеся эпитафии.

Обычное место для прогулок превратилось в настоящее Корсо.

Его великая известность восходит к ремонту, произведенному там Цезарем.

Все это превосходно подготавливало его кандидатуру к избранию на должность эдила.

Тем временем в Риме затеваются два заговора.

Все кругом кричат, что Цезарь входит в число заговорщиков наряду с Крассом, Публием Суллой и Луцием Автронием.

По слухам, цель одного заговора состоит в том, чтобы убить часть сенаторов, предоставить диктатуру Крассу, который назначит Цезаря командующим конницей, и вернуть Сулле и Автронию консульство, которое было у них отнято.

В другом заговоре он якобы действует заодно с молодым Гнеем Пизоном, и, как говорят, именно по этой причине молодому человеку двадцати четырех лет в особом порядке дают командную должность в Испании. Пизон должен взбунтовать народы, живущие по ту сторону Пада и на берегах Ламбра, пока Цезарь будет сеять смуту в Риме.

Как уверяют, лишь смерть Пизона разрушила этот второй замысел.

Первый замысел представляется более состоятельным.

Танузий Гемин в своих «Анналах», Марк Бибул в своих указах, Гай Курион Старший в своих речах удостоверяют существование этого заговора.

Цицерон намекает на него в одном из писем к Аксию.

По словам Танузия, спасовал Красс. Богач Красс испугался одновременно и за свою жизнь, и за свои деньги. Он спасовал, и Цезарь не подал условленного сигнала.

В качестве этого сигнала, утверждает Курион, Цезарь должен был спустить тогу с одного плеча.

Однако все эти обвинения — лишь слухи, которые уносит ветер популярности Цезаря.

В 687 году от основания Рима он становится эдилом, то есть градоначальником Рима, устраивает великолепные игры, выводит на ристалище триста двадцать пар гладиаторов и застраивает Форум и Капитолий деревянными галереями.

Его популярность переходит в восторженное поклонение перед ним.

Его упрекают лишь в одном; но, чтобы понять суть этого упрека, следует встать на точку зрения античности.

Цезарь слишком человечен!

Почитайте Светония, если сомневаетесь; он приводит свидетельства, и свидетельства эти вызывали изумление у всего Рима и заставляли пожимать плечами истинных римлян, в особенности Катона.

Так, путешествуя со своим захворавшим другом, Гаем Оппием, он уступает ему единственную кровать на постоялом дворе, а сам ложится спать на голой земле, под открытым небом.

Трактирщик подает ему негодное оливковое масло, а он не только не жалуется на это, но даже просит добавки, чтобы трактирщик не заметил своего промаха.

Однажды, во время застолья, его пекарю приходит на ум дать ему хлеб лучшего качества, чем другим сотрапезникам; он наказывает пекаря.

Более того: он склонен прощать. И это странно! Умение прощать — христианская добродетель; но, как мы уже говорили, на наш взгляд Цезарь является предтечей христианства.

Гай Меммий поносит его в своих речах, заявляя, что он прислуживал Никомеду за столом вместе с евнухами и рабами этого царя. — А все знают, какое второе ремесло исполняли виночерпии, и на данную тему даже имеется миф: это история Ганимеда. — Цезарь голосует за консулат Меммия.

Катулл сочиняет эпиграммы на Цезаря, поскольку тот мимоходом похитил у него любовницу — сестру Клодия, жену Метелла Целера. Цезарь приглашает Катулла к себе на ужин.

Тем не менее порой он мстит, но только если его вынуждают к этому, и мстит он при этом мягко: «in ulciscendo natura lenissimus».[8]

Так, один раб, намеревавшийся отравить его, был просто-напросто предан смерти: «non gravius quam simplici morte puniit».[9]

— A что еще он мог с ним сделать? — спросите вы.

Бог ты мой! Он мог предать его пыткам, забить розгами до смерти, скормить рыбам.

Но Цезарь не сделал ничего этого, ибо ему никогда не хватало духу причинить зло: «nunquam nocere sustinuit».[10]

Одного лишь не может простить ему обожающий его народ: он заставляет уносить с арены раненых гладиаторов и лечить их, причем как раз в тот момент, когда зрители уже готовы объявить им смертный приговор: «gladiatores notos sicubi infestis spectatoribus dimicarent vi rapiendos reservandosque mandabat».[11]

Но погодите, есть средство сделать так, что тебе простят все.

Однажды утром над Капитолием и над Форумом поднялся великий шум.

В течение ночи на Капитолий были принесены статуи Мария и трофеи его побед. Те самые трофеи, какие, возможно, еще и сегодня именуются трофеями Мария, были поставлены на прежнее место и вновь украшены кимврскими надписями, которые сенат когда-то приказал стереть.

Разве Цезарь не был племянником Мария?! Разве не похвалялся он этим по любому поводу, и разве Сулла не сказал тем, кто просил о его помиловании: «Я отдаю его вам, безумцы; но берегитесь, в этом юнце таится много Мариев!»?

Этот пробный шаг Цезаря был великим делом.

Образ Мария на развалинах Карфагена достиг тех же гигантских размеров, что и образ Наполеона на острове Святой Елены; его призрак, вышедший из могилы, явился вдруг римлянам.

Вспомните статую Наполеона, вновь поднятую в 1834 году на вершину колонны, в привычной его двууголке и сером рединготе.

Старые солдаты плакали.

Седовласые воины рассказывали о вступлении в Рим победителя тевтонов.

Это был селянин из Арпина, хотя и принадлежавший к всадническому сословию, простой и грубоватый, так никогда и не пожелавший выучить греческий язык, тот самый язык, что стал вторым или даже первым языком римской аристократии, подобно тому как французский язык стал вторым или даже первым языком русской аристократии.

Сципион Эмилий разглядел во время осады Нуманции его военный гений и, в ответ на вопрос, кто станет однажды его преемником, сказал, хлопнув Мария по плечу:

— Возможно, этот!

VI

Вспоминали, как Марий, в бытность свою простым трибуном, к великому удивлению аристократии и не посоветовавшись с сенатом, предложил закон, направленный на то, чтобы пресечь подкупы в комициях и судах.

Один из Метеллов стал нападать на этот закон и на трибуна и предложил вызвать Мария в суд, чтобы тот отчитался за свое поведение; в ответ на это Марий явился в сенат и приказал ликторам препроводить Метелла в тюрьму; ликторы подчинились.

Югуртинская война затягивалась.

Марий обвинил Метелла в том, что он нарочно медлит с ее завершением, и вызвался сам, если его назначат консулом, захватить Югурту или убить его собственными руками.

Он добился должности консула и командования армией и разбил Бокха и Югурту.

Бокх не пожелал гибнуть вместе со своим зятем и выдал Югурту.

Молодой Сулла получил его из рук мавретанского царя и передал в руки Мария.

Однако Сулла велел выгравировать на своем перстне сцену выдачи нумидийского царя, и именно этим перстнем — чего Марий никогда не мог ему простить — он запечатывал свои письма, причем не только личные, но и официальные.

Вспоминали, что в Рим достославного пленника привели с оторванными ушами: ликторы так торопились завладеть его золотыми серьгами, что вырвали их прямо с ушами!

Повторяли его насмешку, когда, брошенный нагим в Мамертинскую тюрьму, он воскликнул: «До чего же холодны в Риме бани!»

Вспоминали его шестидневную агонию, в течение которой он ни на минуту не изменил себе, и, наконец, его смерть на седьмой день.

Он умер от голода!

Югурта был Абд эль-Кадером своего времени.

Зависть к Марию в Риме была огромна, и, несомненно, он заплатил бы за свои победы обычным образом, подобно Аристиду и Фемистоклу, как вдруг боевой клич, исторгнутый галлами, притянул все внимание к Западу.

Триста тысяч варваров, спасаясь бегством от вышедшего из берегов океана, двинулись на юг, через Гельвецию обогнули Альпы, проникли в Галлию и объединились с кимврскими племенами, в которых они признали своих братьев.

Это и в самом деле была гибельная новость.

Консул Гай Сервилий Цепион был атакован варварами, и из восьмидесяти тысяч его солдат и сорока тысяч рабов спаслись только десять человек.

Консул был в числе этих десяти.

Один лишь Марий, почти такой же варвар, как эти варвары, мог спасти Рим.

Он выступил в поход, приучил свои войска к виду этих страшных врагов, уничтожил сто тысяч их подле Акв, запрудил Рону их трупами и на целые века удобрил этой человеческой гнилью долину.

Это касательно тевтонов.

Затем он нагнал кимвров, которые были уже в Италии.

Послы кимвров явились к нему.

— Дайте нам, — сказали они Марию, — землю для нас и наших братьев-тевтонов, и мы сохраним вам жизнь.

— Ваши братья-тевтоны, — ответил Марий, — уже получили землю, которая будет принадлежать им вечно, и вам мы уступим землю по той же цене.

И в самом деле, он уложил их всех на поле сражения у Верцелл.

Ужасное нашествие с севера рассеялось, словно дым, и из всех этих варваров Рим увидел лишь их царя Тевтобода, который одним махом перепрыгивал через шесть лошадей, поставленных в ряд, и, войдя пленником в Рим, был на целую голову выше самых высоких трофеев.

После этого Марий был назван третьим основателем Рима.

Первым был Ромул; вторым — Камилл.

В честь Мария совершались жертвенные возлияния, как в честь Вакха и Юпитера.

Ну а сам он, опьяненный двумя своими победами, пил теперь только из кубка с двумя ручками, из какого, согласно преданию, пил Вакха после своего завоевания Индии.

Была забыта смерть Сатурнина, которого в тот самый год, когда родился Цезарь, забили камнями на глазах у Мария, а может быть, как поговаривали, и по его приказу.

Было забыто, как Марий избегал сражения с италийцами и упускал самые благоприятные случаи для победы.

Было забыто, как под предлогом нервного расстройства Марий сложил с себя командование, питая надежду, что Рим падет так низко, что будет вынужден броситься в его объятия.

Помнили лишь о том, что за его голову была назначена награда, о его бегстве в Минтурнские болота и о его заключении в тюрьму, где некий кимвр не осмелился убить его.

Его смерть, как и смерть Ромула, осталась скрыта облачной завесой, и никто не заметил, что это облачная завеса образовалась из испарений вина и крови.

Прошло лишь двенадцать лет с тех пор, как Марий умер, но Сулла, переживший его, сделал из него бога.

Вот к этим еще живым чувствам и воззвал Цезарь, воскрешая Мария.

Под крики народа Рима, раздававшиеся на Форуме и Капитолии, сенат собрался на заседание.

При одном лишь упоминании имени Мария патриции дрожали в своих курульных креслах.

С места поднялся Лутаций Катул: это был, по словам Плутарха, «человек, пользовавшийся у римлян наибольшим уважением»;[12] он поднялся, повторяю, и бросил обвинение Цезарю.

— Итак, Цезарь покушается на государство уже не путем подкопа, — заявил он, — а открыто устанавливает против него осадные машины.

Но Цезарь, улыбаясь, выступает вперед, берет слово, льстит всем тщеславиям, успокаивает все страхи, заставляет простить его и, выйдя из сената, оказывается перед толпой своих поклонников, которые кричат ему:

— Да здравствует Цезарь! Браво, Цезарь! Сохраняй свою гордость, не склоняйся ни перед кем. Народ за тебя; народ поддержит тебя, и с помощью народа ты одержишь верх над всеми своими соперниками.

То был один из первых, один из самых больших триумфов Цезаря.

Но даже таким людям, как Цезарь, не каждый день выпадает случай заставить говорить о себе — свидетельством чему служит Бонапарт, заживо похороненный вместе с Жюно в своей комнатушке на улице Майль.

Цезарь только что закончил строительство своей виллы в Ариции.

Это был самый красивый загородный дом в окрестностях Рима.

Он вложил в виллу миллионы.

— Она мне не нравится, — говорит Цезарь, — я ошибся.

И он приказывает снести ее.

С той же целью Алкивиад отрезал своей собаке уши и хвост, что стоило дешевле; но следует сказать, что греки были куда большими зеваками, чем римляне.

Впрочем, позднее мы еще поговорим о нем, этом Алкивиаде, который не раз послужил образцом для Цезаря и который, будучи таким же красивым, таким же богатым, таким же щедрым, таким же распутным и таким же отважным, как он, был и убит так же, как он!

Эта вилла в Ариции занимала Рим три месяца.

Что еще мог сделать Цезарь? Его воображение иссякло, его кошелек опустел.

Между тем, к счастью для Цезаря, скончался Метелл, великий понтифик.

Цезарю крайне нужна освободившаяся должность великого понтифика, а не то берегись торговых приставов!

Положение, однако, было серьезным: два сенатора, Сервилий Исаврийский и Катул, люди известные и влиятельные, домогались этой должности.

Цезарь вышел на улицу и во всеуслышание объявил себя их соперником.

Катул, опасавшийся этого соперничества, послал предложить ему четыре миллиона, чтобы он отступился.

Цезарь пожал плечами.

— И что, по его мнению, мне делать с этими четырьмя миллионами? — сказал он. — Мне не хватает пятидесяти миллионов, чтобы свести мои долги к нулю.

Итак, по признанию самого Цезаря, в тридцать шесть лет он был должен пятьдесят миллионов!

Мы склонны полагать, что долг Цезаря исчислялся миллионами сестерциев, а не миллионами франков.

В таком случае, он должен был всего лишь двенадцать-тринадцать миллионов нашими деньгами.

Но это очень мало для Цезаря. Мне думается, следует выбрать нечто среднее.

Катул послал предложить ему шесть миллионов.

— Скажите Катулу, — ответил Цезарь, — что я рассчитываю потратить двенадцать миллионов, чтобы победить его.

Он употребил все остававшиеся у него возможности, опустошил кошельки всех своих друзей и пошел на выборы с двумя или тремя миллионами.

С его стороны это был ва-банк; к счастью, оставалась еще его популярность.

Решительный день наступил.

Мать Цезаря со слезами на глазах проводила сына до дверей.

На пороге он поцеловал ее на прощанье.

— О матушка! — сказал он ей. — Сегодня ты увидишь своего сына либо великим понтификом, либо изгнанником!

Битва была долгой и яростной.

В итоге Цезарь одержал триумфальную победу: у него было больше голосов в одних лишь трибах его соперников, Сервилия Исаврийского и Катула, чем те получили во всех остальных трибах вместе взятых.

Аристократическая партия потерпела поражение.

Возникал вопрос, как далеко может дойти Цезарь, пользуясь такой поддержкой народа?

И тогда Пизон, Катул и все те, кто состоял в их окружении, стали упрекать Цицерона за то, что он не нанес Цезарю сокрушительного удара в связи с заговором Катилины.

И в самом деле, пока Цезарь испытывал это безденежье, разразился заговор Катилины — одна из крупнейших катастроф в истории Рима, одно из важнейших событий в жизни Цезаря.

Поясним, какая обстановка царила в Риме в тот момент, когда Катилина сказал Цицерону свою знаменитую фразу, которая так верно подытоживала сложившееся положение:

— Я вижу в Республике голову без тела и тело без головы; этой головой буду я.

Тремя самыми значительными людьми того времени, помимо Цезаря, были Помпей, Красс и Цицерон.

Помпей, столь неточно названный Великим, был сын Помпея Страбона; он родился за сто шесть лет до Рождества Христова и, стало быть, был на шесть лет старше Цезаря.

Он начал делать себе имя и свою военную карьеру в гражданских войнах.

Будучи легатом Суллы, он разбил легатов Мария, вернул Цизальпинскую Галлию, покорил Сицилию, разгромил Домиция Агенобарба в Африке, убил Карбона на Коссире.

В двадцать три года он набрал три легиона, разгромил трех полководцев и возвратился к Сулле.

Сулла, полагавший необходимым сделать его своим другом, встал при его появлении и приветствовал его именем Великий.

Имя это закрепилось за ним.

«Фортуна — это женщина, — сказал Людовик XIV г-ну де Вильруа, потерпевшему перед этим поражение в Италии, — она любит молодых и терпеть не может стариков».

Фортуна любила Помпея, пока он был молод.

Когда Сулла умер, Рим повернулся в сторону Помпея.

Речь шла о том, чтобы покончить с тремя начавшимися войнами: Лепидовой войной, Серториевой войной и Спартаковой войной.

Лепидова война была просто игрой, поскольку Лепид никакого политического веса не имел.

Но далеко не так все обстояло с Серторием, бывшим легатом Мария, одним из четырех знаменитых одноглазых полководцев эпохи античности; тремя другими, как известно, были Филипп, Антигон и Ганнибал.

В молодости Серторий сражался против кимвров, находясь под начальством Цепиона, и, когда тот был разбит, Серторий вплавь пересек Рону — Rhodanus celer,[13] — не бросив при этом свой панцирь и щит.

Затем, когда Марий снова принял командование армией, Серторий, переодетый в кельтскую одежду, смешался с варварами, провел среди них три дня и вернулся рассказать Марию обо всем, что видел.

Он предвидел приход к власти Суллы и ушел в Испанию, где пользовался чрезвычайным уважением варваров. (За семьдесят лет до Рождества Христова римляне называли варваром всякого, кто не был римлянином, точно так же, как за четыреста лет до этого греки называли варваром всякого, кто не был греком.)

В Африке он отыскал могилу ливийца Антея, задушенного Гераклом; единственный из всех людей, он измерил кости великана и убедился, что рост его составлял шестьдесят локтей; затем он вернул кости в могилу и объявил ее священной.

Все в нем было таинственно: он общался с богами при помощи белой лани; столь же хитрый, сколь смелый, он мог легко переодеться в кого угодно; он прошел, не будучи узнанным, через легионы своего врага Метелла, который был вызван им на поединок, но не принял вызова. Ловкий и неутомимый охотник, он взбирался, преследуя серн, на самые крутые утесы Альп и Пиренеев, а затем снова проходил теми же самыми тропами, убегая от врага или нападая на него.

Мало-помалу он стал властелином всей Нарбонской Галлии, и в один прекрасный день Треббия вполне могла бы увидеть, как с гор сходит новоявленный Ганнибал.

Однако Помпей пришел на помощь Метеллу; общими силами они вынудили Сертория отступить в Испанию, но, отступая, он разбил Метелла в Италике, Помпея — в Лавроне и при Сукроне, отверг все предложения Митридата и в конце концов был предательски убит своим легатом Перперной.

Со смертью Сертория война в Испании завершилась.

Помпей приговорил Перперну к смерти, казнил его и, не читая, сжег все его документы, из опасения, что они могут бросить тень на кого-нибудь из знатных римлян.

Оставалась Спартакова война.

VII

Вспомните стоящую в саду Тюильри фигуру человека со скрещенными руками, сжимающего рукоять обнаженного меча, в то время как с его запястья свисает разбитая цепь.

Это Спартак.

Вот в нескольких строках история этого героя.

В ту эпоху, к которой мы подошли, иметь собственных гладиаторов было уже роскошью, доступной лишь крупным вельможам.

Некий Лентул Батиат держал в Капуе гладиаторскую школу.

Двести из них приняли решение бежать.

К несчастью, заговор был раскрыт; однако семьдесят гладиаторов, вовремя предупрежденные, ворвались в лавку жарильщика мяса, вооружились ножами, тесаками и вертелами и вышли из города.

По дороге им попалась повозка, наполненная оружием из цирка.

Это было то самое оружие, каким они привыкли пользоваться; они завладели им, захватили укрепленное место и выбрали себе трех предводителей: командира и двух его заместителей.

Командиром был Спартак.

Посмотрим, был ли он достоин этой опасной чести.

Фракиец по рождению, но из племени кочевников, сильный, как Геракл, отважный, как Тесей, он добавил к этим высочайшим своим качествам осторожность и мягкосердечие истинного грека.

На одном из привалов по пути в Рим, куда его вели на продажу, он уснул, и змея, не разбудив его и не ужалив, обвилась вокруг его головы.

Его жена была причастна к искусству прорицания; в этом происшествии она увидела предвестие судьбы: по ее мнению, знак этот обещал Спартаку власть столь же великую, сколь и грозную, которой, однако, суждено иметь печальный конец.

Она побуждала его к побегу и бежала вместе с ним, решив разделить с ним удачи и беды его судьбы.

Когда о бунте гладиаторов стало известно, против них выслали несколько отрядов.

Гладиаторы вступили в бой, одолели солдат и разоружили их, завладев их оружием — то есть оружием воинским, достойным уважения, а не позорным, как их собственное, которое они отшвырнули подальше.

Дело становилось серьезным.

Из Рима были посланы новые войска: ими командовал Публий Клодий, принадлежавший к ветви Пульхров семейства Клавдиев.

Пульхр, как известно, означает «Красивый».

Клодий вполне оправдывал славу своего рода.

Позднее мы поговорим о его красоте, рассказывая о нем как о любовнике, но здесь займемся им лишь как военачальником.

Как военачальнику, ему не посчастливилось.

У него было войско из трех тысяч человек.

Он окружил гладиаторов в их цитадели, охраняя единственный проход, через который они могли выйти.

Повсюду вокруг были лишь отвесные скалы, поросшие диким виноградом.

Гладиаторы нарезали его лоз; узловатая и волокнистая виноградная лоза обладает, как известно, прочностью каната.

Из этих лоз они сплели лестницы, по которым спустились все, кроме одного, оставшегося наверху, чтобы сбросить им оттуда оружие.

В итоге, в тот момент, когда римляне полагали, что они надежно заперли своих врагов, те внезапно напали на них, испуская яростные крики.

Римляне бросились бежать; они легко поддавались первому побуждению, и их нетрудно было привести в смятение неожиданным нападением, ведь, в сущности говоря, это были итальянцы и, следовательно, люди впечатлительные и нервные.

Поле боя целиком осталось во власти гладиаторов.

Слух об этой победе быстро распространился.

Мы, люди нашего века, знаем, что ничто так не способствует делу, как успех.

Все окрестные пастухи и волопасы сбежались к мятежникам и присоединились к ним.

Это было славное пополнение, состоявшее из крепких и проворных парней; их вооружили и сделали из них лазутчиков и отряды легкой пехоты.

Против них послали второго военачальника, Публия Вариния, добившегося ничуть не большего успеха, чем первый.

Спартак разбил сначала его заместителя, затем Коссиния, его товарища по должности, а в конце концов и его самого, захватив при этом его ликторов и его боевого коня.

После этого началась череда побед.

План Спартака был весьма мудр: речь шла о том, чтобы добраться до Альп, спуститься с гор в Галлию и всем разойтись по домам.

Против Спартака были посланы Геллий и Лентул.

Геллий разбил отряд германцев, державшийся отдельно от Спартака, но Спартак, со своей стороны, разбил легатов Лентула и захватил весь их обоз; затем он продолжил свой поход к Альпам.

Навстречу ему вышел Кассий с десятью тысячами солдат; битва была долгой и тяжелой, однако Спартак наголову разгромил его и снова двинулся в путь, по-прежнему в том же направлении.

Возмущенный сенат отстранил от командования обоих консулов и отправил Красса против этого непобедимого фракийца.

Красс встал лагерем в Пицене, чтобы дождаться там Спартака, приказав при этом Муммию, имевшему под своим начальством два легиона, сделать большой крюк и двинуться вслед за гладиаторами, но ни в коем случае не вступать с ними в бой.

Разумеется, первое, что сделал Муммий, это дал Спартаку бой.

Как и в наши дни в случае с Абд эль-Кадером, каждый полагал, что именно ему уготована честь схватить мятежника.

Спартак разгромил Муммия и оба его легиона.

Три или четыре тысячи человек были убиты; остальные спаслись, побросав оружие, чтобы легче было бежать.

Красс предал беглецов децимации.

Он отобрал пятьсот человек, ставших зачинщиками бегства, разделил их на пятьдесят десятков, заставил тянуть жребий и в каждом десятке предал смерти того, на кого этот жребий пал.

Спартак пересек Луканию и отступил к морю.

У Мессинского пролива он встретил пресловутых киликийских пиратов, которые попадались повсюду и о которых мы рассказывали в связи с расправой, учиненной им Цезарем.

Спартак решил, что пираты и гладиаторы смогут договориться.

И в самом деле, он заключил с ними соглашение, предусматривавшее, что они перевезут две тысячи человек на Сицилию.

Речь шла о том, чтобы вновь разжечь там восстание рабов, незадолго перед тем едва затухшее.

Однако пираты, взяв у Спартака деньги, оставили его на берегу моря; осознав это, Спартак отправился на Регийский полуостров и встал там лагерем.

Красс последовал туда за ним.

Он наметил поперек всего полуострова линию длиной в триста стадиев и превратил ее в ров, а затем на краю этого рва возвел высокую и мощную стену.

В первое время Спартак не обращал внимания на эти строительные работы, но в конце концов они обеспокоили его, и он не дал закончить их.

В одну из снежных ночей он завалил ров хворостом, сучьями и землей и сумел перевести через него третью часть своей армии.

Вначале Красс подумал, что Спартак двинулся на Рим; но вскоре он ободрился, увидев, что его враги разъединяются.

Возник разлад между Спартаком и его заместителями.

Красс напал на них и стал гнать их перед собой, пока внезапное появление Спартака не заставило его выпустить из рук добычу.

Прежде, устрашенный разгромом Муммия, Красс писал сенату о необходимости отозвать Лукулла из Фракии, а Помпея из Испании, чтобы они пришли к нему на помощь.

Но теперь, оказавшись в своем нынешнем положении, он понял, насколько опрометчиво тогда поступил. Тот из них, кто явится в ответ на его призыв, будет считаться истинным победителем и отнимет у него награду за победу.

И тогда он решил победить Спартака своими собственными силами.

Канниций и Каст, два заместителя Спартака, отделились от своего предводителя.

Красс решил разгромить для начала их.

Он отрядил шесть тысяч человек с приказом захватить выгодную позицию.

Чтобы не обнаружить себя, они, как это впоследствии сделают солдаты Дункана, прикрыли свои шлемы ветвями деревьев.

К несчастью для нападающих, две женщины, по просьбе гладиаторов совершавшие при входе в лагерь жертвоприношения, заметили движущийся лес и подняли тревогу.

Канниций и Каст обрушились на римлян, и те погибли бы, если бы Красс не ввел в бой оставшуюся часть своего войска, чтобы поддержать их.

Двенадцать тысяч триста гладиаторов остались лежать на поле боя.

Их пересчитали, осмотрели их раны.

Только десять из них получили удар в спину.

После подобного побоища у Спартака больше не было возможности продолжать кампанию. Он предпринял попытку отступить к Петелийским горам.

Красс пустил по его следу Скрофу, своего квестора, и Квинкция, своего легата.

Подобно вепрю, который бросается на преследующих его собак, Спартак развернулся к ним лицом и обратил их в бегство.

Эта победа погубила его: его бойцы заявили, что хотят сражаться.

Они окружили своих командиров и снова повели их против римлян.

Именно этого и хотел Красс: покончить с ними любой ценой.

Незадолго перед тем ему стало известно, что Помпей уже на подходе.

Он, со своей стороны, подошел к врагу как можно ближе.

И вот однажды, когда солдаты Красса по его приказу рыли ров, гладиаторы затеяли с ними перепалку; взыграло задетое самолюбие: обе стороны покинули лагерь, и завязался бой; с каждой минутой его участников становилось все больше.

Спартак понял, что ему ничего не остается, как вступить в сражение.

Это было как раз то, чего он хотел избежать.

Вынужденный действовать вопреки своей воле, он велел привести своего коня, выхватил меч и вонзил ему в горло.

Животное рухнуло.

— Что ты делаешь? — спросили у Спартака.

— В случае победы, — сказал он, — у меня не будет недостатка в хороших конях, ну а в случае поражения у меня не было бы в нем нужды.

И он тотчас же устремился в самую гущу римлян, пытаясь отыскать Красса, но не находя его.

Два центуриона схватились с ним; он убил обоих.

Наконец, когда все его соратники обратились в бегство, он, как и обещал, остался на месте и погиб, не отступив ни на шаг.

В это время подошел Помпей.

Остатки войска Спартака двинулись против него, и он истребил их.

После чего, как и предвидел Красс, вся честь победы над гладиаторами досталась Помпею, хотя он прибыл уже после их разгрома.

Что же касается Красса, то напрасно он раздал народу десятую часть своего состояния, напрасно накрыл на Форуме десять тысяч столов, напрасно наделил каждого гражданина хлебом на целых три месяца: все равно Помпею пришлось оказывать ему поддержку, чтобы он получил консульскую должность вместе с ним, да и то назначили его лишь вторым консулом.

Кроме того, Помпей получил триумф, а Красс — лишь овацию.

Как мы уже говорили, фортуна благоволила Помпею.

Метелл подготовил ему победу над Серторием.

Красс сделал еще лучше: он победил для него Спартака.

И в приветственных возгласах народа во время триумфа не было ни слова ни о Метелле, ни о Крассе; в них звучало лишь имя Помпея.

Затем настал черед войны с пиратами.

Мы уже говорили, какого могущества они достигли.

Следовало уничтожить их под корень.

Сделать это поручили Помпею.

Три победы подряд — над Лепидом, Серторием и Спартаком — сделали его мечом Республики.

Красса не сочли достойным быть даже его легатом.

Бедняга Красс! Он был слишком богат, чтобы ему воздавали должное.

От того, что пираты хозяйничали на море, более всего страдали всадники.

Вся торговля Италии находилась в их руках.

Ну а поскольку торговля была прервана, всадники разорились.

Вся их надежда была на Помпея.

Они сделали его — вопреки сенату — властелином моря, от Киликии до Геркулесовых столпов, и дали ему полную власть над его побережьем на четыреста стадиев в глубь суши.

На этих четырехстах стадиях он имел право казнить и миловать.

Кроме того, он мог брать у квесторов и откупщиков деньги на строительство пятисот кораблей — столько, сколько пожелает.

Он мог по своей воле, по своему желанию, по своей прихоти набирать солдат, матросов и гребцов; однако все эти полномочия были даны ему с условием, что вдобавок он сокрушит Митридата.

Происходило это за шестьдесят семь лет до Рождества Христова.

Цезарю было тогда тридцать три года.

Всего лишь за три месяца, благодаря тем невероятным возможностям, какие были ему предоставлены, Помпей расправился с пиратами.

Впрочем, уничтожение пиратства проводилось скорее путем убеждения, чем силой оружия.

Оставался Митридат.

Митридат оказал ему услугу, покончив с собой по приказу Фарнака, своего собственного сына, в то самое время, когда Помпей, подчинив Сирию и Иудею, крайне неосмотрительно ввязался в войну против аравийцев.

Вот что представлял собой Помпей.

Перейдем теперь к Крассу.

VIII

Марк Лициний Красс, носивший прозвище Dives, то есть «Богач», подобно тому, как в наши дни многие богачи носят прозвище «Красс», несомненно имеет привилегию служить воплощением современной алчности, подаренным нам римской античностью.

Он родился за сто пятнадцать лет до Рождества Христова; стало быть, он был старше Цезаря на пятнадцать лет.

В восемьдесят пятом году до Рождества Христова, уже одним своим богатством обращая на себя внимание приверженцев Мария, он бежал в Испанию; затем, через два года, когда Марий умер, а Сулла одержал победу, Красс вернулся в Рим.

Теснимый Цинной и Марием Младшим, Сулла решил использовать Красса, отправив его к марсам набирать войска.

Марсы были швейцарцами античности. «Кто может победить марсов или без марсов?» — говорили сами римляне.

Итак, Сулла послал Красса к марсам вербовать солдат.

— Но, — сказал Красс, — чтобы пройти сквозь вражеское расположение, мне нужна охрана.

— В качестве охраны, — ответил Сулла, — я даю тебе тени твоего отца, твоего брата, твоих родственников и твоих друзей, убитых Марием.

И Красс прошел сквозь расположение врагов.

Но, поскольку он сделал это один, ему пришло в голову, что и плодами своих трудов он может пользоваться один: он собрал войско и с этим войском захватил и разграбил целый город в Умбрии.

Вследствие этой экспедиции его состояние, и без того внушительное, выросло на семь или восемь миллионов.

Впрочем, не ставя предела своему богатству, Красс сам указывал размер состояния, к которому он стремился.

— Никто не может похвастаться, что он богат, — говорил он, — если у него недостает средств, чтобы содержать на жалованье армию.

Слух об этом грабеже дошел до Суллы, который, правда, и сам не отличался в этом отношении особой щепетильностью; в итоге он проникся предубеждением против Красса и с тех пор предпочитал ему Помпея.

С этого времени Помпей и Красс стали врагами.

Между тем Крассу предстояло оказать Сулле огромную услугу, куда большую, чем все те, какие ему когда-либо оказывал Помпей.

Самниты, под водительством своего вождя Телезина, подступили к самым воротам Рима; на своем пути через Италию они оставили широкую полосу огня и крови.

Сулла поспешил навстречу им со своей армией, но при столкновении с этими грозными пастухами его левое крыло было уничтожено, и ему пришлось отступить к Пренесте.

Он сидел в своей палатке, пребывая примерно в той же ситуации, что и Эдуард III накануне битвы при Креси, и, считая свое дело погибшим, уже раздумывал о том, как живым выбраться из этого положения, как вдруг ему доложили о прибытии гонца от Красса.

С рассеянным видом он приказал впустить вестника.

Но при первых же его словах рассеянность Суллы сменилась глубочайшим вниманием.

Как выяснилось, Красс напал на армию самнитов, после своей победы полностью утратившую дисциплину, убил Телезина, взял в плен его легатов Брута и Цензорина и преследовал обратившееся в бегство войско до Антемн.

Таковы были услуги Красса, забытые Суллой; тем не менее Красс выставлял их в выгодном для себя свете в глазах римлян.

Вот почему, проявив немалый дар красноречия — мы уже говорили, что римляне высоко ценили ораторов, — он стал претором, а затем получил командование в войне со Спартаком; выше уже было рассказано, как она закончилась.

Такая развязка нисколько не примирила его с Помпеем.

Помпей позволил себе высказывание по этому поводу, сильно задевшее Красса.

— Красс победил мятежников, — сказал он, — я же победил сам мятеж.

Затем случилась история с триумфом Помпея и овацией Красса.

К нему, этому грабителю, этому откупщику, этому миллионеру, относились пристрастно, что, по правде сказать, было вполне справедливо.

К тому же возмущала его жадность.

Все рассказывали друг другу некую забавную историю про соломенную шляпу — и Плутарх, этот великий собиратель забавных историй, пересказывает ее нам, — так вот, повторяю, все рассказывали друг другу некую забавную историю про соломенную шляпу, и история эта веселила весь Рим.

У Красса была соломенная шляпа, висевшая на гвозде в его прихожей; чрезвычайно любя беседовать с греком Александром, он, отправляясь за город, брал его с собой и одалживал ему эту шляпу, а по возвращении забирал ее обратно.

По поводу этой забавной истории Цицерон сказал о Крассе, причем с бо́льшим основанием, чем о Цезаре:

— Такой человек никогда не станет властелином мира.

Перейдем теперь к Цицерону, который короткое время был властелином мира, ибо короткое время был властелином Рима.

Происхождение его более чем темное; все вполне согласны, что его мать Гельвия была знатной женщиной, но, что касается его отца, никто толком не знает, каким ремеслом он занимался.

Наиболее распространенным является мнение, что великий оратор, родившийся в Арпине, на родине Мария, был сыном сукновала; другие утверждают, что его отец был огородником.

Кое у кого была мысль — возможно, он и сам вынашивал ее — включить в число его предков Тулла Аттия, царствовавшего над вольсками; но, по-видимому, ни друзья Цицерона, ни сам он на этом особенно не настаивали.

Он носил имя Марк Туллий Цицерон.

Марк — его личное имя, то есть имя, которое римляне обычно давали детям на седьмой день после рождения.

Туллий — его фамильное имя, которое на старой латыни означало «ручей».

Наконец, Цицерон — прозвище одного из его предков, имевшего на носу бородавку в форме горошины нута — «цицер» на латыни; отсюда Цицеро, или, на французский лад, Цицерон.

«Возможно также. — говорит Мидлтон, — что имя Цицерон происходит от какого-нибудь предка-огородника, славившегося умением выращивать горошек»?[14]

Это мнение камня на камне не оставляет от мнения Плутарха, который говорит:

«Должно быть, первый в роду, звавшийся Цицероном, был человек незаурядный, коль скоро его потомки сочли необходимым сохранить это прозвище».[15]

Во всяком случае, Цицерон никоим образом не хотел менять его, а своим друзьям, которые настаивали на этом, ссылаясь на нелепость данного прозвища, он отвечал:

— Ну уж нет! Я сохраню мое имя Цицерон и, надеюсь, сделаю его более прославленным, чем имена таких людей, как Скавры и Катулы!

Он сдержал слово.

Спросите ни с того ни с сего человека средней образованности, кто такие Скавры и Катулы, и он запнется, не зная, что вам ответить.

Спросите его, кто такой Цицерон, и он без запинки ответит вам: «Величайший оратор Древнего Рима, прозванный Цицероном, поскольку у него была горошина на носу».

Насчет дарования Цицерона он будет прав, однако ошибется насчет горошины, ибо не нос Цицерона, а нос его предка был украшен этим мясистым наростом.

К тому же, как видим, Мидлтон выступает против нута и заменяет его зеленым горошком.

Что же касается Цицерона, то он весьма дорожил своей горошиной.

Будучи квестором на Сицилии, он принес в дар богам серебряный сосуд, на котором распорядился написать два своих первых имени, Марк и Туллий, однако вместо третьего имени велел выгравировать горошину.

Вероятно, это первый из известных ребусов.

Цицерон родился за сто шесть лет до Рождества Христова, в третий день января; будучи ровесником Помпея, он, как и тот, был на шесть лет старше Цезаря.

Говорят, будто однажды его кормилице явился призрак и возвестил ей, что однажды этот ребенок станет оплотом Рима.

Вероятно, именно это видение придало ему столь великую уверенность в себе.

Будучи еще совсем ребенком, Цицерон сочинил небольшую поэму «Pontius Glaucus»;[16] однако он был весьма посредственным поэтом, как и почти все великие прозаики, в полную противоположность великим поэтам, которые почти всегда являются великолепными прозаиками.

По завершении школьных занятий он изучал красноречие, слушая Филона, а правоведение — под руководством Муция Сцеволы, опытного законника и влиятельнейшего среди сенаторов; затем он отправился на военную службу и под начальством Суллы участвовал в Марсийской войне, хотя и не отличался особой воинственностью.

Между тем свою адвокатскую карьеру он начал со смелого поступка, хотя это было проявлением гражданской смелости; не следует путать гражданскую смелость со смелостью военной.

Вольноотпущенник Суллы, Хрисогон, назначил к торгам имение одного гражданина, убитого диктатором, и сам же купил его всего за две тысячи драхм.

Росций, сын и наследник покойного, доказывал, что его наследство стоит двести пятьдесят талантов, то есть больше миллиона.

Сулла оказался уличен в преступлении, в склонности к которому он обвинял Красса; но Суллу было нелегко смутить.

В свой черед он обвинил молодого человека в отцеубийстве и заявил, что отец был убит по наущению сына.

Обвиненный самим Суллой, Росций оказался в полном одиночестве.

И тогда друзья Цицерона стали побуждать его взять на себя защиту обвиняемого, говоря, что если он сумеет защитить Росция, если он выиграет судебный процесс, имя его приобретет известность и репутация ему обеспечена.

Цицерон взялся защищать дело в суде и одержал победу.

Не следует путать этого Росция с его современником Росцием-актером, которого Цицерон защищал в суде против Фанния Хереи.

Тот, о ком идет речь, звался Росций из Америй, и до нас дошла эта защитительная речь Цицерона: «Pro Roscio Amerino».[17]

В тот самый день, когда Цицерон выиграл судебный процесс, он уехал в Грецию, сославшись на необходимость поправить свое здоровье.

И в самом деле, он был настолько тощ, что походил на призрак, явившийся его кормилице; он отличался слабостью желудка и мог есть лишь очень поздно и крайне умеренно.

Однако голос у него был полным и звучным, хотя и несколько резким и не особенно гибким; и, поскольку его голос поднимался до самых высоких тонов, он всегда, по крайней мере в молодости, смертельно уставал после своих речей в суде.

Прибыв в Афины, он обучался у Антиоха Аскалонского, а потом перебрался на Родос, где, как мы отмечали, повстречался с Цезарем.

Наконец, после смерти Суллы — а к этому времени тело его окрепло и поздоровело, — он, прислушавшись к настойчивым просьбам своих друзей, вернулся в Рим, посетив перед тем Азию, где брал уроки у Ксенокла Адрамиттийского, Дионисия Магнесийского и карийца Мениппа.

На Родосе он имел успех столь же большой, сколь и неожиданный.

Аполлоний Молон, у которого он учился, совсем не говорил на латинском языке, тогда как Цицерон, напротив, говорил по-гречески.

Желая с первого взгляда оценить, на что способен его будущий ученик, Молон дал ему тему и попросил его произнести без всякой подготовки речь на греческом языке.

Цицерон охотно согласился: это была возможность поупражняться в языке, который не был для него родным.

Так что он начал свое выступление, попросив перед этим Молона и остальных присутствующих отметить его возможные ошибки, чтобы затем, когда эти ошибки будут ему известны, он смог их исправить.

Когда он закончил, слушатели разразились рукоплесканиями.

Один лишь Аполлоний Молон, который за все то время, пока Цицерон говорил, не подал ни единого знака одобрения или порицания, остался в задумчивости.

Но затем, когда обеспокоенный Цицерон стал побуждать его высказать свое мнение, он произнес:

— Я хвалю тебя и восхищаюсь тобой, юноша; но я сокрушаюсь об участи Греции, видя, что ты унесешь с собой в Рим последнее, в чем мы имели превосходство: красноречие и знания!

Вернувшись в Рим, Цицерон стал брать уроки у комика Росция и трагика Эзопа, каждый из которых главенствовал в своем ремесле.

Именно эти два мастера довели до совершенства его речь, которую он отточил и которая стала его главной силой.

Избранный квестором, он был послан на Сицилию.

Это случилось во время голода, вызванного неурожаем, а с тех пор как вся Италия была превращена в пастбище — вскоре нам представится случай поговорить об этом превращении, — Сицилия стала житницей Рима; Цицерон заставлял сицилийцев отправлять выращенный ими хлеб в Италию и проявленной при этом настойчивостью стал вредить себе в глазах своих подопечных; но, увидев, насколько он деятелен, справедлив, человечен и, главное, бескорыстен — а это было большой редкостью во времена Верреса, — они изменили свое отношение к нему и окружили его не только уважением, но и любовью.

Так что он возвращался с Сицилии весьма довольный собой, поскольку ему удалось сделать там столько хорошего и в трех или четырех случаях выступить с блистательными защитительными речами, и пребывал в уверенности, что шум, произведенный им на Сицилии, разнесся по всему миру и что сенат будет ожидать его у ворот Рима, как вдруг, пересекая Кампанию, он встретил одного из своих друзей, который, узнав его, с улыбкой подошел к нему и протянул ему руку.

После первых приветствий Цицерон поинтересовался:

— Ну, так что говорят в Риме о моем красноречии и что там думают о моей деятельности в течение этих двух лет моего отсутствия?

— А где ты был? — спросил его друг. — Я и не знал, что тебя не было в Риме.

Этот ответ излечил бы Цицерона от его тщеславия, если бы тщеславие не было неизлечимой болезнью.

К тому же вскоре ему представится случай, который даст волю его тщеславию.

Для начала он выступил в суде против Верреса и заставил приговорить его к штрафу в семьсот пятьдесят тысяч драхм и к изгнанию.

Штраф был пустяком, но изгнание было делом серьезным.

А сверх того, это назидание другим, бесчестье и стыд.

Правда, для негодяев стыда не существует.

Этот успех ввел Цицерона в моду.

«Благодаря своим дарованиям, — говорит Плутарх, — он имел почти такую же многочисленную толпу почитателей, как Красс благодаря своим миллионам и Помпей благодаря своему могуществу».[18]

Между тем в Риме начали заниматься заговором Каталины.

Выяснив, что представляли собой Помпей, Красс и Цицерон, посмотрим, что представлял собой Катилина.

Что представлял собой Цезарь, мы уже знаем.

IX

Луций Сергий Катилина принадлежал к стариннейшей знати Рима.

В этом вопросе он притязал не уступать первенства никому, даже Цезарю, да и имел право на такое притязание, если и впрямь, как он утверждал, происходил от Сергеста, спутника Энея.

Но что было известно достоверно, так это то, что среди его предков числился некий Сергий Сил, который, получив в Пунических войнах двадцать три раны, в конечном счете приспособил к обрубку плеча железную руку и с ее помощью продолжал сражаться.

Это заставляет вспомнить Гёца фон Берлихингена, еще одного вельможу, вставшего, подобно Катилине, во главе мятежа нищих оборванцев.

«Что же касается него [Каталины], — говорит Саллюстий, адвокат-демократ, оставивший после себя такие прекрасные сады, что они еще и сегодня носят его имя, — то это был человек, наделенный одной их тех редких телесных конституций, какие способны легко переносить голод, жажду, холод и ночные бдения, а также дерзким, хитрым и изворотливым умом; способный на любые притворства и любые утаивания; жадный до чужого добра, расточительный в отношении собственного; красноречием обладавший в большой степени, здравомыслием — ни в малейшей и беспрестанно строивший несбыточные, невероятные планы!»[19]

Из чего следует поучительный вывод: Саллюстий, как видно, не жалует этого человека.

Что же касается внешнего облика, то он имел мертвенно-бледное беспокойное лицо, налитые кровью глаза и прерывистую походку; наконец, черты его лица несли отпечаток той неотвратимости судьбы, какую в эпоху античости Эсхил придал своему Оресту, а в наше время — Байрон своему Манфреду.

Точная дата его рождения неизвестна, но, должно быть, он был на пять или шесть лет старше Цезаря.

Во времена правления Суллы он буквально купался в крови; про него рассказывали неслыханные вещи, в которые нынешние воззрения позволяют верить лишь с немалыми оговорками; его обвиняли в том, что он был любовником своей дочери и убийцей своего брата; уверяли, будто, желая снять с себя обвинение в этом убийстве, он сумел внести имя мертвого брата в проскрипционные списки, как если бы тот был еще жив.

У него были причины ненавидеть Марка Гратидиана.

Он притащил его — это по-прежнему говорит предание, а не мы, — он притащил его, повторяем, к гробнице Лутация, сначала выколол ему глаза, потом отрезал ему язык, кисти рук и ступни, а затем, наконец, отрубил ему голову и на глазах у всего народа нес ее в окровавленной руке, следуя от Яникульского холма до Карментальских ворот, где в то время находился Сулла.

Кроме того, как если бы на него должны были пасть все возможные обвинения, говорили, будто он убил своего сына, чтобы ничто не препятствовало его женитьбе на куртизанке, не желавшей иметь пасынка; будто он отыскал серебряного орла Мария и приносил ему человеческие жертвы; будто, подобно главарю того обагренного кровью сообщества, которое пятнадцать лет тому тому назад было раскрыто в Ливорно, он приказывал совершать бесцельные убийства, дабы не утратить привычки убивать; будто заговорщики вкруговую пили кровь убитого человека; будто они намеревались умертвить сенаторов; наконец, — и это куда больше касалось простого народа, — будто в его намерения входило поджечь город со всех сторон.

Все это крайне неправдоподобно.

Мне кажется, на беднягу Катилину пал выбор быть козлом отпущения своего времени.

Кстати говоря, такого же мнения придерживался и Наполеон.

Откроем «Памятные записки с острова Святой Елены» на дате 22 марта 1816 года:

«Сегодня император читал в римской истории о заговоре Катилины и не мог понять его в том виде, в каком он там обрисован. "Каким бы негодяем ни был Катилина, — сказал он, — у него должна была быть какая-то цель, и эта цель не могла состоять в том, чтобы царствовать над Римом, коль скоро его упрекали в желании поджечь город со всех сторон". Император полагал, что это была скорее какая-то новая мятежная группировка, вроде группировок Мария и Суллы, на главаря которой, после ее провала, обрушились все избитые обвинения, какие всегда сыплются на заговорщиков в подобных случаях».

Своим орлиный взором император был способен видеть во тьме времен столь же ясно, как и сквозь дым сражений.

Впрочем, момент был благоприятным для революции.

Рим разделился на богатых и бедных, на миллионеров и банкротов, на кредиторов и должников; ростовщичество было в порядке вещей, и законная ставка составляла четыре процента в месяц.

Покупалось все, от голоса Куриона до любви Сервилии.

Старый римский плебс, племя воинов и землепашцев, становой хребет Рима, разорен.

В городе три или четыре тысячи сенаторов, всадников, ростовщиков, барышников, главарей мятежей; на каждом шагу вольноотпущенники; за пределами Рима нет больше земледельцев — одни рабы; нет больше засеянных полей — одни выпасы; было замечено, что свиней кормить прибыльнее, чем людей: Порций Катон составил себе на этом огромное состояние.

Повсюду фракийцы, африканцы, испанцы — с оковами на ногах, со следами бича на спине и с клеймом рабства на лбу.

Рим растратил свое население на то, чтобы завоевать мир; он обменял золото гражданства на медную монету рабства.

Принято иметь виллу в Неаполе — ради морского бриза; в Тиволи — ради брызг водопадов; в Альбано — ради тени деревьев.

Фермы, а вернее сказать, одна общая ферма теперь на Сицилии.

Катон имеет три тысячи рабов; судите сами о других!

Размеры состояний несуразны, настолько они огромны.

У Красса, беря в расчет лишь его земельную собственность, во владении двести миллионов сестерциев, то есть более сорока миллионов франков.

Веррес, за три года своего наместничества, заграбастал на Сицилии двенадцать миллионов.

Цецилий Исидор разорился во время гражданских войн; у него осталось лишь несколько жалких миллионов, которые тают один за другим, и, тем не менее, умирая, он завещает своим наследникам четыре тысячи сто шестнадцать рабов, три тысячи шестьсот упряжек быков, двести пятьдесят семь тысяч голов скота и шестьдесят миллионов сестерциев наличными (около пятнадцати миллионов франков).

Какой-то центурион имеет десять миллионов сестерциев.

Помпей принуждает одного лишь Ариобарзана платить ему тридцать три таланта в месяц, что-то около ста восьмидесяти тысяч франков.

Цари разоряются в пользу военачальников, легатов и проконсулов Республики.

Дейотар низведен до нищенства.

Саламин не может выплатить долг Бруту, своему кредитору, и тогда Брут запирает городской сенат в зале заседаний и берет его в осаду: пять сенаторов умирают от голода, остальные платят.

Долги соответствуют состояниям; все очень просто: между ними должно соблюдаться равновесие.

Цезарь, отправляясь в качестве претора в Испанию, занимает у Красса пять миллионов и должен ему еще пятьдесят; Милон, ко времени вынесения ему приговора, был должен четырнадцать миллионов; Курион, продавшийся Цезарю, был должен двенадцать миллионов; Антоний — восемь миллионов.

Так что, по нашему мнению, заговор Катилины напрасно назван заговором; это не преступный сговор, это историческое деяние.

Это великая и вечная война богача и бедняка, борьба того, кто не имеет ничего, против того, кто имеет все.

Это проблема, лежащая в основе всех политических проблем, с которыми мы столкнулись в 1792 и 1848 годах.

Бабёф и Прудон — это Катилины в теоретическом плане.

Посмотрите, кто стоит на стороне Катилины, посмотрите, кто составляет его свиту, посмотрите, кто служит ему охраной.

Это все щеголи, все распутники, вся разорившаяся знать, все красавчики в пурпурных туниках, все, кто играет, пьет, танцует, содержит женщин.

Мы уже говорили, что и Цезарь был в их числе.

Ну и, помимо прочего, это наемные убийцы, гладиаторы, бывшие исполнители проскрипций Суллы и Мария и, возможно, простой народ.

Всадники, ростовщики, барышники настолько хорошо сознают это, что приводят Цицерона, «нового человека», на консульскую должность.

Цицерон взял на себя обязательства: он раздавит Катилину; ибо для того, чтобы все те, кто владеет виллами, дворцами, стадами, пастбищами и денежными сундуками, могли спать спокойно, необходимо, чтобы Катилина был раздавлен.

Цицерон начинает атаку, предложив в сенате — а Катилина, не забывайте, сенатор, — предложив в сенате закон, который к наказанию, предусмотренному за вымогательство со стороны магистратов, добавлял десятилетнее изгнание.

Катилина ощущает удар.

Он хочет оспорить закон; он высказывается в пользу должников; именно этого и ждал Цицерон.

— На что ты надеешься? — говорит он ему. — На новые долговые записи? На отмену долгов? Что ж, я обнародую новые записи! Но это будут записи о продаже с торгов.

Катилина выходит из себя.

— Да кто ты такой, — вопрошает он, — чтобы говорить так, ты, жалкий обыватель из Арпина, принявший Рим за свой постоялый двор?!

При этих словах весь сенат зароптал и принял сторону Цицерона.

— Ах так! — восклицает Катилина. — Вы разжигаете против меня пожар?! Что ж, я погашу его развалинами.

Эти слова губят Катилину.

Посланцы аллоброгов, которых Катилина принимал за доверенных лиц, передали адвокату аристократии план заговора.

Кассий должен поджечь Рим; Цетег — перерезать сенат; Катилина и его помощники будут находиться у дверей и убьют всякого, кто попытается бежать.

Костры для поджогов уже готовятся.

Уже завтра, возможно, будут перекрыты акведуки!

Однако все это не склонило народ встать на сторону сената.

Катон произносит длинную речь: ему понятно, что миновали те времена, когда можно было взывать к патриотизму.

Патриотизм! Да Катону просто рассмеялись бы в лицо, его назвали бы античным словом, соответствующим нашему нынешнему слову «шовинист».

Нет, Катон — человек своего времени.

— Именем бессмертных богов, — говорит он, — я заклинаю вас: вас, для кого ваши дома, ваши статуи, ваши земли, ваши картины всегда имели ббльшую цену, чем Республика; если вы хотите сохранить эти богатства, какого бы характера они ни были, эти предметы вашей нежной привязанности, если вы хотите сберечь досуг, необходимый для ваших утех, выйдите из вашего оцепенения и возьмите заботу о государстве в свои руки!

Речь Катона задевает богатых.

Но этого недостаточно.

Богатые, как известно, всегда будут на стороне богатых; следовало увлечь за собой бедняков, наемных рабочих, народ.

Катон заставляет сенат раздать народу хлеба на семь миллионов, и народ встает на сторону сената.

Тем не менее, если бы Катилина остался в Риме, его присутствие, возможно, перевесило бы эту грандиозную раздачу.

Однако народ редко признает правоту того, кто покидает отечество; на эту тему существует пословица.

Катилина покинул Рим.

Народ возложил всю вину на Катилину.

X

Катилина направился в Апеннины, чтобы присоединиться к своему легату Манлию; у него было там два легиона, от десяти до двенадцати тысяч человек.

Он выжидал целый месяц.

Каждое утро он надеялся получить весть о том, что в Риме вспыхнул заговор.

Однако весть, дошедшая до него, заключалась в том, что Цицерон приказал удавить Лентула и Цетега, его друзей и одновременно главных руководителей заговора.

— Удавить?! — воскликнул он. — Но разве они не были римскими гражданами и разве закон Семпрония не обеспечивал им сохранение жизни?

Да, несомненно.

Но вот довод, которым воспользовался Цицерон:

— Закон Семпрония защищает жизнь граждан, это верно; однако враг отечества не является гражданином.

Довод несколько надуманный, но ведь недаром же Цицерон был адвокатом.

Войска сената приближались.

Катилина понял, что ему ничего не остается, кроме как умереть.

И он решил умереть мужественно.

Он спустился с гор и встретился лицом к лицу с консерваторами, как назвали бы их в наши дни, в окрестностях Пистории.

Битва была страшной, схватка — яростной.

Катилина сражался не для того, чтобы победить, а для того, чтобы хорошо умереть.

Он плохо жил, но умер хорошо.

Его нашли впереди всех его бойцов, среди трупов убитых им римских солдат.

Каждый из его людей пал на том месте, где сражался.

Разве воры, убийцы и поджигатели умирают так?

Я полагаю, что Наполеон на острове Святой Елены был прав и что за всем этим кроется нечто, чего мы не знаем или, скорее, о чем нам было неясно рассказано и о чем, следовательно, приходится догадываться.

Вот манифест мятежников, который приводит нам Саллюстий; возможно, он немного проливает свет на этот вопрос.

Он подписан предводителем мятежников и адресован командующему войсками сената; командующий войсками сената был Кавеньяком своего времени.

«Богов и людей призываем мы в свидетели, император, что если и взялись мы за оружие, то вовсе не для того, чтобы подвергнуть опасности отечество или угрожать нашим согражданам; мы хотим лишь защитить самих себя от противозакония. Несчастные и разоренные, почти все мы по вине алчности и произвола наших заимодавцев лишены отечества, доброго имени и достояния. Нам отказывают даже в праве ссылаться на древние законы; нам не позволяют отказаться от нашего имущества ради сохранения нашей свободы: так велико жестокосердие ростовщика и претора! В древности сенат нередко проникался жалостью к римскому плебсу и своими указами облегчал его бедственное положение; да и в наше время родовые наделы, сверх меры обремененные долгами, также были частично освобождены от них, и, с согласия всех порядочных людей, было позволено выплачивать медью то, что надлежало выплачивать серебром.[20] Нередко случалось прежде и так, что плебс, побуждаемый честолюбивыми желаниями или возмущенный обидами со стороны магистратов, отдалялся от сената; но что касается нас, то мы не требуем ни власти, ни богатства, этих главных причин вражды между людьми. Нет, мы требуем только свободы, которую гражданин согласен потерять лишь вместе с жизнью, И потому мы заклинаем тебя и сенат принять во внимание нужды наших сограждан. Верните нам право быть под защитой закона, право, в котором нам отказывает претор; не вынуждайте нас предпочесть смерть жизни, которую мы влачим, ибо наша смерть не останется неотмщенной».[21]

Оцените этот манифест, философы всех времен; он имеет вес на весах истории; не напоминает ли он вам девиз несчастных ткачей из Лиона: «Жить работая или умереть сражаясь!»?

Чуть выше мы говорили вам, что заговор Катилины вовсе не был заговором, и как раз поэтому связанная с ним опасность, что бы ни утверждал Дион, была подлинной, серьезной, огромной; настолько подлинной, настолько серьезной и настолько огромной, что она превратила Цицерона в отважного героя, способного совершить беззаконный поступок.

Должно быть, Цицерон испытывал сильный страх, если он выказал себя таким храбрым в тот день!

Когда Цицерон мог бежать, разве он не бежал?

Разве семь или восемь лет спустя не бежал он во время бунта, поднятого против него Клодием?

А ведь Клодий не был человеком масштаба Катилины.

В письме, написанном по возвращении из Фессалоники, Цицерон рассказывает, что на Форуме произошла стычка. Противники осыпали друг друга оскорблениями, плевали друг другу в лицо.

«Клодианцы стали плевать в наших ["clodiani nostros conspitare coeperunt"]; мы потеряли терпение, — добавляет Цицерон. И было от чего! — Наши набросились на них и обратили их в бегство. Клодия сбросили с ростр; тогда и я обратился в бегство, опасаясь, как бы не произошло чего-нибудь в свалке ["ас nos quoque tum fugimus, ne quid in turba"])».

He я заставляю его говорить это; он сам говорит это, рассказывает это, пишет об этом своему брату Квинту в письме от 15 февраля (Q., II, 3).

Впрочем, если вы сомневаетесь, почитайте речь Катона.

Уж этот-то далеко не трус, и, тем не менее, ему страшно, очень страшно; и страшно ему, по его словам, да и другим, должно быть, тоже, оттого, что Цезарь спокоен!

Цезарь спокоен, ибо, если заговорщики одержат верх, он дал достаточно доказательств своей верности демократии, чтобы получить свою часть пирога; Цезарь спокоен, ибо, если заговорщики потерпят поражение, против него нет достаточно улик, чтобы предать его суду.

Да и кто посмеет предать его суду?

Катону очень хотелось сделать это, однако он отступает.

Как раз во время этого необычайно бурного заседания, в ходе которого Катон выступал за суровость по отношению к заговорщикам, а Цезарь — за милосердие, Цезарю принесли записку.

Катон решил, что это послание связано с политикой, вырвал записку из рук гонца и прочел ее.

Это оказалось любовное письмо его сестры Сервилии к Цезарю.

Катон швырнул записку ему в лицо.

— Держи, пропойца! — сказал он.

Цезарь поднял записку, прочитал ее и ничего не ответил.

И в самом деле, положение было серьезным, и не следовало усугублять его личной ссорой.

Но если Цезаря и не осмеливались обвинять в открытую, то многие были не прочь, чтобы какой-нибудь несчастный случай избавил от него всех честных людей.

Когда он вышел из зала заседаний, на ступенях сената на него напала толпа всадников, сыновей банкиров, барышников, ростовщиков и откупщиков, жаждавших убить его.

Один из них, Клодий Пульхр — тот самый, что был разбит гладиаторами, — приставил меч к горлу Цезаря, готовый убить его и ожидая лишь, чтобы Цицерон подал ему знак сделать это.

Но Цицерон подал ему знак пощадить Цезаря, и Клодий вернул меч в ножны.

Как?! Тот самый Клодий, который впоследствии, будучи всей душой преданным Цезарю, станет любовником Помпеи и захочет убить Цицерона, этот же самый Клодий оказывается другом Цицерона и хочет убить Цезаря?

Ах, Бог ты мой! Да, вот так и бывает в жизни.

Это кажется вам непонятным.

Но мы все объясним вам, дорогие читатели, будьте покойны; возможно, это окажется крайне спорно с точки зрения морали, но зато понятно.

Во всей этой истории с Катилиной счастливым человеком, гордым человеком, человеком ростом в сто локтей выглядит Цицерон.

В Цицероне было много от г-на Дюпена, хотя в г-не Дюпене было мало от Цицерона.

Вы видели г-на Дюпена на другой день после восшествия короля Луи Филиппа на престол?

Если бы он сочинял стихи на латыни, он сочинил бы те же, что и Цицерон; если бы он сочинял стихи на французском языке, он перевел бы их на латынь.

Вы ведь знаете этот стих Цицерона, не правда ли?

О fortunatam natam me consule Romam!..

(О Рим счастливый, моей рожденный консульскою властью!..)

Так вот, уже через неделю Цицерон — он, кто требовал ужесточить десятилетней ссылкой наказание для виновных в подкупе, — защищал Мурену, обвиненного в подкупе; затем Цицерон защищал Суллу, сообщника Катилины, — он, кто приказал удавить других его сообщников!

На короткое время, как мы уже говорили, он стал царем Рима.

Помпей отсутствовал, Цезарь устранился, Красс молчал.

— Это уже третий чужеземный царь над нами, — говорили римляне.

Двумя другими были Таций и Нума.

Таций и Нума были из Кур.

Цицерон был из Арпина.

Выходит, все трое и в самом деле были чужаками для Рима!

XI

После того как заговор Каталины раскрыли, Цетега и Лентула удавили, а труп Каталины нашли на поле битвы в Пистории, все сочли Рим спасенным.

То же самое происходило в 1793 году после очередного раскрытого заговора.

И потому Франция бывала спасенной в то время по одиннадцать раз в месяц.

«Еще одна такая победа, — говорил Пирр после битвы при Гераклее, где он потерял половину своих солдат, половину своих лошадей и половину своих слонов, — и я погиб!»

Более всех верил в то, что он спас Рим, сам Цицерон.

Его победа ослепила его; он верил в союз сената и всадников, родовой аристократии и денежной аристократии, в союз, о котором он мечтал; но даже сам он не замедлил усомниться в продолжительности этого студнеобразного мира… — ибо как еще можно передать его выражение «concordiam conglutinatam»?[22] — или мнимого примирения, ну что-то вроде этого.

Что же касается Цезаря, то в этих обстоятельствах, как мы уже сказали, он был чрезвычайно рад устраниться.

Когда он выходил из сената, в тот самый момент, когда Цицерон, пересекая Форум, кричал, имея в виду сообщников Каталины: «Они жили!», несколько всадников, составлявших охрану Цицерона, с обнаженными мечами ринулись на Цезаря.

Но Цицерон, как мы уже сказали, прикрыл его своей тогой.

На вопросительные взгляды, которые бросали на Цицерона молодые люди, он — подобно тому, как изредка поступал народ в отношении доблестно сражавшихся гладиаторов, — ответил знаком дарования жизни.

И в самом деле, хотя Цезарь был в ту пору всего лишь еще одним негодяем, погрязшим в долгах, Цезаря нельзя было убить, как убили какого-нибудь Лентула или Цетега, и доказательством этому служит то, что его могли бы убить, будь то у дверей сената, на Форуме или на Марсовом поле; точно так же и Каталину могли убить, но не осмелились сделать этого.

Однако — хотя этот факт доносит да нас Плутарх — нам не раз приходила в голову мысль усомниться в достоверности рассказа историка из Херонеи.

Светоний ограничивается словами, что всадники, под предлогом охраны окружавшие сенат, с обнаженными мечами подступили к Цезарю.

Цицерон, этот великий бахвал, не упомянул о данном эпизоде в «Истории моего консулата», которая утрачена, но которую знал Плутарх, и Плутарх удивляется этому.

Как могло случиться, что Цицерон, который порой похваляется тем, чего он вовсе не делал, не похвастался столь значительным и столь похвальным для него поступком?

Впрочем, позднее знать ставила в упрек Цицерону то, что он не воспользовался этим благоприятным случаем избавиться от Цезаря и чересчур рано предугадал любовь народа к нему.

Эта любовь и в самом деле была большой, очень большой; об этом свидетельствует то, что произошло несколько дней спустя.

Устав от подспудных обвинений, преследовавших его, Цезарь явился в сенат, чтобы оправдаться, и, войдя, объявил, для чего он туда пришел.

Между сенаторами тотчас же вспыхнула яростная перебранка по поводу виновности или невиновности Цезаря, и, поскольку заседание затягивалось, народ, опасаясь, как бы с Цезарем не случилось какого-нибудь несчастья, с громкими криками окружил зал заседаний и потребовал вернуть ему Цезаря.

По этой же самой причине Катон, опасаясь волнений со стороны бедняков — скажем больше, со стороны тех, кто был голоден и, по словам Плутарха, возложил все свои надежды на Цезаря, — здесь все ясно, — добился от сената той знаменитой ежемесячной раздачи хлеба, которая должна была каждый раз обходиться примерно в десять или двенадцать миллионов.

Цезарь понял, что ему нужна новая опора, и решил домогаться должности претора.

Мы уже рассказывали, как делалась карьера в Риме.

Каждый юноша из хорошей семьи обучался праву у законоведа и ораторскому искусству у ритора.

Жизнь в Риме была публичной; она принадлежала отечеству; правительство защищали или нападали на него при помощи меча и слова.

Там подписывались, как в Америке: «Адвокат и военачальник».

Чтобы приобрести известность, доносили на проконсула; в этом было определенное величие: принять сторону народа против человека.

Так поступает и Цезарь.

Вначале он возбуждает судебное дело против Долабеллы, затем — против Публия Антония.

В первом случае он терпит поражение и вынужден покинуть Рим.

Но уже в Греции, перед лицом Марка Лукулла, претора Македонии, он выступает в суде против второго и имеет такой успех, что Публий Антоний, опасаясь быть приговоренным, обращается с жалобой к народным трибунам в Рим, ссылаясь на то, что в тяжбе против греков он не может добиться справедливости в самой Греции.

«В Риме, — говорит Плутарх о Цезаре, — его красноречие, блиставшее в судах, обеспечило ему огромную любовь простонародья».[23]

Затем, получив известность, домогались должности эдила.

Должность эдила была примерно тем же, чем является нынешняя должность мэра.

Посмотрите на английские выборы с их hustings,[24] их meetings,[25] их boxings,[26] их обвинениями в bribery;[27] это в миниатюре повторяет то, что представляли собой выборы в Риме.

Впрочем, в Риме было то, чего еще не решились сочинить ни во Франции, ни в Англии: «Наставление по соисканию».

Оно датировано 688 годом от основания Рима и подписано: «Q.Cicero».[28]

Не путайте его с Марком Туллием; Квинт всего лишь брат великого человека.

Итак, когда наступало время, кандидат облачался в белую тогу, символизировавшую чистоту его души, — слово candidatus произведено от candidus, означающего «белоснежный»; затем он наносил визиты: вначале сенаторам и магистратам, затем богатым людям, затем всадникам и, наконец, отправлялся к народу.

Народ собирался на Марсовом поле; триста или четыреста тысяч избирателей находились там, поджидая появления кандидатов.

Кандидаты появлялись в сопровождении свиты своих друзей.

Пока кандидат пытался привлечь к себе внимание, в этом участвовали и его друзья.

Кандидат имел при себе номенклатора, вполголоса подсказывавшего ему имена и род занятий тех, к кому он обращался с речью.

Вы помните все те ласки, какие Дон Жуан расточает г-ну Диманшу, желая вытянуть из него деньги?

Представьте себе эту сцену, повторяемую сто раз в течение одного и того же дня: приемы различны, но суть та же.

Кандидат начинает задабривать народ за два года до выборов; он устраивает игры; он арендует сам или с помощью своих друзей места в цирках и амфитеатрах и бесплатно раздает их народу; он посылает туда целые трибы и, в первую очередь, собственную трибу; наконец, он устраивает общественные пиры, причем не только перед своей дверью, не только в своей трибе, не только в определенных кварталах, но подчас и во всех трибах.

Цицерон рассказывает как о небывалом случае, что Луций Филипп добился магистратур, не применяя таких средств.

Но, с другой стороны, Туберон, внук Павла Эмилия и племянник Сципиона Африканского, потерпел неудачу в соискании должности претора, поскольку, устраивая народу публичную трапезу, он приказал поставить ложа простой формы и покрытые козлиными шкурами, а не дорогими подстилками.

Теперь вы видите, каким сибаритом был римский народ, желавший не только вкусно поесть во время пиршества, но и с удобством возлежать при этом на богатом ложе.

Многие кандидаты предпринимали поездки в провинции, чтобы набрать голоса в муниципиях, обладавших избирательным правом.

Патеркул приводит пример некоего гражданина, который, желая быть эдилом, каждый раз, когда в Риме или его окрестностях случался пожар, посылал своих рабов тушить его.

Этот прием оказался до такой степени нов, что тот, кто его придумал, был назначен не только эдилом, но и претором.

К сожалению, Патеркул забыл назвать имя этого благотворителя.

Как правило, выборы стоили очень дорого.

Должность эдила нельзя было получить меньше чем за миллион, должность квестора — меньше чем за полтора или два миллиона.

Но, чтобы стать претором, жертвовали всем.

И в самом деле, должность претора давала вице-королевскую власть в провинции.

Заметьте, что провинция того времени — это нынешнее королевство.

Так вот, в этом королевстве, которым управляли от четырех до пяти лет, которое оккупировали войсками, деньгами которого распоряжались как хотели и жителей которого имели право казнить и миловать по собственному усмотрению, назначали встречу своим кредиторам; именно там избавлялись от самых запущенных долгов, там обзаводились библиотеками, коллекциями картин, галереями статуй; именно туда, наконец, созывали своих судебных исполнителей и торговых приставов и почти всегда улаживали дела к удовлетворению обеих сторон.

Но нередко также, если провинция была разорена, так что новый претор отправлялся на смену какому-нибудь Долабелле или Берресу, или же если не было уверенности в нравственных качествах должника, кредиторы препятствовали его отъезду.

Цезарь, назначенный претором в Испанию, обнаружил в момент своего отъезда такую толпу кредиторов, собравшихся перед его дверью, что был вынужден послать к Крассу.

Красс, видевший мертвого Катилину, понимавший, что Цицерон не выстоит, и не могший простить Помпею историю с гладиаторами, понял, что будущее поделено между Цезарем и Помпеем, и решил, что вложение в Цезаря принесет ему большие проценты.

Он поручился за Цезаря примерно пятью миллионами, и Цезарь смог уехать в Испанию.

Скажем вдобавок — и в истории с ссудой, предоставленной подобным скрягой, это должно вызывать особое удивление, — скажем вдобавок, что Цезарь был любовником его жены, Тертулии.

С современной точки зрения это, возможно, несколько принижает Цезаря, но Цезарь относился к таким делам намного легче.

Именно по пути в Испанию, проезжая через небольшую деревушку в Цизальпинской Галлии, Цезарь произнес ставшие знаменитыми слова: «Я предпочел бы быть первым здесь, чем вторым в Риме».

И в самом деле, в Риме, помимо тех подлинно могущественных людей, которые завоевали свое влияние мечом или красноречием, помимо Помпея и Цезаря, имелись еще и те, кого называли «семью тиранами».

Это были откупщики, ростовщики и процентщики.

Это были оба Лукулла, Метелл, Гортензий, Филипп, Катул и, наконец, Красс.

Этот последний спешил стать чем-то большим, чем одним из семи.

Он спешил стать одним из трех.

В своем воображении он уже видел будущий триумвират:

Помпей — победа;

Цезарь — удача;

он сам — деньги.

Как станет ясно дальше, Красс неплохо умел заглядывать в будущее.

По прошествии года Цезарь вернулся из Испании.

Что он там делал? Об этом ничего не известно.

Никто не осмелился выдвинуть против него обвинения; однако по возвращении он оплатил все свои долги, и на этот раз никому не пришлось ссужать ему деньги.

Тем не менее Светоний говорит:

«По воспоминаниям современников, будучи проконсулом в Испании, он, словно нищий, выпрашивал у союзников деньги на уплату своих долгов».[29]

Но это не значит заимствовать деньги; это значит брать их, потому что их никто никогда не отдавал.

Светоний добавляет:

«Он разграбил, словно на войне, несколько городов у лузитанов, хотя они соглашались на его требования и открывали перед ним ворота».[30]

Вернувшись в Рим, Цезарь застал там Помпея.

Итак, два великих соперника оказались лицом к лицу.

Посмотрим, что стало с Помпеем с тех пор, как мы расстались с ним после его победы над гладиаторами.

XII

Победителю Митридата исполнилось тридцать девять лет, хотя его друзья, то есть его льстецы, дают ему лишь тридцать четыре — возраст Александра Македонского: он достиг вершины успеха.

Теперь он будет лишь спускаться вниз, в то время как Цезарь будет лишь подниматься вверх.

И если Помпею тридцать девять лет — а Плутарх вполне определенно называет его возраст, — то Цезарю тридцать три.

«Вначале, видимо, — говорит Плутарх, — римский народ испытывал к Помпею такие же чувства, какие Эсхилов Прометей питал к Гераклу, своему спасителю, которого он приветствует следующими словами:

Любимый нами сын отца враждебного».[31]

Почему же римский народ ненавидел Страбона, отца Помпея?

Плутарх сообщает нам об этом одной строчкой:

«Потому что он не мог простить Страбону его скупости».

Это означает, что отец Помпея не устраивал для римлян игр, не задавал для них публичных пиров, не дарил им билеты на зрелища — непростительное преступление в глазах всех этих властителей мира, которые проводили время, возлежа в тени портиков, болтая в банях о политике или попивая вареное вино в харчевнях.

Эта ненависть и в самом деле была огромна, ибо, когда Страбон был убит ударом молнии, народ стащил его тело с погребального костра, на который оно уже было возложено, и подверг его поруганию.

Но зато, повторяем, сына народ боготворил.

Вот что говорит об этом Плутарх на своем прекрасном греческом языке:

«Никто из римлян, кроме Помпея, не пользовался такой любовью народа — любовью, которая возникла бы столь рано, столь стремительно возрастала бы в счастье и оказалась бы столь надежной в несчастьях».[32]

Возможно, к тому же, что римлян, народ в высшей степени чувственный, прельстила в Помпее его красота.

Помпей обладал мягкими чертами лица, которые прекрасно гармонировали с его мелодичной речью и строгим обликом, смягчавшимся выражением большой доброты; его отличали благородные манеры, редкая воздержанность в повседневной жизни, чрезвычайная ловкость во всех телесных упражнениях, почти неотразимое красноречие и невероятная способность одаривать других, проявляя при этом почти божественную приветливость, умевшую щадить самолюбие тех, кто принимал его дары.

Его слегка откинутые назад волосы и полный обаяния взгляд придавали ему сходство с Александром Македонским, или, вернее, со скульптурными изображениями завоевателя Индии, сходство, которое чрезвычайно льстило молодому человеку и было настолько заметно и настолько всеми признано, что однажды Филипп, бывший консул, защищая Помпея в суде, с улыбкой сказал:

— Пусть никого не удивляет мое пристрастие к моему клиенту: просто-напросто, будучи Филиппом, я люблю Александра.

Мы упомянули о его воздержанности; приведем один пример.

Когда он поправлялся после довольно тяжелой болезни, ему предписали диету, и, хотя у него проснулся аппетит, врач разрешил ему принимать в пищу лишь дроздов.

К несчастью, дрозды — перелетные птицы, и к тому времени сезон их пролета уже прошел; так что слуги Помпея обежали все рынки Рима, не сумев отыскать там ни одного дрозда.

— Похоже, ты в сильном затруднении, — сказал ему один из его друзей. — Но ты можешь отыскать дроздов у Лукулла, ведь он откармливает их круглый год.

— Нет, клянусь честью, — ответил Помпей, — я не хочу просить ни о какой услуге у этого человека.

— Но постой, — настаивал друг, — разве врач не предписал тебе есть исключительно дроздов?

— Послушай, — ответил Помпей, — неужели ты хочешь уверить меня, будто в велениях Судьбы начертано, что Помпей умрет, если Лукулл не будет чревоугодником настолько, чтобы держать у себя в вольере дроздов?!

И он послал врача куда подальше!

Я полагаю, что примерно это означают три греческих слова: «Και εάσας χαίρειν».

Мы упомянули, что он обладал удивительным красноречием.

Приведем доказательства.

После смерти Страбона ему пришлось опровергать обвинение в растрате, которое было выдвинуто против его отца и в которое пытались втянуть и его самого; однако он защищался с таким умением и с такой твердостью, что претор Антистий, председательствовавший в суде, в ходе тяжбы решил отдать ему в жены свою дочь и через общих друзей сделал ему такое предложение.

Помпей согласился.

Народ тотчас узнал об этой будущей помолвке, и она настолько пришлась ему по вкусу, что в тот момент, когда Помпей был оправдан, толпа хором вскричала, словно повинуясь чьему-то приказу:

— Таласию! Таласию!

Что означали эти два слова, которые римляне имели обычай выкрикивать, желая счастливой свадьбы?

Сейчас мы расскажем.

Это старое римское предание, которое восходит к похищению сабинянок.

В тот момент, когда происходило это грандиозное событие, которое поставило зарождающееся царство Ромула на край гибели, несколько пастухов и волопасов схватили юную сабинянку столь совершенной красоты, что они испугались, как бы им не пришлось на каждом шагу сражаться, чтобы ее у них не отняли; и тогда им пришла в голову мысль отдать ее под защиту одного из самых уважаемых имен в молодом Риме; так что они стали кричать на бегу: «Таласию! Таласию!», как если бы похитили эту юную сабинянку для Таласия.

Под защитой этого имени они могли донести ее в целости и сохранности куда угодно.

Юная сабинянка и правда стала женой Таласия, и, поскольку их брак был необычайно счастливым, в Риме сохранился обычай выкрикивать во время мало-мальски значительных свадеб слова «Таласию! Таласию!» как пожелание счастья.

Помпей и в самом деле женился на Антистии.

Но он не был так же счастлив в браке, как Таласий, ибо, как мы уже говорили, Сулла вынудил его развестись с Антистией и жениться на Эмилии, дочери Метеллы и Скавра и падчерице Суллы.

Приказ был тем более тираническим, что Эмилия была замужем и находилась в состоянии беременности.

Ну а для Помпея было тем позорнее подчиниться этому приказу, что его тестя Антистия незадолго до того убили в сенате под тем предлогом, что раз Помпей на стороне Суллы, то и он, будучи тестем Помпея, должен быть на ней.

Вдобавок мать Антистии, увидев, что ее дочь отвергнута, не смогла вынести оскорбления, которое нанес ее семье Помпей.

Она покончила с собой.

И, наконец, за этой смертью последовала смерть Эмилии, умершей при родах.

Правда, эта страшная семейная трагедия, наделавшая бы много шума в любое другое время, потерялась в общей трагедии, которая совершалась в то время и главные роли в которой играли Марий и Сулла.

Мы уже рассказывали, что Цезарь, оказавшись в сходном положении, предпочел безбоязненно встретить гнев Суллы, нежели подчиниться приказу диктатора.

Дух каждого из них во всей полноте проявляется в этом различии поведения: в аналогичных обстоятельствах один уступает, другой сопротивляется.

Да простят нам читатели, что мы таким образом снова возвращаемся к Помпею, о котором уже довольно обстоятельно рассказывали выше, но человек, соперничавший с Цезарем за власть над миром, достоин того, чтобы им занялись подольше.

А кроме того, признаться, мы были бы горды сделать для античности то, что мы сделали для нового времени; для истории греков и римлян то, что мы сделали для истории Англии, Италии и Франции, то есть сделать ее доступной всем.

И что для этого нужно?

Сделать ее занимательной.

Когда нам показывают греков и римлян, нам показывают слишком много статуй и слишком мало людей.

Но, будучи людьми сами, мы прежде всего интересуемся существами, явственно принадлежащими к человеческому роду.

Ведь распахнув тунику Алкивиада и тогу Цезаря, что мы увидим?

Людей.

И следует распахнуть тунику и тогу; следует, наконец, сделать то, что мы и стараемся сделать: показать в домашнем халате этих героев и этих полубогов из школьного учебника.

Помните те времена, когда нам говорили, что история столь трудна для постижения исключительно потому, что она скучна?

Разумеется, она скучна у отца Даниэля, у Мезре, у Анктиля; но она занимательна в хрониках, в мемуарах, в легендах.

В чем причина огромного успеха г-на де Баранта с его «Герцогами Бургундскими»?

Да в том, что он одним из первых заменил стилем хроники исторический стиль повествования, или то, что было принято называть историческим стилем.

Разве мы в романах «Три мушкетера», «Двадцать лет спустя» и «Виконт де Бражелон» не сообщили читателю об эпохе Людовика XIII и Людовика XIV больше, чем Левассор в своих двадцати или двадцати пяти томах?

Кто знает Левассора?

Гиймо и Тешнер, поскольку они продают его двадцать пять томов по двадцать пять франков, но не читающей публике, а тем, кто, подобно мне, вынужден их покупать.

XIII

Итак, вернемся к Помпею, который к двадцати четырем годам уже дважды овдовел и которого Сулла, приветствуя его, только что величал императором, признавая тем самые оказанные им услуги, ибо Помпей привел ему целую армию.

Кроме того, Сулла встал и обнажил перед ним голову — то, что он крайне редко делал в отношении других своих военачальников.

Встал, это вполне понятно; но обнажил голову!

Признайтесь, читатели, что вам это кажется труднообъяснимым, ибо вы всегда видели римлян с непокрытыми головами.

Римляне, за неимением шляп — хотя порой они все же использовали их, свидетельством чему служит знаменитая шляпа, которую Красс давал поносить греку Александру, — так вот, римляне, за неимением шляп, покрывали голову полой своей тоги, и эта одежда, обычно белая, превосходно защищала их от лучей итальянского солнца.

И точно так же, как мы снимаем шляпу в знак почтения к людям, которых встречаем, римляне снимали с головы край тоги и таким образом обнажали голову.

Несмотря на величайшую мягкость Помпея, его обвиняли в двух или трех убийствах, на какие Цезарь, его соперник во всем и особенно в добросердечии, был бы неспособен.

Карбон, как известно, был одним из противников Суллы.

Помпей разбил его и захватил в плен.

Если бы он убил его в ту минуту, когда тот был схвачен, никто не сказал бы ни слова и, вероятно, все сочли бы это вполне естественным; но он заставил привести его в оковах — человека, трижды удостоенного звания консула! — он судил его с высоты своего судейского кресла, под ропот и одобрительные возгласы толпы, приговорил его к смерти и приказал казнить, не дав ему иной отсрочки, кроме как для того, чтобы справить одолевавшую его естественную нужду.

То же самое он сделал с Квинтом Валерием, человеком большой учености, которого он схватил, вынудил побеседовать с ним, а затем хладнокровно отправил на казнь, выспросив у него все, что хотел знать.

Что же касается титула «Великий», то его тоже дал ему Сулла, приветствуя Помпея после его возвращения из Африки, точно так же, как за четыре или пять лет до того он даровал ему титул императора.

Вначале, надо отдать ему должное, Помпей остерегался присоединять этот эпитет к своему имени.

Поспешим сказать, что поступал он так отнюдь не из скромности, а из страха задеть самолюбие народа.

И в самом деле, когда позднее, после смерти Сертория и кампании в Испании, Помпей решил, что этим титулом другие величают его уже в достаточной степени давно, чтобы он и сам имел право величаться так, он взял его и в своих письмах и распоряжениях стал именовать себя Помпей Великий.

Правда, выше того, кому Сулла дал титул Магн, то есть Великий, было два человека, каждому из которых народ дал прозвание Максим, то есть Величайший; одним из них был Валерий, который примирил восставший народ с сенатом; другим — Фабий Рулл, который изгнал из этого самого сената нескольких сыновей вольноотпущенников, добившихся избрания в сенаторы благодаря своим богатствам.

Впрочем, уже вскоре Сулла испугался этого величия, которое он сам создал, и этой удачи, которой он содействовал.

Вернувшись в Рим после своей победоносной войны в Африке, Помпей стал домогаться триумфа; однако Сулла воспротивился этому.

Триумф дозволялся лишь консулам и преторам.

Даже Сципион Старший, одержав победы над карфагенянами в Испании, не посмел потребовать себе триумфа, поскольку не был ни претором, ни консулом.

Сулла утверждал, что он опасается, как бы весь Рим не осудил его, если он пожалует триумф молодому человеку, у которого еще не пробился пушок на подбородке, и как бы ему не сказали, что он не чтит никаких законов, когда речь идет о том, чтобы потворствовать прихотям своих любимцев.

Однако Помпей разглядел подлинную причину отказа под золоченой оберткой, в которую тот был заключен.

Мысль о том, что Сулла противится его триумфу лишь потому, что начинает его опасаться, усилила упрямое желание Помпея его получить.

И когда Сулла заявил ему, что если он будет упорствовать в своем желании добиться триумфа, то он, Сулла, выступит против этого триумфа, Помпей заявил Сулле прямо в лицо:

— Берегись, Сулла, ведь больше людей поклоняется восходящему солнцу, чем заходящему.

Сулла, как и Цезарь, был туговат на ухо: он не разобрал ответа Помпея.

— Что он сказал? — спросил диктатор у своих соседей.

Те, кто находился подле него, повторили ему слова Помпея.

— Ну что ж, если он так этого хочет, — ответил Сулла, — пусть празднует триумф!

Однако Сулла далеко не один возражал против этого потворства гордыне победителя Карбона, Домиция и Сертория.

И в сенате, и среди знати поднялся ропот.

Помпей услышал его.

— Ах так! — сказал он. — Что ж, я прошествую в триумфе не как мои предшественники, на колеснице, запряженной лошадьми, а на колеснице, запряженной слонами!

И действительно, во время своей кампании в Африке он заявил:

— Раз мы здесь, следует победить не только людей, но и диких зверей.

В итоге он устроил охоту и добыл немалое количество львов и слонов; кроме того, он получил более сорока слонов от покоренных им царей; так что для него не было ничего проще, чем впрячь четырех слонов в свою триумфальную колесницу.

Их и впрягли; но в тот момент, когда триумфальное шествие уже было готово вступить в Рим, оказалось, что ворота города чересчур узки.

Помпею пришлось отказаться от слонов и заменить их лошадьми.

Разумеется, невзирая на свой возраст — ему шел всего лишь сороковой год, — Помпей, будь у него такое стремление, был бы принят в сенат.

У римлян, если закон противостоял какому-либо их желанию и при этом они были достаточно влиятельны, чтобы осуществить это желание невзирая на закон, имелся хитроумнейший способ поступать вопреки этому закону: они на год приостанавливали его действие.

Это называлось сном закона.

Пока закон спал, честолюбие бодрствовало и делало все, что ему было угодно.

Стало быть, Помпей решил, что он доставит своей гордыне большее удовлетворение, если отпразднует триумф в качестве всего лишь полководца, еще не будучи сенатором.

И он отпраздновал триумф, оставаясь во всадническом сословии.

Однако Сулла не забыл, что Помпей получил триумф вопреки его воле, и, когда позднее Помпей сделал для другого то, чего он не пожелал сделать для себя, то есть добился для Лепида консулата, Сулла встретил его однажды на площади и резко заговорил с ним.

— Я вижу, молодой человек, — сказал он, — что ты кичишься своей победой; не правда ли, очень почетно и лестно добиться своим ходатайством перед народом, чтобы Катул, один из самых добропорядочных граждан Рима, был назначен консулом лишь вторым после Лепида, подлейшего из людей?… Впрочем, — добавил он с угрожающим жестом, — я предупреждаю тебя, чтобы ты не дремал и бдительно следил за своими делами, ибо ты сотворил себе врага куда более сильного, чем ты сам!

С этого дня Сулла полностью сбросил Помпея со счетов, причем до такой степени, что, когда Сулла умер и его завещание было вскрыто, там не только не оказалось никакого завещательного дара для Помпея, но не было даже ни одного упоминания о том, кому завещатель некогда пожаловал титул императора и прозвание «Великий».

Но Помпей, будучи истинным государственным мужем, не выказал ни малейшего огорчения по поводу такой забывчивости, и, когда Лепид и некоторые другие захотели воспрепятствовать не только похоронам Суллы на Марсовом поле, но и тому, чтобы они были устроены за счет государства, именно Помпей взял на себя руководство похоронной церемонией и воздал Сулле погребальные почести.

Более того.

Предсказание Суллы сбылось тотчас после его смерти, и, поскольку Лепид воспользовался положением, которое создал ему Помпей, для разжигания волнений в Риме, Помпей встал бок о бок с Катулом, представлявшим благонамеренную часть сената и народа, но пригодным скорее для гражданского руководства, чем для командования армией, и оказал ему помощь своим мечом.

Помощь эта была значительной.

Лепид при содействии Брута — отца того Брута, которому вместе с Кассием предстояло убить Цезаря, — захватил бо́льшую часть Италии и кусок Цизальпинской Галлии.

Помпей выступил против него, отвоевал у него бо́льшую часть городов, взял Брута в плен и, подобно тому, как он поступил прежде с Карбоном и Квинтом Валерием, убил его руками Геминия, не потрудившись даже предать его суду.

За этой победой последовали победы над Серторием, Спартаком и пиратами.

В этой последней войне Помпей соединил в своих руках такую огромную власть, какой никто до него не обладал, и сделался настоящим властелином моря.

Именно здесь мы покинули его, и, стало быть, именно сюда нам следует вернуться к нему, чтобы следовать за ним вплоть до момента возвращения Цезаря из Испании.

XIV

Пока происходили все эти события, борода у Помпея наконец появилась, и на сей раз он без всякого противодействия добился триумфа и консулата.

Его власть была так велика, что Красс, затаивший на Помпея обиду после истории с гладиаторами, был вынужден просить у него нечто вроде разрешения, чтобы домогаться консулата.

Помпей понял, сколь возвеличивает его это смирение человека, который по причине своего богатства и дара красноречия презирал всех остальных людей.

Он забыл свою вину перед Крассом — что было куда легче, чем забыть вину Красса, если бы Красс был перед ним виноват, — итак, повторяю, он забыл свою вину перед Крассом и оказал содействие его назначению консулом одновременно с собой.

Поскольку Цезарь отсутствовал, Красс и Помпей поделили между собой власть.

Красс имел большее влияние на сенат, а Помпей пользовался бо́льшим доверием у народа.

К тому же Помпей был тем, кого в наши дни назвали бы политиканом; он знал свой римский народ и понимал, чем его можно взять.

Так, существовал обычай, что римские всадники по истечении установленного законом срока военной службы приводили своего коня на Форум и там, в присутствии двух цензоров, давали отчет в своих военных кампаниях, называли имена военачальников и командиров, под чьим начальством они воевали, и перед лицом народа выслушивали похвалу или порицание, в зависимости от того, что они своим поведением заслужили.

И вот, в то время как цензоры Геллий и Лентул восседали на своих креслах, вдалеке показался Помпей: облаченный в одежды консула и сопровождаемый ликторами, которые шли впереди него, он пешком спускался на Форум, ведя под уздцы своего коня, словно простой всадник; затем он приказал ликторам расступиться и вместе с конем предстал перед судьями.

При виде этого зрелища народ охватило чувство столь глубокого уважения, что не послышалось ни одного возгласа, хотя было прекрасно видно, что поступок Помпея восхитил всех.

Цензоры, исполненные величайшей гордостью от такого знака почтения к ним, напротив, ответили Помпею приветственным жестом, и старший из них по возрасту поднялся со своего кресла.

— Помпей Великий, — обратился он к нему, — я спрашиваю тебя, совершил ли ты все походы, предписанные законом?

— Да, — громко ответил Помпей, — я совершил все походы, и никогда надо мной не было иного командира и иного военачальника, кроме меня самого.

При этих словах народ разразился ликующими криками, а цензоры встали со своих мест и проводили Помпея домой вместе со всей толпой, чтобы воздать ему те же почести, какие воздал им он.

Однако своего величайшего триумфа Помпей удостоился в тот день, когда его наделили неограниченной властью для ведения войны с пиратами, о чем мы уже говорили.

Закон, облекавший его этой властью, был принят отнюдь не без сопротивления, ибо было понятно, что, как только Помпей обретет ее, имея под своим командованием двести кораблей и пятнадцать легатов из числа сенаторов, отданных ему в беспрекословное подчинение, имея верховенство над всеми квесторами и сборщиками государственных налогов, а также абсолютное единовластие над всем морским побережьем на четыреста стадиев в глубь суши, то есть над всей римской державой, никакая человеческая сила не сможет помешать Помпею стать царем, если царская власть прельстит его.

И потому при чтении законопроекта, который был встречен ликующими возгласами народа и поддержан Цезарем, желавшим хорошо выглядеть в глазах этого народа, кое-кто из сенаторов выступил против такого предложения.

Один из консулов даже воскликнул:

— Берегись, Помпей! Желая идти по стопам Ромула, ты вполне можешь, как и он, исчезнуть в какой-нибудь буре!

Катул, за которого Помпей еще недавно сражался, тоже не был благосклонен к этому закону, и, тем не менее, выступая против него, он с величайшей похвалой отозвался о Помпее.

— Однако, — сказал он, — не подвергайте беспрестанно первейшего из граждан и величайшего из людей Рима опасностям войны; ибо, если вы потеряете его, кто другой его заменит?

— Ты, ты сам! — раздались со всех сторон крики.

Тогда вперед выступил Росций и подал знак, что он хочет говорить; но, поскольку среди воплей толпы добиться слова было невозможно, он поднял два пальца, подавая тем самым знак, что Помпею нужно дать товарища.

Однако в ответ на это неуместное предложение раздраженный народ издал такой крик, что ворон, пролетавший в ту минуту над Форумом, упал, бездыханный, прямо в толпу.

«Это доказывает, — вполне серьезно замечает Плутарх, — что птицы падают на землю не из-за того, что вследствие разрыва или разрежения воздуха в нем образуется пустота, а из-за того, что их оглушают сильные крики, которые производят в воздухе резкий толчок и создают стремительный вихрь».[33]

Мы уже сказали, что эта война закончилась к вящей славе Помпея.

Однако о чем мы не сказали, так это о мягкосердечии, которое Помпей, столь жестоким образом предавший смерти Карбона, Квинта Валерия и Брута, выказал по отношению к морским разбойникам.

Он благосклонно встретил их, сохранил им жизнь и оставил им часть их имущества.

Более того, поскольку Метелл — родственник того Метелла, который был его товарищем по командованию, — поскольку, повторяю, Метелл, который еще до назначения Помпея главнокомандующим в этой войне был послан на Крит, чтобы преследовать пиратов на упомянутом острове, являвшемся вторым после Киликии средоточием их шаек, беспощадно преследовал морских разбойников и, едва схватив, распинал их на крестах, то эти последние, зная о том, с какой мягкостью обошелся Помпей с их собратьями, попросили у него помощи против Метелла.

Просьба была весьма странной; но еще более странным было то, что она оказалась удовлетворена.

Помпей написал Метеллу, что он запрещает ему продолжать войну.

Он повелел городам на Крите не подчиняться более Метеллу и отправил туда своего легата Луция Октавия, который проник в один из осажденных городов и вместе с пиратами сражался против солдат Метелла.

Все это выглядело бы недоступным пониманию, если бы не была известна присущая Помпею манера действовать: он ни за что не хотел уступать Метеллу часть своей славы от победы над пиратами, как прежде не пожелал уступить Крассу часть своей славы от победы над гладиаторами.

Когда в Риме узнали, что столь грозные пираты были полностью уничтожены или покорены менее чем за три месяца, Помпеем стали восторгаться до такой степени, что народный трибун Манилий предложил закон, который предоставлял Помпею командование всеми провинциями и всеми войсками, находившимися под начальством Лукулла, с прибавлением Вифинии, занятой Глабрионом.

Данный закон позволял ему сохранить за собой те же морские силы и ту же власть, какой он обладал в ходе предшествующей войны, и, наконец, ставил в полное подчинение ему всю остальную римскую державу, поскольку, помимо Фригии, Ликаонии, Галатии, Каппадокии, Киликии, Верхней Колхиды и Армении, он отдавал ему войска, с которыми Лукулл победил Митридата и Тиграна.

Вначале все сенаторы и все влиятельные люди Рима объединились, чтобы отвергнуть этот закон, обменялись самыми нерушимыми обещаниями и поклялись друг другу никогда не предавать дело свободы, по своей собственной воле вручив одному-единственному человеку власть, равную той, какую Сулла завоевал путем насилия.

Однако в назначенный день случилось то, что порой случается при парламентском строе: из всех ораторов, записавшихся в очередь на выступление, решился взять слово лишь один.

Это был Катул.

Тем не менее он говорил как благородный человек, с присущей ему прямотой обращаясь к сенату и восклицая:

— Сенаторы, осталась ли еще хоть одна гора или скала, на которую мы могли бы удалиться, чтобы умереть там свободными?

Однако Рим подошел к той точке, когда ему был нужен властелин, каким бы тот ни был.

Ни один голос не отозвался на голос Катула.

Закон был принят.

— Увы! — сказал Помпей, получив письмо с известием об этом указе. — Моим трудам не будет конца! Неужели я вечно буду переходить от одного командования к другому и никогда не смогу вести вместе с женой и детьми безмятежную жизнь в деревне!

И, возводя глаза к небу и хлопая себя по бедру, он проделывал все жесты впавшего в отчаяние человека.

Бедный Помпей!

Он проделывал бы совсем другие жесты, если бы закон не прошел!

Однако он проделывал бы их в одиночестве, и это были бы жесты, свидетельствующие о неподдельном отчаянии.

С Цезарем все обстояло иначе, ибо получив в управление Галлию, он вскричал с радостью, которую не позаботился скрыть:

— Я достиг, наконец, предела своих желаний и начиная с этого дня буду шагать по головам моих сограждан!

XV

Мы надеемся, что читатель, идущий вслед за нами в данном очерке, все больше узнает о характерах этих двух людей; так что, когда эти соперники сойдутся лицом к лицу, их действия окажутся вполне понятны и уже не будут нуждаться в пояснениях.

Впрочем, если Помпей и колебался, принять ли ему на себя новое командование, колебания его были недолгими.

Он собрал свои корабли, призвал своих воинов, вызвал к себе царей и правителей со всех подвластных ему владений, вступил в Азию и начал, как обычно, с разрушения всего того, что сделал его предшественник.

Не забывайте, что на этот раз его предшественником был Лукулл, то есть один из самых влиятельных людей Республики.

Вскоре Лукуллу стало известно, что Помпей свел на нет все его усилия: он отменял наложенные наказания, отнимал полученные награды, говоря и доказывая своими действиями, что Лукулл теперь ничто, а он один — все.

Но Лукулл не был человеком, готовым пить горький напиток, именуемый унижением.

Через общих друзей он направил Помпею свои жалобы, и было решено, что оба полководца встретятся на переговорах, которые пройдут в Галатии.

В итоге соперники двинулись навстречу друг другу, сопровождаемые ликторами, которые несли фасции, а так как оба полководца были прославлены блестящими победами, фасции у того и другого были увиты ветвями лавра.

И тут произошло следующее: поскольку Лукулл прибыл из плодородного края, а Помпей, напротив, из края засушливого и безлесного, лавры ликторов Лукулла были свежими и зелеными, а лавры ликторов Помпея пожелтевшими и увядшими; заметив это, ликторы Лукулла отдали ликторам Помпея половину своих свежесорванных лавров.

При виде подобной учтивости некоторые из присутствующих усмехнулись.

— Ну да, — сказали они, — вот снова Помпей венчает себя лаврами, которых он не срывал.

Встреча, начавшаяся вполне любезно с обеих сторон и с полным соблюдением приличий, постепенно превратилась в спор, а спор перешел в ссору.

Помпей стал упрекать Лукулла в алчности; Лукулл — упрекать Помпея во властолюбии.

И тогда Помпей, забыв похвалы, какие он только что расточал своему сопернику, тотчас же принялся хулить его победы.

— Хороши победы, — говорил Помпей, — одержанные над двумя царями, которые, увидев, что от золота нет никакого проку, прибегли, наконец, к мечу и щиту: Лукулл победил золото, а мне он предоставил сражаться с железом.

— И на этот раз, — говорил, в свой черед, Лукулл, — хитрый и осторожный Помпей действует по своей старой привычке; он приходит, когда остается победить лишь призрак; в войне с Митридатом он поступает так же, как поступил в войнах с Лепидом, Серторием и Спартаком, разгром которых он приписал себе, хотя их поражения были делом рук Метелла, Катула и Красса. Не похож ли Помпей по большому счету на трусливую птицу вроде стервятника, который имеет обыкновение набрасываться на трупы тех, кого убил не он сам, или на гиену и волка, которые терзают останки павших в бою?

Лишенный всей власти, имея лишь тысячу шестьсот солдат, согласившихся ему повиноваться, Лукулл вернулся в Рим.

Что же касается Помпея, то он пустился в погоню за Митридатом.

Стоит проследить, читая Плутарха, за этапами этого долгого и трудного похода, во время которого хитрость постоянно борется с силой; Митридат, запертый в стенах, выстроенных вокруг него Помпеем, убивает всех больных и неспособных носить оружие и исчезает, при том что никто не знает, какие птицы одолжили свои крылья его солдатам, чтобы те смогли перелететь через стены.

Помпей преследует его.

Он настигает его у Евфрата, в тот самый момент, когда Митридату снится сон, будто он плывет с попутным ветром по Понту Эвксинскому и уже видит вдали Боспор, как вдруг корабль разламывается у него под ногами, оставляя ему лишь обломок мачты, чтобы удержаться на волнах.

Он еще весь под впечатлением этого сна, когда в шатер к нему вбегают его перепуганные военачальники и кричат:

— Римляне!

Ему ничего не остается, как решиться на сражение.

Солдаты бросаются к оружию и строятся в боевой порядок; но все против несчастного царя Понта!

Луна светит солдатам Помпея в спину, из-за чего их тени необычайно сильно вытягиваются вперед.

Солдаты Митридата принимают эти надвигающиеся на них тени за первые ряды римлян; они пускают свои стрелы и дротики, которые поражают пустоту.

Помпей замечает ошибку варваров и дает приказ атаковать их, испуская громкие крики; однако враги уже не отваживаются сопротивляться; в итоге он убивает и топит в воде десять тысяч человек и захватывает неприятельский лагерь.

А где же находится в это время Митридат?

В самом начале боя Митридат вместе с отрядом из восьмисот конников пускает лошадей в галоп и прорывается сквозь ряды римского войска; правда, когда он появляется на другой стороне, в живых из его восьмисот конников остаются лишь трое.

В числе выживших сам Митридат и Гипсикратия, одна из его наложниц, столь храбрая, столь доблестная и столь мужественная, что царь называет ее не Гипсикратией, а Гипсикратом.

В тот день, облаченная в мужской персидский наряд, сидя на персидском коне и сражаясь персидским оружием, она ни на миг не покидала царя и защищала его, в то время как сам он защищал ее.

Три дня они мчались через всю страну, и в течение этих трех дней доблестная амазонка прислуживала царю, стерегла его сон, чистила скребницей его коня, пока, наконец, они не прибыли в крепость Синора, где хранилась его казна и оставалось его самое ценное имущество.

Они были спасены, хотя бы на время.

Однако Митридат понимал, что это его последняя остановка на пути к могиле.

Словно готовясь к смерти, он сделал щедрые дары, разделив между теми, кто остался верен ему, сначала деньги, затем одежду и, наконец, яд.

Каждый покинул его богатым, как сатрап, уверенным в своей жизни, если доведется пожить, и в своей смерти, если захочется умереть.

Затем побежденный царь направился в Армению.

Он рассчитывал на своего союзника Тиграна.

Однако Тигран не только запретил ему вступить в свою страну, но и назначил за его голову награду в сто талантов.

Митридат поднялся к верховьям Евфрата, миновал его истоки и углубился в Колхиду.

Между тем, в то самое время, когда Тигран затворял двери своего царства перед Митридатом, его сын открывал их римлянам.

Помпей шел вместе с ним вперед, занимая города, которые им покорялись, как вдруг старый Тигран, незадолго перед тем разбитый Лукуллом, узнал о разладе, царившем между двумя полководцами, увидел надежду в том, что ему рассказали о мягком и добром характере Помпея, и однажды утром появился вместе со своими родственниками и друзьями перед римским лагерем.

Однако у входа в лагерь он встретил двух ликторов Помпея, которые велели ему спешиться и продолжить путь пешком, ибо ни один враждебный царь никогда не вступал в римский лагерь верхом.

Тигран сделал больше: в знак покорности он отвязал свой меч и отдал его ликторам; затем, представ перед Помпеем, он снял свой царский венец, намереваясь положить его к ногам полководца.

Однако Помпей опередил его: он взял Тиграна за руку, привел его в свой шатер и посадил справа от себя, в то время как его сына он посадил слева.

— Тигран, — сказал он тогда, — это Лукуллу ты обязан всеми потерями, какие ты потерпел к этому дню; это он отнял у тебя Сирию, Финикию, Галатию и Софену. Я же оставляю тебе все, чем ты владел, когда я вступил в твою страну, но при условии, что ты выплатишь римлянам шесть тысяч талантов в возмещение ущерба, который они понесли от тебя. Твой сын будет править в Софенском царстве.

Тигран, чрезвычайно обрадованный, пообещал дать по полмины серебра каждому солдату, по десять мин каждому центуриону и по одному таланту каждому трибуну.

Но его сын, рассчитывавший получить наследство от преданного им отца, был менее обрадован этим разделом и посланцам, которые от имени Помпея пришли пригласить его на угощенье, ответил так:

— Весьма благодарен вашему командующему за честь, какую он мне оказывает, но я знаю кое-кого, кто обойдется со мной лучше, чем он.

Спустя десять минут молодого Тиграна схватили, заковали в цепи и оставили под замком, предназначив для триумфа.

XVI

После этого Помпей продолжил преследовать Митридата.

Он громит сорок тысяч албанов, убивает десять тысяч иберов и берет в плен более десяти тысяч человек, а затем вторгается в Колхиду.

Однако в этот момент ему становится известно, что в тылу у него подняли бунт албаны; тогда он поворачивает назад, снова переходит реку Кирн и, обнаружив варваров построившимися в боевой порядок на берегах реки Абант, в количестве шестидесяти тысяч пехотинцев и двенадцати тысяч конников, берет штурмом возведенные ими частоколы, одним ударом убивает царского брата, ранившего его перед тем дротиком, гонит перед собой, словно пыль, все это полчище и, следуя через Гирканию, идет к Каспийскому морю; но, когда ему остается совершить всего лишь три дневных перехода, он вынужден повернуть назад из-за множества ядовитых змей, которые встречаются ему на пути, напоминая драконов Иолка и Гесперид, охраняющих сказочную страну; он отступает в Малую Армению, отсылает к их родственникам всех попавших в его руки наложниц Митридата, получает от Стратоники, любимой жены царя Понта, ключи от крепости, где тот спрятал все свои сокровища; он забирает часть их в пользу Риму и для своего триумфа, а все прочее оставляет ей; он передает квесторам, для государственной казны, сделанные из цельного золота стол, трон и ложе; он обнаруживает в крепости Канон тайные записи Митридата и, просматривая их, убеждается, что царь Понта отравил многих людей, в том числе собственного сына Ариарата, а также Алкея из Сард, победившего его на конных ристаниях; затем он направляется в город Амис и, в конечном счете, принимает решение захватить Сирию и проникнуть через Аравию к Красному морю.

Если он добьется успеха, то пределами его завоеваний станут с севера и востока Гирканское море, а с юга и запада Красное море, Внешнее море и Атлантика, чего не удалось сделать еще ни одному завоевателю до него.

И потому, оставив у себя в тылу Митридата, он направляется на юг, получает послание царя Петрейской Аравии, содержащее изъявление его покорности, идет на его столицу и однажды утром, упражняясь за пределами своего лагеря в верховой езде, видит, что к нему мчится гонец, копье которого, в знак радостной вести, обвито лаврами.

Помпей читает письмо и узнает из него, что Митридат покончил с собой, отравившись ядом, а его сын Фарнак, действуя от имени римского народа, вступил во владение державой своего отца.

Это и в самом деле была хорошая весть, тем более хорошая, что она была неожиданной.

Помпей тотчас же снимается с лагеря, отказывается от своего замысла проникнуть к Красному морю, преодолевает провинции, отделяющие его от Галатии, вступает в Амис, застает там подарки, присланные ему Фарнаком, и среди этих подарков видит самые ценные — мертвые тела нескольких членов царской семьи, составляющих свиту мертвого тела Митридата.

Никогда еще не случалось, чтобы в знак покорности сын посылал победителю труп своего отца.

Однако Помпей был если и не более благочестив, то, по крайней мере, более суеверен; он отказался принять труп и отослал его в Синопу.

Тем не менее он восхитился богатством одеяния царя и великолепием его оружия.

Фарнак получил обратно мертвое тело царя, которое отослал ему Помпей, однако по пути перевязь Митридата и его царский венец пропали.

Перевязь украл некий Публий, а царский венец — некто Гай.

Об этой краже донесли Помпею, и он велел покарать обоих.

Затем Помпей пускается в обратный путь, в Рим; он прибывает в Митилену, объявляет этот город свободным, присутствует на состязании поэтов, велит снять план здешнего театра, чтобы построить подобный же в Риме; затем он прибывает на Родос, делает там остановку, чтобы послушать выступления софистов, и дарит каждому из них по таланту; жертвует Афинам пятьдесят талантов на восстановление городских зданий и, наконец, ступает на землю Италии, где ему становится известно, что, пока он отсутствовал, его жена Муция стала любовницей Цезаря.

Это новость задерживает его лишь на то время, какое понадобилось, чтобы составить разводное письмо, которое прибывает в Рим раньше него самого.

В Риме царит сильное смятение, но не из-за любовной связи Цезаря с Муцией, а из-за того, что там поговаривают, будто Помпей намеревается вступить в город со своим войском и установить единовластие.

Слух этот распускал прежде всего Красс, который придал ему убедительность, уехав из Рима вместе со своими детьми и богатствами.

Еще находясь в провинции, Помпей узнал о страхе, который он внушал.

Он тотчас же собрал на сходку своих солдат, поблагодарил их за верную службу и попросил разойтись по домам, не забывая при этом, что им предстоит вновь собраться в Риме для празднования его триумфа.

Солдаты повиновались ему.

Но тогда произошло нечто удивительное: уже не его войско, а целые города сделались его эскортом, так что в итоге Помпей подошел к Риму, находясь во главе гражданских сил, если можно так выразиться, куда более могущественных, нежели те вооруженные силы, какие он привел с собой из похода, и, руками провинции, мог бы сделать в Риме все, чего пожелал бы.

Закон не позволял победоносному полководцу вступать в город до празднования триумфа.

Но, поскольку город был на пороге переизбрания консулов, а Помпей поддерживал избрание Пизона, он послал сенату просьбу отсрочить выборы, чтобы, отпраздновав триумф, мог бы вступить в Рим и лично ходатайствовать за своего подопечного.

Однако Катон выступил против того, чтобы Помпею оказывали такое одолжение, и просьба полководца была отвергнута.

Вероятно, Помпей затаил в сердце злобу из-за того, что после громадных услуг, только что оказанных им Республике, ему было отказано в первой же его просьбе.

Тем не менее он не только умело скрывал испытываемое им чувство, но и, во всеуслышание заявляя о своем величайшем восхищении Катоном, обратился к нему с предложением дважды породниться с ним: он просил отдать ему в жены одну из племянниц Катона, в то время как на другой женился бы его сын.

Однако Катон, вне всякого сомнения, увидел в чести, оказываемой ему Помпеем, лишь средство подкупить его и обеспечить его поддержку, и ответил отказом, к великому огорчению своей жены и своей сестры, которые не могли простить ему, что он отказался от подобного родства.

Между тем Помпей, не имея возможности вступить в город, выманивал трибы за стены города и в открытую щедро раздавал золото в интересах своего подопечного.

На сей раз все это делалось настолько откровенно, что вызвало скандал; судите сами, что должно было случиться после выборов Цезаря.

И тогда, в разгар хулы, которую граждане обрушили на Помпея, Катон с торжествующим видом сказал жене и сестре:

— Вот позор, который нам пришлось бы разделить, вступи мы в родство с Помпеем.

Наконец, настал день триумфа.

Хотя точнее было бы сказать, что настали дни триумфа, ибо на сей раз триумф длился сорок восемь часов, а по прошествии этих сорока восьми часов за пределами Рима оставалось еще столько роскошеств, что их с избытком хватило бы на другой триумф.

На огромных таблицах, которые несли впереди колесницы триумфатора, были обозначены имена завоеванных им стран.

В число его побед входили Понт, Армения, Каппадокия, Пафлагония, Мидия, Колхида, Иберия, Албания, Сирия, Киликия, Месопотамия, Финикия, Палестина, Иудея и Аравия, а также полное уничтожение пиратов на суше и на море.

На этих таблицах можно было прочитать, что в различных царствах Помпей захватил тысячу крепостей, девятьсот городов и восемьсот кораблей.

На особых таблицах указывалось, что государственные доходы, доходившие прежде до пятидесяти миллионов драхм, были доведены им до восьмидесяти пяти миллионов.

Наконец, указывалось, что он внес в государственную казну как чеканной монетой, так и золотыми и серебряными предметами двадцать тысяч талантов, не считая того, что он раздал своим солдатам, наименее вознагражденные из которых получили по полторы тысячи драхм.

В триумфальной процессии вели в качестве пленников:

сына Тиграна, царя Армении, вместе с женой и дочерью;

Зосиму, жену самого Тиграна;

Аристобула, царя иудеев;

и, наконец, сестру Митридата и пятеро его детей.

Но более всего приносило славы Помпею то, что до него не случалось ни с одним римлянином: удостоенный двух триумфов за победы в двух первых частях света, он праздновал теперь триумф за победу в третьей части света.

Так что, поскольку о существовании Америки еще не знали, после трех его триумфов казалось, будто, покорив Европу, Африку и Азию, он покорил весь обитаемый мир.

И вот в этих обстоятельствах, обладая такой популярностью и таким могуществом, Помпей снова встретился лицом к лицу с Цезарем и вознамерился бороться с ним.

XVII

Итак, Цезарь и Помпей возвращаются в Рим: один с востока, другой с запада.

Красс, делая вид, что очень боится армии Помпея, ждет их в Риме.

Цезарь письмом предупредил его о своем прибытии и заодно сообщил ему, что если Красс пожелает пойти на некоторые уступки, то он берется помирить его с Помпеем.

Что же касается Цицерона, то он особых опасений не вызывает.

Помпей завидует его успехам в сенате, ведь Помпей завидует всему.

Поссорить этих двух друзей не составит никакого труда.

Цицерон жалуется на него Аттику.

«Твой известный друг (знаешь, о ком я говорю?), о ком ты написал мне, что он, не посмев порицать меня, начал хвалить, — пишет он в письме к Аттику, датированном 25 января 693 года от основания Рима (61 года до Рождества Христова), — всячески показывает, что испытывает ко мне нежную привязанность, глубокое почтение и любовь, и на людях превозносит меня, однако втайне, но так, что это для всех очевидно, относится ко мне недоброжелательно и вредит мне. Никакого прямодушия, никакой искренности, никакого достойного побуждения в государственных делах, ничего возвышенного, сильного, благородного. Но об этом я подробнее напишу тебе в другой раз».[34]

Подробнее!.. Как вы видите, ему оставалось не так уж много добавить; в этих нескольких строчках прославленный оратор, победитель Катилины, изобразил очень похожий — по крайней мере, с его точки зрения — портрет победителя Митридата.

Однако тем временем вперед выдвинулся человек, на которого никто из троих пока не обращал внимания, но который, тем не менее, заслуживал того, чтобы им заинтересоваться: этим человеком был Катон Младший.

Скажем пару слов о том, кто имел в Риме славу человека настолько сурового, что в театре все дожидались его ухода, чтобы своими криками дать танцовщикам приказ сплясать какой-нибудь канкан того времени.

Он родился в девяносто пятом году до Рождества Христова, так что был на пять лет моложе Цезаря и на одиннадцать лет моложе Помпея; ему исполнилось тридцать три года.

Он был правнук Катона Цензора, которого, как гласила эпиграмма, Персефона отказывалась впустить в подземное царство, пусть даже мертвого:

Всех поносящего обидными словами,

До жути рыжего и с леденящими глазами,

В ад не пускает Персефона

Пусть даже мертвого Катона!

Такова эпиграмма; как видите, она указывает на то, что Катон Старший был рыж, что он имел глаза Минервы и при жизни был столь неуживчивым человеком, что никто не жаждал иметь его, даже на том свете, в качестве соседа.

Помимо этого, он был человек хитрый; его имя Катон подтверждает это.

На самом деле его звали Приск; ему дали прозвище Катон, произведенное от слова «catus» — «сметливый», «находчивый», «догадливый».

В возрасте семнадцати лет он воевал против Ганнибала; в бою он отличался стремительностью удара и непоколебимой стойкостью и вселял во врага ужас не только мечом, приставленным к его груди или горлу, но и своими свирепыми криками.

И в наши дни еще встречаются полковые учителя фехтования, действующие точно так же.

Он не пил ничего, кроме воды, однако в долгих переходах или в сильную жару добавлял в нее немного уксуса.

В дни отдыха он позволял себе немного кислого вина.

Он родился в те героические времена — за двести тридцать четыре года до Рождества Христова, — когда в Италии еще были земли и имелись люди, чтобы возделывать эти земли.

Подобно таким людям, как Фабий, Фабриций и Цинциннат, он оставлял лемех ради меча, а меч ради лемеха; он сражался, рискуя собой, как простой солдат, и пахал самолично, как простой батрак; вот только зимой он трудился в тунике, а летом — нагой.

В деревне он соседствовал с тем самым Манием Курием, что трижды был удостоен триумфа; этот человек, который победил самнитов, объединившихся с сабинянами, и изгнал из Италии царя Пирра, после трех своих триумфов по-прежнему жил в том бедном домишке, где явившиеся к нему самнитские послы застали его сидящим у очага и варящим репу.

Посланцы пришли предложить ему кучу золота.

— Вы видите, что я ем? — спросил он их.

— Да, видим.

— Так вот, когда умеешь довольствоваться такой пищей, у тебя нет нужды в золоте.

Такой человек должен был нравиться Катону, так же как и Катон должен был нравиться ему.

И юноша стал другом старика.

Катон Младший был прямым потомком этого сурового цензора, который поссорился со Сципионом Старшим, находя его чрезмерно расточительным и неумеренно щедрым.

Он имел много общего со своим предком, хотя их разделяло пять поколений и представитель одного из них, Гай Порций Катон, внук Катона Старшего, обвиненный и изобличенный во взяточничестве, отправился умирать в Тарракон.

Наш Катон, Катон Младший, или, если угодно, Катон Утический, после смерти родителей остался круглым сиротой, имея, однако, брата и трех сестер.

Брата его звали Цепион.

Одну из его сестер, которая была ему сестрой лишь по матери, звали Сервилия.

Мы уже произносили ее имя в связи с запиской, посланной Цезарю в тот день, когда был раскрыт заговор Катилины.

Она долго не уступала Цезарю, но он, узнав о ее страстном желании получить некую чрезвычайно красивую жемчужину, купил ее и подарил Сервилии.

В обмен Сервилия дала ему то, чего желал он.

Жемчужина стоила чуть больше одного миллиона ста тысяч франков.

Лицо у Катона было суровое, нахмуренное и крайне неулыбчивое; душа его с трудом поддавалась гневу, но, рассердившись, он успокаивался лишь ценой великих усилий.

Медленно обучаясь, он навсегда запоминал усвоенное.

Ему посчастливилось иметь наставником человека умного, всегда рассудительного и нисколько не грозного.

Звали этого человека так же, как сына Зевса и Европы, — Сарпедон.

С раннего детства Катон проявлял признаки того упрямства, какое позднее определит его репутацию.

В 90 году до Рождества Христова — ему было тогда лет пять — союзники римлян стали добиваться прав римского гражданства.

Мы уже говорили о преимуществах, которые были следствием этих прав.

Один из посланцев союзников остановился у Ливия Друза, своего друга.

Друз, дядя Катона по матери, воспитывал детей своей покойной сестры и питал к ним большую слабость.

Этот посланец — его звали Попедий Силон — всячески обласкивал детей, чтобы они похлопотали за него перед своим дядей.

Цепион, который был на два или три года старше Катона, позволил подкупить себя этими ласками и согласился.

Однако с Катоном вышло иначе.

Хотя в возрасте четырех или пяти лет ему полагалось слабо разбираться в таком сложном вопросе, как права гражданства, он в ответ на все настояния посланцев лишь молча вперил в них суровый взгляд.

— Ну что, малыш, — спросил его Попедий, — ты поступишь так же, как твой брат?

Ребенок ничего не ответил.

— Разве ты не замолвишь за нас словечко своему дяде? Ну, что скажешь?

Катон по-прежнему хранил молчание.

— Какой скверный мальчик, — произнес Попедий.

И, обращаясь к присутствующим, вполголоса добавил: — Посмотрим, как далеко он зайдет в своем упорстве. С этими словами он схватил его за пояс и вывесил за окно, словно намереваясь бросить его вниз с высоты тридцати футов.

Но ребенок даже рта не раскрыл.

— Сейчас же соглашайся, — пригрозил Попедий, — или я брошу тебя!

Ребенок продолжал молчать, не выказывая никаких признаков удивления или страха.

Помпедий, рука которого начала уставать, поставил его на пол.

— Клянусь Юпитером! — воскликнул он. — Какое счастье, что этот маленький сорванец всего лишь ребенок, а не мужчина, ибо, будь он мужчиной, мы вполне могли бы не получить у народа ни единого голоса в нашу пользу.

Сулла был личным другом отца Катона, Луция Порция, убитого вблизи Фуцинского озера во время атаки на мятежных тосканцев.

Возможно, к этой смерти был некоторым образом причастен Марий Младший.

Во всяком случае, Орозий приписывает эту смерть ему, а вам известна поговорка: «На черта грех вину не списать».

Итак, Сулла, будучи другом отца, время от времени приглашал обоих мальчиков к себе домой и развлекался беседой с ними.

«Дом Суллы, — говорит Плутарх, — являл собой подлинную картину ада из-за бесчисленного множества поставленных вне закона людей, которых каждый день приводили туда, чтобы подвергать пыткам».[35]

Это был 80 год до Рождества Христова, и Катону шел тогда четырнадцатый год.

Время от времени он видел, как из этого дома выносят тела, истерзанные пытками, а еще чаще — отрубленные головы.

Он слышал, как потихоньку ропщут добропорядочные люди.

Все это побудило его крепко задуматься о Сулле, который выказывал ему дружбу.

Однажды, не в силах более сдерживаться, он спросил своего наставника:

— Почему же не нашлось никого, кто убил бы этого человека?

— Дело в том, что его боятся еще больше, чем ненавидят, — ответил наставник.

— Тогда дайте мне меч, — сказал Катон, — я убью его и избавлю отечество от рабства!

Наставник сохранил эти слова для истории, но воздержался от того, чтобы дать своему воспитаннику меч, который тот потребовал.

В двадцать лет Катон никогда не ужинал без своего старшего брата, которого он обожал.

— Кого ты любишь больше всех? — спросили его однажды, когда он был совсем ребенком.

— Брата, — ответил он.

— А потом?

— Брата.

— Ну а потом?

— Брата.

И сколько бы раз ему ни задавали этот вопрос, он всегда давал один и тот же ответ.

XVIII

Катон был богат.

Получив сан жреца Аполлона, он поселился отдельно и взял свою часть отцовского состояния, составившую сто двадцать талантов (примерно шестьсот шестьдесят тысяч франков нашими деньгами).

Позднее он унаследовал от своего двоюродного брата еще сто талантов; после этого его состояние превысило миллион двести тысяч франков.

Катон был чрезвычайно скуп.

Унаследовав все это богатство, он, по словам Плутарха, «зажил еще скромнее».[36]

Между тем ему предстояло унаследовать еще полмиллиона от своего брата, когда тот умрет в Эносе.

Вскоре мы дойдем до этой смерти и узнаем, что скажет Цезарь о скупости Катона.

Катон еще не пользовался особой известностью, когда ему впервые представился случай выступить с речью прилюдно.

Он взял слово не для того, чтобы обвинить или защитить какого-нибудь богача-растратчика, какого-нибудь Долабеллу или Верреса; вовсе нет.

Катон Старший, тот самый прадед, которого так почитал его правнук, Катон Старший — Катон «delenda Carthago»[37] — в бытность свою цензором освятил Порциеву базилику.

Да, кстати, а мы сказали, что прозвище Порций досталось ему потому, что он откармливал огромное количество свиней, точно так же, как имя Катон досталось ему потому, что он хорошо умел вести дела? Если мы этого еще не сказали, то говорим сейчас.

Итак, Порциева базилика была освящена Катоном; но оказалось, что одна из колонн базилики загораживала кресла народных трибунов, проводивших там заседания.

Они хотели снести ее или, по крайней мере, переставить.

Однако Катон явился на Форум и выступил в защиту неприкосновенности колонны.

Колонна осталась на месте.

Все отметили, что речь Катона была сжатой, осмысленной и суровой, но при этом не лишенной некоторого изящества; главным же ее достоинством была лаконичность.

С этого момента он был признан как оратор.

Однако, и мы уже говорили это, в Риме недостаточно было быть оратором — следовало быть еще и солдатом, точно так же, как недостаточно было быть солдатом — следовало быть еще и оратором.

И Катон стал готовиться к этому тяжелому ремеслу.

В Риме он не мог следовать примеру своего прадеда, пахавшего землю нагим; но, по крайней мере, он приучил себя ходить с непокрытой головой даже в самые лютые холода и всегда передвигаться пешком во время предпринимаемых им путешествий, порой очень далеких.

Однако его друзей такое не привлекало: они путешествовали верхом или в дорожных носилках, но, с какой бы скоростью они ни передвигались, Катон всегда шагал вровень с ними, присоединяясь к тому, с кем ему хотелось побеседовать, и в качестве отдыха держась за холку лошади.

Вначале Катон отличался чрезвычайной умеренностью в питье: он оставался за столом лишь по нескольку минут, выпивал только одну чашу после еды и сразу же после этого поднимался из-за стола.

Однако позднее все переменилось: этот суровый стоик стал помногу пить и порой проводил за столом целую ночь.

— Катон только и делает, что ночи напролет пьянствует, — как-то раз заявил некий Меммий.

— Ты еще скажи, — перебил его Цицерон, — что он дни напролет играет в кости!

Возможно, Катон был пьян, когда прямо на заседании сената назвал пропойцей Цезаря, почти ничего не пившего, кроме воды.

«Вина он пил очень мало, — говорит Светоний о Цезаре, — этого не отрицают даже его враги ["Vini parcissimum ne inimici quidem negaverunt"]».[38]

Катон и сам отказывается от слова «пропойца», когда говорит:

«Из всех, кто берется ниспровергнуть Республику, Цезарь один трезв ["Unum ex omnibus ad evertendam Rempublicam sobrium accessisse"]».[39]

До своей женитьбы Катон оставался девственным; вначале он хотел взять в жены Лепиду, которая прежде была невестой Метелла Сципиона.

Все полагали, что эта помолвка давно расторгнута, однако притязания Катона воскресили любовь Метелла, и он женился на Лепиде в тот самый момент, когда Катон уже протягивал к ней руку.

На этот раз стоик перестал владеть собой.

Он решил преследовать Метелла Сципиона в судебном порядке.

Однако друзья убедили его, что все будут смеяться над ним и что на него лягут судебные издержки.

Он отозвал свой иск, как сказали бы в наши дни, но затем взялся за перо и сочинил несколько ямбов, направленных против Сципиона.

К несчастью, ямбы эти утеряны.

После этого он взял в жены Атилию, но в конечном счете выгнал ее из дома за скандальное поведение.

Наконец, он женился вторым браком на Марции, дочери Филиппа.

Расскажем прямо сейчас, как наш стоик, — который, будучи влюбленным в Лепиду, сочинял ямбы против Сципиона и, женившись на Атилии, выгнал ее из дома за скандальное поведение, — так вот, расскажем прямо сейчас, как он понимал ревность.

Марция, вторая жена Катона, была очень красива и слыла женщиной благонравной, что не мешало ей иметь большое количество поклонников.

В числе этих поклонников был Квинт Гортензий, один из самых чтимых и уважаемых людей в Риме; но у Квинта Гортензия была странная мания: он ценил только чужих жен.

И, поскольку развод в Риме был разрешен, Гортензий пожелал жениться на дочери Катона, которая была замужем за Бибулом, или на жене самого Катона, понудив их к разводу.

Вначале Гортензий открылся жене Бибула; но она, любя своего мужа и имея от него двух детей, нашла предложение Гортензия безусловно весьма почетным, но совершенно неуместным.

Чтобы слова Порции были восприняты Гортензием серьезнее, их повторил ему сам Бибул.

Но Гортензий не счел себя побежденным и продолжал наседать на Бибула.

Бибул воззвал к тестю.

Катон выступил посредником.

И тогда Гортензий, уже долгие годы связанный с Катоном узами дружбы, объяснился с ним еще решительнее, чем объяснялся с Бибулом.

Гортензий вовсе не стремился к скандалу и никоим образом не зарился на чужое добро.

Все, что ему было нужно, это добропорядочная женщина.

К несчастью, несмотря на все поиски, он нашел их в Риме всего две, и обе они были несвободны.

Одной из них, как мы уже сказали, была Порция, жена Бибула; другой — Марция, жена Катона.

Так вот, он просил, чтобы Бибул или Катон — ему было неважно кто — дошел в самопожертвовании до того, чтобы расторгнуть брак со своей женой и отдать ее ему, Гортензию.

По его мнению, это был поступок, в котором Пифий и Дамон не отказали бы друг другу, а он утверждал, что любит Катона по меньшей мере так же, как Дамон любил Пифия.

Впрочем, Гортензий сделал предложение, доказывавшее его чистосердечие: он брал на себя обязательство вернуть Порцию или Марцию мужьям сразу после того, как заимеет от той или другой двух детей.

При этом он опирался на один из законов Нумы, к этому времени уже вышедший из употребления, но еще не отмененный.

Этот закон, который читатель может найти у Плутарха, в «Сопоставлении Ликурга и Нумы», гласил, что муж, «полагающий, что у него достаточно детей», может уступить свою жену другому, будь то на время или навсегда.

Катон возразил Гортензию, что для него, Катона, эта уступка невозможна тем более, что Марция беременна.

Гортензий ответил, что, поскольку его желания честны и разумны, он подождет, пока Марция родит.

Такая настойчивость растрогала Катона, но все же он попросил у Гортензия разрешения посоветоваться с Филиппом, отцом Марции.

Филипп был человек добросердечный.

— Раз уж ты, — сказал он своему зятю, — не видишь никаких препятствий к тому, чтобы пойти на эту уступку, то я не вижу их тем более; однако я настаиваю, чтобы ты подписал брачный договор Гортензия и Марции.

Катон согласился на это.

Дождались, пока Марция родит и оправится от родов, после чего она в присутствии отца и мужа, который поставил свою подпись и печать на брачном договоре, вышла замуж за Гортензия.

Вскоре мы объясним, почему это соглашение в 695 году от основания Рима выглядело менее необычным, чем в 1850 году после Рождества Христова.

Завершим историю Марции и Гортензия.

Супруги жили друг с другом в совершенном счастье; Марция исполнила желания Гортензия, родив ему двух детей, и, поскольку Катон не требовал ее обратно, Гортензий держал ее при себе до самой своей смерти и, умирая, оставил ей все свое богатство, миллионов, возможно, двадцать или двадцать пять.

И тогда Катон снова женился на Марции, как это следует из сочинения Аппиана «О гражданской войне» и из «Фарсалии» Лукана (книга II, стих 328).

Но поскольку близился тот момент, когда ему предстояло уйти с Помпеем, то получилось, что Катон вернул не жену для себя, а мать для своих дочерей.

История эта наделала немало шуму в Риме.

О ней судачили, но не особенно ей удивлялись.

Все случившееся соответствовало законам о расторжении брака.

Скажем несколько слов об этих законах, чтобы лишь одно обстоятельство осталось непонятным для наших читательниц: безучастность, с какой Марция переходит из рук одного мужа в руки другого.

Возможно, впрочем, нам удастся объяснить и эту безучастность.

Как видите, мы мним себя способными объяснить абсолютно все.

XIX

Начнем с разговора о том, каким образом браки заключались; об условиях их расторжения речь пойдет потом.

В Риме существовало два рода браков: брак патрицианский и брак плебейский; брак путем конфарреации и брак путем коэмпции.

Не беспокойтесь, дорогой читатель: все это сейчас станет ясно как день.

Сначала, как и у нас, заключался брачный договор.

Законник, выполнявший обязанности нотариуса, зачитывал текст договора и, прежде чем представить его к печатям, то есть подать на подпись заключающим его сторонам, произносил следующие ритуальные слова:

«Помолвки, равно как и браки, заключаются лишь по добровольному согласию сторон, и девица может воспротивиться отцовской воле в случае, если гражданин, коего предлагают ей в женихи, был замечен в подлости или его поведение было предосудительно».

Если ничего такого не было и обе стороны изъявляли согласие, жених, в подтверждение взятых им на себя обязательств, дарил невесте гладкое железное кольцо, лишенное каких бы то ни было драгоценных камней.

Невеста надевала его на безымянный палец левой руки, поскольку, согласно римскому суеверному представлению, существует нерв, связывающий этот палец с сердцем.

Не на этот ли палец, мои прекрасные читательницы, и вы надеваете обручальное кольцо, зачастую и не подозревая о такой связи?

Затем назначался день свадьбы.

Обычно, поскольку девушки обручались в тринадцать или четырнадцать лет, а то и в двенадцать, отсрочка составляла около года.

Выбор этого дня был делом серьезным.

Не следовало заключать браки в мае, месяце неблагоприятном из-за Лемурий.[40]

Не следовало заключать браки в дни, предшествующие июньским идам, то есть с 1-го по 16-е число этого месяца, ибо указанные пятнадцать дней, равно как и предыдущие тридцать один, были неблагоприятны для свадеб.[41]

Не следовало заключать браки и в квинтильские календы, то есть 1 июля, ибо, поскольку 1 июля был праздничным днем, в этот день никто не имел права совершать насилие, а всегда считается, что после свадьбы муж совершает насилие над своей женой, если только она не является вдовой.[42]

Не следовало также заключать брак на другой день после календ, ид и нон, ибо они тоже были зловещими днями, в которые позволялось делать лишь совершенно необходимые дела.[43]

В начальную пору Республики девица вместе со своей матерью и какой-нибудь близкой родственницей отправлялась накануне свадьбы провести ночь в храме, чтобы послушать, не подаст ли голос какой-нибудь оракул; но позднее было достаточно заявления жреца о том, что никакого неблагоприятного знамения не было и все сложится наилучшим образом.

Религиозный брак заключался в домашнем святилище.

Невеста ожидала начала церемонии, облаченная в гладкую белую тунику; ее талия была стянута пояском из овечьей шерсти; ее волосы были разделены на шесть прядей и уложены на темени в виде башни, увенчанной венком из цветущего майорана; поверх туники на ней была прозрачная огненно-красная фата, и как раз от этой фаты (латинское nubere означает «окутывать покрывалом») произошло слово nuptiae — «свадьба».

Высокие мягкие башмаки, как и фата, были огненно-красного цвета.

Фата была заимствована из одеяния супруги жреца Юпитера, для которого развод был запрещен, а прическа — у весталок.

Следственно, эта прическа была символом невинности юной невесты.

У нас майоран заменила веточка флёрдоранжа; однако этот флёрдоранж, как и кольцо на левом безымянном пальце, связанном с сердцем, тоже является античной традицией.

Невесту покрывали фатой лишь на патрицианских свадьбах.

Чтобы придать такому браку законную силу, требовалось десять свидетелей.

Оба супруга усаживались на спаренное кресло, покрытое руном жертвенной овцы.

Жрец Юпитера вкладывал правую руку девушки в правую руку юноши и произносил определенную ритуальную фразу, гласившую, что жена должна способствовать благим делам мужа, равно как и всему святому; затем он совершал в честь Юноны, покровительницы брака, жертвенные возлияния из вина, подслащенного медом, и молока, и в этих возлияниях фигурировала пшеничная лепешка, именовавшаяся фар, которую приносила и подавала новобрачная; от этой лепешки и произошло слово конфарреация.

Во время свадебных жертвоприношений желчь жертвенного животного бросали за алтарь, в знак того, что всякая горечь должна быть изгнана из брачного союза.

Другой род бракосочетания был плебейским и именовался коэмпцией — от глагола emere, «покупать»; в случае такого брака муж покупал себе жену, а жена становилась рабыней своего мужа.

Ее продавал ему отец или опекун, в присутствии должностного лица и пяти римских граждан, достигших совершеннолетия.

Весовщик денег, фигурировавший на всех продажах с торгов, также непременно присутствовал на таком бракосочетании.

Впрочем, акт продажи был чисто символическим; продажная цена назначалась всего лишь в один медный ас, который был самой тяжелой, но одновременно и самой мелкой римской монетой.

Один ас стоил чуть больше шести с половиной сантимов.

Ас делился на семисы, половины аса; на триенты, трети аса; на квадранты, четверти аса; на секстанты, шестые части аса; на унции, двенадцатые части аса.

Странность браков такого рода заключалась в том, что ас, за который ее покупали, приносила женщина; так что на самом деле это не муж покупал себе жену, а жена покупала себе мужа.

В этих случаях вопросы перед судом претора задавали жених и невеста, а не законник.

— Женщина, — спрашивал жених, — желаешь ли ты быть матерью моей семьи?

— Желаю, — отвечала невеста.

— Мужчина, — спрашивала она, — желаешь ли ты быть отцом моей семьи?

И жених в свой черед отвечал:

— Желаю.

Девушке благородного происхождения вопроса не задавали.

Девушка благородного происхождения становилась матроной; девушка-простолюдинка становилась матерью семьи.

Слово «семья» напоминало о рабстве; раб являлся частью семьи.

В знак зависимости, в которую после церемонии бракосочетания попадала новобрачная, один из присутствующих разделял ей волосы на пряди при помощи дротика, проводя острием по ее голове шесть раз.

Затем несколько юношей хватали новобрачную, поднимали ее на плечи и несли от судилища претора до супружеского дома, крича при этом: «Таласию! Таласию!»

Выше мы объясняли значение этого возгласа.

Однако на пути к дому процессия останавливалась перед одним из тех посвященных ларам небольших алтарей, которые именовались ларариями и попадались на каждом перекрестке.

Новобрачная доставала из кармана второй ас и отдавала его этим божествам.

Войдя в дом, она шла прямо к пенатам и отдавала им третий ас, достав его из своей туфли, башмака или сандалии.

Таким образом, брак у римлян имел две разновидности, пользовавшиеся уважением почти в равной степени: брак священный — конфарреация; брак посредством купли — коэмпция.

И, тем не менее, брак считался у римлян союзом, который должен сохраняться только до тех пор, пока заключившие его пребывают в добром согласии.

Лишь только это согласие нарушается, брак может быть расторгнут.

Ромул издал закон, позволявший мужу дать жене развод, если она отравила его детей, подделала его ключи, совершила прелюбодеяние или всего лишь выпила перебродившего вина.

Отсюда в Риме пошло обыкновение целовать женщин в губы.

Это право — ибо это было не просто обыкновение, это было право — это право распространялось с мужа на его сородичей.

Делалось это с целью удостовериться, что женщина не пила вина.

В 520 году от основания Рима римлянин Спурий Карвилий Руга воспользовался законами Ромула и Нумы и дал своей жене развод, поскольку она была бесплодной.

Это был единственный случай развода на протяжении пяти веков.

Правда, если удавалось доказать, что муж дал жене развод без какого-либо законного основания, одну половину его имущества отдавали жене, другую жертвовали храму Цереры, а мужа обрекали подземным богам.

Жестоко, но это так; почитайте «Жизнеописание Ромула» Плутарха.

Это было разводом.

Но существовало еще расторжение брака.

Спурий Карвилий Руга дал развод жене.

Катон расторгнул брак со своей женой.

Расторжение брака именовалось диффарреацией в противоположность конфарреации, заключению брака.

Точно так же, как существовали две церемонии для заключения брака, необходимы были две церемонии для его расторжения.

Одна церемония происходила перед лицом претора, в присутствии семи римских граждан, достигших совершеннолетия; вольноотпущенник приносил таблички, содержавшие запись о заключении брака, и их прилюдно разбивали.

Затем, по возвращении в супружеское жилище, муж требовал у жены вернуть ему ключи от дома и говорил ей:

— Женщина, забери свои пожитки и ступай отсюда; прощай!

И тогда, если брак был совершен путем конфарреации и вина за его распад лежала на муже, женщина забирала свое приданое и уходила; но если виновна была жена, то муж имел право удержать часть приданого: например, по одной шестой его части на каждого ребенка, но не свыше половины всего приданого; дети же всегда оставались собственностью отца.

Однако имелся случай, когда женщина теряла все свое приданое: это происходило, если ее изобличали в прелюбодеянии.

В этом случае, прежде чем выпроводить жену из дома, муж срывал с нее столу и облачал изменницу в тогу куртизанки.

Если же брак был заключен путем коэмпции, то есть посредством торговой сделки, то и расторгался он подобным же образом, причем выкуп был таким же фиктивным, как и покупка.

Стало быть, в Риме существовало три способа разорвать брачные узы: развод, который являлся бесчестьем для женщины; расторжение брака, которое, если ни одна из сторон не оказывалась виновна в преступлении, было расставанием полюбовным и не заключало в себе ничего позорного; и, наконец, возвращение жены ее родителям, которое являлось не чем иным, как возвращением рабыни, ставшей неугодной, ее прежним хозяевам.

К концу существования Республики возвращение жены, расторжение брака и развод сделались событиями весьма обыденными.

Вы сами видели, как Цезарь дал развод своей жене единственно из опасения, что она может быть заподозрена в прелюбодеянии.

Нередко муж даже не указывал причин развода.

— Почему ты дал развод своей жене? — спросил какой-то римский гражданин у одного из своих друзей.

— У меня были на то основания, — ответил тот.

— Но какие? Разве она не была порядочной, честной, молодой и красивой, разве она не рожала тебе статных детей?

В ответ на это мужчина, давший развод своей жене, вытянул ногу и показал охотнику до расспросов свой башмак.

— Разве этот башмак не красив, — спросил он его, — разве он не. нов?

— Ну да, — ответил друг, — он красив и нов.

— Так вот, — продолжал тот, разуваясь, — его придется вернуть сапожнику, ибо он жмет мне, и только я один точно знаю, в каком именно месте.

История ничего не говорит о том, лучше ли новые башмаки, присланные сапожником взамен возвращенных ему, пришлись по ноге этому столь требовательному к своей обуви человеку.

Вернемся, однако, к Катону, от которого нас отвлекло это небольшое исследование на тему супружества, и продолжим рассказ о нем с того места, где мы расстались с ним, в ту пору двадцатилетним.

XX

Катон был тем, кого в наши дни назвали бы оригиналом.

В Риме было принято носить башмаки и тунику.

Он выходил из дома босой и без туники.

Модным тогда был пурпур самого яркого и насыщенного оттенка.

Он носил пурпур темный, почти ржавого цвета.

Все ссужали деньги под двенадцать процентов годовых, что было законной ставкой.

Правда, говоря «все», мы подразумеваем порядочных людей, остальные же, как и у нас, ссужали под сто и двести процентов.

Он ссужал без всяких процентов и порой, когда ему не хватало денег, закладывал в казну собственное поместье или дом, чтобы оказать услугу другу или даже постороннему, если тот был в его глазах порядочным человеком.

Разразилась война с рабами: его брат Цепион командовал под начальством Геллия отрядом в тысячу человек; Катон вступил в армию простым солдатом и присоединился к брату.

Геллий пожаловал ему награду за храбрость и ходатайствовал об оказании ему значительных почестей.

Катон отказался, заявив, что не сделал ничего такого, что заслуживало бы поощрения.

Был принят закон, запрещавший соискателям высших должностей пользоваться услугами номенклатора.

Катон, добивавшийся в то время должности военного трибуна, подчинился этому закону.

Он был, по словам Плутарха, единственным, кто это сделал.

Со свойственным ему простодушием Плутарх добавляет:

«Напрягая память, он справлялся с задачей приветствовать любого гражданина, называя его по имени. И этим он стал раздражать тех, кто прежде им восхищался; чем больше они вынуждены были признавать благородство его поступков, тем больше он сердил их тем, что подражать ему они были не в состоянии».[44]

Мы уже говорили, что он всегда ходил пешком.

Вот какова была его манера путешествовать.

Еще на рассвете он отправлял своего повара и хлебопека в то место, где предполагал остановиться на ночлег; если в том городе или в той деревне у Катона был друг или знакомый, они являлись к этому человеку, а если таковых не имелось, то на постоялый двор, где готовили хозяину ужин; если же там не было постоялого двора, они обращались к городским властям, которые по ордеру на расквартирование определяли Катона на жительство.

Однако случалось, что городские власти не хотели верить тому, что говорили посланцы Катона, и обращались с ними презрительно, ибо те говорили с ними вежливо, не прибегая ни к крику, ни к угрозам.

И тогда по прибытии Катон обнаруживал, что ничего не готово.

Видя это, он без единой жалобы садился на свою дорожную кладь и говорил:

— Пусть ко мне приведут магистратов.

Из-за такого поведения его продолжали принимать за человека робкого или низкого общественного положения.

Между тем появлялись магистраты, и он, как правило, обращался к ним с таким увещеванием:

— Негодяи! Оставьте эту привычку грубо обращаться с незнакомцами, ибо не только Катонов вы будете принимать у себя. Пытайтесь при помощи услужливости ослабить властность людей, которые только и ищут повода силой отнять у вас то, чего вы не хотите дать им добровольно.

Вообразите себе, каковы были эти магистраты, удивлявшиеся тому, что повари хлебопек говорят с ними без крика и угроз, и смиренно выслушивавшие увещевание их хозяина, который сидел на своей дорожной клади.

Все дело в том, что эти магистраты были провинциалами, то есть инородцами, а этот человек, сидевший перед ними на дорожной клади, был римским гражданином.

Посмотрите теперь, как встречали простого вольноотпущенника.

Эта забавная история очень любопытна и напоминает происшествие с Цицероном, который возвращался с Сицилии, полагая, что весь Рим занят только им.

Однажды, вступив в Сирию и путешествуя, как всегда, пешком, среди своих ехавших верхом друзей и даже слуг, он на подходе к Антиохии неожиданно увидел у городских ворот множество людей, выстроившихся двумя рядами по обочинам дороги: с одной стороны стояли юноши в длинных плащах, с другой — богато наряженные мальчики.

Во главе их находились облаченные в белое мужчины с венками на голове.

При виде подобного зрелища Катон ни на минуту не усомнился в том, что вся эта помпа устроена ради него и что Антиохия, зная о его намерении остановиться в ее стенах, приготовила ему такую встречу.

Он остановился, велел своим друзьям и слугам спешиться, поворчал на повара и хлебопека за то, что они выдали его инкогнито, и, решившись принять грядущие почести, но мысленно говоря, что ничего не сделал для того, чтобы дать к ним повод, направился навстречу всей этой толпе.

И тогда от жителей города отделился человек с посохом в руке и с венком на голове и, подойдя к Катону, приготовившемуся выслушать его приветственную речь и ответить на нее, спросил:

— Добрый человек, не встречал ли ты по пути господина Деметрия и не можешь ли ты сказать нам, насколько далеко еще он отсюда?

— А кто такой господин Деметрий? — с некоторой досадой поинтересовался Катон.

— Как! — воскликнул человек с посохом. — Ты не знаешь, кто такой господин Деметрий?!

— Нет, клянусь Юпитером! — ответил Катон.

— Да это же вольноотпущенник Помпея Великого!

Катон нагнул голову и двинулся дальше, безмерно презираемый депутацией Антиохии.

Он не знал, кто такой Деметрий!

Между тем его ожидало огромное горе, и вскоре душе этого стоика предстояло подвергнуться жестокому испытанию.

Катон был в Фессалонике, когда ему стало известно, что его брат Цепион тяжело заболел в Эносе, фракийском городе, находившемся в устье реки Гебр.

Катон кинулся в порт: вспомним, что этот брат был единственным человеком на свете, которого он любил.

На море бушевала свирепая буря, и в порту не было ни одного корабля, способного выйти в открытое море в такую погоду.

Катон в сопровождении двух своих друзей и трех рабов поспешно погрузился на маленькое торговое судно и, сопутствуемый неслыханной удачей, раз двадцать едва не погибнув в пучине, прибыл в Энос в ту самую минуту, когда его брат скончался.

Когда он узнал эту новость и увидел мертвое тело своего брата, то, надо отдать Катону справедливость, философ тут же исчез, уступив место брату, безутешному брату.

Он бросился к бездыханному телу и сжал его в объятиях, выказывая сильнейшее горе.

«Но это еще не все, — говорит Плутарх, как если бы истинная скорбь Катона проявилась в том, что будет сказано дальше. — В связи с похоронами брата он пошел на невероятные расходы, щедро расточал благовония, сжег на погребальном костре драгоценные ткани, а затем воздвиг ему на городской площади в Эносе памятник из фасосского мрамора, обошедшийся в восемь талантов [примерно сорок четыре тысячи франков в переводе на наши деньги]».[45]

Правда, Цезарь уверял, что Катон просеял через решето прах своего брата, чтобы извлечь оттуда золото, которое в огне выплавилось из драгоценных тканей.

Но все знают, что Цезарь не любил Катона, и к тому же Цезарь был так зол на язык!

Кстати говоря, Помпей с лихвой вознаградил Катона за маленькую неприятность, случившуюся с ним у ворот Антиохии в тот день, когда у него стали справляться о Деметрии.

Помпей находился в Эфесе, когда ему доложили о приходе Катона.

Едва увидев его, он поднялся с кресла и пошел навстречу новоприбывшему, как поступил бы в отношении самых влиятельных людей в Риме.

Он взял его за руку, обнял его и осыпал горячими похвалами, ставшими еще более неумеренными, когда тот удалился.

Правда, когда Катон сообщил Помпею о своем намерении уехать, тот, имевший обыкновение удерживать прибывших к нему людей, пуская для этого в ход всякого рода уговоры, на сей раз не сказал ни единого слова, которое могло бы изменить решение путешественника.

«И даже, — добавляет Плутарх, — он с радостью наблюдал за его отъездом».[46]

Бедный Катон!

Вернувшись в Рим, он стал домогаться должности квестора и получил ее.

Деятельность квестора имела главной целью установить, на что были потрачены государственные средства, и следить за руками и карманами тех, кто эти средства расходовал.

Обычно происходило следующее.

Новые квесторы, естественно, не имели ни малейшего понятия о том, чем им следовало заниматься; за всеми справками они обращались к подчиненным, которые, будучи постоянными служащими, благодаря своему долгому опыту были людьми куда более сведующими, чем они; однако их интерес состоял в том, чтобы ничего не менять, так что злоупотребления продолжались.

С Катоном все обстояло иначе.

Он выступил соискателем должности квестора лишь после того, как глубоко изучил относящиеся к ней законы.

И потому с момента его вступления в должность всем стало ясно, что теперь им придется иметь дело с настоящим квестором.

Он принудил писцов, на которых восемьдесят лет спустя с таким гневом обрушится Иисус, быть лишь теми, кем они были на самом деле, то есть подневольными слугами.

После чего все эти люди дружно ополчились на Катона.

Но одного из них, уличенного в мошенничестве при разделе наследства, он прогнал с должности.

Другого, подменившего завещание, он отдал под суд.

А это был один из друзей Лутация Катула — вы понимаете, того самого Лутация Катула, которого все считали таким порядочным человеком.

Катул умолял Катона проявить милосердие.

Катон был непоколебим.

Когда же Катул стал проявлять настойчивость, он сказал ему:

— Выйди вон, или я прикажу ликторам выгнать тебя!

Катул молча удалился.

Но — настолько глубоко укоренилась взяточничество! — Катул продолжил с тем же упорством защищать виновного и, видя, что при нехватке одного голоса его подзащитный будет осужден, послал носилки за Марком Лоллием, одним из товарищей Катона по должности, который не смог прийти сам из-за болезни.

Голос Марка Лоллия спас обвиняемого.

Однако Катон не пожелал больше пользоваться услугами этого человека в качестве писца и категорически отказался выплатить ему жалованье.

Примеры подобной строгости сбили спесь со всех этих мздоимцев; ощутив тяжесть придавившей их руки, они стали настолько же уступчивыми, насколько прежде были строптивыми и передали все реестры в распоряжение Катона.

XXI

Начиная с этого момента государственный долг не имел более никаких тайн.

Катон не только заставил вернуть все деньги, какие были должны Республике граждане, но и выплатил все то, что сама Республика была должна им.

Это наделало много шуму и вызвало великое удивление у всего римского населения, привыкшего к махинациям денежных тузов, ибо оно увидело, как барышники, полагавшие, что им никогда не придется оплачивать казначейству свои долги, были принуждены вернуть награбленное, в то время как гражданам, которые имели долговые обязательства казначейства, но, считая эти бумаги безнадежными, не могли продать их и за полцены, все долговые обязательства были полностью оплачены.

Все эти изменения к лучшему были справедливо приписаны Катону, и народ, видевший в нем единственного порядочного человека в Риме, стал проникаться к нему огромным уважением.

Но этим дело не кончилось.

Оставались еще сулланские головорезы и грабители.

После пятнадцати или двадцати лет полной безнаказанности эти душегубы считали себя в безопасности и спокойно пользовались своим кровавым богатством, доставшимся им так легко, ведь за многие головы давали награду до двенадцати тысяч драхм, то есть до десяти тысяч франков нашими деньгами.

Все показывали на них пальцем, но никто не решался их тронуть.

Катон вызывал их одного за другим в суд как укрывателей общественных средств, и этим негодяям приходилось возвращать одновременно и деньги, и кровь.

Потом случился заговор Каталины.

Мы уже рассказывали, какую роль сыграл в нем каждый.

Мы рассказывали, как, после того как Силан высказался за высшую меру наказания для заговорщиков, Цезарь произнес настолько искусную речь о необходимости милосердия, что Силан, противореча сам себе, заявил, что под высшей мерой наказания он подразумевал не смертную казнь, а всего лишь ссылку, ибо римский гражданин не может быть приговорен к смерти.

Подобное малодушие заставило Катона подскочить.

Он поднялся со своего места и принялся опровергать Цезаря.

Его речь, записанную стенографами Цицерона, приводит Саллюстий.

Скажем мимоходом, что это Цицерон изобрел стенографию, а его секретарь Туллий Тирон упорядочил ее.

Невзирая на речь Катона, Цицерону достало смелости удавить сообщников Каталины, и Цезарь, опасаясь, как бы его снисходительность не навлекла на него обвинения в сообщничестве с главой заговора, бросился на улицу и отдался под защиту народа.

Как раз на выходе он едва не был убит всадниками из числа друзей Цицерона.

Мы уже говорили, что Катон сравнялся в популярности с Цезарем, добившись ежемесячной раздачи хлеба на семь миллионов нашими деньгами.

Несмотря на все предосторожности, предпринятые Цезарем, ему все же не удалось избежать обвинений.

Против него раздались три голоса: голос квестора Новия Нигера, голос трибуна Веттия и голос сенатора Курия.

Курий был тем, кто первый сообщил о заговоре, и в числе других заговорщиков он назвал Цезаря.

Веттий пошел еще дальше.

Он утверждал, что Цезарь был причастен к заговору не только своими речами, но и писаниями.

Цезарь натравил на своих обвинителей народ.

Новий был брошен в тюрьму за то, что он взялся быть судьей старшего по должности.

У Веттия захватили и разграбили дом: его мебель выбросили в окно, а его самого едва не разорвали на куски.

В ходе всех этих раздоров Рим охватили сильные беспорядки.

Метелл, только что назначенный трибуном, предложил закон, имевший целью призвать Помпея в Рим, чтобы поставить его во главе всех дел.

Это означало поставить вопрос о новом диктаторе.

Цезарь, сознававший бездарность Помпея как политика, присоединился к Метеллу. Возможно, он был не прочь создать прецедент.

Лишь один Катон мог воспротивиться подобному союзу.

Он пошел к Метеллу.

Но, вместо того чтобы с присущей ему резкостью сразу же приступить к делу, он начал издалека, осторожно, скорее упрашивая, чем требуя, перемежая просьбы с восхвалениями рода Метелла и напоминая ему, что род их всегда был одним из устоев аристократии.

Метелл подумал, что Катон пребывает в испуге, и заупрямился.

Несколько минут Катон сдерживался.

Однако терпение не входило в число его добродетелей: внезапно он взорвался и разразился угрозами в адрес Метелла.

Метелл понял, что придется прибегнуть к силе.

Он вызвал в Рим своих рабов и сказал Цезарю, чтобы тот назначил сбор своим гладиаторам.

Цезарь, во время исполнения должности эдила выставивший на ристалище шестьсот сорок гладиаторов, оставил их про запас в Капуе.

В те времена всякий знатный римлянин имел собственных гладиаторов, подобно тому как в средние века всякий граф, герцог или князь имел отряды наемных головорезов.

Мы видели, как гладиаторы, без чьей-либо поддержки, произвели революцию, которая привела под командование Спартака двадцать тысяч человек.

Однако после этого сенат принял закон, согласно которому никто не имел права держать в Риме более ста двадцати гладиаторов.

Сопротивление Катону готовилось открыто.

Накануне того дня, когда народ должен был одобрить или отвергнуть предложенный Метеллом закон, Катон, хотя он прекрасно знал, что завтра ему может грозить гибель, поужинал, как обычно, и, поужинав, крепко уснул.

Минуций Терм, один из товарищей Катона по должности трибуна, разбудил его.

Они вместе отправились на Форум, сопровождаемые всего лишь дюжиной человек.

По пути они встретили пять или шесть друзей, которые шли навстречу им, чтобы известить их о том, что происходит на площади, и предупредить о необходимости быть начеку.

По прибытии на площадь они увидели опасность воочию.

Форум был заполнен рабами, вооруженными дубинами, и гладиаторами с их боевыми мечами.

На верхних ступенях лестницы храма Кастора и Поллукса сидели Метелл с Цезарем.

Все остальные ступени были густо усеяны рабами и гладиаторами.

И тогда, обращаясь к Метеллу и Цезарю, Катон крикнул:

— Эй, вы, наглые и при этом трусливые! Вы, кто против человека без лат и оружия собрал столько вооруженных людей в доспехах!

Затем, пожав плечами в знак презрения к опасности, которой его думали запугать, он двинулся вперед, приказав гладиаторам расступиться перед ним и теми, кто сопровождал его, и начал подниматься по ступеням.

Перед ним и его товарищем по должности в самом деле расступились, но только перед ними.

Тем не менее он продолжал подниматься.

Он тащил Терма за руку, но, не успев дойти до преддверия храма, был вынужден отпустить ее.

Наконец он оказался напротив Метелла и Цезаря и сел между ними.

Это был последний момент, когда они могли использовать своих подручных: теперь или никогда.

Возможно, они бы так и поступили, но тут все те, у кого храбрость вызывает восхищение, стали кричать Катону:

— Держись, Катон! Держись! Мы здесь, мы поддержим тебя!

Цезарь и Метелл подали секретарю знак зачитать текст закона.

Секретарь поднимается и требует тишины; но в ту минуту, когда он собирается начать чтение, Катон выхватывает текст закона у него из рук.

Метелл, в свой черед, выхватывает его из рук Катона.

Тогда Катон выхватывает его из рук Метелла и разрывает.

Метелл знал закон наизусть; он готовится огласить его по памяти, вместо того чтобы зачитывать.

Однако Терм, успевший за это время снова присоединиться к Катону, незаметно подходит к Метеллу с тыла, зажимает ему рот ладонью и не дает говорить.

Тогда Цезарь и Метелл призывают к себе гладиаторов и рабов.

Рабы поднимают дубины, гладиаторы обнажают мечи.

Горожане бросаются врассыпную, испуская громкие крики.

Цезарь и Метелл отходят подальше от Катона, и он, оставшись один, превращается в открытую мишень: в него летят камни снизу, со ступеней, и сверху, с крыши храма.

Мурена бросается к нему, накрывает его своей тогой, хватает в охапку и тащит внутрь храма, несмотря на его усилия остаться снаружи.

И тогда у Метелла не остается более сомнений в успехе.

Он подает знак гладиаторам убрать мечи в ножны, рабам — опустить дубины.

Затем, пользуясь тем, что на Форуме остались лишь его сторонники, он пытается провести свой закон.

Но стоит ему произнести первые слова, как его прерывают крики:

— Долой Метелла! Долой трибуна!

Это друзья Катона снова пошли в наступление; это Катон вышел из храма; это, наконец, сенат, устыдившись своего молчания, собрался и решил прийти на помощь Катону.

И тогда происходит ответное действие.

Цезарь предусмотрительно исчезает.

Метелл бежит, покидает Рим, отправляется в Азию, спеша дать Помпею отчет о том, что произошло на Форуме.

Помпей размышляет о том суровом молодом человеке, который посетил его в Эфесе, и вполголоса произносит:

— Я не ошибся, и он определенно таков, как я его расценил.

Сенат, чрезвычайно обрадованный победой, которую Катон одержал ради него, решил предать Метелла бесчестью.

Однако Катон воспротивился этому.

Он добился, чтобы такое оскорбление не было нанесено столь выдающемуся гражданину.

И вот тогда Цезарь, понимая, что ему больше нечего делать для себя в Риме, сумел получить должность претора и отправился в Испанию.

Теперь на наших глазах он возвращается оттуда, чтобы домогаться должности консула.

XXII

Итак, встретились лицом к лицу по-настоящему серьезные соперники, и вот-вот должна была начаться великая борьба между:

Помпеем, олицетворявшим аристократию;

Цезарем, олицетворявшим демократию;

Крассом, олицетворявшим собственность;

Катоном, олицетворявшим закон;

Цицероном, олицетворявшим слово.

Каждый, как видим, обладал силой.

Вначале следовало узнать, станет Цезарь консулом или нет.

На должность консула выставили свою кандидатуру три человека, имевшие серьезные шансы: Лукцей, Бибул и Цезарь.

Цезарь выплатил свои долги, но вернулся едва ли не с пустыми руками; при этом не стоило рассчитывать на должность консула, потратив на выборы менее двух или три миллионов.

Красс ссудил ему пять миллионов перед его отъездом.

Цезарь решил, что нет нужды церемониться с ним, и не вернул ему деньги; стало быть, обращаться к нему за новой ссудой не стоило.

О, как только он будет назначен консулом, все сами придут к нему!

Красс осмотрительно выжидал.

Между тем Красс и Помпей, два могущественных человека, не противостояли Цезарю.

Цезарь воспользовался своим влиянием на них, чтобы сделать мастерский ход.

После истории с гладиаторами Красс и Помпей были в ссоре.

Цезарь поспособствовал тому, чтобы они помирились, если и не искренне, то, по крайней мере, прочно: ради выгоды.

Затем Цезарь отправился к Лукцею.

— У тебя есть деньги, — сказал он ему, — у меня есть влияние. Дай мне два миллиона, и я добьюсь, чтобы тебя назначили консулом вместе со мной.

— Ты уверен в этом?

— Ручаюсь.

— Присылай ко мне за двумя миллионами.

Цезарь очень хотел послать за ними немедленно, опасаясь, что Лукцей передумает.

Однако из осторожности он дождался ночи.

С наступлением темноты он послал за корзинами с деньгами.

Когда деньги оказались у Цезаря, он послал за посредниками.

Посредники были агентами подкупа, которым поручалось договориться о цене с главарями толпы.

— Начинайте действовать, — сказал он им, пнув ногой корзины, отозвавшиеся металлическим звоном, — я богат и хочу быть щедрым.

Посредники удалились.

Между тем Катон не спускал с Цезаря глаз.

Он узнал, каким образом тот раздобыл деньги и как именно и на каких условиях была заключена сделка.

Он отправился к Бибулу и оказался там в обществе всех тех, кто составлял оппозицию к демагогии, рупором которой являлся Цезарь.

Назовем имена главных консерваторов того времени.

Это были несгибаемый Катон, оратор Гортензий, Цицерон, Пизон, Понтий Аквила, Эпидий Марулл, Цезетий Флав, престарелый Консидий, Варрон, Сульпиций, один раз уже помешавший Цезарю стать консулом, и, наконец, сластолюбивый Лукулл.

Разговор шел об огромном успехе, который Цезарь снискал на Форуме и в базилике Фульвия.

Он явился туда в белой тоге и без туники.

— Почему ты не надел тунику? — спросил Цезаря один из его друзей, столкнувшись с ним на Виа Регия.

— Разве мне не следует показать народу мои раны? — ответил Цезарь.

Четырнадцать лет спустя раны Цезаря покажет народу Антоний.

Новость, с которой пришел Катон, была уже известна собравшимся.

Слова: «У Цезаря есть деньги» обрушились на них, словно удар молнии.

Их уведомил об этом Понтий Аквила, который узнал все от человека, раздававшего деньги на подкуп в его трибе.

Варрон, со своей стороны, сообщил о примирении между Крассом и Помпеем.

Два этих известия, прозвучавшие одновременно, привели собравшихся в состояние растерянности.

Коль скоро Цезарь располагал деньгами, возможности помешать его избранию не было.

Однако можно было помешать избранию Лукцея.

Если бы Лукцей был назначен вторым консулом, он действовал бы не иначе как заодно с Цезарем.

Бибул, напротив, будучи зятем Катона, при назначении на эту должность ослабил бы влияние демагога.

Увидев вошедшего Катона, все окружили его.

— Что скажешь? — стали спрашивать его со всех сторон.

— Скажу, — промолвил Катон, — что предсказание Суллы начинает сбываться, и в этом распоясанном молодом человеке действительно таится много Мариев.

— Ну и что делать?

— Положение тяжелое, — сказал Катон. — Если мы позволим этому бывшему сообщнику Катилины прийти к власти, Республика погибла.

И затем, поскольку у него были опасения, что гибель Республики вряд ли явится достаточно веской причиной для кое-кого из присутствующих, он добавил:

— Но тогда погибнет не только Республика, все ваши интересы тоже окажутся в опасности: ваши виллы, ваши статуи, ваши картины, ваши пруды, ваши старые усатые карпы, которых вы откармливаете с такой заботой, ваши деньги, ваши сокровища, вся эта ваша роскошь, с которой вам придется распрощаться, — все это обещано в награду тем, кто проголосует за него.

И тогда некий Фавоний, друг Катона, предложил выдвинуть против Цезаря обвинение в подкупе избирателей.

Для этого в их распоряжении было три закона:

закон Авфидия, согласно которому соискатель, изобличенный в подкупе избирателей, обязан был пожизненно выплачивать каждый год по три тысячи сестерциев каждой трибе;

закон Цицерона, который к этому штрафу в три тысячи сестерциев, умноженному на число всех триб Рима, добавлял десять лет ссылки;

и, наконец, закон Кальпурния, который подвергал наказанию и тех, кто позволил себя подкупить.

Но Катон выступил против этого предложения.

— Обвинять своего соперника, — заявил он, — это значит признать свое поражение.

Вопрос «Что делать?» снова встал перед собравшимися.

— Клянусь Юпитером! — воскликнул Цицерон. — Нужно делать то же, что делает он! Если это средство годится для него, давайте используем его против него!

— А что скажет Катон? — раздались одновременно три или четыре голоса.

Катон подумал минуту и произнес:

— Сделаем то, что предложил Цицерон. Филипп Македонский говаривал, что нет такой неприступной крепости, ворота которой не открыл бы осел, груженный золотом. Цезарь и Лукцей покупают трибы; что ж, дадим бо́льшую цену, и они станут нашими.

— Но я не настолько богат, чтобы потратить пятнадцать или двадцать миллионов на выборы! — воскликнул Бибул. — Такое подходит Цезарю, у которого нет ни драхмы, но к услугам которого кошельки всех ростовщиков Рима.

— Да, это так, — сказал Катон, — но всем вместе нам удастся быть богаче его. И потом, если частных средств нам не хватит, мы позаимствуем деньги из государственной казны. Итак, давайте устроим складчину, и пусть каждый назначит посильный для него взнос.

Каждый назначил свой взнос.

Ни Плиний, ни Веллей не называют суммы, которую принес этот сбор пожертвований, но, по-видимому, она была достаточно значительной, ибо Лукцей потерпел на выборах неудачу, а Бибул был назначен консулом одновременно с Цезарем.

Едва придя к власти, Цезарь тотчас же взялся за земельный закон.

Каждый в свой черед брался за него, чтобы усилить свою популярность, и находил в нем свою погибель.

Расскажем покороче, что представлял собой земельный закон у римлян.

Вы увидите, что он ни в чем не походил на то, что мы себе рисуем.

XXIII

Античное военное право, особенно в первые века существования Рима, не оставляло побежденным никакой земельной собственности.

Завоеванная территория разделялась на три части:

одна часть отходила богам,

другая часть — Республике,

третья — завоевателям.

Эту последнюю часть распределяли между ветеранами, и на ней основывались колонии.

Часть, предназначенная богам, отдавалась храмам, и ею управляли жрецы.

Оставалась часть, предназначенная Республике, — ager publicus, общественный земельный фонд.

Судите сами, что должна была — после того как вся Италия, а после этого Греция, Сицилия, Испания, Африка и Азия оказались завоеваны, — судите сами, что должна была представлять собой эта часть, предназначенная Республике.

Повсюду это были огромные земельные владения, остававшиеся невозделанными.

Владения неприкосновенные, которые Республика не имела права продавать, а могла лишь сдавать внаем.

Каков был смысл закона, согласно которому эти земли сдавались внаем?

Его смысл был в том, чтобы создать небольшие усадьбы, на которых в поте лица трудились бы семьи землепашцев, снимая с богатой италийской земли по два-три урожая в год.

Короче, сделать то, что было сделано во Франции после дробления земельной собственности, дабы три или четыре арпана могли прокормить семью.

Но этого не получилось.

Как вы прекрасно понимаете, такое требовало от чиновников Республики чересчур много хлопот.

Да и разве есть возможность потребовать взятку за аренду двух или трех арпанов?

Так что землю сдавали внаем огромными наделами, размером от трехсот до четырехсот арпанов.

Сдавали ее на пять и десять лет.

Арендаторы, со своей стороны, заметили, что существует занятие, причиняющее меньше издержек, чем землепашество, а дохода приносящее куда больше, — пастбищное скотоводство.

Земли были пущены под луга, и на них стали выпасать овец и быков.

Были и такие хозяйства, где земли даже не потрудились превратить в луга, а устроили на них загоны для свиней.

В этом была и другая выгода.

Дело в том, что для того, чтобы вспахать, засеять и сжать поле в четыреста арпанов, требовалось десять лошадей и двадцать работников.

Для того, чтобы присматривать за тремя, четырьмя, пятью или шестью стадами, требовалось не более трех, четырех, пяти или шести рабов.

Кстати говоря, арендную плату Республике выплачивали — как это еще и сегодня происходит в Италии — натуральным продуктом.

Эта плата составляла:

для земель, пригодных для посева, — одну десятую часть;

для лесов — одну пятую;

для пастбищ — определенное количество голов скота, в зависимости от вида скота, которое эта земля могла прокормить.

Арендная плата вносилась в соответствии с упомянутыми ставками; но, когда стало очевидно, что выращивать скот доходнее, чем обрабатывать землю, арендаторы стали покупать хлеб, овес и дрова, оплачивали аренду купленными дровами, овсом и хлебом, а вместо зерна выращивали скот.

Постепенно пятилетняя земельная аренда сменялась десятилетней, десятилетняя — двадцатилетней и по прошествии нескольких десятилетий становилась наследственной.

Народные трибуны, видя, к каким злоупотреблениям приводило подобное положение дел, еще в давние времена провели закон, запрещавший иметь в аренде более пятисот арпанов земли и владеть стадом более чем в сто голов крупного рогатого скота и пятьсот мелкого.

Тот же закон предписывал арендаторам брать на службу себе определенное число свободных людей в качестве надзирателей за арендованными землями.

Однако ни одно из этих требований не соблюдалось.

Квесторы получали взятки и закрывали на все глаза.

Вместо пятисот арпанов, используя мошеннические сделки и переводя излишки земли на имя своих друзей, арендаторы имели тысячу, две тысячи, десять тысяч арпанов; вместо ста голов крупного рогатого скота и пятисот мелкого они имели пятьсот, тысячу, полторы тысячи.

Надзиратели из числа свободных людей были устранены под предлогом несения ими военной службы: каким плохим гражданином должен быть квестор, чтобы не оправдать подобное отступничество благом отечества?

На отсутствие надзирателей глаза закрывали точно так же, как и на все остальное.

Рабы, которых не призывали на военную службу, плодились и размножались, тогда как свободное население, напротив, непрерывно редело и сокращалось, и это привело к тому, что самые богатые и почтенные граждане, на протяжении полутора веков арендаторы из поколения в поколение, в конечном счете стали считать себя собственниками земли, которая в действительности, да и как гласило ее название, принадлежала государству.

Представьте себе, какой крик подняли эти мнимые землевладельцы, когда встал вопрос о том, чтобы в качестве меры общественного спасения, то есть во имя высших интересов, расторгнуть арендные договоры, на которых зиждилось их богатство… и какое богатство!

Оба Гракха лишились из-за этого жизни.

Возвратившись из Азии, Помпей уже пригрозил Риму новым земельным законом; народ его не пугал; Помпея, представителя аристократии, народ заботил мало; он думал в первую очередь об армии и хотел одарить землей своих солдат.

Но, естественно, он натолкнулся на противника в лице Цицерона.

Цицерон, человек половинчатых мер, Одилон Барро своего времени, предложил покупать земли, а не раздавать их; он отпускал на эту покупку новые доходы Республики за последние пять лет.

Скажем попутно, что Помпей более чем в два раза увеличил ежегодные доходы государства; он поднял их с пятидесяти миллионов драхм до ста тридцати миллионов, то есть с сорока миллионов нашими деньгами до ста восьми миллионов.

Таким образом, за пять лет дополнительный доход должен был составить от трехсот сорока миллионов до трехсот пятидесяти.

Сенат восстал против предложения Помпея и, как было принято говорить во времена конституционного образа правления, перешел к повестке дня.

В свой черед за дело взялся Цезарь, продолжив его с того места, где оно остановилось.

Однако он присоединил к интересам армии интересы народа.

Это новое начинание наделало много шуму.

Земельного закона, несомненно, боялись, ведь столько интересов было связано с теми злоупотреблениями наследственной арендой, о каких мы только что дали представление.

Но чего боялись более всего — и Катон заявил об этом во всеуслышание, — так это огромной популярности, которой будет пользоваться тот, кому удастся довести дело до конца и ввести закон в действие…

А вероятность того, что этим человеком окажется Цезарь, была, надо сказать, огромной.

По-видимому, земельный закон Цезаря был лучшим из всех предложенных к этому времени.

Перед глазами у нас «История консулата Цезаря», написанная Дионом Кассием, и вот что мы читаем в ней:

«Цезарь предложил земельный закон, не дававший повода к каким бы то ни было упрекам. В то время имелось множество безработных и голодных людей, которых было необходимо занять сельским трудом; с другой стороны, Италия становилась все более безлюдной, и речь шла о том, чтобы заселить ее вновь.

