Софья Ролдугина

Лисы графства Рэндалл

© Софья Ролдугина, текст, 2019

© Арина Щербинина, иллюстрации, 2019

© T8 RUGRAM, 2019

© Т8 Издательские технологии, 2019

Колдун

Имя его было Аю, и он пришел из степи.

Так говорили.

Правды-то никто не знал. Только старики, иссохшие и коричневые от солнца, помнили, как однажды Аю вошел в деревню с востока. В то утро дул сильный ветер; он гнал клубы пыли по земле и тучные облака по небу. Сторожевым приходилось несладко. Наверно, потому и проглядели зоркие глаза, когда, кутаясь в лохмотья, проскользнул через открытые ворота мальчик. Волосы его были грязны и спутаны, как собачья шерсть. От него пахло дымом, гарью и сладкими цветами харем-нар, чьи белые корни прорастают на курганах сквозь кости мертвецов. Мальчик дошел до колодца, поднял наверх ведро студеной воды, умылся – и сразу стало ясно, что он не из этих мест. Ни у кого тут прежде не видели такой белой кожи, даже у ханских жен, которые купались в молоке и травяных отварах.

Бабка Кимет, которая была тогда щербатой девчонкой, подскочила к нему и спросила:

«Как тебя звать?»

«Аю», – ответил он и улыбнулся так, что в сердце у Кимет запели птицы. А потом стер воду с лица и пошел на окраину деревни, где стояли пустые, брошенные дома. Выбрал тот, что поцелее, и поселился в нем, не спросив ни у кого разрешения. Старейшина сходил поговорить с пришлецом и решил, что он родом из дальней деревни, сожженной кочевниками. Степные законы святы – погорельца выгонять нельзя.

Так Аю стал жить один, ни с кем не заводя дружбы. Только босоногие девчонки прибегали к нему позубоскалить и спеть песенку под окном.

С тех пор прошло сорок лет. Кимет состарилась, и зубы у нее выпали совсем; старого хана, по обычаю, убил младший внук и в тот же год завел первую жену; трижды кочевники прокатывались по степи огненной волной, стаптывая высокие травы до самой земли.

Но если прочих-то время клювом исклевало, когтями истерзало, то Аю оно лишь крылом коснулось. Был мальчишка – стал мужчина. Высокий, только в кости по-прежнему тонкий – не то, что приземистые, широкоплечие степняки. Белые пальцы его были слишком нежны для работы; Аю не растил ни коз, ни коней, не прял шерсть, не шил ни рубахи, ни сапоги, не нанимался в подмастерья ни к кузнецу, ни к гончару, ни к кожевнику. Но каждый раз, когда луна отъедалась на небесных пастбищах, когда округлялись ее бока, он уходил в степь на три дня и возвращался с полным заплечным мешком трав.

И не было в деревне хоть одного человека, который бы никогда не менял на пороге дома Аю хорошую рубашку, пару сапог, кувшин молока или полоску вяленого мяса на целебный отвар, или на пахучую мазь на козьем жиру, или на ароматную травяную косицу, что жгут в доме от всякой кусачей твари, которая заводится в шкурах и не дает покоя ни ребенку, ни старику.

Волосы у Аю были длинные, как у ханских жен, но те прятали их под платками и накидками, а он – переплетал с ядовитыми травами, с бледными степными розами, с белыми косточками на длинных нитках и бусинами из прозрачного небесного камня.

На руках у Аю были браслеты, и шнурки, и тонкие косицы из трав.

Аю называли колдуном и принимали его, как горькое лекарство – морщась, но зная, что оно несет избавление от беды.

Так было до тех пор, пока однажды, в предзимье, молодого хана не настигла острая стрела и он не повелел раскинуть шатры у стен деревни.

Всем в степи известно, что нет никого на свете изнеженней ханских жен, потому что у них одна забота – лелеять свою красоту. А это непросто. Многое нужно делать: купаться в молочной воде, растирать кожу душистыми маслами, танцевать, чтобы тело было стройным и сильным, облачаться в цветные шелка… Жены следуют повсюду за своим господином, и лишь когда он болен или умирает, удаляются прочь, чтобы не отпугивать ревнивую удачу; она ведь тоже женщина, соперниц не терпит.

Потому и остался молодой хан на попечении лекарей в расшитом обережными знаками шатре, а жен его отвезли в деревню; старейшина с семьею своей рад был уступить красавицам свой дом, и радость эту всячески укрепляли воины из ханской свиты, с острыми копьями и луками из дерева ти; при одном взгляде на них просыпался в любом человеке дух гостеприимства и невиданной щедрости.

Жены были красивы. Первая, старшая – как ночь, ясноглазая, черноволосая, в покрывалах из темного шелка. Вторая – как огонь, меднокожая, грациозная, гибкая. Третья, самая младшая – как степная кошка, томная, хитрая, с шагом беззвучным и торопливым. Но прекрасней всех была та, что походила на нежный цветок иссы – белокожая, с волосами цвета меда и глазами, как ночное небо. Прислужницы, что стирали у ручья шелковые драгоценные покрывала, говорили, что младшая жена родом с севера, из тех краев, где лед сходит с земли только летом; что была она дочерью одного правителя и ушла в степь с ханом в залог долгого мира – не стал бы хан войной идти на отца своей жены.

А звали ее Сёйне.

Прочие жены никогда не покидали дом, и только иногда слышался их смех или песни у открытого окна. Но другой была Сёйне. Она поднималась еще на рассвете и шла через всю деревню, к воротам, и дальше, в степь, к холму или к ручью. А за нею неизменно следовали две немые женщины, несущие белый холст, кисти из желтой кости и драгоценного меха, деревянную раму и короб, в котором звенели сосуды с драгоценной краской. Когда Сёйне находила то, что услаждало ее взор изысканной красотой, то велела прислужницам остановиться, а затем натягивала холст на раму, открывала сосуды с красками и рисовала – день, два, три, четыре и так, пока не бывала закончена картина. А порою Сейне не прикасалась ни к кистям, ни к холсту, а лишь смотрела на непостоянную красоту, словно желала, чтобы та навеки осталась в ее глазах и сердце. И чем ближе была зима, тем чаще замирала белокожая северянка, глядя в серое небо или на тонкий ледок на влажной земле.

Служанка жаловалась, что светлая госпожа её грустит, и не могут развеять печаль ни сухие фрукты в меду, ни песни, ни даже пляски. А хан все еще не излечился, и лекари говорили, что, наверное, свернуть шатры и отправиться в путь он сможет, лишь когда степь зацветет по весне.

Однажды Сёйне сидела у ручья, смотрела, как быстро бежит вода, и думала: «Верно, и время бежит так же. Зачем я покинула свой дом? Там знали меня, почитали мои картины и каждый взгляд ловили. А здесь я одна из четырёх жён, и даже хан краски и холст почитает за дурную блажь, а едва я скажу слово поперек – грозится войной с отцом моим».

А потом кто-то сказал ей:

«Не плачь».

Сёйне подняла взгляд и увидела прекрасного юношу. То был Аю. В волосах его, перевитых с травами, цвели бледные розы, черны были глаза его, а кожа – бела, как снег, по которому истосковалось жаркое сердце Сёйне. И так захотелось ей продлить этот миг, что не спросила она гневно: «Кто ты?», не позвала служанок, а сказала:

«Кто бы ты ни был, позволь нарисовать себя».

Аю улыбнулся и пообещал прийти назавтра, а потом добавил:

«Только если ты не будешь больше плакать, царевна».

Сказал – и ушел, неслышно, как вечерняя заря. А за ним стелился запах грозы, дыма и цветов харем-нар, чьи корни оплетают кости мертвецов.

Всю ночь думала Сёйне о незнакомце, всю ночь не спала. Сердце её стало гулким барабаном, и удивлялась Сёйне, отчего никто не слышит этого звука, отчего никто не спрашивает, что с нею случилось. А когда наступило утро, она позвала служанок и велела им принести ароматные масла для тела и костяные гребни, привезенные с севера. Удивленно переглянулись прочие жены; никогда прежде Сёйне не украшала себя, если не было хана рядом; а потом решили, что глупая северянка решила тайком пробраться к нему, обманув лекарей, и на том успокоились.

Сёйне же поспешила к ручью, и немые служанки несли за нею холсты и краски. Она боялась, что Аю не придет вовсе, но еще издали увидела – он ее ждет.

В тот день Сейне не отважилась произнести рядом с ним ни единого слова. Только макала тонкую кисть в краску и подносила к холсту, не отводя взгляда от прекрасного лица. Аю улыбался и оставался недвижен, как мертвец, и прекрасен, как сон перед рассветом. Когда Сейне смотрела на него, ей казалось, что она пробуждается, словно цветок соль, что первым распускается весною и наполняет северные леса запахом пьяным, медовым.

Аю пришел и на следующий день, и на следующий тоже. Сейне осмелела и стала задавать вопросы. Но не затем, чтобы узнать ответы, а лишь для того, чтобы послушать его голос.

А немые служанки – наоборот, запоминали все накрепко.

«Правда ли, что ты колдун?»

«Правда».

«Из этих ли ты мест? Другие люди на тебя не похожи…»

«Нет, не из этих».

«А хочешь ли вернуться домой?»

«Нельзя желать того, что невозможно исполнить».

Услышав это, Сейне хотела посетовать, что желает невозможного, но не успела. Аю улыбнулся и произнес:

«Не бойся. Ты не из тех, чьим желаниям не суждено сбыться. Твои дороги все еще открыты, – и добавил: – А теперь я пойду. Старая Кимет просила сладкий отвар от дурных снов, а взамен обещала починить мои сапоги».

После этого разговора Сейне боялась, что колдун больше не придет, но он вернулся. И потому весь следующий день она не спрашивала важных вещей, только глупости:

«Когда ты вплетаешь в косы свои дикие розы, не колют ли острые шипы твои руки?»

«Нет. С розами у меня уговор. Они цветут в моих волосах и не жалят меня, а я продлеваю им жизнь до весны».

«А что это за синий стебелек в твоей косе?»

«Это жар-трава. Из нее делают самый сильный яд в степи. Он в тысячу раз сильней, чем у степной змеи».

«Если так, то сам ты не боишься умереть от яда?»

«Не боюсь, – улыбался Аю. – Чтобы трава эта стала ядовитой, нужно раскусить стебелек и до трех сосчитать. Тогда человек заснет и не проснется больше».

Вспомнила тут Сёйне, что с весною свернут ханские слуги шатры и двинется дальше вечное кочевье, и опечалилась.

«Подари мне один стебелек этой травы», – попросила она Аю, а тот засмеялся:

«Спой для меня, царевна, тогда подарю».

И стало вдруг Сёйне так легко-легко, словно снова она очутилась в заснеженном своем тереме, и не было у нее тяжелых шелковых покрывал, расшитых драгоценным бисером, и грелись собаки у очага, и звенели медные струны айны. Полилась песня севера над бескрайней степью – сильная, чистая, славящая битвы и смерть в бою.

И где-то далеко-далеко вздрогнул отец Сёйне – защемило вдруг сердце.

С тех пор день ото дня расцветала северянка. А на белом холсте, как изморозь на окне, проступали черты Аю. Жены, давно прознавшие, зачем ходит Сёйне к берегу ручья, сердились на нее – мол, позорит она хана, но ничего поделать не могли. А потом младшая из них, та, что нравом была похожа на степную кошку, пробралась ночью к шатру хана, обошла лекарей и шепнула мужу на ухо:

«Похитил колдун сердце твоей северянки».

И хотела уже сбежать так же тихо, как и пришла, но тут схватил ее хан за рукав:

«Расскажи больше. Что за колдун?»

А та и рада наушничать.

«Говорят, что глаза его темнее ночи; говорят, что кожа его белее молока; говорят, что степные розы цветут в его волосах, а всякий, кто взглянет на него – потеряет покой».

И, хотя была на дворе густая, как вязкое масло, ночь, в тот же миг повелел хан привести к нему Сёйне. Разбудили ее слуги без жалости и, босую, простоволосую, повели к шатрам – даже покрывала на голову накинуть не позволили. Услышала Сёйне обвинения и улыбнулась:

«Сам ты, господин, горе выдумал, сам же его и испугался. Верна тебе была и впредь буду».

«Почему же ты тогда всякий день к нему спешишь, как и к любимому мужу не спешила?» – хан брови нахмурил, а младшая жена, та, что от кошек степных лукавства зачерпнула, из-за плеча его выглядывает, улыбается довольно. Все ей ссоры в радость. Чем больше шуму – тем лучше.

«Потому хожу, что портрет его пишу. Тонкой кистью, на белом холсте, драгоценными красками… А как завершу работу свою, то даже ты увидишь, что не простой я откуп от войны, что у меня душа и дар есть, а не только белая кожа и медовые волосы».

Тут хан засмеялся, как смеется седая гора, обрушивая лавину на беспечного путника:

«Зачем жене дар, зачем душа? Нет, полно меня позорить. Завтра велю разложить костер высокий. Колдун не колдун, а от огня никто не убережется».

Сказал так хан, хлопнул в ладоши, призвал слуг и воинов. Сейне он повелел запереть в доме и не пускать никуда, а еще – снести весь хворост к ручью и маслом пропитать. И, прогнав лекарей прочь, поднялся хан с ложа, надел стеганый доспех и сам во главе воинов пошел за колдуном. Даже о ранах своих позабыл.

Ждал его Аю на пороге своего дома, будто заранее знал обо всем – знал и встретил смехом:

«Вижу, ревность тебя отравила, молодой хан! Хочешь, приготовлю тебе лекарство? Всего-то нужно выпить залпом кувшин кислого молока да закусить солеными грибами – и точно тебе не до пустой ревности будет».

Разозлился хан:

«Что за лекарство? Вот увижу я, как звери твои кости растащат – это меня точно излечит!»

«А это, – отвечал Аю, – вряд ли. Против меня ни один зверь не пойдет».

И долго они еще так спорили, да надоело младшей жене ждать. Тайком пробежала она в середину деревни, к колодцу, сорвала с головы своей покрывало, растрепала волосы и стала громко плакать и причитать:

«Ой, горе, горе этой деревне и людям ее! Навлек на них беду колдун Аю! Хотел он хана великого проклясть, со свету сжить – да не вышло! И теперь гневается хан, грозится деревню дотла сжечь, если не отдадут ему колдуна злокозненного! Ой, горе, горе!»

Заслышав этот плач, люди стали выходить из домов и оглядываться испуганно. А кое-кто тут же и припомнил, что-де глаз у Аю нехороший, что не стареет Аю уже много лет, что пропадает куда-то в полнолуние… И стали роптать люди:

«Зачем нам такой колдун? Раньше без него жили – и горя не нажили, а с ним и горе тут как тут, на пороге стоит – открывай, мол, хозяин!»

Сбились в стаю – куда там степным собакам! – и пошли к дому Аю. Смотрят – а хан-то уже от злости побагровел, кулаками потрясает, а слова уже сказать не может. Аю же как стоял на пороге, так и стоит – зубоскалит только.

…Так и не вспомнили потом, кто первым камень бросил. Но где один, там и второй, где второй, там и третий… Будто в дурмане это было. Лишь тогда опомнились люди, когда заголосила старуха Кимет:

«Птицы замолчали, птицы замолчали! Что же вы делаете-то? Птицы замолчали…»

И заплакала.

И глупый был это крик, но страшно сделалось всем. Даже хану; только он-то страха показать не мог – нахмурился, рукою махнул:

«На костер его, жечь!»

Будто и не боялся ничего.

Тронули воины слуг легонько копьями – не до крови, а так, подбодряя, смелость внушая. Разок-другой без толку, а на третий зашевелились слуги, поплелись к колдуну, что лежал окровавленный у порога своего дома, подхватили его за руки – за ноги – и потащили к ручью, где сложена была высокая куча хвороста. Раскачали-раскачали – и закинули на самый верх.

Увидела это младшая жена и побежала к дому, где заперли северянку. Смеется под окном, заливается:

«А колдуна-то твоего жечь собираются! Не ходить тебе с ним больше к ручью, не позорить хана! Станешь ты опять примерной женой, будешь нас слушаться, нас рисовать тонкой кистью на белом холсте!»

Услышала эти речи Сёйне – забилась, как птица в клетке, что грудью бросается на прутья, пусть и не может их сломать. А младшая жена все не унимается:

«Чуешь, дымом понесло? Это костер разгорелся!»

«Слышишь, люди поют? Это радуются они, что колдун погибает».

«Слышишь крик? Это он, он, Аю твой кричит!»

И правда – замерла Сёйне, и знакомый голос коснулся ее ушей. Искажен был он от боли, но все так же чист и звонок. От горя еле живая, выдернула Сёйне из-за пояса синюю травинку, прикусила ее – и упала замертво.

Костер догорел, и пепел по ветру развеяли. А хан, довольный, возвратился в свой шатер. Младшую жену он позвал к себе и наградил ее кольцами, серьгами и звонкими браслетами.

А потом узнал, что Сёйне с той самой ночи так и не очнулась – и испугался. Сразу вспомнилось ему, как красива была северянка – белокожая, златовласая, с глазами, будто ясное небо. И созвал хан всех лекарей, каких мог найти, но никто так и не сумел ее исцелить. Тогда старшая жена, что была мудрее всех, посоветовала ему клич кинуть – мол, кто вылечит северянку, тому достанутся несметные сокровища. А какие – не говорить; любопытство лучший погонщик, чем алчность.

Так хан и сделал.

И потекли к нему рекою лекари, и чудотворцы, и лгуны простые, и от всех было одинаково мало проку. А потом пришел к шатру его сгорбленный старик в гнилых лохмотьях, от которого пахло дымом и красными цветами харем-нар, что только на курганах растут.

Стал хан, как и прежним соискателям, обещать ему чудесные сокровища, но старик поднял сморщенную руку и сказал хриплым голосом:

«Не надо мне богатств. А отдай мне то, что для твоей жены дороже жизни оказалось».

Побледнел хан, вспомнив колдуна.

«Нет такого сокровища у меня».

«Ну, что ж, – произнес старик и на ноги поднялся. – Тогда я пойду».

«Постой, – испугался хан. – Солгал я. Осталась одна вещь от того, кто для Сёйне дороже жизни стал. Портрет, нарисованный тонкой кистью на белом холсте. На нем колдун, как живой».

Обрадовался старик:

«О, мне это подойдет. Вели принести портрет в шатер к жене твоей. Я же войду в тот шатер с закатом. И пусть до рассвета никто меня не тревожит, иначе лечение не выйдет».

А у хана уже от запаха дыма и цветов голова кругом пошла. Каждое слово старика верным ему казалось; кивнул он, в ладоши хлопнул, призвал слуг – и точь-в-точь повторил им просьбу странника.

Как только пала на землю ночь, черная, как перья птицы нарун, слуги принесли в шатер, где лежала Сёйне, драгоценный портрет, проводили к изголовью северянки старика со всем почтением – и удалились. И только они вышли, как сбросил старик рваные покрывала, подошел к портрету – и провел по нему рукою.

«Не время, – прошептал старик. – Пусть луна взойдет».

Сказал так – и прорезал в шатре узкую щель. А когда поднялась царица небес на звездное пастбище, когда заструились бледные лучи на помертвелую степь и один самый тонкий луч проник в шатер и коснулся портрета – стал вдруг старик молодеть. Глядь – почернели седые волосы; расцвели в них розы, прежде сухие; кожа, коричневая от солнца и ветров, стала снова белой и нежной, как молоко; а глаза его стали как черное стекло.

Посмотрел Аю на свои руки молодые, рассмеялся и сказал:

«А вот теперь пора».

Вынул он из своих волос синие травинки, растер их с лепестками степной розы, искупал в лунном свете – и возложил на губы Сёйне. И мгновения не прошло – распахнулись ее глаза.

Увидела Сёйне колдуна и улыбнулась:

«Так я и знала, что ты обманул меня. А говорил ведь, что сильней яда, чем в жар-траве, во всей степи не сыскать».

Аю только рассмеялся:

«Да разве б я тебе смог яд отдать? Нет, царевна. И не надейся, что убежишь от меня в смерть. Пойдем лучше отсюда вместе, – вздохнул, глаза смущенно опуская: – Правда, жизнь у меня нелегкая. То там, то тут на костер отправят… Я уже весь до костей дымом пропах, а им все мало».

«Ничего, – утешила его Сёйне. – Я к запаху краски с детства привыкла, меня каким-то дымом не напугаешь».

И долго еще они разговаривали, но неумолимо было время, и рассвет в двери небес постучался. И с первым лучом солнца растаяла, как весенний лед, северянка, и с нею исчез Аю.

Утром хан со своей свитою вошел в шатер, но увидел там лишь портрет. Смеялся с белого холста Аю:

«Глупый, глупый! Не уследил за женой – она теперь моя будет».

И никто, кроме хана, этого смеха не слышал; захотел хан выбросить тот портрет в огонь – но не смог, рука плетью повисла, язык онемел – и не прикажешь даже ничего.

Молча развернулся хан и покинул шатер. А портрет на месте оставил. Говорят, что нашел его потом странствующий мудрец, отвез на север и продал за большие деньги какой-то знатной госпоже.

А хану младшая жена весной родила сына.

Черноволосого, белокожего и черноглазого.

То-то было шуму…

Лисы графства Рэндалл

Как-то раз по осени собаки лорда Рэндалла затравили огромного лиса. Редкостно красивого – шерсть длинная, шелковая, сплошь черно-красная, а кисточки на ушах и кончик хвоста будто в серебро макнули. Охотники, понятное дело, обрадовались такой знатной добыче. Но только лорд поднял ружье на плечо, чтобы аккуратно пристрелить зверя и не попортить чудесную шкуру, как лис заговорил по-человечески:

«Приветствую тебя, молодой лорд. Хочешь верь, а хочешь не верь, но я Король из-под Холма и великий чародей. И только один день в году хожу в лисьей шкуре. Ты, конечно, можешь пристрелить меня сейчас, а голову мою повесить над камином… но лучше отпусти меня. Владения наши рядом, когда-нибудь да сочтемся».