Цезарь достигал этой цели, не нанося ни малейшего ущерба Республике: он распределял весь общественный земельный фонд, в частности земли Кампании, между теми, у кого было трое и более детей; Капуя становилась римской колонией.

Но, поскольку одного общественного земельного фонда было недостаточно, дополнительная земля покупалась у частных владельцев по цензовой стоимости за деньги, добытые Помпеем в войне против Митридата, двадцать тысяч талантов [сто сорок миллионов]; эти деньги предполагалось использовать для основания колоний, где должны были разместиться солдаты, завоевавшие Азию».[47]

Как видим, и в самом деле мало что можно было исправить в этом законе, устраивавшем почти всех, за исключением сената, который страшился популярности Цезаря.

Он устраивал народ, для которого создавали великолепную колонию в едва ли не самой красивой местности Италии и на едва ли не самых ее плодородных землях.

Он устраивал Помпея, видевшего в нем осуществление собственного желания — вознаградить свою армию.

Он почти устраивал Цицерона, у которого, по существу говоря, позаимствовали его идею.

Вспомним, однако, что коллегой Цезаря по должности был назначен Бибул, дабы в его лице сенат имел воплощение неуклонной оппозиции.

И Бибул неуклонно выступал против этого закона.

Вначале Цезарь не хотел пускать в ход силу.

Он заставил упрашивать Бибула народ.

Бибул упирался.

И тогда Цезарь решил взять быка за рога, как гласит современная поговорка и как, должно быть, гласила какая-нибудь сходная античная поговорка.

Он зачитал свой закон на заседании сената.

Затем, после чтения, он поочередно опросил всех сенаторов.

Все одобрили закон кивком, и все отвергли его голосованием.

Тогда Цезарь вышел из сената и, обратившись к Помпею, спросил его:

— Помпей, ты знаешь мой закон и одобряешь его; но поддержишь ли ты его?

— Да, — во всеуслышание ответил Помпей.

— Но каким образом? — спросил Цезарь.

— О, будь спокоен, — ответил Помпей, — ибо, если кто-нибудь нападет на него с мечом, я поддержу его мечом и щитом.

Цезарь протянул Помпею руку.

Помпей подал ему свою.

Народ разразился рукоплесканиями при виде того, как два этих победителя вступили в союз для дела, в котором он сам был кровно заинтересован.

В этот момент из сената вышел Красс.

Он подошел к Помпею, с которым, как уже было сказано, Цезарь помирил его.

— Если у вас союз, — сказал он, — то я в нем тоже.

— Что ж, — промолвил Цезарь, — присоедини свою руку к нашим рукам.

Сенат потерпел поражение.

Против него была популярность, то есть Помпей; гений, то есть Цезарь; деньги, то есть Красс.

С этого часа началась эра первого триумвирата.

Голос трех этих людей, объединившихся между собой, стоил миллиона избирательных голосов!

XXIV

После того как союз между Помпеем, Цезарем и Крассом был скреплен клятвой, им необходимо было расчистить вокруг себя пространство.

Весь сенат целиком был им враждебен.

Эту враждебность воплощали Катон, Бибул и Цицерон, который решительно объявил себя противником Помпея и, будучи прежде преданным ему человеком и полагая себя плохо вознагражденным за свою преданность, сделался его врагом.

Для начала триумвиры занялись укреплением политического союза посредством брачных союзов.

Помпей, как мы помним, дал развод своей жене, заподозренной и даже уличенной в том, что она состояла в любовной связи с Цезарем.

Помпей женится на дочери Цезаря.

Цезарь дал развод своей жене, дочери Помпея, под тем предлогом, что жена Цезаря должна быть выше подозрений.

Цезарь женится на дочери Пизона.

На следующий год Пизон станет консулом.

Цепион, прежде обрученный с дочерью Цезаря, которая стала теперь женой Помпея, женится на дочери Помпея и, не став зятем Цезаря, довольствуется тем, что стал его свояком.

— О Республика! — восклицает Катон. — Ты превратилась в сводницу, и отныне провинции и консулаты станут всего лишь свадебными подарками!

Но почему жена Цезаря оказалась под подозрением?

Расскажем об этом.

Человеку, бросившему на нее тень, предстояло сыграть достаточно любопытную роль в событиях 693, 694 и 695 годов от основания Рима, чтобы мы ненадолго занялись им.

В Риме существовал чрезвычайно почитаемый праздник: это был праздник в честь Доброй Богини.

Местом проведения торжества всегда становился дом одного из высших должностных лиц — либо претора, либо консула.

В январе 693 года праздничные торжества проходили у Цезаря, а точнее говоря, у его жены, ибо существовал запрет появляться на них мужчинам, причем до такой степени строгий, что не допускалось присутствия не только мужчин, но и животных мужского пола и даже статуй с признаками мужественности.

Кто же была эта Добрая Богиня?

Ответ на этот вопрос крайне сложен и зиждется исключительно на догадках.

По всей вероятности, Добрая Богиня воплощала собой пассивную производящую сущность, изложницу человечества, если можно так выразиться.

Для одних это была Фавния, жена Фавна, — таково было общераспространенное мнение; для других это была Опа, жена Сатурна, или Майя, жена Вулкана; для знатоков это была Земля — земля, родящая хлеб.

Откуда она пришла, эта Добрая Богиня?

Возможно, из Индии, и об этом мы сейчас скажем пару слов; однако ее символическое изображение находилось в Пессинунте, городе в Галатии.

Камень, напоминавший своими бесформенными очертаниями изваяние, упал с неба и служил у галатов предметом великого поклонения.

Один из замыслов римлян состоял в том, чтобы сосредоточить всех богов в своем Пантеоне.

Таким образом они превращали Рим в центр не только Италии, но и всего мира.

Они отправили к Атталу торжественное посольство, чтобы заполучить это изваяние.

Аттал отдал посланцам священный камень.

Одни полагали, что это метеорит; другие, что это глыба магнитного железняка.

Хотите знать, какой путь проделал корабль со священным камнем, добираясь от берегов Фригии до Рима?

Прочтите Овидия.

Вы можете проследить за тем, как корабль плывет по Эгейскому морю, затем проходит через Мессинский пролив, попадает в Тирренское море и, наконец, достигает заповедного острова на Тибре, посвященного Эскулапу.

Но там корабль внезапно останавливается, и ни с помощью парусов, ни с помощью весел не удается сдвинуть его с места.

А в Риме была тогда весталка по имени Клавдия Квинта.

На нее пало подозрение, что она нарушила свои обеты, и ее намеревались предать смерти.

Она вызвалась доказать свою невиновность, заставив корабль двигаться дальше.

Ей было дано согласие.

Клавдия Квинта пошла к Тибру, на берегах которого скопились все жители Рима.

Она привязала свой пояс к мачте судна и потянула за него.

Судно поплыло за ней с такой же легкостью, с какой маленькие игрушечные кораблики в бассейне Тюильри плывут за детьми, которые тянут их за нитку.

Стоит ли говорить, что обвинение отпало и слава о непорочности Клавдии Квинты разнеслась по всей Италии.

Весталка построила в честь Доброй Богини храм на Авентинском холме.

Это событие произошло удивительно своевременно, ибо оно придало римлянам отваги.

Как раз тогда Ганнибал расположился лагерем у стен Рима.

В тот же вечер поле, на котором карфагенский полководец стоял лагерем, было выставлено на торги, и покупатели, как известно, явились на них толпой.

Ну и что, вероятнее всего, послужило колыбелью этого культа?

Индия.

Индия, таинственная праматерь человечества, избравшая своим символом кормящую корову.

Индия считала вселенную порождением двух начал: мужского и женского.

Приняв это первое положение, неизбежно задаешься вопросом: в том исходном действии, которое породило вселенную, какое начало было подчинено другому? Какая сущность оказалась рангом ниже?

Мужское начало шло впереди женского, или, напротив, женское начало шло впереди мужского? И какое из двух начал, мужское или женское, было влиятельней в том действии, какое они совершили, порождая мир?

Был ли это Ишвара, как зовется мужское начало? Или же это была Пракрити, как зовется женское начало?

Кого из них упоминать первым во время прилюдных жертвоприношений, в религиозных гимнах и в обычных молитвах?

Разделять или смешивать культы, которые им воздают?

Должно ли мужское начало иметь жертвенник, где ему будут поклоняться мужчины?

А женское начало — другой жертвенник, где ему будут поклоняться женщины?

Или же, наконец, они должны иметь общий жертвенник, где им будут поклоняться и мужчины, и женщины?

Не надо забывать, что в то время индийская держава занимала огромную часть земного пространства.

Жречество, которое понуждали выполнять свои обязанности, должно было высказаться в пользу того или другого ответа на эти вопросы.

И оно высказалось в пользу мужского начала; оно установило его первенство над женским началом и провозгласило преобладание мужского пола над женским.

Но существовали миллионы сторонников противоположного воззрения.

Жречество было вынуждено защищать решение, принятое вопреки их возражениям.

Пришлось применить силу, и закон придал ей величие.

Сторонники женского начала были побеждены, но они стали жаловаться на тиранию.

В подобных обстоятельствах неизбежно должен был появиться повод к мятежу.

И такой повод появился.

Полистайте «Сканду-пурану» и «Брахманду», и вы прочтете там, как два царевича из правящей династии, сыновья царя Угры, не смогли, как позднее Этеокл и Полиник, договориться друг с другом, чтобы править вместе, и разделили индийскую державу.

Старшего звали Таракья, младшего — Иршу.

Старший, полагая, что ему следует призвать на помощь себе религию, заявил, что он безоговорочно принимает своим богом Ишвару, то есть мужское начало.

Младший во всеуслышание высказался за Пракрити, то есть женское начало.

На сторону старшего брата встали все жрецы, положение которых он укрепил своим заявлением, высшие сановники, богатые землевладельцы, ремесленники и все, кто от них зависел.

За младшего выступили низшие сословия, батраки, неимущие и все, кто был так или иначе близок к ним.

Вот почему сторонники Иршу получили название паллисы — санскритское слово, означающее «пастухи».

Эти паллисы, эти пастухи, эти сторонники Иршу, взяли себе в качестве эмблемы, в качестве знамени, в качестве штандарта женскую сущность, являвшуюся символом их культа; на санскрите женская сущность именуется йони.

Вот откуда у них два имени:

первое, связанное с их общественным положением, — паллисы, пастухи и, наконец, пастыри, имя, благодаря которому они станут известны в истории и под которым совершат свое вторжение в Египет, Персию и Иудею, дав этой последней стране имя Паллистан, впоследствии переделанное нами в Палестину;

и второе, связанное с их верой, — йониясы, иониои, то есть ионийцы, имя, под которым они заселят побережья Малой Азии и часть Греции.

Вот почему, по таинственному совпадению с их символом, йони, их знамя имело красный цвет.

Вот почему пурпур, который покупали в Тире, был символом верховной власти.

Вот почему голубка, птица Венеры, звалась йона.

Вот почему все мягкие, нежные, женственные новшества были заимствованы из Ионии, само название которой невероятно нежно и женственно.

Вот почему, наконец, в Нижнем Египте, у вавилонян и у фригийцев женское начало главенствует над мужским, называясь богиней Изидой у жителей Фиваиды, богиней Милидатой у вавилонян и, наконец, богиней Кибелой во Фригии, а затем, в Риме, богиней Ма, Благой Матерью, Доброй Богиней.

Да простят нам это небольшое отступление, которое стоило нам определенного труда и которое по этой причине мы с полным доверием отдаем на обсуждение знатокам мифологии.

Ну а теперь, что же происходило на этих праздниках, посвященных Доброй Богине?

XXV

Что происходило на этих праздниках, посвященных Доброй Богине, сказать трудно.

Мужчинам категорически запрещалось проникать на них, а женщины, по всей вероятности, были заинтересованы в соблюдении тайны.

Одни уверяли, что там предавались непристойным пляскам, другие — что там устраивали фаллические радения, напоминавшие те, что некогда совершались в Фивах и Мемфисе.

Ювенал выражается яснее; к нему мы и отсылаем наших читателей, предупреждая их, тем не менее, что Ювенал, как и Буало, ненавидел женщин.

Так вот, на сей раз таинства в честь Доброй Богини праздновались у Цезаря, а вернее, у Помпеи, его жены, как вдруг пронесся слух, что среди матрон там был застигнут мужчина, переодетый женщиной.

Скандал был громадный.

Желаете знать, как Цицерон сообщает об этом своему другу Аттику в письме от 25 мая 693 года?

«Кстати, тут случилось одно скверное дело, и я опасаюсь, как бы последствия не были серьезнее, чем казалось сначала. Ты, я думаю, слышал, что в дом Цезаря, причем в то самое время, когда там совершалось жертвоприношение за народ, проник мужчина, переодетый в женское платье. В итоге весталкам пришлось начать ритуал жертвоприношения сначала, а Квинт Корнифиций заявил в сенате об этом святотатстве. Корнифиций, слышишь? Не подумай, что первым это сделал кто-то из нас. Сенат передал дело понтификам, и понтифики объявили, что имеет место кощунство, а значит, и повод для судебного преследования. После этого, в соответствии с постановлением сената, консулы обнародовали предварительное обвинительное заключение, и… и Цезарь дал развод своей жене».[48]

Вот такая новость занимала Рим в начале января примерно за шестьдесят лет до Рождества Христова; как нетрудно понять, она наделала много шуму и в течение нескольких дней была предметом всех разговоров, всех шушуканий и всех сплетен, как мы сказали бы сегодня.

Так что нет ничего удивительного в том, что Цицерон, величайший сплетник своего времени, пишет об этой новости Аттику.

Тем не менее весьма любопытно, согласитесь, обнаружить отзвуки громких пересудов, будораживших Форум, Марсово поле и Виа Регия, в личном письме, написанном почти две тысячи лет тому назад.

Мужчиной, застигнутым в доме Цезаря, был Клодий.

Выше мы уже сказали пару слов об этом прославленном распутнике, который даже в эпоху Цезаря и Каталины заслужил звание царя разврата; мы уже сказали, что он принадлежал к ветви Пульхров знатного рода Клавдиев, и заодно сказали, что слово «Пульхр» означает «Красивый».

Вначале, напомним, он был отправлен на войну с гладиаторами.

Правда, по словам Флора, это был Клодий Глабр; но Тит Ливий говорит о Клодии Пульхре, и мы присоединяемся к мнению Тита Ливия.

Его поход был неудачным; затем, находясь под начальством Лукулла, своего зятя, он взбунтовал легионы в поддержку Помпея.

Что могло подвигнуть Клодия встать на сторону Помпея, выступив против своего родственника Лукулла?

Честолюбие? Полно! Все гораздо проще.

Вот что поговаривали — мы хотели сказать «тихонько», но вовремя спохватились, — вот что в Риме во всеуслышание поговаривали о Клодии.

Поговаривали, будто он был любовником трех своих сестер:

Терции, супругом которой был Марций Рекс — не забудьте это имя Рекс, Цицерон вскоре будет намекать на него;

Клодии, которая была замужем за Метеллом Целером и которую прозвали Квадрантария, поскольку один из ее любовников, пообещав ей в обмен на ее ласки кошелек, полный золота, прислал ей затем кошелек, полный квадрантов, то есть самой мелкой медной монеты;

и, наконец, самой младшей, которая была супругой Лукулла; так вот, поскольку все кругом утверждали, что, несмотря на брачные узы и кровосмесительство, эта любовная связь продолжается, у Лукулла произошло объяснение с Клодием и, вследствие этого объяснения, Клодий предал Лукулла.

Так что, если заглядывать в глубь вопросов, там не всегда все чистоплотно, но зато, по крайней мере, почти всегда все ясно.

Скажем попутно, что оставалась еще четвертая сестра, незамужняя, в которую был влюблен Цицерон и к которой Теренция, жена Цицерона, ревновала его.

Ну и как же был схвачен Клодий?

Вот что об этом рассказывали.

Влюбленный в Помпею, он проник в ее дом, переодевшись в платье кифаристки.

Еще очень молодой, с едва пробивающейся бородой, он надеялся остаться неузнанным; но, заблудившись в бесконечных коридорах дома, он столкнулся со служанкой Аврелии, матери Цезаря.

Он хотел было сбежать, но присущей ему походкой, откровенно мужской, выдал свой пол.

Абра — так звали служанку — окликнула его; он был вынужден ответить; его голос подтвердил подозрения, вызванные резкостью его походки; служанка стала звать на помощь, прибежали римские дамы; узнав, в чем дело, они заперли все двери и принялись искать, как ищут женщины, охваченные любопытством; наконец, они обнаружили Клодия в комнате молодой рабыни, которая была его любовницей.

Таковы подробности, которые Цицерон не мог сообщить Аттику, поскольку они становились известны лишь постепенно, по мере того как дело рассматривалось в суде.

Что же касается самого суда, то рассказ о нем следует выслушать из уст Цицерона.

Цицерон давал в нем показания.

В свое время Цицерон был очень прочно связан с Клодием; тот весьма горячо способствовал ему в пресечении заговора Катилины; он находился среди его телохранителей и был в первых рядах всадников, намеревавшихся убить Цезаря.

Но вот что произошло ровно в тот момент, когда судебный процесс начался.

Цицерон был влюблен в ту сестру Клодия, что еще не была замужем.

Она жила всего в нескольких шагах от дома прославленного оратора.

Кое-какие слухи о любовной связи между ним и Клодией дошли до Теренции, женщины деспотичной и ревнивой, имевшей полную власть над своим мужем.

Ей сказали, что, устав от этой власти, Цицерон хочет дать ей развод и взять в жены сестру Клодия.

И что же в свое оправдание говорил Клодий?

Он говорил, что в то самое время, когда, как утверждают, его застигли в доме Цезаря, он в действительности находился в ста лигах от Рима.

То есть, как мы сказали бы сегодня, он хотел сослаться на алиби.

Однако Теренция, ненавидевшая сестру, ненавидела, естественно, и брата.

Так вот, накануне того дня, когда Клодия застигли в доме Помпеи, она видела, что Клодий приходил к ее мужу.

Но если Клодий приходил к ее мужу накануне праздника, то он никак не мог быть в ста лигах от Рима в сам день праздника.

Она заявила Цицерону, что, если он откажется засвидетельствовать это, она скажет об этом сама.

У Цицерона уже были большие неприятности с женой из-за сестры.

И, желая наладить мир в своем доме, он решил пожертвовать братом.

В итоге он выступил в качестве свидетеля.

Как нетрудно понять, Цицерон, каким бы сплетником он ни был, не написал обо всем этом в своих письмах к Аттику.

Однако Плутарх, который родился через двенадцать лет после описываемых нами событий, то есть в 48 году до Рождества Христова, и который был почти таким же сплетником, как Цицерон, рассказал о них подробнейшим образом.

Итак, Цицерон выступил свидетелем против Клодия, к своему глубочайшему сожалению, возможно, но все же выступил.

Скандал вокруг самого события был велик, но вокруг судебного процесса он был еще больше.

Многие самые видные граждане Рима выступали с показаниями против Клодия.

Одни обвиняли его в клятвопреступлениях, другие — в мошенничествах.

Лукулл представил суду в качестве свидетелей служанок, показавших, что Клодий имел любовную связь со своей сестрой, то есть с женой Лукулла.

Клодий по-прежнему отрицал основной факт, утверждая, что в день праздника в честь Доброй Богини он был в ста лигах от Рима, как вдруг Цицерон, поднявшись, опроверг его слова и заявил, что накануне этого события Клодий приходил к нему, Цицерону, домой для обсуждения какого-то дела.

Это показание свидетельствовало против обвиняемого.

Клодий не ожидал такого: и в самом деле, со стороны друга, со стороны человека, ухаживавшего за его сестрой, поступок был несколько жестокий.

Впрочем, следует послушать, что сам Цицерон рассказывает о судебном процессе; он вкладывает в свой рассказ всю ненависть человека, чья совесть не вполне чиста.

Вот как он высказывается о судьях.

Заметьте, что судьями были сенаторы.

«Ни в одном притоне не встретишь подобного сборища: запятнанные сенаторы, обнищавшие всадники, безденежные и погрязшие в долгах трибуны казначейства, и среди всего этого — несколько порядочных людей, отвода которых так и не смогли добиться и которые сидели с мрачным взглядом, с печалью в душе и с краской на лице».[49]

Тем не менее высокое собрание было настроено крайне неблагожелательно к обвиняемому.

Все полагали, что Клодий приговорен заранее.

В тот момент, когда Цицерон закончил давать свидетельские показания, друзья Клодия, возмущенные тем, что они называли предательством, разразились криками и даже угрозами.

Но тогда сенаторы поднялись со своих мест, обступили Цицерона и указали пальцем себе на горло в знак того, что они готовы защитить его даже ценой своей жизни.

Однако этим людям, указывавшим пальцем себе на горло, Красс указал пальцем на свой кошелек.

«Ныне поведайте, Музы, — восклицает Цицерон, — как упал истребительный пламень!

Ты знаешь Лысого, мой дорогой Аттик [Лысый — это Красс], Лысого из числа наннеянцев, расточавшего мне панегирики и некогда произнесшего в мою честь речь, о которой я тебе писал? Так вот, этот человек обстряпал все дело в течение двух дней, при помощи одного-единственного раба, презренного раба, вышедшего из школы гладиаторов; он посулил, похлопотал, заплатил; более того — о низость! — к своим деньгам он дал прибавку в виде красивых девушек и молоденьких мальчиков…».[50]

Заметьте, что я еще смягчаю.

Знайте только, что судьи, позволившие подкупить себя лишь деньгами, снискали себе славу честных судей.

Вот почему, когда они потребовали охрану, чтобы вернуться домой, Катул крикнул им:

— Э! Вы что, боитесь, что у вас отнимут деньги, которые вы получили?

Цезарь, вызванный в суд свидетельствовать против Клодия, заявил, что у него нет никаких улик.

— Но ведь ты дал развод своей жене! — крикнул ему Цицерон.

— Я дал развод своей жене, — ответил Цезарь, — вовсе не потому, что считаю ее виновной, а потому, что жена Цезаря должна быть выше подозрений!

Стоит ли говорить, что Клодий был оправдан.

Посмотрим теперь, каковы были последствия этого оправдания.

XXVI

Во-первых, на городской площади началось великое волнение.

Клодий, оправданный после обвинения, которое в случае осуждающего приговора обрекло бы его на изгнание, и оставшийся без наказания, стал с этого момента намного сильнее, чем был прежде.

Его оправдание стало триумфом.

Двадцать пять судей держались твердо и, с риском для собственной жизни, вынесли обвинительный приговор.

«Но тридцать один, — говорит Цицерон, — больше устрашились голода, чем позора, и признали обвиняемого невиновным».[51]

Таким образом, охранительное движение, которое началось со времени консулата Цицерона и заговора Каталины, раскрытого и подавленного, было полностью остановлено оправданием Клодия, и демагогическая партия, представленная Помпеем, неверным аристократии, Цезарем, верным народу, и Крассом, верным Цезарю, окончательно взяла верх.

Таким образом, Рим, счастливый быть рожденным консульскою властью Цицерона— О fortunatam natam me consule Romam! — этот Рим вернулся к тому же положению, до какого его довел Катилина, когда, встретив на своем пути Цицерона, он был вынужден покинуть отечество.

Воспоминание о той первой победе воодушевило Цицерона и внушило ему отвагу, которая была присуща ему не всегда.

В майские иды сенат собрался на заседание, и, когда настал черед Цицерона говорить, он произнес:

— Отцы-сенаторы, получив эту рану, вы не должны ни падать духом, ни проявлять слабость; не следует ни отрицать нанесенный удар, ни преувеличивать серьезность раны; было бы глупостью утратить бдительность, но было бы малодушием испугаться. Дважды на наших глазах был оправдан Лентул и дважды Катилина; что ж, это лишь еще один, кого продажные судьи спускают с поводка на государство.

Затем он повернулся к Клодию, в качестве сенатора присутствовавшему на заседании и пренебрежительно посмеивавшемуся над этим выпадом Цицерона, и воскликнул:

— Ты ошибаешься, Клодий, если думаешь, что твои судьи вернули тебе свободу. Это заблуждение! Не для Рима сохранили они тебя, а для тюрьмы; не уберечь тебя как гражданина они хотели, а лишить возможности удалиться в изгнание. Воспряньте же духом, отцы-сенаторы, поддержите ваше достоинство; честных людей по-прежнему объединяет любовь к Республике.

— Ну что ж, честный человек, — крикнул ему Клодий, — доставь нам удовольствие, расскажи, что ты делал в Байях?

Напомним, что Байи были своего рода лупанарием Италии.

Мужчина, поехавший в Байи, возбуждал подозрения; репутация женщины, поехавшей в Байи, была погублена.

Поговаривали, что Цицерон ездил в Байи, чтобы увидеться с сестрой Клодия.

— В Байях? — переспросил Цицерон. — Во-первых, я не был в Байях, а во-вторых, разве Байи запретное место и нельзя отправиться в Байи на воды?

— Вот как! — ответил Клодий. — А разве у арпинских крестьян есть что-нибудь общее с теплыми водами?

— А ты спроси у твоего заступника, — ответил Цицерон, — почему его так потянуло к арпинским водам.

Под заступником подразумевался Цезарь; но на что годились арпинские воды? Этого мы не знаем.

Высказывание это непонятно, и нам неизвестно, удалось ли какому-нибудь комментатору объяснить его; но, по-видимому, оно было оскорбительно, ибо Клодий выходит из себя.

— Отцы-сенаторы, — восклицает он, — доколе мы будем терпеть среди нас этого царя?!

На что Цицерон отвечает каламбуром, который мы сейчас постараемся вам разъяснить.

«Царь» по-латыни будет рекс. Сестру Клодия взял в жены Марций Рекс; Марций Рекс был чрезвычайно богат; Клодий слыл любовником своей сестры и, обладая влиянием на нее, надеялся быть включенным в завещание своего зятя, но в этом отношении его надежды были обмануты.

— Царь, царь, — отвечает Цицерон, — ну да, ты обижен на него, на Царя, за то, что он не упомянул тебя в своем завещании, тогда как ты мысленно уже промотал половину наследства!

— А ты что, — спрашивает Клодий, — из наследства своего отца заплатил за дом, купленный тобой у Красса?

И в самом деле, Цицерон незадолго перед тем купил у Красса дом за три миллиона пятьсот тысяч сестерциев.

Вот его письмо к Сестию, проквестору:

«В прежних письмах ты желал мне удачи в покупке дома у Красса. Лишь ободренный твоими пожеланиями, я купил его за три миллиона пятьсот тысяч сестерциев и теперь настолько опутан долгами, что охотно вступил бы в какой-нибудь заговор, если бы меня удостоили принять в него!»[52]

— Купил? — парирует Цицерон, стоило Клодию заговорить о покупке. — Речь, как мне кажется, идет о судьях, а не о домах!

— Я понимаю, что ты обижен на судей: ты уверял их, будто я был в Риме в день таинств в честь Доброй Богини, а они не пожелали поверить твоим словам.

— Ты ошибаешься, Клодий; двадцать пять судей, напротив, поверили мне. А вот тебе тридцать один не пожелали поверить, коль скоро они потребовали заплатить им вперед.

Послышавшиеся после такого ответа громкие крики и свист заставили Клодия умолкнуть.

Все это, разумеется, не слишком по-парламентски, как сказали бы в наши дни, но нам приходилось видеть и слышать нечто похуже!

С этого момента, как нетрудно понять, между Цицероном и Клодием была объявлена война.

Вскоре мы увидим, как эта война приведет Цицерона к изгнанию, а Клодия к смерти.

Ну а пока, что было главной заботой Клодия?

Отомстить за все эти оскорбления Цицерону, чьи слова, повторявшиеся от сената до Марсова поля, легли на него позорным клеймом.

Цицерон страдал обычной болезнью острословов: он не мог сдерживать свое остроумие в себе; этому демону непременно нужно было прорываться наружу, даже в ущерб друзьям Цицерона, его родственникам и союзникам.

— Кто привязал моего зятя к этому мечу? — сказал он, увидев, что муж его дочери носит меч почти такого же размера, как он сам.

Сын Суллы, запутавшись в долгах, был вынужден объявить о распродаже всего своего имущества и велел вывесить списки того, что выставлялось на торги.

— Списки сына мне куда больше по сердцу, чем списки отца, — заметил Цицерон.

У его коллеги Ватиния, страдавшего золотухой, на шее было огромное вздутие; однажды, когда он выступал в суде защитником, Цицерона, который выслушал его речь, спросили:

— Что вы думаете о Ватинии?

— Я нахожу его дутым оратором, — ответил Цицерон.

Цезарь предложил раздел земель Кампании: это вызвало сильное негодование у сенаторов.

— Пока я жив, этому разделу не бывать, — заявил Луций Геллий, которому было за восемьдесят.

— Цезарь подождет, — сказал Цицерон, — ведь Геллий просит не такой уж большой отсрочки.

— Своими свидетельствами ты погубил больше народу, чем спас своим красноречием, — сказал ему Метелл Непот.

— Возможно, — ответил Цицерон, — и это доказывает, что честности во мне больше, чем таланта.

— Я осыплю тебя бранью, — пригрозил ему юнец, обвинявшийся в том, что он отравил своего отца, дав ему яд в сладкой лепешке.

— Пусть, — ответил Цицерон, — я охотнее приму от тебя брань, чем лепешку.

В ходе какого-то судебного разбирательства он вызвал в качестве свидетеля Публия Косту, который, не понимая ни слова в законодательстве, желал слыть правоведом.

Когда ему стали задавать вопросы, Публий объявил, что ничего не знает.

— Неужели? — промолвил Цицерон. — Ты, верно, думаешь, что тебя спрашивают о праве и законах!

Метелл Непот служил постоянной мишенью для его нападок.

— Скажи, кто твой отец? — спросил он однажды Цицерона, надеясь смутить оратора намеком на его низкое происхождение.

— По милости твоей матери, мой бедный Метелл, — бросил ему Цицерон, — тебе ответить на такой вопрос труднее, чем мне!

Тот же Метелл, которого обвиняли в том, что он был нечист на руку в денежных делах, устроил своему учителю Филагру пышные похороны и установил на его могиле мраморного ворона.

Повстречавшись с Метеллом, Цицерон сказал ему:

— Ты весьма разумно поступил, установив ворона на могиле своего учителя.

— И почему же?

— Да потому, что он скорее научил тебя летать, чем говорить.

— Мой друг, защитником которого я выступаю, — сказал Марк Аппий, — просил меня привнести в его защиту старательность, рассудительность и верность.

— И у тебя достало бесчувственности, — перебил его Цицерон, — ничего этого не сделать для друга!

В то время, когда Цицерон домогался должности консула, обязанности цензора исполнял Луций Котта.

Луций Котта был закоренелый пьяница.

Как-то раз, посреди речи, обращенной к народу, Цицерон просит попить.

Его друзья, пользуясь моментом, обступают его и поздравляют.

— Правильно, друзья мои, — говорит он, — обступите меня поплотнее, и пусть наш цензор не видит, что я пью воду: он мне этого не простит.

Марк Геллий, про которого говорили, что его родители были рабами, как-то раз явился в сенат и сильным, зычным голосом зачитал там письмо.

— Прекрасный голос! — произнес кто-то из слушателей.

— Я полагаю, — сказал Цицерон, — он из тех, что были общественными глашатаями.

На расстоянии в две тысячи лет все эти колкости, скорее всего, не кажутся вам такими уж забавными, но наверняка они казались еще менее забавными тем, кому были адресованы.

Антония он называл Троянкой,

Помпея — Эпикратом,

Катона — Полидамасом,

Красса — Лысым,

Цезаря — Царицей,

а сестру Клодия — Волоокой богиней, поскольку она, как и Юнона, была женой своего брата.

Всеми этими насмешками Цицерон нажил себе множество врагов, и врагов смертельных, ибо обиды, которые он наносил, ранили самое больное место — самолюбие.

И если Антоний приказал отрубить Цицерону голову и руки и приколотить их к рострам, а Фульвия колола ему язык иглой, то случилось это потому, что своим языком Цицерон оскорблял ее, а своей рукой писал «Филиппики».

Ну а теперь посмотрим, каким образом Клодий мог отомстить Цицерону.

XXVII

Существовало одно обстоятельство, которым Цицерон похвалялся, но которое непреклонные римляне неизменно ставили ему в вину.

Заключалось оно в том, что во времена заговора Катилины он предал смерти римских граждан, в частности Лентула и Цетега, хотя закон позволял приговорить гражданина лишь к изгнанию.

Против Цицерона следовало выдвинуть обвинение.

Но, поскольку Цицерон был сенатором, обвинить его мог только народный трибун.

Быть же народным трибуном можно было, лишь будучи выходцем из народа.

Однако Клодий не только принадлежал к знати, но и был патрицием.

Был использован способ, устранявший это препятствие.

Мы уже говорили о том, насколько Цицерон был несдержан на язык.

Однажды он надумал выступить в суде в защиту Антония, своего бывшего коллеги, против Помпея и Цезаря, и в тот день нападал на Помпея и Цезаря так, как это было ему свойственно, то есть крайне свирепо.

Через три часа после этой его выходки Помпей и Цезарь устроили всенародное голосование, которое своим решением позволило усыновление Клодия безвестным плебеем Фонтеем.

С этого момента не было более никаких сомнений в том, что Клодий будет избран народным трибуном.

За полгода до этого Цицерон писал Аттику:

«У меня побывал Корнелий; Корнелий Бальб, разумеется, доверенное лицо. Он заверил меня, что Цезарь намерен во всем следовать моим советам… Для меня это конец всем моим невзгодам: тесный союз с Помпеем, а в случае нужды и с Цезарем, никаких преследующих меня врагов, спокойная старость».[53]

Бедняга Цицерон!

Между тем ему стало известно, что Клодий добивается должности трибуна и что Цезарь причастен к его усыновлению Фонтеем.

Вот что Цицерон пишет об этой важной новости Аттику в своем письме, датированном апрелем 695 года от основания Рима и помеченном Тремя Харчевнями:

«Представь, какая встреча! Я спокойно выезжаю из Анция по Аппиевой дороге в самый день Цереалий и, добравшись до Трех Харчевен, вдруг вижу перед собой моего дорогого Куриона, едущего из Рима.

— Знаешь новости? — спрашивает меня Курион.

— Да нет, — отвечаю я.

— Клодий домогается стать трибуном.

— Да что ты?

— А ведь он злейший враг Цезаря и, как говорят, намерен отменить все его установления.

[Цезарь уже год как не был консулом.]

— И что говорит Цезарь?

— Цезарь уверяет, что непричастен к усыновлению Клодия».[54]

Затем Цицерон переходит к другой теме.

Но в июле обстоятельства уже изменились; на этот раз свое письмо он помечает Римом.

Он снова пишет Аттику:

«Покамест же наш любезный Клодий не прекращает угрожать мне и открыто объявляет себя моим врагом. Надо мной нависла гроза: при первом же ударе мчись ко мне».[55]

Однако Цицерон не может поверить в опасность.

Помпей дает ему слово, что Клодий ничего не предпримет против него.

Цезарь, добившийся для себя пятилетнего правления в Галлии, предлагает ему должность легата в своей армии.

«Цезарь настойчиво зовет меня быть его легатом, — пишет Цицерон. — Это было бы весьма почетным уклонением от опасности, но я не избегаю ее. Чего же тогда я хочу? Принять борьбу?. Пожалуй, да».[56]

И он действительно вступит в борьбу.

Однако в августе дела принимают самый серьезный оборот и опасность вырисовывается все яснее.

«Тем временем, мой дорогой Аттик, брат нашей Волоокой богини не останавливается на полпути в своих угрозах в мой адрес. Он отрицает свои намерения перед Сампсикерамом [это одно из прозвищ, которым Цицерон награждает Помпея], но кичится ими и похваляется перед всеми прочими. Ведь ты нежно любишь меня, не правда ли? Конечно, любишь. Так вот, если ты спишь, вставай; если ты встал, иди; если ты идешь, ускорь шаг; если ты бежишь, лети на крыльях…Ты непременно должен быть в Риме ко времени комиций или, если это невозможно, самое позднее к тому моменту, когда будут объявлены итоги голосования».[57]

Восемь месяцев спустя, когда все уже свершилось, Цицерон снова пишет все тому же Аттику:

«Год 696 от основания Рима,

Вибон, земля бруттиев, 3 апреля.

Если б только небу было угодно, мой дорогой Аттик, чтобы однажды я смог поблагодарить тебя за то, что ты заставил меня жить! Но поныне я жестоко раскаиваюсь, что послушал тебя. Я заклинаю тебя, спеши приехать ко мне в Вибон, куда меня привела необходимость свернуть с прежнего пути; приезжай! Мы вместе обсудим мой путь и мое прибежище. Если ты не приедешь, я буду удивлен; но я уверен, что ты приедешь».[58]

Так что же произошло?

Сейчас мы это расскажем.

Клодий был назначен народным трибуном в конце 695 года от основания Рима.

Консулами тогда были Пизон и Габиний.

Он начал с того, что привлек их на свою сторону, добившись, чтобы Пизону отдали в управление Македонию, а Габинию — Сирию.

С этого времени Цицерон мог найти поддержку лишь у Красса, Помпея и Цезаря.

Красс никакой опасности не представлял: он ненавидел Цицерона, который по любому поводу насмехался над ним, называя его Лысым или Богачом, Кальвом или Дивесом.

Помпей, в пятьдесят лет пылко влюбившийся, целиком находился во власти чар своей молодой жены Юлии и, как мы видели, в ответ на все страхи Цицерона ограничивался словами: «Ничего не бойся, я ручаюсь за все!»

Что же касается Цезаря, то, хотя после заговора Катилины горячей дружбы между ними не было, он слишком высоко ценил талант оратора, чтобы отказать ему в своем покровительстве; впрочем, Цезарь, защищая Цицерона, отблагодарил бы Цицерона, защитившего Цезаря.

В итоге, как мы видели, Цезарь предложил Цицерону должность легата в своей армии.

И Цицерон уже был готов принять это предложение.

Клодий почувствовал, что враг ускользает от него.

Он бросился к Помпею.

— Почему Цицерон собирается покинуть Рим? — спросил он. — Неужели он думает, что я сержусь на него? Да меньше всего на свете! Ну разве что у меня есть небольшая обида на его жену Теренцию, но к нему, великие боги, я не питаю ни ненависти, ни гнева!

Помпей повторил эти слова Цицерону и прибавил к ним свое личное поручительство.

Цицерон решил, что он спасен, и вежливо отказался от должности легата.

Цезарь пожал плечами.

Между тем в одно прекрасное утро Клодий действительно выдвинул против Цицерона обвинение.

Состояло оно в том, что Цицерон без суда предал смерти Лентула и Цетега.

Обвиненный Клодием, Цицерон не осмелился воззвать к Цезарю, который предупреждал его.

Он бросился к Помпею, который постоянно внушал ему, что бояться нечего.

Помпей безмятежно проводил медовый месяц в своей вилле в Альбанских горах.

Ему доложили о приходе Цицерона.

Помпею было бы крайне неловко увидеться с ним, и он бежал через потайную дверь; Цицерона провели по всему дому, желая доказать, что Помпея там нет.

Цицерону стало понятно, что он погиб.

Он вернулся в Рим, надел траурное платье, перестал стричься и брить бороду и начал обходить город, умоляя народ о защите.

В то же время Клодий, окруженный толпой своих сторонников, каждый день отправлялся навстречу Цицерону, потешаясь над переменой в его облике, в то время как друзья Клодия примешивали к его угрозам камни и комья грязи.

Между тем всадническое сословие оставалось верно своему бывшему предводителю; все всадники одновременно с ним облачилось в траур, и более пятнадцати тысяч молодых людей ходили за ним следом с растрепанными волосами и просили за него народ.

Сенат пошел еще дальше: он объявил о народном трауре и повелел всем римским гражданам облачиться в черное.

Но Клодий расставил вокруг сената своих людей.

Тогда сенаторы бросились наружу, с громкими криками раздирая на себе тоги.

К несчастью, ни эти отчаянные крики, ни эти разорванные тоги не вызвали у народа никакого сочувствия.

Впереди была борьба, которую предстояло выдержать, сражение, исход которого должно было решить оружие.

— Останься, — говорил ему Лукулл, — я ручаюсь тебе за успех.

— Уходи, — говорил ему Катон, — и народ, пресытившись яростью и бесчинствами Клодия, вскоре сам пожалеет о тебе.

Цицерон совету Лукулла предпочел совет Катона.

Он обладал гражданским мужеством, но был начисто лишен мужества воинского.

Посреди ужасающей суматохи, царившей в городе, он велел отнести статую Минервы, которую с особым благоговением хранил у себя дома, на Капитолий и принес ее в дар богине, надписав на цоколе:

«МИНЕРВЕ, ХРАНИТЕЛЬНИЦЕ РИМА».

Затем той же ночью он в сопровождении своих друзей покинул Рим и двинулся сухим путем через Луканию.

Его путь можно проследить по его письмам: 3 апреля он пишет Аттику из земли бруттиев; 8 апреля ему же с берегов Лукании; около 12 апреля, опять ему же, по пути в Брундизий; 18-го числа того же месяца, снова ему, из окрестностей Тарента; 30-го числа своей жене, дочери и сыну, из Брундизия, и, наконец, 29 мая, Аттику, из Фессалоники.

Как только о бегстве Цицерона стало известно, Клодий добился постановления о его изгнании и издал указ, запрещавший всем гражданам в пределах пятисот миль от Рима давать изгнаннику огонь и воду и пускать его под свой кров.

Всего двенадцать лет минуло с тех пор, как Цицерон горделиво восклицал: «Оружие отступило перед тогой и лавры сражений померкли перед трофеями слова!»

И, тем не менее, победитель Катилины, не проклинай богов за это изгнание: твоим худшим несчастьем станет не изгнание и твоим худшим врагом станет не Клодий!

XXVIII

На протяжении всей этой схватки Цезарь сохранял спокойствие.

Он подчеркнуто не становился ни на сторону Клодия, ни на сторону Цицерона, позволяя событиям идти своим чередом.

Вот что он видел, окидывая взглядом Рим: город, погруженный в полнейшую анархию; народ, не знающий, к кому примкнуть.

Помпей являл собой огромную славу, но был ближе скорее к аристократии, чем к народу.

Катон — огромную известность, но вызывал скорее восхищение, чем любовь.

Красс — огромное состояние, но вызывал скорее зависть, чем уважение.

Клодий — огромную отвагу, но скорее блистательную, чем непоколебимую.

Цицерон ослаб, Бибул ослаб, Лукулл ослаб.

Катул умер.

Что же касается органов государственного управления, то с ними все обстояло еще хуже.

После оправдания Клодия сенат был унижен.

После бегства Цицерона всадническое сословие было обесчещено.

Цезарь понял, что настало время покинуть Рим.

Каких соперников он оставлял в Риме?

Красса, Помпея и Клодия.

Катон — это имя, шум, гул, но это не соперник.

Красс настойчиво склоняет к войне с парфянами.

Он вот-вот может добиться своего и тогда, в шестьдесят лет, отправится в дальний поход к диким, свирепым, безжалостным народам.

Велика вероятность, что он не вернется оттуда.

Помпею сорок восемь лет, у него молодая жена и слабый желудок.

У него начинают портиться отношения с Клодием, открыто оскорбляющим его.

Клодий завладел тем самым прекрасным домом Цицерона, которым он попрекал его на заседании сената и который стоил Цицерону три миллиона пятьсот тысяч сестерциев.

Ему же он не стоил ничего, лишь труда занять его.

— Я возведу красивый портик в Каринах, — говорил Клодий, — в пару моему портику на Палатинском холме.

Его портиком на Палатинском холме был дом Цицерона.

Его портиком в Каринах должен был стать дом Помпея.

Клодию тридцать лет, у него отвратительная репутация, и в дарованиях он уступает Катилине.

Он будет сокрушен Помпеем или, если ему посчастливится, одержит над ним верх.

Если он будет сокрушен Помпеем, Помпей вследствие этой победы наверняка потеряет остатки своей популярности.

Если же Клодий одержит верх, то Клодий не был врагом, серьезно беспокоившим Цезаря.

Между тем Цезарь понимал, что для него настало время совершить нечто великое, способное, если можно так выразиться, придать ему новые силы.

Он не мог скрывать от себя, что до этого времени — а ему было уже за сорок — он являлся всего лишь достаточно заурядным демагогом, уступавшим в отваге Катилине, а в военной славе Помпею и даже Лукуллу.

Его главное преимущество заключалось в том, что к тридцати годам он сумел наделать долгов на пятьдесят миллионов, но, после того как эти долги были оплачены, его преимущество было потеряно.

Правда, он был самым великим распутником Рима, но и то после Клодия.

А разве Цезарь не говорил, что предпочел бы быть первым в каком-нибудь захудалом городишке, чем вторым в столице мира?

Его последние политические махинации не увенчались успехом, и в итоге он остался позади Клодия.

В тот день, когда Помпей, опьяненный своей первой брачной ночью, сделал все, чтобы Цезарю было предоставлено управление обеими Галлиями, Трансальпийской и Цизальпинской, а также Иллирией с четырьмя легионами, возникло страшное противодействие данному указу, даже среди народа.

Возглавил начавшееся противодействие Катон.

Цезарь решил подавить это сопротивление, устрашив его вождя.

Он приказал арестовать Катона и препроводить его в тюрьму.

Но это зверство имело столь малый успех, что Цезарь сам тайком приказал одному из трибунов освободить Катона из рук ликторов.

В другой раз, когда его стали тревожить возражения со стороны трибуна Куриона, сына Куриона Старшего, подстрекают доносчика Веттия.

Веттий публично обвиняет Куриона, Павла, Цепиона Брута и Лентула, сына фламина, в намерении убить Помпея.

Бибул якобы сам принес ему, Веттию, кинжал — как будто в Риме было так трудно раздобыть кинжал, что Бибулу пришлось взять на себя эту заботу.

Веттия освистали и отправили в тюрьму.

На другой день его обнаружили удавленным; это было настолько на руку Цезарю, что, по правде сказать, если бы в упрек ему не ставили в том числе и его чрезмерную доброту, можно было бы подумать, что он имел какое-то отношение к этому самоубийству, случившемуся так кстати.

Так что ему следовало любым способом удалиться из Рима и укрыться в этой великолепной проконсульской провинции, чьи границы находились всего лишь в пятидесяти лигах от Рима.

Впрочем, ему нельзя было терять время.

В тот момент, когда он готовился уехать, обвинитель готовился изобличить его.

«О, — восклицает Мишле, — хотел бы я увидеть в тот час это бесцветное и бледное лицо, преждевременно увядшее от римского разврата, хотел бы я увидеть этого хрупкого эпилептика, во главе своих легионов шагающего под галльскими дождями, вплавь преодолевающего наши реки или едущего верхом между дорожными носилками, где сидят его писцы, и диктующего одновременно по четыре, по шесть писем; из глубин Бельгии сотрясающего Рим, истребляющего на своем пути два миллиона человек и покоряющего за десять лет Галлию, Рейн и Северный океан!»[59]

Да, это было бы любопытно увидеть, ибо ничто в Цезаре такого не предвещало.

Хотите знать, как Катулл, любовник сестры Клодия, жены Метелла Целера, которую он называл своей Лесбией в память об оргиях лесбийки Сафо, хотите знать, как Катулл отзывается о нем незадолго до его отъезда?

Правда, по его возвращении он будет отзываться о нем нисколько не лучше.

Так вот, повторяю, хотите знать, как он отзывается о нем?

IN CAESAREM.[60]

Меньше всего я стремлюсь тебе быть по сердцу, Цезарь:

Что мне, белый ли ты, черный ли ты человек?

IN CAESARIS CINAEDOS.[61]

[Cinaedos — это «любимчики».]

Голова у Отона с черепочек;

Ляжки моет Герей, но по-мужицки;

Воздух портит Либон при всех неслышно, —

Ты и сам бы от них отворотился,

И Суффиций, в котле вареный дважды,

Будешь вновь на мои сердиться ямбы

Недостойные, первый полководец?

IN MAMURRAM ET CAESAREM.[62]

Славно два подлеца развратных спелись, —

Хлыщ Мамурра и любострастник Цезарь!

Что ж дивиться? Обоих тоги в пятнах —

Тот в столичной грязи, а тот в формийской.

Пятна накрепко въелись, их не смоешь.

Хворь одна у двоих: они двояшки.

Спят в постельке одной. Учены оба!

В каждом поровну тать и соблазнитель,

На девчонок идут единым строем.

Славно два подлеца развратных спелись![63]

Между тем именно подобными виршами провожали в дорогу покорителя галлов.

Следует признать, что Цезарь вполне заслуживал этих прилюдных оскорблений, на которые и не думал сердиться.

Бибул все то время, пока он исполнял должность консула, в своих указах именовал Цезаря не иначе, как вифинской царицей.

Он говорил, что, полюбив царя, Цезарь полюбил после этого и царскую власть.

Некий слабоумный по имени Октавий, которому его слава шута позволяла говорить все что угодно, при всем народе величал Помпея царем, а Цезаря — царицей.

Гай Меммий попрекал Цезаря тем, что он прислуживал Никомеду за столом и наполнял его кубок, смешавшись с толпой его рабов и евнухов.

Однажды, когда Цезарь, выступая в защиту Нисы, дочери Никомеда, напомнил о своих обязательствах перед этим царем, Цицерон прямо в сенате сказал ему:

— Довольно о твоих обязательствах; всем известно, что ты дал Никомеду и что получил от него.

Список его любовниц был огромен.

К моменту его отъезда в Галлию ему приписывали любовную связь с Постумией, женой Сервия Сульпиция; Лоллией, женой Авла Габиния; Тертулией, женой Красса, и Сервилией, сестрой Катона.

Этой последней, как мы уже говорили, он подарил жемчужину ценой в миллион двести тысяч франков.

Когда об этом рассказали в присутствии Цицерона, он ответил:

— Что ж, это не так дорого, как вы полагаете, ведь за те же деньги Сервилия дает ему в придачу свою дочь Терцию.

Позднее мы увидим его любовником Эвнои, прекрасной мавретанской царицы, и Клеопатры, чарующей греческой нимфы, перенесенной на египетскую землю.

В конце концов Курион Старший свел все пересуды, ходившие о Цезаре, в несколько слов.

— Цезарь, — сказал он, — это муж всех женщин и жена всех мужчин.

Некий государственный акт был уже почти готов узаконить первую часть этой злой сплетни.

«Гельвий Цинна, народный трибун, — говорит Светоний, — много раз признавался, что у него имелся полностью подготовленный закон, который он должен был по приказу Цезаря провести во время его отсутствия и согласно которому ему разрешалось брать сколько угодно жен для рождения наследников».[64]

Именно это заставило г-на Шампаньи отважно заявить в своем прекрасном труде о римском мире, что Юлий Цезарь был куда более совершенен, чем Иисус Христос, который был наделен лишь всеми добродетелями, тогда как Юлий Цезарь был наделен не только всеми добродетелями, но и всеми пороками.

Ну а теперь, пусть Цезарь отправляется в Галлию; пусть он укладывает свои шатры, огромные, как дворцы, и нагружает дорожные носилки, являющие собой целые спальни; пусть он увозит с собой свои ковры из пурпура и свои инкрустированные полы.

Будьте покойны, в случае нужды он будет идти во главе своих легионов, пешком, с непокрытой головой, под палящим солнцем, под проливным дождем.

Он будет проделывать по тридцать лиг в день верхом или в повозке.

Если путь ему преградит река, он пересечет ее вплавь или с помощью надутых мехов; если на его дороге встретятся альпийские сугробы, он будет расталкивать их перед собой своим щитом, в то время как его солдаты будут взрыхлять их своими копьями, кирками и даже мечами.

Никогда он не поведет свое войско по дороге, которую не разведает сам.

Когда ему надо будет переправлять свои легионы в Англию, поскольку до него дойдут разговоры, будто у берегов Британии ловят жемчуг прекраснее, чем в Индийских морях, он сам испробует весь путь и лично осмотрит все гавани, способные стать надежным убежищем для его флота.

Однажды ему станет известно, что его армия, которую он оставил, чтобы последовать за своей удачей, осаждена в своем лагере; тогда он переоденется галлом и проскользнет сквозь вражеские посты.

В другой раз, когда ожидаемая им помощь будет задерживаться, он бросится к утлому суденышку и в одиночку отправится на ее поиски.

Ни одно суеверие не остановит его марша, ни одно предзнаменование не заставит его изменить свои замыслы.

Жертва вырвется из рук жреца, совершающего жертвоприношение, но он все равно выступит против Сципиона и Юбы.

Ступив на землю Африки, он упадет, сходя с корабля, и воскликнет: «Ты в моих руках, Африка!»

Никогда у него не будет заранее принятого решения, и действия его неизменно определит случай.

Его гений сам мгновенно разработает замысел, которому он последует.

Он будет вступать в сражение, не имея составленного плана.

Он будет атаковать сразу после перехода, не заботясь о том, хороша или плоха погода; однако он постарается, чтобы дождь или снег били противнику в лицо.

Он никогда не погонится за врагом, не завладев перед этим его лагерем.

Как только враг покажет ему спину, он уже не даст ему времени оправиться от страха.

В критическую минуту он отошлет прочь всех лошадей и прежде всего свою, чтобы поставить своих солдат перед необходимостью победить, отняв у них возможность бежать.

Если же его войска дрогнут, он в одиночку соберет их и собственными руками остановит беглецов, заставив их, какими бы испуганными они ни были, повернуться лицом к врагу.

Один знаменосец, которого он так остановит, направит на него острие своего копья, и он оттолкнет это копье грудью.

Другой оставит у него в руках свое знамя, и с этим знаменем он пойдет на врага.

После битвы при Фарсале, когда, опережая свои войска, он будет пересекать Геллеспонт на небольшом перевозном судне, ему неожиданно встретится Луций Кассий с десятью галерами, и он возьмет в плен Луция Кассия с его десятью галерами.

Наконец, во время атаки на мост в Александрии ему придется броситься в море и проплыть расстояние в двести шагов, то есть до ближайшего корабля, подняв над водой левую руку, чтобы не замочить записи, которые были при нем, и держа зубами свою боевую куртку, чтобы не оставлять ее в добычу неприятелю.

Итак, он уезжает.

Он уезжает, чтобы затеряться в том варварском и воинственном хаосе, который зовется Галлией и который так подходит его гению.

Ну а мы посмотрим, что за время его отсутствия станет с Цицероном, изгнанным из Италии, с Помпеем, лишившимся популярности, и с Клодием, на какой-то миг ставшим царем римской черни.

XXIX

Мы уже рассказывали, как уехал Цицерон.

Множество знамений — а вам известно, какое влияние оказывали знамения на римлян и как во всем они видели знамения, — множество знамений указывали, что его изгнание продлится недолго.

Когда он отплыл из Брундизия в Диррахий, ветер, вначале попутный, вдруг поменялся и на другой день отбросил его к тому месту, откуда он начал свой путь. — Первое знамение.

Он снова вышел в море; на этот раз ветер привел его к месту назначения, но в тот миг, когда он ступил на берег, земля заколебалась и море отступило перед ним. — Второе знамение.

И, тем не менее, он впал в глубокое уныние.

Он, непрестанно повторявший, когда его называли оратором: «Зовите меня философом», стал меланхоличен, как поэт, меланхоличен, как Овидий в изгнании у фракийцев.

«Он проводил почти все время, — говорит Плутарх, — в глубокой скорби, почти в отчаянии, не отрывая взоров от Италии, словно отвергнутый любовник».[65]

Меланхолия, эта чисто современная муза, предугаданная Вергилием, — явление настолько редкое у древних, что мы не можем удержаться от желания познакомить читателя с переводом одного из писем Цицерона к брату.

Оно показывает великого оратора с такой стороны, с какой он нам совершенно не известен.

Это письмо, подписанное Цицероном, вполне могло бы быть подписано Андре Шенье или Ламартином.

Оно помечено Фессалоникой и датировано 13 июня 696 года от основания Рима.

«Марк брату Квинту привет.

Брат мой, брат мой, брат мой! И ты боялся, что я, под влиянием какого-то гнева, отправлю к тебе рабов без письма или даже не захочу видеть тебя? Мне сердиться на тебя? Могу ли я сердиться на тебя? Значит — это ты нанес мне удар, твои враги, их ненависть к тебе погубили меня, а не я тебя? То мое прославленное консульство отняло у меня тебя, детей, отечество, достояние. Но я хотел бы, чтобы у тебя оно ничего другого не отняло, кроме меня. Несомненно, от тебя мне достается всегда все почетное и приятное, а от меня тебе — скорбь о моем несчастье, страх за себя, тоска, печаль, одиночество. Я не хотел бы видеть тебя? Наоборот, я не хотел, чтобы ты видел меня. Ведь ты увидел бы не своего брата, не того, кого ты оставил, не того, кого знал, не того, с кем расстался — плачущий с плачущим, когда он провожал тебя, отправляющегося в путь; даже не след его, не образ, а какое-то подобие дышащего мертвеца. О, если б ты раньше увидел меня мертвым или услышал о моей смерти! О, если бы я оставил тебя так, чтобы ты мог пережить одновременно и меня самого и мое достоинство!

Но призываю всех богов в свидетели тому, что меня удержал от смерти один только голос: все считали, что в моей жизни заключена некоторая часть твоей жизни. В этом я погрешил и поступил преступно. Ибо, если бы я погиб, то самая моя смерть легко оправдала бы мою братскую любовь к тебе. Но я допустил, чтобы ты лишился меня при моей жизни, чтобы при моей жизни ты нуждался в других, чтобы при опасностях, угрожающих моей семье, совершенно умолк мой голос, часто защищавший вовсе чужих мне людей. Итак, если мои рабы явились к тебе без письма, то, как видишь, причиной этому был не гнев, а, конечно, подавленность, бесконечные потоки слез и горе.

Знаешь ли ты, с каким плачем я написал это письмо? С таким же, с каким, я уверен, ты его читаешь. Могу ли я когда-либо не думать о тебе или когда-нибудь думать без слез? Ведь тоскуя по тебе, разве я тоскую только по брату? Я тоскую по человеку, который по своей ласковости ко мне является для меня товарищем, по уважению — сыном, по мудрости — отцом. Было ли когда-нибудь что-нибудь приятно мне без тебя или тебе без меня? В это же время я тоскую по дочери, такой любящей, такой скромной, такой разумной, с моими чертами лица, моей речью, моей душой; по прелестнейшему и самому сладостному для меня сыну, которого я, безжалостный и беспощадный, оторвал от своей груди, — этого мальчика, более умудренного, чем я хотел бы, ибо он, несчастный, уже понимал, что происходит; по твоему сыну, твоему подобию, которого мой Цицерон любил как брата и уже почитал как старшего брата! И я не допустил, чтобы меня сопровождала моя преданнейшая жена, самая несчастная женщина, для того, чтобы было кому оберегать остатки, сохранившиеся при нашем общем несчастье, наших детей!

Однако я все же написал тебе, как мог, и дал твоему вольноотпущеннику Филогону письмо, которое, я думаю, впоследствии было передано тебе. В нем я и советую и прошу тебя о том же, что тебе с моих слов сказали мои рабы, — чтобы ты прямо отправился и торопился в Рим. Ведь я, во-первых, хотел, чтобы ты был защитой в случае, если бы нашлись какие-нибудь враги, чья жестокость еще не насытилась моим бедствием; затем я устрашился сетований во время нашей встречи; я не перенес бы расставания и боялся того самого, о чем пишешь ты, — что ты не смог бы оторваться от меня. По этим причинам величайшее зло, что я не видел тебя, горше и тяжелее которого для братьев, связанных глубокой любовью и преданностью, кажется, ничего не могло случиться, было менее горьким, менее тяжелым, чем была бы наша встреча и особенно расставание.

Теперь, если ты способен на то, чего не могу я, который всегда казался тебе мужественным, то воспрянь духом и приободрись, если тебе придется выдержать борьбу. Надеюсь, если только моя надежда сколько-нибудь обоснована, то и твоя неподкупность, и любовь граждан к тебе, и отчасти даже сострадание ко мне послужат тебе защитой. Если же ты освободишься от этой опасности, то, разумеется, будешь действовать, если, по твоему мнению, можно будет что-нибудь для меня сделать. Об этом, правда, многие пишут мне многое и выражают надежду, но не вижу, на что мне надеяться, так как враги очень сильны, а друзья частью покинули меня, а частью даже предали; последние, возможно, сильно опасаются моего возвращения как упрека за их преступление. Разберись, пожалуйста, в чем дело и разъясни мне. Я же буду жить пока это будет нужно тебе, если ты увидишь, что тебе предстоит подвергнуться какой-либо опасности; вести эту жизнь дольше не могу. Ведь никакая мудрость или учение не дают столько сил, чтобы можно было выдержать такое страдание.

Знаю, что было время умереть с большей честью и пользой, но я упустил не только это, но и многое другое; если я захочу сетовать на прошлое, то только усилю твое страдание и обнаружу свою глупость. Но, во всяком случае, не должно и не может случиться, чтобы я дольше, чем того потребует твое благо или прочная надежда, продлил свое столь жалкое и столь постыдное существование и чтобы я, бывший недавно счастливейшим, благодаря брату, детям, жене, средствам, самой природе моего богатства, не уступавший достоинством, авторитетом, уважением, влиянием никому, кто когда-либо занимал самое выдающееся положение, — теперь, испытав столь губительные удары судьбы, мог дольше оплакивать себя и своих близких.

Зачем ты написал мне о заемном письме? Как будто теперь ты не поддерживаешь меня на свои средства? В этих условиях я, несчастный, вижу и чувствую, какое преступление я допустил, когда ты своими внутренностями и внутренностями сына готов удовлетворить тех, кому ты должен, а я понапрасну сорил деньгами, полученными на твое имя из казны. Все же Марку Антонию уплачено, сколько ты написал, столько же и Цепиону. Мне же для существования, какое я представляю себе, достаточно того, что у меня есть; восстановится ли мое положение, потеряю ли я надежду, большего совершенно не понадобится. Если случайно возникнет какая-нибудь неприятность, то тебе, мне думается, следует обратиться к Крассу или к Калидию. Насколько можно верить Гортензию, не знаю.

С великим притворством выказывая мне свою любовь и ежедневно проявляя чрезвычайное внимание ко мне, он, соединившись также с Аррием, поступил со мной преступнейшим и коварнейшим образом; обойденный их советами, обещаниями и наставлениями, я впал в эту беду. Но ты скрывай это, чтобы они не повредили в чем-нибудь. Смотри также (для этого, я думаю, тебе следует через Помпония обласкать самого Гортензия), чтобы мнение, что ты, домогаясь должности эдила, сочинил тот известный стих об Аврелиевом законе, не было подтверждено ложным свидетельством. Ибо я ничего так не боюсь, как того, чтобы люди, понимая, какое сострадание ко мне вызовут твои просьбы, если тебе ничто не будет угрожать, не стали нападать на тебя еще решительнее.

Мессала, я полагаю, относится к тебе благожелательно. Помпея я считаю все еще притворщиком. О, если бы тебе не довелось испытать этого! Я молил бы богов об этом, если бы они не перестали внимать моим мольбам. Все же я умоляю их удовлетвориться этими моими бесконечными несчастиями, в которых не только не заключается бесчестия за какое-нибудь совершенное прегрешение, — но все горе в том, что за самые прекрасные действия мне было назначено величайшее наказание.

Что же мне поручать тебе, мой брат, свою и твою дочь и нашего Цицерона? Особенно я скорблю о том, что их сиротство причиняет тебе не меньшее страдание, чем мне. Но, пока ты будешь невредим, они не будут сиротами. Что остается? Пусть так мне будет дано какое-нибудь избавление и возможность умереть на родине, как слезы не дают мне писать! Прошу тебя также оберегать Теренцию и писать мне обо всем. Будь тверд, насколько позволяют обстоятельства.

Июньские иды, в Фессалонике».[66]

Но все эти новости, о которых Цицерон спрашивал своего брата, вряд ли были бы способны успокоить его.

После его отъезда Клодий не только, как мы уже сказали, обнародовал постановление о его изгнании, но и сжег все его загородные жилища и, пожив некоторое время в его доме на Палатинском холме — том самом доме за три миллиона пятьсот тысяч сестерциев, — приказал снести его и на освободившемся месте возвел храм Свободы.

Кроме того, он назначил к продаже все имущество изгнанника и каждый день открывал торги.

Но, следует отдать римлянам должное, сколь бы низкой ни была начальная цена на этих торгах, никто ни разу на нее не польстился.

Вот так обстояли дела у Цицерона.

Посмотрим, что в это время делали остальные.

XXX

В Риме в разгар всей этой политической оргии происходило нечто странное, напоминавшее спектакль, предложенный народу с целью заставить его поверить в лучшие времена Республики.

Спектакль этот давал Катон.

Катон был своего рода трагическим шутом, которому позволялось говорить и делать все что угодно.

Народ он скорее забавлял, чем был им любим.

Люди бегали поглядеть, как Катон без туники и босиком идет по улице.

Катон пророчествовал, но с его пророчествами дело обстояло так же, как с пророчествами Кассандры, которую никто не слушал.

Когда Помпей поспособствовал Цезарю в получении должности проконсула Галлии, Катон окликнул Помпея посреди улицы.

— Эй! — обратился он к нему. — Ты, стало быть, устал от своего величия, Помпей, коль скоро встаешь под ярмо Цезаря?… Сейчас, как я понимаю, ты не замечаешь этого бремени, но, когда ты почувствуешь его, когда увидишь, что больше не в силах нести его, ты переложишь это ярмо на Рим. И вот тогда ты вспомнишь о предостережениях Катона и убедишься, что они были честны, справедливы и прозвучали в твоих интересах.

Помпей пожал плечами и прошел мимо: разве можно попасть под удар молнии, если находишься выше нее?

Став трибуном, Клодий понял, что ему никогда не стать властелином Рима, пока там находится Катон.

Он послал за Катоном.

И Катон, тот, кто отказался прийти, когда его потребовал к себе царь, подчинился.

Катон воплощал собой закон.

Трибун звал его, и, в независимости от того, был этим трибуном Клодий или кто-то другой, Катон явился по приказу трибуна.

— Катон, — сказал ему Клодий, — я считаю тебя честнейшим и достойнейшим человеком в Риме.

— О! — промолвил Катон.

— Так вот, — продолжал Клодий, — я намерен тебе это доказать. Многие просят, и весьма настойчиво, чтобы их послали управлять Кипром; я же считаю, что этой должности достоин лишь ты, и отдаю ее тебе.

— Ты назначаешь меня управителем Кипра?

Да.

— Меня, Катона?

— Да, тебя, Катона.

— Я отказываюсь.

— Но почему ты отказываешься?

— Потому что это ловушка: ты хочешь удалить меня из Рима.

— И что дальше?

— Я хочу остаться в Риме.

— Ладно, — сказал Клодий, — но предупреждаю тебя: если ты не хочешь ехать на Кипр добровольно, тебя пошлют туда силой.

И, тотчас же отправившись в народное собрание, он провел закон о назначении Катона управителем Кипра.

Возможности отказаться больше не было: Катон принял назначение.

Как раз тогда начались передряги у Цицерона, но он был еще в Риме; Катон явился к нему и призвал его не поднимать мятежа.

Затем он покинул Рим.

Но, снаряжая Катона в путь, Клодий не дал ему ни кораблей, ни войск, ни должностных лиц — никого, кроме двух писцов, один из которых был отъявленным вором, а другой — ставленником Клодия.

Катон получил приказ изгнать с Кипра царя Птолемея — не следует путать этого царя с его тезкой, Птолемеем Авлетом, флейтистом, который был царем Египта, и, кроме того, Катону надлежало вернуть в Византий тех, кто был оттуда изгнан.

Эти разнородные поручения имели целью удержать его вдали от Рима на все время трибуната Клодия.

Располагая столь незначительными средствами, Катон решил, что ему следует действовать с осторожностью.

Он остановился на Родосе и послал вперед себя одного из своих друзей, некоего Канидия, дабы тот склонил Птолемея удалиться без сопротивления.

И тут Катону посчастливилось с Птолемеем точно так же, как Помпею с Митридатом.

Канидий прислал весть, что Птолемей только что отравился.

Птолемей оставил после себя несметные богатства.

Катон огляделся по сторонам.

Ему самому, как уже говорилось, надлежало отправиться в Византий.

Что же станет с этими несметными сокровищами, оставшимися после Птолемея, если он отдаст их в чужие руки?

Катон остановил взгляд на своем племяннике, Марке Бруте.

Здесь мы впервые встречаемся с этим молодым человеком, сыном Сервилии, слывущим сыном Цезаря.

Важнейшая роль, которую предстоит сыграть впоследствии Бруту, вынуждает нас задержаться на нем в ту минуту, когда история впервые произносит его имя.

В то время ему было около двадцати двух лет.

Он притязал на то, что является потомком знаменитого Юния Брута, чье бронзовое изображение римляне воздвигли на Капитолии, среди статуй царей.

Бронзовая фигура держала в руке обнаженный меч в знак бесповоротной победы Юния Брута над Тарквиниями.

Вот только подобное происхождение Брута решительно оспаривали у него д’Озье того времени.

И в самом деле, как он мог быть потомком Юния Брута, если Юний Брут приказал отрубить головы двум своим сыновьям?

Правда, философ Посидоний утверждал, что, помимо этих двух сыновей, Юний Брут имел еще третьего сына, который в ту пору был слишком молод, чтобы принять участие в заговоре, и что именно он, пережив своего отца и двух своих братьев, стал предком Марка Брута.

Те же, кто отрицал эту родственную связь, говорили, что Брут, напротив, вышел из плебейского сословия, будучи потомком некоего простого домоправителя, чья семья поднялась к высшим должностям в Республике совсем недавно.

Что же касается Сервилии, матери Брута, то она возводила свое происхождение к Сервилию Ахале, который, прослышав, что Спурий Мелий замышляет тиранию и подстрекает сограждан к смуте, спрятал под мышкой кинжал и отправился на Форум.

Там, убедившись, что ему сказали правду, он подошел к Спурию, будто намереваясь сообщить ему нечто важное, и, когда тот наклонился к нему, чтобы послушать, нанес ему удар такой силы, что Спурий рухнул мертвым.

Случилось это примерно за триста восемьдесят лет до описываемых событий, в 438 году до Рождества Христова.

Эта часть родословной Брута была общепризнанной.

Молодой человек имел характер мягкий и строгий.

Он изучал философию в Греции, прочитал и сопоставил всех философов и в качестве образца для себя остановился на Платоне.

Он питал глубочайшее уважение к Антиоху Аскалонскому, главе Древней Академии, и избрал себе в качестве друга и сотрапезника его брата Ариста.

Как все знатные молодые люди того времени, Брут в равной степени хорошо говорил и на латинском, и на греческом языках; он обладал немалым даром красноречия и успешно выступал в суде.

Когда Катон возымел мысль воспользоваться его услугами, чтобы сохранить от разграбления сокровища Птолемея, Брут находился в Памфилии, поправляясь после тяжелой болезни.

Вначале это поручение вызвало у него неприязненное чувство; по мнению Брута, дядя наносил оскорбление Канидию, присылая к нему в качестве инспектора двадцатидвухлетнего юнца.

Но, испытывая глубочайшее уважение к Катону, он повиновался его приказу.

Брут лично составил опись царского имущества, и Катон прибыл, когда пришла пора приступать к распродаже.

Цены на всю золотую и серебряную утварь, все ценнейшие картины, все драгоценные камни и все пурпурные ткани Катон назначал сам.

Более того: желая продать все эти вещи как можно дороже, он сам набавлял цену в ходе торгов, пока она не достигала оценочной стоимости.

Суммы, вырученные на торгах и взятые из казны, составили примерно семь тысяч талантов, то есть сорок миллионов в нашей монете.

Катон принял все меры предосторожности, чтобы эти деньги прибыли в Рим в целости и сохранности.

Опасаясь кораблекрушения, он приказал изготовить ящики, вмещавшие по два таланта и пятьсот драхм каждый, то есть около двенадцати тысяч франков; затем к каждому ящику он приказал прикрепить длинную веревку, к концу которой был привязан кусок пробковой коры, с тем чтобы в случае несчастного случая, когда ящики упадут в воду, эти куски пробки плавали на поверхности и указывали место, где лежат на дне ящики.

Кроме того, Катон составил два реестра, куда были вписаны все суммы, какие он получил и потратил за время своего управления.

Один из этих реестров он вручил своему вольноотпущеннику Филаргиру, а другой оставил у себя.

Но, невзирая на все эти предосторожности, случай погубил оба реестра.

Филаргир, выехавший из Кенхрей, потерпел крушение в море и утратил свой реестр вместе со всеми тюками, вверенными его попечению.

Что же касается второго реестра, то Катон сохранял его в неприкосновенности до самой Керкиры; однако на Керкире, где на городской площади по его приказу были разбиты палатки и матросы, страдая от холода, разожгли огромные костры, пламя перекинулось на палатки, и реестр погиб в огне.

Но, когда один из его друзей стал сокрушаться по поводу этого происшествия, Катон промолвил:

— Я составил этот реестр не для того, чтобы доказать мою надежность, а для того, чтобы показать другим пример строжайшей точности.

Когда в Риме стало известно о его прибытии, все население бросилось навстречу ему и заполнило оба берега реки.

При виде этого флота — ибо Катон, уехав из Рима с одним-единственным кораблем, привел с собой целый флот, — при виде этого флота, поднимающегося вверх по Тибру, и толпы, следующей за ним по берегу, кто угодно назвал бы это триумфом.

Возможно, Катону следовало проявить скромность и остановиться ровно на том месте, где его встречали преторы и консулы, однако он не счел нужным поступить так.

Он продолжал плыть на царской галере Птолемея — великолепной галере с шестью рядами весел, — и остановился лишь тогда, когда привел свой флот под защиту военной гавани.

При всей своей приверженности Катону, мы не можем скрыть от наших читателей, что вначале это неожиданное проявление гордыни у прославленного стоика произвело в Риме достаточно плохое впечатление.

Но, когда все увидели, как через Форум понесли огромные количества золота и серебра, которые он привез в Рим, вопреки обычаям остальных проконсулов, восхищение его бескорыстием заставило забыть досаду, вызванную его заносчивостью.

Впрочем, на почести Катону не поскупились.

Сенат, собравшись, постановил пожаловать ему чрезвычайную претуру и право присутствовать на играх облаченным в тогу с пурпурной каймой.

Но Катон, несомненно образумившись, отказался от всех этих почестей и лишь попросил у сената отпустить на волю Никия, управляющего имуществом покойного царя Птолемея, засвидетельствовав усердие и преданность этого человека.

Разумеется, просьба его была удовлетворена.

Вот что делал Катон в то время, когда Цезарь начинал свой поход против галлов, а Цицерон оплакивал свое изгнание в Фессалонике.

Посмотрим теперь, что делали Красс и Помпей, или, скорее, что делал Клодий.

XXXI

Красс, насколько это было возможно, сохранял спокойствие, защищенный с одной стороны Цезарем, а с другой — Помпеем.

Впрочем, он желал лишь одного: получить должность проконсула Сирии.

Его мечтой было объявить войну парфянам, в которых он видел неиссякаемый источник собственного обогащения.

Помпей, староватый влюбленный, день и ночь проводил наедине со своей молодой женой, не беспокоясь о том, что творилось на Форуме.

Так что Клодий, оглядевшись вокруг, увидел себя единственным хозяином Рима.

Цицерон был в Фессалонике; Катон — на Кипре.

Тем не менее, поскольку Помпей был в Риме, Клодий не знал меры своей власти.

И он решил узнать, какова она на самом деле.

Мы видели, что Помпей заключил договор с Тиграном-отцом, а Тиграна-сына оставил для своего триумфа.

Молодой Тигран находился в тюрьме.

Клодий силой забрал его из тюрьмы и поместил в своем доме.

Помпей ничего не сказал.

Клодий затеял судебные тяжбы против друзей Помпея и добился для них обвинительного приговора.

Помпей промолчал.

Наконец, однажды, когда Помпей, покинув свою виллу в Альбанских горах и переступив магический круг, очерченный вокруг него любовью, явился присутствовать на судебном заседании, Клодий, окруженный толпой своих друзей — а всем известно, кто входил в число друзей Клодия! — поднялся на подмостки, откуда он был виден и слышен всем собравшимся, и крикнул:

— Кто самый разнузданный император?

— Помпей! — хором ответили его друзья.

— Кто с тех пор, как женился, почесывает себе голову лишь одним пальцем, опасаясь нарушить прическу?

— Помпей!

— Кто хочет отправиться в Александрию, дабы вернуть трон египетскому царю, за что ему хорошо заплатят?

— Помпей!

И так на каждый вопрос Клодия хор его друзей отвечал: «Помпей!»

Скажем пару слов об этом обвинении: «Кто хочет отправиться в Александрию, дабы вернуть трон египетскому царю, за что ему хорошо заплатят?»

Мы пытаемся, насколько это возможно, не оставлять за спиной у себя ничего неясного.

Птолемей Авлет, побочный сын Птолемея Сотера II, прозванный Авлетомза свою страсть к игре на флейте, пребывал в раздоре со своими подданными.

В то время Рим был международным судом: цари и целые народы обращались к нему за справедливостью.

Птолемей Авлет покинул Александрию, намереваясь воззвать к римскому народу.

Воззвать к римскому народу означало воззвать к человеку, обладавшему в то время наибольшим могуществом в Риме.

Итак, Птолемей отправился в путь и причалил к берегу Кипра в те дни, когда там на короткое время остановился Катон.

Он знал, что Катон находится на острове.

Заметьте, что Катон прибыл на Кипр, чтобы лишить трона брата Птолемея Авлета.

Птолемей Авлет, ожидая, что римлянин явится к нему сам, послал одного из своих приближенных передать Катону, что желает увидеться с ним.

Стоик находился в это время в своей уборной, точь-в-точь в таком же положении, в каком пребывал г-н де Вандом, когда ему доложили о приходе Альберони.

— Пусть войдет, — сказал Катон.

Посланник передал ему пожелание своего господина.

— Если царь Птолемей желает видеть меня, — ответил Катон, — нет ничего проще: мой дом открыт и для царей, и для прочих граждан.

Ответ был крайне груб.

Птолемей сделал вид, что не заметил этого, и отправился к Катону.

Сперва беседа была несколько прохладной, но постепенно Птолемей все-таки осознал, сколь разумно то, что говорил в ответ ему Катон, и спросил у него совета, как ему следует поступить, то есть продолжить свой путь в Рим или же вернуться в Египет.

— Вернуться в Египет, — не колеблясь ответил Катон.

— Но почему?

— Да потому что стоит тебе вставить хотя бы краешек Египта в эту плющильную машину, которая зовется Римом, как весь Египет пройдет через нее.

— Что же тогда делать?

— Я уже сказал тебе: возвращайся в Египет и помирись со своими подданными; ну а чтобы дать доказательство моего желания быть тебе приятным, я готов, если понадобится, сопровождать тебя и берусь устроить это примирение.

Поначалу царь Птолемей согласился с ним, но в одно прекрасное утро, поддавшись другим советам и не сказав Катону ни слова, отправился в Рим и отдал себя под покровительство Помпея.

И действительно, два года спустя Габиний, легат Помпея и его ставленник, восстановил Птолемея на престоле.

Но только они двое и, вероятно, еще Помпей знали, сколько стоило это покровительство!

Помпей — теперь мы возвращаемся к последней выходке Клодия — Помпей понял, что настало время действовать.

Ему, с его нерешительностью, было крайне досадно, что такой негодяй, как Клодий, вынуждает его принимать решение.

Тем не менее, поскольку с этим следовало покончить, Помпей посовещался со своими друзьями.

Один из них, Куллеон, дал ему совет порвать с Цезарем, дав развод его дочери, и, посредством этого развода, помириться с сенатом.

Сенат был в обиде на Помпея с тех пор, как тот так трусливо и, главное, так неблагодарно поступил с Цицероном, допустив его ссылку.

Разумеется, это был верный способ помириться с сенатом, но Помпей даже думать об этом не хотел: мы уже говорили, что он был безумно влюблен в свою жену.

Иные предложили ему вернуть из ссылки Цицерона.

К этому предложению он прислушался.

Он велел сообщить сенату, что готов с оружием в руках споспешествовать возвращению Цицерона, но сенату следует взять почин на себя.

Получив это обещание, сенат издал указ.

Данным указом сообщалось, что сенат не даст своей санкции ни на что и не станет вникать ни в какие общественные дела, пока Цицерон не будет вызван из ссылки.

Это было самое настоящее объявление войны.

В тот же день, поскольку на смену Пизону и Габинию, которые были ответственны за изгнание Цицерона, вступили в должность два новых консула, один из них, Лентул Спинтер, категорически потребовал вернуть изгнанника.

Вторым новым консулом был Метелл Непот, тот самый, кого Цицерон осыпал насмешками.

Клодий пригрозил сенату своими головорезами.

Вот только, что приятно и, главное, важно отметить, он уже не был трибуном.

Помпей решил, что было бы ниже его достоинства марать себя прямым столкновением с Клодием.

«Чтоб одолеть плута, поболе нужен плут на целый фут», — гласит пословица.

Помпей противопоставил Клодию такого же Клодия, но рангом повыше.

Звали его Милоном.

Незадолго перед тем Милона назначили трибуном вместо Клодия.

Анний Милон был человек того же пошиба, что и Клодий.

Он был женат на дочери Суллы и пользовался в Риме определенным влиянием.

Клодий и Милон не могли ужиться в одном городе.

Милон принял сторону Цицерона, но вовсе не потому, что на этой стороне была справедливость, а потому, что, став другом Цицерону, он становился врагом Клодию.

Когда Помпей открылся ему, как открылся бы наемному убийце, Милон ничего не ответил, кроме того, что он в его полном распоряжении.

Однако нужно было как следует подготовиться.

Клодий постоянно таскал за собой сотню гладиаторов.

Милон набрал две сотни бестиариев.

Оба отряда встретились.

Началось со взаимных оскорблений, а кончилось рукопашной схваткой.

Бой был долгим и жарким.

Друзья Клодия понабежали со всех сторон; никогда еще на мостовой Форума не видели столько отребья.

Клодий одержал победу.

Он оставил после себя ручьи, полные крови, и канавы, полные трупов.

Затем он и его приспешники рассеялись по городу и предали огню храм Нимф.

Среди трупов остался лежать трибун.

Его сочли мертвым, но он был всего лишь тяжело ранен.

Этот трибун принадлежал к партии Цицерона.

Дело было серьезным.

Клодий нашел, как его исправить.

Он подстроил убийство трибуна, принадлежавшего к его собственной партии, и свалил это убийство на членов сената.

И тогда Помпей решил, что пришло, наконец, время вмешаться в схватку.

XXXII

Однажды утром Помпей во главе сильного отряда вышел на улицу и проводил Квинта Цицерона на Форум.

Возгордись своей первой победой, Клодий напал на Помпея.

Однако на сей раз ему пришлось иметь дело с ветеранами войн в Испании и Азии.

Он потерпел поражение.

Тем не менее во время этой стычки Квинт был серьезно ранен.

Рана эта стала для Цицерона счастливой случайностью.

Увидев, что Квинт пострадал, народ понял, что Клодия пора остановить.

К тому же Рим давно уже жил исключительно волнениями и потрясениями.

Не было больше ни сената в Капитолии, ни судов в базиликах, ни собраний на Форуме.

Сенат принял важнейшее решение.

Возвращение Цицерона — это главный вопрос.

Всю Италию созывают на Марсово поле.

Пусть вся Италия проголосует и сделает свой выбор между Клодием и Цицероном.

Все, кто обладает гражданскими правами, устремляются в Рим, и миллион восемьсот тысяч поданных голосов требуют вернуть изгнанника!

День, когда это решение становится известно, стал великим днем, праздничным днем для всей Италии.

Цицерон получил текст указа, которым сенат созывал народ на Марсово поле.

Он пишет Аттику:

«Мне доставлено письмо от Квинта с сенатским постановлением, где речь идет обо мне. Я намерен дождаться, пока оно не будет подтверждено законом, а если этот закон окажется неблагоприятным для меня, я воспользуюсь суждением сената и скорее расстанусь с жизнью, чем с отечеством. Ты же, прошу тебя, приезжай к нам как можно скорее».[67]

Но случилось так, что трибун Серран выступил против указа о возвращении.

Когда Цицерон узнал об этом, вся его энергия иссякла.

Через несколько дней после своего первого письма к Аттику он снова пишет ему:

«Из твоего письма и из самого дела я понял, что все погибло. Прошу тебя не оставлять моих близких в их бедственном положении. Как ты и пишешь, вскоре я увижусь с тобой».[68]

Наконец, накануне августовских нон, в тот самый день, когда был обнародован указ о его отзыве из ссылки, он решился покинуть Диррахий.

Он прибыл в Брундизий в самый день нон и застал там свою дочь Туллию, выехавшую навстречу ему.

Так совпало, что это был день ее рождения и день основания колонии этого города.

Торжество получилось всеобщим.

В Брундизии он узнал, что закон был принят подавляющим числом голосов, почти единодушно.

Он покинул Брундизий, располагая эскортом, за который не только проголосовали городские власти, но и который предложил себя сам.

По дороге Цицерона на каждом шагу останавливали люди, посланные поздравить его.

На протяжении всего пути, ни в одном из городов, через которые проходил бывший изгнанник, не нашлось ни одного именитого или знатного человека, который не вышел бы ему навстречу, если только человек этот не был чересчур скомпрометирован своими связями с противной стороной.

Бросалось в глаза, что от Каленских ворот, через которые он вступил в Рим, все ступени храмов были заполнены народом, и, как только люди узнавали его, они разражались ликующими криками.

Эти крики сопровождали его до самого Форума.

На Форуме скопление людей было настолько велико, что пришлось прибегнуть к помощи ликторов, чтобы расчистить ему проход до Капитолия.

Два или три раза его едва не задавили.

На другой день, в сентябрьские ноны, он явился в сенат и обратился к нему с благодарственной речью.

По прошествии двух дней съестные продукты значительно подорожали.

Несколько голосов, по наущению Клодия, стали кричать, что это уже начало сказываться возвращение Цицерона.

Однако их заставили умолкнуть.

Сенат объявил свои заседания непрерывными.

Многие в Риме желали, чтобы Помпею было поручено продовольственное снабжение города.

Возвращение Цицерона воскресило доверие к Помпею.

Толпа кричала Цицерону:

— Помпея! Помпея! Предложи Помпея!

Цицерон подал знак, что хочет говорить.

Все умолкли.

Голоса Цицерона так давно не слышали, что голос этот, столь часто звучавший прежде, стал для всех чем-то новым.

Цицерон говорил, и говорил хорошо.

Правда, это он сам отозвался так о своей речи, а у него не было привычки хулить себя:

«Feci et accurate sententiam dixi».[69]

Сообразно его совету было подготовлено сенатское постановление, которым Помпею поручалось руководство продовольственным снабжением.

Во время оглашения этого постановления при одном только упоминании имени Цицерона, который предложил его, народ начал рукоплескать.

На следующий день Помпей принял новое назначение, однако выдвинул определенные условия.

Он брался в течение пяти лет обеспечивать Рим продовольствием, но хотел иметь пятнадцать легатов и первым из них назвал Цицерона.

Консулы тотчас составили закон, передающий Помпею на пять лет все полномочия по продовольственному снабжению на всей земле.

Люди разумные сочли, что этого и так более чем достаточно, как вдруг Мессий предложил в качестве поправки, как мы сказали бы сегодня, предоставить Помпею право распоряжаться всеми денежными средствами государства, а также флотом и войсками, которые ему понадобятся, и подчинить его власти тех, кто управляет провинциями.

Цицерон молчал, его это больше не касалось.

К тому же он, знавший Помпея, человека, сидящего сразу на двух стульях, лучше, чем кто-либо другой, полагал, возможно, что не стоит заходить в своем пристрастии к нему чересчур далеко.

На другой день проходили бурные прения по поводу домов Цицерона, как о тех, что были просто-напросто снесены Клодием, так и о том, на месте которого был возведен храм Свободы.

Речь шла о том, чтобы не впасть в кощунство, отбирая собственность у бога или богини.

Дело было передано понтификам, и они постановили следующее:

«Если тот, кто говорит, что он освятил земельный участок, действовал не в силу общественного предписания и не был лично уполномочен на это распоряжением, вытекающим из какого-либо закона или решения плебесцита, то возврат участка может быть осуществлен без нанесения ущерба религии».

О святой орден иезуитов! Стало быть, ты и вправду восходишь не только к Игнатию Лойоле и начало твое теряется во мраке времен!

Тема эта вызывает бурные споры.

Клодий говорит три часа, стремясь доказать, что он имел право сделать то, что сделал; но римский народ, в конечном счете, народ артистический: он находит, что Клодий лучше владеет мечом, чем словом, и в том, что касается слова, Цицерон превосходит Клодия.

Он освистывает Клодия, и закон принимают.

Решено, что дом Цицерона будет ему возвращен и что портик Катула восстановят за государственный счет.

Кроме того, в качестве возмещения ущерба Цицерону предоставят два миллиона сестерциев за его дом в Риме, пятьсот тысяч сестерциев за усадьбу в Тускуле и двести пятьдесят тысяч за усадьбу в Формиях.

Итого примерно шестьсот-семьсот тысяч ливров на наши деньги.

И Цицерон, и все честные люди находят, что это крайне мало:

«Quae aestimatio поп modo vehementer ab optimo quoque sed etiam a plebe reprehentidur».[70]

Клодий разгромлен в сенате, как до этого был разгромлен на городской площади.

Но Клодий не из тех, кто отступает.

В четвертый день до ноябрьских нон он собирает остатки своей старой армии тех времен, когда еще был трибуном, нападает с этой шайкой на каменщиков и каменотесов, занятых восстановлением дома его врага, прогоняет их, затем осаждает, забрасывая его камнями, дом Квинта и в конце концов поджигает его.

Все это, заметьте, происходит средь бела дня в Риме, где есть сенат, консулы, преторы, трибуны.

Правда, Помпей отбыл закупать хлеб.

В третий день до ноябрьских ид — новое нападение.

Цицерон, сопровождаемый своими клиентами и своей свитой из всадников, спускается по Священной дороге.

Неожиданно появившись, Клодий бросается на Цицерона, испуская свирепые крики.

Его люди вооружены камнями, дубинами и мечами.

Цицерон, естественно, спасается бегством.

Он видит, что дверь в вестибюль дома Теттия Дамиона открыта, и прячется за ней с частью своей свиты.

Там они устраивают баррикаду и не подпускают близко головорезов Клодия.

К Цицерону прибывает подкрепление, и Клодий терпит поражение.

«Можно было приказать убить его, — говорит Цицерон, — но я предпочитаю лечить диетой: хирургия внушает отвращение» («Ipse occidi potuit; sed ego diaeta curare incipio, chirurgiae taedet»).[71]

Вы только поглядите, каков бахвал!

Цицерон напрасно пощадил Клодия, ибо в канун ноябрьских ид Клодий возглавляет поджог дома Милона на Гермале, и все это при ясном свете, в пятом часу дня.

Он набрал новое войско среди рабов: оборванцы, о которых говорит Дзафари в «Рюи Блазе», показались бы индийскими царями в сравнении с теми, что вопили за спиной у Клодия.

У них были мечи, щиты, факелы, а главная ставка их вожака находилась в доме Публия Суллы.

К счастью, Милона вовремя предупредили об этом; у него было два дома в том же квартале: один из них он купил на свои средства, другой достался ему по наследству от Анния.

Именно в нем и заперся Квинт Флакк со своим гарнизоном.

Гарнизон, во главе с Квинтом Флакком, совершает вылазку.

Эта вылазка обращает шайку Клодия в бегство.

Клодий бежит и, в свой черед, прячется в доме Публия Суллы.

Дом обыскивают снизу доверху, но безрезультатно.

Флакк и Милон намерены лечить Клодия вовсе не диетой, как Цицерон, а скальпелем.

На следующий день сенат собирается на заседание.

Клодий не подает признаков жизни.

Милон выдвигает против него обвинение.

Но вскоре должны состояться комиции, Клодий будет назначен эдилом, мэром одного из кварталов Рима, — как вам нравится такой магистрат? — и, став эдилом, окажется неподсуден, хотя он заранее пообещал, что предаст Рим огню и мечу, если комиций не будет.

Таково его кредо.

Настает день комиций; Милон объявляет, что знамения неблагоприятны; стало быть, голосование состоится лишь завтра.

Назавтра, еще до рассвета, Милон приходит на Марсово поле.

Марсово поле, напомним, это лужайка, на которой устраивают выборы.

Сегодня оно должно стать полем битвы, на котором решится спор Милона и Клодия.

Пусть только Клодий появится, и тогда, считай, он не жилец!

Клодий не появляется.

В одиннадцатый день до календ Милон приходит на место проведения комиций еще затемно.

Внезапно он замечает Метелла, который скрытно, кружным путем бежит туда же.

Что это за Метелл?

Цицерон ничего не говорит об этом.

Быть может, это Метелл Целер, бывший консул, Метелл Быстрый, зять Клодия, соперник Катулла, Цезаря и, короче, всех остальных любовников своей жены?

Да нет, тот в 695 году от основания Рима открыто выступил против своего шурина и скоропостижно скончался.

Спросите вслух, отчего он умер, и вам ответят: «Его отравила жена».

Как бы то ни было, какой-то Метелл пытается попасть на Марсово поле кружным путем. Милон бросается за ним, догоняет его и выражает ему свой протест как трибун.

Метелл удаляется под свист и улюлюканье.

Десятый день до календ это рыночный день; следовательно, ни в этот день, ни в следующий собрания не будет.

В восьмой день до календ, в девятом часу ночи, Милон уже на своем посту.

Впрочем, Клодий человек погибший: его вестибюль почти пуст; старый фонарь освещает лишь нескольких оборванцев в отрепьях.

Комиции не состоятся; по крайней мере, они не состоятся, пока Клодий не будет привлечен Милоном к суду.

Если Милон столкнется с Клодием на улице, то, считай, Клодий покойник.

Цицерон предупреждает об этом Аттика:

«Si se inter viam obtulerit, occisum iri ab ipso Milone video».[72]

Все это закончилось, по крайней мере в тот раз, жестокими коликами у Цицерона, которые продолжались десять дней и которые он отнес на счет грибов и брюссельской капусты, отведанных им на авгурском пиру у Лентула!

XXXIII

Мы упоминали, что Помпей в то время отсутствовал, занимаясь продовольственным снабжением Рима.

Он лично побывал на Сицилии, на Сардинии и в Африке и сделал там весьма значительные закупки продовольствия.

В тот момент, когда он собирался выйти в море, чтобы доставить их в Рим, поднялась буря.

Все воспротивились отплытию Помпея, но он первым взошел на борт корабля, приказал поднять паруса и воскликнул:

— Плыть необходимо, а жить — нет!

Помпей еще находится в счастливом периоде своей жизни, и потому история помнит, что он говорил тогда.

Однако близится Фарсал, после которого она предаст забвению его слова и будет приводить слова Цезаря.

Незадолго перед тем Помпей покинул Рим по другому поводу.

Воевавший в течение весны, лета и осени и прекративший боевые действия лишь с приходом зимы, когда дожди размыли дороги, снег завалил горные проходы, а реки, несущие льдины, перестали быть судоходными, Цезарь прибыл в Луку и держал там свой двор.

Именно «держал двор», иначе не скажешь.

Все разговоры о нем в Риме сводились к упоминанию имен его новых побед.

Пока его соперники мельчали в стычках на уличных перекрестках, он, подобно новоявленному Адамастору, вырастал на горизонте.

Все самые прославленные люди Рима и провинции прибыли в Луку.

Среди них был Аппий, наместник Сардинии; Непот, проконсул Испании.

Зимой 696 года от основания Рима в Луке можно было увидеть сто двадцать ликторов, несущих фасции, и более двухсот сенаторов.

Красс и Помпей также прибыли туда.

Связи триумвирата несколько ослабли.

На этой встрече им предстояло вновь укрепиться.

Именно там было решено, что Цезарь еще на пять лет сохранит за собой должность проконсула Галлии, что Помпей и Красс будут добиваться консульства и что каждый из них получит в управление ту или другую провинцию, чтобы держать в своих руках все войска Республики.

Дабы способствовать избранию Помпея и Красса, Цезарь разослал письма всем своим друзьям в Риме.

Ему следовало уволить со службы большое количество своих солдат, чтобы они имели возможность проголосовать на комициях.

Все эти планы были намечены на 699 год от основания Рима, то есть пятьдесят пятый год до Рождества Христова.

Ну а события, о которых мы рассказали в предыдущей главе, подводят нас к 698 году от основания Рима.

Год этот проходит без значительных событий.

Клодий полностью укрощен.

Разумеется, он еще вышибает кое-где двери, поджигает кое-какие дома и крушит ребра направо и налево.

Но при этом он напоминает принадлежащего моему другу Жадену бульдога, на которого нацепили намордник и который вынужден позволять левретке и кинг-чарльзу есть из его миски.

Цицерон с такой непринужденностью ест из миски Клодия, что однажды, пользуясь его отсутствием, отправляется на Капитолий и разбивает доски, на которых были записаны постановления Клодия времен его трибуната.

Клодий тут же появился и стал кричать о беззаконии.

Бывают воры, которые кричат «держи вора!», когда их хватают за шиворот.

Цицерон ответил на это одной из своих обычных дилемм:

— Коль скоро Клодий родом патриций, он не мог быть народным трибуном; раз он не мог быть народным трибуном, то постановления времен его трибуната недействительны; поскольку постановления времен его трибуната недействительны, то записи о них позволено уничтожить кому угодно.

Но из-за этого уничтожения досок Цицерон поссорился с Катоном, чего совершенно не ожидал.

На уничтоженных досках были записи о действиях Катона в Византии и на Кипре.

Катон же считал крайне важным, чтобы этот след его участия в государственных делах не исчез.

Ну и чем же закончился их спор?

К сожалению, Цицерон не упоминает об этом в своих письмах.

Плутарх на сей счет весьма немногословен:

«Тем самым Цицерон нанес Катону удар, не имевший отголоска, но, тем не менее, сильно охладивший их дружбу».[73]

Весь этот год прошел неизвестно как, в мелких дрязгах.

Помпей поручает Габинию восстановить Птолемея на египетском престоле, и Габиний возвращается, сгибаясь под тяжестью миллионов, что еще больше распаляет желание Красса отправиться в Сирию.

Но для этого, как мы говорили, Крассу и Помпею следовало сначала стать консулами.

Начинается 699 год от основания Рима.

Повсюду ходили слухи, что после свидания Цезаря с Крассом и Помпеем мир был поделен между этими тремя людьми.

Когда же стало известно, что Помпей и Красс вместе выдвигают свои кандидатуры на должности консулов, никаких сомнений больше ни у кого не осталось.

— Ты будешь добиваться должности консула? — спросили Марцеллин и Домиций у Помпея.

— Может, и да, а может, и нет, — ответил тот.

— Но дай же, наконец, ясный ответ на ясный вопрос.

— Ну что ж, — сказал Помпей, — я буду добиваться ее в интересах добрых граждан и на горе негодяям.

Подобный союз не внушал доверия никому, кто еще хоть сколько-нибудь дорожил если и не Республикой, то хотя бы именем Республики.

С тем же вопросом обратились к Крассу; его ответ оказался несколько более скромным.

— Я буду добиваться этой магистратуры, — сказал он, — если увижу, что смогу быть полезен государству; в противном случае воздержусь.

Кичливый ответ Помпея и двусмысленный ответ Красса привели к тому, что несколько человек отважились вступить в соревнование с ними; но, когда положение вполне определилось, когда Помпей и Красс выставили свои кандидатуры официально, все остальные кандидаты, кроме Домиция, отступили.

Его поддерживал опять же Катон, подобно тому как он поддерживал Бибула против Цезаря.

Катон, как известно, не церемонился.

Он выходил на городские площади и говорил, что вовсе не консулата добиваются в действительности Помпей и Красс, а тирании; что их цель не магистратура в Риме, а обладание крупными провинциями и сильными военными округами.

Без конца повторяя эти слова, настаивая на этих обвинениях, Катон подталкивал вперед Домиция, призывая его не терять надежды и твердя ему, что он борется за общую свободу.

И все вокруг них повторяли:

— А ведь Катон прав, почему вдруг эти люди, которые уже были консулами вместе, вместе притязают на второй консулат? Почему опять вместе, почему лишь не один из них? Разве мало в Риме граждан, достойных быть коллегами Красса или Помпея?

Помпей испугался.

В такого рода борьбе он пугался очень легко; и тогда, будучи настоящим солдатом, он прибегнул к силе.

На Домиция была устроена засада, и, когда он еще до рассвета отправился на Форум вместе с несколькими своими друзьями, среди которых был и Катон, вооруженные люди Помпея, уподобясь головорезам Клодия, напали на этот небольшой отряд, убили слуг, несших факелы, и ранили Катона.

К счастью, те, на кого напали, были еще довольно близко от дома Домиция; он и несколько его друзей, оставшихся при нем, там и укрылись.

Тогда люди Помпея взяли дом в осаду, и, в отсутствие соперника, Помпей и Красс были преспокойно избраны консулами.

Но им угрожала еще одна опасность.

Должности претора домогался Катон.

Катон, которого они только что сделали своим смертельным врагом и который едва оправился от раны, полученной им в тот момент, когда он сопровождал Домиция на Форум.

Катона было решено устранить, но не силой.

Катон обладал громким голосом, и, когда этот голос раздавался, его если и не слушали, то, по крайней мере, слышали во всем Риме.

Красс и Помпей были богаты.

Они раздали трибам несколько миллионов, и Катон провалился на выборах.

Претором был назначен Ватиний.

Это был ставленник Помпея и Красса.

И тогда, пребывая в уверенности, что никакого сопротивления они больше не встретят, Помпей и Красс вытолкнули на сцену народного трибуна Требония, который огласил указы, составленные в Луке.

Цезарю на пять лет продлили его полномочия в Галлии.

Красс и Помпей разыграли по жребию Сирию и обе Испании.

Сирия выпала Крассу, а обе Испании — Помпею.

Каждый получил то, чего хотел.

Красс, желавший получить в управление Сирию, чтобы вести войну против парфян, получил Сирию.

Помпей, хорошо знавший Испанию и рассчитывавший собрать там, прямо у ворот Италии, войска, которые могли рано или поздно понадобиться ему для осуществления его замыслов, получил Испанию и при этом не должен был покидать свою жену, в которую он влюблялся все больше и больше.

Наконец, народ, полагавший, что ничего в Риме нельзя сделать без Помпея, сохранял Помпея в Риме.

Но больше всех радовался Красс!

Миллионы Габиния не давали ему уснуть.

Мильтиад и Фемистокл соперничали между собой за лавры; Габиний и Красс — за миллионы.

XXXIV

Так что с точки зрения пессимиста, звавшегося Катоном, дела шли все хуже и хуже.

Что же касается Цицерона, то собственный горький опыт научил его быть мудрее.

Он насмешничал потихоньку — Цицерон не мог удержаться от насмешек, — однако раскланивался с Помпеем и улыбался ему, однако писал Цезарю, что считает его своим вторым «я».

Правда, и Цезарь, со своей стороны, оказывал ему всякого рода ласки.

Разумеется, в переписке.

«Коль скоро ты рекомендуешь мне Марка Орфия, — писал он ему, — я готов сделать его хоть царем Галлии, если только ты не предпочитаешь, чтобы я сделал его легатом Лепты.

Есть ли у тебя на примете еще кто-нибудь, кого ты хочешь прислать ко мне, чтобы я обогатил его? Присылай!»[74]

Вот так делались дела в Риме.

И Цицерон послал ему Требация.

«Передаю его, — писал он, — из своих рук в надежные и победоносные руки Цезаря».[75]

И закончил письмо словами:

«Береги здоровье и люби меня, как любишь». («Et me, ut amas, ama».)[76]

Стоит ли говорить, что он не насмехается более над Крассом, по крайней мере вслух, и только в конфиденциальных письмах продолжает называть его Лысым и Богачом; при встрече с ним он рукоплещет его замыслам, поздравляет его с будущими победами над парфянами, и тот поверяет ему свои надежды.

Его победы над парфянами! Да разве он ограничится парфянами?!

Скоро он покажет, что подвиги Лукулла в войне с Тиграном и подвиги Помпея в войне с Митридатом — просто детские шалости.

Он повторит триумфальный поход Александра Македонского, через Бактриану проникнет в Индию и остановится лишь у Внешнего моря!

Между тем в указе, которым Красс был назначен проконсулом Сирии, не было ни слова о войне с Парфией.

Но все знали, что эта война была навязчивой идеей Красса.

Все, вплоть до Цезаря, который писал ему из Галлии, расхваливая его замыслы и призывая его осуществить их.

Что же касается Помпея, то Плутарх, рассказывая об этом периоде его жизни, говорит только о его любви.

Самые значительное событие его консулата заключается в том, что он возит свою жену по всей Италии.

Он показывает ее народу, он хочет, чтобы все восхищались той, которую он любит.

В отношении Юлии все разговоры ходят исключительно о ее привязанности к Помпею.

Среди проявлений супружеского непостоянства, характерного для той эпохи, подобная любовь двадцатилетней жены к пятидесятилетнему мужу просто возмутительна.

И потому Плутарх считает себя обязанным объяснить причины этой любви:

«Ее любовь объясняется, — говорит он, — воздержностью ее мужа и присущей Помпею величавостью, которая, будучи начисто лишена суровости, делала его общество приятным и привлекательным».[77]

Этим подробностям личной жизни можно верить, ибо кто сообщил их? Женщина, которой они должны были быть хорошо известны: гетера Флора.

Но, к несчастью, Помпей не всегда мог находиться рядом со своей женой.

Подошло время назначения новых эдилов.

В качестве консула Помпей должен был руководить выборами.

Он отправился на Марсово поле.

Выборы были бурными; начались рукопашные схватки; несколько человек было убито и ранено вблизи Помпея, так что кровь забрызгала его тогу.

Ему нужно было сменить одежду.

Помпей послал принести ему из дома новую тогу и отправил туда окровавленную.

При виде крови Юлия решила, что ее муж убит, и лишилась чувств.

Она была беременна.

Обморок был долгим и затронул сокровенный источник жизни; плод претерпел удар в чреве матери.

Юлия родила мертвого ребенка.

Эта небольшая домашняя драма привлекла внимание всего Рима к Помпею и заставила поверить в истинность любви жены к мужу.

Три месяца спустя Рим получил новое доказательство этой любви: завсегдатаям виллы в Альбанских горах официально сообщили, что Юлия снова беременна.

Между тем Помпей сообщил о намерении устроить народу игры: то ли для того, чтобы завоевать себе популярность, то ли для того, чтобы отметить счастливую новость.

Однако Риму эти мотивы были безразличны! Главное, ему предстояло развлечься.

Помпей заявил, что он делает это, дабы отпраздновать освящение храма Венеры Победоносной.

Играми, которые он собирался устроить жителям Рима, были травли зверей.

Надо сказать, что травли зверей служили зрелищем, на которое римляне были особенно падки.

Их история насчитывала уже более двух веков.

Первое представление такого рода было одновременно поразительным и ужасным.

Около 503 года от основания Рима на арене римского цирка стрелами и дротиками были убиты сто сорок два слона.

То была не роскошь, а необходимость. Эти слоны были захвачены в битве с карфагенянами, и Республика, чересчур бедная, чтобы кормить их, и чересчур осторожная, чтобы отдать их своим союзникам, распорядилась предать их смерти.

В 585 году, на играх, устроенных Сципионом Назикой и Публием Лентулом, в битве на арене участвовали шестьдесят три пантеры и сорок других зверей, в том числе медведи и слоны.

Марк Скавр придумал нечто новое для игр, устроенных им в период его эдилитета: он распорядился доставить в Рим гиппопотама и пять крокодилов, для которых по его приказу был вырыт бассейн.

В 655 году Клодий Пульхр — вне всяких сомнений, отец нашего Клодия — устроил, будучи курульным эдилом, бой слонов.

Простой гражданин по имени П.Сервилий снискал себе немалую славу тем, что устроил травлю, в ходе которой были убиты триста медведей и столько же пантер и леопардов.

Сулла, в бытность свою претором, вывел на травлю сотню львов с гривами, то есть с Атласских гор (львы из Нумидии, Абиссинии и Йемена лишены этого украшения).

И вот на сей раз, превосходя все то, что было прежде, Помпей устроил травлю шестисот львов, из которых триста пятнадцать были с гривами, и двадцати слонов.

Против львов сражались бестиарии и осужденные преступники; против слонов — гетулы, вооруженные стрелами и дротиками.

Старинное сенатское постановление запрещало привозить пантер в Италию.

Несомненно, сенаторы опасались, как бы пара этих зверей не сбежала, не размножилась и не учинила опустошений.

Однако в 670 году от основания Рима, то есть за тридцать лет до той эпохи, где мы теперь находимся, трибун Гней Авфидий вынес данный вопрос на всенародное обсуждение.

Народ, которому было безразлично, что звери сожрут пару-тройку провинциалов, отменил это сенатское постановление.

Скавр поймал мяч на лету: он воспользовался отменой закона и за время своего эдилитета истребил на играх сто пятьдесят пантер.

Помпей, в период своего первого консулата, довел их число до четырехсот десяти!

При виде подобной расточительности поневоле задаешься вопросом, где и как можно было добыть триста гривастых львов, чтобы убить их затем на глазах у римского народа.

Очень просто.

С некоторых народов дань взималась деньгами, с других — дикими зверями.

Африка была обложена именно такой данью.

Какое же ужасающее количество свирепых хищников должна была кормить в то время африканская земля, если с нее можно было взимать такие подати, не истощая ее?

И судите сами, что являла собой облава, в которой охотнику приказывали ловить дичь, не убивая ее и не калеча!

И какую дичь!

Гиппопотамы, крокодилы, пантеры, львы, носороги и слоны!

В ожидании игр животные были заперты в клетках; народу позволялось приходить поглядеть на них, что доставляло ему двойное удовольствие: вначале он видел сражение с ними мысленно, а затем наяву.

Помпей достиг в тот момент высшей точки своего счастья и своей удачи.

Однако личное несчастье станет вскоре первым предвестником рока.

Юлия так никогда и не смогла оправиться от внезапного испуга, который она испытала при виде окровавленной одежды Помпея.

Ее вторая беременность протекала болезненно, и во время родов она умерла.

Ребенка извлекли из ее чрева живым, но по прошествии недели он тоже умер.

Помпей был безутешен.

Он хотел похоронить жену в своей вилле в Альбанских горах, чтобы ее могила всегда была у него перед глазами, но народ ворвался к нему во дворец, силой захватил мертвое тело и отнес его на Марсово поле.

Там оно было сожжено с чрезвычайной торжественностью и с большим количеством благовоний и ароматов.

Но странное дело: народ воздавал почести скорее дочери Цезаря, отсутствовавшего в Риме, чем жене Помпея, присутствовавшего на похоронах.

И по случаю этой траурной церемонией имя Цезаря перелетало с одного конца города в другой, как то бывало, впрочем, и по всякому другому поводу.

Никогда мысли людей не были так заняты им, как во время его отсутствия.

Красс тем временем готовился к своему отъезду в Сирию.

Но еще до того, как Красс уехал туда, в Риме совершилось одно крупное событие.

XXXV

Срок консулата Помпея и Красса истекал.

Анний Милон, Плавтий Гипсей и Метелл Сципион выступили соискателями должности консула.

Клодий, в свой черед, домогался должности претора.

Мы уже говорили, что претура была должностью, которой добивались, окончательно разорившись.

Человек, добивавшийся претуры, был тем, кто говорил своим кредиторам: «Решено, я выставляю свою кандидатуру; отдайте мне ваши голоса, и я выплачу вам за счет тех, кто будет у меня в подчинении, все долги с процентами».

Нам известно, какая вражда существовала между Милоном и Клодием.

Клодий прекрасно понимал, что его претура будет бессильна, если Милон станет консулом.

И потому он начал вести подкоп под кандидатуру Милона и всячески поддерживать кандидатуры Сципиона и Гипсея.

Сцены убийств и пожаров, о которых мы рассказывали, возобновились.

Эти сцены каждый раз срывали комиции, так что к началу января ни консулы, ни преторы еще не были избраны.

Добропорядочные люди были на стороне Милона; народ — заметьте, что в античные времена добропорядочных людей всегда отделяют от народа, — народ был на стороне Гипсея и Сципиона.

Сенат, видя, что дело ничем не кончилось, назначил интеррекса.

Этим интеррексом стал Марк Эмилий Лепид.

Но кто такой интеррекс?

Сейчас мы это расскажем.

Когда вследствие противодействия трибунов или по причине неблагоприятных предзнаменований комиции откладывались на столь длительный срок, что к началу следующего года избрать новых консулов не успевали, наступало то, что принято было называть междуцарствием, поскольку консулы слагали свои полномочия, не имея преемников.

В этом случае, заботясь об управлении государством, сенат назначал интеррекса.

Интеррекс был должностным лицом, власть которого, равная власти консулов, не могла длиться более пяти дней.

Он созывал комиции, руководил ими и, как только консулов избрали, передавал власть им.

Если же за эти пять дней избрать консулов снова не успевали, назначался новый интеррекс.

Полистайте Тита Ливия, и вы узнаете из его рассказа, как однажды консульская власть в течение пятидесяти пяти дней находилась в руках одиннадцати сменявших друг друга интеррексов.

Так вот, на другой день после того как Эмилий Лепид был назначен интеррексом, в тринадцатый день до февральских календ, 20 января по нынешнему календарю, Милон, направляясь в Ланувий, город-муниципий, где он был тогда диктатором и где ему предстояло избрать фламина, примерно в девятом дневном часу, то есть около трех часов пополудни, столкнулся с Клодием, который возвращался из Ариции и, желая побеседовать с арицийскими декурионами, остановился возле святилища Доброй богини.

Клодий ехал верхом; за ним следовало около тридцати вооруженных мечами рабов; рядом с ним держались трое его спутников: римский всадник Кассиний Схола и два человека из плебса, выскочки и деревенские мужланы, Публий Помпоний и Гай Клодий, его племянник.

Милон же путешествовал в повозке.

По проселочной дороге он выехал на Аппиеву дорогу примерно в том месте, где сегодня находится селение Дженцано, поехал по ней дальше и, таким образом, чуть ниже Альбано повстречался с Клодием.

С Милоном ехала его жена Фавста и его друг Марк Фуфий.

Его свита из рабов превосходила численностью отряд Клодия по меньшей мере в два раза; кроме того, с ним было два десятка гладиаторов, двое из которых, Евдам и Биррия, славились особой силой и сноровкой.

Евдам и Биррия шагали последними, образуя арьергард.

Они затеяли ссору с рабами Клодия.

Клодий, услышав шум, тут же примчался.

Все знают характер Клодия: он с угрозами бросился на обоих гладиаторов.

Один из них ударил его копьем, пронзив ему плечо.

Получив тяжелое ранение, Клодий свалился с лошади.

Гладиаторы, не зная, хорошо или плохо они поступили, поспешили догнать свиту Милона.

Тем временем рабы Клодия отнесли его в ближайшую харчевню.

Гладиаторы, оборачиваясь, чтобы убедиться, что за ними никто не гонится, увидели, в какую харчевню отнесли Клодия.

Милон заметил какое-то волнение в своей свите.

Люди перешептывались, оглядывались назад; одни смеялись, другие казались испуганными.

Он велел остановиться и поинтересовался, что произошло.

И тогда старший над рабами подошел к остановившейся повозке и рассказал своему хозяину, что один из гладиаторов только что тяжело ранил Клодия, которого затем отнесли в харчевню.

И он пальцем указал на эту харчевню.

Милон задумался на минуту.

— Коль скоро он ранен, — сказал он, — ему лучше умереть. Хуже мне от этого не будет: напротив!

И, обращаясь к старшему над рабами, сказал:

— Фустен, возьми пятьдесят человек, силой проникни в эту харчевню и сделай так, чтобы Клодия прикончили в схватке.

Фустен взял пятьдесят рабов, ворвался в харчевню и принялся за поиски Клодия.

Тот спрятался, но Фустен искал так настойчиво, что в конце концов обнаружил его.

Десять минут спустя посреди Аппиевой дороги ничком лежал труп.

Милон, разумеется, не стал задерживаться, чтобы увидеть эту расправу; он продолжил свой путь, полностью полагаясь на Фустена.

Как видим, тот и в самом деле не обманул доверия хозяина.

В это время сенатор Секст Тедий возвращался из деревни в Рим.

Он увидел лежавший на дороге труп, спустился с дорожных носилок, осмотрел его и узнал Клодия.

Тогда он велел положить мертвое тело в свои носилки и, шагая пешком, доставил его в Рим. Незадолго перед тем Клодий, у которого изъяли дома Цицерона, купил у Марка Скавра дворец на Палатинском холме.

Именно там Секст Тедий и выгрузил его труп.

При первом же известии о случившемся примчалась Фульвия.

Клодия, как и всех мерзавцев, обожали женщины, а в особенности его собственная жена.

Появившись на пороге дома, Фульвия истошно вопила, рвала на себе волосы и царапала себе лицо, выставляя напоказ окровавленную тогу мужа.

В один миг дом заполнился простонародьем.

Смерть Клодия воскресила его популярность.

Все это происходило вечером того дня, когда было совершено убийство.

Тело Клодия принесли на Палатинский холм около первого ночного часа, то есть в шесть часов вечера.

Ночь прошла в стенаниях Фульвии и в обдумывании мести, готовившейся приспешниками Клодия.

К рассвету следующего дня толпа у дома выросла; вокруг теснилось шесть или восемь тысяч человек из народа, с такой силой напиравших друг на друга, что трое или четверо из них были задавлены.

Среди этой толпы были два народных трибуна, Мунаций Планк и Помпей Руф.

Вняв их призывам, плебс поднял мертвое тело и понес его, обнаженное и испачканное грязью, короче, в том виде, в каком оно лежало на ложе, — дабы все могли видеть его раны, — и, повторяем, понес его на ростры, где Планк и Руф, поддерживавшие соперников Милона, начали своими речами подстрекать народ против убийцы.

И тогда ремесленники и рабы, которым Клодий столько раз обещал свободу, подхватили мертвое тело, перенесли его в Гостилиеву курию и сожгли там на погребальном костре, на скорую руку устроенном из скамей и столов, стоявших в судах и сенате.

Костер разожгли тетрадями письмоводителей.

Дул сильный ветер, и от костра загорелась курия; с курии огонь перекинулся на знаменитую Порциеву базилику, неприкосновенность которой, напомним, с риском для собственной жизни защищал Катон.

Курия и базилика сгорели дотла.

Оттуда изуверы ринулись на осаду дома Милона и дома интеррекса.

Поскольку Милон отсутствовал, в отношении него это был всего-навсего акт мести.

Но в отношении Лепида это был акт политический.

Его хотели принудить провести комиции и воспользоваться раздражением народа против Милона, чтобы посредством этого нападения добиться назначения консулами Сципиона и Гипсея.

Однако Лепид не дал себя запугать.

Он закрыл все двери, собрал всех своих слуг, рабов и телохранителей, предоставленных ему как интеррексу, возглавил их и стрелами отогнал осаждающих.

Около дюжины из них остались на поле боя.

Остальные, увидев это, вернулись на Форум, похитили из святилища Либитины консульские фасции и принесли их к жилищам Сципиона и Гипсея, но те не осмелились взять их.

Тогда народ понес фасции к дому Помпея, — который, как всегда, укрывался в своих садах, — приветствуя его громкими криками и величая титулами консула и диктатора.

Затем тот же народ, узнав, что восемь или десять человек были убиты или ранены Лепидом и его слугами, вернулся толпой, чтобы вновь осадить дом интеррекса, который на пятый день междуцарствия был, наконец, взят.

Выломав двери, разъяренная толпа рассеялась по всему дому, опрокидывая выставленные в атриуме изображения предков семейства Эмилия, круша ложе и мебель Корнелии, жены Лепида, и осадила его самого в самой удаленной части дома, где его и убили бы, если бы Милон, сбежавший было из Рима, не вернулся туда с отрядом своих сторонников, чтобы потребовать созыва комиций, не примчался ему на помощь и не освободил его.

Рим был буквально охвачен огнем и залит кровью: кровь рекой текла по улицам, а пепелища на месте курии и базилики еще дымились.

XXXVI

Эти чудовищные насилия послужили в определенном смысле противовесом убийству Клодия, и Милон, узнав, что общественное мнение повернулось в его пользу, не побоялся, как мы видели, возвратиться в Рим.

Возвратившись, он с прежней настойчивостью стал добиваться консульства и открыто раздал всем гражданам, пожелавшим их взять, по тысяче ассов на человека, то есть тридцать пять франков семнадцать сантимов нашими деньгами.

Но все эти щедроты не произвели никакого впечатления.

Убийство Клодия слишком глубоко уязвило сердце народа, и из открывшейся раны хлынула неистовая ненависть к Милону.

Тщетно трибун Марк Целий, Квинт Гортензий, Марк Цицерон, Марк Марцелл, Марк Катон и Фавст Сулла защищали его — ничто не могло успокоить кипевшее против него негодование.

Каждый день комиции нарушались какими-нибудь новыми мятежами.

В конце концов эти волнения приняли настолько серьезный характер, что сенат издал постановление, повелевающее интеррексу, народным трибунам и Помпею, которому, напомним, народ принес консульские фасции, предпринять меры, дабы Республика не понесла ущерба.

До какой степени Помпей был непричастен к этим волнениям?

Трудно сказать.

Бесспорно, однако, что лишь ему одному они пошли на пользу.

В пятый день до мартовских календ, 23 февраля, Помпей был при посредстве интеррекса Сервия Сульпиция объявлен единственным консулом и тотчас же вступил в должность.

Придя к власти, Помпей понял, что, дабы сохранить свое влияние, он должен немедленно восстановить спокойствие.

Но кем это спокойствие было нарушено?

Теми, кто требовал суда над Милоном.

Но разве не был Милон виновен или, по крайней мере, уличен в убийстве Клодия?

Бесспорно.

И разве не был Клодий римским гражданином?

Тоже бесспорно.

И разве не должен был Милон предстать перед судом, чтобы подвергнуться наказанию, если его признают виновным, или быть оправданным, если его признают невиновным?

Опять-таки бесспорно.

И потому Помпей решил отдать Милона под суд, хотя Милон являлся его человеком и, в действительности, за три года перед тем им же и был выдвинут.

Так что через три дня после своего вступления в должность он попросил сенат издать два постановления, которыми ему позволялось бы учредить два чрезвычайных суда, нечто вроде полевых трибуналов, в которых расследование велось бы более активно и строго, чем в обычных судах.

Это означало попытку установить диктатуру.

Никто не дал себя одурачить.

Трибун Целий всей своей властью воспротивился созданию этих чрезвычайных судов.

Но, чувствуя, что на его стороне стоят все те, кого мало беспокоила возможная диктатура, лишь бы только в Рим вернулось спокойствие, Помпей заявил, что его не заботит противодействие трибунов и что в случае нужды он сумеет защитить Республику оружием.

Бедная Республика, она и в самом деле нуждалась в защите!

Противодействие трибуна было подавлено усилиями богатых и аристократических сословий.

Закон, которого требовал Помпей, прошел; оба чрезвычайных суда были учреждены, и против зачинщиков волнений были выдвинуты три обвинения:

одно — в насильственных действиях, включая убийство Клодия и поджог Гостилиевой курии и Порциевой базилики;

другое — в незаконном домогательстве;

третье — в присвоении голосов избирателей.

Квезитором по делу о насильственных действиях и незаконном домогательстве народ избрал Луция Домиция Агенобарба, а по делу о присвоении голосов избирателей — Авла Торквата.

Квезитор, на что указывает название этой должности, был тем, кто у нас является судебным следователем и одновременно императорским прокурором.

Обвинение в насилиях и незаконном домогательстве выдвинул старший из племянников Клодия, Аппий Клавдий.

Вот каким было это обвинение:[78]

«В третий консулат Гнея Помпея Великого, единоличного консула, в восьмой день до апрельских ид [6 апреля], в присутствии квезиторов Домиция и Торквата, Аппий Клавдий заявляет, что, в соответствии с законом Помпея о насильственных действиях, он обвиняет Тита Анния Милона и утверждает, что названный Милон в тринадцатый день до февральских календ [20 января] сего года приказал убить Клодия в харчевне Копония на Аппиевой дороге, В связи с этим он требует, чтобы, в соответствии с законом Помпея, Тит Анний Милон был приговорен к лишению его воды и огня».

Подобный приговор означал ссылку.

Напомним, что римский гражданин не мог быть приговорен к смертной казни.

Домиций записал имя Аппия Клодия в качестве обвинителя и Анния Милона в качестве обвиняемого и назначил им явку в суд в шестой день до апрельских ид (8 апреля).

Таким образом, Милону было предоставлено десять дней, чтобы он мог подготовить свою защиту.

Слушание, как обычно, проходило на Форуме, в преторском суде, между Священной дорогой и Каналом.

Оно началось в первый дневной час, то есть в шесть часов утра.

Складывалось впечатление, будто в ночь с 7 на 8 апреля никто в Риме не ложился спать, настолько площадь уже была заполнена народом, когда первые лучи солнца показались из-за Сабинских гор.

За ночь это людское море поднялось с мостового покрытия площади до ступеней храмов, которые казались скамьями амфитеатра, специально приготовленными для зрителей, а со ступеней храмов до коньков их крыш, и не было ни одной кровли, которая не была бы покрыта тучей зевак, колышущейся, словно нива на ветру.

Люди разместились на здании государственной тюрьмы, на храмах Фортуны и Конкордии, на Табуларии, на стенах Капитолия, на базилике Павла, на базилике Аргентария, на арке Януса, на арке Фабия и на Грекостасе — и так вплоть до Палатинского холма.

Понятно, что три четверти этих зрителей не могли ничего слышать в точном смысле этого слова; но для древних римлян, как и для современных итальянцев, видеть было то же самое, что слышать.

В половине седьмого утра глашатай поднялся на трибуну и вызвал обвинителя и обвиняемого.

И почти в ту же самую минуту тот и другой появились.

Появление Милона было встречено глухим ропотом, но не столько потому, что появился убийца Клодия, а потому, что Милон, пренебрегая принятыми обычаями, не отпустил ни волосы, ни бороду — хотя, впрочем, за десять дней они вряд ли бы заметно отросли, особенно волосы, — и был одет в изящную светлую тогу, вместо грязной и рваной одежды, как было положено в подобном случае.

И вид у него был отнюдь не смиренный и удрученный, какой всегда принимал в Риме обвиняемый, представая перед своими судьями.

Сопровождавшие его друзья и родственники своими печальными лицами и разорванными тогами являли собой разительный контраст с ним.

У него было шесть защитников, во главе которых шагал Цицерон, оратор со стороны защиты.

Обвинитель, обвиняемый и защитники заняли свои места.

Затем Домиций велел принести шары для голосования, на которых были написаны имена всех граждан, внесенных в составленный Помпеем список.

Он сложил все эти шары в корзину, а затем не глядя вытянул оттуда восемьдесят один шар, по числу судей, установленному законом Помпея.

Каждый судья, ожидавший, вместе со всеми гражданами, внесенными в этот список, в специально отведенном для них месте, выходил, после того как выкликали его имя, и занимал свое место в амфитеатре, если только он не выдвигал какой-нибудь уважительной причины, чтобы уклониться от участия в процессе.

Когда суд был сформирован, квезитор привел судей к присяге.

Однако сам он не присягал, ибо не был судьей, выносящим приговор: он вел следствие, руководил прениями, объявлял итоги голосования и претворял в жизнь закон.

Обычно прения открывались речью обвинителя, а затем заслушивали вызванных им свидетелей; однако на этот раз судебная процедура подчинялась закону Помпея, предписывавшему начать с выступления свидетелей.

Итак, вначале суд заслушал свидетелей.

Слушания продолжались с семи часов утра до четырех часов пополудни.

Ко второму часу глашатай возвестил то, что сказали свидетели.

На эту первую формальность ушел почти весь день.

Толпа уже начала расходиться, как вдруг Тит Мунаций бросился к трибуне, крича:

— Народ! Завтра решится судьба подлого Милона. Закрывайте свои лавки и приходите сюда все поголовно, чтобы убийца не избежал справедливого возмездия!

— Судьи! — вскричал в свой черед Цицерон. — Вы слышали?! Этих людей, которых Клодий вскормил грабежами и вымогательствами, призывают прийти сюда завтра и продиктовать вам ваше решение! Пусть же эта угроза, столь нагло брошенная вам в лицо, подвигнет вас обойтись со всей справедливостью с гражданином, который ради спасения жизни честных людей никогда ни во что не ставил разбойников всякого толка и всегда пренебрегал любыми угрозами, какими бы они ни были!

Все разошлись под ужасающий шум.

XXXVII

Ночь, как нетрудно понять, обе стороны употребили с толком.

Красс, не показывавшийся днем, с наступлением темноты развил бурную деятельность.

Чтобы поддержать свою популярность, он открыто встал на сторону Клодия.

Он самолично отправился к самым высокопоставленным из судей и позвал к себе остальных; он раздавал деньги полными горстями, выступал поручителем за клодианцев — короче, повторил и даже превзошел все то, что было сделано им в то время, когда обвинение выдвинули против самого покойного.

Назавтра, в третий день до апрельских ид, когда суд должен был вынести приговор, все лавки в Риме, как и призывал накануне Мунаций, были закрыты.

Поскольку были опасения, что члены суда могут подвергнуться не только оскорблениям, но и насилию, Помпей разместил войска на всех подступах к Форуму и на ступенях храмов; так что повсюду сияли латы, мечи и копья, отражая солнце.

Казалось, что Форум охвачен поясом из железа и огня.

Ко второму дневному часу, то есть лишь к семи часам утра, судьи заняли свои места и глашатай потребовал тишины.

После того как была проведена перекличка судей, квезитор в свой черед потребовал тишины.

Когда тишина установилась настолько, насколько этого можно было требовать от такого огромного скопления народа, слово взяли обвинители.

Это были Аппий Клавдий, его младший брат, Марк Антоний и Публий Валерий Непот.

Они говорили в течение двух часов, которые были предоставлены им законом.

Римские суды ввели эту мудрую меру предосторожности, пренебрегаемую нашими судами: ограничивать время, в течение которого адвокаты могут говорить.

Милон позаботился о том, чтобы доставить Цицерона в закрытых носилках.

Мы уже говорили, что Цицерон не отличался особой смелостью.

Накануне толпа осыпала его оскорблениями; его называли разбойником и наемным убийцей; договорились до того, будто это он посоветовал совершить убийство.

«Me latronem ас sicarium abjecti homines et perditi describebant»,[79] — заявил он в своей речи в защиту Милона.

Так что мера предосторожности, предпринятая Милоном, была полезной, пока речь шла о том, чтобы пробираться по улицам, но, когда Цицерон прибыл на Форум и увидел окружавших Помпея солдат, увидел самого Помпея, с консульским жезлом в руке стоявшего среди отборной гвардии, и его ликторов, стоявших рядом с ним на ступенях храма Сатурна, он начал волноваться.

Когда обвинители закончили свои выступления, настал его черед говорить.

Цицерон поднялся, провел рукой по лбу, тяжело вздохнул, окинул печальным и умоляющим взглядом судей и толпу, опустил глаза на ладони, хрустнул пальцами и, наконец, явно охваченный неистовым волнением, дрожащим голосом начал свою речь.

Однако при первых же произнесенных им словах клодианцы прервали его злобными воплями и бранью.

И тогда Помпей, поклявшийся до конца быть беспристрастным, приказал прогнать смутьянов с Форума, нанося им удары мечом плашмя, а поскольку такое вытеснение не обошлось без оскорблений и борьбы, несколько человек были ранены и двое убиты.

Это немного восстановило спокойствие.

Цицерон возобновил свою речь.

Но удар ему был нанесен.

Невзирая на рукоплескания друзей и родственников Милона, невзирая на возгласы «Хорошо! Очень хорошо! Превосходно! Великолепно!», звучавшие у него в ушах, он оставался слабым, вялым, оцепеневшим — короче, недостойным себя.

После Цицерона вышли восхвалители.

Восхвалителями были родственники, друзья, покровители и даже клиенты обвиняемого; каждый из них по очереди произносил какую-нибудь хвалебную речь, упоминая в ней его превосходные качества и удостоверяя его великодушие, отвагу и добронравие.

Адвокату отводилось два часа, восхвалителям — один час.

Итого три часа.

Как только последний восхвалитель произнес принятую формулу: «Dixi»;[80] как только глашатай громогласно повторил: «Dixerunt»,[81] приступили к отводу судей.

В условиях обычного закона отвод производился до произнесения защитительных речей и заслушивания свидетелей.

Но закон Помпея, в соответствии с которым заседал этот суд, предписывал произвести отвод после того, как были произнесены все защитительные речи и заслушаны все свидетели.

Это было выгодно как для обвиняемого, так и для обвинителя.

Они знали своих судей и по выражению их лиц могли следить за переменами в их настроении в ходе прений.

Обвиняемый и обвинитель дали отвод пяти сенаторам, пяти всадникам и пяти трибунам казначейства каждый, всего тридцати судьям; таким образом, общее число судей уменьшилось до пятидесяти одного.

Процедура отвода, само собой разумеется, не обошлась без криков и воплей.

Затем членам суда раздали небольшие вощеные таблички шириной в четыре пальца, чтобы каждый из судей мог написать на них свое решение.

Те, кто выступал за оправдание, ставили букву А, «absolvo»;[82]

те, кто выступал за осуждение, ставили букву С, «condemno»;[83]

те, кто желал сохранить нейтралитет, ставили N и L, «non liquet»:[84] неясно.

Слово «неясно» означало, что ни вина, ни невиновность подсудимого не кажутся достаточно очевидными, чтобы судья мог высказаться за или против.

Судьи бросали свои таблички в урну, приподнимая край тоги, чтобы обнажить руку, и держа табличку так, чтобы надпись на ней была обращена к ладони.

Лишь один судья проголосовал, держа табличку надписью к зрителям и во всеуслышание произнеся:

— Absolvo.

Это был Катон.

Пока шло голосование, друзья и восхвалители Милона заполнили судейский амфитеатр, припадая к ногам судей и целуя их колени в тот момент, когда они писали свое решение.

В эту минуту неожиданно хлынул сильный ливень; и тогда некоторые в знак глубочайшего смирения стали зачерпывать с земли грязь и пачкать ею лицо, что чрезвычайно растрогало судей.

Это не мои слова, а Валерия Максима:

«… os suum caeno replevit. Quod conspectum totam questionem a severitate ad clementiam et mansuetudinem transtulit».[85]

Наконец перешли к подсчету голосов.

Было подано тринадцать голосов за оправдательный приговор и тридцать восемь — за обвинительный.

Тогда квезитор Домиций поднялся с печальным и торжественным видом, в знак скорби сорвал с себя тогу и среди гробовой тишины произнес:

— Посему Милон заслуживает изгнания, а его имущество должно быть продано; в соответствии с этим мы постановляем лишить его воды и огня.

В ответ на этот приговор Форум взорвался громкими криками радости и неистовыми рукоплесканиями.

Это клодианцы удостоверяли свою победу.

Затем квезитор закрыл заседание и, обращаясь к судьям, произнес:

— Можете удалиться.

Красс задержался одним из последних и попросил разрешения взглянуть на таблички.

Их надлежало выставить на всеобщее обозрение, с тем, чтобы каждый гражданин мог убедиться, что подсчет голосов был верным.

Впрочем, поскольку подписи на этих табличках не было, они никого не могли скомпрометировать.

Но у Красса были свои соображения.

Судьям, которых были подкуплены им, он велел раздать таблички, покрытые красным воском, тогда как на остальных табличках воск был натурального цвета.

Стало быть, он мог узнать, кто из судей сдержал слово, а кто украл его деньги.

Что же касается Милона, то он в тот же вечер покинул Рим и отбыл в Марсель.

Именно там он получил речь Цицерона, набело переписанную его секретарями.

Он прочитал ее, возлежа за столом и вкушая барабулек.

Прочитав ее, он тяжело вздохнул и ответил знаменитому оратору очень просто:

«Если бы Цицерон говорил так же, как он написал, Анний Милон не лакомился бы теперь барабульками в Марселе».

XXXVIII

Мы уже говорили, что миллионы Габиния не давали Крассу уснуть.

Габиний, и в самом деле, уже вернулся в Рим; он обобрал Иудею, обобрал Египет и намеревался отправиться в Ктесифон и Селевкию, чтобы обобрать Ктесифон и Селевкию, но всадники, придя в ярость от того, что он все забрал себе и ничего не оставил им, написали Цицерону.

Цицерон, всегда готовый кого-нибудь обвинить, обвинил Габиния.

Однако этот раз он немного поторопился.

Габиний был человеком Помпея, и вполне вероятно, что воровал он не только для себя.

Помпей отправился к Цицерону и стал убеждать его, что тот ошибся, что Габиний — честнейший человек на свете и что вместо того, чтобы обвинять Габиния, ему следует защищать его в суде.

Цицерон понял, что он зашел куда-то не туда и поспешил вернуться назад.

Однако он не пытался убедить себя, что поступил честно; он не пытался убедить в этом даже своих друзей.

Почитайте его письма; он жалуется на свое ремесло, он пытается порой шутить, он надеется с этим свыкнуться.

«Ну что ж! — говорит он. — Я постараюсь; вместилище гнева огрубело [stomachus concalluit]».[86]

Итак, Красс зарился на этот великолепный край, Ктесифон и Селевкию; однако желание мешало ему видеть опасность.

Он знал лишь по слухам, да по тому, что воочию видел Помпей, насколько ужасна была эта скифская конница, которая, подобно нынешним мамлюкам, набиралась из купленных рабов, кочевала в Передней Азии, по державе Селевкидов и присоединила к ней Месопотамию, Вавилонию, Мидию, Атропатену, Сузиану, Перейду, Гирканию и еще бог знает что!

Эта монархия, по сути дела феодальная, была основана Аршаком за двести пятьдесят лет до Рождества Христова, и в то время, к которому мы подошли, ее царем был Ород II.

Но что все знали доподлинно, так это то, что парфяне были страшными противниками, что и сами они, и их лошади были закованы в железные латы; что их оружием были невероятно опасные стрелы, губительные в атаке и, возможно, еще более губительные при отступлении, ибо, убегая, парфяне пускали их через левое плечо.

Накануне отъезда Красс написал Цезарю, чтобы попросить у него обратно своего сына, служившего тогда под его начальством.

Цезарь ответил Крассу, что он не только пришлет ему сына, но и даст тому в качестве сопровождения тысячу отборных конников и отряд галлов, которые, по его заверениям, были лучшими солдатами на свете после римлян, а порой даже превосходили их.

Таков был Цезарь: занятый страшной войной, он ежегодно посылал в Рим по пять или шесть миллионов, чтобы поддерживать там свою популярность, и дал взаймы два легиона Помпею и три тысячи солдат Крассу.

В тот момент, когда Красс вознамерился покинуть Рим, вспыхнул настоящий бунт.

Катон во всеуслышание осуждал войну с Парфией.

— С какой стати, — говорил он, — Рим должен искать ссоры с людьми, которые ни в чем не вредят ему и связаны с ним договором?

Народный трибун Аттей придерживался того же мнения, что и Катон.

Он заявил, что не позволит Крассу уехать.

Увидев эти волнения в Риме, Красс испугался и отправился к Помпею.

Он попросил Помпея проводить его за пределы города и защитить своей популярностью.

Возможно, Помпею, который, наряду с Лукуллом, из всех римских военачальников больше всего имел дело с парфянами, следовало бы отговорить Красса от его замыслов.

Но Помпей понимал, что Цезарь остается в Галлии еще на пять лет.

Он понимал, что Красс пробудет в Месопотамии столько времени, сколько ведомо лишь богам.

Это означало, что сам он останется в Риме единственным из триумвиров.

Следовательно, интерес Помпея состоял в том, чтобы Красс удалился из Рима, как оттуда уже удалился Цезарь.

Оставшись один, он спокойно дожидался бы, пока царская власть или, по крайней мере, диктатура сама свалится ему в руки.

Так что он пошел за Крассом к нему домой.

Улицы, ведущие к Каленским воротам, через которые Крассу предстояло покинуть город, были запружены народом.

Многие из тех, кто там толпился, готовились преградить Крассу путь и осыпать его бранью.

Но впереди Красса шел Помпей.

С присущим ему серьезным выражением лица он подходил к недовольным, мягким голосом заводил с ними разговор, призывал их к спокойствию и от своего имени просил разойтись.

При виде этого человека, осененного столь великой славой и незадолго перед тем перенесшего столь великое горе, самые раздраженные расступались, самые недоброжелательные умолкали.

Перед Помпеем и Крассом открылся проход.

Но посреди этого прохода стоял трибун Аттей.

Аттей и Фавоний были соперниками Катона по части стоицизма — точнее сказать, кинизма, хотя и не по части дарования.

Их называли его обезьянами.

Так вот, Аттей стоял у них на пути.

Он сделал пару шагов навстречу Крассу и, выдвигая возражения против войны, потребовал, чтобы тот отложил свой поход.

Затем, поскольку Красс, ободренный Помпеем, продолжил путь, Аттей дал ликтору приказ задержать его.

Ликтор положил руку на плечо Красса, именем народа задержав его.

Но остальные трибуны поспешили осудить такое насилие со стороны Аттея и позволили Крассу продолжить путь.

Тогда Аттей бросился вперед, добежал до городских ворот, поставил там треножник, полный пылающих углей, и, воскуряя благовония и совершая жертвенные возлияния, обрек Красса подземным богам.

Это событие произвело глубокое впечатление в Риме.

Считалось, что человек, обреченный подземным богам, неизбежно умирал в течение трех лет после подобных заклинаний.

И почти всегда он уводил с собой в могилу неосторожного подстрекателя, призвавшего на помощь себе ужасные адские божества.

Впрочем, Аттей был до такой степени прогневлен, что включил в свое проклятие не только Красса, но и себя самого, всю армию и даже город — священный город Рим!

Красс прошел сквозь дым адских воскурений, сквозь проклятия трибуна и прибыл в Брундизий.

Море еще штормили зимние ветра, но он так спешил навстречу смерти, что не пожелал ждать.

Казалось, железная рука рока толкала его вперед.

Он приготовился к отплытию.

Однако во время плавания несколько его кораблей погибли.

Он собрал остатки своего флота, пристал к берегам Галатии и продолжил путь, следуя по суше.

После двух или трех дневных переходов ему встретился царь Дейотар, занятый в то время строительством нового города.

Позднее мы увидим, как Цицерон будет выступать в защиту этого царя.

Дейотар был уже стар.

Красс приблизился к царю и, намекая на его возраст, сказал ему в шутку:

— О царь! Как случилось, что ты взялся за строительство в двенадцатом часу дня?

Галатский царь посмотрел на Красса, которому было за шестьдесят и который, будучи совершенно лысым, выглядел на все семьдесят.

— Да и ты, о могучий полководец, — сказал он, — сдается мне, не ранним утром вышел воевать с парфянами.

Ничего нельзя было поделать с варваром, который не лез за словом в карман.

Красс продолжил свой путь.

Он подошел к Евфрату, без труда навел через него мост и переправился на другой берег.

Затем он занял несколько городов Месопотамии, которые по доброй воле сдались ему.

Тем не менее один из здешних городов, в котором правил некий Аполлоний, защищался, и его жители убили сотню римских солдат.

Это было первое препятствие, которое Красс встретил на своем пути.

Красс страшно рассвирепел, бросил всю свою армию на эту жалкую крепость, взял ее штурмом, разграбил, продал всех жителей в рабство и по этому случаю позволил своим солдатам провозгласить его императором.

Затем, оставив в захваченных им городах караульные отряды общим числом в семь тысяч пехотинцев и тысячу конников, он ушел на зимние квартиры в Сирию, чтобы дождаться там своего сына, который, напомним, шел к нему из Галлии вместе с подкреплением, посланным Цезарем.

Это была первая ошибка, в которой Красса упрекали все Жомини того времени: по их мнению, он должен был продолжать идти вперед и занять Вавилон и Селевкию — города, враждебные парфянам, — вместо того чтобы, отступив, дать врагу время подготовиться к обороне.

Но у Красса были свои замыслы.

Ведь он затеял не столько славный поход, сколько выгодное дело.

XXXIX

Вначале дело и вправду было выгодным, и ни один нынешний банкир не рассчитал бы все лучше.

Красс обосновался в Сирии и, вместо того чтобы упражнять своих солдат во владении оружием или в гимнастике, учредил там своего рода торговое предприятие, где принялся исчислять доходы с городов и без конца перебирать и взвешивать сокровища богини Иераполя Сирийского, богини, которую никто не знает сегодня и которая уже и в то время была малоизвестна, ибо одни утверждали, что это Венера, другие — что это Юнона, хотя она нисколько не похожа на Венеру, и, наконец, третьи — что это богиня Природа, а это сближало ее с богиней Ma, то есть с Доброй Богиней, историю которой мы рассказали в связи с любовными отношениями Клодия и жены Цезаря.

Во всяком случае, это была очень богатая богиня.

Настолько богатая, что на протяжении всей зимы Красс жил за ее счет.

Одновременно он предписывал разным племенам и княжествам производить наборы солдат, назначая их численность.

Затем, изрядно напугав всех этим налогом людьми, он выслушивал жалобы жителей, позволял себе смягчиться и заменял налог людьми денежным налогом.

Все это обогащало Красса, но одновременно приводило к тому, что худая слава, которую он имел в Риме, распространялась по Сирии и соседним провинциям.

Здесь к нему присоединился его сын.

Молодой человек прибыл, гордый наградой за мужество, завоеванной им в Галлии и пожалованной ему Цезарем, подлинным императором, и привел с собой обещанные три тысячи человек.

Особенно хороша была галльская когорта.

По-видимому, Красс дал богине Иераполя какой-то обет, ибо, как только молодой Красс прибыл, отец повел его в ее храм.

Однако на выходе из храма отца и сына ожидало дурное предзнаменование.

Переступая через порог, молодой человек поскользнулся и упал, и старик, шедший следом, тоже поскользнулся и упал на него.

То же самое случилось с Цезарем, когда он ступил на африканскую землю, но Цезарь тогда вышел из положения, произнеся как нельзя кстати слова, которые теперь все знают и которые, вероятно, обезоружили богов: «О, теперь ты в моих руках, Африка!»

В то время как Красс уже стягивал свои войска, снимая их с зимних квартир, к нему явились послы от парфянского аршака.

С тех пор как Аршак I основал монархию, все цари Парфии именовались аршаками.

Это вводит в заблуждение римских историков, которые принимают за имя общий титул, обозначавший царей.

Точно так же они переводят титул brenn, дававшийся вождям галлов, как имя Бренн, a Irmin Saule, столп Ирмина, или Германа, как Ирминсуль.

Царствующего в то время аршака звали Ород II.

Послам было поручено передать Крассу всего лишь несколько слов:

— Если твое войско послано римским народом, то война будет непримиримой, жестокой и беспощадной! Если же, как говорят, ты пришел сюда не по воле отечества, а для того, чтобы удовлетворить собственную алчность, царь проявит сдержанность: он сжалится над Крассом и позволит его солдатам свободно выйти из городов, в которых они находятся скорее под стражей, нежели на сторожевой службе.

Красс, считавший себя победителем, был крайне удивлен тем, что с ним разговаривают, как с побежденным.

И потому, рассмеявшись, он сказал:

— Хорошо, передайте вашему царю, что свой ответ я дам ему в Селевкии.

— В Селевкии? — повторил самый старый из послов, которого звали Вагиз.

А затем, показав ему на обращенную вверх ладонь, добавил:

— Скорее тут вырастут волосы, чем ты будешь в Селевкии!

И, не обменявшись с ним более ни словом, послы удалились и отправились сказать царю Ороду, что следует готовиться к войне.

Стоило послам оказаться на расстоянии трех дневных переходов от лагеря Красса, как туда явилось несколько римских солдат, насилу вырвавшихся из городов, где они стояли гарнизоном, и чудом добравшихся до своего военачальника.

Принесенная ими весть полностью соответствовала угрозам, все еще звучавшим в ушах новоявленного императора.

Они своими собственными глазами видели врагов, с которыми им предстояло иметь дело, и каким образом те атаковали города, где стояли римские гарнизоны.

В их глазах эти враги были не людьми, а демонами.

Все их суждения сводились к двум фразам: «Невозможно убежать от них, когда они преследуют. Невозможно настичь их, когда они бегут».

Оружие этих закованных в латы всадников, чьи кони тоже были покрыты броней, ломало все препятствия, а их доспехи выдерживали любой удар.

Вести были зловещими, особенно если их принесли люди, говорившие: «Мы видели это воочию».

До тех пор, повторяем, парфян видели лишь мельком.

Все полагали, что они похожи на тех армян и каппадокийцев, которые обращались в бегство, едва завидев солдат Лукулла, и которых Лукулл преследовал, пока ему это не надоедало.

Поэтому римляне считали, что им предстоит не сильная опасность, а сильная усталость.

И вот все эти ложные представления, которые они составили себе о новых врагах, развеялись как дым!

Красс собрал совет.

Многие офицеры, причем самые значительные в его войске, полагали, что следует остановиться, и во главе их был квестор Кассий.

Гадатели были того же мнения; они утверждали, что жертвоприношения давали неблагоприятные и зловещие предзнаменования.

Однако Красс не хотел ничего слушать, а вернее, слушал лишь нескольких льстецов и самоуверенных смельчаков, призывавших его идти вперед.

Тем временем в его лагерь прибыл армянский царь Артавазд.

Его сопровождали шесть тысяч конников; но, как уверяли, это были лишь его телохранители и его свита; он обещал еще десять тысяч конников и тридцать тысяч пехотинцев, которые, по его словам, прокормятся сами, за счет местных жителей.

Однако Артавазд советовал Крассу изменить маршрут и вторгнуться в царство Орода через Армению, где он найдет в изобилии съестные припасы для людей и фураж для лошадей и будет передвигаться в полной безопасности, под прикрытием гор, по местности, неудобопроходимой для конницы, главной силы парфян.

Но к этому разумному совету Красс отнесся прохладно.

Он заявил, что продолжит свой путь через Месопотамию, через города, где им были размещены гарнизоны.

В итоге Артавазд простился с ним и уехал.

Так что Красс беспричинно лишил себя тридцати или сорока тысяч солдат.

И каких солдат! Местных жителей, прекрасно знавших эти края, умевших в них жить и воевать.

Когда он прибыл в Зевгму, город на Евфрате, обязанный своим названием мосту, который приказал навести там Александр Македонский, разразилась страшная гроза; ужасающие раскаты грома грохотали в тучах, проносившихся над головами его солдат, а сверкавшие одна за другой молнии обжигали им лица.

Смерч обрушился на понтонный мост и, сталкивая плоты между собой, разрушил часть из них.

Дважды молния ударяла в поле, где Красс намеревался разбить лагерь.

Одна из его лошадей в великолепной сбруе, охваченная паническим ужасом, увлекла к реке конюшего, сидевшего на ней верхом, и исчезла в водовороте.

Войско сделало привал, чтобы дать буре время утихнуть.

Когда буря утихла, Красс приказал идти вперед.

Стали вздымать знаменных орлов, которые были укреплены в земле; но первый же поднятый вверх орел, служивший своего рода направляющим для остальных, внезапно сам собой повернулся назад, словно подавая сигнал к отступлению.

Красс снова дал приказ идти вперед и перейти мост; затем, когда переправа закончилась, он велел раздать солдатам еду.

Но едой, которую им раздали в первую очередь, оказались чечевица и соль, считавшиеся у римлян символом траура, поскольку то и другое выставляли на похоронах.

И тогда, заметив, что солдаты явно встревожились, Красс собрал их, чтобы произнести перед ними речь, и в своей речи сказал следующее:

— Следует разрушить этот мост, дабы ни один из нас не вернулся назад.

При этих словах, вырвавшихся у него случайно, войско охватил сильный страх.

Он мог бы успокоить этот страх, вовремя спохватившись и объяснив свою мысль.

Но он счел постыдным для полководца давать объяснения солдатам и приказал немедленно перейти к жертвоприношению.

И тогда, как если бы знамения до самой последней минуты хотели предостеречь его, как если бы Фортуна, устрашившись, сама явилась умолять его отказаться от опасного замысла, — в тот миг, когда гадатель подал ему внутренности жертвы, они выскользнули у него из рук и упали на землю.

— Вот что значит старость! — сказал он. — Но будьте покойны, воины, оружие не выпадет из моих рук, как эти внутренности.

Когда обряд жертвоприношения завершился, войско, унылое и угрюмое, возобновило свой марш вдоль реки.

На всех без исключения римлян эта череда знамений произвела глубокое впечатление.

Лишь галлы продолжали петь и смеяться, и, когда римляне спрашивали их:

— Вы что, ничего не страшитесь?

— Да нет, страшимся, — отвечали они, — мы страшимся, как бы небо не упало нам на голову.

И в самом деле, это был единственный страх наших предков.

XL

Они шли берегом реки.

У Красса было семь легионов пехоты, чуть меньше четырех тысяч конников и примерно столько же велитов.

Велиты представляли собой род гладиаторов, приученных сражаться с львами.

Однако им предстояло иметь дело с врагами куда более опасными: парфянами.

Во время этого перехода вернулись из разведки лазутчики.

Они донесли, что местность впереди голая и пустынная, насколько хватает взгляда, но земля истоптана копытами лошадей, совершивших поворот и двинувшихся в обратную сторону.

Эта новость укрепила надежды Красса.

Парфяне не осмелятся дождаться римлян, полагал он.

Но тут снова, уже в который раз, вмешался Кассий; обращаясь к Крассу, он повторял, что умоляет его не идти дальше вперед; что если Красс категорически не желает отступать и бежать от ускользающего противника, он может вернуть свое войско в один из занятых им городов и дожидаться там достоверных сведений о неприятеле.

Если же Красс категорически отвергает это решение как чересчур осторожное, есть еще одна возможность: двигаться на Селевкию, следуя вдоль берега реки; таким образом он сможет идти одним путем со своими грузовыми кораблями.

На каждой лагерной стоянке река обеспечит войско водой, суда доставят ему провизию, и оно ни в чем не будет испытывать недостатка, не говоря уж о том, что река, прикрывая римлян с одной стороны, помешает взять их в кольцо.

Стало быть, в случае если парфяне дадут сражение, римляне вступят в бой на равных с ними условиях, встретившись с врагом лицом к лицу.

Настойчивость трибуна вынудила Красса рассмотреть этот план, и, возможно, он принял бы его, как вдруг вдали показался какой-то всадник.

Всадник так стремительно пересекал равнину, что казалось, будто у его лошади были крылья.

Он направлялся прямо к римлянам.

Это был вождь арабского племени, которого, по словам Плутарха, звали Абгар; по словам Аппиана — Акбар; по словам Диона — Авгар.

Многие солдаты, служившие прежде под командованием Помпея, узнали его и подтвердили, что в свое время он оказал Помпею большие услуги.

Сам он представился старым другом римлян, из-за этой дружбы терпевшим от парфян гонения и пришедшим оказать Крассу услугу, которая одна стоила всех тех, какие были оказаны им Помпею.

Он вызвался послужить ему проводником через пустыню.

Он поручился, что Красс застигнет парфян врасплох.

К несчастью, Красс ему поверил.

Дело в том, что этот варвар, каким бы варваром он ни был, взялся за дело великолепно.

Начал он с того, что стал превозносить Помпея, называя его своим благодетелем.

Затем, словно придя в восторг при виде великолепной армии Красса, не поскупился на похвалы этой армии и ее полководцу.

Против подобной армии, по его словам, все войска Орода не продержатся и часа.

Нужно лишь настичь парфян, которые прячутся от римской армии, а без его помощи настичь их невозможно.

Парфяне отступили в глубь страны, и, по-прежнему следуя вдоль реки, римляне так или иначе оставят их у себя в тылу.

Да и какой смысл следовать вдоль этой реки? Разве здешний край не бороздят ручьи?

По его мнению, не следовало терять ни минуты.

Парфяне, наслышанные о Крассе и его армии, не помышляют его дожидаться.

В этот час они заняты тем, что собирают свои сокровища, все самое ценное из добра и людей; сделав это, они упорхнут, словно стая испуганных птиц, в сторону Гиркании и Скифии.

Все это было не что иное, как арабская хитрость.

Ород с самого начала разделил свою армию на две части.

С одной из них он разорял Армению, мстя Артавазду, предложившему помощь Крассу; во главе другой он поставил своего военачальника Сурену — и тут римляне снова принимают титул за имя, — который должен был ждать, пока Абгар не отдаст ему Красса с его римлянами.

Правда, этот Сурена был человек далеко недюжинный.

По происхождению, богатству и отваге он был вторым после царя.

По хитрости и изворотливости, двум величайшим доблестям у кочевых народов Йемена, Ассирии и Месопотамии, он превосходил всех самых хитрых и изворотливых людей своего времени.

По стати и красоте ему не было равных.

В походе он всегда вел за собой, подобно Цезарю, тысячу верблюдов, нагруженных его поклажей, и, чего не было у Цезаря, двести повозок со своими наложницами.

Тысяча конников, закованных в броню, и пять или шесть тысяч солдат легкой кавалерии составляли его обычную свиту, которая вместе со всеми его прислужниками и рабами никогда не бывала меньше десяти тысяч человек.

Что же касается его происхождения, то оно было настолько благородно, что именно он обладал наследственным правом возложить венец на голову парфянского царя, когда тот вступал на престол.

За некоторое время перед тем нынешний царь был изгнан.

Сурена со своей личной гвардией вернул его из изгнания и восстановил на троне.

Селевкия упорствовала в своем мятеже.

Сурена взял город приступом, первым взойдя на его стены.

Ему еще не исполнилось тридцати лет; он был, как мы сказали, необычайно красив и подчеркивал эту красоту, подводя глаза, притирая лицо румянами и умащаясь благовониями, словно женщина.

Вот каков был человек, с которым Крассу предстояло иметь дело.

Красс, считавший себя изворотливее и хитрее всех на свете и не знавший, что самый изворотливый и хитрый европеец — просто младенец по сравнению с арабом, совершил огромную ошибку, доверившись своему проводнику.

Какое-то время тот позволял ему следовать вдоль реки, но затем стал понемногу уводить его по удобной и легкой дороге в глубь равнины, заставляя его делать привалы возле ручьев или колодцев, которые сначала в изобилии обеспечивали римлян водой.

Потом мало-помалу римляне отдалились от реки, дорога сделалась гористой и тяжелой.

Они стали жаловаться проводнику.

Он ответил, что впереди лишь короткий переход и что римляне слишком опытные и привычные к ратным трудам солдаты, чтобы не знать, что во всех краях есть такие трудные и утомительные переходы.

Наконец, они вышли на бескрайнюю равнину без деревьев, без воды, без зелени, с одним лишь песком до самого горизонта.

Оставалось пересечь эту равнину, и они настигнут парфян.

Римляне тотчас же пустились в путь; они шагали по раскаленному песку, обжигавшему одновременно и ноги, и глаза; чем дальше они продвигались, тем более зыбким и глубоким становился этот песок.

Солдаты увязали в нем по колено, и казалось, что, обремененные тяжелыми доспехами, они должны бояться, что он вот-вот поглотит их.

Они вспоминали армию Камбиса, исчезнувшую в египетских песках, и начали страшиться такой же участи.

Лишь галлы, сражавшиеся почти без доспехов и полуодетыми сносившие и холод, и жару, сохраняли свою веселость; но римские солдаты просто стенали при виде этих волн песка, подвижного, словно настоящее море, и простиравшегося до бескрайних горизонтов без единого растения, без единого холма, без единого ручейка.

Армия умирала от жажды.

Так обстояли дела, когда прибыли гонцы от армянского царя Артавазда.

Он велел передать Крассу, что, удерживаемый войной с Ородом, не сможет присоединиться к римлянам, но призывал Красса сделать то, чего тот не мог сделать, а именно повернуть в сторону Армении.

Если же Красс откажется от такого маневра, то, становясь лагерем, пусть избегает мест, удобных для движения конницы; он призывал Красса быть осторожным и следовать только гористой местностью, где ему удастся извлечь всю возможную выгоду из своей пехоты.

Однако Красс, злясь на себя самого, не стал ничего писать в ответ и лишь велел сказать Артавазду, что сейчас ему есть чем заняться помимо армян, но он предупреждает царя, что намеревается вначале разбить парфян, а затем, когда парфяне будут разбиты, повернет в Армению.

Послы ушли, унося с собой эти угрозы, но справедливо полагая, что Красс никогда не сможет их осуществить.

XLI

Красс снова пустился в дорогу.

Казалось, его поразила слепота, и даже командиры разделяли его уверенность.

Из всех у одного лишь трибуна Кассия было предчувствие предательства.

Он то и дело умолял Красса остановиться и повернуть назад, но, видя, что тот упрямо продолжает углубляться в песчаную пустыню, подошел к Абгару и осыпал его бранью.

— О ты, предатель и сквернейший из людей! — сказал он ему. — Какой злой дух привел тебя к нам? Каким колдовским зельем, каким приворотным питьем ты опоил проконсула, что он настолько лишился разума и заставляет нас идти через такие безлюдные пространства, что нам кажется, будто мы шагаем под водительством главаря разбойничьей шайки кочевников, а не римского полководца?

Но предатель, упав Кассию в ноги, стал клясться ему, что войско на верном и прямом пути, умолял его потерпеть еще немного и уверял, что уже на другой день характер местности изменится.

Все воспрянули духом и снова пошли вперед, однако усталость и жажда солдат возросли до такой степени, что некоторые из них падали замертво, словно сраженные молнией, а другие сходили с ума.

Затем, вырвавшись из рук Кассия, араб двинулся вдоль рядов римских воинов, подшучивая над ними, и, когда они принимались жаловаться, прося воды или хотя бы тени, говорил им:

— Э, да вы, стало быть, воображаете, что все еще идете по равнинам Кампании, коль скоро так жаждете живительных родников и тенистых рощ? А почему заодно и не бань и заезжих дворов? Вы, стало быть, забыли, где находитесь, забыли, что вступили в пределы арабов и ассирийцев?

Когда солдаты слышали речь этого человека, говорившего с ними на своей скверной латыни и со своим гортанным выговором; когда они видели, как этот сын пустыни, нечувствительный к палящему солнцу, усталости и жажде, гарцует на своем коне, взметая песчаные вихри, и чешуйки его кольчуги отражают огненный свет дня, им казалось, будто это какой-то демон вышел из подземного царства и ведет их к гибели, в то время как у них уже нет сил избежать ее, даже захоти они сделать это.

И вот однажды утром, когда настало время отправляться, его не оказалось на месте; его искали и звали, но тщетно.

Он исчез.

В тот день Красс вышел из своей палатки одетый не в пурпурный плащ, как это было в обычае у римских военачальников, а в черный.

В темноте он перепутал одежду.

Обнаружив свою ошибку, он тотчас вернулся в палатку и переоделся, но многие уже успели увидеть его, и слух об этом мрачном появлении разнесся по армии, словно о зловещем предзнаменовании.

Громкими криками они стали звать Абгара.

Как только этот человек, которого все проклинали, когда он был здесь, исчез, всем стало не хватать его.

Казалось, что он, приведший римлян в это гибельное место, был единственным, кто мог вывести их оттуда.

Желая вселить в солдат уверенность, Красс заявил, что ему было известно об уходе Абгара и что тот ушел с его согласия, дабы заманить парфян в засаду.

Он отдал приказ готовиться к выступлению, но, когда настал момент отправляться в путь, знамена, хотя они были воткнуты в зыбучий песок, словно вросли в него, и вытащить их оттуда удавалось лишь с великим трудом.

Красс тотчас же подошел к солдатам, посмеялся над их страхами и сам вырвал древки знамен из песка, требуя поскорее двинуться в путь и понуждая пехоту бегом поспевать за конницей, чтобы нагнать передовой отряд, покинувший лагерь еще на рассвете.

Но внезапно все увидели, что этот отряд, а вернее, то, что от него осталось, возвращается обратно в ужасном беспорядке.

Он был атакован врагом и потерял три четверти своих солдат.

Враг, по словам беглецов, наступал следом за ними, исполненный уверенности в себе.

Всех охватила тревога.

Встречи с этим врагом, которого так часто подзывали, теперь — после всех происшедших событий — ожидали со страхом.

Красс, совершенно ошеломленный и еще не придя в себя, спешно построил войско в боевой порядок.

Уступая советам Кассия, он начал с того, что разредил строй своей пехоты, чтобы как можно шире растянуть ее по равнине.

Затем он распределил конницу по обоим крыльям.

При таком построении войско римлян почти невозможно было окружить.

Но вскоре, как если бы его злой гений не пожелал оставить ему ни единого шанса на спасение, он изменил свой план, вновь сплотил строй пехоты и сформировал глубокое каре, каждая сторона которого состояла из двенадцати когорт.

Между когортами он расположил по отряду конницы, причем так, чтобы всадники могли двигаться вперед и точно так же могла бы двигаться пехота, равным образом защищенная со всех сторон.

Один из двух флангов он доверил Кассию.

Другой — своему сыну.

Командование центром он взял на себя.

В таком порядке они двинулись маршем.

К их нежданной радости, через час они подошли к берегу ручья, который, как потом узнали римляне, назывался Балисс.

Воды в этом ручье было мало, но все же достаточно, чтобы утолить жажду солдат, изнемогавших от жары и усталости, и немного придать им сил.

И тогда командиры, желая воспользоваться этой удачей, столь редкой в пустыне, которую они только что пересекли, спросили у Красса, не считает ли он уместным остановиться здесь и разбить лагерь.

Но Красс, побуждаемый призывами своего сына, которому не терпелось вступить в бой, предоставил войску лишь часовую остановку и приказал, чтобы солдаты поели стоя и не покидая строй.

Затем, не дав людям как следует утолить голод, он приказал им идти снова, причем не ровным шагом и с передышками время от времени, как это делается перед сражением, а быстро и без остановок, до тех пор, пока они не окажутся лицом к лицу с врагом.

Наконец они увидели этого врага, в поисках которого зашли так далеко и которого настигли с таким трудом.

Однако на первый взгляд он показался им куда менее грозным и куда менее многочисленным, чем они ожидали.

Дело в том, что Сурена поставил свои главные силы позади первой линии и приказал скрыть блеск вооружения тканями и шкурами.

Красс двинулся прямо на врага и, приблизившись к нему на два полета стрелы, дал приказ трубить сигнал к бою.

Могло показаться, что этот сигнал был подан не только римлянам, но и парфянам.

В тот же миг равнина огласилась грозным кличем и наводящим ужас гулом.

Гул этот был похож на небесный гром, и римляне, привыкшие к звуку рогов и труб, задавались вопросом, какой инструмент мог издавать его; время от времени чудилось, что среди раскатов грома слышится рев диких зверей.

Этот устрашающий звук исходил от обтянутых кожей полых медных сосудов, по которым парфяне колотили молотками.

«Потому что эти варвары, — говорит Плутарх, — верно подметили, что из всех наших чувствований именно слух легче всего приводит душу в смятение, скорее всего возбуждает страсти и с наибольшей силой лишает человека способности к здравому рассуждению».[87]

Услышав этот звук, римляне остановились в оцепенении; в тот же миг парфяне, сбросив покровы, прикрывавшие их латы, рассредоточились по равнине, по которой, казалось, прокатились огненные волны.

Во главе варваров находился Сурена, облаченный в золоченые доспехи и гарцующий на таком ослепительном коне, что казалось, будто его выпрягли из солнечной колесницы.

Римляне поняли, что настал час жестокой, смертельной битвы; и, тем не менее, они далеко не догадывались, с каким врагом имеют дело.

С громкими криками парфяне двинулись вперед, чтобы взять римлян на копье; они были так многочисленны, что не стоило и пытаться сосчитать их.

Они приблизились к солдатам Красса на расстояние в сто шагов, но, увидев глубину рядов своих врагов и то, что, благодаря плотно сомкнутым щитам, все эти люди образовали непроницаемую стену, они нарушили свой строй, повернули обратно и рассеялись.

Римляне ничего не поняли в этом отступлении.

Было очевидно, что они вовсе не избавились от врага и что на глазах у них осуществлялся какой-то маневр, смысл которого вот-вот должен был проясниться.

И действительно, вскоре они увидели, что вокруг них, на расстоянии примерно в четверть лиги, огромным кольцом взметается облако пыли, постепенно приближаясь к ним, а посреди этой тучи змеятся молнии, в то время как ужасающие молотки, по-прежнему ударяя в медные сосуды, продолжают воспроизводить раскаты грома.

Красс понял, что его хотят задушить в железном кольце.

И тогда он двинул вперед велитов, приказав им разбить звенья этой цепи.

Было видно, как они ринулись вперед, пошли в атаку, а затем вернулись в беспорядке…

У некоторых из них руки, ноги и даже туловища были пронзены стрелами длиной в пять футов!

Солдаты с ужасом заметили, что эти стрелы пробивают даже щиты и панцири.

Примерно в трехстах шагах от римлян парфяне остановились.

Затем дневной свет, казалось, померк под тучей стрел, после чего раздался вопль боли, исторгнутый одновременно пятью сотнями легких.

Это смерть начала наносить удары, ворвавшись в ряды римлян и оставляя страшные раны.

XLII

В течение нескольких мгновений, тех мгновений, что длятся вечность, парфяне продолжали выпускать свои стрелы одновременно со всех сторон, не имея даже нужды целиться, настолько плотную массу представляли собой римляне в том боевом порядке, в какой приказал им построиться Красс.

Так что каждая из этих ужасных стрел попадала в людскую цель, живую и трепещущую.

Их удары отличались невероятной силой.

Парфянские луки были такими мощными, такими огромными и такими гибкими, что пущенные из них стрелы летели с неотразимой стремительностью.

Положение римлян было ужасающим.

Оставаясь на месте, они становились мишенями для стрел; когда же они пытались прорваться вперед, та часть кольца, какая подвергалась их атаке, отступала перед ними, но, пока те парфяне, что, уклоняясь от столкновения с ними, убегали, на бегу пуская в них стрелы, те, что оставались на месте, осыпали их стрелами с обоих флангов, которые оказывались неприкрытыми.

Вся армия целиком была захвачена в ловушку.

Однако у римлян еще оставалась надежда, что, исчерпав запасы стрелы в своих колчанах, парфяне отступят.

Но эта надежда длилась недолго.

В тылу парфян водили по кругу верблюдов, навьюченных стрелами, и порожние колчаны вновь наполнялись.

И тогда Красс осознал глубину бездны, в которую он угодил.

Он послал приказ своему сыну.

Публий Красс имел под своим начальством большой отряд конницы и, кроме того, тех галлов, что, сражаясь полуголыми, в быстроногости почти не отличались от лошадей.

Ему следовало любой ценой развязать рукопашный бой.

Рыча как лев, окруженный охотниками, молодой человек только и ждал этого момента.

Он взял тысячу триста конников, в том числе тысячу тех, что дал ему Цезарь, и восемь когорт пехоты, составленных наполовину из римлян, наполовину из галлов, и ринулся на парфян, гарцевавших неподалеку от него.

Те, то ли не желая подвергаться удару, то ли подчиняясь приказам Сурены, немедленно отступили.

— Они бегут! — крикнул Публий Красс.

— Они бегут! — повторили солдаты.

И всадники и пехотинцы бросились в погоню за врагом.

Во главе этих солдат, которые, выказывая необычайную ярость, словно обрекли себя на смерть, находились Цензорин и Мегабакх.

Один был римлянин, другой варвар, на что, по крайней мере, указывает его имя.

«Один из них выделялся мужеством и силой, — говорит Плутарх, — другой же был удостоен сенаторским званием и отличался красноречием; оба были товарищами Публия и его сверстниками».[88]

Как и рассчитывал молодой командир, пехота не отставала от конницы.

Должно быть, то были славные гонки по пустыне, которые устроили римские конники и красавцы-галлы с длинными белокурыми волосами и полуобнаженными торсами, как всегда со смехом бросавшиеся навстречу опасности, сталкивавшиеся с ней, сражавшиеся и падавшие, никогда не отступая ни на шаг!

Именно так на другом конце света под мечами солдат Цезаря незадолго перед тем пали шестьдесят тысяч нервиев.

Однако на сей раз пасть предстояло римлянам, тогда как варварам — торжествовать победу.

Увидев, что их преследователи потеряли связь с основной частью войска, парфяне остановились.

Римляне тоже остановились, полагая, что, видя их малочисленность, враг не станет отказываться от рукопашной.

Но вышло совсем иначе.

Парфяне не пожелали изменять своему обычному способу ведения боя.

Тяжелая парфянская конница действительно неколебимо стояла на месте, но что могли сделать римляне и галлы с их дротиками длиной в три фута и их короткими мечами против всадников, покрытых железом и сыромятью?

К тому же легкая конница полностью окружила их.

Вокруг них поднялось облако обжигающего песка, которое одновременно ослепляло их и не давало им дышать.

Вдобавок из этого облака непрерывно сыпались страшные стрелы, несшие с собой смерть, причем смерть не легкую и скорую, а долгую и мучительную.

Римляне получали удары, но не видели, куда бить самим.

Они словно сражались с невидимой молнией, невидимой, но при этом убийственной.

Они вертелись в кольце ужаса, падали и снова поднимались; подчиняясь инстинкту, заставляющему человека тянуться к человеку, они прислонялись друг к другу и снова становились той живой целью, той трепещущей мишенью, какой на расстоянии в целую лигу от них продолжала оставаться основная часть армии.

Раненые катались по раскаленному песку, обламывая торчащие из тела стрелы; другие пытались вырвать их из ран самостоятельно или при помощи товарищей, и все их тело содрогалось от нестерпимой боли, когда зазубренные наконечники стрел разрывали их плоть; их крики походили скорее на рев зверей, терзаемых на арене цирка, а не на жалобы и стоны людей.

В разгар этой чудовищной схватки, этого ужасающего смятения Публий отдал приказ атаковать.

Но солдаты показывали ему свои руки, пригвожденные к щитам, щиты, пригвожденные к телу, ноги, пригвожденные к земле; так что они не могли ни бежать, ни атаковать, а некоторые были даже лишены возможности упасть.

И тогда, потеряв всякую надежду, он пошел в наступление с той горсткой солдат, что еще не были ранены.

Он достиг первых рядов тяжелой парфянской конницы.

Но оружие римлян, слишком слабое, тупилось о броню закованных в латы всадников и лошадей.

Галлы, на которых рассчитывал Публий, были достойны самих себя.

Парфяне били рогатинами этих людей с непокрытыми головами, обнаженными руками и торсами; те карабкались на всадников, сбрасывали их с лошадей и душили руками, не имея возможности ранить их мечом; другие подлезали под брюхо лошадей, отыскивали незащищенное латами место, вонзали в него свои короткие клинки и терзали внутренности животного до тех пор, пока оно не валилось на землю или хотя бы не сбрасывало своего седока, вздымаясь на дыбы от боли и давя копытами как галлов, так и парфян, которые умирали, сжимая друг друга в объятиях ненависти с не меньшей силой, чем любовники сжимают друг друга в объятиях любви.

Но еще больше, чем раны, заставляла солдат страдать неутолимая жажда, особенно терзавшая галлов, которые привыкли к широким водным артериям, величественным рекам и прозрачным ручьям.

После часа этой чудовищной бойни от всего отряда Публия осталось лишь две или три сотни человек.

Решено было отступить.

Искалеченные остатки отряда огляделись вокруг.

Публий, получивший три ранения, еще держался на своей лошади, утыканной стрелами. Остальные сплотились вокруг него.

В нескольких шагах от поля боя высился небольшой песчаный холм.

Следуя принятой стратегии, выжившие отступили к нему и собрались на его вершине. Лошадей поставили в центре.

Люди обступили лошадей, сомкнув щиты в единую стену.

Они рассчитывали, что так им легче будет отразить атаки варваров.

Однако они ошиблись: на деле произошло обратное.

При подобном расположении на гладкой равнине первый ряд защищает второй, второй защищает третий.

Здесь же, напротив, из-за неровности местности второй ряд поднялся выше первого, третий — выше второго; так что те, кто стоял позади, оказались наполовину открыты, и все одинаково подвергались опасности при обстреле.

Совершенную ошибку заметили, но исправлять ее было уже слишком поздно.

Солдаты посмотрели на Публия, словно пытаясь отыскать в его глазах последнюю надежду.

— Умрем! — ответил он.

И солдаты, смирившись, повторили за ним:

— Умрем!

Они ждали удара, который уже не могли отразить.