Лорд Рэндалл был юношей не только красивым, но и хорошо воспитанным, а также весьма умным – словом, весь в почтенную свою матушку удался. И потому он выслушал речи лиса с превеликим вниманием, не стал ничему удивляться и учтиво ответил:

«Что ж, дорогой Лис, если на самом деле ты не лис, а Король из-под Холма и великий чародей, то в таком случае мой долг – пригласить тебя к столу. Скоро уже вечер, и мы как раз собирались вернуться в замок. Повар сделает олененка на вертеле, потушит зайчатину, пару уток запечет – не Бог весть какое угощение, но все же после целого дня в лесу пойдет. Да и вино у меня, не прими за хвастовство, замечательное. Может, это и не слишком щедрое предложение, дорогой Лис, но лучше уж вечерок посидеть за столом по-человечески, чем бегать по лесам и полям. К тому же дождик, кажется, накрапывает».

От такой заботы Лис растрогался, прослезился, изящно утер лапкой острую мордочку и, конечно, принял любезное приглашение молодого лорда Рэндалла.

В замке же повара расстарались на славу. Не пожалели ни пряных трав, ни редких специй, а потому дичь вышла такой замечательной, что и Его Величеству подавать не стыдно. Лорд Рэндалл сел во главе стола, а Лиса усадил по правую руку от себя, на красные бархатные подушки, сам подливал ему вина и развлекал остроумной беседой. Лис тоже показал себя с наилучшей стороны – столовый прибор держал аккуратно, не то, что всякие отставные полковники, смеялся легко и искренне, рассказал несколько поучительных историй и одну непристойную. А когда большие часы пробили полночь – и впрямь обернулся юношей редкой красоты, только с лисьими ушами и немного пьяным. Ну, да кто в наше время без недостатков?

«Обычно этот день в году для меня самый несчастный, – улыбнулся он. – А благодаря тебе, юный лорд, сегодня я замечательно провел время».

А лорд Рэндалл, по правде говоря, тоже весьма захмелевший к тому времени, возьми, да и брякни:

«Что же ты все зовешь меня лордом да лордом, будто мы чужие? Зови, как зовут все мои друзья – Валентином».

Услышав это, Лис ужасно огорчился, потому что имя-то лорд назвал настоящее. А сам Лис, как ни крути, был Королем из-под Холма и великим чародеем, а значит – нечистой силой, и настоящее имя давало ему безграничную власть над человеком.

«Что же ты наделал, Валентин? – вздохнул он. – Проучить бы тебя, чтобы ты не называл свое имя кому попало – голову, к примеру, отрубить, или превратить тебя на год в бессловесное чудище… Но, видишь ли, я тебе кругом обязан за сытный ужин и радушный прием. А потому мне только и остается, что побрататься с тобой и сказать тебе свое настоящее имя. Зови меня Эйлахан, что значит „Искусник“, и будь моим братом!»

Потом они, как положено, обменялись кровью, крепко обнялись, поклялись во всем помогать друг другу – и пьянствовали до самого рассвета, пока не закончилось вино, а их обоих не сморил здоровый сон.

Следующим вечером, когда Эйлахан-Искусник покидал названного своего брата Валентина, то взял с него обещание непременно навещать Замок под Холмом – не реже трех раз в месяц. Валентин заверил его, что будет делать это с превеликим удовольствием. И, довольные друг другом, они расстались.

Дни летели за днями. Все чаще Валентин пропадал в замке своего брата Эйлахана. И многим такое положение дел совершенно не нравилось – еще бы, лорд водит дружбу с Королем из-под Холма, с великим чародеем!

Наконец нашелся доброхот, который написал в столицу, причем не только Георгу Шестому по прозвищу Карлик, но и самому Епископу – словом, нажаловался властям и светским, и духовным.

Георг Шестой и Епископ были уже глубокими стариками – желчными, сердитыми и с язвой желудка. От вина у них болела голова, а о плясках вокруг костра им пришлось позабыть, кажется, еще в позапрошлом веке. Разумеется, в таком почтенном возрасте они уже не понимали прелесть юношеских забав, а потому не одобрили поведение лорда Рэндалла и решили наказать беспечного юношу. Самым что ни есть жестоким образом – женить на какой-нибудь благочестивой дурнушке из хорошего рода, которая стала бы следить за каждым его шагом и не позволила общаться со всякими лисьими чародеями.

Сказано – сделано. И примерно к середине лета Его величество Георг Шестой издал приказ – лорду Рэндаллу срочно жениться, а иначе, мол, строго не судите – голова с плеч, пятое-десятое. Лордов много, а королевство одно – если не станешь держать их в ежовых рукавицах, так они через год-другой его и развалят, камня на камне не оставят. А к приказу королевскому Епископ приложил свой список невест – выбирай, не хочу. Все набожные, ворчливые и дурнушки. А в конце приписочку сделал: если хочешь, женись, мол, на любой другой девушке, главное, чтоб она знатной была, но на всё тебе дается месяц.

Когда Валентин получил оба письма, то очень расстроился. Конечно, ведь от срока, отпущенного ему, оставалось дня три. Как за это время найти себе невесту, если до того за девятнадцать лет ни разу не задумался о браке? Жениться на ком попало молодому лорду не хотелось – еще бы, попадется девушка неумная и сварливая, так через год сам в петлю полезешь. Однако же терять голову хотелось еще меньше.

Чтобы немного развеять свою печаль, Валентин оседлал коня, поехал потихоньку вдоль леса… Сам не заметил, как оказался у заветного холма, где начинался путь в королевство Эйлахана. И сразу от сердца у юноши отлегло.

«Что это я, уже с жизнью распрощался? – подумал Валентин. – Зря, что ли, моего названного брата зовут Искусником, великим хитрецом и чародеем? Попрошу у него совета».

Валентин назвал заветное слово. Холм расступился, и открылась дорога в тайное королевство. Слева и справа от нее цвел шиповник, в небе застыли два серебряных солнца, а на мостовой грелись ящерки, зеленые и голубые.

Эйлахан издалека почувствовал, что с Валентином случилась беда, и сам выехал ему навстречу, захватив корзину с вином, сыром и яблоками. Какие беседы – да на голодный желудок?

При встрече братья спешились, крепко обнялись и расположились под раскидистым дубом. Там Валентин показал Эйлахану оба письма, и королевское, и епископское, и рассказал о своем горе.

«Говорят, что ты могущественный чародей, брат. Если ты не поможешь мне – то никто не поможет».

Эйлахан задумался надолго, а потом произнес:

«Могущество могуществом, конечно, однако найти за три дня в невесты девицу красивую, умную, благородную, да чтоб еще она с легким сердцем отпускала тебя на пиры в мое королевство под Холмом – задача нелегкая. Но не отчаивайся – я знаю, что делать».

Сказав это, Эйлахан поднялся на ноги, воткнул нож в землю, перескочил через него – и обернулся огромным лисом. Красивым – шерсть длинная, шелковая, сплошь черно-красная, а кисточки на ушах и кончик хвоста будто в серебро макнули. И тут же отовсюду начали сбегаться лисы, большие и маленькие, роскошные и облезлые, рыжие, белые и черные – словом, всякие. Они садились вокруг дуба, а когда собралось их великое множество – начали перетявкиваться с Эйлаханом. И так, кажется, разумно, почтительно – как вассалы со своим королем. А потом разбежались, будто их и не было. Эйлахан перепрыгнул через нож и снова стал собою, только левый ботинок с правым у него перепутался и уши остались лисьими – ну, да кто из нас без недостатков?

«Слушай. Валентин, – сказал Эйлахан. – Все, что мог, я сделал. Давай подождем два дня, а если за это время не найдется для тебя хорошая невеста – женишься на той девице, которая у Епископа в списке предпоследняя. Я ее мать знавал, Ирэн Чернушку. Славная девица была, хоть и кривая на один глаз. Ведьма – авось и дочка в нее пошла?»

На том и порешили.

Два дня провел Валентин в волнении и ожидании. А утром третьего собрался было посылать за девицей, на которую Эйлахан указал, как послышалось у ворот лисье тявканье. Вышел он на дорогу и видит – стоит повозка расписная, но ужасно облезлая. Впряжены в нее самые что ни есть обычные лесные лисы, а внутри, на скамье, сидит замарашка чумазая в голубом платье и поглядывает сердито.

Пока Валентин соображал, что да к чему, одна лисица из упряжи выпуталась и подошла к нему. Он глянул – а у лисы в зубах конверт с Эйлахановой печатью. Раскрыл его, прочитал письмо:

«Милый брат!

Нашел я тебе подходящую невесту. Это единственная дочь герцога Марксбурга, Гвенда Пропавшая. Цыгане ее выкрали двенадцать лет назад, а теперь ей шестнадцать исполнилось – самое время замуж выходить. Покажи ей то кольцо, что подарил тебе зимою – цыгане ко мне большое уважение имеют – и поспеши сделать предложение. А как обвенчают вас по церковному обычаю, так поезжай к герцогу Марксбургскому с вестью, что нашлась его дочь. И не забудь показать ему медальон с птицей, который она носит на шее.

Твой навеки Эйлахан».

Прочитав письмо, Валентин приободрился и вспомнил наконец о манерах. Поприветствовал замарашку, как настоящую леди, показал ей заветное кольцо и предложил руку, сердце и все прочее, что в таком случае полагается. Лис же велел накормить лучшей зайчатиной и отпустить на волю.

Неизвестно, что на девицу произвело большее впечатление – Эйлаханово кольцо, обращение с нею или с дикими лисами. Однако она тут же согласилась стать женою Валентина и идти с ним под венец.

После все сделано было, как Эйлахан посоветовал. Тем же днем и обвенчались, а наутро поехали к герцогу с радостной вестью. Замарашка отмытая, кстати сказать, оказалась настоящей красавицей – волосы будто темная ночь, кожа нежная, словно драгоценный шелк, а глаза сияют, как звезды, и все такое прочее, о чем обычно поют романтичные менестрели. Нрав у нее, правда, был не самый смирный – за словом Гвенда в карман не лезла, порою острым язычком своим так могла приложить, как иной и батогом-то не вдарит. Но почем зря она с мужем не спорила, на людях держалась с ним почтительно, а вскоре полюбила его всем сердцем.

А Валентин… что Валентин? Он в молодой жене души не чаял. И даже не сердился на нее, когда она его, к примеру, в шахматы обыгрывала – а это, надо сказать, среди мужей качество редкостное.

Что же до герцога Марксбурга, то дочь свою он признал сразу, как увидел. Упал на колени и разрыдался, хоть, говорят, прежде за всю жизнь из него никто слезинки выдавить не мог. Ну, да леди Марксбург быстро все в свои руки взяла. Кинулась к дочери на шею, обняла, расцеловала, Валентину улыбнулась по-матерински – словом, проявила себя как нельзя лучше.

Георг Шестой, которого в народе Карликом звали, как услышал про это – едва не лопнул от ярости, да Епископ его успокоил.

«Ни к чему теперь с лордом Рэндаллом ссориться. Он нынче в родстве с самим герцогом, а герцог после вас первейший наследник престола. Если зятя его драгоценного заденете – может и бунт поднять. Кому оно нужно? Главное, что с молодой женой-то лорд под Холм ездить перестанет, а нам того и надо было».

Послушался король разумных речей и успокоился.

Да жаль, ненадолго.

Через год у Валентина наследник появился – очаровательный мальчик: глаза материны, стать отцовская, а хитрость лисья аж с пеленок чувствовалась. Еще год прошел – и еще сын родился, а потом и дочка. И впрямь стал Валентин реже ездить к своему брату, однако не забывал его. На все праздники в гости звал, о рожденье детей ему первому сообщал – словом, вел себя, как и полагается настоящему родичу. А Эйлахан, хоть и смотрел молодого лорда с радостью в глазах, но все же нет-нет, да и вздыхал грустно, вспоминая прежние годы и юношеские шалости.

И все бы хорошо, да только годы шли и для старого короля, для Георга Карлика. И чем сильней горбилась его спина, чем больше морщин становилось на лице – тем хуже делался и нрав. Всюду виделись королю враги. Он уж стал и с Епископом ссориться…

Тем временем младшенькой Валентина восемь лет сравнялось, а старшему, наследнику – двенадцать. Стал Валентин сына возить «к дяде» в гости – к брату своему названному, к Эйлахану. И снова нашелся какой-то доброхот, который не поленился в столицу написать. Все он припомнил – и то, что лис в замке привечают, как дорогих гостей, и что леди Рэндалл цыганских обычаев не чурается, и что, мол, лорд не только сам с чародеем якшается, но еще и дитя невинное с пути истинного сбивает.

И надо же такому случиться – привезли этот злосчастный донос в то самое время, как разбила короля подагра. Тут уж любой человек будет к милосердию не склонен, а желчный старик… Зачитал ему письмо придворный чтец. Король только и сумел выдавить, люто вращая глазами:

«Всех казнить на месте!».

Сказанного не воротишь. Утром получил карательный отряд благословенье у Епископа и помчался по дороге в графство Рэндалл.

У Эйлахана сердце было чуткое. Задолго заподозрил он неладное, да истолковал неверно. Боль-то слепа… Подумал Эйлахан:

«Верно, я просто тоскую по прежним временам. Как мы, бывало, с Валентином ночь напролет под Холмом веселились – танцы вокруг костров, вино из лунного света, чародейство… Правду говорят, что ближе брата нет никого на свете. А нынче Валентин все с женою да с детьми. Ко мне приезжает – так и сына везет с собою…»

Подумал так – и решил позвать брата в гости одного, чтоб хоть на одну ночь все стало по-прежнему. Валентин, как получил письмо, не смог отказать. Но все ж и ему тревожно было. Подошел он к жене своей, Гвенде, и спросил:

«А нет ли такого средства у цыган, чтоб знак подать, если близкий человек в беде?»

Гвенда подумала и ответила:

«Есть такое. Погоди».

Сняла она с шеи медальон герцогский, с птицей, и острым краем раскровила себе палец. Потом подозвала детей и им велела сделать то же самое. После нашептала над медальоном нужные слова – и кровь вся в серебро ушла, будто ее и не было.

«Вот, – протянула Гвенда мужу медальон. – Держи его над сердцем. Если со мной или с детьми случится что-то, птица закричит, а из серебра выступит кровь человеческая».

С поклоном принял Валентин этот медальон, надел цепочку на шею, заправил под рубаху – и стал прощаться. С легкой душою поехал к брату, зная, что если будет грозить жене опасность, то птица подаст знак.

Эйлахан же, обдумав все хорошенько, решил, что будет эта встреча последней. Негоже простому человеку с чародеем водиться, какую сказку ни вспомни – всегда от такой дружбы бывает одно горе. Да и ему, Эйлахану вечно юному, тяжело смотреть, как брат стареет. Вон, и нитки седины уже в волосах появились, и шаг стал не такой легкий… Век человечий короток – зачем же Эйлахану время у Валентина красть, которое он мог бы в замке провести, с любимой своей семьею?

И, решив так, устроил под Холмом развеселый праздник – так, чтоб не жаль было потом «прощай» сказать.

Поет лира, вторит ей флейта, костер взметнулся до неба. Пляшет в венке из листьев и осенних цветов Эйлахан с девицей-лисицей. Пляшет и Валентин. Льется рекою вино из лунного света… И никто не замечает, что время замерло – там, снаружи, три дня прошло, а под Холмом всего час. Видно, так не хотел Эйлахан брата своего названного отпускать, что против собственной воли сотворил страшное чародейство.

А между тем отряд королевский все ближе и ближе к замку подбирался. Гвенда по мужу истосковалась – села у окна, запела печальные цыганские песни, а дочь ей подпевать стала, как умела. Сыновья тоже погрустнели, бродят по замку, места себе не находят.

Под Холмом второй час всего пошел, а снаружи – целая неделя пролетела. Уже постучались в ворота замка палачи, притворяясь мирными путниками – а Валентин о том не ведает. Вино из лунного света легкое, да пьянит сильней самых крепких напитков…

Звонко пела флейта, и не слышен был за нею слабый голос птичий:

Молодой лорд, молодой лорд!

Ты пируешь и пьешь вино,

А жену твою во двор за косы выволокли

И хотят отрубить ей голову!

И выступила на медальоне первая капелька крови.

Вздрогнул Валентин.

«Брат, не слышал ли ты ничего? Будто птица запела…».

«Нет, не слышал, – качнул головой чародей захмелевший. – То, наверное, лира была».

Еще минута прошла – снова запела птица, уже громче:

Молодой лорд, молодой лорд!

Ты пируешь и пьешь вино,

А сына твоего старшего

Связали и бросили в реку!

И выступила вторая капелька крови.

Страшно стало Валентину, а он все на вино грешит, понять не может, почему так плохо.

«Брат, не слышал ли ты птичьего пения?»

«Нет, не слышал. То, верно, флейта была».

И полминуты не прошло – запела в третий раз птица громче прежнего, заглушила флейту и лиру:

Молодой лорд, молодой лорд!

Ты пируешь и пьешь вино,

А младшего твоего сына травят собаками,

Как лису на осенней охоте!

Тут весь хмель у Валентина как ветром сдуло. Схватился он за медальон – а тот весь в крови. Эйлахан тоже побелел, сам стал на мертвеца похож. Понял сразу, что случилось.

«Это, – шепчет, – я виноват».

Воткнул нож в землю, перекинулся в огромного лиса и кричит:

«Садись на меня, Валентин! Кони будут час ехать, а я тебя в замок за три удара сердца домчу!»

Вскочил Валентин на Лиса, вцепился в черно-красную шерсть – и тот взвился вдруг в самое небо, через холм, над верхушками деревьев.

И запела в последний раз птица:

Молодой лорд, молодой лорд!

Близко ты, а все ж не успеешь:

Отыскали палачи твою младшую дочь,

Хотят сбросить ее с замковой стены!

Ёкнуло у Валентина сердце, смотрит он на медальон – но четверть его пока чистая, только покраснела немного.

Прыгнул Лис к замку в тот самый момент, как девочку со стены столкнули. Сбросил с себя Валентина, метнулся наперерез, у самой земли подхватил малютку и положил у ног брата.

Увидел ее Валентин – избитую, едва дышащую – и, обнажив меч, бросился в замок. И так велика оказалась его ярость, что даже королевские палачи против него ничего не могли сделать. А кто мог – того Лис пополам перекусывал, и была это страшная смерть.

Как закончился бой, разыскал Валентин свою жену и младшего сына, но едва их узнал – жестоки были палачи. Упал на колени перед мертвыми и заплакал. Плакал до самого рассвета, а когда поднялось солнце, то увидел Эйлахан, что стали волосы у его названного брата белые-белые.

И вдруг затявкала у самого речного берега лиса. Прислушался Эйлахан… и окликнул брата:

«Сына твоего старшего Речной Хозяин укрыл. Но требует за него высокую цену – человеческое сердце. И не простое, а близкого человека, родного, – и зубы стиснул. – В том, что случилось, моей вины вдоволь. Моя музыка заглушила птичий крик, мое чародейство остановило время… Я отдам Речному Хозяину свое сердце».

Но Валентин только покачал седой головой. Глаза у него стали, как у старика.

«Нет, Эйлахан. Это я виноват, что не пришел на помощь своей жене. Это я пировал, когда детей убивали. Я отдам свое сердце Речному Хозяину, а ты забери дочь мою и сына моего под Холм и воспитай их, как своих детей».

Горько сделалось Эйлахану.

«Нет, не живут люди под Холмом – место их на земле. Давай поступим так, брат мой. Ты отдашь Речному Хозяину свое сердце целиком, а я отдам тебе половину своего. Но учти: сделаешь это – перестанешь быть человеком. Придется тебе ходить в лисьей шкуре сто лет и один день, а человеческий облик принимать только под Холмом».

«А дети мои?» – спросил Валентин.

Эйлахан подумал и ответил:

«Я позову лис, они отвезут их к герцогу Марксбургу. А ты напиши письмо и расскажи в нем все, как есть. Герцог Марксбург – хороший человек, он позаботится о своих внуках».

И только они решили так поступить, как поднялась из реки тугая волна и перенесла маленького лорда Рэндалла через замковую стену. Эйлахан излечил детей, погрузил их в сон и привязал к лисьим спинам. Тут поднялась вторая волна и ударила прямо в Валентина, а когда схлынула – он упал замертво. Эйлахан вынул у себя из груди половину сердца, вложил ее в грудь брату названному и тут же обернулся лисом. А следом за ним – и Валентин. Переглянулись они черными злыми глазами – и взвились прямо в небо, а потом побежали по облакам к столице.

А что дальше было, никто не знает точно.

Люди поговаривают, что не сам Георг Шестой помер, хотя и был ветхим стариком – мол, набросилась на него странная лиса, чернобурая с проседью, и перекусила горло. Видно, брешут – откуда лисе во дворце взяться?

Еще говорят, что на том месте, где погибла Гвенда, выросли прямо из камня белые, как снег, цветы, а там, где погиб младший ее сын – красные, как кровь. Но и тут, верно, привирают – как цветам из камня прорасти?

Что же известно наверняка, так это то, что герцог Марксбург стал потом королем, а после, когда он умер, трон унаследовал Ричард Рэндалл, герцог Марксбургский. Но это совсем другая история.

Про лис в графстве Рэндалл и поныне рассказывают странные вещи.

К примеру, ходит среди людей одна легенда: мол, если какая-нибудь девушка будет в лесу громко смеяться, то навстречу ей выйдут два лиса, красно-рыжий и чернобурый. И будут они огромными, в человечий рост, и говорить будут тоже по-человечьи. И красно-рыжий порою предлагает хохотушке прокатиться на своей спине под Холм, а чернобурый вздыхает по-своему, по-лисьи, и смотрит в сторону развалин.

Там, говорят, раньше замок был, а кто в нем жил – никто уже и не помнит…

Нелюбовь

Кто задремлет на холме

С веточкой тимьяна –

Будет всюду видеть смерть

И погибнет рано.

Кто увидит хоровод

Фейри ночью лунной –

Будет проклят через год,

Прослывет безумным…

Фэлан прикрывает глаза, вслушиваясь в летнюю ночь. Ветер стекает с холма, как шелк с женского плеча – мало, медленно, поторопить хочется, а нельзя.

Душно.

Душно, хотя пахнет дубовой листвой, и травами лесными, и сыроватой землей, и стынью от костей земных, и пьяными цветами из-под Холма.

– Сколько лет прошло, а на Белтайн поют все те же песни…

– Они тебе надоели? – Сирше смеется, а ее пальцы, прохладные и сухие, легонько скользят по его лбу и седым вискам – гладят, ласкают, прогоняют усталость.

– Нет.

Фэлан даже не лжет, просто недоговаривает. Да и что тут сказать – мне больно от этих песен? Я сожалею о том, что было? Хочу вернуться назад и все исправить?

Сирше может сшить для него рубашку из лунного света, звезду с неба достать и играть ею, как монетой, за одну ночь облететь весь остров от моря до моря… Но обмануть смерть или время – слишком даже для нее.

I

Кто задремлет па холме

С веточкой тимьяна…

А началось все с бахвальства, с глупости.

«Никто не сможет вернуться, если заснет на холме и увидит фейри, – Дара лукаво улыбается, зеленоглазая и рыжая. Дразнит. Ведьма, дочь ведьмы, они все такие. – Но говорят, что там растут самые красивые цветы. Хочу их».

Говорит она, вроде ни к кому не обращаясь, а смотрят почему-то на него, на Фэлана-колдуна. Любопытные глаза, жадные до чудес – ну как, сможешь бросить вызов красавице? Или опять она уйдет, насмехаясь – все-то вы мальчишки еще, трусы, болтуны…

«А что мне будет, если я тебе принесу этих цветов?»

Дара опускает рыжие ресницы – плутовка, ведьма… девчонка влюбленная и гордая.

«Всё, что захочешь. Только вернись, если сможешь».

Фэлан упрямо хмурится и встает на ноги, отряхивая штаны от прилипших травинок и лесного сора.

«Вернусь. А ты смотри, сдержи тогда слово».

Ни отцу, ни деду, ни братьям Фэлан ничего не говорит. Сам плетет амулеты, сам вышивает обережные узоры по подолу рубахи – он умеет, он колдун, как бы там Дара не смеялась. Фэлан знает много, но прежде ему никогда не приходилось колдовать одному; этим вечером он испытает свое искусство в деле.

Если Фэлан вернется победителем, никто и никогда не узнает, как ему было страшно.

Увидеть фейри легко – достаточно уснуть в правильном месте и подложить под щеку веточку тимьяна; а вот сбежать от них невредимым сложнее.

Когда Фэлан идет вдоль реки к проклятому холму то мир вокруг кажется ярким и невыносимо прекрасным. Очень хочется жить; ноги как свинцом налитые, непослушные, а дыхание тяжелое.

Назад дороги нет. Отступать нельзя – Дара засмеет, ославит на всю деревню.

…Вечернее небо – высокое, прозрачное, нежное. Оно как поток изменчивого пламени; с запада на восток перетекают цвета – золотой, рыжий, алый, лиловый, лавандово-голубой, синий, иссиня-черный… Тает на языке весенняя прохлада, оглаживает лицо сырой ветер с озера, мнутся и соком истекают под рукою ломкие стебельки цветов – запах горьковатый, свежий, льдистый. Холм дрожит, будто там, под землей, размеренно бьется чье-то огромное сердце.

Фэлан закрывает глаза и слышит смех, пока еще далекий и похожий на шепот листьев. Фейри появляются позже, когда сон начинает смешиваться с явью; они возникают из тумана, облаченные в разноцветные одежды. Арфа, и флейта, и колокольчики из серебра вторят гортанным и высоким голосам. Древняя речь завораживает – и пугает своей чуждостью. Фэлан боится не то что пошевелиться – вздохнуть лишний раз. На этом языке, чьи звуки исполнены таинственного могущества, он составляет заклинания – а фейри на нем говорят, шутят, поют…

А потом Фэлан слышит:

«Эйлахан, смотри, какой хорошенький мальчик! Можно, я…?»

«Иди, – смеется кто-то. Кажется, мужчина; впрочем, этих фейри по голосам не разберешь. – Только возвращайся скорее. Без тебя скучно, Сирше».

Сирше.

Фэлан еще не видит ее, но имя дразнит язык, будто яблочная кислинка. Губы пересыхают, хочется пить.

Сирше, Сирше…

«Эй, – она склоняется над ним, дивное видение в шелке цвета заката. Волосы ее белы как снег, а губы серебряные. – Откуда ты здесь?»

Фэлан не может лгать.

«Пришел… на спор. Обещал нарвать цветов для…»

Фейри касается холодной рукою его лица.

«Она красивая?»

«Очень!» – с жаром восклицает Фэлан и, забывшись, вскакивает. Он заливается румянцем, и фейри смеется – высокая, тонкая, гибкая, древняя, знающая всё и даже больше.

«Сколько тебе лет?»

«Тринадцать», – он упрямо вздергивает подбородок. Взрослый мужчина, колдун, смельчак.

«Хоро-о-ошенький… – тянет фейри. Глаза у нее медовые, томные. – Приходи сюда через два года. Я подожду».

«Я не…»

«Придешь, – улыбается и водит пальцем по его губам. Губы немеют, и язык тоже, как на сильном морозе, но Фэлан будто горит. – А пока возьми это».

Фейри дует ему в лицо, Фэлан жмурится – и просыпается.

На голове у него венок из колокольчиков, а в руках – охапка цветов; разных – всех, что растут в округе, и тех, что не растут, тоже.

Домой Фэлан возвращается шатаясь, как пьяный. У отца в волосах появилась злая седина, руки дрожат – Дара набралась смелости и рассказала, куда отправила его сына. Это было двенадцать дней назад, сейчас тринадцатый.

Позже Фэлан отдает Даре цветы – при свидетелях, и клянется, что они из садов фейри. Дара больше не опускает лукаво ресницы, она смотрит прямо, и ее глаза обещают Фэлану все, что он осмелится попросить. Но он только смотрит мимо, поверх ее плеча, на запад.

Фэлану кажется, что два года – это целая жизнь.

2

…Будет всюду видеть смерть

И погибнет рано….

Фейри коварны, фейри хитры, фейри лживы. Из всех пороков им не знаком только один – ревность; зато в человеческой крови его хватает с избытком.

Фэлану теперь двадцать три, и нет от Северного моря до самых гор за проливом ни одного человека, который не знал бы его имя. Слава о колдуне из Кладх-Халлан с каждым годом все ширится. Люди рассказывают о нем разное. Будто бы он умеет оборачиваться соколом и горностаем, разговаривает с камнями, заклинает холодное железо и желтое золото, ездит не на простом коне, а на злобном духе речном… А еще говорят, что Фэлану дарит любовь прекраснейшая из фейри – Белая Сирше.

От этих речей Фэлану хочется выть по-волчьи.

Да, он молод, красив и силен, но уже появились на висках первые седые нитки в смоляной гриве волос. Сколько лет ему еще осталось? Двадцать, тридцать? А сколько из них он проведет глубоким стариком, немощным, сварливым и вонючим?

А Сирше так и останется вечно юной и прекрасной до конца времен.

Когда он умрет, она забудет его.

Фэлан сходит с ума от одной мысли об этом. Он в ярости расхаживает по дому, деревянный настил прогибается под тяжелыми шагами, жалобно скрипят доски.

«О чем думала она, когда начинала эту игру? Чем прельстил ее мальчик, уснувший на холме?»

Он много раз спрашивал Сирше, но та всегда только смеялась в ответ. Смеялась – или целовала, и тогда уже не хотелось ни о чем спрашивать, и губы щипало, как в лютый холод, и каждое прикосновение обжигало.

Любит ли его лукавая фейри? Или просто дурачится, согревает свою бесконечную жизнь ярким, горячим, скоротечным пламенем человеческой любви? Одним из многих в бесконечной череде…

Фэлан хочет быть единственным. Поэтому сегодня он идет к Даре.

Рыжая ведьма встречает его приветливо. Она простила ему все – и пренебрежение, и бесконечные жалобы на Сирше, и даже свое одиночество. В зеленых глазах ее давно уже нет ни игривости, ни кокетства – только усталость и безмерная вина за те двенадцать дней, что Фэлан провел под Холмом.

«Чего тебе нужно на этот раз?» – спрашивает Дара кротко. Она и мысли не допускает о том, что Фэлан может прийти к ней просто так, а не за помощью.

«Зелье. Такое, какое может сварить только ведьма».

«Какое?»

Когда Фэлан рассказывает, Дара впервые за много-много лет испытывает гнев… нет, не так: она захлебывается гневом. Кричит, стучит ногами и, кажется, плачет. Фэлан терпеливо ждет и прихлебывает из чаши травяной отвар, опустив густые ресницы. Все, что Дара может сказать, он уже много-много раз говорил себе.

«Ты же себя погубишь. И ее. Жалеть будешь, никогда себя не простишь», – шепчет она, когда сил на то, чтобы гневаться, уже не остается.

Но глаза Фэлана говорят о том, что он не отступится, и Дара соглашается. Страшный грех берет на себя – обещанное зелье должно связать сердца человека и фейри, пригубивших его. И тогда один будет счастлив лишь до тех пор, пока жив другой. А когда сердце человеческое остановится, то погибнет и бессмертная фейри.

Дара ненавидит Сирше, но не желает ей такой судьбы. Нет ничего горше, чем быть преданной возлюбленным.

Но Фэлану отказать невозможно.

Он говорит, что любит Сирше, но это не любовь, а что-то страшное, разрушительное, жуткое.

Три полнолуния спустя на деревьях начинают распускаться первые клейкие листочки, пахнущие остро и пряно. Весна все уверенней ступает по северным землям. Постепенно успокаивается и ревность Фэлана – Сирше по-прежнему здесь, с ним. Она тиха и задумчива, чаще прежнего говорит, что любит его.

Теперь в это верится легко, но отступать уже поздно.

Зелье смешано с подогретым вином и перелито в кубок. Едва пригубив, Фэлан протягивает его Сирше.

«Что это?» – спрашивает она.

Белые волосы ее собраны в косу, одежды непривычно светлые и закрытые. Острые плечи укутаны вышитым покрывалом.

«Знак нашей любви».

«Разве нашей любви нужны знаки?» – Сирше смеется, и в смехе ее арфа, и флейта, и серебряные колокольчики.

Любит ли она его на самом деле? Или нет? Может, она играет, и все это для нее не всерьез?

Вот бы получить знак, думает Фэлан. Хоть какое-нибудь подтверждение. Тогда бы он тотчас же выплеснул зелье и был бы счастлив.

«Я люблю тебя, – отвечает Фэлан, не отводя взгляда. – Ты будешь со мною всегда? До самой смерти?»

Прежде это означало – до моей смерти. Но с этого вечера все будет иначе. Теперь они по-настоящему станут равны.

Сирше принимает кубок и осушает его в один глоток.

«До самой смерти…»

А потом наклоняется к Фэлану и шепчет на ухо:

«К осени я рожу тебе сына».

Фэлану кажется, что он падает в пропасть.

3

…Кто увидит хоровод

фейри ночью лунной…

Когда ведьма Дара была молода, она мечтала увидеть Фэлана на коленях – отчаянно влюбленным, страдающим, ищущим у нее утешения. Чтобы волосы цвета воронова крыла разметались в беспорядке по плечам, и шнуровка на рубахе распущена, и в синих глазах – мука смертная. И чтобы пели кругом соловьи, и цвел дикий шиповник, голову кружил сладкий ветер с западных холмов…

Теперь Дара ненавидит себя за эту сбывшуюся мечту. Фэлан здесь, он влюблен и страдает, но чувства его обращены к другой.

«Всеми богами тебя заклинаю, Дара… Верни все обратно! Свари другое зелье, освободи Сирше, я прошу!»

Фэлану тридцать пять, и седины в его волосах уже куда больше, чем смоляной черноты, а лоб изрезали глубокие морщины. Не смазливый мальчишка – могущественный колдун, все еще красивый к тому же. Ишь, как сердце у Дары колотится.

«Не могу. Нет от того зелья лекарства. Ничего не воротишь».

«Прошу тебя, Дара! Все, что пожелаешь, дам тебе!»

В глазах у Фэлана столько боли, что у Дары на языке появляется горечь.

Тринадцать лет назад Сирше родила сына. Два года она жила как простой человек – не спускалась под Холм, не танцевала в лунном свете, не каталась по небу в колеснице, запряженной северными ветрами. Фэлан устлал полы в доме теплыми мягкими шкурами, а если случалось жене выйти наружу – готов был ее на руках носить, чтоб не запачкала она ноги в дорожной пыли. Больше, чем Сирше, баловал он, пожалуй, только сына – мальчика, прекрасного, как зимний рассвет, и не похожего на смертного человека.

«Дара, умоляю тебя…»

«Нет. Прости».

Когда он уходит, Дара долго плачет. Она ведь предупреждала, предупреждала, да разве ее кто послушает… Фэлан и не поймет никогда, почему Дара не могла тогда отказать ему. Он, поди, уже и забыл ту клятву.

«А что мне будет, если я тебе принесу этих цветов?»

«Всё, что захочешь. Только вернись, если сможешь».

Не помнит. Забыл. Все заслонила Сирше – медовые ее очи, белоснежные волосы, сладкий голос и лукавые слова.

«Все несчастья от фейри, – воет отчаянно Дара. – Всё из-за них».

Но утешения почему-то не помогают. Вина ее тяжка; она пригибает Дару к земле и шепчет вкрадчиво:

«Кабы ты не просила невозможного, ничего б не было».

Даре больно, а еще больнее Фэлану; и только Сирше беспечно танцует с сыном в свете луны и беспечно смеется, не зная, что не сможет разделить с этим мальчиком свое бессмертие. Неважно, сколько ей осталось лет, десять или двадцать; однажды время ее закончится.

Через день Дара находит Фэлана у реки и говорит ему:

«Скажи обо всем Сирше. Она фейри, она мудрее нас с тобой. Может, она знает лекарство от того зелья, или обряд, или оберег».

Фэлан вздрагивает. Лицо его искажается.

«Не могу. Она будет ненавидеть меня, а еще… а еще познает страх перед смертью. Хватить и того, что я один буду мучиться им. Нет, Сирше я ничего не расскажу. Пусть она остается счастливой».

«А что же ты?»

«А я буду искать лекарство один. Я успею».

Он говорит твердо, но вовсе не уверен в своих словах. Дара украдкой вздыхает и отводит взгляд.

Фейри приносят одно горе.

4

Будет проклят через год,

Прослывет безумным…

Все это было очень давно.

А теперь Фэлан сед, как лунь, и время скрючило его, согнуло в дугу. Пальцы стали что высохшие ветки – кривые, непослушные. Глаза видят не так зорко, как в молодости – что в человечьем облике, что в соколином. Единственный и любимый сын странствует в чужедальних землях – учится чародейству у всех, кто готов учить его. Дара уже два года как умерла, и немногие помнят, что та угрюмая крючконосая ведьма была когда-то смешливой рыжей девчонкой с лукавым взглядом.

И только Сирше, прекрасная Сирше по-прежнему рядом с ним.

Высокая, гибкая, тонкая, древняя, знающая всё и даже больше… кроме одного.

Фэлан открывает глаза и смотрит на нее. Белоснежные волосы блестят в лунном свете. У реки деревенские распевают те же песни, что и пятьдесят лет назад, пляшут, жгут костры и прыгают через них. Говорят, что так в огне сгорают печали, горести и проклятия.

Жаль, что ему это не поможет. Он все-таки не сумел найти лекарство, а теперь уже поздно.

И где найти смелость признаться?

А ведь может случиться так, что эта ночь – последняя.

– Сирше, я совершил ужасную…

Она улыбается и касается холодным пальцем его губ, словно запечатывая. Губы тут же немеют, как на морозе.

– Т-ш-ш… Не говори ничего. Я знаю.

Фэлан сначала недоверчиво хмурит брови, но потом глядит в ее глаза и осознает, что она говорит правду.

– Откуда ты… – подхватывается, пытается сесть, но приступ кашля сгибает его пополам.

Сирше гладит Фэлана по волосам, принуждая лечь обратно. Она смеется, как всегда – будто звенят серебряные колокольчики, беспечно и загадочно.

– Ты говоришь во сне, о муж мой. А я никогда не сплю.

Фэлан смотрит на нее снизу вверх и ничего не понимает. Совсем ничего.

– Если ты обо всем знаешь, тогда почему… осталась со мной? Я обрек тебя на смерть.

– Пока не обрек, – улыбается Сирше. У нее глаза цвета мёда и томный взгляд. Она не меняется, сколько бы лет ни прошло – мудрая, вечная. – Ты жив, жива и я. А почему я осталась… Я люблю тебя, Фэлан. Хоро-о-ошенький мальчик…

Вот теперь она точно смеется над ним.

Небо напоминает холодный стеклянный купол, подсвеченный изнутри – ало-золотым на западе, лилово-голубым в зените, а на востоке царит иссиня-черная тьма. Льдистая крошка звезд рассыпана в беспорядке, мерцающая, заманчивая. Холм дрожит, будто там, под ним, бьется заполошно чье-то огромное сердце.

– Сирше, – тихо говорит Фэлан. – Прости меня. Я хотел бы сказать, что жалею о том, что сделал… Но если б все вернулось назад, боюсь, я поступил бы так же. Я не смог бы тебя отпустить. Сирше… – имя тает на языке яблочной льдинкой.

– Спи, – она легонько касается его век. – Никогда не жалей ни о чем. Сожаления превращают любовь в нелюбовь, а жизнь – в пустоту. Ты еще ничего не понимаешь. Мальчишка…

И Фэлан послушно закрывает глаза.

Каждый вдох дается ему все тяжелее. В ушах нарастает звон – то ли искаженный плач флейты, то ли расстроенные струны арфы, то ли серебряные колокольчики бьются друг о друга не в лад. Вспыхивают под опущенными веками золотые звезды.

Вздрагивает земля. Издалека доносится пение на языке древнем и тягучем.

«Эйлахан, я вернулась. Примешь ли ты под холмом еще одного человека?»

Кто задремлет на холме

С веточкой тимьяна –

Будет всюду видеть смерть

И погибнет рано.

Кто увидит хоровод

Фейри ночью лунной –

Будет проклят через год,

Прослывет безумным.

Кто любовь отдаст свою

Духам бессердечным –

Будет, будет заточён

Под Холмом навечно!

Дрессировка

Наблюдая, как вода медленно заливает нижние палубы, Фелиция Монрей мелкими глотками цедила теплый оранжад и думала, что следовало бы поехать поездом, автомобилем, нанять дирижабль, в конце концов. Где угодно больше шансов сбежать, чем посреди открытого моря, и было ошибкой думать, что океанический лайнер догнать сложнее…

Впрочем, нет. Ошибку она совершила раньше – когда решила, что Ремус ей по зубам.

Теперь об этом и помыслить смешно, а тогда…

…Тогда Фелиция решила, что у нее есть шанс.

Нужно было только хорошенько рассчитать, по уму, а уж если чем и могли похвастаться Монреи, то мозгами. Пожалуй, все, кроме основателя рода – того, кто заключил с Ремусом контракт, ну да что поделать, в семье не без урода. Фелиция глупой не была – разве что самоуверенной, но кто к шестнадцати годам успевает научиться осторожности?

А ситуация складывалась идеальная. Полезные знакомства весь год сыпались как из рога изобилия. Мистер Сиддл, такой же невезучий и вечно прозябающий в долгах, как и большинство изобретателей; экзальтированная Лора Чимни, вложившая почти сорок тысяч в конструирование дирижаблей с дюралевой обшивкой; жених Лоры, так удачно проигравший крупную сумму на скачках; скромный клерк страховой компании по имени Томас Найс, мечтающий о карьере скрипача в Национальном оркестре… Когда новым поклонником рано овдовевшей тетушки Грейс оказался сам Эдвард Стерлинг, меценат, покровительствующий Музыкальной академии, Фелиция решила, что это – судьба.

Свести Сиддла и Лору; насладившись отчаяньем жениха, намекнуть ему на возможность провернуть маленькую спасительную авантюру; замолвить перед Стерлингом словечко за Томми Найса, а взамен попросить о небольшой услуге – оформлении крупной страховки на еще не сконструированный «новый дирижабль Чимни-Сиддла»; лично внести в чертежи одну незаметную, но очень опасную поправку…

Конечно, Лора пригласила на испытания свою добрую подругу мисс Монрей. И ничего удивительного в том, мисс Монрей взяла с собой бессменного и верного слугу, доставшегося ей по наследству еще от отца. А когда фотографа внезапно скрутило за четверть часа до испытательного полета, мисс Монрей щедро предложила, спасая положение:

– Пусть Ремус полетит вместо него. Он не боится высоты и умеет фотографировать. Верно?

– Нет ничего, что было бы мне не под силу, – последовал ответ.

О, разумеется, она это знала. Именно поэтому и выбрала дирижабль – с ружьем или ядом было бы проще, но без всякой гарантии.

«Чимни-Сиддл» разорвало примерно на высоте в полторы мили. Фелиция устроила форменную истерику, рыдая на плече у Лоры по безвременно погибшему Ремусу, а потом взяла кэб и уехала на аэровокзал. В сумочке у нее лежал спрятанный между страниц «Толкователя сновидений» билет на пассажирский дирижабль в Старый Свет.

Утро Фелиция встретила в Брестоне. На завтрак в кофейне она попросила тосты с апельсиновым джемом, черный кофе и свежую газету. Не без интереса прочитав о вероятном крахе известной страховой компании, растущих ценах на газолин и благотворительном аукционе в Гран-Лемане, Фелиция углубилась в двухстраничный репортаж о крушении экспериментальной модели дирижабля под Корнуоллом. Репортер в чудовищно преувеличенных красках расписывал клубы дыма, воронку на месте падения и четыре обгоревших до неузнаваемости тела.

Четыре.

Фелиция закрыла газету дрожащими руками и попросила счет.

Ремус должен был оказаться пятым.

– Мсье, – тепло улыбнулась она официанту из-под густой вуали, вручая более чем щедрые чаевые. – Вы не подскажете, когда отходит ближайший поезд?

Мальчишка ничуть не смутился – наверняка подобные вопросы в кофейне у самого вокзала он слышал едва ли не каждый день.