Там, среди всех этих людей, которых Аттей обрек подземным богам, были два грека, два жителя города Карры; их звали Иероним и Никомах; они советовали Публию проложить себе путь, пробив брешь в окружавшей их железной стене, и бежать по известным им дорогам в сторону Ихн, города на Евфрате.

Если им удастся добраться до этого города, жители которого приняли сторону римлян, они будут спасены.

Публий огляделся по сторонам.

Он увидел поле боя, покрытое телами мертвых и умирающих; увидел, что среди тех, кто окружал его, большинство были ранены и не могли последовать за ним.

— Нет, — ответил он грекам, — я остаюсь.

— Но если ты останешься, — сказали они, — то смерть неизбежна.

— Нет такой страшной смерти, — ответил молодой человек, — которая заставила бы Публия покинуть тех, кто умирает вместе с ним. Что же касается вас, — добавил он, — то вы греки, а не римляне; спасайтесь.

И, протянув им левую руку — ибо его правая была пробита стрелой, — он отпустил их.

Греки пустили своих коней в галоп и исчезли в вихре пыли, поднятой парфянами.

Один из них спасся и добрался до Ихн, где рассказал о случившемся и о том, как он покинул Публия и каковы были последние слова благородного молодого человека, обращенные к нему.

Когда они скрылись, Публий обернулся к тем, кто стоял рядом с ним.

— Ну а теперь, — сказал он, — поскольку нам остается лишь умереть, пусть каждый умрет так, как ему будет угодно.

И поскольку, не владея правой рукой, пронзенной стрелой, он не мог убить себя сам, ему пришлось подставить зазор в панцире своему оруженосцу, и тот вонзил ему меч в левый бок.

Публий испустил вздох и упал.

Цензорин умер так же.

Мегабакх убил себя сам.

Оставшиеся убили себя все до последнего, за исключением тех немногих, кого захватили живыми и кто рассказал подробности этой ужасающей катастрофы.

Парфяне, узнав от своих пленников, какой высокий ранг занимал молодой Публий Красс, отсекли ему голову, надели ее на пику и двинулись с ней против главных сил римского войска.

XLIII

Атака на парфян, предпринятая Публием, все же дала римской армии небольшую передышку.

Красс, видя, что его теснят меньше, чем прежде, собрал свои войска, которые, сохраняя построение, начали отступать к гряде холмов, способной хотя бы отчасти ослабить напор парфянской конницы.

Его глаза, исполненные надежды, были постоянно обращены в ту сторону, где скрылся из виду его сын и откуда он ожидал увидеть его возвращение.

Публий, со своей стороны, несколько раз отправлял к отцу гонцов, требуя у него помощи, но те, кого он послал первыми, пали под стрелами парфян.

В самую тяжелую минуту Публий повторил ту же попытку.

Одному из посланцев удалось, избегнув тысячи смертей, пробиться сквозь вражеские ряды, и в тот момент, когда Красс уже почти достиг первого из холмов, к которым отступало его войско, он вдруг увидел несущегося к нему во весь опор всадника и остановился, чтобы подождать его.

— Красс! — крикнул ему гонец. — Твой сын и его люди погибнут, если ты немедленно не пошлешь им помощь.

Сказав это, всадник рухнул с лошади, как если бы ему достало сил лишь на то, чтобы прискакать сюда и произнести эти слова.

Красс на минуту замер в нерешительности, но затем чувства взяли верх и он приказал армии повернуть и идти на помощь его сыну.

Но не успели римляне пройти в указанном направлении и ста шагов, как со всех сторон снова послышались крики и одновременно раздался все тот же ужасающий рев парфянских тамтамов.

Римляне остановились, ожидая нового сражения.

Парфяне показались вновь.

Они рассредоточивались вокруг римлян, по-прежнему охватывая их кольцом, в то время как одна более плотная группа двинулась прямо на них.

Впереди этого отряда ехал человек, неся на острие копья человеческую голову, и кричал:

— Кто родители того, чью голову вы видите, и какого он роду? Говорят, что его отца зовут Красс, но мы этому нисколько не верим: невозможно, чтобы столь благородный и столь блистательно доблестный юноша, как тот, кому принадлежала эта голова, был сыном такого трусливого и бездушного отца.

Римляне вгляделись в этот страшный трофей и узнали в нем голову Публия.

Никто никак не отозвался на эти слова, за исключением Красса, горестно вскрикнувшего и спрятавшего лицо за своим щитом.

В тот день римляне видели много ужасного, но ничто не надрывало им сердце так, как это зрелище.

Самые мужественные сердца затрепетали.

Самые закаленные души ослабели.

Так что среди всех этих проявлений малодушия несчастный отец первым вновь обрел мужество.

Он с решительным видом огляделся вокруг и, видя, что все сражены этой бедой еще сильнее, чем страхом, вскричал:

— Римляне, это горе касается меня одного! Удача и слава Рима зиждутся на вас; так поднимите же голову!.. Пока вы живы, Рим не поколеблен и не побежден; и, если у вас есть жалость к отцу, потерявшему сына, который успел прославиться своим мужеством, смените вашу жалость на гнев и обратите этот гнев против врага! Не дайте случившемуся сломить вас; те, кто стремится совершить великие дела, должны пройти через великие испытания. Ценой крови Лукулл одержал победу над Тиграном, а Сципион над Антиохом. Наши предки потеряли на Сицилии тысячу кораблей и лишились в Италии многих преторов и военачальников, но разве в итоге они не одерживали верх над всеми, кто сначала побеждал их?.. Поверьте, что не вследствие одной лишь благосклонности Фортуны, но благодаря непоколебимой стойкости и отваге, с какой они противостояли великим бедам, римляне достигли той степени могущества, какой они обладают сегодня… Вперед, солдаты! Кричите боевой клич! Докажем этим варварам, что мы по-прежнему римляне, повелители мира!

И он первым издал боевой клич.

Но ему вторило лишь слабое эхо — нестройное, разрозненное, вялое.

Парфяне, напротив, ответили на него единодушным криком — оглушительным, звучным, исполненным силы.

Вскоре они перешли к действиям.

Парфянская конница рассредоточилась по обе стороны римской армии, охватила ее с флангов и снова начала осыпать градом смертоносных стрел, уже так дорого обошедшихся римлянам, в то время как первая вражеская линия, вооруженная рогатинами, теснила их и скучивала на небольшом пространстве.

Но, по крайней мере, к этим воинам, вооруженным рогатиной, можно было приблизиться.

Некоторые римские солдаты, желая побыстрее покончить с агонией, бросались на них и умирали ужасной, но скорой смертью.

Широкие наконечники рогатин пробивали тело человека насквозь и проникали даже в тело лошади.

Случались и такие страшные удары, что пронзенными оказывались одновременно двое солдат.

Бой продолжался до самой ночи.

Римлян было около тридцати тысяч.

Чтобы перебить их, требовалось немалое время.

С наступлением темноты парфяне удалились, крича:

— Красс, Красс, мы даруем тебе эту ночь, чтобы ты оплакал своего сына, и, быть может, если ночь даст тебе добрый совет, завтра ты согласишься по собственной воле предстать перед Ородом, вместо того чтобы дожидаться, пока тебя приведут к нему силой.

После чего они разбили свои шатры бок о бок с палатками римлян, словно для того, чтобы стеречь своих пленников и лишить их всякой надежды на побег.

У парфян всю ночь звучала музыка и царил праздник.

Что же касается римлян, то ночь, которую они провели, была мрачной и безмолвной.

Никто не занимался погребением павших.

Никто не ухаживал за ранеными.

Раны их, как все понимали, были неисцелимы.

Никто не думал о других.

Каждый оплакивал лишь самого себя.

И в самом деле, избежать смерти представлялось невозможным и если они будут дожидаться рассвета и рокового конца, и если попытаются бежать ночью через бескрайние равнины.

К тому же, если они решатся бежать, что делать с ранеными?

Нести их с собой значило сделать бегство невозможным.

Оставить их значило сделать его тем более невозможным, ибо, когда они увидят, что их бросают, их крики и проклятья выдадут это бегство врагу.

Красс был виновником всех этих бед.

Тем не менее каждый хотел видеть его и слышать его: все надеялись, что высшая власть, которой следовало быть и высшим разумом, прольет какой-нибудь лучик надежды.

Но он, забившись в дальний угол своей палатки, улегшись ничком и накрыв голову, походил на статую Уныния!

По той причине, что в Республике выше его всегда ставили двух человек, Помпея и Цезаря, ему казалось, будто он совершенно обездолен.

И вот теперь он принес тысячи людей в жертву этому честолюбию, которое, вместо того чтобы сделать его первым среди сограждан по славе, сделало его первым по несчастью.

Два его легата, Октавий и Кассий, сделали все, что могли, чтобы вернуть Крассу присутствие духа, но, видя, что их старания напрасны, решили действовать без него.

Они собрали центурионов и командиров отрядов; было выслушано мнение каждого из них, и большинство высказалось за то, чтобы немедленно и без шума снять лагерь и отступить.

В конечном счете, если верно сориентироваться, оттуда было не более пяти часов ходу до Карр.

Одному из командиров конницы, по имени Эгнаций, имевшему под своим начальством триста всадников, было поручено разведать местность; он знал дорогу и отвечал за то, чтобы армия, если она последует за ним, не сбилась с верного пути.

Он и его люди вскочили на лошадей и покинули лагерь.

Но случилось то, что и предвидели: раненые заметили, что их покидают; они стали кричать, и их вопли тут же внесли сумятицу в ряды тех, кто был цел и невредим.

Те, кто поехал вперед, вообразили, услышав эти крики, будто парфяне вторглись в римский лагерь и теперь преследуют их.

Эгнаций и триста его людей пустили лошадей в галоп.

Около полуночи они прибыли к Каррам.

Но их страх был так велик, что городские стены не казались им достаточно надежным укрытием.

И потому они ограничились тем, что проскакали вдоль городских укреплений, крича часовым:

— Скажите Колонию, вашему командиру, что между Крассом и парфянами произошло большое сражение!

И, не сообщив никаких подробностей, они продолжили свой путь, достигли моста и оставили реку между собой и неприятелем.

Колонию доложили о том, что случилось, и повторили ему слова, которые, казалось, бросили проносившиеся мимо духи ночи.

Он понял, что это сообщение оставили ему те, кто спасался бегством.

В итоге он приказал своим отрядам взять в руки оружие, велел открыть ворота и выступил из города на расстояние примерно в одну лигу в ту сторону, откуда, по его предположению, в случае поражения должны были возвращаться остатки армии Красса.

XLIV

Парфяне заметили отступление римлян, однако не стали преследовать их ночью.

У варваров вообще примечательна такая почтительность к ночи или, возможно, такая боязнь тьмы.

Казаки долго не осмеливались препятствовать нашим ночным переходам во время отступления из России; лишь утром они находили наши следы на снегу и шли по ним, пока не настигали нас.

То же самое происходило и с Крассом.

С наступлением дня парфяне вошли в лагерь и перебили около четырех тысяч раненых, которых римляне не смогли унести с собой.

Кроме того, парфянская конница захватила в плен большое число беглецов, которые потерялись в темноте и разобщенно блуждали по равнине.

Легат Варгунтей заблудился так вместе с четырьмя когортами.

На рассвете, увидев себя в кольце врагов, маленькое войско отступило на какой-то холм.

И там, не имея возможности сделать ни шагу, чтобы двинуться вперед или назад, чтобы атаковать или бежать, все эти четыре когорты были перебиты.

Лишь двадцать человек объединились и, в приступе отчаяния, ринулись с обнаженными мечами на варваров.

Те, то ли придя в удивление, то ли дивясь их мужеству, пропустили их.

Эти двадцать человек, не ускоряя шага и не расслабляясь, продолжили свой путь в сторону Карр и прибыли в город, никем более не потревоженные.

Красс и главные силы войска двинулись по следам Эгнация и около четырех часов утра столкнулись с отрядами, которые Колоний вывел навстречу римлянам.

Колоний дал приют в городе и военачальнику, и остаткам его армии.

Сурена не знал, по какой дороге двинулся Красс.

Основываясь на ложных известиях, он решил, что в городе укрылось лишь несколько беглецов, а Красс с основными силами армии бежал.

Как следует поступить: осадить Карры или же, оставив в покое жителей города и тех, кто спрятался за его стенами, пуститься в погоню за Крассом?

Но, прежде чем принимать решение, надо было убедиться, что Красса в городе нет.

И он отправил к Каррам своего парламентера, говорившего на двух языках, латинском и парфянском.

Человек этот подъехал к стенам города.

Он должен был позвать Красса или, если Красса в городе нет, Кассия.

На оклик часовых он ответил, что послан Суреной и имеет от него поручение переговорить с римским военачальником.

Красса уведомили об этом.

Его призывали не встречаться с этим человеком; ему говорили, что следует остерегаться хитростей парфян, самых коварных из всех варваров.

Однако Красс не желал ничего слушать.

Не зная, что дальше делать, он увидел в этом предложении шанс на спасение своей армии.

Невзирая на все предупреждения, Красс поднялся на городскую стену.

Кассий последовал за ним.

Посланец Сурены сказал им, что его повелитель желает лично встретиться с Крассом.

Пока стороны обменивались несколькими словами по этому поводу, подъехали парфянские конники, знавшие Красса и Кассия в лицо.

Они прибыли удостовериться, что это действительно римский полководец и его легат.

Убедившись, что перед ними Красс и Кассий, они сказали об этом парламентеру.

И тогда парламентер начал излагать данное ему поручение, заявляя, что Сурена расположен вести переговоры с римлянами и сохранить им жизнь при условии, что они сделаются союзниками царя Орода, подпишут с ним договор о союзе и покинут Месопотамию.

— Сурена, — добавил парламентер, — считает это выгоднее и для римлян, и для парфян, нежели доводить дело до последней крайности.

Все это время спрашивал и отвечал на вопросы Кассий.

Когда переговоры дошли до этой точки, он повернулся к Крассу, чтобы выслушать его приказ.

Красс подал ему знак согласиться.

Кассий дал согласие на переговоры и спросил, где и когда произойдет встреча.

Парламентер сказал, что ответы на эти два вопроса будут даны в течение дня.

Затем он развернул лошадь, помчался к Сурене и сообщил ему, что Красс и Кассий никуда не сбежали и находятся в Каррах.

Карры были заняты римлянами силой, и все жители города были полностью на стороне их врагов.

Стало быть, парфяне могли надеяться, что ни один из римлян, оказавшихся в городе, от них не ускользнет.

По этой причине Сурене не надо было дольше притворяться.

На рассвете следующего дня он привел под стены города своих парфян, которые принялись осыпать римлян бранью.

— Если вы хотите добиться мира, — кричали они им, — и так дорожите своей жизнью, как доказали нам, пускаясь от нас наутек, вы получите мир и останетесь в живых, только если выдадите нам Красса и Кассия, закованных в цепи!

Римляне выслушивали эти оскорбления, пребывая в растерянности.

Они понимали, что не могут довериться жителям города; они чувствовали, что под каждым камнем его мостовых таится измена.

Красс пытался вселить в них хоть какую-то надежду.

Он говорил им об Артавазде и о помощи армян, которую так презрительно отверг в дни благополучия и так высоко ценил в пору невзгод.

Но в ответ римляне качали головами, с полным правом говоря, что им следует рассчитывать лишь на самих себя и что их единственное спасение заключается в отступлении.

И потому они призывали Красса воспользоваться ночным мраком, покинуть город и под покровом темноты проделать как можно больший путь.

Красс был вполне расположен уступить желаниям своих солдат.

Но, чтобы добиться успеха, этот замысел следовало хранить в секрете, ибо каждый был убежден, что если хоть один обитатель города будет в него посвящен, то через десять минут он станет известен и Сурене тоже.

Тем не менее римлянам был нужен проводник.

Красс пожелал выбрать его сам.

У него была такая счастливая рука!

Его выбор пал на некоего Андромаха, который был не кем иным, как парфянским лазутчиком.

Красс определенно был обречен подземным богам.

Парфяне знали мельчайшие подробности задуманного Крассом бегства.

Поэтому они не волновались.

Римляне покинули Карры, при том что ни один из звуков, доносившихся из парфянского лагеря, не вызвал у них опасений, что их бегство обнаружено.

Правда, зная, что проводником у его врага будет Андромах, Сурена был уверен, что всегда догонит его.

И в самом деле, тот повел римлян по дорогам, которые, казалось, уводили их от города, а в действительности удерживали их в его окрестностях.

В конце концов он вообще сошел с дороги и завел армию в болота и овраги; так что после всех этих хождений то в одну, то в другую сторону, многие догадались по виду местности и по испытываемому ими инстинктивному чувству, что сейчас они ближе к опасности, чем когда бы то ни было, и, заявив, что Андромах предатель, отказались следовать за ним.

Что же касается Кассия, то он высказался категорически, обвинив Андромаха в измене, и убил бы его, если бы Красс не взял его под свое покровительство.

И тогда, оставив Красса пребывать в его ослеплении, Кассий отделился от него и примерно с пятью сотнями конников повернул обратно к Каррам.

Там он нанял проводников-арабов и, когда те стали говорить ему, что они советуют не пускаться в путь, пока луна не пройдет через созвездие Скорпиона, промолвил:

— Я боюсь не Скорпиона, а Стрельца. В дорогу! В дорогу!

И он поскакал в сторону Ассирии.

Между тем от Красса откололась еще одна часть его войска.

Ведомый верными проводниками, этот отряд достиг горной цепи, которая тянется чуть поодаль от Тигра и именуется Синнаками.

В нем было около пяти тысячи солдат, которыми командовал легат, известный в армии своей храбростью.

Они полностью доверяли ему.

Этого легата звали Октавий.

Что же касается Красса, то его злой гений так и не покинул его: вначале этот злой гений звался Абгар, теперь его имя было Андромах.

Рассвет застал Красса увязшим в болотах и оврагах.

Он начал понимать, что его заманили туда предательством.

Приставив меч к горлу Андромаха, он приказал ему вывести войско в более подходящую местность.

Тому пришлось подчиниться силе.

Наконец он снова вывел армию, претерпевшую множество тягот, на большую дорогу.

С Крассом оставалось еще четыре или пять когорт, около сотни конников и пять ликторов.

Стоило этим людям, ощутившим твердую почву под ногами, собраться вокруг него, как появился неприятель.

Красс поднялся на гребень горы и оттуда увидел в полулиге от себя холм, покрытый людьми, оружие которых сверкало в лучах восходящего солнца.

Холм этот занимали Октавий и его солдаты.

То была последняя надежда Красса.

Они могли поддержать друг друга.

Парфяне направились в сторону Красса, как если бы знали, что именно там находится главнокомандующий, и начали наступление.

XLV

Известно, как парфяне вели наступление.

Однако в этот раз, пока они нападали, напали на них самих. Октавий, которым они вначале явно не хотели заниматься, увидел, что его начальник окружен, и обратился к своим людям с призывом добровольно идти вместе с ним на помощь Крассу.

Сначала пятьсот человек, а затем и остальные четыре с половиной тысячи сошли с горы, словно железная лавина, пробили ряды парфян и соединились с Крассом.

И тогда, объединившись со своими соратниками, они поместили его в центре, окружили его со всех сторон своими телами, прикрыли его своими щитами и гордо крикнули врагу:

— Теперь стреляйте, сколько вам угодно! Ни одна стрела не коснется нашего полководца, пока все мы не падем вокруг него и прежде него.

И все вместе, прижавшись друг к другу, они начали подвижной и почти непроницаемой из-за щитов массой отступать к Синнакам.

Сурена с беспокойством заметил, что вокруг Красса остались фактически лишь солдаты тяжелой пехоты, со щитами, поскольку солдаты легкой пехоты, не имевшие этого защитного оружия, были большей частью перебиты; щиты же, хотя и не обезвреживая удары чудовищных стрел, ослабляли их силу.

Сплотившись таким образом, римляне являли собой подобие гигантской черепахи с железным панцирем, которая хоть и медленно, но все же двигалась, шаг за шагом приближаясь к гористой местности.

Сурена понимал, что, как только римляне углубятся в эту горную цепь, конница, его главная сила, сделается для него бесполезной; он видел, что боевой пыл его парфян ослабевает, и у него не было ни малейшего сомнения, что если с наступлением ночи римлянам удастся покинуть равнину, они будут спасены.

И тогда варвар снова прибегнул к хитрости, которая всегда приносила ему не меньший успех, чем сила.

Парфяне умышленно позволили сбежать нескольким пленникам, всячески притворяясь, что они преследуют их и стреляют по ним.

Но перед тем, действуя по приказу своего предводителя, парфяне говорили в присутствии этих пленников, что римляне ошибаются, полагая, что царь Ород намерен вести с ними войну на уничтожение; что напротив, ничто не было бы для него почетнее, чем дружба и союз с римлянами, если б только он мог поверить в эту дружбу и союз, и что если Красс и Кассий сдадутся, то с ними, разумеется, будут обращаться человечно.

В итоге пленники сбежали и, оторвавшись от преследования тех, кто гнался за ними и пускал в них стрелы, присоединились к своим товарищам, с которыми они поделились тем, что слышали.

Их велели привести к Крассу, и они повторили ему басню, придуманную Суреной.

Ну а тот, следя за ними взглядом, увидел, как они достигли расположения римлян, и, заметив волнение, начавшееся там с их прибытием, остановил наступление.

Затем, ослабив тетиву своего лука, он спокойным шагом, в сопровождении своих старших командиров двинулся в сторону Красса, протягивая к нему руку и приглашая его провести с ним встречу.

Солдаты, увидев эти свидетельства миролюбия, притихли и услышали голос вражеского военачальника, который говорил:

— Римляне, царь заставил вас испытать его мужество и мощь вопреки своей воле и потому, что вы пришли воевать с ним в самое сердце его державы; теперь же он желает доказать вам свое милосердие и доброту, отпустив вас всех целыми и невредимыми.

Поскольку эти слова были в полном согласии с тем, что рассказывали пленники, римляне восприняли их с огромной радостью.

Но Красс покачал головой, не желая доверять услышанному.

До сих пор любые переговоры с парфянами служили прикрытием какой-нибудь ловушки и какой-нибудь лжи, и он не видел ни одной причины, по которой они могли бы так невероятно и так неожиданно изменить свое поведение.

В итоге он стал совещаться со своими офицерами, высказываясь за то, чтобы отвергнуть это предложение, каким бы соблазнительным и приятным оно ни казалось, а главное, за то, чтобы, не теряя ни минуты, продолжить отступление в сторону гор, как вдруг громкие крики его солдат прервали это совещание.

Они тоже посовещались и решили, что их главнокомандующий должен пойти к Сурене, как Сурена пришел к нему, и принять те предложения, какие были ему сделаны.

Красс хотел воспротивиться их желанию, но это было уже не просто желание, это было проявление воли.

Зазвучали крики и брань, исторгавшиеся озлобленной толпой.

Красс предатель, Красс трус; он сдал их врагу, с которым сам не отваживается пойти поговорить, тогда как этот враг явился к нему безоружным.

Римский полководец настаивал, прося их подождать всего лишь один день и обещая им, что уже завтра они будут в безопасности в горах.

Но эти отчаявшиеся люди были на пределе сил и терпения; они не хотели ничего слышать.

Они лязгали оружием, чтобы заглушить его слова, переходили от брани к угрозам и кричали — те самые люди, которые незадолго перед тем заявляли, что враг доберется до их полководца лишь после того, как все они погибнут, — кричали, что если Красс не отправится к Сурене, они схватят его и отдадут неприятелю сами.

Луч надежды на спасение ослепил их и лишил разума.

В конце концов Красс сказал, что готов сделать то, чего требует от него армия; но, прежде чем двинуться в сторону парфян, он, обращаясь к своим офицерам, во всеуслышание произнес следующие слова:

— Октавий, Петроний и все вы, присутствующие здесь командиры! Вы свидетели насилия, которое надо мной учиняют; но, если вам удастся избежать этой опасности, забудьте, как обошлись со мной мои собственные солдаты, и скажите всем, что Красс погиб из-за вероломства своих врагов, а не из-за предательства своих соотечественников.

С этими словами Красс начал без всякого сопровождения спускаться с холма.

Однако Октавий и Петроний устыдились того, что их полководец подвергает себя опасности один, и последовали за ним.

Ликторы Красса, рассудив, что они обязаны не покидать своего повелителя, тоже догнали его и встали рядом с ним.

Однако Красс отослал их обратно.

— Если речь о том, чтобы вести переговоры, — сказал он, — с переговорами я справлюсь сам; если речь о том, чтобы умереть, со смертью я тоже справлюсь сам.

Он хотел отослать вместе с ними Октавия и Петрония, но те наотрез отказались покинуть его, равно как и еще пять или шесть преданных римлян, пожелавших разделить судьбу своего полководца, какой бы она ни была.

Втроем они двинулись в направлении поджидавшего их неприятельского отряда.

В нескольких шагах позади них шла их небольшая свита.

Первыми, кто вышел навстречу Крассу и кто обратился к нему с речью, были два грека-полукровки, как если бы со времен Синона во всяком предательстве должен был быть замешан грек.

Узнав Красса, они соскочили с коней, низко поклонились и обратились к нему по-гречески, предлагая послать вперед несколько человек, чтобы удостовериться, что Сурена вышел к нему без оружия.

— Если бы я дорожил своей жизнью, — ответил Красс на том же языке, — то не отдался бы в вашу власть.

Тем не менее он на минуту остановился и послал вперед себя двух братьев Росциев, чтобы те узнали, сколько людей будет на встрече и о чем будут переговоры.

Сурена начал с того, что задержал обоих братьев; затем он вместе со своими командирами быстро пересек расстояние, еще отделявшее его от Красса, и произнес:

— Как же так! Мы все верхом, а римский полководец идет пеший! Коня! Скорее коня!

— Не стоит, — ответил Красс. — Поскольку между нами теперь мир, обсудим его условия прямо здесь.

Но Сурена возразил ему.

— Вне всякого сомнения, — сказал он, — с этой минуты между нами мир; однако ничего еще не подписано, а вы, римляне, — добавил он со скверной улыбкой, — быстро забываете о всяком мирном договоре, если он не скреплен вашей печатью.

Затем он протянул Крассу руку.

Тот подал руку Сурене, приказав при этом тем, кто сопровождал его, привести ему коня.

— Зачем ты просишь своего коня? — сказал Сурена. — Неужели ты думаешь, что у нас недостает лошадей?… Смотри, вот конь, которого дарит тебе царь.

И он указал на коня, покрытого великолепной попоной и украшенного золотой уздой.

В тот же миг, прежде чем Красс попытался оказать сопротивление, конюшие подхватили его, усадили в седло и, встав рядом, начали подгонять лошадь ударами, чтобы ускорить ее шаг.

Было очевидно, что случилось предательство и что Красса решили похитить.

XLVI

Октавий первым догадался о предательстве и попытался воспрепятствовать ему.

Он кинул быстрый взгляд на парфян, окруживших Красса, тщетно пытаясь отыскать хотя бы одно лицо, внушавшее доверие.

Те, что улыбались — а Сурена, с его подведенными глазами, нарумяненными щеками и разделенными на прямой пробор, как у женщины, волосами, улыбался больше всех, — улыбались зловеще, как при удовлетворенной мести.

Октавий, продолжавший идти пешком, схватил лошадь Красса за поводья и остановил ее.

— Командующий не поедет дальше, — сказал он.

Но Сурена ударил лошадь Красса дугой своего лука; она встала на дыбы и начала рваться из рук Октавия.

Остальные римляне, сопровождавшие Красса, поняли знак, поданный Октавием; они оттеснили конюших и встали впереди лошади Красса, говоря:

— Мы сами будем сопровождать нашего командующего.

Тотчас же, при том что о возобновлении военных действий объявлено не было, началась суета, толкотня, свалка.

В этой свалке Октавий обнажил свой меч и, увидев, что один из конюших схватил лошадь Красса за узду и тянет ее к себе, бросился на него и пронзил его тело насквозь; тот упал.

В тот же миг, одновременно с конюшим, упал со своей лошади, которую он согласился принять от парфян, Петроний, не получивший, однако, никакого ранения, поскольку удар пришелся по его панцирю.

Октавий наклонился, чтобы помочь своему товарищу подняться, и, как только он наклонился, удар в спину убил его.

Петроний был убит прежде, чем смог встать на ноги.

В эту минуту Красс в свой черед упал с лошади.

Случайно это произошло или его ударили?

Этого никто не знает.

Но стоило ему оказаться на земле, как парфянин по имени Эксатр бросился к нему и отсек ему сначала голову, а потом руку — правую руку.

Впрочем, вся эта катастрофа, стремительная, словно молния, и напоминала молнию, сверкнувшую среди туч.

Оставшиеся на холме солдаты были слишком далеко, чтобы видеть подробности случившегося, а часть тех, кто сопровождал Красса, были убиты вместе с ним, Октавием и Петронием.

Остальные, то есть всего лишь три или четыре человека, воспользовались начавшейся сумятицей и бросились обратно к горе, даже и не думая оглядываться.

Сурена оставил тело Красса лежать на земле, с любопытством осмотрел его голову и руку, на которой был его перстень, и передал их одному из своих воевод по имени Силлак.

Затем он направился в сторону римлян и, приблизившись к ним на расстояние слышимости человеческого голоса, обратился к ним с такими словами:

— Римляне, война окончена; наш царь гневался за нее только на вашего военачальника, ибо не вы, а ваш военачальник хотел этой войны. Так что вы можете спускаться к нам, ничего не опасаясь; те, кто спустится, сохранят свою жизнь.

Часть армии снова поверила словам этого человека и сдалась.

Другая часть осталась там, где была, и с наступлением ночи, не имея больше командира, рассеялась по горам.

Рассеявшись, эти люди имели больше шансов на спасение.

Из них полторы или две тысячи сумели добраться до границы; из тех же, кто сдался, больше не видели ни одного.

Их всех перерезали парфяне.

«Говорят, — пишет Плутарх, — что погибло здесь двадцать тысяч, а десять тысяч взяли пленными».[89]

Но так как пленников никто больше не видел, их можно включить в число убитых.

Ну а теперь перейдем к эпилогу этой ужасающей трагедии, на которой мы задержались, наверное, чересчур долго, не считая возможным пройти мимо ее драматической и, главное, философской стороны.

Пока все эти события происходили в Месопотамии, в нескольких лигах от Карр, царь Ород заключил мир с армянским царем Артаваздом.

Одним из условий этого мира был брак сестры Артавазда с Пакором, сыном Орода.

Так что пока в Месопотамии убивали римлян и галлов, в столице Армении царило праздничное настроение.

Торжества, устроенные по поводу свадьбы парфянского царевича и армянской царевны, состояли главным образом в сценических представлениях старинных греческих пьес, ибо Ород, хотя и был варваром, говорил немного по-латыни и очень хорошо — по-гречески, в то время как Артавазд был не только царем, но и драматургом: как царь, он создавал историю, а как драматург — трагедии.

Так вот, однажды вечером, в тот момент, когда пиршественные столы были уже убраны и трагический актер Ясон из карийского города Траллы исполнял, к великому удовольствию зрителей, роль Агавы в «Вакханках» Еврипида, в двери дворца постучали.

Артавазд приказал выяснить, кто стучал.

Один из придворных вышел и через минуту вернулся со словами, что это прибыл парфянский воевода по имени Силлак, который принес царю Ороду хорошие новости из Месопотамии. Царь Ород знал Силлака как одного из приближенных Сурены.

Кроме того, Силлак был одним из вельмож его державы.

С согласия царя Артавазда он приказал ввести Силлака.

Силлак начал с того, что простерся ниц перед Ородом; затем, поднимаясь, он распустил полу своего плаща, и оттуда к ногам царя выкатились голова и рука Красса.

Ород сразу все понял без объяснений.

Парфяне, присутствовавшие на пиршестве, огласили зал рукоплесканиями и радостными криками.

Царь усадил Силлака рядом с собой.

Тем временем актер Ясон, исполнявший, как мы уже говорили, роль Агавы, дошел до сцены Кадма и Агавы, где Агава держит в руках голову Пенфея, которую она в своем безумии принимает за голову льва; так вот, повторяем, актер Ясон передал голову Пенфея одному из персонажей хора и, взяв голову Красса, вскричал, словно продолжая играть роль Агавы, но показывая зрителям голову Красса вместо головы Пенфея:

Я с гор несу в чертог

Украсивший мой тирс

Трофей удачливой охоты…

Как видишь, без тенет

Я молодого льва поймала.[90]

Прозвучавшие столь кстати слова были встречены бешеными рукоплесканиями.

Затем, в тот момент, когда он продолжал свой диалог с хором и хор вопрошал:

Но кто нанес ему удар смертельный?[91]

Эксатр ринулся к Ясону и, вырвав голову из его рук, воскликнул:

— Я! Я! — словно повторяя стих Еврипида:

Мне эта честь принадлежит![92]

И действительно, как мы помним, это он убил Красса и, убив его, отрубил ему голову и руку.

Этот неожиданный эпизод завершил праздник, странный праздник, где боролись друг с другом цивилизация и варварство, трагедия вымышленная и трагедия подлинная.

Ород повелел дать каждому из двух действующих лиц по таланту: один талант Ясону и один талант Эксатру.

Вот так завершилось это грандиозное и безумное предприятие Красса и так был разрушен, вследствие смерти одного из его членов, первый триумвират.

Если вы хотите узнать, что сталось с другими актерами этой пьесы, мы расскажем это в двух словах.

Сурена был убит по приказу Орода.

После победы над Крассом он в каком-то смысле сделался выше царя.

Ород повалил его, словно дуб, дающий слишком много тени.

Пакор, его сын, только что женившийся на сестре Артавазда и видевший, какую роль сыграли на пиршестве в честь его свадьбы голова и рука Красса, был побежден в большом сражении, которое он дал римлянам, и убит в нем.

Ород заболел водянкой; болезнь была смертельна, но Фраат, его второй сын, полагая, что отец умирает недостаточно быстро, отравил его.

Но, по словам Плутарха, случилось так, что этот яд оказался неизвестным доселе лекарством от недуга, которым страдал Ород:

«Болезнь восприняла и впитала яд в себя, и они изгнали друг друга из тела царя. Вследствие чего, — добавляет Плутарх, — Ороду стало легче, и тогда Фраат избрал более короткий путь: он удавил своего отца».[93]

XLVII

Вернемся, однако, к Катону и Помпею, а затем бросим взгляд на Галлию и посмотрим, что делает Цезарь.

Катон по-прежнему слывет человеком со странностями, имеющим право делать все что угодно, но при всем том никак не может добиться должности консула.

Мы уже говорили, что Катон выставил свою кандидатуру и потерпел поражение.

Но просто сказать это совершенно недостаточно; когда речь идет о человеке такой значимости, как Катон, нужно еще сказать, каким образом он потерпел поражение.

Вспомним, что Катон предсказывал Помпею в отношении Цезаря.

Цезарь, следует признать, делал пророчества Катона вполне обоснованными.

Он был единственным, кто обретал величие в эти бедственные дни.

Благодаря какому-то неслыханному везению он вовремя сбежал от мелких войн на Форуме, вот уже шесть лет умалявших Помпея; он сбежал от них, чтобы вести настоящую большую войну.

В войне вообще есть нечто значительное и подлинное, что поднимает людей на всю высоту, какой они способны достичь.

Кем был Цезарь на Форуме?

Трибуном, уступавшим в популярности Клодию, в энергичности — Катилине, в незапятнанности — Гракхам.

Оказавшись в армии, Цезарь начал соперничать с Помпеем и, соперничая с Помпеем, стал превосходить всех остальных.

При этом к волшебным чарам славы, самым ослепляющим из всех чар, добавлялись глубокая житейская сметка и вечный тайный подкуп, служившие двумя важнейшими средствами Цезаря в его борьбе.

Катон видел не столько победы, которые Цезарь одерживал в Галлии, сколько страшащий его путь, который тот прокладывал себе в Риме.

У Катона была лишь одна возможность остановить это продвижение, ведущее к уничтожению Республики: добиться должности консула; став консулом в Риме, он сможет противостоять Цезарю, полководцу в Галлии.

Он выставил свою кандидатуру.

Но перед тем он убедил сенат принять постановление о том, чтобы соискатели сами ходатайствовали перед народом и никто другой не мог набирать для них голоса избирателей.

Это был довольно плохой способ добиться успеха.

Катон сам по себе был посредственным ходатаем.

«С другой стороны, народ, — простодушно говорит Плутарх, — был недоволен тем, что его лишают заработка».[94]

Так что Катон, добиваясь должности на манер шекспировского Кориолана, провалил собственную кандидатуру.

Как правило, когда кто-либо терпел подобную неудачу, он затворялся на несколько дней у себя дома и проводил эти дни в кругу семьи и друзей, пребывая в печали и скорби.

Однако Катон поступил совершенно иначе.

Отнеся свой провал за счет продажности римлян и считая себя достойнее своего времени, он увидел в этом провале лишь еще один знак почтения, оказанный ему его согражданами.

Так что в тот же день он умастился маслом и отправился играть в мяч на Марсово поле; затем, после обеда, он, по своему обыкновению, спустился босой и без туники на Форум и до самой ночи прогуливался там со своими друзьями.

Народ ходил следом за Катоном, рукоплескал Катону, но не выбрал его консулом.

Таким своим поведением Катон заслужил порицание со стороны Цицерона, придерживавшегося в политике золотой середины.

— Ты хотел стать консулом или нет? — спросил его Цицерон.

— Да, хотел, — ответил Катон, — но для блага Республики, а не для того, чтобы удовлетворить собственное честолюбие.

— Тогда, если ты печешься о благе Республики, — сказал Цицерон, — тебе тем более следовало принести в жертву Республике свою непреклонность.

Катон покачал головой; он был из тех, кто считает, что они всегда правы.

У Катона, как мы уже говорили, был ревностный приверженец по имени Фавоний.

Этот человек был при Катоне тем, кем был Аполлодор Фалерский при Сократе.

В Риме его называли обезьяной Катона.

И вот он, Фавоний, выставил свою кандидатуру на должность эдила.

На выборах он провалился.

Его поддерживал Катон.

Катон не приносил удачи, но Катон был упрям.

Он заставил отдать ему таблички, на которых были записаны голоса избирателей, показал, что все эти записи сделаны одной и той же рукой, обратился с жалобой к трибунам и добился признания выборов недействительными.

В следующем году Фавоний был назначен эдилом.

Мы уже говорили, что по обычаю каждый новый эдил устраивал игры.

Фавоний стал думать, какие бы ему устроить игры, чтобы составить конкуренцию Куриону, своему товарищу по должности.

Курион был разорен, но так, как разорялись в Риме — он был должен, возможно, восемь или десять миллионов, то есть пустяки! — так что Фавонию пришлось бы разориться самому, чтобы в итоге оказаться беднее этого разоренного человека.

Преимущество разрушенных состояний состоит в том, что их не боятся разрушить.

Кстати говоря, в определенный момент Цезарь будет испытывать нужду в Курионе и даст ему пятьдесят миллионов сестерциев (десять миллионов франков).

Разве не видели мы в наши дни людей, которые так никогда и не были разорены?

В тот момент, когда Фавоний уже был готов признать себя неспособным придумать что-нибудь новенькое в те времена, когда Помпей устраивал травли трехсот пятнадцати гривастых львов и двадцати слонов, к нему явился Катон.

Катон взялся устроить игры.

Тотчас же в Риме прошел слух, что Катон берется устроить игры Фавония.

Катон в роли импресарио, это будет очень любопытно.

Катон вернул играм античную простоту.

Вместо золотых венков он раздал музыкантам оливковые венки, как в Олимпии.

Вместо роскошных подарков, которые было принято делать, он раздал римлянам кувшины с вином, свинину, смоквы, огурцы и вязанки дров, а грекам — лук-порей, салат, репу и груши.

Греки, обладавшие чувством юмора, со смехом грызли свою репу и сосали свой лук.

Римляне, обладавшие крепким желудком, ели свою свинину и свои смоквы, говоря:

— Ну и чудак же этот Катон!

В итоге, в силу одной из тех причуд, какие присущи народу, народ ввел игры Фавония в моду.

Люди давились в толпе, лишь бы получить пучок репы или вязанку дров.

Курион и его игры потерпели полное фиаско.

Следует, правда, сказать, что Катон лично возлагал оливковые венки на головы певцов и раздавал лук и огурцы.

Всем хотелось поглядеть на Катона-зеленщика.

Фавоний смешался с толпой и рукоплескал Катону вместе с остальными зрителями.

Как раз в это время совершались связанные с Милоном и Клодием события, о которых мы рассказывали выше и вследствие которых Помпей был временно назначен единоличным консулом.

Вначале Катон выступил против этого назначения.

Катон, как известно, выступал против всего.

Но произошли два события, которые, при всей их неравнозначности, тем не менее должны были, по мнению Катона, оказать роковое влияние на свободу.

Умерла, как мы уже говорили, Юлия, жена Помпея, и был разгромлен и убит парфянами Красс.

Смерть Юлии разрушила связь между зятем и тестем: Юлия была соединительным звеном между Помпеем и Цезарем.

Смерть Красса разрушила триумвират.

Страх, который Красс внушал в особенности Цезарю и Помпею, заставлял их соблюдать по отношению друг к ДРУГУ условия заключенного договора; но, когда смерть отняла у них этого соперника, способного если и не своим гением, то, по крайней мере, своими деньгами бороться против того из них двоих, за кем в итоге осталась бы победа, все увидели лишь то, что и было в действительности, а именно двух борцов, готовых оспаривать друг у друга обладание миром.

Так вот, Катон не любил Помпея, но прежде всего он ненавидел Цезаря!

Катон не забывал, что Цезарь опубликовал свое сочинение «Антикатон» и в этом «Антикатоне» попрекал его двумя вещами:

во-первых, что он просеял через решето прах своего брата, чтобы извлечь оттуда золото;

во-вторых, что он уступил свою молодую жену Гортензию, надеясь потом забрать ее обратно старой и богатой — что, впрочем, Катон и сделал.

Ну а пока он пребывал в отчаянии.

Чего же хотели эти два человека — Цезарь и Помпей, — находившие мир чересчур тесным для них двоих?

Боги разделили мир на три части: Юпитеру — небо, Нептуну — море, Плутону — подземное царство.

Завершив этот раздел, они, хотя и были богами, вели себя спокойно.

Цезарю и Помпею предстояло разделить Римскую державу лишь между собой, но Римской державы им было недостаточно!

XLVIII

Что ужасало Катона, так это странная власть, которую приобретал Цезарь над Римом, находясь вдали от него.

В то время, как эхо с Востока донесло весть о поражении Красса, эхо с Запада принесло весть о победах Цезаря.

В один прекрасный день Рим узнал, что Цезарь выступил в поход против германцев, с которыми был заключен мир, и перебил их триста тысяч человек!

Это было точно такое же нарушение соглашений, какое Красс совершил в отношении парфян; однако при этом Красс погубил тридцать тысяч солдат и потерял жизнь, тогда как Цезарь отыскал новую возможность увеличить свою славу и популярность.

Когда слух о его победе распространился в Риме, народ шумно возликовал и потребовал устроить благодарственное жертвоприношение богам.

Но Катон, напротив, выступил с речью против Цезаря, совершившего явную несправедливость — напасть на народ, с которым был заключен мир, и потребовал выдать Цезаря германцам, чтобы те могли сделать с ним все, что им заблагорассудится.

— Возблагодарим богов жертвами, — сказал он, — за то, что они не наслали на армию безумие и дерзость, которыми одержим ее полководец, но накажем этого полководца, чтобы не навлечь на себя месть богов и не отяготить Рим бременем святотатства.

Стоит ли говорить, что предложение Катона было с позором отвергнуто.

Цезарь, находившийся в глубине Галлии, узнал о добрых пожеланиях Катона в его адрес и в очередном письме в сенат в свой черед осыпал Катона оскорблениями и обвинениями.

Среди этих обвинений важное место занимали два реестра киприотских расходов и доходов, один из которых утонул, а другой сгорел; в отношении же ненависти Катона к Помпею, Цезарь интересовался, не стал ли причиной этой ненависти отказ Помпея взять в жены дочь Катона.

На эти обвинения Катон ответил, что прежде всего не так уж важно, потеряны или сохранились эти два реестра; что, не получив от Республики ни одной лошади, ни одного солдата, ни одного корабля, он привез с Кипра больше золота и денег, чем Помпей добыл всеми своими войнами и всеми своими триумфами, разворотив весь мир; что же касается того, что Помпей якобы отказался иметь Катона своим тестем, то, напротив, это он, Катон, не пожелал иметь Помпея своим зятем, но не потому, что счел Помпея недостойным породниться с ним, а потому, что нашел взгляды Помпея чересчур отличными от своих собственных убеждений.

Помпей, назначенный единоличным консулом, на наших глазах восстановил в городе порядок и приговорил Милона к изгнанию, не смущаясь тем, что Милон был его человеком, и не оценив той услуги, которую Милон оказал ему, убив Клодия.

В итоге спокойствие, изгнанное из Рима, совершило, подобно Цицерону, свое триумфальное возвращение.

Цицерон назвал консулат Помпея божественным.

К чему все это вело Рим?

К царской власти или, по меньшей мере, к диктатуре.

В самом деле, слово царь было до такой степени ненавистно римлянам, что было бы величайшим безумием произносить его.

Замаскированная под именем диктатуры, она была куда менее страшна.

Разумеется, еще была свежа в памяти диктатура Суллы.

Но диктатура Суллы была диктатурой аристократической, и вся знать, вся патрицианская верхушка Рима в особенности, полагали, что такая диктатура лучше, чем трибунаты, подобные трибунатам Гракхов и Клодия.

Кончилось это тем, что Помпей счел себя достаточно сильным, чтобы предпринять попытку.

В Риме глухо заговорили о том, что Помпей-консул еще не сумел совершить все то благо, к какому он стремился, а главное, помешать всему тому злу, какого он опасался.

Затем, после того как это сожаление высказывалось, люди, которые высказывали его, печально покачивали головой и, словно вынужденные идти на эту крайность, говорили:

— Грустно признавать это, но Риму нужен диктатор.

Так что в городе только и можно было услышать, что произносимые вполголоса слова:

— Нужен диктатор! Диктатор совершенно необходим.

Затем эти люди добавляли:

— И, откровенно говоря, ведь только Помпей может быть диктатором, разве не так?

Катон, как и все остальные, тоже слышал эти разговоры и возвращался домой вне себя от ярости.

Наконец, нашелся человек, взявший на себя обязанность облечь в слова это мнимое желание народа, эту мнимую потребность Рима.

Этим человеком был трибун Луцилий.

Он открыто предложил выбрать Помпея диктатором.

Но Катон был на страже.

Катон поднялся после него на трибуну и высказался о нем так жестоко, что Луцилий едва не лишился своей должности.

Видя, что попытка провалилась, многие друзья Помпея выступили от его имени и заявили, что Помпей никогда не согласится на диктатуру, будь даже она ему предложена.

— Но вы говорите это от имени Помпея, — поинтересовался Катон, — или только от вашего собственного имени?

— Мы говорим это от имени Помпея, — ответили посредники.

— Что ж, — промолвил Катон, — у Помпея есть очень простой способ выказать свою добрую волю; у него в руках вся власть: пусть он вернет Рим в лоно законности, поспособствовав назначению двух консулов.

О способе, предложенном Катоном, сообщили Помпею.

На другой день Помпей спустился на Форум и, обратившись к народу, сказал:

— Граждане! Я получал все почетные должности намного раньше, чем мог на это надеяться, и отказывался от них намного раньше, чем этого могли ожидать от меня другие. Чего желает Катон? Я сделаю все сообразно его желанию.

Катон потребовал, чтобы под авторитетом Помпея были избраны два консула, причем, по возможности, без всяких смут.

Помпей назначил проведение комиций через месяц, заявил, что любой гражданин вправе выставить на них свою кандидатуру, если только он удовлетворяет условиям, необходимым для избрания на должность консула, и заверил, что выборы пройдут спокойно.

Свои кандидатуры выставили многие.

Избраны были Домиций и Мессала.

Это был тот самый Домиций, против которого Помпей в свое время предпринял столько незаконных действий и которого он держал в осаде в его собственном доме, пока сам не был назначен консулом вместе с Крассом.

Затем Помпей сложил с себя полномочия; он вернулся — или сделал вид, что вернулся, — к частной жизни.

Откуда взялась эта легкость, с которой он сделался всего лишь частным лицом?

Прошло около двух лет с тех пор, как умерла Юлия, и Помпей снова был влюблен!

И в кого же был влюблен Помпей?

Сейчас мы вам это скажем.

В очаровательную женщину, чрезвычайно заметную в Риме: в дочь Метелла Сципиона, вдову Публия Красса.

Ее звали Корнелия.

Она и в самом деле была незаурядной личностью, весьма сведущей в литературе и превосходной музыкантшей.

Она прекрасно играла на лире, что не мешало ей штудировать геометрию, а в часы досуга читать философов.

Она была то, что в наше время мы, французы, называем «ученая женщина» и что англичане называют «синий чулок».

Эта женитьба озадачила всех серьезных людей в Риме.

И действительно, разве подходила Помпею в его пятьдесят три года девятнадцатилетняя женщина, по возрасту годившаяся в жены младшему из двух его сыновей!

С другой стороны, республиканцы полагали, что в этих обстоятельствах он совершенно забыл о шатком положении Республики.

При новых консулах опять началась смута.

Чем же занимался Помпей, пока народ, как в славные времена Клодия и Милона, толпился на Форуме?

Он возлагал себе на голову венки из цветов, совершал жертвоприношения и справлял свою свадьбу.

Ну зачем Катон нарушил консулат Помпея?

Этот консулат так устраивал Цицерона!

Все так хорошо шло в Риме, пока Помпей был единоличным консулом!

В итоге, когда срок Домиция и Мессалы истек — я даже не решусь сказать, что они досидели его до конца, — в головы всех добропорядочных людей в Риме вернулась мысль назначить Помпея диктатором.

Заметьте, что Катон, вследствие своего противодействия этому замыслу, попал в число непорядочных людей.

Так что было вновь предложено назначить Помпея диктатором.

Но тогда на трибуну поднялся Бибул.

Помните Бибула? Это зять Катона.

Итак, Бибул поднялся на трибуну.

Все ожидали с его стороны какого-нибудь резкого выпада против Помпея.

Но случилось иначе.

Бибул предложил вновь избрать Помпея единоличным консулом.

Тем самым ему давалась огромная власть, но, по крайней мере, ограниченная законами.

— Таким образом, — заявил Бибул, — Республика или выйдет из затруднительного положения, в котором она находится, или будет порабощена лучшим из граждан.

Подобное мнение со стороны Бибула казалось весьма странным.

И потому, увидев, что Катон встает со своего места, все подумали, что сейчас он опять, по своему обыкновению, начнет метать громы против всех на свете и даже против собственного зятя.

Но ничего такого не произошло.

К великому удивлению толпы, Катон в полной тишине произнес такие слова:

— Сам я никогда не внес бы предложения, которое вы только что услышали; но, коль скоро это сделал другой, я полагаю, что вы должны последовать этому совету. Я предпочитаю безвластию любую власть, какой бы она ни была, и не знаю никого более годного, чем Помпей, управлять государством во время такой сильной смуты.

Сенат, который ждал лишь мнения Катона, чтобы принять решение, тотчас же присоединился к его взгляду.

Итак, было решено, что Помпей будет назначен единоличным консулом и что если ему будет нужен коллега, то он выберет этого коллегу сам; однако сделать это можно будет не раньше, чем через два месяца.

Помпей, обрадованный тем, что обрел поддержку в человеке, в котором ожидал увидеть противника, пригласил Катона посетить его в принадлежавших ему загородных садах.

Катон явился по приглашению.

Помпей вышел к нему навстречу и обнял его, благодаря за поддержку, упрашивая помогать ему своими советами и действовать так, как если бы он делил с ним всю власть.

Однако Катон, как всегда высокомерный, в ответ на все эти любезности Помпея ограничился следующими словами:

— Мое предшествующее поведение не было подсказано чувством ненависти, мое нынешнее поведение не продиктовано желанием снискать твою благосклонность. Как раньше, так и сегодня я руководствовался лишь интересами государства. И теперь, всякий раз, когда ты будешь советоваться со мной по поводу твоих личных дел, я охотно дам тебе совет; что же касается дел государственных, то, станешь ты спрашивать у меня совета или нет, я всегда буду высказывать свое мнение, и притом во всеуслышание!

Что же касается Цицерона, то он был полной противоположностью Катону: тот, казалось, почитал за честь быть в плохих отношениях со всеми на свете; этот, напротив, прекрасно ладил и с Помпеем, и с Цезарем.

В ноябре 700 года от основания Рима, то есть в 54 году до Рождества Христова, Цицерон писал Аттику:

«Свое главное утешение и свою спасительную доску в этом кораблекрушении я нахожу в моей связи с Цезарем, который осыпает моего брата Квинта — всеблагие боги, следовало сказать, твоим братом! — почестями, знаками внимания, милостями настолько, что, будь я даже императором, Квинту и то не было бы лучше. Поверишь ли, что Цезарь, как мне только что написал Квинт, предоставил ему выбор зимних квартир для его легионов? И ты не любишь его! Кого же тогда ты любишь среди всех этих людей? Кстати, писал ли я тебе, что я теперь легат Помпея и покидаю Рим в январские иды?»[95]

О достойнейший Цицерон!

И как подумаешь, что если бы не Фульвия, он ладил бы с Антонием так же хорошо, как ладил с Помпеем и с Цезарем!

XLIX

Как видим, все это было чрезвычайно мелко и выглядело крайне недостойно.

Перейдем понемногу к Цезарю.

Нет, у нас нет намерения описывать историю его Галльского похода.

К тому же он сделал это сам, и, вероятно, мы нигде не найдем ничего более заслуживающего внимания, как по части правды, так и по части вымысла, чем его собственный рассказ.

За девять истекших лет, за те девять лет, в течение которых Рим ни разу не видел его, а он ни разу не видел Рима и из тридцатидевятилетнего возраста перешел в возраст сорока восьми лет — так что, как видите, мы имеем дело уже со зрелым человеком, — за эти девять лет он сотворил чудеса!

Он взял штурмом восемьсот городов, покорил триста разных племен, сражался с тремя миллионами врагов, один миллион из них истребил, один миллион взял в плен и один миллион обратил в бегство.

И все это он сделал, имея под своим командованием всего лишь пятьдесят тысяч солдат.

Но каких солдат!

Эту армию Цезарь сформировал собственными руками; каждого солдата в ней он знает по имени; он знает, чего тот стоит и как его можно использовать в наступлении и в обороне.

Эта армия — кольца змеи, головой которой является он сам, с той лишь разницей, что у него есть возможность приводить ее в движение как целиком, так и частями.

Для этой армии он одновременно полководец, отец, повелитель и соратник.

Он карает лишь за два проступка: измену и бунт.

Он не карает даже за страх, ведь и у самых храбрых случаются минуты малодушия.

Да, сегодня какой-то легион отступил, обратился в бегство, но он будет отважен в другой день.

Он позволяет своим солдатам все, но только после победы: оружие, золото и серебро, отдых, роскошь, удовольствия.

— Солдаты Цезаря умеют побеждать, даже благоухая ароматами, — говорит он.

Он доходит до того, что позволяет каждому солдату взять себе раба из числа пленников.

Когда армия в походе, никто, кроме него, не знает часа прибытия, часа отправления, часа сражения.

Нередко он и сам не знает этого, руководствуясь лишь обстоятельствами.

Любое событие, как значительное, так и мелкое, может принести с собой подсказку.

Не имея повода остановиться, он останавливается; не имея повода уйти, он уходит.

Его солдатам следует знать, что все причины и поводы заключены в нем самом и что об этих причинах и поводах он никому не отчитывается.

Весьма часто он внезапно уходит, исчезает, указав армии, по какому пути ей следовать.

Где он? Никто не знает этого; его солдаты будут искать его, если захотят найти.

И потому эти солдаты, которые с другими полководцами были и будут обычными воинами, с ним становятся героями.

Они любят его, ибо чувствуют, что любимы им.

Он не называет их солдатами, не называет их гражданами: он называет их соратниками.

Да и разве этот неженка, этот слабак, этот эпилептик не делит с ними все опасности, разве не поспевает он повсюду, разве не проделывает он по сто миль в день верхом, в повозке, даже пешком?

Разве не переправляется он через реки вплавь, разве не преодолевает он снега Оверни и не шагает с непокрытой головой в их рядах под солнцем и дождем?

Разве в бою не сражается он большей частью пешим вместе с ними? Лишь после победы, преследуя врага, он садится верхом на своего сказочного коня, которого лично объездил и у которого копыта расщеплены на пять частей, словно человеческая ступня.

Разве не спит он, как последний из своих солдат, под открытым небом, на голой земле или на какой-нибудь телеге?

Разве нет рядом с ним днем и ночью писца, в любую минуту готового писать под его диктовку, и разве всегда не идет позади него солдат, несущий его меч?

Разве, покинув Рим, он не передвигался с такой быстротой, что за неделю добрался до берегов Роны и в итоге гонцы, отправившиеся за три дня до него, чтобы сообщить армии о его прибытии, прибыли лишь через четыре или пять дней после него?

И разве был во всей армии наездник, способный соперничать с ним? Разве нужны ему были руки, чтобы управлять своим конем? Нет; ему было достаточно коленей, и он направлял его по своему желанию, скрестив руки за спиной.

Один из его легионов был истреблен: он оплакивает его и отращивает бороду до тех пор, пока не воздает врагу местью.

Если его молодые командиры из знатных семей, прибывшие в Галлию с единственной целью обогатиться, страшатся новой войны, он собирает их на совет.

— Вы не нужны мне, — говорит он, — мне достаточно моего десятого легиона! (Десятый легион Цезаря — это его Старая гвардия.) Мне нужен лишь мой десятый легион, чтобы напасть на варваров; мы имеем дело с врагами, которые не страшнее кимвров, а я, как мне кажется, вполне стою Мария.

И десятый легион отправляет к нему своих офицеров, чтобы выразить ему свою признательность, тогда как другие легионы отрекаются от своих командиров.

Более того, он формирует тринадцатый легион.

Из покоренных им галлов он набирает десять тысяч человек — тысячу или тысячу двести из них он посылает Крассу, и вы уже видели их в деле; они составляют его легкую пехоту; это его венсенские стрелки, всегда веселые и не ведающие усталости!

Это легион Жаворонков, распевающий в походе, как птицы, чье имя он носит, и, кажется, имеющий крылья, как они!

Если же перейти от отваги и преданности целой армии к отваге и преданности отдельных людей, мы увидим героев, чьи подвиги достойны лучших времен греческой и латинской республик, настоящих Кинегиров и Сцевол.

В морском сражении у Массилии солдат по имени Ацилий бросается на вражеский корабль, но, едва он ступает на палубу, ему отсекают мечом правую руку. Тогда левой рукой, держа в ней щит, он с такой силой наносит врагам удары в лицо, что заставляет всех отступить перед ним и завладевает кораблем.

В Великобритании, этом священном острове, острове друидов, который Цезарь решил завоевать и на берега которого римляне высаживаются, невзирая на его приливы и отливы, приводящие в замешательство римскую науку, в Великобритании передовые центурионы углубляются в болотистую, залитую водой местность и подвергаются ожесточенному нападению со стороны противника.

Один из солдат на глазах у Цезаря бросается в самую гущу варваров, совершает удивительные по смелости подвиги, вынуждает врагов обратиться в бегство, преследует их и спасает своих командиров. Наконец, он последним переходит болото, пробирается наполовину вплавь, наполовину вброд через тинистую жижу, попадает в трясину, из которой ему удается выбраться, лишь бросив щит, и, когда Цезарь, восхищенный такой доблестью, кидается к нему с раскрытыми объятиями, он с опущенной головой, со слезами на глазах бросается к ногам Цезаря и просит у него прощения за то, что не смог сберечь свой щит.

Позднее, в Диррахии, один из таких людей, Кассий Сцева, лишившись глаза, выбитого стрелой, раненный в плечо и бедро дротиками и принявший своим щитом удары ста тридцати стрел, окликает врагов, как бы желая им сдаться, но, когда двое из них подходят к нему, одному из них он отрубает мечом руку, другого ранит в лицо и, благодаря помощи подоспевших товарищей, обретает возможность спастись.

Еще позднее, в Африке, один из таких людей, Граний Петрон, находившийся на судне, которое захватил Сципион, говорит Сципиону, приказавшему перебить весь экипаж, но пожелавшему ему одному сохранить жизнь, поскольку он был квестором: «Солдаты Цезаря привыкли дарить пощаду другим, а не принимать ее» и бросается на собственный меч.

Так что с подобными солдатами Цезарь не боится ничего.

Однажды он узнает, что белги, наиболее могущественные из галлов, восстали и привели в боевую готовность более ста тысяч человек.

Со всей поспешностью он выступает против них, ведя за собой тех, кто мог за ним следовать: это двадцать или двадцать пять тысяч испанцев, римлян, галлов, германцев — в армии Цезаря все проникаются духом Цезаря; он нападает на варваров в тот момент, когда они разоряют земли союзных Риму племен; он опрокидывает их и учиняет им такую страшную резню, что солдаты, бросившиеся в погоню за беглецами, переходят через болота и реки, не наводя мостов, по трупам павших.

Нервии, в количестве шестидесяти тысяч человек, захватывают Цезаря врасплох, напав на него в тот момент, когда он окапывался и не ожидал сражения.

Его конница опрокинута при первом же ударе; варвары окружают двенадцатый и седьмой легионы, перебив всех центурионов.

Цезарь выхватывает щит из рук солдата, прорывается сквозь ряды тех, кто сражается впереди, кидается в самую гущу нервиев и в тот же миг оказывается окруженным со всех сторон.

Его спасает десятый легион, который с высоты холма, откуда было видно, какая опасность угрожает их полководцу, лавиной устремляется вниз, сметает все на своем пути, освобождает Цезаря и мало того, что не ограничивается этим, но и дает всей армии время в свой черед перейти в наступление.

Вскоре схватка становится всеобщей.

Тридцать тысяч римлян сражаются с шестьюдесятью тысячами нервиев; каждый совершает чудеса доблести, но нервии не отступают ни на пядь.

Каждый солдат Цезаря убивает двух врагов.

Шестьдесят тысяч нервиев остаются лежать на поле боя.

Из четырехсот их сенаторов триста девяносто семь были убиты.

В живых осталось только трое.

Остатки варваров во главе со своим царем укрылись в Алезии, городе в Лугдунской Галлии, расположенном на вершине горы.

Город слывет неприступным; его окружают стены высотой в тридцать локтей.

Это не имеет значения, Цезарь берет город в осаду.

Царь рассылает по всей Галлии всех своих конников, которым поручено разнести весть, что запасов провизии у него лишь на тридцать дней, и привести с собой всех, кто в состоянии держать в руках оружие.

Конники приводят триста тысяч человек.

Цезарь и его шестьдесят тысяч солдат оказываются зажаты между шестьюдесятью тысячами осажденных и тремястами тысячами варваров, осаждающих его самого.

Но Цезарь предвидел такой поворот; он тоже возвел стены: одну против тех, кто был в городе, другую против тех, кто был на равнине.

Он окружил свой лагерь громадными защитными сооружениями:

тремя рвами шириной в двадцать футов и глубиной в пятнадцать,

стеной высотой в двенадцать футов;

восьмью рядами небольших рвов, обнесенных частоколом.

Все это составило кольцо длиной в две лиги и было сделано менее чем за пять недель.

Оборона Алезии явилась последним усилием Галлии: на этом ей предстояло сломаться.

В один прекрасный день Цезарь вышел из лагеря, оставив в нем столько людей, сколько было необходимо, чтобы не подпускать близко осажденных, и напал на триста тысяч окруживших его галлов.

«И вся эта несметная сила, — говорит Плутарх, — рассеялась под мечами римлян и исчезла, словно призрак или сон».[96]

Римляне, охранявшие лагерь, узнали о победе, лишь услышав доносившиеся из Алезии крики и плач женщин, которые с высоты крепостных стен видели, как римская армия возвращается со щитами, наполненными золотом и серебром, с доспехами, запачканными кровью, с утварью и палатками галлов.

В конце концов, умирая от голода, осажденные были вынуждены сдаться, предложив перед тем убить женщин и детей и съесть их.

Цезарь ждет посланцев варваров, восседая на возвышении.

Верцингеториг, который был душой этой войны, облачается в свои лучшие доспехи, на богато убранной лошади выезжает из города, заставляет ее прогарцевать вокруг Цезаря, спрыгивает на землю, бросает к ногам победителя свой меч, свои дротики, свой шлем, свой лук и свои стрелы и, не говоря ни слова, садится на ступени его помоста.

— Сохранить для моего триумфа! — говорит Цезарь, указывая на него пальцем своим солдатам.

Так что Цезарь сделал не просто много, он сделал больше, чем кто-либо до него: больше, чем такие люди, как Фабий, Метелл, Сципион, больше, чем Марий, больше, чем Лукулл, и даже больше, чем сам Помпей.

Одного он превзошел трудностью условий, в которых ему пришлось сражался; другого — обширностью стран, которые ему удалось завоевать; того — числом и мощью врагов, побежденных им; этого — свирепостью и коварством племен, покоренных им.

Наконец, он превзошел всех этих полководцев по числу сражений, которые он дал неприятелю, и по ужасающему множеству врагов, которых он истребил.

И что же тем временем происходило в Риме?

Рим был настолько напуган его победами, что сенат предложил назначить Цезарю преемника, как только Галлия будет замирена, а Катон клятвенно и во всеуслышание заявил, что привлечет Цезаря к суду, когда тот распустит свою армию.

Главное было заставить его распустить свою армию.

L

Опишем как можно точнее, каково было положение в Риме различных героев нашего повествования, жизнь которых мы проследили во всех подробностях и которые вскоре примут деятельное участие в гражданской войне.

Поясним интересы каждого из них.

После прекрасного очерка о Цезаре, написанного нашим дорогим Ламартином, это единственная работа, которую нам остается сделать.

Вначале посмотрим, что делал Цицерон в то время, когда случился разлад между Помпеем и Цезарем.

Цицерон унаследовал от молодого Публия Красса его место в совете авгуров.

Затем, поскольку при разделе провинций ему выпала по жребию Киликия с войском из двенадцати тысяч пехотинцев и двух тысяч шестисот конников, он отплыл в свою провинцию, как тогда было принято говорить.

Его задача состояла в том, чтобы подчинить Каппадокию царю Ариобарзану.

Он справился с этой задачей, не прибегая к оружию.

В очередной раз Цицерон применил на практике свою знаменитую аксиому «Cedant arma togae».[97]

Это было непростым делом: невзгоды, которые римляне претерпели по вине парфян, подтолкнули киликийцев к мятежу, и римляне вполне могли понести поражение.

Но что удивляло всех, и о чем историки сообщают с крайним изумлением, так это то, что Цицерон не пожелал принять никаких даров от царей и освободил провинцию от пиршеств, которые ей полагалось устраивать в честь наместника.

Каждый день он приглашал к своему столу самых образованных киликийцев и оплачивал эти официальные обеды из того жалованья, которое ему назначила Республика.

В его доме не было привратника: любого, кто хотел видеть его и приходил к нему, впускали, даже не спрашивая имени.

Никто никогда не заставал его в постели, хотя визиты к нему начинались с раннего утра. Он поднимался на заре.

За все время исполнения должности проконсула он ни единого человека не велел высечь розгами; ни разу, в минуту гнева, не разорвал платья того, кто этот гнев вызвал; никогда не бранился; никогда не добавлял унизительных наказаний к штрафам, которые налагал.

Более того, обнаружив, что общественные средства были расхищены взяточниками, он заставил этих людей явиться к нему и вернуть награбленное, но при этом даже не назвал имен расхитителей, восполнивших самые крупные недостачи, ибо не желал подвергать ненависти их сограждан тех, кто, вероятно, не считал себя настолько виноватым, каким был в действительности, поскольку делал то, что делали все остальные.

Разбойники устроили себе логово на склонах Амана и обкрадывали, грабили и убивали путешественников.

Он объявил им беспощадную войну и разогнал их, после чего получил от своих солдат титул императора.

Вы ведь не знали, не правда ли, дорогие читатели, что Цицерон получил этот почетный титул победоносного военачальника?

Тем не менее Плутарх этот факт удостоверяет.

Правда, Цицерон, будучи по-настоящему умным человеком, понимал, что его звание оратора может бросить тень на его титул императора, и не злоупотреблял лавровым венком.

Однако время от времени его бахвальство прорывалось наружу.

«Мой дорогой собрат, — писал ему оратор Целий, — пришли мне пантер для устройства игр».[98]

«Это невозможно, — отвечал ему Цицерон, — в Киликии больше нет пантер: все они бежали в Карию, вознегодовав, что лишь с ними по-прежнему ведут войну, в то время как кругом царит всеобщий мир».[99]

Вскоре, покинув свою провинцию, где среди всеобщего мира ему больше нечем было заняться, он на пути домой сделал остановку на Родосе, проведя там некоторое время среди своих старых друзей и старинных знакомых, и, наконец, прибыл в Рим, застав его в лихорадочном возбуждении и накале, в том состоянии, в каком пребывают города накануне междоусобной войны.

По его прибытии сенат хотел присудить ему триумф, но мы помним, насколько высоко Цицерон ценил хорошие отношения со всеми на свете.

Он ответил сенату, что для него было бы куда большим удовольствием следовать за триумфальной колесницей Цезаря, если бы было достигнуто его примирение с Помпеем, нежели получить триумф самому.

Что же касается Помпея, то он замечал, как возвеличивается Цезарь, но, казалось, его не страшили гигантские размеры, которые тот приобретал.

Он видел в своем сопернике лишь мятежного римского трибуна, сообщника Катилины, подстрекателя Клодия.

Он не видел в нем Цезаря.

Кроме того, облеченный безраздельной властью, он, как это нередко случается со всемогущими людьми, стал навлекать на себя справедливые упреки за многочисленные злоупотребления.

Он издал законы против тех, кто покупает голоса избирателей или обманом добивается судебных решений в свою пользу.

Это были справедливые законы, обрекавшие виновных на заслуженное наказание.

Тем временем против Сципиона, его тестя, было выдвинуто обвинение.

Помпей пригласил к себе триста шестьдесят судей и обратился к ним с просьбой быть благосклонными к обвиняемому.

В итоге обвинитель, увидев, что Сципион возвращается домой в сопровождении трехсот шестидесяти судей, отказался от своего обвинения.

Помпей законом запретил восхвалять обвиняемых в ходе судебного процесса.

Но, когда против Планка, его друга, было выдвинуто обвинение, он сам явился в суд, чтобы восхвалять его.

Катон был в числе судей.

Всеобщая продажность не затронула этого человека: он обеими ладонями заткнул себе уши.

— Что ты делаешь? — спросили у него коллеги.

— Не подобает мне, — ответил Катон, — слушать, как вопреки положениям законов восхваляют обвиняемого, особенно если восхваляет его тот, кто эти законы издал.

Вследствие этого Планк дал Катону отвод.

Но, хотя Катон был удален из числа судей, Планку, тем не менее, вынесли обвинительный приговор.

Этот приговор привел Помпея в столь дурное расположение духа, что, когда спустя несколько дней Гипсей, притязавший на консульскую должность и подвергшийся обвинению, подобно Планку и Сципиону, подкараулил Помпея, выходившего из бани и отправлявшегося ужинать, и бросился ему в ноги, тот недовольным тоном произнес:

— Оставь меня в покое, ибо ты все равно ничего не добьешься своими просьбами, кроме того, что мой ужин остынет.

Между тем, во время своего путешествия в Неаполь, Помпей тяжело заболел; однако он поправился, и, по совету грека Праксагора, неаполитанцы совершили в честь этого выздоровления благодарственные жертвоприношения.

Этому примеру последовали соседние с Неаполем города, и, в конце концов, это рвение так распространилось по всей Италии, что не было ни одного города, большого или малого, который не справлял бы в течение нескольких дней этих празднеств выздоровления.

Ну а когда Помпей вернулся в Рим, население встречало его торжественным шествием, люди украшали себя цветочными венками и устраивали в его честь общие пиршества, и шагать ему приходилось исключительно по грудам цветов и лавровых ветвей.

В итоге, по возвращении в Рим, опьяненный своим триумфальным возвращением, Помпей с презрением отвернулся от грозы, собиравшейся на Западе.

Он стал еще меньше сомневаться в своем будущем, после того как ему продлили полномочия еще на четыре года и разрешили ежегодно брать из государственной казны по тысяче талантов на жалованье войскам, а также их содержание.

Но и Цезарь, со своей стороны, полагал, что будущее за ним, и считал, что коль скоро Помпею оказывают столько почестей, то и ему не смогут в них отказать.

Друзья ходатайствовали за него в его отсутствие.

Они требовали, чтобы в награду за сражения, которые он дал, и за расширение державы, пределы которой он раздвинул на западе до Великого внешнего моря, а на севере — до Великобритании и Рейна, ему во второй раз предоставили должность консула и продлили срок его командования, чтобы никакой преемник не отнял у него славу и плоды стольких трудов и чтобы он, единолично правя землями, покоренными им, мог спокойно наслаждаться почестями, право на которые дали ему его подвиги.

Эти требования стали причиной жарких споров.

Помпей, казалось, был удивлен второй частью требований друзей Цезаря.

— У меня есть письма от моего дорогого Цезаря, — сказал он, — в которых он просит меня назначить ему преемника, дабы освободить его от тягот этой войны. Что же касается должности консула, — прибавил он, — то, мне кажется, будет справедливо позволить ему домогаться ее, хотя он и отсутствует.

Но Катон был тут как тут, Катон — великий возражатель, великий уравнитель и, скажем прямо, великий завистник.

Катон изо всех сил воспротивился этому предложению и потребовал, чтобы Цезарь, сложив оружие и тем самым поставив себя в положение простого частного лица, лично явился ходатайствовать перед своими согражданами о награде за свою службу.

Помпей никак на это не возразил; ему было все равно.

В сущности, Катон говорил Цезарю: «Приди без оружия и сдайся Помпею, то есть твоему самому смертельному врагу».

В итоге, основываясь на мнении Катона, подкрепленном молчанием Помпея, сенат отказал Цезарю в продлении его полномочий.

Один из офицеров, посланных Цезарем в Рим, стоял у дверей сената и услышал это решение.

— Ну что ж! — сказал он, ударив по рукояти меча. — Вот что продлит их ему!

LI

Тем временем Цезарь делал свои приготовления.

«Подобно атлету, — говорит Плутарх, — он умащался маслом перед боем».[100]

Его способ умащаться маслом состоял в том, чтобы умащать золотом других.

Он переслал в Рим огромные суммы.

Он наградил деньгами и отправил в отпуск более двадцати тысяч своих солдат.

Наконец, он отослал Помпею два легиона, которые тот потребовал у него под предлогом войны с парфянами, и дал каждому солдату по сто пятьдесят драхм.

Затем он привлек на свою сторону народного трибуна Куриона, оплатив его огромные долги (четырнадцать или пятнадцать миллионов), и таким образом Марк Антоний, выступавший поручителем Куриона, освободился от долгов своего друга.

Но Цезарю этого было недостаточно.

Он послал узнать у Марка Антония, не нуждается ли тот в его услугах.

Марк Антоний ответил, что он несколько стеснен в средствах и охотно взял бы взаймы несколько миллионов.

Цезарь послал ему восемь миллионов.

Здесь мы впервые произносим имя человека, которому предстоит сыграть огромную роль в дальнейших событиях и сильнейшим образом повлиять на их ход.

Сделаем, по нашему обыкновению, короткую остановку в связи с очередным громким именем, и расскажем, что представлял собой Марк Антоний.

Точная дата его рождения неизвестна.

Одни говорят, что он родился в 83 году до Рождества Христова, другие утверждают, что это произошло в 85 году.

Возьмем среднее.

Итак, в то время, к которому мы подошли, то есть в 52 году до Рождества Христова, Антонию было от тридцати до тридцати двух лет.

Расскажем, кем он был в этом возрасте и что успел сделать.

Дедом Марка Антония был оратор Антоний, вставший на сторону Суллы и по этой причине убитый Марием, а отцом — Антоний, который, начав завоевание острова Крит, разделил прозвание Критский с Квинтом Метеллом, завершившим его.

Скажем мимоходом, что Квинт Метелл был отцом той самой Цецилии Метеллы, чья великолепная гробница, возвышающаяся слева от Аппиевой дороги, еще и сегодня является целью артистического паломничества всех туристов.

Антоний Критский слыл за человека щедрого, с открытой рукой и открытым сердцем, но был не особенно богат, как и все те, кто не запирает свое сердце на тот же замок, что и свой денежный сундук.

Как-то раз один из его друзей пришел к нему, чтобы попросить в долг немного денег, но, как ни мала была эта сумма, у Антония ее не оказалось.

И тогда он велел одному из своих рабов принести ему, чтобы побриться, воды в серебряной миске.

Раб принес миску с водой.

Антоний отослал раба, сказав, что побреется сам.

Как только раб вышел, он выплеснул воду и сунул миску под плащ своему другу.

— Заложи или продай эту миску, — сказал он, — и пусть кто-нибудь попробует сказать, что друг просил меня об услуге, а я ему не оказал ее.

Несколько дней спустя Антоний услышал страшный шум со стороны кухни; это его жена Юлия, происходившая из дома Цезарей, искала серебряную миску и, не найдя ее, решила учинить допрос рабам.

Антоний позвал жену и сознался ей в содеянном, умоляя ее простить его, а главное, оставить в покое этих несчастных рабов.

Так вот, матерью Марка Антония была та самая Юлия, у которой его отец вымаливал прощение, и, стало быть, по материнской линии Марк Антоний происходил из семьи Юлиев — из колена Юлиев, как тогда говорили, — и, следовательно, был родственником Цезаря.

После смерти Антония воспитывала Марка Антония его мать, женщина во всех отношениях выдающаяся.

Воспитание его было не самым лучшим, или, скорее, как станет видно дальше, его темперамент одерживал верх над воспитанием.

Овдовев, его мать снова вышла замуж, на этот раз за Корнелия Лентула — того самого Лентула, которого Цицерон приказал удавить в тюрьме как сообщника Катилины.

Вскоре нам станет ясна великая ненависть Антония к Цицерону.

Ненависть лютая, глубокая, смертельная — ненависть, которую историки не утруждаются объяснить нам и которая заставляет нас видеть людей хуже, чем они есть, или показывает их нам под другим углом зрения.

Итак, Марк Антоний был пасынком Лентула, удавленного по приказу Цицерона; позднее, не забывайте, он женится на Фульвии, вдове Клодия.

А ведь Цицерон был причастен и к смерти Клодия тоже.

Антоний даже упрекал Цицерона в том, что тот отказался выдать его матери тело мужа, и утверждал, что, для того чтобы получить это тело, его матери, матроне из рода Юлиев, пришлось броситься к ногам жены Цицерона, то есть к ногам ничтожной мещанки.

Но было ли это правдой?

Антоний, даже если не был пьян, нисколько не стеснялся лгать.

Антоний обладал необычайной красотой.

Но, опять же, вовсе не под таким углом зрения показывают нам историки этого грубого потомка Геракла.

Он был, по правде сказать, настолько красив, что Курион — самый распутный человек в Риме, тот самый, чьи долги, напомним, Цезарь только что оплатил, — питал к нему одну из тех дружеских привязанностей, на которые никогда не уставали клеветать современники.

Примером тому служат Сократ и Алкивиад.

В том, что касается долгов, Антоний пошел по стопам Цезаря.

В восемнадцать лет он был должен полтора миллиона, за которые Курион выступил тогда поручителем.

Мы говорим сейчас о Курионе-сыне.

Курион-отец выгнал Антония из своего дома как дурного человека, который губит его сына или, по крайней мере, помогает его сыну губить себя.

Вторым другом Антония, после Куриона занимавшим самое большое место в его сердце, был Клодий.

Как видим, Антоний умел выбирать себе друзей.

Однако в тот момент, когда дела Клодия начали запутываться, Антоний, опасаясь бросить на себя тень, покинул Италию и отплыл в Грецию.

В то время в Греции было две школы красноречия: греческая и азиатская.

Азиатское красноречие было романтическим направлением в красноречии.

Молодой человек сделался романтиком.

Этот пышный, цветистый, образный стиль превосходно сочетался с его жизнью, исполненной хвастовства и изначально обреченной на все те взлеты и падения, какие влечет за собой тщеславие.

Как раз в это время знаменитый Габиний, обладатель миллионов, при содействии Помпея направленный в качестве проконсула в Сирию, проезжал через Грецию и предложил Антонию последовать за ним.

Однако Антоний ответил, что без командной должности он туда не поедет.

Тогда Габиний дал ему должность начальника конницы и увез его с собой.

Посланный вначале против Аристобула, он первым бросился на штурм самого сильного из укреплений противника и выбил его из всех остальных крепостей; затем, догнав его и дав ему сражение, он наголову разбил его, хотя армия римлян и вполовину не была так сильна, как армия врага.

Этими успехами он заслужил полное доверие Габиния.

Вскоре после этого Птолемей Авлет (вы ведь помните этого венценосного флейтиста, не так ли?) попросил у Помпея помощи, чтобы вернуться в свое царство, восставшее против него.

Помпей отослал его к Габинию, своему поверенному.

Птолемей посулил Габинию десять тысяч талантов (пятьдесят миллионов).

Сумма была кругленькая, и потому она чрезвычайно искушала Габиния.

Но, поскольку бо́льшая часть офицеров полагала, что наряду с денежными выгодами это предприятие сулит и огромные опасности, Габиний колебался.

Однако Антоний, вероятно получивший от Птолемея небольшую взятку в пару миллионов, так горячо убеждал Габиния, что тот, наконец, решился, но при условии, что Антоний возьмет на себя командование авангардом.

Именно этого молодой человек — в ту пору Антонию было двадцать восемь лет, — именно этого молодой человек, пособник в поисках рискованных затей, и добивался всеми силами.

Так что он согласился без колебаний.

LII

Римлян чрезвычайно страшил путь, который им предстояло пройти, чтобы достичь Пелузия, первого египетского города со стороны Сирии.

Они должны были пересечь всю пустыню, что простирается ныне от Яффы до Эль-Ариша.

Кроме того, на их пути лежали ужасные болота, образованные чем-то вроде илистого озера, которое именовалось Сербонидой.

Египтяне, поклонники чудес, называли эти болота «Выдох Тифона».

Римляне, натуры более приземленные, утверждали, что здесь просачиваются наружу воды Красного моря, которые, пройдя под самой узкой частью перешейка, вновь появляются в этом месте и затем изливаются в Средиземное море.

Это болото существует еще и теперь и тянется от Розетты до Рас-Бурлоса.

Антоний выступил вперед, захватил Пелузий, обезопасил путь и подготовил проход всей армии.

Вслед за ним в Пелузий вступил Птолемей.

Поскольку это был первый отвоеванный им египетский город, он хотел наказать его в назидание другим и приказал перебить всего его жителей.

Но, как все отважные и расточительные люди, Антоний имел доброе сердце, и убийство претило ему.

Он взял под свою защиту не только жителей города, но и его гарнизон, и ни одной казни не последовало.

Затем Птолемей вошел в Александрию, где Антоний явил новые доказательства своей человечности, что снискало ему доброжелательность со стороны городского населения.

Одно из них, доставившее ему наибольшую честь, заключалось в следующем.

Он был частым гостем и другом Архелая.

Но, как это нередко случается в междоусобных войнах, Архелай оказался в числе его врагов, и однажды два бывших товарища сошлись в рукопашной схватке.

Архелай был побежден и убит.

Узнав о его гибели, Антоний приказал отыскать его тело среди трупов павших и похоронил его с царскими почестями.

Это сострадание завоевало ему симпатию не только жителей Александрии, но и римлян, сражавшихся под его командованием; так что в Рим он вернулся, обладая определенной популярностью.

Произошло это как раз в то время, когда Рим разделился на два враждебных лагеря: знать, во главе которой стоял Помпей, и народ, подававший Цезарю знак возвращаться из Галлии.

Мы уже сказали, что Антоний был другом Куриона и что Курион имел огромное влияние в народе.

Это влияние усилилось, когда Цезарь послал двенадцать миллионов Куриону и восемь миллионов Антонию.

Часть этих денег ушло на то, чтобы добиться назначения Антония народным трибуном.

Несомненно, для этого были пущены в ход те же уловки, что и для Клодия, и в итоге он был назначен трибуном.

Впрочем, Плутарх рассказывает, как это делалось:

«Те, кто домогался должностей, — говорит он, — ставили посреди городской площади меняльные столы, бесстыдно подкупая чернь за деньги, после чего люди сражались за тех, кто им заплатил, не только своим избирательным голосом, но и луками и пращами. И потому, когда собравшиеся удалялись от трибуны, она нередко оказывалась запачканной кровью и заваленной кругом трупами, и весь город погружался в пучину безвластия».[101]

Спустя некоторое время после того, как Антоний был назначен народным трибуном, его ввели в коллегию авгуров.

Таким образом, подкупая его, Цезарь подкупал одновременно и народ, и богов.

Мы уже рассказывали, в каком состоянии были у Цезаря дела с сенатом к тому моменту, когда Антоний, вернувшись из Египта, заключил с Цезарем договор.

Читатели видели, как сенат отказал Цезарю в продлении его полномочий и как один из офицеров Цезаря сказал, ударив по рукояти меча:

— Вот что продлит их ему!

Оставался еще один человек, крайне важный для Цезаря.

Это был Павел, строивший великолепную базилику, которая должна была заменить базилику Фульвия.

Павел был стеснен в средствах из-за расходов, вызванных этой постройкой.

Цезарь послал в помощь ему семь миллионов.

Павел велел передать Цезарю, что тот может рассчитывать на него.

Между тем было вынесено решение по поводу консулата.

Сенат постановил, что Цезарь не может домогаться должности консула, не явившись в Рим.

Тогда Курион от имени Цезаря выдвинул новое предложение.

Он заявил, что Цезарь готов явиться в Рим один, без армии, но при условии, что Помпей распустит свои войска и останется в Риме тоже один, без армии.

Если же Помпей сохранит свои войска, то он, Цезарь, требует разрешения явиться в Рим со своей армией.

Однако Курион настаивал на роспуске войск Помпея, говоря, что Цезарь, не считая себя значительнее последнего из граждан, полагает, что для Республики было бы лучше, чтобы он и Помпей встретились лицом к лицу как два частных лица, нежели как два командующих армиями.

Они подождут, таким образом, каждый со своей стороны, почестей, которые их сограждане сочтут нужным присудить им.

Куриону ответил консул Марцелл и, отвечая ему, назвал Цезаря разбойником.

Он добавил, что если Цезарь не пожелает сложить оружие, то его следует объявить врагом отечества.

Но Куриона поддержали Антоний, Павел, второй консул, и Пизон.

И тогда Курион потребовал, чтобы сенат провел наглядное голосование.

Иначе говоря, все сенаторы, желавшие, чтобы лишь Цезарь сложил оружие, а Помпей сохранил командование своей армией, должны были перейти в один и тот же конец зала.

Это вполне напоминало наше голосование вставанием с места.

Бо́льшая часть сенаторов, почти даже все, перешли в конец зала, указанный Курионом.

Тогда Курион потребовал проголосовать по встречному предложению: то есть, чтобы те, кто полагает, что Помпей и Цезарь должны оба сложить оружие и ни одному из них не следует сохранять за собой армию, перешли в другой конец.

Лишь двадцать два сенатора остались верны Помпею.

Пока проходили эти голосования, Антоний спустился на Форум, рассказал народу, что происходит в сенате, и подогрел его восторженное отношение к Цезарю.

В итоге, когда Курион вышел из курии, чтобы сообщить о победе, которую он только что одержал, добившись обоюдного разоружения, у дверей его ждал триумф.

Его осыпали венками, словно атлета-победителя, и с громкими криками проводили до самого дома.

Теперь настал черед действовать Антонию.

Он воспользовался этим моментом всеобщей восторженности в отношении Цезаря и провел в народном собрании решения о том, чтобы набранное к этому времени войско было отправлено в Сирию для поддержки армии Бибула, втянутого в войну против парфян, а в распоряжение Помпея новобранцы не поступали.

Когда два этих решения были приняты, Антоний поднялся в сенат и попросил позволения зачитать сенаторам письмо, полученное им от Цезаря.

Однако сенат, побуждаемый Марцеллом, уже переменил свое мнение.

Марцелл воспротивился тому, чтобы Антоний оглашал письмо Цезаря.

Тем не менее Антоний его огласил, но в таком шуме, что его никто не услышал.

Тогда он вновь спустился на Форум и зачитал это письмо народу.

Тем временем Сципион, тесть Помпея, добился сенатского постановления о том, что, если в назначенный день Цезарь не сложит оружия, он будет объявлен врагом отечества и поступать с ним станут как с таковым.

Лентулу этого показалось недостаточно, и он вскричал:

— Против такого разбойника, как Цезарь, нужно действовать не постановлениями, а оружием!

А затем, пуская в ход метафору, воскликнул:

— Я уже вижу, как десять легионов спускаются с Альп и приближаются к Риму. Граждане, облачимся в траур!

И сенат постановил, чтобы Рим облачился в траур.

Славный сенат!

И Рим облачился в траур.

Бедный Рим!

LIII

Тем временем прибыли очередные письма от Цезаря.

Он выдвигал новые предложения — ибо, следует отдать Цезарю справедливость, в этом споре между ним и Помпеем он действовал чрезвычайно сдержанно.

Он предлагал отказаться от всех своих требований, при условии, что ему оставят управление Цизальпинской Галлией и Иллирией, вместе с двумя легионами, до тех пор, пока он не получит второго консулата.

Помпей отказался оставить ему легионы.

Эти легионы насчитывали почти двадцать тысяч человек.

Между тем Цицерон вернулся из Киликии.

Прежде всего он желал мира.

Он просил Помпея не быть столь жестким по отношению к Цезарю, поскольку излишняя жесткость могла довести его до крайности.

Однако Помпей ответил, что его желание как раз и состоит в том, чтобы довести Цезаря до крайности, ибо в таком случае с ним быстрее будет покончено.

В качестве возражения Цицерон напомнил ему о решениях, принятых народным собранием, о войске, отправленном в Сирию, и о запрете гражданам поступать на военную службу к Помпею.

— С кем вы будете воевать против Цезаря? — спросил он.

— Ну и что? — ответил Помпей. — Стоит мне топнуть ногой о землю, и из нее выйдут солдаты!

В конце концов Цицерон склонил Помпея согласиться на требования друзей Цезаря, который пошел на новые уступки.

Вместо того чтобы сохранить за собой два легиона, Цезарь готов был довольствоваться шестью тысячами солдат.

— Быстро предложите это сенату, — сказал Цицерон, обращаясь к Антонию. — Помпей согласен.

Антоний помчался в сенат и внес это предложение.

Однако консул Лентул наотрез отказался от него и выгнал Антония и Куриона из сената.

Антоний вышел из курии, осыпая сенаторов проклятиями; затем, решив, что для Цезаря настал момент поставить на кон все, он вернулся к себе домой, переоделся в рабское платье, убедил Куриона и Квинта Кассия сделать то же самое, и, сев все вместе в наемную повозку, они выехали из Рима, чтобы присоединиться к Цезарю и доложить ему о том, что произошло.

В тот момент, когда трибуны прибыли к Цезарю, он находился в Равенне, где при нем был лишь тринадцатый легион.

Он не ожидал подобной удачи.

На его стороне уже была сила, почти было право; теперь Курион, Антоний и Квинт Кассий принесли ему законность.

Еще издали, едва заметив солдат, Антоний стал кричать:

— Солдаты! Мы народные трибуны, изгнанные из Рима. В Риме нет больше порядка; трибуны не имеют больше свободы говорить; нас изгнали, потому что мы стоим за справедливость, и вот мы здесь.

Поспешно явился Цезарь.

Он не мог поверить в подобное счастье.

С распростертыми объятиями встретив Куриона, Антония и Кассия, он в ту же минуту поручил им командование войсками.

Он ждал лишь такого случая, чтобы отомстить за оскорбления и неблагодарность, которыми его потчевали вот уже полгода.

Прибавьте ко всему сказанному то обстоятельство, что Марцелл и Лентул отняли права гражданства у жителей Нового Кома — колонии, незадолго перед тем основанной Цезарем в Галлии.

Более того, Марцелл, будучи консулом, приказал высечь розгами одного из членов тамошнего совета, и, когда тот потребовал, чтобы ему хотя бы объяснили причину подобного оскорбления, Марцелл ответил, что иных объяснений, кроме того, что такова его воля, он давать не желает и что те, кто недоволен им и Римом, могут идти жаловаться Цезарю.

Чаша переполнилась.

Это напоминает положение Бонапарта в Египте, которого ежедневно оскорбляла Директория.

Сходство полное, не исключая даже Помпея.

Французского Помпея звали Моро.

Речь шла лишь о том, чтобы не терять ни минуты.

У Цезаря было с собой только пять тысяч пехотинцев и триста конников.

Но он рассчитывал на тех солдат, которых должны были послать против него и которые прежде служили под его начальством; он рассчитывал на всех своих ветеранов, которым он дал отпуск, отправив их в Рим голосовать там, и на те два легиона, которые он вернул Помпею и в которых каждый солдат, уходя, получил от него по сто пятьдесят драхм; но еще больше, чем на все это, он рассчитывал на свою удачу.

Решено было начать с захвата Аримина, значительного города в Цизальпинской Галлии; однако при этом надлежало избегать, насколько возможно, шума и кровопролития; следовательно, нужно было захватить город внезапно.

Поэтому Цезарь приказывает своим командирам и солдатам взять лишь мечи; затем он поручает командование армией Гортензию, проводит день на виду у всех, наблюдая за сражением гладиаторов, а незадолго до наступления ночи принимает ванну; после ванны он входит в обеденный зал и остается там некоторое время со своими сотрапезниками, приглашенными на ужин; примерно через час он встает из-за стола, призывает гостей вволю угощаться, обещает им скоро вернуться, выходит наружу, садится в наемную повозку и отправляется в путь, но не по той дороге, которой ему следовало держаться; его факелы гаснут, он сбивается с пути, блуждает всю ночь, находит проводника лишь к рассвету, добирается, наконец, до своих солдат и командиров, которым была назначена встреча в условленном месте, поворачивает в сторону Аримина и оказывается перед Рубиконом — маленькой речкой, тонкой струйкой воды, знаменитой сегодня наравне с самыми великими реками и отделявшей в те времена Цизальпинскую Галлию от собственно Италии.

Мануцио утверждает, что видел там такую надпись:

«Да не перейдет через эту реку Рубикон никто со знаменами, оружием и солдатами».

И в самом деле, Цезарь, император на одном из ее берегов, на другом берегу станет всего лишь мятежником.

И потому он остановился, оцепенев от множества одолевавших его тревожных мыслей.

Застыв на одном месте, он долго перебирал разные решения, приходившие ему на ум, взвешивая на весах своего опыта и своей рассудительности последствия того или другого выбора, а затем позвал своих друзей, и среди прочих Азиния Поллиона, и изобразил им все бедствия, какие последуют за переходом через эту реку; тем самым он открыто, словно человек, имеющий право заранее требовать от себя отчета в своих решениях, спрашивал у грядущих поколений, какой приговор они вынесут ему.

Играл Цезарь или был искренен?

Некое чудо, несомненно, им самим и подготовленное, положило конец его сомнениям.

В ту минуту, когда, закончив разговор со своими друзьями, он обратился к солдатам, говоря им: «Соратники, есть еще время, мы можем повернуть назад; но если мы перейдем эту реку, то остальное будет решать оружие!», — в ту минуту, повторяем, на берегу реки внезапно показался необычайного роста человек, играющий на флейте.

Изумленные солдаты приблизились к великану.

В числе этих солдат был трубач.

Таинственный человек тотчас бросает свою флейту, хватает трубу, подносит ее к губам, бросается в реку, трубя во всю мочь, и выходит на другой берег.

— Вперед! — произносит Цезарь. — Туда, куда призывает нас глас богов и людская несправедливость. Alea iacta est! (Дословно: «Жребий брошен!»)

Плутарх заставляет его произносить эту фразу по-гречески:

— Άνερρίφθω κύβος! (Дословно: «Да будет брошен жребий!»)

И, наконец, согласно Аппиану, Цезарь сказал:

— Настал час либо остаться по эту сторону Рубикона, на горе мне, либо перейти его, на горе всем.

Сам Цезарь нигде не говорит ни слова из всего этого и даже не упоминает Рубикон.

Но как бы то ни было, независимо от того, в какой форме были произнесены эти слова, вошедшие в поговорку, и были ли они произнесены вообще, неоспоримым фактом является то, что удостоверяет Тит Ливий:

«Цезарь выступил против всего мира, имея пять тысяч пехотинцев и триста конников».[102]

LIV

На другой день, еще до рассвета, Цезарь завладел Аримином, то есть Римини.

Новость эта взлетела с берегов Рубикона, словно на орлиных крыльях, и тяжело обрушилась не только на Рим, но и на всю Италию.

Цезарь, перешедший Рубикон и двигавшийся на Рим, — это была гражданская война.

А что такое гражданская война в представлении римлян?

Это скорбь в каждой семье; смерть, входящая в каждый дом; кровь, льющаяся по всем улицам.

Это Марий, это Сулла.

Кто мог предугадать непредугадываемое? По-видимому, я придумал слово, которое мне понадобилось, но, право, ничего не поделаешь: кто мог предугадать милосердного победителя?

Это было незнакомо, неслыханно, невиданно.

Прошлые войны заставляли видеть ужасающую перспективу этой войны.

Однако на сей раз все было не так, как в прошлые войны, когда страх заставлял людей прятаться по домам.

Нет, теперь ужас гнал людей вон из домов.

По всей Италии можно было видеть, как бегут потерявшие голову мужчины и женщины.

Казалось, сами города срывались со своего основания, чтобы обратиться в бегство и перенестись с одного места на другое.

Все устремились к Риму; Рим оказался буквально затоплен потоком людей, в поисках убежища ринувшихся туда со всех окрестностей, и каждый врывался туда в таком неистовом волнении, что эта уличная буря, бушевавшая на людском море, которое захлестнуло перекрестки и площади, все нарастала, и никакие доводы, никакая власть уже не могли сдержать ее.

И все они, мужчины и женщины, все более перепуганные, прибегали с криком:

— Цезарь идет!

И все уста повторяли:

— Цезарь! Цезарь! Цезарь!

Ради чего устремились в Рим все эти люди, все эти города, все эти племена?

Они искали защиты у Помпея.

Помпей был единственным, кто мог противостоять Цезарю.

Какую память сохранили люди о Цезаре?

Память о расточительном и мятежном трибуне, предлагавшем и приводившем в исполнение земельные законы.

Кем был для них Помпей?

Воплощением порядка, собственности, добрых нравов. Но Помпей пребывал в состоянии растерянности.

Поскольку нужно было свалить на кого-то вину, сенат свалил ее на Помпея.

— Это он, — говорил Катон, — возвеличил Цезаря во вред себе самому и во вред Республике.

— Почему, — говорил Цицерон, — почему Помпей отверг столь разумные предложения, которые делал ему Цезарь?

Фавоний остановил его на Форуме.

— Где же твои солдаты, Помпей? — спросил он.

— У меня их нет, — обреченно ответил тот.

— Ну, так топни ногой; ведь ты говорил, что стоит тебе топнуть ногой о землю, и из нее выйдут целые легионы.

И все же у Помпея было, по меньшей мере, в четыре раза больше солдат, чем у Цезаря.

Но кто мог представить себе, что у Цезаря всего лишь пять тысяч человек?

Ходили самые странные слухи о численности войск Цезаря и о скорости его передвижения.

И потом, Помпей чувствовал, что народ весь целиком переходит к Цезарю.

Казалось, сама земля уходила у него из-под ног.

Ибо народ есть почва, на которой возведена всякая власть, а революции — подземные толчки и встряска этой почвы.

Видя, что Помпей пребывает в растерянности, сенат бросил клич: «Спасайся кто может!»

Он издал закон, объявлявший изменником всякого, кто не побежит вместе с ним.

Катон поклялся, что не станет брить бороду, стричь волосы и возлагать на голову венок до тех пор, пока Цезарь не будет наказан, а Республика не окажется вне опасности.

Он совершил еще один поступок, который потом дорого ему обойдется.

Чтобы обеспечить уход за своими малолетними детьми, он снова взял в жены Марцию, «которая, — говорит Плутарх, — осталась вдовой и обладала весьма значительным состоянием, ибо Гортензий умер, перед смертью назначив ее своей наследницей. И за это, — добавляет греческий биограф, — яростно бранит его Цезарь, обвиняя Катона в неуемном корыстолюбии: брак, дескать, был для него доходным промыслом. Зачем, спрашивается, надо было уступать жену другому, если она нужна тебе самому, а если не нужна, зачем было брать ее назад? Не хотел ли он с самого начала поймать Гортензию на эту приманку, ссудив ему Марцию молодой, чтобы получить назад богатой?»[103]

Решительно, не было никакой выгоды в том, чтобы быть врагом этого дьявола Цезаря.

Если вы Помпей, он вас разобьет.

Если вы Катон, он вас высмеет.

Консулы, в свой черед, покинули Рим, даже не совершив — так они торопились бежать — жертвоприношений, которые полагалось совершать, перед тем как покинуть город.

Сенаторы последовали за ними или даже опередили их, захватывая с собой самое ценное, что попадалось под руку.

Цицерон поступил так же, как и все остальные.

Он взял с собой сына, оставив жену и дочь.

— Если начнут грабить, — крикнул он им на прощанье, — отдайте себя под покровительство Долабеллы!

Позже он писал им:

«Формии, январь.

Я полагаю, что вам, мои души, следует еще и еще тщательно подумать, что вам делать: в Риме ли вам быть или со мной в каком-либо безопасном месте. Это следует решать не только мне, но и вам.

Мне приходит на ум следующее: в Риме вы можете быть в безопасности благодаря Долабелле, и это может помочь нам, если начнется какое-нибудь насилие или какой-нибудь грабеж.

Но, с другой стороны, меня волнует, когда я вижу, что все честные граждане уехали из Рима и их женщины с ними. А в этом краю, где я нахожусь, — и преданные нам города, и наши имения, так что вы сможете и подолгу быть со мной, и, когда уедете, с удобством жить в наших усадьбах.

Мне до сего времени еще не совсем ясно, что из двух лучше. Узнайте сами, как поступают другие женщины вашего положения; как бы не вышло, что вам нельзя будет выехать, когда вы захотите. Пожалуйста, тщательно еще и еще раз обсудите это между собой и с друзьями. Скажите Филотиму, чтобы в доме были средства для обороны и охрана; изберите, пожалуйста, надежных письмоносцев, чтобы я каждый день получал от вас вести. Но больше всего берегите свое здоровье, если дорожите моим».[104]

Как видите, Помпей бежит; консулы бегут; сенат бежит.

Катон бежит, Цицерон бежит, бегут все!

Паника делается всеобщей.

«Но самым ужасным зрелищем, — говорит Плутарх, — был вид самого покинутого города, который в этой страшной буре был подобен кораблю без кормчего, брошенному на произвол слепого случая и носящемуся по волнам этого моря страха и ужаса».[105]

Даже Лабиен, легат Цезаря, человек, ради которого Цезарь рисковал жизнью, покинул армию Цезаря и бросился бежать вместе с другими римлянами, вдогонку за Катоном, вдогонку за Цицероном, вдогонку за Помпеем.

Тот, кто с высоты птичьего полета увидел бы тогда дороги Италии, мог бы подумать, что все это объятое страхом население бежит от чумы.

Один-единственный факт способен дать представление об ужасе, царившем в Риме.

Консул Лентул, отправившийся в храм Сатурна, чтобы забрать деньги из находившейся там потайной сокровищницы, внезапно, в тот самый момент, когда он уже открывал дверь, услышал доносившиеся с улицы крики, что появились разведчики Цезаря.

Он так поторопился сбежать, что забыл запереть дверь, которую только что открыл.

И потому, когда Цезаря обвинили в том, что он взломал двери храма Сатурна, чтобы взять оттуда три тысячи фунтов золота, которые он действительно оттуда взял, Цезарь сказал:

— Клянусь Юпитером, мне не было нужды их взламывать: консул Лентул так боялся меня, что оставил их открытыми.

LV

Однако Цезарь нисколько не нуждался в том, чтобы служить подобным пугалом для Италии.

Образ разбойника, дурная слава поджигателя и грабителя решительно были ему не к лицу.

Ему нужно было привлечь на свою сторону порядочных людей, и он мог добиться этой цели лишь благодаря милосердию.

Он начал с того, что отослал вслед Лабиену его деньги и пожитки.

Затем, когда брошенный против него отряд, вместо того чтобы сражаться с ним, не только присоединился к нему, но и выдал ему своего командира, Луция Пупия, он отпустил Луция Пупия, не причинив ему никакого вреда.

Наконец, зная, какой сильный страх заставлял опрометью мчаться Цицерона, он послал письмо Гаю Оппию и Луцию Корнелию Бальбу, поручив им написать Цицерону:

«Цезарь шлет Оппию и Корнелию привет.

Клянусь, меня радует, что вы в своем письме отмечаете, сколь сильно вы одобряете то, что совершено под Корфинием. Вашему совету я последую охотно и тем охотнее, что и сам решил поступать так, чтобы проявлять возможно большую мягкость и прилагать старания к примирению с Помпеем. Попытаемся, не удастся ли таким образом восстановить всеобщее расположение и воспользоваться длительной победой, раз остальные, кроме одного Луция Суллы, которому я не намерен подражать, жестокостью не смогли избегнуть ненависти и удержать победу на более долгий срок. Пусть это будет новый способ побеждать — укрепляться состраданием и великодушием. Насчет того, до какой степени это возможно, мне кое-что приходит на ум, и многое можно придумать. Прошу вас подумать об этом.

Я захватил Гнея Магия, префекта Помпея; разумеется, я последовал своему правилу и немедленно велел его отпустить. В мои руки попало уже два начальника мастеровых Помпея, и они отпущены мной. Если они захотят быть благодарными, они должны будут советовать Помпею, чтобы он предпочел быть другом мне, а не тем, кто всегда и ему и мне были злейшими врагами, чьи козни и привели к тому, что государство пришло в такое состояние».[106]

Но что же такого сделал Цезарь в Корфинии, заслужив этим одобрение Оппия и Бальба?

Цезарь осадил город Корфиний.

Как это уже случалось прежде и как это должно было случиться еще не раз, жители сдали Цезарю город.

Но, сдав ему город, они сдали ему и сторонников Помпея: Лентула, но не того Лентула, который спасался так поспешно, что забыл запереть двери сокровищницы, а Лентула Спинтера, друга Цицерона (вскоре Цицерон будет говорить о нем в письме к Цезарю); Домиция Агенобарба, прапрадеда Нерона, Вибуллия Руфа, Квинтилия Вара, Луция Рубрия и многих других.

Все эти люди приготовились к смерти.

Они были настолько уверены, что им не избежать ее, что Домиций попросил дать ему яд и принял его. К счастью, тот, к кому он обратился с этой просьбой, дал ему, в расчете на великодушие Цезаря, безвредное питье.

Не будем забывать об этом Домиции. Хоть и помилованный, он останется одним из злейших врагов Цезаря.

Полагая, что Цезарь будет верен обычаям междоусобной войны, они не надеялись спастись. Марий и Сулла предали смерти немало тех, кто определенно заслуживал смерти меньше, чем они.

И что сделал Цезарь?

Произнес короткую речь, в которой он упрекнул нескольких своих друзей за то, что они повернули оружие против него, а затем, защитив их от оскорблений со стороны солдат, отпустил целыми и невредимыми.

Более того, он приказал вернуть Домицию шесть миллионов сестерциев, отданных им на хранение членам городского совета, хотя прекрасно знал, что деньги эти не принадлежат Домицию, а взяты из государственной казны и что их дали ему для выплаты жалованья солдатам, которые должны были выступить против него, Цезаря.

Вот что он сделал в Корфинии, и вот за что его хвалили Оппий и Бальб, которым он поручил вернуть к нему Цицерона.

И в самом деле, Бальб пишет Цицерону, пересылает ему письмо Цезаря, ободряет его, и Цицерон восклицает, что он знает Цезаря, что Цезарь это сама доброта и что он никогда не считал его способным на кровопролитие.

И тогда Цезарь сам пишет Цицерону:

«Император Цезарь шлет привет императору Цицерону!

Ты правильно предрекаешь насчет меня (ведь ты меня хорошо знаешь), что я ни от чего так не далек, как от жестокости. И я не только получаю большое наслаждение именно от этого, но и ликую от радости, что ты одобряешь мое поведение, при этом меня не волнует, что те, которые мной отпущены, говорят, уехали, чтобы снова пойти на меня войной. Ведь я хочу лишь того, чтобы я был верен себе, а те — себе.

Пожалуйста, будь при мне близ Рима, чтобы я во всем пользовался твоими советами и средствами, как я привык. Знай, что приятнее твоего Долабеллы для меня нет никого; даже за это я буду очень благодарен ему; ведь поступить иначе он не сможет — столь велика его доброта, таковы чувства, таково расположение ко мне».[107]

Существовало множество предубеждений против Цезаря.

Партия, против которой он выступал, именовала себя партией порядочных людей.

Цезарь решил быть порядочнее этих порядочных людей.

Аристократия, с которой он сражался, следовала старому закону, закону Эвменид, как говорил Эсхил, закону мести.

Он же провозгласил новый закон, закон Минервы, закон человечности.

Было ли это природным свойством его души, «которой, — говорит Светоний, — ненависть была незнакома и которая если мстила, то мстила очень мягко»?

Было ли это расчетом?

Расчетом, в любом случае, возвышенным, расчетом человека, сознававшего, что после резни, устроенной Суллой, и бойни, устроенной Марием, победу можно было одержать, удивив всех своим милосердием.

Мы рассказывали, как обращались в бегство отдельные люди и даже целые города.

Однако лишь у жителей отдаленных городов было достаточно времени для того, чтобы бежать.

Цезарь двигался так стремительно, что в ближайшие города он вступал сразу же после того, как туда долетала весть о его появлении.

Так что у этих людей не было никакой возможности бежать.

Им приходилось оставаться на месте, пребывая в ожидании грабежей, пожаров, смерти.

Однако Цезарь проходил через город, не грабя, не поджигая, не убивая.

Это было так ново, что люди, которым он не причинял вреда, оставались в полном изумлении.

Да ведь это тот самый племянник Мария, тот самый сообщник Катилины, тот самый подстрекатель Клодия!

Никаких грабежей! Никаких пожаров! Никаких казней!

Тогда как Помпей, представляющий, напротив, порядок, мораль и закон, объявляет своим врагом любого, кто не встал под его знамена, и не обещает ничего, кроме проскрипций, розг и виселиц.

Об этом сообщают вовсе не его враги; иначе я первый сказал бы вам: «Не верьте в то зло, какое вменяют в вину побежденному, особенно в междоусобных войнах».

Нет, это говорит Цицерон.

Впрочем, взгляните сами.

Вот образчик того, что он рассказывает нам в своем письме Аттику о замыслах Помпея:

«Ведь наш Гней в удивительной степени проникся желанием подражать царствованию Суллы. Знаю, что говорю тебе. Никогда не делал он ничего более явно.

"Так с этим ты хочешь быть вместе?" — скажешь ты.

Благодеяние, верь мне, удерживает меня, не дело…

"Следовательно, дело не честно?"

Напротив, честнейшее, но его будут вести, запомни, сквернейшим образом. Первое решение — это удушить Рим и Италию голодом, затем опустошать страну, жечь, не щадить денег богачей!..»[108]

Как и говорил Цицерон, он хорошо знал это; да и другие это знали, все знали; эта шайка разорившейся знати кричала об этом во всеуслышание.

Да и к тому же, откуда было взяться сомнениям?

Разве Помпей не был учеником Суллы?

И потому, как только банкиры, ростовщики и толстосумы осознают, что им оставят их прелестные виллы и их денежки, они примиряются с предводителем черни.

Люди уже не пытаются бежать, ворота городов отворяются; сначала люди смотрят, как он проходит мимо, потом выходят к нему, а потом устремляются ему навстречу.

Вспомните возвращение с острова Эльба.

Этот поход Цезаря необычайно напоминает его.

И Цицерон пишет Аттику:

«В Италии, вижу я, нет ни пяди, которая не была бы во власти того. О Помпее ничего не знаю и думаю, что он, если не удалится на корабль, будет захвачен. О невероятная быстрота! А со стороны этого нашего… но не могу осуждать без скорби того, за кого тревожусь и терзаюсь».[109]

Но если после того, что мы прочитали, Цицерон не осуждает Помпея, то что должны были говорить те, кто его осуждал?

LVI

Однако что в разгар всех этих событий сталось с Помпеем? Что сталось с этим человеком, отвергшим все условия мира? Что сталось с этим тщеславным императором, которому, по его словам, довольно было топнуть ногой, чтобы из-под земли вышли легионы конницы и пехоты?

Что сталось с Помпеем, никто не знал.

Помпей исчез, его разыскивают: десять миллионов сестерциев обещано тому, кто найдет пропавшего Помпея.

Но есть человек, который должен знать, где Помпей.

Это Цицерон.

Ну же, Цицерон, где Помпей?

Ты пишешь об этом Аттику в феврале 705 года от основания Рима, за сорок восемь лет до Рождества Христова.

И что же ты говоришь об этом?

«Только одно остается нашему другу для полного позора — не прийти на помощь Домицию. "Но никто не сомневается в том, что он придет для поддержки". — Я не думаю. — "Так он покинет такого гражданина и тех, кто, как ты знаешь, вместе с ним, особенно когда у него самого тридцать когорт?" — Если я не ошибаюсь во всем, покинет. Он невероятно испугался, склонен к одному только бегству! [Так и написано: "Nihil spectat nisi fugam!"] Его спутником (ведь я вижу, каково твое мнение) я, по-твоему, должен быть.

У меня же есть, от кого бежать, но мне не за кем следовать. Что же касается того, что ты хвалишь и называешь достойными упоминания мои слова, что я предпочитаю быть побежденным вместе с Помпеем, нежели победить с теми, то я, правда, предпочитаю, но с тем Помпеем, каким он был тогда или каким мне казался; но если я предпочел с этим, который обращается в бегство раньше, чем знает, перед кем или куда бежит, который предал наше дело, который покинул отечество, покидает Италию — то достигнуто: я побежден. Что касается остального, то я не в состоянии видеть ни тех дел, которые я никогда не боялся увидеть, ни, клянусь, того, из-за которого мне приходится быть лишенным не только своих, но и самого себя…

Я в подробностях дам тебе знать, что будет дальше».[110]

Хотите знать, что было дальше?

Помпей отыскался.

Читайте:

«О позор и оттого несчастье! Ведь мое мнение таково, что несчастьем является именно то или, лучше, одно только то, что позорно. Он выкормил Цезаря; его же вдруг начал бояться; ни одного условия мира не одобрил; для войны ничего не подготовил; Рим оставил; Пиценскую область потерял по своей вине; в Апулию забился; стал собираться в Грецию, не обратившись к нам и оставляя нас непричастными к его столь важному, столь необычному решению.

И вот вдруг письмо Домиция к нему, его — к консулам. Мне показалось, прекрасное блеснуло перед его глазами, и тот муж, каким он должен был быть, воскликнул:

Подымайся ж, Клеон, на борьбу выходи,

Строй мне козни свои, клеветою грози!

Справедливость и правда — союзники мне.[111]

И вот он, распростившись с прекрасным, направляется в Брундизий. Домиций же, услыхав об этом, и те, кто был вместе с ним, говорят, сдались. О злосчастное дело! Поэтому скорбь не дает мне писать тебе дальше. Жду твоего письма».[112]

Как видите, Помпей отыскался: он бежит в сторону Брундизия.

О! Вот он уже в Брундизии, то есть в самой крайней точке Италии.

Смотрите, он пишет оттуда Цицерону:

«Проконсул Гней Великий шлет привет императору Марку Цицерону!

Если ты здравствуешь, хорошо. Твое письмо я прочел с удовлетворением, ибо узнал твою былую доблесть также в деле общего спасения. К тому войску, которое было у меня в Апулии, консулы прибыли. Настоятельно советую тебе, во имя твоей исключительной и постоянной преданности государству, приехать ко мне, чтобы мы совместными решениями оказали помощь и поддержку пораженному государству. Полагаю, что тебе следует поехать по Аппиевой дороге и быстро прибыть в Брундизий».[113]

И он продолжает называть себя Гнеем Великим!

Я говорил вам, дорогие читатели, что Помпея сильно преувеличивают.

Само собой разумеется, Цицерон был не единственным, кто думал и говорил, что Помпей глупец и трус.

Помпей трус! Какое странное сочетание слов!

Но что поделаешь? Я взялся изображать вам великих людей в домашнем халате, а с великими людьми дело обстоит точно так же, как с рагу из зайца.

Чтобы создать образ великого человека, прежде всего нужен великий человек.

Посмотрим дальше; на сей раз Цицерону пишет Целий:

«Видел ли ты когда-нибудь более негодного человека, чем твой Гней Помпей, который, будучи таким бездельником, вызвал такое замешательство? Но читал или слыхал ты о ком-нибудь, кто был бы горячее Цезаря во время военных действий и умереннее его же в победе? Ну, что? Разве наши солдаты, которые в суровейшей и холоднейшей местности, жесточайшей зимой закончили войну прогуливаясь, по-твоему, воспитаны на яблоках с красными щечками? — "К чему, — скажешь ты, — все эти прославления?". — Но если бы ты знал, как я встревожен, то над этим моим прославлением, которое ко мне совсем не относится, ты бы посмеялся. Изложить это тебе я могу только при встрече, и надеюсь, что это скоро произойдет; ибо он решил вызвать меня под Рим, как только вытеснит Помпея из Италии, что, полагаю, уже завершено, разве только Помпей предпочел быть осажденным в Брундизии…

Цицерону-сыну шлю привет!»[114]

Со своей стороны, Цезарь снова пишет Цицерону. Откуда? Письмо не датировано. Да знает ли и сам Цезарь, где он находится? Он продвигается вперед так же быстро, как Помпей бежит.

«Император Цезарь шлет привет императору Цицерону!

Хотя я лишь видел нашего Фурния и не мог ни поговорить с ним, ни выслушать его, как мне хотелось, ибо я торопился и был в пути, уже послав вперед легионы, тем не менее я не мог упустить случая написать тебе и послать его и выразить тебе свою благодарность, хотя я и часто это делал и, мне кажется, буду делать чаще: такие услуги оказываешь ты мне. Так как я уверен, что вскоре прибуду под Рим, прежде всего прошу тебя дать мне возможность видеть тебя там, чтобы я мог воспользоваться твоим советом, влиянием, достоинством, помощью во всем.

Возвращусь к сказанному выше: прости мою торопливость и краткость письма. Остальное узнаешь от Фурния».[115]

Итак, Цицерон нужен всем. Помпей тянет его в сторону Брундизия, Цезарь зовет его в Рим.

Кого же он послушает?

О, если б у него достало смелости, он тут же порвал бы с Помпеем и помчался к Цезарю!

— О, если б я не был связан обещанием! — говорит он. — Но у меня такие обязательства перед Помпеем, что я не могу допустить даже тени неблагодарности.

И он отвечает Цезарю:

«Император Цицерон шлет привет императору Цезарю!

Как только я прочитал твое письмо, которое я получил от нашего Фурния и в котором ты мне предлагал быть близ Рима, я менее удивился тому, что ты хочешь использовать "мой совет и достоинство"; что касается "влияния" и "помощи", то я сам спрашивал себя, что ты имеешь в виду; однако надежда приводила меня к такому заключению: я полагал, что ты, по своей удивительной и исключительной мудрости, хочешь, чтобы речь шла о покое, о мире, о согласии между гражданами, и находил, что и моя природа и моя личность являются достаточно подходящими для этой цели.

Если это так и если тебя касается какая-либо забота об охране нашего Помпея и примирении его с тобой и государством, то для этого дела ты, конечно, не найдешь никого более подходящего, нежели я, который всегда и для него и для сената, как только смог, был сторонником мира, а после того, как взялись за оружие, не пристал ни к одной воюющей стороне и признал, что этой войной оскорбляют тебя, на чей почет, оказанный благосклонностью римского народа, посягают недруги и недоброжелатели. Но как в то время я не только сам способствовал твоему достоинству, но также побуждал других помогать тебе, так теперь достоинство Помпея меня чрезвычайно волнует. Ведь несколько лет назад я избрал вас двоих, чтобы особенно почитать и быть вам лучшим другом, каким я и являюсь.

Поэтому прошу или, лучше, молю и заклинаю тебя всеми мольбами уделять среди твоих величайших забот немного времени также помышлению о том, как я, честный муж, благодарный, наконец, верный долгу, мог бы, по твоей милости, быть верным воспоминанию о величайшем благодеянии. Если бы это было важно только лично для меня, то я все-таки надеялся бы испросить это у тебя; но, по-моему, и для твоей чести и для государства важно, чтобы я был сохранен как друг мира и каждого из вас и как наиболее способный поддержать, благодаря тебе, согласие между вами и согласие между гражданами. Хотя я раньше и поблагодарил тебя за Лентула, так как ты спас того, кто спас меня, тем не менее, прочитав его письмо, которое он прислал мне с выражением глубокой признательности тебе за твое благородство и милость, я признал себя спасенным тобой так же, как он. Если ты понимаешь, что я тебе за него благодарен, постарайся, заклинаю, чтобы я мог быть благодарен также за Помпея».[116]

Так что, как видите, Цицерон исполнен добрых намерений.

Но все это ни к чему не приведет.

— Приезжай как посредник, — говорит Цезарь.

— Будут ли у меня развязаны руки? — спрашивает Цицерон.

— Я не собираюсь диктовать тебе твои действия, — отвечает Цезарь.

— Предупреждаю тебя, что если я приеду в Рим, — настаивает Цицерон, — то буду склонять сенат помешать тебе отправиться в Испанию и перенести войну в Грецию. Кроме того, я предупреждаю тебя, что всякий раз буду выступать в пользу Помпея.

— Тогда не приезжай, — откликается Цезарь.

И Цицерон действительно остается в Формиях — по крайней мере, до нового распоряжения.

LVII

Но, находясь в Формиях, Цицерон испытывает сильную тревогу, ибо получает записку от Бальба.

Не кажется ли вам, что это некая античная Фронда, причем куда более серьезная, нежели та, что была в XVII веке, со всеми ее утренними записочками.

Вот только послания здесь не от г-на де Ларошфуко и кардинала де Реца, а от Помпея и Цезаря.

Итак, Цицерон получает следующую записку:

«Бальб шлет привет императору Цицерону!

Цезарь прислал нам очень краткое письмо, копию которого я прилагаю. По краткости письма ты можешь понять, что он очень занят, раз он о столь важном деле написал столь кратко. Если будет еще что-либо новое, немедленно напишу тебе.

"Цезарь шлет привет Оппию и Корнелию!

В седьмой день до мартовских ид я прибыл в Брундизий, расположил лагерь у стены. Помпей в Брундизии; он прислал ко мне Нумерия Магия насчет мира. Я ответил, что нашел нужным. Я хотел, чтобы вы немедленно узнали это. Когда у меня появится надежда, что я приду к какому-нибудь соглашению, немедленно вас извещу".

Как я теперь, мой Цицерон, после того как у меня снова появилась надежда на мир, по-твоему, тревожусь, как бы что-нибудь не помешало соглашению между ними? Ибо я его желаю — это я могу делать отсутствуя. Если б я был вместе, пожалуй, могло бы показаться, что я чем-то полезен. Теперь же терзаюсь ожиданием».[117]

Такова подоплека событий; перейдем теперь к их внешней стороне.

Цезарь совершил поход со своей обычной скоростью.

Захватив Корфиний, нынешний Сан Пелино, который многие историки ошибочно принимают за Корфу (Керкиру), и успокоив Домиция и Лентула Спинтера в отношении их жизни, которая, как они считали, подвергалась смертельной опасности, он двинулся вдоль берега Адриатического моря.

Цезарь, воевавший с галлами, имел лишь те суда, на каких он плавал к берегам Англии, и у него не было времени провести их через Гадесский пролив и пригнать в Адриатику.

Так что, повторяем, Цезарь двинулся вдоль берега Адриатического моря и подошел к Брундизию.

Вперед себя он отправил Нумерия Магия, захваченного им по дороге начальника мастеровых в войске Помпея.

Магий, посланный к своему начальнику, имел поручение сказать Помпею:

«Цезарь идет сюда: он говорит, что в интересах Республики вам необходимо встретиться, но наедине, без свидетелей; на удалении друг от друга и через посредника ничего уладить нельзя».

Именно на эту встречу, о которой он просил, и намекал Цезарь, когда писал Бальбу: «Он прислал ко мне Нумерия Магия насчет мира».

Цезарь располагал шестью легионами, два из которых были целиком сформированы уже во время похода; шесть легионов — это примерно сорок тысяч человек.

Как видим, его первоначальные пять тысяч пехотинцев и триста конников обратились в снежный ком.

Покидая Эльбу, Наполеон, в свой черед, увозит с собой пятьсот солдат, то есть десятую часть того, чем вначале располагал Цезарь; новоявленные Лентулы тоже называют его разбойником, и в итоге он приходит в Тюильри с целой армией!

И тогда начинается осада, одна из тех грандиозных осад, какие умел устраивать Цезарь.

Нечто вроде осады Ла-Рошели, предпринятой в 1628 году кардиналом Ришелье.

Послушайте, как это происходило.

Цезарь решает блокировать гавань Брундизия.

В самом узком месте у входа в нее он начинает возводить дамбу, однако большая глубина вод мешает продолжить строительство.

Тогда он приказывает соорудить плоты длиной в тридцать футов, и этими плотами, которые привязывают к уже начатым каменным сооружениям, запирает гавань.

Чтобы их не трясло ударами волн, он закрепляет их по четырем углам якорями.

Затем, чтобы защитить эти плоты, он велит построить второй ряд таких же, подобный первому.

Плоты покрывают землей и фашинами, чтобы по ним было удобнее ходить.

Их оснащают брустверами и плетеной оградой по бокам и спереди.

Наконец, на них воздвигают двухэтажные боевые башни, чтобы защищать все сооружение от нападений неприятельских кораблей и от огня.

В противовес всему этому Помпей пускает в ход большие грузовые суда, захваченные им в гавани.

Он строит на них трехэтажные боевые башни, которые оснащают осадными орудиями и разного рода метательными снарядами.

Затем эти снаряды обрушивают на плоты, чтобы разрушить их.

Так что гиганты сражаются врукопашную, и сражение это повторяется каждый день.

Тем не менее Цезарь до самого конца придерживается своих правил, все еще рассчитывая на мирные переговоры.

Он посылает к Помпею одного из своих легатов, Каниния Ребила.

Ребилу поручено попросить от имени Цезаря встречи с Помпеем.

Цезарь дает слово, что во время встречи Помпею будут оказаны все полагающиеся ему почести.

Помпей отвечает, что он ничего не может делать в отсутствие консулов.

И в самом деле, консулы находятся в Диррахии.

Это была всего лишь отговорка, что прекрасно понимает Цезарь.

Он продолжает осаду.

По прошествии девяти дней корабли, которые перевезли консулов и часть армии в Диррахий, возвращаются в Брундизий, причем, разумеется, без армии и без консулов.

Они прибывают за Помпеем и его двадцатью когортами.

С приходом кораблей Помпей начинает готовиться к отъезду.

Он приказывает заложить городские ворота, перегородить подходы к площадям и перекресткам, вырыть поперек улиц глубокие рвы и оснастить дно этих рвов заостренными кольями; затем все это прикрывают плетеными настилами и присыпают сверху землей и песком: это ловушки, куда должны угодить солдаты Цезаря.

Затем, под покровом тьмы, расставив предварительно вдоль крепостных стен лучников, он бесшумно погружает своих солдат на корабли, оставляя пустыми несколько гребных лодок, которым предстояло в итоге забрать лучников, в полночь снимается с якоря, прокладывает себе проход и уходит, потеряв лишь два груженных солдатами корабля, которые застряли у дамбы.

Но стоит Помпею и его солдатам покинуть гавань, стоит лучникам, охранявшим стены, в свой черед погрузиться на лодки, как с крыш своих домов жители Брундизия громкими криками призывают Цезаря и подают его солдатам знак входить в город.

Цезарю становится все понятно, он бросается к воротам, которые горожане ломают изнутри, в то время как его солдаты высаживают их снаружи.

Он уже намеревается ринуться по улицам вдогонку за Помпеем, но жители предупреждают его об устроенных там ловушках.

Тогда он делает большой крюк, огибая весь город, добирается до дамбы, обнаруживает, что гавань пуста, и видит вдали море, усеянное стремительно удаляющимися кораблями.

То был шестидесятый день с тех пор, как он перешел Рубикон.

Какую-то минуту он пребывает в задумчивости. Пускаться ли ему в погоню за Помпеем?

Но это невозможно.

У Цезаря нет ни одного корабля.

К тому же сила Помпея не здесь: сила Помпея в Испании, где находятся его лучшие войска. Испания — это цитадель Помпея.

И тогда Цезарь произносит одну из тех коротких фраз, на которые способны лишь гениальные люди и которые обрисовывают все положение:

— Мы пойдем и сразимся с войском без полководца, а затем вернемся и сразимся с полководцем без войска.

Через несколько дней после того, как Цезарь вступил в Брундизий, Цицерон получил следующее письмо:

«Маций и Требаций шлют привет императору Цицерону!

Выехав из Капуи, мы услыхали в пути, что в шестнадцатый день до апрельских календ Помпей оставил Брундизий со всеми войсками, какие у него были; Цезарь на следующий день вошел в город, произнес речь на народной сходке, затем поспешил в Рим; он хочет до календ быть близ Рима, затем отправиться в Испанию. Нам показалось не лишним, раз мы с достоверностью знали о прибытии Цезаря, отослать к тебе твоих рабов, чтобы ты знал об этом возможно скорее…

После того как это письмо было написано, нас известили, что в восьмой день до апрельских календ Цезарь остановится в Беневенте, в седьмой день — в Капуе, в шестой день — в Синуэссе. Считаем это достоверным».[118]

Цезарь действительно проследовал указанным путем и вступил в Рим.

В Риме все было спокойно; настолько спокойно, по словам Цицерона, что порядочные люди снова стали отдавать деньги в рост.

Веское доказательство спокойствия, ничего не скажешь!

Подобно тому, как Наполеон пересек всю Францию от Канн до Парижа без единого выстрела, Цезарь пересек всю Италию, от Равенны до Брундизия и от Брундизия до Рима, не пролив ни капли крови.

Сравните теперь его вступление в Рим со вступлениями туда Мария и Суллы.

С этого часа для Цезаря начинается новая эпоха.

Эпоха, только что столь несчастливо завершившаяся для Помпея; эпоха, в которой люди показывают истинную меру своего величия.

Эпоха диктатуры!

LVIII

Первое, о чем позаботился Цезарь по прибытии в Рим, — это дать сенату приказ собраться.

Сенат собрался.

Цезарь явился туда не так, как Людовик XIV в Парламент — с хлыстом в руке, а исполненным спокойствия, без смирения, но и без надменности.

Он расквартировал свои войска в окрестностях Рима и вступил в него почти в одиночестве.

Так что повадок диктатора у него не было.

Однако и просителем он не выглядел.

У него был вид человека, уверенного в своем праве.

В нравственном отношении он совершил свое 18 брюмера.

Он разъяснил сенаторам, что никогда не стремился ни к какой должности, доступ к которой не был бы открыт для любого римского гражданина;

что он выждал время, предписанное законами, чтобы вновь домогаться должности консула;

что, несмотря на противодействие его врагов и на шумиху, поднятую Катоном, народ решил, что он вправе это делать, даже пребывая в отсутствии.

Он говорил о своей умеренности, о своем терпении.

Он просил их вспомнить, что он предлагал распустить свои войска, если Помпей поступит так же.

Он наглядно объяснил им неправоту его врагов, желавших навязать ему законы, которых не признавали сами.

Он обвинил их в том, что они предпочли предать Италию огню и мечу, лишь бы ни на йоту не поступиться своей властью.

Он попрекнул их двумя своими легионами, которые у него отняли.

Он напомнил о насилии, которое применили к трибунам, так что Марк Антоний и Квинт Кассий были вынуждены покинуть Рим, переодевшись в рабское платье, и бежать под его защиту.

Он напомнил, как настойчиво добивался встречи с Помпеем, чтобы уладить все полюбовно и без пролития крови.

Он попросил сенат, принимая все это во внимание, вместе с ним позаботиться о Республике.

Он заявил, однако, что если сенат откажет ему в содействии, то он возьмет всю заботу о Республике на себя одного, полагая, что ему будет проще обойтись без сената, чем сенату без него.

Иначе говоря, прикрываясь кажущейся умеренностью, он объявлял себя полновластным хозяином.

Тем не менее он предложил отправить к Помпею посольство, которое вновь предложит ему примирение.

Эта речь Цезаря вызвала горячее одобрение и даже бурные рукоплескания.

Но, как только речь зашла о назначении в состав посольства, никто не пожелал принять в нем участие.

Все помнили, как Помпей во всеуслышание заявил в сенате:

— Я не делаю никаких различий между теми, кто остается в Риме, и теми, кто встает на сторону Цезаря.

Цезарь был менее нетерпимым.

Он заявил, что считает своим другом всякого, кто не воюет с ним.

Три дня прошли в переговорах, которые ни к чему не привели.

На третий день Цезарь отказался от своего предложения.

Возможно, он был весьма рад, что не заставил всех этих трусов на что-нибудь решиться.

Тем временем мягкосердечие Цезаря — мягкосердечие, мотив которого искали в политике и которому отказывали в его единственной и подлинной причине, то есть в том, что оно было в его характере, — тем временем, повторяем, мягкосердечие Цезаря, непривычное, неведомое и неслыханное в подобных обстоятельствах, придавало его врагам смелости.

Кончилось это тем, что в момент его отъезда в Испанию, когда он хотел взять из государственной казны деньги, необходимые для того, чтобы выступить в поход, трибун Метелл воспротивился этому.

— В чем дело? — спросил Цезарь.

— Законы запрещают это, — ответил Метелл.

Цезарь пожал плечами.

— Трибун, — сказал он ему, — тебе следовало бы знать, что время, когда действует оружие, отлично от времени, когда действуют законы. Если тебе так невыносимо видеть то, что я намерен сделать, уйди с моей дороги; война не терпит подобной свободы слова. Когда я сложу оружие, когда будет заключен мир, ты сможешь разглагольствовать в свое удовольствие. Я говорю тебе так по доброте душевной, пойми это, трибун; ибо я здесь по праву сильнейшего; ибо ты и все те, кто находится здесь, вы целиком в моей власти, вы принадлежите мне, и я могу делать с вами все, что захочу, ибо, по большому счету, вы мои пленники.

И, поскольку Метелл хотел возразить ему, Цезарь добавил:

— Берегись, ибо мне проще убить тебя, чем сказать тебе, что я это сделаю.

Метелл не захотел слушать дальше и удалился.

Цезарь вошел в храм Сатурна, обнаружил сокровищницу открытой — напомним, что консул Лентул обратился в бегство так поспешно, что у него не хватило времени закрыть ее, — и без всяких затруднений взял столько денег, сколько ему было нужно для ведения войны.

Светоний говорит о трех тысячах фунтов золота.

Перед тем как уйти в Испанию, чтобы сражаться там с Афранием, Петреем и Варроном, тремя легатами Помпея, он в последний раз огляделся вокруг.

Вот что он увидел:

Котта удерживал Сардинию;

Катон — Сицилию;

Туберон — Африку.

Цезарь отдал приказ Валерию взять под свое командование легион и захватить Сардинию;

Куриону — с двумя легионами переправиться на Сицилию и, отвоевав Сицилию, ждать его в Африке.

Помпей находился в Диррахии.

Поясним сразу, что Диррахий — это нынешний Дураццо.

Там он собрал армию и флот.

Позднее мы укажем размеры этого флота и численность этой армии.

Валерий отплыл на Сардинию.

Но еще до того, как он поднялся на борт корабля, сардинцы изгнали Котту.

Тот бежал в Африку.

Что же касается Катона, то он находился в Сиракузах.

Там ему стало известно, что Азиний Поллион, один из легатов Цезаря, только что прибыл в Мессину.

Азиний Поллион командовал авангардом Куриона.

Катон, еще не знавший ничего определенного о событиях в Брундизии, посылает к нему справиться о положении дел.

И тогда Азиний Поллион сообщает ему, что Помпей окончательно покинул Италию и стоит лагерем в Диррахии.

— Поистине темны и непостижимы пути Провидения! — восклицает Катон. — Прежде, когда в поведении Помпея не было ни благоразумия, ни законности, он всегда оставался непобедимым, а теперь, когда он хочет спасти отечество и сражается за свободу, счастье изменило ему!

Затем, собравшись с мыслями, он произносит:

— У меня достаточно солдат, чтобы вытеснить Азиния с Сицилии; но он ждет подхода войск куда более многочисленных, нежели те, что сейчас с ним, и я не хочу разорять остров, вовлекая его в войну.

Да простят нам эту высокопарность слога.

Каждый раз, цитируя Плутарха, мы цитируем грека, причем грека времен упадка.

Вернемся, однако, к Катону.

Посоветовав сиракузянам принять сторону более сильного, он вышел в море, чтобы присоединиться к Помпею в Диррахии.

Что же касается Цицерона, то он по-прежнему оставался в Италии.

Ему было невероятно трудно сделать выбор.

Он не решался ехать в Рим, чтобы встретиться с Цезарем.

Он не отваживался отправиться в Диррахий, чтобы присоединиться к Помпею.

Тем не менее он находился в Кумах, готовый отправиться в плавание.

Он не делал этого, по его словам, поскольку ветер был противный.

Как-то раз он получил в один и тот же день два письма; вероятно, это было 1 мая.

Одно от Антония — нам известны причины ненависти, существовавшей между Антонием и Цицероном; другое от Цезаря.

Вот первое из них:

«Народный трибун пропретор Антоний шлет привет императору Цицерону!

Если бы я не любил тебя сильно и гораздо больше, нежели ты полагаешь, я бы не побоялся слуха, который о тебе распространился, особенно раз я считаю его ложным. Но так как я чту тебя сверх меры, не могу скрыть, что для меня важна и молва, хотя она и ложная. Не могу поверить, что ты собираешься за море, когда ты столь высоко ценишь Долабеллу и свою Туллию, самую выдающуюся женщину, и столь высоко ценим всеми нами, которым твое достоинство и значение, клянусь, едва ли не дороже, чем тебе самому. Тем не менее я полагал, что другу не подобает не быть взволнованным даже толками бесчестных, и испытал это тем глубже, что на меня возложена, по моему суждению, более трудная задача в связи с нашей обидой, которая возникла более от моей ревности, нежели от твоей несправедливости. Ведь я хочу, чтобы ты был уверен в том, что для меня нет никого дороже тебя, за исключением моего Цезаря, и что я вместе с тем нахожу, что Цезарь относит Марка Цицерона всецело к числу своих.

Поэтому прошу тебя, мой Цицерон, сохранить для себя полную свободу действий, отказаться от верности тому, кто, чтобы оказать тебе услугу, сначала совершил несправедливость, с другой стороны, — не бежать от того, кто, если и не будет тебя любить, чего не может случиться, тем не менее будет желать, чтобы ты был невредим и в величайшем почете. Приложив старания, посылаю к тебе своего близкого друга Кальпурния, чтобы ты знал, что твоя жизнь и достоинство — предмет моей большой заботы».[119]

В тот же день, как было сказано, Цицерон получил второе письмо, от Цезаря, которое принес ему Филотим.

«Император Цезарь шлет привет императору Цицерону!

Хотя я и полагал, что ты ничего не сделаешь необдуманно, ничего не сделаешь неразумно, тем не менее, взволнованный людской молвой, я нашел, что мне следует написать тебе и, во имя нашего взаимного расположения, просить, когда дело уже близко к окончанию, не выезжать никуда из тех мест, куда ты, даже когда события не начинались, не счел должным выехать. Ибо ты и нанесешь тяжкую обиду дружбе и дурно позаботишься о самом себе, если покажется, что ты непокорен судьбе (ведь все, по-видимому, случилось чрезвычайно благоприятно для меня, чрезвычайно неудачно для них) и не присоединился к делу (ведь оно было таким же тогда, когда ты решил быть вдали от их замыслов), но осудил какой-либо мой поступок; с твоей стороны ничего более тяжелого для меня не может случиться. По праву дружбы между нами прошу тебя этого не делать.

Что, наконец, более подобает честному и мирному мужу и честному гражданину, как не быть вдали от гражданских раздоров? Некоторые, хотя и одобряли это, но вследствие опасности не могли этому следовать; ты же, на основании несомненного свидетельства моей жизни и уверенности в дружбе, не найдешь ничего ни более безопасного, ни более почетного, нежели быть вдали от всякой борьбы. В пятнадцатый день до майских календ, в походе».[120]

Все эти настояния не имели успеха: в начале июня Цицерон покинул Кумы и 7-го числа писал из гавани Кайеты своей жене Теренции, что сильнейшая рвота желчью положила конец недомоганию, удерживавшему его на суше, и что он просит ее совершить благоговейно и в чистоте, как ей это присуще, жертвоприношение Аполлону и Эскулапу.

Как же он боялся скомпрометировать себя, этот бедный Цицерон! Даже перед богами, поскольку он уже не отделял Аполлона от Эскулапа, как не отделял Цезаря от Помпея.

Первые вести, которые получают от него после этого письма, приходят из Эпира и датированы февралем 706 года от основания Рима, 48 года до Рождества Христова.

Цицерон вступил в шестидесятый год своей жизни.

LIX

Последуем же за Цезарем в Испанию; будьте покойны, одной или двух глав нам хватит на всю эту войну; кампания и вправду была недолгой.

Длилась она, полагаю, месяца полтора.

Цезарь начал с того, что перешел Альпы.

Тот самый Домиций Агенобарб, который хотел отравиться в Корфинии и которому Цезарь сохранил жизнь и предоставил свободу действий, поспешил присоединиться к Помпею, как Цезарь и предвидел в письме к Цицерону.

Затем он собрал флотилию из семи гребных судов, посадил на них своих рабов, вольноотпущенников и арендаторов, набранных в его поместьях, и пустился вместе с ними в плавание к Марселю.

Помпей, со своей стороны, прежде чем покинуть Рим, отправил домой, к их семьям, нескольких юношей-марсельцев, под его покровительством завершавших в Риме свое образование, и поручил им сказать родителям, что он просит их не забывать об обязательствах, которые они имеют по отношению к нему, и не отдавать предпочтение новым благодеяниям перед прежними.

Два этих обстоятельства сделали Марсель враждебным Цезарю городом.

Кроме того, Марсель впустил в свои стены окрестных горцев, создал огромные склады хлеба, свезенного из соседних местностей и крепостей, устроил мастерские для ковки оружия, занялся починкой кораблей, ремонтом крепостных стен и, наконец, запер перед Цезарем свои ворота.

У Цезаря не было времени на осаду.

Он вызывает к себе пятнадцать самых влиятельных жителей города, заклинает их не объявлять ему войну первыми и призывает последовать примеру Италии, которая не только покорилась ему, но и приняла его сторону.

По его словам, он будет ждать их ответа.

Они возвращаются со следующим ответом: Марсель видит, что Италия поделена на два враждующих лагеря, лагерь Цезаря и лагерь Помпея, и Марсель, город греческий, хочет остаться нейтральным.

Но, поскольку принимать в своих стенах Домиция и его солдат не значило оставаться нейтральным, Цезарь воздвигает осадные башни и передвижные брустверы, приказывает построить в Арле двенадцать галер, которые через тридцать дней оказываются построены и оснащены; затем, приведя их к крепости, он передает командование осадой Требонию, а командование флотом — Дециму Бруту.

Не путайте его с Марком Брутом, его кузеном: они оба будут участвовать в убийстве Цезаря, но это не повод путать одного убийцу с другим.

Затем он посылает Фабия с тремя легионами, стоявшими на зимних квартирах в Нарбонне, захватить перевал в Пиренеях, находящийся под охраной Афрания; остальным легионам он приказывает присоединиться к нему и пускается по следам своего авангарда.

Три легата Помпея удерживают Испанию, поделенную между ними следующим образом:

Афраний управляет Ближней Испанией;

Петрей — Дальней Испанией, от Кастулонского перевала до Гвадианы;

Варрон — Эстремадурой и Португалией.

Узнав о приближении Цезаря, Петрей и Афраний объединяются и встают лагерем близ Лериды.

У них пять легионов, восемьдесят когорт пехоты и пять тысяч конников.

Фабий, легат Цезаря, имеет, со своей стороны, шесть легионов и три тысячи конников.

Кроме того, выступив в поход на врага, Цезарь взял с собой из Галлии три тысячи конницы и большое число гасконцев и басков, прекрасных солдат, особенно для той войны, которую он намеревался вести.

Распространился слух, что Помпей идет через Африку и что он непременно прибудет в Испанию с большой армией.

Это было более чем вероятно, и иное казалось просто невозможным.

То ли Цезарю не хватило, как говорят в наше время, наличности, то ли он хотел привязать к своей собственной фортуне командиров своей армии, но, так или иначе, он собрал центурионов, взял у них взаймы все деньги, какие не были безусловно необходимы им для личных расходов, и из этих денег заплатил своим солдатам.

Цезарь вступил в Испанию через Перпиньян, Монт-Луи и Пюисерду.

Мы пользуемся современными названиями, чтобы нас было проще понять и чтобы, если у наших читателей появится такое желание, они могли следовать за нами по первой попавшейся карте.

Он застал Фабия расположившимся на реке Сегре (Сикорис).

Сегре берет начало в горах, ограждающих долину Андорры, течет на юго-запад, в Балагере сливается с Рио Ногера, затем протекает через Лериду и в Мекиненсе впадает в Эбро.

Фабий перекинул через Сегре два моста, на расстоянии в одну лигу друг от друга.

Эти мосты служили для перехода фуражиров, ибо край, через который только что прошли его войска, был полностью разорен.

Один из мостов обрушивается под тяжестью обоза.

Это произошло за два дня до прихода Цезаря.

Афраний и Петрей, занимавшие позицию у берега реки, узнают об этом происшествии, видя, что течение реки уносит обломки.

Они тут же атакуют солдат Цезаря.

Планк, командовавший обозом и из-за обрушения моста оказавшийся отрезанным от лагеря Фабия, отступает на расположенную неподалеку возвышенность и выстраивает свои силы на два фронта.

Во время завязавшегося боя обе стороны замечают вдали знамена двух легионов.

Это Фабий двинулся на выручку Планку.

Он перешел по второму мосту.

Афраний отступает.

Через два дня, как мы уже сказали, прибывает Цезарь с конвоем из девятисот конников.

Разрушенный мост был восстановлен в ночь перед его прибытием.

Работы заканчивают у него на глазах.

О приходе Цезаря врагу станет известно по его ударам.

Через две тысячи лет эту тактику применит Наполеон.

Все полагают, что он за сотню лиг отсюда.

Он прибывает ночью и атакует на следующий день.

Он производит разведку местности, оставляет шесть когорт охранять мосты и лагерь и тремя линиями идет на Афрания.

Афраний отказывается принять бой и стягивает своих солдат на холм.

Цезарь встает лагерем у подножия этого холма.

Первая и вторая линия его войска весь день остаются под оружием, в то время как скрытая позади них третья линия копает ров, о котором Афраний даже не подозревает.

С наступлением ночи Цезарь отходит за этот ров.

На другой день он указывает трем легионам на необходимость выкопать еще три рва.

Легионы принимаются за работу, и к вечеру три рва выкопаны.

Афраний хотел помешать этим работам, но, видя, что Цезарь уже наполовину укрепился, он не решился отойти от подошвы горы.

К рассвету рвы уже оснащены частоколом.

Цезарь располагает теперь укрепленным лагерем, куда он приказывает перевести обоз и когорты, остававшиеся в других местах.

На другой день происходит схватка между Афранием и Цезарем.

К концу боя каждый похваляется своей победой, что случается всегда, когда не побеждает ни одна из сторон.

Через два дня случается новое происшествие, куда более серьезное.

На Пиренеях тает снег, Сегре выходит из берегов и сносит оба моста Цезаря.

То же самое произойдет с Наполеоном на острове Лобау, за несколько дней до Ваграма.

Так что Цезарь оказывается без продовольствия и без всяких возможностей раздобыть его.

Остатки хлеба уже доедают; скота нет вообще: все скотовладельцы угнали свои стада подальше от этих мест.

Цена зерна доходит до сорока денариев за модий.

Прибавьте к этому легковооруженную испанскую пехоту, для которой было привычным делом переплывать реки на надутых мехах и которая днем и ночью не дает покоя армии Цезаря.

О восстановлении мостов не стоит и думать: вода стоит слишком высоко, течение реки слишком быстрое.

Цезарь в ловушке.

Ни один из его солдат не сможет вырваться из нее; их даже не нужно будет убивать: они умрут от голода.

Весть об этом долетает до Рима; из Рима она проносится по Иллирии и Греции.

К дому Афрания выстраивается очередь; Афрания провозглашают спасителем мира!

К Помпею посылают гонцов, и многие сенаторы, до этой минуты колебавшиеся, решаются, наконец, и встают на его сторону.

Однако враги не приняли в расчет гений и активность Цезаря.

Цезарь приказывает своим солдатам построить небольшие лодки наподобие тех, какие они видели в Англии.

Солдаты Цезаря годятся на все.

Вот они уже и плотники.

Днища и поперечные ребра этих лодок делают из очень легкого дерева, а остальное — из ивовых прутьев, обтянутых кожей.

Готовые лодки погружают на спаренные телеги и в одну прекрасную ночь отвозят на пять или шесть лиг от лагеря.

Две или три сотни солдат переправляются на них через реку, захватывают небольшой холм и укрепляются на нем.

Затем, в то время как они обороняют подходы к реке, через нее переправляется целый легион.

После этого за два дня наводят мост, поскольку работа велась с двух сторон и не было врага, который осыпал бы работающих стрелами.

Вслед за легионом через Сегре переправляется конница, которая во весь опор бросается на врага, занятого добычей фуража.

Потом прибывает обоз с продовольствием и снаряжением, в сопровождении шести тысяч людей всякого рода: это лучники из Руэрга, галльская конница, сыновья сенаторов и всадников.

Изобилие возвращается в лагерь сразу с двух сторон.

Так кто говорил, что Цезарь погиб?

Выходит, там, в Риме, чересчур поторопились; и немало тех, кто сделал шаг в сторону Помпея, возвращаются на два шага в сторону Цезаря.

LX

Тем временем в лагерь приходит весть о морской победе.

Вспомним о тех двенадцати галерах, которые Цезарь приказал построить в Арле.

Отданные под командование Децима Брута, они блокируют гавань Марселя.

Но Домиций сумел подготовить за это время семнадцать боевых кораблей, одиннадцать из которых были палубные, и, кроме того, полтора десятка судов меньшего размера.

На эти суда сажают лучников и горцев.

Часть гарнизона поднимается на галеры и при попутном ветре идет в лобовую атаку на двенадцать галер Цезаря, стоящих на якоре вблизи острова, где в наши дни находится карантинный дом.

К счастью, на борту галер Цезаря находились отборные солдаты и закаленные в боях центурионы, по собственной воле вызвавшиеся участвовать в осаде.

Бой был долгим и ожесточенным.

Горцы творили чудеса.

Во всех странах мира горцы — эти суровые люди, приученные взбираться и спускаться по неровностям земной коры, — повсюду горцы являются превосходными воинами.

Вспомните: швейцарцы, тирольцы, далматы, албанцы, жители Кавказа, Оверни, Пиренеев.

Не было никого, вплоть до рабов Домиция, которым их хозяин обещал свободу, кто не сражался бы как герой.

Крупным недостатком флота Цезаря было то, что, построенный из сырого леса, он был тяжел и с трудом маневрировал, тем более что судовые команды составляли не матросы, а солдаты, не знавшие даже простейших морских терминов.

Корабли неприятеля, напротив, были проворны, как морские птицы.

Ими управляли опытные кормчие, гребцами на них были лучшие на свете матросы.

Они легко избегали ударов тяжелых галер Цезаря, вертелись вокруг них, проскальзывали вдоль их боков и попутно ломали им весла.

Но все же порой удавалось зацепить какой-нибудь из них с помощью абордажного крюка.

И тогда с обеих сторон бой становился беспощадным.

И фокейские горцы, и рабы Домиция — все они соперничали в храбрости с солдатами Цезаря. Тем не менее стоило зацепить вражескую галеру, и она уже могла считаться захваченной: это был лишь вопрос времени.

Солдаты Цезаря прыгали на нее и, сражаясь врукопашную, вынуждали вражеский экипаж броситься в море.

В итоге они учинили неприятельской армии страшную резню, захватили или пустили ко дну девять галер, а остальные загнали в гавань.

На этот раз победа не обсуждалась: она бесспорно осталась за цезарианцами.

Между тем обитатели городов Уэска (Оска) и Калаорра (Калагур), объединившись, решили отправить к Цезарю послов, чтобы добиться союза с ним.

Пример оказался заразительным.

Видя, что делают их соседи, жители городов Тортоса (Дертуса), Таррагона (Тарракон) и Барселона (Барцинон) сделали то же самое.

Цезарь, само собой разумеется, встретил их великолепно.

Он попросил у них фуража и зернового хлеба, и все это они поспешили отправить ему на вьючных животных.

Более того: как только когорта, набранная в Тортосе и служившая под начальством Афрания, узнала о союзе жителей своего края с Цезарем, она покинула лагерь легата Помпея и перешла в лагерь его врага.

Таким образом, пять крупных городов стали союзниками Цезаря, готовыми обеспечивать все его нужды, и произошло это в тот самый момент, когда стало известно, что Помпей не покидал и не намеревался покидать Диррахий.

Отныне нерешительность и замешательство неприятеля стали очевидными.

Тем временем Цезарь, сочтя мост чересчур узким проходом для задуманных им операций, решил устроить брод.

Мы уже говорили, что строительные работы Цезаря были работами гиганта.

Он велел прорыть рвы шириной в тридцать футов, чтобы отвести в них воду из русла Сегре.

Таким образом, какой бы высокой ни была вода, уровень ее опустился на несколько футов.

При виде этого Афраний и Петрей осознали, что им предстоит иметь дело не только со всей армией Цезаря, но и с пятью союзными городами, и решили отступить за Эбро.

В тот момент, когда оба легата Помпея совершали этот отход, вода была достаточно низкой для того, чтобы конница могла перейти реку вброд, но для пехоты это было еще невозможно.

Видя, что неприятель отступает, Цезарь бросил в погоню за ним свою конницу.

Конница перешла реку и ринулась преследовать врага.

О том, чтобы преследовать его с пехотой, даже думать не приходилось.

Для этого нужно было подняться на пять лиг вдоль реки до моста, а затем спуститься на пять лиг обратно.

Тем временем враг будет уже далеко.

И тут пехота Цезаря зароптала.

С прибрежных холмов солдаты увидели отступление врага, стычки его арьергарда с цезаревой конницей, и закричали своим центурионам:

— Скажите Цезарю, чтобы он позволил нам перейти реку в том же месте, где ее перешла конница; раз конница переправилась там, значит, мы тоже сможем там переправиться.

И тогда Цезарь, который тоже был не прочь рискнуть и положиться на волю случая, оставил в лагере самых слабых солдат вместе с одним легионом для его охраны, поставил лошадей цепью выше и ниже брода и первым бросился в ледяную воду.

Все войско перешло реку, идя по шею в воде, но не потеряв ни единого человека.

Все те, кого унесло течением, были спасены конницей, образовавшей заслон.

Выбравшись на другой берег, Цезарь построил свои войска тремя колоннами и бросился вдогонку за помпеянцами.

И тут начинается настоящая скачка с препятствиями, в которой противники стремятся первыми достичь горного перевала — единственного прохода, связывавшего провинцию Лерида с провинцией Сарагоса.

Цезарь идет в обход через поля, овраги, холмы и горы, преодолевая скалы, где его солдаты вынуждены проходить по одному, откладывая в сторону оружие, цепляясь за камни руками и затем вновь подбирая его.

Короче, когда Афраний подходит к перевалам, они уже под охраной.

Начинается жестокий бой.

Солдаты Цезаря понимают, что враги полностью в их власти.

Чтобы покончить с ними одним ударом, они намереваются истребить их всех до последнего.

Но Цезарь проникается жалостью ко всем этим отважным людям, которые вот-вот умрут, чтобы сдержать данное ими слово.

Он ограничивается тем, что окружает их, протягивает вокруг них две линии обложения и начинает морить их голодом.

Он может уничтожить их, но оставляет их жить.

Ему нужны друзья, а не жертвы.

Неприятельские солдаты осознают его намерение.

Между солдатами Цезаря и солдатами Помпея устанавливаются переговоры.

К ним присоединяются младшие офицеры.

Помпеянцы признают, что они обязаны Цезарю жизнью и, если бы Цезарь захотел, их уже давно не было бы в живых.

Они спрашивают, можно ли довериться его слову, и, когда им дают заверения в этом, спешно отправляют к Цезарю своих центурионов.

Перемирие считают установленным; цезарианцы и помпеянцы смешиваются, пожимают друг другу руки и обнимаются; солдаты Помпея приводят солдат Цезаря в свои палатки; солдаты Цезаря делают то же самое с солдатами Помпея.

Внезапно, узнав от том, что происходит, Афраний и Петрей берут с собой испанскую преторскую когорту, в чьей надежности у них нет сомнений, нападают на солдат Цезаря, находящихся в их лагере, и убивают их всех поголовно, за исключением тех, кого помпеевы солдаты сами прячут и кому в темноте удалось сбежать.

Как только Цезарю становится известно об этой резне, он, со своей стороны, приказывает схватить солдат Помпея и, не причинив им никакого вреда, даже не пригрозив, отправляет их к Афранию.

Ровно столько поборников появляется у него во вражеском лагере.

Между тем ни у Афрания, ни у Петрея нет возможности идти вперед.

Они принимают решение вернуться в Лериду и выступают в поход.

Но Цезарь идет следом за ними, терзает их при помощи своей конницы и душит их голодом при помощи своих разведчиков.

Помпеянцы убивают своих вьючных животных, которых им нечем кормить, съедают их и затем снова пускаются в путь.

Применив искусный маневр, Цезарь загоняет их в неудобную позицию.

Нужно сражаться.

Однако легаты избегают сражения, предпочитая осаду; они возводят укрепления.

И тогда Цезарь окружает их одним из тех страшных рвов, какими его легионы привыкли бороздить землю.

Афраний и Петрей могут подсчитать, сколько дней им останется прожить, прежде чем умереть с голоду, когда они съедят своих лошадей, как прежде съели своих мулов.

Наконец, они просят переговоров, признают себя побежденными и умоляют Цезаря не злоупотреблять победой.

Цезарь щадит всех и не ставит своим врагам никаких условий, кроме одного: покинуть провинцию и распустить свои войска.

Обсуждаются сроки роспуска.

Но тут в переговоры вмешиваются солдаты.

— Немедленно! Немедленно! — кричат они со всех сторон.

Чтобы облегчить примирение, Цезарь выплачивает солдатам Помпея задолженность по жалованью, которое им полагается.

После чего он позволяет каждому человеку, солдату и офицеру, забрать в его, Цезаря, лагере все ценное, что они потеряли в этой кампании.

Цезарь возместит убытки своим солдатам.

С этого момента всякие обсуждения прекращаются: голоса офицеров тонут среди голосов солдат; все вверяют себя Цезарю, ибо Цезарь оказался великодушнее, чем его просили быть.

Те, кто хочет остаться с Цезарем, остаются с ним; те, кто хочет уйти, уходят.

Со своей стороны, Варрон, видя, что он остался один против армии в три раза сильнее его собственной, задумывается о том, чтобы начать переговоры с Цезарем.

К тому же провинция, которой он повелевает, восстает против него; города, в которые он хочет войти, закрывают перед ним ворота; один из его легионов покидает его.

Он пишет Цезарю, что готов сдаться.

Цезарь отправляется навстречу ему в Кордубу, принимает из его рук отчет о положении дел в провинции, а также имеющихся в ней кораблях, снаряжении и деньгах; требует денег, возмещает гражданам понесенные ими убытки и взимавшиеся с них контрибуции; оплачивает издержки всем вплоть до Геракла, у которого похитили сокровищницу, и там, в Гадесе, снова видит ту самую статую, у подножия которой он плакал за пятнадцать лет перед тем, ибо еще ничего не сделал к тому возрасту, когда Александр Македонский уже завоевал мир.

Поскольку война в Испании закончилась, Цезарь садится в Гадесе на корабли Варрона, прибывает по морю в Таррагону, застает там посланцев от многих испанских городов, соглашается дать им все, чего эти посланцы у него просят, а некоторым даже больше, чем они просят, и по суше отправляется в Нарбонну, а из Нарбонны — в Марсель.

Там ему становится известно, что в Риме, в его отсутствие, он по предложению Лепида назначен диктатором!

LXI

С этим Лепидом мы еще встретимся: это он позднее, вместе с Антонием и Октавианом, создаст второй триумвират.

В Марселе тем временем царили чума и голод; в городе питались только испортившимся ячменем и залежавшимся просом.

Одна из башен обрушилась, а значительная часть городской стены, сильно расшатанная, грозила обвалиться.

Домиций понял, что настало время покинуть Марсель, а не то Марсель покинет его.

Он снарядил три корабля, при штормовой погоде снялся с якоря и, пожертвовав двумя из своих кораблей, с третьим пробился сквозь флот Децима Брута.

И тогда Марсель сдался на милость победителя.

Наслушавшись о недавней войне в Испании, марсельцы знали, как следует вести дело с Цезарем.

Цезарь заставил их сдать оружие, корабли, метательные машины и деньги из городской казны и пощадил город из уважения к его прародительнице Фокее.

Затем он отправился в Рим.

Он прибыл туда вовремя: у легатов Цезаря было то сходство с генералами Наполеона, что они терпели поражение везде, где не было Цезаря.

Курион переправился с Сицилии в Африку, взяв с собой лишь два легиона и пятьсот всадников, а два других легиона оставив на острове.

Квинтилий Вар, удерживавший Африку от имени Помпея, заключил союз с нумидийским царем Юбой; тот ненавидел Куриона по двум причинам: первая заключалась в том, что его отец некогда был связан личной дружбой с отцом Помпея, а вторая — в том, что во время своего трибуната Курион провел закон о включении его царства в состав Римской республики.

Курион начал с того, что разгромил Вара и успевшего присоединиться к нему Домиция.

Но, когда в помощь двоим помпеянцам Юба привел своих нумидийцев, Курион был окружен и разбит.

В разгар боя Домиций, который был его другом, пробился к нему, призвал его спасаться бегством с теми несколькими людьми, какие у него остались, и обещал обеспечить ему проход и прикрыть его отступление.

Но Курион ответил:

— Как, по-твоему, я покажусь на глаза Цезарю после того, как сбегу?

И, бросившись со своими воинами в самое пекло схватки, он погиб.

Как видим, Курион, столь неохотно отдававший свои долги, весьма скрупулезно заплатил долг, который был у него перед Цезарем.

Со своей стороны, Антоний, оставшийся в Риме, не увеличил популярности своему повелителю.

Он проводил время в оргиях и любовных утехах, «становясь, — по словам Плутарха, — невыносимым для граждан по причине своей праздности, ничуть не возмущаясь несправедливостями, которые те испытывали, и грубо обходясь с теми, кто приходил к нему жаловаться, а кроме того, развращая женщин благородного звания».[121]

Так что Цезарю по возвращении в Рим пришлось принять множество жалоб на своего легата; однако он полагал, что в военное время следует позволять своим друзьям небольшие вольности.

Он выслушал эти жалобы, но не удовлетворил их и оставил Антония в числе своих командиров.

Проезжая через Плаценцию, он произвел казнь, которая дорого стоила его сердцу.

Один из его легионов взбунтовался, требуя выплатить пять мин, которые Цезарь, еще будучи в Брундизии, обещал солдатам в качестве награды.

Мятежники полагали, что Цезарь еще в Марселе или даже в Испании, и угрожали своим преторам, как вдруг Цезарь внезапно появился среди них.

— Солдаты, — сказал он, — вы жалуетесь на продолжительность войны. Но если она и затянулась, то, на мой взгляд, не по моей вине, а по вине врага, который бежит перед нами. Когда вы были в Галлии, вы обогатились под моим командованием. Однажды, когда речь зашла о том, начинать эту войну или не начинать, вы все, с общего согласия, высказались утвердительно, и вот теперь, когда я ввязался в нее, вы говорите о том, чтобы покинуть меня! Раз так, то, вместо того чтобы быть, как прежде, милосердным и великодушным, я буду жестоким. Коль скоро вы не хотите Цезаря, вы получите Петрея. В девятом легионе, который является зачинщиком этого бунта, будет казнен каждый десятый!

Едва солдаты услышали эти твердые слова, они принялись стенать и умолять; преторы, со своей стороны, пали перед Цезарем на колени и взывали к нему, молитвенно сложив руки.

Он послушал их с минуту и задумался.

— Хорошо, — сказал он, — выберете среди вас сто двадцать человек; я не знаю виновников, а вы их знаете.

Из рядов вытолкнули сто двадцать человек.

Цезарь приказал им выстроиться в одну линию, а затем, подозвав претора, произнес:

— Посчитайте двенадцать раз до десяти, и пусть каждый десятый человек выйдет из строя.

Вперед выступили двенадцать человек.

— Казните этих двенадцать человек, — сказал Цезарь. Один из них подал голос.

— Я готов умереть, — громко сказал он, — но я невиновен.

— Ты невиновен? — спросил Цезарь.

— Спроси моих товарищей.

— Правда ли, что он невиновен? — спросил Цезарь.

— Правда, — ответили те в один голос.

— Так почему же ты оказался среди тех, кому назначено умереть?

— Мой враг оклеветал меня.

— Кто этот враг?

Приговоренный назвал имя.

— Это правда? — спросил Цезарь.

— Правда! — ответили одиннадцать других приговоренных.

— Тогда выйди из строя, — сказал Цезарь, — и пусть тот, кто оклеветал тебя, встанет на твое место!

Что и было исполнено.

Снисходительный к своим врагам, которых ему следовало победить, Цезарь полагал долгом быть суровым к своим сторонникам, которых ему следовало сохранить.

Двенадцать мятежников были преданы смерти.

По возвращении в Рим он получил от сената подтверждение своего звания диктатора.

Его первой заботой было вернуть изгнанников.

Все, кто еще оставался в ссылке со времен Суллы, были возвращены в Рим.

Дети тех, кто умер в изгнании, были восстановлены в правах владения отцовским имуществом.

Затем Цезарь оказался перед лицом величайшего чудища гражданских войн: проблемы отмены долгов.

Должники громко требовали tabulæ nоvæ,[122] то есть банкротства.

Причиной этого требования стало то, что не было больше ни денег, ни быстрого кредита.

Звонкую монету никто не изгонял, она сама удалилась в изгнание, а это не тот изгнанник, который легко возвращается обратно.

Второпях Цезарь произвел усредненную переоценку долговых обязательств, как сказали бы в наши дни: нечто вроде банкротства на двадцать пять процентов; другими словами, должникам было позволено, удовлетворяя кредиторов, оценивать свое имущество по довоенной стоимости и вычитать из суммы долга выплаченные проценты.

Что же касается диктатуры, то он сохранил ее лишь на одиннадцать дней, за это время добился, чтобы его избрали консулом вместе с Сервилием Исаврийским, который перед тем дал ему добрый, по его мнению, совет, и обратил свои взоры на Восток.

LXII

Совет, который Сервилий Исаврийский дал Цезарю, заключался в том, чтобы впрямую выступить против Помпея.

Пизон, в отличие от него, давал своему зятю противоположный совет.

Он хотел, чтобы Цезарь отправил к своему врагу послов и еще раз попытался договориться о примирении.

Для человека, не доверявшегося своему гению так, как это делал Цезарь, совет и в самом деле был благоразумный.

Все время, какое Цезарь употребил на то, чтобы сломить Испанию, подчинить себе Марсель, утихомирить мятежи, мимоходом успокоить Рим, уладить интересы должников и кредиторов, Помпей употребил на то, чтобы собрать огромную армию.

Катон присоединился к нему.

Цицерон присоединился к нему.

Не было никого, вплоть до Марка Брута, отца которого он так жестоко убил — мы рассказывали об этом эпизоде в связи с гражданскими войнами Суллы, — не было никого, кто не принес бы свое злопамятство в жертву отечеству и не присоединился бы к Помпею.

Удивительна, однако, слепота умнейших людей, называвших Помпея отечеством!

Это доказывает, что у нации всегда есть два отечества: Отечество народа и Отечество аристократии.

Ну а теперь расскажем в нескольких словах, какими силами располагал Помпей.

Помпей имел в своем распоряжении целый год, чтобы подготовиться к войне.

У Помпея был огромный флот, который он стянул к себе с Кикладских островов, с Корфу, из Афин, Понта, Вифинии, Сирии, Киликии, Финикии и Египта.

Пятьсот военных кораблей, не считая множества легких транспортных и сторожевых судов.

У Помпея было девять римских легионов.

Пять легионов, вместе с ним переправившиеся из Италии в Диррахий (Дураццо).

Ветеранский легион с Сицилии, именовавшийся Сдвоенным, поскольку он состоял из двух легионов.

Легион с Крита и из Македонии, сформированный из ветеранов, которые обосновались в Греции.

И, наконец, еще два легиона, набранные в Азии консулом Лентулом.

Чтобы восполнить недостачи личного состава, были произведены наборы в Фессалии и Беотии, в Ахайе и Эпире.

Ожидались еще два легиона, которые Сципион должен был привести из Сирии.

Сверх того, Помпей имел три тысячи лучников с Крита и две когорты пращников по шестьсот человек каждая.

У него было четырнадцать тысяч конников.

Семь тысяч из них принадлежали к цвету римского всадничества.

Семь тысяч привели союзники:

пятьсот пришли из Каппадокии, под командованием Ариобарзана;

пятьсот — из Фракии, под командованием Садала, сына царя Котиса;

шестьсот — из Галатии, под командованием того самого старика Дейотара, которого Красс в свое время застал за строительством города;

триста — снова галаты, под командованием Кастора и сына Домнилая;

двести — из Македонии, под командованием Рескупорида;

пятьсот галлов и германцев, оставленных Габинием в качестве охраны царю Птолемею Авлету, привел Помпей Младший;

еще восемьсот, набранных им либо на свои личные средства, либо в поместьях своего отца и в своих собственных поместьях;

двести — из Коммагены, присланные Антиохом, большей частью конные лучники;

наконец, остальное составляли добровольцы и наемники из разных краев, главным образом из Фракии, Фессалии и Македонии.

В деньгах, хвала богам, недостатка не было.

В распоряжении Помпея были сундуки римских откупщиков и сокровищницы восточных сатрапов.

Восток был ленным владением победителя Митридата.

И цари, и целые народы были клиентами Помпея.

Ради него Греция напряглась в последнем усилии.

Она страшилась Цезаря и его армии варваров, а прежде всего, этих галлов, предки которых некогда пришли осаждать храм в Дельфах.

Что же касается продовольствия, то его у помпеянцев было в избытке.

Амбарами им служили Азия, Египет, Фессалия, Крит и Кирена.

Они держали в своих руках все море с огромным флотом, разделенным на шесть эскадр.

Помпей Младший командовал египетской эскадрой;

Лелий и Триарий — азиатской;

Кассий — сирийской;

Марцелл и Колоний — родосской;

Либон и Октавий — иллирийской и ахайской.

Бибул — неспособный, но храбрый Бибул, зять Катона, — был главнокомандующим всем флотом.

Правда, всю эту армию, составленную из столь разнородных начал, требовалось приучить к дисциплине, но, как мы уже сказали, у Помпея был целый год, чтобы добиться такого результата.

В течение этого года он без передышки упражнял свои войска и сам, по-прежнему деятельный и подвижный, словно двадцатипятилетний — хотя ему исполнилось уже пятьдесят восемь, — проделывал те же военные упражнения, что и его солдаты.

И солдат чрезвычайно ободряло, когда они видели, как в таком возрасте их бывалый полководец упражняется пешим, в полном вооружении, после чего, сев верхом на коня, на полном скаку ловко выхватывает меч из ножен, а затем вкладывает его обратно; как он бросает дротик не только метко, но и с такой силой и на такое расстояние, что молодые воины тщетно пытались превзойти его.

И заметьте, что все это происходило в присутствии четырех или пяти царей Востока и самых знаменитых людей Запада, таких, как Катон, Цицерон, Марк Брут и шестидесятилетний Тидий Секстий, который, будучи старым и хромым, покинул Рим, чтобы, по его словам, вновь обрести его в лагере Помпея.

Помпей также рассчитывал на то, что Рим с ним.

Но более всего он рассчитывал на то, что его не будут атаковать до весны.

Пока же стоял ноябрь.

Помпей полагал, что у него есть возможность расположиться со своими солдатами на зимних квартирах.

Он собрал сенаторов и всадников.

— Отцы-сенаторы и граждане, — сказал он, — история учит нас, что афиняне некогда покинули свой город, чтобы успешнее противостоять врагу и лучше защищать свою свободу, ибо Фемистокл полагал, что не стены и дома составляют для народа то, что он называет городом. И в самом деле, вскоре, когда Ксеркс был побежден, а Саламин обрел бессмертие, жители вернулись в Афины и отстроили свой город заново еще более прекрасным и блистательным, чем он был прежде. И мы, римляне, поступили так же, когда галлы совершили набег на Италию: наши отцы оставили город и укрылись в Ардее, и Камилл полагал, как и Фемистокл, что отечество находится там, где были они. Храня в памяти два этих великих события и вдохновляясь ими, мы в свой черед покинули Италию и пришли туда, где находимся теперь. Но, во имя отечества, мы изгоним Цезаря из Рима; его необходимо изгнать оттуда, поймите! Ибо, по-вашему, что он сделает, если одержит победу? Неужели вы думаете, что тот, кто поднял оружие против своего отечества, удержится от жестокости и насилия? Что человек, чья алчность, скупость и сребролюбие вызвали ненависть и отвращение у галлов, постесняется запустить руку в кошельки граждан, как он запустил ее в государственную казну?… Что же касается меня, то в этом великом испытании для моего отечества укажите мне место сами; я буду сражаться в том звании, какое вы мне назначите, я буду сражаться как солдат или как командир; я молю богов лишь о том, чтобы, если во мне признают хоть какой-то военный опыт, хоть какую-нибудь личную храбрость, хоть какие-то познания в военном деле, если соблаговолят вспомнить, что я никогда не был побежден, — я молю богов лишь о том, чтобы мне было позволено хоть в малой степени внести свой вклад в дело отмщения за мое отечество!

После этих слов Помпей умолк, и все единогласно провозгласили его императором и обратились к нему с просьбой стать их верховным главнокомандующим.

В ответ Помпей поблагодарил собравшихся и сказал им, что, по всей вероятности, Цезарь, остановленный ненастной погодой и бурями на море, зимой не предпримет похода в Иллирию, а останется в Риме, чтобы упрочить свою диктатуру.

После чего, приказав своим морским офицерам надежно охранять переправу, он отправил солдат на зимние квартиры в Македонию и Фессалию.

Однако в то самое время, когда Помпей произносил эту речь перед своей армией и своими сторонниками, Цезарь, остановившись в Риме всего на одиннадцать дней, прибыл в Брундизий почти один, без продовольствия и военного снаряжения, и, собрав двадцать тысяч солдат, сказал им:

— Соратники, вы пошли со мной, чтобы совершать великие дела, не так ли? Так вот, для тех, кто твердо придерживается подобного решения, нет ни зимы, ни бури. Таких людей ничто не должно останавливать: ни отсутствие продовольствия, ни недостаток метательных орудий, ни медлительность наших товарищей. Стало быть, ничто не должно мешать нам продолжать эту войну и все, что необходимо нам для успеха, это быстрота. Поэтому давайте оставим здесь наших слуг, наших рабов, нашу поклажу, сядем на первые же корабли, которые сумеем найти, лишь бы их оказалось достаточно, чтобы забрать всех, сколько нас есть, и, пользуясь зимой, вселяющей в наших врагов уверенность в собственной безопасности, обрушимся на них в тот момент, когда они менее всего этого ожидают. Что же касается нашей малочисленности, то храбрость возместит ее! Остается продовольствие. Но в лагере Помпея царит изобилие: выбьем же Помпея из его лагеря, и у нас не будет недостатка ни в чем; весь мир будет в наших руках! И помните о том, что мы — граждане, а имеем дело с рабами. Ну а теперь, тот, кто не желает попытать счастья вместе с Цезарем, волен покинуть его.