– В девять, потом в половину десятого… А куда вам нужно?

– Куда-нибудь.

– Убегаете от нелюбимого жениха? – нахально подмигнул официант, смекнув, что жаловаться на чересчур вольное поведение странная леди не станет.

– Ах, если бы…

Кофейню Фелиция покидала в неприличной спешке. Желто-карие глаза мальчишки слишком напоминали о Ремусе.

После Брестона и «Континентального экспресса» был шумный портовый Ардо, дешевая парикмахерская и мужской костюм цвета горчицы, фетровая шляпа и сомнительная гостиница на аллее Художников. С ледяным спокойствием Фелиция наутро поинтересовалась у портье, где можно купить небольшой и нетяжелый револьвер. Ей задали всего один вопрос:

– Умеет ли мсье стрелять?

– О, да, – кивнула она. – Мсье умеет.

Револьвер принесли через два часа, и стоил он четверть ее сбережений. В коробке, обернутой шелестящей розовой бумагой, лежала одна лимонная роза с красноватой каемкой по лепесткам – свежая, словно только что срезанная в саду глуповатой, доброй тетушки Грейс, помешанной на редких сортах. У Фелиции хватило выдержки не спрашивать, как и у кого портье достал оружие. Она расплатилась, наняла автомобиль до вокзала, а там купила билеты на три поезда, отходящих почти одновременно, и до последнего бродила от одного к другому, поглядывая по сторонам.

Потом была знойная Рома, ночное кружение по городу, узкие темные улочки, запах мусора и близкой погони. Фелиция потратила четыре пули из двадцати, чтобы отбиться от темпераментных ромейцев не самой благородной профессии, нюхом почуявших, что за мужской одеждой прячется юная девица. Она была абсолютно уверена, что в самого нахального из них, собственно, и затеявшего травлю, выстрелила дважды – и попала, но потом на мостовой осталось только два тела.

Светловолосого вожака, говорившего с мягким, горловым акцентом, нигде не было.

Измученная и уставшая, Фелиция попросила приюта в монастыре. Грустные монахини, перевидавшие за свою жизнь не одну скрывающуюся беглянку, молча впустили ее и выделили келью. Два дня прошли в спокойствии, без кошмаров и дыхания в затылок, без шепотов по ночам и жутких теней в углах. А потом Фелиция снова не выдержала – и сорвалась. Сбежала еще до рассвета, успела на первый утренний трансконтинентальный дирижабль – и, едва сойдя на землю в прибрежной Кастовице, выкупила на последние деньги билет на отходящий вечером океанический лайнер, следующий в Новый Свет.

Где-то далеко тетушка Грейс ворковала в своем розарии с мистером Стерлингом, на тайной церемонии Лора Чимни скоропостижно превращалась в миссис Сиддл, брошенный жених отбивался от адвокатов страховой компании, а везучий фотограф благословлял столь своевременное желудочное расстройство… Фелиция Монрей не слишком-то и удивилась, когда ровно посреди круиза на борту вдруг вспыхнула эпидемия неизвестной болезни – и постепенно выкосила всех.

Кроме неё.

Кроме неё…

Вода появилась еще накануне, ночью. Она прибывала отовсюду и до неправдоподобного равномерно. Обнаружив, что машинное отделение затоплено, Фелиция только вздохнула, забрала из каюты револьвер, одеяло и отправилась в рубку – спать. Утром перетащила на мостик судовой дневник, забрав его из рук мертвого капитана, кувшин оранжада, переоделась в платье и принялась ждать, коротая время за чтением и созерцанием неотвратимой катастрофы.

Ремус не заставил ждать себя слишком долго.

– Не стоит пить кислое натощак, мисс Монрей. Испортите себе желудок.

– Еда уже несвежая, – пожала плечами Фелиция и взвела курок под столом. – А готовить я не умею.

– И не нужно, пока у вас есть я, мисс Монрей. Желаете отбивную по-бастрийски? Или омлет с рисом по-восточному?

Солнце гуляло где-то за плотными облаками, вздыбливались свинцовые волны, мешаясь со свинцовым небом, но даже сейчас казалось, что Ремус светится изнутри. Светлые волосы, прозрачные глаза, тонкие запястья…

Наверно, они с Фелицией напоминали близнецов. Особенно теперь, когда у нее была короткая мужская стрижка и улыбка утомленного сфинкса.

– …и все-таки, Ремус, я не могу понять, когда ты успел сбежать с того дирижабля.

– Я не сбегал, мисс Монрей. – Море начало задираться вверх, Фелицию вдавило в кресло, и она поняла, что лайнер кренится и затонет совсем скоро. – Ваш сюрприз действительно стал для меня… сюрпризом. Так изощренно меня еще не предавали.

Фелиция переложила револьвер из руки в руку и вытерла влажную ладонь об юбки.

– Вероятно, мой отец…

– Ваш отец, мисс Монрей, пал жертвой собственной трагической неосторожности, – испустил долгий вздох Ремус и разгладил и без того безупречные манжеты. – Могу я поинтересоваться, почему вы решили от меня избавиться?

– Заявление об увольнении ты писать отказался, – пожала плечами Фелиция. – А ведь я просила.

– Контракт все еще не исполнен.

– Да в чем он хотя бы состоит, этот контракт?! – Фелиция повысила голос, на мгновение потеряв самообладание, но тут же досадливо прикусила губу – и успокоилась. – Снова не скажешь?

– Сожалею, мисс Монрей. Нет.

Фелиция подавила глупый смешок и взглянула Ремусу в глаза.

– Вот поэтому я и выбрала дирижабль. Не знаю, о чем думал мой недальновидный предок, но так или иначе расплачиваться за его капризы я не желаю. Моя жизнь – это только моя жизнь, Ремус.

– Что ж, разумно, мисс Монрей… Ах, револьвер – как трогательно. Попробуете меня застрелить?

Он рассмеялся. А Фелиция уже не сидела в кресле – лежала. Кувшин с оранжадом съехал до края стола, упал и разбился. В недрах лайнера что-то натужно трещало и грохотало, а от запаха соли и йода щипало в горле.

– Не тебя, – хмыкнула она.

И приставила револьвер к своему виску.

В этот момент в стекла рубки упрямо ткнулась вода – и выдавила их с голодным утробным хрустом. Фелиция отвлеклась всего на секунду, а потом вдруг в руке у нее вместо револьвера оказалась жирная черная змея – и вцепилась в запястье.

«Даже уйти по-своему не позволил».

Падая в воду, Фелиция почти ничего не чувствовала.

Много, много позже, в Монрей-меноре, укрывая спящую Фелицию одеялом, Ремус размышлял о том, что можно будет наутро сказать – и что нельзя.

«Это всего лишь ночной кошмар, мисс Монрей» – вряд ли Фелиция проглотит такую ложь или смирится.

Он отвел с ее лица мокрую прядь волос.

– Хозяев тоже нужно воспитывать, – произнес тихо, и веки у Фелиции дрогнули во сне. – Надеюсь, это сойдет за оправдание?

Она отмахнулась от него, не просыпаясь, и зарылась в одеяла.

– Надо же… навевает воспоминания.

Ремус присел на край постели и поднял взгляд на портрет Раймонда Монрея над камином – основателя рода и, по мнению Фелиции, полного идиота. Вот кто знал толк в дрессировке…

…Выгоревшая до черноты земля, человеческие крики где-то далеко и густой запах дыма – это и есть лицо войны.

– Соглашайся, Ремус. По-моему, неплохая сделка – тебе просто надо будет приглядывать за моим сыном… Некоторое время. И за его сыном тоже. Чего тебе стоит, с твоими-то возможностями?

Он улыбается так, что непонятно, кто кого должен искушать.

– А что я за это получу?

– Ты? Хм… Пожалуй, избавление от скуки. На веки вечные.

Погорельцы

Обыкновенно человек не может с уверенностью сказать, в какой момент его жизнь вывернула на новую дорожку. Декорации меняются незаметно: только что вокруг шумел карнавал, трещали фейерверки, звенели бубенцы… А потом вдруг взрывы потешных ракет превращаются в орудийные залпы, а колокола тревожно переговариваются над переполненным кладбищем. И как, когда это произошло?

А шут его знает.

Впрочем, Анаис Моро вполне могла дать точный ответ: в год, когда ей исполнилось четырнадцать, за четыре дня до Рождества, за полгода до войны, за целое детство от горя.

Был погожий морозный день; лужи покрылись хрусткой леденцовой коркой, земля поседела от изморози, а в западном ветре почти не чувствовалось моря. Бледно-голубое небо разом опустилось ниже и оледенело; его пугающая, зовущая осенняя бездонность обернулась росписью по стеклу, и как-то сразу стало ясно, что вот она, зима, уже здесь, среди людей, бродит неприкаянная, задевая то рукавом, то вздохом. К вечеру краски совсем поблекли, акварель стала дымкой – постепенно густеющей серостью. Анаис не спешила возвращаться домой: на самодельном прилавке из перевёрнутого ящика хватало пока яблок, красных и прозрачно-жёлтых, одним цветом разгоняющих стылый сумрак, и людей на улицах стало больше – близились праздники.

Тогда-то и он и появился.

Он возвышался над толпой на добрых полголовы, спину держал ровно, шагал широко. Широкое тёмно-серое пальто с капюшоном скорее напоминало старомодный плащ, по голенищам чёрных сапог змеилось серебряное шитьё. Такого даже в весёлой, разномастной рождественской толпе и захочешь – не проглядишь, но отчего-то никто не провожал его глазами, не оборачивался. Мальчишка, который на бегу врезался в него и упал – и тот просто поднялся и, отряхнув от инея и пыли коленки, побежал за приятелями дальше.

Шея у Анаис тут же покрылась мурашками, и вовсе не от холода. Захотелось укутаться шарфом до самого носа, уставиться на собственные ботинки – и перетерпеть, пока незнакомец в сером пройдёт мимо. Но отчего-то она не могла ни отвернуться, ни даже моргнуть.

А он бродил по площади, наклоняясь то к одному прилавку, то к другому; где-то пробовал рассыпанное по коробкам вымороженное печенье, где-то – леденец; у торговки шерстью выхватил прямо из-под рук белоснежную пуховую шаль и пропустил через кольцо пальцев, затем одобрительно кивнул и положил обратно. Хайм, языкастый южанин, не глядя налил ему полкружки горячего вина, продолжая болтать с приятелем, и так же машинально отёр возвращённую кружку полотенцем. Когда же незнакомец проходил мимо Анаис, она вдруг ощутила странное тепло – в груди, в горле, наконец внутри головы – и ухватилась за полу серого пальто.

Пальцы точно в пепел погрузились – скользкий, жирный, горячий.

Незнакомец по-циркачески лихо развернулся на каблуке и уставился на Анаис со всей высоты своего роста:

– Тебе чего?

Наверное, ей бы следовало испугаться. Но слишком весело блестели из-под капюшона глаза, а ещё из кармана торчала палочка от леденца, и мыски щегольских сапог были сбиты и перемазаны в глине, как у шкодливого мальчишки.

– Вот, возьми, – протянула Анаис ему яблоко – большое, красное в полоску. – Не надо воровать, если так дают.

Сказала – и почувствовала себя настоящей ханжой, которая бранит озорника за сорванную тайком вишенку у соседки… а сама хочет почувствовать на языке терпкий вкус.

Незнакомец выглядел позабавленным.

– Что, правда за так отдашь? – присел он на корточки рядом с прилавком. Воротник пальто разошёлся; под ним оказалась шёлковая рубаха, того самого красно-оранжевого оттенка, как пожар в темноте. – Дома тебя потом не накажут, а, госпожа коммерсантка?

– Сама собирала, сама продаю, – фыркнула Анаис. – Хочу – вообще бесплатно раздам, если неохота будет домой тащить.

Незнакомец рассмеялся; капюшон упал за спину, открывая чёрные с проседью волосы – сажа с пеплом, точь-в-точь как у Хайма-южанина.

– Так ты у нас, оказывается, сама себе хозяйка. А я-то думал, что растрогал сиротку, которую злая мачеха выгнала на улицу в мороз торговать спичками…

– Яблоками, – серьёзно поправила его Анаис. – Вот спички были бы кстати, а то руки мёрзнут.

– Ну так погрейся, – усмехнулся незнакомец и протянул руку.

Анаис помедлила секунду – и обхватила его ладонь своими.

…он весь, до костей пропах дымом. Сладким – летнего сена, дорогого табака, вишнёвой древесины; терпким – полыни, благовоний, осенней листвы; горьким – лакированной мебели, прокрашенной ткани, жжёной шерсти, жутким – горелого мяса, запекшихся волос. Болезненный, томительный жар теперь заполнил тело целиком, до кончиков пальцев. Усилием воли Анаис вынырнула из головокружительного беспамятства – и поняла, что смотрит на незнакомца снизу вверх, прижав его ладонь к своей щеке. Прилавок-ящик, куда она взгромоздилась коленками, треснул и перекосился; яблоки раскатились.

– Сильно же ты замёрзла, – пробормотал незнакомец растерянно. Глаза у него оказались обыкновенные карие, человечьи, но оттого почему-то ещё более страшные. Благородные черты лица напоминали о рыцарях; но не о слащавых, романных, а о тех, из старинных книг – о бойцах с хищным профилем, с острыми скулами и с нахмуренными бровями. – Сколько тебе лет?

– Че… четырнадцать.

Она едва заставила себя выпустить его руку и уткнулась взглядом в прилавок. Щека горела, как обожжённая.

– Я загляну через пару лет, – пообещал незнакомец, с нажимом проводя Анаис ладонью по голове. – Волосы только не стриги… я косы люблю.

Он склонился, поцеловал её в горящую щёку и ушёл вниз по улице, подкидывая яблоко и ловя, как мяч. Анаис с полчаса сидела оцепеневшая, а потом подскочила, опрокинув прилавок, – и по-мальчишечьи драпанула домой, перескакивая через заборы.

«Что же я натворила, что натворила…» – стучало в висках.

Первое, что Анаис сделала – это попросила старшего брата подрезать ей волосы. Он всё сомневался, не оставить ли подлиннее, но в конце концов сделал, как просила – обкорнал, как приютского сорванца, даже над ушами прядки выстриг. Белёсые кудри от сквозняка извивались на полу, как змеи. Мать, сокрушённо качая головой, смела их в совок и бросила в печь – чтоб птицы не растащили, не навили гнёзд, и голова не болела.

Но уже тогда Анаис понимала, что прятаться бесполезно: раз протянутая, связь не оборвётся.

Вскоре после Рождества молва разнесла по округе два странных случая.

В соседнем городе от единственной искры вспыхнул, как спичка, целый квартал – и выгорел за одну ночь. А на той, ближней площади, где шла ярмарка и торговал горячим вином Хайм-южанин, шальная ракета залетела на крышу оружейного склада, пробила её – и взорвалась внутри. Думали, будет пожар, да пронесло.

«Чудо», – шептались люди.

И только Анаис знала, что цена тому чуду – одно красное яблоко.

Летом началась война.

Когда она закипела далеко, у границ, никто не принял её всерьёз, кроме газетчиков и кликуш. В последние годы стычки случались не раз – вспыхивали и затухали, как фейерверк, упавший в сугроб. Но вскоре цены на хлеб поползли вверх, и люди стали перешёптываться, что теперь-то всё взаправду. Анаис не верила до последнего – ни сводкам с фронта, ни пересудам на рынке, пока в начале осени в двери не постучался человек с голодным лицом, одетый по-армейски.

– Господин Моро, полагаю? – произнёс он с ходу, едва отец открыл дверь.

– Верно, – кивнул отец, опираясь локтем на косяк.

Визитёр смерил его внимательным взглядом, особенно задержавшись на сутулых плечах и сухой ноге; прежде никто в городе не смотрел на Моро так: аптекарь – не пахарь, ему не крепкое тело нужно, а ясная голова, зоркие глаза и чуткие пальцы.

– Господин Моро, я бы хотел поговорить о ваших сыновьях. У вас ведь их трое?

При этих словах мать побледнела и прижала пальцы к губам.

Спустя час визитёр удалился, отметив что-то в бумагах. А на следующий день двое самых старших мальчиков, Танет и Кё, собрав скудные пожитки, покинули дом. Провожать себя они запретили, улыбаясь и зубоскаля – ещё чего, глупые женщины, беду накличете, будто и дел других нет. Но Анаис всё равно проследила за ними, стоя в тени яблони и обнимая младшего брата, последнего.

– Ты ведь нас не бросишь, Дени? – шепнула она.

Тот замотал патлатой головой. От него пахло дымом.

Поначалу братья исправно писали – раз в месяц, а то и чаще.

Но после нового года письма стали приходить реже. Анаис, впрочем, некогда было бояться и грустить – она теперь помогала отцу в аптеке. Если хлеб подорожал, так цены на лекарства вообще взлетели; правда, ингредиенты стало доставать непросто. Поэтому отец зачастую уезжал теперь сам, на неделю-две, как он говорил, «к друзьям», и возвращался с сумкой плотно запечатанных свёртков и пузырьков с притёртыми пробками. Кое-где стояло государственное клеймо, кое-где – незнакомое… Аптека в дни его отлучек оставалась на Анаис, Дени и госпожу Моро.

К следующему лету фронт откатился дальше. Люди стали привыкать – даже к настоящей, взаправдашней войне. Новости всё чаще узнавали не из газет, а из «листков» – сводок, которые распространяло правительство. Танет Моро попал в госпиталь с контузией и стал писать чаще; Кё в письме упомянул вполслова, что-де его отправляют куда-то переучиваться и запропал.

И Анаис бы тоже притерпелась к войне, как притерпелась к тревоге за братьев и к частым отлучкам отца, если б не заметила однажды, как бабушка Мелош перестала ставить под стол блюдце с угощением – две-три капли молока на чёрствую корку.

– А как же лютин?

– Кто? – задрала седые брови бабка. – Да тьфу ты, во всякую нечисть верить. Не до того сейчас.

Анаис на полшаге запнулась и едва не выронила ступку с перетёртым лекарством.

Как это – «верить»? Как это – «верить», когда ещё полгода назад старая Мелош сама угощала лютина, вкладывая горячий пирожок в маленькую, сморщенную руку? А дети шёпотом предупреждали друг друга, что Тео с мельницы видел у реки водяную лошадь, обернувшуюся красивой женщиной в платье наизнанку, и отец за обедом с тревогой просил Дени быть осторожней, когда тот купается с друзьями…

«И мама теперь не берёт с собой гроздь рябины, если идёт собирать травы к холмам», – вспомнила Анаис.

Два дня она расспрашивала невзначай – родителей, стариков, покупателей в аптеке, подружек. И почти уверилась, что война всего за год словно выгрызла из памяти здоровый кусок – у каждого, будь то взрослый или ребёнок. И только Хайм-южанин помрачнел и досадливо цокнул языком.

– Ушли они, э. Мне ли не помнить, я раньше у них вино иногда на мёд менял, душистый такой, а теперь откуда его брать? Э-эх, – скосил он глаза на Анаис и попытался приобнять её одной рукой.

Анаис вывернулась, улыбнулась на прощанье, чтоб не обидно было, и перемахнула через забор, припуская к дому коротким путём. В груди растекался дымный жар; сердцу сделалось тесно.

«А он теперь тоже не придёт?»

Родной дом Анаис проскочила насквозь – с парадного крыльца на кухню, а оттуда – через чёрный ход снова на улицу, сжимая горшок с углями. Булькала заткнутая за пояс бутыль с керосином, с каждым шагом-прыжком соскальзывая ниже, ниже; под конец она держалась то ли на широкой пробке, то ли на честном слове, но так или иначе – чудом. На вымерших улицах не было никого; не вились дымки над крышами, не пахло из открытых окон закипающей похлёбкой и румяным хлебом. Под горизонт набились черные тучи, как пчелиный рой давеча – под крышу, и даже будто бы слышалось издали низкое гудение.

Раньше окраины начинались в тысяче шагов от аптеки; теперь, когда война разорила дома одиночек и стариков, когда ушли братья и сыновья, и некому стало чинить перекосившиеся пороги, прогнившие перекрытия, и неподъёмно дорог стал хлеб – окраины подобрались вдвое ближе. На десять брошенных хибар – одна занятая, и в той – не хозяева, а погорельцы с границ.

Анаис на ходу перескочила ручей, пересекла одичавшее поле – и очутилась у большого дома. Хозяева его умерли от старости ещё до войны, и никто из наследников, столичных беспокойных ребят, не позарился на пустующее жилище. Крыша разошлась, полы прогнили, а перекошенные ставни торчали наружу, как зубы у циркового уродца.

– Ты никому не нужен, – яростно выдохнула Анаис, поливая порог и двери керосином. – Послужи хотя бы мне. Позови его!

Она подняла горшок над головой – и грохнула его о пропитанное горючим дерево. Толстая глина хрупнула, но звук этот потонул в громовом грохоте; тучи вычернили небо от горизонта до горизонта, жадно склонились над домом… А он радостно выбросил им навстречу языки рыжего пламени.

– Вернись, ты! Ты обещал!

Влажная, предгрозовая духота стискивала грудь; огонь должен был бы так же задохнуться, погаснуть – но он ревел гневно, точно раненое чудовище, древнее, оскорблённое небрежением.

– Вернись! Ненавижу!

Чернота небесная прогнулась, текучая, непостоянная; по смоляным клубам с треском разбегались молнии, но ни дождинки ни упало на зудящие от пепла щёки.

– Вернись, – всхлипнула Анаис, и в колени ткнулась сухая земля. – Вернись, ты… ты мне яблоко должен.

И стало тихо.

Так невозможно, жутко тихо, словно огромная стеклянная колба опустилась сверху, отсекая разом всё – шелест искр, треск деревянных перегородок, звериный рёв пожара, грозовые залпы.

– Кто… ты?

Голос был знаком; но звук его лишился чего-то важного – силы ли, чувства? Анаис обернулась, запрокидывая голову, и взглядом зацепилась за сапоги – чёрные, добротные, с серебряным шитьём по голенищам.

– Вернулся, – хрипло выдохнула она, вцепившись пальцами в штанину – в грубую ткань, вроде той, из которой шьют солдатскую форму.

И рубашка его так же огневела, и знакомое длинное пальто с капюшоном было наброшено на плечи, и седины в волосах не прибавилось ни на нить. Но лицо помертвело; глаза почернели, точно под веками разверзлась бездна.

– Кто ты? – повторил он ровно.

Где-то за пределами купола тишины пылающий дом осел, сложился в самое себя, выдыхая искры и пепел.

– Анаис.

– Анаис… – Он присел на одно колено, прикрывая глаза, и провёл рукой по её волосам – коротким, как у мальчишки. – Скажи, Анаис, кто я?

Когда уходили на войну братья, то сердце потяжелело, а сейчас наоборот сделалось лёгким, точно явилась надежда, точно вошла она через разваленные городские ворота, простоволосая, в окровавленном рубище, онемевшая, но живая.

«Значит, не все из его народа исчезли».

– Ты – пастырь, – сорвалось с языка. – Пастырь дыма и пламени. Кто-то овец посохом погоняет, кто-то коров… А ты – пожары.

Сказала – и потянулась к пергаментно сухой щеке. Прикоснулась губами, обожглась, отпрянула – и вздрогнула.

– Значит, пастырь, – усмехнулся он; взгляд его посветлел, появилась вновь смешинка, пусть и горькая. – Спасибо, Анаис. Выходит, я теперь тебе должен побольше одного яблока.

Обрушенный дом догорал, как бумажный. Тяжёлые балки крошились на угольки, угольки рассыпались пеплом, пепел уходил в землю – чёрную, растресканную от жара. Потом хлынул дождь; пастырь обнял Анаис и укрыл краем своего пальто. Смаргивая дождь, стекающий по лицу, она смотрела, как почва напитывается влагой, как тонкие, бледные нити ростков лезут вверх, сплетаются, выбрасывают листья и цветы. Ещё не развеялись до конца опустошённые тучи, когда пожарище затянулось тимьяном и клевером, и воздух забродил от пряного, сладкого аромата.

Анаис зачарованно протянула руку и сорвала тонкий стебель с багряными звёздчатыми цветами.

«Настоящий…»

– Что случилось с… со всеми вами?

– Мы ушли, – ответил пастырь отстранённо, точно повторяя чужие слова. – Мы сокрылись и спрятались, и нет нам возврата. Пришла война, и земля напиталась железом, и жжёт оно босые ноги – не танцевать нам на холмах, не пить вина из лунного света и осенней печали… Кто-то остался, впрочем – из гордости ли, из глупости, по незнанию? А вот я и не думал бежать, – продолжил он уже обычным голосом, и его пальцы сжались на плече Анаис. – Я издавна связан с людьми, мне нравится бывать среди них – больше, чем рядом с моим народом. Но если б знать заранее, чем это обернётся… – он запнулся и умолк.

– Чем?

На сей раз пастырь молчал долго, пока небо не сделалось совсем ясным, а веки Анаис почти смежил сон.

– Слишком много силы, – наконец произнёс пастырь. – Прежде я был почти как банши. Следовал за пожарами, как она – за смертью, когда мог – предупреждал, иногда отводил беду из прихоти, иногда – накликал. Но когда от края до края мира запело железо, я словно опьянел. Сейчас огонь везде, и он рвёт меня на части. Горят города, горят поля с несжатой рожью. Древние леса в огне и новые машины; покинутые кладбища, сердца человеческие – всё пылает. И такое чувство, будто я годы не смыкал глаз, скитаясь от пожарища к пожарищу, а единственные мои спутники – погорельцы и мертвецы. Ты позвала, и я очнулся. Но вот надолго ли?

Анаис прикрыла глаза, откинув голову ему на плечо.

«Значит, не только люди потеряли многое на этой войне».

Ей стало горько – радуга не может упасть на землю, чудом нельзя торговать на грязном городском базаре, мир не должен лишаться красоты – даже если он готов вот-вот рухнуть под тяжестью дурного, жадного до крови железа… Особенно если он готов рухнуть.

– А теперь ты уйдёшь?

– Да кто же меня возьмёт, – усмехнулся пастырь. – Наверно, если б я попросил белую госпожу, то она взяла бы меня под Холмы, хотя я не поверил её пророчеству о войне и посмеялся… Самоуверен был слишком, что уж говорить. А если б белая госпожа и затаила обиду, то Тис-защитник заступился бы за меня, а его слово нерушимо. Но разве они теперь услышат? Больше нет Холмов, некуда возвращаться.

Анаис развернулась, чтоб видеть его лицо:

– Тогда я больше не позволю тебе забыться. Если у тебя нет дома… – она сглотнула, чувствуя, как горят щёки, но откуда-то из глубины её существа поднималась странная нежность – та, что пришла на смену страху перед непостижимым и прекрасным. – Если у тебя нет дома, то я им стану.

Пастырь смотрел на неё, и в его глазах горели все пожары войны.

– Станешь домом огня?

– Ты так говоришь, будто огонь – это плохо, – улыбнулась Анаис. – Он греет, знаешь ли. А фейерверки какие красивые!

– Огонь бывает голодным.

– А пепелище лучше чумного города.

– А если город не чумной?

– Отстроиться можно, было б кому.

– А если… – начал пастырь, но Анаис вскочила, скрестила руки на груди и уставилась на него хмуро, как на братьев, когда они безобразничали. – Эй, эй, не сердись, что я, дурак – с такой грозной госпожой спорить. Как там твои яблоки, не созрели ещё? – спросил он вдруг, и прозвучало это так лукаво и двусмысленно, что Анаис вспыхнула.

– Нет! – вздёрнула она подбородок. – И вообще, я теперь на рынке не торгую. Я аптекарь, ясно?

Это было, конечно, почти враньё – Анаис пока только отцу помогала, не более. Пастырь рассмеялся и, поднявшись, поцеловал её в губы.

– Я запомню твои слова. Все до единого, – прошептал он, обдавая её сухим жаром и запахом дыма.

Анаис зажмурилась, а когда отважилась открыть глаза – его рядом не было. Но губы щипало и пекло, точно к ним приложили уголёк… Впрочем, ожог так и не появился.

А огонь в очаге стал ласкаться к пальцам, как домашний кот – согревая, но не опаляя.

Если б Анаис знала, как скоро и страшно её маленькая ложь обернётся правдой, то промолчала бы.

Осень только краем рукава задела город, приглушая одни цвета и разжигая другие, когда в город приехал человек в мундире – высокий, с плоской гадючьей челюстью и бесцветными внимательными глазами. В первый день он наведался в аптеку и купил микстуру от кашля и капли от бессонницы. На второй – попросил составить лекарство по рецепту. Тем же вечером отец подозвал Анаис и спросил:

– Ты знаешь, к кому я езжу за ингредиентами? – Она покачала головой. – К Огюсту Ландри. Если произойдёт что-то непредвиденное, найди способ связаться с ним так, чтоб никто не узнал. И… – отец вдруг резко умолк.

– И что?

– Забудь, Анаис. И о Ландри тоже забудь.

А назавтра человек в мундире вернулся – и не один.

Анаис отлучилась на два часа – занести мазь старику-учителю, а когда вернулась, то ещё с того конца улицы почувствовала неладное. Издали доносились отрывистые голоса; плакала женщина.

– Пусти, пусти, изверг! У тебя что же, сердце каменное?

«Мама?»

Распахнув аптекарскую сумку так, чтоб легко было достать нож, Анаис ускорила шаг… и застыла, едва завернув за угол.

Напротив садовой калитки стоял тот, в мундире. Ещё двое удерживали отца под локти, а один стоял поодаль, покачивая ружьём на плече. Той плачущей, причитающей женщиной оказалась мать, только родной голос пугающе изменился; Хайм-южанин обнимал её поперёк живота, не позволяя кинуться к мужу, и одновременно уговаривал успокоиться. Ни Дени, ни старухи Мелош видно не было.

Анаис понадобилось всего десять вздохов, чтобы понять: случилось то самое, чего боялся отец.

– К маме у вас вопросов нет? – просила она сухо, подойдя ближе. Руки дрожали.

– Нет, – ответил человек в мундире, посмотрев сквозь неё. – Только к господину Моро.

– Хорошо, – кивнула Анаис, хотя всё было очень, очень плохо. И – обернулась к Хайму: – Проводи, пожалуйста, маму домой. Ей нездоровится.

И, верно, было что-то такое в глазах Анаис, что мать умолкла – и позволила увести себя прочь. Отец исподлобья поглядел на человека в мундире:

– Дела я один вёл. Никто не знает.

– Ну что же вы беспокоитесь, господин Моро, мы же не звери, – так же бесцветно ответил тот и кивнул Анаис: – Доброго дня.

Анаис, не двигаясь с места, смотрела, как отца волокут к повозке; он едва мог опираться на больную ногу, и потому не поспевал за конвоирами. В гортань и грудь – всё словно заполнил колючий огонь; хотелось закричать, попрощаться, потребовать ответа…

Но нельзя.

Дома оставалась мать, Дени, бабушка Мелош. Отец не простит, если на них падёт хоть малейшее подозрение. Человек в мундире, и правда был по-своему чудовищно добр; говорят, когда лавочника из деревни за лесом поймали на торговле с теми, из-за линии фронта, вместе с ним забрали и жену, и старшую дочь. Обратно не вернулся никто – из-за двух ящиков вина, рулона ткани и горстки патронов для охотничьего ружья.

А тут – лекарства…

Анаис не могла сказать с уверенностью, не померещилось ли ей это, но в самую последнюю секунду, когда перед узким лицом отца ещё не опустилась холщовая ткань полога, он улыбнулся и произнёс одними губами:

«Спасибо».

С подгибающимися коленями Анаис вошла в дом, закрыла дверь изнутри на щеколду. Дени сидел на самом верху лестницы, втиснув голову между деревянными столбиками перил. Мать беззвучно рыдала Хайму в плечо; бабушка Мелош, постарев ещё вдвое, тяжело опиралась на прилавок.

– Много они забрали?

– То, что в доме лежало, – пожевала губу Мелош. – До погреба в саду не добрались. Видать, не знали.

– Хорошо, – кивнула Анаис снова, хотя – куда уж хуже? – Значит, видели не всё. Хайм, скажи, ты по округе торговать часто отъезжаешь?

– Да частенько, э. А что?

– Знаешь Ландри?

– С мельницы? Огюста или старика?

– Огюста. – Анаис глубоко вдохнула, прежде чем продолжить. – Будешь у него – расскажи, что тут видел.

– Да чтоб я – и смолчал, э? – ухмыльнулся Хайм, но тут же прикусил губу; потом хлопнул себя по колену, поднимаясь, точно собрался уходить, но почему-то засиделся до глубокой ночи.

Через два дня стало ясно, что отец не вернётся. На третий, ни слова никому не сказав, сбежала мать.

Анаис больше никогда не видела ни его, ни её.

Братьям она об этом так и не написала.

Аптека протянула до весны – и только потому, что другой-то в округе и не было. Поначалу многие заходили поинтересоваться, куда пропали супруги Моро, но траурные чёрные юбки старухи Мелош отбивали желание задавать глупые вопросы. Раз в два месяца Хайм навещал мельницу Ландри и обменивал всё дешевеющие банкноты на свёртки и склянки, но однажды он возвратился с пустыми руками.

– Не вернулся парень, жена плачет, э, – вздохнул южанин, протянув руки к огню; дрова приходилось экономить, дом быстро выстывал, кроме разве что кухни. – Да ещё какой-то мордач брыластый рядом кружит, вынюхивает. На меня косовато смотрел, ну, я на те деньги муки прикупил. Вроде отвязался. Если тебе не надо, я выкуплю, – добавил он виновато.

Анаис механически отвела прядь с лица. Волосы опять отросли, их бы обкорнать давно, да всё времени не находилось… И к тому же чудился иногда за околицей в сизых зимних сумерках, пропитанных дымом, силуэт высокого мужчины в багряных сполохах, как в шелках.

«Мне косы нравятся, – щекотал ухо призрачный шёпот. И долетало эхом: – Я запомню твои слова, все до единого…»

– Сколько муки-то, Хайм?

– Да два мешка будет…

– Пополам давай.

Через неделю Анаис достала запасы лекарств и перебрала. Кое-какие мази и настойки на травах можно было делать и своими силами, особенно летом, но вот что-то посложнее… Весь день она промаялась с головной болью, сто раз обозвала себя предательницей, мысленно извинилась перед отцом, а за ужином твёрдо сказала, что аптека закрывается. Не через полгода, не через месяц, а прямо сейчас.

– Давно пора, – хмыкнула бабка Мелош и шумно отхлебнула супа через край миски. С осени скулы у Мелош заострились, а глаза потемнели и запали, но сил наоборот будто бы прибавилось – и жалости не осталось вовсе, даже для своих. – У моего мальчика руки золотые были, мы супротив него – тьфу, школяры. Что теперь делать думаешь?

– Пойду работать в госпиталь, – без запинки ответила Анаис. – На это моих рук точно хватит. С голоду не умрём.

Мелош хрипло рассмеялась, откинув голову:

– Как хозяйка заговорила? Всё на себя брать – ещё чего удумала. Ты погоди, бабка старая тоже на кой-что сгодится. Ко мне по молодости аж из столицы приезжали платья подвенечные шить.

– Да кому они теперь нужны? – улыбнулась Анапе, чувствуя разгорающийся огонёк в груди.

«Всё же семья. Пусть и меньше, но пока ещё…»

– Ну, кому я прежде подвенечное шила, теперь траур будет нужен. Мужья-то с сыновьями… – Мелош снова расхохоталась, но смех перешёл в надсадный кашель. – И что ты на меня вылупилась? Неправда, что ли?

– Я тогда тоже работать пойду! – вскинулся вдруг Дени.

Анаис от неожиданности вздрогнула – с тех пор, как исчезли родители, сказанные им слова можно было пересчитать по пальцам двух рук.

Трёх, в крайнем случае.

– Да кому ты такой мелкий нужен? – усмехнулась бабка Мелош.

Дени показал язык и скорчил рожу. А назавтра уже сообщил с гордостью, что нанялся в пекарню. Анаис подозревала, что его взяли лишь потому, что хозяин, господин Мартен, много-много лет покупал у их отца мазь от ревматизма, но прикусила язык. Её саму взяли в больницу без вопросов из-за фамилии Моро, по доброй памяти.

Закрытая аптека, разрушенное семейное дело, долго ещё напоминала о себе укорами совести и мучительными снами, в которых суховатые мужские руки осторожно раскладывали ингредиенты по чашечкам золотистых весов. Но когда распустились листья на деревьях, и почти одновременно пришли письма от Танета и Кё – первые почти что за полгода! – Анаис решила, что это судьба недвусмысленно намекает: правильное было решение, нечего сомневаться.

– Мы будем жить, – мурлыкала она себе под нос, отдраивая больничные полы почти бесчувственными от холодной воды руками. Поверхность мутной воды в ведре отражала уже не девочку – молодую женщину. – Так или иначе, будем жить.

Волосы отросли за зиму; мягкие белёсые локоны теперь щекотали кончиками плечи.

Два года протянулось благословенное затишье. О перемирье и речи не шло, но линия фронта откатилась так далеко, что в войну почти перестали верить, как раньше – в фейри. Стали возвращаться домой те, кого забирали первыми. Кто в новеньком мундире и при медалях, кто в драной, дрянной одежде и с вечным ужасом в глазах; кто сам, кто на костыле, кто без глаза… С одинаковой радостью встречали всех.

Кё написал, что ему предложили переучиться на лётчика, да так и пропал надолго – видно, переехал далеко, откуда письма не доходили. А потом, с опозданием почти на шесть месяцев, допетляла по просёлочным дорогам весточка от Танета. Двадцать строк на мятом обрывке бумаги Анаис перечитывала снова и снова, чувствуя, как к горлу подступает ком.

– Чего глаза-то на мокром месте? – подозрительно сощурилась бабка Мелош, отрываясь от штопки. Свечи давно уже приходилось экономить, и потому само собой получилось так, что к вечеру вся семья собиралась на кухне. – Помер, что ли? Не похоже, раз пишет-то.

– Прикуси язык, – не по-настоящему рассердилась Анаис и подмигнула застывшему Дени. – У него контузия была, он так и оглох. Его навсегда в запас списали.

– Было б с чего рыдать, – хмыкнула Мелош. – Когда возвращается-то?

– Да никогда, – в тон ей ответила Анаис. – Он… В общем, Танет встретил хорошую женщину. Точнее, его к ней определили, поправляться. А они поженились. Ребёнок осенью будет. Точнее, наверное, уже родился. Слышишь, Дени? Ты теперь – дядя! Как думаешь, у тебя племянница или племянник?

Мелош уронила иглу и часто заморгала, бормоча что-то себе под нос. Анаис различила только: «не зря пожила» и «дождалась». Последнее «…теперь не жалко» она предпочла не услышать.

Праздновать увеличение семейства Моро было особенно и нечем: крепкие красные яблоки, немного сыра и хлеб с толстой, хрустящей коркой, дневной заработок Дени. Аккурат посередине ужина заглянул Хайм – не иначе, хорошие новости почуял – и добавил полбутылки вина. Анаис досидела в душной кухне до полуночи, а потом выскочила в сад, даже шаль на плечи не накинув; в правой руке – стакан с вином, почти нетронутый, в левой – кусок хлеба. Покружила по саду, забрела в дальний угол и привалилась спиной к стволу старой яблони.

– Пастырь, пастырь, – прошептала Анаис. Хайма, который смотрел на неё весь вечер, было ужасно жалко. И не прогонишь его ведь, не скажешь, что сердце давно отдано пожарам – не поверит, не поймёт. – Приходи, а? Без своих стад, без огней и дымов. Я тебя вином угощу.

Из зябкой осенней ночи налетел ветер, встрепал волосы – и следом, через мучительно долгую минуту, затылок накрыла тёплая ладонь.

– Вино, говоришь, маленькая госпожа торговка? – усмехнулся пастырь, усаживая Анаис к себе на колени, укрывая полой пальто. – Вылей ты эту кислятину. У меня кое-что получше есть.

– И что, поделишься? – недоверчиво откликнулась она. А глупое сердце в груди ликовало: услышал, пришёл! Чего больше-то надо, дурочка?

– С кем, если не с тобой, – ответил пастырь серьёзно.

И – забрал у неё злополучный стакан, опрокинул прямо в жухлую траву.

Анаис стало так легко, как давно уже не было; она знала, что скажет Хайму, не знала только, простит ли он её. Хлеб пришлось разломить надвое – заедать сладкие, невозможно пьяные ягоды. Пастырь и принёс-то их всего одну горсть, а они не кончались и не кончались.

– Слушай… Тебе до столицы далеко? – спросила Анаис сонно, пригревшись под пальто, так похожим на сыпучий, жирный пепел.

– Шаг туда, шаг обратно, – дыхание раздвинуло волосы у неё на затылке.

– Моего брата зовут Танет Моро. Он на меня похож, только высоченный. Женился недавно. Написал тут про ребёнка… Мне б только узнать, родился или нет, здоров ли…

– Спи, – коснулись лба горячие губы. – Всё о других беспокоишься. Про себя подумай.

Анаис в полудрёме ткнула его кулаком в бок – и провалилась в забытьё, безмятежное, как в детстве, когда волшебство было взаправду. Под утро ей пригрезилось: «Девочка, назвали Мелош».

Сон оказался пророческим.

После объяснения Хайм перестал приходить. Сначала – совсем, потом начал изредка заглядывать, но только днём, когда Анаис была в госпитале.

– Зовёт меня: «Эй, мать, здорова?». Ну какая я ему мать? – ворчала Мелош, и погнутая игла ныряла в рыхлую чёрную ткань. – Жалко парня.

– А мне сестру жалко, – фыркал Дени. И – раз! – опускал взгляд, скрывая потаённые мысли, точь-в-точь, как отец, когда его мать бранила по мелочи.

Иногда Анаис казалось, что брат хотел что-то сказать, но не решался; иногда она была уверена, что он знал наверняка – про пастыря, про яблоко, про пьяные ягоды, про случайные встречи за околицей. Видел, как сестра голой рукой подхватывает с пола выстреливший уголёк – и кидает обратно в печку. И – очень редко – она думала, что сумеет рассказать правду.

А потом стало не до того.

Война оказалась похожа на океан. За отливом следовал прилив, и чем дальше откатывались волны железные, горючие, тем яростней захлёстывали потом спокойные земли. Первым знаком стали погорельцы – снова потянулись через город вереницы усталых, голодных, выжженных ужасом людей. Больше, чем во все прежние годы; мест в больнице не было, солдаты заняли все койки. Ночью край неба полыхал, но не зарницами.

– Идите на север, – бросил как-то пастырь; он сидел на пороге, подбрасывая яблоко на ладони, и на Анаис не смотрел. Закат горел ореолом вокруг его головы, но не ярче багряных бликов в зрачках. – Здесь совсем скверно будет. А туда ещё нескоро беда доберётся, на человечий век хватит.

– Да как же мы, – растерялась Анаис. – Бабка Мелош ходит плохо, она не дойдёт. Не бросать же её…

– Как знаешь, – сухо ответил пастырь, положил яблоко на тёплое, нагретое за день дерево – и шагнул с порога прямо в кипящее, дымное, пламенное. Анаис моргнула, и жуткое видение исчезло.

Страх остался.

Первую бомбу она почуяла ещё до её появления – всей кожей, шестым чувством, зудом в костях. Нечто расчертило небо, раскроило надвое, выпуская из-за звёздного полотнища неба огненную тьму…

Не сейчас. Пока ещё нет.

– Нет! – Анаис рывком села, скидывая одеяло. Брат на полу зашевелился, протирая глаза. – Нет, нет, нет, только не к нам, пожалуйста, нет!

Выскочила на улицу – сапоги в руках, рубашка Танета падает с плеча, под ногами – ломкая от мороза трава. В спину неслось хриплое спросонья: «Эй, ты куда?», и обернуться бы, объяснить, но дорога сама бросалась под ноги, несла, как волна – доску от разбившегося корабля.

– Нет! – выдохнула Анаис, вскидывая руки к небу словно пытаясь заслонить узкими мозолистыми ладонями весь город. Дурацкие сапоги шлёпнулись о камень. – Не сегодня!