Ответом на эту речь был единый крик:

— Вперед!

Неделю спустя, без продовольствия и метательных орудий, имея под своим начальством лишь двадцать пять или тридцать тысяч солдат и не дожидаясь войск, которым он назначил встречу в Брундизии, Цезарь погрузился со своими отрядами на пять десятков кораблей, пообещав прислать их обратно за двадцатью тысячами солдат, оставшимися позади, и, проскользнув сквозь огромный флот Бибула, высадился в пустынном месте возле Аполлонии, на песчаном берегу, среди скал, поскольку все гавани охранялись помпеянцами.

Он пришел с двадцатью пятью тысячами одолеть сто пятьдесят тысяч!

Тем временем его легионы, покинувшие берега Сегре, пересекли Нарбонскую и Трансальпийскую Галлию, миновали Рим, словно обычный пункт для ночлега, а затем ступили на Аппиеву дорогу и двинулись к Брундизию, не переставая роптать:

— Докуда этот человек хочет нас довести? Сколько времени еще он будет тащить нас за собой? Когда он положит конец нашим трудам? Неужто он думает, что ноги у нас из стали, а тела из железа, коль скоро он гоняет нас с одного конца света на другой, с востока на запад, с севера на юг, с запада на восток? Но даже железо и сталь изнашиваются от ударов, которые они наносят и которые они получают. Даже доспехам, даже мечам нужен отдых: доспехам, чтобы они не утратили стойкости, мечам, чтобы они не затупились. При виде наши рубцов и шрамов Цезарю следовало бы подумать о том, что он командует смертными людьми и что мы не можем выдерживать сверхчеловеческих тягот. Даже боги не взялись бы делать то, что сделали мы. Видя скорость нашего шага, можно подумать, будто мы бежим от врага, а не преследуем его. Хватит, Цезарь! Хватит!

И, упав духом, бедняги усаживались на край придорожной канавы и отрицательно качали головами в ответ на увещания своих командиров.

Не чудится ли вам, что вы слышите жалобы ветеранов Наполеона, которых он заставлял идти от Нила к Дунаю, от Мансанареса к Волге?

Но, когда ветераны Цезаря пришли в Брундизий и увидели, что Цезарь уплыл без них, они повернулись к своим командирам и, плача от гнева, говорили им:

— Это ваша вина, что мы не отплыли вместе с ним. Следовало торопить нас в дороге, а не позволять нам предаваться отдыху, словно трусам и лентяям. О, какие же мы негодяи, мы предали нашего полководца!

А когда им сказали, что те пятьдесят кораблей, которые увезли Цезаря и их товарищей в Грецию, должны вскоре вернуться за ними, они поднялись на береговые утесы и сели там, чтобы еще издали увидеть, как забелеют на горизонте желанные паруса.

LXIII

Эту великую веру в Цезаря внушал им прежде всего его гений, но, кроме того, она опиралась на некое предзнаменование.

Цезарь, поклявшийся не слушать более авгуров, после того как они предсказали ему смерть, тем не менее верил в предзнаменования; как все великие люди, он был суеверен: у некоторых гениев суеверие проистекает не из слабости, а из гордости.

Перед тем как покинуть Рим, Цезарь совершал жертвоприношение Фортуне.

Внезапно бык, предназначенный для заклания, вырвался из рук тех, кто его охранял, и, не получив ни единого удара, убежал из города, а затем, встретив на своем пути озеро, пересек его вплавь.

— Что это означает? — спросил Цезарь у прорицателей.

— Это означает, — объяснили те, — что ты погибнешь, если останешься в Риме и не пересечешь со всей поспешностью море — то широкое озеро, которое отделяет тебя от Помпея; напротив, на другом берегу моря тебя ждут победа и удача.

Цезарь тотчас же покинул Рим, поручив Антонию привести к нему остальную армию.

На следующий день после его отъезда, ставшего неожиданностью для всего города, римские мальчишки поделились на два лагеря — на цезарианцев и помпеянцев — и, кидаясь камнями, затеяли небольшую войну.

Эта небольшая война завершилась грандиозной битвой, и было замечено, что помпеянцы потерпели в ней поражение.

Цезарь тем временем был уже в Аполлонии, которую помпеянский гарнизон даже не попытался защищать.

Существует несколько Аполлоний; точнее говоря, в те времена существовало несколько Аполлоний.

Первая находилась в Македонии, к юго-западу от Фессалоники: сегодня это Полина.

Вторая — во Фракии, при входе в залив, образованный Понтом Эвксинским: сегодня это Созополь.

Третья — в Киренаике, на берегу моря, к северу от Кирены, которой она служила гаванью: сегодня это Марса-Суза.

Четвертая — на острове Крит, родина философа Диогена, которую называли также Элефтерной.

Пятая — в Палестине, неподалеку от Кесарии, носящая сегодня название Арсуф.

Наконец, шестая — в Иллирии, возле устья реки Аой, нынешней Вьосы.

Вот в этой последней и находился Цезарь.

Там он ожидал остальную свою армию, которая все не приходила.

Такие люди, как Цезарь, терпеть не могут ждать.

Вначале он отправил посланцев в Брундизий с приказом сказать его солдатам, чтобы они немедленно пускались в путь и не щадили судов.

— Мне не нужны корабли, — сказал он, — мне нужны люди.

По прошествии некоторого времени, не дождавшись ни возвращения своих посланцев, ни появления своих солдат, он решил отправиться за ними лично.

Эта была затея из числа тех безумных предприятий, какие столь часто удавались ему в Галлии.

Он отправил трех своих рабов к берегу Аоя, удаленного всего лишь на две мили от Аполлонии, с наказом сообщить первому попавшемуся перевозчику, что Цезарь хочет отправить посланца в Италию и что нужно предоставить этому посланцу место на первом же корабле, который отправится в Брундизий.

Если же ни одного готового к отплытию корабля не нашлось бы, рабам следовало нанять какое-нибудь судно, разрешив его хозяину взять на борт, помимо посланца Цезаря, столько пассажиров, сколько он пожелает.

Чем больше на судне окажется пассажиров, тем легче будет посланцу Цезаря не привлекать к себе внимания.

Через час рабы вернулись, сообщив Цезарю, что все будет готово к шести часам вечера.

Цезарь пригласил друзей на ужин, как он это сделал в Равенне, накануне отъезда в Рим; затем, как и в Равенне, он покинул их посреди пиршества, сказав, чтобы на него не обращали внимания и что он скоро вернется.

Затем он прошел в свою палатку, надел рабское платье, в одиночку отправился на берег реки и, узнав судно по признакам, которые были ему указаны рабами, сказал кормчему:

— Ну вот, я и есть посланец Цезаря.

Кормчий посадил его в свою лодку, где его ожидали еще семь или восемь пассажиров.

Цезарь торопил отплытие, как только мог: важно было воспользоваться ночной темнотой, чтобы незамеченными проскользнуть сквозь помпеянский флот.

Пока они спускались по реке, все шло прекрасно, благодаря веслам и течению; но, по мере того как они приближались к устью, волны поднимались все выше и выше, врываясь меж берегов реки и образуя нечто вроде морского прилива, из-за которого лодка продвигалась вперед лишь с огромным трудом, а то и просто стояла на месте.

Наконец, в какой-то момент все усилия сделались тщетными.

Ударом морской волны разбило руль, и испуганный кормчий приказал гребцам поворачивать назад.

И тогда Цезарь поднялся и, распахнув плащ, произнес исторические слова:

— Ничего не бойся, ты везешь Цезаря и его удачу!

Подобное откровение вернуло отвагу кормчему и гребцам, они объединили все усилия и преодолели заслон, преграждавший им выход из реки.

Но, когда они вышли в бушующее море, управлять лодкой оказалось невозможно, и ветер и волны выбросили ее на песчаный берег.

Между тем начался рассвет, и над ними нависла опасность быть схваченными врагом.

— О Фортуна! Фортуна! — прошептал Цезарь. — Неужели ты покинешь меня?

Затем он дал приказ вернуться в устье реки и с помощью ветра, толкавшего лодку вперед, и весел, укрощавших течение, менее чем за полчаса преодолел те несколько миль, какие отделяли его от лагеря.

Его возвращение было встречено ликованием.

Все уже знали, что он уехал, и считали его погибшим!

Одни хвалили его за отвагу, другие порицали за безрассудство.

Прибежавшие солдаты толпой обступили его.

Одного из них вытолкнули вперед, чтобы он выступил от имени своих товарищей.

— Цезарь, — сказал он, — какую обиду тебе нанесли те, кого ты называл своими друзьями, что ты отчаялся победить с ними и в оскорбительной для них тревоге отправляешься на поиски тех, кто отсутствует? Нас меньше, чем неприятеля, это правда; но разве ты пересчитывал нас, когда нужно было сражаться с галлами? Цезарь, твоя армия требует вернуть ей доверие, которое она незаслуженно потеряла.

Обстоятельством, мешавшим Антонию выйти из Брундизия, служила бдительность Бибула.

Но Бибул умер, и командование флотом было передано Либону.

Узнав об этой смерти, Антоний решил воспользоваться растерянностью, которую она должна была вызвать в морском воинстве, и, пока Габиний долгим кружным путем шел по суше, он нацелился на решительное столкновение с судами, запиравшими гавань Брундизия.

На его кораблях находилось двадцать тысяч пехотинцев и восемьсот конников.

Линия судов, стороживших море и блокировавших гавань, была прорвана одним ударом.

Антоний и его корабли вышли в открытое море, однако весь флот Либона объединился и ринулся в погоню за ними.

К счастью, южный ветер толкал врага в глубь залива; правда, тот же самый ветер нес корабли Антония на скалы, где он неминуемо должен был разбиться; эти скалы были уже так близко, что Антоний и его люди считали себя погибшими, как вдруг ветер резко переменился и из южного стал северо-восточным.

Антоний быстро развернул паруса и, проходя вдоль берега, увидел, что он весь усыпан обломками флота Помпея.

Он воспользовался случаем, взял большое количество пленных, захватил порт Лисс, соседний с Диррахием, и прибыл в лагерь Цезаря, вдвойне подняв свою значимость тем, что привез ему большое подкрепление и хорошие новости.

Между тем лишь чудо смогло спасти Цезаря.

Помпей, решив сокрушить его всеми своими силами, двинулся с этим намерением на Аполлонию, но, встретив на своем пути реку Апс, послал двух солдат разведать брод.

Один из солдат Цезаря, увидев этих двоих в воде, в свой черед бросился в реку, напал на них и убил обоих.

Тогда Помпей решил перебросить через реку мост.

Мост был построен; Цезарь позволил ему сделать это; он рассчитывал, что в подходящий момент нападет на тех, кто его перейдет.

Однако обошлось без этого: едва двести или триста человек перешли на другой берег, как мост обрушился! Все, кто находился на нем, попадали в воду и утонули, а те, кто уже перешел по нему, были убиты солдатами Цезаря от первого до последнего.

Помпей увидел в двух этих событиях дурное предзнаменование и отступил.

LXIV

Как только Антоний и его двадцать тысяч солдат прибыли, Цезарь решил перейти в наступление.

Помпей отступил в Аспарагий, расположенный недалеко от Диррахия.

Цезарь последовал за Помпеем, по пути захватил город партинов, в котором Помпей держал гарнизон, и на третий день, оказавшись лицом к лицу со своим соперником, дал ему сражение…

Вот мы и подошли к последней битве, решающей битве; да будет нам позволено остановиться на минуту перед лицом события, за которым, затаив в тревоге дыхание, пристально следил весь мир.

Вопрос, если свести его к самым простым словам, состоял в следующем.

Аристократия победит во главе с учеником Суллы или же победит народ во главе с племянником Мария?

Италия погрязнет в проскрипциях Помпея или же весь мир испытает на себе милосердие Цезаря?

Мы не сочиняем теорий, не ищем намеков; мы просто отмечаем факты.

Понятно это всеобщее ожидание.

Все взгляды были прикованы к этой маленькой точке в Эпире.

Галлия, Испания, Африка, Египет, Сирия, Азия, Греция, короче, весь мир, как мы уже сказали, смотрел туда, затаив дыхание.

Восток и Запад, Север и Юг задавались одним и тем же вопросом: «Что будет с нами?»

Запад, то есть сила будущего, был на стороне Цезаря.

Восток, то есть величие прошлого, был на стороне Помпея.

Север еще не существовал.

Юг уже почти не существовал.

Итак, повторяем, на третий день Цезарь оказался лицом к лицу с Помпеем и дал ему возможность завязать бой.

Однако Помпей, расхоложенный теми двумя предзнаменованиями, о которых мы сообщили, остался в своем лагере.

Цезарь выждал часть дня и, видя, что Помпей отказывается от сражения, отвел свои войска назад в лагерь.

У него сложился новый замысел.

По узким тропам, столь же трудным, как те, по которым ему довелось пройти в Испании, он двинулся к Диррахию.

Его намерение заключалось в том, чтобы отрезать Помпея от этой крепости, то есть лишить его продовольствия и военных запасов.

Помпей, видя, что противник делает большой крюк, решил, как в свое время на берегах Сегре решили Афраний и Петрей, что недостаток продовольствия вынудил Цезаря отступить.

Он послал по его следам разведчиков и стал ждать.

Разведчики вернулись ночью и сообщили, что Цезарь вовсе не отступает, а совершает обходной маневр, чтобы оказаться между Помпеем и Диррахием.

Помпей тотчас же приказал сняться с лагеря и по самой короткой дороге устремился к городу.

Цезарь, предполагавший такой маневр, шел пешком во главе своих солдат, ободряя их, первым преодолевая препятствия, позволяя лишь короткие привалы, торопя с подъемом и объясняя необходимость быстрого продвижения.

Через день, на рассвете, они увидели одновременно стены Диррахия и солдат Помпея; однако цезарианцы опередили противника примерно на час.

То же самое случилось в Испании с Афранием и Петреем.

Обнаружив, что его опередили, Помпей разбил укрепленный лагерь на скале, возвышавшейся над морем и прикрывавшей небольшую гавань, в которой он сосредоточил свои корабли.

На этих кораблях он доставлял продовольствие из Азии и других подчиненных ему областей Востока.

Цезарь, напротив, оказался отрезан от подвоза продовольствия и был вынужден довольствоваться местными ресурсами.

Он не мог получать съестные припасы с Востока, который ему не принадлежал; он не мог получать их с Запада, от которого был отрезан пятью сотнями кораблей Помпея.

Он послал своих легатов, чтобы купить провизию в Эпире, он обложил все окрестные города натуральной данью и приказал реквизировать все хлебные запасы в Лиссе, в городе партинов и во всех соседних селениях и крепостях.

Но он находился в гористой местности, малопригодной для земледелия, так что хлеба недоставало везде.

К тому же Помпей, обозревая с вершины своей скалы, подобно орлу, все окрестности и имея больше конницы, чем ее было у Цезаря, издалека замечал приближающиеся обозы, бросал на них свою легкую конницу и грабил их.

И тогда Цезарь решил взять в осаду одновременно Диррахий и Помпея, город и армию.

Это был грандиозный план, который остался бы пустой мечтой для всякого другого человека, кроме Цезаря, и для всяких других солдат, кроме солдат Цезаря.

Если план Цезаря увенчается успехом, то что подумает мир об этой вести, которая разлетится по свету?

Помпей отказывается от сражения, и Цезарь осаждает Помпея!

За одну неделю он построил двенадцать редутов на склонах горы, вершину которой занимал Помпей.

Он соединил эти редуты рвами и коммуникационными путями; эта была одна из тех колоссальных линий обложения, какие он создавал в Галлии.

Поскольку Помпей не хотел ни покинуть берег моря, ни удалиться от Диррахия и вместе с тем не мог помешать работам Цезаря иначе, как дав сражение, а давать сражение он расположен не был, ему ничего не оставалось, как постараться занять как можно большее пространство, чтобы раздробить силы Цезаря, разъединив его войска; сделать это было для него несложно, так как он имел вдвое больше людей, чем противник.

Так что Помпей, со своей стороны, приказал построить двадцать четыре редута, охватившие пространство окружностью около четырех лиг.

Внутри этой окружности он пас своих лошадей, словно в загоне, тогда как его флот поставлял ему в изобилии хлеб, мясо и вино.

Тогда Цезарь создал линию обложения длиной в шесть лиг и построил тридцать шесть редутов!

Помпей, понятное дело, не давал ему спокойно вести эти работы.

Как только Цезарь хотел занять какую-нибудь новую высоту, Помпей посылал против него своих пращников и лучников.

Но солдаты Цезаря, большей частью галлы, испанцы и германцы, были изобретательны, как нынешние французы.

Они стали делать себе шлемы из войлока, кожи и стеганой ткани, которые смягчали удары.

Странное зрелище являла собой эта армия, лишенная самого необходимого и численностью всего в сорок тысяч человек, осаждавшая армию более чем в восемьдесят тысяч человек и имевшую все в изобилии.

Однако этим воинам с севера и запада нужно было чем-то набивать желудки; поддерживаемые Цезарем, они не жаловались и вместо хлеба ели ячмень, овощи и даже траву.

Между тем настал момент, когда ячмень и овощи тоже подошли к концу; и тогда те, кто был с Валерием на Сардинии, отыскали некие коренья, из которых, вымочив их в молоке, можно было печь лепешки.

И хотя этих лепешек было не слишком много, солдаты Цезаря перебрасывали их через укрепления солдат Помпея, чтобы те могли видеть, на какой пище способны жить их враги.

После чего они кричали со своего редута, обращаясь к противникам:

— Эй! Наконец-то мы поймали тебя, Помпей! А коль скоро мы поймали тебя, то скорее будем есть древесную кору, чем выпустим тебя из рук!

Эти лепешки, которые швыряли солдаты Цезаря, Помпей велел прятать, чтобы вся та изысканная римская молодежь, что последовала за ним, не видела, с какими варварами ей приходится иметь дело, с какими свирепыми дикарями ей придется однажды сражаться.

Катон и Цицерон находились в Диррахии; они видели все это со стен города.

Цицерон, с его насмешливым умом, не упускал ни дня, чтобы не уколоть Помпея какой-нибудь из своих оскорбительных шуток.

Вы найдете у Плутарха список этих острот, малопонятных для нас сегодня.

Что же касается Катона, под чьим цинизмом пряталось доброе человеческое сердце и чья душа была слишком мягкой для гражданской войны, то он, в отличие от Цицерона, нисколько не испытывал желания шутить над подобными несчастьями и потребовал постановить, что ни один из городов, даже взятых приступов, не будет разграблен и ни один римский солдат не будет предан смерти вне поля боя.

И он жил с этой надеждой.

Бедняга Катон! Будь он таким же остроумным, как Цицерон, ему не пришлось бы так близко принимать все к сердцу.

LXV

Бросим короткий взгляд на то, что происходит тем временем в Риме.

Цезарь не удовлетворил всех, помешав должникам объявить о полном банкротстве.

Как вы понимаете, вся армия — я забыл рассказать о том, что по жесту, который сделал Цезарь, простерев руку, на которой он носил перстень, и раздвинув пять пальцев, все солдаты решили, что каждому из них обещано по пять тысяч сестерциев и всадническое кольцо, — вся армия, повторяю, тоже была охвачена недовольством: вы видели, как один легион взбунтовался в Плаценции, а другой на Аппиевой дороге.

Ведь единственным подарком, который получила бы армия, были две тысячи сестерциев на человека, то есть пятьсот франков.

Но, едва оказавшись лицом к лицу с врагом, армия больше не жаловалась; она ела свой хлеб из травы, готовилась есть хлеб из древесной коры и гибла в сражениях.

Те, кто жаловался, были охвостьем Катилины и Клодия; это были несостоятельные должники, укрывшиеся в лагере Цезаря, чтобы избежать Клиши того времени и обрести tabulæ novæ.

Хотите иметь представление о том, что страшило Рим?

И заметьте, что я цитирую, дабы никто не подумал, будто я на что-то намекаю.

Увы, все революции похожи друг на друга, когда бы они ни происходили, за пятьдесят лет до Рождества Христова или через тысячу восемьсот лет после него: одни и те же интересы порождают одних и тех же людей, и, как бы их ни звали, Рулл или Бабёф, теории у них всегда одни и те же.

Так вот, повторяю, хотите иметь представление о том, что страшило Рим, хозяином которого стал Цезарь?

Почитайте писателя из Амитерна, того, кто, будучи застигнут во время преступного общения, как говорят наши соседи англичане, с Фавстой, женой Милона, с досады бросился в ряды демократической партии Клодия; кто был одним из главных действующих лиц в волнениях, последовавших за смертью ее вождя; кто по причине безнравственного поведения был исключен из сената цензором; кто был доверенным лицом Цезаря в Риме и вел с ним переписку; кто вслед за Антонием, Курионом и Кассием присоединился к нему в его лагере; кто, будучи назначен позднее, после смерти Юбы, проконсулом в Нумидии, разграбил провинцию, как и подобает всякому успешному проконсулу, и вернулся оттуда нагруженный такими богатствами, что сделался моралистом и историком, пребывая в своей прекрасной вилле на холме Квиринал, среди роскошных садов. Почитайте Саллюстия!

Вот его сочинения:

1°) обширная «История» в пяти книгах, включающая все события, какие произошли в Риме после смерти Суллы и вплоть до заговора Катилины; она утрачена, и нам известны лишь фрагменты из нее;

2°) «О заговоре Катилины»;

3°) «Югуртинская война»;

4°) «Два письма к Цезарю о государственных делах»: одно написано накануне его вступления в Рим, после возвращения из Африки; второе — после битвы при Фарсале.

Почитайте, что он говорит Цезарю:

«В это же время запятнавшие себя подлостью и развратом люди, которым злоречье твоих недругов внушило надежду на захват власти в государстве, устремлялись в твой лагерь и открыто угрожали мирным гражданам смертью, грабежами — словом, всем тем, на что их толкала испорченность. Большинство из них, увидев, что ты не отменяешь долгов и не обращаешься с гражданами как с врагами, покинули тебя; оставались немногие, которые в твоем лагере чувствовали бы себя гораздо спокойней, чем в Риме, где со всех сторон им угрожали заимодавцы. Но страшно сказать, как много и какие видные люди по тем же причинам впоследствии примкнули к Помпею и в течение всей войны, как должники, видели в нем священное и неприкосновенное прибежище».

Одним из этих людей, которых имеет в виду Саллюстий, был претор Целий, чье имя, полагаю, мы уже называли.

Он очень рассчитывал на tabulæ novæ.

Будучи, надо сказать, человеком умным — умные люди нередко имеют множество долгов — и отчаянным спорщиком, он сказал как-то раз одному из своих чересчур угодливых клиентов, который ужинал наедине с ним и все время соглашался с его мнением:

— Скажи хотя бы раз «нет», чтобы нас стало двое!

Так вот, стоило Цезарю отплыть в Грецию, как Целий замечает, что партия Цезаря — это партия ростовщиков.

В апреле 705 года от основания Рима он пишет Цицерону:

«Во имя твоей судьбы, Цицерон, во имя детей молю и заклинаю не принимать каких-либо решений, тяжких для твоей жизни и здоровья. Привожу в свидетели богов и людей и нашу дружбу, что я предсказал тебе и вполне обдуманно посоветовал, а после того как встретился с Цезарем и узнал его намерения, о том, какова будет достигнутая победа, известил тебя…

Поэтому, если ты себе дорог сам, если тебе дорог единственный сын, если тебе дорог дом, если тебе дороги твои сохранившиеся надежды, если я, если твой зять, честнейший муж, судьбу которых ты не должен желать испортить, что-либо значим в твоих глазах, не допускай, чтобы мы были принуждены возненавидеть или оставить то дело, в победе которого наше спасение, или возымели нечестивые желания, направленные против твоего спасения. Наконец, подумай об одном: неприязнь, которая была связана с тем твоим колебанием, ты навлек на себя сам. То, что ты теперь действуешь против Цезаря, победителя, на которого ты отказался напасть при неопределенном положении, и присоединяешься к тем, обращенным в бегство, за которыми ты отказался последовать, когда они сопротивлялись, — верх глупости. Смотри, как бы, стыдясь быть недостаточно сторонником лучших, ты не оказался недостаточно расчетливым в выборе того, что является наилучшим.

Если я не могу убедить тебя во всем, хотя бы подожди, пока не будет известно, каково наше положение в Испаниях, которые, как я предвещаю тебе, с прибытием Цезаря станут нашими. Какая надежда будет у тех после потери Испаний, не знаю…»[123]

И Целий отправляется в Испанию, сражается за Цезаря и возвращается вместе с ним в Рим; он очень рассчитывает на tabulæ novæ, которые объявит Цезарь, но нет! Целий ошибся в своих ожиданиях.

Вместо того чтобы разрешить полное банкротство, Цезарь позволяет всего-навсего сократить долги на какие-то жалкие двадцать пять процентов.

Вовсе не на это рассчитывал Целий.

И потому год спустя, в марте 706 года от основания Рима, он пишет Цицерону:

«Лучше бы мне было быть тогда не в Испании, а в Формиях, когда ты выезжал к Помпею! О, если бы либо Аппий Клавдий был на этой стороне, либо на той стороне Гай Курион, дружба с которым понемногу и вовлекла меня в это гибельное дело! Ведь здравый ум у меня, я чувствую, отнят гневом и любовью…И я говорю такое не потому, что не верю в это дело; верь мне, лучше погибнуть, чем видеть этих.

Итак, если бы не было страха перед вашей жестокостью, мы уже давно были бы выброшены отсюда; ведь, кроме немногих ростовщиков, здесь теперь нет ни человека, ни сословия, которые бы не были помпеянцами. Со своей стороны, я уже добился, чтобы особенно чернь, а также народ, который ранее был нашим, были вашими. "Почему это?" — скажешь ты. Нет, послушай остальное. Я вас заставлю победить против вашего желания. Вы удивляетесь, видя меня Катоном? Вы спите и, мне кажется, до сего времени не понимаете, где мы не защищены и где мы слабы. И я делаю это без всякой надежды на награду, но — что обычно оказывает на меня наибольшее действие — от скорби и негодования. Что вы там делаете? Ждете сражения, — а в этом он очень силен. Ваших войск я не знаю. Наши привыкли очень жестоко биться и легко переносить холод и голод».[124]

Я уже говорил вам, что Целий был умным человеком. Предугадав, что Цезарь захватит Испанию, он предсказал теперь, что Цезарь разобьет Помпея.

Однако это не мешает ему, настолько он мстителен, объявить войну Цезарю.

Внезапно в лагере Цезаря становится известно, что друг Целий бесчинствует в Риме.

Для начала он ставит свое судейское кресло рядом с креслом другого претора, Гая Требония, в обязанности которого входило вершить суд над гражданами, а затем объявляет, что будет принимать жалобы от должников, недовольных приговором третейских судей и распоряжениями Цезаря.

Никто не обращается к нему с жалобами.

Тогда Целий предлагает издать указ, который позволил бы должникам рассчитаться с долгами посредством шести ежегодных выплат и без всяких процентов.

Однако консул Сервилий Исаврийский, которого Цезарь оставил взамен себя в Риме, выступает против этой меры.

И что делает Целий?

Он отзывает свой первый указ и провозглашает два новых, в надежде вызвать бунт.

Но никакого бунта не происходит: народ даже не пошевелился.

Однако Целию нужен мятеж, и вот что он придумал.

Пока будет длиться война, съемщики жилья освобождаются от обязанности вносить квартирную плату.

О, на сей раз съемщики начинают одобрительно кричать; все собираются на Форуме, и происходит, как тогда говорили, возмущение.

Во время этого возмущения Требония стаскивают вниз с судейского возвышения, и, упав на ступеньки, он разбивает себе голову.

Вмешивается консул; он подготавливает доклад, и Целия изгоняют из сената.

Целий хочет произнести перед народом речь и поднимается на трибуну, но ликторы заставляют его спуститься с нее.

Целий кричит во весь голос, что он отправится к Цезарю и пожалуется ему, и при этом тайно посылает гонца к Милону, чтобы тот вместе со всеми недовольными, каких ему удастся собрать, прибыл в Италию.

Вы ведь помните Милона, который сослан в Марсель и поедает там барабулек?

Милон набирает около сотни человек и вступает в Италию.

Целий присоединяется к нему с несколькими гладиаторами, которые остались у него после проведенных им игр, и уже вдвоем они начинают молоть всякий вздор, рассылая повсюду сообщения, что действуют от имени Помпея и имеют на руках его приказ, доставленный им Бибулом.

Заметьте, что Бибул к тому времени уже умер, но им это неизвестно.

Они объявляют об отмене долгов, но на бунт это никого не подвигает.

Милон освобождает нескольких рабов и с их помощью начинает осаду города Компса в Калабрии.

Он погибает от удара камнем, который бросил со стены претор Квинт Педий, укрывшийся с легионом в этом городе.

Что же касается Целия, то он намеревается взять в осаду город Турии.

И там, пока он уговаривает испанских и галльских конников, предлагая им деньги, чтобы они оставили сторону Цезаря и перешли на сторону Помпея, один из этих конников, сочтя, несомненно, его недостаточно красноречивым или чересчур многословным, пронзает его насквозь своей саблей.

Так закончили свое существование Милон и Целий, а вместе с ними и их дерзкое предприятие.

LXVI

Итак, Цезарь и его сорок тысяч солдат держали в осаде Помпея и его стотысячное войско.

Помпей решил совершить две вылазки: одну из своего лагеря, другую из Диррахия.

Цель этих вылазок заключалась для Помпея в том, чтобы захватить возвышенность, находившуюся вне досягаемости стрел цезаревых солдат, и разместить на ней часть своего войска.

Он атаковал цезарианцев в трех местах; гарнизон Диррахия поступил так же.

Так что сражение шло одновременно в шести местах.

Повсюду Помпей был отброшен.

Он потерял две тысячи солдат и большое число центурионов и добровольцев, среди которых был и Валерий Флакк, сын Луция Валерия, бывшего претора Азии.

Цезарь потерял в общей сложности двадцать человек и захватил шесть знамен.

Четыре центуриона, защищавшие редут, на который с особым ожесточением набросились солдаты Помпея, потеряли по глазу.

О свирепости атаки можно составить себе представление по рассказу солдат, что в одном только редуте они насчитали тридцать тысяч вражеских стрел.

Один только щит центуриона Сцевы был пробит ими в двухстах тридцати местах.

Мы уже рассказали о том, как этот храбрец, лишившись глаза, убил двух солдат Помпея, сделав вид, что собирается им сдаться.

Некто по имени Минуций принял в свой щит сто двадцать стрел, и его тело было пронзено насквозь в шести местах.

Цезарь дал первому в награду двадцать четыре тысячи сестерциев и перевел его из восьмого ранга в первый.

Второго он почтил и вознаградил иным образом, но, видимо, к полному его удовлетворению, ибо тот оправился от своих девяти ран.

Остальные получили двойное жалованье и двойной паек.

Между тем из Азии прибывает Сципион.

Цезарь, не упускавший ни единой возможности попытаться достичь перемирия, посылает к нему Авла Клодия, который был их общим другом.

Сципион, напомним, был тестем Помпея и имел большое влияние на своего зятя.

К несчастью, при Сципионе находился тот самый пресловутый Фавоний, та самая обезьяна Катона, раздававшего на его играх морковь, репу и огурцы; он помешал Сципиону выслушать Клодия.

Тем временем положение Помпея ухудшалось; ощущалась нехватка воды для людей и нехватка корма для лошадей.

Цезарь отвел все реки и ручьи, и люди получали воды вдвое меньше положенного количества, а лошади и вьючный скот имели в качестве фуража только листья с деревьев и размолотые корни тростника.

Вскоре вьючных животных лишили и этого, чтобы сберечь подобный корм, как бы плох он ни был, для лошадей.

Мулы и ослы издохли; смрад от их трупов вызвал в лагере нечто вроде эпидемии.

Был отдан приказ доставить фураж морским путем, но удалось раздобыть только ячмень вместо овса, а лошади, которые почти все были из Греции или из Понта, оказались совершенно непривычны к такому корму.

Наконец Помпей устыдился и решил предпринять вылазку.

Ему поспособствовал случай.

В лагере Цезаря было два всадника из племени аллоброгов, сыновья вождя по имени Адбукилл.

Оба отличались храбростью, оба отлично служили во время галльских войн и в качестве награды были удостоены самых высоких званий.

Кроме того, благодаря покровительству Цезаря, они были приняты в местный сенат, хотя еще не достигли возраста, предусмотренного законом.

Братья пользовались большим почетом в окружении Цезаря, который дал им земли, отнятые у врага.

Но всего этого им оказалось недостаточно.

Они командовали конницей, набранной из их земляков, и утаивали жалованье своих солдат, говоря им, что Цезарь его не выдавал.

Те пошли жаловаться Цезарю.

Цезарь расспросил их и выяснил, что братья не только не выплачивали своим солдатам деньги, которые они от него получали, но еще и завышали в подаваемом ими списке численность личного состава, на протяжении целого года внося в реестры двести человек и двести лошадей, которых никогда не существовало.

Цезарь счел момент неподходящим для того, чтобы поднимать шум.

Однако он вызвал братьев к себе и наедине сделал им выговор, пристыдив их за лихоимство и сказав им, что все могут полагаться на щедрость Цезаря, а они — более всех прочих, ибо уже не раз получали доказательства этой щедрости.

Эти упреки уязвили их.

Они вернулись в свою палатку, посовещались и приняли решение перейти на сторону Помпея.

Кроме того, чтобы быть лучше принятым им, они решили убить Волусена, начальника конницы.

Но то ли потому, что этому замыслу не благоприятствовали обстоятельства, то ли потому, что его оказалось слишком трудно исполнить, братья ограничились тем, что позаимствовали у своих друзей как можно больше денег, якобы намереваясь вернуть солдатам похищенное у них жалованье.

На эти деньги они купили лошадей, которых Помпею недоставало из-за разразившегося в его лагере падежа, и перешли к врагу со всеми, кто согласился последовать за ними: таких набралось около сотни человек.

Помпей не привык к подобным проявлениям отступничества.

Так что он радостно встретил перебежчиков и провел по всему лагерю.

Затем, вечером, он позвал их в свою палатку, выведал у них сведения о сильных и слабых сторонах лагеря своего противника и выяснил, на каком расстоянии друг от друга находятся караульные посты.

Разузнав все как следует, Помпей назначил нападение на следующий день.

С наступлением ночи он погрузил на лодки большое число лучников и легковооруженных пехотинцев вместе с фашинами, предназначенными для того, чтобы заваливать рвы; затем он вывел из лагеря шестьдесят когорт и повел их вдоль моря к той части укреплений Цезаря, которая была ближе всего к берегу и дальше всего от его ставки.

Эти укрепления, которые Помпей решил атаковать, оборонял квестор Лентул Марцеллин с девятым легионом.

Лентул Марцеллин был болен, и в помощь ему был придан Фульвий Постум, которому при необходимости следовало подменить его.

С этой стороны лагерь Цезаря имел две линии укреплений; первая, расположенная напротив неприятеля, состояла из рва шириной в пятнадцать футов и вала высотой в десять футов.

Другая линия, в шестистах шагах от первой, была не только слабее, но еще и не закончена в одном месте.

Помпею все эти подробности были известны.

И Помпей стянул все свои силы к этому месту.

На рассвете девятый легион был атакован.

Получив известие об этом нападении, Марцеллин направил туда подкрепление; но подкрепление оказалось слишком слабым, да и было уже слишком поздно.

К тому же и у самых храбрых случаются минуты паники!

Чтобы не быть опозоренными этой паникой, римляне отнесли ее за счет богов.

Все обратились в бегство.

Главный знаменосец был смертельно ранен, но, прежде чем умереть, он успел передать свое знамя одному из всадников и произнес:

— Держи, ты засвидетельствуешь Цезарю, что я отдал его только умирая и только римлянину!

К счастью, подоспел Антоний с двумя когортами.

Однако страшное избиение уже совершилось.

Цезарь, извещенный в свой черед дымом, который поднимался над редутами и служил условным сигналом на случай внезапного нападения, тоже поспешил явиться.

Однако ни Антонию, ни Цезарю не удалось собрать бегущих.

Цезарь сам едва не погиб.

Он хотел остановить рослого и могучего солдата и заставить его повернуться лицом к врагу. Солдат поднял меч, чтобы ударить Цезаря.

К счастью, оруженосец Цезаря вовремя заметил угрозу и ударом меча отрубил солдату руку.

Цезарь подумал, что все пропало.

Так оно и было бы в действительности, если бы Помпей не усомнился в своей удаче и не дал цезарианцам время собраться с силами.

Солдаты Помпея отступили в полном порядке, но, чтобы перейти обратно рвы, им не понадобился мост.

Рвы были до краев заполнены убитыми.

Цезарь потерял две тысячи человек убитыми и четыреста или пятьсот пленными, и вечером он сказал своим друзьям:

— Сегодня победа осталась бы за помпеянцами, если бы Помпей умел побеждать!

LXVII

Цезарь провел скверную ночь, похожую на ту, какую предстояло провести Наполеону после обрушения моста на Лобау.

Оба они, веря в свою удачу, совершили примерно одну и ту же ошибку.

Цезарь упрекал себя за то, что пришел воевать с Помпеем на бесплодный берег, где его собственные солдаты умирали от голода, в то время как у него не было никакой возможности уморить голодом солдат Помпея, продовольствие которым доставлял флот.

Он мог бы перенести войну в Фессалию или в Македонию, в плодородные края, где его солдаты, галлы и германцы, получили бы полную возможность насыщать свои желудки.

Однако он не сделал этого.

Впрочем, возможно, еще было время.

Сципион был направлен в Македонию с двумя легионами.

Если Цезарь сделает вид, что последует за ним, то Помпей, более чем когда-либо влюбленный в свою жену Корнелию, наверняка не позволит Цезарю уничтожить своего тестя и два его легиона.

Если же, напротив, Помпей, вопреки ожиданиям Цезаря, переправится через море и вернется в Италию, то Цезарь повернет назад в Иллирию и явится дать ему бой под стенами Рима.

И потому он начал с того, что позаботился о лечении раненых и больных.

Затем, под покровом ночи, он отправил раненых, больных и весь обоз в сопровождении одного легиона, дав приказ не останавливаться, пока они не доберутся до Аполлонии.

Главные силы армии должны были выступить в поход лишь в три часа утра.

Но, когда армии сообщили о предстоящем отходе и ей стало известно, что Цезарь принял такое решение потому, что она плохо сражалась, среди солдат воцарилась скорбь.

Девятый легион, который, поддавшись страху, так легко уступил врагу, в полном составе явился к палатке Цезаря, требуя, чтобы он наказал их.

Цезарь наложил несколько легких взысканий и утешил своих солдат.

— Вы будете отважнее в другой раз, — сказал он, — но я должен дать вашему страху время утихнуть.

Солдаты настаивали, требуя дать им возможность расквитаться с врагом немедленно.

Цезарь категорически отказал им в этом и повторил приказ выступить в поход в три часа утра.

Идти следовало к их прежнему лагерю в Аполлонии.

Приказ был неукоснительно выполнен.

Цезарь покинул лагерь последним, с двумя легионами и с трубачами во главе.

Уходить без шума значило бы не отступать, а спасаться бегством.

На рассвете Помпей бросил на арьергард Цезаря свою конницу.

В лагере Помпея царило ликование.

Напрасно Цезарь трубил в свои трубы: Цезарь не отступал, он бежал.

Цезарь был побежден.

Пятьсот его солдат взяли в плен.

Вопреки закону, принятому по настоянию Катона и гласившему, что ни один римский солдат не будет убит вне поля боя, Лабиен, поклявшийся, что он не сложит оружия, пока его прежний полководец не будет побежден, добился права распоряжаться ими по своему усмотрению.

Помпей, сделав вид, будто по его мысли это делается для того, чтобы помиловать пленных, отдал их Лабиену.

— Ну что, мои старые товарищи, — сказал им Лабиен, — стало быть, с тех пор как мы расстались, вы приобрели привычку бежать от врага?

И он приказал умертвить их от первого до последнего.

Как Цезарь и предвидел, Помпей пустился за ним в погоню.

Многие советовали Помпею переправиться в Италию, отвоевать Испанию и тем самым вернуть под свою власть прекраснейшие провинции государства.

Но бросить Сципиона, отдать Восток варварам, разорить римских всадников, оставив Цезарю Сирию, Грецию и Азию, — как такое возможно?!

И к тому же, разве Цезарь не обратился в бегство? Разве не лучше будет догнать его и одним ударом покончить с этой войной?

Помпей разослал письма чужеземным царям, полководцам и городам, как если бы уже был победителем.

Его жена Корнелия вместе с его сыном находилась в Митилене.

Он послал к ней гонцов с письмами, в которых сообщал ей, что война уже закончена или почти закончена.

Что же касается друзей Помпея, то их вера в него носила любопытный характер.

Они уже спорили между собой за имущество и должности, которые останутся после Цезаря; особенно разжигал их честолюбие сан верховного понтифика, который должен был остаться вакантным.

Кто станет верховным понтификом вместо него?

Лентул Спинтер и Домиций Агенобарб вполне имели на это право, но Сципион был тестем Помпея.

В ожидании, чтобы не терять времени даром, кое-кто отправил своих друзей или своих управляющих в Рим, с целью заранее нанять дома вблизи Форума, чтобы по возвращении можно было бы прямо с порога, так сказать, домогаться высших должностей, которые они рассчитывали просить для себя.

В лагере Помпея занимались тем же, чем восемнадцать веков спустя занимались в Кобленце. У Домиция уже лежал в кармане заранее подготовленный закон о подозрительных и проект революционного трибунала.

— Составляйте ваши проскрипционные списки, — говорил Цицерон, — хотя бы это будет готово.

— Наши проскрипционные списки? — отвечали другие эмигранты. — Да зачем их составлять? Добро было Сулле терять время на составление таких списков; мы будем объявлять вне закона не каждого по отдельности, а всех гуртом.

Однако Помпей не так уж спешил доводить дело до решающего сражения.

Ему было известно, с кем он воюет; он с давних пор знал этих людей, непобедимых с оружием в руках и привыкших побеждать вместе; однако они постарели, и их можно было утомить проволочками, сломить усталостью.

Зачем ему было подвергать опасности своих новобранцев, посылая их против этих ветеранов?

Но Помпей не был властен делать то, чего он хотел.

В армии Помпея было столько известных людей, столько именитых людей, столько высокопоставленных людей, что хозяевами там были все, за исключением Помпея.

Один лишь Катон придерживался его мнения.

Он хотел выждать и уладить все за счет усталости и путем переговоров; перед глазами у него неотлучно стояли две тысячи трупов в Диррахии и пятьсот пленников, убитых Лабиеном.

В тот день он укрылся в городе, рыдая и покрывая голову тогой в знак скорби.

Цицерон насмешничал больше, чем когда-либо, и очень часто Помпею хотелось, чтобы этот безжалостный насмешник перешел в лагерь Цезаря.

Правда, и многие другие в меру своих сил вторили Цицерону.

Видя, как Помпей шаг за шагом следует за Цезарем, от Эпира до Иллирии, они упрекали его в желании навсегда сохранить свое положение диктатора.

— Ему нравится, — говорили недовольные, — что на его утреннем выходе присутствует целая толпа царей и сенаторов!

Домиций Агенобарб называл его не иначе, как Агамемноном, то есть царем царей.

— Друзья, — восклицал Фавоний, — не отведать нам в нынешнем году тускуланских фиг!

Афраний, потерявший Испанию и подвергавшийся обвинениям в том, что он ее продал, спрашивал, почему не дают сражения скупщику провинций.

— Избавимся вначале от Цезаря, — поговаривали всадники, — а затем и от Помпея.

Помпей настолько опасался, что, как только Цезарь будет побежден, Катон потребует от него, Помпея, сложить с себя командование, что он не дал ему никакого важного поручения и, двинувшись в погоню за Цезарем, оставил его в Диррахии.

Катон оказался низведен до положения обозного сторожа.

В конечном счете состязание в насмешках и проклятиях в адрес Помпея приобрело такой размах, что он решил атаковать Цезаря, как только тот остановится.

Цезарь остановился на равнинах близ Фарсала.

LXVIII

Именно там предстояло решиться судьбам мира.

Первые дни отступления стали для Цезаря днями тяжелейшей борьбы.

Слух о его поражении уже распространился и вызвал к нему всеобщее презрение: ему отказывали в продовольствии и фураже, и это продолжалось до тех пор, пока он не захватил город Гомфы в Фессалии.

С этого времени он оказался среди такого изобилия, что его солдаты, на протяжении пяти месяцев почти умиравшие с голоду, устроили, благодаря найденным в городских подвалах многочисленным амфорам с вином, настоящую вакханалию, длившуюся три дня.

Наконец, как уже было сказано, достигнув Фарсала, Цезарь остановился.

Помпей расположил свой лагерь на возвышенности напротив лагеря Цезаря.

Однако здесь его вновь охватило сомнение.

Ему было знамение, а всем известно, какое влияние на события имели знамения в античном мире.

Выйдя с военного совета, где только что был намечен план завтрашнего сражения и где Лабиен, командовавший конницей, снова повторил свою тожественную клятву не слагать оружия до тех пор, пока Цезарь не будет полностью повержен, Помпей вернулся в свою палатку, лег спать и уснул.

И ему привиделся сон.

Ему снилось, будто он находится в Риме, в театре, где зрители встречают его громкими рукоплесканиями, а затем, выйдя из театра, он украшает богатыми трофеями храм Венеры Победоносной.

Так вот, этот сон, в котором на первый взгляд не было ничего неблагоприятного, мог, тем не менее, таить в себе двойной смысл.

Ведь Цезарь вел свое происхождение от Венеры; так не были ли трофеи, которыми Помпей украшал храм Венеры, трофеями, отнятыми у него самого?

На протяжении всей ночи лагерь то и дело охватывали панический страх и смятение; несколько раз часовые бросались к оружию, полагая, что их атакуют.

Незадолго до рассвета, в утреннюю стражу, многие видели, как над лагерем Цезаря, где царили полнейшее спокойствие и глубочайшая тишина, поднялся в воздух яркий сноп света, упавший затем в лагере Помпея.

За три дня перед тем Цезарь совершал очистительное жертвоприношение во имя победы своей армии.

После заклания первой жертвы прорицатель объявил ему, что через три дня тот вступит в схватку со своим врагом.

— Помимо этого, — сказал Цезарь, — не видишь ли ты во внутренностях жертвы какого-нибудь благоприятного знака?

— Ты сам ответишь на этот вопрос лучше меня, — сказал ему прорицатель. — Боги указывают на великую перемену, на переворот в установившемся положении вещей, на обратное тому, что есть теперь. Если ты счастлив, то будешь несчастен; если ты несчастен, то будешь счастлив; если ты победитель, то будешь побежден; если ты побежден, то будешь победителем.

Чудеса творились не только в обоих лагерях и вокруг них.

В Траллах, в храме Победы, стояла статуя Цезаря; земля вокруг нее, и без того твердая, была к тому же вымощена чрезвычайно прочным камнем.

Но, несмотря на окаменелость почвы, у самого цоколя статуи, через щели между плитами, проросла пальма.

В Патавии некто Гай Корнелий, человек, знаменитый искусством гадания, близкий друг историка Тита Ливия, сидел в своем авгурском кресле и наблюдал за полетом птиц.

Он прежде всех узнал о времени битвы и сообщил окружающим, что сражение уже началось.

Затем, вернувшись к своим наблюдениям и изучив новые знамения, он в возбуждении вскочил на ноги и воскликнул:

— Ты победил, Цезарь!

А поскольку в его пророчестве усомнились, он снял со своей головы венок и заявил, что не наденет его вновь, пока события не подтвердят его гадания.

Тем не менее, несмотря на все это, Цезарь готовился снять лагерь и продолжить отступление в сторону города Скотуссы.

Его пугало превосходство сил противника.

Он располагал лишь тысячью конников, а у Помпея их было восемь тысяч.

Он располагал лишь двадцатью тысячами пехотинцев, а у Помпея их было сорок пять тысяч.

Внезапно Цезарю доложили, что во вражеском лагере происходит какое-то движение и что Помпей, похоже, решился дать бой.

Цезарь собрал своих солдат.

Он сказал им, что Корнифиций, находящийся всего в двух дневных переходах, ведет ему два легиона и что Кален располагает вблизи Мегары и Афин пятнадцатью когортами, которые вот-вот выступят в поход.

Он спросил у них, хотят ли они дождаться этих подкреплений или предпочитают дать сражение своими силами.

И тогда все солдаты в один голос стали заклинать его не ждать и, напротив, если враг колеблется, придумать какую-нибудь уловку, чтобы побудить его к сражению.

Впрочем, мужество солдатам Цезаря придавало то, что со времени их отступления от Диррахия он постоянно упражнялся с ними и в стычках с вражеской армией они постоянно брали верх.

Имея, как мы уже сказали, лишь тысячу конников против семи или восьми тысяч конников Помпея, Цезарь отобрал из своей легкой пехоты самых молодых и ловких солдат; он сажал их за спиной всадников, и в момент атаки пехотинцы спрыгивали на землю, так что вместо тысячи человек перед солдатами Помпея внезапно оказывалось две тысячи.

В подобной стычке был убит один из тех двух братьев-аллоброгов, которые перешли на сторону Помпея и явились причиной поражения Цезаря при Диррахии.

Но, как мы уже говорили, до тех пор Помпей избегал генерального сражения.

В утро битвы при Фарсале он принял решение атаковать.

Несколькими днями раньше, в ходе военного совета, на котором Домиций заявил, что всякий сенатор, не последовавший за Помпеем, заслуживает смертной казни или хотя бы ссылки, и вручил заранее назначенным судьям три таблички для вынесения приговора: одну — для казни, другую — для ссылки, третью — для денежного штрафа, Помпей, которому было предъявлено требование вызвать врага на сражение, попросил дать ему еще несколько дней.

— Стало быть, ты боишься? — спросил его Фавоний. — Тогда уступи командование кому-нибудь другому и иди вместо Катона сторожить обоз.

На что Помпей ответил:

— Страх так мало удерживает меня, что я намерен с одной лишь моей конницей обратить в бегство и уничтожить армию Цезаря!

И когда те, кто среди всеобщей горячки еще сохранил разум, спросили у него, как он сумеет это сделать, Помпей ответил:

— Да, я прекрасно понимаю, что на первый взгляд это может показаться невероятным; но мой план крайне прост: со своей конницей я окружу его правое крыло и изрублю его; затем я атакую его армию с тыла, и вы увидите, как почти без боя мы одержим блистательную победу!

И тогда, чтобы подтвердить сказанное Помпеем и придать уверенности солдатам, Лабиен, в свой черед, добавил:

— Не думайте, что вы имеете дело с победителями Галлии и Германии; я знаю, о чем говорю, поскольку сам принимал участие в этих завоеваниях. Солдат тех великих сражений на Севере и на Западе осталось немного. Часть из них полегла прямо на поле боя, другая погибла от повальных болезней как в Италии, так и в Эпире; целые когорты заняты тем, что охраняют города. Те солдаты, которых мы видим перед собой, пришли с берегов Пада и из Цизальпинской Галлии; так что в тот день, когда Помпею будет угодно послать нас в бой, смело пойдем в атаку!

День этот наступил.

В тот самый момент, когда Цезарь приказал складывать палатки и солдаты уже посылали вперед себя рабов и вьючных животных, разведчики Цезаря пришли сказать ему, что в лагере помпеянцев царит сильная суматоха и все это наводит на мысль, что они готовятся к сражению.

Вскоре прибежали другие разведчики, крича, что передовые части Помпея уже строятся в боевой порядок.

Тогда Цезарь поднялся на возвышенность, чтобы его видело и слышало как можно большее число солдат.

— Друзья, — крикнул он, — наконец-то настал день, когда Помпей вызывает нас на бой и когда мы будем сражаться уже не с голодом и лишениями, а с людьми! Вы ждали этого дня с нетерпением; вы обещали мне победить, так держите ваше слово. Все по местам!

Затем он приказал поднять перед своей палаткой пурпурный флаг — сигнал к бою.

Едва заметив его, воины бросились к оружию; и, поскольку план сражения был определен заранее и каждый командир получил соответствующий приказ, центурионы и декурионы развели солдат по заранее назначенным позициям, так что, сопровождаемый своими бойцами, «каждый из них, — говорит Плутарх, — занял свое место так слаженно и с таким спокойствием, как если бы на сцене выстраивался хор трагедии».[125]

LXIX

Итак, вот какое место занимал каждый.

Помпей командовал левым крылом;[126] с ним были два легиона, которые Цезарь прислал ему из Галлии.

Антоний стоял напротив него и, следовательно, командовал правым крылом цезарианцев.

Сципион, тесть Помпея, командовал центром, имея под своим начальством легионы из Сирии, и перед ним находился Домиций Кальвин.

Наконец, Афраний командовал правым крылом Помпея; под его начальством были легионы из Киликии и приведенные из Испании когорты, которые Помпей считал лучшими своими войсками.

Перед ним находился Сулла.

Фланг правого крыла помпеянцев был прикрыт ручьем, к которому было трудно подступиться, и потому своих лучников и пращников, а также всю свою конницу Помпей сосредоточил на левом крыле.

К тому же, вероятно, он был не прочь иметь все свои основные силы на том участке, где находился сам.

Цезарь расположился напротив Помпея, заняв, по своему обыкновению, место в рядах десятого легиона.

Видя, как напротив него скапливается все это множество пращников, лучников и конников, Цезарь понял, что замысел противника заключается в том, чтобы начать атаку с его стороны и попытаться окружить его.

Тогда он вывел из резерва шесть когорт и разместил их позади десятого легиона, приказав им не двигаться с места и как можно дольше скрываться от неприятеля, пока его конница не пойдет в атаку.

Как только атака начнется, эти шесть когорт должны броситься в первый ряд и, вместо того чтобы издалека метать дротики, как поступают обычно самые храбрые, торопясь поскорее вступить в рукопашный бой, каждому солдату надо будет держать острие своего дротика на уровне лица неприятеля.

Когда для них настанет время выполнить этот маневр, он знаменем подаст им знак.

Цезарь был убежден, что вся эта изысканная молодежь, все эти юные красавцы-плясуны («καλούς και άνθηρούς»), не смогут вынести зрелища направленного им в глаза острия.

Таких копьеносцев было три тысячи.

Сидя верхом на коне, Помпей с вершины холма осматривал боевой порядок обеих армий.

Видя, что армия Цезаря спокойно ожидает сигнала, тогда как большинство его собственных солдат, напротив, вместо того чтобы неподвижно стоять в рядах, по неопытности кидаются то в одну, то в другую сторону, он испугался, как бы в начале наступления его войска не нарушили боевой порядок.

И потому он послал верховых гонцов с поручением передать передовым бойцам приказ твердо стоять на месте, сомкнуть ряды и так дожидаться неприятеля.

«Этот совет, — говорит Цезарь, — был подан Помпею Триарием, и я никоим образом не могу его одобрить… ибо в человеке есть некий пыл и врожденная порывистость, которые распаляются в движении, и надо скорее стараться поддерживать их, а не давать им угаснуть».[127]

Так что, невзирая на превосходство сил противника, он решил воспользоваться этим преимуществом, которое давал ему Помпей, и первым начать атаку.

И тогда, назначив пароль — Венера Победоносная, в то время как Помпей назначил свой — Геркулес Непобедимый, он бросил последний взгляд на весь свой строй.

В этот момент он услышал, как ветеран, добровольцем вступивший в его армию, а в предыдущем году бывший центурионом десятого легиона, воскликнул:

— За мной, соратники, ибо настало время выполнить все то, что мы обещали Цезарю!

— Ну и что, Крастин, — спросил у него Цезарь (Цезарь, как и Наполеон две тысячи лет спустя, знал поименно всех солдат своей армии), — ты думаешь о сегодняшнем сражении?

— Оно принесет тебе победу и славу, император, — ответил Крастин. — И в любом случае, сегодня ты похвалишь меня, живого или мертвого!

После чего, повернувшись к своим товарищам, он произнес:

— Вперед, ребята, на врага!

И первым бросился вперед во главе ста двадцати солдат.

Как только эти сто двадцать человек первыми рванулись вперед, чтобы атаковать пятьдесят две тысячи солдат Помпея, над обеими армиями на миг повисла та зловещая тишина, которая предшествует решающим сражениям и в которой, кажется, не слышно ничего, кроме взмахов крыльев смерти.

В этой тишине Крастин и его солдаты, приблизившись к помпеянцам на расстояние в двадцать шагов, метнули дротики.

Это стало сигналом; с обеих сторон зазвучали трубы и горны.

Тотчас же, бросая на бегу дротики и издавая громкие крики, весь строй цезаревой пехоты устремился вперед, чтобы поддержать этих сто двадцать смельчаков, указавших ему дорогу.

Затем, пустив дротики, цезарианцы обнажили мечи и обрушились на помпеянцев, встретивших их стойко и неколебимо.

Помпей, как если бы, чтобы обрести полную уверенность в себе, ему надо было лишь убедиться, что его армия доблестно выдержит первый натиск, тотчас же приказал коннице атаковать правое крыло Цезаря и окружить его.

Цезарь увидел, как на него стремительно несется эта лавина лошадей, от топота которых дрожала земля, и, видя это, произнес лишь три слова:

— Друзья, бейте в лицо!

Каждый солдат услышал его и кивком подал знак, что он понял.

Как и предвидел Цезарь, этот живой смерч из лошадей и людей смел на своем пути тысячу солдат его конницы.

В промежутках между конниками Помпея бежали его лучники.

Когда конница Цезаря была отброшена назад, а первые ряды его десятого легиона дрогнули, восемь тысяч конников Помпея развернулись в эскадроны, намереваясь окружить армию Цезаря.

То был момент, которого он ждал.

Он приказал поднять знамя, подав тем самым сигнал трем тысячам своих солдат, стоявшим в запасе.

Еще не растратив свои дротики, они двинулись вперед, действуя этим оружием так, как современные солдаты орудуют штыком; целя ими в глаза неприятеля, они повторяли клич Цезаря:

— Бейте в лицо, соратники! В лицо!

И при этом, не обращая внимания на лошадей и не пытаясь ранить других солдат, они вонзали острия своих копий в лица молодых всадников.

Те держались какое-то мгновение, скорее из удивления, чем из храбрости, но затем, предпочтя быть опозоренными, нежели изуродованными, побросали оружие, развернули лошадей и обратились в бегство, закрывая лицо руками.

Так они мчались, не оборачиваясь, до самых гор, оставив на верную смерть своих лучников, которые были полностью перебиты.

И тогда, даже не взяв на себя труд преследовать беглецов, Цезарь бросил вперед десятый легион, приказав ему атаковать неприятеля в лоб, в то время как сам он, с конницей и тремя тысячами копьеносцев, нападет на него с фланга.

Маневр был осуществлен необычайно слаженно.

Правда, руководил им Цезарь, привыкший рисковать собой.

Помпеева пехота, имевшая приказ обойти неприятеля с фланга, как только конница приведет в беспорядок его правое крыло, увидела, что обходят ее самое!

Она держалась какое-то мгновение, но вскоре бросилась врассыпную и последовала примеру конницы.

В тот же миг все эти союзники, пришедшие на помощь Помпею, все эти всадники, все эти галаты, все эти каппадокийцы, все эти македонцы, все эти критяне, все эти лучники из Понта, Сирии и Финикии, все эти новобранцы из Фессалии, Беотии, Ахайи и Эпира закричали в один голос, но на десяти разных языках:

— Мы побеждены!

И, повернувшись к врагу спиной, они бросились бежать.

Правда, Помпей сам подал им пример.

— Как?! — спросите вы. — Помпей, Помпей Великий?

Ах, Бог ты мой! Ну да.

Почитайте Плутарха; я даже не хочу сейчас ссылаться на Цезаря.

Заметьте, что Помпей даже не ждал так долго, как мы об этом рассказываем.

Увидев, что его конница обратилась в бегство, он тотчас пустил свою лошадь в галоп и вернулся в лагерь.

Читайте, повторяю, Плутарха:

«Когда они обратились в бегство, Помпей, увидев облако пыли, догадался о поражении своей конницы. Трудно сказать, о чем он думал в тот миг, но он совершенно уподобился безумцу, потерявшему способность действовать целесообразно. Забыв, что он Помпей Великий, ни к кому не обращаясь, медленно ехал он в лагерь, так что к нему прекрасно подходили известные стихи:

Зевс же, владыка превыспренний, страх ниспослал на Аякса:

Стал он смущенный и, щит свой назад семикожный забросив,

Вспять отступал, меж толпою враждебных, как зверь, озираясь.[128]

В таком состоянии был Помпей!»[129]

Вступив в лагерь, он громко крикнул стоявшим в карауле центурионам, так, чтобы и солдаты могли его слышать:

— Позаботьтесь об охране ворот; я обойду все укрепления, чтобы везде дать такой же приказ.

Затем он удалился в свою палатку, отчаявшись в успехе сражения и с покорностью судьбе ожидая дальнейших событий.

LXX

Дальнейшие события было легко предвидеть.

Бегство всех этих варваров и крики «Мы побеждены!», зазвучавшие на десяти разных языках, получили отклик в остальной армии и внесли в нее смятение.

Началось побоище.

Но Цезарь, видя, что битва уже выиграна и победа досталась ему, собрал всех своих трубачей и глашатаев, а затем разослал их по всему полю сражения с наказом трубить и кричать:

— Пощаду римлянам! Убивайте лишь чужеземцев!

Услышав этот краткий, но ясный призыв, цезарианцы остановились и протянули руки солдатам, которые шли на них с поднятыми мечами.

Те побросали мечи и кинулись в объятия своих старых товарищей.

Казалось, милосердная душа Цезаря вселилась в тело каждого из солдат его армии.

Однако некоторые помпеянцы последовали за командирами, пытавшимися собрать их.

Кроме того, две или три тысячи человек оставались охранять лагерь.

Многие беглецы стремились укрыться в нем, и на другой день там могла сформироваться армия, не уступавшая в силе армии Цезаря.

Цезарь собрал солдат, рассыпавшихся по полю боя.

Он повторил обещание пощадить побежденных, и, хотя уже почти спустилась ночь, хотя люди сражались с самого полудня, хотя они были изнурены дневной жарой, он в последний раз воззвал к их мужеству и повел их на приступ оборонительных укреплений.

— Что за шум? — спросил Помпей, сидевший в своей палатке.

— Цезарь! Цезарь! — кричали на бегу перепуганные солдаты, спеша к укреплениям.

— Неужели уже дошло до лагеря?! — воскликнул Помпей.

И, поднявшись, он сорвал с себя знаки отличия военачальника, вскочил на первую попавшуюся лошадь, выехал через задние ворота и во весь опор помчался по дороге, ведущей к Лариссе.

Солдаты обороняли лагерь лучше, чем это делал их командующий.

Правда, там находился лучший из вспомогательных отрядов, состоявший из фракийских солдат.

Но даже они, при виде того, как несущиеся мимо них беглецы бросают свое оружие и даже знамена, наравне с остальными не помышляли больше ни о чем, кроме отступления.

Около шести часов вечера лагерь был взят.

Беглецы укрылись на соседнем холме.

Вступив в лагерь, победители обнаружили в нем накрытые столы, заставленные золотой и серебряной посудой.

Повсюду были разбросаны зеленые ветки и цветы, а палатка Лентула, наряду с некоторыми другими, была увита плющом.

Все это было крайне заманчиво для людей, трудившихся с середины дня, но Цезарь напомнил им, что лучше было бы немедленно покончить с врагом.

И они сами закричали:

— Вперед!

Цезарь оставил треть своих солдат охранять лагерь Помпея, еще одну треть — охранять свой собственный лагерь, а с последней третью бросился по более короткой дороге, нежели та, по которой двинулся неприятель; в итоге через час быстрого хода он перерезал ему путь. Беглецам пришлось сделать привал на возвышенности, у подножия которой протекал ручей.

Цезарь немедленно завладел этим ручьем и, чтобы лишить врага возможности утолять жажду, поручил четырем тысячам солдат рыть ров между холмом, на котором засел враг, и ручьем.

И тогда, умирая от жажды, видя, что путь к отступлению отрезан, и каждую минуту ожидая атак с тыла, помпеянцы отправили к Цезарю парламентеров.

Они заявили о готовности сдаться в плен.

Цезарь ответил, что на следующее утро он примет от них изъявление покорности, а пока те, кого мучает жажда, могут подойти к ручью и напиться.

Помпеянцы стали спускаться вниз целыми группами.

Сходясь, цезарианцы и помпеянцы узнавали друг в друге старых друзей, протягивали друг другу руки, бросались друг к другу в объятия, как если бы за три часа перед тем они не намеревались друг друга поубивать.

Вся ночь прошла в такого рода узнаваниях.

Те, у кого была пища, делились ею с теми, у кого ее не было; повсюду разжигали костры, и можно было подумать, будто все эти люди пришли сюда на праздник.

Многие сенаторы воспользовались этой ночью, чтобы спастись бегством.

На следующее утро Цезарь появился среди них.

Тем, кто не желал его прощения, он предоставил для бегства целую ночь.

Тем, кто остался, он подал знак одновременно и рукой, и улыбкой.

— Встаньте, — сказал он им, — Цезарь не знает врагов на другой день после победы!

И тогда все они столпились вокруг него, пожимая руки, которые он им протягивал, и целуя полу его боевого плаща, который он набросил себе на плечи.

Цезарианцы и помпеянцы вернулись в лагерь, смешавшись между собой.

Цезарь осмотрел поле боя.

Его потери составили не более двухсот человек.

Цезарь поинтересовался, что сталось с Крастином, пообещавшим ему, что он увидит его вновь либо мертвым, либо победителем, и так отважно начавшим атаку.

Вот что он узнал.

Крастин, покинув его, ринулся, как было сказано, на врага, увлекая за собой свою когорту; он изрубил в куски первых, кто оказался на его пути, и ворвался в самую гущу вражеских отрядов.

Там он ожесточенно сражался.

Но, поскольку при этом он продолжал кричать: «Вперед, за Венеру Победоносную!», какой-то помпеянец нанес ему в рот такой сильный удар мечом, что острие клинка вышло у него из затылка.

Крастин погиб на месте.

«На поле боя, — говорит сам Цезарь, — нашли пятнадцать тысяч павших или умирающих солдат Помпея».[130]

В их числе был и его заклятый враг Луций Домиций.

Было взято в плен двадцать четыре или двадцать пять тысяч человек; это значит, что двадцать четыре или двадцать пять тысяч человек были помилованы и частью вошли в состав армии Цезаря.

Было захвачено восемь орлов и сто восемьдесят знамен.

Тем не менее победитель испытывал сильное беспокойство.

Перед началом сражения и даже во время него он давал распоряжения своим центурионам и солдатам не убивать Брута, а, напротив, щадить его и привести его к нему, если он сдастся добровольно; если же он будет отбиваться от тех, кто попытается задержать его, следует позволить ему бежать.

Напомним, что Брут был сын Сервилии и что Цезарь долгое время был ее любовником.

После сражения он стал наводить справки о Бруте.

Многие видели, как он сражался, но никто не знал, что с ним стало потом.

Цезарь приказал искать Брута и лично искал его среди убитых.

На самом деле, после битвы Брут спрятался в каком-то болоте, полном стоячей воды и заросшем камышом; затем, ночью, он добрался до Лариссы.

Там, узнав, до какой степени Цезарь беспокоится о его жизни, он написал ему несколько слов, чтобы успокоить его.

Цезарь тотчас отправил ему послание, требуя, чтобы он приехал к нему.

Брут явился.

Цезарь раскрыл ему объятия, со слезами на глазах прижал его к сердцу и не только не ограничился тем, что простил его, но и обращался с ним уважительнее, чем с любым из своих друзей.

Вечером после сражения Цезарь дал три награды своим солдатам, предоставив им право распределить эти награды среди тех, кто был их более всего достоин.

Солдаты присудили первую награду ему самому как человеку, сражавшемуся доблестнее всех.

Вторую награду даровали командиру десятого легиона.

Наконец, третью награду отдали Крастину, хоть он и был мертв.

Все предметы, составлявшие эту воинскую награду, были погребены вместе с Крастином в могиле, по приказу Цезаря вырытой рядом с общим захоронением, но отдельно от него.

В палатке Помпея обнаружили всю его переписку.

Цезарь сжег ее, не прочитав ни одного письма.

— Что ты делаешь? — спросил Антоний.

— Я сжигаю эти письма, — ответил Цезарь, — чтобы не найти в них повода для мести.

А когда афиняне пришли просить его о пощаде, он сказал им:

— Сколько еще раз слава ваших предков будет служить извинением вашим проступкам?

Впрочем, глядя на усыпанное мертвыми телами поле сражения, он произнес слова, которые были его извинением перед богами и, быть может, перед самим собой.

— Увы, — сказал он, — это они захотели этого! Если бы Цезарь распустил свою армию, то, несмотря на столько побед, Катон обвинил бы его и Цезарь был бы приговорен.

Но вот в чем вопрос: не лучше ли было быть Фемистоклом-изгнанником, чем Цезарем-победителем?

LXXI

Последуем за побежденным в его бегстве, а затем вернемся к победителю.

Удалившись от лагеря, Помпей, с которым было всего несколько человек, бросил поводья и, видя, что никто и не думает гнаться за ним, поехал шагом, полностью погруженный в мрачные раздумья, которые, должно быть, одолевали его в эту минуту.

Представьте себе Наполеона после Ватерлоо.

И примите в расчет, что Наполеона поставили перед необходимостью сражаться.

Помпей же сам отверг всякое примирение.

Еще накануне он мог разделить мир с Цезарем, взяв себе, по своему выбору, Восток или Запад.

Ну а если бы ему непременно хотелось воевать, он мог бы отомстить парфянам за поражение Красса, он мог бы двинуться в Индию, следуя по пути Александра Македонского.

Но римлянину вступить в столкновение с римлянином! Помпею сразиться с Цезарем!

Вчера Помпей был властелином половины мира; сегодня он не был уверен даже в настоящей минуте, не был хозяином даже собственной жизни!

Где ему укрыться?

У него будет время подумать об этом позднее.

Прежде всего надо бежать.

Он миновал Лариссу, город Ахилла, даже не остановившись там.

Затем он вступил в Темпейскую долину: двадцать лет спустя воспеть ее предстояло Вергилию, выросшему среди междоусобных войн, которые оставили ему столь страшные воспоминания!

Терзаемый жаждой, он бросается ничком на землю и пьет прямо из реки Пеней, а затем, поднявшись, пересекает долину и направляется к берегу моря.

Там он провел ночь в бедной рыбацкой хижине; рано утром, сев в лодку вместе с сопровождавшими его людьми из свободного сословия, он отпустил своих рабов, велев им отправляться к Цезарю и заверив их, что им никоим образом не следует опасаться его.

Двигаясь вдоль берега, он заметил большое торговое судно, готовое сняться с якоря.

Он приказал гребцам плыть к этому судну.

Капитаном судна был римлянин, который никогда не был лично знаком с Помпеем, но знал его в лицо.

Звали его Петиций.

Он занимался погрузкой, как вдруг ему доложили, что в море заметили лодку, которая идет к ним на веслах и в которой стоят люди, размахивая одеждой и явно с мольбой протягивая к ним руки.

— О! — вскричал капитан. — Это Помпей!

И он бросился на палубу.

— Да, — сказал он матросам, — да, это он… Ступайте и встретьте его с почетом, невзирая на постигшее его несчастье.

Матросы бросились к сходням и подали тому, кто, видимо, был главным в лодке, знак, что он может подняться на борт.

Помпей поднялся.

С ним были Лентул и Фавоний.

Удивленный оказанным ему приемом, Помпей начал с того, что поблагодарил Петиция, а затем, обращаясь к нему, спросил:

— Мне показалось, будто ты узнал меня еще до того, как я назвал тебе свое имя. Должно быть, ты видел меня раньше и знал, что я приду сюда как беглец?

— Да, — ответил Петиций, — я видел тебя в Риме и, еще до того как ты пришел, я знал, что ты скоро будешь здесь.

— И как же ты узнал это? — удивленно спросил Помпей.

— Сегодня ночью я видел тебя во сне, — сказал Петиций, — но не таким, каким ты был в Риме, повелителем и триумфатором, а униженным и поверженным, просящим приюта на моем корабле. Вот почему, увидев в лодке человека, который умоляющими жестами просил о помощи, я воскликнул: «Ступайте, не теряя ни минуты, и с почетом встретьте этого человека: это Помпей!»

Помпей ничего не ответил и лишь тяжело вздохнул.

Он склонился перед волей богов, пославших этот сон, предвестие яви.

В ожидании трапезы Помпей попросил теплой воды, чтобы омыть ноги, и масла, чтобы затем умастить их.

Один из матросов принес ему все, что он просил.

Помпей огляделся по сторонам, печально улыбнулся и начал разуваться сам.

У него не было больше ни одного прислужника.

И тогда Фавоний, тот самый грубиян, сказавший Помпею: «Ну, так топни ногой!», тот самый насмешник, говоривший в Диррахии: «Не отведать нам в нынешнем году тускуланских фиг!», Фавоний со слезами на глазах опустился на колени и, невзирая на возражения Помпея, разул его, омыл ему ноги и умастил их маслом.

И с этой минуты он не переставал заботиться о нем и оказывать ему все услуги, какие оказывал бы ему не только самый верный слуга, но и самый покорный раб.

Через два часа после того, как он принял Помпея на свой борт, капитан судна увидел на берегу человека, подававшего отчаянные знаки.

За ним отправили шлюпку, его подобрали и привезли на корабль.

Это оказался царь Дейотар.

На другой день, на рассвете, они подняли якорь и отшвартовались.

Таким образом Помпей прибыл в Амфиполь.

Затем по его просьбе капитан взял курс на Митилену.

Помпей хотел забрать там Корнелию и сына.

Судно бросило якорь возле острова, и на берег послали гонца.

Увы, он нес совсем не ту весть, какую должна была ждать Корнелия после первого письма, отправленного из Диррахия и сообщавшего ей о поражении Цезаря и его бегстве.

Гонец застал ее исполненной радости.

— Вести от Помпея! — воскликнула она. — О, счастье! Несомненно, он сообщает мне, что война закончена?

— Да, — кивнув, сказал гонец, — закончена… но не так, как ты думаешь, госпожа.

— Что же тогда случилось? — спросила Корнелия.

— Случилось то, что, если ты хочешь в последний раз поприветствовать своего супруга, — ответил посланец, — тебе надо последовать за мной и приготовься увидеть его в самом плачевном состоянии и к тому же на корабле, который ему не принадлежит.

— Расскажи мне все! — воскликнула Корнелия. — Разве ты не видишь, как терзаешь меня?

И тогда посланец рассказал ей о Фарсале, о поражении Помпея и его бегстве, а также о приеме, оказанном ее мужу на корабле, где он ждал ее.

Выслушав этот рассказ до конца, Корнелия рухнула на землю и долго лежала безмолвная, лишившаяся чувств; затем, с трудом придя в себя и понимая, что сейчас не время стонать и плакать, она бегом бросилась через весь город и выбежала на берег.

Помпей издали увидел, как она бежит.

Он вышел навстречу ей и, совершенно обессилевшую, принял ее в свои объятия.

— О дорогой супруг! — воскликнула она. — Я снова вижу тебя, и это не твоя, а моя злая судьба виновата в том, что я вижу тебя потерпевшим неудачу и находящимся на борту одного-единственного суденышка, тебя, кто до женитьбы на Корнелии бороздил море, имея под своим командованием пятьсот кораблей! Зачем ты приехал за мной, своим злым гением? Почему ты не предоставишь меня моей судьбе, меня, ввергшую тебя в пучину такого несчастья?… О, какое счастье было бы для меня умереть до того, как я узнала, что Публий, мой первый муж, погиб на войне с парфянами, и, коль скоро мне не посчастливилось умереть по воле богов, как благоразумно поступила бы я, если бы умерла по своей собственной воле, вместо того чтобы сделаться виновницей бед Помпея Великого!

Помпей обнял ее так нежно, как не обнимал никогда прежде.

— Корнелия, — сказал он, — до сих пор ты знала одни лишь милости фортуны; удача долго оставалась рядом со мной, как верная возлюбленная, и мне не следует жаловаться. Родившись человеком, я подвержен превратностям судьбы. Не будем терять надежды, дорогая супруга, вернуться из теперешнего положения в прежнее, коль скоро мы низверглись из прежнего положения в теперешнее.

В ответ Корнелия послала за своими слугами и самыми ценными из своих вещей.

Жители Митилены, узнав, что Помпей находится в их гавани, пришли приветствовать его и попросили его вступить в их город; однако он отказался, сказав им:

— С доверием покоритесь Цезарю: Цезарь добр и милосерден.

Затем в течение нескольких минут он спорил с философом Кратиппом о том, существует ли божественное провидение.

Помпей сомневался в его существовании.

Он более чем сомневался: он отрицал его.

На наш взгляд, напротив, поражение Помпея и победа Цезаря служат явным свидетельством вмешательства божественного провидения в человеческие дела.

LXXII

Находясь в Митилене, Помпей был еще слишком близко от Фарсала, и потому он продолжил путь, заходя в гавани лишь тогда, когда нужно было заправиться водой или пополнить запасы продовольствия.

Первым городом, где он сделал остановку, была Атталия, в Памфилии.

Там к нему присоединились пять или шесть галер; они пришли из Киликии, и с их приходом ему удалось сформировать небольшое войско.

Вскоре подле него собралось и шестьдесят сенаторов; это было ядро, вокруг которого собирались беглецы.

Одновременно Помпей узнал, что его флот не понес никакого поражения и что Катон, собрав многочисленное войско, переправился в Африку.

И вот тогда он начал горько жаловаться на своих друзей и горячо упрекать себя самого за то, что он вступил в сражение, используя лишь свою сухопутную армию и оставив в бездействии свой флот, составлявший его главную силу, или хотя бы не держал этот флот наготове в качестве убежища на случай поражения на суше; один лишь этот флот немедленно предоставил бы в его распоряжение военную силу более мощную, нежели та, которой он лишился.

Вынужденный действовать лишь с теми силами, какие у него оставались, Помпей попытался по возможности их увеличить.

Он послал своих друзей просить помощи в соседних городах; в другие города он отправился сам, чтобы набрать там солдат и снарядить корабли; но предстояло ждать, пока каждый сдержит данные ему обещания, и потому, зная быстроту, с какой перемещался Цезарь, стремительность, с какой тот привык использовать свою победу, и опасаясь его появления с минуты на минуту и при этом не имея возможности сопротивляться ему, он принялся подыскивать уголок в мире, способный предложить ему убежище.

Он собрал своих друзей и держал с ними совет по этому поводу.

Сам он из всех чужеземных царств выбирал Парфянское царство; по его мнению, это была держава, более других способная покровительствовать ему, защитить его и даже предоставить ему войска, дабы он смог отвоевать свое утраченное положение; однако ему возразили, что вследствие своей необычайной красоты Корнелия не будет в безопасности среди этих варваров, убивших молодого Красса, ее первого мужа.

Этот довод отвратил Помпея от решения двинуться к Евфрату.

Да и разве не должно было свершиться то, что было предначертано судьбой!

Кто-то из друзей Помпея предложил искать убежища у нумидийского царя Юбы и присоединиться к Катону, который, как мы сказали, уже находился в Африке и обладал значительными силами.

Однако Феофан Лесбосский настаивал на Египте и Птолемеях.

Египет находился всего лишь в трех днях плавания, а юный царь Птолемей, отец которого Помпей восстановил на троне и который сам был подопечным Помпея, имел перед ним слишком большие обязательства, чтобы не сделаться самым преданным его слугой.

Злой гений Помпея заставил его предпочесть это последнее предложение.

В итоге Помпей со своей женой отплыл с Кипра на селевкийской галере; остальные члены его свиты отплыли вместе с ним на боевых и торговых судах.

Плавание было благополучным; дыхание смерти двигало вперед их корабли!

Из первых же полученных Помпеем сведений ему стало известно, что Птолемей находится в Пелузии и ведет войну против своей сестры Клеопатры.

Помпей послал вперед одного из своих друзей, поручив ему предупредить царя о его прибытии и от имени Помпея попросить у него убежище в Египте.

Птолемей, которому едва исполнилось пятнадцать лет, уже два года был мужем своей сестры Клеопатры, которой было девятнадцать.

Основываясь на своем праве старшинства, Клеопатра хотела властвовать единолично, однако ближайшие советники Птолемея возбудили против нее бунт и изгнали ее.

Таково было положение дел к тому моменту, когда прибыл посланец от Помпея. Ближайшими советниками Птолемея, изгнавшими Клеопатру, были евнух, учитель риторики и спальник царя.

Евнуха звали Потин; ритором был хиосец Феодот; спальником — египтянин Ахилла.

Этот почтенный совет собрался, чтобы обсудить просьбу Помпея.

Обсуждение и принятое решение были достойны самого собрания.

Потин держался мнения, что следует отказать Помпею в гостеприимстве.

Ахилла выступал за то, чтобы принять его.

Однако хиосец Феодот, увидев возможность блеснуть своими познаниями в риторике, высказал следующую дилемму:

— Ни одно из двух предложений не устраняет опасности: принять Помпея — значит сделать Цезаря своим врагом, а Помпея — своим владыкой; отказать Помпею в приеме — значит нажить в его лице смертельного недруга, если он снова одержит верх.

Так что лучшим решением, по мнению ритора, было бы притвориться, что они готовы его принять, а потом просто-напросто убить его.

— Этой смертью, — продолжал почтенный оратор, — мы окажем услугу Цезарю… и потом, — добавил он с улыбкой, — мертвые не кусаются.

Данная точка зрения заслужила общее одобрение, и осуществить замысел было поручено Ахилле.

С этой целью он взял с собой двух римлян, Септимия и Сальвия, один из которых прежде был командиром когорты, а другой — центурионом в армии Помпея; к ним он присоединил трех или четырех рабов и отправился на галеру Помпея.

Все, кто находился на этой галере, собрались на палубе в ожидании ответа на послание, отправленное Птолемею.

Все ожидали увидеть, что навстречу достославному беглецу будет отправлена царская галера, и ее напряженно высматривали вдали.

И потому, когда вместо царской галеры они заметили утлую лодку, в которой сидело семь или восемь человек, такое проявление неуважения показалось всем крайне подозрительным, и многие стали советовать Помпею выйти в открытое море, пока еще есть время.

Однако силы Помпея были уже на исходе, как на исходе была и его удача.

— Подождем, — сказал он, — было бы смешно бежать перед лицом восьми человек.

Тем временем лодка приблизилась и Септимий, узнав своего бывшего командующего, встал и приветствовал его титулом императора.

Одновременно Ахилла от имени царя Птолемея приветствовал Помпея по-гречески и пригласил его перейти с галеры в лодку, объяснив, что берег здесь топкий, а море, изобилующее песчаными отмелями, недостаточно глубоко, чтобы проплыть на галере.

Помпей колебался; между тем он и его спутники видели, что на борт кораблей Птолемея поднимаются матросы, а его солдаты заполняют берег.

Быть может, это делалось в честь Помпея? В такое можно было поверить.

К тому же выказать в сложившихся обстоятельствах недоверие означало бы самому дать убийцам предлог к оправданию их злодеяния.

И тогда Помпей, обняв на прощание Корнелию, заранее оплакивавшую его кончину, приказал двум центурионам из своей свиты, Филиппу, одному из своих вольноотпущенников, и рабу по имени Скиф сойти вниз первыми; и, поскольку Ахилла уже протягивал ему с лодки руку, он обернулся к жене и сыну, прощаясь с ними двустишием Софокла:

Кто б в дом тиранна ни вошел, его становится рабом,

Пусть даже на пути к нему свободным мужем был!

LXXIII

Это были последние слова, которыми Помпей обменялся с теми, кто был ему дорог.

Затем на минуту, пока он переходил с корабля в лодку, воцарилась гробовая тишина; потом, наконец, лодка отошла от корабля и, движимая веслами, направилась к берегу.

Корабль остался на месте; все друзья Помпея столпились вокруг его жены и сына и смотрели, как он удаляется.

Расстояние от корабля до берега было значительным.

В маленькой лодке, затерявшейся среди водной глади, все хранили молчание.

Это молчание тяготило сердце Помпея, как безмолвие смерти.

Он попытался нарушить его; он оглядел всех этих людей одного за другим в надежде, что кто-нибудь из них заговорит с ним первый.

Но все были молчаливы и угрюмы, словно изваяния.

Наконец его взгляд остановился на Септимии, который, как мы сказали, при встрече приветствовал его титулом императора.

— Друг мой, — сказал он ему, — ошибаюсь ли я, или моя память меня не обманывает? Мне кажется, что ты когда-то воевал вместе со мной.

Септимий утвердительно кивнул ему в ответ, но не сопроводил этот жест ни единым словом и никоим образом не выказав, что это воспоминание Помпея тронуло его.

Звук, рожденный голосом беглеца, угас, не оставив никакого отклика в сердцах всех этих рабов и евнухов.

Помпей вздохнул и, достав таблички с заранее написанной им по-гречески речью, с которой он намеревался обратиться к Птолемею, перечитал ее и подправил.

Тем временем, по мере того как лодка приближалась к береговой линии, стало заметно, что придворные царя стекаются к тому месту на берегу, где она должна была причалить.

Это зрелище несколько ободрило Корнелию и друзей Помпея, оставшихся на палубе, чтобы видеть, что произойдет дальше.

Однако этот проблеск надежды длился недолго.

Лодка коснулась причала.

Помпей поднялся, чтобы сойти на берег, и, вставая, оперся на плечо Филиппа, своего вольноотпущенника.

Но в тот же миг, быстрым, словно мысль, движением Септимий выхватил свой меч и сзади пронзил Помпея насквозь.

Увидев, что первый удар нанесен, Сальвий и Ахилла тоже выхватили свои мечи.

И тогда Помпей, который, несмотря на полученную им страшную рану, остался стоять — как если бы великан его роста не мог пасть с одного удара, — бросил последний взгляд на жену и сына, двумя руками натянул себе на лицо тогу и, не произнеся более ни слова, не сделав ни единого жеста, не соответствующего его достоинству, лишь тяжело вздохнул и без жалоб принял все удары, не пытаясь уклониться от них.

Ему было пятьдесят девять лет, исполнившихся накануне.

Так что он умер на другой день после годовщины своего рождения.

Те, кто остался на корабле, при виде этого убийства испустили страшный вопль, донесшийся даже до берега.

Мальчик плакал, еще не зная отчего; Корнелия в отчаянии ломала руки.

И, хотя она настаивала, чтобы ей по крайней мере отдали тело ее супруга, все корабли римлян подняли якоря, распустили паруса и, благодаря сильному ветру, дувшему с берега, исчезли вдали, словно стая морских птиц.

Египтянам, решившим было броситься вслед за ними, вскоре пришлось отказаться от этого намерения: корабли беглецов чересчур сильно опережали их.

Убийцы отрубили Помпею голову, дабы отнести ее своему царю и доказать ему, что его приказ выполнен.

Что же касается тела, то они бросили его нагим прямо на берегу, оставив лежать в этом унизительном состоянии напоказ любопытным, пытавшимся соизмерить человеческое величие с видом обезглавленного трупа.

Один лишь Филипп, вольноотпущенник Помпея, попросил позволения не покидать тело своего хозяина и сел подле него на земле.

Убийцы удалились, унося с собой отрубленную голову.

Тогда Филипп благоговейно обмыл труп морской водой, облачил его в свою собственную тунику и собрал по берегу обломки старой рыбацкой лодки, почти сгнившие и трухлявые, «но все же их оказалось достаточно, — говорит Плутарх, — чтобы сложить погребальный костер для нагого и к тому же изувеченного трупа».[131]

Пока он собирал эти обломки и складывал костер, к нему подошел какой-то старик.

Это был уже преклонного возраста римлянин, который некогда получил боевое крещение, сражаясь под командованием Помпея, в то время еще тоже молодого.

Он уже знал страшную новость и, остановившись перед вольноотпущенником, спросил его:

— Кто ты такой, о ты, кто намеревается совершить погребение Помпея Великого?

— Увы! — ответил Филип. — Я всего лишь смиренный слуга, но слуга верный: я один из вольноотпущенников Помпея.

— Пусть так, — сказал ветеран, — но честь совершить его погребение не должна принадлежать одному тебе; позволь мне, коль скоро мы встретились здесь, присоединиться к тебе, чтобы исполнить этот благочестивый долг. И тогда, боги тому свидетели, мне не придется сетовать на свое пребывание на чужбине, раз после стольких бедствий я удостоился славы коснуться собственными руками тела величайшего из римлян и похоронить его.

Так совершилось погребение Помпея Великого.

На следующий день другой корабль, приплывший с Кипра, шел вдоль берегов Египта.

На палубе его, в задумчивости скрестив руки и устремив взгляд на берег, стоял какой-то человек, облаченный в латы и укутавшийся в военный плащ.

Он увидел огонь погребального костра, уже начавшего угасать, и, рядом с этим меркнувшим костром, вольноотпущенника Филиппа, который сидел, опустив голову на ладони.

— Кто это, — прошептал он с величайшей печалью в голосе, — закончил здесь отмеренный судьбой срок и опочил после тяжких трудов?

И, поскольку никто не мог ответить ему, он испустил глубокий вздох и произнес:

— Увы, быть может, это ты, прославленный Помпей!

Вскоре после этого он сошел на берег, был схвачен и умер в тюрьме.

Впрочем, это мало кого озаботило; имя этого человека отступило в тень имени Помпея Великого, а роковая судьба — в тень его роковой судьбы!

Между тем, даровав в ознаменование победы, одержанной при Фарсале, свободу всей Фессалии, Цезарь пустился в погоню за Помпеем.

По прибытии в Азию он, из расположения к Феопомпу, автору труда по мифологии, пожаловал ту же милость жителям Книда, а всем жителям Азии уменьшил подати на одну треть.

По мере того как он продвигался вперед, ему становилось известно о чудесах, предшествовавших его победе или сопутствовавших ей.

В Элиде, в храме Минервы, статуя Победы, обращенная лицом к богине, в день сражения сама собой повернулась к дверям храма.

В Антиохии трижды раздавались трубные звуки и боевые кличи, так что граждане вооружились и поспешили подняться на крепостные стены.

В Пергаме сами собой заиграли хранившиеся в святилище тимпаны, к которым никто не прикасался.

Наконец, в Траллах ему показали пальму, проросшую между плитами в храме Победы.

Он находился в Книде, когда ему стало известно, что Помпей сделал остановку на Кипре.

С этого момента ему стало ясно, что побежденный попытается обрести убежище в Египте.

Тогда он взял курс на Александрию, имея в своем распоряжении полтора десятка галер, восемьсот конников и два легиона, один из которых он вызвал из войска Фуфия Калена, находившегося в Ахайе, а второй был тот, что следовал за ним из Фессалии.

В двух этих легионах было в общей сложности не более трех тысяч двухсот солдат; прочие остались где-то по дороге.

Но, как ни малочисленна была армия Цезаря, после победы при Фарсале он считал себя в безопасности повсюду.

Имея лишь эти силы, он вошел в гавань Александрии.

Едва ступив на берег, он увидел, что к нему направляется какая-то депутация; глава депутации осыпал его всякого рода похвалами, а затем распустил полу своего платья, и к ногам победителя покатилась голова Помпея.

При виде этого Цезарь в ужасе отвернулся и не смог сдержать слез.

Ему поднесли печатный перстень Помпея, и он взял его с благоговением.

На печати перстня был вырезан лев, держащий меч.

Он осыпал подарками всех друзей Помпея, после его смерти скитавшихся по Египту и взятых в плен царем, и приблизил их к себе.

Более того, он написал в Рим, что самым сладостным и самым ощутимым плодом его победы была для него возможность каждодневно спасать жизнь кому-нибудь из своих сограждан, поднявших против него оружие.

LXXIV

Первой заботой, а точнее сказать, первым долгом Цезаря по прибытии в Египет было собрать прах Помпея и послать Корнелии урну, в которую этот прах поместили.

Корнелия захоронила прах мужа в той прекрасной вилле в Альбанских горах, о которой нам уже не раз доводилось говорить.

Цезарь топнул ногой в том месте, где на землю упала голова Помпея, и сказал:

— Я построю здесь храм Негодования.

И действительно, позднее такой храм был построен.

Аппиан видел его и рассказывает, что, когда император Траян воевал с евреями в Египте, те разрушили этот храм, поскольку он мешал им.

Между тем Цезарь оказался в затруднительном положении.

Он назначил встречу нескольким своим кораблям в Александрии; с другой стороны, северо-западные ветры удерживали его на месте, и у него было сильное желание дать волю своей мести и предать смерти трех убийц Помпея: Потина, Ахиллу и софиста Феодота.

И потом, надо сказать, он слышал немало похвал красоте Клеопатры, а Цезарь весьма интересовался такого рода чудесами.

Клеопатре было в ту пору семнадцать лет.

За два года перед тем скончался Птолемей Авлет, тот самый любитель игры на флейте, который на глазах у нас явился в Рим умолять Помпея о покровительстве.

Он оставил завещание в двух экземплярах: один был отправлен Помпею в Рим, другой остался в архивах Александрии.

По этому завещанию старый царь оставлял трон своему сыну и своей старшей дочери, Птолемею и Клеопатре, которые, помимо того, что они были братом и сестрой, являлись еще и супругами.

Птолемею было тогда всего лишь пятнадцать лет.

Завещатель призвал Помпея проследить от имени римского народа за тем, чтобы это завещание было выполнено. Однако через год полномочия Помпея перешли в руки Цезаря.

Более того, как мы видели, Помпей был только что убит тем самым Птолемеем, права которого ему было поручено защищать.

У Птолемея был еще брат одиннадцатилетнего возраста и была другая сестра, Арсиноя, которой к моменту вступления Цезаря в Александрию исполнилось шестнадцать лет.

Цезарь призвал Клеопатру и Птолемея, каждый из которых имел свою армию, распустить эти войска и явиться за разбирательством своей тяжбы к нему.

В знак своего доброго расположения к юным царственным особам Цезарь, которому покойный царь был должен семнадцать с половиной миллионов драхм, снизил им этот долг на семь миллионов, однако заявил, что оставшиеся десять с половиной миллионов драхм ему нужны, и потребовал, чтобы они были выплачены.

Цезарь ожидал ответа на этот призыв, обращенный к Птолемею и Клеопатре, как вдруг ему сообщили, что какой-то человек просит позволения преподнести ему в знак почтения ковер, какого, по его утверждению, Цезарь никогда не видел.

Цезарь приказал впустить этого человека, желавшего поговорить с ним.

Тот и в самом деле вошел, неся на плече свернутый ковер, и положил его к ногам Цезаря. Ковер был перетянут ремнем.

Незнакомец распустил ремень, ковер развернулся сам собой, и Цезарь увидел, как из ковра вышла женщина.

Это была Клеопатра.

Сознавая свою власть над мужчинами, которую ей уже довелось испытать, в частности, на молодом Сексте Помпее, Клеопатра, едва узнав о предложении Цезаря, бросилась на корабль, сопровождаемая одним лишь сицилийцем Аполлодором, которого она считала своим лучшим другом, и уже к девяти часам вечера была около дворца.

Не надеясь попасть внутрь, не будучи узнанной, она велела Аполлодору завернуть ее в ковер и пронести таким образом к Цезарю.

Эта проделка юной кокетки восхитила победителя Фарсальской битвы.

Клеопатру не отличалась особой красотой, но она была больше, чем красива: она была очаровательна.

Она была небольшого роста, однако прелестно сложена; да и в самом деле, разве могла она быть высокой, коль скоро ее удалось завернуть в ковер.

Она была само изящество, само кокетство, само остроумие.

Она говорила на латыни, по-гречески, по-египетски, на языках Сирии и Азии; она взяла от Востока привычку к щедрости, привязывавшую к ней тех, кто ее видел, цепями из золота и бриллиантов; короче, это было живое воплощение сказки о сирене.

Следует думать, что она не заставила Цезаря томиться; ибо, когда на другой день прибыл Птолемей, «он заметил, — говорит Дион Кассий, — по некоторым вольностям Цезаря с его сестрой, что дело его гиблое».[132]

Однако юный лис схитрил; он притворился, что ничего не замечает, но в первый же подходящий момент исчез, покинул дворец и принялся бегать по улицам Александрии, крича, что его предали.

Услышав эти крики юного царя, народ взялся за оружие.

Потин, со своей стороны, отправил послание Ахилле, командовавшему армией в Пелузии, призвав его выступить в поход на Александрию.

Египетская армия насчитывала двадцать пять тысяч солдат, причем не египтян: будь это египтяне, подобная армия была бы для Цезаря пустяком! Но она была сформирована из остатков армии Габиния, иначе говоря, из римских ветеранов, которые привыкли к этой беспутной жизни в Александрии, нашли себе здесь жен и, сохранив доблесть римлян, приобрели еще и привычки Востока; из киликийских пиратов, остатков тех, которых когда-то разогнал Помпей; и, наконец, из беглецов и изгнанников.

Услышав смертельные угрозы в свой адрес и насчитав в своем распоряжении три тысячи двести солдат, Цезарь понял, что положение серьезное; он отправил к Ахилле двух бывших министров покойного царя, которые прежде оба были послами в Риме.

Их звали Серапион и Диоскорид.

Ахилла велел убить посланцев, не дав себе труда выслушать их.

Как видим, это было форменным объявлением войны Цезарю.

Цезарь принял вызов.

LXXV

Цезарю противостоял Ахилле с его двадцатью пятью тысячами солдат.

Однако на его стороне выступал могущественный союзник, зовущийся Амуром.

Кроме того, на всякий случай он взял под арест юного царя Птолемея и евнуха Потина.

Цезарь начал с того, что собрал свои войска в кулак и вместе с Клеопатрой укрылся в царском дворце.

К дворцу примыкал театр; Цезарь превратил его в свою цитадель.

По мере того как Цезарь отступал, войска Ахиллы продвигались в город.

Однако настал момент, когда солдаты Цезаря перестали пятиться.

И тогда произошло сражение.

Ахилла попытался захватить дворец и несколько раз шел на приступ.

Но повсюду он был отброшен.

Тогда он попытался захватить галеры Цезаря.

У Цезаря было пятьдесят галер.

Это были суда, взятые из флота Помпея, имевшие от трех до пяти рядов весел и прекрасно оснащенные.

Кроме того, еще двадцать два палубных корабля охраняли гавань.

Завладев этими кораблями, египтяне сделали бы Цезаря пленником, перекрыв выход из гавани в открытое море и прервав поставку продовольствия для его войска.

Каждый сражался изо всех сил.

Солдаты Ахиллы — как люди, сознающие важность положения, которое они хотели занять; солдаты Цезаря — как люди, понимающие, что их жизнь зависит от их храбрости.

Атаки Ахиллы были отбиты на всех направлениях.

И тогда Цезарь, видя, что с теми малыми силами, какие у него есть, он не сможет удержать свои галеры, сжег их все, вплоть до тех, что стояли в корабельном доке.

Одновременно он высадил свои войска у маяка.

Маяк этот представлял собой необычайной высоты башню, давшую свое имя острову, на котором она была построена.

Остров был связан с городом дамбой длиной в девятьсот шагов и с мостами на обоих концах, сооруженной прежними царями.

На острове был поселок, сам по себе размером с город; населяли его разбойники и пираты, которые нападали на все случайно оказавшиеся там корабли.

Башня маяка имела огромную важность, так как гавань была чрезвычайно узкой и войти в нее можно было лишь с согласия тех, кто в этой башне обитал.

К тому же по прошествии трех дней Цезарь завершил одно из тех колоссальных оборонительных сооружений, к которым он имел склонность.

Он связал каменными стенами все укрепления в той части города, которую занимали его войска.

Театр обеспечивал ему доступ к гавани и верфи.

Со своей стороны, египтяне блокировали Цезаря, перекрыв все улицы и перекрестки каменными стенами высотой в сорок футов, сложенными из огромных глыб; вдобавок, в низменных местах они возвели десятиэтажные башни, как укорененные в земле, так и подвижные, снабженные колесами, что позволяло перевезти их в любое нужное место.

Тем временем Цезарь играл свою роль примирителя.

Юный Птолемей, мальчик хитрый и злобный, сделал вид, что, подчиняясь настояниям Цезаря, готов помириться с сестрой, и согласился разделить с ней трон.

Цезарь, в разгар всей этой войны с Александрией, устроил грандиозный пир, чтобы отпраздновать примирение.

Во время пиршества один из его рабов, служивший ему брадобреем и всех на свете превосходивший в трусости и подозрительности, подошел к нему и что-то сказал ему на ухо.

Через несколько минут Цезарь вышел.

Брадобрей ждал его в коридоре.

Рыская по дворцу, все выведывая и подслушивая, он услышал голоса, говорившие очень тихо.

Он приблизился, прислушался и понял, что Потин и посланцы Ахиллы затевают заговор с целью убийства.

Цезарь полностью доверял тому, кто сообщил ему об этом заговоре.

— Что ж, хорошо, — сказал он. — Я уже давно жду случая отомстить за убийство Помпея: случай представился, и я не упущу его. Пусть Потина убьют.

Он проследил взглядом за тем, как уходят люди, которым было поручено исполнить этот приказ, и с улыбкой вернулся в пиршественный зал, вновь сев там на свое место подле Клеопатры.

Минуту спустя вошел центурион и тихо сказал ему:

— Все сделано.

Цезарь кивком дал понять, что он удовлетворен, и центурион удалился.

В тот же вечер Птолемей узнал о смерти своего ближайшего советника; но, вместо того чтобы с печальным видом сожалеть о нем, он поздравил Цезаря с избавлением от опасности, которой грозило ему предательство царских слуг.

Впрочем, эта смерть вызвала такой страх среди тех, кто имел желание сговариваться против Цезаря, что юная сестра Клеопатры, Арсиноя, на следующую ночь совершила побег и вместе со своим воспитателем Ганимедом перешла на сторону Ахиллы.

У нее была надежда объявить себя царицей, коль скоро ее сестра Клеопатра стала любовницей Цезаря, а ее брат Птолемей стал его пленником.

И действительно, войска встретили ее громкими возгласами одобрения.

Однако вскоре между ней и Ахиллой возник раздор.

Видя это, Арсиноя убила Ахиллу с помощью Ганимеда.

Тот взял в свои руки командование, доставшееся ему от Ахиллы, раздал от имени своей юной хозяйки большие суммы солдатам и вознамерился продолжать это опасное дело — воевать против Цезаря.

Таким образом, уже второй убийца Помпея искупил свою вину.

Покончим же прямо сейчас со всеми этими гнусными персонажами.

Софист Феодот, которому удалось ускользнуть от правосудия Цезаря, бежал из Египта и долго скитался, всеми презираемый и ненавидимый; но, уже после смерти Цезаря, Марк Брут, ставший владыкой Азии, обнаружил убежище, где скрывался Феодот, и, когда ему удалось захватить его, приказал распять его на кресте.

Позднее мы увидим, что все убийцы Цезаря кончат почти так же несчастливо, как и убийцы Помпея.

Если бы Помпей, отрицавший в Митилене существование Провидения, мог увидеть смерть Потина, Ахиллы и Феодота, он бы в нем более не сомневался!

LXXVI

И вот мы подошли к развязке этой античной Фронды, предпринятой ради прекрасных женских глаз.

Тогда, как и сегодня — хотя нынешняя Александрия расположена не совсем на том месте, где находилась Александрия прежняя, — тогда, как и сегодня, город Александрия получал по подземным каналам воду из Нила, и вода эта распределялась по колодцам и цистернам, где она некоторое время отстаивалась от ила.

Люди из простого народа, не имевшие ни колодцев, ни цистерн, пили ее мутной, рискуя нежелательными последствиями для здоровья, которыми было чревато это отсутствие очистки.

Так вот, враг, в чьих руках находилась та часть города, где протекала река, решил заложить все водопроводы, по которым вода из Нила поступала в кварталы, занятые римлянами, и после невероятных трудов ему это удалось.

Но, поскольку Цезарь был впрок обеспечен водой, которой были до краев заполнены колодцы и цистерны, эта приостановка работы водопроводов не слишком его беспокоила.

Вскоре враг догадался о причинах этой беспечности.

И тогда он возымел мысль подать наверх морскую воду при помощи водяных колес и машин.

Эта соленая вода, попав внутрь колодцев и цистерн, испортит пресную воду, и Цезарь и его гарнизон погибнут от жажды.

И в самом деле, под действием машин, придуманных этими чудесными строителями, коих зовут египтянами, вода была поднята и достигла первых цистерн.

Солдаты, бравшие из них воду, решили, что они ошиблись, когда вода показалась им солоноватой.

Это заблуждение подкреплялось еще и тем, что в дальних колодцах вода оставалась пригодной для питья.

Наконец, мало-помалу вода во всех колодцах и всех цистернах оказалась испорчена.

С этой ужасной новостью бросились к Цезарю.

— Ну и, — спросил он, сохраняя спокойствие на лице и в голосе, — что говорят об этом происшествии солдаты?

— Они в отчаянии, император, — ответил тот, кто принес эту весть, — и уже видят себя доведенными до крайности.

— И, разумеется, бранят меня? — спросил Цезарь.

Посланец замялся.

— О, говори начистоту, — ободрил его император.

— Ну что ж, все думают, что тебе следовало бы попытаться покинуть Египет на судах, которые у тебя еще остались, а еще они опасаются, что погрузиться на эти суда будет невозможно.

— Все хорошо, — сказал Цезарь, — мы уйдем отсюда, но уйдем победителями.

— А вода? — спросил центурион.

— Возьми десять человек, — сказал Цезарь, — отойди на пятьсот шагов от берега моря и копай, пока не наткнешься на воду: или этот берег не такой, как в других краях, или, прежде чем дойти до глубины в пятнадцать футов, ты найдешь источник.

Центурион последовал этому приказу, копал и нашел воду.

Через тысячу лет после Моисея Цезарь повторил чудо с фонтанирующим источником.

Оба они разгадали тайну артезианских колодцев.

Тем временем тридцать седьмой легион, который Цезарь сформировал из остатков легиона Помпея, высадился несколько выше Александрии.

Из-за встречного ветра он не смог войти в гавань.

Так что он встал на якорь вдоль берега; но, страдая от недостатка пресной воды и не зная, где ее взять, он обратился за помощью к Цезарю.

Цезарь с тремя или четырьмя сотнями своих солдат погрузился на несколько оставшихся у него галер, вышел из гавани и самолично направился прямо к своему флоту, находившемуся в двух или трех лигах от Александрии.

Достигнув Херсонеса, он высадил на берег нескольких своих солдат, чтобы они добыли воду; однако вражеская конница перехватила двух или трех человек, отделившихся от остальных, чтобы заняться грабежом, и узнала от них, что на галерах находится сам Цезарь.

Спустя несколько минут Ганимед был извещен об этом.

Он немедленно посадил две или три тысячи солдат на два десятка своих кораблей и напал на Цезаря.

Цезарь нисколько не был заинтересован принимать бой, причем по двум причинам.

Во-первых, потому что через два часа должно было стемнеть, и тогда преимущество было бы у неприятеля, который знал побережье лучше, чем он.

Во-вторых, потому что его солдаты, сражавшиеся прежде всего для того, чтобы он обратил на них внимание, в темноте неизбежно должны были сражаться хуже.

Так что, едва увидев направлявшиеся к нему вражеские корабли, он тотчас причалил к берегу.

Но случилось так, что одна родосская галера не смогла поспеть за ним и оказалась в окружении четырех вражеских судов, поддерживаемых несколькими лодками.

Цезарь был в безопасности и мог бы предоставить галере возможность выпутываться из этого положения самостоятельно; но, как известно, он не был человеком, привыкшим к такого рода предосторожностям: он направил свой корабль прямо к попавшей в окружение галере и приказал гребцам налечь на весла.

После часового сражения, в котором Цезарь не щадил себя и бился, как простой матрос, он захватил одну галеру с четырьмя рядами весел, еще одну потопил, а третью вывел из строя; остальные, охваченные ужасом, обратились в бегство.

Цезарь воспользовался их паникой, взял на буксир грузовые корабли своими галерами, которые, идя на веслах, двигались против ветра, и вернулся вместе с ними в гавань.

Такого рода стычки повторялись каждый день, причем с переменным успехом.

То Цезарь побеждал египтян, то египтяне побеждали его.

Однажды его галера подверглась такому натиску и, поскольку каждый стрелок целился в его пурпурный плащ, его так осыпали стрелами, что он был вынужден скинуть с себя плащ, броситься в море и вплавь преодолеть расстояние более чем в триста шагов, загребая лишь одной рукой и подняв вторую над водой, чтобы не замочить зажатые в ней записи.

Его пурпурный плащ, боевой трофей, попал в руки египтян.

Все это происходило на глазах у Клеопатры.

Подобно тем средневековым рыцарям, которые ломали копья ради прекрасных глаз своих дам, Цезарь устроил своего рода турнир в безумной и вероломной Александрии, городе легкомысленном, как Афины, и суеверном, как Мемфис.

Между тем к Цезарю явилось посольство от неприятеля.

Египтяне велели передать ему, что им надоела власть Арсинои, которая всего лишь ребенок, и Ганимеда, который всего лишь вольноотпущенник, и, следственно, если Цезарь пожелает вернуть им Птолемея, они обсудят с ним свои интересы и, вероятно, первыми предложат ему мир.

Цезарь знал о коварстве этой нации, но с военными действиями следовало покончить: ему было понятно, что, пока он забавляется войной в этом уголке света, остальной мир ускользает от него.

Он велел привести Птолемея и, взяв его за руку, объяснил ему, какое доверие он к нему испытывает, коль скоро возвращает его мятежникам, и призвал его уговорить этих людей вернуться к покорности.

В ответ юный государь разрыдался.

Он умолял Цезаря не изгонять его из своего присутствия и уверял, что это присутствие ему дороже, чем его государство.

Цезарь, не будучи ни лжецом, ни злодеем, поддался этим слезам, обнял его, как обнял бы собственного сына, и велел проводить его к неприятельским аванпостам.

Но, едва Птолемей оказался на той стороне, слезы его иссякли, уступив место угрозам, и Цезарь понял, что у него стало одним врагом больше.

К счастью, как мы видели, Цезарь их не считал.

LXXVII

Некоторое время все оставалось в прежнем положении, как вдруг Цезарю стало известно, что Пелузий, где находилась главная часть египетской армии, только что перешел в руки одного из его легатов.

И действительно, Митридат Пергамский, которого Цезарь высоко ценил за его доблесть и опытность в военном деле, сухим путем прибыл из Сирии и Киликии, приведя с собой крупные силы.

Посланный туда Цезарем еще в самом начале этой войны, длившейся уже семь месяцев, он воззвал к чувствам союзных народов и вернулся с двадцатью тысячами солдат.

Понимая, что Пелузий был ключом к суше, подобно тому как Александрия была ключом к морю, он атаковал Пелузий с такой решительностью, что с третьего или четвертого раза взял его приступом.

Оттуда, оставив в захваченном городе свой гарнизон, он двинулся на соединение с Цезарем, подчиняя себе все местности, лежавшие на его пути.

Прибыв в Дельту, он оказался перед лицом войска Птолемея.

Это была лишь половина армии, посланной против него юным царем.

Но, чтобы вся слава досталась ей, эта половина армии, прибывшая туда водным путем, по реке Нилу, желала сразиться с противником одна, не дожидаясь, вопреки приказу царя, второй половины, двигавшейся по берегу.

Митридат, следуя римскому обычаю, возвел вокруг своего войска укрепления.

Египтяне решили, что он испугался, и со всех сторон обрушились на его лагерь.

И тогда, видя, как опрометчиво они ринулись в атаку, Митридат устроил вылазку разом из всех ворот лагеря, окружил египтян и разбил их наголову; так что, если бы не знание местности и не близость их кораблей, все они остались бы лежать на поле боя.

Цезарь и Птолемей были извещены о происходящем одновременно, и оба одновременно выступили со всеми силами, какими могли располагать: Цезарь, чтобы упрочить свою победу; Птолемей, чтобы загладить свое поражение.

Птолемей прибыл первым, проделав весь путь по Нилу, где у него стоял наготове флот.

Цезарь мог бы отправиться той же дорогой, но он не захотел делать этого из опасения, что ему придется сражаться на кораблях, да еще в речном протоке, а такой род боевых действий лишал его возможности применять неожиданные маневры, составлявшие его сильную сторону.

Но, хотя и прибыв после Птолемея, он опоздал на такое малое время, что царь еще не успел атаковать Митридата.

При виде войск Цезаря царь Египта в свой черед начал возводить укрепления.

Позиция, которую занял Птолемей, была чрезвычайном выгодной.

С одной стороны ее защищал Нил; с другой она была прикрыта болотом; с третьей, наконец, тянулся крутой обрыв.

Так что попасть в лагерь египтян можно было лишь одним путем, узким и трудным: он был обращен в сторону равнины.

Цезарь двинулся на лагерь.

Но на полпути, дойдя до берега небольшой реки, он обнаружил, что эту реку защищает цвет египетской конницы и часть легкой пехоты Птолемея.

На какое-то время между обеими сторонами завязалась стычка, однако до серьезной рукопашной дело дойти не могло, поскольку оба берега реки были чрезвычайно крутыми.

Но солдаты Цезаря, горя нетерпением, попросили дать им топоры.

Им принесли топоры.

И тогда они принялись рубить деревья, росшие вдоль реки, и валить их в сторону течения, чтобы из них получились мосты.

Затем, когда деревья были повалены, они перешли на другой берег, пробираясь между ветвей, по пояс в воде.

Тем временем германская конница поднялась вверх по течению реки и, обнаружив брод, перешла ее.

Видя, что его атакуют спереди и обходят справа, враг обратился в бегство.

Цезарь, находившийся всего в полутора лигах от лагеря египтян, отдал приказ идти прямо на него.

Его намерение состояло в том, чтобы воспользоваться замешательством, в котором должен был пребывать враг, и немедленно атаковать его; но, видя выгоду местоположения лагеря, высоту его укреплений и густо усеянный солдатами вал, он перенес штурм на следующий день, не отваживаясь выставлять против свежих неприятельских войск свои усталые войска, утомленные как боем, так и маршем длиной в несколько лиг.

Окинув местность тем взглядом, от какого ничто не ускользало, он решил атаковать на рассвете следующего дня редут, связанный с лагерем сильной линией укреплений.

На заре вся его армия была в полной боевой готовности, но не по той причине, что он намеревался бросить на этот редут всех своих солдат, а потому, что он хотел, чтобы все его силы были готовы атаковать лагерь в том месте, которое будет им указано.

Солдаты — как если бы Цезарь каждому из них отдельно изложил план сражения — двинулись на редут так решительно, что взяли его штурмом.

Затем, взяв его, они единым духом ринулись на вражеские укрепления, где и завязался настоящий бой.

Лагерь, как мы уже сказали, можно было атаковать лишь со стороны равнины, и, естественно, неприятель сосредоточил на этой стороне своих лучших солдат.

Однако во время разведки, которую провел Цезарь, он заметил узкий проход, закравшийся между Нилом и лагерем.

Но тогда в тылу у солдат Цезаря оказался бы весь вражеский флот.

И потому Цезарь пренебрег такой возможностью нападения.

Но, видя, что лобовые атаки не приносят никакого результата, Цезарь подозвал к себе Карфулена, одного из опытнейших своих командиров, обрисовал ему создавшееся положение и спросил его, не хочет ли он взять на себя атаку со стороны Нила, имея под своим начальством тысячу солдат.

Карфулен ответил, что он готов.

Тогда Цезарь приказал усилить натиск со стороны равнины, в то время как Карфулен и его тысяча солдат незаметно пробирались по берегу Нила.

И случилось так, что египтяне, которым было поручено охранять эту сторону лагеря и которые, полагая, что они сами находятся под охраной флота, спустились вниз, то ли из любопытства взглянуть на сражение, то ли из доблестного желания принять в нем участие, внезапно услышали у себя за спиной сильный шум.

То был Карфулен, который, задержавшись лишь из-за стрел, обрушившихся на него с вражеских кораблей, двинулся дальше, взобрался на вершину валов, обнаружил их совершенно безлюдными и, проникнув в лагерь, атаковал противника с тыла.

Когда римляне услышали, что за спиной у тех, с кем они сражались, раздался победный клич Карфулена и его товарищей, они усилили натиск.

Египтяне, в свой черед, растерявшись от этой непредвиденной атаки, ослабили свои усилия.

Цезарь понял, что настала решающая минута.

Он встал во главе двадцати когорт, еще не участвовавших в бою, и пошел в атаку, словно простой командир.

Неприятель не смог выдержать этого последнего удара.

Он оставил свои укрепления и попытался бежать.

Но то, что составляло его силу, когда дело касалось победы, оказалось для него гибельным, когда он потерпел поражение.

Первые же, кто попытался спастись, надеясь преодолеть болото, утонули в трясине.

О бегстве в сторону обрыва не стоило и думать.

Оставался Нил.

Так что все устремились к Нилу.

Царь поступил, как и все остальные.

Он добрался до корабля и тотчас приказал отчалить от берега.

Но толпа, следовавшая за ним, так переполнила корабль, а те, кто оказался в воде и цеплялся за него, были так многочисленны, что, едва выйдя на середину Нила, он погрузился в воду и пошел ко дну.

Птолемей и его старшие командиры утонули.

Война в Египте была закончена.

Тысячу восемьсот пятьдесят лет спустя другой завоеватель дал на берегах той же самой реки почти такое же сражение.

Завоевателя этого звали Наполеон.

Сражением этим была битва у Пирамид.

Она отдала Каир во власть Наполеона, как данное сражение отдало Александрию во власть Цезаря.

LXXVIII

И в самом деле, Цезарь немедленно двинулся к Александрии.

Однако на сей раз он не стал тратить время попусту, трудным путем возвращаясь туда через гавань.

Он решил вступить в город сухим путем.

Весть о его победе неслась впереди него, сокрушая ворота, опрокидывая заслоны.

К несчастью, юный царь Птолемей ускользнул от него, утонув в Ниле, однако Цезарь вел с собой плененную Арсиною.

Произошло именно, что предвидел Цезарь.

Едва завидев его из города, жители стали выходить ему навстречу в обличье просителей, неся перед собой святыни, которыми они имели обыкновение умиротворять своих разгневанных царей.

Цезарь, как обычно, простил их.

Он прошел через всю Александрию, через весь этот город с широкими улицами, прямыми как стрела, между двумя рядами коленопреклоненных мужчин и женщин.

Подойдя к укреплениям, воздвигнутым против него александрийцами, он застал там их самих с кирками в руках: они были заняты тем, что пробивали для него брешь в стене.

Так что он предстал перед своими сторонниками настоящим победителем, а Клеопатра ждала его и приветствовала с вершины самой высокой башни.

В лагере царило ликование и в честь полной победы, и в честь его столь скорого возвращения.

Цезарь, несмотря на свои пятьдесят четыре года, был все тем же: Цезарем, покорившим Галлию, Цезарем, победившим при Фарсале, и по-прежнему Цезарем, не забывающим о любовных приключениях.

Его солдаты, прежде столько роптавшие против Клеопатры, рукоплескали изо всех сил, глядя, как юная и прекрасная царица обвила руками шею их императора и возложила ему на голову золотой лавровый венок.

После этого начались празднества во дворце и игры в театре.

Цезарь положил начало будущему царствованию Антония.

Далее нужно было познакомиться с завоеванной страной, которую Цезарь только что присоединил к Риму.

Нужно было посетить пирамиды — сооружения, которые и две тысячи лет назад уже были тайной.

Вместе с Клеопатрой он поднялся по Нилу на личной галере царя Птолемея, снизу доверху украшенной гирляндами цветов днем, снизу доверху иллюминированной гирляндами огней ночью.

Еще четыре сотни галер шли вверх по реке вслед за ними.

Это был подлинный триумф Цезаря.

Во время этой поездки он велел построить храм Негодования на том самом месте, где был убит Помпей.

Однако пока длилась эта поездка, порушенный мир, наспех погребенный, ворочался, подобно Энкеладу.

Легаты Помпея объединялись в Африке вокруг его тестя Сципиона.

Оба сына Помпея призывали Испанию к оружию, в память об их отце.

Фарнак отобрал у царя Дейотара — побежденного, которого Цезарь одарил, как победителя, — Малую Армению.

Ариобарзан начал жаловаться Кальвину, что сын Митридата захватил Каппадокию.

Все эти вести приходили к Цезарю, а он, словно желая дать своим врагам время собраться вместе, чтобы затем уничтожить их одним ударом, улыбался, слыша каждую новую весть, кивал и отвечал Клеопатре:

— Идем!

И Клеопатра в свой черед улыбалась, гордая, что держит в своей руке цепь льва.

Наконец, они вернулись в Александрию; волшебное путешествие закончилось.

Теперь предстояло повернуться к миру лицом.

Цезарь стал собирать свои войска.

Вот какие силы, как он полагал, находились в его распоряжении:

двадцать тысяч солдат, которые были при нем;

легион, который послал ему Кальвин и который, отправившись сухим путем, не смог прийти вовремя;

еще один легион, который оставил при себе Кальвин и который присоединится к Цезарю, если он решит начать с Фарнака;

еще два легиона, вооруженные и снаряженные по римскому образцу, которые он найдет у Дейотара;

и, наконец, последний легион, который Гай Плеторий набрал в Понтийском царстве.

Но однажды утром пришло известие, что Кальвин был разбит Фарнаком и что из всех его войск отчасти уцелевшим остался лишь тридцать шестой легион.

После этой победы Фарнак стал действовать безоглядно.

Он завладел Понтом, забрал оттуда всех мальчиков и подростков, привлекательных своей юностью и красотой, и превратил их в евнухов.

Наконец, он громко крикнул в лицо всему миру, что боги восстановили справедливость и он отвоевал царство своего отца.

Цезарю пришлось покинуть Египет.

Он выдал Клеопатру замуж за ее самого младшего брата, которому было одиннадцать лет.

Затем, оставив половину своих войск новобрачным, чтобы поддержать спокойствие в их государстве, он направился в Сирию, назначив Клеопатре встречу через четыре месяца в Риме.

На протяжении всего пути к Цезарю прибывали гонцы из всех провинций, принося ему все как один более или менее плохие новости.

Габиний был разгромлен в Иллирии: он потерял две тысячи солдат, тридцать восемь центурионов и четырех трибунов; целый легион взбунтовался в Испании, и Кассий Лонгин едва не был убит; Марцелл был разбит на берегах Гвадалквивира; наконец, в Риме царили смуты, разжигаемые трибунами.

Следовало уничтожить Фарнака, вернуться в Рим, подчинить Африку, снова подчинить Испанию.

Цезарь оставил Секста Цезаря, своего родственника, в Сирии; погрузил своих солдат на корабли, приведенные им из Египта, и переправился в Таре, где им была назначена встреча с представителями всей Киликии; устроив там дела этой провинции и соседних государств, усиленными дневными переходами пересек Каппадокию; пробыл двое суток в Мазаке; сделал Никомеда Вифинского жрецом храма Беллоны в Команах; принял изъявления покорности от старого царя Дейотара; взял у него один легион; прибыл в Понтийское царство; присоединил к старому легиону, приведенному из Египта, остатки легионов Кальвина, разгромленных Фарнаком; догнав Фарнака неподалеку от города Зела, уничтожил его в одном-единственном сражении и отправился в Рим, говоря:

— Счастливчик Помпей, так вот каковы враги, разгром которых доставил тебе имя Великий!

Три слова, излагающие всю его кампанию против Фарнака, опередили его в Капитолии:

— Veni, vidi, vici![133]

По прибытии в Рим он узнал, что Клеопатра только что родила сына, которому люди дали имя Цезарион…

LXXIX

Рим крайне нуждался в Цезаре, и победителю настало время вернуться туда.

Его сильно порицали за то, что он провел девять месяцев в Египте, и победа над Фарнаком, достигнутая им в ходе пятидневной кампании и пятичасового сражения, не могла послужить ему извинением за связь с Клеопатрой.

И в самом деле, стоило Цезарю покинуть Клеопатру, и с войной было покончено за полтора месяца.

Но подобное малодушие даже не приходило ему в голову.

Кроме того, он сам говорит, что более трех месяцев его удерживали там северо-западные ветры.

Остается еще упрек, что с его стороны было опрометчиво вступить в Александрию, имея под своим командованием всего лишь три тысячи двести солдат.

Но Цезарь рассчитывал на авторитет своего имени; Цезарь не обладал ничем, кроме этого авторитета, когда, переправляясь на одном-единственном корабле из Европы в Азию, он столкнулся с помпеянским флотом, которым командовал Кассий, и флот этот по первому требованию Цезаря сдался ему.

«Кто мог поверить, — говорит Мишле, — что нильская мошкара осмелится напасть на победителя галлов?»[134]

Тем не менее, что бы ни препятствовало возвращению Цезаря в Рим, Рим в его отсутствие перевернули вверх дном два человека: Антоний и Долабелла.

Антоний, командующий конницей; Долабелла, народный трибун.

Несомненно, подобно полководцам Александра Македонского во время его похода в Индию, Антоний и Долабелла полагали, что из этой дали Цезарь уже не вернется.

Именно Антоний своими безумными выходками положил начало опьянению властью, которому спустя много лет предстояло вскружить голову императорам.

В Риме только и говорили, что о выходках Антония.

С тех пор, как мы выпустили его из виду, им овладела весьма странная мысль: он вообразил себя потомком Геракла.

Единственной подоплекой такой фантазии служило древнее предание, гласившее, что Антонии ведут свой род от Гераклидов, потомков Антона, сына Геракла.

Но дело тут обстояло, как с авгурами, о которых говорит Цицерон и которые не могли смотреть друг на друга без смеха.

Антоний стал старше на пять или шесть лет с того времени, когда о нем и Курионе ходили дурные слухи.

Борода его сделалась густой и черной; лоб его расширился, а его нос горбинкой принял очертания орлиного носа Геракла; к тому же он обладал колоссальной физической силой.

Всего этого было явно недостаточно для того, чтобы в самом деле быть потомком Геракла, но вполне достаточно для того, чтобы в присутствии Антония никто такого не оспаривал.

Впрочем, он делал все возможное, чтобы походить на Геракла одеждой, как он походил на него чертами лица, и всякий раз, появляясь перед большим скоплением народа, опоясывал тунику у самых бедер, пристегивал к поясу длинный меч, поверх одежды набрасывал на плечи дерюжный плащ и сражался на Марсовом поле с первым встречным; не раздеваясь, весь в поту, покрытый пылью, бросался в Тибр и переплывал его туда и обратно; похвалялся по любому поводу; высмеивал других; на глазах у всех пил и ел у дверей харчевен вместе со своими командирами, офицерами и даже солдатами; имел множество безумных любовных связей; все ночи напролет проводил в постыдных заведениях, а утром выходил оттуда пьяным; захотев блевать, делал это без всякого стеснения, прямо на улице, укрывшись за плащом, протянутым ему кем-то из друзей; водил компанию с мимами и скоморохами, в особенности с Сергием, который имел на него огромнейшее влияние; катался с куртизанкой Киферидой по улицам Рима, восседая в колеснице, запряженной двумя львами; отправляясь в дальние города, возил ее за собой в дорожных носилках, с такой же свитой, какая полагалась его матери, и с такими же почестями, какие той оказывали; заставлял носить за ним предназначенную для его трапез золотую и серебряную посуду, какую не выставляли даже во время триумфальных шествий; в городах, через которые проезжал, выбирал дома самых именитых матрон, чтобы поселить там своих танцовщиц и арфисток, и все это в то время, когда Цезарь спал в лагере, лежа в своем плаще на голой земле, топил Птолемея в Ниле и громил Фарнака в Понтийском царстве.

При всем том Антоний был щедр, щедр до расточительности.

Как-то раз он приказал своему управляющему отсчитать двести пятьдесят тысяч драхм для одного из своих друзей.

Управляющий отсчитал эти деньги, но, вместо того чтобы отдать их, рассыпал их на полу в тот момент, когда там должен был пройти Антоний.

— Что это такое? — спросил Антоний, увидев лежащие на видном месте деньги.

— То, что ты приказал мне отсчитать для твоего друга, — ответил управляющий, надеясь, что при виде этой огромной кучи денег Антоний одумается.

Однако Антоний понял его замысел.

— Как! — воскликнул он, разыгрывая удивление. — Двести пятьдесят тысяч драхм — такая малость?! Прибавь еще столько же!

И друг получил пятьсот тысяч драхм вместо двухсот пятидесяти тысяч.

Ему противостоял Долабелла, народный трибун, муж поэтичной Туллии, умершей столь молодой и одновременно с Римской республикой, и, следственно, зять Цицерона.

Так вот, будучи по уши в долгах, Долабелла предложил то, что предлагал Рулл, то, что предлагал Клодий, то, что незадолго перед тем предложил Целий, этот остроумец, пожелавший, чтобы за ужином его прихлебатель возражал ему, дабы за столом их было бы все же двое, и вместе с Милоном погибший в Калабрии. — Долабелла предложил отменить долги.

Обратите внимание, что такое предложение всегда исходило от людей, желавших стать популярными.

Вам понятен этот оголтелый социалист Долабелла, зять консерватора Цицерона?

Так что Долабелла был в крайне плохих отношениях со своим тестем, как по причине своих политических взглядов, так и, главным образом, по причине своего беспутного поведения.

И заметьте, что бедная Туллия была безумно влюблена в него.

Впрочем, это и довело ее до смерти.

Посмотрите, что после ссоры со своим братом Квинтом, после ссоры со своим племянником, стоящий на пороге ссоры с женой, Цицерон пишет Аттику о своей дочери:

«Что же касается завещания, то, повторяю, я хочу, чтобы оно могло храниться в надежных руках. Прошу тебя, подумай об этом. А моя бедная несчастная дочь с ее безумной любовью! Вот что надрывает мне сердце. Ни у одной женщины не было подобной участи».[135]

И в другом письме:

«Молю тебя подумать об этой несчастной. Необходимо, как я уже писал тебе, сделать что-нибудь, дабы защитить ее от возможной нищеты. Ты бы подумал такое о ее муже? Перед лицом столь отвратительных фактов развод представляется наилучшим решением. Все же это было бы признаком жизни. Предложение отменить долги, нарушения домашней неприкосновенности, любовная связь с Метеллой, скандалы всякого рода — всего этого более чем достаточно».[136]

Что же касается положения Цезаря, то вот что Цицерон о нем думает.

Это снова его письмо Аттику:

«Что до африканских дел, то меня извещают совсем не о том, о чем пишешь ты. Говорят, что нет ничего более стойкого, ничего более подготовленного. Вдобавок, отпадает Испания, враждебное отношение выказывает Италия, у легионов нет прежней силы и прежнего боевого духа; Рим пребывает в состоянии хаоса».[137]

Как видите, мы были правы, говоря, что Цезарю настало время вернуться в Рим.

Одновременно это объясняет вам, почему Цицерон еще не был вполне цезарианцем.

LXXX

Так вот, в какой-то момент Антоний и Долабелла чуть было не достигли соглашения по вопросу, весьма интересовавшему их обоих: речь идет об отмене долгов.

Однако внезапно Антония охватило подозрение в отношении Долабеллы.

Он заподозрил Долабеллу в любовной связи со своей женой.

Для начала он дал жене развод; затем, когда Долабелла, желая провести свой закон, силой захватил Форум и сенат издал указ, повелевавший всем взяться за оружие против Долабеллы, Антоний, исполненный гнева и ненависти, напал прямо на городской площади на того, кого он считал своим соперником, убил многих его приверженцев и сам потерял несколько человек убитыми.

Это происшествие несколько уменьшило популярность потомка Геракла.

С другой стороны, отталкивая от себя народ, Антоний находил способы создавать себе врагов и среди знати.

Дом Помпея был выставлен на торги и продан.

Как видим, в Риме время не теряли.

Дом Помпея купил Антоний.

Антоний то и дело что-нибудь покупал.

Но, когда речь зашла об оплате, Антоний нашел совершенно неправильным, что с него требуют назначенную цену за этот дом, который, по его мнению, он вполне заслужил в битве при Фарсале.

И потому Антоний заявил, что, раз его так вознаграждают за его заслуги, он не последует за Цезарем в Африку.

Но более всего его возмутило то, что, когда он не заплатил за дом Помпея, этот дом у него в итоге отняли и на торгах отдали Корнифицию.

Корнифиций, не сочтя купленный дом ни достаточно вместительным, ни достаточно красивым для себя, велел снести его и на освободившемся месте построил новый.

Короче, римляне негодовали из-за всех этих расточительств, всех этих вакханалий, всех этих попоек.

Прибыл Цезарь.

С его появлением все вернулось в прежнее русло: Долабелла отложил подальше свои проекты касательно отмены долгов; Антоний прекратил свои сумасбродства; Корнифиций поспешил достроить свой дом.

Цезарь простил Долабеллу из уважения к его тестю Цицерону.

Что же касается Антония, надеявшегося быть назначенным вместе с ним консулом, то от этой надежды ему пришлось отказаться.

Цезарь, назначенный консулом в третий раз, взял себе в коллеги Лепида.

Вот так Лепид, человек заурядный, постепенно возвеличивался и дорос до того, что стал коллегой Антония и Октавиана по второму триумвирату.

Но это еще не все.

Цезарь вызвал к себе Антония и учинил ему такой разнос за его безобразия, что тот, желая доказать свое раскаяние, решил жениться.

Цезарь пожал плечами.

— Антоний, — сказал он, — человек крайностей.

Антоний женился.

Кажется, мы уже говорили, что он взял себе в жены Фульвию, вдову Клодия.

Мы видели ее, когда вслед за убийством мужа она призывала народ к оружию, освещенная факелами, от которых занялся пожаром целый квартал Рима.

«Фульвия, — говорит Плутарх, — являла собой женщину, на уме у которой была не пряжа и не забота о доме; ей мало было держать в подчинении скромного и невидного супруга, но хотелось властвовать над властителем и начальствовать над начальником. Фульвия замечательно выучила Антония повиноваться женской воле и была бы вправе потребовать плату за эти уроки с Клеопатры, которая получила из ее рук Антония уже совсем смирным и привыкшим слушаться женщин».[138]

Простив Долабеллу, пожурив Корнифиция, отругав и женив Антония, Цезарь повернулся в сторону своих солдат.

Один из легионов взбунтовался, и в разгар мятежа были убиты два бывших претора: Косконий и Гальба.

Перед тем Цезарь отослал этих солдат в Кампанию, приказав им быть готовыми к отправлению в Африку.

Когда подошло время, солдатам был послан приказ погрузиться на корабли, но, поскольку Цезарь задолжал им жалованье, они, вместо того чтобы подчиниться приказу, восстали и двинулись на Рим.

Цезарь, вместо того чтобы выслать навстречу им других солдат, которые могли бы последовать их примеру и присоединиться к ним, дождался их появления и, когда они были уже в предместьях Рима, вышел к ним сам.

Обычно, обращаясь к своим воинам, Цезарь называл их «друзья», «соратники» или «солдаты».

— Граждане!.. — произнес он.

Одно-единственное слово «граждане», указывавшее им на то, что они более не были ни друзьями, ни соратниками Цезаря, лишившего их даже звания солдат, ошеломило бунтовщиков.

— Граждане, — сказал Цезарь, — ваше требование справедливо; поскольку на вашем счету пять лет тяжелых трудов и боевые ранения, я освобождаю вас от вашей присяги. Тем, кто закончил срок своей службы, будет выплачено все до последнего сестерция.

И тогда все эти люди, только что бунтовавшие и угрожавшие, перешли от угроз к мольбам, пав на колени, простирая к нему руки и умоляя его позволить им остаться с ним.

Цезарь был непоколебим.

Он наделил их землями, но удаленными друг от друга,[139] выплатил им часть денег, которые задолжал, а оставшееся обязался выплатить с процентами.

Однако они упорствовали в своем желании последовать за ним; и, при всей своей решимости, увидев их на берегу моря и услышав от них, что, если понадобится, они пройдут через всю Испанию, лишь бы сопровождать его в Африке, он в конечном счете простил их.

Тем не менее Цезарь понял, что в требованиях его солдат была доля справедливости.

Он был должен им жалованье почти за два года.

Всем завоевателям приходится улаживать подобные расчеты со своими легионами.

Вспомните тот смотр, какой проводил ветеранам Империи монсеньор герцог Беррийский.

В числе упреков, которые, по его мнению, солдаты могли предъявить императору, была нерегулярность выплаты жалованья.

— Наконец, — завершая свою речь, сказал принц, — он должен вам жалованье за целых два года.

— А если нам было угодно предоставить ему кредит, — ответил один старый служака, — что вы на это скажете?

Но в то время Наполеона там уже не было.

Эти же самые люди, которым было угодно предоставлять ему кредит, когда он был сослан на остров Эльба или находился в заточении на острове Святой Елены, эти же самые люди порой роптали, подобно солдатам Цезаря, во времена всемогущества императора, если выплата жалованья задерживалась.

Итак, Цезарь решил расплатиться.

Из добычи он выдал своим ветеранам, помимо двух тысяч сестерциев (четырехсот франков), выплаченных еще в начале междоусобной войны, по двадцать четыре тысячи сестерциев (четыре тысячи франков) на человека, и выделил им земли, о которых мы говорили.

Затем настал черед народа.

Он выдал каждому человеку по десять мер зерна и по десять фунтов оливкового масла, а также по триста сестерциев деньгами.

А поскольку деньги эти были обещаны им за год перед тем, он добавил по сто сестерциев в качестве процентов.

Кроме того, он на год освободил от платы за жилье тех, кто платил за него не более двух тысяч сестерциев в Риме и не более пятисот сестерциев в остальной Италии.

Наконец, ко всем этим дарам он добавил всеобщее пиршество и раздачу мяса.

LXXXI

Все удивлялись, что Цезарь, которому столько всего нужно было сделать в Африке, оставался в Риме.

Но у него были дела и в Риме: ему нужно было осудить Лигария и принять Клеопатру.

Квинт Лигарий выступил с оружием в руках против Цезаря, и Цезарь, отринув все свои привычки к милосердию, желал добиться для него обвинительного приговора.

Требовался обвинитель.

Найти обвинителя было проще, чем защитника.

Обвинителем выступил Туберон.

Лигарий попросил Цицерона взять на себя его защиту.

Цицерон согласился.

Кстати, расскажем, как Цицерон вернулся в Рим и что произошло между ним и Цезарем. Цицерон находился в Брундизии, все еще пребывая в нерешительности и спрашивая совета у всех и каждого.

Когда ему стало известно, что Цезарь высадился в Таренте и оттуда сухим путем направляется к Брундизию, он двинулся навстречу победителю, уверенный, что сумеет смягчить его, но стыдясь, тем не менее, в присутствии стольких людей подвергать испытанию великодушие победоносного врага.

Но Цезарь, едва увидев его на дороге, соскочил с лошади, обнял его и на протяжении нескольких стадиев беседовал только с ним одним.

И все же, невзирая на столь доброе отношение к нему Цезаря, Цицерон согласился стать защитником Лигария.

Когда Цезарю сообщили, что защищать обвиняемого будет Цицерон, он промолвил:

— Ну что ж, я в восторге.

А затем, повернувшись к своим друзьям, добавил:

— И вы тоже, не так ли? Почему бы и не послушать Цицерона после такого долгого перерыва.

— Но Лигарий? — спросили окружающие.

— Лигарий, — ответил Цезарь, — это негодяй, который будет осужден, даже если сам Аполлон возьмется защищать его дело в суде.

Тем не менее, когда в назначенный день Цицерон взял слово, он выступал так блистательно, что в некоторых местах его речи Цезарь не смог удержаться от рукоплескания, в других побледнел лицом, а когда оратор дошел до Фарсальского сражения, Цезарь был охвачен таким волнением, что выронил из рук какие-то записи.

«В итоге, — говорит Плутарх, — побежденный красноречием Цицерона, Цезарь был вынужден признать Лигария оправданным».[140]

То, что мы сейчас скажем, весьма странно, но нам представляется, что Плутарх ошибся относительно так называемого оправдательного приговора Лигарию.

Лигарий не был приговорен к смерти, это правда, но все красноречие Цицерона не смогло помешать тому, что обвиняемого приговорили к изгнанию.

Доказательство нашему утверждению мы находим в письме Цицерона к Лигарию; оно написано в сентябре 46 года до Рождества Христова и помечено Римом:

«Хотя, в такое время для тебя, мне, ввиду нашей дружбы, и следовало написать тебе кое-что либо с целью утешения, либо с целью поддержки, я все же не сделал этого до сего времени, так как мне казалось, что я своими словами не могу ни смягчить, ни облегчить твоей скорби. Но после того как у меня появилась большая надежда, что обстоятельства сложатся так, что мы вскоре увидим тебя среди нас восстановленным в правах, я не мог сдержаться, чтобы не изложить тебе своего мнения и пожеланий.

Итак, прежде всего напишу тебе о том, что я понимаю и усматриваю: Цезарь не будет особенно суров к тебе, так как и обстоятельства, и время, и мнение людей, а также, как мне кажется, его собственная склонность с каждым днем делают его мягче, и я чувствую это и по отношению к остальным, а насчет тебя также слышу от его самых близких, которых я вместе с твоими братьями не перестаю умолять с того времени, как из Африки пришло первое известие. По своей доблести, братской любви и редкостной дружбе к тебе и в своей внимательной и постоянной заботе о твоем благополучии они преуспевают настолько, что я не вижу ничего, в чем сам Цезарь не был бы готов сделать им уступку».[141]

Остальная часть письма есть не что иное, как разглагольствования на тему мягкосердечия и великодушия Цезаря.

Но, хотя она и не привела к полному оправданию Лигария, речь Цицерона (на сей раз он выступал куда удачнее, чем когда защищал Милона) не была от этого менее превосходной.

Покончив с делом Лигария, Цезарь обратил взор в сторону Брундизия: Клеопатра, которая позднее внушит такой сильный страх Горацию, только что высадилась там вместе со своим одиннадцатилетним супругом.

Цезарь принял их обоих у себя во дворце, и, в то время как Арсиною старательно стерегли для предстоящего триумфа, для них он устроил пышные празднества, добился причисления их к друзьям римского народа и, воздвигнув в память победы при Фарсале храм Венеры Победоносной, велел отлить из золота изваяние Клеопатры и установить его в этом храме напротив статуи богини.

Эти почести, оказанные египетской царице, вызвали большое недовольство у римского народа; но Цезарь прекрасно понимал, что он может пойти на любой риск, и, возможно, у него тоже началось опьянение властью.

Наконец, Клеопатра вернулась в Египет; если бы не это, обвитый кольцами нильской змеи, как он ее называл, Цезарь так и не покинул бы Рим.

Африка твердо стояла за Помпея.

Вернемся к Катону, о котором мы несколько забыли с того дня, когда, увидев казнь пленников, он на наших глазах вернулся весь в слезах в Диррахий.

Мы сказали лишь, что Помпей, опасавшийся его, оставил его в Диррахии сторожить обоз.

После разгрома при Фарсале Катон обдумывал две возможности: случай, если Помпей погиб, и случай, если Помпей остался в живых.

Если Помпей погиб, Катон приведет обратно в Италию оставшихся при нем солдат, а сам затем отправится в изгнание, чтобы жить изгнанником как можно дальше от тирании.

То, что Катон называл тиранией, не было тиранией в прямом смысле слова: это было, при всей его мягкости, правление Цезаря.

Если же Помпей остался в живых, он присоединится к нему в любом месте, где тот окажется.

Еще не ведая о том, что произошло в Египте, но зная, что Помпея видели на берегах Азии, он отправился на Керкиру, где стоял флот.

Там он застал Цицерона и хотел уступить ему командование.

В прошлом Цицерон был консулом, а Катон — всего лишь претором; к тому же Катон разбирался только в законах.

Цицерон отказался.

Он уже решил заключить мир с победителем.

Предполагая, при виде маршрута, которым следовал Помпей, что тот намеревается искать убежище то ли в Египте, то ли в Африке, и спеша догнать его, Катон вместе со всеми своими солдатами погрузился на корабли.

Но, прежде чем пуститься в плавание, он предоставил каждому свободу возвращаться в Италию или последовать за ним.

Плывя вдоль африканского берега, он встретился с молодым Секстом Помпеем, тем самым, кто прежде был любовником Клеопатры и кому предстояло позднее сделать себе имя, возродив морское разбойничество, разгромленное его отцом.

От него Катон узнал о трагической гибели Помпея.

И тогда среди всех сопровождавших его не нашлось ни одного, кто, узнав о смерти Помпея, пожелал бы видеть своим полководцем кого-нибудь кроме Катона.

Катону стало стыдно бросить в чужом краю стольких отважных людей, одних и без всякого подкрепления.

В итоге он принял на себя командование и высадился на берег в Кирене.

Незадолго перед тем жители Кирены закрыли свои ворота перед Лабиеном; но то, в чем отказали Лабиену, было предоставлено Катону.

Катон был принят в Кирене.

Там он стал ждать новостей.

LXXXII

Новости не заставили себя ждать.

Вскоре Катону стало известно, что Сципион, тесть Помпея, переправился в Африку и был великолепно принят в Цирте нумидийским царем Юбой.

Аттий Вар, которому Помпей отдал наместничество в Африке, явился туда раньше него со своей армией.

Катон решил присоединиться к ним и, поскольку был разгар зимы, двинулся к ним сухим путем.

Он собрал огромное множество ослов и нагрузил их запасом воды, а затем отправился в дорогу, взяв с собой большое количество повозок и внушительный обоз.

Он вел с собой несколько заклинателей змей, которые умели исцелять укусы даже самых ядовитых гадов, высасывая яд ртом.

Переход длился двадцать семь дней.

Все эти двадцать семь дней Катон постоянно находился во главе солдат, всегда шагал пешком и ел сидя, ибо после битвы при Фарсале дал обет ложиться только для того, чтобы спать.

Зиму Катон провел в Африке.

Как раз этой зимой Цезарь воевал в Александрии против египтян Птолемея.

Если бы Катон, Вар и Сципион объединили свои тридцать тысяч человек и выступили заодно с Птолемеем, что стало бы с Цезарем?…

Но нет: Вар и Сципион ссорились при дворе царя Юбы, и этот скверный царек пользовался их разногласиями, чтобы заставить раболепствовать перед ним двух именитейших римлян.

Катон прибыл в тогдашнюю Цирту, нынешнюю Константину, и попросил аудиенции у Юбы.

Юба согласился принять его, но для встречи с Катоном приготовил три кресла: одно для Сципиона, одно для Катона и одно для себя — посередине.

Но Катон не был человеком, способным терпеть подобные дерзости от нумидийского царька.

Он взял кресло, предназначенное для него, перенес его и поставил рядом с креслом Сципиона, и таким образом Сципион, а не Юба, стал самой важной особой на этом совещании.

А ведь Сципион был врагом Катона и опубликовал пасквиль на него, полный оскорблений.

Катон сделал больше: он помирил Сципиона и Вара, заставив их понять, какой великий ущерб наносят делу, которое они защищают, их распри.

Когда эти раздоры угасли, все единодушно присудили верховное командование Катону; но Катон слишком строго придерживался законов, чтобы согласиться на такое предложение.

Катон был всего лишь пропретором, в то время как Сципион был проконсулом; к тому же имя Сципиона, популярное в Африке, внушало наибольшую уверенность солдатам, и поговаривали, будто оракул возвестил, что тот, кто носит имя Сципион, всегда будет победителем в Африке.

Так что командование армией принял на себя Сципион.

К несчастью, со времени первого же отданного им приказа он вступил в противоречие с Катоном.

Города Утика и Цирта были соперниками; кроме того, Утика открыто встала на сторону Цезаря.

Сципион, чтобы утолить свою ненависть, но прежде всего в угоду Юбе, принял решение перебить всех жителей Утики без разбора пола и возраста, а сам город разрушить до основания.

Катон прямо на совете громогласно восстал против такой жестокости, объявил себя заступником приговоренного города и потребовал поставить его там комендантом, дабы все могли быть уверены в том, что, пока он жив, город не сдастся Цезарю.

Впрочем, Утика являлась чрезвычайно выгодной позицией для любого, кто ее занимал: она была в изобилии снабжена всем необходимым.

Катон добавил к старым укреплениям новые, привел в порядок стены, надстроил башни, окружил всю крепость глубоким рвом, снабдив ее редутами, и поместил там, предварительно приказав ей сдать оружие, всю городскую молодежь, чьи цезарианские настроения были известны, а прочих жителей оставил в городе и создал там огромные запасы продовольствия, чтобы этот прежде враждебный город, покоренный и укрощенный, превратился в армейский склад.

Затем, поскольку Цезаря ожидали с минуты на минуту, Катон дал Сципиону тот же совет, какой в свое время давал Помпею: не вступать в битву с мужественным и опытным врагом, а затягивать войну и положиться на время.

Сципион пренебрег этим советом и, выходя с совещания, прошептал на ухо своим друзьям:

— Решительно, этот Катон просто трус!

Затем он написал ему:

«Мало того, о осторожный Катон, что ты сам сидишь в городе за крепкими стенами, так ты и другим не позволяешь воспользоваться благоприятным случаем и отважно осуществить свои замыслы!»

Катон прочитал письмо и, нисколько не выходя из себя, ответил:

«Я готов переправиться в Италию с войсками, которые привел в Африку, а это десять тысяч солдат, и тем самым избавить тебя от Цезаря и принять его удар на себя».

Но Сципион в ответ на это предложение лишь пожал плечами.

И тогда Катон начал осознавать ошибку, которую он допустил, уступив командование Сципиону.

— Мне понятно, — говорил Катон своим близким друзьям, — что Сципион будет скверно руководить военными действиями; но, даже если вследствие какой-нибудь непредвиденной удачи он окажется победителем, я заранее заявляю, что не останусь в Риме, дабы не стать свидетелем жестокой мести Сципиона.

Тем временем Цезарь положил конец своей любовной связи с Клеопатрой и отплыл на Сицилию, где его на какое-то время задержал противный ветер.

Но, чтобы всем была ясна его воля — без промедления переправиться в Африку, — он велел раскинуть свою палатку прямо у берега моря, и, как только подул попутный ветер, он, располагая лишь небольшим количеством судов, отбыл с тремя тысячами пехоты и горсткой конницы, незаметно высадил их на берег и отплыл назад, чтобы узнать, что сталось с главными силами его армии, судьба которой его тревожила.

По прошествии двух дней он встретил ее в море и благополучно привел в лагерь.

Сходя на африканский берег, он оступился, покачнулся и упал, но тотчас поднялся, сжимая в каждой руке по горсти песка, и воскликнул:

— Ты в моих руках, земля Африки!

Благодаря присутствию духа Цезаря дурное предзнаменование сделалось добрым.

Оставалось еще пророчество оракула: «Тот, кто носит имя Сципион, всегда будет победителем в Африке».

Цезарю напомнили об этом пророчестве.

— Что ж, — сказал он, — но оракул не говорил, что ни один Сципион не будет в ней побежден.

И, найдя в своем войске человека безвестного и всеми презираемого, но принадлежащего к роду Сципионов, по имени Сципион Сальвитон, он объявил его императором и поместил в авангарде своей армии, сохранив за собой верховное командование.

Таково было состояние дел в Африке, когда там высадился Цезарь.

LXXXIII

Как всегда, Цезарь ринулся вперед, полагаясь на свою удачу.

Прибыв на африканский берег, он встретился с недостатком продовольствия для людей и полным отсутствием фуража для лошадей.

Но в Диррахии он находился в значительно более трудном положении.

Он перевел солдат на половинный паек и поселил на берегу рыбаков, чтобы иметь свежую рыбу, а что касается лошадей, то их кормили мхом и вымоченными в пресной воде морскими водорослями, к которым добавляли немного пырея.

Цезарь за время своего краткого пребывания на Сицилии наслышался о мощи армии Сципиона.

И в самом деле, у Сципиона было сто двадцать слонов и десять легионов, не считая еще четырех, сформированных Юбой, а кроме того, несметное множество копейщиков и громадный флот.

Через день после того, как Цезарь пристал к берегу вблизи Гадрумета, где, имея под своим начальством два легиона, командовал Консидий, он внезапно увидел, как вдоль морского берега, на некотором расстоянии от него, движется Пизон со всей конницей, имевшейся в крепости, и тремя тысячами нумидийцев.

У Цезаря было три тысячи пехотинцев и сто пятьдесят конников, остальные его войска еще не прибыли.

Видя, что враг превосходит его силой, он разбил перед городом лагерь, не позволяя своим солдатам рыскать вокруг и заниматься грабежом.

Тем временем городские укрепления заполнились вооруженными людьми, которые явно готовились совершить вылазку.

Цезарь взял несколько человек, объехал верхом вокруг города, произвел разведку и вернулся в лагерь.

И тут против него начались подозрения, стали возникать сомнения в его гении и среди солдат поднялся ропот.

Почему Цезарь не выдал, как это было у него заведено, запечатанных приказов своим центурионам?

Почему он не указал места сбора на всем этом огромном африканском побережье, вместо того чтобы позволить своему флоту блуждать по воле случая?

Однако на все эти упреки Цезарь отвечал коротко.

Как мог он назначить место сбора на побережье, где ни один клочок суши не принадлежал ему?

Как мог он подвергать своих легатов, терпевших поражение везде, где его не было, риску быть разгромленными в его отсутствие, если по какой-то случайности их корабли будут двигаться быстрее, чем его?

Не лучше ли было подождать, чтобы он сам выбрал место высадки, и уже тогда присоединиться к нему?

Впрочем, положение было далеко не таким скверным, как об этом говорили.

Можно было начать переговоры с Консидием.

Планк, один из легатов Цезаря и старый друг Консидия, получил на это разрешение.

Планк тотчас же написал Консидию, чтобы попытаться привлечь его на сторону Цезаря, и отправил к нему это письмо с одним из пленных.

— Откуда ты явился? — спросил Консидий.

— Из лагеря Цезаря, — ответил пленный.

— А зачем ты пришел?

— Чтобы доставить тебе это письмо.

— Пусть этого человека убьют, а письмо отправят обратно Цезарю, не распечатывая, — распорядился Консидий.

Оба приказания были исполнены.

Необходимо было отступать.

В итоге Цезарь покинул свой лагерь; но, едва о его намерении стало известно, те, кто был в крепости, совершили вылазку против него, а нумидийская конница пустилась за ним по пятам.

Тогда Цезарь остановил свою тяжеловооруженную пехоту и приказал двадцати пяти или тридцати галльским конникам, случайно оказавшимся при нем, напасть на две тысячи нумидийцев Юбы.

Галлы пустились в галоп и каким-то чудом обратили в бегство этот вихрь врагов.

Цезарь возобновил свой марш, разместив в арьергарде ветеранские когорты, которым он только что показал, с каким врагом они имеют дело, и конницу, которой тридцать галлов только что подали пример; так что преследование со стороны неприятеля несколько ослабло.

В разгар всех этих событий каждый не спускал глаз с Цезаря, и, поскольку все видели, что он был как всегда спокоен и, более того, улыбался, каждый говорил:

— Цезарь не встревожен: значит, все в порядке.

И каждый выполнял свой долг.

И в самом деле, положение улучшалось: города и крепости, мимо которых проходило войско, отправляли Цезарю продовольствие и посылали сказать ему, что они на его стороне.

В такой обстановке он сделал привал у города Руспина, а на другой день выступил оттуда и двинулся к Лепте, свободному и самоуправляемому городу.

Лепта отправила навстречу ему посольство с теми же подношениями.

Цезарь поставил охранять городские ворота своих верных людей, строгих часовых, имевших приказ не пропускать его солдат в город: он опасался возможных беспорядков и не хотел, чтобы такие беспорядки оттолкнули от него жителей.

Затем он встал лагерем у ворот города.

На следующий день фортуна Цезаря привела в поле зрения Лепты часть его грузовых судов и несколько галер.

Они доставили ему известие, что остальной его флот, сомневавшийся в месте высадки и узнавший, что Утика хорошо относится к Цезарю, направился к Утике.

Цезарь немедленно снарядил десять галер.

Часть из них должны были привезти подкрепление и снаряжение с Сардинии, другим надлежало отправиться за продовольственным обозом на Сицилию и, наконец, остальным было поручено собрать весь остальной флот и привести его к Лепте.

Затем Цезарь отправился из Лепты в Руспину, сделав в этих городах крупные запасы продовольствия и леса и, при всем своем недостатке сил, оставив там гарнизоны, чтобы, в случае поражения, тот и другой город могли служить убежищем для флота.

О, имея дело с такими врагами, следовало предвидеть все!

Однажды, когда его солдаты, не имея чем заняться, развлекались, глядя на африканца, танцевавшего и игравшего на флейте, и, увлекшись этим зрелищем, оставили своих лошадей под присмотром конюхов и расселись вокруг танцора, аплодируя ему и крича «браво!» с той же беспечностью и с тем же воодушевлением, как если бы они сидели в римском цирке, их внезапно окружила нумидийская конница, обрушилась на них и, преследуя бегущих, ворвалась вперемешку с ними в лагерь; так что если бы Поллион и Цезарь не выскочили вместе из укреплений и лично не бросились на выручку беглецам, ведя за собой тех галлов, которых было так трудно напугать, война закончилась бы в тот же самый день.

В другой стычке, почти такой же, солдат охватила паника наподобие той, что случилась в Диррахии.

Какой-то знаменосец бросился бежать со своим знаменем; Цезарь подскочил к нему, схватил его за шею и, развернув в обратную сторону, сказал ему:

— Ты ошибся: враг вон там!

LXXXIV

Между тем, в тот момент, когда Цезарь, встревожившись, уже намеревался оставить гарнизоны в Руспине и Лепте и лично отправиться на розыски своего флота, ему донесли о появлении большого числа парусных судов, в которых вскоре распознали свои суда.

То был флот, который собрали отправленные за ним галеры: он пришел присоединиться к Цезарю.

Это вызвало необходимость увеличить запасы продовольствия.

Цезарь взял тридцать когорт и двинулся в глубь страны, намереваясь совершить налет; но не прошел он и трех четвертей лиги, как вернулись его разведчики, сообщая о появлении неприятеля.

Почти в ту же минуту он увидел, как впереди поднимается огромное облако пыли.

Цезарь тут же собрал четыре сотни конников и некоторое количество копейщиков и, приказав своим легионам следовать за ним, послал разведку туда, где, как ему показалось, находились главные силы врага.

Это был Лабиен.

Бывший легат Цезаря построил своих солдат таким плотным фронтом, что, хотя он состоял лишь из конников вперемежку с копейщиками и резервных эскадронов на флангах, издали можно было подумать, будто это исключительно пехота.

В ответ Цезарь построил свои тридцать когорт по одной линии, прикрыл копейщиками фронт боевого порядка, а на флангах разместил конницу, приказав каждому приложить все усилия к тому, чтобы не оказаться окруженными.

Внезапно Цезарь, не трогавшийся с места и выжидавший дальнейшего развития событий, понял, с кем он имеет дело, поскольку вражеская конница начала развертываться и окружать его крылья, тогда как по центру она пошла в атаку совместно с легкой пехотой.

Цезарианцы выдержали первый натиск, но, пока вражеская пехота схватилась с ними врукопашную, нумидийские конники, в свой черед атакованные после этой атаки, упорхнули, словно птицы, в пятистах шагах от места сражения перестроились, галопом возвратились, метнули дротики и снова упорхнули.

Это был какой-то новый способ ведения боя, едва не ставший для солдат Цезаря роковым, ибо, видя, как нумидийская конница отступает, они полагали, что она обращается в бегство, и бросались за ней в погоню.

Тогда Цезарь пустил свою лошадь в галоп и промчался вдоль всего развернутого строя, ибо он с первого взгляда понял, что происходит: солдаты, бросаясь в погоню за конницей, открывали фланги для легкой пехоты, осыпавшей их стрелами.

И он крикнул сам и приказал передать по рядам, чтобы никто не отходил от фронта боевого порядка дальше, чем на четыре фута.

Но, несмотря на все эти меры предосторожности, положение становилось все более и более опасным, поскольку вражеская конница, полагаясь на свое численное превосходство, полностью окружила все тридцать когорт Цезаря, так что им приходилось сражаться в кольце.

И тогда Лабиен, этот ярый враг Цезаря, перебивший всех пленных в Диррахии и накануне Фарсала поклявшийся не давать себе отдыха, пока Цезарь не будет побежден, Лабиен с непокрытой головой выступил из рядов нумидийцев и, обращаясь к цезарианцам, воскликнул:

— О, мы корчим из себя храбрецов! Неплохо для новобранцев.

Тогда какой-то римлянин вышел из рядов и, словно в «Илиаде», произнес:

— Я не новобранец, а ветеран из десятого легиона.

— А где ж тогда его знамена? — спросил Лабиен. — Я их не вижу.

— Погоди, — ответил солдат, — если ты не видишь знамен, то, надеюсь, распознаешь меня и этот дротик.

И тотчас же, сбросив одной рукой шлем, он другой рукой метнул дротик, воскликнув:

— Держи, вот тебе от десятого легиона!

Дротик полетел со свистом и вонзился в грудь лошади.

Лошадь и всадник упали, и в первую минуту все подумали, будто Лабиен убит.

Тем временем Цезарь растянул свое войско широким фронтом и, повернув стоявшие на концах боевой линии когорты лицом к врагу, встал во главе своей конницы, атаковал центр помпеянцев и с одного удара смял его.

Тотчас же, не увлекаясь преследованием врага и опасаясь какой-нибудь засады, он отступил назад и в полном боевом порядке двинулся к своему лагерю.

Но не успел он дойти до него, как Пизон и Петрей с тысячью шестьюстами нумидийских конников и многочисленным отрядом легкой пехоты пришли на помощь своим.

Получив это подкрепление, помпеянцы бросились в погоню за Цезарем.

Цезарь дал приказ остановиться, подпустил неприятеля поближе, пошел в атаку со всеми своими силами одновременно и отбросил помпеянцев за дальние холмы; после чего он неспешно отступил в свой лагерь, а Лабиен, со своей стороны, вернулся в свой.

На другой день сражение возобновилось.

Лабиен имел под своим командованием восемьсот галльских и германских конников, помимо тысячи шестисот конников, которые привели ему накануне Пизон и Петрей, восемь тысяч нумидийцев и тридцать две тысячи легковооруженных пехотинцев.

Он полагал, что, если станет вызывать Цезаря на бой в открытом поле, Цезарь не посмеет принять вызов; но Цезарь вышел в открытое поле и первым атаковал Петрея.

Битва длилась с одиннадцати часов утра до захода солнца.

Цезарь одержал верх; это было равносильно крупной победе, учитывая превосходство сил противника.

Лабиен потерял много людей ранеными и приказал перевезти их на телегах в Гадрумет.

Петрей, в разгар схватки раненный дротиком, был вынужден отступить в тыл и перестать сражаться лично.

Короче, слава победы досталась Цезарю.

Но он понимал, что, пока его войска не будут полностью собраны, было бы неразумно воевать против армии, вчетверо большей, чем его собственная.

И потому он велел протянуть два вала от своего лагеря и от города Руспина до моря, чтобы иметь возможность передвигаться и туда, и туда и получать подкрепления, которые он ждал, не подвергая их опасности.

Затем он велел выгрузить оружие и метательные машины, находившиеся на кораблях, и вооружил солдат, доставленных флотом с Родоса и из Галлии.

В его намерения входило перемешать их с конницей, по примеру неприятеля, и это должно было оказать тем большее действие, что с родосским флотом прибыли превосходные лучники из Сирии.

Дело было срочное: Сципион прибывал через три дня — Цезарь имел об этом точные сведения, — а это означало, что у врага появятся еще восемь легионов, четыре тысячи конников и сто двадцать слонов.

Но три дня для Цезаря были все равно что три месяца для любого другого.

За одни сутки были устроены мастерские, в которых ковали наконечники для стрел и дротиков.

Затем, поскольку легко было предвидеть, что все запасы железа вскоре будут израсходованы, Цезарь спешно отправил корабли в Сирию за железом, плетеными решетками и лесом для изготовления таранов, поскольку ни один из видов деревьев, произраставших на африканском побережье, не годился для этой цели.

Приходилось считаться и с отсутствием хлеба, вызванным тем, что все здешние землепашцы были рекрутированы в армию помпеянцами, все зерно, имевшееся в городах, изъято, все запасы в крепостях исчерпаны.

Цезарь принялся улещивать горожан и вскоре настолько расположил их к себе, что в итоге каждый разделил с ним то, что зарыл в землю и припрятал для самого себя.

Когда Цезарь чего-то хотел, для него не было ничего невозможного.

LXXXV

Сципион выступил из Утики.

Он оставил там Катона, которому город был обязан тем, что не исчез с лица земли.

Но, оставаясь во всем милосердным и человечным, Катон сохранил свою закоренелую ненависть к Цезарю.

При нем находился молодой Помпей; охваченный теми приступами сомнений, какие поражают порой и самые мужественные сердца, он пребывал в бездействии и нерешительности, и Катон непрестанно побуждал его к мести.

— Твой отец, — говорил он, — в том возрасте, в каком ты сейчас, видя, что Республика притеснена, а все честные люди убиты или изгнаны, твой отец, воодушевленный своей храбростью и любовью к славе, собрал остатки войска, служившего под начальством его отца, и освободил Рим и Италию, погребенные, так сказать, под собственными руинами; затем с несравненной быстротой отвоевал Африку и Сицилию и стяжал себе бессмертную славу, удостоившись триумфа в ту пору, когда едва вышел из детства и был еще всего лишь простым всадником. А ты, наследник его славы, которому надлежит обладать и его отвагой, скажи мне, неужели ты не отправишься в Испанию, чтобы присоединиться к друзьям твоего отца, и не окажешь Республике помощь, о которой она просит тебя, претерпевая невзгоды?

Наконец, задетый этими попреками, одновременно с тем, как Сципион выступил против Цезаря, молодой Помпей снарядил тридцать кораблей, среди которых было и несколько военных судов, и отплыл из Утики в Мавретанию, имея под своим начальством двухтысячное войско, состоявшее как из вольноотпущенников, так и из рабов.

К несчастью, первая же его попытка закончилась провалом.

Он подошел к Аскуру, имевшему свой гарнизон, и потребовал от города сдаться; но, вместо того чтобы ответить на это требование так, как ожидал Гней, гарнизон совершил вылазку, напал на его солдат и обратил их в бегство, так что у него хватило времени лишь на то, чтобы вновь погрузиться на свои корабли; после чего, взяв курс на Балеарские острова, он покинул Африку и никогда более туда не вернулся.

Тем временем Сципион подошел к Гадрумету, встал возле него лагерем и, дав перед тем несколько дней отдыха своим солдатам, за один ночной переход достиг лагеря Лабиена.

Как только это соединение состоялось, он, используя свою огромную конницу, начал совершать набеги на лагерь Цезаря, устраивая засады и перехватывая тех, кто выходил оттуда за водой и фуражом.

Так что вскоре Цезарь оказался в крайне стесненных обстоятельствах.

Продовольствие из Сицилии и Сардинии все не прибывало; корабли из-за зимних бурь не решались плавать вдоль берега; таким образом, Цезарю, имевшему в своем полном распоряжении самое большее полторы лиги побережья, не хватало одновременно и хлеба для его солдат, и корма для его лошадей.

От своих лазутчиков Юба знал о том, какие трудности испытывает Цезарь, и, придерживаясь мнения, что не следует давать ему время оправиться от них, выступил со всеми силами, какими мог располагать, с целью присоединиться к Сципиону.

Но, воспользовавшись его отсутствием, Публий Ситтий, стоявший на стороне Цезаря, и царь Богуд (римляне звали его Бокх), ведший свою собственную войну, на которую его толкала его жена Эвноя, влюбленная в Цезаря, — так вот, Публий Ситтий и царь Богуд вторглись во владения нумидийского царя и с одного удара завладели Циртой, которая была одной из его столиц, а затем, после Цирты, двумя крепостями гетулов и перебили там всех жителей.

Вести об этом дошли до Юбы в тот момент, когда он был уже всего в нескольких часах марша от лагеря Сципиона.

Он резко повернул назад и послал к Сципиону гонцов, требуя немедленно вернуть все войска, предоставленные им римлянам, за исключением тридцати слонов.

В то же время распространился слух — и бездействие Цезаря служило подтверждением этого слуха, — что в Руспине находится не Цезарь, а один из его легатов.

Цезарю никоим образом не хотелось, чтобы кто-то мог поверить, будто он до такой степени отчаялся в своем деле, что воюет в Африке руками своих легатов.

И потому он разослал во все стороны гонцов с наказом подтвердить, что это он, Цезарь, лично командует здесь.

Как только стало известно, что в Руспине действительно находится он, к нему со всех сторон хлынули гонцы и в его лагерь явились многие знатные особы.

Все они жаловались на ужасающую жестокость неприятеля.

Эти жалобы ранили одновременно и милосердие, и гордость Цезаря; и потому он потребовал от претора Аллиена и от Рабирия Постума отправить ему, без всяких отсрочек и отговорок, ту часть его войска, что осталась на Сицилии, и написал им, что не может позволить, чтобы провинцию Африку погубили у него на глазах, и предупреждал их, что если они промедлят хотя бы месяц, то прибывшие подкрепления не застанут там ни одного целого дома.

Между тем сам он подолгу сидел на возвышенности у морского берега, устремив взгляд в сторону Сицилии и ожидая эти подкрепления, прибытие которых должно было положить конец его бездействию.

Не видя на горизонте никаких кораблей, он время от времени возвращался в лагерь и приказывал вырыть какой-нибудь новый ров, возвести какой-нибудь новый бастион, протягивая линию укреплений вплоть до самого моря, как для того, чтобы защитить свою армию, так и для того, чтобы не оставлять ее в безделье.

Сципион, со своей стороны, дрессировал слонов; для этого он располагал пращников двумя группами, одна из которых метала камни в своих чудовищных союзников, а другая гнала их вперед, когда, напуганные этим гранитным дождем, они хотели обратиться в бегство; «но обучение это шло с большим трудом, — говорит спорный автор "Африканской войны", — ибо в бою даже самый хорошо обученный слон может принести вред как врагам, так и своим».[142]

В то же самое время, в ожидании проскрипций в Риме, Сципион доставлял себе развлечение, учиняя убийства.

При виде того, как корабли Цезаря, разметанные бурей, скитаются наугад, не зная толком, где они находятся, Гай Вергилий, легат Сципиона, командовавший в Тапсе, снарядил лодки и шлюпки, наполнил их лучниками и пустился в погоню за этими блуждающими кораблями.

Не раз его лодкам и шлюпкам давали отпор, но однажды ему удалось захватить большое судно, на котором находились два молодых испанца, трибуны пятого легиона, отца которых Цезарь сделал сенатором, и центурион того же легиона, по имени Салиен.

Пленников препроводили к Сципиону, немедленно приказавшему казнить их по прошествии трех дней, чтобы у них было время испытать предсмертные муки.

В момент казни старший из двух молодых людей попросил лишь об одном — чтобы его убили первым, дабы он не испытывал страдания, видя, как у него на глазах убивают его младшего брата.

Поскольку он обращался не к Сципиону, а к солдатам, просьба его была уважена.

Об этих жестокостях было известно в лагере Цезаря, и сердце Цезаря кровоточило от горя.

Но, обладая, благодаря своим средствам защиты, главным из которых, впрочем, был его гений, достаточной силой, чтобы не опасаться, что Сципион нападет на него в его лагере, он не был вполне уверен, из-за малочисленности своих войск, что в случае решающего сражения сумеет с одного удара разгромить своего врага.

Тем не менее каждый день Сципион выходил из своего лагеря и вызывал Цезаря на бой, выстраивая напротив цезарианского лагеря свои войска в боевой порядок; он оставался так пять или шесть часов, а затем, с наступлением вечера, удалялся.

Через восемь или десять дней подобных упражнений, убедившись, что Цезарь трепещет перед ним, он дошел до того, что приблизился к укреплениям Цезаря на расстояние в сто шагов, со своими слонами впереди и со всей своей армией, растянувшейся позади них широким фронтом.

Но Цезарь не позволял раздразнить себя ни этими демонстрациями силы, ни угрозами, которыми они сопровождались; он приказывал возвращаться, без суетливости и паники, тем из его солдат, которые покидали лагерь в поисках фуража, воды или дров, и приучал их смотреть на врага с высоты укреплений и отвечать на его угрозы свистом и улюлюканьем.

Что же касается его самого, то он настолько хорошо знал, что его не осмелятся атаковать в лагере, что даже не давал себе труда подниматься на укрепления и все приказы отдавал, лежа в своей палатке; однако это никак не мешало ему каждый день отправляться посидеть на возвышенности у морского берега, торопя своими зароками и вздохами прибытие подкреплений, ожидавшихся уже так долго!

LXXXVI

Раза два или три в жизни любого человека, подобного Цезарю, случаются такие удачи или неудачи, когда удача или неудача уже не могут идти дальше, и тогда происходит перелом: к худшему, если положение хорошее, или к лучшему, если положение плохое.

В этот момент положение Цезаря было настолько плохим, что хуже оно стать уже не могло; значит, неизбежно должно было наступить улучшение.

Первым намеком на свое возвращение, поданным ему удачей, стало дезертирство гетулов и нумидийцев, находившихся в лагере Сципиона.

Эти варвары сделали то, чего цивилизованные люди, вероятно, делать бы не стали: они вспомнили, что многим были обязаны Марию и что Цезарь был его племянником.

В итоге гетулы и нумидийцы начали понемногу сбегать из лагеря Сципиона и переходить в лагерь Цезаря.

Но Цезарь, которому нечем было кормить этих дезертиров, отправлял их всех по домам, давая им письма к главам их городов, содержавшие призывы взять в руки оружие, отвоевать свою свободу, а главное, не посылать больше помощи его врагам.

С другой стороны, прибыли посланцы от некоторых городов внутренней части провинции, явившиеся изъявить Цезарю свою покорность, обратиться к нему с просьбой прислать им гарнизоны для обеспечения обороны и пообещать ему хлеба; но у Цезаря не было в лагере достаточно войск, чтобы можно было позволить себе поделиться ими, да и Сципион так хорошо сторожил все подходы к его лагерю, что непременно перехватил бы все обозы с продовольствием, которые шли бы сухим путем.

Тем временем Саллюстий (точно так же, как в Риме можно было быть одновременно адвокатом и военачальником, там можно было, как видите, быть одновременно военачальником и историком) высадился на острове Керкина, нынешней Керкенне; он выгнал Гая Децимия, охранявшего там помпеянские запасы продовольствия, и, очень хорошо принятый островитянами, загрузил большое количество зерна на торговые суда, обнаруженные им в гавани, и тотчас же отправился с ними к лагерю Цезаря.

Между тем, как если бы удача пожелала выплатить все свои недоимки, претор Аллиен отправил из Лилибея тринадцатый и четырнадцатый легионы, вместе с восьмью сотнями галльских конников и тысячей пращников и лучников, и все они благополучно прибыли в гавань Руспины через четыре дня после отправления.

Для Цезаря было огромной радостью увидеть, наконец, эти паруса, которые он с таким нетерпением ждал!

Он лично руководил высадкой и, как только солдаты восстановили силы после утомительной качки, распределил их по редутам и валам.

Поступление продовольствия и прибытие этого подкрепления наполнило лагерь Цезаря ликованием.

Между тем в лагере Сципиона царило огромное удивление.

Там хорошо знали предприимчивый характер Цезаря и говорили себе, что, должно быть, он крайне слаб, коль скоро вот так сидит взаперти в своем лагере.

Сципион принял решение послать туда двух лазутчиков, которые под предлогом, что они хотят сделаться цезарианцами, проникнут в лагерь Цезаря и пробудут там несколько дней, а затем, вернувшись обратно в лагерь Сципиона, в точности доложат ему, что они там увидели.

Выбор помпеянского военачальника пал на двух гетулов, которым он пообещал большие награды и которые отправились в лагерь Цезаря под видом перебежчиков.

Но, едва появившись там и будучи приняты в этом качестве, они попросили препроводить их к Цезарю, тут же сообщили ему причину, по которой пришли в его лагерь, и рассказали, что Сципион послал их выяснить, не устроены ли у ворот или в других местах какие-нибудь западни для слонов.

Они добавили, что почти все их соотечественники, в память о благодеяниях Мария, а также часть солдат из четвертого и шестого легионов умирают от желания перейти на его сторону, но не могут обмануть стражу, выставленную Сципионом у ворот лагеря.

Цезарь встретил их приветливо, осыпал их подарками и отправил в расположение для перебежчиков.

На следующий день их слова подтвердились приходом десятка солдат из четвертого и шестого легионов.