Закрыла луну трескучая машина, крылья – как ножи, в ореоле железистого дымного смрада. Металл, начинённый смертью, перевалился через край, полетел вниз…

Анаис не двинулась с места.

– Пожалуйста, не сегодня! – яростно крикнула она в сторону, зная, что тот, кто всегда рядом, обязательно услышит.

И правда, услышал.

Бомба вонзилась в брусчатку, оставив котлован; осколки брызнули в стороны, но и только – ни взрыва, ни огня. Вторая камнем упала на крышу больницы, пробивая перекрытия; третья – на ратушу. Затем машинный треск затих вдали, и чудовищная тень сокрылась меж других теней в ночи.

Пастырь обнял Анаис со спины, склонился, прижимаясь щекой к щеке.

– Уговор, маленькая моя госпожа, седая госпожа. В другой раз ты позовёшь меня со всеми моими стадами.

– Я не седая, – прошептала Анаис; губы онемели, обожжённые морозным воздухом; глаза были сухими; растрепавшаяся коса змеёй спускалась на грудь.

– Ты будешь, – произнёс пастырь горько и нежно, точно хотел бы откупиться от собственных слов, от знания – но не мог. – И тогда я приду за тобой. Только позови.

И – отстранился. Она почувствовала движение, обернулась, пытаясь удержать, но поймала только дым – невесомый, почти прозрачный, словно от тонкой щепки ароматного дерева. Запах запутался в волосах – шёлковый платок для призрака, бесполезный дар.

«Я не должна была просить… А могла ли промолчать?»

Анаис кое-как влезла в сапоги и вернулась домой ни жива ни мертва. Думала, что теперь не заснёт никогда, но провалилась в сон почти сразу.

И поначалу будто бы ничего не изменилось. Линия фронта пронзила город, как спица – зрелое яблоко, но никто не заметил. Взрывы, что звучали к северу, сместились вдруг южнее, а раненых в госпитале стало меньше. Исчезли мундиры, которые нет-нет, да и мелькали на улицах… Но всё так же работала пекарня Мартена, и говорливый южанин Хайм успевал бывать в десяти местах одновременно, одному сбывая бутылку вина, другому – старые сапоги, а третьему – яркие липкие леденцы.

А потом пришли чужие войска.

Вроде и различий со своими было немного: форма побледнее, потемнее, язык похож; и люди такие же – кто злой, кто усталый, кто весёлый без меры. Эти, как и свои, не спрашивали разрешения, подселяясь в хорошие дома, и одни гости еду требовали, а другие – делились. Тех раненых, кого свои не успели вывезти, чужие не трогали; простых людей никто не запугивал.

– Мы с мирными не воюем, нет, – сказал высокий белоглазый офицер, похлопывая по плечу старика-врача.

– Почти как наши, – вторила ему худая и краснощёкая медицинская сестра, поглядывая вниз, на каменный двор, где разместился громоздкий автомобиль, из которого выгружали тяжелораненого. – Слушай, а с чего началось-то? Кто кого обидел? Мы их – или они нас?

И только старуха Мелош одним словом смогла выразить то, что довлело над городом:

– Душно.

«И хрупко», – добавила про себя Анаис. Она и впрямь чувствовала, что воздуха не хватает – и одновременно боялась подспудно сделать неловкое движение, словно очутилась в наглухо запертой лавке с тысячью стеклянных статуэток. Повернёшься неаккуратно, заденешь рукавом – и брызнут осколки в стороны. И каждая такая фигурка – чья-то жизнь.

Страх, почти неощутимый поначалу, стал копиться по низинам и подвалам, как ядовитый болотный газ. И, прежде чем самые чуткие успели это понять, весь город оказался отравлен.

Утро выдалось не по-осеннему морозным; к полудню полетели по ветру крупные снежинки-пушинки, заволакивая обочины. Анаис, улучив минуту, выбралась в больничную кухню – погреть руки о чашку с похлёбкой, когда во внутреннем дворе, гулком, как колодец, разгорелась перебранка. Один голос, мужской, сбивчиво умолял, другой, старческий и нервный, требовал немедля убраться прочь.

Захрясшая рама поддалась не сразу – куда там слабым девичьим рукам. Да и потом через щель разглядеть можно было только небольшой кусок двора: облетевшую рябину, стену второго корпуса… и яркую-яркую цирковую повозку.

– Вы понимаете, она умирает!

– Вот и пусть умирает в другом месте! Здесь военный госпиталь, военный!

Залпом допив остывшую похлебку, Анаис захлопнула окно и выскочила в коридор.

– Эй, Моро, а кружку помыть? – вяло окрикнула её медицинская сестра.

– Потом!

С главным врачом она столкнулась в коридоре, у выхода. Успела спросить коротко, что случилось, и получила в ответ брезгливое: «Бродяги какие-то… Коек нет, что их, к солдатам подкладывать?».

В груди точно пылающая головня заворочалась.

Глаза у врача, у хорошего, честного человека, были перепуганные.

Стиснув зубы, Анаис сбежала по крыльцу, завернула за угол – и едва успела догнать пёструю цирковую повозку до того, как та выехала на большую дорогу.

– Стойте! – закричала. – Я врач, я… аптекарь. Что случилось?

Повозка медленно остановилась. Через край перевесился худощавый мужчина средних лет с навощёнными щегольскими усиками. В петлице потёртого смокинга вместо цветка торчал монокль.

– Вы правда поможете?

– Не знаю, – честно призналась Анаис, запрыгивая на подножку. – Что случилось?

– Жена… В бреду, жар… – забормотал мужчина; он смотрел только на собственные руки, точно боялся поверить. – Сын умер, теперь она… Все наши в поле остались, я думал, что тут сумею…

Отбросив полог, Анаис пробралась в повозку. Внутри, у стенки, действительно лежала женщина, бледная, с запавшими щеками. Одеяло её повлажнело; кислый запах болезни щекотал горло. Ни пятен на коже, ни гнойников не было, но горло отекло.

– Давно она так?

– Третий день…

Хлопнуло окно в больнице – высоко, на третьем этаже. Анаис прикусила кончик языка.

«Почему врач их не пустил? Побоялся эпидемии? Не похоже».

– Мне надо сейчас вернуться на работу, – наконец сказала она. – А вы езжайте вниз по этой улице до хибары с проваленной крышей, оттуда налево. Упрётесь в сад, где яблони, там в глубине большой дом, с флюгером-змейкой. Там будет старая женщина, её зовут Мелош. Скажите, что это я вас прислала, она поможет… Скажите, что вы от Анаис. А я приду к вечеру. И не бойтесь, – улыбнулась. – У нас есть лекарства.

– Спасибо, – ответил мужчина так тихо и проникновенно, что сердце у неё ткнулось в рёбра. – Я Франк, Франк Макди.

– Потом познакомимся, – махнула рукой Анаис, спрыгивая с повозки. И остановилась на секунду, прежде чем бежать обратно в больницу: – Только никому не говорите, что я обещала вам лекарства.

Три дня пролетели как один – ни покоя, ни сна. С утра и до вечера – перевязки, промывание ран, обработка ожогов, холодные коридоры и руки, почти бесчувственные от едких средств и ледяной воды. С вечера до утра – бдение в изголовье, отцовские золотые весы для лекарств, тёплое питьё, выстуженные мокрые полотенца. Даже старые лекарства, сделанные по проверенным семейным рецептам, работали лучше тех, что были в госпитале, но не так уж много их осталось.

«Ты ушёл, – думала Анаис, – но то, что ты сотворил, до сих пор спасает жизни».

На четвёртый день госпожа Макди наконец пришла в себя и немного поела. Франк уснул прямо у её постели – не иначе, от облегчения. Бабка Мелош обещала присмотреть за ними обоими.

– Ничего, – проворчала она, запирая дверь. – Если уж в разум вошла и голодная, как волк – значит, на поправку идёт. Видали мы таких. Ну, раз беда миновала, теперь и мы отдохнём.

– Отпрошусь и вернусь сегодня пораньше, – улыбнулась Анаис, но обещания не сдержала.

Она лишилась чувств прямо на пороге больницы.

– У вас гости, верно, госпожа Моро? – пожевал губу главный врач. Он не поленился спуститься вниз, и теперь нависал над кушеткой воплощением укоризны. – Утомительные, наверное?

– Зато у меня совесть чистая, – вскинула подбородок Анаис. Точнее, попыталась – сознание вновь поплыло в самый неудобный момент.

Врач ругнулся под нос, подхватывая её и аккуратно укладывая вновь на кушетку; у него были хоть и старческие руки, но по-прежнему сильные.

– Вы сейчас поспите час, госпожа Моро, а потом вернётесь домой. И чтобы я вас потом два дня здесь не видел, ясно? – слегка повысил он голос, а потом добавил совсем тихо: – Я не только за себя отвечаю, глупая вы женщина. Легко быть милосердным, когда ты один как перст. И попробуй-ка, когда под твоей рукой пятьдесят человек ходят…

Анаис хотела сказать, что у неё тоже есть те, за кого она отвечает, но осеклась. Господин главный врач избегал смотреть в глаза, и веки у него подрагивали. Сложно не узнать страх, когда он рядом… но что, если это страх не за себя?

– Простите, – выдохнула она, откидываясь на кушетку и смыкая ресницы. – Но я не могу по-другому.

– Отдыхайте, госпожа Моро, – устало ответил старик врач. И, совсем тихо добавил, как если бы это послышалось: – Хорошо, что вы не можете.

Анаис хотела только немного подремать, но очнулась только поздним вечером, когда стемнело. Город был тих; не верилось ни в войну, ни в горе. И, как в другой жизни – семь ли, десять лет назад? – леденцово блестел на лужах тонкий ледок, земля от инея казалась седой. Небо опустилось ниже и побледнело, и даже в сумерках не казалось больше бездонным – не пропасть, а стеклянная крышка.

– Только фейерверков не хватает, – пробормотала Анис, погуще наматывая шаль на шею. Крупные пушистые снежинки летели словно из ниоткуда – вразнобой, по одиночке. Ветер, морозный и сладкий, пробирался под одежду, понукая идти быстрее. – И ярмарки. Как же я соскучилась…

Шаги за спиной она услышала, когда подходила к дому – оставалось только за поворот шмыгнуть и по улице пройти. И, как прежде – ещё не сброшенную бомбу, почувствовала нутром порох и дурную злость.

– Эй, ты! Ты, беленькая, поди сюда!

В первое мгновение Анаис больше всего испугалась не чужого пьяного солдата, а того, что она позовёт на помощь – и что откликнется не человек, а пожар. Грудную клетку изнутри обожгло, снежинки на плечах свернулись каплями.

– Эй, беленькая, отдай платок!

Грубые пальцы рванули шерстяное кружево – старое, ещё материно, памятное, тёплое, дорогое. Воздух застрял в горле. Как, когда чужак успел догнать? Почему ноги не двигались?

«Почему он заметил меня?»

Анаис считала себя сильной, но от тощего, озлобленного человека даже заслониться толком не смогла. И, кажется, в какой-то момент закричала – то ли когда воротник затрещал, то ли когда нога подвернулась. Молотила кулаками наугад, заехала в челюсть лбом – и схлопотала оплеуху. А потом чужак вдруг обмяк – и кулём повалился на землю.

– Ты в порядке?

Она вздрогнула, не сразу узнав голос брата, потом кивнула дёрганно и кое-как поднялась на ноги.

– Да, он только ворот порвал… – начала было и вдруг осеклась.

Дени был без куртки, в одной рубашке – видимо, выскочил на улицу второпях. А в правой руке он сжимал топорик для щепок, маленький, но тяжёлый. Кровь капала на землю, дымная, тёмная, оставляя лунки в серебристой изморози; всё явственней ощущался тяжёлый металлический запах. А на плечах у мёртвого чужака виднелись знаки отличия – незнакомые, но у простых солдат таких не водилось.

Вот тут-то Анаис испугалась по-настоящему.

Где-то хлопнули ставни – не в её доме.

– Кто-то видел, – произнесла она, леденея.

Дени пожал плечами и отёр топорик об одежду умершего: – Да двое смотрели. Непонятно, почему только смотрели, а не вышли на помощь… Эй, Анаис, ты чего?

– Ничего. Слушай, его, наверно, убрать надо…

– А толку? – очень по-взрослому вздохнул Дени – маленький для своих четырнадцати лет, щуплый, но так похожий на отца. – Знаешь, ты иди домой, а я тут разберусь. Не хватало тебя вмешивать. Иди, иди, я скоро тоже подойду, обещаю. Ну?

И Анаис впервые безропотно послушалась младшего брата.

Дени вернулся спустя час. К тому времени о беде знала не только бабка Мелош, но и циркачи. Подвергать их опасности, оставляя в доме убийцы, было совестно, а выставить, ни слова не сказав – невозможно.

– Когда узнают – расстреляют, – невесело подытожил Франк, одной рукой обнимая жену, бледную и сосредоточенную, и дёрнул себя за ус. – Или повесят. Уж на это я нагляделся. Говоришь, вас видели?

– Соседи, – буркнул Дени и отхлебнул травяного чая. Зубы звякнули о край кружки. – Свои. Может, промолчат.

– Не промолчат, – качнул головой Франк. – Люди… Они, когда боятся, совсем другие. А сейчас все боятся.

– Так свои же…

– Да прав он. Бежать надо, – бросила старуха Мелош, как выругалась. Между бровями у неё залегло столько тревожных морщин, словно там почти всё лицо собралось. – Не навсегда. Как они уйдут, так и вернёшься.

– Не навсегда! – присвистнул Дени. – Война же. Может, своих догнать, в армию записаться?

– Да кто тебя такого дурня маленького возьмёт?

– Что, как вешать – взрослый, а как воевать – маленький?

– Хоть бы и так!

Анаис следила за их перепалкой, точно с другого берега реки. На каждом вдохе под рёбрами словно костёр разгорался, сильнее и сильнее.

«Если я только позову…»

– Госпожа аптекарь?

Она вздрогнула: интонации Франка были точь-в-точь как у пастыря тогда, на ярмарке – плутовские.

– Чего?

– Денег расплатиться за лечение у меня кот наплакал, скажу прямо, – произнёс циркач, и Дени с Мелош сразу прекратили переругиваться. – Но есть кое-что получше, – он переглянулся с женой, и та кивнула. – Дорожные бумаги на сына. Ему было тринадцать, и он в меня пошёл, тёмненький. Но у нас краска есть.

Брат помолчал всего несколько секунд, а затем посмотрел циркачу прямо в глаза:

– Как звали вашего сына?

– Франк Макди, – ответил тот быстро, и голос его дрогнул. – … Второй.

– Привыкну, – коротко кивнул Дени.

Собирались заполошно. Госпожа Макди едва могла ходить, и потому первой перебралась в повозку. Лишнюю одежду решили не брать, чтобы не наводить на след, если армейские всё же догонят циркачей и станут обыскивать. Анаис позволила себе единственную слабость – отдала Франку два последних письма от Танета.

– Там адрес на обороте, – шепнула она, благодарно обнимая циркача на прощание. – Брат вам поможет, вы только доберитесь к нему. И… мне говорили, что на севере безопасно. На человечий век хватит.

– Значит, поедем на север, – улыбнулся Франк Макди. – Спасибо. Мы с женой вас никогда не забудем. Надеюсь, после войны свидимся.

– Дени берегите, – только и смогла сказать она.

– Как родного сына.

Цирковая повозка покатилась под гору, и вскоре скрип колёс затих вдали. А с неба посыпался снег, всё гуще, сильнее, и к утру город выбелило от канав до шпилей. За Дени и правда пришли – через четыре дня, вечером. Анаис безропотно позволила обыскать дом, промолчала, когда какой-то бородач нагрубил старухе Мелош, даже на все вопросы ответила честно. Но когда высокий белоглазый командир начал совестить её и уговаривать выдать убийцу офицера, она не выдержала – встала резко, выпрямила спину до боли.

– Только попробуйте, – прошипела Анаис, сама не узнавая свой голос. – Только попробуйте сказать, что мой брат поступил неправильно. Только попробуйте сказать, что это я сама виновата. Ну?

Ей на плечи опустилась страшная тяжесть, точно легли на них две раскалённые каменные ладони. Белоглазый командир недоверчиво моргнул раз, другой – и вдруг начал хватать ртом воздух, как рыба. Так продолжалось с минуту, а потом командир развернулся резко и, пошатываясь, вышел из дома, жестом созывая своих. Потом говорили, что за неделю он поседел, как старик, но проверить это было нельзя: на людях белоглазый больше не показывался.

С соседями Анаис отныне не заговаривала. И хотела – но не могла, язык делался непослушным, и губы немели. Даже когда линия фронта откатилась обратно, и чужаки оставили город, и страх ушёл, завеса недоверия и вины осталась. Наверное, именно она и притянула беду – в разгар зимы, когда случилась нежданная оттепель.

Первым заболел главный врач.

Симптомы очень напоминали недуг, который поразил жену циркача – слегка отёкшее горло, ломота в костях и мышцах, жар и бред. Старик утянул за собой всю семью, а на исходе месяца в редком доме обошлось без больных. Кто-то выздоравливал – сильные, крепкие, те, кто не имел недостатка в пище… Но много ли таких найдётся в городе, который дважды захлёстывала война?

Это сводило с ума.

Анаис сама не поняла, как сделалась в госпитале главной – то ли потому, что хворь её не брала, то ли потому, что старше и опытней никого не осталось. Бабка Мелош к тому времени уже неделю не поднималась с постели, но пребывала в здравом рассудке, ещё и ворчать умудрялась. Другим старикам приходилось ещё тяжелее. Самые слабые, они уходили первыми, даже раньше детей, и не помогали ни доктора, ни лекарства. Впрочем, люди в больницу за помощью вскоре обращаться перестали – и не потому, что им отказывали, а потому, что бесполезно.

Примерно тогда и выяснилось, что город держится не на армии, не мэре и не судье, даже не на пекаре, а на могильщике – или, может быть, мёртвых в какой-то момент стало слишком много.

– Четверо, – пробормотала Анаис, выходя из палаты. Те, кто там ещё оставался, кажется, не особенно-то и стеснялся холодных соседей. – Что же делать?

Шатаясь, она спустилась на первый этаж. Госпиталь точно опустел – навстречу ей не попалось ни одного врача, ни даже медицинской сестры. На пороге курил человек в мундире, накинутом на одно плечо.

– Простите, – позвала Анаис. Зрение помутилось от бликов. – Вы мне не поможете? Нужно отнести мёртвых на кладбище… Тут рядом.

Человек повернул голову; на солнце волосы отсверкнули рыже-красным.

– Ну, я-то причём тут? Сама и тащи, – и он плюнул на брусчатку.

Анаис размахнулась и залепила ему пощёчину. Рыжий расхохотался, потом закашлялся и умолк, но с места так и не двинулся.

«Я… сама?»

Остальное слилось в дурную муть. Чужие двери – сплошь запертые; просьбы и сбитые о дерево кулаки… Некоторые дома были открыты. В один такой она даже зайти не смогла – в нос ударил запах гниения. Анаис сама не поняла, как оказалась перед порогом Хайма, забарабанила по дверному косяку:

– Открой, пожалуйста! Это я, – и сползла на мокрые ступени.

– Анаис?

Южанин откликнулся почти сразу, но не вышел, а выглянул через приоткрытую щель – похудевший, с запавшими глазами и словно бы постаревший.

«Теперь-то всё будет хорошо. Он поймёт».

– Хайм, – губы дрогнули в улыбке. – Помоги мне, Хайм. Там люди… умерли. Надо похоронить. Хотя бы до кладбища…

Замок щёлкнул оглушительно, как выстрел над ухом. Ответ из-за дерева прозвучал невнятно.

– Если ты за этим – уходи. Как передумаешь – возвращайся, уедем отсюда.

«А как же бабушка Мелош?» – хотела спросить Анаис, но не смогла. Зато сумела встать – и сначала пошла, быстрее и быстрее, затем побежала, точно огонь, полыхающий в груди, разлился по венам и наполнил ослабевшее тело жизнью. Запнулась о камень, распласталась на брусчатке, снова поднялась.

«Не осталось никого, – стучало в висках. – Теперь ты одна».

Горечь бессилия поднималась изнутри, как волна, как война, захлёстывала с головой.

– Да пропади оно пропадом, – всхлипнула Анаис, приваливаясь плечом к фонарному столбу – на площади, где тысячу лет назад шумела ярмарка, и взмывали ракеты фейерверков к ночному небу, и девочка продавала красные яблоки, разложенные на перевёрнутом ящике.

Она вдохнула полной грудью – и за смрадом города ощутила вдруг запах дыма. Терпкого и горького, как от палёной шерсти, сладкого, как от сосновой щепки.

– Пастырь, – прошептала Анаис, невидяще распахнув глаза навстречу мглистому небу. – Пастырь дымов и огней, приходи со всеми своими стадами…

«…за отца и мать…»

– Пастырь…

«…за всех, кому отказали в приюте…»

– Приходи…

«…за брата моего, отнятого, за всех братьев потерянных…»

– Приходи, – выговорила она едва. Горечь скопилась на кончике языка, готовая сорваться одной просьбой. Но жар был сильнее; тот жар, который заставил Анаис когда-то протянуть руку – и схватиться за полу плаща; который не позволил ожесточиться, дал силы жить – всегда. – Приходи, пастырь. Помоги мне похоронить мёртвых – больше некому.

Она сказала – и ей стало легко. Потому что правильно; потому что сумела всё-таки позвать его не для себя. И край неба занялся багрянцем, словно все бомбы, миновавшие город, разорвались в один момент. А от горизонта поднялась чудовищная, призрачная фигура – такая знакомая, до боли знакомая.

Анаис закрыла глаза.

И потому она не видела, как со всех концов города занялись пожары – трескучие, похожие на фейерверки; как складывались крыши с хрустом, как ломались балки; как пламя затопило город – от шпилей и до канав, до последней улочки. Но почувствовала, когда загорелось её платье, а ботинки стали расползаться лоскутами.

Наконец стало тихо.

– Посмотри на меня, Анаис, – ласково попросил пастырь.