Еще через два дня жители Тиздра прислали сказать Цезарю, что несколько италийских землепашцев и купцов свезли в их город почти триста тысяч мер зерна.

Посланцы явились просить у Цезаря гарнизон, чтобы охранять эти запасы.

С другой стороны, пришло письмо от Ситтия, сообщавшего, что он вступил в Нумидию и захватил там расположенную на горе крепость, куда Юба свез все свои припасы.

Вот так удача, порой своенравная, но в сущности верная Цезарю, предвещала свое возвращение к нему.

И потому он стал готовиться к сражению.

Даже с подкреплением из двух ветеранских легионов, конницы и копейщиков, он не считал себя еще достаточно сильным и потому отправил шесть грузовых судов в Лилибей забрать остававшихся там солдат.

Они благополучно прибыли.

В самый вечер их высадки, произошедшей 25 января, около полуночи, Цезарь свернул лагерь, не предупредив своих офицеров об этом иначе, как приказав им быть наготове после первой стражи.

Вначале он двинулся к Руспине, где им был оставлен гарнизон; затем оттуда взял налево вдоль берега и вступил на равнину шириной примерно в четыре лиги, которая была окаймлена длинной цепью холмов, образующей нечто вроде амфитеатра, и в конце которой находился лагерь Сципиона.

На самых высоких вершинах этой гряды некогда были построены сторожевые башни.

Цезарь одну за другой захватил все эти вершины, и менее чем через полчаса все башни на них были заполнены его солдатами.

Дойдя до последней башни, он остановился: она охранялась отрядом нумидийцев.

Дальше Цезарь идти не стал.

Он приказал протянуть линию укреплений от того места, куда он пришел, до того, откуда он вышел.

На рассвете эти работы были почти закончены.

Увидев Цезаря, Сципион и Лабиен вывели из лагеря всю свою конницу, построили ее в боевой порядок и продвинули на несколько тысяч шагов, а затем разместили пехоту во вторую линию, примерно в четырехстах шагах от лагеря.

Цезарь не прекратил строить укрепления, но, видя, что неприятель приближается, намереваясь потревожить работающих, он отрядил эскадрон испанской конницы, придав ему небольшое число легковооруженных пехотинцев, и приказал им захватить холм, где располагался сторожевой пост нумидийцев.

Конница и пехота, давно жаждавшие сражения, ударили с таким пылом, что с первой же атаки ворвались в укрепления, откуда их уже нельзя было выбить; так что они остались там полными хозяевами, после того как убили и ранили часть тех, кто эти укрепления защищал.

И тогда Лабиен, желая исправить создавшееся положение, взял из резерва две тысячи солдат, все свое правое крыло, и двинулся на помощь своим; но Цезарь, при виде того, как тот неосмотрительно отходит от своих главных сил, отделил свое левое крыло с намерением отрезать врага, используя как прикрытие этого маневра огромный усадебный дом с четырьмя башнями по бокам, стоявший на поле сражения и мешавший Лабиену видеть происходящее.

Так что Лабиен заметил этот маневр лишь тогда, когда уже был окружен солдатами Цезаря.

При виде римлян нумидийцы бросились бежать, оставив на верную смерть германцев и галлов, которые были все перебиты, защищаясь перед тем так, как умеют защищаться германцы и галлы.

В то же время пехота Сципиона, стоявшая в боевом порядке перед лагерем, увидела эту бойню, в безумном страхе бросилась бежать и ворвалась туда через все ворота.

Со своей стороны, Цезарь, выбив неприятеля с равнины и с холмов, велел протрубить отступление и вернул свою конницу; так что на поле боя остались лишь нагие белые тела галлов и германцев, с которых уже были сорваны доспехи и одежда:

Grandiaque effosis mirabitur ossa sepulchris.[143]

LXXXVII

На другой день настал черед Цезаря вызывать врага на бой, однако Сципион не вышел из укреплений.

Тем не менее, увидев, что Цезарь, мало-помалу продвигавшийся вдоль гор, незаметно подошел к городу Узита, до которого ему оставалось не более четверти лиги и который снабжал помпеянцев водой и продовольствием, он был вынужден вывести из лагеря все свои войска.

Он выстроил их в боевой порядок в четыре линии, первую из которых представляла конница вперемежку со слонами в броне и с боевыми башнями на спинах.

Поскольку эта первая линия двигалась в таком построении, Цезарь подумал, что Сципион решил сражаться, и велел своим войскам остановиться перед городом.

Однако Сципион, со своей стороны, остановился позади города.

Тот и другой оставались в боевом порядке, не двигаясь, до самого вечера, а затем тот и другой вернулись в свои лагеря.

На следующий день Цезарь еще дальше продвинул свои укрепления, чтобы приблизиться к неприятелю.

В тот момент, когда все эти события происходили на суше, Цезарь потерпел на море поражение, если только можно назвать поражением то, о чем мы сейчас расскажем.

Одно из грузовых судов, которое входило в состав последнего каравана, прибывшего с Сицилии, отбилось от других и было перехвачено возле Тапса лодками и шлюпками Вергилия тогда же, когда одна из галер той же эскадры была захвачена флотом Вара и Марка Октавия.

На первом судне находились Квинт Коминий и римский всадник Луций Тицида; на другом оказались центурион четырнадцатого легиона и несколько его солдат.

Солдат и центуриона привели к Сципиону, который принял их, восседая на судейском возвышении.

— Поскольку ваша благая судьба, — сказал он, — отдала вас в мои руки, вас, кого, несомненно, силой принудили служить под начальством Цезаря, не мнитесь и скажите прямо, желаете ли вы защищать дело Республики и всех честных людей, при полном заверении, что вам будет дарована не только жизнь и свобода, но и хорошая награда.

Сципион говорил так, пребывая в уверенности, что пленники с жаром примут эту милость.

Но центурион взял слово и, не назвав Сципиона императором, произнес:

— Благодарю тебя за то, что ты предлагаешь мне, твоему пленнику, жизнь и свободу. Я охотно принял бы от тебя два этих столь ценных дара, если бы мог принять их, не совершая преступления.

— Не совершая преступления? — переспросил Сципион.

— Разумеется, — ответил центурион. — Разве не было бы с моей стороны преступлением идти в бой против Цезаря, после того как я сражался за него более двадцати лет, и поднять меч на тех моих храбрых товарищей, ради которых я так часто рисковал жизнью?… Так что прошу тебя, Сципион, не принуждай меня к этому. Если ты хочешь испытать свои войска, позволь мне выбрать десять человек среди твоих пленников, и с этими десятью моими товарищами я берусь сразиться с любой из твоих когорт по твоему выбору! И тогда, по исходу нашего боя, ты сможешь судить об исходе всей войны.

Этот вызов привел Сципиона в ярость, и он приказал казнить центуриона и всех пленников старше тридцати пяти лет.

Приказ был выполнен незамедлительно.

Что же касается остальных пленных, а именно: Тициды, Коминия и тех, кто был захвачен одновременно с ними, то Сципион даже не позволил привести их к нему на глаза и распределил их по разным легионам своего войска.

Узнав об этих событиях, Цезарь пришел в такое отчаяние, что разжаловал командиров своих галер, которые несли сторожевую службу перед Тапсом, обеспечивая безопасность караванов.

Примерно в то же время Цезарь свел знакомство с самумом.

Однажды ночью, после захода Плеяд, во вторую стражу, разразилась страшная буря; ветер нес с собой тучи песка и гальки, так что на лагерь обрушился настоящий каменный дождь.

Для солдат Сципиона, имевших время соорудить шалаши, где они могли укрыться, это был пустяк, но для солдат Цезаря, почти каждый вечер разбивавших лагерь на новом месте и не располагавших свободным временем, чтобы построить себе жилища, это стало ужасающим испытанием; несчастные метались, словно безумные, пытаясь заслониться от урагана щитами; но людей отрывало от земли, валило и уносило вихрем.

То была ужасная ночь, почти равносильная разгрому; все запасы продовольствия были испорчены, все костры погасли, а воздух был настолько насыщен электричеством, что — чудо, испугавшее солдат, — острия копий пятого легиона сами собой заполыхали огнем.

Миновали два или три месяца, а Цезарь все не мог принудить неприятеля к решающему сражению.

Но поскольку в эти три месяца у Цезаря было время собрать почти всю свою армию и эти три месяца были употреблены им на то, чтобы упражнять ее в схватках со слонами, которых с этой целью привезли по его приказу из Италии, так что в конечном счете и лошади, и всадники научились храбро противостоять натиску этих животных, то однажды ночью он снялся с лагеря и, совершив один из тех переходов, совершать какие удавалось лишь ему одному, 4 апреля взял в осаду город Тапе.

В Тапсе командовал Вергилий; это был один из лучших легатов Помпея; он имел под своим начальством сильный гарнизон, но было очевидно, что если его атакует вся армия Цезаря, то он не выдержит напора.

Так что Сципион был поставлен перед выбором: либо бросить на произвол судьбы одного из своих лучших командиров, либо рискнуть дать решающее сражение.

Сципион рискнул дать сражение.

Он выступил на помощь городу и встал двумя отдельными лагерями.

Таким образом, с учетом лагеря Юбы, у неприятеля было три лагеря.

Тем временем Цезарь не покладая рук создавал линию обложения города.

Он узнает о происходящем, видит врага, оценивает свое положение, останавливает работы, приказывает работникам взяться за оружие, оставляет проконсула Аспрената с двумя легионами охранять лагерь и спешно идет на врага.

Через час две армии стоят друг против друга.

Одна часть вражеской армии построена в боевой порядок, тогда как другая не жалея сил возводит укрепления.

Боевая линия врага расположена впереди его рвов, слоны находятся на обоих флангах.

Цезарь строит свое войско в три линии, помещает второй и десятый легион на правом крыле, восьмой и девятый на левом, а остальные пять легионов в центре и прикрывает фланги лучниками, пращниками и пятью когортами, предназначенными для того, чтобы сдерживать натиск слонов.

После чего он пешком обходит ряды солдат, напоминает своим старым солдатам об одержанных победах, призывает новобранцев подражать в храбрости ветеранам, а затем вдруг останавливается, растерянный и дрожащий.

Цезарь чувствует приближение приступа ужасного недуга, которому он подвержен, — эпилепсии.

В тот же миг он оказывается окружен своими легатами, которые умоляют его не упускать благоприятного случая и спрашивают у него пароль.

Прерывающимся голосом он выдавливает из своих побледневших губ слово «Удача», которое тут же проносится по всей боевой линии.

Затем, чувствуя, что все его усилия побороть болезнь напрасны и что припадок неминуем, он запрещает вступать в бой.

Но уже слишком поздно; внезапно он слышит, как трубят атаку.

Это солдаты на правом крыле заставили трубача подать сигнал к бою.

Цезарь, словно сквозь туман, видит, как приходит в движение его армия; но тут земля уходит у него из-под ног; небо кажется ему то черным, то кроваво-красным; он закутывает голову плащом, чтобы никто не видел пены, выступающей у него на губах, и падает, шепча:

— Удача!

И в самом деле, все должна решить удача Цезаря, ибо на сей раз его гений будет здесь ни при чем.

LXXXVIII

Случился второй Фарсал.

Солдаты Цезаря не только завладели полем боя, но и сделались хозяевами вражеского лагеря.

Помпеянцы бросились бежать в тот лагерь, где они стояли накануне; победители погнались за ними, но, добравшись до этих новых укреплений, они толком не знали, что делать дальше, как вдруг поспешно явился Цезарь, оправившийся от своего припадка, и крикнул:

— Во рвы, соратники! Во рвы!

Второй лагерь был захвачен так же, как и первый.

Покинутые Сципионом и Юбой, которые умчались прочь во весь опор, солдаты были безжалостно перебиты.

Цезарь не отомстил — Цезарь не мстил никогда, — но позволил отомстить за убийство своих.

Как и в случае с Фарсалом, в людской памяти сохранились удивительные подробности этого огромного клубка событий, названного битвой при Тапсе.

Один из ветеранов пятого легиона увидел, как раненый слон, обезумев от боли, набросился на безоружного обозного слугу и, удерживая беднягу у себя под ногами, примял его коленом, громко трубя и молотя воздух хоботом.

Ветеран бросился к животному и метнул в него дротик.

Раненный во второй раз, слон бросил полураздавленное тело, ринулся к своему новому противнику, обхватил его хоботом, поднял в воздух и какое-то мгновение тряс на весу, намереваясь затем размозжить ударом о землю; но, как ни коротко было это мгновение, солдату хватило его на то, чтобы мечом нанести слону такой сильный удар по хоботу, что тот оказался отрублен, и солдат свалился на землю, все еще обвитый этой чудовищной змеей.

Тем временем слон, мотая окровавленным обрубком хобота, с ужасным ревом бросился к своим сородичам.

Вечером после битвы при Тапсе в руках у Цезаря оказалось три вражеских лагеря, поскольку, захватив второй лагерь Сципиона, он двинулся на лагерь Юбы, убил десять тысяч человек, ранил двенадцать тысяч и рассеял остальных, всего около шестидесяти тысяч человек.

Но, не умея сражаться, помпеянцы умели умирать.

Метелл бежал на одном из кораблей; цезарианцы взяли этот корабль на абордаж.

— Где полководец? — спросили они.

— Он в безопасности, — ответил Метелл, пронзая себя мечом.

Юба и Петрей во весь опор помчались к Заме, одной из столиц Нумидии.

Перед тем как отправиться на войну, Юба приказал сложить на городской площади огромный костер.

— Если я буду побежден, — сказал он, — то прикажу положить на этот костер мои сокровища и возвести на него моих жен, а затем подожгу город, и город подожжет мой костер.

Эта угроза не была забыта.

Увидев, что Юба вернулся побежденным, жители Замы заперли ворота и, поднявшись на крепостные стены, крикнули Юбе, что если он приблизится к городу на расстояние полета стрелы, то его осыплют стрелами.

Юба потребовал своих жен; ему отказались выдать их. Он потребовал свои сокровища; их ему тоже не отдали.

И тогда, повернувшись к Петрею, он произнес:

— Ну что ж, теперь нам ничего не остается, как сделать то, о чем мы договорились.

То, о чем договорились Петрей и Юба, был поединок друг с другом.

Оба выхватили мечи и начали настоящий гладиаторский бой.

Их цель была умереть.

Тем не менее, поскольку инстинкт самосохранения брал верх, каждый стремился убить противника.

Юба, более сильный или более ловкий, пронзил Петрея мечом насквозь.

Петрей рухнул на землю мертвый.

После чего Юба, опасаясь не суметь покончить с собой, подозвал раба и, вытянув шею, приказал ему убить его.

Раб подчинился и перерезал ему горло.

Те остатки помпеянских войск, которым удалось соединиться, отступили на небольшой холм в виду лагеря Юбы.

Как только лагерь Юбы был взят, победители окружили беглецов.

И тогда эти несчастные, видя себя на краю гибели, стали бросать оружие, взывать к милосердию своих бывших соратников и называть их братьями; но цезарианцы, в негодовании из-за казней, которые Сципион учинил или приказал учинить над их товарищами, попавшими к нему в руки, ответили, что они не убийцы, но побежденным следует готовиться к смерти.

И действительно, они все до одного были перебиты.

Цезарь, со своей стороны, потерял всего сто пятьдесят солдат!

Какое-то время он в боевой готовности простоял у Тапса, имея при себе шестьдесят четырех захваченных им слонов во всей броне и с боевыми башнями.

Своим присутствием он надеялся сломить упорство Вергилия и тех, кто был с ним.

Он потребовал от них сдаться, но они не ответили.

Тогда он самолично подошел к крепостным стенам и позвал Вергилия, обращаясь к нему по имени, но тот не отозвался.

Цезарь не мог долее терять время, стоя под Тапсом.

Он собрал свою армию на сходку прямо у стен города, похвалил своих солдат, щедро вознаградил ветеранские легионы и с возвышения, на котором находился, раздал всем награды за доблесть.

Затем, оставив три легиона Ребилу, чтобы продолжать осаду Тапса, и два — Гнею Домицию, чтобы взять в осаду Тиздр, находившийся под командованием Консидия, он двинулся на Утику, послав вперед себя Марка Мессалу и его конницу.

Конница Сципиона бежала в ту же сторону.

Она достигла города Парада, но, получив известие о поражении Сципиона, жители отказались открыть ей ворота.

Тогда беглецы силой взяли город, разожгли посреди площади большой костер и, не разбирая ни возраста, ни пола, побросали туда всех жителей.

Цезарь следовал за ними по пятам, но прибыл слишком поздно, чтобы помешать всем этим убийствам.

Через день после битвы, с наступлением ночи, в Утику примчался гонец и сообщил Катону, что у Тапса произошло большое сражение, что все окончательно погублено, что Цезарь завладел двумя лагерями Сципиона и лагерем Юбы и идет на Утику.

Два дня спустя та конница, что бежала из-под Тапса, сожгла Параду и уничтожила ее жителей, появилась в поле зрения Утики.

Там, прямо под стенами города, обосновавшись в наспех построенном и слабо укрепленном лагере, пребывала безоружная чернь, которую Катон выгнал за городские ворота из-за ее сочувствия Цезарю.

Зная о ее враждебной настроенности, Катон поставил часть жителей караулить этот лагерь, тогда как остальные охраняли сам город.

Беглецы навели справки и узнали, что люди, находящиеся перед ними, это цезарианцы, изгнанные Катоном.

И тогда они решили поступить с ними так же, как обошлись с жителями Парады.

Но цезарианцы вооружились палками и камнями и, ободренные дошедшими до них слухами о победе Цезаря, отбросили помпеянцев, после чего те вступили в город, исполненные ярости и готовые выплеснуть на него избыток своей злобы.

И, действительно, они ринулись к домам, которые по виду показались им самыми красивыми, разграбили их и убили часть их обитателей.

Катон, спешно примчавшись, стал призывать их к человечности, но человечность была добродетелью, совершенно неведомой помпеянцам.

Так что в переговорах с ними ему пришлось пустить в ход другие доводы: он велел дать каждому из них по сто сестерциев и выпроводил их вон.

Фавст Сулла дал им столько же из собственных средств, встал во главе их и, не зная еще о том, что случилась с Юбой, вместе с ними устремился прямо к Заме, рассчитывая найти его там.

Расскажем сразу же, что сталось с другими помпеянцами.

Вергилий, видя, что его обложили и с суши, и с моря и что все его единомышленники либо мертвы, либо бежали, сдался Ребилу под честное слово.

Консидий, который находился в Тиздре с гарнизоном из гетулов и гладиаторов, узнав, в свой черед, о поражении Сципиона и приближении Домиция, отчаялся удержать город и тайно бежал с несколькими гетулами, которые убили его по дороге, чтобы завладеть теми деньгами, какие он с собой увез.

Наконец, Сципиона, который отступил на свои галеры в надежде переправиться в Испанию и которого буря долго носила по морю, занесло в гавань Гиппона, нынешнего Бона, и там, окруженный флотом Ситтия, стоявшим на рейде, он попытался сражаться; но вскоре все его суда, уступавшие в мощи кораблям противника, были пущены ко дну и исчезли в волнах вместе с теми, кто на них находился.

LXXXIX

Мы несколько забежали вперед с описанием событий, желая покончить с главными предводителями помпеянцев, прежде чем заняться Катоном.

Мы рассказали о том, как через три дня после битвы при Тапсе гонец принес ему известие о поражении Сципиона и Юбы.

Мы рассказали о том, как на следующий день триста конников-беглецов, отброшенных при помощи палок и камней цезариански настроенной чернью, которую Катон выгнал за ворота, вступили в город, разграбили самые богатые дома и ушли лишь после того, как получили по сто сестерциев на человека от Катона и еще столько же от Суллы.

При этом известии и при появлении беглецов в городе началось сильное волнение; полагая себя недостаточно защищенным городскими стенами, каждый хотел бежать; все метались по улицам, словно безумные, и истошно кричали.

Но Катон вышел к ним и остановил тех, кто встретился ему на пути.

Он так долго и убедительно повторял им, что плохие новости всегда сильно преувеличены и что, по всей вероятности, все далеко не так ужасно, как об этом говорят, что в итоге ему удалось успокоить царившее в городе смятение.

В свое время Катон учредил совет из трехсот именитых граждан города, отобранных среди римлян, которые обосновались в Африке, занимаясь там торговыми и денежными делами.

Его называли Советом трехсот.

Катон пригласил членов этого совета собраться в храме Юпитера вместе со всеми сенаторами, находившимися в городе, и сыновьями сенаторов.

Пока приглашенные сходились, он сам отправился в назначенное место и, в то время как все горожане, еще перепуганные, метались туда-сюда в сильном волнении, пересек весь город, сохраняя спокойствие и твердое самообладание и читая на ходу какой-то список.

Список этот представлял собой перечень военных запасов, метательных машин, оружия, продовольствия и солдат.

Затем, когда все собрались, Катон вначале обратился с речью к членам Совета трехсот, похвально отозвался об их усердии и верности, которую перед тем они выказывали, и призвал их не терять надежды, а главное, не разделиться и не бежать каждый в свою сторону; по мнению Катона, это погубило бы всех.

— Если вы останетесь едины, — говорил он им, — Цезарь будет относиться к вам с большим уважением и, если вы станете просить его о пощаде, охотнее простит вас. Так или иначе, обсудите сами, как вам следует поступить; я предоставляю вам полную свободу действовать по вашему собственному разумению. Поразмыслите, примите решение; я не стану порицать ваш выбор, каким бы он ни оказался: если ваши взгляды сменятся в зависимости от успеха, я припишу эту смену неизбежности. Но, если вы захотите противостоять беде, не страшиться гибели и отстаивать свободу, я восхвалю вашу доблесть, буду восхищаться ею, предложу вам себя в качестве вождя и буду сражаться вместе с вами. И, пока вы не испытаете до конца судьбу отечества — а ваше отечество это не Утика и не Гадрумет, но Рим, который уже не раз, благодаря своему собственному величию, восставал после куда более роковых падений, — у вас остается немало шансов на спасение, немало надежд на безопасность. И главное заключается в том, что вы ведете войну с человеком, который действует не по собственной воле, а под давлением обстоятельств и на которого заботы валятся сразу со всех сторон. Испания, взбунтовавшись против Цезаря, встала на сторону Помпея Младшего. Да и Рим еще не полностью смирился с непривычным для него игом. Он встает на дыбы, возмущенный рабством, и при малейшей перемене готов восстать. Не бегите от опасности; напротив, последуйте примеру вашего врага, который, во имя совершения величайших несправедливостей, ежедневно не щадит своей жизни, не зная, каким будет для него итог этой войны, исход которой пока неясен, тогда как вам она сулит либо благополучную жизнь, если вы окажетесь победителями, либо славную смерть, если вы потерпите поражение в борьбе. Впрочем, посовещайтесь между собой сами, моля богов, чтобы в награду за доблесть и усердие, которые вы проявляли вплоть до нынешнего дня, они позволили вам довести до благого конца любое принятое вами решение.

Так говорил Катон.

Кое-кого из собравшихся его слова, а главное, его пример не особенно впечатлили, но большинство его слушателей при виде этого душевного благородства, человеколюбия и бесстрашия забыли об опасности положения, воспринимая Катона как непобедимого полководца.

Так что они отдали в его руки всю власть.

— Лучше, — говорили они, — умереть, подчиняясь Катону, чем спасти свою жизнь, предав столь высокую нравственную доблесть.

Один из членов Совета трехсот предложил дать свободу рабам, и почти все собрание присоединилось к этому мнению, но Катон выступил против.

— Это противоречит справедливости и законам, — сказал он. — Но если их владельцы сами дадут им свободу, я приму в свое войско, и очень охотно, тех, кто по возрасту способен нести военную службу.

Тотчас же многие поднялись с мест, говоря:

— Мы даем свободу нашим рабам.

— Хорошо, — сказал Катон, — внесите ваши заявления в списки.

Заявления были поданы.

Тем временем Катон получил письма от Юбы и Сципиона.

Юба укрывался в горах, еще не пытаясь осуществить свой роковой замысел в отношении Замы.

Он интересовался у Катона, что тот намерен делать.

«Если ты будешь вынужден покинуть Утику и присоединиться ко мне, — писал он, — я подожду тебя; если же ты намерен выдерживать осаду, я приду к тебе со своим войском».

Что же касается Сципиона, то он стоял со своим флотом за высоким мысом неподалеку от Утики и дожидался там сведений о решении Катона.

Катон вознамерился не отпускать гонцов, доставивших эти письма, до тех пор, пока не выяснится, какое решение примет Совет трехсот.

Но Совет трехсот вскоре разделился на два лагеря.

Римские сенаторы, желавшие какой угодно ценой снова сесть на свои курульные кресла, были исполнены воодушевления и готовы к любым самопожертвованиям; сразу после речи Катона они отпустили на волю своих рабов и отдали их в армию.

Что же касается остальных, то это были купцы, судовладельцы и ростовщики, главное богатство которых заключалось в их рабах.

Слова Катона быстро изгладились у них из памяти, не оставив никакого следа в их сознании.

«Подобно тому, — говорит Плутарх, — как некоторые тела быстро вбирают тепло и столь же быстро отдают его и остывают, стоит лишь удалить от них огонь, так и этих людей распаляло присутствие Катона. Пока Катон был у них перед глазами, пока он говорил с ними и ободрял их, все шло прекрасно; но, когда они оказались предоставлены своим собственным размышлениям, страх, который внушал им Цезарь, вытеснил из их сердца все благоговение перед Катоном и его доблестью».[144]

И вот что говорили эти люди:

— А в сущности, кто мы такие и кому дерзаем отказывать в повиновении? Разве не в Цезаре обнаруживается сегодня вся мощь Рима? Ни один из нас не может назвать себя ни Помпеем, ни Сципионом, ни Катоном. Мы всего лишь торговцы, у которых нет другой славы, кроме славы честных купцов; мы не занимаем никакого места в политике и не стремимся к этому. Так почему же, в то время, когда все прочие уступают страху и уничижают себя даже больше, чем следует, мы, жалкие людишки, выбираем это время, чтобы сражаться за свободу Рима, и в своем безумном ослеплении намереваемся вести в Утике войну против того, от кого бежали Катон и Помпей Великий, отдав в его руки мировую державу? Что мы делаем? Мы освобождаем наших рабов, чтобы сражаться против Цезаря, хотя мы сами — несчастные рабы и свободы у нас ровно столько, сколько Цезарю будет угодно нам оставить. Так оправимся же от этого безумия, осознаем, кто мы есть на самом деле, и, пока еще есть время, обратимся к милосердию победителя и пошлем к нему просить о пощаде.

И заметьте, что так говорили самые умеренные из них; другие ничего не говорили, но ждали лишь благоприятного момента, чтобы задержать сенаторов и выдать их Цезарю.

Таким образом, самыми порядочными из этих достойных торговцев, которые в мирное время сочли бы позором не исполнить взятые на себя обязательства, были те, кто задумал всего лишь смалодушничать.

ХС

Катон знал людей, с которыми ему приходилось иметь дело, и потому не захотел подвергать Юбу и Сципиона опасности, нависшей над сенаторами, да и над ним самим, ибо ничто не свидетельствовало о том, что, в случае если Цезарь поставит выдачу Катона условием акта своего милосердия, эти люди не выдадут его, как они вознамерились выдать других.

По этой причине он написал им обоим, чтобы они держались подальше от Утики.

Именно тогда Сципион решил направиться в Испанию, а Юба — вернуться в свою столицу.

Нам известно, что случилось с тем и другим.

Тем временем, помимо тех конников, которые на наших глазах мимоходом разграбили Утику и согласились удалиться, лишь унося с собой по сотне сестерциев от Катона и еще по сотне от Суллы каждый, еще один отряд конницы, довольно значительный, пришел искать себе убежище за стенами Утики.

Наученный грабительскими повадками первых, Катон закрыл перед ними ворота города.

Тогда они послали к нему трех своих представителей.

Кто-то из конников хотел уйти к Юбе, кто-то требовал присоединиться к Катону, и три этих посланца имели поручение посоветоваться с Катоном, что же им всем следует делать дальше.

Наконец, среди них была еще и третья группировка, которая, зная жителей Утики как сторонников Цезаря, боялась вступить в город.

И потому конники спрашивали Катона, не будет ли ему угодно выйти к ним.

Катон оказался в том же положении, что и Данте во Флоренции, когда, вынужденный послать кого-нибудь в Венецию, он говорил: «Если я останусь, кто пойдет? Если я пойду, кто останется?»

В конце концов он поручил Марку Рубрию остаться вместо него и присматривать за Советом трехсот.

Сам же он взял с собой сенаторов, вышел с ними из города и отправился на переговоры.

В его отсутствие Марк Рубрий должен был принимать заявления о предоставлении свободы рабам, обращаться со всеми по-доброму и не прибегать к насилию.

Командиры конного отряда ждали Катона с нетерпением.

Они хорошо понимали, что в этом человеке состояла их последняя надежда.

Он же, со своей стороны, весьма рассчитывал на них.

Он заклинал их остановиться на Катоне, делая выбор между Катоном и Юбой, и на Риме, делая выбор между Римом и Замой.

И прежде всего он заклинал их сплотиться вокруг сенаторов, которые если и не обладали реальной силой, то являли собой политическую власть.

По его словам, конники могли бы войти вместе с ним в Утику, в город с мощными стенами, который непросто взять штурмом, город, обеспеченный продовольствием и военным снаряжением на несколько лет вперед, и держаться в нем против Цезаря, подобно Марселю, который, не имея всех этих возможностей, выдержал долгую осаду.

Сенаторы, со слезами на глазах, обратились к ним с теми же мольбами, и командиры удалились, чтобы поделиться услышанным со своими солдатами.

Ожидая их решения, Катон сел вместе с сенаторами на какой-то бугор.

Едва расположившись там, они увидели всадника, мчавшегося к ним во весь опор.

То был Марк Рубрий, спешивший сообщить им, что Совет трехсот взбунтовался и сеет смуту в городе, поднимая жителей на восстание.

Этот бунт предвещал гибель сенаторов, и потому они стали сетовать и молить Катона о защите.

В этой страшной буре Катон был единственной звездой на небосводе, остававшейся светлой и яркой, и каждый потерпевший крушение старался грести, ориентируясь на нее.

Он отправил Марка Рубрия обратно в Утику, поручив ему сказать от его имени членам Совета трехсот, что он просит их дождаться его, Катона, возвращения, прежде чем принять окончательное решение.

Марк Рубрий уехал.

Тем временем вернулись командиры конников.

— Нам нет нужды, — сказали они, — поступать на жалованье к Юбе и становиться нумидийцами, если все же предположить, что мы последуем за Юбой; более того, нам не страшен Цезарь, пока нами будет командовать Катон. Но нам кажется опасным запереться в Утике вместе с ее жителями, коварными пунийцами, преданность которых вызывает у нас сомнения. Пока они спокойны — командиры не знали, что рассказал за несколько минут до того Рубрий, — но, как только Цезарь появится, они помогут ему напасть на нас или выдадут нас ему… Так что, если Катон желает, чтобы мы поступили под его начальство, ему следует отдать нам Утику, чтобы мы могли сделать с ней все, что захотим; и мы ничуть не скрываем от него, что именно мы намерены сделать с городом: мы выгоним или перебьем всех его жителей до последнего, и только тогда мы будем считать себя в безопасности за его стенами.

Катон и сам сознавал, что именно такое предложение должны были выдвинуть люди, заботящиеся о собственной безопасности.

Однако оно было варварским.

Тем не менее Катон со своим обычным спокойствием ответил, что он обсудит его с Советом трехсот, и вернулся в город.

Но к моменту его возвращения члены Совета трехсот сбросили маски; за время его отсутствия они удостоверились в настроениях горожан и, без обиняков и околичностей, открыто заявили, что не будут воевать с Цезарем.

Некоторые даже высказали вполголоса мнение, что с точки зрения политики было бы разумно взять сенаторов под стражу и удерживать их вплоть до прибытия Цезаря.

Но Катон никоим образом не принял во внимание этот совет, сделав вид, будто не расслышал его, а может быть, будучи глуховат, он и вправду не услышал его.

Между тем ему доложили, что конники удаляются.

Это была беда пострашнее.

Опасаясь, что, как только конники уйдут, Совет трехсот позволит себе учинить какое-нибудь насилие над сенаторами, он прямо в ходе совещания поднялся, вышел из зала заседания, вскочил на коня и бросился вдогонку за конниками.

Те, казалось, были рады увидеть его снова; они встретили его ликованием и призвали спасаться вместе с ними.

Катон покачал головой в знак отказа; он уже принял для себя другое решение.

И, простирая к ним руки, со слезами на глазах, он стал умолять их прийти на помощь сенаторам.

Когда же они, невзирая на его мольбы, все-таки тронулись в путь, он начал хвататься за поводья их лошадей и тянуть их к себе, заставляя конников повернуть обратно в Утику.

И в самом деле, некоторые из них сжалились и уступили, так что ему удалось добиться от них согласия остаться здесь еще на один день, чтобы дать сенаторам возможность беспрепятственно скрыться.

В итоге он привел конников вместе с собой в город и разместил одних у ворот, а других в цитадели.

Члены Совета трехсот испугались.

Они тотчас послали к Катону просить, чтобы он пришел к ним.

Но сенаторы, со своей стороны, обступили его и умоляли не покидать их, заявляя, что отпустить Катона, их спасителя и заступника, означало бы отдать его в руки вероломных предателей.

«И тогда, — говорит Плутарх, — все, кто укрывался в Утике, единодушно признали величайшую нравственную доблесть Катона и прониклись к нему великой любовью и восхищением, ибо никогда в его образе действий не было замечено ни малейшего следа хитрости или притворства».[145]

XCI

Эта великая самоотверженность Катона, это полное забвение себя и эта безграничная преданность другим проистекали оттого, что он уже давно решил покончить с собой.

Чем выше он витал над этой жизнью, которую вознамерился покинуть, тем мучительней и болезненней он переживал за тех, кого оставлял на произвол земных бурь.

И потому, прежде чем осуществить свой роковой замысел, он решил позаботиться о безопасности всех без исключения помпеянцев и уже затем, исполнив этот долг и оставшись наедине с самим собой и своим побежденным духом, уйти из жизни.

«Так что, — говорит Плутарх, — его страстное стремление к смерти не могло остаться незамеченным, хотя он никому не говорил об этом ни слова».[146]

Итак, он успокоил сенаторов и, чтобы выполнить до конца свой долг, отправился к членам Совета трехсот.

Те поблагодарили его за оказанное им доверие и попросили его руководить ими в их решении, но заявили ему, что решение это уже принято.

Решение их состояло в том, чтобы отправить к Цезарю послов.

— Увы, — сказали они ему, — мы не Катоны, и в нас всех вместе нет столько нравственной доблести, сколько ее есть в одном Катоне; снизойди же к нашей слабости.

Отправив к Цезарю послов, мы будем прежде всего просить у него пощады для тебя. Если же ты не поддашься нашим мольбам, что ж, мы не примем тогда пощады и для нас самих и из любви к тебе будем сражаться до последнего вздоха.

Но то ли потому, что Катон не испытывал большого доверия к пунической верности, то ли потому, что он не хотел увлечь за собой в бездну стольких людей, он с большой похвалой отозвался о добром намерении, которое они выказали, но одновременно посоветовал им отправить послов к Цезарю как можно скорее, чтобы обезопасить свои жизни.

— Но только, — добавил он с печальной, но решительной улыбкой, — ничего не просите для меня. Это побежденным пристало молить победителя, это виновным пристало просить прощения. Что же касается меня, то я не только не знал поражений в течение всей своей жизни, но и сегодня остаюсь победителем, ибо у меня есть главное преимущество перед Цезарем — честность и справедливость. И на самом деле это он изловлен и побежден, ибо его преступные замыслы, его замыслы против отечества, которые он прежде отрицал, сегодня всем стали очевидны.

Совет трехсот охотно согласился действовать под нажимом.

И потому по настоянию Катона он принял решение покориться Цезарю.

Дело было тем более срочное, что Цезарь со своим войском уже был на пути к Утике.

— Вот как! — воскликнул Катон, услышав эту новость. — Похоже, по крайней мере, что Цезарь считает нас за мужчин.

И, обращаясь к сенаторам, произнес:

— Ну же, друзья, нельзя терять время; следует обеспечить ваше отступление, пока конница еще в городе.

И в тот же миг он отдал приказ запереть все ворота, за исключением тех, что вели в гавань, распределил корабли между беглецами, проследил, чтобы все происходило без неразберихи, предотвратил беспорядки, почти неизбежные при поспешном бегстве, и распорядился снабдить тех, кто остался без средств к существованию, бесплатной провизией на все время пути.

Тем временем пришло известие, что невдалеке показалась другая часть войска Сципиона.

Она состояла из двух легионов, находившихся под командованием Марка Октавия.

Марк Октавий разбил лагерь примерно в полулиге от Утики и оттуда послал спросить у Катона, как тот намерен уладить с ним вопрос о начальствовании над городом.

Катон пожал плечами, не дав никакого ответа посланцу, но затем, повернувшись к окружающим, произнес:

— Стоит ли удивляться, что наши дела в таком отчаянном положении, если жажда властвовать не оставляет нас даже на краю гибели?

Между тем Катону доложили, что конники уходят, но, уходя, грабят горожан, отнимая у них деньги и ценности в качестве трофеев.

Катон тут же выбежал на улицу и бросился туда, где творились эти грабежи.

У тех, кто первым попался ему на пути, он вырвал их добычу из рук.

Остальные, устыдившись своего поведения, тотчас же побросали похищенное и удалились прочь, исполненные смущения и опустив глаза.

Когда его друзья погрузились на корабли, а конники покинули город, Катон собрал жителей Утики и призвал их поддерживать доброе согласие с Советом трехсот и не сводить счеты друг с другом, подстрекая к жестокости их общего врага.

Затем он вернулся в гавань, на прощание помахал рукой своим друзьям, уже выходившим в открытое море, обнаружил на берегу своего сына, притворно согласившегося сесть на корабль, но, вопреки своему обещанию, оставшегося в гавани, поприветствовал его, вместо того чтобы побранить, и отвел домой.

У Катона жили в качестве близких людей три человека: стоик Аполлонид, перипатетик Деметрий и молодой человек по имени Статилий, похвалявшийся способностью сохранять силу духа при любых испытаниях и утверждавший, что в каких угодно обстоятельствах он не уступит в бесстрастии даже самому Катону.

Это притязание начинающего философа вызывало у Катона улыбку, и он говорил двум другим:

— Нам надлежит, друзья, излечить раздутую спесь этого молодого человека и свести ее к реальным размерам.

В тот момент, когда, проведя часть дня и всю ночь в гавани Утики, Катон вернулся к себе домой, он застал там Луция Цезаря, родственника Цезаря, которого Совет трехсот посылал ходатайствовать за них перед лицом победителя.

Молодой человек пришел просить Катона помочь ему сочинить речь, которая могла бы тронуть Цезаря и повлечь за собой общее спасение.

— Ну а в том, что касается тебя, — сказал он Катону, — позволь мне действовать самостоятельно; моля его о милости к тебе, я не постыжусь ни поцеловать ему руки, ни припасть к его коленям.

Но Катон резко остановил его.

— Если бы я хотел, — сказал он, — быть обязанным своей жизнью милосердию Цезаря, то сам пошел бы к нему… Но я не желаю иметь обязательств перед тираном за то, на что он не имеет никакого права; ибо по какому праву он, словно божество, может дарить жизнь тем, кто никак от него не зависит? Впрочем, исходя из этого и исключив меня из общего прошения о помиловании, обсудим вместе, что ты можешь сказать в пользу членов Совета трехсот.

И он помог Луцию Цезарю сочинить его речь, после чего препоручил ему своих друзей и своего сына.

— А разве я не увижу тебя по возвращении? — спросил молодой человек.

— Возможно, меня здесь уже не будет, — ответил Катон.

Проводив его и попрощавшись с ним, он вернулся в дом.

И тогда, словно начиная отдавать последние распоряжения, он позвал сына и запретил ему каким бы то ни было образом принимать участие в государственных делах.

— Нынешние обстоятельства, — сказал он, — не позволяют делать ничего, что было бы достойно Катона. Стало быть, лучше совсем ничего не делать, чем заниматься чем-нибудь недостойным нашего имени.

Ближе к вечеру он пошел в баню.

В бане он вспомнил о юном философе Статилии.

— Да, кстати, дорогой Аполлонид, — сказал он, — а ведь я не видел больше нашего стоика: это убеждает меня, что он уступил твоим настояниям и погрузился на корабль. И он правильно сделал, что отплыл отсюда, но плохо сделал, что отплыл, не попрощавшись со мной.

— Ну что ты! — ответил Аполлонид. — Все обстоит совсем иначе. Несмотря на нашу беседу, он остался еще более упрямым и непреклонным, чем прежде, и заявил, что никуда не уедет и будет делать все, что сделает Катон.

— Это мы увидим сегодня вечером, — сказал философ.

XCII

Катон покинул баню около шести часов пополудни, вернулся к себе домой и поужинал в многолюдном обществе.

Он ел сидя, в соответствии с обетом, данным им после Фарсальской битвы: ложиться только для сна.

Его сотрапезниками были его друзья и главные магистраты Утики.

После трапезы им стали подавать различные вина.

Катон не гнушался бесед, чередующихся с обильными возлияниями; разговор был спокойным и ученым, каким обычно бывал любой разговор, нити которого он держал в своих руках.

Один философский вопрос сменялся другим, и, слово за слово, собеседники дошли до обсуждения так называемых парадоксов стоиков, к примеру, что лишь порядочный человек свободен, а все дурные люди суть рабы.

Перипатетик Деметрий выступил, само собой разумеется, против этой догмы, но тогда Катон, разгорячившись, стал с пылом оспоривать все его доводы и в резком и суровом тоне, с определенной долей язвительности, выдававшей его нервное возбуждение, поддерживал этот спор столь долго и непоколебимо, что ни у кого не осталось сомнений, что решение его принято и он настроен свести счеты с жизнью.

И потому, как только Катон закончил свой жаркий монолог — ибо под конец он говорил почти один, настолько внимательно, если не сказать благоговейно, слушали его присутствующие, — за столом воцарилось гробовое молчание.

Катон понял его причину и тут же постарался ободрить своих друзей и развеять их подозрения.

Он перевел разговор, которым завладел, на насущные заботы и выразил тревогу за тех, кто вышел в море, и не меньший страх за тех, кто двинулся сухим путем через необитаемую и безводную пустыню.

Затем, когда все посторонние из числа его сотрапезников разошлись, он совершил со своими друзьями привычную послеужинную прогулку, после чего отдал начальникам караулов необходимые распоряжения и, наконец, вернувшись домой и отправляясь к себе в спальню, обнял сына и поочередно каждого из друзей заметно теплее, чем всегда; это вновь разбудило все их страхи по поводу того, что могло произойти этой ночью.

Улегшись в постель, он взял диалог Платона о душе, «Федон», и, прочитав бо́льшую его часть, бросил взгляд поверх своего изголовья.

Он искал глазами свой меч, обычно висевший там. Меча не было.

Он позвал одного из своих рабов и спросил его, кто взял меч.

Раб ничего не ответил, и Катон снова принялся за чтение.

Через минуту он поднял глаза и огляделся вокруг: раба в спальне уже не было.

Он позвал снова, без гнева и нетерпения.

— Я спросил, где мой меч, — промолвил он.

— Да, хозяин, — ответил раб, — но я не знаю, где он.

— Пусть его найдут и принесут мне, — сказал Катон. Раб удалился.

Прошло еще довольно долгое время, но меча так и не принесли.

И тогда, уже в третий раз, выказывая нетерпение, он стал звать своих рабов одного за другим и, обращаясь к ним, гневно потребовал:

— Я хочу знать, где мой меч, и приказываю, чтобы мне его принесли.

И, поскольку его желанию не подчинились так быстро, как ему хотелось, он нанес в лицо стоявшему ближе всего к нему рабу такой сильный удар кулаком, что бедняга выбежал из спальни, обливаясь кровью.

А Катон кричал в это время:

— Горе моим рабам и моему сыну, которые хотят живым предать меня в руки моего врага!

В ответ на эти крики в спальню вбежал его сын вместе с философами и бросился ему на шею, восклицая:

— Отец, во имя богов, во имя Рима, не убивай себя!

Но Катон оттолкнул его и, приподнявшись на ложе, с грозным видом произнес:

— Когда и где я, сам того не ведая, явил признаки безумия? Почему, если я принял неверное решение, никто не пытается разубедить меня? Почему, если мое решение верно, мне мешают последовать ему и отнимают у меня оружие? Отчего же ты не свяжешь своего отца, о благородный сын! Отчего не прикажешь скрутить ему за спиной руки, чтобы Цезарь, придя сюда, застал его неспособным защитить себя? А впрочем, разве так уж необходим мне меч, чтобы лишить себя жизни? Нет. Для этого мне достаточно будет удерживать дыхание, пока я не задохнусь, или размозжить себе голову о стену.

При этих словах отца молодой человек не смог сдержать слез и, боясь, как бы отец не вменил ему это в преступление, в рыданиях бросился вон из спальни.

Остальные вышли вслед за ним.

Подле Катона остались лишь Деметрий и Аполлонид.

И тогда, взглянув на них чуть смягчившимся взглядом, Катон произнес:

— Неужели вы тоже намереваетесь силой удерживать в живых человека моих лет? И останетесь рядом со мной, чтобы молча сторожить меня? Или, может быть, вы принесли мне какие-нибудь веские доводы в доказательство того, что если у Катона нет иного способа спасти свою жизнь, то для него будет почетно получить ее из рук Цезаря? Ну что ж, говорите, убеждайте меня в правоте этой прекрасной мысли. Я слушаю вас; заставьте меня изменить решение, я не прошу большего. Проявите настойчивость, отвратите меня от убеждений, с которыми я жил до сих пор, чтобы, набравшись мудрости, я примкнул к Цезарю. Я еще не принял никакого решения, как мне быть с собою; вовсе нет. Но мне кажется, что, определившись с решением, я должен иметь полную свободу осуществить его. И обсудить его я настроен в известной мере вместе с вами; говорите же, я вас слушаю; говорите безбоязненно и скажите моему сыну, чтобы он никогда не пытался насилием достичь того, чего не может добиться убеждением.

Деметрий и Аполлонид понимали, что все, что они могут сказать в ответ, нисколько не убедит Катона.

И они в слезах покинули его спальню и поручили принести ему меч маленькому мальчику, питая, несомненно, двойную надежду: во-первых, что зрелище цветущей юности успокоит его, а во-вторых, что он не попросит этого ребенка сделать то, о чем мог бы попросить зрелого мужчину, то есть убить его.

Мальчик принес ему меч, не зная, что он принес самое смерть, и отдал ему в руки столь желанное оружие.

Катон взял меч, вынул клинок из ножен, попробовал указательным пальцем острие, большим пальцем лезвие и, найдя кончик клинка достаточно острым, а лезвие хорошо отточенным, произнес:

— Вот теперь я сам себе хозяин.

Затем, отослав мальчика, он положил меч рядом с собой и вновь принялся за чтение.

Говорят, он дважды перечитал всего «Федона» от начала до конца, а потом заснул таким крепким сном, что те, кто бодрствовал за его дверью, слышали его храп.

Около полуночи он проснулся и позвал двух своих вольноотпущенников: Клеанта, своего лекаря, и Бута, своего доверенного человека, помогавшего ему в государственных делах.

Он отправил Бута в гавань убедиться, что все отплыли, и получить от него новости как об уходе кораблей, так и о состоянии погоды.

Как только Бут удалился, он показал лекарю свою руку, распухшую от удара кулаком, который он нанес рабу, и велел наложить на нее повязку.

Клеант выполнил этот приказ, а потом, закончив перевязку, побежал по всему дому, успокаивая всех, рассказывая, что перед тем произошло, и говоря:

— Если бы Катон хотел умереть, как вы все полагаете, он не дал бы мне приказа перевязать ему руку.

XCIII

Между тем вернулся Бут.

Его задержали в прихожей, чтобы сообщить ему новость, наполнившую весь дом радостью.

Как и все остальные, он решил, что с этой стороны опасаться больше нечего.

И он вошел к Катону.

— Наконец-то! — произнес тот. — Я с нетерпением ждал тебя.

— Вот он я, — ответил Бут.

— Ты был в гавани? Ты все разузнал?

— Да.

— Ну и что?

— Все отплыли, кроме Красса, которого задержали на берегу какие-то дела, однако через минуту он уже сядет на корабль.

— А погода?

— Дует сильный ветер, на море страшное волнение; настоящая буря.

— Увы! — тяжело вздохнул Катон, думая о тех, кто вышел в плавание.

И через мгновение, обращаясь к Буту, произнес:

— Возвращайся в гавань, посмотри, не остался ли там кто-нибудь, и, если им нужна помощь, извести меня.

Бут вышел.

Когда запели петухи, то есть ближе к рассвету, Катон снова ненадолго задремал.

Он ждал возвращения Бута.

Тот вернулся и сообщил ему, что в стороне гавани все совершенно спокойно.

Тогда Катон, поднявшийся, чтобы принять Бута, приказал ему уйти и затворить за собой дверь спальни, а затем снова лег в постель, словно собирался мирно провести в ней остаток ночи.

Но едва дверь за Бутом закрылась, Катон обнажил меч и вонзил его себе в живот чуть пониже ребер; но опухшая рука и боль, которую она ему причиняла, помешала ему нанести себе достаточно уверенный удар, чтобы смерть последовала мгновенно.

Борясь с этой смертью, которая не желала прийти сама и вместо себя посылала боль, Катон упал с кровати на пол и опрокинул рисовальную доску.

Услышав шум, вызванный падением доски, громко закричали рабы, которым было поручено бодрствовать у дверей.

Сын и друзья Катона тут же бросились в его спальню.

Они увидели, что Катон лежит на полу, весь залитый кровью; его внутренности почти полностью вывалились наружу, но он был еще жив и его глаза были широко распахнуты.

Они громкими криками позвали Клеанта, который тотчас же примчался.

Тем временем Катона подняли и положили на постель.

Клеант осмотрел рану: она была ужасна, но внутренности не были повреждены, так что он подал знак не терять надежды.

Затем, подхватив внутренности, он вправил их на место и зашил рану.

Все это делалось, пока Катон пребывал в беспамятстве.

Но вскоре он стал приходить в себя и, по мере того как чувства возвращались к нему, осознавать то, что произошло.

И тогда, придя в ярость оттого, что еще жив, он резко оттолкнул врача, разодрал рану, растеребил внутренности руками и испустил дух.

Весть об этой смерти распространилась с ужасающей быстротой.

Едва о ней успели узнать домочадцы, как члены Совета трехсот, разбуженные посреди ночи, уже стояли перед домом Катона.

Минуту спустя там собрались все жители Утики.

Звучали неслыханные крики и невнятные восклицания.

Все в один голос называли Катона благодетелем и спасителем, единственно свободным и единственно неодолимым человеком, причем все это происходило в то самое время, когда стало известно, что Цезарь уже всего в нескольких милях от Утики.

Но ни желание угодить победителю, ни стремление прийти к соглашению с ним, ни взаимные распри не могли ослабить уважения, которое эти люди испытывали к Катону.

Они набросили на его тело самые дорогие свои покрывала, устроили ему пышные похороны и, не имея времени сжечь его и собрать его прах, предали его погребению на берегу моря, в том самом месте, где во времена Плутарха еще можно было видеть статую Катона с мечом в руке.

И лишь выполнив этот последний скорбный долг, они занялись собственным спасением и спасением города.

Катону было сорок восемь лет.

То, что сообщили о приближении Цезаря, было правдой.

Узнав от приходивших к нему сдаваться, что Катон и его сын остались в Утике и вроде бы решили не покидать ее, он рассудил, что эти люди с сердцами стоиков обдумывают какой-то замысел, который ему пока непонятен; и поскольку, в конечном счете, Цезарь испытывал к Катону глубокое почтение, он приказал как можно скорее идти к Утике, как вдруг ему сообщили о том, что Катон умер, и о том, как он умер.

Цезарь с явной скорбью выслушал рассказ об этой ужасной агонии.

Затем, когда рассказчик умолк, Цезарь воскликнул:

— О Катон! Ненавистна мне твоя смерть, потому что и тебе ненавистно было принять от меня спасение!

У Катона остались сын и дочь.

Сын, как мы видели, сыграл определенную роль в драме отцовской смерти, и эта роль, крайне мучительная, должна, как мне кажется, возбуждать симпатию к этому несчастному молодому человеку, на которого давило непосильное бремя столь великого имени.

Историки упрекают его в страсти, в которой определенно нельзя было упрекнуть его отца: он был чересчур падок до женщин.

В подтверждение этого упрека они упоминают длительное пребывание молодого человека в Каппадокии, в гостях у царя Марфадата, его друга.

У этого царя Марфадата была чрезвычайно красивая жена, которую звали Психея, что значит «Душа».

И потому о Катоне и о Марфадате язвительно говорили:

Сдружился Порций с Марфадатом так, что на двоих у них одна душа.

И еще говорили:

Сколь славен Порций благородный: он душу царскую имеет.

Несомненно, к молодому человеку были так строги исключительно в память о суровости его отца.

Впрочем, его смерть стерла это пятнышко, которое слегка марало его жизнь и подобного которому мне, увы, не удалось отыскать в жизни Катона.

При Филиппах он сражался вместе с Брутом и Кассием против Октавиана и Антония.

Увидев, что его армия обратилась в повальное бегство, он не пожелал ни бежать, ни прятаться; бросая вызов победителям и собрав вокруг себя горстку беглецов, он повернулся лицом к врагу и погиб, сражаясь, так что даже Октавиан и Антоний прилюдно воздали должное его мужеству.

Дочь Катона нам тоже знакома: это Порция, жена Брута, та, что поранила себя ножом, чтобы узнать тайну своего мужа, принимавшего участие в заговоре, а позднее, узнав о поражении супруга в битве при Филиппах и его смерти, покончила с собой, проглотив горячие угли.

Что же касается Статилия, поклявшегося во всем следовать примеру Катона, то он схватил меч умершего и уже намеревался броситься на него, но ему помешали подоспевшие философы.

Он погиб при Филиппах вместе с Катоном-сыном.

XCIV

Остановимся ненадолго на самоубийстве Катона, которое заставляет замирать в восхищении всех наших преподавателей истории и значимость которого мы имеем несчастье донельзя принизить, рассматривая его как кичливую ошибку.

Самоубийство Катона, на свою беду, не было даже необходимым; благотворным оно и быть не могло: самоубийство никогда не бывает благотворным.

Катон покончил с собой с досады, а главное, из-за разочарования.

Марк Октавий, тот беглец, что подошел к воротам Утики и пожелал узнать, как ему удастся разделить с Катоном власть, стал последней каплей влаги, а точнее сказать, последней каплей мути, переполнившей налитый до краев кубок.

Представьте себе Наполеона, умершего в Фонтенбло от принятого им яда; но ведь тогда в людской памяти не осталось бы ни его легендарного возвращения с острова Эльба, ни его апофеоза на острове Святой Елены.

Да, в Греции, Азии и Африке для помпеянцев все было потеряно, это правда; но все еще могло наладиться в Испании.

Испания была помпеянской: некогда она приняла и защитила Сертория; теперь она приняла обоих сыновей Помпея и беглецов из Тапса.

И если бы Катон был в Мунде, где Цезарь сражался, как он скажет позднее, не ради победы, а ради жизни, кто знает, что стало бы с Цезарем?

В ту самую минуту, когда Катон лишал себя жизни, тринадцать легионов в Испании вырезали на своих щитах имя Помпея.

Коснемся, однако, важного вопроса о самоубийствах среди римлян: самоубийствах, которым Юба, Петрей, Метелл и, наконец, Катон проложили путь, а Катон еще и придал ту святость, какую несгибаемый человек придает всему, что он делает.

Сто лет спустя самоубийства станут одной из язв Рима и освободят императоров от необходимости иметь палачей.

Позднее на смену умерщвлению собственного тела придет умерщвление собственной души.

Христианская религия, которая, к счастью, избавляет нас от обязанности восхищаться самоубийством Катона, изобрела великое противоядие от самоубийства — монастыри.

Дойдя до высшей степени несчастья, человек делался монахом: это был способ вскрыть себе вены, удавиться или пустить себе пулю в лоб, не убивая себя.

Кто может поручиться, что, не будь монастырей, г-н де Рансе, застав г-жу де Монбазон мертвой, не повесился бы или не выбросился бы из окна, вместо того чтобы ввергнуть себя в возвышенную пучину, именуемую Ла-Траппом?

Плиний, которого называют Старшим, хотя он умер не таким уж старым — родившийся в 23 году после Рождества Христова в Вероне, он умер в 79 году во время извержения вулкана, погубившего Помпеи, то есть в возрасте пятидесяти шести лет, — так вот, Плиний Старший является одним из тех авторов, по чьим сочинениям следует изучать вопрос самоубийства, этого порождения фатализма.

«Человек, — говорит Плиний, — ничтожное и чванливое животное, ведь даже запаха плохо погашенного светильника достаточно, чтобы убить его в утробе матери… Появившись голым на голой земле, он начинает жизнь с криков и плача… Слезы служат одним из его преимуществ; смех же дается ему не ранее чем через сорок дней… Он ощущает жизнь только через мучения, хотя единственное его преступление состоит в том, что он родился… Среди всех прочих животных он один не имеет другого инстинкта, кроме плача; ему одному знакомы честолюбие… суеверие, тревога, могила, беспокойство о том, что будет после него… Нет другого животного, у которого жизнь была бы более хрупкой, желания — более пылкими, страх — более безудержным, ярость — более неистовой… Самая малая из его скорбей не может быть вознаграждена даже самой большой из его радостей… Его жизнь, и без того короткая, укорачивается еще более за счет сна, поглощающего половину ее, за счет ночи, без сна становящейся пыткой, за счет детства, проходящего бездумно, за счет старости, живущей только ради страданий… за счет страхов, болезней и увечий… И, тем не менее, эта скоротечность жизни является самым драгоценным даром, которым наделила его природа… Но человек так устроен, что он хочет жить дольше. Страсть к бессмертию не дает ему покоя. Он верит в переселение душ и в загробную жизнь, он поклоняется духам предков, он заботится об останках себе подобных… Детские мечты! Если он переживет самого себя, ему никогда не знать покоя. Величайшее благо жизни — смерть, смерть быстрая и неожиданная, будет тогда отнята у нас, а вернее, сделается еще более жестокой к нам, ибо станет приводить нас лишь к новым мукам. Лишенные высшего счастья, состоящего в том, чтобы не рождаться, мы останемся без единственного утешения, которое может быть нам дано, утешения вернуться в ничто. Нет, человек возвращается туда, откуда он вышел. После смерти он становится тем, чем был до рождения».[147]

Знаете ли ли вы что-либо более безнадежное и более склоняющее к самоубийству, чем это ужасающее умозаключение о небытии?

Как далеко оно от того мягкого утешения, какое дает христианская религия, обещая нам загробную жизнь!

Как далеко оно от приговора самоубийству, кратко выраженного в стихе Шекспира:

Сему лишь нет прощения злодейству, ведь в нем раскаяться нельзя!

И потому Плиний добавляет:

«Среди всех богов Смерть всегда была самой почитаемой».

И в самом деле, культ смерти вскоре сделался всеобщим.

У всех самоубийц на устах непременно имена Катона и Брута, и к этим двум именам, словно к колоннам из черного мрамора, они крепят створки двери, ведущей их к бездонной пропасти, которую за сорок лет до них посетил Вергилий и которую спустя двенадцать веков посетит Данте.

В античные времена смерть таила в себе гибельное наслаждение, заставлявшее без оглядки устремляться вон из жизни, где наслаждение было лишено страсти и радости.

Взгляните на императоров, которым позволено все: чем они заняты, за редким исключением? Без конца углубляют пропасть извращенного безумия, в которую они погружаются.

В то самое время, когда Гелиогабал готовит умерщвление собственного тела, приказывая сплести шнурок из пурпурного шелка, чтобы удавиться, вымостить двор порфиром, чтобы разбить об него голову, выдолбить изумруд, чтобы хранить в нем яд, он убивает собственную душу, марая ее в разврате и крови.

Если мы примем это ужасающее умозаключение Плиния — а римляне принимали его, — что смерть есть высшее благо, а жизнь — высшая мука, то зачем жить, если можно так легко умереть?

И потому, согласно Плинию, самоубийство — это утешение римлян, и «несчастны бессмертные боги, — восклицает он, — лишенные этого целебного средства от скорби, которым обладает человек!»

Лукан, в свой черед, подкрепляет мысль Плиния, а вернее, Плиний опирается на мысли Лукана, который отрицает Провидение, говорит, что всем управляет случай, и считает смерть таким великим благом, что делает ее наградой лишь для мужественных:

Mors utinam pavidos vitae subducere nolles,

Sed virtus te sola daret![148]

Смерть же он прославляет не потому, что она освобождает душу от земных уз тела, а потому, что она усыпляет разум; не потому, что она уводит тень человека в Елисейские поля, а потому, что она гасит пламя его мысли в безмерном покое Леты!

Сенека, со своим ex nihilo nihil,[149] приводит в отчаяние не меньше, чем Плиний и Лукан; вот его слова:

После смерти — ничто, смерть и сама — ничто…

Спросишь: умерший, где буду я? — Там, где все,

Кто еще не рожден («Ubi non nata jacent»).[150]

О! Совсем иначе думает Мантуанский лебедь, сладостный Вергилий, поэт-провидец, который говорит:

Счастливы те, кто вещей познать сумели основы.

Те, кто всяческий страх и Рок, непреклонный к моленьям,

Смело повергли к ногам, и жадного шум Ахеронта![151]

Издали видя самоубийц, он ужасается, что они наказаны так жестоко, что хотели бы «к свету вернуться опять и терпеть труды и лишенья»:

Quam vellent æthere in alto

Nunc et pauperiem et duros perferre labores![152]

О каких же самоубийцах хотел сказать Вергилий, если не о Катоне и Бруте?

Посмотрите, какой огромный шаг проделал атеизм за время от Вергилия до Лукана, то есть менее чем за полстолетия!

От Вергилия, который, предвидя вечный свет, хочет познать источник всего сущего и беспрестанно терзается шумом Ахеронта, катящего воды у его ног, и который обрекает самоубийц на такие мучения, что те хотели бы вновь вернуться на землю, даже если им снова придется взять на себя бремя скорби; и до Лукана, который превращает самоубийство в высшую доблесть и, несомненно в память убийства Петрея царем Юбой в их смертельной схватке, изображает двух иступленных бойцов, уступающих колдовству взаимоубийства, с радостью получающих удары мечом и с благодарностью их возвращающих:

Sed eum cui volnera prima

Debebat, grato moriens interficit ictu.[153]

Вот почему покончивший с собой Катон вдохновляет Лукана на самые прекрасные его строки:

Victrix causa deis placuit, sed victa Catoni![154]

(Мил победитель богам, побежденный любезен Катону!)

XCV

При императорах самоубийство стало лучшим целительным средством от всех бед, повсеместной панацеей от всех скорбей; это утешение для бедняка; это месть изгнанника, утомленного своей неволей; это бегство души из ее заточения; это все что угодно, вплоть до лекарства от пресыщения у богача.

У простолюдина нет больше хлеба, и что же он делает?

Спросите у Горация: бедняга оборачивает голову своим рваным плащом и с высоты Фабрициева моста бросается в Тибр.

Гладиатор не находит смерть на арене цирка достаточно скорой, и что же он делает?

Спросите у Сенеки: бедняга просовывает голову в обод колеса телеги, и колесо, поворачиваясь, ломает ему позвоночник.

Порой добровольная смерть служит противодействием власти!

Тем, кто своим самоубийством оставляет в дураках Тиберия или Нерона, завидуют, их прославляют, ими восхищаются.

Кремуций Корд, подвергшийся обвинению при Тиберии, доводит себя до смерти голодом, и народ радуется, видя, как доносчики, эти прожорливые волки, впустую щелкают зубами, которыми они намеревались растерзать его.

Петроний, которого Нерон побудил к самоубийству, ложится в бане и велит вскрыть себе жилы; затем, беседуя со своими друзьями, он вдруг вспоминает о своей прекрасной мурринской вазе, которую унаследует Нерон, если не помешать этому: он велит перевязать себе руки и ноги, посылает за этой вазой, приказывает разбить ее в его присутствии и, сорвав повязки, умирает, крайне довольный этой маленькой местью.

Все, вплоть до самых пресыщенных людей, ищут в смерти облегчения от своего разочарования в жизни: «Fastidiose mori»,[155] говорит Сенека.

Этот вопрос прежде всего следует изучать по писаниям Сенеки; он неистощим на эту тему, да и сам изопьет однажды терпкое сладострастие самоубийства.

В Риме царит сплин; этот гибельный бог, который витает над Лондоном — в Лондоне нет монастырей со времен Генриха VIII, — этот гибельный бог, который витает над Лондоном, дремлющим на ложе из тумана, имеет алтари в Риме.

«Ибо есть, — говорит Сенека, — еще и безотчетная склонность к смерти, и ей нередко поддаются люди благородные и сильные духом, но нередко также и ленивые и праздные. Первые презирают жизнь, вторым она в тягость. И некоторые, устав и делать, и видеть одно и то же, пресыщаются и чувствуют даже не ненависть, а отвращение к жизни; и к нему же толкает нас сама философия, если мы говорим: "Доколе все одно и то же? Снова просыпаться и засыпать, чувствовать голод и утолять его, страдать то от холода, то от зноя? Ничто не кончается, все следует одно за другим по замкнутому кругу. Ночь настигает день, а день — ночь, лето переходит в осень, за осенью спешит зима, а ей кладет предел весна. Все проходит, чтобы вернуться, ничего нового я не делаю, не вижу, — неужто же это не надоест когда-нибудь до тошноты?"»[156]

Короче, многие умирают, а вернее, убивают себя не потому, что их жизнь тяжела, а потому, что они ее пресыщены: «Quibus non vivere durum, sed superfluum».

Самоубийство сделалось просто жизненной неприятностью, неприятностью настолько предвиденной и заурядной, что его обсуждают, о нем раздумывают, его советуют.

В голову человека приходит мысль покончить с собой, но он еще не окончательно решился на это.

Он собирает своих друзей, советуется с ними, прислушивается к голосу большинства.

Большинство высказывается в пользу самоубийства.

— Невозможно, — говорите вы, — чтобы люди дошли до такой степени безнравственности.

Пожалуйста, вот пример! Его предоставляет нам все тот же Сенека:

«Туллий Марцеллин… провел молодость спокойно, но быстро состарился и, заболев недугом хоть и не смертельным, но долгим, тяжким и многого требующим от больного, начал раздумывать о смерти. Он созвал множество друзей; одни, по робости, убеждали его в том же, в чем убеждали бы и себя, другие — льстивые и угодливые — давали такой совет, какой, казалось им, будет по душе сомневающемуся. Только наш друг-стоик, человек незаурядный и — говорю ему в похвалу те слова, каких он заслуживает, — мужественный и решительный, указал наилучший, на мой взгляд, выход. Он сказал: "Перестань-ка, Марцеллин, мучиться так, словно обдумываешь очень важное дело! Жить — дело не такое уж важное; живут и все твои рабы, и животные; важнее умереть честно, мудро и храбро. Подумай, как давно занимаешься ты все одним и тем же: еда, сон, любовь — в этом кругу ты и вертишься. Желать смерти может не только мудрый и храбрый либо несчастный, но и пресыщенный…"»[157]

Ну и что, читатели-христиане, вы скажете об этом незаурядном и мужественном человеке, об этом друге Туллия Марцеллина?

Подождите, это еще не все; философ не останавливается на этом.

Рабы не решаются содействовать замыслу своего хозяина.

Он ободряет их, увещевает, подстрекает.

«Полно! — говорит он. — Чего вы боитесь? Рабам нечего бояться, когда их хозяин умирает по собственной воле; но, предупреждаю вас, помешать ему умереть добровольно такое же преступление, как и предать его насильственной смерти».

Вы полагаете, Сенека приводит нам единичный пример?

Вовсе нет.

Тетка Либона советует своему племяннику покончить с собой;

мать Мессалины советует это своей дочери;

Аттик сообщает семье о своей скорой смерти;

ритор Альбуций Сил произносит речь перед народом, излагая причины, побудившие его свести счеты с жизнью;

Кокцей Нерва убивает себя назло Тиберию;

Тразея подает пример, приводящий в восхищение Тацита.

«Неоспоримо, — говорит Монтескьё, — что люди стали менее свободными, менее храбрыми, менее склонными к великим начинаниям, с тех пор как, утратив власть над собственной жизнью, они лишились возможности в любую минуту вырваться из-под любой другой власти»[158]

И правда, в своей книге «Размышления о причинах величия римлян и их упадка» Монтескьё, кажется, сожалеет, что гладиаторских боев больше нет.

Впрочем, читайте сами:

«С установлением христианства бои стали редкостью. Константин запретил устраивать их. Они были полностью запрещены Гонорием, о чем свидетельствуют Феодорит и Оттон Фрайзингский. Из всех своих старинных зрелищ римляне сохранили лишь те, какие могли ослабить мужество и служить приманкой для сластолюбия».[159]

Между тем, все эти философы были последователями греческих школ, а греки запрещали самоубийство.

«Пифагор, — говорит в диалоге "О старости" Цицерон, — запрещает человеку самовольно, без позволения нашего командира, то есть божества, покидать сторожевой пост, коим является жизнь».[160]

Позднее мы увидим, что бедняга Цицерон, всю свою жизнь не блиставший храбростью, умер не худшим образом.

Платон в том самом диалоге «Федон», который читал Катон перед самоубийством, придерживается мнения Пифагора.

Даже Брут, сам Брут, который позднее покончит с собой, долгое время считал смерть Катона недостойной его и непочтительной по отношению к богам.

Но, тем не менее, когда битва при Филиппах была проиграна, он последовал пагубному примеру, который подал Катон после битвы при Тапсе.

Так что вся эта кровь, которая льется и будет затоплять Рим на протяжении трех столетий, вся эта кровь вытекла из чрева Катона.

А теперь восхищайтесь Катоном, кто хочет!

XCVI

Старая Республика умерла вместе с Катоном: Цезарь принял ее последний вздох.

Он мог бы незамедлительно пуститься в погоню за помпеянцами и в одно время с ними переправиться в Испанию.

Однако он рассудил, что его присутствие необходимо в Риме.

Свое возвращение он ознаменовал великолепнейшей речью, в которой говорил об одержанной им победе так, словно хотел, чтобы ему ее простили.

Он заявил, что покоренные им земли столь обширны, что римский народ будет получать с них ежегодно двести тысяч аттических медимнов зерна и три миллиона фунтов оливкового масла.

Триумф Цезаря был зрелищем одновременно страшным и великолепным.

Из Галлии он привез Верцингеторига, который, как мы помним, бросил все свое оружие под ноги Цезарю и сел на ступени его помоста.

Из Египта он привез Арсиною, ту самую юную сестру Клеопатры, что бежала из дворца вместе с Ганимедом.

Из Африки он привез сына царя Юбы.

То был еще совсем маленький мальчик, которому плен удивительным образом изменил судьбу и принес славу.

Этому злоключению он был обязан тем, что из варвара и нумидийца превратился в одного из самых ученых греческих историков.

Цезарь праздновал галльский, понтийский, египетский и африканский триумфы.

О Фарсале вопрос не стоял.

После триумфа, в тот же вечер, галл Верцингеториг был удавлен.

Торжества длились четыре дня.

На четвертый день Цезарь, с румянами на щеках, дабы, несомненно, скрыть свою бледность, с цветочным венком на голове и в красных сапогах на ногах, торжественно открыл общественную площадь, в его честь названную форумом Юлия.

Затем народ проводил его до дома, и по обе стороны от него шли сорок слонов, которых он захватил у Сципиона и которые несли на себе факелы и светильники.

После триумфов настала очередь щедрот.

Цезарь раздал гражданам по шесть мер зерна и по триста сестерциев каждому; солдаты получили по двадцать тысяч сестерциев на человека.

Затем он пригласил солдат и граждан на грандиозное пиршество: было накрыто двадцать две тысячи столов с тремя ложами каждый; если считать по пятнадцать человек за столом, то в совокупности это составляло около трехсот тысяч человек.

Затем, когда толпа насытилась вином и мясом, ее до отвала накормили зрелищами.

Цезарь приказал построить амфитеатр, чтобы устраивать там звериные травли.

На одной из них впервые появился камелопард — жираф, животное, которое античные писатели считали сказочным и существование которого отрицали современные авторы, пока Левайян не прислал образец его с берегов реки Оранжевой.

Были устроены бои гладиаторов и пленных, сражения пехотинцев и конников, схватки со слонами; было устроено морское сражение на Марсовом поле, превращенном в навмахию; был устроен бой, в котором друг с другом сражались самые знатные юноши, и во всех этих сражениях погибло множество людей.

Следовало дать всем тем римлянам, которым не довелось стать свидетелями битв при Фарсале и Тапсе, представление о том, что являли собой эти грандиозные побоища.

Всадники вышли на арену цирка и дрались с гладиаторами; сын претора сделался мирмиллоном; Цезарь помешал сенатору вступить в схватку.

«Кое-что, — говорит Мишле, — следовало отложить до времен Домициана и Коммода».[161]

И над всеми улицами, над всеми площадями, над всеми этими навмахиями и амфитеатрами впервые был натянут веларий, предназначенный для того, чтобы защищать зрителей от солнечных лучей.

Цезарь позаимствовал это новшество у азиатских народов.

Но, странное дело, вместо того чтобы быть признательным ему за то громадное количество золота, которое он горстями швырял народу, народ сетовал на это расточительство и кричал в полный голос: «Он злодейски добыл его и безрассудно тратит!»

Не было никого, вплоть до солдат, кто не возмущался бы по той же причине.

Этот своеобразный мятеж продолжался до тех пор, пока Цезарь не появился среди бунтовщиков, не схватил лично одного из них и не велел тотчас же казнить его.

Цезарь присутствовал на всех этих празднествах, даже на театральных фарсах.

Более того, одного старого римского всадника по имени Лаберий, сочинявшего пьесы, он заставил самого играть в его собственном фарсе.

Несчастный старик произнес несколько стихов, обращенных к народу, чтобы объяснить свое запоздалое появление на театральной сцене.

— Увы, — сказал он, — вот куда на исходе моих дней толкнула меня необходимость! После шестидесяти лет достойной жизни, после того как я вышел из своего дома римским всадником, я вернусь туда мимом! О, лучше мне было умереть вчера!

Для всякого толкового историка именно с этого возвращения Цезаря должен вестись отсчет эры Империи; именно с этим возвращением Цезаря начинается то вторжение варваров, какое в конечном счете затопит Рим.

Еще в самом начале гражданской войны, высоко ценя этих людей, которых было так трудно победить как врагов, но которые были такими прямыми и верными как союзники, Цезарь пожаловал право гражданства всем галлам, родившимся между Альпами и Эриданом.

После Фарсала и Тапса, в награду за содействие, которое они ему оказали, он сделал их сенаторами.

Он сделал коллегами Цицерона центурионов, солдат и даже вольноотпущенников.

Именно тогда в Риме стали вывешивать на стенах знаменитое наставление:

«Граждан просят не показывать сенаторам дорогу в сенат!»

Помимо непристойных песенок про Никомеда и про лысого победителя, все распевали еще и куплеты такого содержания:

Галлов Цезарь вел в триумфе,

Прямиком их ввел в сенат.

Шаровары скинув, галлы в тогу

Облачились с пурпурной каймой.

Цезарь действовал так далеко не без причины: он хотел заполучить все почести и все полномочия и знал, что подобный сенат ни в чем не откажет ему.

И в самом деле, единодушным голосованием, как сказали бы сегодня, ему пожаловали:

полномочия вершить суд над помпеянцами,

право объявлять войну и заключать мир;

право распределять провинции (за исключением консульских провинций) между преторами,

должность трибуна и звание диктатора пожизненно.

Его провозгласили Отцом отечества и Освободителем мира.

Его сыновей — хотя, помимо Цезариона, чье рождение было сомнительно, у него не было сыновей, — его сыновей объявили императорами.

Напротив статуи Юпитера установили фигуру Цезаря, попирающего бронзовый земной шар с надписью: «Полубогу».

В довершение всего, этот лысый совратитель, победивший галлов, но побежденный Никомедом, был провозглашен Исправителем нравов, а ведь не прошло и года с тех пор, как он поселил под супружеским кровом, подле своей законной жены Кальпурнии, юную и прекрасную Клеопатру, ее одиннадцатилетнего супруга и этого ребенка, которого все настолько открыто приписывали ему, что называли Цезарионом!

А Гельвий Цинна, народный трибун, готовил закон, по которому Цезарю позволялось бы брать в жены столько женщин, сколько он пожелает, чтобы иметь наследников!

Но это еще не все; перемены происходят одновременно в материальной, политической и духовной областях жизни.

Незыблемый Померий отступил, и не по указу сената, а по воле одного-единственного человека.

Календарь не соответствовал смене времен года: месяцы все еще рассчитывали по фазам луны.

Цезарь обсудил с египетскими учеными эти недостатки календаря, и с того времени год будет делиться на триста шестьдесят пять дней.

Даже климат укрощен: африканского жирафа и индийского слона, которые прогуливались под пологом подвижного леса в Риме, убивают в римском цирке.

Корабли сражаются на суше, и, если бы Вергилий уже воспел нивы и пастухов, никто не удивился бы при виде оленей, пасущихся в воздухе.

«Кто осмелится противоречить, — восклицает Мишле, — тому, кому природа и человечество не отказывали ни в чем и кто сам никогда и никому ни в чем не отказывал — ни в своей могущественной дружбе, ни в своих деньгах, ни даже в своей славе?!.. Так приходите же все, милости просим, декламировать, сражаться, петь, умирать в этой вакханалии рода человеческого, которая вихрем кружится вокруг напомаженной головы основателя Империи. Жизнь, смерть — все это он один: гладиатору есть чем утешиться, разглядывая зрителей. Верцингеторига уже удавили нынче вечером, после триумфа: сколько еще умрет из тех, кто находится здесь? Разве вы не видите подле Цезаря эту грациозную змею с Нила? Ее десятилетний супруг, которого ей предстоит в свой черед погубить, это ее собственный Верцингеториг. А замечаете вы по другую сторону от диктатора исхудалое лицо Кассия, узкий череп Брута: они оба так бледны в своих белых тогах с кроваво-красной каймой?…»[162]

Но в разгар этих праздников и триумфов Цезарь вспоминает, что Испания охвачена мятежом; легаты Цезаря громко зовут его.

Погодите, Цезарю нужно сделать последнее дело: провести перепись населения Империи.

Предыдущая перепись дала триста двадцать тысяч граждан; перепись Цезаря дала лишь сто пятьдесят тысяч.

Сто семьдесят тысяч человек погибли в гражданских войнах и вследствие моровых поветрий, опустошивших Италию и остальные провинции!

По завершении переписи, полагая, что гражданская война, эта великая пожирательница людей, длится чересчур долго, Цезарь покинул Рим и через двадцать семь дней прибыл в окрестности Кордубы.

XCVII

За эти двадцать семь дней он сочинил поэму под названием «Путь».

Перед тем, во время своего пребывания в Риме, он забавлялся, сочиняя в ответ на «Похвальное слово Катону», написанное Цицероном, памфлет под названием «Антикатон».

Нам уже не раз выпадал случай процитировать этот памфлет; точная дата его написания приходится на время между Африканской и Испанской войнами.

Еще раньше, во время перехода через Альпы, он написал два тома по грамматике и правописанию, посвятив это сочинение Цицерону.

Цезарь имел своих людей в Кордубе, которую удерживал младший из сыновей Помпея, Секст, тогда как старший, Гней, осаждал город Улию.

Стоило ему прибыть в окрестности Кордубы, как посланцы, явившиеся оттуда, довели до его сведения, что захватить город ему будет несложно, ибо никто еще не знает о том, что он в Испании.

И тогда он спешно отрядил гонцов к Квинту Педию и Фабию Максиму, которые были его легатами в этой провинции, с тем, чтобы они немедленно отправили ему свою конницу, набранную в тех же краях.

Кроме того, те же люди изыскали способ дать знать жителям Улии, стоявшим на стороне Цезаря, о его приходе.

Тотчас же вслед за посланцами из Кордубы явились посланцы из Улии.

Они сумели пройти, оставшись незамеченными, через лагерь Гнея Помпея и стали умолять Цезаря помочь им, его верным союзникам, как можно скорее.

Цезарь отправил к ним шесть пехотных когорт и такое же количество конницы под начальством Юния Пациека, опытного и хорошо знающего страну испанского командира.

Чтобы пройти через лагерь Помпея, Пациек выбрал момент, когда разразилась такая сильная буря, что на расстоянии в пять шагов нельзя было распознать ни друзей, ни врагов.

Он построил своих солдат по двое, чтобы занять как можно меньшее пространство, и уже входил в лагерь, как вдруг один из часовых крикнул:

— Кто идет?

— Тихо! — ответил Пациек. — Мы дружественный отряд и сейчас попытаемся захватить город врасплох.

Часовой, ничего не заподозрив, позволил Пациеку пройти, и тот пересек весь лагерь, не встретив больше никаких затруднений.

Подойдя к воротам Улии, цезарианцы подали заранее условленный сигнал, после чего часть гарнизона присоединилась к ним, и с этим подкреплением, оставив в тылу надежный арьергард, чтобы поддержать отступление, они обрушились на лагерь Помпея и ввергли его в такой беспорядок, что Гней, ничего не знавший о прибытии Цезаря, на какой-то миг решил, что все погибло.

Цезарь, со своей стороны, желая вынудить Гнея снять осаду с Улии, двинулся на Кордубу, посадив по одному пехотинцу за спиной каждого конника.

Жители города, полагая, что они имеют дело лишь с конниками, произвели вылазку, но, когда оба войска приблизились друг к другу на расстояние полета стрелы, пехотинцы соскочили на землю и солдат Цезаря оказалось вдвое больше.

И тогда конница и пехота ринулись на помпеянцев и взяли их в кольцо, так что из нескольких тысяч кордубцев, выступивших из города, вернулись туда лишь несколько сотен.

Те, кто вернулся в город, сообщили, что Цезарь пришел и что они только что были разгромлены лично им.

Секст Помпей спешно послал гонцов к своему брату, чтобы тот снял осаду с Улии и пришел к нему на помощь, прежде чем Цезарь успеет приступом взять Кордубу.

С яростью в душе, Гней присоединился к брату.

Еще несколько дней, и он взял бы Улию.

Наконец, после нескольких стычек, Цезарь встал лагерем на равнине близ Мунды, приготовившись осадить город и одновременно дать сражение Гнею Помпею, если Гней Помпей пожелает принять вызов.

Около полуночи разведчики Цезаря пришли доложить ему, что, похоже, Помпей намерен принять бой.

Цезарь приказал развернуть красное знамя.

Это чрезвычайно обрадовало всю его армию, хотя лагерь помпеянцев имел более выгодное расположение.

В самом деле, помпеянцы встали лагерем на холме и имели в тылу себя город, находившийся в их власти.

Между ними и лагерем Цезаря протянулась равнина шириной в лигу с четвертью.

Эту равнину пересекал ручей, делавший позицию помпеянцев еще более сильной, ибо, выйдя из берегов, он пропитал почву водой и на правой стороне образовал болото.

На рассвете, увидев, что неприятельская армия выстроилась в боевой порядок на холме, Цезарь решил, что она спустится на равнину, где у его конницы будет достаточно места, чтобы развернуться.

Погода стояла великолепная, настоящая погода для сражения.

Вся армия Цезаря радовалась предстоящей схватке, хотя некоторый трепет проникал в сердца воинов при мысли, что этому сражению предстояло, в конечном счете, решить судьбу обеих сторон.

Цезарь проделал половину пути, отделявшего его от неприятеля.

Он ожидал, что помпеянцы сделают то же самое; но те не хотели удаляться более чем на четверть лиги от города, чтобы при необходимости воспользоваться его укреплениями.

Цезарь ускорил шаг и подошел к ручью.

Неприятель имел возможность помешать ему перейти на другой берег, но ничего такого не предпринял.

Помпеянская армия состояла из тринадцати легионов, на обоих флангах которых разместилась конница, шесть тысяч солдат легкой пехоты и такой же численности отряды союзников.

У Цезаря было лишь восемьдесят когорт тяжеловооруженной пехоты и восемь тысяч конников.

Правда, он рассчитывал на отвлекающий маневр, который должен был произвести царь Богуд.

Думается, мы уже говорили, что это был тот самый царь Богуд, которого римляне называли Бокх и который был мужем царицы Эвнои, любовницы Цезаря.

Дойдя до самого края равнины, Цезарь запретил своим солдатам двигаться дальше.

Те с великим сожалением подчинились.

Как и в Фарсале, Цезарь дал в качестве пароля слова «Венера Победоносная».

Помпей взял паролем слово «Сострадание», или, вернее, «Благочестие».

Эта задержка Цезаря придала отваги помпеянцам, которые сочли, что он боится вступить в сражение.

И потому они решили двинуться в бой, не теряя преимущества своего расположения.

Цезарь разместил, по своему обыкновению, знаменитый десятый легион на правом фланге, а третий и пятый — на левом, вместе со вспомогательными отрядами и конницей.

Видя, что помпеянцы пришли в движение, солдаты Цезаря не смогли удержаться на месте.

Они пересекли намеченную им линию и атаковали первые ряды неприятеля.

Однако тут им пришлось столкнуться с сопротивлением, которое они не привыкли встречать.

Все эти солдаты, которых Цезарь вел за собой: этот десятый легион, с которым он обошел весь античный мир; эти ветераны, участвовавшие во всех его походах, быстрота которых оказывалась губительнее сражений; этот набранный в Галлии легион Жаворонков, солдаты которого какое-то время питали надежду разграбить Рим, как это во времена Камилла сделали их предки, который удалили от Рима и который Цезарь, одержав победу в Африке, снова бросил против помпеянцев в Испании, — все они рассчитывали на сражение вроде тех, что были при Фарсале или при Тапсе, и все они были остановлены, опрокинуты, уничтожены.

Все они отступили, натолкнувшись не на людей, а на гранитную стену.

Придя в страшное смятение, армия Цезаря стала пятиться назад.

Цезарь соскочил с лошади, подал знак своим легатам сделать то же самое, с непокрытой головой бросился бежать перед фронтом боевого порядка и, воздев руки к небу, закричал своим солдатам:

— Смотрите мне в лицо!

Однако он почувствовал, что победа ускользает из его рук; он чувствовал, что трепет, предвестник разгрома, уже витает над его армией.

И тогда, вырвав щит из рук какого-то солдата, он крикнул:

— Бегите, если хотите, ну а я умру здесь!

И он один пошел в атаку, остановившись лишь в десяти шагах от противника.

Две сотни копий, стрел и дротиков полетело в него.

Он увернулся от одних, принял другие в свой щит, но остался стоять на том же месте, как если бы его ноги пустили там корни.

Наконец, трибуны и солдаты устыдились.

С громким кличем, в неукротимом порыве они устремились на помощь своему императору.

И было самое время!

К счастью, в эту минуту царь Богуд произвел тот самый отвлекающий маневр, о котором мы говорили.

Лабиен, который прежде был легатом Цезаря и в лице которого Цезарь всюду встречал своего непримиримого врага, взялся противостоять этой новой атаке.

Он взял с собой двенадцать или пятнадцать сотен конников и вскачь помчался навстречу мавретанскому царю.

Однако помпеянцы неверно истолковали этот маневр.

Они решили, что он обратился в бегство.

Армию охватило чувство неуверенности.

Но Секст и Гней бросились в первые ряды и возобновили сражение.

Битва продолжалась до самого вечера.

Она длилась девять часов.

В течение девяти часов враги сражались рука к руке, нога к ноге, копье в копье.

Наконец, помпеянцы дрогнули; «иначе, — говорит автор "Испанской войны", — из них не уцелел бы ни один».

Они отступили в Кордубу, оставив на поле боя тридцать тысяч убитыми.

Цезарь потерял около тысячи человек.

Тринадцать знаменных орлов тринадцати легионов были захвачены вместе со всеми стягами и фасциями.

На поле нашли среди убитых тела Лабиена и Вара.

— О! — переводя дух после этой долгой и страшной битвы, произнес Цезарь. — Прежде я сражался за победу, сегодня я впервые сражался за жизнь!

XCVIII

Беглецы укрылись в Кордубе.

Цезарь намеревался преследовать их и, если удастся, одновременно с ними вступить в город.

Но солдаты были настолько разбиты усталостью, что у них не было сил больше ни на что, кроме как обобрать убитых, и, когда эта операция завершилась, одни растянулись на земле, другие сели, а те, что устали меньше, остались стоять, опираясь на древки копий или дротиков.

Спать легли прямо на поле боя, каждый на том месте, где он оказался.

На другой день, используя тела тридцати тысяч убитых, вокруг города нагромоздили валы; каждый труп, уложенный головой к стенам города, дротиком пригвоздили к соседнему, а на эти дротики повесили щиты.

Цезарь оставил треть своих войск под Мундой, а с остальной армией двинулся к Кордубе.

Гней Помпей бежал, сопровождаемый ядром своей конницы, и укрылся в Картее, где находился его флот.

Секст Помпей заперся в стенах Осуны.

Мы еще встретимся с ними обоими, а пока последуем за Цезарем в его походе на Кордубу.

Беглецы завладели мостом, но Цезарь даже и не подумал брать его силой.

Он опустил на дно реки большие корзины, наполненные землей, и соорудил искусственный брод, по которому прошла его армия.

Затем он встал лагерем перед городом.

Обороной город руководил Скапула.

Укрывшись там после поражения под Мундой, он поднял на мятеж вольноотпущенников и рабов.

Видя, что Цезарь преследует его, он и не помыслил бежать.

Он приказал сложить посреди площади огромный костер, приготовил роскошный пир и, облачившись в свои лучшие одежды и умастив себя благовонной смолой и нардом, словно для великого праздника, возлег за стол, а в конце трапезы раздал столовую посуду и деньги собственным слугам, после чего взошел на костер, который в это время поджигали его вольноотпущенники, и велел рабу заколоть его.

В этот момент, поскольку в войсках, стоявших гарнизоном в городе, возник раздор, ворота распахнулись и Цезарь увидел, что к нему двинулись легионы, которые незадолго перед тем Скапула сформировал из рабов и вольноотпущенников.

Все они пришли сдаться.

В то же самое время тринадцатый легион, действуя по собственному почину, захватил все башни и крепостные стены.

И тогда помпеянцы, избежавшие смерти при Мунде, подожгли город, надеясь спастись под покровом неразберихи.

Но, едва заметив пламя и дым, Цезарь бросился на выручку городу, и тринадцатый легион, завладевший, как мы уже сказали, башнями и стенами, открыл ему ворота.

Увидев это, помпеянцы попытались бежать из крепости, теснясь в воротах или перелезая через стены.

Двадцать две тысячи из них были убиты только внутри города, не считая тех, что были истреблены вне его стен.

Цезарь задержался в Кордубе лишь на время, понадобившееся для восстановления порядка, и тотчас же двинулся к Гиспалу, нынешней Севилье.

Но стоило горожанам заметить его с высоты стен, как они сразу же отправили к нему послов, чтобы вымолить его прощение и препоручить себя его милосердию.

Цезарь велел ответить им, что он дарует всем полное прощение, и, опасаясь, как бы его солдаты не поддались каким-нибудь дурным желаниям, приказал им встать лагерем за стенами города.

В город вступил лишь Каниний Ребил с несколькими сотнями солдат.

В Севилье оставался помпеянский гарнизон.

Возмущенный тем, что горожане открыли ворота Цезарю, этот гарнизон отправил одного из вождей помпеянской партии предупредить Цецилия Нигера, командовавшего значительным отрядом лузитанов и прозванного из-за своей жестокости Варваром, что если он спешно не явится, то упустит представившийся ему великолепный случай.

Цецилий Нигер поспешил явиться.

Ночью он подошел к Гиспалу и, когда его провели в город, перерезал весь гарнизон, который Цезарь разместил там, чтобы защитить жителей; затем, когда все римские солдаты были убиты, он велел замуровать ворота и приготовился к отчаянной обороне.

Цезарь опасался, что если он предпримет штурм, то эти безумцы могут перебить половину горожан.

И потому он намеренно пошел на уступки этой чересчур суровой страже, и на третью ночь после своего вступления в город Цецилий Нигер покинул Гиспал, уводя с собой не только тех, кого он привел туда, но и прежний помпеянский гарнизон.

Но как только Цезарь, под видом полного безразличия следивший за всеми их передвижениями, увидел помпеянцев вне стен города, он бросил на них свою конницу, которая тут же разбила их наголову.

На другое утро Цезарь вступил в Гиспал.

Ну а теперь вернемся к сыновьям Помпея.

Гней прибыл в Картею в сопровождении всего лишь ста пятидесяти конников и при этом так торопился, что, хотя между Мундой и Картеей было сорок лиг, проделал этот путь за полтора дня!

Прибыв туда и опасаясь какого-нибудь предательства со стороны горожан, он приказал пронести его через город в дорожных носилках, словно частное лицо; оказавшись в порту, он в такой спешке бросился к кораблям, что, поднимаясь на борт выбранного им судна, запутался ногой в веревке и упал, а поскольку у него не было времени развязывать эту веревку, он решил разрубить ее мечом и при этом глубоко поранил себе стопу.

Дидий, командовавший флотом Цезаря в Гадесе, узнал о том, что произошло, и расставил свою конницу и пехоту вдоль берега, чтобы захватить Гнея, если тот попытается где-нибудь пристать.

Расчет Дидия оправдался.

Гней Помпей отплыл из Картеи столь поспешно, что не успел запастись водой.

Поэтому он был вынужден следовать вдоль берега и останавливаться то в одном месте, то в другом, чтобы пополнить запасы пресной воды.

Для начала Дидий со своим флотом догнал его, дал ему сражение и потопил и сжег две трети его кораблей.

Помпей, судно которого село на мель, добрался до берега, намереваясь укрыться среди скал, являвших собой природную крепость, которую почти невозможно было взять приступом.

Поскольку Помпей был ранен в плечо и, как мы видели, в стопу и к тому же вывихнул себе здоровую ногу, он приказал нести его в носилках.

Причалил он незаметно и имел все шансы избежать преследования, как вдруг кто-то из его сопровождения оказался на виду и был замечен разведчиками Дидия.

Они пустились за ним в погоню.

Помпей приказал своим людям ускорить шаг и добрался до убежища, которое искал.

Цезарианцы хотели захватить его там силой, но были отброшены ударами копий и подверглись преследованию до самого подножия горы.

Они снова пошли на приступ и снова были отброшены.

Тогда они решили взять беглецов в осаду и за короткое время возвели такую высокую насыпь, что, находясь на ее вершине, могли сражаться с неприятелем почти на одном уровне.

Перед лицом этой угрозы помпеянцы задумались о побеге.

Но бежать было не так-то просто.

Помпей из-за своих ран и своего вывиха не мог идти, а передвигаться верхом на лошади или в носилках было невозможно из-за трудности пути.

Видя, что его людей преследуют по пятам, рассеивают и беспощадно убивают, он спрятался во впадине скалы.

Но один из тех, кто видел, как он прятался в этой пещере, выдал его.

Помпей был схвачен и убит.

Затем убийцы отрубили ему голову, и в тот момент, когда Цезарь вступил в Гиспал, ему преподнесли голову сына, как перед тем в Египте ему преподнесли голову отца.

Это произошло 12 апреля 45 года до Рождества Христова.

Однако эта безжалостная экспедиция нисколько не пошла Дидию на пользу.

Чувствуя себя отныне в полной безопасности, он вытащил свои корабли на берег, чтобы можно было заняться их починкой, а сам, пока это делалось, с отрядом конницы направился к соседней крепости.

Но лузитаны, покинувшие Гнея Помпея и рассеявшиеся по окрестностям, снова собрались вместе и, видя, сколь мало людей ведет за собой Дидий, устроили ему засаду, напали на него и убили его.

Тем временем Фабий Максим, которому Цезарь поручил продолжать осаду Мунды, захватил эту крепость, взял одиннадцать тысяч пленных и двинулся к Осуне — городу, укрепленному одновременно природой и инженерным искусством.

Помимо того, убедившись, что на полторы лиги вокруг нет воды, Секст Помпей велел вырубить все окрестные леса, чтобы Цезарь не смог построить ни одной осадной машины.

Однако Секст Помпей не стал дожидаться исхода осады.

Он углубился в горы кельтиберов, и снова мы увидим его уже царем средиземноморских пиратов.

Тридцать тысяч убиты под Мундой, двадцать две тысячи — в Кордубе, пять или шесть тысяч — в Севилье, одиннадцать тысяч взяты в плен, Гней убит, Секст бежал — война в Испании была завершена.

Цезарь пустился в обратный путь, в Рим.

XCIX

Антоний, отправившийся встречать Цезаря, приветствовал его у самой границы.

И Цезарь, питавший к Антонию слабость, которую выдающиеся люди порой питают к людям заурядным, оказал ему по этому случаю великую честь: на протяжении всей дороги через Италию тот сидел рядом с ним в колеснице, в то время как позади них находились Брут Альбин и юный Октавий, сын племянницы Цезаря, то есть его внучатый племянник.

Возвращение было сумрачным.

Со смертью Помпея и уничтожением его рода — что стало с Секстом, еще известно не было, — не только угасло великое имя и погибла великая семья, но и уничтожен был некий символ веры.

Если Помпей не сумел отстоять права аристократии и свободы, то кто сможет отстаивать их после него?

Так что для побежденных начиналось рабство без надежды; победители, и сами уже разочаровавшиеся в войне, которая три года была лишь войной междоусобной, справили бесславный триумф.

Цезарь чувствовал, что его больше боятся, чем любят: никакое милосердие не могло помешать ненависти.

Он стал победителем; но много ли нужно было для того, чтобы он оказался побежденным?

Мунда явилась для него великим уроком.

Так что все устали, даже его солдаты, которых он считал неутомимыми.

Хотя и устав от триумфов, он пожелал отпраздновать еще один триумф: несомненно, для того, чтобы увидеть, что скажет Рим.

И он, прежде праздновавший победу лишь над чужеземными врагами — над Галлией, над Понтом, над Египтом, над Юбой, — на сей раз, подобно тем жестокосердцам, которых звали Марий и Сулла, отпраздновал победу над сыновьями Помпея, чье дело было делом значительной части Италии и чья борьба пользовалась сочувствием у половины римлян.

Но Цезарь уже дошел до того, что стал презирать Рим, и хотел сломить его гордыню.

Так что он отпраздновал триумф над сыновьями Помпея, и позади триумфатора его солдаты — этот глас народа, этот глас богов, — позади триумфатора его солдаты распевали:

Добро твори — и будешь ты разбит;

Злодействуй — станешь ты царем!

Так что ему не простили того, что он подобным образом одержал верх над несчастьями отечества и кичился успехами, которым одна лишь необходимость могла служить оправданием перед богами и людьми, и это было тем более удивительно со стороны Цезаря, что он никогда не посылал гонцов и не писал донесений в сенат, чтобы сообщить о победах, одержанных им в гражданских войнах, и всегда отталкивал подальше от себя славу, казавшуюся ему позорной.

На следующий день, в театре, его приход встретили рукоплесканиями; но куда громче рукоплескали стиху из пьесы, которую в тот день представляли:

О римляне! Лишились мы свободы!

Но что более всего возмущало римлян, так это продолжение того, что им довелось видеть после возвращения Цезаря из Египта; это строительство нового Рима — и не просто нового, а чужого — на руинах старого Рима; эти изгнанники прежней Республики, вступавшие в Рим вслед за Цезарем; эти варвары, галлы, африканцы и испанцы, поднимавшиеся вместе с ним на Капитолий; эти уличенные в бесчестных поступках сенаторы, вновь появившиеся в сенате; эти подвергшиеся проскрипциям беглецы, получившие обратно свое имущество; эта Транспаданская Галлия, вся целиком наделенная правами гражданства; этот гадитанец Бальб в роли первого министра или вроде того; и, наконец, два призрака, шедшие вслед за всеми этими людьми и кричавшие «Горе!» — призрак Катона, раздирающего свои внутренности, и призрак Гнея Помпея, держащего в руках собственную голову.

Это верно, что Цезарь имел Рим в качестве врага, а весь остальной мир в качестве союзника, но верно и то, что он расплачивается с остальным миром за счет Рима.

Впрочем, есть человек, способный дать представление о положении, в котором пребывал весь Рим.

Это Цицерон.

Цицерон, образец римской золотой середины.

Рядом с Цезарем, человеком, гений который делал его выше своей эпохи на целую голову, Цицерону уже никогда не стать Цицероном времен Катилины и Клодия; вот что прежде всего ранит Цицерона, вот что уязвляет любое самолюбие, равное его.

Цицерон, адвокат и военачальник, сам признает, что как адвокат он ненамного сильнее Цезаря, и нет нужды говорить, что как военачальник Цезарь несравнимо сильнее Цицерона.

К тому же Цицерон сын сукновала или огородника, а Цезарь потомок Венеры по мужской линии и потомок Анка Марция — по женской.

Плебей Цицерон выбился в аристократы, но, чтобы стать аристократом, какой ему пришлось проделать путь!

Он может потратить всю свою жизнь, но не одолеет и половины той высоты, на которой остается Цезарь, всю свою жизнь потративший на то, чтобы спуститься к народу.

Тем не менее он пополнит собой двор Цезаря; но кем он станет при дворе Цезаря, пока там будет сам Цезарь?

И напрасно Цезарь будет подходить к нему, брать его за руку и возвеличивать его, заключая в свои объятия: Цезарю всегда придется наклоняться, чтобы обнять Цицерона.

Как далек этот Цицерон, затерявшийся среди придворных Цезаря, от того Цицерона, который восклицал:

О Рим счастливый, моей рожденный консульскою властью!..

И что же делает Цицерон?

Цицерон дуется; он думает, что, удаляясь от Цезаря, вновь обретет свое прежнее величие.

Но нет! Удаляясь от него, он возвращается во тьму, только и всего.

Цезарь — это свет, и видны лишь те, на кого он льет свои лучи.

Цицерон пытается веселиться; он пирует с Гирцием и Долабеллой, с тем самым Долабеллой, которого он прежде поносил на чем свет стоит.

Он дает им уроки философии, а они, в обмен на это, дают ему уроки гастрономии.

Все это происходит в доме Кифериды, греческой куртизанки, бывшей любовницы Антония, которую тот прогуливал по городу, усадив рядом с собой на колесницу, запряженную львами.

Но, увы, Цицерон больше не защитник, не покровитель, он никому больше не советчик.

Между тем как раз в это время умирает его дочь Туллия, и Цицерон носит сразу два траура: траур по дочери и траур по свободе.

Он воздвигает храм в честь Туллии и, чтобы о нем заговорили, пытается вызвать гонения на себя со стороны Цезаря, написав панегирик Катону.

Но Цезарь довольствуется тем, что сочиняет «Антикатон» и, отправляясь выигрывать сражение при Мунде, посвящает Цицерону два тома на тему грамматики.

Согласимся, что это сплошное невезение.

Что поделаешь, история Цицерона — это история любой личности, разъяренной тем, что Цезарь поднялся выше всех голов и заставил все головы склониться, не срубив ни одной.

Тем не менее наблюдается странное явление, которое заставляет победителя быть почти столь же печальным, как и побежденные.

Помпей, тщеславный, своенравный, неверный друг, нерешительный политик, короче, посредственный человек, — Помпей имеет сторонников, почитателей, фанатичных приверженцев; эти почитатели, сторонники и фанатичные приверженцы — люди более значительные, чем он сам: это Катон, Брут, Цицерон; Цицерон в особенности испытывает к нему то влечение, какое испытывают к капризной и ветреной любовнице; он хочет восхищаться Цезарем, но любить может только Помпея.

А теперь взгляните на Цезаря: кто его сторонники?

Кучка мерзавцев: Антоний, грабитель, пьяница и распутник; Курион, несостоятельный должник; Целий, безумец; Долабелла, человек, задумавший отменить долги, зять Цицерона, заставивший свою жену умереть от горя.

Только ставленники, но не друзья!

Антоний и Долабелла составят заговор против него, и он не решится ходить без эскорта мимо дома последнего: почитайте письма Аттика.

И все они кричат, все они осуждают его, все они позорят его.

Милосердие Цезаря утомляет всех этих авантюристов; пролить немного крови было бы так неплохо!

Цезарь знает, что в его партии нет никого стоящего, кроме него самого.

Побывав перед тем демагогом, бунтарем, распутником, мотом, Цезарь делается цензором, исправителем нравов, охранителем, поборником бережливости.

Преисполнившись отвращением к своим собственным друзьям, кем он окружает себя? Помпеянцами.

Победив их, он простил их; простив их, он осыпает их почестями: назначает Кассия своим легатом, ставит Брута наместником Цизальпинской Галлии, делает Сульпиция префектом Ахайи.

Все ссыльные постепенно возвращаются и снова приобретают то положение, какое они занимали до гражданской войны; если на пути возвращения того или иного изгнанника возникают какие-либо трудности, спешно появляется Цицерон и устраняет их.

Поэтому сенат воздвигает храм богине Милосердия, в котором статуя Цезаря и статуя богини подают друг другу руки.

Поэтому сенат голосует за золотое кресло для него, за золотой венок, за статую подле статуй царей, между Тарквинием Гордым и Брутом Старым, за гробницу в Померии, чего никто не удостоился до него.

Цезарь прекрасно сознавал, что все эти почести скорее смертельно опасны, чем послужат сохранению его жизни; но кто осмелится убить Цезаря, когда весь мир заинтересован в том, чтобы Цезарь жил?

«У некоторых друзей, — говорит Светоний, — осталось подозрение, что Цезарь сам не хотел дольше жить, а оттого и не заботился о слабеющем здоровье и пренебрегал предостережениями знамений и советами друзей. Иные думают, что он полагался на последнее постановление и клятву сената и после этого даже отказался от сопровождавшей его охраны из испанцев с мечами; другие, напротив, полагают, что он предпочитал один раз встретиться с грозящим отовсюду коварством, чем в вечной тревоге его избегать».[163]

Его предупредили, что Антоний и Долабелла строят против него козни.

Он покачал головой.

— Бояться надо не этих, с толстыми и румяными лицами, — сказал он, — а бледных и худых!

И он указал на Кассия и Брута.

В конце концов, когда все склонились к его мнению и стали доносить ему, что Брут затевает заговор, он ответил, ощупывая свои исхудавшие руки:

— О, Брут повременит и даст этому слабому телу разрушиться самому!

С

Передо мной лежит старый перевод Аппиана, датированный 1560 годом; его автор — «монсеньор Клод де Сесель, первоначально епископ Марсельский, а впоследствии архиепископ Туринский», как тогда писали.

Я читаю первые строки главы XVI; они изложены в таких словах:

«Завершив вполне сии междоусобные войны, Цезарь поспешил вернуться в Рим и явил себя всему народу более гордым и грозным, нежели все те, кто был до него; по каковой причине были возданы ему все почести людские и божеские».

Какой урок заключен в этих четырех строках и как ясно выражена мысль автора этим наивным слогом!

Однако правда ли, что все эти почести были оказаны Цезарю исключительно из страха? Со стороны сената — да; со стороны народа — нет.

Цезарь восстановил Коринф, Капую и Карфаген — эти оплаканные города, являвшиеся ему во сне!

Основав колонии на северо-востоке, на востоке и на юге, Цезарь рассредоточил Рим и распространил его на весь мир, одновременно призвав весь мир в Рим.

Ибо не только о Риме и не только об Италии думал этот необъятный гений, который, с удивлением видя, что мир пребывает в покое, не знал, куда ему приложить себя.

В то самое время, когда Цезарь задумал построить храм посреди Марсова поля, амфитеатр у подножия Тарпейской скалы и библиотеку на Палатинском холме, предназначенную для того, чтобы собрать в ней все сокровища человеческого знания, и назначил своим библиотекарем Теренция Варрона, самого ученого человека той эпохи, он хотел, возобновив столько раз начатые и столько раз заброшенные работы, прорезать каналами Коринфский и Суэцкий перешейки, чтобы соединить не только два моря Греции, но и Средиземное море с Индийским океаном.

Это предприятие было поручено Аниену.

Кроме того, тот же Аниен должен был прорыть канал, который шел бы от Рима к Цирцейскому мысу и, приведя воды Тибра к морю у Таррацины, открыл бы более быстрый и удобный торговый путь в столицу державы.

Затем, прорыв этот канал, он расчистил бы рейд Остии, убрал бы все рифы, делавшие его опасным, воздвиг бы на тамошних берегах мощные плотины, построил бы там порт и верфи; он осушил бы Помптинские болота, превратив эти топкие и невозделанные земли в плодородные поля, способные обеспечивать хлебом Рим, который перестал бы зависеть от Сицилии и Египта.

Чтобы заселить новые заморские колонии, туда были перевезены восемьдесят тысяч граждан, и, дабы город не обезлюдел, Цезарь особым законом запретил любому гражданину старше двадцати и моложе сорока лет покидать Италию более чем на три года подряд, если только его долг и присяга не удерживали его на месте дольше.

Кроме того, он даровал право римского гражданства всем, кто практиковал в Риме медицину и преподавал там свободные искусства: он хотел удержать в Риме выдающиеся умы и привлечь их туда из чужеземных городов.

Он установил более суровые, чем принятые до этого, кары за преступления: прежде богатые люди могли совершать убийства почти безнаказанно, они отделывались тем, что отправлялись в ссылку, ничего не теряя из своего имущества.

Однако Цезарь не пожелал, чтобы так это оставалось по-прежнему.

Он решил, что в случае отцеубийства виновный должен лишаться всего родового имения, а в случае иных преступлений — половины.

Он изгнал из сенатского сословия лихоимцев — он, который выжал из Галлии и Испании столько миллионов!

Он объявил недействительным брак бывшего претора, взявшего в супруги женщину через день после того, как она развелась со своим прежним мужем, — он, которого называли мужем всех женщин и vice versa.[164]

Он ввел пошлины на иноземные товары, запретил пользоваться носилками, носить пурпурные платья и украшения из жемчуга — он, который подарил Сервилии жемчужину за миллион сто тысяч тысяч франков!

И, наконец, было одно дело, любопытное, неслыханное, невероятное, малейшими подробностями которого он занимался лично, вплоть до того, что завел на рынках соглядатаев: эти соглядатаи изымали яства, запрещенные к продаже, и приносили их к нему.

Он даже посылал вслед за покупателями переодетых стражников, которые забирали уже поданные блюда прямо со столов.

У него имелся еще один замысел, тот самый, что заставлял мечтать Бонапарта, когда он говорил: «Наш Запад — всего лишь кротовая нора; только на Востоке можно совершать великие дела».

Он хотел проникнуть в эту таинственную Азию, в которую углубился Александр Македонский и у дверей которой погиб Красс.

Он хотел обуздать парфян, пройти через Гирканию вдоль Каспийского моря и Кавказских гор, вторгнуться в Скифию, затем покорить все страны, соседствующие с Германией, и самое Германию; наконец, вернуться в Италию через Галлию, округлив владения римской державы, в пределах которой оказались бы Средиземное, Каспийское и Черное моря и которая, достигнув на западе Атлантического океана, на юге — Великой пустыни, на востоке — Индийского океана, а на севере — Балтики и привязав к своему центру все цивилизованные народы, а к своим окраинам — все варварские народы, действительно заслуживала бы тогда звания всемирной державы.

Затем, собрав все римские законы в единое уложение, он сделал бы его обязательным, равно как и латинский язык, для всех народов.

Человек, который вынашивал такие замыслы, ставя их на место нерешительной политики Помпея, законопослушного и узкого стоицизма Катона и бесплодного краснобайства Цицерона, безусловно мог быть провозглашен отцом отечества, консулом на десятилетний срок и пожизненным диктатором.

Впрочем, Плутарх превосходно передает суть этой лихорадочной деятельности Цезаря.

«Многочисленные успехи, — говорит он, — не были для деятельной натуры Цезаря основанием спокойно пользоваться плодами своих трудов. Напротив, как бы воспламеняя и подстрекая его, они порождали планы еще более великих предприятий в будущем и стремление к новой славе, как будто достигнутая его не удовлетворяла. Это было некое соревнование с самим собой, словно с соперником, и стремление будущими подвигами превзойти совершенные ранее».[165]

Но что, на наш взгляд, более всего делает Цезаря выдающимся человеком, так это то, что, следуя по пути, противоположному пути его предшественников, Суллы и Мария, он понял, что убеждения нельзя потопить в крови и что, оставив в живых тех республиканцев, кто уцелел после поражения Помпея, он убьет Республику.

А теперь подумайте, что стало бы с миром, если бы Цезарь, проживи он на десять лет дольше, успел бы осуществить все свои планы?…

Но наступал 44 год до Рождества Христова.

Цезарю не суждено было увидеть 16 марта этого года.

Мы уже говорили, что со времени возвращения Цезаря из Испании в его милосердном и сострадательном сердце царила глубокая печаль.

Убийство Помпея, чьи статуи он восстановил, и самоубийство Катона, которого он пытался высмеять после его смерти, не давали ему покоя: казалось, два заклятых врага преследуют его.

Он совершил сразу две ошибки, согласившись устроить триумф: во-первых, потому что отпраздновал победу в гражданской войне, а во-вторых — и, возможно, это была еще более серьезная ошибка, — потому что вместо себя заставил пройти в этом триумфе своих легатов.

Лабрюйер сказал:

«Когда хотят произвести перемены в государстве, обычно принимают в расчет не столько необходимость нововведений, сколько их своевременность… Сегодня вы можете лишить тот или другой город всех его вольностей, законов и привилегий, но завтра не вздумайте изменить даже его вывески».[166]

К несчастью, Цезарь не читал Лабрюйера.

Существуют внешние признаки свободы, которыми народы дорожат порой больше, чем самой свободой.

Август знал это — и он всю свою жизнь отказывался от царского титула.

Кромвель тоже знал это — и он неизменно хотел быть лишь протектором.

А впрочем, действительно ли Цезарь стремился к царскому титулу?

Неужели он, имея какие угодно венцы, в самом деле стремился заполучить эту ленточку длиной в пол-локтя, которую называли царской повязкой?

Мы так не думаем.

По нашему мнению, это не Цезарь хотел быть царем: это его друзья хотели, чтобы он им был.

Этот титул ничуть не привлекал Цезаря хотя бы потому, что был ненавистен народу и таил в себе множество опасностей.

Но, как бы то ни было, в начале 708 года от основания Рима распространился слух, что Цезарь пожелал быть царем.

CI

Итак, Цезарь пожелал быть царем.

Впрочем, против него накопилось немало других обвинений, и крайне любопытно прочитать у Светония следующие строки:

«Однако все это перевешивают его слова и дела иного рода; поэтому даже считается, что он был повинен в злоупотреблении властью и убит заслуженно».[167]

Посмотрим, о каких же словах и делах, позволяющих считать, что Цезарь был убит заслуженно, пишет этот безучастный рассказчик, этот бесстрастный человек по имени Светоний, который, потеряв свою должность секретаря при императоре Адриане из-за того, что позволил себе малопочтительные вольности с императрицей Сабиной, принялся затем писать «Историю двенадцати цезарей», никогда не удивляясь и не возмущаясь, ad narrandum, non ad probandum.[168]

Что такого сделал божественный Юлий, вы сейчас узнаете.

«Мало того, что он принимал почести сверх всякой меры: бессменное консульство, пожизненную диктатуру, попечение о нравах, затем имя императора, прозвание отца отечества, статую среди царских статуй, возвышенное место в театре, — он даже допустил в свою честь постановления, превосходящие человеческий предел: золотое кресло в сенате и суде, священную колесницу и носилки при цирковых процессиях, храмы, жертвенники, изваяния рядом с богами, место за угощением для богов, жреца, новых луперков, название месяца по его имени; и все эти почести он получал и раздавал по собственному произволу».[169]

Заслуживало ли все это смерти?

Правда, он делал еще и другое.

Один из трибунов отказался встать, когда он проезжал мимо.

— Трибун, — воскликнул он, — не вернуть ли тебе и республику?!

А поскольку этого трибуна звали Понтий Аквила, Цезарь каждый раз, отдавая какой-либо приказ, непременно говорил с иронией:

— Если только Понтию Аквиле это будет благоугодно…

Однажды, когда он возвращался с Альбанской горы, его чересчур торопливые друзья вышли к нему навстречу и чествовали его титулом царя; но Цезарь, увидев, что это вызвало замешательство в народе, принял оскорбленный вид и ответил:

— Меня зовут не царем, а Цезарем.

И все заметили, что оставшийся путь он проделал в недовольном настроении.

В другой раз, когда сенат назначил ему какие-то чрезвычайные почести, сенаторы явились на городскую площадь, чтобы уведомить его о своем решении.

Однако, обращаясь к ним, словно к частным лицам, он ответил им, не вставая, что следовало бы скорее сократить эти почести, чем множить их.

Ну и почему же он не встал перед сенатом?

Плутарх утверждает, что его удержал от этого испанец Бальб, сказав: «Разве ты не помнишь, что ты Цезарь?»

Дион Кассий называет другую причину, которая кажется нам более веской.

Он говорит, что тот, кого незадолго перед тем объявили богом, в тот день страдал желудочными коликами и опасался представить, поднявшись, очевидное доказательство своей человеческой природы.

Что же касается самого Цезаря, то он оправдывался боязнью эпилептического припадка.

Наконец, в другой день — в день Луперкалий, в древности являвшийся пастушеским праздником, а к тому времени превратившийся в карнавал, в ходе которого молодые люди из знатных римских семей и бо́льшая часть магистратов бегали нагими по городу, держа в руках кожаные ремни, и без разбору стегали ими всех, кто попадался им на пути, — в тот день, восседая на золотом кресле, Цезарь присутствовал на празднике.

Это золотое кресло упоминается довольно часто.

Дело в том, что золотые кресла предназначались исключительно для религиозных церемоний.

Итак, восседая на золотом кресле, Цезарь присутствовал на этом празднике, как вдруг Антоний, в качестве консула участвовавший в священном беге, поднялся над толпой, подхваченный руками своих друзей, и протянул ему царский венец, обвитый лаврами.

Несколько человек, нарочно поставленных для этого, захлопали в ладоши.

Однако Цезарь отверг венец, после чего рукоплескать стали все.

Тогда Антоний протянул ему венец во второй раз, и жидкие аплодисменты тех же приятелей послышались снова.

Но Цезарь снова ответил жестом отказа, и на этот раз всеобщие рукоплескания зазвучали еще громче.

— Отнесите этот венец на Капитолий, — сказал Цезарь, вставая.

Несколько дней спустя приверженцы Цезаря, не сумев увенчать его самого, увенчали его статуи.

Но двое народных трибунов, Флав и Марулл, вырвали у них из рук эти царские венцы и, напав на след тех, кто первым приветствовал Цезаря как царя по возвращении его с Альбанской горы, приказали арестовать их и препроводить в тюрьму.

Народ шел следом за трибунами, хлопая в ладоши и называя их Брутами, в память Брута Старого, положившего конец монархии и передавшего власть царей народу.

Цезарю донесли об этих речах народа.

— Бруты? — повторил он. — Это означает тупицы, и ничто другое!

Что же касается обоих трибунов, то он отстранил их от должности.

Однако это происшествие не обескуражило его друзей.

В Сивиллиных книгах они отыскали пророчество, что только царь сможет победить парфян.

Так что, если Цезарь намерен предпринять парфянскую войну, ему следует стать царем, или же он рискует сложить там голову, подобно Крассу.

Впрочем, от пожизненной диктатуры до царской власти всего лишь один шаг.

Что до Рима, то он едва ли заметит разницу.

Разве и так не принял он облик восточного царства?

Разве Цезарь не бог, как азиатские цари?

Разве не имеет он собственного жреца Антония?

Антония, который шагает подле императорских носилок, просунув голову в дверцу и смиренно спрашивая приказаний владыки!

Вы полагаете, что это возмущает народ?

Нет, только аристократию.

Вы полагаете, что Цезарь был убит за все эти проступки?

Нет, на наш взгляд сто раз нет!

Почему же тогда он был убит?

Полагаю, что смогу вам ответить.

Кассий, завистник Кассий, был обижен на Цезаря за то, что тот дал Бруту более почетную претуру, чем ему, и за то, что во время гражданской войны Цезарь, проходя через Мегару, забрал львов, которых Кассий там выкармливал.

Убить или забрать у кого-нибудь львов означало нанести ему смертельное оскорбление!

Цезарь не простил лишь трех человек — он, прощавший всех на свете, — это были молодой Луций Цезарь и два других помпеянца, убившие своих вольноотпущенников, своих рабов и своих львов.

У нас каждый маркиз хотел иметь пажей; в Риме каждый патриций хотел иметь львов.

Увы! — говорит Ювенал. — Поэт все же ест меньше!

Кассий отправился к Бруту.

Он нуждался в порядочном человеке, чтобы предложить задуманное им ужасное злодеяние.

О великий Шекспир! Насколько ты понял это лучше, чем все наши несчастные преподаватели истории!

Перечитайте у великого английского поэта эту сцену между Кассием и Брутом.

Пожелай Брут спокойно дождаться смерти Цезаря, и он стал бы его естественным преемником.

Возможно, он вернул бы Риму свободу без настояний Кассия; но Брут ненавидел лишь тиранию, тогда как Кассий ненавидел тирана.

Впрочем, один-единственный штрих покажет вам, что представлял собой Кассий.

Будучи ребенком, Кассий посещал ту же школу, что и Фавст, сын Суллы.

Однажды Фавст принялся превозносить отца перед своими юными товарищами и восторгаться единоличной властью, которой тот обладал.

Кассий, слушавший его со своего места, поднялся, подошел к нему и дал ему пощечину.

Мальчик побежал жаловаться своим родителям.

Те вознамерились подать на Кассия в суд.

Однако в дело вмешался Помпей, который позвал детей к себе, чтобы расспросить их.

— Ну, — промолвил Помпей, — расскажите мне, как все произошло.

— Давай, Фавст, — сказал Кассий, — повтори перед Помпеем, если посмеешь, те слова, какие стоили тебе первой пощечины, и я дам тебе вторую!

Брут имел широкую душу, но ограниченный ум.

Он принадлежал к школе стоиков и был большим почитателем Катона, дочь которого стала его женой.

У него была странная потребность в мучительных усилиях и жестоких жертвах; он ненавидел Помпея, который так жестоко, так варварски убил его отца, но мы видели, что он присоединился к Помпею в Греции и сражался под его командованием при Фарсале.

Цезарь, считавший его своим сыном, любил его, и он любил Цезаря, но, тем не менее, сражался против него.

Мы видели, с какой тревогой Цезарь разыскивал его после Фарсальской битвы.

По возвращении в Рим он доверил ему самую важную провинцию державы — Цизальпинскую Галлию.

Брут испытывал угрызения совести: он не мог ненавидеть Цезаря.

Кассий попытался провернуть все без Брута, но у него ничего не вышло.

Он обошел одного за другим всех своих друзей, каждому из них изложил свой план заговора против Цезаря, и каждый из них ответил ему:

— Я в деле, если Брут согласится быть нашим руководителем.

Как мы уже сказали, Кассий отправился к Бруту.

CII

Эти двое были в ссоре.

Как мы уже сказали, они домогались одной и той же должности, и, поскольку каждый из них ссылался на свои права, Цезарь заявил:

— Кассий прав, но, тем не менее, я назначаю Брута.

Это Кассий стал тогда виновником их размолвки, и теперь он же первым сделал шаг к примирению.

Брут протянул ему руку.

— Брут, — после обмена приветствиями спросил Кассий, — не намерен ли ты отправиться в сенат в мартовские календы? Я слышал, что в этот день друзья Цезаря должны внести предложение облечь его царской властью.

Брут покачал головой в знак отрицания.

— Нет, — сказал он, — я не пойду.

— Ну а если нас туда позовут? — продолжал Кассий.

— Тогда, — промолвил Брут, — моим долгом будет пойти туда.

— А если там покусятся на свободу?

— Я клянусь умереть прежде, чем она испустит дух.

Кассий пожал плечами.

— Эх, да кто же из римлян, — сказал он, — пожелает смириться с твоей смертью? Разве ты не знаешь, кто ты такой и чего ты стоишь, Брут?

Брут нахмурил брови.

— Разве ты не читал, — продолжал Кассий, — те надписи, какие были обнаружены на подножии статуи Брута Старого?

— Читал, конечно; их там было две, не так ли?

— Одна гласила: «Угодно было бы Богам, чтоб был ты с нами, Брут!», а вторая: «Зачем ты умер?!»

— А сам я, — добавил Брут, — нашел однажды на моем судейском возвышении записку с такими словами: «Ты спишь, Брут?», а затем еще одну, в которой было написано: «Нет, ты не настоящий Брут!»

— И что, — спросил Кассий, — ты думаешь, это ткачи и кабатчики пишут подобные записки? Нет, это весь патрициат, вся знать Рима пишет их. От других преторов, твоих коллег, ждут раздачи денег, зрелищ, гладиаторских боев; но от тебя ждут уплаты отеческого долга, и долг этот — освобождение отечества. Ради тебя люди готовы на любые жертвы, если только ты пожелаешь выказать себя таким, каким тебя ожидают увидеть.

— Хорошо, — сказал Брут, — я подумаю.

Кассий и Брут расстались, и каждый из них отправился к своим друзьям.

Вспомним Квинта Лигария, который принадлежал к лагерю Помпея и которого Цицерон защищал перед Цезарем.

Лигарий был оправдан диктатором.

Но, возможно, именно по причине милосердия Цезаря он стал его смертельнейшим врагом.

Помимо того, Лигарий был очень привязан к Бруту.

Тот пошел проведать друга и застал его в постели больным.

Расставшись с Кассием, Брут по-прежнему был весь разгорячен разговором с ним.

— Ах, Лигарий, — сказал он, — как же некстати ты заболел!

В ответ Лигарий приподнялся на локте и, пожимая гостю руку, сказал:

— Брут, если ты затеваешь какое-нибудь дело, достойное тебя, не беспокойся… я совершенно здоров.

Брут сел в изножье его кровати, и они стали вдвоем обсуждать состав рядовых участников заговора.

Было решено, что о нем ничего не скажут Цицерону, ибо Цицерон был стар и к своей природной несмелости добавил старческую осмотрительность.

Поскольку Цицерона пришлось оставить в стороне, Лигарий предложил Бруту взять в помощники философа-эпикурейца Статилия и того самого Фавония, которого называли обезьяной Катона.

Но Брут отрицательно покачал головой.

— Нет, — сказал он, — однажды в беседе с ними я рискнул туманно намекнуть им на заговор; но Фавоний ответил мне, что на его взгляд междоусобная война гибельнее самого беззаконного из единовластии, а Статилий заявил, что человек разумный и осторожный никогда не подвергнет себя опасности ради злодеев и безумцев. Лабеон был там и может засвидетельствовать тебе их слова.

— А что сказал Лабеон? — спросил Лигарий.

— Лабеон держался моего мнения и опровергал их обоих.

— Стало быть, Лабеон не откажется присоединиться к нам?

— Думаю, нет.

— Кто из нас повидается с ним?

— Я, — сказал Брут, — ведь я здоров… Кроме того, я повидаюсь с Брутом Альбином.

— Да, — откликнулся Лигарий, — это человек деятельный и отважный, и, возможно, он будет нам очень полезен в данных обстоятельствах, поскольку содержит гладиаторов и готовит их для игр; но он друг Цезаря…

— Точнее сказать, легат Цезаря.

Ровно в эту минуту в комнату вошел сам Брут Альбин.

Он пришел справиться о здоровье Лигария.

Ему сказали о заговоре.

Альбин задумался, храня молчание, а затем вышел, так и не сказав ни слова.

Друзья решили, что они допустили неосторожность.

Однако на другой день Альбин явился к Бруту.

— Скажи, это ты руководишь заговором, о котором говорил мне вчера у Лигария? — спросил он.

— Да, — ответил Брут.

— Тогда я с вами, и от всего сердца.

Заговор быстро разрастался.

Брут, видя, что самые прославленные римляне связывают свою жизнь с его фортуной — не будем забывать, что заговор Брута был чисто аристократическим, — и принимая во внимание размеры опасности, которой он подвергал себя и в которую вовлекал своих сообщников, на людях старался сохранять совершенное спокойствие, дабы ни в коем случае не выдать заговора ни своими словами, ни своей манерой держаться, ни своими действиями.

Но, когда он возвращался домой и оставался наедине с собой, все обстояло иначе.

Бессонница гнала его вон из постели, и, словно тень, он бродил по прихожей или по саду.

И тогда Порция, его жена, спавшая подле него, просыпалась и, обнаружив, что она одна, начинала тревожиться.

Часто она слышала его шаги в коридоре и не раз видела, как он углубляется в дальний конец сада.

Порция, как известно, была дочерью Катона.

В пятнадцать лет ее выдали замуж за Бибула, который, как мы видели, сыграл немалую роль в ходе волнений на Форуме, вызванных Цезарем, и умер, командуя флотом Помпея.

И тогда, оставшись вдовой с сыном на руках, но совсем еще молодая, Порция вышла замуж за Брута.

Этот сын, упомянутый нами, оставил после себя небольшую книгу под названием «Воспоминания о Бруте»; ныне эта книга утеряна, но во времена Плутарха она еще наличествовала.

Так вот, Порция, дочь Катона, обожавшая своего мужа Брута, была женщиной-философом: то, что Библия называет сильной женщиной; она не хотела ничего спрашивать у Брута о его тайне, не испытав перед тем свое собственное мужество.

Она взяла нож для срезания ногтей, нечто вроде перочинного ножа с прямым лезвием, и вонзила его себе в бедро.

Поскольку нож при этом задел вену, Порция не только потеряла много крови, но и испытывала сильнейшие боли, сопровождавшиеся жестокой лихорадкой.

Брут, боготворивший, со своей стороны, Порцию, и не знавший причины этого недомогания, пребывал в страшной тревоге.

Но она, улыбнувшись, велела всем оставить ее вдвоем с мужем и, когда они оказались одни, показала ему свою рану.

— Что это?! — воскликнул Брут, напуганный еще более, чем раньше.

— Я дочь Катона и жена Брута, — ответила Порция, — и вошла в дом своего супруга не для того, чтобы лишь разделять с ним ложе и стол, как наложница, но чтобы делить с ним все его радости и печали. Со времени нашей свадьбы ты не подал мне ни единого повода для жалоб, но как я могу доказать тебе свою признательность и свою любовь, если ты считаешь меня неспособной хранить тайну?… Я знаю, что женщину считают существом слабым, но, дорогой Брут, хорошее воспитание и общение с мужественными людьми способны возвысить и укрепить душу… И поскольку, скажи я тебе все это, не представив доказательств, ты мог бы усомниться во мне, я сделала то, что ты видишь. Ну а теперь сомневайся!

— О боги! — сказал Брут, воздевая руки к небу. — Все, о чем я прошу вас, это даровать мне столь полный успех в моем начинании, чтобы потомки сочли меня достойным быть супругом Порции.

И тотчас, оказав ей всяческую помощь, какую требовало ее состояние, он обрел такую безмятежность, что несмотря на предупреждения, которые делали боги посредством знамений, чудес и дурных примет при жертвоприношениях, никто не верил в реальность заговора.

CIII

Что же это были за знамения, и насколько в них можно верить?

В них вполне следует верить, ибо о них рассказывают все историки, а вслед за историками их освятил своими прекрасными стихами Вергилий.

Перелистаем Светония и Плутарха.

Нужно напомнить, что Цезарь восстановил Капую и вновь заселил Кампанию.

Он отправил туда поселенцев, и они, желая построить себе дома, рылись в древних гробницах с тем бо́льшим любопытством, что время от времени находили там античные скульптуры.

Так вот, в одном месте, где, как говорили, был погребен Капий, основатель Капуи, они нашли медную табличку с греческой надписью, гласившей, что, когда прах Капия будет потревожен, один из потомков Юла погибнет от руки своих близких и будет отмщен великими бедствиями по всей Италии.

«Не следует считать это басней или выдумкой, — говорит Светоний, — так сообщает Корнелий Бальб, близкий друг Цезаря».[170]

От Цезаря не утаили данного предупреждения, и как раз тогда, поскольку именно в связи с этим его призвали не доверять Бруту, он якобы ответил:

— Полно! Неужели вы думаете, что Брут не повременит и не дождется естественного конца этой несчастной плоти?

А еще ему донесли, и почти в то же самое время, что лошади, которых он при переходе через Рубикон посвятил богам и оставил пастись на воле, отказываются от всякого корма и обливаются слезами.

По сообщению философа Страбона, в небе видели огненных людей, которые шли войной друг против друга.

Из руки раба какого-то воина на глазах у всех вдруг изверглось яркое пламя.

Все подумали, что рука раба сгорит, но, когда пламя погасло, оказалось, что он не потерпел никакого вреда.

Однако это еще не все.

Во время жертвоприношения, совершенного Цезарем, у жертвенного животного не было обнаружено сердца, и это было самое страшное из всех мыслимых предзнаменований, ибо ни одно животное не может жить без этого главнейшего органа.

Во время другого жертвоприношения авгур Спуринна предупредил Цезаря, что в мартовские иды ему угрожает огромная опасность.

Накануне этих ид стая птиц разных видов растерзала в клочки королька, с лавровой веточкой в клюве опустившегося на крышу зала заседаний сената.

В тот вечер, когда проявилось это знамение, Цезарь ужинал у Лепида, и, следуя заведенному порядку, ему принесли туда на подпись письма.

Пока он подписывал письма, его сотрапезники стали обсуждать вопрос: «Какая смерть наилучшая?»

— Неожиданная, — промолвил Цезарь, продолжая ставить на письмах свою подпись.

После ужина он вернулся к себе домой и лег спать подле Кальпурнии.

Внезапно, когда он только что уснул, двери и окна спальни сами собой распахнулись настежь.

Разбуженный шумом и лунным светом, залившим спальню, он услышал, что Кальпурния, спавшая глубоким сном, жалобно стонет и бормочет что-то нечленораздельное.

Он разбудил ее и спросил, отчего она так стонет.

— О дорогой супруг, — сказала она, — мне снилось, будто я держу тебя в объятиях, заколотого мечом.

На следующее утро ему пришли сообщить, что ночью, согласно его приказу, в разных храмах Рима совершили сотню жертвоприношений, но ни одно из них не сопровождалось благоприятными предзнаменованиями.

С минуту Цезарь пребывал в задумчивости, а затем, поднимаясь, сказал:

— Что ж, с Цезарем случится лишь то, что должно с ним случиться.

Настал день 15 марта, который римляне называли идами.

В исключительном порядке сенат был созван на заседание под кровлей одного из портиков, соседствовавших с театром.

В этом портике, ради данного случая обставленном креслами, стояла статуя Помпея, которую Рим установил в его честь после того, как он украсил эту часть города, построив там театр и портики.

Казалось, это место было выбрано одновременно Возмездием и Роком.

В назначенный час Брут, не поверяя своего замысла никому, кроме Порции, вышел из дома, спрятав под тогой кинжал, и отправился в сенат.

Остальные заговорщики собрались у Кассия.

Они совещались, не следует ли им избавиться заодно с Цезарем и от Антония.

Прежде стоял вопрос о том, чтобы вовлечь Антония в заговор.

Большинство придерживалось мнения, что его следует принять в состав заговорщиков.

Однако Требоний воспротивился этому, сказав, что, когда они отправились навстречу Цезарю в момент его возвращения из Испании, он, Требоний, все это время ехавший и ночевавший вместе с Антонием, слегка приоткрыл ему замысел, подобный тому, что вскоре будет приведен в исполнение, однако Антоний, хотя и прекрасно все понял, промолчал в ответ.

Правда, он ничего не сказал и Цезарю.

После этого признания Требония решено было не посвящать Антония в заговор.

Но в данное время речь шла уже не только о том, чтобы не посвящать Антония в заговор; многие пришли к мысли, что благоразумнее будет убить Антония вместе с Цезарем.

Тем временем пришел Брут, и собравшиеся поинтересовались его мнением.

Но он решительно высказался против этого второго убийства, заявив, что считает его ненужным и что столь смелое дело, целью которого является поддержание справедливости и законов, должно быть чисто от всякой несправедливости.

Тем не менее, поскольку многим внушала опасения чрезвычайная телесная сила Антония, было уговорено, что к нему приставят нескольких заговорщиков, чтобы удержать его вне зала заседаний сената, пока там будет совершаться убийство.

Решив данный вопрос, все вышли из дома Кассия.

Собрались же они там якобы для того, чтобы сопроводить на Форум сына Кассия, которому в тот день предстояло впервые облачиться в мужскую тогу.

Заговорщики действительно проводили юношу до Форума, но оттуда все вместе направились к портику Помпея и стали дожидаться там Цезаря.

Любой, кому стало бы известно о заговоре, не мог бы в тот момент не восхититься бесстрастностью его участников перед лицом угрожавшей им смертельной опасности.

Некоторые из них, будучи преторами, в этом своем качестве продолжали отправлять правосудие и, словно их дух не был ничем отягощен, выслушивали тяжущихся, излагавших им суть своих споров, и выносили такие же точные, обдуманные и надежно обоснованные приговоры, как если бы им самим ничего не угрожало.

Один из ответчиков, приговоренный Брутом к уплате штрафа, воззвал к Цезарю.

И тогда Брут со своим обычным спокойствием обвел взглядом присутствующих и произнес:

— Цезарь никогда не препятствовал и никогда не воспрепятствует мне судить в согласии с законами.

Однако положение было не просто серьезным; с каждой истекшей минутой оно становилось все более мрачным, ибо Цезарь не появлялся.

Почему Цезарь не приходил? Что удерживало его? Остановили ли его предсказания? Прислушался ли он к словам этого прорицателя, Спуринны, посоветовавшего ему опасаться мартовских ид?

Затем другое обстоятельство усилило их тревогу: Попилий Ленат, один из сенаторов, поприветствовав Кассия и Брута сердечнее обыкновенного, сказал им вполголоса:

— Я молю богов даровать полный успех тому делу, какое вы задумали, но советую вам поторопиться осуществить его, ибо оно уже не является тайной.

С этими словами он покинул их, внушив тому и другому страх, что составленный ими заговор раскрыт.

В довершение всех тревог, в этот момент к Бруту прибежал один из его рабов с вестью, что Порция при смерти.

И в самом деле, Порция, исполненная беспокойства за исход заговора, не могла спокойно оставаться на месте.

Она то выходила из дома, то возвращалась туда обратно, расспрашивала соседей, чтобы узнать, не слышали ли они чего-нибудь нового; она останавливала прохожих, чтобы спросить, не знают ли они, что с Брутом, и посылала на Форум гонца за гонцом за новостями.

Наконец, когда ей сказали, что Цезаря, несомненно, предупредили, коль скоро он до сих пор не вышел из дома, хотя было уже одиннадцать часов утра, она изменилась в лице, впала в оцепенение и лишилась чувств.

Служанки, увидев ее в таком состоянии, принялись отчаянно кричать и звать на помощь.

На их крики сбежались соседи, и, поскольку она была мертвенно бледной, неподвижной и похолодевшей, в один миг по всему городу разлетелся слух, что она умерла.

Но, благодаря заботливому уходу служанок, Порция пришла в себя и приказала опровергнуть слух о ее смерти.

Тем не менее, как мы видели, он уже долетел до Форума и достиг ушей Брута.

Ни один мускул не дрогнул на лице Брута; этому стоику представился случай применить на практике свои принципы и показать, что личное несчастье должно считаться пустяком в сравнении с государственными интересами.

Так что он остался в сенате, сохраняя невозмутимость и ожидая прихода Цезаря.

Тем временем появился Антоний, пришедший сообщить от имени Цезаря, что тот сегодня не выйдет в город, и попросить сенат перенести заседание на другой день…

CIV

При этом известии, опасаясь, что, если Цезарь отменит заседание сената в этот день, заговор будет раскрыт, заговорщики решили, что один из них пойдет за Цезарем к нему домой и предпримет все усилия, чтобы привести его в сенат.

Но кто пойдет?

Выбор пал на Децима Брута по прозванию Альбин.

Предательство с его стороны было тем более коварным, что это был человек, которого Цезарь любил более всех после Марка Брута, и потому в завещании он назначил его своим наследником второй очереди.

Цезарь был настолько растревожен страхами своей жены, которым придавали определенную обоснованность предсказания гадателей, что, как мы уже сказали, решил вообще не выходить в тот день из дома.

Альбин, заставший Цезаря в таком состоянии, начал насмехаться над гадателями и высмеивать Кальпурнию.

Затем он перешел на более серьезный тон и обратился к Цезарю.

— Цезарь, — сказал он ему, — вспомни одно обстоятельство: сенаторы собрались сегодня лишь потому, что ты созвал их; они намерены провозгласить тебя царем над всеми провинциями, расположенными вне пределов Италии, и наделить тебя правом носить этот титул, находясь в других землях и на других морях. И если сейчас кто-нибудь придет и скажет сидящим в своих креслах в ожидании тебя сенаторам, чтобы они расходились сегодня и собрались в другой раз — то есть когда Кальпурнии случится увидеть более благоприятные сны, — как ты думаешь, что скажут об этом твои завистники и кто станет слушать твоих друзей, когда они начнут доказывать, что это вовсе не полнейшее рабство с одной стороны и не совершеннейшая тирания с другой? Если же ты определенно настроен считать этот день несчастливым, пойди в сенат и объяви им сам, что ты переносишь заседание на другой день.

С этими словами он взял его за руку и потянул к двери.

Цезарь подал Кальпурнии прощальный знак и вышел.

Но как только он оказался на улице, к нему попытался подойти какой-то раб.

Цезарь, как всегда, был окружен толпой клиентов, домогавшихся его милостей.

Раба оттолкнули, и он не смог пробиться к Цезарю. Тогда он бросился к Кальпурнии.

— Во имя богов, оставь меня здесь до возвращения Цезаря, — сказал он ей, — мне поручено сообщить ему чрезвычайно важные известия.

Но это еще не все.

Некий ритор по имени Артемидор Книдский, преподававший в Риме греческую литературу и на этой почве часто встречавшийся с главными заговорщиками, узнал о готовящемся заговоре.

Сомневаясь, что у него будет возможность переговорить с Цезарем лично и рассказать ему о заговоре, он изложил главные его подробности письменно и изо всех сил старался вручить диктатору свиток с этими записями.

Но, при виде того, что Цезарь, получая прошения, тотчас передает их окружавшим его слугам, он крикнул, поднимая свиток повыше:

— Цезарь! Цезарь!

Затем, когда Цезарь подал ему знак подойти ближе, он сказал ему:

— Цезарь, прочти эту записку сам, не показывая другим, и немедленно: в ней говорится об очень важном деле, касающемся лично тебя.

Цезарь взял записку, кивнул ему и в самом деле принялся читать, однако ему не удалось дочитать ее до конца, настолько ему мешала толпа, обступившая его в надежде поговорить с ним; так он и вошел в сенат, все еще держа в руках одну лишь эту записку.

За несколько шагов до сената Цезарь сошел с носилок; но, едва он ступил на землю, на пути у него оказался Попилий Ленат, тот самый сенатор, который за полчаса перед тем пожелал Бруту и Кассию успеха.

Попилий Ленат завладел им.

Как это случалось всегда, когда какой-нибудь значительный человек выказывал желание что-либо сказать Цезарю, все расступились, и Цезарь и Ленат оказались в середине кольца, достаточно большого для того, чтобы те, кто образовывал его, не могли слышать слов, которыми обменивались сенатор и диктатор.

Тем не менее, поскольку было видно, что Ленат говорит с Цезарем очень оживленно, а тот слушает с глубоким вниманием, заговорщики начали испытывать тревогу, тем бо́льшую, что им была известна осведомленность Лената о заговоре, и, естественно, им пришла в голову мысль, что их коллега доносит на них; и потому, упав духом, они стали переглядываться между собой, взглядами побуждая друг друга не дожидаться, пока их схватят, а предупредить такое бесчестье и умертвить себя собственными руками; Кассий и некоторые иные уже потянулись к кинжалам, спрятанным у них под одеждой, однако Брут, протиснувшийся в первые ряды этого кольца, по жестам Лената понял, что тот скорее о чем-то горячо просит Цезаря, нежели кого-то обвиняет.

Тем не менее Брут не сказал ни слова заговорщикам, зная, что вокруг него было много сенаторов, не посвященных в тайну, но, улыбнувшись Кассию, ободрил его взглядом; а спустя мгновение Ленат, поцеловав руку Цезаря, отступил в сторону, и всем стало ясно, что разговор между ними шел исключительно о личных делах.

Затем Цезарь поднялся по ступеням портика и оказался в помещении, где в тот день проходило собрание.

Он направился прямо к приготовленному для него креслу.

В этот момент, следуя договоренности, Требоний увлек за собой Антония наружу, чтобы лишить Цезаря его помощи, если вдруг завяжется борьба, и там затеял с ним долгий разговор о делах, которые, как он знал, были тому интересны.

И странное дело, все это время Кассий, хотя и был приверженцем эпикурейской философии, то есть не верил в загробную жизнь, пристально смотрел на статую Помпея, словно призывая его содействовать успеху заговора.

Цезарь еще не успел сесть, когда к нему подошел Тиллий Кимвр.

Об этом было уговорено заранее.

Тиллий Кимвр должен был попросить Цезаря отозвать из ссылки своего брата-изгнанника.

Он начал свою речь.

Все заговорщики тотчас же обступили Цезаря, как если бы, с участием относясь к изгнаннику, они хотели присоединить свои мольбы к словам ходатая.

Цезарь ответил на эту просьбу отказом.

Это стало поводом еще плотнее стиснуть его со всех сторон, поскольку все простирали к нему руки.

Но он, отвергая их настояния, промолвил:

— Зачем вы надоедаете мне просьбами об этом человеке? Я решил, что он не вернется в Рим.

И он сел, пытаясь отстраниться от наседавшей на него толпы.

Стоило ему сесть, как Тиллий обеими руками схватил его тогу и рывком обнажил ему плечо.

— Это насилие! — воскликнул Цезарь.

То был сигнал к нападению.

Каска, стоявший позади Цезаря, выхватил кинжал и первым нанес удар.

Но, поскольку Цезарь, выведенный из терпения, подался вперед, чтобы подняться, кинжал скользнул по плечу и нанес лишь неглубокую рану.

Тем не менее Цезарь ощутил прикосновение клинка.

— Каска, негодяй, что ты делаешь?! — вскричал он.

И, схватив кинжал Каски одной рукой, другой он ударил его грифелем, которым пользовался для писания на восковых табличках.

В то самое время, когда Цезарь кричал эти несколько слов по-латыни, раненый Каска, со своей стороны, воскликнул по-гречески:

— Брат, на помощь!

И тут началась страшная сумятица: те, кто не состоял в заговоре, метнулись назад, трепеща всем телом, не смея ни защищать Цезаря, ни броситься бежать, ни даже произнести хотя бы слово.

Однако эта минута нерешительности пронеслась быстрее мысли, ибо все заговорщики тут же выхватили кинжалы и окружили Цезаря таким образом, что, в какую бы сторону он ни поворачивался, он видел и чувствовал лишь направленные на него клинки.

Но, не выпуская клинка Каски, он отбивался от всех этих вооруженных рук, каждая из которых старалась принять участие в его умерщвлении и, если можно так выразиться, вкусить его крови, как вдруг среди своих убийц он узнал Брута и почувствовал, как тот, кого он называл сыном, кинжалом нанес ему удар в пах.

И тогда он выпустил из рук клинок Каски и, не произнеся никакой другой жалобы, кроме слов: «Tu quoque, mi fili!» («И ты, сын мой!»), не пытаясь более защищаться, накинул себе на голову тогу и подставил тело под удары мечей и кинжалов.

Тем не менее он оставался стоять, и убийцы наносили удары с такой яростью, что поранили друг друга: в итоге у Брута оказалась рассечена рука, а все остальные были залиты кровью.

Наконец, то ли по случайности, то ли потому, что заговорщики нарочно оттеснили Цезаря в эту сторону, он упал у подножия статуи Помпея, забрызгав кровью ее пьедестал.

«Можно было подумать, — говорит Плутарх, — что сам Помпей явился для отмщения своему противнику, распростертому у его ног, покрытому ранами и еще содрогавшемуся».[171]

Ибо, как сообщают, он получил двадцать три раны!..

CV

Когда Цезарь, распростертый у подножия статуи Помпея, испустил дух, Брут вышел на середину зала заседаний сената, намереваясь объяснить и восхвалить совершенное им деяние.

Но сенаторы, охваченные страхом, бросились ко всем выходам и стали сеять среди народа смятение и ужас, крича «Цезаря убивают!» или «Цезаря убили!», в зависимости от того, выбежали они наружу, когда Цезарь еще стоял или когда он уже упал.

И тогда на улицах началась такая же сумятица, какая за мгновение перед тем царила в сенате: одни запирали свои двери, другие оставляли открытыми свои лавки и опустевшими свои меняльные столы, и все устремлялись к портику Помпея.

В то же время Антоний и Лепид, два ближайших друга Цезаря, сбежали, испугавшись за собственную жизнь.

Что же касается заговорщиков, то, собравшись вместе и продолжая держать в руках обнаженные окровавленные мечи и кинжалы, они вышли из сената и направились на Капитолий, причем не как беглецы, а как люди, исполненные радости и уверенности в себе, призывая народ к свободе и вовлекая в свое шествие людей знатного происхождения, попадавшихся им на пути.

И вначале некоторые из тех, кто всегда готов принять сторону победителей и восхвалять успех, присоединились к убийцам, чтобы создать представление, будто они содействовали заговору, и присвоить себе часть их славы.

В их числе были Гай Октавий и Лентул Спинтер.

Впоследствии оба они понесли наказание за свое кровавое бахвальство, как если бы были настоящими убийцами: Антоний и Октавиан предали их смерти, причем не как убийц Цезаря, а как людей, похвалявшихся тем, что они таковыми были.

Все это время труп оставался лежать в луже крови; все подходили взглянуть на него, но никто не осмеливался притронуться к нему.

Наконец, трое рабов подняли его и на носилках, со свисающей рукой, отнесли домой.

Кальпурния уже знала о своем несчастье и встречала труп, стоя на пороге входной двери.

Позвали врача Антистия.

Цезарь был мертв; однако из всех двадцати трех его ран смертельной оказалась лишь одна, нанесенная в грудь.

Говорят, она была второй.

Вначале, в соответствии с составленным ими планом, заговорщики предполагали, что, когда Цезарь будет убит, его тело проволокут по улицам и бросят в Тибр, все его имущество конфискуют, а все его постановления объявят недействительными.

Но затем охвативший их страх, что Антоний, консул, и Лепид, начальник конницы, скрывшиеся в момент убийства, могут вернуться во главе солдат и народа, привел к тому, что ничего из задуманного ими осуществлено не было.

На другой день Брут, Кассий и другие заговорщики явились на Форум и обратились с речами к народу; но эти речи начинались и заканчивались без единого знака порицания или одобрения со стороны слушателей.

Из этого полного безмолвия следовали две истины: народ чтил Брута, но сожалел о Цезаре.

Тем временем сенат собрался в храме богини Земли, и там Антоний, Планк и Цицерон предложили всеобщую амнистию и призвали всех к согласию.

В итоге было решено, что заговорщикам обеспечат полную безопасность и, мало того, сенат подготовит указ о предоставлении им почестей.

Приняв такое постановление, сенат разошелся, а Антоний отправил заговорщикам, удалившимся на Капитолий с целью отдаться под защиту Фортуны, своего сына в качестве заложника.

После этого заговорщики спустились вниз, и, когда все собрались вместе, вновь было объявлено о примирении: все обнялись; Кассий отправился ужинать к Антонию, а Брут — к Лепиду!

Что же касается остальных заговорщиков, то одних повели к себе их друзья, а других — просто знакомые.

Видя все это, каждый счел, что дела разумно улажены и Республика навсегда восстановлена.

Однако в расчет не взяли народ.

На другой день, с раннего утра, сенат собрался снова и в самых почтительных выражениях поблагодарил Антония за то, что он пресек междоусобную войну прямо в зародыше.

Брута также осыпали похвалами.

Затем распределили провинции.

Брут получил остров Крит;

Кассий — Африку;

Требоний — Азию;

Кимвр — Вифинию,

а Брут Альбин — ту часть Галлии, что лежит по берегам Пада.

Между тем в городе начали вполголоса поговаривать, что существует некое завещание Цезаря.

Завещание это, по слухам, было написано им в сентябре предыдущего года в Лавиканском поместье, и, опять-таки по слухам, после того, как оно было запечатано, Цезарь доверил его на хранение старшей весталке.

Римляне нередко изменяли свое завещание, и Цезарь переписывал свое много раз.

Туберон сообщает, что со времени консульства и вплоть до самого начала гражданской войны Цезарь назначал своим наследником Гнея Помпея.

Однако своими последними распоряжениями — то есть завещанием, составленным в сентябре в Лавике и отданным на хранение старшей весталке, — он назначал трех новых наследников.

Этими тремя наследниками были три его внучатых племянника.

Первым был Октавий; ему одному он оставлял три четверти наследства.

Вторым был Луций Пинарий.

Третьим — Квинт Педий.

Каждому из этих двоих он оставлял по одной восьмой своего имущества.

Кроме того, он усыновлял Октавия и давал ему свое имя.

Он назначал нескольких своих друзей — и почти все они оказались его убийцами — опекунами над своими сыновьями, если таковые родятся.

Он включил Децима Брута — того, кто явился за ним домой, — в число своих наследников второй очереди и завещал римскому народу свои сады над Тибром, а также по триста сестерциев каждому гражданину.

Вот такие слухи ходили в народе, порождая в нем своего рода брожение.

Другой причиной волнений были надвигающиеся похороны.

Раз уж труп не был сброшен в Тибр, требовалось устроить похороны.

Вначале была мысль провести их скрытно, но возникли опасения, что это может озлобить народ.

Кассий держался того мнения, что в связи с подобным риском похороны ни в коем случае не должны быть публичными.

Однако Антоний так упрашивал Брута, что в конечном счете Брут уступил.

Это была вторая ошибка, которую он допустил.

Первая заключалась в том, что он пощадил Антония.

Вначале, стоя перед домом Цезаря, Антоний огласил его завещание.

Все, о чем толковали перед тем на Форуме, на площадях и на перекрестках Рима, оказалось правдой.

В итоге, когда народ узнал, что Цезарь действительно оставил ему свои сады над Тибром и по триста сестерциев каждому гражданину, толпа разразилась плачем и криками, выражая великую любовь к Цезарю и жгучую скорбь по нему.

Как раз этот момент Антоний и выбрал для того, чтобы перенести труп из дома покойного на Марсово поле.

Там, рядом с гробницей его дочери Юлии, возвели погребальный костер, а напротив ростральной трибуны соорудили вызолоченное подобие храма Венеры Прародительницы.

Внутри него поместили ложе из слоновой кости, покрытое золотыми и пурпурными тканями, а в изголовье ложа установили трофей с той самой одеждой, в которой Цезарь был убит.

Затем, наконец, поскольку все понимали, что тем, кто понесет приношения к костру, не хватит и целого дня, если соблюдать церемонию похоронного шествия, было объявлено, что каждый может явиться на Марсово поле, не следуя никакому порядку и по любой дороге.

Кроме того, с самого утра для народа устроили зрелище погребальных игр, и во время этих игр, которыми руководил Антоний, произносили стихи, способные возбуждать скорбь и негодование, и среди прочих монолог Аякса из пьесы Пакувия; монолог, где были такие слова:

Не для того ль я спас им жизнь, чтоб пасть от их руки?

Как видим, все было заранее приготовлено для того, чтобы похороны Цезаря превратились в апофеоз!

CVI

И вот среди этого разгорающегося волнения похоронное шествие тронулось в путь.

Мы, кому уже не раз доводилось видеть подобные грозовые дни, в которые решались судьбы народа и королевской власти, помним, каковы эти предуготованные и роковые часы, когда в воздухе витает нечто, предвещающее мятежи и революции.

В тот день Рим полностью утратил свой обычный облик.

Казалось, даже неодушевленные предметы приобрели какие-то особенные черты.

На храмах, стоявших на пути, по которому предстояло пройти погребальной процессии, вывесили знаки траура, статуи увенчали похоронными венками — и при всем том казалось, что это произошло само собой.

Люди проходили мрачные, с угрожающими лицами; есть личности, которые, похоже, находятся под стражей Ужаса и обретают свободу лишь в ту минуту, когда он в неистовстве проносится по улицам.

В назначенный час тело подняли на носилки.

Магистраты, как еще состоявшие на службе, так и уже оставившие свои должности, понесли катафалк на Форум.

Там погребальное шествие должно было сделать остановку, и на время этой остановки тело поместили на отдельно стоявший помост.

Но, говоря «тело», мы допускаем неточность: на самом деле, тело покойника спрятали в гроб, а сверху установили восковое изваяние, которое имело сходство с Цезарем и, должно быть, было вылеплено с натуры через короткое время после его смерти.

Это изваяние, имевшее мертвенно-бледный цвет трупа, предлагало людским взорам изображение двадцати трех ран, через которые покинула тело эта милосердная душа, защищавшаяся от Каски, но покорившаяся велениям Судьбы, когда они были указаны ей рукой Брута.

Возвышение, подготовленное заранее, было увенчано трофеем в память о различных победах Цезаря.

Антоний поднялся на этот помост, снова огласил завещание Цезаря, а затем, после завещания, содержавшего отказы в пользу нескольких его убийц, зачитал постановление сената, даровавшего ему все человеческие и божеские почести, и, наконец, клятву сенаторов в том, что они будут преданы ему до самой смерти.

И вот тогда, чувствуя, что народ достиг той степени возбуждения, какой ему хотелось добиться, он начал похвальное слово Цезарю.

Речь эту никто не сохранил.

Впрочем, мы ошибаемся: она есть у Шекспира.

Шекспир воссоздал ее, опираясь на Плутарха, или отыскал ее всю целиком в своем гении.

Эта речь, подготовленная с замечательным искусством, украшенная всеми цветами азиатского красноречия, произвела глубочайшее впечатление, которое выразилось в слезах и рыданиях, сменившихся затем горестными воплями и последовавшими за ними угрозами и проклятиями, когда Антоний, схватив тогу Цезаря, потряс над головами толпы этим одеянием, залитым кровью и изодранным кинжалами убийц.

И тогда поднялось страшное волнение; одни предлагали сжечь тело в храме Юпитера Капитолийского, другие — в той самой курии, где он был убит.

В разгар этой суматохи появились два подпоясанных мечами человека, которые то ли пришли по собственной воле, то ли были посланы с целью привести в исполнение заранее продуманный план и, держа каждый в левой руке по два копья, а в правой — пылающий факел, приблизились к помосту и подожгли его.

Пламя мгновенно взметнулось вверх.

И разгоралось оно тем быстрее, что каждый спешил подбросить туда сухого хвороста и народ, одержимый той страстью к разрушению, какая нередко охватывает его в роковые часы, принялся стаскивать, как это происходило в день похорон Клодия, скамейки писцов, судейские кресла, двери и ставни лавок и контор и бросать весь этот горючий материал в гигантский костер.

Но это еще не все: находившиеся там флейтисты и актеры стали швырять в костер триумфальные одежды, в которые они были облачены для погребальной церемонии; ветераны и легионеры — доспехи, которыми они украсили себя для похорон своего полководца, а многие женщины — свои украшения и даже золотые амулеты и платья своих детей.

Именно в это мгновение случилось одно из тех ужасных событий, какие, кажется, предназначены для того, чтобы переполнить чашу опьянения и гнева возбужденного до крайности народа.

Некий поэт по имени Гельвий Цинна, который не принимал никакого участия в заговоре и, напротив, был другом Цезаря, вышел, бледный и осунувшийся, на середину Форума.

Прошедшей ночью он видел сон.

Ему явился призрак Цезаря, бледный, с закрытыми глазами, с исколотым ударами мечей телом, по-дружески пришедший позвать его на ужин.

Во сне Гельвий Цинна начал с того, что отверг приглашение, но призрак взял его за руку и, потянув с неодолимой силой, заставил спуститься с постели и пойти за ним в какое-то темное и холодное место, оставившее у несчастного сновидца ощущение ужаса, которое заставило его пробудиться.

Во времена, когда всякий сон считался предзнаменованием, этот казался исполненным глубокого смысла и предвещал скорую смерть.

Страх вызвал у Гельвия лихорадку, не покинувшую его даже к рассвету.

Тем не менее утром, когда ему сказали, что тело Цезаря уже несут, он устыдился своей слабости и отправился на Форум, где и застал народ в том расположении духа, о каком мы только что сказали.

Когда он появился там, какой-то горожанин спросил у другого:

— Кто этот человек, что проходит мимо, такой бледный и явно испуганный?

— Это Цинна, — ответил тот.

Те, кто услышал прозвучавшее имя, повторили:

— Это Цинна.

Между тем за несколько дней до этого народный трибун по имени Корнелий Цинна прилюдно произнес речь против Цезаря, и его обвиняли в участии в заговоре.

Народ спутал Гельвия с Корнелием.

Из чего воспоследовало, что Гельвий был встречен тем глухим гулом, какой предшествует буре; он хотел удалиться, но было уже слишком поздно.

Страх, читавшийся на его лице и принятый народом за угрызения совести, тогда как он был всего лишь воспоминанием о предыдущей ночи, также поспособствовал его гибели.

Ни у кого не осталось никаких сомнений, и тщетно бедный поэт кричал, что он Гельвий, а не Корнелий Цинна, что он друг, а не убийца Цезаря: один человек протянул к нему руку и сорвал с него тогу, другой разодрал его тунику, еще один ударил палкой: полилась кровь. Кровь опьяняет быстро, и в один миг несчастный Цинна обратился в труп, а еще через мгновение труп этот был растерзан в клочья.

Затем из середины свалки поднялась насаженная на пику голова: то была голова жертвы.

В этот момент кто-то крикнул:

— Смерть убийцам!

Кто-то другой схватил пылающую головню и стал потрясать ею.

Сигнал поняли все.

Народ ринулся к костру, похватал из него пылающие головни, зажег факелы и с воплями, угрожая смертью и пожаром, двинулся к домам Брута и Кассия.

К счастью, вовремя предупрежденные, те уже бежали и укрылись в Анции.

Так что они покинули Рим без борьбы, изгнанные из его стен, если можно так сказать, лишь собственными угрызениями совести.

Правда, они рассчитывали вскоре туда вернуться, когда народ, чье непостоянство было им известно, обретет спокойствие.

Но народ во многом подобен буре: стоит ему разбушеваться, и никто не скажет, когда он успокоится.

Вера Брута в то, что его возвращение в Рим будет легким и скорым, была тем более естественна, что он, незадолго перед тем назначенный претором, должен был устраивать игры, а игры, независимо от обстоятельств, были тем событием, какого народ всегда ждал с нетерпением.

Однако в тот момент, когда он уже готовился покинуть Анций, его предупредили, что многие ветераны Цезаря, получившие от диктатора дома, земли и деньги, вступили в Рим, исполненные самых худших намерений относительно его особы.

И потому он рассудил, что благоразумнее будет остаться в Анции, но при этом устроить для народа те игры, какие были ему обещаны.

Игры были великолепны: Брут купил огромное количество диких зверей и распорядился всех до единого выпустить на арену и не щадить.

Он даже лично отправился в Неаполь, чтобы нанять там комедиантов; и, поскольку в Италии в то время жил знаменитый мим по имени Канутий, он написал одному из своих друзей, чтобы тот разузнал, в каком городе находится этот Канутий, и любой ценой заполучил его на игры.

Народ присутствовал на звериных травлях, на боях гладиаторов, на сценических представлениях, но не призывал Брута обратно.

Напротив, он воздвиг на городской площади колонну высотой в двадцать футов, выполненную из цельного нумидийского мрамора, с надписью:

«PARENTI PATRIE» («Отцу отечества»).

CVII

Дело тех, кто погубил Цезаря, потерпело поражение; мертвый Цезарь одержал верх над своими убийцами, как Цезарь живой одерживал верх над своими врагами.

Не только Рим, но и весь мир оплакивал Цезаря.

Иноземцы облачились в траур и обошли вокруг его погребального костра, выражая собственную скорбь по обычаю своей страны.

Несколько ночей бодрствовали подле пепелища иудеи.

Несомненно, они уже видели в нем давно обещанного Мессию.

Заговорщики полагали, что этими двадцатью тремя кинжальными ударами они убили человека.

И они увидели, что и в самом деле не было ничего проще, чем убить тело.

Однако душа Цезаря осталась жива и витала над Римом.

Никогда прежде Цезарь не был столь живым, чем когда Брут и Кассий уложили его в могилу.

Он сбросил с себя свою прежнюю оболочку; этой оболочкой была та окровавленная и изодранная кинжалами тога, которой Антоний потрясал над его трупом и которую он в итоге бросил в костер.

Огонь уничтожил эту старую оболочку, а призрак Цезаря, тот самый призрак, который Брут в первый раз увидел в Абидосе, а во второй раз — при Филиппах, предстал очищенным в глазах всего мира.

Катон был всего лишь представителем закона.

Цезарь был представителем всего человечества.

А кроме того, Цезарь — и здесь мы приступаем к рассмотрению вопроса о христианстве, то есть вопроса о будущем, — Цезарь был орудием Провидения.

Нам уже не раз доводилось говорить, что за две тысячи лет, с промежутками в девять столетий, в мир явились три человека, которые, будучи, возможно, одной-единственной душой, были, не подозревая сами о своей миссии, орудиями Провидения.

Этими тремя человеками были Цезарь, Карл Великий и Наполеон.

Цезарь, язычник, подготовил христианство.

Карл Великий, варвар, подготовил цивилизацию.

Наполеон, деспот, подготовил свободу.

Боссюэ еще до нас сказал это по поводу Цезаря.

Откройте «Всеобщую историю».

«Общение стольких различных народов, — говорит он, — прежде чуждых друг другу, но затем объединенных под римским владычеством, было одним из самых мощных средств, которыми воспользовалось Провидение, чтобы проложить дорогу Евангелию».[172]

И в самом деле, Цезарь, который, пав в возрасте пятидесяти шести лет, не мог предвидеть, что через сорок четыре года после его смерти родится Божественный младенец, покинул землю как раз в ту эпоху, когда Провидение готовилось явить себя миру.

Все язвы мира, которых он, добрый, но несведущий врачеватель, коснулся пальцем, не в силах излечить их, готовилась исцелить божественная рука.

Так что же оплакивал в его лице мир?

Надежду.

И в самом деле, весь мир пребывал в ожидании.

И чего же он ждал?

Ему самому было бы трудно назвать цель своего ожидания.

Он ждал освободителя.

И Цезаря, который не был этим освободителем, на какой-то миг, вследствие добросовестного заблуждения, приветствовали как освободителя.

Его мягкость, милосердие и сострадательность словно предназначили его для любви народов как всеобщего Мессию.

Дело в том, что, когда приближается час великих общественных потрясений, народы предчувствуют его; земля, их общая мать, содрогается до самого чрева.

Горизонты светлеют и золотятся, как перед восходом солнца, и люди, поворачиваясь к самой сияющей и самой лучезарной точке в дали, с мучительным беспокойством ждут рассвета.

Рим ждал этого человека, или, вернее, этого Бога, обещанного миру, этого Бога, чье появление готовил Цезарь, расширяя римские владения, даруя право гражданства целым городам, целым народам, ведя многочисленные войны во всех концах света, перемещая воинственные племена с севера на юг и с востока на запад.

Война, которая, казалось бы, разобщает людей, — и которая действительно разобщает их, когда она нечестива, — сближает их, когда она ниспослана Провидением.

И тогда все становится средством: и война иноземная, и война междоусобная.

Смотрите, что происходит после пятнадцатилетней войны Цезаря: Галлия, Германия, Греция, Азия, Африка, Испания становятся итальянскими; Лютеция, Александрия, Карфаген, Афины и Иерусалим, города, которым еще предстоит родиться, которые уже родились и которые вот-вот умрут, — все они зависят от Рима; Рима, вечного города, который станет столицей пап, когда он перестанет быть столицей цезарей.

И, как мы сказали, Рим, подобно всему остальному миру, ждал этого человека, или, вернее, этого Бога, о котором пророчествовал Даниил и появление которого предвестил Вергилий, Бога, которому римляне заранее возвели жертвенник и именовали Неведомым богом — DEO IGNOTO.

Однако каким будет этот Бог?

От кого он родится?

Повсюду известно одно и то же старинное предание.

Род человеческий, впавший в грех по вине женщины, будет исправлен сыном девственницы.

В Тибете и в Японии бог Фо, призванный спасти мир, изберет своей колыбелью чрево юной и чистой девы.

В Китае дева, понеся от соития с цветком, родит сына, который станет царем вселенной.

В лесных чащах Британии и Германии, где укрылись их вымирающие племена, друиды ожидают спасителя, рожденного девственницей.

И, наконец, Писание возвещает о приходе Мессии, который обретет плоть в лоне девы, и дева эта будет чистой, как утренняя роса.

Пройдет еще сорок четыре года, и этот Мессия родится.

Необходимо было римское единство, чтобы подготовить единство христианское.

Однако римское единство было чисто внешним и материальным; оно исключало лишь рабов и варваров, это правда, но оно их исключало.

В христианском единстве не должно было быть никаких исключений — ибо это единство сердец и умов; в христианском единстве не должно было быть «ни язычников, ни иудеев, ни рабов, ни свободных, ни скифов, ни варваров, но только Христос во всех»:

«Novum hominem ubi поп est gentilis et Judaeus, circumcisio et praeputium, Barbarus et Scytha, servus et liber: sed omnia, et in omnibus, Christu».[173]

Эта великое единство было единственным, что ускользнуло от гения Цезаря, но, кажется, он предчувствовал его.

Вот почему выше мы сказали, что Цезарь был предтечей христианской религии.

Спустя сто лет он был бы ее апостолом.

* * *

Мы прекрасно понимаем, что для тех, кто воспринимал Цезаря исключительно с материальной точки зрения, Цезарь был всего лишь тираном.

Мы прекрасно понимаем, что в школе, этом мирке с узкими и недалекими горизонтами, из Катона сделали мученика, а из Брута и Кассия — героев.

Но мы понимаем и то, что историки, копировавшие сочинения Плутарха, Светония, Тацита, Аппиана и Диона, видели в их трудах лишь то, что там было, то есть свершившиеся события.

Однако античные авторы, донесшие до нас сведения о свершившихся событиях, писали во тьме; они могли рассказать своим современникам лишь то, что сами знали, и передать будущим поколениям лишь то, что сами видели.

Но, как нам представляется, человек, который в наше время не увидит в свершившихся событиях той великой начальной эпохи человечества ничего, кроме того, что видели в них языческие историки, и который просто-напросто перепишет их, переводя на свой язык, или переведет их, переписывая, такой человек уже не будет, подобно античным авторам, писать во тьме.

Он будет слепцом.

* * *

Развязка борьбы между Республикой и Империей относится уже к истории Октавиана.

И эту историю мы надеемся рано или поздно написать.

КОММЕНТАРИИ

Исторический очерк «Цезарь» («César»), входящий в биографический цикл «Великие люди в домашнем халате», впервые печатался фельетонами в ежедневной газете Дюма «Мушкетер» («Le Mousquetaire»), в номерах с 31 августа по 19 декабря 1855 г., почти без перерывов, и каждая из его ста семи глав представляет собой очередной фельетон. Первое книжное издание во Франции: Paris, Alexandre Cadot, 1856, 7 v.

На протяжении всей своей творческой жизни Дюма проявлял огромный интерес к античности, и, помимо «Цезаря», посвятил этой эпохе ряд других своих произведений — повесть «Актея» (1837), роман «Исаак Лакедем» (1853), незавершенный очерк «Октавиан Август» (1857), псевдомемуары «Воспоминания Горация» (1860), пьесы «Калигула» (1838), «Катилина» (1848) и «Орестея» (1856), — тем самым воплощая в жизнь свое программное заявление: «… признаться, мы были бы горды сделать для античности то, что мы сделали для нового времени; для истории греков и римлян то, что мы сделали для истории Англии, Италии и Франции, то есть сделать ее доступной всем. И что для этого нужно? Сделать ее занимательной» («Цезарь», глава XII).

Так что очерк «Цезарь» — это не столько жизнеописание заглавного героя, сколько захватывающее повествование об одном из самых драматичных периодов истории Древнего Рима: эпохе крушения его республиканских устоев и становления императорской власти, к которой стремился и почву для которой подготовил Гай Юлий Цезарь (ок. 100 — 44 до н. э.), великий древнеримский полководец и политический деятель. Дюма выступает в данном случае в роли своеобразного эпитоматора, то есть автора комментированных выписок из трудов античных историков, и служит для читателя достаточно сведущим проводником по истории Древнего Рима, отбирая для своего рассказа те ее моменты, какие представляются ему самыми важными и самыми интересными.

Основными источниками, которыми пользовался Дюма, создавая этот очерк, стали:

«Жизнь двенадцати цезарей» Светония,

«Сравнительные жизнеописания» Плутарха,

«Римская история» Аппиана,

«Римская история» Диона Кассия,

«Письма» Цицерона,

«Речи» Цицерона,

«О заговоре Каталины» Саллюстия,

«Записки о гражданской войне» Цезаря, а также их анонимные продолжения:

«Александрийская война»,

«Африканская война»,

«Испанская война».

Заметим, что в своем изложении реалий древнеримского общества Дюма в значительной степени опирается на труды современных ему французских историков:

«Рим в век Августа» (1835) Шарля Дезобри,

«Римская история» (1831) Жюля Мишле,

«Цезари» (1841–1843) Франца де Шампаньи.

Очерк «Цезарь» дважды переводился на русский язык:

первый перевод, сделанный Е.Латием, вышел в 1995 г. в издательстве «Шаг»;

второй, сделанный А.Васильевой, существует, видимо, лишь в электронном виде.

Данный перевод, третий по счету, выполнен специально для настоящего Собрания сочинений непосредственно с «газетной» публикации (кстати сказать, более полной, чем поздние книжные издания, в которых выпущены главы XVI и LXXIX и имеется довольно много мелких пропусков) и, как это принято в нашем издательстве, снабжен обширными комментариями, которые, надеемся, помогут любознательному читателю сориентироваться в многообразии упомянутых Дюма имен и топонимов.

I

5 … Цезарь родился 10 июля, ровно за сто лет до Рождества Христова… — Цезарь, Гай Юлий (ок. 100 — 44 до н. э.) — древнеримский полководец, политический деятель и писатель; консул 59, 48, 46, 45 и 44 гг. до н. э., диктатор в 49, 48–46 и 45 гг. до н. э., а с 44 г. до н. э. — пожизненно; великий понтифик с 63 г. до н. э.; в 58–51 гг. до н. э. завоеватель Галлии; автор «Записок о галльской войне» и «Записок о гражданской войне»; был убит заговорщиками-республиканцами.

…Ни одно из нынешних родословий, каким бы кичливым оно ни было, не может сравниться с происхождением Цезаря: ни родословие Мероде, притязающих быть потомками Меровея, ни родословие Леви, именующих себя родственниками Девы Марии. — Мероде — старинная, известная с XI в. бельгийская аристократическая семья, во владении которой находился замок Мероде на западе Германии, у бельгийской границы, неподалеку от города Лангервуэ; ее представители носили графский титул с XV в.

Меровей (Меровиг;? — ок. 457) — полулегендарный вождь салических франков с 443 г., основатель первой династии франкских королей, именуемой Меровингами.

Леви — старинная, известная с XII в. французская аристократическая семья, которая чрезвычайно гордилась древностью своего рода и один из представителей которой, маршал Франсуа Гастон де Леви (1720–1787), в 1785 г. был возведен в герцогское достоинство. Упоминание об их родстве с Богоматерью восходит к анекдоту, рассказанному английской писательницей леди Морган (урожденная Сидни Оуенсон; ок. 1776–1859), которая после вторичной реставрации Бурбонов три года прожила во Франции, была принята в свете и выпустила книгу «Франция» («France»; 1817) о своей жизни в этой стране. Она уверяла в этой книге, будто Леви возводили свой род к библейскому Левию, сыну Иакова, и она якобы собственными глазами видела в их замке картину, на которой Дева Мария (также принадлежавшая по матери, согласно преданию, к иудейскому колену Левия) обращалась к представителю рода Леви, стоявшему перед ней с непокрытой головой, со словами (приведенными в виде подписи к картине): «Накройтесь, братец!» Эта история получила широкую огласку и вызвала насмешки в адрес тогдашнего носителя титула герцога де Леви — Пьера Марка Гастона, второго герцога де Леви (1764–1830), французского политического деятеля и литератора, в период Революции члена Учредительного собрания, при Реставрации пэра Франции, члена Французской академии (1816).

… Послушайте, что сам он изрек в надгробном слове своей тетке Юлии, жене Мария Старшего. — Юлия Цезарис (ок. 13069 до н. э.) — римская матрона из знатного патрицианского рода Цезарей, жена Гая Мария, посвятившая жизнь воспитанию своего единственного сына и пользовавшаяся большим авторитетом и уважением в Риме; родная тетка будущего диктатора Гая Юлия Цезаря, дочь сенатора Гая Юлия Цезаря и его жены Марцин.

Марий Старший — имеется в виду Гай Марий (ок. 157-86 до н. э.), древнеримский полководец и политический деятель, семь раз становившийся консулом (в 107, 104–100 и 86 гг. до н. э.); сторонник демократических групп, реформатор римской армии; в 105 г. до н. э. победоносно завершил Югуртинскую войну, в 102 г. до н. э. разгромил полчища тевтонов, в следующем году — кимвров; в 100 г. до н. э. добился принятия закона о наделении ветеранов землей; в 88 г. до н. э. выступил противником Луция Корнелия Суллы, что привело к гражданской войне, положившей начало кризису республиканского строя в Риме и открывшей путь к установлению единовластия; потерпев поражение в борьбе с Суллой, бежал в Африку, однако в 87 г. до н. э. вернулся в Италию, захватил Рим, жестоко расправился со своими политическими противниками и провозгласил себя консулом, но вскоре умер.

Заметный след в истории оставил и его сын Гай Марий Младший (см. примеч. к с. 45).

… Мой прадед по матери… ведет происхождение от Анка Марция, одного из первых царей Рима, а отец мой принадлежит к роду Юлиев, начало которого восходит к Венере… — Анк Марций — согласно преданию, четвертый царь Древнего Рима, правивший в 640–616 гг. до н. э. и расширивший римские владения до устья Тибра; внук второго легендарного древнеримского царя Нумы Помпилия.

Бабка Юлия Цезаря, Марция, была дочерью Квинта Марция Рекса, консула 118 г. до н. э., считавшегося прямым потомком царя Анка Марция.

… Цезарь носил в себе многие передавшиеся ему через века достоинства упомянутого четвертого царя Рима, который, по словам историков, присовокупил к доблести Ромула, своего предшественника, мудрость Нумы, своего деда; расширил и распространил до самого моря пределы римских владений, основал Остийскую колонию, перебросил через Тибр первый постоянный мост, включил в Померий холм Марса и Авентин… — Ромул — легендарный основатель Рима, внук Нумитора, царя Альба Лонги (древнейшего италийского города, находившегося в 20 км к юго-востоку от Рима), сын его дочери Реи Сильвии и бога Марса; согласно римскому историку Титу Ливию, первый царь Рима, правивший в 753–716 гг. до н. э. Нума Помпилий (ок. 753–673 до н. э.) — второй легендарный царь Древнего Рима, мудрый, миролюбивый и добродетельный сабинянин, избранный царем в 715 г. до н. э., вскоре после смерти Ромула, и правивший до конца своих дней; законодатель, которому приписывается упорядочение календаря, учреждение ремесленных цехов и жреческих коллегий, религиозных культов и празднеств. Царь Анк Марций был сыном его дочери Помпилии и великого понтифика Нумы Марция.

Остия (соврем. Остия Антика) — город в устье Тибра, в 30 км к юго-западу от Рима, заложенный, согласно легенде, во времена царя Анка Марция и считающийся первой римской колонией; с кон. IV в. до н. э. крупнейшая торговая гавань Древнего Рима; в эпоху Империи — база римского флота.

При царе Анке Марции был сооружен первый деревянный мост через Тибр, построенный на сваях и носивший название Сублиций («Свайный»); этот самый древний мост в Риме соединял подножие Авентинского холма с местностью Трастевере (букв. «Затибрье»), расположенной по другую сторону реки.

Померий (лат. pomoerium) — в античности сакральная граница Рима, незастроенное пространство вдоль городской стены, которое отделяло город от сельской местности.

Авентин — один из главных холмов Древнего Рима (всего, как считается, их семь: Авентин, Виминал, Капитолий, Квиринал, Палатин, Целий и Эсквилин, и все они расположены на левом берегу Тибра), высотой 39 м, расположенный к юго-западу от Палатина.

Холм Марса — неясно, что здесь имеется в виду. Считается, что царь Анк Марций включил в сакральную границу Рима холмы Авентин и Целий, расположенный к юго-востоку от Палатина.

6 … у него черные и живые глаза, говорит Светоний… — Гай Светоний Транквилл (ок. 70 — ок. 140) — древнеримский писатель, автор сочинения «Жизнеописание двенадцати цезарей» («De Vita XII Caesarum»), начинающегося с биографии Юлия Цезаря; служил при императоре Траяне, при Адриане руководил императорской канцелярией; впав в немилость, посвятил себя писательскому творчеству.

… «глаза сокола», говорит Данте… — Данте Алигьери (1265–1321) — великий итальянский поэт, создатель итальянского литературного языка, автор «Божественной Комедии». Здесь имеется в виду строка «Cesare armato con li occhi grifagni» из «Божественной комедии» (Ад, IV, 123). В переводе М.Лозинского: «И хищноокий Цезарь, друг сражений».

… вот почему Цицерон не опасается этого столь хорошо причесанного юношу… — Цицерон — Марк Туллий Цицерон (106 — 43 до н. э.), древнеримский политический деятель, знаменитый оратор и писатель; претор 66 г. до н. э., консул 63 г. до н. э.; во время своего консульства добился крупнейшего политического триумфа благодаря подавлению заговора Катилины, однако формально незаконная казнь главарей этого заговора послужила в 58 г. до н. э. поводом к его изгнанию из Рима; через год вернулся туда с почетом, тем не менее его политическое влияние пострадало; в начале гражданской войны 49–45 гг. до н. э. примкнул к Помпею, но в 47 г. до н. э. был прощен Цезарем и, отойдя от политической деятельности, занялся своими философскими сочинениями; после убийства Цезаря вновь вышел на политическую арену и в качестве вождя сенатской партии нападал в своих речах на Антония; был внесен в проскрипционные списки и убит.

… Сулла, куда больший политик, чем адвокат из Тускула, и чьи глаза куда проницательнее глаз друга Аттика… — Сулла — Луций Корнелий Сулла (138-78 до н. э.), древнеримский политический деятель и видный полководец; лидер аристократической партии; консул 88 г. до н. э.; победив главу демократической партии Гая Мария в гражданской войне 88–82 гг. до н. э., стал в 82 г. до н. э. диктатором и проводил жестокую репрессивную политику, однако в 79 г. до н. э. добровольно сложил с себя властные полномочия.

Тускул — античный город, находившийся в 20 км к северо-западу от Рима, в Альбанских горах, в вулканической кальдере, неподалеку от нынешнего Фраскати, и служивший местом отдыха многих состоятельных римлян, которые имели здесь загородные виллы; на своей здешней вилле Цицерон написал знаменитое философское сочинение «Тускуланские беседы» («Tusculanae disputationes»), датируемое осенью 45 г. до н. э.; в 1191 г. город, поддерживавший в то время императоров в их борьбе с папством, по воле папы Целестина III (ок. 1106–1198; папа с 1191 г.) был стерт с лица земли.

Аттик — Тит Помпоний Аттик (ок. 110-32 до н. э.), древнеримский финансист, происходивший из всаднического рода Помпониев; эпикуреец, преданный друг Цицерона, поддерживавшего с ним активную переписку (сохранилось 454 письма Цицерона к Аттику).

… Цезарю было уже шестнадцать лет, когда диктатор начинает замечать на Форуме, на Марсовом поле, на Аппиевой дороге красивого подростка… — Форум — главная городская площадь Древнего Рима, которая находилась между Капитолийским холмом и Палатином и часть которой предназначалась для торговых лавок, а часть — для проведения общественных церемоний, религиозных празднеств и проведения выборов; являлась центром политической, деловой и религиозной жизни города.

Марсово поле — обширная местность в левобережной части Рима, к северо-западу от исторического центра города, первоначально предназначавшаяся для военных и гимнастических упражнений и посвященная богу Марсу; служила также местом проведения общественных собраний.

Аппиева дорога (Виа Аппиа) — одна из древнейших римских дорог, которая была построена в 312 г. до н. э. цензором Аппием Клавдием Цеком (ок. 340-ок. 273 до н. э.) и соединяла Рим и лежащую в 195 км к юго-востоку от нее Капую; позднее была доведена до Брундизия (соврем. Бриндизи).

… в отличие от Сципиона Назики или Сципиона Эмилиана — мы не припомним в точности, кто именно из них, — спросившего однажды крестьянина с мозолистыми руками: «Друг мой, ты, верно, ходишь на руках?»… — Сципион Назика — здесь, вероятно, имеется в виду Публий Корнелий Сципион Назика Серапион (ок. 183–132 до н. э.), древнеримский политический и военный деятель, консул 138 г. до н. э.; военный трибун в 149 г. до н. э., претор в 141 г. до н. э., великий понтифик в 141–132 гг. до н. э.; внук знаменитого полководца Сципиона Африканского Старшего (ок. 235 —ок. 183 до н. э.), сын его старшей дочери Корнелии Африканы Старшей (ок. 201 —?), двоюродный брат Тиберия Гракха, непримиримый противник проводимых им реформ и один из его убийц.

Сципион Эмилиан — здесь, вероятно, имеется в виду Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский Младший (ок. 185–129 до н. э.), древнеримский политический деятель и полководец, приемный сын Сципиона Африканского Старшего; избранный консулом в 146 г. до н. э., возглавил римское войско в Африке и, несмотря на героическое сопротивление карфагенян, захватил и разрушил Карфаген, что явилось победоносным окончанием Третьей Пунической войны (149–146 до н. э.); в 133 г. до н. э., став консулом во второй раз, заставил жителей Нуманции сложить оружие, что закрепило Испанию за Римом.

7 … В детстве Цезарь был помолвлен с Коссуцией, одной из самых богатых наследниц в Риме, но родившейся в семье всадников, то есть людей посредственной знатности… — Всадники (эквиты) — привилегированное сословие в Древнем Риме, второе после сенаторов; первоначально сражавшаяся верхом патрицианская знать. Никаких сведений о Коссуции, то ли невесте, то ли первой жене Юлия Цезаря, не сохранилось.

…Он отказывается от Коссуции и берет в жены Корнелию. — Корнелия — здесь: Корнелия Циннилла Младшая (ок. 94 — ок. 68 до н. э.), первая жена Юлия Цезаря, дочь консула Луция Корнелия Цинны, на которой он женился в 83 г. до н. э.; мать Юлии Цезарис (ок. 76–54 до н. э.), жены Гнея Помпея Великого; умерла при родах.

… Цинна, ее отец, четырежды был консулом. — Цинна — Луций Корнелий Цинна (ок. 132-84 до н. э.), древнеримский политический деятель и военачальник, происходивший из патрицианского рода Корнелиев; союзник Гая Мария; консул 87, 86, 85 и 84 гг. до н. э.; был убит в Анконе взбунтовавшимися солдатами.

… Помпей получил от Суллы подобный приказ, и Помпей подчинился ему. — Помпей — Гней Помпей Великий (106-48 до н. э.), древнеримский полководец и политический деятель; консул 70 г. до н. э.; в 66–64 гг. до н. э. одержал победу над понтийским царем Митридатом VI Евпатором; в 60 г. до н. э. заключил политический союз с Марком Лицинием Крассом и Юлием Цезарем, известный как триумвират и сосредоточивший в своих руках полную власть над Римом; в 55 г. до н. э. снова стал консулом, после чего получил в управление Испанию, но командовал своими легионами через заместителей, оставаясь в Италии; после смерти своей жены Юлии Цезарис (54 г. до н. э.) и гибели Красса (53 г. до н. э.) вступил в открытую вражду с Цезарем; в 52 г. до н. э., в связи с волнениями в Риме, вызванными убийством Клодия, был назначен единоличным консулом и успел провести законы, ущемлявшие интересы Цезаря; в начале января 49 г. до н. э. стал верховным главнокомандующим над войсками партии сената и, когда Цезарь, объявленный сенатом врагом государства, начал гражданскую войну, безуспешно пытался противодействовать его войскам, вторгшимся в Италию; в марте 49 г. до н. э. бежал в Грецию и 9 августа 48 г. до н. э. потерпел от Цезаря сокрушительное поражение в битве при Фарсале, после чего бежал в Египет и был там предательски убит.

В 82 г. до н. э. Помпей по воле Суллы развелся со своей первой женой, Антистией, дочерью претора Публия Антистия, и женился на Эмилии Скавре, падчерице диктатора, которая в том же году умерла во время родов; после этого Помпей женился трижды, и его женами последовательно были: в 78–62 гг. до н. э. — Муция Терция, дочь консула Квинта Муция Сцеволы; в 59–54 гг. до н. э. — Юлия Цезарис, дочь Юлия Цезаря; в 53–48 гг. до н. э. — Корнелия Метелла, дочь консула Квинта Цецилия Метелла Пия Сципиона Назики.

… Посредством закона Корнелия. — Имеется в виду Корнелиев закон о проскрипциях (лат. Lex Cornelia de proscriptione), который издал в ноябре 82 г. до н. э. диктатор Луций Корнелий Сулла и который касался гражданских прав осужденных и их родственников, а также их имущества.

8 … В те времена донос еще не стал, как он станет позднее, во времена Калигулы и Нерона, политической доблестью. — Калигула — Гай Юлий Цезарь Германик (12–41), носивший прозвище Калигула (т. е. «Сапожок»; происходит от названия солдатской обуви, которую он носил с детства, с ранней юности живя в военных лагерях со своим отцом, знаменитым полководцем Германиком); с 37 г. римский император, правление которого отличалось деспотическим произволом, растратой государственных средств, притеснениями населения, конфискациями и ростом налогов; вступив в непримиримую вражду с сенатом, был убит заговорщиками.

Нерон (Нерон Клавдий Цезарь Август; 37–68) — римский император с 54 г., носивший до своего усыновления императором Клавдием и провозглашения наследником престола имя Луций Домиций Агенобарб; отличался чудовищной жестокостью и развращенностью, казнил множество своих приближенных, действительных и мнимых врагов и просто богатых римлян, чтобы завладеть их имуществом; выступал публично как актер и певец, что с точки зрения римских нравов было постыдно; в конце концов был свергнут с престола и покончил жизнь самоубийством.

… Цезарь укрылся у крестьян Сабины… — Сабина — историческая область в центре Италии, к северо-востоку от Рима, населенная в древности италийским племенем сабинян; ее территория охватывает, главным образом, земли нынешней провинции Риети и, частично, провинций Рим, Умбрия и Абруццо.

…Во время очередного такого переселения его встретил и узнал один из пособников Суллы, по имени Корнелий… — Это был Корнелий Фагита, командир одного из сулланских отрядов, участник проскрипций.

… за два таланта золота, то есть за десять или одиннадцать тысяч нынешних франков, тот позволил ему продолжить путь. — Талант — крупная счетно-денежная единица и единица массы, использовавшаяся в эпоху античности в Европе, Передней Азии и Северной Африке и существенно различавшаяся в различных государствах и в разное время. Римский талант равнялся ста фунтам (1 римский фунт = 327,45 г), то есть 32,745 кг.

… Он был в Вифинии, у Никомеда III. — Вифиния — историческая область на северо-западе Малой Азии, между проливом Босфор и впадающей в Черное море рекой Сагарис (соврем. Сакарья); название получила от имени фракийского племени вифинов, переселившегося туда с Балканского полуострова ок. 700 г. до н. э.; в 74 г. до н. э. была присоединена к Римскому государству.

Никомед III Эвергет (?-94 до н. э.) — царь Вифинии со 128 г. до н. э., в союзе с понтийским царем Митридатом VI захвативший в 103 г. до н. э. Пафлагонию; сын царя Никомеда II Эпифана, правившего со 149 по 128 г. до н. э.

Однако речь здесь должна идти не о Никомеде III, а о его сыне Никомеде IV Филопаторе (? —74 до н. э.), царе Вифинии с 94 г. до н. э., союзнике римлян, который враждовал с царем Митридатом VI и, умирая бездетным, завещал все свои владения Риму.

В 80 г. до н. э. двадцатилетний Юлий Цезарь, отправленный с дипломатическим поручением к Никомеду IV, задержался у него на долгий срок, и это дало повод врагам будущего диктатора распространять слухи о его гомосексуальной связи с вифинским царем и называть его «царской подстилкой».

… Вифиния составляла северо-западную часть Анатолии. — Анатолия (греч. Ανατολή — «Восток») — греческое название Малой Азии, полуострова на западе Азии, срединной части территории соврем. Турции.

…На севере она прилегала к Понту Эвксинскому, на юге граничила с Галатией и Фригией, на западе — с Пропонтидой, на востоке — с Пафлагонией… — Понт Эвксинский (греч. «Гостеприимное море») — древнегреческое название Черного моря.

Галатия — историческая область в центральной части Малой Азии, к юго-востоку от Вифинии; название получила от имени галатов, союза воинственных кельтских племен, вторгшихся в 279–277 гг. до н. э. на Балканский полуостров и в Малую Азию и образовавших там собственное государство; после гибели в 25 г. до н. э. последнего галатского царя Аминты его страна была превращена в римскую провинцию с центром в городе Анкира (соврем. Анкара).

Фригия — историческая область на западе Малой Азии, к западу от Галатии; название получила от имени фригийцев, индоевропейского народа, ок. 1200 г. до н. э. переселившегося с юга Балканского полуострова в северо-западную часть Малой Азии и создавшего там могущественное царство, столицей которого был город Гордион (находился в 15 км к северо-западу от современного турецкого города Полатлы) и которое в 670 г. до н. э. рухнуло под ударами киммерийцев; в 133 г. до н. э. стала владением римлян.

Пропонтида (греч. Προποντίς — «Предморье») — древнегреческое название Мраморного моря, расположенного между европейской и малоазиатской частями Турции и соединяющегося на северо-востоке, проливом Босфор, с Черным морем, а на западе, проливом Дарданеллы, с Эгейским морем.

Пафлагония — историческая область на севере Малой Азии, на южном побережье Черного моря, к востоку от Вифинии; в I в. до н. э. вся ее территория вошла в состав римских провинций Вифиния и Галатия.

… ее главными городами были Пруса, Никомедия, Гераклея. — Пруса (соврем. Бурса) — древний город на северо-западе Анатолии, в Вифинии, которому дал свое имя воинственный вифинский царь Прусий I, правивший в 230–182 гг. до н. э.; ныне один из крупнейших городов Турции, административный центр одноименной области (ила).

Никомедия (соврем. Измит в Турции) — древний город в Анатолии, в Вифинии, на восточном краю Пропонтиды, основанный в 264 г. до н. э. вифинским царем Никомедом I (правил в 278–255 гг. до н. э.) и являвшийся его столицей; в позднюю античность один из крупнейших городов Римской империи; ныне является административным центром турецкой области Коджаэли.

Гераклея (Гераклея Понтийская) — древний город в Анатолии, на южном побережье Черного моря, основанный в 559 г. до н. э. греками из города Мегара и во II в. до н. э. вошедший в состав Вифинского царства; на руинах Гераклеи стоит нынешний турецкий город Карадениз Эрегли.

…До Александра Македонского это было небольшое персидское царство, которым правил Зипойт. — Александр Македонский (356–323 до н. э.) — царь Македонии с 336 г. до н. э., сын Филиппа II (382–336 до н. э.; правил с 359 г. до н. э.) и его жены, эпирской царевны Олимпиады (ок. 375–316 до н. э.); покоритель Греции, Малой Азии, Палестины, Египта, части Индии и других стран; создатель обширной империи, распавшейся после его смерти.

Зипойт — здесь: Зипойт I (ок. 354–278 до н. э.), с 326 г. до н. э. правитель Вифинии, принявший в 297 г. до н. э. титул царя.

9 … Александр мимоходом включил это царство в ту македонскую мантию, по лекалу которой ему предстояло впоследствии скроить Александрию… — Александрия (араб. Аль-Искандария) — город на севере Египта, административный центр одноименного губернаторства; расположен на побережье Средиземного моря, в западной части дельты Нила, в 180 км к северо-западу от Каира; основан в 332–331 гг. до н. э. Александром Македонским; при Птолемеях (323 — 30 до н. э.) — столица Египта и центр эллинистической культуры; находясь в составе Римской империи (с 30 г. до н. э.) и Византии (с кон. IV в. н. э.), продолжал оставаться крупным культурно-экономическим центром; в I в. был вторым по величине городом античного мира (после Рима), с населением около миллиона человек; являлся одним из главных центров раннего христианства; в VII в. был завоеван арабами; во время турецкого завоевания Египта (1517) был сильно разрушен; возрождение города началось в первые десятилетия XIX в.

… За двести восемьдесят один год до Рождества Христова Никомед I вернул Вифинии свободу. — Никомед I (ок. 300-ок. 255 до н. э.) — царь Вифинии, правивший с 278 г. до н. э., старший сын и преемник Зипойта I; во время его долгого правления Вифиния достигла вершины своего могущества и процветания.

… Ганнибал скрывался там у Прусия II и отравился, чтобы не быть выданным римлянам. — Ганнибал (ок. 247–183 до н. э.) — карфагенский полководец и государственный деятель, непримиримый враг Рима; внес большой вклад в развитие военного искусства; с 225 г. до н. э. командовал карфагенской конницей в Испании; с 221 г. до н. э. главнокомандующий карфагенской армией; в 219 г. до н. э. спровоцировал Вторую Пуническую войну (218–201 до н. э.), напав на союзников Рима; в 218 г. до н. э. с большой армией перешел через Альпы и, вторгнувшись в Цизальпинскую Галлию и Италию, одержал ряд побед; в 216 г. до н. э. победил в знаменитой битве при Каннах; с 212 г. до н. э. уступил римлянам инициативу в войне; в 203 г. до н. э. был отозван на родину для ее защиты от высадившейся в Африке римской армии; в битве при Заме (202 до н. э.) был полностью разбит римлянами, что вынудило Карфаген принять условия мира, предложенные противником; после войны возглавлял управление Карфагеном; в 195 г. до н. э., подозреваемый римлянами в подготовке новой войны, бежал в Сирию к царю Антиоху III и стал его военным советником; после поражения Антиоха в войне с Римом победители потребовали выдать им Ганнибала, вынудив его тем самым искать убежище в Армении, а затем в Вифинии; узнав, что вифинский царь готов выдать его Риму, карфагенский полководец принял яд.

Прусий II (?-149 до н. э.) — царь Вифинии со 182 г. до н. э., раболепный союзник Римской республики, казненный собственным сыном, будущим Никомедом II.

Однако Дюма ошибается: не Прусий II, а его отец Прусий I (?-182 до н. э.), царь Вифинии с 230 г. до н. э., сын царя Зиаила (правил в 243–230 гг. до н. э.), во время своей войны с могущественным пергамским царем Эвменом II Сотером (правил в 197–159 гг. до н. э.), союзником Рима, предоставил убежище Ганнибалу и пользовался его полководческими талантами, однако затем, под давлением римлян, опасаясь за судьбу своего царства, склонился к решению выдать им Ганнибала, но тот предпочел покончить жизнь самоубийством.

… Всем известна трагедия Корнеля на этот сюжет. — Корнель, Пьер (1606–1684) — крупнейший французский драматург, представитель классицизма, член Французской академии (1647); автор трагедий «Сид» (1636), «Гораций» (1640), «Цинна, или Милосердие Августа» (1641), «Полиевкт» (1642), «Родогуна, принцесса Парфянская» (1644), «Никомед» (1651).

Здесь имеется в виду его пятиактная трагедия «Никомед» («Nicomdde»), события которой разворачиваются при дворе царя Вифинии после самоубийства Ганнибала.

… Никомед III был сын Никомеда II. Он царствовал с 90 по 75 год до Рождества Христова… — Напомним, что на самом деле речь здесь идет не о Никомеде III, а о Никомеде IV Филопаторе.

… дважды изгонявшийся из своего государства Митридатом, он дважды возвращался на престол благодаря римлянам и умер, завещав свое царство Римской республике. — Митридат VI Евпатор (132 — 63 до н. э.) — царь Понта (государство в Малой Азии, на южном берегу Черного моря) со 121 г. до н. э., весьма расширивший его пределы; сын царя Митридата V (правил в 150–121 гг. до н. э.); в ходе своей территориальной экспансии столкнулся в Малой Азии с римскими интересами; вел три войны с Римом (89–84, 83–82, 74–63 до н. э.); в третьей войне потерпел от Помпея сокрушительное поражение в битве при Никополе (66 г. до н. э.) и после этого бежал сначала в Колхиду, а затем попытался найти убежище в Пантикапее (соврем. Керчь), у своего сына Фарнака (97–47 до н. э.), наместника Боспорского царства (оно располагалось на берегах Боспора Киммерийского, нынешнего Керченского пролива, и было захвачено Митридатом в 108 г. до н. э.), а когда тот поднял против отца мятеж, покончил с собой.

10 … узнав на своей вилле в Кумах, за день до смерти, что квестор Граний, в расчете на ожидаемое событие, медлит уплатить сумму, которую был должен казне, приказал схватить квестора Гранин и удавить беднягу прямо у него на глазах… — Кумы — древний город в 18 км к западу от Неаполя, на побережье Тирренского моря; древнегреческая колония, основанная ок. 750 г. до н. э. выходцами из Халкиды и служившая главным центром распространения греческой культуры среди этрусков, римлян и других италийских народностей; в 334 г. до н. э. был захвачен римлянами и стал одной из их гаваней; в 915 г. был разграблен сарацинами; ныне сохранились только его развалины.

Однако Граний, казненный за два дня до смерти Суллы по его приказу, был не квестором (казначеем), а дуумвиром города Путеолы в Кампании, в расчете на скорую смерть бывшего диктатора попридержавшим городской налог, который был собран на строительство храма Юпитера Капитолийского в Риме.

… Как те тела, о которых говорит могильщик в «Гамлете»: «Rotten before he dies». — «Гамлет» («Hamlet») — трагедия У. Шекспира (1564–1616), написанная в 1600–1601 гг., одна из самых знаменитых пьес в мировой драматургии.

11 … Женщины, близостью с которыми он похвалялся, эти потомицы Лукреции и Корнелии… — Лукреция (?-509 до н. э.) — имеется в виду знатная и добродетельная римлянка, жена Луция Тарквиния Коллатина, родственника царя Тарквиния Гордого, обесчещенная его сыном и после этого покончившая с собой, что вызвало бунт в Риме и привело в итоге к свержению царя (см. примеч. к с. 16). Корнелия — здесь: Корнелия Африкана Младшая (ок. 190-ок. 100 до н. э.), римская матрона, считавшаяся образцом женских добродетелей; дочь полководца Сципиона Африканского Старшего (ок. 235-ок. 183 до н. э.), жена Тиберия Семпрония Гракха Старшего (ок. 217–154 до н. э.), трибуна в 187 г. до н. э., родившая от него двенадцать детей и после смерти мужа целиком посвятившая себя их воспитанию; мать братьев Гракхов.

II

… в 80 году до Рождества Христова… Рим еще не был тем Римом, который Вергилий называет прекраснейшим из творений, ритор Аристид — столицей народов, Афиней — миром в миниатюре, а Полемон Софист — городом городов. — Вергилий — Публий Вергилий Марон (70–19 до н. э.), древнеримский поэт, автор героического эпоса «Энеида», сборника десяти эклог «Буколики» («Пастушеские песни») и поэмы «Георгики» («Поэма о земледелии»).

Аристид — Элий Аристид (117–180), древнегреческий ритор и софист, уроженец Смирны; автор трактата «О риторике».

Афиней Навкратийский — древнегреческий ритор и грамматик, живший на рубеже II–III в. н. э., автор знаменитого сочинения «Пир Мудрецов» (греч. «Δειπνοσοφισταί»).

Полемон Софист — Полемон Лаодикейский (ок. 97-ок. 153), древнегреческий софист, ритор и дипломат, знатный житель Смирны (соврем. Измир в Турции), в качестве посла неоднократно посещавший Рим; учитель Аристида.

… Лишь спустя восемьдесят лет… Август скажет: «Взгляните на этот Рим, я принял его кирпичным, а оставляю мраморным». — Август — Гай Октавий (63 до н. э. — 14 н. э.), внучатый племянник и приемный сын Юлия Цезаря, принявший в 44 г. до н. э. по акту усыновления имя Гай Юлий Цезарь Октавиан, единолично правивший Римом с 31 г. до н. э. и именовавшийся с 27 г. до н. э. императором Цезарем Августом; эпоха его правления — «век Августа» — считалась «золотым веком», временем умиротворения и отдохновения страны после кровопролитных гражданских войн, периодом расцвета искусств.

… строительные работы Августа сравнимы с теми, какие происходят сегодня у нас… — Имеется в виду коренная перестройка («османизация») Парижа, начавшаяся после того, как в 1853 г. префектом департамента Сена был назначен барон Жорж Эжен Осман (1809–1891), который занимал этот пост до 1870 г.

12 … два пригорка, высотой схожие с той возвышенностью, что мы называем горой Святой Женевьевы, и которые называются, а вернее, назывались Сатурния и Палатий, — Гора Святой Женевьевы — холм в левобережной части Парижа, высотой около 61 м, занимающий значительную часть Латинского квартала и пятого столичного округа; носит имя святой Женевьевы (ок. 420–500), монахини из Нантера, святой покровительницы Парижа.

Сатурния — в римской мифологии древний город, построенный богом Сатурном на Капитолийском холме, предшественник Рима. Палатий — Палатинский холм, один из семи главных холмов Рима, древнейшая и центральная часть Города, его колыбель; имел примерно 1 800 м в окружности и 35 м в высоту; расположенный между Авентином и Капитолием, южнее Форума, к концу республиканского периода стал районом, населенным богачами и аристократией.

… Сатурния — это крытая соломой деревня, основанная Эвандром… — Эвандр — герой античной мифологии, предводитель греческих колонистов из Аркадии, за шестьдесят лет до Троянской войны переселившийся из аркадского города Паллантий в Италию, на то место, где впоследствии вырос Рим, и давший холму, на котором он обосновался, имя Палатий в честь своей родины.

… Через четыреста тридцать два года после падения Трои, через двести пятьдесят лет после смерти Соломона, в начале Седьмой олимпиады, в первый год десятилетнего правления афинского архонта Харопса… — Падение Трои — одно из центральных событий древнегреческой мифологии, девятилетняя осада и разрушение города Троя на западном побережье Малой Азии ополчением героев Греции; причиной ее стало похищение красавицы Елены, супруги спартанского царя Менелая, троянским царевичем Парисом; согласно археологическим данным, эти события относятся к сер. XIII до н. э.

Соломон — царь Израильско-Иудейского царства в 965–928 гг. до н. э., в период его наивысшего расцвета; сын царя Давида; согласно библейской легенде, славился мудростью, проявлявшейся, в частности, в его судебных решениях, любвеобильностью и справедливостью; считается автором нескольких книг Библии.

Олимпиады — крупнейшие спортивные соревнования в Древней Греции, зародившиеся как часть религиозного культа и проводившиеся каждые четыре года на протяжении многих веков, с 776 г. до н. э. по 394 г. н. э., в Олимпии, одном из крупнейших древнегреческих святилищ на Пелопоннесе; древние греки вели летосчисление по олимпиадам; Седьмая олимпиада происходила в 752 г.

Харопс — афинский архонт (глава исполнительной власти), занимавший эту должность в 753–743 гг. до н. э., первый в череде архонтов, правивших по десять лет.

… Этрурия достигла вершины своего расцвета… — Этрурия — историческая область в Центральной Италии, соответствующая современной Тоскане; в древности была заселена племенами этрусков; к нач. III в. до н. э. перешла под власть Рима.

… Нумитор, царь альбанов, подарил двум своим внукам, Ромулу и Рему, внебрачным детям Реи Сильвии, своей дочери, то урочище, где они были оставлены, а затем найдены. — Нумитор Сильвий — легендарный царь Альба Лонги (древнейшего италийского города, находившегося в 20 км к юго-востоку от Рима), потомок Энея, отстраненный от власти своим младшим братом Амулием, который сделал все возможное для того, чтобы дети и внуки бывшего царя не свергли его самого: сын Нумитора, Лаве, был коварно убит во время охоты, а дочь, Рея Сильвия, была принуждена стать весталкой, тем самым приняв тридцатилетний обет безбрачия. Между тем на четвертый год этого обета ею овладел бог Марс, и она родила от него двух близнецов — Ромула и Рема, которых по приказу Амулия положили в корзину и бросили в Тибр, однако корзину прибило к берегу у подножия Палатинского холма, где их вскормила своим молоком волчица, а затем обнаружил царский пастух Фаустул, взявший их к себе в дом и воспитавший. Когда Ромул и Рем выросли, они вернулись в Альбу Лонгу, убили Амулия и восстановили на троне своего деда, который в знак благодарности позволил им построить новый город на берегу Тибра.

… он известен как источник Ютурны. По словам Вергилия, это сестра Турна вечно льет слезы, оплакивая смерть своего брата. — Ютурна — персонаж римской мифологии, нимфа источника, почитавшаяся в Древнем Риме; в поэтическом предании — дочь царя рутулов Давна, сестра Турна, жена Януса. Вергилий упоминает ее в двенадцатой книге «Энеиды» (134–160).

Турн — в римской мифологии царь рутулов, коренных обитателей Лация (их главным городом была Ардея, расположенная в 35 км к югу от Рима), противившийся поселению там беглецов-троянцев, враг героя Энея, который отнял у него невесту Лавинию и убил его в упорном поединке.

13 … И от Ромула до Августула прошло двенадцать веков. — Августул — Флавий Ромул Август (ок. 461-после 476), последний император Западной Римской империи, правивший с 31 октября 475 г. по 4 сентября 476 г. и получивший пренебрежительное прозвание «Августул», то есть «Маленький Август»; сын военачальника Ореста Флавия (?-476), который 28 августа 475 г. захватил власть в Равенне, с 402 г. являвшейся столицей Империи, сверг императора Юлия Непота (ок. 430–480), правившего с июня 474 г., возвел на престол своего юного сына и правил от его имени, однако в августе 476 г. потерпел в битве при Павии поражение от Одоакра (ок. 433–493), командира наемных войск в римской армии, который казнил его и заставил его сына отречься от престола, что традиционно считается концом Западной Римской империи; Августул был отправлен Одоакром в неаполитанскую крепость Кастель делл’Ово, и дальнейшая его судьба неизвестна.

… Через сто семьдесят лет после этого дня Сервий Туллий провел перепись населения. — Сервий Туллий (?-535 до н. э.) — шестой царь Древнего Рима, правивший с 578 г. до н. э.; этруск, сын рабыни знатного происхождения; воспитанник и зять Луция Тарквиния Приска (правил в 616–579 гг. до н. э.), пятого царя Древнего Рима, и фаворит Танаквилы, его умной и честолюбивой жены, которая вначале привела к царской власти мужа, а после его смерти — своего фаворита; известен реформами государственного строя, большой строительной деятельностью и проведением первой имущественной переписи населения Рима; в старости был отрешен от власти собственным зятем, Луцием Тарквинием Гордым, женатым на его младшей дочери Туллии и провозгласившим себя царем, и убит приверженцами узурпатора.

… говорит Дионисий Галикарнасский, писавший во времена Августа… — Дионисий Галикарнасский (ок. 60-ок. 7 до н. э.) — древнегреческий историк и риторик, уроженец Галикарнаса (древнегреческий портовый город на юго-западе Анатолии, на месте которого ныне стоит турецкий город Бодрум), с 29 г. до н. э. живший в Риме; автор сочинения «Римские древности» (греч. «‘Ρωμαϊκή άρχαιολογία») в 20 книгах, в котором излагается история Рима с древнейших времен до Первой Пунической войны.

14 … это старые сабинские поселения, а также Тускул, Лавиний, Ариция, Пед, Номент, Приверн, Кумы, Ацерры; позднее, в 188 году до Рождества Христова, к ним добавятся Фунды, Формии, Арпин. — Тускул — см. примеч. к с. 6.

Лавиний — древний город в Лации, основанный Энеем после победы над Турном, царем рутулов; руины этого города, названного в честь Лавинии, второй жены Энея, дочери царя Латина, находятся в 25 км к югу от Рима, в местечке Пратика ди Маре, предместье города Помеция.

Ариция (ныне Аричча) — древний город в Лации, в 22 км к юго-востоку от Рима, на Аппиевой дороге, близ Альбано.

Пед — древний город в Лации, находившийся в 22 км к востоку от Рима, на античной дороге Виа Пренестина, неподалеку от нынешнего селения Галликано нель Лацио.

Номент (ныне Ментана) — древний город в Лации, в 21 км к северо-востоку от Рима, на античной дороге Виа Номентана.

Приверн (ныне Приверно; до 1927 г. — Пиперно) — древний город в Лации, в 70 км к юго-востоку от Рима, некогда одно из поселений вольсков.

Кумы — см. примеч. к с. 10.

Ацерры (ныне Ачерра) — древний город в Кампании, в 14 км к северо-востоку от Неаполя, на реке Кланий (ныне Кланио).

Фунды (ныне Фонди) — древний город в Лации, у Аппиевой дороги, в 95 км к юго-востоку от Рима, неподалеку от озера Фонди.

Формии (ныне Формия) — древний город на северо-западном берегу Кайетанского (соврем. Гаэтанского) залива Тирренского моря, в 110 км к юго-востоку от Рима.

Арпин (ныне Арпино) — древний город в Лации, в 95 км к юго-востоку от Рима, в долине реки Лирис (соврем. Лири), основанный вольсками; родина Мария и Цицерона.

… сорок семь колоний, основанных в Центральной Италии перед Второй Пунической войной… — Вторая Пуническая война, в ходе которой римляне воевали с карфагенянами (пунийцами) за гегемонию в Средиземноморье и которую они именовали Ганнибаловой войной, происходила в 218–201 гг. до н. э. и завершилась подписанием мира после поражения карфагенян в битве при Заме (202 до н. э.).

… В 172 году до Рождества Христова, в год разгрома Персея, некий консул приказывает жителям Пренесты выйти ему навстречу и приготовить для него жилье и лошадей. — Персей (Persée; у Дюма, заимствовавшего эту подробность из «Римской истории» Мишле, здесь опечатка: la défaite des Perses — «разгром персов») — Персей (ок. 213–166 до н. э.), царь Македонии со 179 г. до н. э., сын Филиппа V Македонского (238–179; царь с 221 г. до н. э.); потерпел сокрушительное поражение от римлян в битве при Пидне (22 июня 168 г. до н. э.), в ходе Третьей Македонской войны (171–168 до н. э.), вследствие чего Македония лишилась независимости и стала провинцией Римской республики, а сам он был пленен римлянами и заключен в темницу в Риме.

Пренеста (ныне Палестрина) — древний город в Лации, в 37 км к востоку от Рима.

… велит снять кровлю с храма Юноны Лацинии, самого священного храма в Италии. — Знаменитый храм Геры (рим. Юноны) Лацинии находился в Южной Италии, в Калабрии, на юго-западном берегу Тарентского залива Ионического моря, на мысе Лациний (соврем. Капо Колонна), в 10 км к юго-востоку от древнего портового города Кротона (соврем. Кротоне); ныне от этого храма, самого большого в Великой Греции, имевшего 48 дорических колонн и мраморную крышу, сохранилась лишь одна-единственная колонна.

… В Ферентине некий претор, пожелавший помыться в общественных банях, выгоняет оттуда всех посетителей… — Ферентин (Ferentine; у Дюма, вслед за Мишле, Ferente) — городок в 60 км к юго-востоку от Рима, соврем. Ферентино в области Лацио.

Претор — одно из высших должностных лиц в Древнем Риме, судебный магистрат.

… Какой-то волопас из Венузии встречает на дороге римского гражданина… — Венузия (ныне Веноза) — древний город на юге Италии, в области Базиликата, в 300 км к юго-востоку от Рима; родина Горация.

15 … в Теане некий претор приказывает высечь розгами магистратов… — Теан (ныне Теано) — древний город на севере Кампании, в 150 км к юго-востоку от Рима, основанный сидицинами.

… взгляните на Верреса на Сицилии, на Пизона в Македонии, на Габиния в Сирии. — Веррес, Гай Лициний (ок. 120-43 до н. э.) — древнеримский политический деятель, наместник Сицилии в 73–71 гг. до н. э., отличившийся страшными злоупотреблениями, вымогательствами и откровенными хищениями; в начале 70 г. до н. э. был привлечен городскими общинами Сицилии к суду, обвинителем на котором выступил Цицерон (сумма иска была определена в 100 миллионов сестерциев); считая дело заведомо проигранным, Веррес еще до окончания процесса добровольно удалился в изгнание; в 43 г. до н. э. был внесен Марком Антонием в проскрипционный список и казнен.

Пизон — Луций Кальпурний Пизон Цезонин (? — ок. 43 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Кальпурниев; тесть Гая Юлия Цезаря, третьей женой которого в 59 г. до н. э. стала его дочь Кальпурния; консул 58 г. до н. э., проконсул Македонии в 57–55 гг. до н. э., чья деятельность в этой провинции подверглась резкой критике со стороны Цицерона, который в своей речи против него изобразил в самых черных красках его частную и общественную жизнь.

Македония — историческая область в центральной части Балканского полуострова; в 168 г. до н. э. была завоевана Римом и стала его провинцией.

Габиний — Авл Габиний (ок. 110 — 47 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Габиниев, соратник Помпея, консул 58 г. до н. э. (вместе с Луцием Кальпурнием Пизоном), способствовавший изгнанию Марка Туллия Цицерона, который с этого времени стал его личным врагом; в 57–54 гг. до н. э. наместник Сирии, по возвращении оттуда привлеченный к суду за вымогательства, подкуп и оскорбление величия римского народа.

… Почитайте Цицерона. Всем известна его обвинительная речь против Верреса. — Цицерон, который в 75 г. до н. э. был квестором в Лилибее (соврем. Марсала), городе на западе Сицилии, был приглашен городскими общинами острова выступить обвинителем в суде над Берресом. Речи Цицерона, предназначавшиеся для слушания этого дела, были впоследствии обработаны им и выпущены в свет его вольноотпущенником Марком Туллием Тироном (ок. 103-ок. 4 до н. э.), его другом и биографом.

… он взимает с Ахайи налоги в свою собственную пользу… — Ахайя (Ахея) — историческая и географическая область на северо-западе Пелопоннеса, южной части Балканского полуострова, захваченная в 146 г. до н. э. Древним Римом и включенная в состав римской провинции Македония, а позднее принятое у римлян название всей покоренной ими Греции.

… вы увидите, в каком состоянии он застал Вифинию, когда, став в свой черед проконсулом, он сменил Аппия… — В 51–50 гг. до н. э. Цицерон был наместником Киликии, исторической и географической области на юго-восточном побережье Малой Азии, с 64 г. до н. э. римской провинции со столицей в городе Таре.

Аппий (Appius; в оригинале ошибочно Atticus — Аттик) — Аппий Клавдий Пульхр (97-ок. 48 до н. э.), древнеримский политический деятель и военачальник, брат Публия Клодия Пульхра (см. примеч. к с. 31); претор 57 г. до н. э., пропретор Сардинии в 56 г. до н. э., консул 54 г. до н. э.; в 53–51 гг. до н. э. проконсул Киликии, предшественник Цицерона на этом посту; цензор в 50 г. до н. э., наместник Греции в 49–48 гг. до н. э.; в начале гражданской войны 49–45 гг. до н. э. встал на сторону Помпея, но умер еще до сражения при Фарсале.

… он заявил, что ему вполне достаточно двух миллионов двухсот тысяч сестерциев… — Сестерций — основная счетная денежная единица в Древнем Риме, первоначально мелкая серебряная монета весом в 1,13 г (1/288 римского фунта), чеканившаяся с 269 по 43 г. до н. э.

… После захвата Нуманции вся Испания стала принадлежать римлянам. — Нуманция — древний город в Иберии (в 7 км к северу от нынешнего города Сория, административного центра одноименной провинции в северной части Испании, на реке Дуэро); в течение двадцати лет, в 153–133 гг. до н. э., героически противостоял римскому нашествию, но в конце концов, после осады, продолжавшейся более года, был взят Сципионом Эмилианом (см. примеч. к с. 6), когда доведенные до отчаяния защитники города подожгли его и стали предавать друг друга смерти, не желая становиться рабами римлян.

… захват Карфагена отдал в их руки Африку, захват Сиракуз — Сицилию, захват Коринфа — Грецию. — Карфаген — древний город-государство, основанный в 825 г. до н. э., одна из самых богатых финикийских колоний; располагался на северном берегу Африки на территории современного Туниса; вел обширную морскую торговлю, завоевал многие земли в западной части Средиземного моря. Многолетняя борьба Рима с Карфагеном (Пунические войны — 264–146 гг. до н. э.) закончилась в 146 г. до н. э.: Карфаген был захвачен римлянами и полностью разрушен.

Сиракузы (соврем. Сиракуза) — древний портовый город на юго-востоке Сицилии, основанный коринфянами ок. 733 г. до н. э. и ставший впоследствии богатейшим и крупнейшим городом на острове; в 212 г. до н. э. был захвачен римлянами; ныне является административным центром одноименной провинции.

Коринф — древний город в Греции, на Истме (Коринфском перешейке), соединяющем Пелопоннеский полуостров с материковой Грецией; основанный в X в. до н. э., находился примерно в 6 км от современного города с тем же названием; благодаря своему уникальному положению, имея выходы к двум морям — Ионическому и Эгейскому, стал крупнейшим торговым центром древности на путях из Европы в Азию, поскольку плавание вокруг Пелопоннеса было небезопасным из-за бурь, рифов и пиратов; в 146 г. до н. э. был захвачен римлянами, предавшими его огню и мечу.

16 … Я забыл еще упомянуть закон Фанния, закон Муция — Лициния и закон Папия, которые стоили населению столько пролитой крови. — Закон Фанния — возможно, имеется в виду законодательная инициатива Гая Фанния, консула 122 г. до н. э., выдворить из Рима всех италиков на время голосования, хотя в этом контексте речь скорее должна идти не о законе Фанния (Lex Fannia), а о законе Юния (Lex Junia), который был принят в 126 г. до н. э. по инициативе народного трибуна Юния Пенна и предписывал изгнание из Рима всех иноземцев.

Закон Муция-Лициния (Lex Licinia Mucia) — принятый в 95 г. до н. э., в консульство Луция Лициния Красса (ок. 140-91 до н. э.) и Квинта Муция Сцеволы (ок. 140-82 до н. э.), закон, ограничивавший предоставление гражданства италикам и предписывавший изгнание из Рима всех, кто выдавал себя за римских граждан, но не мог доказать своего гражданства.

Закон Папия (Lex Papia de civitate) — принятый в 65 г. до н. э., по инициативе народного трибуна Гая Папия, закон об изгнании из Рима всех иноземцев и о предании суду тех, кто путем подлога присвоил себе римское гражданство.

… Август — вы найдете это у Витрувия — был вынужден издать закон, запрещавший строить дома выше шести этажей. — Витрувий — Марк Витрувий Поллион (ок. 90-ок. 20 до н. э.), древнеримский архитектор и механик, автор посвященного Августу сочинения «Десять книг об архитектуре», представляющего собой энциклопедию технических знаний того времени.

… После первого совершенного там государственного переворота, когда Брут и Коллатин были назначены консулами, Рим прежде всего позаботился исторгнуть из своих пределов этрусское начало, подобно тому как Франция времен Гуго Капета исторгла из себя каролингское начало. — Под государственным переворотом здесь подразумевается изгнание Луция Тарквиния Гордого (? —495 до н. э.), последнего, седьмого царя Древнего Рима, правившего, согласно преданию, в 534–509 гг. до н. э. и известного своей тиранией; после того как его младший сын Секст Тарквиний обесчестил знатную добродетельную римлянку Лукрецию, жену Луция Тарквиния Коллатина (двоюродного племянника царя), и она, не в силах пережить позора, закололась, предварительно рассказав все мужу, его друзья Луций Юний Брут (родной племянник Тарквиния) и Публий Валерий Публикола убедили народ изгнать царя и всю его семью, после чего в городе была установлена республиканская система правления, в которой главную роль играли сенат и два консула, избиравшиеся сроком на год; Брут и Коллатин были избраны первыми римскими консулами, а Тарквиний вместе со своими сыновьями бежал в Этрурию. В том же году Брут погиб в сражении с войском Тарквиния, безуспешно пытавшегося с помощью этрусских городов восстановить свою власть над Римом, а Коллатин еще прежде был изгнан из Рима из-за родственных связей с бывшим царем, и консулом вместо него стал Публий Валерий Публикола.

Этруски — оседлый народ неевропейского (возможно, малоазиатского) происхождения, не позднее VII в. до н. э. заселивший Этрурию (см. примеч. к с. 12) и создавший развитую цивилизацию, которая предшествовала римской и оказала на нее огромное влияние; в V–III вв. до н. э. были покорены Римом.

Гуго Капет (ок. 940–996) — король Франции с 987 г., основатель династии Капетингов; герцог западных франков с 956 г., избранный королем после смерти Людовика V Ленивого (966–987; правил с 986 г.), последнего представителя королевской и императорской династии Каролингов, правившей с 751 по 987 г.

… Приобщив к себе латинян и герников, он подчиняет вольсков, захватывает Вейи, сбрасывает галлов к подножию Капитолия и поручает Папирию Курсору вести войну с самнитами, которая охватит всю Италию, от Этрурии до оконечности Регия. — Герники — родственный сабинянам древний италийский народ, обитавший в Лации, в долине реки Трер (соврем. Сакко, правый приток Лири) и прилегающих к ней Апеннинах, и имевший в качестве столицы город Анагния (соврем. Ананьи); в 306 г. до н. э. были покорены римлянами, а в 241 г. до н. э. получили римское гражданство.

Вольски — воинственный и сводолюбивый древний италийский народ, обитавший на юге Лация и имевший столицей город Анций (соврем. Анцио); на протяжении нескольких веков был самым опасным врагом Рима и лишь в ходе Второй Латинской войны (340–338 до н. э.) был окончательно покорен римлянами.

Вейи — древний этрусский город, находившийся в 15 км к северо-западу от Рима, близ нынешнего городка Формелло; в 396 г. до н. э., после десятилетней осады, был захвачен и разрушен римлянами.

18 июля 390 г. до н. э. вторгшееся в Этрурию галлы под предводительством Бренна разгромили римскую армию в сражении у реки Аллия, а спустя несколько дней захватили, разграбили и предали огню Рим, который почти некому было оборонять, а затем взяли в осаду Капитолий, захватить штурмом который им так и не удалось из-за его отвесных склонов. Согласно знаменитому преданию, в одну из ночей во время этой осады, длившейся семь месяцев, отряд галлов вскарабкался по крутому склону Капитолия, причем настолько тихо, что не только стража, но даже собаки ничего не услышали, однако священные гуси в храме Юноны подняли гоготанье, разбудившее бывшего консула Марка Манлия, который бросился к обрыву и сбросил в пропасть первого галла, уже поднявшегося на вершину; на помощь Манлию поспешила проснувшаяся стража, и вскоре всех галлов постигла та же участь. Луций Папирий Курсор (? — после 309 до н. э.) — древнеримский военачальник и политический деятель из патрицианского рода Папириев, пятикратный консул (326, 320, 319, 315 и 313 гг. до н. э.), одержавший в ходе Второй Самнитской войны (327–304 до н. э.) несколько важных побед над противником и трижды удостоенный за это триумфа.

Самниты — древний италийский народ, который первоначально обитал к югу от Лация, в гористой области Самний, расположенной между Кампанией и Апулией, и имел в качестве столицы город Бовиан (соврем. Бояно). Воинственные самниты завладели обширными территориями на юге Италии, захватили Капую и Кумы, но столкнулись с экспансией Рима, притязавшего на те же земли, и в ходе трех Самнитских войн (343–341, 327–304 и 298–290 до н. э.) в конечном счете потерпели поражение от римлян.

Этрурия — см. примеч. к с. 12.

Регий (соврем. Реджо ди Калабрия) — древний город на юге Италии, в Калабрии, на восточном берегу Мессинского пролива, на краю итальянского «сапога», напротив Мессины, основанный в 720 г. до н. э. греческими колонистами из Халкиды; ныне является центром провинции Реджо ди Калабрия.

… Дуилий подчиняет ему Сардинию, Корсику и Сицилию; Сципион — Испанию; Павел Эмилий — Македонию; Секстий — Трансальпийскую Галлию. — Гай Дуилий (III в. до н. э.) — древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Дуилиев, консул 260 г. до н. э., участник Первой Пунической войны (264–241 до н. э.), которая разгорелась за право обладания Сицилией и в результате которой римляне захватили этот остров, а чуть позднее, в 238 г. до н. э., изгнали карфагенян с Корсики и Сардинии; одержал первую в истории Древнего Рима победу на море, разгромив карфагенский флот в морском сражении у города Милы (соврем. Милаццо) на северо-восточном берегу Сицилии.

Сципион — здесь: Публий Корнелий Сципион Африканский Старший (ок. 235–183 до н. э.), древнеримский полководец и политический деятель, консул 205 и 194 гг. до н. э.; во время Второй Пунической войны подчинил Риму большую часть Испании; одержал над Ганнибалом победу при Заме и заключил выгодный мир с Карфагеном.

Павел Эмилий — Луций Эмилий Павел Македонский (ок. 228–160 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из патрицианского рода Эмилиев, консул 182 и 168 гг. до н. э.; во время Третьей Македонской войны (171–168 до н. э.), командуя римской армией на Балканах, одержал решающую победу в сражении при Пидне (22 июня 168 г. до н. э.), после которой Македония утратила независимость и стала римской провинцией.

Секстий — Гай Секстий Кальвин (? — после 122 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Секстиев, консул 124 г. до н. э., затем проконсул Трансальпийской Галлии (т. е. территории нынешней Франции), успешно воевавший с местными племенами и основавший город Аквы Секстиевы (соврем. Экс-ан-Прованс).

… Эти раны именуются Требия, Тразимен и Канны. — Требия (соврем. Треббия) — правый приток реки По, близ которого 22–25 декабря 218 г. до н. э., в ходе Второй Пунической войны (218–201 до н. э.), Ганнибал разбил войска римского консула Тиберия Семпрония Лонга (ок. 260–210 до н. э.).

В сражении у Тразименского озера в Средней Италии, в Умбрии, западнее Перуджи, 21 июня 217 г. до н. э. Ганнибал разгромил римскую армию консула Гая Фламиния (ок. 260–217 до н. э.).

Канны (соврем. Канне делла Баталья) — небольшой древний италийский город в Апулии, около побережья Адриатического моря, в 7 км к юго-западу от города Барлетта; близ него 2 августа 216 г. до н. э. Ганнибал с помощью искусного маневра одержал победу над численно превосходящими силами римлян, которые находились под командованием консулов Гая Теренция Варрона и Луция Эмилия Павла.

17 … Ганнибал встает между ним и африканским городом и проигрывает битву при Заме… — Зама — древний город в Северной Африке, близ которого 19 октября 202 г. до н. э., во время Второй Пунической войны, римская армия под командованием Сципиона наголову разгромила карфагенские войска Ганнибала; следствием этой победы Рима стал крайне невыгодный для Карфагена мир, по которому он не только терял все свои внеафриканские владения и утрачивал роль великой державы, но и лишался почти всего флота и должен был выплачивать колоссальные контрибуции.

… он укрывается у Прусия и принимает там яд, чтобы не попасть в руки римлян. — Имеется в виду Прусий I (см. примеч. к с. 9).

… Антиох отдает в руки римлян Сирию; Филипп V — Грецию; Югурта — Нумидию. — Антиох — возможно, имеется в виду Антиох III Великий (ок. 241–187 до н. э.), с 223 г. до н. э. царь государства Селевкидов, обширной и могущественной державы, включавшей страны Ближнего Востока, а также часть территории Малой Азии и Средней Азии; сын Селевка II Каллиника (ок. 265–225; правил с 246 до н. э.); потерпев поражение от римлян в Сирийской войне 192–188 до н. э., утратил свои малоазийские владения. Что же касается собственно Сирии, то она была завоевана римлянами много лет спустя, в 64 г. до н. э., после смерти царя Антиоха XIII (правил в 69–64 гг. до н. э.).

Филипп V Македонский (238–179 до н. э.) — царь Македонии с 221 г. до н. э., сын Деметрия II (269–229; правил с 239 г. до н. э.), отец царя Персея; потерпев в ходе Второй Македонской войны (200–197 до н. э.) поражение от римлян, утратил свои владения в Греции и Малой Азии.

Нумидия — историческая область в Северной Африке, занимавшая территорию на востоке современного Алжира и западе современного Туниса, к западу от Карфагена; в 46 г. до н. э. была окончательно покорена Римом и вошла в состав провинции Африка. Югурта (ок. 160–104 до н. э.) — царь Нумидии со 118 по 105 г. до н. э.; сын царя Мастанбала и его наложницы, внук могущественного царя Масиниссы (ок. 240–148; правил с 201 до н. э.); первоначально был соправителем своих двоюродных братьев, сыновей царя Миципсы, а затем расправился с ними; во время Нумидийской войны 112–105 гг. до н. э. потерпел поражение от римлян, был взят в плен, привезен в Рим и умерщвлен.

… чудесного водоема, который самой природой создан для цивилизаций всех эпох и который некогда пересекли египтяне, чтобы заселить Грецию, финикийцы, чтобы основать Карфаген, фокейцы, чтобы построить Марсель… — Финикийцы — жители Финикии, древней страны на восточном побережье Средиземного моря, территория которой охватывала береговую полосу соврем. Ливана и Сирии; их крупнейшим городом был Тир (соврем. Сур в Ливане); славились как искусные ремесленники, предприимчивые купцы, изобретательные судостроители и отважные мореплаватели, основали огромное количество колоний по всему Средиземноморью, в том числе и Карфаген.

Фокейцы — жители Фокеи (соврем. Фоча в Турции), древнего торгового города на западном побережье Малой Азии, основанного в IX–VIII вв. выходцами из Фокиды (область в Центральной Греции); в VII в. до н. э. чрезвычайно активно вели колонизацию Геллеспонта и в западной части Средиземного моря, основали Массалию (в устье Роны) и Алалию (на Корсике); в пер. пол. VI в. их флот господствовал в Западном Средиземноморье, но затем они были вытеснены с Корсики и из Испании этрусками и карфагенянами.

Марсель (древн. Массалия) — средиземноморский портовый город на юге Франции, основанный в VI в. до н. э. фокейцами; административный центр департамента Буш-дю-Рон («Устье Роны»).

… огромного зеркала, в котором поочередно отражались Троя, Каноп, Тир, Карфаген, Александрия, Афины, Тарент, Сибарис, Регий, Сиракузы, Селинунт и Нуманция… — Троя — см. примеч. к с. 12.

Каноп (Канопа) — город в Древнем Египте, в дельте самого западного рукава Нила, в 20 км к востоку от Александрии, до основания которой служил главным центром египетской торговли с греками; ныне на его месте находится Абу-Кир, восточный пригород Александрии.

Тир (соврем. Сур в Ливане) — приморский город в Финикии, в 40 км к югу от Сидона (соврем. Сайда); в древности один из крупнейших центров торговли, ремесел и база дальних морских торговых экспедиций; наивысшего расцвета достиг в нач. I тыс. до н. э.; в июле 332 г. до н. э., после семимесячной осады, был штурмом взят Александром Македонским; в 638 г. перешел во владение арабов-магометан, в 1124 г. был захвачен крестоносцами, в 1291 г. — мамлюками, в 1516 г. вошел в состав Османской империи и в течение четырех веков находился под властью турок.

Карфаген — см. примеч. к с. 15.

Александрия — см. примеч. к с. 9.

Афины — древнегреческий город-государство, известный с мифологических времен; крупнейший центр античной культуры; наивысший политический и культурный расцвет города падает на 479–431 гг. до н. э., когда он превратился в средоточие культурной жизни Греции.

Тарент (соврем. Таранто, центр одноименной провинции) — портовый город в Южной Италии, в Апулии, в глубине одноименного залива Ионического залива, основанный древнегреческими колонистами из Спарты в 706 г. до н. э.

Сибарис (Сибарида) — богатейший древнегреческий город в Южной Италии, в Калабрии, на западном берегу Тарантского залива, основанный ок. 720 г. до н. э. ахейцами и входивший в состав т. н. Великой Греции.

Регий — см. примеч. к с. 16.

Сиракузы — см. примеч. к с. 15.

Селинунт — в древности значительный город на юго-западном побережье Сицилии; греческая колония, основанная в 628 г. до н. э.; в 409 г. до н. э. был разрушен карфагенянами, а в 827 г. сарацинами; сохранились огромные руины дорических храмов этого города.

Нуманция — см. примеч. к с. 15.

… Возлежа на северном берегу этого озера, он простирает одну руку к Остии, а другую — к Брундизию… — Остия — см. примеч. к с. 5. Брундизий (соврем. Бриндизи) — портовый город в античной Калабрии, на берегу Адриатического моря; греческая колония, ок. 267 г. до н. э. захваченная Римом; в древности оттуда отправлялись корабли в плавание к берегам Греции.

…он проникнет везде и всюду: по Родану — в сердце Галлии; по Эридану — в сердце Италии; по Тагу — в сердце Испании; по Гадесскому проливу — в океан и к Касситеридским островам, то есть в Англию; по Сестскому проливу — в Понт Эвксинский, то есть в Тартарию; по Красному морю — в Индию, в Тибет, в Тихий океан, то есть в бесконечность; наконец, по Нилу — в Мемфис, в Элефантину, в Эфиопию, в пустыню, то есть в неизвестность. — Родан — античное название Роны, реки в Швейцарии и Франции, длиной 812 км, берущей начало из Ронского ледника в Лепонтинских Альпах, протекающей через Женевское озеро и по Ронской низменности и впадающей в Лионский залив Средиземного моря (к западу от Марселя).

Эридан — здесь: древнегреческое название реки По (лат. Пад), крупнейшей реки в Италии, длиной 652 км, которая берет начало на севере страны, в Котских Альпах, протекает через области Пьемонт, Ломбардию и Венето и впадает в Адриатическое море, образуя заболоченную дельту.

Таг — античное название реки Тахо в Испании и Португалии (там она называется Тежу), самой протяженной (свыше 1 038 км) из рек Пиренейского полуострова, которая берет начало в горах Сьерра-де-Альбаррасин к востоку от Мадрида и впадает в Атлантический океан у Лиссабона, образуя эстуарий.

Гадесским назван здесь Гибралтарский пролив, близ которого стоял портовый город Гадес (соврем. Кадис, центр одноименной испанской провинции), основанный ок. 1104 г. до н. э. финикийцами и в 206 г. до н. э. захваченный римлянами.

Касситериды («Оловянные острова») — античное название Британских островов, откуда финикийцы вывозили олово.

Сестский пролив — имеется в виду пролив Дарданеллы (древн. Геллеспонт; тур. Чанаккале-Богаз) между Европой (Галлипольский полуостров) и Азией (полуостров Малая Азия), который соединяет Эгейское и Мраморное моря и на европейском берегу которого, вблизи нынешнего турецкого города Эджеабат, стоял античный город Сеет, основанный эолянами.

Понт Эвксинский — см. примеч. к с. 8.

Тартария — средневековое западноевропейское название Центральной Евразии, обширного пространства от Каспийского моря до Тихого океана и до границ Китая и Индии.

Нил — величайшая река Африки, длиной около 6 700 км; берет начало на Восточно-Африканском нагорье, протекает по Судану и Египту и впадает в Средиземное море, образуя обширную дельту с многочисленными рукавами.

Мемфис — древнеегипетский город, столица страны в эпоху Древнего царства (2700–2200 гг. до н. э.); находился на границе Верхнего и Нижнего Египта, в 20 км к югу от соврем. Каира; в течение нескольких тысячелетий служил крупнейшим культурным, административным и торговым центром, но с возникновением Александрии пришел в упадок и разрушился.

Элефантина — древнеегипетский город, находившийся на одноименном острове (соврем. Гезирет-Асуан) на Ниле, в черте нынешнего города Асуан, на южной окраине страны.

III

18 … Это моя альбанская вилла убивает меня! — Данную подробность приводит Плутарх («Сулла», 31), называя имя несчастного: Квинт Аврелий. В Лации было несколько местностей, носивших название Альба; возможно, речь здесь идет о вилле неподалеку от древнего города Альба Лонга, который находился в 20 км к юго-востоку от Рима, возле соврем. Кастель Гандольфо, и в окрестностях которого многие богатые римляне имели загородные виллы.

… в долине Арно был под сакральным именем Рима — Флора — основан город. — Арно — река в Средней Италии, на берегах которой стоит Флоренция; берет начало в Апеннинах, в горах Монте Фальтероне, на высоте 1 385 м, и впадает в Средиземное море близ Ливорно; длина ее 241 км.

… сакральное имя — Флора, или Ан фу с а. — Греческое имя Анфуса означает «Цветущая».

19 … Уже во времена Гракхов, то есть за сто тридцать лет до Рождества Христова… Форум был полон такого сброда. — Братья Тиберий Семпроний Гракх (163–133 до н. э.), народный трибун 133 г. до н. э., и Гай Семпроний Гракх (153–121 до н. э.), народный трибун 123 и 122 гг. до н. э., — древнеримские политические деятели, которые пытались провести реформы, расширяющие права мелких землевладельцев и ограничивающие владычество аристократии, и были убиты политическими противниками.

… этот сброд сильно шумел, мешая Сципиону Эмилиану говорить… — Сципион Эмилиан — см. примеч. к с. 6.

… как у Бонапарта, после осады Тулона просившего направить его на службу в Турцию, у него еще не было ясного понимания своей фортуны… — Наполеон Бонапарт (1769–1821) — французский государственный деятель и полководец, реформатор военного искусства; во время Революции — генерал Республики; в ноябре 1799 г. совершил государственный переворот и при формальном сохранении республиканского образа правления получил всю полноту личной власти, установив т. н. режим Консульства; в 1804 г. стал императором под именем Наполеон I; в апреле 1814 г., потерпев поражение в войне против коалиции европейских держав, отрекся от престола и был сослан на остров Эльба в Средиземном море; весной 1815 г. ненадолго вернул себе власть (в истории этот период называется «Сто дней»), но, потерпев окончательное поражение, был сослан на остров Святой Елены, где и умер.

Тулон — город и порт в Южной Франции, на Средиземном море, в департаменте Вар, к востоку от Марселя; крупнейшая французская военно-морская база в этом районе.

12 июля 1793 г., в разгар Великой Французской революции, когда после изгнания 31 мая 1793 г. из Конвента депутатов-жирондистов и их ареста волна федералистских восстаний прокатилась по Франции, федералисты распустили в Тулоне якобинский муниципалитет, но вскоре сами были устранены роялистами, чьи позиции были очень сильны в этом военном порту. Опасаясь репрессий со стороны якобинцев, роялисты призвали на помощь англо-испанский флот, 28 августа 1793 г. высадивший в Тулоне тринадцать тысяч солдат — англичан, испанцев, неаполитанцев и пьемонтцев. Подавить роялистский мятеж в Тулоне удалось только в декабре 1793 г., после того как командующим артиллерией республиканской армии, которая перед этим долго и безуспешно осаждала город, был назначен мало кому известный капитан Наполеон Бонапарт. Он разработал свой собственный план захвата Тулона, учитывавший природный рельеф местности. 17 декабря 1793 г. после артиллерийского обстрела был взят форт Малый Гибралтар, прикрывавший подступы к высоте Эгийет, которая господствует над рейдом Тулона, где стояла английская эскадра, а 18 декабря после жестокого бомбардирования была взята сама эта высота. В тот же день англичане оставили Тулон и город капитулировал. 22 декабря 1793 г. двадцатичетырехлетний капитан Бонапарт в награду за этот подвиг был произведен сразу в бригадные генералы.

Однако вскоре после этого карьера молодого генерала застопорилась, и 30 августа 1795 г., находясь, по существу говоря, не у дел, Бонапарт подал в Комитет общественного спасения докладную записку, в которой он предлагал свои услуги в деле реформирования турецкой армии, поскольку, с его точки зрения, усиление военных возможностей Турции отвечало политическим интересам Франции. Ответа на эту записку не последовало.

… Цезарь совсем недолго пробыл в Риме и снова отправился в Азию, где получил боевое крещение, сражаясь под начальством претора Терма. — Терм — Марк Минуций Терм (?-?), римский военачальник и политический деятель, сторонник Суллы, претор 81 г. до н. э., пропретор провинции Ахайя в 80-х гг. до н. э., во время правления которого был осуществлен захват города Митилена (соврем. Митилини) на острове Лесбос; молодой Юлий Цезарь, служивший в то время под его начальством, участвовал в этой операции и за проявленную в ней храбрость был награжден гражданским венком.

… он ждал, пока успокоятся смуты, затеянные неким Лепидом. — Лепид — здесь: Марк Эмилий Лепид (ок. 120 — 77 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, происходивший из патрицианского рода Эмилиев; претор 81 г. до н. э., пропретор Сицилии в 80 г. до н. э., консул 78 г. до н. э.; вначале сторонник Суллы, а затем его противник, попытавшийся после смерти диктатора отменить установленные им порядки; встретив сопротивление со стороны сената и своего коллеги по консульству Квинта Лутация Катула (ок. 121 — ок. 61 до н. э.), он поднял мятеж в Этрурии, но потерпел поражение и с остатками своей армии переправился на Сардинию, где вскоре и умер.

… Не следует путать его с тем Лепидом, что входил в триумвират. — Имеется в виду Марк Эмилий Лепид (89–13 до н. э.) — сын мятежного консула, древнеримский политический деятель и военачальник, претор 49 г. до н. э., наместник Ближней Испании в 48 г. до н. э., консул 46 и 42 гг. до н. э.; ближайший сподвижник Юлия Цезаря, участник т. н. Второго триумвирата, который сложился в 43 г. до н. э., после убийства Юлия Цезаря, включал Лепида, Октавиана и Марка Антония, был направлен против убийц диктатора и просуществовал до 36 г. до н. э.

… Этот Лепид был авантюрист, который возвысился по чистой случайности и, потерпев поражение от Катула, умер от горя. — Катул — Квинт Лутаций Катул (ок. 121—ок. 61 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, происходивший из плебейского рода Лутациев; сторонник Суллы, коллега Марка Эмилия Лепида по консульству 78 г. до н. э., успешно боровшийся с поднятым им мятежом; цензор 65 г. до н. э.; в 83–69 гг. до н. э. руководил восстановлением храма Юпитера Капитолийского, сгоревшего в апреле 83 г. до н. э., в эпоху гражданских войн, и получил за это почетное прозвище «Капитолийский».

… Цезарь вернулся, чтобы обвинить во взяточничестве Долабеллу. — Долабелла — здесь: Гней Корнелий Долабелла (?-?), древнеримский военачальник и политический деятель из патрицианского рода Корнелиев; сторонник Суллы и один из столпов его режима, консул 81 г. до н. э.; с 80 по 78 г. до н. э. наместник Македонии; в 77 г. до н. э. был привлечен к суду Гаем Юлием Цезарем, обвинившим его в злоупотреблении властью во время наместничества, но сумел добиться оправдательного приговора.

20 … И тогда он решил уехать на Родос… — Родос, один из крупнейших греческих островов (площадью 1 400 км^2), входящий в архипелаг Додеканес в Эгейском море, в описываемое время обладал независимостью, был союзником Рима и служил образовательным центром для юношей из знатных римских семей.

… Лентул, оправданный большинством в два голоса, восклицал… — Лентул — здесь: Публий Корнелий Лентул Сура (ок. 114-63 до н. э.), древнеримский политический деятель из патрицианского рода Корнелиев, претор в 75 и 63 гг. до н. э., пропретор Сицилии в 74 г. до н. э., консул 71 г. до н. э.; отличался бесстыдством и бесчестностью, дважды привлекался к суду, но в обоих случаях был оправдан; принял участие в заговоре Катилины, был взят под стражу и 5 декабря 63 г. до н. э. казнен без суда.

21 … Гракхи посредством закона Семпрония отобрали в 630 году от основания Рима эту привилегию у сенаторов и отдали ее всадникам. — Закон Семпрония — здесь: принятый по инициативе Гая Семпрония Гракха, младшего из братьев Гракхов, народного трибуна в 123 и 122 гг. до н. э., судебный закон (Lex Sempronia ludiciaria), который отнял суды у сенаторов и передал их всадническому сословию.

… Сулла посредством закона Корнелия разделил в 671 году от основания Рима эту власть между трибунами, всадниками и представителями казначейства. — Здесь имеется в виду судебный закон (Lex Cornelia ludiciaria), автором которого был диктатор Луций Корнелий Сулла.

… Он рассчитывал застать на Родосе известного ритора по имени Молон. — Аполлоний Молон (I в. до н. э.) — древнегреческий ритор и дипломат, уроженец города Алабанда в Малой Азии, руководивший школой риторики на Родосе и дважды посещавший Рим в качестве родосского посла; давал уроки ораторского искусства Цицерону и Цезарю.

… играли в морях Сицилии и Греции примерно такую же роль, какую в XVI веке играли корсары Алжира, Триполи и Туниса. — Алжир (Эль-Джазер) — столица государства Алжир, крупный портовый город на берегу Средиземного моря; основан в X в. берберами на месте античного поселения Икозий; в 1830 г. был завоеван французами и стал административным центром новой французской колонии.

Триполи (Тарабулус-эль-Гарб) — портовый город в Северной Африке, на берегу Средиземного моря, столица современной Ливии; в древности на его месте находилась финикийская колония Эа, завоеванная Римом в I в. до н. э. и получившая название Триполи; в 1551 г. был завоеван Турцией и стал одной из баз пиратства в Средиземном море.

Тунис — здесь: главный город государства Тунис с 1229 г.; известен с IV в. до н. э.; расположен в глубине Тунисского залива Средиземного моря, на узкой полосе земли, разделяющей два озера.

IV

22 … Сулла в 94 году до Рождества Христова разбил его, отняв у него Ионию, Лидию и Мизию… — Командуя римской армией в 87–85 гг. до н. э., в ходе Первой Митридатовой войны (89–85 до н. э.), Сулла одержал ряд побед над Митридатом VI, вытеснил его из захваченных им владений в Малой Азии и вынудил «довольствоваться границами предков», то есть собственно Понтом.

Иония — историческая область на крайнем западе Малой Азии, включающая узкую прибрежную полосу от Милета на юге до Фокеи на севере, а также острова Самос и Хиос и на севере граничащая с Эолией, на востоке — с Лидией, на юге — с Карией. Лидия — историческая область на западе Малой Азии, примыкавшая к Ионии с востока; ее главным городом были Сарды.

Мизия — историческая область на северо-западе Малой Азии, между Пропонтидой на севере и Фригией на юге.

…не имея более возможности воевать во имя интересов отца Фарнака, решили воевать во имя собственных интересов. — Фарнак — здесь: Фарнак II (97–47 до н. э.), любимый сын царя Митридата VI, наместник Боспорского царства (оно располагалось на берегах Боспора Киммерийского, нынешнего Керченского пролива, и было захвачено Митридатом VI в 108 г. до н. э.), открыто изменивший отцу в 63 г. до н. э., после его поражения в ходе Третьей Митридатовой войны (74–63 до н. э.), и провозгласивший себя царем, что стало причиной самоубийства Митридата VI; впоследствии предпринял попытку воссоздать Понтийскую державу, но в 47 г. до н. э. потерпел поражение от римлян и был убит в бою с собственным наместником Асандром (110-17 до н. э.), предавшим его и ставшим вскоре после его гибели царем Боспора.

… Это были киликийцы, сирийцы, киприоты, памфилийцы. — Памфилийцы — жители Памфилии, исторической области на юге Малой Азии, между Ликией и Киликией.

… «они опустошали, — говорит Плутарх, — целые острова и прибрежные города». — Плутарх (ок. 45-ок. 125) — древнегреческий писатель и философ, автор «Сравнительных жизнеописаний» знаменитых греков и римлян.

Дюма приводит здесь и далее подробности, которые он заимствовал из «Сравнительных жизнеописаний» («Помпей», 24).

… пиратство в конечном счете сделалось… своего рода промыслом, если и не почетным, то, по крайне мере, красочным и поэтичным, способным снабдить Байронов и Шарлей Нодье того времени типажами вроде Конрада и Жана Сбогара. — Джордж Гордон Байрон, лорд Байрон (1788–1824) — великий английский поэт-романтик, оказавший огромное влияние на современников и потомков как своим творчеством, так и своей яркой мятежной личностью и стилем жизни; летом 1823 г. прибыл в Грецию, чтобы принять участие в войне за независимость этой страны, однако вскоре заболел болотной лихорадкой и умер 19 апреля 1824 г. в городе Миссолонги (Месолонгион).

Нодье, Шарль (1780–1844) — французский писатель-романтик и библиофил, друг и наставник Дюма; с 1824 г. и до конца жизни хранитель библиотеки Арсенала; член Французской академии (1833); в 1820-х гг., когда во французской литературной жизни шла бурная борьба между романтизмом и классицизмом, пользовался огромным авторитетом, в значительной степени благодаря тому, что в 1824 г. открыл в своей квартире в Арсенале своеобразный литературный салон, где собирался кружок видных литераторов-романтиков, главой и признанным метром которого он стал (среди членов этого кружка были Ламартин, Гюго и др.); после 1830 г., когда кружок распался, в значительной степени утратил свое влияние среди романтиков; оставил обширное литературное наследие, из которого особо известны повесть о благородном разбойнике «Жан Сбогар» и ряд фантастических новелл и сказок; автор нескольких мемуарных книг о Французской революции.

Конрад — главный персонаж поэмы «Корсар» («The Corsair»; 1814) Дж. Байрона, морской разбойник, человек, отвергнутый обществом и мстящий ему за это.

Жан Сбогар — заглавный персонаж знаменитой повести Ш.Нодье «Жан Сбогар» («Jean Sbogar»; 1818) о таинственном иллирийском разбойнике, грабящем богатых в пользу бедных.

23 … Таких кораблей, бороздивших внутренние моря от Гадеса до Тира и от Александрии до Лесбосского пролива, насчитывалось более тысячи. — Гадес (соврем. Кадис в Испании) — древний портовый город на юго-западе Пиренейского полуострова, в Кадисском заливе Атлантического океана, основанный ок. 1104 г. до н. э. финикийцами и в 206 г. до н. э. захваченный римлянами; в древности считался западным краем света.

Тир — см. примеч. к с. 17.

Лесбос — греческий остров в восточной части Эгейского моря, площадью 1 633 км^2, входящий в состав архипелага Восточные Спорады; отделен от западного побережья Малой Азии проливом шириной около 10 км.

… Даже храмы, прежде неприкосновенные, были захвачены, осквернены, ограблены: святилища Клароса, Дидимы, Самофракии, храм Деметры в Гермионе, храм Асклепия в Эпидавре, храм Геры на Самосе, храмы Аполлона на мысе Актион и на Левкаде, храмы Посейдона на Истме, на мысе Тенар и на Калаврии. — Кларос — в древности местечко в окрестности Колофона, античного города на западе Малой Азии, в Лидии, недалеко от Эфеса, известное святилищем Аполлона, бога света в древнегреческой мифологии, и находившимся там оракулом.

Дидима (соврем. Дидим в турецкой провинции Айдын) — древний город на юго-западе Малой Азии, в Карии, на восточном побережье Эгейского моря, неподалеку от Милета; известен находившимся там святилищем Аполлона, одним из крупнейших в Ионии, руины которого дошли до наших дней.

Самофракия — небольшой греческий остров (площадью 178 км^2) на севере Эгейского моря, с глубокой древности известный своими Кабирскими мистериями, которые происходили в Святилище великих богов.

Гермион (соврем. Эрмиони) — древний город в Греции, на востоке Пелопоннеса, на юго-восточном берегу полуострова Арголида, входивший в Ахейский союз; известен находившимся там храмом Деметры, богини плодородия в древнегреческой мифологии.

Эпидавр — древний город в Греции, на северо-востоке Пелопоннеса, на восточном берегу Арголидского полуострова; известен находившимся там храмом Асклепия, бога врачевания в древнегреческой мифологии.

Самос — греческий остров в юго-восточной части Эгейского моря, площадью 478 км^2, у берегов Малой Азии, входящий в архипелаг Восточные Спорады; известен колоссальным храмом Геры (верховной богини в древнегреческой мифологии, сестры и жены Зевса, покровительницы брака), который находился на юго-восточном побережье острова и руины которого дошли до наших дней.

Актион (лат. Акций) — мыс на западном побережье Греции, в Акарнании, у выхода из Амбракийского залива Ионического моря; известен находившимся там святилищем Аполлона.

Левкада — греческий остров в Ионическом море, площадью 325 км^2, входящий в группу Ионических островов; храм Аполлона находился на южной оконечности острова, на вершине высокой скалы.

Истм (Коринфский перешеек) — 42-километровый перешеек, соединяющий полуостров Пелопоннес с материковой частью Греции; на его западном краю стоит город Коринф, к востоку от которого, возле селения Истмия, находятся развалины храма Посейдона, верховного морского бога в древнегреческой мифологии.

Тенар — мыс на южной оконечности Пелопоннеса, крайняя южная точка материковой Греции; на этом мысе также стоял храм Посейдона.

Калаврия — название, которое носил в древности Порос, небольшой греческий островок (площадью 28 км^2) в Эгейском море, у берегов Пелопоннеса, отделенный узким проливом от полуострова Арголида; на этом острове находился один из самых известных в античности храмов Посейдона.

… разбойники приносили жертвы своим богам и справляли свои тайные мистерии, в том числе те, что были посвящены Митре и стали известны благодаря им. — Митра — божество индоиранского происхождения, культ которого (т. н. митраизм) распространился на территории Римской империи в I в. н. э., особенно в ее дальних провинциях, имел сложную систему посвящения, сопровождался ритуалами мистерий и на протяжении трех веков конкурировал с ранним христианством.

24 … Наконец, из Милета прибыли деньги. — Милет — античный город на юго-западном побережье Малой Азии, в Карии, в устье реки Меандр (соврем. Большой Мендерес), основанный выходцами из Аттики в X в. до н. э. и на протяжении нескольких веков являвшийся одним из самых могущественных и богатых городом Анатолии; в 129 г. до н. э. был подчинен Риму; ныне на месте этого процветавшего торгового города стоит небольшая турецкая деревня Балат, относящаяся к провинции Айдын.

… людей заключил в тюрьму в Пергаме… — Пергам — античный город на западе Малой Азии, в Мизии, в 25 км от побережья Эгейского моря и в 180 км к северу от Милета, основанный в XII в. до н. э. греческими колонистами; в 283–133 гг. до н. э. столица Пергамского царства, ставшего по завещанию последнего пергамского царя Аттала III (170–133; правил со 138 г. до н. э.) владением Римской республики; один из крупнейших экономических и культурных центров эллинистического мира; руины города находятся близ современного турецкого города Бергама, относящегося к провинции Измир.

… а сам после этого отправился к Юнию, наместнику Азии… — Имеется в виду Марк Юний Юнк, претор 76 г. до н. э., наместник Азии в 74 г. до н. э., которого двумя годами позднее Цезарь обвинил в вымогательствах в Вифинии.

26 … Воспользовавшись законом Плавтия, Цезарь призвал обратно в Рим своего шурина Луция Цинну и других сторонников упоминавшегося выше Лепида, которые после его смерти укрылись у Сертория. — Закон Плавтия (Lex Plautia de redito Lepidanorum) — закон об амнистии бежавших приверженцев мятежного консула Марка Эмилия Лепида, принятый в 73 г. до н. э. по инициативе трибуна Плавтия.

Луций Цинна — здесь: Луций Корнелий Цинна Младший (ок. 95-после 44 до н. э.), древнеримский политический деятель, сын консула Луция Корнелия Цинны, брат Корнелии Цинниллы, жены Юлия Цезаря; сторонник мятежного консула Марка Эмилия Лепида, после его разгрома и смерти (77 г. до н. э.) укрывшийся в Испании, у Сертория, и вернувшийся в Рим благодаря поддержке Цезаря, после установления единоличной власти которого стал претором (44 г. до н. э.); участник заговора против Цезаря.

Серторий — Квинт Серторий (ок. 123-72 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, сторонник Гая Мария, наместник римской провинции Ближняя Испания с 82 г. до н. э., поднявший на Пиренейском полуострове восстание против сулланского режима, которое длилось около десяти лет (т. н. Серториева война); в итоге потерпел поражение от правительственных войск и был убит собственными приближенными.

V

27 … Его возвращение в свой дом, находившийся в квартале Субура, стало подлинным триумфом. — Субура — бедный и густонаселенный квартал в Древнем Риме, располагавшийся к северу от Форума, в низине между холмами Эсквилин, Квиринал и Виминал, и пользовавшийся дурной славой.

28 … Он получил назначение в Дальнюю Испанию… — Дальняя Испания — римская провинция на юге Пиренейского полуострова, созданная в 197 г. до н. э. и охватывавшая территории нынешней испанской области Андалусии и юга Португалии; ее административным центром служил город Кордуба (соврем. Кордова).

… Сны… вылетали из чертогов богини Ночи… — Богиня Ночи (Никта) — персонаж древнегреческой мифологии, олицетворение ночного мрака, порождение Хаоса, мать Гипноса, олицетворения сна, обитавшая в бездне Тартара.

29 …по пути она заходила в Неаполь, а оттуда тянулась через Калабрию до самого Брундизия. — Неаполь — крупнейший город Южной Италии, расположенный на берегу Неаполитанского залива Тирренского моря, в 187 км к юго-востоку от Рима; основанный греческими колонистами, назывался в древности Неаполис (греч. «Новый город»), поскольку рядом находилась другая греческая колония, Палеополис (греч. «Старый город»), с которой он впоследствии слился; в 290 г. до н. э. был завоеван римлянами.

… То был своего рода римский Лоншан… — Лоншан — здесь: парк королевского аббатства Лоншан, основанного в 1255 г. на юго-западном краю Булонского леса и разрушенного в годы Революции; в XVIII в. его аллеи служили местом прогулок, куда съезжались богатые парижане, соревнуясь между собой в роскоши своих экипажей, резвости своих лошадей и блеске ливрей своих слуг. В 1857 г. на этом месте был открыт знаменитый парижский ипподром Лоншан.

… Все кругом кричат, что Цезарь входит в число заговорщиков наряду с Крассом, Публием Суллой и Луцием Автронием. — Красс — Марк Лициний Красс (ок. 115 — 53 до н. э.), римский военачальник и политический деятель, происходивший из плебейского рода Лициниев; консул 70 и 55 гг. до н. э.; делец и спекулянт, один из богатейших людей своего времени, составивший себе во время гражданских войн огромное состояние, в основном за счет конфискованных имуществ репрессированных; участник Первого триумвирата, политический союзник Цезаря и Помпея и их соперник; проконсул Сирии в 54–53 гг. до н. э.; во время похода против Парфии потерпел поражение в кровопролитной битве при Каррах (май 53 г. до н. э.), закончившейся его гибелью.

Публий Сулла — Публий Корнелий Сулла (? — ок. 45 до н. э.), племянник диктатора Луция Корнелия Суллы, военачальник и политик, избранный в 66 г. до н. э. консулом, но еще до вступления в должность осужденный за подкуп; во время гражданской войны 49–45 гг. до н. э. был легатом Цезаря и командовал правым крылом войска в битве при Фарсале.

Луций Автроний — Публий (у Светония ошибочно Луций) Автроний Пет (?-?), древнеримский политик, избранный в 65 г. до н. э. вместе с Публием Корнелием Суллой консулом и вместе с ним еще до вступления в должность осужденный за подкуп; участник первого заговора Катилины.

30… В другом заговоре он якобы действует заодно с молодым Гнеем Пизоном… — Гней Пизон — Гней Кальпурний Пизон (ок. 9564 до н. э.), древнеримский политик, отличавшийся властолюбием и мятежным нравом; непримиримый враг Помпея, участник первого заговора Катилины; в 65–64 гг. до н. э. пропретор Ближней Испании, убитый испанцами.

… Пизон должен взбунтовать народы, живущие по ту сторону Пада и на берегах Ламбра… — Пад — латинское название реки По (см. примеч. к с. 17).

Ламбр (лат. Lambrus, фр. Lambre; у Дюма l'Аmbrе) — река в Цизальпинской Галлии, левый приток Пада, длиной 130 км (соврем. Ламбро в Ломбардии; протекает возле Милана и впадает в По неподалеку от городка Сенна Лодиджана).

… Танузий Гемин в своих «Анналах», Марк Бибул в своих указах, Гай Курион Старший в своих речах удостоверяют существование этого заговора. — Танузий Гемин (I в. до н. э.) — древнеримский историк, на труды которого ссылаются Светоний и Плутарх; автор объемного сочинения «Анналы», которое до нашего времени не дошло.

Марк Бибул — Марк Кальпурний Бибул (ок. 103-ок. 48 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Кальпурниев, зять Марка Порция Катона, женатый на его дочери Порции; коллега Цезаря по эдильству 65 г. до н. э., претуре 62 г. до н. э. и консульству 59 г. до н. э.; ставленник сената, непрерывно конфликтовавший с Цезарем во время их совместного консульства; проконсул Сирии в 51–50 гг. до н. э.; во время гражданской войны 49–45 гг. до н. э. встал на сторону Помпея и командовал флотом; умер от болезни, в ходе боевых действий.

Гай Скрибоний Курион Старший (ок. 125 — 53 до н. э.) — древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Скрибониев, сторонник Суллы; консул 76 г. до н. э., известный оратор, один из самых влиятельных членов сената, враг Цезаря; отец Гая Скрибония Куриона Младшего (ок. 9049 до н. э.), политика и военачальника, народного трибуна 50 г. до н. э., пропретора Сицилии в 49 г. до н. э.

… Цицерон намекает на него в одном из писем к Аксию. — Аксий, Квинт (?-?) — древнеримский политик, сенатор и банкир, близкий друг Цицерона.

… свидетельства эти вызывали изумление у всего Рима и заставляли пожимать плечами истинных римлян, в особенности Катона. — Катон — здесь: Марк Порций Катон Младший (или Утический; ок. 96–46 до н. э.), древнеримский политический деятель, народный трибун 62 г. до н. э., претор 54 г. до н. э.; лидер большинства в сенате, убежденный республиканец, противник Юлия Цезаря, прославившийся своей прямотой и честностью; после поражения в битве при Тапсе (46 до н. э.) покончил с собой в городе Утика в Северной Африке (поэтому Катона и стали называть Утическим, чтобы отличать от Марка Порция Катона Старшего, его деда, знаменитого римского консервативного политического деятеля), вонзив себе в живот меч.

… путешествуя со своим захворавшим другом, Гаем Оппием, он уступает ему единственную кровать на постоялом дворе… — Гай Оппий (?-?) — римский всадник, приверженец, друг и биограф Юлия Цезаря, примкнувший впоследствии к Октавиану.

31 … Гай Меммий поносит его в своих речах… — Гай Меммий (ок. 98-ок. 46 до н. э.) — древнеримский политический деятель из плебейского рода Меммиев, народный трибун 66 г. до н. э. и претор 58 г. до н. э., затем пропретор Вифинии; во время своей претуры враг триумвиров, обвинявший Цезаря в гомосексуальной связи с царем Никомедом IV; зять Суллы, женатый на его дочери Корнелии Фавсте; видный оратор, поэт, эпикуреец, покровитель поэта Катулла; в 51 г. до н. э. был осужден за подкуп избирателей и удалился в изгнание, где и умер.

… все знают, какое второе ремесло исполняли виночерпии, и на данную тему даже имеется миф: это история Ганимеда. — Ганимед — персонаж древнегреческой мифологии троянский царевич, юноша необыкновенной красоты, похищенный Зевсом, который сделал его виночерпием на пирах богов и делил с ним ложе.

… Катулл сочиняет эпиграммы на Цезаря, поскольку тот мимоходом похитил у него любовницу — сестру Клодия, жену Метелла Целера. — Катулл, Гай Валерий (ок. 87–54 до н. э.) — древнеримский поэт-лирик; особой известностью пользуются его любовные стихотворения, представляющие собой историю любви поэта к его прекрасной, но ветреной возлюбленной, которую он называет Лесбией.

Клодий — Публий Клодий Пульхр (ок. 92–52 до н. э.), древнеримский политический деятель, представитель патрицианского рода Клавдиев; в 62 г. до н. э. был обвинен в святотатстве, но избежал наказания, подкупив свидетелей и судей; в 59 г. до н. э. стал народным трибуном, для чего принял просторечную форму «Клодий» своего патрицианского имени Клавдий и перешел в сословие плебеев, провозгласивших его своим вождем; сумел провести законопроекты, ограничивавшие полномочия сената, а также указ о раздаче хлеба городскому плебсу; позднее стал во главе вооруженных отрядов, терроризировавших римское население; 18 января 52 г. до н. э., во время подготовки выборов, проходивших в обстановке волнений в городе, был убит на Аппиевой дороге вооруженной охраной Тита Анния Милона (ок. 95–48 до н. э.), добивавшегося консульской должности.

Сестра Клодия — здесь имеется в виду Клодия Пульхра (ок. 94-после 44 до н. э.), младшая из трех сестер Клодия, сменившая, как и он, свое патрицианское имя Клавдия на плебейское имя Клодия; одна из самых известных римлянок I в. до н. э., жена Квинта Цецилия Метелла Целера (ок. 103-59 до н. э.), консула 60 г. до н. э., скончавшегося при загадочных обстоятельствах; распутная красавица, которую подозревали в любовной связи с собственным братом; любовница Катулла, считающаяся прообразом Лесбии.

32 … Образ Мария на развалинах Карфагена достиг тех же гигантских размеров, что и образ Наполеона на острове Святой Елены… — В 88 г. до н. э., объявленный врагом римского народа и преследуемый сулланцами, Гай Марий высадился на африканском побережье, на том месте, где прежде стоял Карфаген, который римляне, одержав победу в Третьей Пунической войне (149–146 до н. э.), разрушили до основания. И здесь, согласно Плутарху («Марий», 40), к Марию явился посланец римского наместника этой провинции с требованием покинуть ее пределы. На что Марий ответил: «Возвести ему, что ты видел, как изгнанник Марий сидит на развалинах Карфагена». — «Так в назидание наместнику, — добавляет Плутарх, — он удачно сравнил участь этого города с превратностями своей судьбы».

Святая Елена — небольшой скалистый остров (площадью 122 км^2) в южной части Атлантического океана, в 2 800 км к западу от побережья Африки; колония Великобритании; главный город и порт — Джеймстаун; открыт португальцами 21 мая 1502 г., в день святой Елены; в 1659 г. был захвачен Англией, соперничавшей из-за него с Голландией, и являлся стоянкой судов, шедших из Англии в Индию; служил местом ссылки Наполеона с 17 октября 1815 г. до дня его смерти (5 мая 1821 г.).

… Вспомните статую Наполеона, вновь поднятую в 1834 году на вершину колонны, в привычной его двууголке и сером рединготе. — Речь идет о Вандомской колонне и статуе Наполеона I на ней. 20 марта 1800 г. первый консул Бонапарт подписал указ об установке на площади Пик (так в 1793–1799 гг. именовалась Вандомская площадь) колонны в честь героев Парижского департамента, и 14 июля 1800 г. был даже заложен ее первый камень, однако она так и не была создана; затем, в 1803 г., возник проект установить на этом месте колонну во славу французского народа, но в итоге была воздвигнута колонна во славу Наполеона I, т. н. Вандомская колонна (официальное ее название — колонна Великой армии, или Аустерлицкая), торжественно открытая 15 августа 1810 г. в честь побед французской армии над армиями Австрии и России в Русско-австро-французской войне 1805 г.; ее гранитный ствол облицован бронзовой спиралью с 76 барельефными изображениями батальных сцен (на нее пошла бронза 1 250 захваченных русских и австрийских пушек, и она имеет 22 витка); на колонне, имеющей высоту 44,3 м и средний диаметр около 3,6 м, была установлена фигура Наполеона, облаченного в одежды римского императора, — работы скульптора Антуана Дени Шоде (1763–1810); 8 апреля 1814 г., после вступления союзников в Париж, русские солдаты пытались повалить колонну, но она осталась непоколебима, и сброшенной оказалась лишь фигура императора (на ее месте был водружен затем белый флаг Бурбонов); 28 июля 1833 г. по приказу короля Луи Филиппа, стремившегося восстановить таким образом свою пошатнувшуюся популярность, на колонне была установлена новая фигура Наполеона, облаченного на этот раз в мундир офицера революционной армии, — ее автором был скульптор Шарль Эмиль Сёрр (1798–1858); 4 ноября 1863 г. по приказу Наполеона III ее сменила фигура императора, вновь облаченного в римские одежды, — работы скульптора Огюста Дюмона (1801–1884); в дни Парижской Коммуны, 16 мая 1871 г., колонна была повалена и разрушена, но в 1875 г. восстановлена. Четырехтонную бронзовую скульптуру Наполеона, изваянную в 1833 г. Сёрром, можно увидеть сегодня в Доме инвалидов в Париже.

VI

… Марий, в бытность свою простым трибуном… предложил закон, направленный на то, чтобы пресечь подкупы в комициях и судах. — Имеется в виду закон Мария о соискательстве (Lex Maria de ambitu), принятый в 119 г. до н. э.

… Один из Метеллов стал нападать на этот закон… — Метеллы — одна из ветвей плебейского рода Цецилиев, могущественное семейство, которое играло чрезвычайно важную роль в истории Древнего Рима и восемнадцать представителей которого были консулами в период с 284 по 52 г. до н. э.

33 … Югуртинская война затягивалась. — Югуртинская война — вооруженный конфликт между Древним Римом и нумидийским царем Югуртой (см. примеч. к с. 17), продолжавшийся со 112 по 105 г. до н. э. и закончившийся разгромом царя и его пленением.

… Марий обвинил Метелла в том, что он нарочно медлит с ее завершением… — Метелл — здесь: Квинт Цецилий Метелл (ок. 152-ок. 91 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, консул 109 г. до н. э., проконсул Нумидии в 108–107 гг. до н. э., командовавший римской армией в этот период Югуртинской войны и одержавший в ней ряд побед. Гай Марий состоял при нем легатом и своими смелыми и успешными действиями завоевал популярность в армии, надеясь при этом самому стать консулом и, даже ценой открытого разрыва с Метеллом, своим покровителем и командиром, взять на себя командование в войне против Югурты.

… Он добился должности консула и командования армией и разбил Бокха и Югурту. — Бокх — здесь: Бокх I (? — ок. 80 до н. э.), царь Мавретании (Мавретания — историческая область в Северо-Западной Африке, охватывавшая территории севера Марокко и запада Алжира и после завоевания ее римлянами вошедшая в состав Римской империи в качестве провинции с тем же названием) в 110-80 гг. до н. э., тесть Югурты; в 106 г. до н. э. вступил в войну на стороне Нумидии, но, потерпев ряд тяжелых поражений от армии Гая Мария, в 105 г. до н. э. выдал римлянам Югурту, за что был вознагражден уступкой ему западной части Нумидии; в дальнейшем сохранял лояльность по отношению к Риму.

… Молодой Сулла получил его из рук мавретанского царя и передал в руки Мария. — Тридцатитрехлетний Сулла был в это время квестором и, подчиняясь консулу Гаю Марию, участвовал в Югуртинской войне.

… брошенный нагим в Мамертинскую тюрьму, он воскликнул: «До чего же холодны в Риме бани!» — Мамертинская тюрьма, одно из первых сооружений Древнего Рима, датируемое VIII в., была вырыта у подножия Капитолия (ныне над ней высится церковь Сан Джузеппе деи Фаленьями) и предназначалась для государственных преступников и военнопленных высокого ранга; с 2016 г. является музеем, открытым для широкой публики.

… Югурта был Абд эль-Кадером своего времени. — Абд эль-Кадер (1808–1883) — вождь национально-освободительной войны алжирского народа против Франции, избранный эмиром в ноябре 1832 г. племенными шейхами; в 1834 г. заставил Францию признать свою власть над внутренними областями Алжира; 30 мая 1837 г. заключил с французами договор на Тафне, однако 18 ноября 1839 г., усмотрев в действиях французских войск нарушение условий этого договора, объявил неверным священную войну; в 1840–1843 гг. потерпел ряд военных поражений и был вынужден укрыться на территории соседнего Марокко; в 1845 г. возглавил новое восстание в Алжире, но в 1847 г. был вынужден сдаться французам и до 1852 г. находился в почетном плену во Франции; затем жил в Дамаске.

… он заплатил бы за свои победы обычным образом, подобно Аристиду и Фемистоклу… — Аристид (ок. 550–467 до н. э.) — афинский военачальник и политический деятель периода греко-персидских войн 500–449 гг. до н. э., один из стратегов, отличившийся в битве при Марафоне (490 г. до н. э.); глава олигархической партии, в 489 г. до н. э. архонт-эпоним (глава исполнительной власти); в 482 г. до н. э., из-за интриг своего соперника Фемистокла, подвергся остракизму, покинул Афины и получил возможность вернуться на родину лишь два года спустя, в связи с нашествием царя Ксеркса на Грецию; затем участвовал в битве при Саламине (480 г. до н. э.) и в течение нескольких лет являлся первым лицом в Афинах; впоследствии отошел от политики.

Фемистокл (ок. 524–459 до н. э.) — политический деятель и военачальник Древних Афин; политический соперник Аристида, вождь демократической группировки, архонт-эпоним в 493 г. до н. э.; в период греко-персидских войн выдвинул план активного сопротивления противнику на море, и 28 сентября 480 г. до н. э. под его руководством объединенный греческий флот одержал над персами победу у Саламина; в 471 г. до н. э. был подвергнут остракизму, обвинен в измене и приговорен к смерти, после чего бежал к персам, своим бывшим врагам, и умер в малоазийском городе Магнесин, который был отдан ему в управление.

… Триста тысяч варваров, спасаясь бегством от вышедшего из берегов океана, двинулись на юг, через Гельвецию обогнули Альпы, проникли в Галлию и объединились с кимврскими племенами… — В конце II в. до н. э. тевтоны, древнегерманское племя, обитавшее на западном побережье Ютландии и в низовье реки Эльбы, двинулись на юг и вторглись в Галлию, соединившись с кимврами, а затем вместе с ними и другими германскими племенами направились в Северную Италию; это вторжение явилось первой волной нашествия варваров на Древний Рим.

Гельвеция — латинизированное название исторической области на северо-западе Швейцарии (по названию племени гельветов, в древности обитавших к северу от Женевского озера).

Кимвры — группа племен то ли германского, то ли кельтского происхождения, в древности обитавших на берегах Балтийского моря.

… Консул Гай Сервилий Цепион был атакован варварами… — Имеется в виду Квинт Сервилий Цепион (фр. Сёрюп; у Дюма опечатка: Scipion) — древнеримский военачальник и политический деятель, консул 106 г. до н. э., проконсул Нарбонской Галлии в 105 г. до н. э., один из двух командующих римской армией, потерпевшей 6 октября 105 г. до н. э. сокрушительное поражение в битве при Аравсионе (соврем. Оранж на юго-востоке Франции, в департаменте Воклюз), которое нанесли ей германские племена; спустя два года был привлечен к суду, признан виновным в поражении своей армии, лишен всего имущества и отправлен в изгнание.

… уничтожил сто тысяч их подле Акв… — Аквы Секстиевы (лат. Aquae Sextiae — «Воды Секстия»; соврем. Экс-ан-Прованс на юго-востоке Франции, в департаменте Буш-дю-Рон) — город в Галлии, который в 122 г. до н. э. основал рядом с местными целебными источниками Гай Секстий Кальвин (см. примеч. к с. 16).

Летом 102 г. до н. э., в ходе Кимврской войны (113–101 до н. э.), римская армия под командованием консула Гая Мария разгромила и уничтожила близ Акв полчища тевтонов; точное место этой битвы остается предметом споров, но многие историки полагают, что она происходила в местности, расположенной в 20 км к востоку от Экса и носящей символичное название Пурьер (фр. Pourrières — нечто вроде «Гнилое место»).

34 … он уложил их всех на поле сражения у Верцелл. — Верцеллы (ныне Верчелли на севере Италии, в области Пьемонт) — город в Цизальпинской Галлии, близ которого 30 июля 101 г. до н. э. консул Гай Марий одержал победу над коалицией варваров, предотвратив тем самым их нашествие на Рим; эта битва стала последним сражением Кимврской войны.

… из всех этих варваров Рим увидел лишь их царя Тевтобода… — Тевтобод (Тевтобок;?-101 до н. э.) — предводитель тевтонов во время их вторжения в Галлию, отличавшийся огромным ростом; в 102 г. до н. э. был разбит Гаем Марием в битве при Аквах Секстиевых, взят в плен и в следующем году принужден участвовать в триумфе победителя, а затем, вероятно, умерщвлен.

… Первым был Ромул; вторым — Камилл. — Камилл — Марк Фурий Камилл (ок. 446–365 до н. э.) — древнеримский политический деятель и военачальник, шесть раз назначавшийся военным трибуном с консульской властью, пять раз становившийся диктатором и четырежды удостаивавшийся триумфа; в 397 г. до н. э. изгнал из Рима галлов, захвативших город, и считался его спасителем.

… В честь Мария совершались жертвенные возлияния, как в честь Вакха и Юпитера. — Вакх — в античной мифологии бог виноградарства, виноделия, вдохновения и религиозного экстаза.

… пил теперь только из кубка с двумя ручками, из какого, согласно преданию, пил Вакх после своего завоевания Индии. — Согласно легенде, Вакх совершил завоевательный поход в Индию и, найдя ее совершенно дикой, ввел там основы цивилизованного образа жизни: основал города, ввел законы, учредил суды, ввел богопочитание, установил собственный культ, научил местных жителей выращивать, собирать и хранить плоды.

… Была забыта смерть Сатурнина, которого в тот самый год, когда родился Цезарь, забили камнями на глазах у Мария… — Сатурнин — Луций Аппулей Сатурнин (ок. 138–100 до н. э.), древнеримский политический деятель, народный трибун 103 и 100 гг. до н. э., развернувший в союзе с консулом Гаем Марием борьбу против сенатской аристократии; обвиненный в организации убийства Гая Меммия, в тот момент кандидата на пост второго консула, был объявлен мятежником, потерпел поражение в рукопашной схватке, развернувшейся на Форуме, и, после того как в решающий момент Гай Марий встал на сторону его врагов, сдался, был взят под стражу и помещен в курию, а затем убит там разбушевавшейся толпой сторонников сената (произошло это 10 декабря 100 г. до н. э.).

… Помнили лишь о том, что за его голову была назначена награда, о его бегстве в Минтурнские болота и о его заключении в тюрьму… — Минтурны — античный город в Лации (возле нынешнего города Минтурно, до 1879 г. носившего название Траетто), в 125 км к юго-востоку от Рима, на границе с Кампанией, возле устья реки Лирис, окруженный болотами, где в 88 г. до н. э. в течение нескольких дней скрывался Гай Марий, объявленный врагом государства и намеревавшийся переправиться в Африку; там он был схвачен, препровожден в тюрьму и по решению местных властей приговорен к смерти, однако некий солдат, родом то ли галл, то ли кимвр, взявшийся совершить казнь, все же не решился убить грозного полководца, после чего жители города раскаялись, отпустили беглеца и даже посадили его на корабль.

… Его смерть, как и смерть Ромула, осталась скрыта облачной завесой… — Согласно мифу, на тридцать седьмом году правления Ромула, в тот момент, когда он приносил жертву богам, на землю спустилась туча, сопровождаемая вихрем, бурей и грозовыми раскатами, а когда тьма рассеялась, царя на прежнем месте не оказалось, и римлянам было объявлено, что по воле бессмертных богов он вознесся на небо, где стал милостивым к Риму божеством Квирином.

35 … С места поднялся Лутаций Катул… — См. примем, к с. 19.

… свидетельством чему служит Бонапарт, заживо похороненный вместе с Жюно в своей комнатушке на улице Майль. — Жюно, Жан Андош (1771–1813) — французский военачальник; бригадный генерал (1799), дивизионный генерал (1801), герцог д’Абрантес (1808; Абрантес — французское название города Абрантиш в Португалии, из которого генерал Жюно начал в 1807 г. свое победоносное наступление на Лиссабон); познакомившись с Бонапартом во время осады Тулона (1793) и став адъютантом молодого генерала, участвовал затем в Итальянском походе (1796–1797) и Египетской экспедиции (1799–1800); в ноябре 1807 г., командуя 25-тысячным корпусом, захватил Португалию и в 1808 г. был назначен ее генерал-губернатором, но вскоре потерпел там поражение от генерала Артура Уэлсли, будущего герцога Веллингтона, и был вынужден эвакуировать оттуда французские войска; в 1810–1811 гг. воевал в Испании; в 1812 г. командовал 8-м Вестфальским корпусом и участвовал в Бородинском сражении, безуспешно штурмуя Семеновские флеши, но из-за ряда серьезных военных неудач был отстранен от командования и вскоре уволен со службы; страдая психическим расстройством, выбросился из окна и через несколько дней скончался (29 июля 1813 г.); имя его высечено на Триумфальной арке.

Старинная улица Майль (rue du Mail) в правобережной части Парижа, рядом с площадью Побед, была проложена в 1633–1635 гг. на месте прежней аллеи для игры в шары (jeu du mail). С конца октября 1794 г. двадцатипятилетний Бонапарт, вычеркнутый в это время из списка действующих генералов и остававшийся не у дел, арендовал за 27 франков в месяц дешевую меблированную квартирку на пятом этаже скромной гостиницы под названием «Права человека», которая находилась на этой улице и принадлежала некоему Грегуару, и жил там вместе с Жюно и своим братом Луи.

… Цезарь только что закончил строительство своей виллы в Ариции. — Ариция — см. примеч. к с. 14.

… Алкивиад отрезал своей собаке уши и хвост… — Алкивиад (ок. 450–404 до н. э.) — полководец, дипломат и политический деятель Древних Афин, отличавшийся крайней аморальностью и политической беспринципностью.

Как рассказывает Плутарх, «у Алкивиада была собака, удивительно красивая, которая обошлась ему в семьдесят мин, и он приказал обрубить ей хвост, служивший животному главным украшением. Друзья были недовольны его поступком и рассказывали Алкивиаду, что все жалеют собаку и бранят хозяина, но тот лишь улыбнулся в ответ и сказал: "Что ж, все складывается так, как я хочу. А хочу я, чтобы афиняне болтали именно об этом, иначе как бы они не сказали обо мне чего-нибудь похуже!"» («Алкивиад», 9).

… Между тем, к счастью для Цезаря, скончался Метелл, великий понтифик. — Метелл — здесь: Квинт Цецилий Метелл Пий (ок. 128-63 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, консул 80 г. до н. э.; занимал должность великого понтифика, то есть верховного жреца, с 81 по 63 г. до н. э.

36 … два сенатора, Сервилий Исаврийский и Катул, люди известные и влиятельные, домогались этой должности. — Сервилий Исаврийский — Публий Сервилий Ватия (ок. 134 — 44 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейской ветви рода Сервилиев, один из самых авторитетных политиков своего времени; консул 79 г. до н. э., проконсул Киликии в 78–74 гг. до н. э., одержавший победу над воинственным местным племенем исавров, которые занимались пиратством и разбоем, и получивший поэтому почетное личное прозвище «Исаврийский».

Катул — имеется в виду Квинт Лутаций Катул (см. примеч. к с. 19), консул 78 г. до н. э.

… Мать Цезаря со слезами на глазах проводила сына до дверей. — Матерью будущего диктатора была римская матрона Аврелия Котта (ок. 120-54 до н. э.), принадлежавшая к плебейскому роду Аврелиев и родившая мужу, Гаю Юлию Цезарю Старшему (? — ок. 84), наместнику провинции Азия, двух дочерей и сына.

37 … Пизон, Катул… стали упрекать Цицерона за то, что он не нанес Цезарю сокрушительного удара в связи с заговором Каталины. — Катилина, Луций Сергий (108-62 до н. э.) — древнеримский политический деятель, происходивший из патрицианского рода Сергиев и отличавшийся крайней аморальностью; претор 68 г. до н. э., а затем пропретор Африки; организатор заговоров с целью достижения личной власти; в 63 г. до н. э. поднял восстание против сената, но был разбит и погиб в бою с правительственными войсками.

… Помпей, столь неточно названный Великим, был сын Помпея Страбона… — Гней Помпей Страбон (ок. 130-87 до н. э.) — древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Помпеев, консул 89 г. до н. э., затем наместник провинции Македония; в 87 г. до н. э., во время мятежа, который поднял консул Луций Корнелий Цинна (см. примеч. к с. 7), командовал армией, оборонявшей Рим, и скончался от моровой болезни, погубившей его войско.

… Будучи легатом Суллы, он разбил легатов Мария, вернул Цизальпинскую Галлию, покорил Сицилию, разгромил Домиция Агенобарба в Африке, казнил Карбона на Коссире. — Домиций Агенобарб — здесь: Гней Домиций Агенобарб (ок. 110-81 до н. э.), древнеримский военачальник, брат Луция Домиция Агенобарба (98–48 до н. э.), консула 54 г. до н. э., зять Луция Корнелия Цинны, женатый на его дочери Корнелии Младшей, сторонник Гая Мария; после прихода Суллы к власти попал в проскрипционные списки, бежал в Африку, присоединился к другим изгнанникам-марианцам и, пользуясь поддержкой нумидийского царя Иарба, собрал армию, но был разбит Помпеем Великим в сражении при Утике (город к северо-западу от Карфагена) и погиб.

Карбон — Гней Папирий Карбон (?-82 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Папириев, консул 85, 84 и 82 гг. до н. э., сторонник Гая Мария; в 82 г. стал одним из командующих армией марианцев в войне с Луцием Корнелием Суллой, после ряда поражений вознамерился бежать в Африку, был схвачен на острове Коссира и по приказу Помпея, находившегося в то время на Сицилии, в Лилибее, казнен.

Коссира — античное название Пантеллерии, острова площадью 84 км^2, расположенного в Сицилийском проливе Средиземного моря, между Сицилией и побережьем Северной Африки; в римскую эпоху служил местом ссылки.

… «Фортуна — это женщина, — сказал Людовик XIV г-ну де Вильруа, потерпевшему перед этим поражение в Италии, — она любит молодых и терпеть не может стариков». — Людовик XIV (1638–1715) — король Франции, сын Людовика XIII (1601–1643) и его жены с 1615 г. Анны Австрийской (1601–1666), внук Генриха IV; с 1643 г. правил под опекой матери и кардинала Мазарини, а с 1661 г. — самостоятельно; при нем абсолютная монархия во Франции достигла апогея в своем развитии.

Господин де Вильруа — Франсуа де Нёвиль (1644–1730), маркиз, затем герцог де Вильруа; сын Никола де Нёвиля, герцога де Вильруа (1598–1685), маршала Франции (1646), и его жены с 1617 г. Мадлен де Бланшфор де Креки (1608–1675); воспитывавшийся вместе с королем Людовиком XIV, сумел навсегда остаться ловким придворным и в 1693 г. получил звание маршала Франции, хотя как военачальник таланта не проявил; командовал французскими войсками в войне за Испанское наследство (1701–1715) и 1 сентября 1701 г. в битве при Кьяри (город в Северной Италии, в Ломбардии) потерпел сокрушительное поражение от австрийских войск, находившихся под начальством принца Евгения Савойского (1663–1736), а 1 февраля 1702 г. был взят им в плен в сражении при Кремоне (город в Ломбардии, в 45 км к югу от Кьяри); в 1717–1722 гг. занимал должность наставника при юном короле Людовике XV.

… Речь шла о том, чтобы покончить с тремя начавшимися войнами: Лепидовой войной, Серториевой войной и Спартаковой войной. — Спартак (ок. 110 — 71 до н. э.) — предводитель крупнейшего восстания рабов на юге Италии в 74–71 гг. до н. э.; раб-гладиатор, уроженец Фракии; талантливый полководец, разгромивший в ряде сражений нескольких римских военачальников, но в конце концов потерпевший поражение от легионов Марка Лициния Красса и убитый в сражении у реки Силар (соврем. Селе) в Кампании.

… далеко не так все обстояло с Серторием, бывшим легатом Мария, одним из четырех знаменитых одноглазых полководцев эпохи античности; тремя другими, как известно, были Филипп, Антигон и Ганнибал. — Филипп — имеется в виду Филипп II Македонский (382–336 до н. э.), царь Македонии с 359 г. до н. э., отец Александра Великого, создавший сильную, закаленную в боях армию и укрепивший Македонское государство. В 354 г. до н. э., во время многомесячной осады македонской армией греческого города Мефона в ходе Афино-македонской войны 357–346 гг. до н. э., стрела, пущенная неким Астером, выбила царю правый глаз, едва не лишив его жизни.

Антигон — Антигон I Одноглазый (ок. 384–301 до н. э.), один из самых известных полководцев Александра Македонского, пытавшийся после его смерти в 323 г. до н. э. удержать под своей властью, в борьбе с другими диадохами, бо́льшую часть его обширной империи, провозгласивший себя в 306 г. до н. э. царем и павший в решающей битве при Ипсе во Фригии в 301 г. до н. э., после которой его владения были разделены между победителями. В 341 г. до н. э., во время осады города Перинф на северном берегу Пропонтиды, Антигон лишился глаза, который был выбит стрелой, пущенной из катапульты.

Весной 217 г. до н. э., в ходе Второй Пунической войны, во время тяжелейшего перехода через болота, образовавшиеся по причине разлива реки Арн (соврем. Арно), у Ганнибала, вследствие сырости, ядовитых болотных испарений и бессонницы, воспалились глаза, из-за чего, в конечном итоге, он потерял один глаз и всю оставшуюся жизнь был вынужден носить повязку.

38 … В Африке он отыскал могилу ливийца Антея, задушенного Гераклом… — Антей — в древнегреческой мифологии сын Посейдона и Геи, богини Земли; великан, который обитал в Ливии (так древние греки именовали Северную Африку) и уничтожал чужеземцев, вызывая их на борьбу; славился непобедимостью, но был неуязвим лишь до тех пор, пока прикасался к матери-Земле; Геракл одолел его, оторвав от земли и задушив в воздухе.

Вскоре после того как Сулла овладел Римом, Серторий, не имевший в тот момент достаточно сил для борьбы с правительственными войсками, которые были против него посланы, бежал из Испании вместе с тремя тысячами воинов в Африку; там, по словам Плутарха, он захватил город Тенгис (соврем. Танжер на северном побережье Марокко), где, согласно преданию, был погребен Антей, и, приказав раскопать его гробницу, обнаружил в ней скелет длиной в шестьдесят локтей («Серторий», 9).

… он общался с богами при помощи белой лани… — По рассказу Плутарха, у Сертория была в Испании ручная белая лань, которую он «объявил божественным даром Дианы, утверждая, будто не раз это животное раскрывало ему неведомое» («Серторий», 11 и 20).

… он прошел, не будучи узнанным, через легионы своего врага Метелла… — Метелл — имеется в виду Квинт Цецилий Метелл Пий (см. примеч. к с. 35).

… Мало-помалу он стал властелином всей Нарбонской Галлии… — Нарбонская Галлия — образованная в 121 г. до н. э. римская провинция, охватывавшая территории Лангедока и Прованса на юге Франции и имевшая столицей город Нарбон (соврем. Нарбонна в департаменте Од).

… отступая, он разбил Метелла в Италике, Помпея — в Лавроне и при Сукроне, отверг все предложения Митридата и в конце концов был предательски убит своим легатом Перперной. — Италика — римская колония, основанная в 206 г. до н. э. Сципионом Африканским на юге Пиренейского полуострова, там, где теперь стоит город Сантипонсе, в 7 км к северо-западу от Севильи. В 75 г. до н. э. Квинт Цецилий Метелл Пий разгромил в сражении у Италики серторианскую армию, которой командовал Луций Гиртулей, легат Сертория.

Лаврон (лат. Lauro, фр. Lauronne; у Дюма опечатка: Lausonne) — укрепленный город на юго-востоке Пиренейского полуострова, находившийся между Сагунтом (соврем. Сагунто) и Валенцией (соврем. Валенсия): его точное местоположение остается предметом дискуссий.

В 76 г. до н. э. Серторий, осаждавший Лаврон, разгромил у его стен войска Помпея, пришедшего на помощь осажденным.

Сукрон — античное название реки Хукар на востоке Пиренейского полуострова, длиной 509 км, начинающейся в горах Сьерра-де-Трагасете и впадающей в Валенсийский залив Средиземного моря.

В 75 г. до н. э. в сражении, произошедшем на берегах Сукрона, Серторий одержал победу над войсками Помпея, которому лишь чудом удалось тогда спастись бегством.

Перперна — Марк Перперна (ок. 126-72 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, сторонник марианской партии; претор 83 г. до н. э., затем пропретор Сицилии, которую он без боя сдал Гнею Помпею, посланному Суллой; в 77 г. до н. э. примкнул к мятежу консула Марка Эмилия Лепида, а после его смерти на Сардинии принял на себя командование остатками его армии и переправился вместе с ними в Испанию, где под давлением своих солдат присоединился к Квинту Серторию; в 73 г. до н. э., после ряда поражений серторианской армии, организовал заговор и убийство Сертория, став вместо него правителем мятежной Испании, но в первом же крупном сражении с Помпеем был разгромлен, взят в плен и казнен.

VII

39 … Вспомните стоящую в саду Тюильри фигуру человека со скрещенными руками, сжимающего рукоять обнаженного меча… — Вероятно, имеется в виду хранящаяся ныне в Музее Лувра скульптура «Спартак» (1830), созданная французским скульптором-неоклассицистом Дени Фуатье (1793–1863) и ставшая символом Июльской революции 1830 года.

… Некий Лентул Батиат держал в Капуе гладиаторскую школу. — Гней Корнелий Лентул Батиат (I в. до н. э.) — владелец гладиаторской школы в Капуе, которого упоминают многие античные авторы: Плутарх, Саллюстий, Аппиан, Тит Ливий и др.

Капуя — античный город на юге Италии, в Кампании, на берегу реки Волтурн (соврем. Вольтурно), один из богатейших и крупнейших городов древности, основанный этрусками в V в. до н. э. и в 211 г. до н. э. перешедший под власть римлян; находился в 4 км к юго-востоку от современного города с тем же названием, на том месте, где теперь стоит городок Санта Мария Капуа Ветере.

… Фракиец по рождению, но из племени кочевников… — О происхождении Спартака упоминает Плутарх: «Первым из них был Спартак, фракиец, происходивший из племени кочевников…» («Красс», 8). Однако в 1955 г. немецкий филолог-латинист Конрат Циглер (1884–1974) высказал предположение, что слово «кочевники» (греч. nomadikon) вкралось в эту фразу вследствие ошибки средневекового переписчика и на самом деле в авторском тексте здесь стояло слово medikon — «меды» (так именовалось одно из древних фракийских племен, обитавшее в бассейне среднего течения реки Стримон); мнение немецкого ученого стало общепринятым, так что теперь во все научные издания Плутарха вносится соответствующее исправление и упомянутая фраза звучит в них так: «Первым из них был Спартак, фракиец, происходивший из племени медов».

… сильный, как Геракл, отважный, как Тесей… — Тесей — персонаж древнегреческой мифологии, царь Афин, сын афинского царя Эгея, великий герой, совершивший невероятное количество подвигов, убивший кровожадного разбойника Прокруста и чудовище Минотавра, вместе с Гераклом ходивший войной на амазонок, участвовавший в походе аргонавтов, воевавший с кентаврами и спускавшийся в подземное царство.

40 …Из Рима были посланы новые войска: ими командовал Публий Клодий, принадлежавший к ветви Пульхров семейства Клавдиев. — На самом деле, имеется в виду Гай Клавдий Глабр, претор 73 г. до н. э., отправленный во главе трехтысячного отряда на подавление бунта гладиаторов, осадивший их на Везувии, где они укрылись, и разгромленный ими благодаря изобретательности Спартака. Впрочем, Тит Ливий именует его Клавдием Пульхром (периоха книги 95).

… Против них послали второго военачальника, Публия Вариния… — Публий Вариний (ок. 113 —после 64 до н. э.) — древнеримский военачальник и политический деятель, претор 73 г. до н. э., руководивший второй экспедицией против Спартака, которая закончилась так же бесславно для римлян, как и первая; в 66–64 гг. до н. э. был наместником провинции Азия.

… Спартак разбил сначала его заместителя, затем Коссиния, его товарища по должности… — Луций Коссиний — претор 73 г. до н. э., коллега Публия Вариния, погибший в бою с войсками Спартака.

41 … Против Спартака были посланы Геллий и Лентул. — Геллий — Луций Геллий Публикола (ок. 136-ок. 52 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из незнатного плебейского рода, консул 72 г. до н. э., цензор 70 г. до н. э.; во время своего консулата безуспешно пытался подавить восстание Спартака.

Лентул — здесь: Гней Корнелий Лентул Клодиан (ок. 115-после 66 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, принадлежавший к плебейскому роду Клодиев, но усыновленный представителем патрицианского рода Корнелиев; консул 72 г. до н. э., цензор 70 г. до н. э.; коллега Геллия по консульской должности, участвовавший наряду с ним в попытке подавить восстание Спартака.

… Навстречу ему вышел Кассий с десятью тысячами солдат… — Кассий — здесь: Гай Кассий Лонгин (? — после 66 до н. э.) — древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Кассиев, консул 73 г. до н. э.; в 72 г. до н. э., будучи наместником Цизальпинской Галлии, потерпел поражение от Спартака в битве при Мутине (соврем. Модена).

… Красс встал лагерем в Пицене, чтобы дождаться там Спартака, приказав при этом Муммию, имевшему под своим начальством два легиона, сделать большой крюк и двинуться вслед за гладиаторами… — Пицен — историческая область на востоке Италии, на побережье Адриатического моря, названная по имени обитавшего в ней племени пиценов и аннексированная римлянами в 268 г. до н. э.; соответствует нынешнему региону Марке с главным городом Анкона.

Муммий — здесь: Марк Муммий (ок. 110-после 70 до н. э.), легат Красса, потомок видной плебейской семьи; опытный, но самонадеянный офицер, потерпевший сокрушительное поражение от Спартака; претор 70 г. до н. э.

… Спартак пересек Луканию и отступил к морю. — Лукания — историческая область на юге Италии, заключенная между Самнием, Кампанией, Бруттием и Апулией и названная по имени италийского племени луканов, которые ее населяли; была покорена Римом в 272 г. до н. э.; соответствует нынешнему региону Базиликата с главным городом Потенца (древн. Потенция).

42 …Он наметил поперек всего полуострова линию длиной в триста стадиев… — Стадий — античная мера длина, использовавшаяся в системе мер разных народов; у римлян был равен 185 м.

… устрашенный разгромом Муммия, Красс писал сенату о необходимости отозвать Лукулла из Фракии, а Помпея из Испании… — Лукулл — здесь: Марк Теренций Варрон Лукулл (ок. 116-после 56 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Лициниев, младший брат знаменитого Луция Лициния Лукулла (ок. 117 —ок. 56 до н. э.); претор 76 г. до н. э., консул 73 г. до н. э.; в 72 г. до н. э. был наместником Македонии и вел войну в соседней Фракии.

Фракия — историческая область на востоке Балкан, самый северный регион Древней Эллады, разделенный ныне между Болгарией, Грецией и Турцией.

… Канниций и Каст, два заместителя Спартака, отделились от своего предводителя. — Каст — раб-гладиатор галльского происхождения, соратник Спартака, погибший в 71 г. до н. э. в сражении у Луканского озера.

Канниций (Cannicius; у Дюма ошибочно Carminus) — Гай Канниций, или Ганник, раб-гладиатор кельтского происхождения, соратник Спартака, также погибший в сражении у Луканского озера.

… Чтобы не обнаружить себя, они, как это впоследствии сделают солдаты Дункана, прикрыли свои шлемы ветвями деревьев. — Дункан — персонаж трагедии У.Шекспира «Макбет» (1606), король Шотландии, коварно убитый Макбетом, одним из его военачальников, который занимает после этого королевский трон; тем временем сын Дункана, принц Малькольм, собирает армию и выступает в поход против узурпатора, укрывшегося в замке Дунсинан близ Бирнамского леса и полагающего себя в полной безопасности, ибо духом, вызванным заклинаниями ведьм, ему некогда было предсказано: «От всех врагов Макбет храним судьбой, // Пока Бирнамский лес не выйдет в бой // На Дунсинанский холм» (перев. М.Лозинского), что, по его мнению, невозможно; но, когда Малькольм дает приказ своим воинам срубить ветви деревьев и нести их перед собой, чтобы скрыть от противника численность нападающих, и, замаскированное ветвями, войско Малькольма идет на приступ замка, Макбету приносят странную и страшную весть: Бирнамский лес движется на замок; предсказание сбылось, узурпатор терпит поражение и погибает.

43 …Он предпринял попытку отступить к Петелийским горам. — Местонахождение Петелийских гор, о которых в этом контексте говорят древние историки, является предметом дискуссий. Возможно, речь идет о небольшом горном массиве к западу от античного города Петелия, находившегося на юго-востоке Италии, в Бруттии (соврем. Калабрия), в 20 км к северу от Кротоны, на месте нынешнего города Стронголи.

… Красс пустил по его следу Скрофу, своего квестора, и Квинкция, своего легата. — Скрофа — здесь: Гней Тремеллий Скрофа (ок. 99–44 до н. э.), квестор Красса, сын известного агрономического писателя Гнея Тремеллия Скрофы (ок. 129-ок. 68 до н. э.), дружившего с Крассом.

Квинкций (Quinctius; у Дюма, вслед за Мишле, ошибочно Quintus) — Луций Квинкций (ок. 125-ок. 49 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, народный трибун 75 г. до н. э., легат Красса, начальник конницы в его войске.

44 … Они сделали его… властелином моря, от Киликии до Геркулесовых столпов… — Киликия — историческая и географическая область на юго-восточном побережье Малой Азии, с 64 г. до н. э. римская провинция со столицей в городе Таре.

Геркулесовы столпы — так в античности именовались возвышенности на берегах Гибралтарского пролива: гора Кальпа на европейском берегу и гора Абила на африканском; согласно древнегреческой мифологии, некогда они составляли одну скалу, которую пробил, чтобы устроить пролив между Океаном и Средиземным морем, Геракл, отправляясь на крайний запад земли совершать свой очередной подвиг.

45… Помпей, подчинив Сирию и Иудею, крайне неосмотрительно ввязался в войну против аравийцев. — В 64 г. до н. э., во время Третьей Митридатовой войны, Помпей предпринял поход в Сирию и, воспользовавшись слабостью этого государства, где в то время боролись за царский престол два претендента, присоединил ее в качестве провинции к Римской республике, затем вмешался в гражданскую войну в Иудее, сделав ее зависимым от Рима царством, а потом вторгся во владения Набатейского царства, агрессивного южного соседа Иудеи (в 106 г. оно стало римской провинцией и именовалось Аравией Петрейской), и в это самое время получил известие о смерти Митридата VI в Пантикапее.

VIII

… Теснимый Цинной и Марием Младшим, Сулла решил использовать Красса, отправив его в к марсам набирать войска. — Марий Младший — Гай Марий Младший (ок. 109-82 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, сын Гая Мария Старшего, двоюродный брат Юлия Цезаря; консул 82 г. до н. э., который возглавил после смерти отца марианскую партию и, потерпев поражение в борьбе с Суллой, покончил с собой.

Марсы — здесь: древнее италийское племя, обитавшее в Средней Италии, в окрестностях мелководного Фуцинского озера (соврем. Фучино, осушенное в 1875 г.), к востоку от Рима, и славившееся своей храбростью; их главным городом был Маррувий (соврем. Сан Бенедетто деи Марси).

… В качестве охраны… я даю тебе тени твоего отца, твоего брата, твоих родственников и твоих друзей, убитых Марием. — Отец Красса — Публий Лициний Красс (?-87 до н. э.), консул 97 г. до н. э. и проконсул Дальней Испании в 96–93 гг. до н. э., сторонник Суллы, вместе с одним из своих сыновей, Луцием Лицинием Крассом, убитый в 87 г. до н. э., после захвата Рима войсками Гая Мария.

46… он собрал войско и с этим войском захватил и разграбил целый город в Умбрии. — Умбрия — историческая область в Средней Италии, населенная в древности племенем умбров и ставшая одним из очагов цивилизации этрусков, которые основали там город Перузию (соврем. Перуджа).

Во время междоусобной войны, раздиравшей тогда Римскую республику, Красс, будучи приверженцем Суллы, захватил небольшой умбрийский городок Тудертию (соврем. Тоди в 35 км к югу от Перуджи).

… Самниты, под водительством своего вождя Телезина, подступили к самым воротам Рима… — Телезин — Понтий Телезин (?-82 до н. э.), италийский военный деятель, предводитель самнитов в ходе Союзнической войны (91–88 до н. э.), который во время междоусобной войны 83–82 гг. до н. э. между сулланской и марианской партиями встал на сторону марианцев, рассчитывая сохранить в случае их победы относительную независимость Самния, и предпринял осенью 82 г. до н. э. отчаянную попытку захватить Рим, однако 1 ноября в сражении у Коллинских ворот, находившихся в северной части городской стены, на холме Квиринал, был разбит сулланскими войсками, тяжело ранен в бою, взят в плен и на другой день казнен.

…Он сидел в своей палатке, пребывая примерно в той же ситуации, что и Эдуард III накануне битвы при Креси… — Эдуард III (1312–1377) — английский король с 1327 г., сын Эдуарда II (1284–1327; правил с 1207 г.) и его жены с 1308 г. Изабеллы Французской (ок. 1295–1358), племянник французского короля Карла IV (1294–1328; правил с 1322 г.), после смерти которого он заявил о своих правах на французский трон, что стало поводом к Столетней войне (1337–1453).

Креси-ан-Понтьё — селение на севере Франции, в Пикардии, в департаменте Сомма.

Близ него 26 августа 1346 г. состоялось одно из важнейших сражений Столетней войны, в ходе которого английские войска под командованием Эдуарда III, высадившиеся 12 июля в Нормандии и победившие уже в двух битвах, одержали решительную победу над французской армией, находившейся под начальством короля Филиппа VI Валуа (1293–1350; правил с 1328 г.) и в несколько раз превосходившей численностью английскую армию.

… Красс напал на армию самнитов… убил Телезина, взял в плен его легатов Брута и Цензорина и преследовал обратившееся в бегство войско до Антемн. — Цензорин — Гай Марций Цензорин (?-82 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Марциев, видный деятель марианской партии и один из командующих марианскими войсками; вступив в союз с Телезином, участвовал в его попытке захватить Рим, но после разгрома союзников в сражении у Коллинских ворот был взят в плен и по приказу Суллы казнен.

Брут (Brutus; у Дюма ошибочно Eductus) — Луций Юний Брут Дамасипп (? —82 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, претор 82 г. до н. э., марианец, по приказу Гая Мария Младшего организовавший террор против ряда представителей сенатской аристократии; один из командующих марианскими войсками, также участвовавший в сражении у Коллинских ворот и казненный вместе с Цензорином.

Антемны — древний сабинский город, находившийся в 5 км к северу от исторического центра Рима, при впадении реки Аниен (соврем. Аньене) в Тибр; место, где он стоял, уже давно находится в черте города.

47… чрезвычайно любя беседовать с греком Александром, он, отправляясь за город, брал его с собой… — Александр — упоминаемый Плутархом («Красс», 3) философ-перипатетик, наставник Красса, долгие годы живший в его доме.

… все вполне согласны, что его мать Гельвия была знатной женщиной, но что касается его отца, никто толком не знает, каким ремеслом он занимался. — Сведения об отце Цицерона крайне скудны: как и сына, его звали Марк Туллий Цицерон, он принадлежал к всадническому сословию, владел богатым поместьем в Арпине и домом в Риме, был слаб здоровьем и далек от политики, отличался образованностью и много времени уделял воспитанию сыновей.

… Кое у кого была мысль… включить в число его предков Тулла Аттия, царствовавшего над вольсками… — Тулл Аттий (Tullus Attius; у Дюма ошибочно Tullius Atticus — Туллий Аттик) — предводитель вольсков, живший в начале V в. до н. э. и воевавший с Римом.

48 … «Возможно также, — говорит Мидлтон, — что имя Цицерон происходит от какого-нибудь предка-огородника, славившегося умением выращивать горошек». — Мидлтон, Коньер (1683–1750) — английский священник, писатель и историк, главный библиотекарь Кембриджского университета, автор двухтомного сочинения («История жизни Марка Туллия Цицерона» («The History of the life of Marcus Tullius Cicero»; 1741). Перевод этого сочинения на французский язык, выполненный аббатом Антуаном Франсуа Прево (1697–1763), знаменитым французским писателем, был издан в Париже в 1743 г. под названием «История Цицерона» («Histoire de Cicéron»).

… Я сохраню мое имя Цицерон и, надеюсь, сделаю его более прославленным, чем имена таких людей, как Скавры и Катулы! — Скавр («Косолапый») и Катул («Щенок») — родовые прозвища в знатных домах Эмилиев и Лутациев соответственно.

49 … Будучи еще совсем ребенком, Цицерон сочинил небольшую поэму «Pontius Glaucus»… — «Pontius Glaucus» («Главк Морской») — мифологическая поэма Цицерона о беотийском пастухе, превратившемся в морское божество; написанная в честь Гая Мария, она не сохранилась даже в отрывках.

…По завершении школьных занятий он изучал красноречие, слушая Филона, а правоведение — под руководством Муция Сцеволы… — Филон Ларисский (ок. 154-ок. 83 до н. э.) — древнегреческий философ, происходивший из города Ларисса (соврем. Лариса) в Греции, в Фессалии, и являвшийся в 110-88 гг. до н. э. главой Платоновской академии в Афинах; затем был вынужден переехать в Рим, где его лекции слушал Цицерон.

Муций Сцевола — Квинт Муций Сцевола (140-82 до н. э.), древнеримский политический деятель из плебейского рода Муциев; ученый-правовед, выдающийся оратор; консул 95 г. до н. э., затем проконсул провинции Азия; великий понтифик в 89–82 гг. до н. э.; в 82 г. до н. э. был убит по приказу Гая Мария Младшего.

… под начальством Суллы участвовал в Марсийской войне… — Марсийская война — имеется в виду т. н. Союзническая война (91–88 до н. э.), восстание италийских племен против Римской республики, поднятое марсами (см. примеч. к с. 45), и последовавшие за ним военные действия, которые охватили значительную часть территории Центральной и Южной Италии; причиной восстания, закончившегося полной военной победой римлян, стал отказ римского сената предоставить права римского гражданства италикам, которые являлись союзниками Рима.

… Вольноотпущенник Суллы, Хрисогон, назначил к торгам имение одного гражданина, убитого диктатором… — Хрисогон — Луций Корнелий Хрисогон, вольноотпущенник Суллы и его могущественный фаворит, обогатившийся на распродаже имущества лиц, которые подверглись проскрипциям.

… Росций, сын и наследник покойного, доказывал, что его наследство стоит двести пятьдесят талантов… — Секст Росций Младший — всадник из италийского города Америи (соврем. Амелия в области Умбрия), сын и наследник богатого римского гражданина Секста Росция Старшего, являвшегося сторонником Суллы и убитого кем-то осенью 81 г. на одной из улиц Рима. Его родственники, Тит Росций Капитон и Тит Росций Магн, вступили в сговор с Хрисогоном, и убитый был задним числом внесен в проскрипционные списки, хотя они были закрыты еще летом 81 г. Его имущество было конфисковано и продано с торгов, причем Хрисогону достались десять его имений, а Капитону — три. Что же касается сына убитого, то его обвинили в отцеубийстве, он предстал перед судом и в случае осуждения ему грозила смертная казнь. Обвиняемый встретил сочувствие и поддержку у многих представителей знати, но единственным человеком, согласившимся защищать его в суде, был Цицерон, которому тогда шел двадцать седьмой год. Суд оправдал Секста Росция Младшего. Это было первое выступление Цицерона в уголовном суде.

50 … Не следует путать этого Росция с его современником Росцием-актером, которого Цицерон защищал в суде против Фанния Хереи. — Имеется в виду Квинт Росций (ок. 126-62 до н. э.) — знаменитый древнеримский комический актер, имевший собственную театральную школу; сын вольноотпущенника; друг Цицерона. Гай Фанний Херея — богатый римлянин, отдавший своего раба, молодого и одаренного Панурга, в учение Квинту Росцию с тем, чтобы тот принадлежал им обоим и прибыль, получаемая от его игры, делилась между ними пополам; но в самом начале своей театральной карьеры, в 80 г. до н. э., Панург был убит неким Квинтом Флавием, в ответ на что оба компаньона вчинили ему совместный иск в размере 200 000 сестерциев; однако еще до суда, вступив в сепаратные переговоры с Росцием, Флавий уступил ему в качестве компенсации свое поместье, оцененное в 100 000 сестерциев, после чего Росций отказался от своих претензий. И тогда Фанний привлек бывшего компаньона к ответственности, требуя свою долю стоимости упомянутого поместья, то есть 50 000 сестерциев. Защитником Росция в суде, происходившем в 76 г. до н. э., был Цицерон.

… Прибыв в Афины, он обучался у Антиоха Аскалонского… — Антиох Аскалонский (ок. 130-ок. 68 до н. э.) — древнегреческий философ, основатель собственной школы в Афинах, которую в 79 г. до н. э. посещал Цицерон; уроженец Аскалона (соврем. Ашкалон в Израиле).

… вернулся в Рим, посетив перед тем Азию, где брал уроки у Ксенокла Адрамиттийского, Дионисия Магнесийского и карийца Мениппа. — Ксенокл Адрамиттийский (I в. до н. э.) — древнегреческий ритор, у которого Цицерон брал уроки в 78 г. до н. э., во время своего пребывания в провинции Азия; уроженец Адрамиттия, древнегреческого города, находившегося на северо-западе Малой Азии, в Мисии, на месте нынешнего турецкого города Эдремит.

Дионисий Магнесийский (I в. до н. э.) — известный древнегреческий учитель красноречия, уроженец Магнесии, древнегреческого города, находившегося на юго-западе Малой Азии, в Ионии, близ нынешнего турецкого города Герменджик.

Менипп Стратоникейский (I в. до н. э.) — древнегреческий ритор, уроженец Стратоникеи, древнегреческого города, находившегося на юго-западе Малой Азии, в Карии, близ нынешнего турецкого города Ятаган.

51 … Вернувшись в Рим, Цицерон стал брать уроки у комика Росция и трагика Эзопа… — Эзоп Клодий (? — после 55 до н. э.) — знаменитый древнеримский трагик, современник и соперник Росция (см. примеч. к с. 50); вольноотпущенник, друг Цицерона, учивший его дикции.

IX

52 … происходил от Сергеста, спутника Энея. — Эней — в «Илиаде» Гомера и античной мифологии сын богини любви и красоты Венеры (греч. Афродиты), герой из царского рода дарданов, один из главных участников Троянской войны, союзник троянцев; по преданию, стал предком Ромула и Рема, основателей Рима, и аристократического римского рода Юлиев; главный герой эпической поэмы Вергилия «Энеида», посвященной его подвигам и странствиям после падения Трои.

Сергест — в античной мифологии спутник Энея, троянский беженец, ставший родоначальником патрицианского рода Сергиев.

… среди его предков числился некий Сергий Сил, который, получив в Пунических войнах двадцать три раны, в конечном счете приспособил к обрубку плеча железную руку… — Марк Сергий Сил — городской претор в 197 г. до н. э., прапрадед Катилины, герой Второй Пунической войны. По рассказу Плиния Старшего, Сергий получил в этой войне двадцать три раны и потерял правую руку, но продолжал биться левой рукой, а затем с помощью сделанной для него железной руки, прикрепленной к обрубку плеча, сражался при осаде Кремоны и оборонял Плаценцию («Естественная история», VII, 29).

… Это заставляет вспомнить Геца фон Берлихингена, еще одного вельможу, вставшего, подобно Катилине, во главе мятежа нищих оборванцев. — Гёц (Готфрид) фон Берлихинген цу Хорнберг (ок. 1480–1562) — знаменитый немецкий рыцарь-наемник, воевавший с пятнадцати лет; в 1504 г. потерял правую руку, но, приобретя взамен искусно сделанную железную, продолжал участвовать в войнах; во время Великой крестьянской войны (1524–1526) возглавлял одну из армий восставших; в 1542 г. воевал против турок, в 1544 г. — против французов; оставил мемуары (впервые опубликованы в 1731 г.), на основе которых Гёте написал в 1771 г. трагедию «История Готфрида фон Берлихингена с железной рукой», принесшую ему известность в Германии (в 1773 г. был издан ее окончательный вариант под названием «Гёц фон Берлихинген»).

… говорит Саллюстий, адвокат-демократ, оставивший после себя такие прекрасные сады, что они еще и сегодня носят его имя… — Саллюстий — Гай Саллюстий Крисп (ок. 86-ок. 35 до н. э.), древнеримский историк и политический деятель, ставший приверженцем демократической партии и участвовавший в гражданских войнах 49–45 гг. до н. э. на стороне Юлия Цезаря; в 47–46 гг. до н. э. принимал участие в африканском походе Цезаря, командуя флотом; с 46 г. до н. э. был наместником Нумидии; после смерти Цезаря отошел от политической деятельности и занялся историографией, которую, следуя греческим образцам, поднял до уровня искусства; создал жанр исторической монографии. Из его трудов до нас дошли два небольших произведения: «Югуртинская война» («Bellum lugurthinum») и «О заговоре Катилины» («De coniuratione Catilinae»), откуда Дюма позаимствовал приведенный им отрывок (глава 5).

Используя нажитое в Африке богатство, Саллюстий разбил в Риме, у северного подножия холма Квиринал, роскошные сады, носившие его имя; их скудные остатки можно еще и сегодня отыскать в римском районе Саллустиано, близ площади Пьяцца Саллустио.

53… черты его лица несли отпечаток той неотвратимости судьбы, какую в эпоху античости Эсхил придал своему Оресту, а в наше время — Байрон своему Манфреду. — Эсхил (ок. 525–456 до н. э.) — великий древнегреческий поэт-драматург, старший из трех великих афинских трагиков (Эсхил, Софокл, Еврипид), часто называемый «отцом трагедии», поскольку он превратил ее из обрядового действия в драматический жанр. Трагедиям Эсхила (трилогия «Орестея», «Персы», «Семеро против Фив», «Прикованный Прометей») свойственна своеобразная суровая гармоничность мировоззрения, строгость и монументальность.

Орест — персонаж древнегреческой мифологии, своего рода античный Гамлет, сын царя Агамемнона и Клитемнестры, после мучительных сомнений убивший мать и ее любовника Эгисфа из мести за убитого ими отца; заглавный персонаж трилогии Эсхила «Орестея», в которую входят трагедии «Агамемнон», «Хоэфоры» и «Эвмениды».

Манфред — заглавный герой философско-драматической поэмы Байрона «Манфред» (1817), романтический бунтарь.

… его обвиняли в том, что он был любовником своей дочери и убийцей своего брата… — О том, что Катилина убил своего брата, упоминает лишь Плутарх («Сулла», 32).

… У него были причины ненавидеть Марка Гратидиана. — Марк Марий Гратидиан (ок. 126-ок. 82 до н. э.) — древнеримский политический деятель, племянник Гая Мария, сын его сестры Марии и ее мужа Марка Гратидия (?-102 до н. э.), двоюродный дядя Цицерона и, вероятно, шурин Катилины; видный деятель марианской партии, трибун 87 г. до н. э., претор 85–84 гг. до н. э., любимец народа, ставший жертвой сулланского террора (по одной из версий, его собственной рукой убил Катилина на могиле консула 102 г. до н. э. Квинта Лутация Катула, который покончил с собой в 87 г. до н. э., во время марианского террора, и за смерть которого нес прямую ответственность трибун Гратидиан).

… следуя от Яникульского холма до Карментальских ворот… — Карментальские ворота в Сервиевой стене Рима, находившиеся у подошвы Капитолия и названные по имени аркадской нимфы Карменты, матери Эвандра, служили основным входом на Марсово поле.

… говорили, будто он убил своего сына, чтобы ничто не препятствовало его женитьбе на куртизанке, не желавшей иметь пасынка… — Имеется в виду Аврелия Орестилла, известная своим дурным поведением римлянка, любовница, а затем жена Катилины, которого молва обвиняла в убийстве собственного сына (вероятно, от его первой жены, Гратидии).

… будто он отыскал серебряного орла Мария и приносил ему человеческие жертвы… — Имеется в виду серебряный орел, знак легиона, венчавший знамя Гая Мария, победителя кимвров.

… подобно главарю того обагренного кровью сообщества, которое пятнадцать лет тому тому назад было раскрыто в Ливорно, он приказывал совершать бесцельные убийства, дабы не утратить привычки убивать… — Ливорно — второй по величине город Тосканы, который расположен вокруг крупного торгового порта в южной части равнины, граничащей с долиной реки Арно, в 20 км к югу от Пизы; до нач. XIV в. был небольшой рыбацкой деревушкой; затем, после того как собственная гавань Пизы, Порто Пизано, начала приходить в негодность из-за постоянных песчаных заносов, стал развиваться как альтернативный морской порт Пизы; в 1421 г. отошел к Флоренции; достиг расцвета при флорентийском герцоге Козимо I Великом (1519–1574; правил с 1537 г.), превратившись в один из крупнейших портов Средиземноморья.

В январе 1840 г. в Ливорно была ликвидирована преступная деятельность кровавой банды, которую возглавлял сапожник Антонио Чолли и члены которой без разбора убивали людей на улицах города, сея в нем страх; бандиты были схвачены, преданы суду и отправлены на каторгу в Порто Феррайо на острове Эльба. Дюма рассказывает эту страшную историю в главе «Тяга к крови» своей книги «Вилла Пальмьери» (1842).

54 … Откроем «Памятные записки с острова Святой Елены» на дате 22 марта 1816 года… — «Памятные записки с острова Святой Елены» («Le Mémorial de Sainte-Hélène»; 1822–1823) — книга, автором которой был маркиз Эмманюэль Огюст Дьёдонне де Лас Каз (1766–1842), французский морской офицер, картограф и литератор, с 1809 г. приближенный Наполеона, получивший в 1810 г. звание камергера и титул графа Империи, последовавший за Наполеоном на остров Святой Елены, находившийся при императоре до конца 1816 г. и почти ежедневно записывавший за ним его мысли и воспоминания, которые и легли в основу знаменитой книги.

… Покупалось все, от голоса Куриона до любви Сервилии. — Курион — здесь: Гай Скрибоний Курион Младший (ок. 90–49 до н. э.), древнеримский политический деятель из плебейского рода Скрибониев, эдил 53 г. до н. э., народный трибун 50 г. до н. э., пропретор Сицилии и Африки в 49 г. до н. э.; сначала сторонник Помпея, а затем участник гражданской войны на стороне Цезаря; погиб 24 августа 49 г. до н. э. в сражении с помпеянской армией, которое произошло у реки Баграда (соврем. Меджерда в Тунисе), недалеко от Утики.

Сервилия — Сервилия Цепиона (ок. 100-после 43 до н. э.), римская матрона, занимавшая выдающееся место среди римских женщин своего времени; любовница Юлия Цезаря с 63 г. до н. э. и мать Марка Юния Брута, одного из его убийц; дочь военачальника и государственного деятеля Квинта Сервилия Цепиона Младшего, проконсула 90 г. до н. э., и его жены Ливии Друзы, сводная сестра Катона Утического; в первом браке супруга Марка Юния Брута Старшего (?-77 до н. э.), народного трибуна 83 г. до н. э., во втором — Децима Юния Силана (ок. 107-ок. 57 до н. э.), консула 62 г. до н. э.

… было замечено, что свиней кормить прибыльнее, чем людей: Порций Катон составил себе на этом огромное состояние. — Порций Катон — здесь: Марк Порций Катон Старший (234–149 до н. э.), древнеримский политический деятель, происходивший из незнатной плебейской семьи Порциев (ее родоначальник, по-видимому, занимался разведением свиней: лат. porcus означает «свинья»), оратор и писатель; консул 195 г. до н. э., цензор 184 г. до н. э., боровшийся против иноземного влияния и порчи нравов; непримиримый враг Карфагена; рачительный землевладелец, автор нескольких сочинений, в том числе дошедшего до нас труда «О земледелии» («De agri cultura»); считается основоположником латинской прозы.

55… Принято иметь виллу в Неаполе — ради морского бриза; в Тиволи — ради брызг водопадов; в Альбано — ради тени деревьев. — Тиволи — город в Средней Италии, в Лации, в 24 км к северо-востоку от Рима, с древности привлекавший римлян своим живописным расположением на склонах Сабинских гор и водопадами на реке Анио (соврем. Аньене), левом притоке Тибра.

Альбано (соврем. Альбано Лациале) — город в Средней Италии, в Лации, в 25 км к югу от Рима, в Альбанских горах, на берегу Альбанского озера.

… Цецилий Исидор разорился во время гражданских войн… — Гай Цецилий Клавдий Исидор (I в. до н. э.) — богатый древнеримский землевладелец, выдержку из завещания которого, датированного 8 г. до н. э., приводит древнеримский писатель-эрудит Плиний Старший (ок. 23–79 н. э.) в своей «Естественной истории» (XXXIII, 47).

… Помпей принуждает одного лишь Ариобарзана платить ему тридцать три таланта в месяц… — Ариобарзан I Филоромей (?-?) — царь Каппадокии, занявший престол в 95 г. до н. э. благодаря поддержке со стороны римлян и отрекшийся от власти в 62 г. до н. э. в пользу своего сына; будучи ставленником Рима, помогал римлянам в их войне с Митридатом VI, периодически лишаясь в это время своего престола и вновь восстанавливаясь на нем.

… Дейотар низведен до нищенства. — Дейотар I Филоромей (ок. 120-ок. 40 до н. э.) — вначале тетрарх (вождь) толистобогиев, одного из галатских племен, а с 64 г. до н. э. царь Галатии, служивший опорой римлянам в Малой Азии и помогавший им в борьбе с Понтийским царством.

… Саламин не может выплатить долг Бруту, своему кредитору, и тогда Брут запирает городской сенат в зале заседаний и берет его в осаду… — Саламин — здесь: античный город-государство на восточном побережье Кипра, в 6 км к северу от соврем. Фамагусты; крупнейший торговый центр, через порт которого шла вся торговля острова с Киликией, Финикией и Египтом.

Брут — здесь: Марк Юний Брут (85–42 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Юниев, пламенный республиканец, один из убийц Цезаря; в борьбе с наследниками Цезаря потерпел поражение в битве у города Филиппы в Греции (октябрь 42 г. до н. э.), после чего покончил с собой.

Брут, женатый на младшей дочери консула Аппия Клавдия Пульхра, занявшего в 53 г. до н. э. пост наместника Киликии, находился там в качестве квестора и использовал свое положение для личного обогащения; в частности, он, действуя через посредников, под огромные проценты ссужал деньги властям Саламина, находившегося тогда в юрисдикции наместника Киликии, и, когда те не смогли вовремя выплатить долг, в город ворвался отряд римской конницы и после долгой осады здания городского совета принудил оставшихся в живых сенаторов выплатить требуемую сумму.

… Милон, ко времени вынесения ему приговора, был должен четырнадцать миллионов… — Милон — Тит Анний Милон Папиан (ок. 95–48 до н. э.), древнеримский политический деятель, народный трибун 57 г. до н. э.; зять Суллы, сторонник Цицерона; в 52 г. до н. э., после инициированного им убийства Публия Клодия Пульхра, был по приговору отправлен в изгнание; в 48 г. до н. э., во время начавшейся гражданской войны, попытался поднять восстание против Цезаря и был убит.

… Антоний — восемь миллионов. — Антоний — Марк Антоний (ок. 80–30 до н. э.), древнеримский политический деятель и полководец, соратник Цезаря, после убийства которого он пытался стать его преемником; в 43 г. до н. э. вместе с Октавианом и Депидом составил триумвират, направленный против убийц Цезаря — Брута и Кассия, и в 42 г. до н. э. одержал над ними победу при Филиппах; в том же году получил в управление богатые восточные области Римской державы; женившись в 36 г. до н. э. на египетской царице Клеопатре VII (хотя с 40 г. до н. э. он был женат на Октавии, сестре Октавиана), выступил против Октавиана, претендуя на власть в Риме; после вступления войск Октавиана в Александрию покончил жизнь самоубийством.

56 … Это проблема, лежащая в основе всех политических проблем, с которыми мы столкнулись в 1792 и 1848 годах. — Имеются в виду события Великой Французской революции, в ходе которой, в сентябре 1792 г., была упразднена монархия и провозглашена Первая французская республика (1792–1804), и Февральской революции 1848 года, в ходе которой была свергнута власть короля Луи Филиппа и провозглашена Вторая французская республика (1848–1852).

… Бабёф и Прудон — это Катилины в теоретическом плане. — Бабёф, Гракх (настоящее имя — Франсуа Ноэль; 1760–1797) — французский революционер, публицист и журналист, представитель утопического уравнительного коммунизма; активный участник Великой французской революции, весной 1796 г. возглавивший т. н. Заговор равных, целью которого было завоевание власти и осуществление мероприятий в пользу народных низов; после провала заговора был арестован и 27 мая 1797 г. казнен.

Прудон, Пьер Жозеф (1809–1865) — французский публицист, экономист, социолог и политический деятель; депутат Учредительного собрания (1848–1849); один из родоначальников анархизма; выступал с критикой крупной капиталистической собственности; автор более шестидесяти книг.

… Посланцы аллоброгов, которых Катилина принимал за доверенных лиц, передали адвокату аристократии план заговора. — Речь идет о послах галльского племени аллоброгов (аллоброги обитали в Нарбонской Галлии, в северной части Дофине и Савойи, и их главным городом была Виенна, соврем. Вьен), явившихся осенью 63 г. до н. э. в Рим, чтобы подать жалобы на произвол римских наместников, но жалобы их остались без внимания; желая воспользоваться недовольством послов и склонить их к сотрудничеству, агенты Катил ины сообщили им о готовящемся восстании, но те, на словах согласившись принять в нем участие, потребовали предоставить им письменные гарантии, а затем передали эти письма, неопровержимо уличавшие заговорщиков, властям.

57 … Кассий должен поджечь Рим; Цетег — перерезать сенат… — Кассий — здесь: Луций Кассий Лонгин (ок. 106-после 63 до н. э.), древнеримский политический деятель, сенатор, претор 66 г. до н. э., безуспешно добивавшийся в 63 г. до н. э. должности консула; участник заговора Катилины, осуществлявший переговоры с послами аллоброгов, но за несколько дней до раскрытия заговора покинувший Рим; 5 декабря 63 г. до н. э. был заочно приговорен к смертной казни.

Цетег — Гай Корнелий Цетег (ок. 93–63 до н. э.), древнеримский политический деятель из патрицианского рода Корнелиев, сенатор, активный участник заговора Катилины, руководивший заговорщиками в Риме и по решению сената, но без формальной судебной процедуры, казненный 5 декабря 63 г. до н. э.

… Катон произносит длинную речь… — Катон — здесь: Марк Порций Катон Младший (см. примеч. к с. 30).

… его назвали бы античным словом, соответствующим нашему нынешнему слову «шовинист». — Слово «шовинист» (фр. chauvin), вошедшее во французский язык ок. 1843 г., произведено от имени мифического наполеоновского солдата Никола Шовена, ставшего олицетворением крайней формы патриотизма, которая выражается в утверждении превосходства своей нации над всеми другими.

X

… Катилина направился в Апеннины, чтобы присоединиться к своему легату Манлию… — Апеннины — горная система в Италии, проходящая почти через весь Апеннинский полуостров, в основном вдоль его восточного побережья; длина ее 1 200 км, ширина — от 30 до 250 км, а высшая точка — гора Корно Гранде (2 912 м).

Манлий (Manlius; у Дюма опечатка: Mallius) — Гай Манлий (? — 63 до н. э.), участник заговора Катилины, отставной центурион, ветеран армии Суллы, подготавливавший восстание в Этрурии и погибший в сражении при Пистории.

58 … Цицерон приказал удавить Лентула и Цетега, его друзей и одновременно главных руководителей заговора. — Лентул — имеется в виду Публий Корнелий Лентул Сура (см. примеч. к с. 20).

… разве они не были римскими гражданами и разве закон Семпрония не обеспечивал им сохранение жизни? — Закон Семпрония (Lex Sempronia de capite civium Romanorum), принятый в 123 г. до н. э. по инициативе народного трибуна Гая Семпрония Гракха, установил, что казнь римского гражданина могло санкционировать только народное собрание.

… встретился лицом к лицу с консерваторами, как назвали бы их в наши дни, в окрестностях Пистории. — Пистория (соврем. Пистойя в Тоскане, в 35 км к северо-западу от Флоренции) — древний город в Этрурии, на берегу реки Умброн (соврем. Омброне); место произошедшего 5 января 63 г. до н. э. кровопролитного сражения, в ходе которого мятежная армия Катилины была разгромлена войсками сената.

… Он подписан предводителем мятежников и адресован командующему войсками сената… — Имеется в виду Квинт Марций Рекс (ок. 111-ок. 61 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Марциев, консул 68 г. до н. э., проконсул Киликии в 67–66 гг. до н. э., принимавший участие в подавлении заговора Катилины: он был отправлен сенатом в Этрурию, против Гая Манлия, командовавшего основными войсками мятежников, и получил от него приводимое Саллюстием письмо, содержавшее оправдания и просьбу защитить катилинариев от беззакония.

… командующий войсками сената был Кавеньяком своего времени. — Кавеньяк — здесь: Луи Эжен Кавеньяк (1802–1857), французский военный и политический деятель; выпускник Политехнической школы, военный инженер, с 1832 г. принимавший участие в завоевании Алжира и в 1844 г. получивший чин генерал-майора; с 1847 г. губернатор алжирской провинции Оран, сразу после Февральской революции получивший чин дивизионного генерала и назначенный генерал-губернатором Алжира (2 марта 1848 г.); депутат Учредительного (1848–1849) и Законодательного (1849–1851) собраний; с 20 марта по 5 апреля и с 17 мая по 28 июня 1848 г. военный министр, с исключительной жестокостью подавивший восстание парижских рабочих, которое началось 22 июня, и вплоть до его окончания (26 июня) обладавший диктаторскими полномочиями; с 28 июня по 20 декабря 1848 г. глава исполнительной власти; на выборах 10 декабря 1848 г. один из шести претендентов на пост президента Франции, с треском проигравший Луи Наполеону Бонапарту, будущему императору Наполеону III (20 % голосов против 75 %); в день государственного переворота 2 декабря 1851 г. был арестован и более месяца находился в тюремном заключении.

59 … Закон Валерия допускал в исключительных случаях такую возможность… — Закон Валерия (Lex Valeria de aere alieno), принятый по инициативе Луция Валерия Флакка (?-85 до н. э.), консула-суффекта 86 г. до н. э., позволял закрыть долг, вернув лишь четвертую его часть, причем не серебром, а медной монетой.

… Нередко случалось прежде и так, что плебс, побуждаемый честолюбивыми желаниями или возмущенный обидами со стороны магистратов, отдалялся от сената… — Имеются в виду т. н. сецессии — демонстративные массовые уходы плебеев из римской общины, являвшиеся одним из действенных методов в их политической борьбе с патрициями. Так, первая сецессия, в 494 г. до н. э., когда плебс удалился на Священную гору, привела к учреждению плебейского трибуната; вторая, в 448 г. до н. э., на Авентинский холм, повлекла за собой падение децемвиров, а третья, в 445 г. до н. э., имела следствием издание Канулеева закона, позволявшего браки между патрициями и плебеями.

… Верните нам право быть под защитой закона… — Имеется в виду принятый в 326 г. до н. э. закон Петелия — Папирия (Lex Poetelia Papiria de nexis), запрещавший заимодавцу закрепощать несостоятельного должника.

… не напоминает ли он вам девиз несчастных ткачей из Лиона: «Жить работая или умереть сражаясь!»? — Имеется в виду лозунг рабочих шелкоткацких мануфактур Лиона, недовольных тарифами сдельных расценок и налоговой политикой городских властей и поднявших 21 ноября 1831 г. восстание, которое продолжалось в течение двенадцати дней, сопровождалось многочисленными жертвами и было подавлено правительственными войсками, без боя вступившими в город 3 декабря.

Однако спустя два с половиной года в Лионе вспыхнуло второе восстание ткачей, длившееся с 9 по 15 апреля 1834 г. и носившее на этот раз ярко выраженный политический характер; оно было потоплено в крови правительственными войсками: в ходе боев погибло около шестисот горожан, десять тысяч повстанцев были арестованы и преданы суду.

… связанная с ним опасность, что бы ни утверждал Дион, была подлинной, серьезной, огромной… — Дион — Дион Кассий Кокцеан (ок. 155 —после 235), римский консул и историк, грек по происхождению; автор «Римской истории» (греч. «'Ρωμαϊκή Ιστορία») в 80 книгах, охватывающих историю Древнего Рима от основания Города до времен правления императора Александра Севера (правил в 222–235 гг.).

Дион рассказывает о заговоре Катилины в книге XXXVII своего труда (главы 29–42). Дюма, возможно, имеет в виду заключительные слова Диона: «Таковы были карьера Катилины и его падение; но его имя стало более известным, чем заслуживали его деяния, благодаря репутации Цицерона и речам, которые тот произнес против него».

… Разве семь или восемь лет спустя не бежал он во время бунта, поднятого против него Клодием? — Клодий, ставший в 58 г. до н. э. народным трибуном, открыто нападал на Цицерона и инициировал направленный против него закон, согласно которому всякий, кто без суда и следствия убил римского гражданина, подлежал опале, что заставило Цицерона, по указанию которого в декабре 63 г. до н. э. были без суда казнены сподвижники Катилины, отправиться 20 марта 58 г. до н. э. в добровольное изгнание (вначале он уехал на Сицилию, а затем в Фессалонику).

… В письме, написанном по возвращении из Фессалоники, Цицерон рассказывает, что на Форуме произошла стычка. — Фессалоника (соврем. Салоники) — древний город на севере Греции, в Македонии, который, согласно преданию, основал в 315 г. до н. э. македонский царь Кассандр (ок. 355–297; правил с 309 г. до н. э.), давший ему имя своей жены Фессалоники (ок. 342–295 до н. э.), сводной сестры Александра Великого; являлся административным центром римской провинции Македония.

Летом 57 г. до н. э., после долгих прений, сенат принял решение о возвращении Цицерона из изгнания, и 4 сентября того же года, после долгого пребывания в Фессалонике, он вернулся в Рим.

60 … он сам говорит это, рассказывает это, пишет об этом своему брату Квинту в письме от 15 февраля… — Квинт Туллий Цицерон (ок. 102-43 до н. э.) — древнеримский военачальник, политический деятель и писатель, младший брат великого оратора; претор 62 г., пропретор провинции Азия в 61–59 гг. до н. э.; в 54–52 гг. до н. э., во время Галльской войны, легат Цезаря; после убийства Цезаря выступил противником Марка Антония и в 43 г. до н. э. был убит по приказу триумвиров.

Упомянутое письмо Цицерона (Q. fr., II, 3), адресованное брату, датировано 15 февраля 56 г. до н. э., а стычка с шайкой Клодия, о которой в нем рассказывается, происходила за неделю до этого, 7 февраля.

61 … Клодий Пульхр — тот самый, что был разбит гладиаторами, — приставил меч к горлу Цезаря… — Дюма отождествляет здесь Публия Клодия Пульхра (см. примеч. к с. 31) с претором Гаем Клавдием Глабром (см. примеч. к с. 40), потерпевшим в 73 г. до н. э. поражение от Спартака.

… Тот самый Клодий, который впоследствии, будучи всей душой преданным Цезарю, станет любовником Помпеи… — Помпея Сулла — внучка диктатора Суллы, дочь его старшей дочери Корнелии и Квинта Помпея Руфа (?-88 до н. э.), консула 88 г. до н. э.; вторая жена Юлия Цезаря, с которой он развелся в 62 г. до н. э., после скандала, связанного с ее возможной изменой (Клодий, проявлявший интерес к Помпее, тайно, переодевшись женщиной, проник в дом Цезаря, где справлялись таинства Доброй Богини, присутствовать на которых мужчинам запрещалось под страхом смерти).

… В Цицероне было много от г-на Дюпена, хотя в г-не Дюпене было мало от Цицерона. — Дюпен — здесь: Андре Мари Жан Жак Дюпен (1783–1865), французский адвокат, политик и государственный деятель; личный советник Луи Филиппа Орлеанского, во многом способствовавший провозглашению его французским королем; в 1815 г. защитник маршала Нея во время суда над ним в Палате пэров; член Палаты депутатов в 1815 и 1827–1848 гг. и ее председатель в 1832–1840 гг.; в 1848–1849 гг. депутат Учредительного собрания; в 1849–1851 гг. депутат Законодательного собрания и его председатель; генеральный прокурор кассационного суда в 1830–1852 и 1857–1865 гг.; член Французской академии (1832).

…Вы видели г-на Дюпена на другой день после восшествия короля Луи Филиппа на престол? — Луи Филипп I (1773–1850) — французский король в 1830–1848 гг.; представитель Орлеанской ветви дома Бурбонов, старший сын герцога Филиппа Орлеанского (1747–1793) и его жены с 1769 г. Луизы де Бурбон-Пентьевр (1753–1821); во время Великой Французской революции в составе революционных войск участвовал в сражениях против войск первой антифранцузской коалиции; в 1793 г. перешел на сторону австрийцев; был в эмиграции в ряде европейских стран и в США; в 1809 г., пребывая на Сицилии, женился на принцессе Марии Амелии Бурбон-Неаполитанской; после падения Наполеона получил обратно конфискованное у него во время Революции имущество и стал одним из богатейших людей Франции; в период Реставрации поддерживал связи с оппозиционно настроенными кругами буржуазии; после Июльской революции 1830 года был провозглашен королем французов; его правление отмечено господствующим положением финансовой аристократии, во внешней политике — сближением с Англией, а также колониальной войной в Алжире; был свергнут в результате Февральской революции 1848 года и бежал в Англию.

…Вы ведь знаете этот стих Цицерона, не правда ли? — Дюма приводит далее стих «О fortunatam natam me consule Romam!..» («О Рим счастливый, моей рожденный консульскою властью») из автобиографической поэмы Цицерона «О моем консульстве» («De Consulatu suo»), от которой сохранилось лишь несколько отрывков. Этот хвастливый стих служил предметом вечных насмешек со стороны противников великого оратора, и его использует в своих «Сатирах» (X, 122) Ювенал.

… уже через неделю Цицерон — он, кто требовал ужесточить десятилетней ссылкой наказание для виновных в подкупе, — защищал Мурену, обвиненного в подкупе… — Мурена — Луций Лициний Мурена (ок. 105 — после 62 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Лициниев, претор 65 г. до н. э., пропретор Нарбонской Галлии в 64 г. до н. э., консул 62 г. до н. э.; в конце 63 г. до н. э. был обвинен в подкупе избирателей во время консульских выборов, но оправдан судом (одним из его адвокатов являлся Цицерон).

… затем Цицерон защищал Суллу, сообщника Катилины… — Сулла — имеется в виду Публий Корнелий Сулла (см. примеч. к с. 29), племянник диктатора Луция Корнелия Суллы, обвинявшийся в причастности к заговору Катилины, но оправданный судом (одним из его защитников в суде был Цицерон).

… Двумя другими были Таций и Нума. — Тит Таций (? — ок. 740 до н. э.) — легендарный царь сабинян, который ок. 745 г. до н. э., после вероломного похищения римлянами сабинских женщин, пошел войной на Рим и захватил Капитолийский холм, но по просьбам похищенных сабинянок помирился с Ромулом и стал совместно с ним править Римом.

Нума Помпилий — см. примеч. к с. 5.

… Таций и Нума были из Кур. — Куры — древняя столица сабинян, родина царей Тита Тация и Нумы Помпилия; находилась в 40 км к северо-востоку от Рима, вблизи святилища Санта Мария делл’Арчи.

XI

62 … «Еще одна такая победа, — говорил Пирр после битвы при Гераклее, где он потерял половину своих солдат, половину своих лошадей и половину своих слонов, — и я погиб!» — Здесь имеется в виду Пирр I (ок. 318–272 до н. э.) — царь Эпира в 306–302 и в 297–272 гг. до н. э., выдающийся полководец и умелый дипломат, один из самых сильных противников Рима; в 280 г. до н. э., вмешавшись в конфликт между Тарентом и Римом, высадился в Италии и одержал победы над римлянами в сражениях при Гераклее (280 до н. э.) и Аускуле (279 до н. э.), затем высадился в Сицилии и в течение 278–276 гг. до н. э. завоевал там почти все карфагенские крепости; в 275 г. до н. э. потерпел поражение при Беневенте и после этого вернулся в Эпир; в 273 г. до н. э. завоевал Македонию, затем напал на Пелопоннес и погиб в ходе уличных боев в городе Аргос.

Гераклея (соврем. Поликоро) — древнегреческий город в Лукании, на западном берегу Тарентского залива; в июле 280 г. до н. э. в сражении близ этого города царь Пирр одержал победу над римским войском, которым командовал консул Публий Валерий Левин.

… ибо как еще можно передать его выражение «concordiam conglutinatam»? — Дюма вырывает слова из фразы в датированном 5 декабря 61 г. до н. э. письме Цицерона к Аттику (Att., I, 17): «Так я, поддерживая наш порядок и проведение его в жизнь, оберегаю, как могу, все склеенное мною согласие».

… Цицерон, пересекая Форум, кричал, имея в виду сообщников Катилины: «Они жили!»… — Дюма цитирует здесь Плутарха: «Видя многих участников заговора, которые толпились на Форуме и, не подозревая правды, ждали ночи в уверенности, что их главари живы и что их можно будет похитить, Цицерон громко крикнул им: "Они жили!” — так говорят римляне о мертвых, не желая произносить зловещих слов» («Цицерон», 22).

… нам не раз приходила в голову мысль усомниться в достоверности рассказа историка из Херонеи. — Херонея — античный город в Центральной Греции, в Беотии, на берегу реки Кифисос, в 96 км к северо-западу от Афин; родина Плутарха; ныне на месте этого города находится одноименная деревня.

64 … Вначале он возбуждает судебное дело против Долабеллы, затем — против Публия Антония. — Публий Антоний — об этом персонаже, упомянутом Плутархом («Цезарь», 4) ничего доподлинно не известно.

… уже в Греции, перед лицом Марка Лукулла, претора Македонии, он выступает в суде… — Имеется в виду Марк Теренций Варрон Лукулл (см. примеч. к с. 42).

… Впрочем, в Риме было то, чего еще не решились сочинить ни во Франции, ни в Англии: «Наставление по соисканию». — Имеется в виду «Краткое наставление по соисканию» («Commentariolum Petitionis»), написанное Квинтом Цицероном в начале 64 г. до н. э. и адресованное Марку Цицерону.

65 …Вы помните все те ласки, какие Дон Жуан расточает г-ну Диманшу, желая вытянуть из него деньги? — Господин Диманш — персонаж комедии Мольера «Дон Жуан» (1665), торговец, кредитор заглавного героя, к которому он приходит с требованием о возврате долга, но Дон Жуан, осыпая его ласковыми словами и обвораживая обходительностью, выпроваживает его из своего дома (IV, 3).

… он посылает туда целые трибы… — Триба — избирательный и территориальный округ в Древнем Риме; всего их насчитывалось тридцать пять.

… Цицерон рассказывает как о небывалом случае, что Луций Филипп добился магистратур, не применяя таких средств. — Луций Марций Филипп (ок. 136-после 76 до н. э.) — древнеримский политический деятель, народный трибун 104 г. до н. э., претор 96 г. до н. э., консул 91 г. до н. э., цензор 86 г. до н. э.; один из самых влиятельных членов сената, вставший к концу гражданской войны 83–82 гг. до н. э. на сторону Суллы.

Цицерон говорит о нем в своей философской книге «Об обязанностях» («De officiis»): «Луций Филипп… муж великого ума и высоко прославленный, не раз ставил себе в заслугу то, что он, не устроив никаких развлечений для народа, достиг всех магистратур, считающихся высшими» (П, 59).