…Он нисколько не изменился – высокий, выше на голову любой толпы; через плечо перекинута куцая косица, волосы тёмные с сединой; рубашка красно-оранжевая, того же цвета, что кромка свечного пламени, штаны заправлены в сапоги, расшитые серебром. Только пальто своё пастырь теперь держал в руках – и, лишь когда Анаис шевельнулась, накинул его ей на плечи.

Странная ткань, текучая, как пепел, лёгкая и мягкая, облекла тело, как платье, сшитое точно по мерке.

– Пойдём со мной, зелёная госпожа, – улыбнулся пастырь, помогая ей подняться и увлекая за собой. – Здесь нам больше нечего делать.

Анаис хотела спросить, почему он так назвал её, а затем обернулась – и увидела лишь огромное поле, засеянное пеплом. И там, где она ступала босыми ногами, появлялись ростки – тимьян и клевер, как тогда, на пожарище. Ростки вытягивались, сплетались ковром, только вот цветов не было.

Но она знала: цветы будут. Всему своё время.

– Пастырь?

– Да, любовь моя.

– Что ты видишь? Я смотрю, а перед глазами всё расплывается…

– От слёз всегда так, моя госпожа. Плачь, это добрые слёзы… Я вижу людей, и те, кто сильнее, помогают немощным. Вон южанин несёт старуху на плечах; а там солдат ведёт детей за руки, пока их мать показывает дорогу.

– Они живы?

– Да, любовь моя. Все живы.

– Они… смотрят на нас?

– Да, госпожа моя, – пастырь склонился к ней и впервые поцеловал её – не в щеку, как сестру, а в губы. – А ты не смотри. Наша дорога ведёт дальше.

Когда Анаис дошла до края поля, то не было уже пепелища – только цветущий луг. Старуха Мелош, стоя на краю, опиралась на локоть Хайма и щурилась; ей казалось, что в дрожании воздуха проступает что-то… кто-то…

Город отстроили.

Ещё не закончилась война, а он вырос на месте старого пожарища. Из прежних жителей вернулись немногие, хотя мэром стал человек местный, южанин по крови. И, говорят, именно он велел построить фонтан с красивой статуей девы, вроде бы похожей на погибшую возлюбленную.

Иногда в город приезжает бродячий цирк, и его хозяин подолгу сидит у этого фонтана, разговаривая с кем-то. Некоторые видели рядом с ним девушку, другие – девочку лет пятнадцати, третьи – молодую женщину.

Люди сходились в одном: она всегда улыбалась.

Охота за приливами

Впервые мисс Люггер столкнулась с одним из них ясным летним вечером, когда возвращалась с похорон отца. Отцветала сирень, распускался жасмин, и голова слегка кружилась от смешения запахов и от поминального сливового вина. С центральных улиц доносились голоса, приглушённые и искажённые, и это делало мир вокруг ещё менее реальным, точно сон или горячечное видение, и невозможно было поверить в смерть единственного близкого человека, зато очень легко – в злые чудеса. Или в монстров.

Вроде того, что сидел на верхней перекладине забора, прикусив длинную травинку с сизоватой метёлкой на конце.

Выглядел он, впрочем, не особенно-то и страшно – этакий долговязый франт в кителе проводника, зелёном, как мох на старых дубах на том берегу Мидтайна. В тёмно-русых волосах отчётливо проступала седина, особенно на висках, но мальчишеская лёгкая улыбка делала его сразу лет на двадцать моложе. Тонкие красивые пальцы, как у флейтиста, сжимали фуражку с блестящим козырьком.

Монстр болтал ногой, изредка задевая босой ступнёй нижнюю перекладину, и когда это происходило, старое дерево вдруг оживало, и на месте срезанных сучков проклёвывались нежные зелёные побеги.

– Симон, – охотно представился он, заметив настороженный взгляд мисс Люггер. – Когда-то – Симон Ландфрид. Ну-ну, не шарахайся, ты же смелая девочка. По глазам вижу. Но выглядишь так, словно…

– Словно плакала всю ночь? – грубовато откликнулась мисс Люггер.

Эти слова она сегодня слышала уже раз двадцать и сперва отвечала вежливо, пока от сочувственных вздохов тошнота не начала подкатывать к горлу.

Но Симон лишь головой качнул и спокойно закончил фразу:

– Словно ты здесь проездом. Прибыла издалека? Когда снова отправишься в путь?

От неожиданности она не нашлась, что ответить. А Симон ловко спрыгнул с забора, подошёл почти вплотную и осторожно перехватил её руку. А затем вложил в раскрытую ладонь… железнодорожный билет.

– У нас тут поезда не ходят, – пробормотала мисс Люггер, вглядываясь в измятый картонный прямоугольник. Ни даты, ни времени отправления там не значилось. Зато имелся адрес – «Форест, Вокзальная площадь, платформа 1». – Рельсов – и то нет…

– Ходят, – уверенно ответил Симон и подмигнул. Глаза у него оказались пронзительно, невозможно зелёные, точно у феи болот. – Прибывают, когда нужно, и отправляются точно в срок… Ты не грусти, ладно? – добавил он неожиданно. – Не для всех есть в мире место, где можно пустить корни. Кто-то ведь должен болтаться между там и здесь!

Он наклонился и поцеловал её в щёку. Затем махнул рукой – и зашагал вниз по улице, быстро и легко, едва касаясь земли. Но стоило моргнуть, и силуэт его задрожал, точно марево в жарком воздухе, побледнел… Остался лишь зеленоватый контур, но вскоре исчез и он.

По дороге домой мисс Люггер всё вертела билет в руках, но выбросить не решилась. Потом она заложила им старый отцовский сборник с рецептами настоек – и забыла, по крайней мере, убедила себя в этом.

Одно не давало ей покоя: кто-то наблюдал за ними в тот вечер; кто-то любопытный и совсем чужой, полный недобрых намерений. Несколько ночей подряд ей снился отблеск старого золота в зелени жасмина и призрачная улыбка. Затем ощущение пристального внимания со стороны почти сошло на нет – и вновь появилось ближе к Самайну, а потом уже вовсе не пропадало.

Нет, дело было не в Симоне.

Она привлекла чьё-то внимание; наткнулась на одного из тех, кого лучше не знать.

И, кажется, понравилась ему.

По всем законам мироздания мисс Люггер должна была погибнуть шестнадцать лет назад. Ведь не смогла, никак не смогла бы выжить новорождённая кроха в раздавленном войной прибрежном городе. Ангел смерти уже внёс её в свитки и протянул руки. И тогда она обманула судьбу – в первый раз.

Её мать, ослабшая от голода, на последнем месяце беременности, вдруг ощутила неодолимое желание напоследок увидеть море и побрела в порт. Стоял ноябрь; тяжёлые волны напоминали серую блестящую глину. Несчастная женщина, точно в бреду, вошла в воду по колено, и вдруг раздался крик: «Погоди, не надо! Не надо!».

По узкому пляжу бежал немолодой человек в военной форме; то был судовой лекарь, который решил, что несчастная решила утопиться. Он забрал её на борт корабля, выдержав недолгий спор с капитаном. На следующую ночь женщина умерла родами; а её маленькая дочь выжила и получила имя Лидия Люггер. Всё детство она провела на корабле, затем некоторое время скиталась вместе с приёмным отцом, тем самым лекарем, из города в город, пока странное семейство не осело в Форесте, за сто пятьдесят миль до моря.

А ещё через год мисс Люггер осталась наедине с огромным пустым домом и целым миром заодно.

Поначалу её очень жалели, а потому баловали. Так, что она даже почувствовала себя в городе своей. Жалость легко перепутать с любовью; вся разница в том, что любят всех, а жалеют слабых. И если человек становится сильнее – этого ему не прощают.

– …может, останетесь у нас переночевать?

Тётушка Маккензи, хозяйка пекарни, действительно беспокоилась, да и были причины: за последние несколько месяцев Форест из тихого, сонного захолустья превратился в опасное место. Мэр столицы наконец-то крепко взялся за мародёров и грабителей, что вошли в силу в годы послевоенного безвластья. Кто-то согласился вернуться к жизни законопослушного обывателя, кто-то – нет, и дорога таким была одна.

В провинцию.

– Ничего с нами не случится, ещё светло, – уверенно ответила мисс Люггер и до боли распрямила плечи, чтоб казаться выше. – И вообще, мы вдвоём идём. Что, они на двоих сразу нападут?

Молли, вторая работница пекарни, с жаром закивала:

– Всё хорошо будет, миссис Маккензи. И вообще, сегодня Эдвард зайти обещал… – и она зарделась.

Хозяйка смущённо улыбнулась и развела руками:

– Ну, раз в Эдварде всё дело… Ступайте, девочки. Только осторожнее – где я ещё таких помощниц найду.

Из пекарни они выбежали, держась за руки и хихикая. Молли была идеальной девушкой – нежной, мечтательной и белокожей. Рыжеватые её волосы завивались крупными локонами, губы всегда улыбались, а фигура напоминала о статуэтке из музея. Молли могла сутками напролёт болтать о платьях, сладостях и своём ненаглядном Эдварде, и рядом с ней мисс Люггер понемногу забывала родной корабль, войну, похороны отца и тоже начинала желать странного – например, новую голубую юбку и целоваться.

Не обязательно с Эдвардом. Хотя он предлагал…

– А потом мы поженимся! – Молли блаженно жмурилась, когда говорила, и светлые пушистые ресницы у неё слипались от слёз мучительно-сладкого предвкушения, а щёки розовели. – Ты будешь подружкой на свадьбе? Конечно, будешь! Мы тебе сошьём ярко-синее платье. Ой, Лидия, ты такая красивая, тебе так пойдёт синее! Слушай, а ты бы за кого замуж вышла? Только честно?

– Ну… – мисс Люггер честно задумалась, глядя себе под ноги, на вытертую брусчатку. Но как ни один камень по отдельности не привлекал внимания, так не выделялся и никто из знакомых мальчишек. – Вроде никого особенного…

Но тут Молли застыла на месте, бледная, как сама смерть. Заходящее солнце всё ещё цеплялось лучами за крыши домов, но свет его был красноватый и тревожный. Ломкие ветви бузины по обеим сторонам дороги казались чёрными, сухими, а розоватые гроздья мелких ягод – восковыми.

Путь впереди преграждали трое, и они не были похожи на местных.

Мисс Люггер росла среди матросов, а потому хорошо знала, что означают такие взгляды – даже если прежде никто никогда так на неё не смотрел.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровалась она. Голос от волнения сел. Где-то между желудком и горлом мерзко царапался страх, но не за себя, а за Молли, нежную глупенькую Молли, пахнущую свежим хлебом и ландышами, ту, что чувствовала опасность, но не осознавала, что именно ей грозит. – Чем я могу помочь?

Ни один из троих не удосужился ответить, а позади, шагах в пяти, затрещали кусты, и обратный путь преградил четвёртый – не такой мощный и грузный, как остальные, но жилистый, с вытянутым лицом и глазами навыкате. Одет он был получше остальных.

«Лидер», – подумала мисс Люггер и сглотнула. Молли продолжала стоять на месте, не шевелясь: кроличий рефлекс, замри перед хищником, и он тебя не заметит.

– Кого берёшь? – хрипло спросил громила с проплешиной над левым ухом.

В этот самый момент мисс Люггер снова ощутила знакомый взгляд – тусклое золото и любопытство, чуждость и неблагие намерения. И обернулась в ту сторону инстинктивно, как к единственному возможному союзнику, к настоящей силе.

А ей вдруг улыбнулись в ответ – той самой незримой улыбкой, которая ощущалась как тёплый ветер с холмов.

– Блондинку, – оскалился лидер, большими пальцами оглаживая бляху ремня. – Люблю посочнее… вот тут, – он провёл рукой напротив груди и засмеялся, на удивление приятно, почти как Эдвард. Только глаза у него были тёмные и злые. – А вы рыжуху забирайте.

Мисс Люггер отступила, оттесняя Молли к зарослям бузины, а затем почувствовала, что карман куртки у неё потяжелел. Сунула руку – и нащупала нож, вроде отцовского, который лежал дома на комоде. Земля покачнулась, словно превратилась на мгновение в палубу корабля, и это придало уверенность мисс Люггер: море она любила и знала всё о его трюках.

А вот громилы – вряд ли.

Лидер вразвалочку подошёл к ней, по-прежнему цепляясь пальцами за собственный ремень. Мисс Люггер выждала момент – а потом резко метнулась вперёд и немного вбок, ударяя и уходя от ответного удара. Нож золотом сверкнул в слабом закатном свете, насквозь прошёл выставленную в защитном жесте ладонь – и чиркнул по шее. Это было даже слишком легко, словно лезвие встречалось с размягчённым маслом, а не человечьей плотью.

Молли вскрикнула.

«Нельзя удивляться», – запретила мисс Люггер себе и рванулась к троим громилам, пока они не сообразили, что произошло. Одного, самого близкого, полоснула по животу; второго – наискось, по глазам, а третий попытался заломить ей руку, однако нож вывернулся, словно живой, и на пыльные булыжники шлёпнулось отрезанное ухо.

– Пшли прочь! – рявкнула мисс Люггер низким с перепугу голосом, и двое из бандитов грузно побежали вниз по дороге – один зажимал вытекший глаз, второй держался за голову.

А двое остались.

Лидер валялся под бузинным кустом, и горло у него было прорезано едва ли не до позвонков. Громила сидел, привалившись к фонарному столбу, и придерживал расходящееся брюхо, поскуливая.

Нож в руке казался неимоверно тяжёлым.

– Молли, – тихо попросила мисс Люггер. – Врача надо. Добежишь?

Она судорожно кивнула, всхлипнула – и припустила по улице.

«Не вернётся», – подумала мисс Люггер, чувствуя себя так, словно её только что снова внесли в списки ангела смерти, а теперь старательно вымарывали резинкой – и из списков, и из самого мира. Голову вело; над крышами таял призрачный смех.

Но Молли вернулась – и привела врача, а ещё старика Маккензи, своего жениха и его братьев, бакалейщика и обоих Майеров – отца и сына, рыжих, маленьких и худощавых, но гораздо более властных и пугающих, чем все бандиты вместе взятые.

– Молодец, – сухо, но искренне произнёс Майер-младший, мельком посмотрев на мисс Люггер и внимательно – на труп. – Давно пора. Последствия я беру на себя.

– Со всеми последствиями разобраться не получится, – тем же бесцветным тоном возразил старший, поглаживая бакенбарды. И вдруг посмотрел на мисс Люггер в упор: – Будьте готовы к сложностям, юная леди.

Мисс Люггер деревянно кивнула и спрятала нож в карман. На шею ей кинулась Молли, шмыгая носом и бормоча что-то благодарное, а потом тётушка Маккензи обняла их обеих, всхлипывая и причитая.

Ночевать всё-таки пришлось в пекарне.

На следующий день мисс Люггер, несмотря на страшную мигрень, встала за прилавок – посетителей у Маккензи всегда хватало, а Молли после вчерашнего боялась из кухни даже нос высунуть. Покупатели заходили чаще, чем обычно, потому что многие хотели посмотреть на девушку, сумевшую расправиться аж с четырьмя бандитами. Женщины восхищённо ахали, а мужчины припоминали, что она родилась на корабле и росла среди матросов, хлопали её по плечу, как мальчишку, и звали старым прозвищем – «Морская Малютка».

Мисс Люггер краснела, улыбалась и почти чувствовала себя героиней, а тошнотворное видение бандита с перерезанным горлом постепенно меркло.

Ближе к полудню в пекарню вошёл долговязый старик в поношенном костюме в серую полоску; даже на локтях пиджака были вытертые заплатки.

– Картофельный хлеб с перцем, пожалуйста, – прошамкал он, тяжёло опираясь на прилавок, и положил в блюдечко несколько мелких монет, позеленевших от древности.

– Здесь только на половинку хватит, – нахмурилась мисс Люггер, пересчитав деньги.

– Так режь половинку, милая… Режь.

А когда она уже передавала хрустящий бумажный пакет, старик вдруг наклонился и схватил её за руку.

– Послушай, милая, – позвал он тихо. Глаза у него были ярко-жёлтые, как одуванчиков цвет. – Ты им не верь. Они только до первого горя с тобой. Когда это случится – не гневайся и не печалься. Будь собой.

Старик шевельнул губами, словно хотел добавить ещё что-то – «Ты не одна» или «Я с тобой», но мисс Люггер высвободила руку одним рывком и постаралась принять невозмутимый вид:

– Вот ваш хлеб. Заходите к нам ещё. Хорошего дня!

– И тебе, – грустно откликнулся старик, отступая двери. Повторил снова, уже отвернувшись: – И тебе…

А через несколько часов прибежал мальчишка и сказал, что мисс Люггер и Молли ждут на площади.

– Мистер Майер говорит – срочно прийти, – добавил он, переступая с ноги на ногу и почему-то глядя только в пол. – Вот. Как мне велели, так и передаю.

Уговорить Молли выйти на улицу стоило немалых трудов. А когда потом, на площади она увидела вчерашних обидчиков – у одного была повязка на глазу, а у другого вокруг головы, – то едва не сбежала обратно в пекарню. Но ей не позволили – ухватили под локти и провели через толпу на свободный пятачок у фонтана, прямо к бандитам. Мисс Люггер шла сама, хотя колени у неё подгибались, а во рту вмиг стало кисло и сухо.

– Узнаёте этих людей? – негромко спросил Майер-младший.

Старший не вмешивался, но наблюдал, сидя на бортике неработающего фонтана. Серо-голубые глаза цветом напоминали зимнее море, а выражением – каменные статуи на кладбище. С войны он вернулся в высоком чине и с некоторой суммой в золоте, размеры которой постоянно росли от одной городской сплетни до другой, но никогда не рассказывал, чем ему приходилось заниматься в армии.

– Да, – уверенно кивнула мисс Люггер, хотя в груди словно ледяной ком образовался. – Они вчера напали на нас с Молли.

Молли отчаянно стиснула в кулаках оборки фартука, зажмурилась и выпалила:

– Тощий сказал, что меня отдаёт им! Не знаю, зачем! Было страшно!

– Да эта девка чумная сама напала! – взревел вдруг одноглазый, и толпа шарахнулась в стороны. – Вот чтоб мне на месте сдохнуть, я…

– Довольно, – поднял руку Майер-младший. Он был всего на год старше мисс Люггер, но выглядел не восемнадцатилетним юношей, а хладнокровным бойцом, как и его отец. – У вас есть время до вечера, чтобы убраться из города и увести своих людей. Если кто-то останется – следующим утром будет висеть на дубах за Мидтайном.

На лице у одноглазого выступил пот; второй громила резко вдохнул – и вызверился, тщательно пряча страх за гневом:

– Да кто ты такой, чтоб нам грозить? Шпендель какой-то…

А Майер, маленький, пронзительно-рыжий и загорелый, поймал взгляд громилы и без улыбки произнёс:

– Кто? Пожалуй, хозяин… нет, мэр этого города. Кто-то против? – оглянулся он на толпу, но желающих возразить не нашлось. Наоборот, некоторые крикнули, что-де давно пора. – Вот и хорошо. К слову, армию мы уже известили. Генерал Честер был очень рад узнать, куда делся лейтенант Джером со всем отрядом.

Рот у одноглазого распахнулся, да так и не захлопнулся.

Сразу после этого добрые люди увели мисс Люггер и Молли с площади – праздновать изгнание бандитов. У фонтана остались только Майеры: старший долго и терпеливо объяснял что-то, а младший кивал с задумчивым видом. Громила и его одноглазый товарищ, пользуясь суматохой, скрылись, исчез из госпиталя и раненный в живот бандит. Ушли из города и другие чужаки, остались лишь те, кто не успел восстановить против себя жителей.

А вечером в низине вспыхнул пожар. Сперва пламя заплясало на крыше домика мисс Люггер, затем перекинулось на соседние… Погода стояла тогда сухая, и поэтому выгорела добрая половина квартала. Погибло четверо: немощные старики, не сумевшие выбраться из собственного дома, младенец, оставленный в одной из лачужек, и обезумевшая от горя мать, которая бросилась его спасать. И, хотя никаких обвинений не прозвучало, все откуда-то знали, что поджог – дело рук тех самых ублюдков, которых выгнали из города.

Из вещей уцелели лишь те, что лежали в старом каменном ларе на кухне: кое-какие сбережения, отцовские подарки, оба ножа – и золотой, и обычный, новые зимние сапоги, две бутылки домашней наливки – и та самая книга с рецептами, заложенная железнодорожным билетом.

На следующее утро после пожара мисс Люггер долго разглядывала его, но отправиться на поиски вокзала так и не решилась.

Некто любопытный и недобрый, что следил за нею, разочарованно вздохнул и исчез на несколько месяцев.

Вскоре мисс Люггер стала замечать, что тётушка Маккензи начала вести себя странно: отводить взгляд, часто вздыхать, замолкать на половине фразы… Долго такое поведение оставалось бы загадкой, если б не случайно подслушанный в пекарне разговор между двумя покупательницами:

– Слушай, а эта, бесноватая, из-за которой квартал подожгли, всё ещё здесь работает?

– А то! Вот бесстыжая… Первая напала, оболгала людей, а мы расплачиваться должны.

– Ну, послушай, а разве не те же ублюдки, которых бесноватая порезала, дочку у Линдена, ну, того? Снасильничали?

– А кто её знает, может, сама напросилась… Она ж молчит до сих пор. И вообще, сучка не захочет, кобель не вскочит…

Сперва мисс Люггер подумала, что ослышалась. Но затем призадумалась, вспомнила, что творилось в конце лета и начале осени… и поняла вдруг, что Молли давно уже перестала заходить – почти с тех самых пор, как уволилась из пекарни. Да и покупателей стало меньше…

Тётушка Маккензи долго пыталась уйти от разговора, но наконец созналась, что ей не раз уже предлагали выгнать «бесноватую», из-за которой всё началось.

– Но ты не думай, – жалобно протянула пекарша. – Я тебя всё равно люблю. Да и куда ты пойдёшь – дом сгорел, зима на носу.