… Туберон, внук Павла Эмилия и племянник Сципиона Африканского, потерпел неудачу в соискании должности претора… — Квинт Элий Туберон (ок. 168-?) — народный трибун 129 г. до н. э., внук Луция Эмилия Павла Македонского (см. примеч. к с. 16), племянник Публия Корнелия Сципиона Эмилиана Африканского Младшего (см. примеч. к с. 6); стоик и ревнитель старины, которому на похоронах Сципиона Эмилиана выпало организовывать угощение для народа, и он решил использовать этот случай, чтобы продемонстрировать Риму древнюю простоту. По словам Цицерона, он «постелил какие-то козлиные шкуры на жалкие пунийские ложа и расставил самосскую посуду, как будто умер киник Диоген, а не устраивалось торжество в память божественного Публия Африканского» («В защиту Мурены», 75–76). Народ был настолько возмущен пропастью между величием покойного и убожеством поминок по нему, что, когда Туберон выдвинул свою кандидатуру в преторы, он потерпел сокрушительное поражение.

… Патеркул приводит пример некоего гражданина, который, желая быть эдилом, каждый раз, когда в Риме или его окрестностях случался пожар, посылал своих рабов тушить его. — Патеркул — Гай Веллей Патеркул (ок. 19 до н. э. — ок. 31 н. э.), древнеримский историк, политик и военачальник, автор «Римской истории», в которой излагаются события со времен Троянской войны до 30 г. н. э.

… Патеркул забыл назвать имя этого благотворителя. — На самом деле, рассказывая об этом римлянине в главе ХСI второй книги своего труда, Патеркул называет его имя: это был Марк Руф Эгнаций (?—19 до н. э.), древнеримский политик, эдил 21 г. до н. э., претор 20 г. до н. э., снискавший благорасположение народа тем, что с помощью собственных рабов тушил пожары, и затем безуспешно домогавшийся консульства; впоследствии был обвинен в заговоре против Августа и казнен.

66… скажем вдобавок, что Цезарь был любовником его жены, Тертулии. — Тертулия (или Тертулла) — жена Марка Лициния Красса, вдова его старшего брата Публия Лициния Красса.

… помимо Помпея и Цезаря, имелись еще и те, кого называли «семью тиранами». Это были откупщики, ростовщики и процентщики. — Выражение «семь тиранов» использует Цицерон в своей «Третьей речи об аграрном законе» («De lege agraria tertia»; 3). Речь идет о сподвижниках Суллы, незаконно обогатившихся во время устроенных им проскрипций.

67… Это были оба Лукулла, Метелл, Гортензий, Филипп, Катул и, наконец, Красс. — Оба Лукулла — имеются в виду Марк Теренций Варрон Лукулл (см. примеч. к с. 42) и его более знаменитый брат Луций Лициний Лукулл (ок. 117-ок. 56 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, претор 78 г. до н. э., пропретор Африки в 73–76 гг. до н. э., консул 73 г. до н. э., проконсул Азии в 73–66 гг. до н. э., главнокомандующий римскими войсками в начальной фазе Третьей Митридатовой войны (74–63 гг. до н. э.), который нанес несколько поражений Митридату VI, но, после того как война стала затяжной, был смещен с поста главнокомандующего и заменен Помпеем; считался одним из самых богатых людей своего времени; после своей отставки жил в Риме и устраивал пышные пиры, вошедшие в поговорку.

Метелл — здесь: Квинт Цецилий Метелл Пий (см. примеч. к с. 35), консул 80 г. до н. э..

Гортензий — Квинт Гортензий Гортал (ок. 114-50 до н. э.), древнеримский политический деятель из плебейского рода Гортензиев, выдающийся оратор, соперничавший в славе с Цицероном; консул 69 г. до н. э., один из самых богатых и влиятельных римлян.

Филипп — здесь, возможно, имеется в виду Луций Марций Филипп (см. примеч. к с. 65), консул 91 г. до н. э., или его сын и полный тезка Луций Марций Филипп (ок. 102-после 43 до н. э.), консул 56 г. до н. э., супруг племянницы Юлия Цезаря, отчим будущего императора Августа.

Катул — имеется в виду Квинт Лутаций Катул (см. примеч. к с. 19), консул 78 г. до н. э.

XII

68 … Вначале… римский народ испытывал к Помпею такие же чувства, какие Эсхилов Прометей питал к Гераклу, своему спасителю… — Прометей — в древнегреческой мифологии титан (бог старшего поколения), благородный герой и мученик; похитил для людей огонь, научил их ремеслам, чтению и письму, за что его сурово наказал верховный бог Зевс: он был прикован к скале на Кавказе, и каждый день орел прилетал терзать его печень.

Прометей стал героем двух трагедий Эсхила — «Прикованный Прометей» и «Освобожденный Прометей», однако вторая из них не сохранилась.

… Любимый нами сын отца враждебного. — Стих из несохранившейся трагедии Эсхила «Освобожденный Прометей», в которой Геракл является освободить Прометея от оков, наложенных на него по повелению Зевса, отца Геракла.

69 … однажды Филипп, бывший консул, защищая Помпея в суде, с улыбкой сказал… — Имеется в виду Луций Марций Филипп Старший (см. примеч. к с. 65), консул 91 г. до н. э.

70 … претор Антистий, председательствовавший в суде, в ходе тяжбы решил отдать ему в жены свою дочь… — Публий Антистий (?-82 до н. э.) — древнеримский политик и оратор, происходивший из плебейского рода Антистиев; народный трибун 88 г. до н. э., претор 86 г. до н. э., тесть Помпея, отец его первой жены Антистии; был убит в 82 г. до н. э. Луцием Юнием Брутом Дамасиппом по приказу Гая Мария Младшего.

… Это старое римское предание, которое восходит к похищению сабинянок. — Согласно преданию, Ромул, основатель и первый царь Рима, в котором на первых порах мужскому населению недоставало женщин, решил справиться с этой бедой посредством хитроумной уловки: он пригласил на праздник языческого бога Конса жителей соседних земель, в том числе сабинян, явившихся в новый город целыми семьями, вместе со своими женами и детьми, и в разгар праздника римляне отняли у своих гостей их жен и дочерей, что привело затем к т. н. Сабинской войне, в которой римляне потерпели поражение, однако похищенные сабинянки, успевшие привыкнуть к новым мужьям и не желавшие покидать их, сумели примирить с ними своих соплеменников.

… Сулла вынудил его развестись с Антистией и жениться на Эмилии, дочери Метеллы и Скавра и падчерице Суллы. — Эмилия Скавра (?-82 до н. э.) — дочь Марка Эмилия Скавра (ок. 163 — ок. 89 до н. э.), консула 115 г. до н. э., и его жены Цецилии Метеллы Далматики (? — 81 до н. э.), после смерти мужа вышедшей замуж за Луция Корнелию Суллу; падчерица диктатора; в первом браке (82 г. до н. э.) супруга Мания Ацилия Глабриона (? — после 57 до н. э.), который позднее, в 67 г. до н. э., стал консулом и с которым Сулла заставил ее развестись; во втором браке — супруга Помпея; умерла во время родов вместе с новорожденным сыном, зачатым от первого мужа.

71 … Разумеется, она скучна у отца Даниэля, у Мезре, у Анктиля… — Даниэль, Габриэль (1649–1728) — французский историк, иезуит, преподававший в иезуитских коллегиумах философию и богословие; королевский историограф, автор многих сочинений, в том числе трехтомной «Истории Франции» (1713), выдержавшей несколько изданий.

Мезре, Франсуа Эд де (1610–1683) — французский историк и королевский историограф, автор трехтомной «Истории Франции, от Фарамона до нынешнего времени» («Histoire de France, depuis Faramond jusqu’à maintenant»; 1643–1651), благодаря ее патриотическому пафосу остававшейся чрезвычайно популярной вплоть до XIX в.; член Французской академии (1648), а с 1675 г ее непременный секретарь.

Анктиль, Луи Пьер д’ (1723–1806) — французский историк, аббат, член конгрегации Святой Женевьевы; автор многих сочинений, в том числе четырнадцатитомной компилятивной «Истории Франции, начиная от галлов и вплоть до конца монархии» («Histoire de France depuis les Gaulois jusqu’à la fin de la monarchie»; 1805), которую он начал писать по просьбе Наполеона.

72 … В чем причина огромного успеха г-на де Баранта с его «Герцогами Бургундскими»? — Барант, Амабль Гийом Проспер Брюжьер, барон де (1782–1866) — французский историк, публицист, государственный деятель и дипломат; пэр Франции (1819); член Французской академии (1828); посол в Турине (1830–1835) и Санкт-Петербурге (1835–1841); автор знаменитой тринадцатитомной «Истории герцогов Бургундских дома Валуа» («Histoire des ducs de Bourgogne de la maison de Valois»; 1824–1826).

… Разве мы в романах «Три мушкетера», «Двадцать лет спустя» и «Виконт де Бражелон» не сообщили читателю об эпохе Людовика XIII и Людовика XIV больше, чем Левассор в своих двадцати или двадцати пяти томах? — «Три мушкетера» (1844), «Двадцать лет спустя» (1845) и «Виконт де Бражелон» (1847–1850) — знаменитая «мушкетерская» трилогия Дюма, охватывающая период с 1625 по 1673 г.

Людовик XIII (1601–1643) — король Франции с 1610 г.; сын Генриха IV (1553–1610) и его жены с 1600 г. Марии Медичи (1573–1642); отец Людовика XIV (см. примеч. к с. 37).

Левассор — имеется в виду французский историк и богослов Мишель Ле Вассор (ок. 1648–1718), автор десятитомной «Истории царствования Людовика XIII, короля Франции и Наварры» («Histoire du règne de Louis XIII, roi de France et de Navarre»; 1700–1711), бывший отец-ораторианец, перешедший в 1695 г. в протестантство и живший после этого в Англии.

… Кто знает Левассора? Гиймо и Тешнер, поскольку они продают его двадцать пять томов по двадцать пять франков… — Гиймо (?-?) — известный парижский букинист, книжная лавка которого находилась на улице Больших Августинцев, № 19.

Тешнер, Жак Жозеф (1802–1873)) — французский библиофил, издатель и книготорговец, автор книг по библиографии; в 1834–1864 гг. выпускал периодическое издание «Бюллетень библиофила» («Bulletin du bibliophile»).

XIII

… Карбон, как известно, был одним из противников Суллы. — Карбон — см. примеч. к с. 37.

73 … То же самое он сделал с Квинтом Валерием, человеком большой учености… — Квинт Валерий Соран (ок. 140-82 до н. э.) — древнеримский писатель и поэт, ученый-энциклопедист, народный трибун 82 г. до н. э., бежавший от проскрипций Суллы на Сицилию и казненный там по приказу Помпея.

… одним из них был Валерий, который примирил восставший народ с сенатом… — Валерий — здесь, вероятно, имеется в виду Маний Валерий Волуз Максим (?-?), древнеримский политический деятель и военачальник, который в 494 г. до н. э. был назначен диктатором и сумел договориться с восставшими плебеями, полагавшими, что их права были нарушены.

… другим — Фабий Рулл, который изгнал из этого самого сената нескольких сыновей вольноотпущенников… — Фабий Рулл — здесь: Квинт Фабий Максим Рулл (до 350-после 292 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из патрицианского рода Фабиев, пять раз занимавший должность консула — в 322, 310, 308, 297 и 295 гг. до н. э. — и в 304 г. до н. э. являвшийся цензором, в круг обязанностей которого входил надзор за составом сената.

76 … Лепид при содействии Брута — отца того Брута, которому вместе с Кассием предстояло убить Цезаря, — захватил большую часть Италии и кусок Цизальпинской Галлии. — Брут — здесь: Марк Юний Брут Старший (?-77 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, народный трибун 83 г. до н. э.; участник мятежа Марка Эмилия Лепида, казненный по приказу Гнея Помпея Великого; муж Сервилии, любовницы Цезаря; отец Марка Юния Брута Младшего, убийцы Цезаря.

Кассий — здесь: Гай Кассий Лонгин (ок. 87–42 до н. э.), древнеримский политический деятель и военачальник, народный трибун 49 г. до н. э., претор 44 г. до н. э., наместник Сирии в 43 г. до н. э.; помпеянец, помилованный Цезарем; наряду с Брутом один из организаторов заговора, имевшего целью убийство диктатора; покончил с собой после битвы при Филиппах, в которой он был одним из командующих и которая закончилась победой триумвиров.

… убил его руками Геминия, не потрудившись даже предать его суду. — Геминий — помощник Помпея и его преданный друг.

XIV

77 … цензоры Геллий и Лентул восседали на своих креслах… — Имеются в виду Луций Геллий Публикола (см. примеч. к с. 41) и Гней Корнелий Лентул Клодиан (см. примеч. там же), цензоры 70 г. до н. э.

78 … Тогда вперед выступил Росций… — Росций — здесь: Луций Росций Отон (? — после 45 до н. э.), древнеримский политический деятель из плебейского рода Росциев, народный трибун 67 г. до н. э.

79 … Метелл — родственник того Метелла, который был его товарищем по командованию… еще до назначения Помпея главнокомандующим в этой войне был послан на Крит, чтобы преследовать пиратов на упомянутом острове… — Квинт Цецилий Метелл Критский (ок. 135-ок. 55 до н. э.), консул 69 г. до н. э., проконсул Крита в 68–63 гг. до н. э., был внук Квинта Цецилия Метелла Македонского, консула 143 г. до н. э., а Квинт Цецилий Метелл Пий (см. примеч. к с. 35), воевавший в Испании, консул 80 г. до н. э., был внук Луция Цецилия Метелла Кальва, консула 142 г. до н. э., брата Квинта Цецилия Метелла Македонского; таким образом, два этих персонажа приходились друг другу троюродными братьями.

… Он повелел городам на Крите не подчиняться более Метеллу и отправил туда своего легата Луция Октавия… — Луций Октавий (?-?) — упоминаемый Плутархом («Помпей», 29) легат Помпея, который назначил его наместником Крита вместо Метелла.

… народный трибун Манилий предложил закон, который предоставлял Помпею командование всеми провинциями и всеми войсками, находившимися под начальством Лукулла, с прибавлением Вифинии, занятой Глабрионом. — Манилий (Manilius; у Дюма ошибочно Manlius) — Гай Манилий, народный трибун 66 г. до н. э., сторонник Помпея.

Глабрион — Маний Ацилий Глабрион (? — после 57 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Ацилиев; первый муж Эмилии Скавры, падчерицы диктатора Суллы; претор 70 г. до н. э., консул 67 г. до н. э., проконсул Вифинии и Понта в 66 г. до н. э., некоторое время командовавший армией в ходе Третьей Митридатовой войны.

… помимо Фригии, Ликаонии, Галатии, Каппадокии, Киликии, Верхней Колхиды и Армении, он отдавал ему войска, с которыми Лукулл победил Митридата и Тиграна. — Фригия — см. примеч. к с. 8. Ликаония — историческая область во внутренней части Малой Азии, граничившая с Фригией, Каппадокией, Киликией и Галатией и имевшая столицей город Иконий (соврем. Конья в Турции); в 25 г. до н. э. вошла в состав римской провинции Галатия. Галатия — см. примеч. к с. 8.

Каппадокия — историческая область на востоке центральной части Малой Азии; до 546 г. до н. э. была владением Лидии, а затем являлась персидской сатрапией; в 333 г. до н. э. была захвачена Александром Македонским; ок. 302 г. стала независимым царством; в 66 г. до н. э. оказалась в вассальной зависимости от Рима, а с 17 г. н. э. была римской провинцией со столицей в городе Кесария Каппадокийская (соврем. Кайсери в Турции).

Киликия — см. примеч. к с. 44.

Верхняя Колхида — не совсем ясно, какую часть Колхиды — исторической области в нынешней Западной Грузии, на берегах реки Фасис (соврем. Риони), где обитали племена колхов, — имел в виду Плутарх («Помпей», 30), у которого Дюма позаимствовал список провинций, отданных под командование Помпею.

Армения — здесь, вероятно, подразумевается т. н. Великая Армения, древнее армянское царство на территории Армянского нагорья, основанное в 189 г. до н. э. местным правителем Арташесом I (? — ок. 160 до н. э.), который провозгласил себя царем и стал родоначальником царской династии Арташесидов, и достигшее вершины своего могущества при царе Тигране II Великом.

Тигран — Тигран II Великий (ок. 140-55 до н. э.), царь Армении с 95 г. до н. э.; внук Арташеса I, самый выдающийся представитель династии Арташесидов, с невиданной быстротой расширивший пределы своего государства, которое достигло при нем своего наибольшего могущества и простиралось от Средиземного моря до Каспийского; захватил Софену (94 г. до н. э.), вторгся в Каппадокию (93 г. до н. э.); одержал победу над парфянами (85 г. до н. э.), приняв после этого титул «царь царей»; подчинил себе Иберию и Кавказскую Албанию, ок. 83 г. до н. э. завладел Сирией, положив конец Селевкидской державе; ок. 78 г. до н. э. основал новую столицу Тигранакерт; его отказ выдать римлянам бежавшего Митридата VI, на дочери которого он был женат, послужил причиной начала войны с Лукуллом (69 г. до н. э.), закончившейся для него неудачей; успешнее он боролся против своего восставшего сына Тиграна и парфян, вторгшихся в Южную Армению, но в 66 г. до н. э. потерпел поражение от Помпея и был принужден отказаться от захваченных ранее земель и стать союзником Рима.

XV

82 … Он настигает его у Евфрата… — Евфрат — река в Турции, Сирии и Ираке, самая крупная в Западной Азии; образуется слиянием рек Мурат и Карасу и имеет длину 2 780 км; берет начало в Армянском нагорье, а в своем нижнем течении, сливаясь с Тигром, образует реку Шатт-эль-Араб, впадающую в Персидский залив.

… Митридату снится сон, будто он плывет с попутным ветром по Понту Эвксинскому и уже видит вдали Боспор… — Боспор — здесь: Боспор Киммерийский, то есть Керченский пролив, соединяющий Азовское море (Меотидское озеро) с Черным морем (Понт Эвксинский); на западном берегу пролива, на месте нынешней Керчи, в древности стоял город Пантикапей, столица Боспорского царства (Боспора), входившего во владения Митридата VI.

83 … В числе выживших сам Митридат и Гипсикратия, одна из его наложниц, столь храбрая, столь доблестная и столь мужественная, что царь называет ее не Гипсикратией, а Гипсикратом. — Гипсикратия (? — ок. 63 до н. э.) — наложница Митридата VI, а затем его жена и верная подруга, уроженка Кавказа, владевшая воинским искусством и сопровождавшая царя в его походах.

… прибыли в крепость Синора, где хранилась его казна и оставалось его самое ценное имущество. — Синора — понтийская пограничная крепость в Малой Армении (исторической области, входившей во владения Митридата VI), у горного перевала Вавук в Восточных Понтийских горах, через который проходил путь из Малой Армении в Великую Армению; ныне на ее месте находится небольшая турецкая деревня Чайириолу, прежде носившая название Сюнюр и относящаяся к провинции Байбурт.

… в то самое время, когда Тигран затворял двери своего царства перед Митридатом, его сын открывал их римлянам. — Имеется в виду Тигран Младший (? — после 61 до н. э.) — сын Тиграна II и его жены Клеопатры, внук Митридата VI, зять парфянского царя Фраата III, восставший против своего отца; в надежде занять отцовский трон присоединился к армии Помпея во время его завоевательного похода в Малую Азию в 66 г. до н. э. и в качестве награды за это получил в управление Софену, но затем, вступив в конфликт с Помпеем, был арестован, привезен в Рим и в качестве пленника участвовал в триумфе полководца; сведения о его дальнейшей судьбе противоречивы.

84 … это он отнял у тебя Сирию, Финикию, Галатию и Софену. — Софена — историческая область на востоке Малой Азии, в югозападной части Армянского нагорья, в верховьях рек Евфрат и Тигр; со 189 г. до н. э. независимое армянское царство, основателем которого был местный правитель Зарех, провозгласивший себя царем и ставший родоначальником царской династии Шахуни; в 94 г. до н. э. оно было присоединено Тиграном II к Великой Армении.

… Тигран… пообещал дать по полмины серебра каждому солдату… — Мина — античная мера веса, а также крупная счетно-денежная единица на Ближнем Востоке и в Древней Греции; имела разное значение в разные периоды времени и в разных странах, оставаясь при этом в пределах от 340 до 650 г; аттическая мина равнялась 437 г.

XVI

… После этого Помпей продолжил преследовать Митридата. — Заметим, что почти во всех книжных изданиях очерка «Цезарь» глава XVI опущена.

… Он громит сорок тысяч албанов, убивает десять тысяч иберов… — Албаны — союз племен, обитавших в древнем царстве Кавказской Албании, которое охватывало обширные земли в Восточном Закавказье, между рекой Курой и Большим Кавказским хребтом, занимая часть территории нынешней Грузии, Азербайджана и Дагестана.

Иберы — племена, обитавшие в древности на территории Восточной Грузии, которую античные и византийские авторы именовали Иберией.

85 … он поворачивает назад, снова переходит реку Кирн… — Кирн (или Кир) — античное название Куры, крупнейшей реки Закавказья, начинающейся в Турции, на Армянском нагорье, протекающей по территории Грузии и Азербайджана и впадающей в Каспийское море (длина ее 1 364 км).

… обнаружив варваров построившимися в боевой порядок на берегах реки Абант… берет штурмом возведенные ими частоколы… — Абант — принято считать, что речь идет об Алазани, реке на востоке Грузии и западе Азербайджана, берущей начало на южном склоне Кавказа, текущей в юго-восточном направлении и прежде являвшейся одним из крупнейших левых притоков Куры (ныне впадает в Мингечаурское водохранилище и имеет длину 351 км).

… гонит перед собой, словно пыль, все это полчище и, следуя через Гирканию, идет к Каспийскому морю… — Гиркания — историческая область на севере современного Ирана, центром которой был одноименный город (соврем. Горган) и которая прилегала к южным берегам Каспийского моря, охватывая нынешние иранские провинции Гилян, Мазендеран и Голестан.

… он вынужден повернуть назад из-за множества ядовитых змей, которые встречаются ему на пути, напоминая драконов Полка и Гесперид, охраняющих сказочную страну… — Иолк — древнегреческий город в приморской части Фессалии, исторической области на северо-востоке Греции; находился в глубине Пагасейского залива Эгейского моря, рядом с тем местом, где теперь стоит город Волос. Не совсем ясно, о каком драконе Иолка (dragon d’Yolchos) здесь идет речь. Быть может, это намек на дракона, охранявшего золотое руно, которое по заданию Пелия, царя Иолка, должен был добыть в Колхиде его племянник Ясон, сын царя Эсона, предводитель аргонавтов?

Геспериды — в древнегреческой мифологии нимфы, обитавшие на краю мира у берегов реки Океан; в саду их росло дерево с золотыми яблоками, которое охранял огнедышащий дракон Ладон (он был убит величайшим героем Гераклом, совершавшим свой одиннадцатый подвиг).

… он отступает в Малую Армению… — Малая Армения — историческая область в верховьях Евфрата, к западу и северо-западу от него, граничившая на востоке с Великой Арменией, более крупной частью древней Армении; при Александре Македонском вошла в его державу, а позднее стала самостоятельным царством, которое подчинил себе Митридат VI.

… получает от Стратоники, любимой жены царя Понта, ключи от крепости, где тот спрятал все свои сокровища… — Стратоника Понтийская (? —63 до н. э.) — одна из любимых жен Митридата VI, его бывшая наложница, дочь арфиста, гречанка из понтийского города Кабира, родившая царю сына Ксифара; сдала Помпею крепость, где хранились царские сокровища, на условии, что он сохранит жизнь ее сыну.

… он обнаруживает в крепости Канон тайные записи Митридата… — Канон (греч. Katvcov) — одна из семидесяти пяти крепостей, построенных царем Митридатом VI на территории захваченной им Малой Армении.

… убеждается, что царь Понта отравил многих людей, в том числе собственного сына Ариарата, а также Алкея из Сард, победившего его на конных ристаниях… — Ариарат (ок. 108-ок. 86 до н. э.) — сын Митридата VI, в десятилетнем возрасте посаженный отцом на трон Каппадокии и правивший там под именем Ариарат IX в 98–88 г. до н. э. (с двумя перерывами); в 88 г. до н. э. был изгнан из Капподокии и умер два года спустя.

Сарды — древний город в Малой Азии, на реке Пактол, столица Лидийского царства; находился примерно в 70 км к востоку от соврем, турецкого города Измир.

… затем он направляется в город Амис… — Амис (соврем. Самсун в Турции) — древний портовый город в Малой Азии, на южном берегу Черного моря, в 130 км к юго-востоку от Синопа, основанный греческими колонистами в сер. VII в. до н. э.

… пределами его завоеваний станут с севера и востока Гирканское море, а с юга и запада Красное море, Внешнее море и Атлантика… — Гирканское море — античное название Каспийского моря, произведенное от имени исторической области Гиркания.

Внешнее море (лат. Mare externum, или Маге Oceänus) — так римляне именовали Атлантический океан, в то время как Средиземное море они называли Внутренним морем (лат. Mare internum), а также Нашим морем (лат. Маге nostrum).

… он направляется на юг, получает послание царя Петрейской Аравии, содержащее изъявление его покорности, идет на его столицу… — Античные историки разделяли Аравию на три части: Пустынную Аравию (лат. Arabia Deserta; соврем. Саудовская Аравия), Счастливую Аравию (лат. Arabia Felix; соврем. Йемен, издавна славившийся своими плодородными землями) и Каменистую, или Петрейскую Аравию (лат. Arabia Petræa; соврем. Иордания, известная своими скалистыми горами и каменистыми равнинами).

На территории Петрейской Аравии располагалось Набатейское царство, столицей которого был скальный город Петра и правителем которого в описываемое время являлся царь Арета III (? — ок. 62 до н. э.), правивший с 84 г. до н. э.

86 … он отказался принять труп и отослал его в Синопу. — Синопа (соврем. Синоп в Турции) — древний торговый город на южном берегу Черного моря, основанный, согласно преданию, Автоликом, спутником Ясона; со 183 г. до н. э. входил в состав Понтийского царства и был его столицей; в 70 г. до н. э был захвачен и разграблен Лукуллом; в 1461 г. вошел в состав Османской империи.

… он прибывает в Митилену… — Митилена (соврем. Митилини) — главный город греческого острова Лесбос в северо-восточной части Эгейского моря; расположен на восточном берегу острова; в древности славился высокой образованностью его жителей и покровительством искусству и литературе.

… ему становится известно, что, пока он отсутствовал, его жена Муция стала любовницей Цезаря. — Муция Терция (ок. 95 — после 31 до н. э.) — дочь Квинта Муция Сцеволы (см. примеч. к с. 49), с 78 г. до н. э. третья жена Помпея, которая родила от него двух сыновей и дочь и с которой он развелся в 62 г. до н. э. из-за ее супружеской неверности; спустя короткое время вышла замуж за Марка Эмилия Скавра (? — после 53 до н. э.), бывшего легата Помпея и претора 56 г. до н. э.

88 … Зосиму, жену самого Тиграна… — В некоторых исторических источниках эту пленницу Помпея именуют Зосина.

… Аристобула, царя иудеев… — Аристобул II (? —49 до н. э.) — царь Иудеи в 66–63 гг. до н. э., сместивший в 66 г. до н. э. с престола своего старшего брата Гиркана II (ок. 110-30 до н. э.); в 63 г. до н. э., когда римляне захватили Иерусалим и установили протекторат над Иудеей, был взят в плен и в качестве пленника шел в триумфальной процессии Помпея (61 г. до н. э.), однако спустя несколько лет бежал из римской темницы, вернулся в Иудею и предпринял попытку поднять восстание, закончившуюся провалом.

XVII

89 … этим человеком был Катон Младший. — См. примеч. к с. 30.

90 …Он был правнук Катона Цензора, которого, как гласила эпиграмма, Персефона отказывалась впустить в подземное царство, пусть даже мертвого… — Катон Цензор — имеется в виду Марк Порций Катон Старший (см. примеч. к с. 54).

Персефона (рим. Прозерпина) — в античной мифологии дочь верховного бога Зевса (рим. Юпитера) и богини плодородия и земледелия Деметры (рим. Цереры), похищенная Плутоном, владыкой подземного царства, который умчал ее на золотой колеснице, внезапно появившись из расселины земли, и ставшая царицей Ада.

… он имел глаза Минервы… — Минерва — в древнеримской мифологии богиня мудрости, соответствующая греческой Афине Палладе, покровительнице ремесел и искусств, богине-девственнице, обладавшей пронзительными серыми глазами.

… Подобно таким людям, как Фабий, Фабриций и Цинциннат, он оставлял лемех ради меча, а меч ради лемеха… — Фабий — здесь, возможно, имеется в виду Квинт Фабий Максим Рулл (см. примеч. к с. 73).

Фабриций — Гай Фабриций Лусцин (ок. 313-после 275 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, происходивший из плебейского рода Фабрициев и отличавшийся честностью и неподкупностью; консул 282 и 278 гг. до н. э., умерший в бедности; в античной литературе стал одним из символов староримских добродетелей.

Цинциннат — Луций Квинкций Цинциннат (ок. 519 — ок. 439 до н. э.), древнеримский патриций, консул 460 г. до н. э., который в критические для Рима моменты дважды становился диктатором (в 458 и 439 гг. до н. э.), а затем, после победы над врагом, возвращался к мирной жизни землепашца; в истории остался символом гражданской доблести и личной скромности.

… В деревне он соседствовал с тем самым Манием Курием, что трижды был удостоен триумфа… — Маний Курий Дентат (ок. 321–270 до н. э.) — древнеримский военачальник и политический деятель, четырехкратный консул (в 290, 284, 275 и 274 гг. до н. э.), цензор 272 г. до н. э.; одержав несколько побед над самнитами и сабинами, завершил Третью Самнитскую войну (298–290 до н. э.), а в 275 г. до н. э. разгромил царя Пирра в сражении при Беневенте; четырежды удостаивался триумфа.

91 … Гай Порций Катон, внук Катона Старшего, обвиненный и изобличенный во взяточничестве, отправился умирать в Тарракон. — Гай Порций Катон (? — после 109 до н. э.) — древнеримский военачальник и политический деятель, внук Катона Старшего, консул 114 г. до н. э., затем наместник Македонии; в ПО г. до н. э. служил легатом в ходе Югуртинской войны, в следующем году был обвинен в получении взятки от Югурты и приговорен к изгнанию; умер в Тарраконе.

Тарракон (соврем. Таррагона) — древний город на северо-востоке Испании, на побережье Средиземного моря, завоеванный римлянами в 218 г. до н. э. и ставший столицей римской провинции Ближняя Испания.

… Брата его звали Цепион. — Цепион — здесь: Квинт Сервилий Цепион (ок. 98–67 до н. э.), древнеримский политический деятель, квестор 67 г. до н. э.; единоутробный брат Катона Утического, сын Ливии Друзы и ее первого мужа Квинта Сервилия Цепиона (?-90 до н. э.), проконсула 90 г. до н. э.

… Одну из сестер, которая была ему сестрой лишь по матери, звали Сервилия. — Сервилия (см. примеч. к с. 54) была единоутробной сестрой Катона Утического.

… Звали этого человека так же, как сына Зевса и Европы, — Сарпедон. — Сарпедон — персонаж древнегреческой мифологии, один из трех рожденных на Крите сыновей верховного бога Зевса и похищенной им финикийской царевны Европы; из ревности был изгнан с Крита своим братом, царем Миносом (они оба воспылали любовью к юному Милету, сыну Аполлона).

… Один из посланцев союзников остановился у Ливия Друза, своего друга. — Ливий Друз — Марк Ливий Друз (ок. 124-91 до н. э.), древнеримский политический деятель, дядя Катона Утического, брат его матери Ливии Друзы (? — ок. 92 до н. э.), взявший на себя заботу о ее осиротевших детях; народный трибун 91 г. до н. э., выступавший за предоставление гражданских прав всем жителям Италии и состоявший в тайных переговорах с италиками; до истечения срока трибуната, возвращаясь с Форума, был убит неизвестными, что послужило толчком к восстанию италиков.

92 … Этот посланец — его звали Попедий Силон — всячески обласкивал детей, чтобы они похлопотали за него перед своим дядей. — Попедий Силон (Poppædius Silo; у Дюма ошибочно Popidius Lilo) — Квинт Попедий Силон (?-88 до н. э.), италийский военный деятель, один из предводителей марсов в Союзнической войне (91–88 до н. э.), консул Италийского союза, а с 88 г. до н. э. главнокомандующий войсками италиков; погиб в бою.

… Сулла был личным другом отца Катона, Луция Порция, убитого вблизи Фуцинского озера во время атаки на мятежных тосканцев. — Отцом Катона Утического был Марк Порций Катон Салониан Младший (? — ок. 91 до н. э.), внук Катона Старшего, народный трибун 99 г. до н. э., друг Луция Корнелия Суллы, умерший, видимо, естественной смертью.

Луций Порций Катон (?-89 до н. э.) — древнеримский военачальник и политический деятель, консул 89 г. до н. э.; дядя Катона Утического, родной брат Марка Порция Катона Солониана Младшего (то есть Дюма отождествил двух братьев!); командуя армией во время Союзнической войны, разгромил повстанцев в Этрурии, а затем одержал несколько побед над марсами, но был убит в ходе атаки на один из их лагерей.

Фуцинское озеро — находившееся в Средней Италии, к востоку от Рима, мелководное озеро, берега которого были населены в древности племенами марсов; это озеро площадью ок. 140 км^2, которое в новое время именовалось Фучино и на заболоченных берегах которого свирепствовала малярия, было осушено в 1875 г.

…Во всяком случае, Орозий приписывает эту смерть ему… — Орозий — Павел Орозий (ок. 375-ок. 420), позднеантичный историк и христианский богослов, автор труда «История против язычников» (лат. «Historiae adversum paganos»).

По его свидетельству, консул Луций Порций Катон, погибший среди общей сумятицы в разгар битвы у Фуцинского озера, был убит Гаем Марием Младшим, который состоял в его штабе («История против язычников», V, 18, 24).

XVIII

93 … Получив сан жреца Аполлона, он поселился отдельно… — Катон был принят в коллегию квиндецимвиров священнодействий, одной из обязанностей которой было проведение игр в честь Аполлона и все пятнадцать членов которой считались жрецами этого бога.

94 … Между тем ему предстояло унаследовать еще полмиллиона от своего брата, когда тот умрет в Эносе. — Энос (лат. Эн; ныне городок Энез в европейской части Турции, в области Эдирне, на границе с Грецией) — древнегреческий город в Восточной Фракии, в устье реки Гебр (соврем. Марица).

Направляясь в римскую провинция Азию, Цепион, брат Катона, заболел в пути и умер в Эносе.

… Катон Старший — Катон «delenda Carthago» — в бытность свою цензором освятил Порциеву базилику. — «Delenda Carthago est» (лат. «Карфаген должен быть разрушен») — ставшие крылатыми слова, которыми Марк Порций Катон Старший, непримиримый враг Карфагена, непременно заканчивал любую свою речь в сенате, независимо от ее тематики.

Порциева базилика — общественное здание с колоннами, построенное возле Форума ок. 184 г. до н. э. Катоном Старшим и сгоревшее в 52 г. до н. э.; предназначалось для проведения судебных и политических заседаний, а также торговли и отчасти заменяло собой Форум.

95 … вначале он хотел взять в жены Лепиду, которая прежде была невестой Метелла Сципиона. — Метелл Сципион — здесь: Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион Назика (ок. 98–46 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, перешедший по усыновлению из патрицианского рода Корнелиев в плебейский род Цецилиев, консул 52 г. до н. э., тесть Помпея Великого, пятой женой которого была его дочь Корнелия Метелла, и его верный союзник; погиб после поражения помпеянцев в битве при Тапсе, пытаясь прорваться в Испанию.

Происхождение его жены, Эмилии Лепиды, матери Корнелии Метеллы, доподлинно неизвестно.

96 …он взял в жены Атилию, но в конечном счете выгнал ее из дома за скандальное поведение. — Атилия — дочь Гая Атилия Серрана (? — ок. 87 до н. э.), древнеримского политического деятеля из плебейского рода Атилиев, консула 106 г. до н. э., жертвы марианского террора; первая жена Катона Утического, которая родила от него сына и дочь и которой он дал развод ок. 63 г. до н. э.

… он женился вторым браком на Марции, дочери Филиппа. — Марция (ок. 79 —после 49 до н. э.) — дочь Луция Марция Филиппа (см. примеч. к с. 67), консула 56 г. до н. э.; дважды была замужем за Катоном, которому родила трех детей, а в промежутке, с его согласия, — замужем за Квинтом Гортензием Горталом (с 55 по 50 г. до н. э.), успев родить ему сына.

… В числе этих поклонников был Квинт Гортензий, один из самых чтимых и уважаемых людей в Риме… — См. примеч. к с. 67.

… Гортензий пожелал жениться на дочери Катона, которая была замужем за Бибулом, или на жене самого Катона… — Дочь Катона — Порция Катона (ок. 73-ок. 42 до н. э.), дочь Катона Утического и его первой жены Атилии, в первом браке жена Марка Кальпурния Бибула (см. примеч. к с. 30), консула 59 г. до н. э., а после его смерти жена Марка Юния Брута (см. примеч. к с. 55), своего двоюродного брата, убийцы Цезаря; по легенде, после самоубийства Брута покончила с собой, проглотив горячие угли.

97 … это был поступок, в котором Пифий и Дамон не отказали бы друг другу… — Дамон и Пифий (в другом прочтении — Финтий) — философы пифагорейской школы эпохи Дионисия II (ок. 397-ок. 337 до н. э.), тирана Сиракуз в 367–357 и 346–344 гг. до н. э., чьи имена стали синонимами братской дружбы и верности. Приговоренный к смерти Пифий испросил у тирана отсрочку для устройства своих дел, и Дамон согласился принять смерть вместо своего друга, если тот не вернется к назначенному сроку. Настал час казни, Пифий, задержанный в пути, не явился, и Дамону уже предстояло умереть, но в последний миг друг его прибыл. Дионисий, тронутый преданностью друзей, помиловал приговоренного, попросив разрешения стать третьим в их дружбе.

… Этот закон… читатель может найти у Плутарха, в «Сопоставлении Ликурга и Нумы»… — «Ликург и Нума Помпилий» — одна из входящих в состав «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха парных биографий, которая посвящена двум великим полулегендарным законодателям древности: Ликургу (IX или VIII в. до н. э.), основателю законов Спарты, и римскому царю Нуме Помпилию (см. примеч. к с. 5).

98 … Катон снова женился на Марции, как это следует из сочинения Аппиана «О гражданской войне» и из «Фарсалии» Лукана (книга II, стих 328). — Аппиан Александрийский (ок. 95-после 170) — древнеримский историк, грек по происхождению; автор написанной по-гречески «Римской истории» в 24 книгах, из которых целиком сохранились лишь книги VI–VIII и XII–XVII (остальные — в виде фрагментов); книги XIII–XVII посвящены истории гражданских войн, и под сочинением Аппиана «О гражданской войне» понимается совокупность этих книг.

О том, что Катон во второй раз взял взял в жены Марцию, Аппиан упоминает, рассказывая о его трагической гибели в Утике и восхваляя величие его души: «Так, Марцию, дочь Филиппа, с которой он сочетался, когда она была девицей, и которую он очень любил и от которой имел детей, он, тем не менее, отдал одному из своих друзей, Гортензию, жаждавшему иметь детей и не имевшему их, так как был женат на бесплодной. Когда жена Катона забеременела и от друга, он вновь взял ее к себе в дом, как бы дав ее ему взаймы. Таков был Катон» (XIV, 99).

Марк Анней Лукан (39–65) — древнеримский поэт, племянник Сенеки, автор эпической поэмы «Фарсалия»; принужденный к самоубийству за участие в заговоре против императора Нерона, вскрыл себе вены.

«Фарсалия, или О гражданской войне» («Bellum civile sive Pharsalia») — неоконченная поэма Лукана, посвященная борьбе между Гаем Юлием Цезарем и Гнеем Помпеем в 49–47 гг. до н. э., кульминационным событием которой стала битва при Фарсале (город в Центральной Греции, в Фессалии) 9 августа 48 г. до н. э.

Здесь имеются в виду следующие строки из этой поэмы:

… непорочная Марция, ныне Сжегши Гортенсия прах, рыдая, вбежала к Катону; Некогда девой она разделила с ним брачное ложе… (II, 327–329).

XIX

… Начнем с разговора о том, каким образом браки заключались; об условиях их расторжения речь пойдет потом. — Все подробности, касающиеся бракосочетания и развода в Древнем Риме, Дюма позаимствовал из четырехтомного сочинения французского писателя, историка и лексикографа Луи Шарля Дезобри (1798–1871) «Рим в век Августа, или Путешествие галла в Рим эпохи царствования Августа и отчасти царствования Тиберия» («Rome au siècle d’Auguste, ou Voyage d’un Gaulois à Rome à l’époque du règne d’Auguste et pendant une partie du règne de Tibère»; 1835), написанного в форме писем, которые уроженец Лютеции, приехавший в Рим и обосновавшийся там, регулярно посылает своему другу и которые содержат его наблюдения за жизнью тогдашнего центра цивилизации. Монументальное сочинение Ш.Дезобри, которое он писал в течение восемнадцати лет и которое пестрит множеством сносок с указаниями на литературные источники, свидетельствующих о глубокой эрудиции автора, пользовалось большим успехом и многократно переиздавалось (в частности, в 1847 г.). На протяжении своей творческой жизни Дюма не раз обращался к этой книге, пополняя собственные знания об истории Древнего Рима, и на этот почерпнул понадобившиеся ему сведения из писем LVIII («Свадьба и два рода брака») и LIX («Расторжение брака и развод»).

99 …Не следовало заключать браки в мае, месяце неблагоприятном из-за Лемурий. — Лемурии (лемуралии) — в Древнем Риме праздник мертвых, отмечавшийся 9, 11 и 13 мая; считалось, что в эти дни злобные и мстительные души умерших скверных людей, лемуры, покидают подземный мир и бродят ночью по земле, преследуя людей страшными видениями.

… См. Овидий, «Фасты», V, стих 487. — Овидий — Публий Овидий Назон (43 до н. э. — ок. 18 н. э.), крупнейший древнеримский поэт, автор «Любовных элегий», поэм «Наука любви», «Фасты» и «Метаморфозы»; в 8 г. н. э. был сослан в город Томы (ныне порт Констанца в Румынии), где и умер.

«Фасты» (лат. «Fasti») — написанная элегическими дистихами поэма Овидия, представляющая собой поэтический римский календарь, в котором дано описание праздничных и священных дней Рима.

О несчастливых днях мая, связанных с Лемуриями, говорится в пятой книге этой поэмы:

И ни вдове в эти дни, ни девице праздновать свадьбу Не подобает никак: долгим не будет их век» (V, 487–488).

…Не следовало заключать браки в дни, предшествующие июньским идам, то есть с 1-го по 16-е число этого месяца… — Ошибка Дюма: иды, середина месяца в древнеримском календаре, первоначально день полнолуния, в июне приходятся на тринадцатое число.

… См. Овидий, «Фасты», VI, стих 219. — Здесь имеются в виду следующие строки поэмы:

Благоприятен июнь после ид для свершения брака

Как для невест молодых, так и для их женихов.

Первая месяца часть, напротив, не ласкова к свадьбам…

(VI, 223–225).

…Не следовало заключать браки и в квинтильский календы, то есть 1 июля… — Календы — в древнеримском календаре первый день месяца, первоначально первый день новолуния.

Квинтилий — пятый месяц древнеримского календаря, ставший седьмым после коренной календарной реформы, которую в 46 г. до н. э. провел Юлий Цезарь, и получивший в его честь название июль.

… См. Макробий, «Сатурналии», I, 15. — Амвросий Феодосий Макробий (ок. 370 — после 430) — древнеримский писатель, филолог, философ и теоретик музыки.

«Сатурналии» (лат. «Convivia Saturnalia») — компилятивное сочинение Макробия, содержащее рассуждения о происхождении римского праздника Сатурналий, о календарной реформе Юлия Цезаря, о днях, неблагоприятных для свадебных торжеств, а также разного рода анекдоты из жизни великих людей прошлого; содержит большое количество цитат и фрагментов из утраченных произведений античной словесности.

… см… Плутарх, «Римские вопросы», 25; Тит Ливий, VI, 1; Авл Геллий, V, 17. — «Римские вопросы» (лат. «Quaestiones Romanae») — небольшое сочинение Плутарха, которое традиционно включают в сборник «Моралии» (лат. «Moralia»), содержащий более семидесяти его литературных, философских и публицистических произведений. Двадцать пятый вопрос, который ставит в этом сочинении Плутарх и на который он пытается дать ответ, звучит так: «Почему на другой день после календ, нон и ид не следует отправляться в путь и даже выходить из города?»

Тит Ливий (59 до н. э.-17 н. э.) — знаменитый древнеримский историк, автор капитального труда «История Рима от основания Города» («Ab Urbe condita»). В первой главе шестой книги своего сочинения он сообщает о заповедных днях календаря.

Авл Геллий (ок. 130 — после 170) — древнеримский писатель-эрудит, знаток римской архаики, автор огромного сочинения «Аттические ночи» (лат. «Noctes Atticae») в 20 книгах, которое относится к жанру комментируемых выписок из сочинений предшествующих авторов.

Небольшой семнадцатый раздел пятой книги «Аттических ночей» посвящен несчастливым и зловещим дням календаря.

…Не следовало также заключать брак на другой день после календ, ид и нон… — Ноны — в древнеримском календаре девятый день до ид (седьмой день марта, июля, октября и пятый день остальных месяцев), от которого происходил отсчет дней внутри месяца, причем в обратном порядке.

102 … В 520 году от основания Рима римлянин Спурий Карвилий Руга воспользовался законами Ромула и Нумы и дал своей жене развод, поскольку она была бесплодной. — Спирий Карвилий Максим Руга (?-211 до н. э.) — древнеримский военачальник и политический деятель, происходивший из плебейского рода Карвилиев, консул 234 и 228 гг. до н. э.; считается первым римлянином, давшим развод своей жене.

… одну половину его имущества отдавали жене, другую жертвовали храму Цереры… — Церера — древнейшая италийская и римская богиня производительных сил земли, произрастания и созревания злаков, повелительница загробного мира, а также покровительница материнства и браков; отождествлялась с греческой Деметрой.

… а мужа обрекали подземным богам. — То есть предавали смерти.

… почитайте «Жизнеописание Ромула» Плутарха. — Имеется в виду биографический очерк «Ромул», входящий в состав «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха. Об установленном Ромулом законе, касающемся развода, говорится в двадцать второй главе этого очерка: «Ромул издал также несколько законов, среди которых особой строгостью отличается один, возбраняющий жене оставлять мужа, но дающий право мужу прогнать жену, уличенную в отравительстве, подмене детей или прелюбодеянии. Если же кто разведется по какой-либо иной причине, того закон обязывает часть имущества отдать жене, а другую часть посвятить в дар Церере. А продавший жену должен быть принесен в жертву подземным богам».

XX

104 … Разразилась война с рабами: его брат Цепион командовал под начальством Геллия отрядом в тысячу человек… — В 72 г. до н. э., в ходе Спартаковой войны, Квинт Сервилий Цепион, сводный брат Катона Младшего, служил военным трибуном в войске консула Луция Геллия Публиколы (см. примеч. к с. 41).

106 …на подходе к Антиохии неожиданно увидел у городских ворот множество людей, выстроившихся двумя рядами по обочинам дороги… — Антиохия (соврем. Антакья на юге Турции) — город в Сирийском царстве, на берегу реки Оронт (араб. Эль-Аси), основанный ок. 300 г. до н. э. царем Селевком I Никатором (ок. 358–281; правил с 312 г. до н. э.), бывшим телохранителем Александра Македонского и его полководцем; с 64 г. до н. э. резиденция наместника римской провинции Сирия; в эпоху Римской империи один из ее крупнейших городов и торговых центров.

107 … ему стало известно, что его брат Цепион тяжело заболел в Эносе, фракийском городе, находившемся в устье реки Гебр. — Энос — см. примеч. к с. 94.

Гебр (греч. Эврос, соврем. Марица) — одна из крупнейших рек на Балканском полуострове, длиной 490 км, берущая начало в Рильских горах на юге Болгарии и впадающая в Эгейское море у города Энос; в настоящее время по ее нижнему течению проходит граница между Грецией и Турцией.

… воздвиг ему на городской площади в Эносе памятник из фасосского мрамора… — Фасос (Тасос) — греческий остров на севере Эгейского моря, у берегов Фракии, площадью 380 км^2, со времен античности славившийся белоснежным мрамором, который добывали в его каменоломнях.

108 … Помпей находился в Эфесе, когда ему доложили о приходе Катона. — Эфес — античный портовый город на западном побережье Малой Азии, у места впадения реки Каистр (соврем. Малый Мендерес) в Эгейское море, находившийся в нескольких километрах к западу от нынешнего турецкого города Сельчук.

…Он принудил писцов, на которых восемьдесят лет спустя с таким гневом обрушится Иисус, быть лишь теми, кем они были на самом деле, то есть подневольными слугами. — Дюма отождествляет здесь упоминаемых Плутархом писцов (греч. γραμματέων, во французских переводах — scribes), то есть делопроизводителей, секретарей римского казначейства, с библейскими книжниками (во французских переводах Библии также scribes) — сословием образованных людей, грамотеев, владевших пером, занимавшихся перепиской древних священных текстов и присвоивших себе право толковать закон Моисея, за что на них с гневом обрушивается Иисус Христос: «Горе вам, книжники и фарисеи!..» (Матфей, 23; во французском переводе Евангелия: «Malheur à vous, scribes et pharisiens!..»)

109 … послал носилки за Марком Лоллием, одним из товарищей Катона по должности… — Марк Лоллий — квестор 65 г. до н. э.

XXI

110 … Силан высказался за высшую меру наказания для заговорщиков… — Силан — Децим Юний Силан (ок. 107-ок. 57 до н. э.), древнеримский политический деятель из плебейского рода Юниев, второй муж Сервилии (см. примеч. к с. 54); претор 67 г. до н. э., консул 62 г. до н. э.; во время знаменитого заседания сената 5 декабря 63 г. до н. э., на котором обсуждалась судьба сообщников Катилины, высказался за высшую меру наказания, но после речи Цезаря изменил свою точку зрения.

… Цицерон изобрел стенографию, а его секретарь Туллий Тирон упорядочил ее. — Туллий Тирон — Марк Туллий Тирон (ок. 103-ок. 4 до н. э.), вольноотпущенник Цицерона, его друг и биограф, автор грамматических и энциклопедических трудов, изобретатель римской стенографии.

111 … Против него раздались три голоса: голос квестора Новия Нигера, голос трибуна Веттия и голос сенатора Курия. — Новий Нигер (?-?) — городской квестор 62 г. до н. э., незаконно принявший к рассмотрению в суде донос Луция Веттия.

Луций Веттий (?-59 до н. э.) — римский всадник, участник заговора Катилины, осведомитель Цицерона, профессиональный доносчик.

Квинт Курий (?-?) — древнеримский политический деятель, квестор 64 г. до н. э., один из участников заговора Катилины, бывший сенатор, исключенный из сената за распутство; через свою любовницу Фульвию выдал Цицерону замыслы заговорщиков и известил его о готовящемся на него покушении.

… Метелл, только что назначенный трибуном, предложил закон, имевший целью призвать Помпея в Рим… — Метелл — здесь: Квинт Цецилий Метелл Непот (до 100-ок. 54 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, шурин Гнея Помпея Великого, третьим браком женатого на его единоутробной сестре Муции Терции; в 67–63 гг. до н. э. легат Помпея, в 62 г. до н. э. народный трибун, коллега Катона по трибунату, пытавшийся обеспечить своему зятю условия для захвата единоличной власти в Риме; консул 57 г. до н. э., в 56–55 гг. до н. э. проконсул Ближней Испании.

112 … Минуций Терм, один из товарищей Катона по должности трибуна, разбудил его. — Квинт Минуций Терм (ок. 95-после 35 до н. э.) — древнеримский политический деятель из плебейского рода Минуциев; народный трибун 62 г. до н. э., коллега Катона по трибунату, вместе с ним воспрепятствовавший утверждению в народном собрании законопроекта Метелла; претор 54 г. до н. э., затем наместник провинции Азия.

…на верхних ступенях лестницы храма Кастора и Поллукса сидели Метелл с Цезарем… — Храм Кастора и Поллукса (храм Диоскуров) — один из старейших храмов на Римском форуме, построенный в 484 г. до н. э. и посвященный братьям-близнецам Кастору и Поллуксу, персонажам античной мифологии, сыновьям Юпитера, которые якобы помогли римлянам одержать ок. 496 г. до н. э. победу над их бывшим царем Тарквинием Гордым в решающем сражении близ озера Регилл в Лации.

113 … Мурена бросается к нему, накрывает его своей тогой… — Мурена — см. примеч. к с. 61.

XXII

114 …На должность консула выставили свою кандидатуру три человека, имевшие серьезные шансы: Лукцей, Бибул и Цезарь. — Луций Лукцей (ок. 107-ок. 43 до н. э.) — древнеримский политик, оратор и историк, друг Цицерона; богатый сенатор, участвовавший в качестве кандидата в выборах на должность консула 59 г. до н. э.

115 … Это были несгибаемый Катон, оратор Гортензий, Цицерон, Пизон, Понтий Аквила, Эпидий Марулл, Цезетий Флае, престарелый Консидий, Варрон, Сульпиций, один раз уже помешавший Цезарю стать консулом, и, наконец, сластолюбивый Лукулл. — Заметим, что весь этот список противников Цезаря, равно как и описываемую далее сцену, Дюма позаимствовал из сочинения Ш.Дезобри (Письмо XXVI, «Избирательные собрания»).

Пизон — здесь, вероятно, имеется в виду Гай Кальпурний Пизон (ок. 110-после 59 до н. э.), древнеримский политический деятель, претор 70 г. до н. э., консул 67 г. до н. э., проконсул Нарбонской Галлии в 66–65 гг. до н. э.; враг Цезаря, добивавшийся, чтобы того признали участником заговора Катилины.

Понтий Аквила (?-43 до н. э.) — древнеримский военачальник и политический деятель, народный трибун 45 г. до н. э., стойкий республиканец, один из участников убийства Цезаря 15 марта 44 г. до н. э.; погиб в боях гражданской войны 44–42 гг. до н. э., сражаясь против Марка Антония.

Гай Эпидий Марулл и Луций Цезетий Флав — народные трибуны 44 г. до н. э., противники Цезаря, прославившиеся тем, что велели сорвать с его статуи, установленной на Форуме, царскую диадему, которой кто-то, прощупывая настроение римлян и их готовность видеть Цезаря царем, украсил ее.

Квинт Консидий — упоминаемый Плутархом («Цезарь», 14) престарелый сенатор, отличавшийся личным мужеством, добросовестностью и независимостью; друг претора Верреса.

Варрон — вероятно, имеется в виду Марк Теренций Варрон (116-28 до н. э.), древнеримский писатель, ученый-энциклопедист и политик, народный трибун 70 г. до н. э., впоследствии претор; военачальник, в ходе гражданской войны 49–45 гг. до н. э. сражавшийся в качестве легата Помпея против Цезаря, но затем прощенный им.

Сульпиций — возможно, имеется в виду Сервий Сульпиций Руф (ок. 105-43 до н. э.), древнеримский правовед и политический деятель из патрицианского рода Сульпициев; друг Цицерона и его корреспондент; претор 65 г. до н. э., интеррекс 52 г. до н. э., консул 51 г. до н. э.

Лукулл — здесь: Луций Лициний Лукулл (см. примеч. к с. 67).

… Разговор шел об огромном успехе, которого Цезарь добился на Форуме и в базилике Фульвия. — Базилика Фульвия (иное название — базилика Эмилия и Фульвия) — находившееся в северной части Римского форума общественное здание, построенное в 179 г. до н. э. цензорами Марком Фульвием Нобилиором и Марком Эмилием Лепидом и служившее местом проведения общественных собраний.

116 … Почему ты не надел тунику? — спросил Цезаря один из его друзей, столкнувшись с ним на Виа Регия. — Виа Регия («Царская дорога») — вероятно, имеется в виду Виа Сакра («Священная дорога»), главная улица Римского форума, на которой, у подножия Палатинского холма, стояла Регия — бывший царский дворец, резиденция великого понтифика, куда Юлий Цезарь переселился после своего избрания на эту должность.

… Фавоний, друг Катона, предложил выдвинуть против Цезаря обвинение в подкупе избирателей. — Марк Фавоний (ок. 90–42 до н. э.) — древнеримский политический деятель из плебейского рода Фавониев, друг и ревностный почитатель Катона, избранный в 53 г. до н. э. при его поддержке эдилом; претор 49 г. до н. э., наместник Македонии в 48 г. до н. э.; после убийства Цезаря встал на сторону Брута, после сражения при Филиппах был взят в плен и казнен.

117 … Для этого в их распоряжении было три закона: закон Авфидия… закон Цицерона… закон Кальпурния… — Закон Авфидия — имеется в виду законопроект о наказании за подкуп избирателей («Rogatio Aufidia de ambitu»), предложенный в 61 г. до н. э. народным трибуном Марком Авфидием Лурконом, одобренный сенатом, но отвергнутый народным собранием.

Закон Цицерона — имеется в виду направленный против подкупа избирателей закон Туллия («Lex Tullia»), принятый в 63 г. до н. э. по инициативе консула Марка Туллия Цицерона и ужесточавший закон Ацилия — Кальпурния.

Закон Кальпурния (точнее, закон Ацилия — Кальпурния — «Lex Acilia Calpurnia») — закон против подкупа избирателей, принятый в 67 г. до н. э. по инициативе консулов Гая Кальпурния Пизона (см. примеч. к с. 115) и Мания Ацилия Глабриона (см. примеч. к с. 79).

… Филипп Македонский говаривал, что нет такой неприступной крепости, ворота которой не открыл бы осел, груженный золотом. — Филипп Македонский — см. примеч. к с. 37.

…Ни Плиний, ни Веллей не называют суммы, которую принес этот сбор пожертвований… — Плиний — возможно, имеется в виду Гай Плиний Секунд (23–79), древнеримский военачальник и политический деятель, энциклопедист, писатель, прозванный Плинием Старшим; автор «Естественной истории» в 37 книгах, содержащих свод знаний того времени о природе. Неясно, однако, почему Дюма упоминает его в данном контексте. Впрочем, здесь может подразумеваться и его племянник Гай Плиний Цецилий Секунд (ок. 61 — ок. 113), прозванный Плинием Младшим, древнеримский политический деятель, адвокат и писатель, касавшийся темы избирательных собраний в своих знаменитых письмах (см., например, письмо 20, книга III).

Веллей — имеется в виду Гай Веллей Патеркул (см. примеч. к с. 65).

XXIII

120 … Цицерон, человек половинчатых мер, Одилон Барро своего времени, предложил покупать земли, а не раздавать их… — Барро, Камилл Гиацинт Одилон (1791–1873) — французский политик и государственный деятель, по профессии адвокат; до Июльской революции 1830 года — оппозиционный политик, орлеанист, с 1827 г. председатель общества «Помогай себе, и Бог тебе поможет»; во время революции участвовал в совещаниях либеральных деятелей, неизменно высказываясь за мирное отстранение от власти Карла X; вместе с несколькими другими депутатами выполнил деликатное поручение побудить короля покинуть страну; 30 августа 1830 г., вскоре после Июльской революции, получил важную должность префекта департамента Сена, но 21 февраля следующего года из-за политических разногласий подал в отставку и до Февральской революции 1848 года возглавлял в Палате депутатов, куда его избрали в октябре 1830 г., т. н. династическую оппозицию; 24 февраля 1848 г. во время восстания в Париже, был назначен главой правительства в надежде, что имя оппозиционера остановит наступление на монархию; во время Второй республики (1848–1851) — депутат Учредительного и Законодательного собраний; с 20 декабря 1848 г. по 31 октября 1849 г. — председатель совета министров и министр юстиции, проводивший политику, которая расчищала президенту Луи Бонапарту путь к государственному перевороту; после переворота 2 декабря 1851 г. надолго отошел от политической деятельности; в 1872 г. был избран вице-председателем Национального собрания.

121… Перед глазами у нас «История консулата Цезаря», написанная Дионом Кассием… — Здесь имеется в виду книга XXXVIII труда Диона Кассия.

XXIV

… Помпей женится на дочери Цезаря. — В 59 г. до н. э. Гней Помпей Великий женился в четвертый раз: его новой женой стала Юлия Цезарис (ок. 76–54 до н. э.), единственная дочь Юлия Цезаря, которую родила его первая супруга Корнелия Циннилла (см. примеч. к с. 7) и которая после пяти лет своего счастливого брака умерла при родах.

… Цезарь дал развод своей жене, дочери Помпея… — Вторая жена Цезаря, которой он дал развод в 62 г. до н. э., Помпея Сулла, внучка диктатора Суллы, была дочь Квинта Помпея Руфа, консула 88 г. до н. э. (а не Гнея Помпея Великого, как это получается у Дюма!).

… Цезарь женится на дочери Пизона. — В 59 г. до н. э. Юлий Цезарь женился в третий раз: его новой избранницей стала Кальпурния (ок. 75 до н. э.-?), дочь Луция Кальпурния Пизона Цезонина (см. примеч. к с. 15), консула 58 г. до н. э.

… Цепион, прежде обрученный с дочерью Цезаря, которая стала теперь женой Помпея, женится на дочери Помпея… — Сервилий Цепион — упоминаемый Плутархом жених Юлии Цезарис, которому Юлий Цезарь, расторгнув эту помолвку, пообещал взамен дочь Помпея Великого («Помпей», 47; «Цезарь», 14), однако задуманный брак не состоялся; более об этом персонаже ничего не известно.

У Гнея Помпея Великого была лишь одна дочь: Помпея Магна (ок. 70-ок. 37 до н. э.), рожденная его третьей женой Муцией Терцией; ок. 54 г. до н. э. она стала женой Фавста Корнелия Суллы (? — ок. 46 до н. э.), сына диктатора, а после гибели мужа вышла замуж снова, на этот раз за Луция Корнелия Цинну (см. примеч. к с. 26), претора 44 г. до н. э.

124… Для одних это была Фавния, жена Фавна… для других это была Опа, жена Сатурна, или Майя, жена Вулкана… — Фавния (Фавна) — в древнеримской мифологии жена Фавна, бога полей, лесов и животных, покровителя скотоводства, разделявшая с мужем его заботы.

Опа (Опс) — в древнеримской мифологии божество плодородия, посевов и жатвы, жена Сатурна, бога земледелия и садоводства. Майя (Майеста) — в древнеримской мифологии богиня-покровительница плодоносной земли, жена Вулкана, сына Юпитера и Юноны, бога огня, покровителя кузнечного ремесла.

… ее символическое изображение находилось в Пессинунте, городе в Галатии. — Пессинунт — античный город в центральной части Малой Азии, в Галатии (на месте нынешней турецкой деревни Баллихизар в 120 км к юго-западу от Анкары), центр почитания богини Кибелы (Идейской матери, Великой матери богов), откуда в 204 г. до н. э., в разгар Второй Пунической войны, был привезен в Рим священный черный камень, служивший древним символом культа этой богини, которая, как надеялись римляне, могла помочь им победить в войне с карфагенянами.

… Один из замыслов римлян состоял в том, чтобы сосредоточить всех богов в своем Пантеоне. — Пантеон — храм всех богов в Риме, сооруженный ок. 27 г. до н. э. древнеримским государственным деятелем и полководцем Марком Випсанием Агриппой (63 до н. э. — 12 н. э.) и кардинально перестроенный в 126 г., при императоре Адриане (76-138; правил со 117 г.); преобразованный в 609 г. в христианскую церковь, языческий храм дошел до нашего времени, сохранив свой внешний облик почти нетронутым (это нынешняя базилика Санта Мария Ротонда на Пьяцца делла Ротонда).

… Они отправили к Атталу торжественное посольство, чтобы заполучить это изваяние. — Аттал I Сотер (ок. 269–197 до н. э.) — царь Пергама с 241 г. до н. э., союзник римлян в ходе Первой Македонской войны (214–205 до н. э.), сумевший завоевать значительную часть Малой Азии, включая Галатию.

… Хотите узнать, какой путь проделал корабль со священным камнем, добираясь от берегов Фригии до Рима? Прочтите Овидия. — См. «Фасты», IV, 275–300.

… корабль плывет по Эгейскому морю, затем проходит через Мессинский пролив, попадает в Тирренское море и, наконец, достигает заповедного острова на Тибре, посвященного Эскулапу. — Мессинский пролив, расположенный между Апеннинским полуостровом и Сицилией, соединяет Ионическое и Тирренское моря; длина его около 40 км, а ширина — от 3,5 до 22 км; известен своими водоворотами.

Остров на Тибре — имеется в виду Изола Тиберина, небольшой островок в форме лодки, площадью 1,8 га, расположенный в городской черте Рима, в излучине реки, к юго-востоку от Ватикана; в 293 г. до н. э., во время страшного морового поветрия, там было устроено святилище Эскулапа (греч. Асклепия), бога врачевания.

… в Риме была тогда весталка по имени Клавдия Квинта. — Клавдия Квинта (ок. 248-после 204 до н. э.) — римская весталка, дочь Публия Клавдия Пульхра, консула 249 г. до н. э.; согласно преданию, во время церемонии встречи священного камня Идейской матери, морским путем привезенного в 204 г. до н. э. из Пессинунта в Остию, сняла с речной мели корабль со священным камнем и этим доказала свое целомудрие, поставленное перед тем под сомнение.

125… Судно поплыло за ней с такой же легкостью, с какой маленькие игрушечные кораблики в бассейне Тюильри плывут за детьми, которые тянут их за нитку. — Тюильри — здесь: сад Тюильри, парк в центре Париже, заложенный в 1564 г., одновременно со строительством дворца Тюильри, сто лет спустя перепланированный в регулярном стиле и вскоре открытый для публики; по сей день служит популярным местом прогулок парижан; на его территории находятся несколько искусственных водоемов.

…В тот же вечер поле, на котором карфагенский полководец стоял лагерем, было выставлено на торги… — В 211 г. до н. э., когда Ганнибал встал лагерем всего в одной миле от стен Рима, римляне, желая показать, что считают нахождение врага там явлением временным, в насмешку над Ганнибалом выставили на торги поле, где раскинулся лагерь карфагенян, и оно было куплено, причем по обычной цене мирного времени.

… Был ли это Ишвара, как зовется мужское начало? Или же это была Пракрити, как зовется женское начало? — Заметим, что все приведенные здесь сомнительные подробности, касающиеся индийской философии, Дюма позаимствовал из книги «Общественное состояние человека, или Философские взгляды на историю человеческого рода» («De l’état social de l’homme; ou Vues philosophiques sur l’histoire du genre humain»; 1822) французского писателя, поэта, филолога, гебраиста, теософа и оккультиста Антуана Фабра д’Оливе (1767–1825).

126 … Полистайте «Сканду-пурану» и «Брахманду», и вы прочтете там, как два царевича из правящей династии, сыновья царя Угры, не смогли, как позднее Этеокл и Полиник, договориться друг с другом, чтобы править вместе, и разделили индийскую державу. — «Скандапурана» — написанный на санскрите священный текст индуизма, описывающий жизнь и деяния Сканды, бога войны в индуизме, сына верховного бога Шивы и его супруги Парвати, предводителя войска богов.

«Брахманда» («Брахманда-пурана») — священный текст индуизма, описывающий брахманду, вселенную Брахмы (бога творения), которая возникла из плававшего в первозданных водах космического яйца.

Этеокл и Полиник — в древнегреческой мифологии родные братья, сыновья Эдипа и его матери Иокасты, фиванской царицы. Когда им стало ясно, что они сыновья собственной бабки, братья потеряли всякое уважение к отцу и начали издеваться над ним. За это Эдип проклял их, предсказав, что они будут с оружием в руках делить наследство, пока не убьют друг друга. И тогда братья договорились править Фивами поочередно, по году каждый, но Этеокл отказался передать трон Полинику и изгнал его. Тот вернулся с войском, и в единоборстве у стен осажденного Полиником и защищаемого Этеоклом родного города оба брата погибли.

…на санскрите женская сущность именуется йони. — Санскритское слово «йони» имеет значение «вульва».

127… женское начало главенствует над мужским, называясь богиней Изидой у жителей Фиваиды, богиней Милидатой у вавилонян и, наконец, богиней Кибелой во Фригии, а затем, в Риме, богиней Ma, Благой Матерью, Доброй Богиней. — Речь о богинях, которые служили олицетворением матери-природы, дарительницы плодородия, покровительницы плотской любви и, хотя и носили у разных народов Древнего мира разные имена, выполняли примерно одни и те же функции, имели похожие атрибуты и нередко отождествлялись.

XXV

… там устраивали фаллические радения, напоминавшие те, что некогда совершались в Фивах и Мемфисе. — Фивы — греческое наименование древнеегипетского города Уасет в верховьях Нила, в 500 км к югу от Каира, рядом с соврем. Луксором, политического и религиозного центра, а в разные времена — столицы Древнего Египта.

Мемфис — см. примем, к с. 17.

… Ювенал выражается яснее; к нему мы и отсылаем наших читателей, предупреждая их, тем не менее, что Ювенал, как и Буало, ненавидел женщин. — Ювенал, Деций Юний (ок. 60-после 127) — римский поэт, автор сатир, темы которых охватывают все римское общество; вошел в историю литературы как классик «суровой сатиры», наставник-моралист и обличитель; ему присущ мрачный, грозный тон и пессимистичный взгляд на мир.

О том, что творилось на праздниках Доброй Богини, Ювенал весьма ярко и более чем откровенно рассказывает в одной из своих сатир (VI, 314–334).

Буало-Депрео, Никола (1636–1711) — французский поэт и критик, теоретик классицизма; историограф Людовика XIV, придворный поэт; автор «Сатир», написанных в подражание Ювеналу, и поэмы-трактата «Поэтическое искусство»; член Французской академии (1683).

Буало страдал импотенцией, ставшей последствием хирургической операции, которую он перенес в двенадцатилетнем возрасте, и это наложило отпечаток на его поэтическое творчество: отсюда его нападки на любовную поэзию и женщин, особенно резкие в его Десятой сатире («Сатира на женщин»).

128… Квинт Корнифиций заявил в сенате об этом святотатстве. — Квинт Корнифиций (ок. 107-до 45 до н. э.) — древнеримский политический деятель из плебейского рода Корнифициев, народный трибун 69 г. до н. э., претор 66 г. до н. э.; в 62 г. до н. э. первым сообщил сенату о кощунстве, случившемся в доме Цезаря.

… Мужчиной, застигнутым в доме Цезаря, был Клодий. — Клодий — см. примеч. к с. 31.

129… по словам Флора, это был Клодий Глабр; но Тит Ливий говорит о Клодии Пульхре, и мы присоединяемся к мнению Тита Ливия. — Флор, Публий Анний (ок. 70-ок. 140) — римский писатель-историк при императоре Адриане (76-138; правил со 117 г.), уроженец Африки; составил краткий очерк истории войн Рима «Эпитома», основанный на трудах Тита Ливия, Саллюстия и Сенеки и пользовавшийся большой популярностью в течение многих веков; занимался и поэтическим творчеством.

Клодий Глабр — подразумевается Гай Клавдий Глабр (см. примеч. к с. 40).

… находясь под начальством Лукулла, своего зятя, он взбунтовал легионы в поддержку Помпея. — Клодий участвовал в Третьей Митридатовой войне, находясь под командованием Луция Лициния Лукулла, женатого на одной из его сестер, но, не получив наград, на какие рассчитывал, попытался взбунтовать солдат и тем принудил Лукулла отступить из Армении.

… Поговаривали, будто он был любовником трех своих сестер: Терции, супругом которой был Марций Рекс… — Здесь имеется в виду та из сестер Клодия, что была супругой Квинта Марция Рекса (ок. 111 — ок. 61 до н. э.), древнеримского военачальника и политического деятеля, консула 68 г. до н. э., а затем проконсула Киликии (в 67–66 гг. до н. э.). Плутарх («Цицерон», 29) именует ее Терцией, хотя считается, что имя Клавдия Пульхра Терция («Третья») носила жена консула Метелла Целера.

… Клодии, которая была замужем за Метеллом Целером… — См. примеч. к с. 31.

… и, наконец, самой младшей, которая была супругой Лукулла… — Имеется в виду сестра Клодия, с 76 г. до н. э. супруга Луция Лициния Лукулла, который в 66 г. до н. э. дал ей развод.

… оставалась еще четвертая сестра, незамужняя, в которую был влюблен Цицерон и к которой Теренция, жена Цицерона, ревновала его. — Теренция (ок. 98 до н. э.-4 н. э.) — первая жена Цицерона, происходившая из влиятельного и состоятельного плебейского рода Теренциев, властолюбивая и деспотичная особа, которой Цицерон дал развод в 46 г. до н. э.; родила мужу сына и дочь.

… он столкнулся со служанкой Аврелии, матери Цезаря. — Аврелия — см. примеч. к с. 36.

131 … Ни в одном притоне не встретишь подобного сборища… — Дюма цитирует далее письмо Цицерона к Аттику, датированное июлем 61 г. до н. э. и помеченное Римом.

132 … Ныне поведайте, Музы, — восклицает Цицерон, — как упал истребительный пламень! — Цицерон приводит в своем письме, сокращая их, строки Гомера (на греческом языке): Ныне поведайте, Музы, живущие в сенях Олимпа, Как на суда аргивян упал истребительный пламень! («Илиада», XVI, 112–113).

… Ты знаешь Лысого, мой дорогой Аттик… Лысого из числа наннеянцев… — Весьма темное место («Calvum ex Nanneianis») в оригинале письма. Считается, что наннеянцами злоречивый Цицерон называет тех, кто купил за бесценок имущество некоего Наннея, жертвы проскрипций Суллы.

XXVI

134 … доставь нам удовольствие, расскажи, что ты делал в Байях? — Байи (соврем. Байя) — приморское селение к западу от Неаполя, на берегу бухты Поццуоли; курорт с теплыми сернистыми источниками; во времена Римской империи служило излюбленным местом отдыха и развлечений римской знати, отличаясь легкостью царивших там нравов.

… А ты спроси у своего заступника, — ответил Цицерон, — почему его так потянуло к арпинским водам. — Имеется в виду Гай Скрибоний Курион Старший (см. примеч. к с. 30), адвокат Клодия, купивший после проскрипций Суллы поместье в Байях, которое принадлежало прежде Гаю Марию, уроженцу Арпина и земляку Цицерона.

135 … Вот его письмо к Сестию, проквестору… — Сестий (Sestius; у Дюма ошибочно Sextius) — Публий Сестий (? — после 35 до н. э.), древнеримский политический деятель, квестор 63 г. до н. э., народный трибун 57 г. до н. э., претор 53 г. до н. э., пропретор Киликии в 49–48 гг. до н. э.; один из сторонников и корреспондентов Цицерона, письмо которого к нему, цитируемое Дюма (Fam., V, 6), датировано декабрем 62 г. до н. э.

… Сын Суллы, запутавшись в долгах, был вынужден объявить о распродаже всего своего имущества… — Имеется в виду Фавст Корнелий Сулла (? — ок. 46 до н. э.), сын диктатора Суллы, квестор 54 г. до н. э.; зять Помпея и его сторонник; вскоре после битвы при Тапсе, пытаясь прорваться в Испанию, попал в плен к цезарианцам и был казнен.

136… У его коллеги Ватиния, страдавшего золотухой, на шее было огромное вздутие… — Публий Ватиний (ок. 93–42 до н. э.) — древнеримский военачальник, политический деятель и судебный оратор; народный трибун 59 г. до н. э., претор 55 г. до н. э., консул 47 г. до н. э.; проконсул Иллирии в 45–43 гг. до н. э.; верный сторонник Цезаря.

… Пока я жив, этому разделу не бывать, — заявил Луций Геллий, которому было за восемьдесят. — Имеется в виду Луций Геллий Публикола (см. примеч. к с. 41), консул 72 г. до н. э.

… Своими свидетельствами ты погубил больше народу, чем спас своим красноречием, — сказал ему Метелл Непот. — Имеется в виду Квинт Цецилий Метелл Непот (см. примеч. к с. 111), консул 57 г. до н. э.

… В ходе какого-то судебного разбирательства он вызвал в качестве свидетеля Публия Косту… — Никаких сведений об этом второстепенном персонаже (Publius Costa), упоминаемом Плутархом («Цицерон», 26), не имеется.

137… Мой друг, защитником которого я выступаю, — сказал Марк Аппий, — просил меня привнести в его защиту старательность, рассудительность и верность. — Марк Аппий (Marcus Appius) — никаких сведений об этом адвокате, упоминаемом Плутархом («Цицерон», 26), не имеется.

… В то время, когда Цицерон домогался должности консула, обязанности цензора исполнял Луций Котта. — Луций Аврелий Котта (? — после 44 до н. э.) — древнеримский политический деятель из влиятельного плебейского рода Аврелиев, претор 70 г. до н. э., консул 65 г. до н. э., цензор 64 г. до н. э.

… Марк Геллий, про которого говорили, что его родители были рабами, как-то раз явился в сенат и сильным, зычным голосом зачитал там письмо. — Марк Геллий (Gellius, а по другим источникам, Sellius) — сенатор-цезарианец из числа т. н. «новых людей».

… Антония он называл Троянкой, Помпея — Эпикратом, Катона — Полидамасом, Красса — Лысым, Цезаря — Царицей, а сестру Клодия — Волоокой богиней, поскольку она, как и Юнона, была женой своего брата. — Все эти прозвища Цицерон использовал в своих письмах к Аттику.

Антоний — имеется в виду Марк Антоний (см. примеч. к с. 55). Греческое имя Эпикрат (Επικράτης) означает «Властитель». Полидамас (Полидамант) — персонаж «Илиады», храбрый воин, наделенный благоразумием и красноречием, друг Гектора, опасавшегося его упреков.

«Волоокая» — у Гомера эпитет богини Геры (рим. Юноны), сестры и жены Зевса (рим. Юпитера); Цицерон превратил этот эпитет в латинское прозвище Боопида.

… И если Антоний приказал отрубить Цицерону голову и руки и приколотить их к рострам, а Фульвия колола ему язык иглой, то случилось это потому, что своим языком Цицерон оскорблял ее, а своей рукой писал «Филиппики». — Фульвия (ок. 83–40 до н. э.) — римская матрона из плебейского рода Фульвиев, прославившаяся своими политическими амбициями; дочь Марка Фульвия Флакка и Семпронии, дочери Гая Гракха; сначала супруга народного трибуна Клодия Пульхра, затем — сенатора Гая Скрибония Куриона Младшего, а с 44 г. до н. э. — Марка Антония, при котором она после смерти Цезаря играла довольно значительную политическую роль; была одним из злейших врагов Цицерона и после гибели оратора глумилась над его отрубленной головой; в 41 г. до н. э. вместе с Луцием Антонием (80 — после 40 до н. э.), консулом 41 г. до н. э. и братом Марка Антония, подняла восстание с целью низвержения Октавиана (т. н. Перузинская война), но потерпела поражение, укрылась в Греции и там вскоре умерла.

«Филиппики» — здесь: обличительные речи, произнесенные Цицероном против Марка Антония (до нас дошло четырнадцать таких речей) и названные им так в подражание афинскому оратору Демосфену (филиппиками называли в древности гневные речи Демосфена против македонского царя Филиппа II).

XXVII

138 … Однажды он надумал выступить в суде в защиту Антония, своего бывшего коллеги, против Помпея и Цезаря… — Антоний — имеется в виду Гай Антоний Гибрида (ок. 106 — 42 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Антониев, дядя триумвира Марка Антония и его тесть; народный трибун 68 г. до н. э., претор 66 г. до н. э., консул 63 г. до н. э.; в 62–60 гг. до н. э. проконсул Македонии, по возвращении оттуда обвиненный в злоупотреблениях и представший перед судом; цензор 42 г. до н. э.; коллега Цицерона по консульской должности.

… Через три часа после этой его выходки Помпей и Цезарь устроили всенародное голосование, которое своим решением позволило усыновление Клодия безвестным плебеем Фонтеем. — Это произошло в марте 59 г. до н. э., в тот год, когда Цезарь был консулом (вместе с Бибулом). Заметим, что двадцатилетний плебей Публий Фонтей, усыновивший Клодия, был на пятнадцать лет моложе своего приемного сына!

… У меня побывал Корнелий; Корнелий Бальб, разумеется, доверенное лицо. — Дюма приводит выдержку из датированного декабрем 60 г. до н. э. письма Цицерона (Att., II, 3).

Луций Корнелий Бальб (ок. 100 до н. э.-?) — древнеримский политический деятель, уроженец Гадеса, участник Серториевой войны; приверженец Цезаря, его близкий друг и доверенное лицо; претор 42 г. до н. э., консул-суффект 40 г. до н. э.; в 58 г. до н. э., во время изгнания Цицерона, оказывал поддержку его родным.

… Вот что Цицерон пишет об этой важной новости Аттику в своем письме, датированном апрелем 695 года от основания Рима и помеченном Тремя Харчевнями… — Три Харчевни (лат. Tres Tabernae) — дорожная станция на Аппиевой дороге, в 30 милях от Рима.

139 … Я спокойно выезжаю из Анция по Аппиевой дороге в самый день Цереалий и, добравшись до Трех Харчевен, вдруг вижу перед собой моего дорогого Куриона, едущего из Рима. — Анций (соврем. Анцио) — древний город в Лации, на берегу Тирренского моря, в 60 км к юго-востоку от Рима, некогда столица вольсков; Аппиева дорога пролегала примерно в 20 км к востоку от него.

Цереалии — древнеримский праздник в честь Цереры, богини плодородия и земледелия, отмечавшийся ежегодно с 12 по 19 апреля.

… Он снова пишет Аттику… — Это письмо Цицерона (Att., II, 19) датировано серединой июля 59 г. до н. э.

… Тем временем, мой дорогой Аттик, брат нашей Волоокой богини не останавливается на полпути в своих угрозах в мой адрес. — Это письмо Цицерона (Att., II, 23) также датировано серединой июля 59 г. до н. э.

140 … Год 696 от основания Рима, Вибон, земли бруттиев, 3 апреля. — Вибон (соврем. Вибо Валентин) — древний портовый город на южном берегу залива Санта Эуфемия Тирренского моря, на западе Бруттия (соврем. Калабрии).

… Пизону отдали в управление Македонию, а Габинию — Сирию. — См. примеч. к с. 15.

141 … Помпей безмятежно проводил медовый месяц в своей вилле в Альбанских горах. — Альбанские горы — горный массив протяженностью около 60 км, находящийся в Центральной Италии, в 20 км к юго-востоку от Рима; наивысшая точка — гора Монте Каво высотой 950 м, прежде носившая название Монте Альбано.

Вилла Помпея находилась в городке Альбано (соврем. Альбано Лациале), лежащем среди Альбанских гор.

XXVIII

143 … Красс настойчиво склоняет к войне с парфянами. — Парфяне — население Парфянского царства, образовавшегося в сер. III в. до н. э. в исторической области Парфия на северо-востоке современного Ирана и со временем, в ходе завоевательных войн, превратившегося в огромную державу, которая занимала территорию от Каспийского моря до Индийского океана и от Евфрата до Инда, достигла вершины своего могущества в сер. I в. до н. э. и прекратила свое существование ок. 220 г.

Здесь речь идет о завоевательном походе Красса, в то время проконсула Сирии, в Парфянское царство, начавшемся в 54 г. до н. э. под предлогом вмешательства в междоусобицу, которая там происходила, и закончившемся сокрушительным поражением римлян в битве при Каррах (Харран, город на юге Турции) в июне 53 г. до н. э. и гибелью самого римского полководца.

… Я возведу красивый портик в Каринах… — Карины — один из самых богатых кварталов Рима, находившийся у подножия Эсквилинского холма, с его западной стороны.

144 … Цезарю было предоставлено управление обеими Галлиями, Трансальпийской и Цизальпинской, а также Иллирией… — Галлия в древности делилась на две части: Галлию Цизальпинскую (то есть лежащую по эту сторону Альп), территорию современной Северной Италии, и Галлию Трансальпийскую (Заальпийскую), территорию Франции, Бельгии, части Швейцарии и Нидерландов. Иллирия — историческая область в западной части Балканского полуострова, протянувшаяся вдоль северо-восточного берега Адриатического моря, от полуострова Истрия на севере до Эпира на юге, и населенная воинственными племенами иллирийцев; бывшее царство, превращенное в 59 г. до н. э. в римскую провинцию.

… его стали тревожить возражения со стороны трибуна Куриона, сына Куриона Старшего… — О Курионе Младшем см. примем, к с. 54.

… подстрекают доносчика Веттия. — Веттий — см. примем, к с. 111.

145 … Веттий публично обвиняет Куриона, Павла, Цепиона Брута и Лентула, сына фламина, в намерении убить Помпея. — Павел (Paullus; у Дюма ошибочно Pasellus) — Луций Эмилий Лепид Павел (ок. 93-после 42 до н. э.), древнеримский политический деятель из патрицианского рода Эмилиев, квестор 59 г. до н. э., курульный эдил 55 г. до н. э., претор 53 г. до н. э., консул 50 г. до н. э.

Цепион Брут — Марк Юний Брут (см. примеч. к с. 55), будущий убийца Цезаря, усыновленный свои дядей Квинтом Сервилием Цепионом (см. примеч. к с. 91), квестором 67 г. до н. э.

Лентул — здесь: Луций Корнелий Лентул (ок. 80-после 56 до н. э.), сын Луция Корнелия Лентула Нигера (ок. 101-56 до н. э.), фламина Марса с 70 г. до н. э., претора 61 г. до н. э.

… О, — восклицает Мишле, — хотел бы я увидеть в тот час это бесцветное и бледное лицо… — Мишле, Жюль (1798–1874) — французский историк романтического направления, придерживавшийся демократических взглядов; автор многотомных трудов по истории Франции и всеобщей истории, в том числе шеститомной «Истории Франции» (1833–1844) и семитомной «Истории Французской революции» (1847–1853).

Дюма приводит здесь цитату из сочинения Ж.Мишле «Римская история» («Histoire romaine»; 1831), пользовавшегося большим успехом и многократно переиздававшегося.

… называл своей Лесбией в память об оргиях лесбийки Сафо… — Сафо (ок. 640 —ок. 570 до н. э.) — древнегреческая поэтесса с острова Лесбос, с именем которой связывают женскую однополую любовь; стояла во главе содружества девушек из знатных семей и воспевала красоту и любовь своих подруг; согласно легенде, отвергала мужскую любовь, за что была наказана богиней любви и красоты Афродитой: по воле богини она влюбилась в юного лодочника Фаона, прекраснейшего из смертных, и, когда тот не ответил ей взаимностью, покончила жизнь самоубийством, бросившись в море с Левкадской скалы (имеется в виду мыс на греческом острове Левкада в Ионическом море).

146 … На Мамурру и Цезаря. — Мамурра — Марк Витрувий Мамурра (ок. 90-ок. 45 до н. э.), древнеримский военачальник и военный инженер, уроженец Формий; сподвижник Юлия Цезаря; участник Третьей Митридатовой войны, в ходе которой он отвечал за материальное и инженерно-техническое обеспечение римского войска; с 62 г. до н. э. служил под началом Юлия Цезаря, занимая должность префекта мастеровых; в ходе Галльской войны 58–50 гг. до н. э. возглавлял все инженерные службы римской армии и составил себе огромное состояние.

… Гай Меммий попрекал Цезаря тем, что он прислуживал Никомеду за столом… — Гай Меммий — см. примеч. к с. 31.

… Цезарь, выступая в защиту Нисы, дочери Никомеда, напомнил о своих обязательствах перед этим царем… — В этом контексте Нису упоминает Светоний («Юлий», 49). Известно, впрочем, что имя Ниса (Nisa, или Nysa) носила дочь вифинского царя Никомеда Ill, родная сестра Никомеда IV. По некоторым сведениям, у Никомеда IV была дочь Миса (Mysa), которая после смерти отца добивалась вифинского престола для своего сына, и, вероятно, это ее дело защищал в сенате Цезарь.

147 … ему приписывали любовную связь с Постумией, женой Сервия Сульпиция; Лоллией, женой Авла Габиния; Тертулией, женой Красса, и Сервилией, сестрой Катона. — Постумия — жена Сервия Сульпиция Руфа (см. примеч. к с. 115), консула 51 г. до н. э.

Лоллия — жена Авла Габиния (см. примеч. к с. 15), консула 58 г. до н. э.

Тертулия — см. примеч. к с. 66.

Сервилия — см. примеч. к с. 54.

… за те же деньги Сервилия дает ему в придачу свою дочь Терцию. — Терция — Юния Терция (ок. 75 до н. э.-22 н. э.), третья из дочерей Сервилии и ее второго мужа Децима Юния Силана; единоутробная сестра Марка Юния Брута, с 59 г. до н. э. жена Гая Кассия Лонгина (см. примеч. к с. 76), претора 44 г. до н. э., одного из главных убийц Цезаря.

… Позднее мы увидим его любовником Эвнои, прекрасной мавретанской царицы, и Клеопатры, чарующей греческой нимфы, перенесенной на египетскую землю. — Эвноя — мавретанская царица, жена царя Богуда (? —31 до н. э.), правителя Мавретании в 49–38 гг. до н. э., оказывавшего помощь Цезарю во время его Африканской кампании 47–46 гг. до н. э.

Клеопатра VII (69–30 до н. э.) — египетская царица, правившая с 51 г. до н. э.; дочь царя Птолемея XII Авлета (ок. 117-51; правил с 80 г. до н. э), возлюбленная римских полководцев Юлия Цезаря и Марка Антония; была известна своей красотой, образованностью и любовными похождениями; после поражения в войне с Римом покончила с собой.

… Гельвий Цинна, народный трибун… много раз признавался, что у него имелся полностью подготовленный закон… — Гай Гельвий Цинна (ок. 85–44 до н. э.) — древнеримский политический деятель, принадлежавший к плебейскому роду Гельвиев; народный трибун 44 г. до н. э., поэт, друг Катулла; цезарианец, растерзанный толпой в день похорон Цезаря.

… Именно это заставило г-на Шампаньи отважно заявить в своем прекрасном труде о римском мире, что Юлий Цезарь был куда более совершенен, чем Иисус Христос… — Шампаньи, Франц де (1804–1882) — французский историк, журналист и эссеист, член Французской академии (1869); сын французского посла в Вене, крестный сын императора Франца I Австрийского, четвертый герцог Кадорский; автор многих трудов, в том числе двухтомного сочинения «Цезари» («Les Césars»; 1841–1843).

148 … Жертва вырвется из рук жреца, совершающего жертвоприношение, но он все равно выступит против Сципиона и Юбы. — Сципион — здесь: Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион Назика (см. примеч. к с. 95), тесть Помпея, консул 52 г. до н. э.

Юба I (?-46 до н. э.) — царь Нумидии в 60–46 гг. до н. э., союзник Помпея и решительный противник Цезаря; вместе со Сципионом командовал войсками помпеянцев в битве при Тапсе (6 апреля 46 до н. э.), закончившейся победой Цезаря, и вскоре после этого покончил жизнь самоубийством.

149 … После битвы при Фарсале, когда, опережая свои войска, он будет пересекать Геллеспонт на небольшом перевозном судне, ему неожиданно встретится Луций Кассий с десятью галерами… — Фарсал — античный город в Греции, в Фессалии, в 190 км к северо-западу от Афин, на месте которого стоит нынешний городок Фарсала.

9 августа 48 г. до н. э., в ходе гражданской войны 49–45 гг. до н. э., близ Фарсала произошло решающее сражение между войсками Юлия Цезаря и Гнея Помпея Великого, закончившееся решительной победой цезарианцев.

Геллеспонт — античное название пролива Дарданеллы (см. примеч. к с. 17).

Луций Кассий — имеется в виду Гай Кассий Лонгин (см. примеч. к с. 76), народный трибун 49 г. до н. э., которого Светоний (а вслед за ним и Дюма) в этом контексте ошибочно называет Луцием («Божественный Юлий», 63).

… во время атаки на мост в Александрии ему придется броситься в море… — Имеется в виду ожесточенное сражение у моста близ Александрии (см. примеч. к с. 9) между александрийцами и солдатами Цезаря, которое происходило в 58 г. до н. э., после его высадки на африканском берегу, и о котором рассказано в главах 19–21 книги «Александрийская война», написанной одним из его соратников.

XXIX

… Когда он отплыл из Брундизия в Диррахий, ветер, вначале попутный, вдруг поменялся… — Диррахий (соврем. Дуррес в Албании, ит. Дураццо) — город на восточном берегу Адриатического моря, в 150 км от Брундизия, лежащего напротив него, на западном берегу моря; основанный в 627 г. до н. э. греческими колонистами, с 59 г. до н. э. входил в состав римской провинции Иллирия.

150… стал меланхоличен, как поэт, меланхоличен, как Овидий в изгнании у фракийцев. — В 9 г. н. э. Овидий (см. примеч. к с. 99) был сослан во фракийский портовый город Томы на западном берегу Черного моря (ныне Констанца в Румынии), где ему было суждено умереть и где им были написаны «Скорбные элегии» и «Письма с Понта», в которых он жаловался на свою судьбу изгнанника.

Фракийцы — древний народ, обитавший на востоке Балкан и прилегающих землях, в том числе в Дакии (соврем. Румынии).

… Это письмо, подписанное Цицероном, вполне могло бы быть подписано Андре Шенье или Ламартином. — Андре Мари де Шенье (1762–1794) — французский поэт, ставший провозвестником романтизма, и публицист; противник якобинцев; обвиненный в сношениях с роялистами, был арестован и 25 июля 1794 г. казнен. Ламартин, Альфонс де (1790–1869) — французский поэт-романтик, писатель, драматург, историк, журналист и политический деятель; член Французской академии (с 1829 г.); член Палаты депутатов (1833–1848), а затем Учредительного (1848–1849) и Законодательного (1849–1851) собраний, прославленный оратор; после Февральской революции 1848 года занимал в новом правительстве пост министра иностранных дел (с 24 февраля по 11 мая 1848 г.).

… Оно помечено Фессалоникой и датировано 13 июня 696 года от основания Рима. — Это письмо Цицерона (Q. fr., I, 3), датированное июньскими идами 58 г. до н. э., мы даем в переводе В.О.Горенштейна, как и все остальные его письма.

153 … тебе, мне думается, следует обратиться к Крассу или к Калидию. — Марк Калидий (?-47 до н. э.) — древнеримский политический деятель и судебный оратор, претор 57 г. до н. э., наместник Цизальпинской Галлии в 48–47 гг. до н. э.; содействовал возвращению Цицерона из изгнания.

… соединившись также с Аррием, поступил со мной преступнейшим и коварнейшим образом… — Квинт Аррий (? — до 46 до н. э.) — древнеримский политический деятель и оратор, претор 66 г. до н. э., потерпевший неудачу в выборах на должность консула в 58 г. до н. э.

… тебе следует через Помпония обласкать самого Гортензия… — Помпоний — имеется в виду Тит Помпоний Аттик (см. примеч. к с. 6), ближайший друг Цицерона и шурин его брата Квинта.

… ты, домогаясь должности эдила, сочинил тот известный стих об Аврелиевом законе… — Возможно, имеется в виду Аврелиев закон о подкупе избирателей (Lex Aurelia de ambitu), автором которого был Луций Аврелий Котта (см. примеч. к с. 137), претор 70 г. до н. э., ставший в 65 г. до н. э. консулом.

… Мессала, я полагаю, относится к тебе благожелательно. — Возможно, имеется в виду Марк Валерий Мессала Нигер (ок. 104-до 46 до н. э.), древнеримский политический деятель, консул 61 г. до н. э.

… Что же мне поручать тебе, мой брат, свою и твою дочь и нашего Цицерона? — У Марка Туллия Цицерона было двое детей: дочь Туллия (см. примеч. к с. 164) и сын — Марк Туллий Цицерон Младший (65 — после 23 до н. э.), ставший в 30 г. до н. э. консулом-суффектом, а в 23 г. до н. э. проконсулом Азии.

XXX

154 … с его пророчествами дело обстояло так же, как с пророчествами Кассандры, которую никто не слушал. — Кассандра — в древнегреческой мифологии дочь троянского царя Приама и его жены Гекубы; наделенная пророческим даром, она предсказала разрушение Трои и гибель своей семьи, однако ее пророчествам никто не верил, принимая ее за безумную.

155 … Катон получил приказ изгнать с Кипра царя Птолемея — не следует путать этого царя с его тезкой, Птолемеем Авлетом, флейтистом, который был царем Египта… — Птолемей Кипрский (? —58 до н. э.) — царь Кипра в 80–58 гг. до н. э., младший брат и вассал египетского царя Птолемея XII Авлета; после аннексии Кипра в 58 г. до н. э. римлянами покончил с собой, отравившись ядом.

Птолемей XII Авлет (ок. 117-51 до н. э.) — царь Египта в 80–58 и 55–51 до н. э. из династии Птолемеев, получивший от современников насмешливое прозвище Авлет (греч. «Флейтист») за увлечение игрой на флейте, которое считалось недостойным царского сана; отец Клеопатры VII и Птолемея XIII; сын царя Птолемея IX Сотера (ок. 143-80 до н. э.; правил в 116–107 и 89–81 гг. до н. э.), с самого начала своего правления находившийся под страхом захвата Египта римлянами; в 58 г. до н. э., после аннексии Кипра римлянами, был вынужден бежать из своей страны, укрывался в Риме, а затем в Эфесе; в 55 г. до н. э. был восстановлен на троне римской армией.

… Катону надлежало вернуть в Византий тех, кто был оттуда изгнан. — Византий — древнегреческий город-государство у стыка пролива Босфор, залива Золотой Рог и Мраморного моря, который был основан дорийскими колонистами в VII в. до н. э., в 74 г. до н. э. попал под власть римлян, а в 330 г., по решению Константина I Великого (272–337; император с 306 г.), стал новой столицей Римской империи и получил официальное название Новый Рим, сменившееся впоследствии на Константинополь (с 1930 г. — Стамбул).

156… послал вперед себя одного из своих друзей, некоего Канидия… — Канидий — персонаж, упоминаемый лишь Плутархом («Катон», 35).

… Он притязал на то, что является потомком знаменитого Юния Брута, чье бронзовое изображение римляне воздвигли на Капитолии, среди статуй царей. — Юний Брут — Луций Юний Брут (ок. 545–509 до н. э.), легендарный основатель Римской республики, возглавивший в 509 г. до н. э. восстание против последнего римского царя Тарквиния Гордого, которому он приходился племянником, и ставший одним из двух первых римских консулов; в том же году приговорил к смерти двух своих сыновей, Тита и Тиберия, участвовавших в заговоре, целью которого было восстановление царской власти, и вскоре погиб в стычке с отрядом свергнутого царя.

… подобное происхождение Брута решительно оспаривали у него д’Озье того времени. — Д’Озье — династия французских генеалогистов, родоначальником которой был Пьер д’Озье (1592–1660), автор грандиозной рукописной «Генеалогии главных семей Франции» в 150 томах, и к которой принадлежало несколько знаменитых специалистов по истории дворянских родословий, гербовых судей Франции: Луи Роже д’Озье (1634–1708), Шарль Рене д’Озье (1640–1732), Луи Пьер д’Озье (1685–1767), Антуан Мари д’Озье (1721–1801) и Амбруаз Луи Мари д’Озье (1764–1841).

… как он мог быть потомком Юния Брута, если Юний Брут приказал отрубить головы двум своим сыновьям? — Тит и Тиберий, сыновья консула Луция Юния Брута, изобличенные как участники заговора с целью восстановления царской власти, были арестованы, приговорены судом к смертной казни и обезглавлены в присутствии отца.

… философ Посидоний утверждал, что, помимо этих двух сыновей, Юний Брут имел еще третьего сына… — Посидоний Амапейский (ок. 135-ок. 51 до н. э.) — древнегреческий философ-стоик, ученый-энциклопедист, историк, географ, астроном; уроженец античного города Апамея, руины которого находятся на западе современной Сирии; автор исторических трудов; современник Марка Брута.

157 … Что же касается Сервилии, матери Брута, то она возводила свое происхождение к Сервилию Ахале, который, прослышав, что Спурий Мелий замышляет тиранию и подстрекает сограждан к смуте, спрятал под мышкой кинжал и отправился на Форум. — Гай Сервилий Ахала — начальник римской конницы в 439 г. до н. э., собственной рукой убивший Спурия Мелия, которого подозревали в стремлении к тирании; три года спустя после этой внесудебной расправы был осужден народным собранием и изгнан, однако позднее амнистирован.

Спурий Мелий (?-439 до н. э.) — богатый древнеримский хлеботорговец, обвиненный в том, что он составил заговор с целью провозгласить себя царем и с этой целью подкупал народ, продавая в голодный год хлеб по низким ценам; на требование дать в сенате ответ на предъявленное ему обвинение ответил отказом и прямо на Форуме был заколот Сервилием Ахалой, после чего имущество его было распродано, а его дом разрушен.

… Он изучал философию в Греции, прочитал и сравнил между собой всех философов и в качестве образца для себя остановился на Платоне. — Платон (ок. 427 — ок. 347 до н. э.) — величайший древнегреческий философ; уроженец Афин, ученик Сократа; развивал диалектику; создал стройное и глубокое идеалистическое философское учение, охватывающее чрезвычайно широкий круг теоретико-познавательных и общественных проблем (разработал учение об идеях и наметил схему основных ступеней бытия; создал утопическое учение об идеальном государстве; занимался вопросами образования, воспитания и т. п.); оказал огромное влияние на последующее развитие мировой философии.

… Он питал глубочайшее уважение к Антиоху Аскалонскому, главе Древней Академии, и избрал себе в качестве друга и сотрапезника его брата Ариста. — Антиох Аскалонский — см. примеч. к с. 50. Арист Аскалонский — брат Антиоха Аскалонского, афинский философ академической школы, друг Марка Юния Брута.

… Брут находился в Памфилии, поправляясь после тяжелой болезни. — Памфилия — историческая область в южной части Малой Азии, охватывавшая прибрежную территорию между Ликией и Киликией; в число крупнейших городов этой области входила Атталия (соврем. Анталья).

158 … Филаргир, выехавший из Кенхрей, потерпел крушение в море… — Кенхреи — древнегреческий город на восточной стороне Коринфского перешейка, на берегу Саронического залива Эгейского моря, восточная гавань античного Коринфа, которая располагалась примерно в 8 км к востоку от него и в которую приходили корабли из Афин, Анатолии и с Кипра (на западной стороне Коринфского перешейка, на берегу Коринфского залива Ионического моря, находилась западная гавань античного Коринфа — Лехайон).

… Катон сохранял его в неприкосновенности до самой Керкиры… — Керкира (ит. Корфу) — греческий остров площадью 585 км^2, самый северный из Ионических островов, расположенных в Ионическом море; в 229 г. до н. э. попал под власть римлян и с 148 г. до н. э. входил в римскую провинцию Македония.

XXXI

160 … Птолемей Авлет, побочный сын Птолемея Сотера II, прозванный Авлетом за свою страсть к игре на флейте, пребывал в раздоре со своими подданными. — Птолемей IX Сотер II (ок. 143-81 до н. э.) — египетский царь из династии Птолемеев, правивший в 116–107 и 89–81 гг. до н. э.; его прозвище Сотер (греч. Σωτήρ) означает «Спаситель».

161 … Стоик находился в это время в своей уборной, точь-в-точь в таком же положении, в каком пребывал г-н де Вандом, когда ему доложили о приходе Альберони. — Господин де Вандом — Луи Жозеф де Бурбон-Вандом (1654–1712), старший сын Луи II де Бурбон-Вандома (1612–1669), герцога де Меркёра, и его жены с 1651 г. Лауры Манчини (1636–1657), третий герцог Вандомский (с 1669 г.), правнук короля Генриха IV, двоюродный брат Евгения Савойского; знаменитый французский военачальник, маршал Франции (1695), прославившийся в войне за Испанское наследство (1701–1714): вначале, в 1702–1706 гг., командовал французской амией в Италии, а затем своими победами в Испании утвердил на ее троне Филиппа V, испанского короля с 1700 г., внука Людовика XIV.

Альберони, Джулио (1664–1752) — испанский государственный деятель, фактический первый министр Испании в 1716–1719 гг.; итальянец по происхождению, сын садовника, воспитанный иезуитами и сделавший головокружительную карьеру благодаря покровительству герцога Вандомского; с 1712 г. представитель Пармы в Испании, устроивший свадьбу Филиппа V Испанского с Елизаветой Фарнезе; проводил централизацию администрации и налоговые реформы; в результате поражения Испании в войне Четверного альянса (1718–1720), вызванной военными экспедициями испанцев на Сардинию (1717) и Сицилию (1718), вышел в отставку; впоследствии был легатом Равенны.

В главе VIII своего исторического очерка «Регентство» («La Régence»; 1849) Дюма рассказывает о том, как герцог Вандомский принял посла герцога Пармского, епископа Пармы, восседая на своем стульчаке, «на котором он проводил полжизни», после чего оскорбленный епископ покинул принца, а затем отправил к нему в качестве дипломатического представителя Альберони, в то время простого священника, сумевшего, однако, очень быстро втереться в доверие к герцогу Вандомскому.

… Куллеон… дал ему совет порвать с Цезарем, дав развод его дочери… — Куллеон — Квинт Теренций Куллеон, народный трибун 58 г. до н. э., друг Помпея.

162 … Лентул Спинтер… категорически потребовал вернуть изгнанника. — Лентул Спинтер — Публий Корнелий Лентул Спинтер (ок. 101-46 до н. э.), древнеримский политический деятель и военачальник, консул 57 г. до н. э., проконсул Киликии в 56–54 гг. до н. э.; во время гражданской войны 49–45 гг. до н. э. сторонник Помпея; друг Цицерона и его политический союзник.

… Вторым новым консулом был Метелл Непот… — Имеется в виду Квинт Цецилий Метелл Непот (см. примеч. к с. 111), консул 57 г. до н. э.

… Звали его Милоном. — Имеется в виду Тит Анний Милон (см. примеч. к с. 55).

… Он был женат на дочери Суллы… — Женой Милона с 54 г. до н. э. была Корнелия Фавста (ок. 86 до н. э.-?), дочь диктатора Суллы и его жены Цецилии Метеллы Далматики; для нее это был второй брак: первым ее мужем был Гай Меммий, с которым она развелась.

163 … Милон набрал две сотни бестиариев. — Бестиарии — гладиаторы, предназначенные для боя с хищниками.

… он и его приспешники рассеялись по городу и предали огню храм Нимф. — Храм Нимф с цензорским архивом сгорел во время смут 58 г. до н. э.

XXXII

164 …Он пишет Аттику… — Далее Дюма приводит письмо Цицерона (Att., III, 26), датированное январем 57 г. и помеченное Диррахием.

… трибун Серран выступил против указа о возвращении. — Серран — Секст Атилий Серран Гавиан (?-?), древнеримский политический деятель из плебейского рода Атилиев, народный трибун 57 г. до н. э.; подкупленный врагами Цицерона, оказывал яростное сопротивление его возвращению из изгнания.

… Через несколько дней после своего первого письма к Аттику он снова пишет ему… — Это письмо Цицерона (Att., III, 27) датировано началом февраля 57 г. до н. э.

… застал там свою дочь Туллию… — Туллия (78–45 до н. э.) — дочь Марка Туллия Цицерона; трижды выходила замуж: ок. 63 г. до н. э. стала женой Гая Кальпурния Пизона Фруги (? —57 до н. э.), в 56 г. до н. э. — Публия Фурия Крассипеда, который расторгнул брак с ней четыре года спустя, а в 50 г. до н. э. — Публия Корнелия Долабеллы (ок. 70-ок. 43 до н. э.); умерла после родов, и смерть ее причинила отцу, ласково звавшему ее Туллиола, огромное горе.

165 … от Капенских ворот, через которые он вступил в Рим, все ступени храмов были заполнены народом… — Капенские ворота — городские ворота Рима, которые располагались в юго-восточной части Сервиевой стены и от которых начиналась Аппиева дорога.

166 … Мессий предложил… предоставить Помпею право распоряжаться всеми денежными средствами государства, а также флотом и войсками… — Мессий (Messius; у Дюма ошибочно Meilius) — Гай Мессий (?-?), народный трибун 57 г. до н. э., сторонник Помпея.

… О святой орден иезуитов! Стало быть, ты и вправду восходишь не только к Игнатию Лойоле и начало твое теряется во мраке времен! — Иезуиты — члены ордена Jesu Christi militia (лат. «Воинство Иисуса Христа»), созданного в 1534 г. Игнатием де Лойолой и несколькими его единомышленниками с целью защиты и распространения католичества и обычно называемого орденом иезуитов; сформировавшееся в обществе представление о тайной деятельности иезуитов, которых обвиняли в стремлении любыми средствами обеспечить себе власть над миром, привело к тому, что понятие «иезуит» стало символом криводушия, коварства и вероломства и в 1773 г. орден был упразднен папой Климентом XIV.

Игнатий де Лойола (1491–1556) — испанский религиозный деятель, основатель ордена иезуитов; дворянин по происхождению, он служил в войсках, участвовал в боях, в 1521 г. был тяжело ранен, долго болел и пережил религиозный кризис; в 1523 г. отправился в Палестину, где пытался проповедовать христианство и спорить с мусульманскими богословами, но потерпел поражение по причине, как он сам утверждал, собственного невежества; в 1528 г., в возрасте тридцати семи лет, отправился учиться в Париж и одновременно задумал создать монашеский орден, целью которого должна была стать защита и распространение католичества; в 1534 г. основал орден иезуитов, в 1541 г. стал его первым генеральным настоятелем и оставался им до конца своих дней; умер в Риме; 12 марта 1622 г. был канонизирован папой Григорием XV.

167 … Решено, что дом Цицерона будет ему возвращен и что портик Катула восстановят за государственный счет. — Имеется в виду портик на Палатинском холме, построенный Квинтом Лутацием Катулом (ок. 150 — ок. 87 до н. э.), консулом 101 г. до н. э., в память о победе Гая Мария над кимврами в битве при Верцеллах и снесенный Клодием после изгнания Цицерона.

… Он видит, что дверь в вестибюль дома Теттия Дамиона открыта… — Теттий Дамион — персонаж, упоминаемый в письме Цицерона (Att., IV, 3).

168 … в канун ноябрьских ид Клодий возглавляет поджог дома Милона на Гермале… — Гермал (Germalus; у Дюма ошибочно Germatus) — северо-западный склон Палатинского холма.

… оборванцы, о которых говорит Дзафари в «Рюи Блазе», показались бы индийскими царями в сравнении с теми, что вопили за спиной у Клодия. — «Рюи Блаз» («Ruy Bias») — романтическая стихотворная драма французского поэта, романиста и драматурга Виктора Гюго (1802–1885), впервые поставленная 8 ноября 1838 г. в театре Ренессанс.

Дзафари — имя, под которым скрывается один из персонажей драмы, дон Сезар де Базан, благородный разбойник, разорившийся испанский дворянин, ставший атаманом шайки нищих и промышляющий грабежом.

… главная ставка их вожака находилась в доме Публия Суллы. — Публий Сулла — см. примеч. к с. 29.

… у него было два дома в том же квартале: один из них он купил на свои средства, другой достался ему по наследству от Анния. — Анний — Тит Анний Луск, дед Милона по матери, усыновивший внука.

… Именно в нем и заперся Квинт Флакк со своим гарнизоном. — Квинт Флакк — персонаж, упоминаемый в письме Цицерона (Att., IV, 3).

169 … Внезапно он замечает Метелла, который скрытно, кружным путем бежит туда же. — Вероятно, имеется в виду Квинт Цецилий Метелл Непот (см. примеч. к с. 111), приходившийся родственником Клодию.

170 … Все это закончилось… жестокими коликами у Цицерона, которые продолжались десять дней и которые он отнес на счет грибов и брюссельской капусты, отведанных им на авгурском пиру у Лентула! — Цицерон сообщает о страшной диаррее, охватившей его после праздничного обеда у Публия Корнелия Лентула Спинтера (сына консула 57 г. до н. э.), избранного в 57 г. до н. э. авгуром, в письме к своему другу Марку Фадию Галлу (Fam., VII, 26).

XXXIII

… Цезарь прибыл в Луку и держал там свой двор. — Лука (соврем. Лукка) — город в Италии, в Тоскане, известный с древнейших времен; основанный этрусками, в 180 г. до н. э. стал римской колонией; с 1162 г. являлся городской республикой; враждовал с Пизой и в 1342 г. был ею захвачен; в 1799 г. был занят французами; с 1815 г. стал центром герцогства Лукка, присоединенного в 1847 г. к Тоскане; вместе с нею вошел в 1861 г. в объединенное Итальянское королевство.

… подобно новоявленному Адамостору, вырастал на горизонте. — Адамастор — морское чудовище, дух бури, персонаж поэмы португальского поэта Луиса ди Камоэнса (Камоинш; ок. 1524–1580) «Лузиады» (1572), посвященной поискам морского пути в Индию. В пятой песне поэмы Адамастор появляется из вод у мыса Доброй Надежды и предрекает плывущему флоту всякие бедствия и конечную гибель. На вопрос, кто он, Адамастор отвечает:

Я страшный мыс, хранитель вечной тайны.

И мысом Бурь меня вы окрестили…

Адамастор я, сын Земли могучей

И Бриарею брат и Энкеладу.

(V, 50–51; перевод О.Овчаренко.)

… Среди них был Аппий, наместник Сардинии; Непот, проконсул Испании. — Аппий — имеется в виду Аппий Клавдий Пульхр (см. примеч. к с. 15), старший брат Публия Клодия Пульхра, пропретор Сардинии в 56 г. до н. э.

Непот — имеется в виду Квинт Цецилий Метелл Непот (см. примеч. кс. 111), проконсул Ближней Испании в 56–55 гг. до н. э.

171… он напоминает принадлежащего моему другу Жадену бульдога, на которого нацепили намордник и который вынужден позволять левретке и кинг-чарльзу есть из его миски. — Жаден, Луи Годфруа (1805–1882) — французский художник, друг Дюма, с ноября 1834 г. по декабрь 1835 г. путешествовавшего вместе с ним и его бульдогом по кличке Милорд по югу Франции и по Италии (это путешествие описано в книге Дюма «Юг Франции», изданной в 1841 г.); начинал свою творческую деятельность с натюрмортов и небольших картин охоты, потом перешел на исторические полотна, но более всего прославился своими картинами с изображениями лошадей и собак; впервые его картины были выставлены в парижском Салоне в 1831 г.; его лучшие работы: «Шесть собачьих голов», «Сбор псовой охоты» (1855), «Видение святого Губерта» (1859); после падения покровительствовавшей ему Орлеанской династии (1848) стал придворным художником императора Наполеона III (1808–1873; правил в 1852–1870 гг.).

Левретка — порода маленьких короткошерстных комнатно-декоративных собак.

Кинг-чарльз (англ. king-Charles) — порода комнатных собачек, получившая название от имени их большого любителя — английского короля Карла II (1630–1685; правил с 1660 г.); собаки этой породы отличаются длинными ушами, круглой головой, глазами навыкате, короткой тупой мордочкой и мягкой длинной шелковистой шерстью.

172…Ты будешь добиваться должности консула? — спросили Марцеллин и Домиций у Помпея. — Марцеллин — Гней Корнелий Лентул Марцеллин (ок. 105-после 56 до н. э.), древнеримский политический деятель из плебейской ветви рода Корнелиев; претор 59 г. до н. э., пропретор Сирии в 58–57 гг. до н. э., консул 56 г. до н. э., выступавший против членов Первого триумвирата.

Домиций — Луций Домиций Агенобарб (98–48 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Домициев; зять Катона, женатый на его сестре Порции; прапрадед императора Нерона; претор 58 г. до н. э., проигравший в 56 г. до н. э. консульские выборы; консул 54 г. до н. э., проконсул Галлии в 49 г. до н. э.; поддержав Помпея в его борьбе против Цезаря, погиб в битве при Фарсале.

173 … Претором был назначен Ватиний. — Ватиний — имеется в виду Публий Ватиний (см. примем, к с. 136), претор 55 г. до н. э.

174 … Помпей и Красс вытолкнули на сцену народного трибуна Требония, который огласил указы, составленные в Луке. — Требоний (Trebonius; у Дюма ошибочно Tribonius) — Гай Требоний (ок. 9243 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, народный трибун 55 г. до н. э., поддержавший Первый триумвират; претор 48 г. до н. э., наместник Дальней Испании в 47–46 гг. до н. э., консул-суффект 45 г. до н. э., один из участников заговора против Цезаря; проконсул Азии в 44–43 гг. до н. э., убитый во время захвата Смирны цезарианцами.

… Мильтиад и Фемистокл соперничали между собой за лавры… — Мильтиад (ок. 540–489 до н. э.) — афинский политический деятель и полководец периода греко-персидских войн 500–449 гг. до н. э.; с 490 г. член коллегии стратегов, под руководством которого афиняне одержали победу при Марафоне (12 сентября 490 г. до н. э.).

Этот успех пятидесятилетнего Мильтиада, вскоре скончавшегося, пробудил честолюбие у тридцатичетырехлетнего Фемистокла (см. примеч. к с. 33), который, согласно Плутарху («Фемистокл», 3), не раз повторял: «Лавры Мильтиада не дают мне спать».

XXXIV

… Коль скоро ты рекомендуешь мне Марка Орфия… я готов сделать его хоть царем Галлии, если только ты не предпочитаешь, чтобы я сделал его легатом Лепты. — Это цитата из послания Цезаря, которую Цицерон приводит в своем ответном письме к нему (Fam., VII, 7), датированном апрелем 54 г. до н. э.

Марк Орфий — военный трибун, сражавшийся в Галлии под началом Цезаря. Заметим, однако, что искаженное имя, стоящее на этом месте в оригинале письма Цицерона — «М. Itfiuium», — с трудом поддается прочтению, так что конъектура «Марк Орфий», принятая во французских переводах данного письма, является лишь догадкой.

Лепта — Квинт Лепта, префект мастеровых в войске Цицерона в бытность его наместником Киликии, ставший его другом и корреспондентом.

175 … И Цицерон послал ему Требация. — Требаций — Гай Требаций Теста (ок. 84 до н. э. — 4 н. э.), древнеримский правовед, заслуживший своими трудами непререкаемый авторитет у современников; друг Цицерона; принимал участие в Галльской кампании Цезаря и в его вторжении в Британию зимой 55–54 гг. до н. э.

…Он повторит триумфальный поход Александра Македонского, через Бактриану проникнет в Индию и остановится лишь у Внешнего моря! — Бактриана (Бактрия) — историческая область в Средней Азии, плодородная равнина в среднем течении Амударьи, между горной цепью Гиндукуш на юге и отрогами Памира на севере, на перекрестке путей из Великой степи в Индию и из стран Средиземноморья в Китай; ее земли входят ныне в состав Узбекистана, Таджикистана и Афганистана.

Внешнее море — в представлении древних, Мировой океан, окружающий обитаемую землю.

176 … Женщина, которой они должны были быть хорошо известны: гетера Флора. — Плутарх довольно подробно рассказывает о гетере Флоре, с которой Помпей состоял в длительной связи («Помпей», 2) и которая на всю жизнь сохранила благодарную память о нем.

… Помпей заявил, что он делает это, дабы отпраздновать освящение храма Венеры Победоносной. — Храм Венеры Победоносной (лат. Venus Victrix), воздвигнутый Помпеем в честь его победы над царем Митридатом, находился на Марсовом поле, рядом с построенным им театром.

177 … В 585 году, на играх, устроенных Сципионом Назикой и Публием Лентулом, в битве на арене участвовали шестьдесят три пантеры и сорок других зверей, в том числе медведи и слоны. — Заметим, что сведения о травлях зверей на римской цирковой арене Дюма почерпнул из упоминавшегося выше сочинения Ш.Дезобри.

Сципион Назика — здесь: Публий Корнелий Сципион Назика Коркул (ок. 206 — после 142 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, претор 165 г. до н. э., консул 162 и 155 гг. до н. э., цензор 159 г. до н. э.

Публий Лентул — здесь: Публий Корнелий Лентул (?-121 до н. э.), городской претор 165 г. до н. э., консул-суффект 162 г. до н. э.

О травле зверей, устроенной в 169 г. до н. э. Сципионом Назикой и Публием Лентулом, в то время курульными эдилами, упоминает Тит Ливий (XLIV, 18).

… Марк Скавр придумал нечто новое для игр, устроенных им в период его эдилитета: он распорядился доставить в Рим гиппопотама и пять крокодилов… — Марк Скавр — здесь: Марк Эмилий Скавр (ок. 163-ок. 88 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, курульный эдил 122 г. до н. э., претор 119 г. до н. э., консул 114 г. до н. э., цензор 109 г. до н. э.

… В 655 году Клодий Пульхр — вне всяких сомнений, отец нашего Клодия — устроил, будучи курульным эдилом, бой слонов. — Отцом Публия Клодия Пульхра, врага Цицерона, был Аппий Клавдий Пульхр (ок. 139-76 до н. э.), эдил 91 г. до н. э., претор 89 г. до н. э., консул 79 г. до н. э., проконсул Македонии в 77–76 гг. до н. э.

… Сулла, в бытность свою претором, вывел на травлю сотню львов с гривами, то есть с Атласских гор… — Об этой травле, устроенной Суллой в 93 г. до н. э., упоминает Плиний Старший (VIII, 16). Атласские горы — горная система на северо-западе Африки в пределах Марокко, Алжира и Туниса; состоит из хребтов, внутренних плато и равнин; длина около 2 100 км, максимальная высота — 4 167 м (гора Тубкаль).

… Против львов сражались бестиарии и осужденные преступники; против слонов — гетулы, вооруженные стрелами и дротиками. — Гетулы — воинственный кочевой народ, обитавший в древности на территории Северо-Западной Африки; предки нынешних берберов и туарегов.

… в 670 году от основания Рима… трибун Гней Авфидий вынес данный вопрос на всенародное обсуждение. — Гней Авфидий (Aufidius; у Дюма ошибочно Aulidius) — здесь: народный трибун 114 г. до н. э. (то есть 640 г. от основания Рима), инициировавший закон об отмене запрета на ввоз африканских хищных зверей в Италию, претор 108 г. до н. э.

XXXV

179 … Анний Милон, Плавтий Гипсей и Метелл Сципион выступили соискателями должности консула. — Плавтий Гипсей — Публий Плавтий Гипсей (? — после 52 до н. э.), древнеримский политик из плебейского рода Плавтиев, квестор Помпея во время войны с Митридатом, курульный эдил 58 г. до н. э., претор 55 г. до н. э., соискатель на должность консула 52 г. до н. э.; обвиненный в подкупе избирателей и насилии, подвергся судебному преследованию и был вынужден удалиться в изгнание.

Метелл Сципион — здесь: Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион Назика (см. примеч. к с. 95), тесть Помпея, консул 52 г. до н. э.

180 … Этим интеррексом стал Эмилий Лепид. — Эмилий Лепид — здесь: Марк Эмилий Лепид (см. примеч. к с. 19), член Второго триумвирата, консул 46 и 42 гг. до н. э.

… Милон, направляясь в Ланувий, город-муниципий, где он был тогда диктатором и где ему предстояло избрать фламина… столкнулся с Клодием, который возвращался из Ариции и, желая побеседовать с арицийскими декурионами, остановился возле святилища Доброй богини. — История убийства Клодия, с упоминанием всех действующих лиц этой драмы и связанных с ней топонимов, весьма подробно изложена в предисловии к речи Цицерона «В защиту Милона», написанным античным комментатором, римским грамматиком и ученым-филологом Квинтом Асконием Педианом (9 до н. э. — 76 н. э.).

Что же касается Дюма, то все ее детали он позаимствовал из сочинения Ш.Дезобри (Письмо XLI). Заметим, что эту драматическую историю он пятнадцатью годами ранее столь же красочно изобразил в своей книге «Юг Франции» (глава «Античный Марсель»). Ланувий (соврем. Ланувио) — город в Лации, в 24 км к юго-востоку от Рима, по правой стороне Аппиевой дороги; известен с VI в. до н. э.

Милон был уроженцем Ланувия и являлся в то время его высшим магистратом.

Ариция — см. примеч. к с. 14.

Декурионы (букв, «десятники») — в Древнем Риме члены городских советов в городах Италии и провинций; комплектовались из бывших городских магистратов; исполняемая ими должность была почетной и пожизненной.

… рядом с ним держались трое его спутников: римский всадник Кассиний Схола и два человека из плебса, выскочки и деревенские мужланы, Публий Помпоний и Гай Клодий, его племянник. — Кассиний Схола (Cassinius, или Causinius — Кавсиний; у Дюма ошибочно Cassidius) — Гай Кассиний Схола, близкий друг Клодия, житель города Интерамна (соврем. Терни в Умбрии), упоминаемый Цицероном в его речи в защиту Милона.

Никаких сведений о Публии Помпонии и Гае Клодии, «новых людях», упоминаемых Асконием Педианом, найти не удалось.

… он выехал на Аппиеву дорогу примерно в том месте, где сегодня находится селение Дженцано, поехал по ней дальше и, таким образом, чуть ниже Альбано повстречался с Клодием. — Дженцано (Дженцано ди Рома) — городок в Лации, в 27 км к юго-востоку от Рима, на юго-западном берегу озера Неми, в 3 км к юго-востоку от Альбано (см. примеч. к с. 55).

… С Милоном ехала его жена Фавста и его друг Марк Фуфий… — Фавста — см. примеч. к с. 162.

Марк Фуфий (Fuvius; у Дюма ошибочно Tufius) — никаких сведений об этом персонаже найти не удалось.

181… с ним было два десятка гладиаторов, двое из которых, Евдам и Биррия, славились особой силой и сноровкой. — Имена этих гладиаторов приводит Асконий Педиан.

… Фустен, возьми пятьдесят человек, проникни силой в эту харчевню… — Согласно Асконию Педиану, предводителя рабов Милона звали Марк Савфей (Saufeius).

… В это время сенатор Секст Тедий возвращался из деревни в Рим. — Никаких сведений об этом персонаже найти не удалось.

182 … Клодий, у которого изъяли дома Цицерона, купил у Марка Скавра дворец на Палатинском холме. — Имеется в виду Марк Эмилий Скавр (? — после 53 до н. э.), претор 56 г. до н. э.

… При первом же известии о случившемся примчалась Фульвия. — Фульвия — см. примеч. к с. 137.

… Среди этой толпы были два народных трибуна, Мунаций Планк и Помпей Руф. — Мунаций Планк — Тит Мунаций Планк (?-?), народный трибун 52 г. до н. э., младший брат известного политического деятеля Луция Мунация Планка (ок. 87–15 до н. э.), консула 42 г. до н. э.; один из вождей простонародья; во время суда над Милоном был привлечен к суду как нарушитель порядка и лишен гражданских прав.

Помпей Руф (Pompeius; у Дюма ошибочно Pomponius) — Квинт Помпей Руф (?-?), внук диктатора Суллы, родной брат Помпеи, второй жены Цезаря; народный трибун 52 г. до н. э.; как и его коллега по трибунату, был лишен гражданских прав и отправлен в изгнание.

… ремесленники и рабы, которым Клодий столько раз обещал свободу, подхватили мертвое тело, перенесли его в Гостилиеву курию и сожгли там на погребальном костре… — Гостилиева курия — общественное здание в Древнем Риме, на юго-восточном склоне Капитолийского холма, которое служило местом заседаний сената и строительство которого приписывалось Туллу Гостилию, третьему царю Древнего Рима (правил в 673–641 гг. до н. э.); сгорело в 52 г. до н. э., во время беспорядков, вспыхнувших после убийства Клодия.

… с курии огонь перекинулся на знаменитую Порциеву базилику… — См. примеч. к с. 94.

183 … Остальные, увидев это, вернулись на Форум, похитили из святилища Либитины консульские фасции и принесли их к жилищам Сципиона и Гипсея… — Либитина — в древнеримской мифологии богиня мертвых, смерти и погребения; во время правления интеррексов в ее святилище хранились консульские фасции.

… круша ложе и мебель Корнелии, жены Лепида… — Корнелия — первая жена Марка Эмилия Лепида.

XXXVI

184 … открыто раздал всем гражданам, пожелавшим их взять, по тысяче ассов на человека… — Асе — древнеримская мелкая бронзовая монета, 1/4 сестерция; тысяча ассов — это 250 сестерциев.

… Тщетно трибун Марк Целый, Квинт Гортензий, Марк Цицерон, Марк Марцелл, Марк Катон и Фавст Сулла защищали его… — Марк Целий — Марк Целий Руф (ок. 88–48 до н. э.), древнеримский политический деятель и оратор, друг Цицерона, народный трибун 52 г. до н. э., курульный эдил 50 г. до н. э., претор 48 г. до н. э.; во время своего трибуната поддерживал Милона, пытаясь спасти его от правосудия; на первом этапе гражданской войны 49–45 гг. до н. э. примкнул к Цезарю, но затем, выдвинув популистские законопроекты и не получив поддержки в Риме, порвал с цезарианцами, попытался поднять восстание на юге Италии и был убит.

Марк Марцелл — Марк Клавдий Марцелл (ок. 95–45 до н. э.), древнеримский политический деятель из плебейской ветви рода Клавдиев, претор 54 г. до н. э., консул 51 г. до н. э.; друг Катона; входил в число защитников Милона во время суда над ним; в борьбе, начавшейся между Цезарем и Помпеем, стал одним из вождей антицезарианской партии.

… Помпей был при посредстве интеррекса Сервия Сульпиция объявлен единственным консулом… — Сервий Сульпиций — Сервий Сульпиций Руф (см. примеч. к с. 115), консул 51 г. до н. э. (вместе с Марком Клавдием Марцеллом).

185 … Квезитором по делу о насильственных действиях и незаконном домогательстве народ избрал Луция Домиция Агенобарба, а по делу о присвоении голосов избирателей — Авла Торквата. — Луций Домиций Агенобарб (см. примеч. к с. 172), консул 54 г. до н. э., был назначен весной 52 г. до н. э. председателем суда, рассматривавшего дело Милона.

Слово «квезитор» (фр. quésiteur, от лат. quaesitor — «следователь»), равно как и все описание суда над Милоном, Дюма позаимствовал из сочинения Ш.Дезобри (Письмо XLI).

Авл Торкват — Авл Манлий Торкват (?-?), древнеримский политический деятель, друг Цицерона и Аттика; претор 70 г. до н. э., пропретор Африки в 69 г. до н. э.

… Обвинение в насилиях и незаконном домогательстве выдвинул старший из племянников Клодия, Аппий Клавдий. — Имеется в виду Аппий Клавдий Пульхр (?-?) — сын Гая Клавдия Пульхра (ок. 100-после 44 до н. э.), претора 56 г. до н. э., брата Клодия; впоследствии консул (38 г. до н. э.) и наместник Испании.

… См. превосходное сочинение Дезобри, озаглавленное «Рим в век Августа». — Об этой книге, которой весьма широко пользовался Дюма, сочиняя своего «Цезаря», см. примеч. к с. 98.

… В третий консулат Гнея Помпея Великого, единоличного консула… — Поскольку в обстановке анархии, царившей в Риме в январе 52 г. до н. э., избрать новых консулов не представлялось возможным, 26 февраля сенат назначил временным и единоличным консулом Помпея, предоставив ему широчайшие полномочия; диктаторскую власть Помпей сложил с себя лишь 1 августа того же года, разделив консульство со своим тестем Квинтом Метеллом Сципионом.

186 … В связи с этим он требует, чтобы, в соответствии с законом Помпея, Тит Анний Милон был приговорен к лишению его воды и огня. — Приговор «Лишить воды и огня» (лат. «Aquae et ignis interdictio») означал запрещение правонарушителю проживать совместно с гражданами; применялся по отношению к лицу, совершившему преступление и добровольно отправившемуся в изгнание; если он самовольно возвращался, любой мог безнаказанно убить его.

… Слушание, как обычно, проходило на Форуме, в преторском суде, между Священной дорогой и Каналом. — Священная дорога (Виа Сакра) — главная дорога Римского форума, соединявшая Палатинский холм с Капитолием.

Канал — так, вероятно, Ш.Дезобри (а вслед за ним Дюма) именует Большую Клоаку (лат. Cloaca Maxima), пересекавший Форум закрытый водоотводный канал, который предназначался для сброса ливневых вод в Тибр и удаления из города нечистот; построенный при пятом римском царе Луции Тарквинии Приске (правил в 616–579 гг. до н. э.) и упрятанный позднее под землю, он функционирует доныне.

… Люди разместились на здании государственной тюрмы, на храмах Фортуны и Конкордии, на Табуларии, на стенах Капитолия, на базилике Павла, на базилике Аргентария, на арке Януса, на арке Фабия и на Грекостасе… — Эту фразу, где упоминаются крупные общественные здания на Римском форуме, Дюма позаимствовал из сочинения Ш.Дезобри, который и несет ответственность за данный перечень. Храм Фортуны — Ш.Дезобри называет так храм, стоявший, по его мнению, у подножия Капитолийского холма, невдалеке от храма Юпитера Громовержца.

Храм Конкордии (лат. Aedes Concordiae) — храм на западном краю Римского форума, посвященный Конкордии, богине согласия, и служивший символом единства римского народа; был построен в 121 г. до н. э. на месте прежнего святилища.

Табуларий — здание древнеримского общего государственного архива, который был сооружен в 78–65 гг. до н. э. на Форуме, рядом с храмом Сатурна, и предназначался для хранения важнейших государственных актов.

Базилика Павла (лат. Basilica Paulli) — имеется в виду находившаяся на северном краю Римского форума базилика Эмилия и Фульвия (см. примеч. к с. 115), которую кардинально перестроил в 54 г. до н. э. эдил Луций Эмилий Лепид Павел (см. примеч. к с. 145), консул 50 г. до н. э., брат триумвира Лепида, и которая после этого стала носить его имя.

Базилика Аргентария — так, по мнению Ш.Дезобри, именовалась в то время Фульвиева базилика, поскольку рядом с ней находились лавки менял (лат. argentaria — «меняльная лавка»).

Арка Януса — Ш.Дезобри в своем описании Римского форума говорит о двух стоявших там арках Януса: небольших квадратных сооружениях, на каждом из четырех фасадов которых были пробиты двери.

Арка Фабия (лат. Fornix Fabianus) — триумфальная арка в восточной части Римского форума, на Священной дороге, сооруженная в честь победы древнеримского полководца Квинта Фабия Максима, консула 121 г. до н. э., над аллоброгами.

Грекостас (букв. «Греческое подворье») — особое здание в Древнем Риме, близ курии, в котором иноземные послы (главным образом, греческие), ожидали аудиенцию у сената.

XXXVII

189 … Это были Аппий Клавдий, его младший брат, Марк Антоний и Публий Валерий Непот. — Марк Антоний — см. примеч. к с. 55.

Публий Валерий Непот упоминается в источниках лишь в связи с его участием в качестве обвинителя в суде над Милоном; никаких биографических сведений о нем отыскать не удалось.

… увидел самого Помпея… и его ликторов, стоящих рядом с ним на ступенях храма Сатурна… — Храм Сатурна, один из древнейших храмов Рима, воздвигнутый ок. 497 г. до н. э. в честь бога Сатурна и несколько раз восстанавливавшийся после разрушительных пожаров, находился в западной части Римского форума.

191… Это не мои слова, а Валерия Максима… — Валерий Максим — древнеримский историк, сочинявший в правление императора Тиберия, в 14–37 гг. н. э., автор труда «Памятные деяния и речения» (лат. «Factorum ас dictorum memorabilium») в девяти книгах, представляющего собой компиляцию различных повестей и преданий из римской истории и истории других народов; это сочинение пользовалось огромным успехом в древности и в средние века.

192… он в тот же вечер покинул Рим и отбыл в Марсель. — Марсель — см. примеч. к с. 17.

… Он прочитал ее, возлежа за столом и вкушая барабулек. — Барабульки, или султанки (Mullus barbatus) — рыбы семейства султанковых отряда окунеобразных; распространены в Средиземном и Черном морях; отличаются великолепными вкусовыми качествами.

XXXVIII

… он обобрал Иудею, обобрал Египет и намеревался отправиться в Ктесифон и Селевкию, чтобы обобрать Ктесифон и Селевкию… — Ктесифон — древний город в Месопотамии, находившийся на территории современного Ирака, в 35 км к юго-востоку от Багдада, на левом берегу Тигра, напротив Селевкии; основанный ок. 120 г. до н. э. как зимняя резиденция Аршакидов, был одной из столиц Парфянского царства, а затем государства Сасанидов; на протяжении нескольких веков служил целью римских атак; в 637 г., являясь в то время одним из крупнейших городов мира, был захвачен арабами, вскоре после этого пришел в упадок и обратился в руины.

Селевкия — здесь: Селевкия-на-Тигре, один из величайших городов древности, заложенный ок. 306 г. до н. э. в Месопотамии, на правом берегу Тигра, древнегреческим полководцем Селевком Никатором (ок. 358–281 до н. э.), восточная столица основанного им государства Селевкидов; в 141 г. до н. э. был захвачен парфянами; к III в. пришел в упадок и прекратил существование.

193… Я постараюсь; вместилище гнева огрубело [stomachus concalluit]… — Дюма имеет в виду фразу Цицерона из его письма к Аттику (Att., IV, 18), датированного октябрем 54 г. до н. э. и помеченного Тускуланской усадьбой: «Locus Ille animi nostri, stomachus ubi habitabat olim, concalluit» («То место в моей душе, где некогда обитал гнев, огрубело»). В этой фразе содержится игра слов, связанная с тем, что латинское слово stomachus, помимо основного значения «желудок», имеет также значение «гнев», «досада».

… насколько ужасна была эта скифская конница, которая, подобно нынешним мамлюкам, набиралась из купленных рабов, кочевала в Передней Азии, по державе Селевкидов и присоединила к ней Месопотамию, Вавилонию, Мидию, Атропатену, Сузиану, Перейду, Гирканию и еще бог знает что! — Селевкиды — династия правителей эллинистического государственного образования, основанного ок. 312 г. до н. э. Селевком Никатором, полководцем Александра Македонского, и простиравшегося в период своего наибольшего могущества от Эгейского моря на западе до Инда и Аму-Дарьи на востоке; однако уже к кон. II в. до н. э. под властью преемников Селевка I осталась лишь Сирия, которая в 64 г. до н. э. была объявлена римской провинцией, и тем самым царство Селевкидов прекратило свое существование.

Месопотамия (букв. греч. «Междуречье») — историко-географическая область в Передней Азии, в долине рек Тигр и Евфрат, место существования одной из древнейших цивилизаций; ныне эта область оказалась поделена между Ираком, Сирией, Турцией и Ираном.

Вавилония — древнее царство на юге Месопотамии, возникшее в нач. II тыс. до н. э. и утратившее независимость в 538 г. до н. э., когда оно было завоевано персидским царем Киром II Великим (правил в 559–530 гг. до н. э.); столицей царства был город Вавилон, по которому оно получило свое название.

Мидия — историческая область, населенная в древности ираноязычным народом мидян и охватывавшая земли на северо-западе современного Ирана, в Южном Азербайджане, и одноименное могущественное царство, которое существовало в 728–549 гг. до н. э. на этих и обширных соседних землях, захваченных в результате войн (от Малой Азии на западе до современного Афганистана на востоке и от реки Куры на севере до Персидского залива на юге), и было уничтожено Киром II Великим.

Атропатена (Малая Мидия, или Мидия Атропатена) — в древности государство на севере Ирана, получившее название от имени Атропата (ок. 370-после 321 до н. э.), ахеменидского сатрапа Мидии, которого завоевавший Персидскую державу Александр Македонский оставил в конечном счете на его посту и который после смерти великого завоевателя и распада его империи сохранил власть над северной частью Мидии, основав независимое государство, примерно соответствовавшее по территории Иранскому Азербайджану.

Сузиана — историческая область на юго-западе современного Ирана, столицей которой был древний город Сузы; географически соответствует нынешней административной области Хузестан.

Персида — античное название исторической области Фарсистан на юге Ирана, на берегу Персидского залива, столицей которой является город Шираз.

Гиркания — см. примеч. к с. 85.

… Эта монархия, по сути дела феодальная, была основана Аршаком за двести пятьдесят лет до Рождества Христова, и в то время, к которому мы подошли, ее царем был Ород II. — Аршак I (? — ок. 211 до н. э.) — один из вождей скифского племени парное, завершивший завоевание ими Парфии, принявший ок. 247 г. до н. э. титул царя и положивший начало образованию Парфянского царства; основатель царской династии Аршакидов, правившей Парфянской державой почти пять веков: с 247 г. до н. э. по 224 г.

Ород II (?-38 до н. э.) — парфянский царь из династии Аршакидов, правивший в 54–38 гг. до н. э., брат царей Фраата III (правил в 70–58 гг. до н. э.) и Митридата III (правил в 58–54 гг. до н. э.), убитого по его приказу; на его царствование пришелся бесславный поход Красса, закончившийся гибелью римской армии в битве при Каррах (май 53 г. до н. э.); был убит своим сыном и наследником Фраатом IV (правил в 38-2 гг. до н. э.).

… Красс написал Цезарю, чтобы попросить у него обратно своего сына, служившего тогда под его начальством. — Сын Красса — здесь: Публий Лициний Красс (ок. 86–53 до н. э.), древнеримский военачальник, служивший под началом Юлия Цезаря в Галлии в 58–56 гг. до н. э.; участник похода против Парфянского царства, погибший в битве при Каррах; первый муж Корнелии Метеллы (ок. 73 — после 48 до н. э.), которая после его гибели стала женой Помпея Великого.

194 … Народный трибун Аттей придерживался того же мнения, что и Катон. — Аттей — Гай Аттей Капитон (? — после 44 до н. э.), древнеримский политический деятель из плебейского рода Аттеев, народный трибун 55 г. до н. э.

… Аттей и Фавоний были соперниками Катона по части стоицизма… — Фавоний — имеется в виду Марк Фавоний (см. примеч. к с. 116).

195 … ему встретился царь Дейотар, занятый в то время строительством нового города. — Имеется в виду галатский царь Дейотар I Филоромей (см. примеч. к с. 55).

… Как случилось, что ты взялся за строительство в двенадцатом часу дня? — То есть в последний час дня, в час заката.

196 … Тем не менее один из здешних городов, в котором правил некий Аполлоний, защищался… — По словам Плутарха («Красс», 17), это был город Зенодотия (вероятно, греческая колония в Месопотамии).

… Это была первая ошибка, в которой Красса упрекали все Жомини того времени: по их мнению, он должен был продолжать идти вперед и занять Вавилон и Селевкию — города, враждебные парфянам… — Жомини, Антуан Анри (1779–1869) — французский и русский военный писатель, теоретик наполеоновской стратегии, автор книг по военному искусству и истории наполеоновских войн; уроженец швейцарского города Пайерн, начавший трудовую жизнь банковским служащим; талантливый самоучка, своим сочинением «Трактат о крупных военных операциях» (1805) привлек к себе внимание маршала Нея, взявшего его в свой штаб; в 1808 г. получил титул барона Империи, а в 1810 г. был произведен в бригадные генералы (1810); в Русскую кампанию 1812 года занимал должность коменданта Вильны, а затем — Смоленска; в 1813 г., оскорбленный тем, что его не произвели в дивизионные генералы, перешел в стан антифранцузской коалиции и был принят на русскую службу, получив чин генерал-лейтенанта, звание генерал-адъютанта и земли в Нижегородской губернии; поселившись в России, принимал деятельное участие в разработке военных проектов, был инициатором создания и одним из организаторов российской Военной академии Генерального штаба (открыта в 1832 г.); в 1826 г. получил чин генерала от инфантерии; в качестве военного советника участвовал в Русско-турецкой войне 1828–1829 гг., а в 1837 г. стал преподавателем стратегии у наследника престола; в 1855 г., после восшествия Александра II на престол, вернулся во Францию.

Вавилон — древний город на реке Евфрат, на территории современного Ирака (его руины находятся в 90 км к югу от Багдада); в XIX–VI вв. до н. э. — столица Вавилонского царства; в 538 г. до н. э. был завоеван персами, в 331 до н. э. — Александром Македонским, затем вошел в состав державы Селевкидов, в кон. II в. до н. э. попал под власть парфянского царя, и с этого времени начался его упадок.

XXXIX

… принялся… без конца перебирать и взвешивать сокровища богини Иераполя Сирийского… — Иераполь (греч. Ίεράπολις — «Священный город») — здесь: античный город на севере Сирии (греч. Ίεράπολις Συρίας — «Иераполь Сирийский», фр. Hiérapolis de Syrie, у Дюма ошибочно Hiérapolis de Carie), в окрестностях нынешнего города Манбидж, являвшийся центром культа сирийской богини Атаргатиды (Деркето), по функциям близкой к фригийской Кибеле; святилище богини было разграблено Крассом во время его Парфянского похода.

197 … Точно так же они переводят титул brenn, дававшийся вождям галлов, как имя Бренн, a Irmen Saule, столп Ирмина, или Германа, как Ирминсуль. — В 390 г. до н. э. галлы под водительством своего вождя, которого древние историки именовали Бренном, захватили Рим. Однако «Бренн» это не собственное имя, а титул галльского вождя (букв, «царек»).

Ирминсуль — идол древнегерманского племени саксов, посвященный верховному богу Ирмину; находился в священной роще у крепости Эресбург в Вестфалии и в 772 г. был низвергнут Карлом Великим (ок. 742–814), в то время королем франков, стремившимся крестить язычников-саксов.

199 … Многие офицеры… полагали, что следует остановиться, и во главе их был квестор Кассий. — Кассий — здесь: будущий убийца Цезаря, Гай Кассий Лонгин (см. примеч. к с. 76), квестор в армии Красса, спасший после его гибели остатки войска и в течение двух лет оборонявший Сирию от контрнаступления парфян.

… Тем временем в его лагерь прибыл армянский царь Артавазд. — Артавазд II (Артабаз;?-31 до н. э.) — царь Армении в 55–34 гг. до н. э., сын Тиграна II Великого; после гибели Красса вновь присоединил к Армении захваченные ранее римлянами области Малая Армения и Софена и выступил союзником парфян; в 34 г. до н. э., в ходе войне, которую начал против него Марк Антоний, в то время наместник восточных провинций, был обманным путем взят им в плен и три года спустя казнен.

… он прибыл в Зевгму, город на Евфрате, обязанный своим названием мосту, который приказал навести там Александр Македонский… — Зевгма — античный город на юго-востоке Турции, на правом берегу Евфрата, на Великом шелковом пути, на месте нынешнего селения Белкис, основанный Селевком Никатором и до 64 г. до н. э., когда он был завоеван римлянами, носивший название Селевкия-на-Евфрате; напротив него, на левом берегу реки, находился город Апамея, связанный с ним понтонным мостом, чем и объясняется его имя: греческое слово «зевгма» (ζεύγμα) в переводе означает «связь».

XL

201 … Велиты представляли собой род гладиаторов, приученных сражаться с львами. — Велиты — разновидность легкой пехоты в древнеримской армии; были вооружены коротким мечом (гладиусом) и несколькими дротиками, а в качестве защиты имели лишь простой шлем и легкий круглый щит.

202 … Это был вождь арабского племени, которого, по словам Плутарха, звали Абгар; по словам Аппиана — Акбар; по словам Диона — Авгар. — Принято считать, что этим вождем, заманившим армию Красса в безводную месопотамскую степь, был Абгар II — в 68–53 гг. до н. э. правитель Осроены, исторической области в западной части Месопотамии, казненный в 53 г. до н. э. по приказу парфянского царя Орода II.

203… во главе другой он поставил своего военачальника Сурену — и тут римляне снова принимают титул за имя, — который должен был ждать, пока Абгар не отдаст ему Красса с его римлянами. — Сурена — родовое имя парфянского военачальника, который разгромил римскую армию в сражении при Каррах, но спустя короткое время был казнен по приказу Орода II, завидовавшего его славе и страшившегося его могущества.

204… Они вспоминали армию Камбиса, исчезнувшую в египетских песках… — Камбис — имеется в виду Камбис II, царь Персии с 529 по 522 гг. до н. э.; старший сын и наследник Кира II Великого, жестокий деспот; в 525 г. до н. э. покорил Египет и принял титул царя этой страны; совершил поход в Ливию и Нубию; умер на обратном пути из Египта.

Здесь речь идет о гибели во время песчаной бури его 50-тысячного войска, которое было отправлено им на завоевание отдаленного оазиса Сива в пустыне к западу от Нила, где находился храм и оракул древнеегипетского бога Амона (греки отождествляли его с Зевсом, а римляне — с Юпитером); об этом событии сообщает Геродот («История», III, 26).

XLI

207 … они подошли к берегу ручья, который, как потом узнали римляне, назывался Балисе. — Балисе (соврем. Балих) — река в Турции и Сирии, левой приток Евфрата, длиной около 100 км, впадающая в Евфрат восточнее города Ракка; в ее верховьях произошла битва при Каррах.

XLII

210 … Во главе этих солдат, которые, выказывая необычайную ярость, словно обрекли себя на смерть, находились Цензорин и Мегабакх. — Цензорин — возможно, этим другом Публия Красса и его соратником, покончившим с собой, по свидетельству Плутарха, в ходе битвы при Каррах, был сын Гая Мария Цензорина (см. примеч. к с. 46).

Мегабакх (греч. Μεγάβακχος) упоминается лишь Плутархом («Красс», 25).

211 … Именно так на другом конце света под мечами солдат Цезаря незадолго перед тем пали шестьдесят тысяч нервиев. — Нервии — одно из племен белгов, обитавшее в Северной Галлии, к востоку от Шельды, и считавшееся самым воинственным из всех северных племен; в конце 57 г. до н. э. Юлий Цезарь разгромил их в кровопролитном сражении у реки Сабис (соврем. Самбра), в начале которого римская армия была на краю гибели.

213 … среди всех этих людей, которых Аттей обрек подземным богам, были два грека, два жителя города Карры… — Карры (греч. Κάρραι, лат. Carrhaes) — Харран, один из древнейших городов мира, расположенный в северо-западной части Месопотамии (ныне небольшой городок на юге Турции, районный центр в провинции Шанлыурфа, близ границы с Сирией), на реке Бал их; многократно упоминаемый в Библии, находился на пересечении караванных путей из Вавилона в Малую Азию, Сирию и Египет и являлся важным торговым центром; близ него в мае 53 г. до н. э. римская армия под командованием Красса была разгромлена парфянами.

… они советовали Публию… бежать по известным им дорогам в сторону Ихн, города на Евфрате. — Ихны (греч. Ιχναι) — античный город в Месопотамии, греческая колония, точное местоположение которой не установлено.

XLIII

215 … Ценой крови Лукулл одержал победу над Тиграном, а Сципион над Антиохом. — Сципион — здесь, вероятно, имеется в виду Луций Корнелий Сципион Азиатский (после 235-после 183 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, младший брат Публия Корнелия Сципиона Африканского (см. примеч. к с. 16), консул 190 г. до н. э., победитель селевкидского царя Антиоха III (см. примеч. к с. 17) в ходе Сирийской войны (192–188 до н. э.), решающим сражением которой стала битва при Магнесии (Магнесия-у-Сипила, соврем, город Маниса на западе Турции) в декабре 190 г. до н. э.

217 … Два его легата, Октавий и Кассий, сделали все, что могли, чтобы вернуть Крассу присутствие духа… — Октавий — упоминаемый Плутархом («Красс», 29–31) легат Красса, погибший в ходе Парфянского похода.

… Одному из командиров конницы, по имени Эгнаций, имевшему под своим начальством триста всадников, было поручено разведать местность… — Эгнаций — никаких биографических сведений об этом персонаже, упоминаемом Плутархом («Красс», 27), не имеется.

218 … Скажите Копонию, вашему командиру, что между Крассом и парфянами произошло большое сражение! — Гай Колоний (ок. 86 — после 31 до н. э.) — древнеримский военачальник и политический деятель, эдил 56 г. до н. э., легат Красса в 53 г. до н. э., участник Парфянского похода, командир укрепленного лагеря в Каррах; претор 49 г. до н. э., пропретор Эпира в 48 г. до н. э., сторонник Помпея, один из командиров родосской эскадры помпеянского флота.

XLIV

219 … Легат Варгунтей заблудился так вместе с четырьмя когортами. — Варгунтей (Vargunteius; у Дюма опечатка: Vargonteius) — персонаж, упоминаемый Плутархом («Красс», 28).

222 … отряд достиг горной цепи, которая тянется чуть поодаль от Тигра и именуется Синнаками. — Тигр — река в Турции и Ираке, длиной 1 900 км; начало берет из озера Хазар на Армянском нагорье в Восточной Турции; в своем нижнем течении сливается с рекой Евфрат, образуя реку Шатт-эль-Араб, впадающую в Персидский залив.

Синнаки — горный массив близ месопотамского города Синнака (греч. Σίννακα), упоминаемого Страбоном (XVI, 1).

XLV

225 … Октавий, Петроний и все вы, присутствующие здесь командиры! — Петроний — упоминаемый Плутархом («Красс», 30–31) военный трибун в войске Красса, погибший одновременно с ним.

226 … как если бы со времен Синона во всяком предательстве должен был быть замешан грек. — Синон — персонаж древнегреческой мифологии, участник Троянской войны, двоюродный брат Одиссея, намеренно сдавшийся в плен троянцам и убедивший их втащить в город огромного деревянного коня, в котором укрылись греческие воины, что повлекло за собой падение Трои.

… послал вперед себя двух братьев Росциев… — Никаких сведений об этих персонажах, упомянутых Плутархом («Красс», 31), не имеется.

XLVI

227 … парфянин по имени Эксатр бросился к нему и отсек ему сначала голову, а потом руку… — Убийцу Красса по-разному именуют в разных изданиях Плутарха: Эксатр (Έξάθρης), Помаксатр (Πομαξάθρης), Омаксатр (Ομαξάθρης); Аппиан приводит его имя в форме Максатр (Μαξάρθης).

228 … передал их одному из своих воевод по имени Силлак. — Силлак — парфянский наместник Месопотамии.

… Одним из условий этого мира был брак сестры Артавазда с Пакором, сыном Орода. — Пакор (?-38 до н. э.) — сын парфянского царя Орода II и его соправитель в западных областях Парфянской державы, талантливый военачальник, много и успешно воевавший с римлянами; погиб в июне 38 г. до н. э. в битве при Гиндаре (соврем. Джандарис, город на северо-западе Сирии), потерпев поражение от римского полководца Публия Вентидия Басса (ок. 100-после 38 до н. э.).

229 … трагический актер Ясон из карийского города Траллы исполнял… роль Агавы в «Вакханках» Еврипида… — Траллы — античный город на западе Малой Азии (соврем. Айдын в Турции, центр одноименной провинции).

Кария — историческая область на юго-западе Малой Азии, к югу от Лидии; ее крупнейшим городом был Галикарнас (соврем. Бодрум).

Еврипид (ок. 480–406 до н. э.) — знаменитый древнегреческий драматург; написал более девяноста трагедий (из них большая часть составляют тетралогии), но до нас дошли лишь семнадцать; пользовался чрезвычайно большой известностью; писал на сюжеты мифологии, но приспосабливал их содержание к злободневным событиям, проявляя при этом большой интерес к внутреннему миру человека.

«Вакханки» (греч. «Βάκχαι») — впервые поставленная в 405 г. до н. э. трагедия Еврипида, сюжет который основывается на мифе о боге Дионисе, сыне Зевса, рожденном фиванской царевной Семелой.

Агава — дочь бывшего фиванского царя Кадма, основателя Фив, сестра Семелы, супруга Эхиона, мать молодого царя Пенфея, который препятствует установлению в Фивах культа Диониса, своего двоюродного брата, считая этот культ безнравственным; в ответ Дионис насылает на фиванских женщин безумие, заставляя их покидать дома и предаваться вакхическим оргиям на склонах горы Киферон; тогда Пенфей запрещает вакханалии, однако Дионис и у него отнимает разум, и царь в одежде вакханки отправляется вслед за женщинами на Киферон, чтобы собственными глазами увидеть их обряды, но вакханки во главе с Агавой и ее сестрами набрасываются на Пенфея, приняв его за зверя, и разрывают на части, после чего Агава, по-прежнему пребывая в безумии, возвращается с Киферона и приносит Кадму голову Пенфея, полагая, что это голова убитого ею льва.

Ниже Дюма вслед за Плутархом цитирует стихи 1169–1171, 1173–1174 и 1178–1179 трагедии.

230 … Фраат, его второй сын, полагая, что отец умирает недостаточно быстро, отравил его. — Фраат IV (?-2 до н. э.) — парфянский царь с 37 г. до н. э, сын Орода II, младший брат царевича Пакора, ставший после его гибели наследником престола и ускоривший смерть своего отца, а затем убивший и своих братьев, чтобы обезопасить свой престол.

XLVII

232 … Так что Катон, добиваясь должности на манер шекспировского Кориолана, провалил собственную кандидатуру. — Кориолан — заглавный герой трагедии У.Шекспира, которая была создана между 1605 и 1608 гг. и сюжет которой основывается на трагической истории Гая Марция Кориолана, предводителя римских войск в войне с италийским племенем вольсков, получившего свое прозвище за взятие в 493 г. до н. э. города Кориолы, их столицы; преследуемый народными трибунами, он бежал к вольскам и возглавил их армию, осадившую Рим, но, уступая мольбам матери и жены, согласился снять осаду с родного города, за что был убит вольсками как предатель.

Во втором акте трагедии Кориолан, покрытый ранами воин, прославленный военачальник, домогается должности консула и, вынужденный подчиняться старинному обычаю, просит голоса у простонародья, преодолевая собственное отвращение.

… У Катона, как мы уже говорили, был ревностный приверженец по имени Фавоний. — Фавоний — см. примеч. к с. 116.

… Этот человек был при Катоне тем, кем был Аполлодор Фалерский при Сократе. — Сократ (ок. 470–399 до н. э.) — древнегреческий философ, афинянин; один из основоположников диалектики, почитавшийся в древности как идеал мудреца; участвовал в Пелопоннесской войне (431–404 до н. э.), которую Афины вели против Спарты и возглавлявшегося ею Пелопоннесского союза; был обвинен в «поклонении новым божествам» и «развращении молодежи»; приговоренный к смерти, выпил яд цикуты.

Аполлодор Фалерский — ученик Сократа, выступающий в качестве рассказчика в диалоге «Пир» Платона.

233 … Фавоний стал думать, какие бы ему устроить игры, чтобы составить конкуренцию Куриону, своему товарищу по должности. — Курион — здесь: Гай Скрибоний Курион Младший (см. примеч. к с. 54), коллега Фавония по эдильству в 53 г. до н. э.

… Вместо золотых венков он раздал музыкантам оливковые венки, как в Олимпии. — Олимпия — святилище в Древней Греции, на северо-западе Пелопоннеса, в Элиде, в котором на протяжении многих веков, с 776 г. до н. э. по 393 г. н. э., проводились Олимпийские игры. Победителей в этих играх награждали оливковыми венками.

234 … Катон не забывал, что Цезарь опубликовал свое сочинение «Антикатон»… — «Антикатон» (лат. «Anticatones») — несохранившееся сочинение Цезаря, памфлет, который был написан уже после самоубийства Катона, в ответ на не дошедшее до нас апологетическое сочинение Цицерона «Похвальное слово Катону», и, по-видимому, содержал слухи, порочившие несгибаемого республиканца.

XLVIII

237 … Этим человеком был трибун Луцилий. — Луцилий — Гай Луцилий Гирр (? — после 43 до н. э.), древнеримский политический деятель и военачальник, владелец огромных стад крупного рогатого скота в Бруттии; народный трибун 53 г. до н. э., сторонник Помпея, внесший законопроект о наделении его диктаторскими полномочиями и воевавший на его стороне во время гражданской войны между ним и Цезарем.

238 … Избраны были Домиций и Мессала. — Домиций — здесь: Гней Домиций Кальвин (? — после 20 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Домициев, народный трибун 59 г. до н. э., претор 56 г. до н. э., консул 53 г. и 40 г. до н. э., проконсул Азии в 48–47 гг. до н. э., проконсул Испании в 39–36 гг. до н. э.; сторонник Цезаря, в 46 г. до н. э. участвовавший в его Африканской кампании и после его убийства поддержавший Второй триумвират.

Мессала — здесь: Марк Валерий Мессала Руф (ок. 103 — ок. 26 до н. э.), древнеримский военачальник, писатель и политический деятель из патрицианского рода Валериев, племянник оратора Квинта Гортензия Гортала; претор 61 г. до н. э., консул 53 г. до н. э., сторонник Цезаря, после его гибели отошедший от политики.

… Это был тот самый Домиций, против которого Помпей в свое время предпринял столько незаконных действий и которого он держал в осаде в его собственном доме, пока сам не был назначен консулом вместе с Крассом. — Дюма допускает ошибку, отождествляя Гнея Домиция Кальвина, консула 53 г. до н. э., с Луцием Домицием Агенобарбом (см. примеч. к с. 172), проигравшим в 56 г. до н. э. выборы на должность консула, помпеянцем, погибшим в сражении при Фарсале.

…В очаровательную женщину, чрезвычайно заметную в Риме: в дочь Метелла Сципиона, вдову Публия Красса. — Имеется в виду Корнелия Метелла (ок. 73-после 48 до н. э.) — дочь Квинта Цецилия Метелла Пия Сципиона Назики (см. примем, к с. 95), консула 52 г. до н. э., в первом браке жена Публия Лициния Красса, во втором — пятая жена Гнея Помпея Великого.

XLIX

241 … у нас нет намерения описывать историю его Галльского похода. К тому же он сделал это сам… — Имеется в виду сочинение Юлия Цезаря «Записки о Галльской войне» (лат. «Commentarii de Bello Gallico»), в которой он описал завоевание им Галлии в 58–50 гг. до н. э.

242 … разве не преодолевает он снега Оверни… — Овернь — историческая область в Центральной Франции (главный город — Клермон-Ферран), на территории Центрального горного массива, охватывающая департаменты Канталь, Пюи-де-Дом, а также часть департаментов Алье и Верхняя Луара; в древности была заселена могущественным галльским племенем арвернов.

… Разве, покинув Рим, он не передвигался с такой быстротой, что за неделю добрался до берегов Роны… — Рона (древн. Родан) — река в Швейцарии и Франции, длиной 812 км; берет начало из Ронского ледника в Лепонтинских Альпах, протекает через Женевское озеро и по Ронской низменности, впадает в Лионский залив Средиземного моря (к западу от Марселя).

243 … Десятый легион Цезаря — это его Старая гвардия. — Имеется ввиду Старая гвардия Наполеона I — ветеранские части императорской гвардии, созданной в мае 1804 г. на основе прежней консульской гвардии; считались сверхэлитными.

… он формирует тринадцатый легион. — Тринадцатый легион, созданный Цезарем в 57 г. до н. э., просуществовал всего двенадцать лет и в 45 г. до н. э. был расформирован.

… это его венсенские стрелки, всегда веселые и не ведающие усталости! — Венсенские стрелки — солдаты французской легкой пехоты, вооруженные нарезными карабинами и предназначавшиеся для колониальной войны в Алжире; первые роты этих стрелков, сформированные герцогом Фердинандом Орлеанским (1810–1842) 14 ноября 1838 г., размещались в Венсенском замке под Парижем, с чем и связано их название.

… Это легион Жаворонков, распевающий в походе, как птицы, чье имя он носит, и, кажется, имеющий крылья, как они! — Во время Галльской войны 58–50 гг. до н. э. Цезарь усилил свои войска несколькими легионами, набрав их за свой собственный счет. Первым из них, сформированным в 52 г. до н. э., был легион, состоявший из трансальпийских галлов — Пятый галльский легион (Legio V Gallica); по украшению на шлемах солдат этого легиона его называли также галльским словом «алауда» («жаворонок») — Legio V Alaudae (Пятый легион Жаворонков).

… мы увидим героев, чьи подвиги достойны лучших времен греческой и латинской республик, настоящих Кинегиров и Сцевол. — Кинегир — греческий воин, возможно брат Эсхила; участник знаменитой битвы при Марафоне (490 г. до н. э.), в которой афиняне отразили высадку персов на берег Греции. Когда персидские воины в смятении бросились к своим кораблям, Кинегир продолжал преследовать неприятеля и, не желая упускать военный трофей, бросился в море, ухватившись правой рукой за ближайшую галеру и пытаясь ее удержать; однако гребец-перс успел ударить по руке Кинегира топором, и тот замертво упал в воду. Этот случай описал Геродот в своей «Истории» (VI, 114). Встречаются и другие варианты изложения этого эпизода, усиливающие его героико-драматический характер. Так, Юстин утверждал в своей «Эпитоме сочинения Помпея Трога "Филиппова история"» (II, 9, 16), что, когда Кинегиру отрубили правую руку, он ухватился за галеру левой, а когда отсекли и ее, схватил лодку зубами.

Сцевола, Гай Муций (VI в. до н. э.) — легендарный герой Древнего Рима; юноша-патриций, который в 508 г. до н. э. попытался убить этрусского царя Порсену, осаждавшего Город; схваченный в неприятельском лагере, сжег свою правую руку на пылавшем жертвеннике, чтобы показать свое презрение к боли и смерти; устрашенный мужеством сынов Рима, Порсена приказал снять осаду. За этот подвиг Гай Муций получил прозвище Сцевола — «Левша».

… В морском сражении у Массилии солдат по имени Ацилий бросается на вражеский корабль… — Римский воин Ацилий прославился в морском сражении, которое произошло во время гражданской войны между Цезарем и Помпеем, 27 июня 49 г. до н. э., в ходе пятимесячной осады Массилии (соврем. Марселя) флотом цезарианцев, и завершилось победой последних.

244 … Позднее, в Диррахии, один из таких людей, Кассий Сцева, лишившись глаза, выбитого стрелой, раненный в плечо и бедро дротиками и принявший своим щитом удары ста тридцати стрел, окликает врагов… — Марк Кассий Сцева — центурион 8-й когорты VI Железного легиона армии Цезаря, прославившийся в сражении при Диррахии в 48 г. до н. э.

… Граний Петрон, находившийся на судне, которое захватил Сципион, говорит Сципиону, приказавшему перебить весь экипаж… — Граний Петрон (греч. Γράνιος Πέτρων; фр. Granius Pétron, у Дюма ошибочно Granius Pétronius) — персонаж, упоминаемый Плутархом («Цезарь», 16), квестор Цезаря.

Сципион — здесь: Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион Назика (см. примеч. к с. 95), тесть Помпея и его сподвижник.

245 … Остатки варваров во главе со своим царем укрылись в Алезии, городе в Лугдунекой Галлии, расположенном на вершине горы. — Алезия — укрепленный город галльского племени мандубиев в Лугдунской Галлии, находившийся вблизи нынешнего селения Ализ-Сент-Рен в Бургундии, в 45 км к северо-западу от Дижона; в сентябре 52 г. до н. э., в ходе Галльской войны, близ этого города, осажденного римскими войсками, произошла решающая битва между римлянами и галльским ополчением, пришедшим на помощь осажденным; битва закончилась разгромом галлов, что привело к капитуляции города.

246 … Верцингеториг, который был душой этой войны, облачается в свои лучшие доспехи… — Верцингеториг (ок. 80–46 до н. э.) — вождь галльского племени арвернов, возглавивший во время Галльской войны восстание против римского владычества; в сентябре 52 г. до н. э., осажденный в Алезии римлянами, был вынужден капитулировать; доставленный в числе военных трофеев в Рим, более пяти лет находился в тюремном заключении, затем, осенью 46 г. до н. э., участвовал в триумфальной процессии Юлия Цезаря, после чего, видимо, был казнен.

L

247 … После прекрасного очерка о Цезаре, написанного нашим дорогим Ламартином, это единственная работа, которую нам остается сделать. — Имеется в виду исторический очерк «История Цезаря» («Histoire de César») Ламартина (см. примеч. к с. 150), вначале печатавшийся фельетонами в газете «Пресса» с 22.08 по 28.09.1855 (то есть параллельно публикации «Цезаря» Дюма в «Мушкетере»!), а затем изданный в книжном виде то ли в конце 1855 г., то ли в самом начале 1856 г. в парижском издательстве Армана Дютака и ставший пятым, заключительным томом составленного Ламартином пятитомного биографического сборника «Жизнь великих людей» («La Vie des grands hommes»).

… Его задача состояла в том, чтобы подчинить Каппадокию царю Ариобарзану. — Царь Ариобарзан — здесь: Ариобарзан II Филопатр (?-51 до н. э.), царь Каппадокии в 62–51 гг. до н. э., сын Ариобарзана I Филоромея (см. примеч. к с. 55), пользовавшийся поддержкой Римской республики; был убит в результате заговора.

… В очередной раз Цицерон применил на практике свою знаменитую аксиому «Cedant arma togae». — «Cedant arma togae» (лат. «Да уступит оружие тоге») — стих из поэмы Цицерона («О моем консулате»), процитированный позднее в его философском трактате «Об обязанностях» (I, 77).

248 … Разбойники устроили себе логово на склонах Амана… — Аман (соврем. Нур на юге Турции) — горный хребет на юге Малой Азии, длиной около 150 км, служивший в древности границей между Киликией и Сирией; высшая точка — 2 240 м (гора Боздаг).

… Мой дорогой собрат, — писал ему оратор Целий, — пришли мне пантер для устройства игр. — Имеется в виду Марк Целий Руф (см. примеч. к с. 184), друг Цицерона, один из защитников Милона.

249… против Планка, его друга, было выдвинуто обвинение… — Планк — здесь: Тит Мунаций Планк (см. примеч. к с. 182), народный трибун 52 г. до н. э.

250 … Гипсей, притязавший на консульскую должность… подкараулил Помпея… — Имеется в виду Публий Плавтий Гипсей (см. примеч. к с. 179), претор 55 г. до н. э.

… по совету грека Праксагора… неаполитанцы совершили в честь этого выздоровления благодарственные жертвоприношения. — Праксагор — именитый житель Неаполя, упоминаемый Плутархом («Помпей», 57).

LI

252 … он привлек на свою сторону народного трибуна Куриона, оплатив его огромные долги… — Курион — имеется в виду Гай Скрибоний Курион Младший (см. примеч. к с. 54).

… Дедом Марка Антония был оратор Антоний, вставший на сторону Суллы и по этой причине убитый Марием, а отцом — Антоний, который, начав завоевание острова Крит, разделил прозвание Критский с Квинтом Метеллом, завершившим его. — Дед Марка Антония — Марк Антоний Оратор (ок. 143-ок. 87 до н. э.), претор 102 г. до н. э., консул 99 г. до н. э., цензор 97 г. до н. э.; один из самых видных ораторов своего времени, участвовавший в ряде громких судебных процессов; в 101–100 гг. до н. э. вел борьбу с пиратами Восточного Средиземноморья; приверженец Суллы, казненный по приказу Гая Мария.

Отец Марка Антония — Марк Антоний Критский (? —71 до н. э.), сын Марка Антония Оратора, претор 74 г. до н. э., получивший во время своей претуры чрезвычайные полномочия для войны с пиратами во всем Средиземноморье и потерпевший поражение от критян, так что, возможно, прозвание «Критский» было дано ему в насмешку.

Квинт Метелл — имеется в виду Квинт Цецилий Метелл Критский (см. примеч. к с. 79), консул 69 г. до н. э., проконсул Крита в 68–63 гг. до н. э.

… Квинт Метелл был отцом той самой Цецилии Метеллы, чья великолепная гробница, возвышающаяся слева от Аппиевой дороги, еще и сегодня является целью артистического паломничества всех туристов. — Цецилия Метелла (?-?) — дочь Квинта Цецилия Метелла Критского, сноха триумвира Марка Лициния Красса, жена его старшего сына, квестора Марка Лициния Красса (ок. 86-ок. 49 до н. э.), сторонника Цезаря.

Гробница Цецилии Метеллы — мавзолей в виде монументальной круглой башни (ее диаметр — 29 м, высота — 11 м), сооруженный ок. 50 г. до н. э. на третьем километре Аппиевой дороги и некогда украшенный фризом и мраморной облицовкой, которые не дошли до нашего времени; венчающая башню зубчатая ограда, наподобие крепостной, была сооружена много позднее, в средние века, когда мавзолей использовался в качестве оборонительного сооружения.

253… его жена Юлия, происходившая из дома Цезарей… решила учинить допрос рабам. — Юлия — Юлия Антония (ок. 104-ок. 39 до н. э.), дочь Луция Юлия Цезаря (?-87 до н. э.), консула 90 г. до н. э., дальняя родственница диктатора Гая Юлия Цезаря; в первом браке жена Марка Антония Критского, родившая от него трех сыновей, в том числе будущего триумвира Марка Антония; во втором браке жена Публия Корнелия Лентула Суры.

… Овдовев, его мать снова вышла замуж, на этот раз за Корнелия Лентула… — Корнелий Лентул — здесь: Публий Корнелий Лентул Сура (см. примеч. к с. 20).

254… Примером тому служат Сократ и Алкивиад. — Сократ был наставником Алкивиада (см. примеч. к с. 35), с детства отличавшегося необычайной красотой, и питал к нему нежную любовь; о близости их отношений весьма подробно рассказывает Плутарх («Алкивиад», 4–6).

… Курион-отец выгнал Антония из своего дома… — Курион-отец — имеется в виду Гай Скрибоний Курион Старший (см. примеч. к с. 30).

… Как раз в это время знаменитый Габиний, обладатель миллионов, при содействии Помпея направленный в качестве проконсула в Сирию, проезжал через Грецию… — Габиний — см. примеч. к с. 15.

255 … Посланный вначале против Аристобула, он первым бросился на штурм самого сильного из укреплений противника… — Об иудейском царе Аристобуле II см. примеч. к с. 88.

… Вскоре после этого Птолемей Авлет… попросил у Помпея помощи, чтобы вернуться в свое царство, восставшее против него. — О египетском царе Птолемее XII Авлете см. примеч. к с. 155.

LII

… Римлян чрезвычайно страшил путь, который им предстояло пройти, чтобы достичь Пелузия, первого египетского города со стороны Сирии. — Пелузий — древний укрепленный город в Нижнем Египте, находившийся на самом восточном из рукавов Нила, в 30 км к юго-востоку от современного города Порт-Саид и в 230 км к востоку от Александрии.

… Они должны были пересечь всю пустыню, что простирается ныне от Яффы до Эль-Ариша. — Яффа — древний портовый город на восточном побережье Средиземного моря, входящий ныне в состав израильского городского образования Тель-Авив-Яффо; в 1100–1268 гг. столица графства Яффы и Аскалона, государства крестоносцев, являвшегося вассалом Иерусалимского королевства; в 1268 г. был до основания разрушен мамлюкским султаном Бейбарсом I (1225–1277; правил с 1260 г.); в ходе Египетской кампании Бонапарта, 7 марта 1799 г., после четырехдневной осады был взят французскими войсками.

Эль-Ариш — египетский город на Синайском полуострове, на берегу Средиземного моря, у одноименной реки, в 150 км к юго-западу от Яффы; столица провинции Северный Синай.

… Кроме того, на их пути лежали ужасные болота, образованные чем-то вроде илистого озера, которое именовалось Сербонидой. — Сербонида (Сирбон) — упоминаемое несколькими древними авторами мелководное озеро на севере Египта, близ берега Средиземного моря; многие отождествляют его с лиманом Бардавиль на севере Синайского полуострова, но Дюма, судя по его дальнейшим словам, полагает, что это лиман Бурлос (Бороллос, Буруллюс) в дельте Нила, отделенный от моря узкой песчаной полосой.

… Египтяне, поклонники чудес, называли эти болота «Выдох Тифона». — Тифон — персонаж древнегреческой мифологии, порождение Геи-Земли, могущественный и чудовищный великан, боровшийся с Зевсом и сброшенный им в Тартар; олицетворение огненных сил земли и ее разрушительных испарений.

256 … Это болото существует еще и теперь и тянется от Розетты до Рас-Бурлоса. — Розетта — офранцуженное название старинного египетского города Рашид, расположенного на севере страны, на левом берегу западного рукава Нила, в 45 км к северо-востоку от Александрии и в 5 км от Средиземного моря, и относящегося к губернаторству Бухейра.

Рас-Бурлос — имеется в виду мыс Бурлос, расположенный у северо-восточного края одноименного лимана в дельте Нила, в 70 км к северо-востоку от Розетты.

… Он был частым гостем и другом Архелая. — Архелай (?-55 до н. э.) — сын понтийского военачальника Архелая, перебежавшего к римлянам, внук каппадокийского царя Ариобарзана I (см. примеч. к с. 55), с 63 г. до н. э. верховный жрец храма Беллоны в Команах; с 56 г. до н. э. второй муж египетской царицы Береники IV (ок. 77–55 до н. э.), старшей дочери Птолемея XII Авлета, которая правила Египтом после изгнания ее отца в 58 г. до н. э. и, когда он с помощью римлян вернул себе трон, была обезглавлена; соправитель царицы, погибший в сражении с римлянами.

257… Это был Павел, строивший великолепную базилику, которая должна была заменить базилику Фульвия. — Павел — здесь: Луций Эмилий Лепид Павел (см. примеч. к с. 145), консул 50 г. до н. э.

258 … Куриону ответил консул Марцелл… — Марцелл — здесь: Гай Клавдий Марцелл (ок. 88–40 до н. э.), древнеримский политический деятель из плебейского рода Клавдиев, претор 53 г. до н. э., консул 50 г. до н. э., коллега Луция Эмилия Лепида Павла по консулату; союзник Помпея и противник Цезаря, сыгравший значительную роль в развязывании гражданской войны 49–45 гг. до н. э., но не принявший в ней участия лично; впоследствии примирился с Цезарем, на внучатой племяннице которого, Октавии Младшей (69 до н. э. — 11 до н. э.), был женат с 55 г. до н. э.

… Куриона поддержали Антоний, Павел, второй консул, и Пизон. — Пизон — здесь: Луций Кальпурний Пизон Цезонин (см. примеч. к с. 15), консул 58 г. до н. э., тесть Цезаря.

… провел в народном собрании решения о том, чтобы набранное к этому времени войско было отправлено в Сирию для поддержки армии Бибула, втянутого в войну против парфян… — Бибул (см. примеч. к с. 30) в это время, в 51–50 гг. до н. э., был проконсулом Сирии.

259 … Лентулу этого показалось недостаточно… — Лентул — здесь: Луций Корнелий Лентул Крус (ок. 98–48 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из патрицианского рода Корнелиев, претор 58 г. до н. э, консул 49 г. до н. э., сторонник Помпея, один из инициаторов войны с Цезарем; после поражения помпеянцев в битве при Фарсале бежал в Египет и был убит там по приказу царя Птолемея XIII.

LIII

260 … он вернулся к себе домой, переоделся в рабское платье, убедил Куриона и Квинта Кассия сделать то же самое… — Квинт Кассий — здесь: Квинт Кассий Лонгин (?-47 до н. э.), древнеримский политический деятель, народный трибун 49 г. до н. э., сторонник Цезаря, наместник Дальней Испании в 48–47 гг. до н. э., после солдатского бунта отстраненный от своих полномочий и утонувший на пути в Италию; вероятно, двоюродный брат Гая Кассия Лонгина (см. примеч. к с. 76), также народного трибуна 49 г. до н. э., убийцы Цезаря.

… В тот момент, когда трибуны прибыли к Цезарю, он находился в Равенне… — Равенна — древний город в Италии, в 10 км от берега Адриатического моря, в области Эмилия-Романья, основанный, по преданию, в VI в. до н. э. фессалийцами и в 234 г. до н. э. перешедший под власть римлян; с 402 г. являлся столицей Западной Римской империи, в 493–540 гг. — Остготского королевства, а в 584–750 гг. — Равеннского экзархата Византийской империи; в 777 — 1860 гг. находился под властью Папского государства, а затем вошел в состав Итальянского королевства; в раннем средневековье являлся одним из крупнейших художественных центров Европы.

261 … Марцелл и Лентул отняли права гражданства у жителей Нового Кома — колонии, незадолго перед тем основанной Цезарем в Галлии. — Марцелл — здесь: Гай Клавдий Марцелл (до 91–48 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, консул 49 г. до н. э., ярый враг Цезаря, сторонник Помпея, один из командиров родосской эскадры помпеянского флота; младший брат Марка Клавдия Марцелла (см. примеч. к с. 184), консула 51 г. до н. э.; двоюродный брат Гая Клавдия Марцелла (см. примеч. к с. 258), консула 50 г. до н. э.

Лентул — здесь: Луций Корнелий Лентул Крус (см. примеч. к с. 259), консул 49 до н. э., коллега Гая Клавдия Марцелла.

Новый Ком (лат. Novum Comum; ныне город Комо в Ломбардии) — римская колония на севере Италии, на берегу озера Ларий (соврем. Комо), которая была основана Юлием Цезарем, перенесшим старую римскую колонию Ком на новое место.

… Это напоминает положение Бонапарта в Египте, которого ежедневно оскорбляла Директория. — Директория — правительство Французской республики на последнем этапе Революции, созданное в соответствии с Конституцией III года и действовавшее с 26 октября 1795 г. по 9 ноября 1799 г.; состояло из пяти членов (директоров), причем один из них ежегодно по жребию подлежал переизбранию.

Авантюрный Египетский поход Бонапарта, длившийся с 1798 по 1801 гг. и, по существу говоря, закончившийся провалом, начался в период правления Директории, которая, опасаясь растущей популярности молодого генерала, видела в этой военной экспедиции возможность держать его вдали от Парижа.

… Французского Помпея звали Моро. — Моро, Жан Виктор Мари (1763–1813) — французский военачальник, бригадный генерал (1793), дивизионный генерал (1794), один из самых прославленных полководцев Республики; во время войн с первой и второй антифранцузскими коалициями командовал несколькими армиями: Северной в 1794–1796 гг., Рейнско-Мозельской в 1796–1797 гг., Итальянской в 1798–1799 гг. и Рейнской в 1799–1801 гг. и благодаря своим военным победам завоевал популярность, не уступавшую популярности Бонапарта, который видел в нем своего соперника и главное препятствие на пути установления своей неограниченной власти; будучи убежденным республиканцем и находясь в оппозиции к Бонапарту, ушел в отставку и держался в стороне от политики, однако в феврале 1804 г. был обвинен в участии в заговоре и арестован; блистательно защитив себя в суде, был приговорен к унизительному для него двухлетнему тюремному заключению, которое вскоре заменили пожизненным изгнанием из Франции, и уехал в США; в 1813 г. по предложению русского императора Александра I занял должность военного советника в штабе армий антинаполеоновской коалиции, но через короткое время был смертельно ранен в сражении под Дрезденом (27 августа 1813 г.) и умер несколько дней спустя.

… Решено было начать с захвата Аримина, значительного города в Цизальпинской Галлии… — Аримин (соврем. Римини) — портовый город в Италии, на берегу Адриатического моря, основанный римлянами в 268 г. в устье одноименной реки (соврем. Мареккья), служивший им в качестве плацдарма для завоевания Паданской равнины и являвшийся важным транспортным центром, связывавшим Центральную Италию с Северной; с 395 г., после окончательного раздела Римской державы, входил в состав Западной Римской империи вплоть до ее крушения в 476 г.; затем был захвачен готами, с 553 г. принадлежал Равеннскому экзархату Византийской империи, с 754 г. — Папскому государству (в 1295–1500 гг. находился под властью могущественного княжеского рода Малатеста); в 1861 г. вошел в состав Итальянского королевства; в настоящее время является одним из крупнейших европейских курортов.

… затем он поручает командование армией Гортензию… — Гортензий — здесь: Квинт Гортензий Гортал (ок. 85–42 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, сын знаменитого судебного оратора Квинта Гортензия Гортала (см. примеч. к с. 67), в гражданской войне 49–45 гг. до н. э. воевавший на стороне Цезаря; претор 45 г. до н. э., пропретор Македонии в 44–43 гг. до н. э.; после гибели Цезаря встал на сторону Марка Юния Брута, участвовал в битве при Филиппах, был взят в плен и по приказу Марка Антония казнен.

262 … поворачивает в сторону Аримина и оказывается перед Рубиконом… — Рубикон — небольшая река, которая считалась в древности границей между Цизальпинской Галлией (соврем. Северной Италией), являвшейся провинцией Римской республики, и собственно Италией, в административном смысле являвшейся территорией Вечного города. Эту историческую реку принято отождествлять с речкой Рубиконе на севере Италии, длиной 80 км, протекающей между городами Римини и Чезена и впадающей в Адриатическое море к северу от Римини.

В начале 49 г. до н. э., когда политическая борьба между Цезарем, находившимся в то время в Цизальпинской Галлии, и римским сенатом достигла апогея, он вместе со своим войском двинулся на Италию, однако остановился у Рубикона: по римским законам, на собственно римскую землю ни в коем случае нельзя было вступать с войском; сделавший это ставил себя вне закона, так что переход через Рубикон означал начало гражданской войны, в которой Цезарь должен был либо победить, либо погибнуть. По рассказам древних, Цезарь колебался, говоря, что если он перейдет Рубикон, то причинит неисчислимые беды государству, а если не перейдет — то себе. Наконец, утром 13 января он со словами «Жребий брошен!» («Alea lacta est!») перешел со своими воинами мост через Рубикон.

… Мануцио утверждает, что видел там такую надпись… — Мануцио — здесь: Паоло Мануцио (1512–1574), знаменитый венецианский издатель и гуманист, сын известного издателя Альдо Мануцио (1449–1515), прославившийся изданием латинских классиков; в 1538 г. он несколько месяцев изучал рукописные сокровища богатейшей монастырской библиотеки Малатестиана, находящейся в Чезене, и в то время мог видеть в окрестностях этого города колонну с высеченным на ней текстом сенатского постановления, которое запрещало римским легионам переходить Рубикон.

… позвал своих друзей, и среди прочих Азиния Поллиона, и изобразил им все бедствия, какие последуют за переходом через эту реку… — Азиний Поллион — Гай Азиний Поллион (ок. 86 до н. э. — ок. 4 н. э.), древнеримский военачальник, политический деятель, оратор, писатель и историк; в гражданской войне 49–45 гг. до н. э. сражался на стороне Цезаря, под командованием которого воевал со времен Галльской войны, а после его убийства поддерживал Марка Антония; консул 40 г. до н. э.; основатель первой публичной библиотеки в Риме, покровитель Вергилия, друг Горация; автор «Истории гражданских войн в Риме» в 17 книгах, от которой до нас дошли лишь отрывки.

LIV

265 … Чтобы обеспечить уход за своими малолетними детьми, он снова взял в жены Марцию… — Марция — см. примеч. к с. 96.

… отдайте себя под покровительство Долабеллы! — Долабелла — здесь: Публий Корнелий Долабелла (ок. 70-ок. 43 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из патрицианского рода Корнелиев, с 50 г. до н. э. зять Цицерона, женатый на его дочери Туллии; в гражданской войне 49–45 гг. до н. э. цезарианец; после убийства Цезаря сторонник Марка Антония; народный трибун 47 г. до н. э., консул-суффект 44 г. до н. э.; в 43 г. до н. э. проконсул Сирии; разбитый Гаем Кассием Лонгином в мае 43 г. до н. э. в сирийском приморском городе Лаодикея (соврем. Латакия), покончил жизнь самоубийством.

… Формии, январь. — Формии — см. примеч. к с. 14.

266 … Скажите Филотиму, чтобы в доме были средства для обороны и охрана… — Филотим — вольноотпущенник Теренции, жены Цицерона.

… Даже Лабиен, легат Цезаря, человек, ради которого Цезарь рисковал жизнью, покинул армию Цезаря и бросился бежать вместе с другими римлянами… — Лабиен — Тит Лабиен (ок. 99–45 до н. э.), древнеримский военачальник и политик, во время Галльской войны легат Юлия Цезаря и его ближайший помощник; народный трибун 63 г. до н. э., претор 59 г. до н. э., пропретор Цизальпинской Галлии в 51–49 гг. до н. э.; в самом начале гражданской войны 49–45 гг. до н. э., отказавшись переходить Рубикон вместе с Цезарем, покинул его войско и встал на сторону Помпея, затем сражался при Фарсале и погиб в битве при Мунде (17 марта 45 г. до н. э.).

LV

267 … брошенный против него отряд, вместо того чтобы сражаться с ним, не только присоединился к нему, но и выдал ему своего командира, Луция Пупия… — Луций Пупий — центурион первого ранга в армии Помпея, упоминаемый в «Записках о гражданской войне» Юлия Цезаря (I, 13).

…он послал письмо Гаю Оппию и Луцию Корнелию Бальбу, поручив им написать Цицерону… — Копию этого письма Цезаря, которое датировано мартом 49 г. до н. э., Гай Оппий (см. примеч. к с. 30) и Луций Корнелий Бальб (см. примеч. к с. 138) отправили Цицерону, и благодаря этому оно сохранилось.

… меня радует, что вы в своем письме отмечаете, сколь сильно вы одобряете то, что совершено под Корфинием. — Корфиний — античный город в Самнии, находившийся в 120 км к северо-востоку от Рима, на восточной стороне Апеннин, близ нынешнего городка Корфинио (до 1928 г. — Вальва) в области Абруццо; столица италийского племени пелигнов; единственный укрепленный город, оказавший серьезное сопротивление Юлию Цезарю во время его продвижения к Риму.

268 … Я захватил Гнея Магия, префекта Помпея… — На самом деле, имеется в виду Нумерий Магий — префект мастеровых в армии Помпея, уроженец Кремоны.

… они сдали ему и сторонников Помпея: Лентула, но не того Лентула, который спасался так поспешно, что забыл запереть двери сокровищницы, а Лентула Спинтера, друга Цицерона… Домиция Агенобарба, прапрадеда Нерона, Вибуллия Руфа, Квинтилия Вара, Луция Рубрия и многих других. — Весь этот список помпеянцев, плененных после капитуляции Корфиния, заимствован из «Записок о гражданской войне» Юлия Цезаря (I, 23).

Лентул Спинтер — здесь: Публий Корнелий Лентул Спинтер (см. примем, к с. 162), консул 57 г. до н. э.

Домиций Агенобарб — Луций Домиций Агенобарб (см. примем, к с. 172), который был назначен сенатом наместником Галлии взамен Цезаря и, имея под своим начальством тридцать когорт, безуспешно оборонял против него Корфиний.

Нерон — см. примеч. к с. 8.

Вибуллий Руф — Луций Вибуллий Руф (ок. 100-ок. 49 до н. э.), древнеримский военачальник и флотоводец, ревностный помпеянец, префект мастеровых в армии Помпея.

Квинтилий Вар — Секст Квинтилий Вар (ок. 79–42 до н. э.), древнеримский политический деятель, помпеянец, квестор 49 г. до н. э., покончивший с собой после битвы при Филиппах, в которой он сражался на стороне Марка Юния Брута и Гая Кассия Лонгина; отец Публия Квинтилия Вара (ок. 46 до н. э.-9 н. э.), знаменитого военачальника эпохи Августа.

Луций Рубрий — возможно, имеется в виду народный трибун 49 г. до н. э.

269 … Аристократия, с которой он сражался, следовала старому закону, закону Эвменид, как говорил Эсхил, закону мести. — Эвмениды (то же, что эринии) — в древнегреческой мифологии богини мести: Тисифона, Алекто и Мегера, ужасные старухи с развевающимися змеями вместо волос, возбуждающие месть, безумие и злобу. Эсхил (см. примеч. к с. 53) в своей трагедии «Эвмениды», поставленной в 458 г. до н. э., именует их порождением Ночи.

271 … Вспомните возвращение с острова Эльба. — Здесь имеется в виду триумфальное возвращение Наполеона I с Эльбы, острова в Тирренском море, места его первой ссылки (с 4 мая 1814 г.), откуда он с небольшим военным отрядом бежал 26 февраля 1815 г., после чего, высадившись 1 марта на французском побережье, в заливе Жуан, и за двадцать дней преодолев без единого выстрела путь длиной около 900 км до Парижа, 20 марта прибыл во дворец Тюильри и вновь стал главой Франции.

LVI

272 … Пиценскую область потерял по своей вине; в Апулию забился… — Пиценская область (Пицен) — в древности область на востоке Средней Италии, расположенная между Апеннинами и Адриатическим морем и соответствующая нынешнему региону Марке; родина Помпея.

Апулия — административная и историческая область на юго-востоке Италии, к югу от Пицена, омываемая водами Адриатического и Ионического морей.

273… Подымайся ж, Клеон, на борьбу выходи… — Клеон (ок. 470–422 до н. э.) — афинский политический деятель и военачальник, предводитель партии радикальных демократов, стратег в первый период Пелопонесской войны (431–404 до н. э.), погибший в битве при Амфиполе; выступил с обвинениями в адрес древнегреческого комедиографа Аристофана (444-ок. 380 до н. э.), вменяя ему в вину насмешки над политикой Афин, и был осмеян им в комедии «Ахарняне», поставленной впервые в 425 г. до н. э.

274… на сей раз Цицерону пишет Целий. — Целий — см. примеч. к с. 184.

… я лишь видел нашего Фурния… — Фурний — Гай Фурний (ок. 85-после 17 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель; друг Цицерона, с самого начала гражданской войны 49–45 гг. вставший на сторону Цезаря и выступавший посредником между ним и Цицероном; народный трибун 50 г. до н. э., претор 42 г. до н. э., наместник Азии в 36–35 гг. до н. э.

LVII

276 … это некая античная Фронда, причем куда более серьезная, нежели та, что была в XVII веке, со всеми ее утренними записочками. — Фронда (от фр. fronde — «праща») — общественное движение за ограничение королевской власти во Франции в 1648–1653 гг., в эпоху регентства королевы Анны Австрийской, перешедшее в гражданскую войну и сопровождавшееся восстаниями крестьян и городской бедноты. В 1648–1649 гг. в Париже разыгрались события т. н. «Парламентской фронды» — возглавленного Парламентом восстания парижской буржуазии, которая требовала проведения некоторых финансовых и административных реформ, и поддержанного народными массами столицы. В 1650–1653 гг. за ним последовала «Фронда принцев» — восстание вельмож, преследовавших в основном свои собственные интересы. Правительство подавило обе Фронды частично силой оружия, частично вступив в переговоры с их вождями.

… Вот только послания здесь не от г-на де Ларошфуко и кардинала де Реца, а от Помпея и Цезаря. — Господин де Ларошфуко — Франсуа VI, герцог де Ларошфуко (1613–1680), знаменитый французский писатель-моралист, участник Фронды, автор «Мемуаров» (1662) и собрания афоризмов «Максимы» (1665).

Кардинал де Рец — Жан Франсуа Поль де Гонди (1613–1679), французский прелат, с 1643 г. коадъютор архиепископа Парижского, с 1654 г. архиепископ Парижский, кардинал (1652); выдающийся деятель Фронды, автор знаменитых «Мемуаров», впервые изданных в 1717 г.

277 … Захватив Корфиний, нынешний Сан Пелино, который многие историки ошибочно принимают за Корфу (Керкиру)… — В нескольких французских словарях первой половины XIX в., в которых статья «Corfinium» стоит непосредственно перед статьей «Corfou», в качестве места, где некогда находился античный город Корфиний, указывается селение San Pelino (иногда — San Perino или San Serino).

278… в итоге он приходит в Тюильри с целой армией! — Тюильри — королевский дворец в Париже, построенный в сер. XVI в. по указанию вдовствующей королевы Екатерины Медичи рядом с Лувром и составлявший вместе с ним единый ансамбль; получил свое название от находившихся ранее на его месте небольших кирпичных (или черепичных) заводов (фр. tuileries); с осени 1789 г. — резиденция французских монархов; в 1871 г., во время боев коммунаров с версальцами, был уничтожен пожаром.

… Нечто вроде осады Ла-Рошели, предпринятой в 1628 году кардиналом Ришелье. — Ла-Рошель — город на западе Франции, на побережье Бискайского залива Атлантического океана, административный центр департамента Приморская Шаранта; до XV в. крупнейший французский порт на атлантическом побережье; обладая городской хартией и рядом вольностей, являлся, по существу говоря, вольным городом; в 1568 г. город открыто принял идеи Реформации и стал одним из важнейших центров протестантского движения.

Ришелье, Арман Жан дю Плесси, герцог, кардинал де (1585–1642) — один из крупнейших государственных деятелей Франции, много сделавший для укрепления абсолютной монархии, усиления внутреннего единства и мощи французского государства, роста его роли в Европе; в 1606–1624 гг. епископ Люсонский; в 1616–1617 гг. государственный секретарь по иностранным делам; с 1622 г. кардинал; с 1624 г. фактически первый министр Людовика XIII, в своей деятельности постоянно сталкивавшийся не только с оппозицией в различных общественных слоях, но и с враждебностью почти всех членов королевской семьи и ближайшего окружения короля.

10 сентября 1627 г., на фоне Англо-французской войны 1627–1629 гг., королевская армия под командованием Людовика XIII и кардинала Ришелье начала осаду Ла-Рошели, продолжавшуюся до 28 октября 1628 г., когда этот важнейший оплот французских протестантов капитулировал.

279 …Он посылает к Помпею одного из своих легатов, Каниния Ребила. — Каниний Ребил — Гай Каниний Ребил (?-?), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Каниниев; легат Цезаря, участвовавший в его Галльском походе и сражавшийся на его стороне в гражданской войне 49–45 гг. до н. э.; претор 48 г. до н. э., проконсул Африки в 46 г. до н. э., консул-суффект 45 г. до н. э.

280 … Маций и Требаций шлют императору Цицерону привет! — Маций — Гай Маций (ок. 84-после 31 до н. э.), друг Цицерона, пользовавшийся покровительством и дружбой Цезаря.

Требаций — Гай Требаций Теста (см. примеч. к с. 175).

… в восьмой день до апрельских календ Цезарь остановится в Беневенте, в седьмой день — в Капуе, в шестой день — в Синуэссе. — Беневент (соврем. Беневенто) — древний город в Кампании, в 270 км к северо-западу от Брундизия (соврем. Бриндизи), являвшийся столицей самнитского племени гирпинов и попавший под власть римлян в 268 г. до н. э.

Синуэсса (Sinuessa; у Дюма ошибочно Simiesse) — античный город в Лации, на границе с Кампанией, на побережье Тирренского моря, в 75 км к западу от Беневента, основанный римлянами в 296 г. до н. э.; станция на Аппиевой дороге; славился вином и целебными источниками; руины его находятся близ современного города Мондрагоне.

281 … Наполеон пересек всю Францию от Канн до Парижа без единого выстрела… — Канны — древний приморский город на юго-востоке Франции, в Провансе, в департаменте Приморские Альпы; ныне один из самых известных курортов Лазурного берега. Высадившись днем 1 марта 1815 г. на берегу залива Жуан, расположенного между Каннами и Антибом, Наполеон около полуночи встал биваком в Каннах, у стен небольшой местной часовни, а уже в пять утра следующего дня снялся с лагеря и начал свой триумфальный поход на Париж, завершившийся вечером 20 марта вступлением в Тюильри.

LVIII

… Цезарь явился туда не так, как Людовик XIV в Парламент — с хлыстом в руке… — Имеется в виду появление шестнадцатилетнего короля Людовика XIV на королевском заседании Парижского парламента 13 апреля 1655 г., на которое он пришел в охотничьем костюме и с хлыстом в руке и на котором, якобы, произнес историческую фразу «Государство — это я!» (фр. «L’Etat c’est moi»).

… В нравственном отношении он совершил свое 18 брюмера. — Имеется в виду подготовленный Бонапартом государственный переворот во Франции, который произошел 18 брюмера VIII года Республики (9 ноября 1799 г.) и привел к разгону Совета пятисот и Совета старейшин, ликвидации власти Директории и созданию нового правительства во главе с Бонапартом.

283 … трибун Метелл воспротивился этому. — Метелл — здесь: Луций Цецилий Метелл (?-?), племянник Метелла Критского, сын Луция Цецилия Метелла (ок. 111-68 до н. э.), консула 68 г. до н. э.; народный трибун 49 г. до н. э.

… Перед тем как уйти в Испанию, чтобы сражаться там с Афранием, Петреем и Барроном, тремя легатами Помпея, он в последний раз огляделся вокруг. — Афраний — Луций Афраний (ок. 11246 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, претор 71 г. до н. э., консул 60 г. до н. э.; помпеянец, командовавший в 49 г. до н. э. тремя легионами в Ближней Испании; участник сражения при Фарсале; вскоре после битвы при Тапсе, пробиваясь в Испанию, был взят в плен и убит.

Петрей — Марк Петрей (ок. 110-46 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, претор 64 г. до н. э., пропретор Лузитании в 54–49 гг. до н. э.; в начале гражданской войны 49–45 гг. до н. э. встал на сторону Помпея, сражался в Африке и после разгрома помпеянцев в битве при Тапсе покончил с собой.

Варрон — Марк Теренций Баррон (см. примеч. к с. 115).

… Котта удерживал Сардинию; Катон — Сицилию; Туберон — Африку. — Котта — Марк Валерий Котта (? — после 49 до н. э.), древнеримский политический деятель из плебейского рода Аварелиев, претор 50 г. до н. э., наместник Сардинии в 49 г. до н. э.; в том же году был изгнан жителями города Каралиса (соврем. Кальяри) и бежал в Африку.

Катон, направленный в феврале 49 г. до н. э. на Сицилию для организации обороны острова, через два месяца без боя сдал его цезарианцам.

Туберон — Луций Элий Туберон (? — после 45 до н. э.), древнеримский политический деятель из плебейского рода Элиев, друг Цицерона, интеллектуал; помпеянец, назначенный в 49 г. до н. э. наместником Африки, но так и не сумевший приступить к своим обязанностям, поскольку его не пустил туда легат предыдущего наместника.

… Цезарь отдал приказ Валерию… захватить Сардинию… — Валерий — Квинт Валерий Орка (? — после 45 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Валериев, претор 57 г. до н. э., пропретор Африки в 56–53 гг. до н. э., легат Цезаря в 49–45 гг. до н. э.

… Куриону — с двумя легионами переправиться на Сицилию… — Курион — здесь: Гай Скрибоний Курион Младший (см. примеч. к с. 54).

… Поясним сразу, что Диррахий — это нынешний Дураццо. — В 1501–1912 гг. Дураццо, прежде процветающий торговый город, находился в составе Оттоманской империи и к сер. XIX в. превратился в заброшенную деревню.

284 … Что же касается Катона, то он находился в Сиракузах. — Сиракузы — см. примеч. к с. 15.

… Азиний Поллион, один из легатов Цезаря, только что прибыл в Мессину. — Азиний Поллион — см. примеч. к с. 262.

Мессина (лат. Мессана) — город и порт на северо-восточном берегу Сицилии, основанный около 730 г. до н. э. греческими пиратами; как и большинство древних сицилийских городов, попеременно переходил под владычество различных народов: греков, карфагенян, римлян, норманнов, французов, испанцев, что нашло отражение в его истории, культуре и облике; ныне административный центр одноименной провинции.

285… посылаю к тебе своего близкого друга Кальпурния… — Кальпурний — неясно, кто здесь имеется в виду.

286 … 7-го числа писал из гавани Кайеты своей жене Теренции… — Кайета (соврем. Гаэта) — древний портовый город в Италии, на берегу одноименного залива Тирренского моря, в 70 км к северо-западу от Неаполя.

… он просит ее совершить… жертвоприношение Аполлону и Эскулапу. — Эскулап — римская транскрипция имени Асклепия, в греческой мифологии бога врачевания, сына Аполлона, бога солнечного света, и нимфы Корониды.

LIX

287… приказывает построить в Арле двенадцать галер… — Арль (древн. Арелат) — город на юго-востоке Франции, в Провансе, в департаменте Буш-дю-Рон, в 30 км к югу от Авиньона, в низовье Роны; во время гражданской войны 49–45 гг. до н. э. встал на сторону Цезаря, который после своей победы даровал ему привилегии римской колонии.

… он передает командование осадой Требонию, а командование флотом — Дециму Бруту. — Требоний — см. примеч. к с. 174.

Децим Брут — Децим Юний Брут Альбин (? —43 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, легат Цезаря во время Галльского похода и гражданской войны 49–45 гг. до н. э.; претор 44 г. до н. э., затем наместник Цизальпинской Галлии; один из главных убийц Цезаря.

288… он посылает Фабия с тремя легионами, стоявшими на зимних квартирах в Нарбонне, захватить перевал в Пиренеях, находящийся под охраной Афрания… — Фабий — здесь: Гай Фабий (? — ок. 49 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, претор 58 г. до н. э., наместник Азии в 57–56 гг. до н. э., затем легат Цезаря, участвовавший в Галльской войне и в гражданской войне между Цезарем и Помпеем.

Нарбонна (древн. Нарбон) — древний город на юге Франции, на берегу Средиземного моря; одна из первых римских колоний в Галлии, основанная в 118 г. до н. э.; с 27 г. до н. э. административный центр римской провинции, получившей название Нарбонская Галлия.

… Петрей — Дальней Испанией, от Кастулонского перевала до Гвадианы… — Кастулонский перевал (лат. Saltu Castulonensi) — ущелье в восточных отрогах горного массива Сьерра-Морена, близ которых, на территории современной Андалусии, неподалеку от нынешнего Линареса, находился античный город Кастулон, в средние века носивший название Каслона (Cazlona) и к XV в. прекративший своей существование.

Гвадиана (лат. Ана) — река на Пиренейском полуострове, длиной 778 км, образующая часть границы между Испанией и Португалией; берет начало на плато Ла-Манча в Испании и впадает в Кадисский залив Атлантического океана.

… Варрон — Эстремадурой и Португалией. — Эстремадура — историческая область на западе Испании, в бассейне рек Тахо и Гвадиана, на границе с Португалией, в древности населенная племенами веттонов; главный город — Бадахос.

… Петрей и Афраний объединяются и встают лагерем близ Лериды. — Лерида (катал. Льейда, древн. Илерда) — древний город на северо-востоке Испании, в Каталонии, административный центр одноименной провинции; в доримскую эпоху один из важнейших городов племени илергетов.

… Цезарь вступил в Испанию через Перпиньян, Монт-Луи и Пюисерду. — Перпиньян — город на юго-западе Франции, на побережье Средиземного моря, близ границы с Испанией, столица исторической области Руссильон, административный центр департамента Восточные Пиренеи; к Франции отошел окончательно в 1659 г.

Перпиньян известен лишь с 927 г., но его историческим предшественником был находившийся у его восточной окраины античный город Русцинон, служивший центром римской администрации в этом регионе.

Мон-Луи — небольшое горное селение на юге Франции, в Восточных Пиренеях, на высоте 1 600 м, близ испанской границы, в 70 км к юго-западу от Перпиньяна; это селение, названное в честь Людовика XIV (прежде, по крайней мере с X в., оно называлось Ованса), известно прежде всего мощной пограничной крепостью, построенной там в 1679–1681 гг. знаменитым военным инженером Себастьеном Ле Претром де Вобаном (1633–1707).

Пюисерда (катал. Пучсерда) — город на северо-востоке Испании, в Каталонии, в Восточных Пиренеях, на высоте 1 200 м, на границе с Францией, в 20 км к юго-западу от крепости Мон-Луи, основанный в 1177 г.; в 1812–1813 гг. служил административным центром недолговечного французского департамента Сегре.

… Он застал Фабия расположившимся на реке Сегре (Сикорис). — Сегре (древн. Сикорис; исп. Рио Сегре) — река во Франции и Испании, левый приток реки Эбро (древн. Ибер), длиной 265 км, берущий начало во французской части Восточных Пиренеев, возле Пучсерды входящий на территорию Испании и впадающий в Эбро около города Мекиненса.

… Сегре берет начало в горах, ограждающих долину Андорры, течет на юго-запад, в Балагере сливается с Рио Ногера, затем протекает через Лериду и в Мекиненсе впадает в Эбро. — Андорра — карликовое государство в Восточных Пиренеях, долина на границе между Испанией и Францией, площадью 468 км^2.

Балагер — город на северо-востоке Испании, в Каталонии, в провинции Лерида (Льейда), на правом берегу реки Сегре.

У реки Сегре есть два притока, носящих название Ногера: левый — Рио Ногера-Пальяреса, длиной 154 км, впадающий в Сегре выше Балагера, и правый — Рио Ногера-Рибагорсана, длиной 133 км, впадающий в Сегре ниже Балагера.

Мекиненса — город на северо-востоке Испании, в Арагоне, в провинции Сарагоса.

289 … Планк, командовавший обозом и из-за обрушения моста оказавшийся отрезанным от лагеря Фабия, отступает на расположенную неподалеку возвышенность… — Планк — Луций Мунаций Планк (ок. 87–15 н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, легат Цезаря во время Галльского похода и гражданской войны 49–45 гг. до н. э.; в 43 г. до н. э. наместник Галлии, основавший город Лугдун (соврем. Лион); консул 42 г. до н. э., цензор 22 г. до н. э.; согласно Светонию («Божественный Август», 7), именно он предложил Октавиану принять титул Август («Возвеличенный»).

290 …На Пиренеях тает снег, Сегре выходит из берегов и сносит оба моста Цезаря. То же самое произойдет с Наполеоном на острове Лобау, за несколько дней до Ваграма. — Лобау — остров на Дунае, вблизи Вены, напротив расположенных на другом берегу селений Эсслинг и Асперн.

Захватив 13 мая 1809 г., в ходе Австро-французской войны 1809 г., Вену, Наполеон, находившийся со своими войсками на правом берегу Дуная, предпринял 21–22 мая попытку переправиться через реку, чтобы развить свой успех, и с этой целью с занятого французами острова Лобау было наведено несколько понтонных мостов, однако австрийцы под командованием эрцгерцога Карла, нанеся французской армии огромные потери, вынудили Наполеона, уже переправившегося через Дунай, в ночь на 23 мая отступить на Лобау. Неудаче Наполеона в Асперн-Эсслингском сражении в немалой степени способствовал высокий паводок на реке, в результате которого наведенные французами мосты оказались разрушены, что лишило Наполеона возможности получать с Лобау боеприпасы и новые подкрепления.

Ваграм (Дойч-Ваграм) — городок в Нижней Австрии, в 18 км к северо-востоку от Вены.

5-6 июля 1809 г. близ Ваграма, спустя полтора месяца после поражения французов при Эсслинге и Асперне, состоялось заключительное сражение Австро-французской войны 1809 г., закончившееся полным разгромом австрийской армии, следствием чего стало заключение в том же году Шёнбруннского мира, по которому Австрия лишилась значительной части своей территории и выхода к Адриатическому морю и взяла на себя обязательство примкнуть к континентальной блокаде, то есть фактически потеряла свою самостоятельность.

… Цена зерна доходит до сорока денариев за модий. — Денарий — древнеримская серебряная монета весом около 4,5 г (точнее, весом в 4 скрупула; 1 скрупул равнялся 1/288 фунта, то есть 1,1370 г), по стоимости эквивалентная 4 сестерциям.

Модий — древнеримская мера сыпучих тел, равная 8,754 л.

Заметим, что во времена Юлия Цезаря обычная цена модия зерна составляла 12 ассов, то есть 3/4 денария.

291… это лучники из Руэрга… — Руэрг — историческая область на юге Франции, расположенная в южной части Центрального массива и примерно соответствующая современному департаменту Аверон, со столицей в городе Родез; в древности была местом обитания кельтского племени рутенов, которых Юлий Цезарь упоминает в «Записках о гражданской войне» (I, 51), говоря о «sagittarii ex Rutenis» («стрелках из области рутенов»).

LX

… идет в лобовую атаку на двенадцать галер Цезаря, стоящих на якоре вблизи острова, где в наши дни находится карантинный дом. — Имеется в виду небольшой остров Ратонно, площадью менее 1 км^2, один из четырех островов т. н. Фриульского архипелага, расположенных в 3 км к западу от Марселя и занимающих важное стратегическое положение на его рейде; в 1823–1828 гг. на восточном краю этого острова был построен фундаментальный карантинный дом, именовавшийся больницей Каролины — в честь Каролины Бурбон-Сицилийской (1798–1870), герцогини Беррийской.

292… обитатели городов Уэска (Оска) и Калаорра (Калагур), объединившись, решили отправить к Цезарю послов, чтобы добиться союза с ним. — Уэска (лат. Оска) — древний город на северо-востоке Испании, в Арагоне, административный центр одноименной провинции.

Калаорра (лат. Калагур) — древний город на севере Испании, районный центр в провинции Риоха.

… жители городов Тортоса (Дертуса), Таррагона (Тарракон) и Барселона (Барцинон) сделали то же самое. — Тортоса (лат. Дертуса) — древний город на северо-востоке Испании, в Каталонии, в провинции Таррагона, в низовье реки Эбро.

Таррагона — см. примеч. к с. 91.

Барселона (лат. Барцинон) — древний приморский город на северо-востоке Испании, столица Каталонии и одноименной провинции; крупнейший торговый, промышленный, культурный и туристический центр страны; в описываемое время занимал второстепенное положение по сравнению с соседним Тарраконом.

293… решили отступить за Эбро. — Эбро (древн. Ибер) — река на северо-востоке Пиренейского полуострова, длиной 930 км; берет начало в Кантабрийских горах, пересекает Северокастильское плоскогорье, Арагонскую равнину и в 40 км ниже Тортосы впадает в Средиземное море.

294 … противники стремятся первыми достичь горного перевала — единственного прохода, связывавшего провинцию Лерида с провинцией Сарагоса. — Сарагоса (лат. Цезаравгуста) — древний город на северо-востоке Испании, столица Арагона и административный центр провинции Сарагоса; расположен в среднем течении реки Эбро, в 125 км к западу от Лериды; основан римлянами ок. 24 г. до н. э., на месте иберийского поселения Салдуба.

296 … Цезарь отправляется навстречу ему в Кордубу… — Кордуба (соврем. Кордова) — древний город на юге Испании, в Андалусии, на реке Гвадалквивир, административный центр одноименной провинции; известен со времен финикийской колонизации; с 27 г. до н. э. столица римской провинции Бетика, созданной после разделения Дальней Испании на две части; с VIII в. центр арабского господства в Испании; в 1236 г. был отвоеван христианами.

… он по предложению Лепида назначен диктатором! — Имеется в виду Марк Эмилий Лепид (см. примеч. к с. 19), претор 49 г. до н. э.

LXI

… С этим Лепидом мы еще встретимся: это он позднее, вместе с Антонием и Октавианом, создаст второй триумвират. — Второй триумвират — политический союз, который заключили в 43 г. до н. э. Марк Антоний, Октавиан и Марк Эмилий Лепид; направленный против убийц Цезаря, он был утвержден народными собраниями и обладал чрезвычайными полномочиями для ведения государственных дел; распался вследствие противоречий между Октавианом и Марком Антонием, что привело в 31 г. до н. э. к очередной кровопролитной войне, закончившейся победой Октавиана, будущего императора Августа.

297 … пощадил город из уважения к его прародительнице Фокее. — Фокея — см. примеч. к с. 17.

… Курион переправился с Сицилии в Африку… — Имеется в виду Гай Скрибоний Курион Младший (см. примеч. к с. 54), пропретор Сицилии в 49 г. до н. э.

… Квинтилий Вар, удерживавший Африку от имени Помпея, заключил союз с нумидийским царем Юбой… — На самом деле, наместником Африки в 49 г. до н. э., заключившим союз с царем Юбой I (см. примеч. к с. 148), был не квестор Секст Квинтилий Вар (см. примеч. к с. 268), а Публий Аттий Вар (?-45 до н. э.) — древнеримский военачальник и политический деятель, претор 53 г. до н. э., затем пропретор Африки, помпеянец, погибший в 45 г. до н. э. в битве при Мунде. Заметим, однако, что Квинтилий Вар состоял в это время в войске Публия Аттия Вара.

… его отец некогда был связан личной дружбой с отцом Помпея… — Отцом Юбы I был Гиемпсал II (?-60 до н. э.), царь Нумидии в 88–60 гг. до н. э., которого в 81 г. до н. э. изгнали нумидийцы и которого восстановил на троне Гней Помпей Великий.

… В разгар боя Домиций, который был его другом, пробился к нему, призвал его спасаться бегством… — Согласно «Запискам о гражданской войне» Юлия Цезаря (II, 42), спасти Куриона пытался Гней Домиций, префект конницы в его войске, а не, как полагает Дюма, Луций Домиций Агенобарб, который после бегства из Массалин отправился в Грецию, но не в Африку.

298 … Проезжая через Плаценцию, он произвел казнь, которая дорого стоила его сердцу. — Плаценция (соврем. Пьяченца) — древний город на севере Италии, у места впадения в реку По (лат. Пад) ее правого притока Треббии (лат. Требия), в 50 км к юго-востоку от Милана (лат. Медиолан); основан римлянами в 218 г. до н. э.

О солдатском мятеже в Плаценции в 49 г. до н. э., жестоко подавленном Цезарем, рассказывает Дион Кассий (см. примем, к с. 59) в своей «Римской истории» (XLI, 26–35) и Аппиан в своих «Гражданских войнах» (II, 47).

300 … его избрали консулом вместе с Сервилием Исаврийским… — Сервилий Исаврийский — см. примем, к с. 36.

LXII

… У Помпея был огромный флот, который он стянул к себе с Кикладских островов, с Корфу, из Афин, Понта, Вифинии, Сирии, Киликии, Финикии и Египта. — Кикладские острова — архипелаг в южной части Эгейского моря, состоящий из примерно двухсот пятидесяти островов общей площадью около 2 572 км^2, крупнейшие из которых: Наксос, Андрос, Тинос, Парос, Милос и др.

301 … еще два легиона, набранные в Азии консулом Лентулом. — Лентул — здесь: Луций Корнелий Лентул Крус (см. примеч. к с. 259), консул 49 г. до н. э.

… были произведены наборы в Фессалии и Беотии, в Ахайе и Эпире. — Фессалия — историческая область на северо-востоке Греции, на побережье Эгейского моря; плодородная равнина, почти со всех сторон окруженная горами.

Беотия — историческая область в Средней Греции, со столицей в городе Фивы.

Ахайя — см. примеч. к с. 15.

Эпир — историческая область на северо-западе Греции, простирающаяся от Ионического моря на западе до Фессалии и Македонии на востоке.

… пятьсот пришли из Каппадокии, под командованием Ариобарзана… — Ариобарзан — здесь: Ариобарзан III Евсеб Филоромей (?-42 до н. э.), царь Каппадокии (см. примеч. к с. 79) в 51–42 гг. до н. э.; сын Ариобарзана II (см. примеч. к с. 247) и его жены Афинаиды Понтийской, внук понтийского царя Митридата VI; обвиненный в заговоре против Римской республики, был убит в 42 г. до н. э.

… пятьсот — из Фракии, под командованием Садала, сына царя Котиса… — Садал (лат. Sadalam; фр. Sadates, у Дюма ошибочно Safale) — Садал II (?-42 до н. э.), сын Котиса IV (?-48 до н. э.), правителя Одрисского царства, существовавшего на территории Фракии (см. примеч. к с. 42); храбрый воин, унаследовавший в 48 г. до н. э. отцовский трон и завещавший свои владения Римской республике.

… шестьсот — из Галатии, под командованием… старика Дейотара… — Дейотар — см. примеч. к с. 55.

… триста — снова галаты, под командованием Кастора и сына Домнилая… — Кастор — Кастор I Таркондарий (?-43 до н. э.), зять царя Дейотара I, женатый на его дочери Стратонике; тетрарх галатского племени тектосагиев в 60–43 гг. до н. э., обвинивший тестя в заговоре против римлян и вместе с женой убитый по его приказу в городе Горбеунте.

Домнилай (лат. Domnilaus, греч. Δομνέκλειος — Домнеклей; у Дюма ошибочно Donilas) — Домнилай I (?-48 до н. э.), тетрарх галатского племени трокмов, погибший в сражении при Фарсале; отец Адиаторига (? —31 до н. э.), тирана города Гераклея Понтийская.

… двести — из Македонии, под командованием Рескупорида… — Рескупорид I (Расциполис;? — после 42 до н. э.) — вождь фракийского племени сапеев, живших близ границ римской провинции Македония; сторонник Помпея, а затем Кассия и Брута. В своих «Записках о гражданской войне» (III, 4) Цезарь называет его «храбрым вождем» («Rhascypolis praeerat, excellenti virtute»).

… пятьсот галлов и германцев, оставленных Габинием в качестве охраны царю Птолемею Авлету, привел Помпей Младший… — Помпей Младший — здесь: Гней Помпей Младший (ок. 80–45 до н. э.), старший сын Гнея Помпея Великого и Муции Терции, древнеримский военачальник, префект флота, командовавший в 49–48 гг. до н. э. эскадрой в Ионическом море; после разгрома отца в сражении при Фарсале переправился в Африку, а затем в Испанию, превратив ее в последний оплот помпеянцев, но в решающей битве при Мунде (17 марта 45 г. до н. э.) потерпел поражение от Юлия Цезаря и вскоре после этого был убит.

… двести — из Коммагены, присланные Антиохом… — Коммагена — небольшая историческая область в юго-восточной части Малой Азии, к востоку от Каппадокии; со 163 до н. э. по 72 г. н. э. царство, правителями которого были цари из армянской династии Ервандидов, а столицей — город Самосата (соврем. Самсат в Турции) на западном берегу Евфрата. В описываемое время царем Коммагены был Антиох I Теос (ок. 86-ок. 38 до н. э.), правивший с 70 г. до н. э., сын и наследник царя Митридата I (правил с 100 по 70 гг. до н. э.).

302 … Она страшилась… этих галлов, предки которых некогда пришли осаждать храм в Дельфах. — Дельфы — античный город в Средней Греции, в Фокиде, в 10 км от побережья Коринфского залива, на юго-западном склоне горы Парнас, начиная с VII в. до н. э. служивший общегреческим религиозным центром, где находился богатейший храм Аполлона и оракул.

Дельфийский храм был разграблен галлами в 279 г. до н. э., во время их нашествия на Балканы.

… амбарами им служили Азия, Египет, Фессалия, Крит и Кирена. — Кирена — античный город на северном берегу Африки, на востоке соврем. Ливии, вблизи нынешнего города Шаххат, один из крупнейших городов древности, основанный в VII. до н. э. колонистами с греческого острова Тира (соврем. Санторини); столица исторической области Киренаика.

… Помпей Младший командовал египетской эскадрой; Лелий и Триарий — азиатской; Кассий — сирийской; Марцелл и Копоний — родосской; Либон и Октавий — иллирийской и ахайской. — Лелий — Децим Лелий (? — после 48 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Лелиев, народный трибун 54 г. до н. э.; в гражданской войне 49–45 гг. до н. э. сражался на стороне Помпея, командуя совместно с Гаем Валерием Триарием азиатской эскадрой помпеянского флота.

Триарий (Triarius; у Дюма ошибочно Trasius) — Гай Валерий Триарий (ок. 85–48 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, друг Цицерона, народный трибун 51 г. до н. э., сторонник Помпея, префект помпеянского флота в 49–48 гг. до н. э.; погиб в битве при Фарсале.

Кассий — здесь: Гай Кассий Лонгин (см. примеч. к с. 76), который, командуя сирийской, финикийской и киликийскими эскадрами, нанес в Мессинском проливе тяжелое поражение флоту Юлия Цезаря.

Марцелл — здесь: Гай Клавдий Марцелл (см. примеч. к с. 261), консул 49 г. до н. э., в 49–48 гг. до н. э. командовавший совместно с Гаем Копонием родосской эскадрой помпеянского флота.

Колоний (Coponio; у Дюма ошибочно Pomponius) — Гай Колоний (см. примеч. к с. 218), претор 49 г. до н. э.

Либон — Луций Скрибоний Либон (? — после 21 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Скрибониев, консул 34 г. до н. э.; в годы гражданской войны 49–45 гг. помпеянец, занимавший видное место в окружении Гнея Помпея Великого, младший сын которого, Секст Помпей (ок. 68–35 до н. э.), был женат на его дочери, и совместно с Марком Октавием командовавший одной из частей помпеянского флота; после разгрома помпеянцев в битве при Фарсале примирился с Цезарем, а позднее вернулся в политику и играл в ней важную роль, содействуя примирению Секста Помпея, возглавлявшего с 45 г. до н. э. помпеянцев, с триумвирами; в 40 г. до н. э. его сестра Скрибония (ок. 70 до н. э. — 16 н. э.) стала женой триумвира Октавиана, будущего императора Августа (для нее это был уже третий брак).

Октавий — здесь: Марк Октавий (? — ок. 46 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Октавиев, курульный эдил 50 г. до н. э., легат Помпея в 49–46 гг. до н. э., префект флота.

… все это происходило в присутствии четырех или пяти царей Востока и самых знаменитых людей Запада, таких, как Катон, Цицерон, Марк Брут и шестидесятилетний Тидий Секстий… — Тидий Секстий (Tidius; у Дюма ошибочно Tddius) — персонаж, упоминаемый только Плутархом («Помпей, 64»): Τίδιος Σέξτιος.

303 … Фемистокл полагал, что не стены и дома составляют для народа то, что он называет городом. — Фемистокл — см. примеч. к с. 33.

… когда Ксеркс был побежден, а Саламин обрел бессмертие, жители вернулись в Афины и отстроили свой город заново… — Ксеркс I (др. — перс. Хшаяршан; ок. 519–465 до н. э.) — персидский царь династии Ахеменидов, правивший с 486 г. до н. э., сын Дария I; в 486–484 гг. до н. э. подавил восстание египтян; разрушил Вавилон, превратив Вавилонское царство в сатрапию; в 480 г. до н. э. начал поход против Греции, окончившийся поражениями персидского флота при Саламине (480 до н. э.) и Микале (479 до н. э.) и сухопутной персидской армии при Платеях (479 до н. э.); был убит в результате дворцового заговора.

Саламин — остров в Сароническом заливе Эгейского моря, крупнейший из Саронических островов (площадью 92 км^2), находящийся примерно в 20 км к западу от Афин.

28 сентября 480 г. до н. э. в узком проливе между материком и Саламином, на который из Афин, занятых и разрушенных персами, предварительно эвакуировали жителей города, состоялась решающая морская битва между греческим и персидским флотами, закончившаяся полной победой греков.

… наши отцы оставили город и укрылись в Ардее, и Камилл полагал, как и Фемистокл, что отечество находится там, где были они. — Ардея — древний город в Италии, в Лации, в 35 км к югу от Рима.

В 391 г. до н. э. Ардея стала местом добровольного изгнания Марка Фурия Камилла (см. примеч. к с. 34), обвиненного в несправедливом разделе добычи, которая была захвачена им в этрусском городе Вейи; однако год спустя, в 390 г. до н. э., когда Рим был захвачен галлами и почти полностью разрушен, Камилл, призванный римлянами, набрал войска в союзных городах, собрал остатки римской армии и изгнал галлов из Рима.

304 … высадился в пустынном месте возле Аполлонии… — Аполлония — здесь: Аполлония Иллирийская, крупный античный город в Иллирии, на правом берегу реки Аой (соврем. Вьоса), в 10 км от места ее впадения в Адриатическое море, на территории соврем. Албании, основанный в 588 г. до н. э. выходцами с Коринфа.

305 …Не чудится ли вам, что вы слышите жалобы ветеранов Наполеона, которых он заставлял идти от Нила к Дунаю, от Мансанареса к Волге? — Нил — см. примеч. к с. 17.

Дунай — вторая по длине (после Волги) река Европы, протяженностью 2 850 км; протекает по территории Германии, Австрии, Словакии, Венгрии, Сербии, Болгарии, Румынии и Украины и впадает в Черное море.

Мансанарес — небольшая река в Центральной Испании, длиной 92 км, правый приток реки Харама, на берегах которого стоит Мадрид; истоки реки расположены к западу от Мадрида, в Сьерра-де-Гвадарраме.

LXIII

306… в те времена существовало несколько Аполлоний. Первая находилась в Македонии, к юго-западу от Фессалоники: сегодня это Полина. — Полина (Аполлония) — античный город в Македонии, на Эгнациевой дороге, к югу от озера Болба (соврем. Волви), в 50 км к востоку (так!) от Фессалоники, на пути к Амфиполю.

… Вторая — во Фракии, при входе в залив, образованный Понтом Эвксинским: сегодня это Созополь. — Созополь (тур. Сизеболи) — древний город на юго-востоке Болгарии, на берегу Черного моря, основанный в 610 г. до н. э. выходцами из Милета и в эпоху античности именовавшийся Аполлонией Понтийской.

… Третья — в Киренаике, на берегу моря, к северу от Кирены, которой она служила гаванью: сегодня это Марса-Суза. — Марса-Суза (или просто Суза) — приморский город на северо-востоке Ливии, сложившийся на развалинах античной Аполлонии Киренской, богатого торгового города в Киренаике, который служил гаванью находившейся в 20 км к юго-западу от от нее Кирены.

… Четвертая — на острове Крит, родина философа Диогена, которую называли также Элефтерной. — Диоген — здесь: Диоген Аполлонийский (ок. 499–427 до н. э.), древнегреческий философ и естествоиспытатель, уроженец то ли понтийской, то ли критской Аполлонии.

Элефтерна (Аполлония) — античный город-государство, находившийся на севере Крита, на северном склоне горы Ида, в 25 км к юго-востоку от города Ретимно, основанный в IX в. до н. э. дорийцами и разрушенный катастрофическим землетрясением 365 г.

… Пятая — в Палестине, неподалеку от Кесарии, носящая сегодня название Арсуф. — Кесария — здесь: Кесария Палестинская (соврем. Кейсария на северо-западе Израиля), древний приморский город в Палестине, основанный финикийцами в IV в. до н. э., заново отстроенный в период с 30 по 10 г. до н. э. иудейским царем Иродом I Великим (ок. 73-4 до н. э.; правил с 37 г. до н. э.) и названный им в честь кесаря — императора Августа.

Арсуф — античный приморский город в Палестине, основанный в IV в. до н. э. финикийцами и в эллинистическую эпоху переименованный в Аполлонию Палестинскую; находился в 30 км к югу от Кесарии.

… шестая — в Иллирии, возле устья реки Аои, нынешней Вьосы. — Аой (соврем. Вьоса на юго-востоке Албании и северо-западе Греции) — река в Иллирии, длиной 280 км, начинающаяся в Эпире и впадающая в Адриатическое море вблизи того места, где находилась Аполлония.

308 … Габиний долгим кружным путем шел по суше… — В 48 г. до н. э. Авл Габиний (см. примеч. к с. 15), вернувшийся из изгнания, вступил в армию Цезаря и сухим путем повел на помощь ему пятнадцать когорт в Иллирию, но вскоре потерпел поражение и умер от болезни, находясь в иллирийском городе Салона.

309… захватил порт Лисс, соседний с Диррахием… — Лисс (соврем. Лежа на севере Албании, ит. Алессио) — древний город в Иллирии, на реке Дрин, в нескольких километрах от места ее впадения в Адриатическое море, в 50 км к северу от Диррахия (соврем. Дуррес); основан в 385 г. Дионисием Старшим (ок. 431–367 до н. э.), тираном Сиракуз с 405 г. до н. э.

… встретив на своем пути реку Апс, послал двух солдат разведать брод. — Апс (соврем. Семани) — река в Иллирии (в соврем. Албании), длиной 85 км, образующаяся слиянием рек Осуми и Деволи и несущая свои воды к Адриатическому морю; протекает примерно в 30 км к северу от реки Аой (соврем. Вьоса).

LXIV

… Помпей отступил в Аспарагий, расположенный недалеко от Диррахия. — Аспарагий (соврем. Рогожина в Албании) — древний город в Иллирии, на реке Генус (соврем. Шкумбини), в 30 км к юго-востоку от Диррахия (соврем. Дуррес).

… Цезарь последовал за Помпеем, по пути захватил город партинов… — Партины — иллирийское племя, обитавшее в окрестностях Диррахия.

312 … те, кто был с Валерием на Сардинии, отыскали некие коренья… — Валерий — имеется в виду Квинт Валерий Орка (см. примеч. к с. 283).

LXV

314… несостоятельные должники, укрывшиеся в лагере Цезаря, чтобы избежать Клиши того времени… — Клиши — здесь: привилегированная долговая тюрьма в Париже, существовавшая в 1834–1867 гг. и находившаяся в северной части столицы, на улице Клиши, на месте домовладения № 68.

… одни и те же интересы порождают одних и тех же людей, и, как бы их ни звали, Рулл или Бабёф, теории у них всегда одни и те же. — Рулл — Публий Сервилий Рулл (? — после 63 до н. э.), древнеримский политический деятель из плебейского рода Сервилиев, народный трибун 63 г. до н. э., внесший в сенат законопроект о наделении землей малоимущих.

Бабёф — см. примеч. к с. 56.

… Почитайте писателя из Амитерна… — Амитерн — античный город в Центральной Италии, в Абруццо, на реке Атерно, руины которого находятся в 9 км к северо-западу от города Л’Акуила; основанный сабинянами, был завоеван римлянами в 293 г. до н. э., во время Третьей Самнитской войны (298–290 до н. э.); родина Саллюстия (см. примеч. к с. 52).

… будучи застигнут во время преступного общения, как говорят наши соседи англичане, с Фавстой, женой Милона, с досады бросился в ряды демократической партии Клодия… — Имеется в виду Корнелия Фавста (см. примеч. к с. 162).

… сделался моралистом и историком, пребывая в своей прекрасной вилле на холме Квиринал, среди роскошных садов. — Квиринал, самый высокий из семи римских холмов, у северного подножия которого располагалась вилла Саллюстия, находится на северо-востоке исторического центра города.

315 … Одним из этих людей, которых имеет в виду Саллюстий, был претор Целий… — То есть Марк Целий Руф (см. примеч. к с. 184), претор 48 г. до н. э.

316 … О, если бы либо Аппий Клавдий был на этой стороне, либо на той стороне Гай Курион… — Аппий Клавдий — Аппий Клавдий Пульхр (см. примеч. к с. 15), консул 54 г. до н. э., в ходе гражданской войны вставший на сторону Помпея.

317 … он ставит свое судейское кресло рядом с креслом другого претора, Гая Требония… — Гай Требоний — см. примеч. к с. 174.

318 … тайно посылает гонца к Милону… — Имеется в виду Тит Анний Милон (см. примеч. к с. 55).

… уже вдвоем они начинают молоть всякий вздор, рассылая повсюду сообщения, что действуют от имени Помпея и имеют на руках его приказ, доставленный им Бибулом. — Дюма ошибается: на самом деле, здесь имеется в виду не Бибул (Bibulus), а Вибуллий (Vibullium) — Луций Вибуллий Руф (см. примеч. к с. 268).

… начинает осаду города Компса в Калабрии. — Компса (или Коса; соврем, городок Конца делла Кампания в провинции Авеллино) — в древности укрепленный город на юге Италии, в Самнии, один из центров племени гирпинов.

… Он погибает от удара камнем, который бросил со стены претор Квинт Педий… — Квинт Педий (? —43 до н. э.) — древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Педиев; внучатый племянник Цезаря, его легат в ходе Галльской войны; претор 48 г. до н. э., наместник Ближней Испании в 47–46 гг. до н. э., консул-суффект 43 г. до н. э.

… Что же касается Целия, то он намеревается взять в осаду город Турии. — Турин (Фурии) — античный город на юге Италии, в Лукании, на западном берегу Тарентского залива Ионического моря, греческая колония, основанная ок. 443 г. до н. э. на месте города Сибариса, разрушенного за семьдесят лет до этого во время войны с соседним Кротоном.

LXVI

319 … Он потерял две тысячи солдат и большое число центурионов и добровольцев, среди которых был и Валерий Флакк, сын Луция Валерия, бывшего претора Азии. — Валерий Флакк — здесь: Гай Валерий Флакк (? —48 до н. э.), помпеянец, погибший в сражении под Диррахием; последний из Валериев Флакков.

Его отцом был Луций Валерий Флакк (? — после 54 до н. э.) — древнеримский военачальник и политический деятель, претор 63 г. до н. э., поддержавший консула Марка Туллия Цицерона в его борьбе с заговором Катилины; пропретор Азии в 62 г. до н. э.

… Один только щит центуриона Сцевы был пробит ими в двухстах тридцати местах. — Сцева — имеется в виду Марк Кассий Сцева (см. примеч. к с. 244).

… Некто по имени Минуций принял в свой щит сто двадцать стрел… — Этого ветерана, командовавшего обороной укрепления, упоминает Аппиан (II, 60).

… Цезарь… посылает к нему Авла Клодия, который был их общим другом. — Авл Клодий (Aulus Clodium; у Дюма ошибочно Appius Claudius, то есть Аппий Клавдий) — Авл Клодий (ок. 90-после 48 до н. э.), друг Квинта Метелла Сципиона (см. примеч. к с. 95), консула 52 г. до н. э., по его рекомендации попавший в окружение Цезаря.

… при Сципионе находился тот самый пресловутый Фавоний… — Фавоний — см. примеч. к с. 116.

320 … В лагере Цезаря было два всадника из племени аллоброгов, сыновья вождя по имени Адбукилл… — Адбукилл (Adbucill; у Дюма ошибочно Albucile) — глава общины аллоброгов; сыновей этих звали Роукилл и Эг.

321… они решили убить Волусена, начальника конницы. — Волусен (Volusenum; у Дюма ошибочно Volusius) — Гай Волусен Квадрат (?-?), древнеримский офицер, прославившийся в сражениях Галльской войны, военный трибун Цезаря, с 51 г. до н. э. начальник конницы; участник гражданской войны 49–45 гг. до н. э.; после гибели Цезаря встал на сторону Марка Антония.

… Эти укрепления, которые Помпей решил атаковать, оборонял квестор Лентул Марцеллин с девятым легионом. — Лентул Марцеллин — Публий Корнелий Лентул Марцеллин (ок. 79-после 48 до н. э.), квестор 48 г. до н. э., командовавший под Диррахием 9-м легионом; сын Гнея Корнелия Лентула Марцеллина (см. примеч. к с. 172), консула 56 г. до н. э.; отец Публия Корнелия Лентула Марцеллина (ок. 52-после 18 до н. э.), консула 18 г. до н. э.

… в помощь ему был придан Фульвий Постум… — Фульвий Постум — персонаж, упомянутый в «Записках о гражданской войне» Цезаря (III, 62).

LXVII

324 … Лабиен, поклявшийся, что он не сложит оружия, пока его прежний полководец не будет побежден, добился права распоряжаться ими по своему усмотрению. — Лабиен — см. примеч. к с. 266.

… Его жена Корнелия вместе с его сыном находилась в Митилене. — Митилена — см. примеч. к с. 86.

325 … Лентул Спинтер и Домиций Агенобарб вполне имели на это право… — Лентул Спинтер — Публий Корнелий Лентул Спинтер (см. примеч. к с. 162), консул 57 г. до н. э.

Домиций Агенобарб — Луций Домиций Агенобарб (см. примеч. к с. 172), консул 54 г. до н. э.

… В лагере Помпея занимались тем же, чем восемнадцать веков спустя занимались в Кобленце. — Кобленц — старинный город на западе Германии, в земле Рейнланд-Пфальц, основанный в 9 г. до н. э.; расположен у места впадения в Рейн реки Мозель, примерно в 80 км к юго-востоку от Кёльна, выше его по течению; в 1690–1801 гг. был резиденцией архиепископов-курфюрстов Трирских, а в 1801–1814 гг. — столицей французского департамента Рейн-и-Мозель; решением Венского конгресса был передан Пруссии и в 1822 г. стал местопребыванием властей прусской Рейнской провинции; во время Великой Французской революции служил главным сборным пунктом французских эмигрантов.

326 … Домиций Агенобарб называл его не иначе, как Агамемноном, то есть царем царей. — Агамемнон — в древнегреческой мифологии царь города Микены, предводитель ахейцев в Троянской войне, один из важнейших персонажей «Илиады» Гомера.

… Цезарь остановился на равнинах близ Фарсала. — Фарсал — см. примеч. к с. 149.

LXVIII

… это продолжалось до тех пор, пока он не захватил город Гомфы в Фессалии. — Гомфы — античный укрепленный город в Фессалии, основанный в IV в. до н. э.; находился в 60 км к северо-западу от Фарсала, вблизи городка Музаки, в том месте, где теперь располагается селение Гомфи.

327 … выйдя из театра, он украшает богатыми трофеями храм Венеры Победоносной. — О храме Венеры Победоносной см. примеч. к с. 176.

328 … В Траллах, в храме Победы, стояла статуя Цезаря… — Траллы — античный город на юго-западе Малой Азии, в Лидии, на месте которого стоит нынешний турецкий город Айдын.

… В Патавии некто Гай Корнелий, человек, знаменитый искусством гадания, близкий друг историка Тита Ливия, сидел в своем авгурском кресле и наблюдал за полетом птиц. — Патавий (соврем. Падуя в области Венето) — древний город на северо-востоке Италии, в долине По, основанный, согласно легенде, в XII в. до н. э.; в 49 г. до н. э. получил статус римского муниципия.

Тит Ливий (см. примеч. к с. 99), уроженец Патавия, изложил историю об авгуре Гае Корнелии, своем земляке, в 111-й книге своего труда, которая не сохранилась.

… Цезарь готовился снять лагерь и продолжить отступление в сторону города Скотуссы. — Скотусса — античный город в Фессалии, находившийся в 15 км к северо-востоку от Фарсала, на пути в Феры.

… Корнифиций, находящийся всего в двух дневных переходах, ведет ему два легиона… — Корнифиций — здесь: Квинт Корнифиций (ок. 79–42 до н. э.), древнеримский военачальник и политик, оратор и поэт, друг Катулла; в ходе гражданской войны 49–45 гг. до н. э. квестор Цезаря, затем пропретор Иллирии, успешно действовавший против флота Помпея; в 46 г. до н. э. наместник Киликии; в 45 г. до н. э. претор; в 44–42 гг. до н. э. наместник Африки; погиб в сражении при Утике.

… Кален располагает вблизи Мегары и Афин пятнадцатью когортами… — Кален — Квинт Фуфий Кален (? —40 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, народный трибун 61 г. до н. э., претор 59 г. до н. э., консул 47 г. до н. э.; легат Цезаря в Галльской войне и в гражданской войне 49–45 гг. до н. э.; после убийства Цезаря поддерживал Марка Антония; проконсул Нарбонской Галлии в 41–40 гг. до н. э.

Мегара — древний город в Греции, в Аттике, на северном берегу Саронического залива Эгейского моря, на пол пути между Коринфом и Афинами.

330 … солдаты, которых мы видим перед собой, пришли с берегов Пада и из Цизальпинской Галлии… — Пад — латинское название реки По (греч. Эридан).

LXIX

… перед ним находился Домиций Кальвин. — Имеется в виду Гней Домиций Кальвин (см. примеч. к с. 238).

331 … Перед ним находился Сулла. — Имеется в виду Публий Корнелий Сулла (см. примеч. к с. 29).

332 … Этот совет, — говорит Цезарь, — был подан Помпею Триарием… — Триарий — см. примеч. к с. 302.

… Ну и что, Крастин… ты думаешь о сегодняшнем сражении? — Крастин — Гай Крастин (Crastinus, как он именуется в «Записках о гражданской войне», III, 91), доброволец-ветеран, прежде первый центурион 10-го легиона Цезаря, геройски погибший в сражении при Фарсале; заметим, что Плутарх именует его то Крассиний — Κρασσίνιος («Цезарь», 44), то Крассиан — Κρασσιανός («Помпей», 72).

334 … Зевс же, владыка превыспренний, страх ниспослал на Аякса… — Аякс — здесь: Аякс Теламонид, персонаж «Илиады», сын саламинского царя Теламона, двоюродный брат Ахилла, храбрейший воин. Цитата из «Илиады» (XI, 544–546), приведенная Плутархом, относится к эпизоду, в котором Аякс, грозно сражающийся с троянцами, отступает по воле Зевса.

LXX

336 … во весь опор помчался по дороге, ведущей к Лариссе. — Ларисса (соврем. Лариса) — древний город в Фессалии, в 40 км к северо-востоку от Фарсала.

LXXI

339 … Представьте себе Наполеона после Ватерлоо. — Ватерлоо — селение (ныне город) в Бельгии, в 16 км к югу от Брюсселя, на дороге в Шарлеруа, получивший мировую известность после того как 18 июня 1815 г., во время Ста дней, примерно в 5 км к югу от него, между населенными пунктами Монт-Сен-Жан и Бель-Альянс, состоялась битва, в ходе которой англо-голландская армия герцога Веллингтона и прусская армия фельдмаршала Блюхера разгромила французскую армию под командованием Наполеона I, что привело к его вторичному отречению четыре дня спустя, и которая получила в истории название битвы при Ватерлоо, поскольку в этом селении находилась штаб-квартира Веллингтона.

…Он миновал Лариссу, город Ахилла, даже не остановившись там. — Ахилл — в древнегреческой мифологии и «Илиаде» Гомера храбрейший из греческих героев, осаждавших Трою; сын Пелея, царя племени мирмидонян, обитавшего во Фтии, области на юго-востоке Фессалии.

340 … Затем он вступил в Темпейскую долину: двадцать лет спустя воспеть ее предстояло Вергилию… — Темпейская долина — узкое ущелье в Фессалии, зажатое между горами Осса и Олимп и отличающееся необычайной красотой; воспета многими античными поэтами, в том числе и Вергилием (см. примеч. к с. 11): «У них и досуг и приволье, // Гроты, озер полнота и прохлада Темпейской долины» («Георгики», II, 468–469).

… он бросается ничком на землю и пьет прямо из реки Пеней… — Пеней (соврем. Пиньос) — река в Фессалии, длиной 216 км, берет начало на Пинде, протекает через Фермейское ущелье, между горами Олимп и Осса, и впадает в Фермейский залив Эгейского моря (соврем, залив Термаикос).

341 … Помпей прибыл в Амфиполь. — Амфиполь — античный город в Македонии, в устье реки Стримон, на Эгнациевой дороге, на месте которого теперь стоит одноименная деревня; афинская колония, созданная ок. 436 г. до н. э. и ставшая вскоре крупным торговым центром; был окончательно покинут жителями в VIII в.; от устья Пенея этот город находился на расстоянии около 250 км морским путем.

343 …он спорил с философом Кратиппом о том, существует ли божественное провидение. — Кратипп — Кратипп Пергамский (I в. до н. э.), древнегреческий философ-перипатетик, учивший в Митилене и в Афинах, автор не дошедших до нас сочинений о толковании снов и гаданиях.

LXXII

… Первым городом, где он сделал остановку, была Атталия, в Памфилии. — Атталия (соврем. Анталья на юге Турции) — древний портовый город в Малой Азии, на берегу Средиземного моря, один из крупнейших городов Памфилии (см. примеч. к с. 157), основанный в 159 г. до н. э. по приказу пергамского царя Аттала II (ок. 220–138; правил со 159 г. до н. э.).

344 … Феофан Лесбосский настаивал на Египте и Птолемеях. — Феофан Лесбосский (?-?) — древнегреческий историк, уроженец Митилены, соратник Помпея, его советник и историограф возглавлявшегося им Восточного похода; сочинения его не сохранились.

… юный царь Птолемей, отец которого Помпей восстановил на троне и который сам был воспитанником Помпея, имел перед ним слишком большие обязательства, чтобы не сделаться самым преданным его слугой. — Имеется в виду Птолемей XIII (ок. 61–47 до н. э.) — сын Птолемея XII Авлета, вместе со своей старшей сестрой Клеопатрой VII унаследовавший после его смерти в 51 г. до н. э. египетский трон и два года спустя, после того как вследствие происков дворцовой клики Клеопатра была отстранена от власти, ставший единственным правителем; потворствовал предательскому убийству Помпея; погиб в ходе т. н. Александрийской войны против римлян, которую он к концу ее возглавил.

… Птолемей находится в Пелузии и ведет войну против своей сестры Клеопатры. — Честолюбивая Клеопатра (см. примеч. к с. 147), бежавшая из Александрии, набрала в Сирии собственное войско и двинулась на Египет, но у Пелузия (см. примеч. к с. 255) была остановлена царскими войсками.

345… Евнуха звали Потин; ритором был хиосец Феодот; спальником — египтянин Ахилла. — Потин (? — ок. 47 до н. э.) — евнух, воспитатель малолетнего царя Птолемея XIII, казначей и фактический правитель Египта в годы его царствования, противник Клеопатры VII, один из инициаторов убийства Помпея; был убит по приказу Цезаря.

Феодот (? — ок. 42 до н. э.) — ритор, уроженец Хиоса, один из наставников Птолемея XIII, наряду с Потином и Ахиллой входивший в число самых могущественных фигур его царствования; во время Александрийской войны бежал из Египта в Азию и позднее был казнен там по приказу Брута.

Ахилла (? — ок. 47 до н. э.) — гвардеец Птолемея XIII и его советник, командующий царскими войсками; один из убийц Помпея; был казнен по приказу царевны Арсинои (см. примеч. к с. 351), сестры Клеопатры.

… он взял с собой двух римлян, Септимия и Сальвия, один из которых прежде был командиром когорты, а другой — центурионом в армии Помпея… — Септимий — Луций Септимий (?-?), один из главных убийц Помпея, военный трибун, сражавшийся под его командованием в войне против пиратов в 67 г. до н. э., служивший в армии Габиния, которая восстановила в 55 г. до н. э. власть Птолемея XII Авлета, а затем оставшийся в Египте в наемном войске этого царя. Сальвий — ближе неизвестен.

346… он обернулся к жене и сыну, прощаясь с ними двустишием Софокла… — Софокл (ок. 496-ок. 406 до н. э.) — великий древнегреческий драматург и трагический поэт; автор 123 драм, из которых полностью до нас дошло лишь семь; отразил в своих произведениях все основные циклы греческих преданий и внес определенные новшества в технику трагедий.

Дюма вслед за Плутархом («Помпей», 78) приводит здесь стихи из не дошедшей до нас трагедии Софокла.

LXXIII

349… Вскоре после этого он сошел на берег, был схвачен и умер в тюрьме. — Имеется в виду Луций Корнелий Лентул Крус (см. примеч. к с. 259), консул 49 г. до н. э.

… По прибытии в Азию он, из расположения к Феопомпу, автору труда по мифологии, пожаловал ту же милость жителям Книда… — Феопомп — Феопомп Книдский (? —?), древнегреческий мимограф, близкий друг Юлия Цезаря, отец ритора Артемидора Книдского.

Книд — античный портовый город на юго-западе Малой Азии, в Карии, на оконечности вытянутого узкого полуострова (соврем. Решадие в Турции), расположенного между островами Кос и Родос, крупный торговый центр; руины его находятся в 27 км к западу от турецкого города Датча.

… В Элиде, в храме Минервы, статуя Победы, обращенная лицом к богине, в день сражения сама собой повернулась к дверям храма. — Элида — античный город на северо-западе Пелопоннеса, столица одноименной исторической области.

О храме Минервы (Афины) в Элиде и статуе этой богини, сделанной из слоновой кости и золота, сообщает древнегреческий географ, писатель и историк Павсаний (ок. 110-ок. 180) в своем «Описании Эллады» (VI, 26).

… В Антиохии трижды раздавались трубные звуки и боевые кличи… — Антиохия — см. примеч. к с. 106.

… В Пергаме сами собой заиграли хранившиеся в святилище тимпаны… — Пергам — см. примеч. к с. 24.

LXXIV

351 … Аппиан видел его и рассказывает, что, когда император Траян воевал с евреями в Египте, те разрушили этот храм… — Траян — Марк Ульпий Нерва Траян (53 — 117), римский император из династии Антонинов, правивший с 28 января 98 г.; успешный полководец, осенью 97 г. усыновленный своим предшественником Нервой и избранный вместе с ним консулом 98 г.; годы его правления, в течение которых значительно расширились пределы империи, улучшилось состояние финансов и выполнялась обширная программа общественного строительства, закрепились в сознании современников и потомков как счастливейший век Рима.

Здесь имеется в виду т. н. Вторая Иудейская война, мощное восстание евреев диаспоры в восточных римских провинциях, охватившее в 115–117 гг. Египет, Киренаику, Палестину, Месопотамию и Кипр и с огромным трудом подавленное войсками Траяна; в ходе этого кровопролитного восстания, сопровождавшегося колоссальными человеческими жертвами, были уничтожены многие языческие храмы в Александрии и гробница Помпея в Пелузии. О судьбе гробницы Помпея, которую восстановил император Адриан (76-138; правил со 117 г.), преемник Траяна и его двоюродный племянник, несколько слов сказано в «Гражданских войнах» Аппиана (II, 86).

… У Птолемея был еще брат одиннадцатилетнего возраста и была другая сестра, Арсиноя, которой к моменту вступления Цезаря в Александрию исполнилось шестнадцать лет. — Имеется в виду Птолемей XIV (ок. 59–44 до н. э.) — сводный младший брат Птолемея XIII, после его смерти (13 января 47 г.) ставший по воле Цезаря царем Египта, соправителем своей сестры Клеопатры VII и ее мужем, но не имевший никакой реальной власти; умер в пятнадцатилетнем возрасте, отравленный, как предполагают, Клеопатрой, которая расчищала путь к трону своему сыну Цезариону. Арсиноя IV (ок. 65–41 до н. э.) — сводная младшая сестра Птолемея XIII и Клеопатры VII, во время Александрийской войны сумевшая бежать из плена, в котором держал ее Цезарь, в расположение египетской армии, которая провозгласила ее царицей, поскольку и Птолемей, и Клеопатра находились в то время в руках римлян; после окончательного поражения египтян в войне с Цезарем была привезена в Рим, в качестве пленницы участвовала в 46 г. до н. э. в триумфе Цезаря, а затем, вопреки римской традиции убивать пленников по окончании триумфа, отправлена в Эфес, где спустя пять лет по приказу Марка Антония, которого побудила к этому злодеянию Клеопатра, опасавшаяся ее притязаний на египетский престол, была убита на пороге храма Артемиды.

352 … Сознавая свою власть над мужчинами, которую ей уже довелось испытать, в частности, на молодом Сексте Помпее, Клеопатра… бросилась на корабль, сопровождаемая одним лишь сицилийцем Аполлодором, которого она считала своим лучшим другом… — Секст Помпей (ок. 68–35 до н. э.) — древнеримский военный и политический деятель, один из главных противников триумвиров (Октавиана, Лепида и Антония); младший сын Помпея Великого; после битвы при Фарсале сопровождал отца в Египет и был свидетелем его смерти; в 46 г. до н. э. отправился в Испанию, где служил под началом своего старшего брата Гнея Помпея Младшего (см. примеч. к с. 301); после окончательного разгрома помпеянцев в 45 г. до н. э. в сражении при Мунде (на юге Испании) начал корсарскую войну с легатами Цезаря; после смерти Цезаря ему удалось стать главнокомандующим флотом, с помощью которого он занял Сицилию (43 г. до н. э.), представлявшую собой житницу Рима, и стал ее властителем. Когда триумвиры объявили его врагом отечества, он, владея сицилийскими гаванями и перекрывая Мессинский пролив, блокировал доставку хлеба в Италию. В 40 г. до н. э. Октавиан и Антоний, обеспокоенные волнениями, которые из-за голода происходили в Риме, решились для вида примириться с Секстом Помпеем и заключили с ним в Мизенах договор, по которому он обязался не мешать морской торговле, не принимать дезертиров и беглых рабов и ежегодно присылать из Сицилии, которая была предоставлена в его власть вместе с Корсикой, Сардинией и Ахайей, определенное количество хлеба. Таким образом, римское государство оказалось разделено между четырьмя властителями: Октавианом, Антонием, Лепидом и Секстом Помпеем. Однако вскоре Антоний нарушил соглашение, отказавшись отдать Помпею принадлежавшую ему по Мизенскому договору Ахайю. Тогда Помпей занял несколько приморских городов Италии, возобновил пиратские набеги и снова стал принимать на свои корабли дезертиров. Вражда усилилась еще более, когда легат Помпея передал Октавиану Корсику и Сардинию. Помпей снова стал перехватывать хлебные транспорты; в Италии опять начался голод. Октавиан предпринял военную кампанию против Помпея, но сначала потерпел неудачу. Однако Помпей не сумел воспользоваться благоприятными для него обстоятельствами и дал Октавиану возможность собраться с силами. В 36 г. до н. э. у мыса Навлох (близ Мессины) флоты противников вступили в битву, которая решилась в пользу Октавиана. Помпей на уцелевших кораблях уплыл на Восток, надеясь найти себе помощь у Антония, но был убит в Милете одним из его легатов.

Однако Дюма спутал здесь Секста Помпея с его старшим братом Гнеем Помпеем Младшим, который в 49 г. до н. э. находился в Александрии с дипломатической миссией, был, по словам Плутарха («Антоний», 25), очарован красотой Клеопатры, и, как полагают, в это время у него завязался с ней роман.

Аполлодор — этот персонаж упоминается лишь Плутархом («Цезарь», 49).

353 … Их звали Серапион и Диоскорид. — Эти посланцы Цезаря упоминаются в его «Записках о гражданской войне» (III, 109). Один из них был убит по приказу Ахиллы, другой сумел спастись. Возможно, что Серапион, египетский наместник Кипра в 43 г. до н. э., был как раз тем, кому удалось тогда спастись.

LXXV

355 … юная сестра Клеопатры, Арсиноя, на следующую ночь совершила побег и вместе со своим воспитателем Ганимедом перешла на сторону Ахиллы. — Ганимед (?-47 до н. э.) — воспитатель царевны Арсинои, евнух, взявший на себя командование египетской армией после убийства Ахиллы; погиб в бою.

LXXVI

357 … Через тысячу лет после Моисея Цезарь повторил чудо с фонтанирующим источником. — Моисей (XIII в. до н. э.) — пророк, вождь и законодатель еврейского народа, основатель иудейской религии, освободитель еврейского народа от египетского рабства; именем Бога требовал от фараона отпустить евреев из плена, обещая, что если тот этого не сделает, то Бог накажет Египет; согласно библейскому преданию, получил от Господа десять заповедей и другие законы («Синайское законодательство»); считается автором первых пяти книг Ветхого Завета.

Здесь имеется в виду знаменитая библейская сцена, в которой Моисей ударом жезла иссек воду из скалы и напоил в пустыне евреев, страдавших от жажды и укорявших его (Исход, 17: 1–7).

358 … Достигнув Херсонеса, он высадил на берег нескольких своих солдат… — Херсонес (Херронес) — крепость в 70 стадиях (то есть примерно в 12 км) к западу от античной Александрии, упоминаемая Страбоном (XVII, 14).

359 … Цезарь устроил своего рода турнир в безумной и вероломной Александрии, городе легкомысленном, как Афины, и суеверном, как Мемфис. — Мемфис — см. примеч. к с. 17.

LXXVII

360 … Митридат Пергамский, которого Цезарь высоко ценил за его доблесть и опытность в военном деле, сухим путем прибыл из Сирии и Киликии… — Митридат Пергамский (? — ок. 45 до н. э.) — знатный грек из Малой Азии, уроженец Пергама, опытный военачальник, сподвижник Цезаря, оказавший ему огромную помощь в ходе Александрийской войны; после разгрома боспорского царя Фарнака II в битве при Зеле (2 августа 47 г. до н. э.) был поставлен Цезарем тетрархом одного из галатских племен, а затем царем Боспора, но вскоре погиб в сражении с претендентом на царский престол Асандром (ок. ПО — 17; царь Боспора с 45 г. до н. э.).

… Прибыв в Дельту, он оказался перед лицом войска Птолемея. — Дельта — то же, что Нижний Египет, низменная местность к северу от Каира, между морским берегом и двумя главными рукавами Нила: Канопским (самым западным, соврем. Рашид) и Пелузийским (самым восточным, ныне не существует), напоминающая своей формой перевернутую греческую букву Д («дельта»).

362 … Цезарь подозвал к себе Карфулена, одного из опытнейших своих командиров… — Карфулен — Децим Карфулен (?-43 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, легат Цезаря в ходе Александрийской войны, народный трибун в 44 г. до н. э., после убийства Цезаря выступивший в качестве противника Марка Антония и погибший в апреле 43 г. до н. э. в ходе битвы при Мутине (соврем. Модена).

363 … Сражением этим была битва у Пирамид. — Битва у Пирамид — имеется в виду знаменитое сражение французской армии под командованием Наполеона Бонапарта с турецко-египетским войском, имевшее место 21 июля 1798 г. в окрестностях Каира, у селения Эмбабе, на левом берегу Нила, в виду Пирамид, и закончившееся решительной победой французов.

… Она отдала Каир во власть Наполеона… — Каир (араб. Эль-Кахира — «Победоносная») — столица Египта, город и порт в нижнем течении Нила; известен с III в. как военное поселение; после завоевания Египта арабами — город-крепость, с X в. столица халифата; в 1517–1914 гг. находился в составе Турецкой империи.

Бонапарт вступил в Каир 24 июля 1798 г., через три дня после битвы у Пирамид.

LXXVIII

365 … порушенный мир, наспех погребенный, ворочался, подобно Энкеладу. — Энкелад — в древнегреческой мифологии один из гигантов, сыновей Геи-Земли, вступивших в борьбу с богами-олимпийцами за власть над миром; был сражен богиней Афиной, которая придавила его Сицилией; согласно преданию, когда Энкелад шевелится, на этом острове происходит землетрясение.

… Фарнак отобрал у царя Дейотара… Малую Армению. — Имеется в виду Фарнак II (см. примеч. к с. 22), сын Митридата VI.

… Ариобарзан начал жаловаться Кальвину, что сын Митридата захватил Каппадокию. — Ариобарзан — имеется в виду Ариобарзан III (см. примеч. к с. 301), царь Каппадокии.

Кальвин — имеется в виду Гней Домиций Кальвин (см. примеч. к с. 238), управлявший в это время Азией и соседними провинциями.

… легион, который Гай Плеторий набрал в Понтийском царстве. — Гай Плеторий (Pletorius; у Дюма опечатка: Pietorus) — квестор Цезаря, упоминаемый в «Александрийской войне» (глава 34).

366 … Габиний был разгромлен в Иллирии… — См. примеч. к с. 308.

… целый легион взбунтовался в Испании, и Кассий Лонгин едва не был убит… — Имеется в виду Квинт Кассий Лонгин (см. примеч. к с. 260), управлявший в то время Дальней Испанией и едва не ставший жертвой заговорщиков, которые напали на него с кинжалами в базилике Кордубы и нанесли ему несколько ранений.

… Марцелл был разбит на берегах Гвадалквивира… — Марцелл — здесь: Марк Клавдий Марцелл Эзернин (ок. 79-после 22 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, консул 22 г. до н. э.; в 48 г. до н. э., будучи квестором Квинта Кассия Лонгина, наместника Дальней Испании, против которого взбунтовались два легиона, примкнул к бунтовщикам и, находясь на берегах Бетиса, некоторое время противостоял Кассию; за свои действия был наказан Цезарем, но впоследствии реабилитирован.

Гвадалквивир (лат. Бетис) — река на юге Испании, длиной 560 км; берет начало в горах Сьерра-де-Касорла к северо-востоку от Хаэна, протекает по Андалусской низменности и впадает в Кадисский залив Атлантического океана, образуя эстуарий.

… Цезарь оставил Секста Цезаря, своего родственника, в Сирии… — Секст Юлий Цезарь (? —46 до н. э.) — древнеримский военачальник, внук Секста Юлия Цезаря (?-90 до н. э.), консула 90 г. до н. э.; двоюродный брат Гая Юлия Цезаря, в качестве военного трибуна служивший в 49 г. до н. э. под его началом в Испании; квестор 48 г. до н. э., назначенный Цезарем наместником Сирии; погиб во время масштабного мятежа легионеров.

… переправился в Таре, где им была назначена встреча с представителями всей Киликии… — Таре (соврем. Тарсус на юге Турции, в провинции Мерсин) — древний город на юге Малой Азии, в 20 км от берега Средиземного моря, основанный в VII в. до н. э.; столица киликийских царей, а затем римской провинции Киликия.

… усиленными дневными переходами пересек Каппадокию; пробыл двое суток в Мазаке… — Мазака (Магаса, у Дюма почему-то Мавзадие; соврем. Кайсери в одноименной провинции центральной части Турции) — древний город в Малой Азии, столица капподокийских царей, а затем римской провинции Каппадокия, в императорскую эпоху получившая название Кесария Капподокийская.

… сделал Никомеда Вифинского жрецом храма Беллоны в Команах… — Никомед Вифинский (?-?) — последний представитель династии вифинских царей; внук царя Никомеда IV (см. примеч. к с. 8), завещавшего свои владения Римской республике, сын его дочери, безуспешно добивавшейся для него царского трона; в 47 г. до н. э. был назначен Цезарем на весьма почетную и денежную должность верховного жреца храма Беллоны в Команах, по могуществу уступавшую лишь царской власти.

Беллона — древнеримская богиня войны, отождествленная римлянами с малоазийской богиней Ма (греч. Энио), главный храм которой находился в капподокийском городе Команы (ныне селение Шаркёй на юге Турции, в провинции Адана) и культ которой был в высшей степени оргиастическим и жестоким.

… догнав Фарнака неподалеку от города Зела, уничтожил его в одном-единственном сражении… — Зела (ныне город Зиле на севере центральной части Турции, в области Токат) — укрепленный город в Малой Азии, в Понтийском царстве.

2 августа 47 г. до н. э., в ходе Понтийской войны 48–47 гг. до н. э., в битве при Зеле римская армия под командованием Цезаря разгромила войско боспорского царя Фарнака II.

…По прибытии в Рим он узнал, что Клеопатра только что родила сына, которому люди дали имя Цезарион… — Цезарион — Птолемей XV Цезарь (47–30 до н. э.), последний царь Египта (с 44 г. до н. э.), сын Клеопатры VII и, возможно, Юлия Цезаря, получивший в народе уничижительное прозвище Цезарион («Цезарёнок»); после смерти Птолемея XIV, мужа и соправителя Клеопатры, был провозглашен царем и соправителем своей матери; был казнен Октавианом после его вторжения в Египет и самоубийства Клеопатры и Марка Антония.

LXXIX

367 … дело тут обстояло, как с авгурами, о которых говорит Цицерон и которые не могли смотреть друг на друга без смеха. — Имется в виду процитированные Цицероном в трактате «О природе богов» слова Катона Старшего, который удивлялся, что «один гаруспик может без смеха глядеть на другого» («De natura deorum», I, XXVI, 71), и переделанные во французском языке в крылатое выражение «deux augures ne peuvent se regarder sans rire».

368 … водил компанию с мимами и скоморохами, в особенности с Сергием… — Сергий — древнеримский актер-мим, упоминаемый Плутархом («Антоний», 9).

… катался с куртизанкой Киферидой по улицам Рима… — Киферида (? — после 46 до н. э.) — древнеримская актриса, танцовщица и куртизанка, вольноотпущенница всадника Публия Волумния, любовница Марка Антония, Марка Юния Брута и поэта Корнелия Галла.

370 … любовная связь с Метеллой, скандалы всякого рода — всего этого более чем достаточно. — Метелла — здесь: Цецилия Метелла Целера (ок. 70-после 44 до н. э.), дочь Квинта Цецилия Метелла Целера (см. примеч. к с. 31), консула 60 г. до н. э., и Клодии Пульхры Терции, жена Публия Корнелия Лентула Спинтера (ок. 7242 до н. э.), квестора 44 г. до н. э., прославившаяся, как и ее мать, своими прелюбодеяниями: была любовницей Долабеллы и многих других.

LXXX

…Он заподозрил Долабеллу в любовной связи со своей женой. — Имеется в виду вторая жена Марка Антония — Антония Гибрида Младшая (? — после 47 до н. э.), дочь Гая Антония Гибриды (см. примеч. к с. 138), консула 63 г. до н. э., товарища Цицерона по консульству.

371 … когда он не заплатил за дом Помпея, этот дом у него в итоге отняли и на торгах отдали Корнифицию. — Корнифиций — здесь: Квинт Корнифиций (см. примеч. к с. 328), квестор Цезаря.

372 … Один из легионов взбунтовался, и в разгар мятежа были убиты два бывших претора: Косконий и Гальба. — Неясно, чьи имена здесь вслед за Плутархом («Цезарь», 51) приводит Дюма. В описываемое время были живы два бывших претора, носившие имена Косконий (у Плутарха — Κοσκώνιον; у Дюма ошибочно Cossomius — Коссомий) и Гальба: Гай Косконий, народный трибун 59 г. до н. э, затем претор, и Сервилий Сульпиций Гальба, претор 54 г. до н. э., но, насколько известно, они являлись участниками заговора против Цезаря, то есть дожили, по крайней мере, до 44 г. до н. э.

373 … Лагарп, один из переводчиков Светония, ничего не понял в этом наделении землями… — Лагарп, Жан Франсуа де (1739–1803) — французский писатель швейцарского происхождения, драматург, литературный критик и переводчик, член Французской академии (1776); выполненный им перевод «Двенадцати цезарей» Светония был впервые издан в двух томах в Париже в 1770 г.

Дюма приводит далее подстрочное примечание Лагарпа к фразе Светония (XXXVIII, 1): «Он выделил им и землю, но не сплошной полосой, чтобы не сгонять прежних владельцев».

… Вспомните тот смотр, какой проводил ветеранам Империи монсеньор герцог Беррийский. — Герцог Беррийский — Шарль Фердинанд Бурбон (1778–1820), герцог Беррийский, второй сын графа д’Артуа (1757–1836), с 1824 г. французского короля Карла X; 13 февраля 1820 г. был смертельно ранен шорником Луи Пьером Лувелем (1783–1820), который придерживался бонапартистских настроений и хотел посредством этого убийства пресечь династию Бурбонов.

Здесь речь идет о первом военном смотре, который 14 апреля 1814 г., вернувшись из эмиграции и едва ступив на французскую землю, герцог Беррийский устроил в городе Байё в Нормандии.

LXXXI

374 … ему нужно было осудить Лигария и принять Клеопатру. — Лигарий — Квинт Лигарий (? — ок. 43 до н. э.), древнеримский военачальник, в 50 г. до н. э. легат при наместнике Африки, которым был тогда Гай Консидий Лонг (?-46 до н. э.); в 49 г. до н. э., в разгар гражданской войны, поддерживая действия Публия Аттия Вара (см. примеч. к с. 297), бывшего пропретора, радикального помпеянца, взявшего в свои руки власть в этой провинции, в крайне оскорбительной форме не позволил Луцию Элию Туберону (см. примеч. к с. 283), назначенному сенатом новым наместником Африки и прибывшему туда вместе с сыном, приступить к исполнению своих обязанностей; был одним из командиров гарнизона Гадрумета и после разгрома помпеянцев в битве при Тапсе без боя сдал город Цезарю, который помиловал его, но не позволил ему вернуться в Рим; осенью 46 г. до н. э., обвиненный Тубероном-сыном в государственной измене — заключении союза с нумидийским царем Юбой, врагом Рима, — заочно подвергся суду, но был оправдан благодаря блистательной защитительной речи Цицерона; в 44 г. до н. э. стал участником заговора против Цезаря и одним из его убийц; погиб во время проскрипций.

… Обвинителем выступил Туберон. — Туберон — здесь: Квинт Элий Туберон (ок. 80–23 до н. э.), сын Луция Элия Туберона (см. примеч. к с. 283), древнеримский политик и юрист, автор сочинения по истории Рима; помпеянец, участник битвы при Фарсале, помилованный Цезарем и вернувшийся в Рим; в 46 г. до н. э. выдвинул против Квинта Лигария, тяжко оскорбившего за три года перед тем его отца, обвинение в государственной измене, но потерпел поражение в суде.

… Цезарь высадился в Таренте и оттуда сухим путем направляется к Брундизию… — Тарент (см. примеч. к с. 17) находился в 65 км к юго-западу от Брундизия.

376 … Клеопатра, которая позднее внушит такой сильный страх Горацию, только что высадилась там вместе со своим одиннадцатилетним супругом. — Гораций — Квинт Гораций Флакк (65-8 до н. э.), древнеримский поэт, считающийся одним из трех величайших стихотворцев эпохи Августа (наряду с Вергилием и Овидием).

Его ода, посвященная победе Октавиана над царицей Клеопатрой (I, 37), входит в число самых блестящих политических стихотворений в мировой литературе.

LXXXII

378 … Сципион, тесть Помпея, переправился в Африку и был великолепно принят в Цирте нумидийским царем Юбой. — Цирта (соврем. Константина на северо-востоке Алжира) — древний город в Северной Африке, основанный в 203 г. до н. э. и являвшийся столицей царей Нумидии; в IV в. получил имя в честь императора Константина I Великого (272–337; император с 306 г.), отстроившего его заново; в 1837 г. был завоеван французами.

… Аттий Вар, которому Помпей отдал наместничество в Африке, явился туда раньше него… — Аттий Вар — Публий Аттий Вар (см. примеч. к с. 297).

379 … Города Утика и Цирта были соперниками… — Утика — античный город в Северной Африке, в 30 км к северу от современного города Тунис, близ устья реки Меджерды (лат. Баграда), впадающей в Средиземное море; был основан, по преданию, как финикийская колония в 1101 г. до н. э. и ок. V в. вошел в Карфагенскую державу; в 146 г. до н. э. стал столицей римской провинции Африка; в 439 г. был захвачен вандалами, в 534 г. — византийцами, а ок. 700 г. окончательно разрушен арабами; ныне от него сохранились лишь развалины.

381 … найдя в своем войске человека безвестного и всеми презираемого, но принадлежащего к роду Сципионов, по имени Сципион Сальвитон, он объявил его императором и поместил в авангарде своей армии… — Сципион Сальвитон — имеется в виду Корнелий Сципион Помпониан, который за свой распутный образ жизни был прозван Сальвитоном и имя которого Плутарх («Цезарь», 52) передает как Σαλλουΐτων, Светоний («Божественный Юлий», 59) — как Salvitoni, а Дион Кассий (XL, 58) — как Σαλάττων.

LXXXIII

… Цезарь пристал к берегу вблизи Гадрумета, где, имея под своим начальством два легиона, командовал Консидий… — Гадрумет (соврем. Сус на востоке Туниса) — древний портовый город в Северной Африке, финикийская колония, ставшая одним из крупнейших центров Карфагенской державы, а затем привилегированным римским городом; в период гражданской войны 4945 гг. до н. э. встал на сторону помпеянцев и в 46 г. до н. э., после победы Цезаря, утратил часть своих привилегий и подвергся огромной контрибуции.

Консидий — Гай Консидий Лонг (?-46 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, претор 52 г. до н. э., пропретор провинции Африка в 50 г. до н. э., помпеянец, в начале гражданской войны 49–45 гг. до н. э. вернувшийся в Африку и командовавший легионом, который был размещен в Гадрумете; после разгрома помпеянцев в битве при Тапсе пытался бежать в Нумидию, но был убит сопровождавшими его гетулами.

… вдоль морского берега… движется Пизон со всей конницей, имевшейся в крепости… — Пизон — здесь: Гней Кальпурний Пизон (ок. 75 — после 23 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, проквестор Дальней Испании в 49 г. до н. э.; помпеянец, в 46 г. до н. э. командовавший в Африке мавретанской конницей; после гибели Цезаря присоединился к Бруту и Кассию; в 23 г. до н. э. занимал должность консула-суффекта.

382 … Планк, один из легатов Цезаря и старый друг Консидия, получил на это разрешение. — Планк — имеется в виду Луций Мунаций Планк (см. примеч. к с. 289).

383 … он сделал привал у города Руспина, а на другой день выступил оттуда и двинулся к Лепте, свободному и самоуправляемому городу. — Руспина (соврем. Монастир на востоке Туниса) — древний город в Северной Африке, в 20 км к югу от Гадрумета (соврем. Суса), построенный на месте финикийской колонии Рус Пенна; в 146 г. до н. э. вошел в состав римской провинции Африка; в 46 г. до н. э., во время гражданской войны 49–45 гг. до н. э., встал на сторону Цезаря.

Лепта (Лептис; Малая Лепта) — античный портовый город в Северной Африке, находившийся между Гадруметом и Тапсом, южнее Руспины, и являвшийся одним из крупнейших торговых центров в этом регионе; был использован Цезарем в качестве опорной точки перед битвой при Тапсе.

384 … если бы Поллион и Цезарь не выскочили вместе из укреплений и лично не бросились на выручку беглецам… война закончилась бы в тот же самый день. — Поллион — имеется в виду Гай Азиний Поллион (см. примеч. к с. 262).

LXXXIV

386 … Пизон и Петрей с тысячью шестьюстами нумидийских конников и многочисленным отрядом легкой пехоты пришли на помощь своим. — Петрей — имеется в виду Марк Петрей (см. примеч. к. с. 283).

LXXXV

388 … При нем находился молодой Помпей… — Имеется в виду Гней Помпей Младший (см. примеч. к с. 301), старший сын Помпея Великого.

… Он подошел к Аскуру, имевшему свой гарнизон… — Аскур (лат. Ascurum) — античный портовый город в Северной Африке, в Мавретании, который упоминается лишь в «Африканской войне» Псевдо-Цезаря (глава 23) и местоположение которого является предметом дискуссий: одни считают, что на его месте находится нынешний алжирский город Тигзирт, другие полагают, что он находился там, где теперь стоит город Деллис, расположенный в 20 км к западу от Тигзирта.

… взяв курс на Балеарские острова, он покинул Африку… — Балеарские острова — архипелаг в западной части Средиземного моря, рядом с восточным берегом Пиренейского полуострова, включающий острова Мальорка, Менорка, Ивиса, Форментера и Кабрера, общей площадью 4 992 км^2; в настоящее время составляют автономную область Испании.

389 … Публий Ситтий… и царь Богуд (римляне его звали Бокх)… ведший свою собственную войну, на которую его толкала его жена Эвноя, влюбленная в Цезаря… вторглись во владения нумидийского царя… — Публий Ситтий (?-44 до н. э.) — древнеримский всадник, финансист и авантюрист; замешанный в заговоре Катилины, уехал в 64 г. до н. э. в Испанию, собрал наемное войско и флот, переправился с ними в Африку и участвовал в войнах между тамошними царями; содействовал Цезарю во время его Африканской кампании и получил за это в качестве награды лучшие земли, отнятые у Массиниссы II (?-46 до н. э.), царя Западной Нумидии с 81 г. до н. э., но вскоре был коварно убит его сыном.

Богуд (лат. Бокх;?-31 до н. э.) — царь Мавретании в 49–38 гг. до н. э., Бокх II, сын Бокха I (см. примеч. к с. 33), оказавший помощь Цезарю во время его Африканской кампании и внесший огромный вклад в победу цезарианцев в битве при Мунде (17 марта 45 г. до н. э.); в гражданской войне 44–31 гг. до н. э. занял сторону Марка Антония, в 38 г. до н. э. лишился своего царства и спустя семь лет погиб, обороняя занятый им греческий город Метона (соврем. Метони).

Эвноя — см. примеч. к с. 147.

… он потребовал от претора Аллиена и от Рабирия Постума отправить ему… ту часть его войска, что осталась на Сицилии… — Аллиен — Авл Аллиен (?-43 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, народный трибун 55 г. до н. э., претор 49 г. до н. э., вставший во время гражданской войны 49–45 гг. до н. э. на сторону Цезаря; наместник Сицилии в 48–46 гг. до н. э., легат в Азии и Сирии в 43 г. до н. э.

Рабирий Постум (Rabirius; у Дюма ошибочно Rabéius) — Гай Рабирий Постум (?-?), древнеримский политический деятель и финансист, который ок. 54 г. до н. э. был обвинен в лихоимстве в Александрии и которого успешно защищал в суде Цицерон; цезарианец, претор 48 г. до н. э., легат Цезаря в 46 г. до н. э.

390 … обучение это шло с большим трудом, — говорит спорный автор «Африканской войны»… — «Африканская война» (лат. «Commentarii de Bello Africo») — историческое сочинение из 98 глав, в котором описывается Африканская кампания Юлия Цезаря (конец 47-апрель 46 до н. э.), один из важнейших этапов гражданской войны 49–45 гг. до н. э. в Римской республике, и автором которого был кто-то из соратников Цезаря, непосредственный участник этих событий, чье имя является предметом научных споров и условно называемый Псевдо-Цезарем. Заметим, что из этого сочинения, непосредственного продолжения «Записок об Александрийской войне» (лат. «Commentarii de Bello Alexandrino»), Дюма почерпнул все приводимые им сведения об Африканской кампании Юлия Цезаря.

… Гай Вергилий, легат Сципиона, командовавший в Тапсе, снарядил лодки и шлюпки… — Гай Вергилий (?-?) — древнеримский военачальник и политический деятель, претор 62 г. до н. э., наместник Сицилии в 58 г. до н. э.; во время гражданской войны 49–45 гг. до н. э. помпеянец, легат Сципиона, комендант Тапса. Тапе — античный приморский город в Северной Африке, в 30 км к юго-востоку от Руспины (соврем. Монастир), близ которого 6 апреля 46 г. до н. э. произошла решающая битва Африканской кампании Юлия Цезаря, завершившаяся его победой; руины этого города находятся близ тунисского города Бекальта, на мысе Рас-Димас.

… центурион того же легиона, по имени Салиен. — Тит Сал иен — центурион 5-го легиона, цезарианец, сдавшийся в плен врагу.

LXXXVI

392 … Саллюстий… высадился на острове Керкина, нынешней Керкенне… — Керкенна (лат. Керкина) — группа из шести небольших низменных островов общей площадью 160 км^2, расположенных в 20 км от восточного побережья Туниса, вблизи города Сфакс; лишь два из них обитаемы: Шерги (араб. «Восточный») и Гарби (араб. «Западный»).

… он выгнал Гая Децимия, охранявшего там помпеянские запасы продовольствия… — Гай Децимий (Decimius; у Дюма ошибочно Ddcius) — бывший квестор, помпеянец, в 46 г. до н. э. комендант Керкины; друг Аттика.

… претор Аллиен отправил из Лилибея тринадцатый и четырнадцатый легионы… — Лилибей (соврем. Марсала) — древний портовый город на западной оконечности Сицилии, основанный карфагенянами в 397 г. до н. э.

393 … жители Тиздра прислали сказать Цезарю, что несколько италийских землепашцев и купцов свезли в их город почти триста тысяч мер зерна. — Тиздр (соврем. Эль-Джем на востоке Туниса) — древний город в Северной Африке, в 60 км к югу от Гадрумета (соврем. Сус), известный прежде всего прекрасно сохранившимися руинами одного из самых больших в мире римских амфитеатров, строительство которого было начато в 232 г. проконсулом Африки Марком Антонием Гордианом (ок. 157–238), ставшим в 238 г. всего на один месяц императором, но так никогда и не было закончено.

LXXXVII

395 … Цезарь, мало-помалу продвигавшийся вдоль гор, незаметно подошел к городу Узита… — Узита (Uzitta; у Дюма ошибочно Uzile) — основанный финикийцами античный город в Северной Африке, находившийся в 12 км к юго-западу от Руспины (соврем. Монастир); близ его руин стоит тунисский городок Сиди-эль-Хани.

396 … одна из галер той же эскадры была захвачена флотом Вара и Марка Октавия. — Вар — имеется в виду Публий Аттий Вар (см. примеч. к с. 297).

Марк Октавий — см. примеч. к с. 302.

…На первом судне находились Квинт Коминий и римский всадник Луций Тицида… — Квинт Коминий (Cominius; у Дюма ошибочно Considius) — цезарианец, упоминаемый лишь в «Африканской войне» (глава 44).

Луций Тицида (Ticida; у Дюма ошибочно Tacida) — римский всадник, цезарианец, безосновательно отождествляемый с поэтом, который носил то же имя.

397 … в это же время Цезарь свел знакомство с самумом. — Самум — горячий сухой ветер, дующий в пустынях Аравии и Северной Африки и несущий с собой песок и пыль.

398 … оставляет проконсула Аспрената с двумя легионами охранять лагерь… — Аспренат (Asprenas; у Дюма ошибочно Aqudnas) — Луций Ноний Аспренат (? — после 36 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Нониев; участник гражданской войны 49–45 гг. до н. э., цезарианец, претор 47 г. до н. э., проконсул Африки в 46 г. до н. э., консул-суффект 36 г. до н. э.

LXXXVIII

400 … Метелл бежал на одном из кораблей… — Метелл — здесь: Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион Назика (см. примеч. к с. 95), консул 52 г. до н. э., тесть Помпея Великого и его сподвижник, главнокомандующий помпеянской армией во время Африканской кампании Юлия Цезаря.

… Юба и Петрей во весь опор помчались к Заме, одной из столиц Нумидии. — Зама — здесь: Зама Регия («Царская Зама»), античный город, одна из резиденций нумидийских царей, находившаяся, как принято считать, возле нынешнего городка Джама, в тунисской провинции Сильяна, в 170 км к северо-западу от Тапса.

401 … оставив три легиона Ребилу, чтобы продолжать осаду Тапса, и два — Гнею Домицию, чтобы взять в осаду Тиздр, находившийся под командованием Консидия, он двинулся на Утику, послав вперед себя Марка Мессалу и его конницу. — Ребил (Rebilus; у Дюма ошибочно Rébilius) — Гай Каниний Ребил (см. примеч. к с. 279).

Гней Домиций — Гней Домиций Кальвин (см. примеч. к с. 238), консул 53 г. до н. э.

Консидий — Гай Консидий Лонг (см. примеч. к с. 381).

Марк Мессала — Марк Валерий Мессала Руф (см. примеч. к с. 238), консул 53 г. до н. э., участвовавший в Африканской кампании Юлия Цезаря.

… Она достигла города Парада… — Парада (Parada; у Дюма ошибочно Pasade) — античный город на пути из Тапса в Утику, точное местоположение которого неизвестно.

402 … Фавст Сулла дал им столько же из собственных средств… — Имеется в виду Фавст Корнелий Сулла (см. примеч. к с. 135), зять Помпея.

… Сципиона… которого буря долго носила по морю, занесло в гавань Гиппона, нынешнего Бона… — Бон (соврем. Аннаба, древний Гиппон) — крупный портовый город на северо-востоке Алжира, на берегу Средиземного моря; возник как финикийская колония в XI в. до н. э., был одной из столиц нумидийских царей, затем одним из самых процветающих городов римской провинции Африка, а с 705 г. оказался под властью арабов; в 1830 г. был захвачен французами и оставался под их контролем вплоть до 1962 г.

XC

407 … Катон оказался в том же положении, что и Данте во Флоренции,

когда, вынужденный послать кого-нибудь в Венецию, он говорил: «Если я останусь, кто пойдет? Если я пойду, кто останется?» — Так, согласно сочинению итальянского писателя Джованни Боккаччо (1313–1375) «Жизнь Данте Алигьери» («Vita di Dante Alighieri», написана ок. 1360 г., издана в 1477 г.), ответил Данте (XXV, «Характер Данте»), уроженец Флоренции и в то время (1301) член флорентийского правительства, на предложение партии флорентийских аристократов возглавить их посольство к папе Бонифацию VIII (1235–1303; правил с 1294 г.), поддержкой которого они хотели заручиться.

… он поручил Марку Рубрик) остаться вместо него и присматривать за Советом трехсот. — Марк Рубрий (Rubrius; у Дюма ошибочно Rabrius) — помпеянский военачальник, легат Катона в Утике.

XCI

411 … Она состояла из двух легионов, находившихся под командованием Марка Октавия. — Марк Октавий — см. примем, к с. 302.

412 … обнаружил на берегу своего сына, притворно согласившегося сесть на корабль, но, вопреки своему обещанию, оставшегося в гавани… — Имеется в виду Марк Порций Катон (ок. 69–42 до н. э.) — сын Катона Утического и его первой жены Атилии, с 49 г. до н. э. неотлучно находившийся при отце вплоть до его самоубийства в Утике; помилованный Юлием Цезарем, остался его врагом, а после его убийства встал на сторону Марка Юния Брута и Гая Кассия Лонгина и погиб в битве при Филиппах.

… У Катона жили в качестве близких людей три человека: стоик Аполлонид, перипатетик Деметрий и молодой человек по имени Статилий… — Эти персонажи — философ-стоик Аполлонид и философ-перипатетик Деметрий, советники Катона, жившие в Утике у него в доме и ставшие свидетелями его смерти, а также философ-эпикуреец Статилий, стремившийся во всем подражать Катону и друживший с Брутом, — упоминаются исключительно у Плутарха.

… он застал там Луция Цезаря, родственника Цезаря, которого Совет трехсот посылал ходатайствовать за них перед лицом победителя. — Луций Цезарь — Луций Юлий Цезарь (?-46 до н. э.), сын Луция Юлия Цезаря, консула 64 г. до н. э., родственник Гая Юлия Цезаря, помпеянец, квестор при Катоне, после его самоубийства взявший на себя командование в Утике и убитый солдатами Цезаря.

XCII

415 … Улегшись в постель, он взял диалог Платона о душе, «Федон»… — «Федон» — диалог Платона (см. примеч. к с. 157), относящийся к зрелому периоду его творчества и названный по имени ученика Сократа (см. примеч. к с. 232) Федона из Элиды, который пересказал последнюю беседу Сократа с учениками и описал его казнь. В первой части диалога обсуждается тема смерти и недопущения самоубийства; во второй — доказывается бессмертие души; третья часть излагает миф о загробной жизни. Авторитет этого сочинения в период античности и в средние века был чрезвычайно велик.

417 … он проснулся и позвал двух своих вольноотпущенников: Клеанта, своего лекаря, и Бута, своего доверенного человека, помогавшего ему в государственных делах. — Клеант, врач Катона, и Бут, его секретарь, упоминаются исключительно у Плутарха.

XCIII

… Все отплыли, кроме Красса, которого задержали на берегу какие-то дела… — Красс — здесь: Публий Лициний Красс Юниан (?-46 до н. э.), народный трибун 53 г. до н. э., претор 51 г. до н. э., помпеянец, легат Катона в Африке; погиб во время происходившего возле Гиппона морского боя с эскадрой Публия Ситтия.

419 … У Катона остались сын и дочь. — Имеется в виду Порция Катона (см. примеч. к с. 96), дочь Катона Утического и его первой жены Атилии.

… они упоминают длительное пребывание молодого человека в Каппадокии, в гостях у царя Марфадата, его друга. — Плутарх, излагая эту подробность, называет Марфадата не царем, а представителем царского рода («Катон», 73).

420 … При Филиппах он сражался вместе с Брутом и Кассием против Октавиана и Антония. — Филиппы — античный город на севере Греции, в Македонии, на побережье Эгейского моря, на Эгнациевой дороге, основанный в 356 г. до н. э. царем Филиппом II и прекративший существование после оттоманского завоевания в XIV в.; руины его находятся в 12 км к северо-западу от города Кавала. 23 октября 42 г. до н. э. близ Филипп произошло решающее сражение гражданской войны 44–42 гг. до н. э., в ходе которого армия цезарианцев Марка Антония и Октавиана разгромила войска республиканцев Марка Юния Брута и Гая Кассия Лонгина.

XCIV

421 … Представьте себе Наполеона, умершего в Фонтенбло от принятого им яда; но ведь тогда в людской памяти не осталось бы ни его легендарного возвращения с острова Эльба, ни его апофеоза на острове Святой Елены. — Фонтенбло — старейшая загородная резиденция французских монархов, расположенная в 55 км к юго-востоку от Парижа.

В ночь с 12 на 13 апреля 1814 г., находясь в Фонтенбло после капитуляции Парижа (31 марта) и своего отречения (6 апреля), покинутый почти всеми своими сподвижниками, Наполеон попытался отравиться, однако яд, который был при нем несколько лет, не подействовал (возможно, он просто выдохся).

… И если бы Катон был в Мунде, где Цезарь сражался, как он скажет позднее, не ради победы, а ради жизни, кто знает, что стало бы с Цезарем? — Мунда — античный укрепленный город на юге Дальней Испании, недалеко от Кордубы (его точное местоположение остается предметом научных дискуссий, но, скорее всего, он находился на месте нынешнего города Монтилья, в 45 км к югу от Кордовы), вблизи которого 17 марта 45 г. до н. э. произошло решающее сражение т. н. Испанской войны — заключительного этапа гражданской войны 49–45 гг. до н. э.; в ходе этого сражения Юлий Цезарь одержал трудную победу над помпеянской армией, которой командовали Гней Помпей Младший, Тит Лабиен и Публий Аттий Вар.

… Кто может поручиться, что, не будь монастырей, г-н де Рансе, застав г-жу де Монбазон мертвой, не повесился бы или не выбросился бы из окна, вместо того чтобы ввергнуть себя в возвышенную пучину, именуемую Ла-Траппом? — Господин де Рансе — Арман Жан Ле Бутийе де Рансе (1626–1700), французский религиозный деятель; сын личного секретаря королевы Марии Медичи, крестник кардинала Ришелье; с 1637 г., с одиннадцатилетнего возраста, каноник собора Парижской Богоматери и аббат-коммендатор пяти монастырей (то есть мирянин, отчуждавший доходы монастыря в свою пользу, но не имевший церковной юрисдикции над его монахами), в том числе и цистерцианского монастыря Ла-Трапп на севере Франции, в Нижней Нормандии, в селении Солиньи-ла-Трапп, основанного в 1140 г.; в молодости блестящий светский аббат, с 1650 г. любовник герцогини де Монбазон, которая была старше его на шестнадцать лет; в 1651 г. был рукоположен в сан священника и стал главой одного из архидиаконатов Турской епархии; в 1657 г., потрясенный скоропостижной смертью герцогини де Монбазон, круто изменил образ жизни, удалился в аббатство Ла-Трапп, пребывавшее в состоянии разрухи и морального оскудения, занялся его восстановлением, в 1664 г. стал его настоятелем и инициатором реформы цистерцианского ордена, вследствие которой, в ответ на упадок нравственности и благочестия в монашестве, возникла особая ветвь этого ордена (она получила неофициальное название траппистов), придерживавшаяся строго соблюдения устава святого Бенедикта.

Госпожа де Монбазон — Мари д’Авогур (1610–1657), вторая жена (с 1628 г.) Эркюля де Рогана (1568–1654), герцога де Монбазона, которая была моложе его на сорок два года и, будучи необычайно красива и сластолюбива, имела множество любовников (в их числе были Сен-Симон, герцог де Шеврёз, Гастон Орлеанский, граф Суассонский, герцог де Бофор, герцог де Лонгвиль, герцог де Гиз, герцог де Ла Мейре и многие другие); скоропостижно умерла от кори 28 апреля 1657 г.

Согласно легенде, аббат де Рансе, извещенный о тяжелой болезни своей любовницы, поспешил приехать к ней в замок Кузьер, но застал ее уже мертвой: она покоилась в гробу, среди пылающих свечей, а рядом лежала ее голова, которую погребальщики отрезали, поскольку изготовленный для покойницы гроб оказался чересчур коротким; это зрелище настолько потрясло несчастного аббата, что в возрасте тридцати одного года он покинул мирскую жизнь.

422 … Плиний, которого называют Старшим, хотя он умер не таким уж старым — родившийся в 23 году после Рождества Христова в Вероне, он умер в 79 году во время извержения вулкана, погубившего Помпеи, то есть в возрасте пятидесяти шести лет… — В 79 г. Плиний Старший (см. примеч. к с. 117) командовал Мизенским флотом и погиб при катастрофическом извержении Везувия (задохнулся от вулканических испарений), направившись к проснувшемуся вулкану, чтобы наблюдать за этим природным явлением и оказать помощь местным жителям.

Верона — старинный город на северо-востоке Италии, в области Венето, административный центр провинции Верона, находящийся в 35 км к северу от Мантуи; с 89 г. до н. э. имел статус римской колонии.

Заметим, что вопрос о месте рождения Плиния Старшего является спорным: одни утверждают, что он родился в Вероне, другие называют его родиной город Новый Ком (см. примеч. к с. 261).

Помпеи — древний италийский город на берегу Тирренского моря, к востоку от Неаполя, у склонов вулкана Везувий; 24 августа 79 г. вместе с соседними городами Геркуланум и Стабии погиб при извержении Везувия, засыпанный толстым слоем вулканического пепла; оказавшись изолированным от внешней среды и защищенным от пожаров, позднейших перестроек и разрушений, город великолепно сохранился в своем каменном плену и с нач. XVIII в. стал местом археологических раскопок, которое посещают множество туристов.

… Человек, — говорит Плиний, — ничтожное и чванливое животное, ведь даже запаха плохо погашенного светильника достаточно, чтобы убить его во чреве матери… — Далее следует довольно хаотичный набор фраз из седьмой книги «Естественной истории» Плиния Старшего, полностью заимствованный Дюма из упоминавшегося выше сочинения Франца де Шампаньи (см. примеч. к с. 147).

423 … Как далеко оно от приговора самоубийству, кратко выраженного в стихе Шекспира: Сему лишь нет прощения злодейству, ведь в нем раскаяться нельзя! — Упомянутый стих (фр. «Seul crime sans pardon, étant sans repentir!», который Дюма не раз приводит (иногда в прозаической форме) и в других своих произведениях, вкладывая его в уста своих героев, когда речь заходит о самоубийстве, он позаимствовал не у Шекспира, у которого подобного стиха не найти, а, скорее всего, из опубликованного в 1844 г. перевода на французский язык трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта», выполненного французским поэтом Эмилем Дешаном (1791–1871), который, по его собственному признанию (р. 349), вставил от себя слова «Seul crime sans pardon, puisqu’il est sans remord!» («Сему лишь нет прощения злодейству, ведь угрызаться за него нельзя!») в первую сцену четвертого акта, в которой брат Лоренцо, духовник Джульетты, убеждает ее оставить мысль о самоубийстве.

… В то самое время, когда Гелиогабал готовит умерщвление собственного тела, приказывая сплести шнурок из пурпурного шелка, чтобы удавиться, вымостить двор порфиром, чтобы разбить об него голову, выдолбить изумруд, чтобы хранить в нем яд, он убивает собственную душу, марая ее в разврате и крови. — Гелиогабал (Элагабал) — прозвище, которое носил Марк Аврелий Антонин (204–222), римский император из династии Северов, правивший с 218 г.; он происходил из сирийской крупнопоместной аристократии, из рода жрецов города Эмее (соврем. Хомс), и с 217 г. был верховным жрецом бога солнца Гелиогабала (отсюда его прозвище); пытался превратить культ бога солнца в общеримский; правление его было отмечено бессмысленными жестокостями и неслыханным, даже по меркам конца империи, развратом; был убит преторианцами.

О Гелиогабале, страшившемся погибнуть насильственной смертью и потому изыскивавшем достойные по его представлениям способы самоубийства, рассказывает французский писатель и философ Мишель де Монтень (1533–1592) в одной из глав своего сочинения «Опыты» («Essais»; 1580), носящей название «О том, как надо судить о поведении человека пред лицом смерти» (книга вторая, глава XIII).

Источником приведенных Монтенем фактов послужил для него римский историографический памятник VI в. «История Августов», содержащий биографию Гелиогабала, автор которой именуется Элием Лампридием («Антонин Гелиогабал», XXXIII).

424 … Лукан, в свой черед, подкрепляет мысль Плиния… — Лукан — см. примеч. к с. 98.

… Сенека, со своим ex nihilo nihil, приводит в отчаяние не меньше, чем Плиний и Лукан… — Сенека, Луций Анней (ок. 4 до н. э. — 65 н. э.) — древнеримский философ, политический деятель и писатель; наставник, а затем советник императора Нерона, который принудил его к самоубийству; автор нескольких драматических произведений на сюжеты древнегреческой мифологии (в том числе трагедии «Троянки», цитату из которой приводит далее Дюма) и философских «Нравственных писем к Луцилию».

… Совсем иначе думает Мантуанский лебедь, сладостный Вергилий… — «Мантуанский лебедь» — прозвище Вергилия, родившегося близ Мантуи, в деревне Анды (соврем. Вирджилио).

XCV

425 … Спросите у Горация: бедняга оборачивает голову своим рваным плащом и с высоты Фабрициева моста бросается в Тибр. — Имеются в виду слова, которые произносит Дамасипп, герой одной из сатир Горация, торговец предметами искусства, после своего разорения обратившийся в стоическую веру и ставший завзятым моралистом:

… От него я науку

Эту чудесную принял тогда, как меня убедил он

Мудрую эту браду себе отрастить в утешенье

И от моста Фабриция с миром домой воротиться,

Ибо оттуда, добро потеряв, с головою покрытой

Броситься в волны хотел я…

(«Сатиры», III, 34–39; перевод М.Дмитриева).

Мост Фабриция (соврем, мост Фабричо, или Понте деи Кватро Капи) — старейший мост в Риме, построенный в 62 г. до н. э. дорожным смотрителем Луцием Фабрицием и связывающий остров Тиберину с левым берегом Тибра; длина этого двухпролетного каменного сооружения — 62 м, а ширина — 5,5 м.

… Спросите у Сенеки: бедняга просовывает голову в обод колеса телеги, и колесо, поворачиваясь, ломает ему позвоночник. — Имеется в виду пассаж, содержащийся в одном из писем Сенеки: «Недавно, когда бойцов везли под стражей на утреннее представление, один из них, словно клюя носом в дремоте, опустил голову так низко, что она попала между спиц, и сидел на своей скамье, пока поворот колеса не сломал ему шею: и та же повозка, что везла его на казнь, избавила его от казни» («Нравственные письма к Луцилию», LXX).

426 … Тем, кто своим самоубийством оставляет в дураках Тиберия или Нерона, завидуют, их прославляют, ими восхищаются. — Тиберий (Тиберий Цезарь Август; 42 до н. э. — 37 н. э.) — римский император с 14 г. н. э., преемник Августа и его пасынок, усыновленный им в 4 г. н. э.; сын его третьей жены Ливии Друзиллы (58 до н. э.-29 н. э.) и ее первого мужа Тиберия Клавдия Нерона (?-33 до н. э.); мрачный и подозрительный тиран, отличавшийся патологической жестокостью; начиная с 27 г. н. э. жил на острове Капри, где вел уединенный образ жизни, управляя империей и руководя римским сенатом путем переписки.

Нерон — см. примеч. к с. 8.

… Кремуций Корд, подвергшийся обвинению при Тиберии, доводит себя до смерти голодом… — Кремуций Корд (Cremutius; у Дюма ошибочно Сгётопшз) — Авл Кремуций Корд (?-25), древнеримский историк эпохи императора Тиберия и сенатор, автор «Анналов», покончивший жизнь самоубийством после того, как сенат обвинил его в восхвалении Брута и Катона.

О его самоубийстве говорит Сенека в своем философском послании «Утешение к Марции» («Ad Marciam consolato», 23), обращенном к дочери историка.

… Петроний, которого Нерон побудил к самоубийству, ложится в бане и велит вскрыть себе жилы… — Петроний — Гай Петроний (? — ок. 66), древнеримский сенатор эпохи Нерона, наместник Вифинии, фаворит императора, игравший при его дворе роль законодателя хорошего вкуса, но затем впавший в немилость и покончивший с собой; о самоубийстве Петрония, которого принято отождествлять с автором знаменитого романа «Сатирикон», рассказывает Тацит («Анналы», XVI, 18–19).

… он вдруг вспоминает о своей прекрасной мурринской вазе… — Мурринские вазы — чрезвычайно ценившиеся в Древнем Риме сосуды из плавикового шпата (лат. murrha), прозрачного и полупрозрачного природного минерала различных цветов.

… в Лондоне нет монастырей со времен Генриха VIII… — Генрих VIII Тюдор (1491–1547) — английский король с 1509 г., сын и наследник Генриха VII (1457–1509; правил с 1485 г.) и его супруги с 1486 г. Елизаветы Йоркской (1466–1503); жестокий и сластолюбивый тиран; в годы его правления укрепилась неограниченная монархия; в 1537 г. власти короля были подчинены сохранявшие до этого времени определенную независимость пять северных графств и Уэльс; в 1534 г. ввел в Англии протестантизм: на основании специального акта принял титул главы английской церкви, что сделало ее независимой от римского папы; в 1535–1539 гг. закрыл все монастыри, конфисковал их имущество и разогнал их братии; политическая и религиозная борьба в годы его правления сопровождалась массовыми и жестокими казнями.

428 … Тетка Либона советует своему племяннику покончить с собой… — Либон — здесь: Марк Скрибоний Либон Друз (ок. 15 до н. э. — 16 н. э.), внук Секста Помпея; претор 16 г., обвиненный сенатом в заговоре против Тиберия и покончивший жизнь самоубийством. Однако, по словам Сенеки («Нравственные письма к Луцилию», LXX), Скрибония (ок. 70 до н. э. — 16 н. э.), вторая жена императора Августа, приходившаяся Друзу Либону двоюродной бабкой, напротив, убеждала его, когда он находился под судом и над ним нависла угроза казни, не совершать самоубийства, говоря: «Какое тебе удовольствие совершать чужое дело?»

… мать Мессалины советует это своей дочери… — Мессалина Валерия (ок. 20–48) — дочь Марка Валерия Мессалы Барбата (12 до н. э.-20 н. э.) и Домиции Лепиды Младшей (ок. 10 до н. э.-54 н. э.), с 39 г. н. э. третья жена императора Клавдия (10 до н. э.-54 н. э.; правил с 41 г. н. э.), мать двух его детей; снискала репутацию необузданно распутной, властной, коварной и жестокой женщины; была казнена с согласия Клавдия за участие в заговоре против него.

Об обстоятельствах казни Мессалины и о том, как Лепида, ее мать, уговаривала дочь покончить с собой, не дожидаясь прихода палача, красочно рассказывает Тацит («Анналы», XI, 37).

… Аттик сообщает семье о своей скорой смерти… — Об обстоятельствах смерти Тита Помпония Аттика (см. примеч. к с. 6), который, смертельно заболев, в возрасте семидесяти семи лет уморил себя голодом, подробно рассказано в последней главе его биографии, написанной в панегирических тонах древнеримским писателем Корнелием Непотом (ок. 100-ок. 25 до н. э.), его другом.

… ритор Альбуций Сил произносит речь перед народом, излагая причины, побудившие его свести счеты с жизнью… — Альбуций Сил — Гай Альбуций Сил, ритор эпохи времен Августа, эдил города Новария (соврем. Новара в Пьемонте), упоминаемый Светонием в его сочинении «О грамматиках и риторах» (30): «Уже в старости, страдая язвой, он вернулся в Новарию; созвав народ и объяснив ему в длинной и нелепой речи, что привело его к решению умереть, он уморил себя голодом».

… Кокцей Нерва убивает себя назло Тиберию… — Кокцей Нерва — здесь: Марк Кокцей Нерва (? — 33), знаменитый римский юрист, близкий друг императора Тиберия, консул-суффект 22 г., который покончил жизнь самоубийством, уморив себя голодом; Тацит объясняет это самоубийство так: «Знавшие его мысли передавали, что чем ближе он приглядывался к бедствиям Римского государства, тем сильнее негодование и тревога толкали его к решению обрести для себя, пока он невредим и его не тронули, достойный конец» («Анналы», VI, 26); внуком стоика был Марк Кокцей Нерва (30–98), римский император с 96 г., основатель династии Антонинов, первый из т. н. «пяти хороших императоров», правление которых отличалось стабильностью и отсутствием репрессией.

… Тразея подает пример, приводящий в восхищение Тацита. — Тразея — Публий Клодий Тразея Пет (?-66), древнеримский сенатор, консул-суффект 56 г., глава сенатской оппозиции императору Нерону, принужденный им к самоубийству, об обстоятельствах которого подробно рассказывает Тацит («Анналы», XVI, 21–35). Тацит, Публий Корнелий (ок. 55 — ок. 120) — древнеримский историк и писатель, убежденный сторонник республиканского правления; автор сочинений по истории Рима, Римской империи и древних германцев, последним и самым значительным трудом которого являются знаменитые «Анналы»; одновременно с литературной деятельностью неоднократно занимал государственные должности (квестор 81 г., претор 88 г., консул-суффект 97 г.) и был введен в сенаторское сословие; позднее был наместником провинции Азия.

… Неоспоримо, — говорит Монтескьё, — что люди стали менее свободными… — Монтескьё, Шарль Луи де Секонда, барон де Ла Бред (1689–1755) — французский писатель, публицист и философ; представитель раннего Просвещения; автор романа-сатиры «Персидские письма» (1721), поэмы в прозе «Книдский храм» (1725) и фундаментального политического сочинения «О духе законов» (1748); член Французской академии (1728).

… в своей книге «Размышления о причинах величия римлян и их упадка» Монтескьё, кажется, сожалеет, что гладиаторских боев больше нет. — «Размышления о причинах величия римлян и их упадка» («Considérations sur les causes de la grandeur des Romains et de leur décadence») — философско-исторический трактат Монтескьё, впервые изданный в 1734 г.; в нем на примере римской истории автор доказывает, что государство в состоянии успешно развиваться лишь в том случае, если все его граждане свободны, независимы и участвуют в его управлении.

… Константин запретил устраивать их. — Константин I Великий (Флавий Валерий Аврелий Константин; ок. 272–337) — римский император с 306 г., сын Констанция I Хлора (250–306; император с 305 г.) и его первой жены Елены Равноапостольной (ок. 250–330); был провозглашен августом после смерти отца; после многолетней борьбы утвердился в качестве единоличного правителя; проводил политику веротерпимости, издав в 313 г. Миланский эдикт, уравнявший христианство в правах с другими исповеданиями; поддерживал официальную церковь; провел гражданские и военные реформы; вел успешные войны на границах империи; в 324–330 г. отстроил на месте Византия (см. примем, к с. 155) новую столицу и 11 мая 330 г. на торжественной церемонии дал ей имя Новый Рим, которое после его смерти постепенно сменилось на Константинополь.

… Они были полностью запрещены Гонорием, о чем свидетельствуют Феодорит и Оттон Фрайзингский. — Гонорий — Флавий Гонорий Август (384–423), первый император Западной Римской империи с 395 г., после разделения Римской империи на западную и восточную части; сын Феодосия I Великого (347–395; император с 379 г.), последнего правителя единой Римской империи, и его первой жены Элии Флациллы (ок. 356-ок. 386); ревностный приверженец никейского христианства; ок. 404 г., находясь под впечатлением гибели святого Телемаха, который пытался остановить в римском амфитеатре бой гладиаторов и которого толпа побила за это камнями, запретил нечестивое зрелище гладиаторских игр.

Феодорит — Феодорит Кирский (ок. 386-ок. 457), христианский церковный деятель, богослов и писатель, представитель Антиохийской школы богословия, с 423 г. епископ Кирский (Кир — древний город на севере Сирии, ныне Неби-Хури); автор написанной в 449 г. «Церковной истории» в пяти книгах, в которой упоминается запрещение гладиаторских игр императором Гонорием (V, 26).

Оттон Фрайзингский (ок. 1112–1158) — выдающийся средневековый историограф, внук германского императора Генриха IV (1050–1106; император с 1084 г.), сын его дочери Агнессы фон Вайблинген (1072–1143) и ее второго мужа (с 1105 г.) австрийского маркграфа Леопольда III Святого (1073–1136; правил с 1095 г.), дядя императора Фридриха I Барбароссы (1122–1190; император с 1155 г.); цистерцианский монах, с 1138 г. епископ в баварском городе Фрайзинг; автор монументальной «Хроники» и «Деяний императора Фридриха».

429… Пифагор, — говорит в диалоге «О старости» Цицерон, — запрещает человеку самовольно, без позволения нашего командира, то есть божества, покидать сторожевой пост, коим является жизнь. — Пифагор (ок. 580-ок. 495 до н. э.) — древнегреческий философ, математик и мистик, уроженец острова Самос в Эгейском море, создавший религиозно-философское учение, центральная идея которого — единство мира, воплощенное в числах. Его последователи, пифагорейцы, проповедовали переселение душ, занимались математикой, дающей ключ к познанию мира, а также магической практикой.

«О старости» — точнее: «Катон Старший, или О старости» («Cato Maior de senectute»), философский трактат Цицерона, датируемый 44 г. до н. э.

XCVI

… римский народ будет получать с них ежегодно двести тысяч аттических медимнов зерна… — Медимн — основная единица меры сыпучих тел в Древней Греции; аттический медимн, закрепившийся со временем и в Древнем Риме, равнялся 52,52 л (его шестая часть составляла модий — см. примем, к с. 290).

430 …Из Африки он привез сына царя Юбы. — Имеется в виду Юба II (ок. 52 до н. э. — 23 н. э) — царь Мавретании с 25 г. до н. э., сын Юбы I, в качестве пленника привезенный Юлием Цезарем в Рим и получивший там прекрасное образование; супруг Клеопатры Селены (40 до н. э.-5 н. э.), дочери Марка Антония и царицы Клеопатры VII, которому Октавиан Август вернул в 25 г. до н. э. часть отцовских владений; эрудит и историк, писавший на греческом языке; автор трудов по истории Рима, Ливии, Аравии и Ассирии.

… камелопард — жираф, животное, которое античные писатели считали сказочным и существование которого отрицали современные авторы, пока Левайян не прислал образец его с берегов реки Оранжевой. — Левайян, Франсуа (1753–1824) — французский путешественник и орнитолог; сын французского консула в Голландской Гвиане, с юности пристрастившийся к далеким путешествиям; в 1781–1784 гг. совершил большое путешествие по югу Африки, описанное им в в двухтомном сочинении «Путешествие г-на Левайяна в глубь Африки» («Voyage de М. Le Vaillant dans l’intérieur de l’Afrique par Le Cap de Bonne Espérance, dans les années 1783, 84 & 85»; 1790), и в 1784 г. прислал чучело убитого им жирафа во Францию, в подарок королю Людовику XVI.

Оранжевая — река на юге Африки, длиной 2 160 км, берущая начало в Драконовых горах в королевстве Лесото, протекающая по территории ЮАР и у города Александер-Бей впадающая в Атлантический океан; название «Оранжевая» дал ей в 1779 г. в честь принца Вильгельма V Оранского (1748–1806), штатгальтера Соединенных провинций Нидерландов в 1751–1795 гг., один из ее первых исследователей Роберт Якоб Гордон (1743–1795), голландский офицер, по происхождению шотландец.

431 … сын претора сделался мирмиллоном… — Мирмиллоны — один из видов гладиаторов в Древнем Риме: бойцы, вооруженные коротким мечом и прямоугольным щитом и носившие беотийский шлем со стилизованной рыбой на гребне.

… Кое-что… следовало отложить до времен Домициана и Коммода. — Домициан — Тит Флавий Домициан (51–96), римский император с 81 г., последний из династии Флавиев, сын императора Тита Флавия Веспасиана (9-79; правил с 69 г.), родоначальника династии; проводил политику укрепления единоличной власти, ограничил влияние сената и был убит в результате заговора, после чего предан проклятию памяти.

Коммод — Цезарь Луций Элий Аврелий Коммод Антонин Август (161–192), римский император со 180 г., сын и наследник Марка Аврелия (121–180; император со 161 г.) и его супруги Фаустины Младшей (ок. 125–175), дочери императора Антонина Пия (138–161; правил со 138 г.); отличался необузданным нравом, необычайной физической силой и дикой жестокостью; тупой и жестокий тиран, более всего любивший удовольствия; не считаясь с правилами поведения не то что принцепса, но и простого римского гражданина, окружил себя цирковыми возницами и гладиаторами и, ко всеобщему ужасу и отвращению, сам принимал участие в гладиаторских боях; был убит в результате заговора.

… одного старого римского всадника по имени Лаберий, сочинявшего пьесы, он заставил самого играть в его собственном фарсе. — Лаберий — Децим Лаберий (ок. 106-43 до н. э.), древнеримский драматург, наделенный саркастическим остроумием, автор многочисленных фарсов, которого Юлий Цезарь, не раз становившийся объектом его язвительных насмешек, во время своего триумфа в 46 г. до н. э. заставил выступить на театральной сцене, что для римского всадника было бесчестьем.

432 … Цезарь пожаловал право гражданства всем галлам, родившимся между Альпами и Эриданом. — Эридан — древнегреческое название реки По (см. примеч. к с. 17).

433 … Гельвий Цинна, народный трибун, готовил закон… — Гельвий Цинна (Helvius; у Дюма здесь ошибочно Hévétius) — см. примеч. к с. 147.

XCVII

434 … За эти двадцать семь дней он сочинил поэму под названием «Путь». — «Путь» (лат. «Iter») — утраченная эпическая поэма Юлия Цезаря, сочиненная им в 46 г. до н. э., по пути в Испанию.

… он забавлялся, сочиняя в ответ на «Похвальное слово Катону», написанное Цицероном, памфлет под названием «Антикатон». — «Антикатон» — см. примеч. к с. 234.

… он написал два тома по грамматике и правописанию, посвятив это сочинение Цицерону. — Имеется в виду не дошедший до нас двухтомный трактат Цезаря «О выборе слов» (лат. «De analogia libri II ad M. Tullium Ciceronem»), в котором автор излагал свои стилистические принципы.

… старший, Гней, осаждал город Улию. — Улия (соврем. Монтемайор в Андалусии) — древний город на юге Испании, в 30 км к юго-востоку от Кордубы.

… он спешно отрядил гонцов к Квинту Педию и Фабию Максиму, которые были его легатами в этой провинции… — Квинт Педий — см. примеч. к с. 318.

Фабий Максим — здесь: Квинт Фабий Максим (?-45 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из патрицианского рода Фабиев, эдил 57 г. до н. э., претор 48 г. до н. э., в 46–45 гг. до н. э. легат Цезаря в Испании; консул-суффект 45 г. до н. э.

435 … отправил к ним шесть пехотных когорт и такое же количество конницы под начальством Юния Пациека, опытного и хорошо знающего страну испанского командира. — Юний Пациек (Paciecus; у Дюма Pachécus) — Луций Юний Пациек (?-?), древнеримский военачальник, уроженец Дальней Испании, сын крупного землевладельца, получивший права римского гражданства и в ходе Испанской войны сражавшийся против сыновей Помпея Великого.

438 … иначе, — говорит автор «Испанской войны», — из них не уцелел бы ни один. — «Испанская война» (лат. «Bellum Hispaniense») — последнее из анонимных продолжений «Записок о гражданской войне» Юлия Цезаря, содержащее события его Испанской кампании 46–45 гг. до н. э.

XCVIII

439 … Гней Помпей бежал, сопровождаемый ядром своей конницы, и укрылся в Картее, где находился его флот. — Картея — богатый и могущественный античный портовый город на юге Испании, на северном берегу Гибралтарского залива, основанный финикийцами и захваченный римлянами в 206 г. до н. э.; его руины находятся близ нынешнего городка Сан-Роке.

… Секст Помпей заперся в стенах Осуны. — Осуна (лат. Урсаон) — древний город на юге Испании, в Андалусии, в 75 км к юго-западу от Кордовы.

… Обороной города руководил Скапула. — Скапула — Тит Квинкций Скапула (?-45 до н. э.), один из богатейших людей Испании, происходивший из местной романизованной знати; сподвижник Гнея Помпея Младшего во время Испанской войны 46–45 гг. до н. э., руководивший обороной Кордубы и покончивший жизнь самоубийством.

440 … тотчас же двинулся к Гиспалу, нынешней Севилье. — Севилья (лат. Гиспал) — древний город на юге Испании, на реке Гвадалквивир, основанный финикийцами и захваченный римлянами в 206 г. до н. э.; с 712 по 1248 гг. находился во власти арабов; ныне является административным центром автономной области Андалусия и одноименной провинции.

… В город вступил лишь Каниний Ребил… — Имеется в виду Гай Каниний Ребил (см. примеч. к с. 279).

… гарнизон отправил одного из вождей помпеянской партии предупредить Цецилия Нигера, командовавшего значительным отрядом лузитанов… — Цецилий Нигер — командир отряда лузитанов, упомянутый в «Испанской войне» (глава 35) и названный там варваром.

441 … Дидий, командовавший флотом Цезаря в Гадесе, узнал о том, что произошло… — Дидий — Гай Дидий (?-45 до н. э.), легат Цезаря в 45 г. до н. э., командующий флотом, разгромивший помпеянскую эскадру в морском сражении у Картеи; погиб в бою с лузитанами.

XCIX

443 … позади них находились Брут Альбин и юный Октавий, сын племянницы Цезаря… — Брут Альбин — Децим Юний Брут Альбин (см. примеч. к с. 287).

Октавий — имеется в виду будущий Октавиан (см. примеч. к с. 11).

444 … куда громче рукоплескали стиху из пьесы, которую в тот день представляли: «О римляне! Лишились мы свободы!» — Согласно Макробию («Сатурналии», II, 7), этот стих (лат. «Porro, quirites! Libertatem perdimus») произносит в пьесе Лаберия раб, убегая от палача, стегавшего его плетьми.

… Транспаданская Галлия, вся целиком наделенная правами гражданства… — Транспаданская Галлия — часть Трансальпийской Галлии, лежащая к северу от реки Пад (соврем. По).

… гадитанец Бальб в роли первого министра или вроде того… — Имеется в виду Луций Корнелий Бальб (см. примеч. к с. 138).

445 … он пирует с Гирцием и Долабеллой… — Гирций — Авл Гирций (?-43 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, один из ближайших сподвижников Юлия Цезаря и его легат; претор 48 г. до н. э., пропретор Трансальпийской Галлии в 45 г. до н. э., консул 43 г. до н. э.; писатель, написавший последнюю (восьмую) главу «Записок о гражданской войне» Цезаря; после убийства диктатора возглавил армию сената, действовавшую против Марка Антония, и погиб в сражении под Мутиной (21 апреля 43 г. до н. э.).

446 … назначает Кассия своим легатом, ставит Брута наместником Цизальпинской Галлии, делает Сульпиция префектом Ахайи. — Кассий — здесь: Гай Кассий Лонгин (см. примеч. к с. 76).

Брут — здесь: Марк Юний Брут (см. примеч. к с. 55), исполнявший должность наместника Цизальпинской Галлии в 47–45 гг. до н. э.

Сульпиций — Сервий Сульпиций Руф (см. примеч. к с. 115), консул 51 г. до н. э., наместник Ахайи в 46–45 гг. до н. э.

C

448… его автор — «монсеньор Клод де Сесель, первоначально епископ Марсельский, а впоследствии архиепископ Туринский»… — Клод де Сесель (ок. 1450–1520) — французский прелат, правовед и писатель, уроженец Савойи; советник французского короля Людовика XII (1462–1515; правил с 1498 г.), епископ Марселя в 1511–1517 гг., архиепископ Туринский в 1517–1520 гг.; автор первых переводов на французский язык сочинений античных историков: Геродота, Фукидида, Диодора Сицилийского, Аппиана, Ксенофонта и Юстина.

… Цезарь задумал построить храм посреди Марсова поля, амфитеатр у подножия Тарпейской скалы… — Тарпейская скала — отвесный утес высотой около 25 м на юго-западной стороне Капитолийского холма в Риме, откуда в древности сбрасывали осужденных на смерть государственных преступников.

… назначил своим библиотекарем Теренция Баррона, самого ученого человека той эпохи… — Имеется в виду Марк Теренций Варрон (см. примеч. к с. 115).

… он хотел, возобновив столько раз начатые и столько раз заброшенные работы, прорезать каналами Коринфский и Суэцкий перешейки… — Первые попытки прорыть канал через 42-километровый Коринфский перешеек (см. примеч. к с. 23) и соединить таким образом Коринфский залив Ионического моря с Сароническим заливом Эгейского моря, что должно было сократить морской путь из Малой Азии в Европу более чем на 400 км и сделать его более безопасным, предпринимались еще в глубокой древности, но все они потерпели неудачу и лишь в 1882–1893 гг. был сооружен бесшлюзовый судоходный Коринфский канал длиной 6,343 км.

Первые каналы через Суэцкий перешеек, соединяющий Африку с Азией и одновременно на 116 км отделяющий Красное море от Средиземного моря, были проложены еще при фараонах, но после арабского завоевания они оказались заброшены; нынешний бесшлюзовый судоходный Суэцкий канал, сокративший путь из Европы в Азию почти на 10 000 км, был построен в 1859–1869 гг.

… Это предприятие было поручено Аниену. — Персонаж по имени Аниен (греч. Άνιηνόν) упоминается только у Плутарха («Цезарь», 58).

… Аниен должен был прорыть канал, который шел бы от Рима к Цирцейскому мысу и, приведя воды Тибра к морю у Таррацины, открыл бы более быстрый и удобный торговый путь в столицу державы. — Цирцейский мыс (соврем. Монте Чирчео) — гористый мыс высотой 541 м, находящийся на берегу Тирренского моря, в 20 км к юго-западу от Таррацины; согласно преданиям, служил местопребыванием Цирцеи, в древнегреческой мифологии и «Одиссее» Гомера волшебницы, целый год державшей у себя в плену героя Одиссея, а его спутников ударом жезла превратившей в свиней. Таррацина (соврем. Террачина) — древний портовый город в Лации, на берегу Тирренского моря, в 90 км к юго-востоку от Рима, на дороге в Неаполь; до завоевания его римлянами в 329 г. до н. э. был городом племени вольсков и назывался Анксур.

… он расчистил бы рейд Остии… — Остия — см. примеч. к с. 5.

449 … он осушил бы Помптинские болота, превратив эти топкие и невозделанные земли в плодородные поля… — Помптинские болота (в новое время — Понтинские) — болотистая местность на западном побережье Средней Италии, в Лации, примерно в 60 км к юго-востоку от Рима, площадью около 775 км^2; до ее осушения в 1928–1932 гг. отличалась чрезвычайно нездоровым климатом.

451 … Лабрюйер сказал… — Лабрюйер, Жан де (1645–1696) — французский писатель-моралист, член Французской академии (1693); воспитатель, а позднее секретарь Луи III де Бурбона (1668–1710), шестого принца де Конде; автор сочинения «Характеры, или Нравы нынешнего века» («Les Caractères ou les Mœurs de ce siècle»; 1687), которое еще при жизни автора выдержало девять изданий и в котором мастерски обрисованы портреты светских людей того времени и дана тонкая и нередко довольно жесткая характеристика нравов всей современной автору эпохи.

… Кромвель тоже знал это — и он неизменно хотел быть лишь протектором. — Кромвель, Оливер (1599–1658) — лидер Английской революции XVII в., один из главных организаторов парламентской армии, содействовавший установлению Английской республики (1649); с 1650 г. главнокомандующий; с 1653 г. единоличный правитель (протектор) Англии.

CI

452 … этот бесстрастный человек по имени Светоний, который, потеряв свою должность секретаря при императоре Адриане из-за того, что позволил себе малопочтительные вольности с императрицей Сабиной, принялся затем писать «Историю двенадцати цезарей»… — Адриан (Публий Элий Траян Адриан; 76-138) — римский император со 117 г., двоюродный племянник императора Траяна (53-117; правил с 98 г.) и его преемник, один из т. н. «пяти хороших императоров»; уделял большое внимание общественному строительству, экономическому развитию провинций, укреплению границ государства и кодификации римского права.

Сабина — Вибия Сабина (ок. 83-ок. 137), дочь племянницы императора Траяна, ставшая в 100 г. женой будущего императора Адриана; брак их был несчастлив и бездетен. Гай Светоний Транквилл, в 119–122 гг. занимавший при Адриане должность личного секретаря, входил в ближайшее окружение императрицы.

453 … этого трибуна звали Понтий Аквила… — См. примеч. к с. 115.

… его удержал от этого испанец Бальб… — Имеется в виду Луций Корнелий Бальб (см. примеч. к с. 138).

454 … двое народных трибунов, Флае и Марулл, вырвали у них из рук эти царские венцы… — Имеются в виду Луций Цезеций Флав (Flavus; у Дюма здесь, вслед за Плутархом, ошибочно Flavius) и Гай Эпидий Марулл (Marullus; у Дюма ошибочно Marcellus), народные трибуны 44 г. до н. э. (см. примеч. к с. 115).

… Бруты? — повторил он. — Это означает тупицы, и ничто другое! — Латинское слово «brutus», ставшее когноменом в роду Юниев, означает «тупой», «глупый», «неразумный».

… В Сивиллиных книгах они отыскали пророчество… — Сивиллины книги — сборники пророчеств сивилл, легендарных прорицательниц древности, произносивших свои предсказания в состоянии экстаза. Особой известностью пользовались кумские сивиллы, книги пророчеств которых оказались в Древнем Риме (согласно преданию, это произошло при царе Тарквинии Гордом) и использовались там для официальных гаданий.

455 … У нас каждый маркиз хотел иметь пажей… — Дюма приводит цитату из басни «Лягушка, пожелавшая стать такой же большой, как бык» знаменитого французского баснописца Жана де Лафонтена (1621–1695).

… Увы! — говорит Ювенал. — Поэт все же ест меньше! — Дюма заимствовал эту слова из пятой главы третьей книги «Римской истории» Мишле, который переделал смысл стиха Ювенала (см. примеч. к с. 127) на прямо противоположный, ибо вот что сказано у поэта:

Есть и на то, чтоб льва приобресть ручного, что мясо Жрет помногу: ведь зверь, как известно, стоит дешевле, Нежели брюхо поэта, который съест что угодно. («Сатиры», VII, 74–78; перевод Д.С.Недовича).

… Перечитайте у великого английского поэта эту сцену между Кассием и Брутом. — Имеется в виду сцена (I, 2) трагедии У.Шекспира «Юлий Цезарь» («Julius Caesar»; 1599).

СII

457 … Вспомним Квинта Лигария… — Квинт Лигарий — см. примеч. к с. 374.

458 … Лабеон был там и может засвидетельствовать тебе их слова. — Лабеон — Пакувий Лабеон (ок. 90–42 до н. э.), древнеримский сенатор и правовед, убежденный противник диктатуры Цезаря и участник заговора против него; друг Брута, в 42 г. до н. э. его легат; после поражения при Филиппах покончил с собой, приказав своему рабу убить его; отец знаменитого юриста Марка Антистия Лабеона (ок. 50 до н. э.-18 н. э.), основателя классической римской юриспруденции.

… я повидаюсь с Брутом Альбином. — Имеется в виду Децим Юний Брут Альбин (см. примеч. к с. 287).

459 … Этот сын… оставил после себя небольшую книгу под названием «Воспоминания о Бруте»… — Имеется в виду Бибул, пасынок Брута, сын Порции от ее первого мужа, упоминаемый Плутархом («Брут», 13).

… то, что Библия называет сильной женщиной… — В оригинале «une femme forte». Возможно, имеется в виду следующий библейский стих: «Qui trouvera une femme forte? Elle est plus précieuse que ce qui s’apporte de l’extrémité du monde» — в русском синодальном переводе: «Кто найдет добродетельную жену? цена ее выше жемчугов», в церковнославянском: «Жену доблю кто обрящетъ, дражайши есть каменія многоцѣннаго таковая» (Книга притчей Соломоновых, 31: 10).

CIII

460 … вслед за историками их освятил своими прекрасными стихами Вергилий. — Вероятно, имеется в виду стихи 465–492 из книги I «Георгии» Вергилия, которая заканчивается описанием знамений земли и неба после смерти Цезаря.

461 … в одном месте, где, как говорили, был погребен Копий, основатель Капуи, они нашли медную табличку с греческой надписью, гласившей, что, когда прах Копия будет потревожен, один из потомков Юла погибнет от руки своих близких… — Капий — в древнеримской мифологии троянец, родич Энея, после падения Трои его спутник, прибывший вместе с ним в Италию и основавший город Капую. Юл — в древнеримской мифологии второе имя Аскания, основателя рода Юлиев, сына Энея и его жены Креусы, вынесенного отцом из пылавшей Трои и прибывшего вместе с ним в Италию.

…По сообщению философа Страбона, в небе видели огненных людей, которые шли войной друг против друга. — Страбон (ок. 64 до н. э. — ок. 24 н. э.) — древнегреческий историк и географ, путешествовавший по Греции, Малой Азии, Италии, Испании и Египту; автор не дошедших до нас «Исторических записок» с изложением событий со 146 по 31 г. до н. э. и продолжающей это сочинение «Географии» (ок. 7 г. до н. э.) в 17 книгах, в которой он стремился описать известный ему населенный мир на основе сопоставления и обобщения всех известных к его времени данных. О данном свидетельстве Страбона упоминает Плутарх («Цезарь», 63).

… авгур Спуринна предупредил Цезаря, что в мартовские иды ему угрожает огромная опасность. — Спуринна — этрусский гадатель, упоминаемый Светонием («Божественный Юлий», 81).

… Цезарь ужинал у Лепида… — Имеется в виду Марк Эмилий Лепил (см. примеч. к с. 19), консул 46 г. до н. э., будущий триумвир.

462 … Однако Требоний воспротивился этому… — Имеется в виду Гай Требоний (см. примеч. к с. 174).

463 … Собрались же они там якобы для того, чтобы сопроводить на Форум сына Кассия, которому в тот день предстояло впервые облачиться в мужскую тогу. — Имеется в виду Гай Кассий Лонгин (ок. 58-после 44 до н. э.), сын Гая Кассия Лонгина, претора 44 г. до н. э., и его жены Юнии Терции (ок. 74 до н. э.-22 н. э.), сводной сестры Марка Юния Брута.

464 … Попилий Ленат, один из сенаторов, поприветствовав Кассия и Брута сердечнее обыкновенного, сказал им вполголоса… — Попилий Ленат — персонаж, упоминаемый Плутархом («Брут», 15–16).

CIV

466 … Некий ритор по имени Артемидор Книдский, преподававший в Риме греческую литературу… узнал о готовящемся заговоре. — Артемидор Книдский — греческий ритор, упоминаемый Плутархом («Цезарь», 65).

467 … Цезарь еще не успел сесть, когда к нему подошел Тиллий Кимер. — Тиллий Кимвр — Луций Тиллий Кимвр (ок. 85–42 до н. э.), древнеримский политический деятель, претор 45 г. до н. э., цезарианец, затаивший обеду на Цезаря и ставший одним из его убийц; затем наместник Вифинии.

468 … Каска, стоявший позади Цезаря, выхватил кинжал и первым нанес удар. — Каска — Публий Сервилий Каска (? —42 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейской ветви рода Сервилиев, народный трибун 43 г. до н. э., один из главных убийц Цезаря, первым нанесший ему удар кинжалом; покончил с собой после битвы при Филиппах.

CV

469 … В их числе были Гай Октавий и Лентул Спинтер. — Гай Октавий — персонаж, упоминаемый Плутархом («Цезарь», 67). Неясно, однако, о ком там идет речь.

Лентул Спинтер — здесь: Публий Корнелий Лентул Спинтер (ок. 72–42 до н. э.), сын Публия Корнелия Лентула Спинтера (см. примеч. к с. 162), консула 57 г. до н. э.; помпеянец, получивший прощение Цезаря; квестор 44 г. до н. э., ради славы выдававший себя за участника заговора против Цезаря; пропретор Азии в 43 г. до н. э., затем легат Брута и Кассия, после битвы при Филиппах взятый в плен и казненный.

… Позвали врача Антистия. — Антистий (Antistius; у Дюма опечатка: Antistus) — упоминаемый Плутархом («Божественный Юлий», 82) врач, осматривавший тело убитого Юлия Цезаря.

470 … сенат собрался в храме богини Земли, и там Антоний, Планк и Цицерон предложили всеобщую амнистию и призвали всех к согласию. — Храм богини Земли — вероятно, имеется в виду храм богини Теллуры, олицетворения Матери-Земли в древнеримской мифологии, построенный в 268 г. до н. э. на западном склоне Эсквилинского холма консулом Публием Семпронием Софом (? — после 252 до н. э.).

Планк — Луций Мунаций Планк (см. примеч. к с. 289), консул 42 г. до н. э.

… Антоний отправил заговорщикам… своего сына в качестве заложника. — Имеется в виду Марк Антоний Антилл (ок. 46–30 до н. э.) — сын Марка Антонии и его третьей жены Фульвии; в марте 44 г. до н. э., сразу после убийства Цезаря, в двухлетнем возрасте был в качестве заложника передан отцом убийцам диктатора; в возрасте шестнадцати лет, 23 августа 30 г. до н. э., был одновременно с Цезарионом казнен в Александрии по приказу Октавиана.

471 … Завещание это, по слухам, было написано им в сентябре предыдущего года в Лавиканском поместье… — Лавик (Lavicum; у Дюма — Lavicanum; соврем. Монте Компатри) — городок в Лации, в 22 км к юго-востоку от Рима, на северных склонах Альбанских гор, между Пренестой и Тускулом, известный тем, что там находилось поместье Цезаря.

… Туберон сообщает… — Туберон — здесь: Квинт Элий Туберон (см. примеч. к с. 374).

… Вторым был Луций Пинарий. — Луций Пинарий (Pinarius; у Дюма ошибочно Pdnarius) — Луций Пинарий Скарп (? — после 27 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из патрицианского рода Пинариев, внучатый племянник Цезаря и один из его наследников; внук его сестры Юлии Старшей, которая в одном из двух своих браков была женой Марка Педия, а во втором — Луция Пинария; наместник Кирены в 31–27 гг. до н. э.

… Третьим — Квинт Педий. — Квинт Педий (см. примем, к с. 318) также был внуком Юлии Старшей.

472 … произносили стихи, способные возбуждать скорбь и негодование, и среди прочих монолог Аякса из пьесы Пакувия… — Марк Пакувий (ок. 220–130 до н. э.) — древнеримский поэт, драматург и художник, один из первых трагиков Рима; автор трагедии «Спор об оружии» (лат. «Armorium Indicium»), повествующей о безумии и смерти Аякса Теламонида, одного из храбрейших греческих героев, осаждавших Трою, который после гибели Ахилла, своего двоюродного брата, вступил в спор с Одиссеем за право унаследовать оружие и доспехи погибшего.

CVI

473 … Речь эту никто не сохранил. Впрочем, мы ошибаемся: она есть у Шекспира. — Подразумевается надгробное слово Цезарю, которое в трагедии У.Шекспира «Юлий Цезарь» произносит Антоний (III, 2).

474 … Некий поэт по имени Гельвий Цинна, который не принимал никакого участия в заговоре и, напротив, был другом Цезаря, вышел, бледный и осунувшийся, на середину Форума. — Имеется в виду Гай Гельвий Цинна (см. примеч. к с. 147).

475 … за несколько дней до этого народный трибун по имени Корнелий Цинна прилюдно произнес речь против Цезаря… — Вероятно, имеется в виду Луций Корнелий Цинна Младший (см. примеч. к с. 26), претор 44 г. до н. э., участник заговора против Цезаря, своего зятя.

476 … те уже бежали и укрылись в Анции. — Анций — см. примеч. к с. 139.

… в Италии в то время жил знаменитый мим по имени Канутий… — Канутий (Canutius; у Дюма ошибочно Canilius) — упоминается Плутархом («Брут», 21).

CVII

477 … призрак Цезаря, тот самый призрак, который Брут в первый раз увидел в Абидосе, а во второй раз — при Филиппах, предстал очищенным в глазах всего мира. — Согласно Плутарху («Цезарь», 69), Бруту явилось в Абидосе, городе на берегу Геллеспонта, удивительное знамение: «он увидел страшный призрак человека огромного роста и грозного на вид. Сначала Брут был поражен, а затем, как только увидел, что призрак бездействует и даже не издает никаких звуков, но молча стоит около его постели, спросил, кто он. Призрак отвечал: "Брут, я — твой злой дух. Ты увидишь меня при Филиппах". Брут бесстрашно отвечал: "Увижу", — и призрак тотчас же исчез». Об этом же Плутарх сообщает в жизнеописании Брута («Брут», 36).

… Этими тремя человеками были Цезарь, Карл Великий и Наполеон. — Карл Великий (742–814) — король франков с 768 г., император Запада с 800 г.; сын Пипина III Короткого (ок. 714–768; король франков с 751 г.) и его жены Бертрады Ланской (ок. 720–783), давший свое имя королевской и императорской династии Каролингов; в результате многочисленных завоевательных походов расширил пределы своего королевства и создал огромную державу, в состав которой входили различные племена и народности; стремился к централизации власти в своей империи и способствовал феодализации франкского общества.

… Боссюэ еще до нас сказал это по поводу Цезаря. Откройте «Всеобщую историю». — Боссюэ, Жак Бенинь (1627–1704) — французский писатель и церковный деятель, выдающийся проповедник; в 1669–1671 гг. епископ Кондома, с 1671 г. наставник дофина, сына короля Людовика XIV, с 1681 г. епископ Mo; автор сочинений на исторические и политические темы, в том числе трактата «Рассуждение о всеобщей истории» («Discours sur l’histoire universelle»; 1681), и снискавших всемирную славу надгробных речей, которые он произносил на протяжении 1656–1687 гг.; член Французской академии (1671).

479 … Лютеция, Александрия, Карфаген, Афины и Иерусалим, города, которым еще предстоит родиться, которые уже родились и которые вот-вот умрут, — все они зависят от Рима… — Лютеция — поселение галльского племени паризиев, а позднее древнеримский городок на острове (соврем. Сите) на реке Секване (соврем. Сена), на месте которого сформировался современный Париж.

… Рим, подобно всему остальному миру, ждал этого человека, или, вернее, этого Бога, о котором пророчествовал Даниил и появление которого предвестия Вергилий… — Даниил — ветхозаветный пророк из колена Иуды, славившийся своей праведностью и мудростью, главный персонаж библейской Книги пророка Даниила. Под пророчеством Даниила здесь подразумеваются следующие строки из Книги пророка Даниила: «Видел я в ночных видениях, вот, с облаками небесными шел как бы Сын человеческий, дошел до Ветхого днями и подведен был к нему. И ему дана власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили ему; владычество его — владычество вечное, которое не прейдет, и царство его не разрушится» (Даниил, 7: 13–14). Данное пророчество считается предсказанием о грядущем Христе («Ветхий днями» — это Бог Отец).

В одной из эклог Вергилия есть строки, в которых христианские писатели видели пророчество о рождении Девой Марией младенца Иисуса Христа:

lam redit et Virgo, redeunt Saturnia regna,

iam nova progenies caelo demittitur alto.

Tu modo nascenti puero, quo ferrea primum

desinet ac toto surget gens aurea mundo,

casta fave Lucina; tuus iam regnat Apollo (IV, 6- 10).

В переводе Г.Стариковского:

Близится Девы приход, возвращается царство Сатурна,

новое послано племя на землю из глуби небесной.

Ты же, Луцина, младенца приветишь, который повсюду

век золотой установит вместо железного века.

О не познавшая мужа, твой Аполлон нынче правит.

… Бога, которому римляне заранее возвели жертвенник и именовали Неведомым богом — DEO IGNOTO. — Поскольку греки и римляне не были уверены, что им известны все боги, а забыть кого-либо из них и не принести ему соответствующие жертвы значило навлечь на себя гнев этого божества, они ставили алтари Неведомому богу.

На рубеже н. э. этот бог стал пониматься — возможно, не без влияния иудейской религии — как верховное божество.

… В Тибете и в Японии бог Фо, призванный спасти мир, изберет своей колыбелью лоно юной и чистой девы. — Фо — китайское имя будды Амитабхи, центральной фигуры одной из школ дальневосточной школы буддизма.

… В лесных чащах Германии и Британии, там, где укрылись вымирающие племена, их друиды ожидают спасителя, рожденного от девственницы. — Друиды — каста жрецов, колдунов, прорицателей и врачевателей у древних кельтов.

480 … Развязка борьбы между Республикой и Империей относится уже к истории Октавиана. И эту историю мы надеемся рано или поздно написать. — Исторический очерк Дюма «Октавиан Август» («Octave Auguste»), непосредственное продолжение «Цезаря», печатавшийся в еженедельнике Дюма «Монте-Кристо» в номерах с 23 апреля по 6 августа 1857 г. и оставшийся незавершенным, никогда не издавался в книжном виде.

Примечания

1

Светоний, «Божественный Юлий», 6.

2

Общественный земельный фонд (лат.)

3

Сгнил заживо (англ.). — «Гамлет», V, 1.

4

«Римские древности», IV, 4.

5

Оправдываю (лат.)

6

«Помпей», 21.

7

Неточная цитата из «Сравнительных жизнеописаний» («Цезарь», 3)

8

Даже во мщении обнаруживал он свою природную мягкость (лат.). — Светоний, «Божественный Юлий», 74, 1.

9

Он казнил его просто смертью, без пыток (лат.). — Там же.

10

Он не сделал ему никакого зла (лат.). — Там же.

11

Знаменитых гладиаторов, в какой-нибудь схватке навлекших немилость зрителей, он велел отбивать силой и сохранять для себя (лат.). — Светоний, «Божественный Юлий», 26, 3.

12

«Гай Марий», 13.

13

Быстрый Родан (лат.)

14

«Жизнь Цицерона», I.

15

«Цицерон», 1.

16

«Главк Морской» (лат.)

17

«В защиту Росция из Америй» (лат.)

18

Неточная цитата из «Сравнительных жизнеописаний» («Цицерон», 8).

19

«О заговоре Катилины», 5.

20

Закон Валерия допускал в исключительных случаях такую возможность; таким образом долг сокращался примерно на три четверти, однако это не являлось банкротством. (Примеч. автора.)

21

«О заговоре Катилины», 33.

22

Склеенное согласие (лат.). — Att., I, 17.

23

«Цезарь», 4.

24

Избирательные кампании (англ.)

25

Собрания (англ.)

26

Кулачные бои (англ.)

27

Подкуп (англ.)

28

К[винт] Цицерон (лат.)

29

«Божественный Юлий», 54.

30

Там же.

31

«Помпей», 1.

32

Там же.

33

«Помпей», 25.

34

Att., I, 13.

35

«Катон», 3.

36

«Катон», 4.

37

Карфаген должен быть разрушен (лат.)

38

«Божественный Юлий», 53.

39

Там же.

40

См. Овидий, «Фасты», V, стих 487. (Примеч. автора.)

41

См. Овидий, «Фасты», VI, стих 219. (Примеч. автора.)

42

См. Макробий, «Сатурналии», I, 15. (Примеч. автора.)

43

См. об этом у многих авторов, принимая во внимание, что в Риме заключение брака никоим образом не считалось необходимостью. Так, см. Макробий, «Сатурналии», I, 15 и 16; Плутарх, «Римские вопросы», 25; Тит Ливий, VI, 1; Авл Геллий, V, 17. (Примеч. автора.)

44

«Катон», 8.

45

«Катон», 11.

46

«Катон», 14.

47

«Римская история», XXXVIII, 1–3.

48

Att., I, 13.

49

Att., I, 16.

50

Там же.

51

Там же.

52

Fam., V, 6.

53

Att., II, 3.

54

Att., II, 12.

55

Att., II, 19.

56

Там же.

57

Att., II, 23.

58

Att., III, 3.

59

«Римская история», III, 5.

60

На Цезаря. (лат.)

61

На кинедов Цезаря. (лат.)

62

На Мамурру и Цезаря. (лат.)

63

Перевод С.В.Шервинского.

64

«Божественный Юлий», 52.

65

«Цицерон», 32.

66

Q. fr„I, 3.

67

Att., III, 26.

68

Att., III, 27.

69

Я сделал это и тщательно высказал свое мнение (лат). — Att., IV, 1.

70

Эту оценку резко порицают не только все лучшие люди, но и простой народ (лат.). — Att., IV, 2.

71

Att., IV, 3.

72

На мой взгляд, он покойник, если столкнется с Милоном на улице (лат.). — Att., IV, 3.

73

Неточная цитата из «Сравнительных жизнеописаний» («Катон», 40).

74

Fam., VII, 5.

75

Там же.

76

Там же.

77

«Помпей», 53.

78

См. превосходное сочинение Дезобри, озаглавленное «Рим в век Августа». (Примеч. автора.).

79

Разбойником и наемным убийцей изображают меня эти отверженные и пропащие люди (лат.). — «В защиту Милона», XVIII, 47.

80

Я сказал! (лат.)

81

Они сказали! (лат.)

82

Оправдываю (лат.)

83

Осуждаю (лат.)

84

Неясно (лат.)

85

При виде лиц, покрытых грязью, все судьи были тронуты и перешли от суровости к сочувствию и милосердию (лат.). — «Достопамятные деяния и речения», VIII, 1, 6.

86

Att., IV, 18.

87

«Красс», 23.

88

«Красс», 25.

89

«Красс», 31.

90

«Вакханки», 1169–1171, 1173–1174.

91

Там же, 1178.

92

Там же, 1179.

93

«Красс», 33.

94

«Катон», 49.

95

Att., IV, 19.

96

«Цезарь», 27.

97

Да уступит оружие тоге (лат.)

98

Fam., VIII, 8.

99

Fam., II, 11.

100

Неточная цитата из «Сравнительных жизнеописаний» («Цезарь», 28).

101

«Цезарь», 28.

102

Шампаньи, «Юлий Цезарь», § 2.

103

«Катон», 52.

104

Fam., XIV, 18.

105

«Цезарь», 34.

106

Att., IX, 7с.

107

Att., IX, 16.

108

Att., IX, 7.

109

Att., VII, 22.

110

Att.,VIII, 7.

111

Аристофан, «Ахарняне», 659–661.

112

Att., VIII, 8.

113

Att., VIII, 11с.

114

Fam., VIII, 15.

115

Att., IX, 6а.

116

Att., IX, 11а.

117

Att., IX, 13а.

118

Att., IX, 15.

119

Att., X, 8а.

120

Att., X, 8b.

121

«Антоний», 6.

122

Новые финансовые списки (лат.)

123

Fam, VIII, 16.

124

Fam, VIII, 17.

125

«Помпей», 68.

126

Плутарх говорит о правом крыле, но сам Цезарь определенно говорит о левом, и в подобном случае, как мне представляется, следует верить Цезарю. (Примеч. автора.)

127

«Записки о гражданской войне», III, 92.

128

Гомер, «Илиада», XI, 544–546.

129

«Помпей», 72.

130

«Записки о гражданской войне», III, 99.

131

«Помпей», 80.

132

«Римская история», XLII, 35.

133

Пришел, увидел, победил! (лат.)

134

«История Римской республики», III, 5.

135

Att., XI, 25.

136

Att., XI, 23.

137

Att., XI, 10.

138

«Антоний», 10.

139

Лагарп, один из переводчиков Светония, ничего не понял в этом наделении землей, упоминаемом в трудах всех историков того времени и, в частности, Светония.

«Эта фраза Светония, — говорит он, — довольно трудна для понимания: если только не предположить, что часть Италии не принадлежала никому, то как можно было наделить землей столь многих солдат, не сгоняя с нее владельцев?»

Лагарпу не было известно о том разделе завоеванных земель, по поводу которого мы дали длинное объяснение в связи с земельным законом, предложенным Цезарем. Земля, разделенная между солдатами, была взята из ager publicus. (Примеч. автора.)

140

«Цицерон», 39.

141

Fam., VI, 13.

142

«Африканская война», 27.

143

… И богатырским костям подивится в могиле разрытой (лат.). — Вергилий, «Георгики», I, 497. Перевод С.Шервинского.

144

«Катон», 61.

145

«Катон», 64.

146

Там же.

147

«Естественная история», VII, 7.

148

О если бы, смерть, ты щадила трусливых // И одна только доблесть дарила тебя (лат.). — «Фарсалия», IV, 580–581. Перевод Л.Е.Остроумова.

149

Из ничего — ничто (лат.)

150

«Троянки», II, 3. Перевод С.А.Ошерова.

151

«Георгики», II, 490–492. Перевод С.В.Шервинского.

152

«Энеида», VI, 436–437.

153

Тому, кто первый нанес ему рану, // Он благодарной рукой возвращает удар, умирая (лат.) — «Фарсалия», IV, 546–547.

154

«Фарсалия», I, 128.

155

Проявляя привередливость в выборе смерти (лат.) — «Нравственные

письма к Луцилию», LXX, 20.

156

«Нравственные письма к Луцилию», XXIV.

157

«Нравственные письма к Луцилию», LXXVII.

158

«Размышления о причинах величия и падения римлян», глава XII, «О состоянии Рима после смерти Цезаря».

159

Там же, глава XVII, «Перемены в государстве».

160

«О старости», 73.

161

«Римская история», III, 5.

162

«Римская история», III, 5.

163

«Божественный Юлий», 86.

164

Наоборот (лат.)

165

«Цезарь», 58.

166

«Характеры», глава X.

167

«Божественный Юлий», 76.

168

Для того, чтобы рассказать, а не для того, чтобы доказать (лат.)

169

Там же.

170

«Божественный Юлий», 81.

171

«Цезарь», 66.

172

Часть III, «Империи», глава I.

173

«Послание к Колоссянам святого апостола Павла», III, 11.

Content

Дюма Александр Цезарь

Цезарь

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI

LXVII

LXVIII

LXIX

LXX

LXXI

LXXII

LXXIII

LXXIV

LXXV

LXXVI

LXXVII

LXXVIII

LXXIX

LXXX

LXXXI

LXXXII

LXXXIII

LXXXIV

LXXXV

LXXXVI

LXXXVII

LXXXVIII

LXXXIX

ХС

XCI

XCII

XCIII

XCIV

XCV

XCVI

XCVII

XCVIII

XCIX

С

CI

CII

CIII

CIV

CV

CVI

CVII

КОММЕНТАРИИ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI

LXVII

LXVIII

LXIX

LXX

LXXI

LXXII

LXXIII

LXXIV

LXXV

LXXVI

LXXVII

LXXVIII

LXXIX

LXXX

LXXXI

LXXXII

LXXXIII

LXXXIV

LXXXV

LXXXVI

LXXXVII

LXXXVIII

XC

XCI

XCII

XCIII

XCIV

XCV

XCVI

XCVII

XCVIII

XCIX

C

CI

СII

CIII

CIV

CV

CVI

CVII

Примечания