Мисс Люггер поняла, что ещё секунда – и она взорвётся, как бомба, и разнесёт дом Маккензи на клочки. Схватила первое, что попалось под руку, набросила поверх рабочей одежды – и опрометью кинулась на улицу, чувствуя, как жжётся и щиплет в глазах. Добежала до самой часовой площади, забилась в закуток между башней и мастерской – и замерла там, дрожа.

В голове не укладывалось, как её – обожаемую Морскую Малютку, которую все любили и баловали – могли обвинить в пожаре.

– Да если б не я… – бормотала она, жмурясь, и горячие слёзы текли по щекам. – Если б не я, то нас с Молли…

Внезапно кто-то тронул её за коленку.

– Эй, мисс, – позвал тонкий мальчишечий голос. Мисс Люггер открыла глаза, с трудом различая хоть что-то сквозь пелену слёз. Перед ней на корточках сидел белобрысый мальчишка с очень светлыми карими глазами, прижимая к груди свёрток. – Вы не плачьте только. Вы хорошая, я знаю… Хотите пирога?

– Наверно… Ты кто? – хрипло спросила она, осторожно принимая нежданный дар. Свёрток пах умопомрачительно – свежей выпечкой, пряной мясной начинкой с базиликом, сладким перцем и грибами. Даже после целого дня в пекарне, среди хлебных ароматов, желудок заурчал.

– Друг, – заулыбался мальчишка. Зубы у него были ровные, белые, но слишком уж острые. – Живу поблизости. Как тебя зовут?

– Лидия Люггер, – сорвался с губ ответ. Ей отчаянно хотелось обнять хоть кого-то и снова услышать в ответ тихое обещание поддержки: «Друг», но мальчишка только сидел напротив, обхватив руками свои коленки, и наблюдал. – Божечки, что же мне делать? У Маккензи нельзя оставаться, её же со свету сживут. А она такая добрая…

– Иди своей дорогой, – серьёзно посоветовал мальчишка. Глаза у него словно светились в темноте, и ноябрьский стылый мрак становился чуть теплее. – Не бойся принимать подарки и просить о помощи. Занимайся тем, что тебе нравится. Слушай город. Ты справишься, Лидия Люггер.

Он пружинисто вскочил на ноги и метнулся из закутка между башней и мастерской – без предупреждения, не прощаясь. Мисс Люггер кинулась было за ним, но площадь оказалась пуста: куда ни глянь, всюду лишь серая хмарь и ряд перекошенных построек по краю. Шмыгнул ли мальчишка в один из пустующих с войны домишек, скрылся ли в зарослях бузины, но продолжать разговор он точно не хотел. Может, торопился, а может, разочаровался в мрачной девице.

Мисс Люггер внезапно почувствовала себя невыносимо одинокой, прижала к себе тёплый ещё свёрток с пирогом – и разрыдалась в голос. Ветер трепал старое пальто и рвал его с плеч. Облака в небе проносились головокружительно быстро, и в разрывах то и дело мелькала круглая луна, похожая на старый, нечищеный фонарь.

«Иди своей дорогой».

Разворошив бумагу, мисс Люггер отломила кусок пирога и сунула в рот. Разжевала, почти не чувствуя вкуса, проглотила, оторвала следующий… Как бы ни болело, ни рвалось из груди сердце, а есть хотелось больше, чем жалеть себя и прятаться в тёмном углу.

На следующий день она отпросилась у тётушки Маккензи и направилась прямо к Майерам, прихватив с собой две оставшиеся после пожара бутыли с настойкой и сборник рецептов.

– Попробуйте, пожалуйста, – не здороваясь, выпалила она, едва молчаливая женщина провела её в кабинет. Майер-младший, казавшийся ещё более рыжим в ярко-синем домашнем свитере, заинтересованно выгнул бровь и улыбнулся. – Ну попробуйте хоть! Я потом расскажу, зачем.

Майер жестом отослал женщину-провожатую, выдвинул ящик стола и достал хрустальную рюмку. Мисс Люггер на радостях так резко крутанула пробку, что едва не выломила горлышко, но обошлось. Настойка полилась в бокал – тёмно-красная, густая, пахнущая так сладко и пряно, что язык начинало пощипывать от предвкушения.

– За прекрасных леди, – настороженно произнёс Майер – и пригубил питьё.

После первого же глотка глаза у него блаженно зажмурились, а щёки порозовели. Он облизал влажные губы и допил настойку медленно, растягивая удовольствие, и лишь затем посмотрел на мисс Люггер вновь.

– Итак?

– Я сама её приготовила, в прошлом году, – выпалила она, прижимая к себе бутылку. Голос опять звучал от волнения слишком низко и агрессивно, но поделать с этим было ничего нельзя. – Там яблоко, вишня, корица… Хочу завести своё дело. Нельзя же всё время на шее у миссис Маккензи сидеть…

– И? – Майера трудно было сбить с толку и заговорить.

– Ссудите мне денег, – выдавила наконец из себя мисс Люггер. – Я верну. Обещаю. Мне просто не у кого больше просить.

Майер тяжело вздохнул и провёл пальцем по кромке рюмки, собирая тёмно-красные подтёки. Взгляд его стал задумчивым, но в то же время словно бы потеплел.

– Ссудить не могу. Но могу нанять тебя на всю зиму служанкой. За щедрую плату. У меня одна старшая сестра вот-вот родит, у второй дочке едва полгода исполнилось… Нужна помощь по хозяйству. Работы будет много. Готовить, убираться, естественно, пелёнки стирать, мелких нянчить. Жить будешь у нас дома, комнату я для тебя найду. Весной подыщем тебе подходящее жильё. Идёт?

Мисс Люггер побаивалась детей, ненавидела стирать, но сейчас предложение Майера показалось ей просто королевским. Она закивала, всячески выражая согласие и стараясь не разрыдаться вновь – уже от счастья. И потому едва не пропустила мимо ушей тихую фразу, словно брошенную вскользь прохожим:

– Это временная мера.

Мисс Люггер завертела головой.

Но, конечно, в комнате никого, кроме неё и Майера, не было.

Всё вышло так, как пообещал новоявленный мэр – и работодатель. За всю зиму и весну у мисс Люггер едва ли выдался хоть один свободный день, зато к началу следующего лета она стала обладательницей весьма внушительной суммы. Майер помог с переездом в пустой дом, оставшийся после смерти пожилой вдовы, его дальней родственницы. Пусть сама постройка оказалась не такой уж большой, зато там был удобный подвал и огромный сад на задворках – яблони, груши, вишня, малина, ежевика и крыжовник, три вида смородины, какие-то вытянутые тёмно-синие ягоды, а под деревьями густым ковром – земляника. И в первый же год всё цвело и плодоносило так, словно этот сад кто-то заколдовал.

Мисс Люггер делала не только настойки, но и варенье, соусы, джемы, сушила ягоды и составляла травяные сборы – словом, старалась изо всех сил. Но в только что открывшуюся лавку почти никто не заглядывал, кроме Маккензи и старых друзей Майеров. Денег едва хватало, чтоб свести концы с концами.

Однажды в лавку забежала стройная девушка-блондинка, одетая по столичной моде. Долго бродила, пробовала то и это, выбирала, но никак не могла решиться. Наконец мисс Люггер не выдержала – и вывалила на неё, что накипело в душе. Про одиночество, ужасную зиму у Майеров, тяжёлую работу в саду, тщетные усилия… На удивление, девушка не разозлилась и не испугалась, только покачала головой и спросила:

– Какая у вас самая вкусная настойка?

– Ну… Вишнёво-яблочная. Ещё земляничная, она с горчинкой. И на можжевельнике и орехах тоже интересная.

Девушка набрала шесть разных бутылок и расплатилась.

– Зачем вам столько? – растерянно поинтересовалась мисс Люггер, отсчитывая сдачу. Щёки горели от стыда. – Только потому, что я жаловалась?

Девушка рассмеялась; глаза у неё, поймав отблеск заходящего солнца, сверкнули бледным золотом.

– Помочь хочу. Завтра пройдусь по местным парикмахерским, швейным мастерским и прочим местам, где женщины часами болтаются. Если мастера-парикмахера угостить и рассказать, откуда такая вкусная штука взялась, он потом всем своим посетителям об этом растреплет.

Мисс Люггер несмело улыбнулась:

– Думаете, поможет?

– Кто знает, – весело пожала плечами девушка, подхватила сумку с покупками и выбежала на улицу, в дивный августовский вечер.

С тех пор дела и впрямь пошли на лад. Выручки хватало не только на еду, но и на зимнюю одежду, и на кое-какой ремонт. Некоторые из покупателей заговаривали с мисс Люггер не только о погоде и настойках, но и чём-то более личном. Рассказывали о подрастающих детях, некоторые дамы жаловались на мужей-гуляк, мужья, наоборот, на бранчливых жён… Однако сблизиться с кем-нибудь настолько, чтоб назвать его другом, никак не получалось.

Мисс Люггер чувствовала себя так, словно пыталась поймать и удержать прилив голыми руками. Волна обманчиво-охотно накатывала всякий раз в назначенное время, дразнила иллюзорными тёплыми объятьями – и отступала вновь. И нырнуть бы следом, но слишком хорошо мисс Люггер знала, как опасны могут быть прибрежные рифы.

А Молли, милая Молли так и не пригласила её на свадьбу. И даже не заглянула в магазин, ни разу за десять лет. Однажды мисс Люггер показалось, что бывшая подруга, слегка располневшая и оплывшая, идёт навстречу, но та сперва отвернулась, а затем и вовсе перебежала на другую сторону дороги мелкими шажочками, так похожими на Моллины.

После этого мисс Люггер стало тошно, как никогда не было, даже после того, как умер отец. Она вернулась домой, вытянула пожелтевший билет из книги с рецептами и потом долго-долго всматривалась в него, пока ей не стало казаться, что на пустом месте проступают цифры со временем и датой. Но отправиться на несуществующую Вокзальную площадь так и не решилась.

Некто незримый сочувственно вздохнул.

Намерения его уже не казались мисс Люггер такими уж неблагими.

Двадцать четвёртая послевоенная зима выдалась на диво морозной. Даже незамерзающий Мидтайн сковало мутным, неровным льдом. Сперва местная ребятня поглядывала на этакое чудо недоверчиво – а затем бросилась расчищать катки под мостами. Каждый раз, когда мисс Люггер проходила мимо и видела, как дети скользят по сероватому льду, сердце у неё замирало. Однажды она возвращалась уже вечером и вдруг заметила у полыньи что-то чёрное, странное… Перепугалась насмерть и кинулась спасать – сама не зная, кого.

И провалилась по пояс, у самого берега.

Чёрное, человекоподобное исчезло, точно его и не бывало.

Домой мисс Люггер едва дошла. Стянула с себя обледеневшую одежду глотнула самой крепкой настойки – и завалилась в постель, закутавшись в три одеяла.

На следующее утро грудь у неё словно обручем стянуло. Надсадный кашель разрывал лёгкие, а тело едва-едва подчинялось, точно его ватой набили до самых пальцев. Мисс Люггер несколько дней пролежала в постели, вставая лишь затем, чтобы дойти до туалета или глотнуть воды. Время от времени у входа в магазин слышались человеческие голоса: близилось Рождество, и многие желали купить ароматной настойки к праздничному к столу. Но, натолкнувшись на закрытые двери, покупатели уходили прочь, и никто из них даже не попытался выяснить, что случилось хозяйкой.

В ушах у мисс Люггер шумело; казалось, что прилив нахлынул со всех сторон.

«Я разбилась о камни, – думала она, бесцельно глядя на вращающийся потолок. – Маяк погас, был шторм, и я разбилась о камни».

На четвёртый или пятый день ей с горем пополам удалось встать и одеться. Снаружи бушевала вьюга, и колючий ветер едва ли не сдирал кожу с лица. Мисс Люггер закуталась в шарф до самого носа и еле-еле побрела по дороге. Сил хватило только на то, чтобы дойти до ближайшей продуктовой лавки. За прилавком стоял немолодой мужчина, супруг одной из постоянных покупательниц.

– Добрый вечер, – не слишком приветливо поздоровался он. – Чего брать будете?

Мисс Люггер дала себе зарок, что если он сейчас спросит, как она себя чувствует или что с ней случилось, то она тут же расскажет обо всём и попросит помощи.

– Мне… сыру. Да, отрежьте сыру.

Хозяин посмотрел на неё встревоженно, но ничего не сказал. Затем разрубил крупную головку сыра на четыре части.

– Так пойдёт?

– Да.

Мисс Люггер раскашлялась, передавая деньги, и едва не рассыпала мелочь. Но хозяин по-прежнему молчал, даже тогда, когда она, сунув свёрток с четвертинкой сыра под мышку направилась к выходу на заплетающихся ногах. Наперерез ей метнулся тощий кот с шерстью светло-медового цвета, зашипел и выгнул спину. Но мисс Люггер отпихнула его ногой и шагнула через порог – в злую вьюгу.

Путь домой показался невероятно длинным. Она даже не запомнила, как вернулась, отперла дверь и вошла, как разделась и легла в постель. Но, когда очнулась ночью, то на губах был горьковатый привкус лекарства, а печь в комнате дышала сухим жаром.

– Засыпай, – приказал негромко, но властно полузнакомый голос. – Ещё рано.

– Кто… – прошептала мисс Люггер, поднимаясь на локте, и наконец-то разглядела его – впервые за пятнадцать лет.

Он был очень высок и худ; когда-то, вероятно, светловолос, но ныне, скорее, сед. Черты его лица были очень приятными, хотя и слегка резковатыми: такого человека никогда не назовут «смазливым», но и для исключительно «мужественной красоты» он слишком напоминал андрогина. Щёки и лоб у него были в саже, как у мальчишки, дорвавшегося до игры в дымоходе, а глаза пылали солнечным золотом.

И мисс Люггер сразу всё поняла.

– Это был ты, – выдохнула она недоверчиво. – Тот старик, потом мальчик с пирогом… Кто ещё? Девушка, которая купила настойку для парикмахера? Кот? Мистер Майер?

Он засмеялся и надавил ей на плечи, заставляя вновь улечься в постель:

– Нет. Не Майер – точно. Спи, Лидия Люггер. Ты ещё не здорова…

– Пшёл прочь! – рявкнула вдруг она с такой ненавистью, какой сама от себя не ожидала. – Не нужны мне твои… твоя…

Слёзы вскипели на глазах. Всё оказалось ложью, все светлые моменты, которые трепетно хранила память, когда незнакомцы вдруг помогали ей в самый нужный момент.

«Чужая, – колотилось у неё в висках. – Симон был прав, я чужая здесь».

Прилив завертел её – и потащил к острым рифам.

Мисс Люггер сама не поняла, как оказалась на улице – в одном летнем платье, в туфлях на босу ногу. В руке она сжимала тот самый билет. Дата и время теперь были видны так чётко, словно только напечатанные: канун Рождества, три часа ночи.

«Сегодня».

Едва переставляя немеющие ноги, мисс Люггер побрела наугад, не особенно надеясь отыскать Вокзальную площадь. Поезда в Форесте не ходили.

А на чужаков всем было плевать.

Вьюга бросалась на неё, как ревнивая старуха, пытаясь выцарапать глаза. Откуда-то справа и сверху бил настырный жёлтый свет; «Луна», – успела подумать мисс Люггер, заваливаясь в сугроб, и тут же возразила сама себе: да какая же луна в такую погоду.

И в этот самый момент навязчивое бормотание вьюги перекрыл долгий, протяжный гудок поезда.

Тут же брусчатка взбрыкнула и выгнулась уступом, создавая длинную ровную платформу. Под снегом проклюнулись рельсы, и мгновенно поросли голубоватым вьюнком, пышным клевером и красноватыми веточками тимьяна. Небо расчистилось, точно кто-то огромный разом сдул облака с города.

К станции медленно и плавно причалил старинный поезд, величавый и стремительный, будто корабль под парусом.

Мисс Люггер поднялась на ноги, чувствуя странную лёгкость, и шагнула на подножку. Затем протянула билет в чёрную пустоту тамбура. Билет приняли две руки в белых перчатках, а затем знакомый голос произнёс:

– С прибытием, Лидия Люггер. А я уже думал, что ты не придёшь.

Его она узнала сразу.

– Симон.

– Проводник, – улыбнулся он, прикоснувшись к козырьку фуражки. – Идём. Ты едва не опоздала.

Симон проводил её в купе, а затем принёс большую пузатую чашку с травяным чаем. Под потолком кружились золотистые искры, и это оказался единственный источник света, колдовского и неверного. Мисс Люггер сделала маленький глоток и уставилась в окно; оно было затянуто изморозью, и всё, что можно было разглядеть за ним – непроглядная темень и цепочка огоньков.

– Чего ты хочешь, мисс Люггер, Морская Малютка? – произнёс Симон, глядя на неё. В дверях стоял ещё один не-человек, одновременно похожий и непохожий на него. Но стоило прозвучать тихому «Уилл, не сейчас», как он исчез.

– Уехать, – резко откликнулась мисс Люггер. – Далеко-далеко. И никогда не возвращаться.

Симон только покачал головой.

– А на самом деле?

Он перегнулся через откидной столик и приложил ладонь к стеклу, затем медленно провёл слева направо. Изморозь плавилась от горячего прикосновения. И там, в маленьком оттаявшем окошке, окружённом белым ореолом инея, виден был пустой вокзал в Форесте. На платформе сидел человек в потрёпанном пальто, скорее седой, нежели светловолосый. Время от времени он глядел на часы, а затем замирал вновь – волшебное изваяние в призрачном свете фонаря.

«Ждёт меня», – подумала мисс Люггер.

Чай уже почти не горчил.

Она представила себе долгие странствия, без причины и цели; дальние страны, волшебные города, океан – да, безбрежный океан, где на горизонте волны встречаются с небом.

Без цели.

Без цели…

– Так чего же ты хочешь, Лидия Люггер? – повторил Симон, улыбаясь.

– Быть нужной, – прошептала она, упираясь лбом в заиндевевшее стекло. – Быть нужной и никогда не оставаться одной.

Симон Ландфрид вышел из купе.

Лидия Люггер закрыла глаза и выбрала себе новое имя.

…Поезд прибывал точно в срок и отправлялся по расписанию – таковы были правила. Когда Шасс-Маре[1] сошла на перрон, прижимая к себе увесистый саквояж, она не надеялась увидеть кого-то из знакомых.

Однако её ждали.

– Долго же ты.

В волосах у него прибавилось седины, а на лице – пятен сажи. Однако взгляд сиял ярче прежнего – бледным золотом, солнечным золотом, и Шасс-Маре знала, что теперь у неё такие же глаза.

Она глубоко вздохнула, оглядела площадь – и наконец позволила себе улыбнуться:

– Я вернулась.

Ржавый-ржавый поезд

Рельсы время источило, через шпалы мох пророс,

Нотой резкой и фальшивой режет уши скрип колёс.

Кислым-кислым светом поит лунный серп сухую рожь.

Ржавый поезд, мёртвый поезд… Ты его так долго ждёшь?

Луна висела над холмом, как приклеенная, уже больше двух часов.

Время остановилось.

Не то чтобы это сильно меня пугало. В конце концов, я сам искал удобного случая, чтобы сбежать хоть ненадолго из нашего дурдома. Это, кстати, не метафора – кочующий цирк недалеко отстоит от психиатрической больницы. Разница в том, что цирковым клоунам платят за изображение кипящего чайника, а больничных – лечат.

Хотя иногда мне кажется, что там нормальных больше.

Я не люблю конфликтов. И не потому, что не могу постоять за себя, пусть многие из наших считают именно так. В плохой компании очень быстро учишься различать запашок палёного и реагировать адекватно – то есть бить или бежать. Мне ближе второй способ, потому что сразу насмерть бить нехорошо, а по-другому я не умею.

Поэтому мне сегодня и пришлось опять… убежать.

Сначала я собирался подремать пару часов и вернуться, когда кое-кто успокоится. Но меня словно затянуло. Тишина здесь, в ложбине между холмами, была слишком густо пропитана ожиданием; точно корж в торте – коньяком, уже не в удовольствие, а до жжения на языке при каждом вдохе. Запахи немытых звериных вольеров, дыма, ветхой ткани и подгнивающей древесины остались внизу, у реки; там же играла, наверное, и музыка – как в другом измерении. А тут… Я лежал с широко открытыми глазами, весь внимание, но видел только пергаментно-жёлтую луну и слышал только один звук – приближающегося поезда.

Низкий и неприятный, как от лопнувшей струны у виолончели.

Звук будил память – амфигурические образы, хаотическая нарезка из кадров немого кино. Люди и города, настырный вой сирены, чёрные точки бомбардировщиков в светлеющем небе и оранжевые маки в высокой траве… Воспоминания, ниточка за ниточкой, сплетались в блёклый гобелен; а поезд, рассыпая хлопья ржавчины, взрезал его наискосок, и там, из-под лопнувшего полотна, в беспросветной черноте проступало что-то… что-то…

Фш-х-х-х!

Ярко-зелёная вспышка просочилась даже сквозь веки. Я заморгал, приподнимаясь на локте – надо же, всё-таки заснул, как и хотел с самого начала. Под тёмным куполом неба всё ещё таяли цветные искры, в ушах стояло эхо от шелестящего хлопка. Луна мигнула и перепрыгнула сразу с одной вершины холма на другую, пониже и поудобнее.

И я был уже не один.

– Ты здесь.

Волшебник не спрашивал – так, ронял вскользь, отмечая для себя интересующую деталь мира. Так же, как мог сказать: «Вечером будет ливень», или там: «Из этого города надо уходить», или: «К утру лошадь издохнет, а новую мы не купим до самого Лилля». Он редко ошибался – и крайне редко говорил что-то приятное.

Исключением был я. Кажется.

– Рад, что нашёл тебя.

Я зевнул, падая обратно в траву. Теперь, когда хандра отступила, веки слипались и страшно хотелось спать, и не мешала ни липкая рубашка, повлажневшая от росы, ни мелкие камешки под боком.

– Обязательно возвращаться?

Вместо взрослого, делового вопроса получилось жалобное детское бормотание. Не моя вина – это он на меня так влиял.

Если у кое-кого есть милое хобби – исполнять любые твои капризы, то удержаться практически невозможно.

– Репетиция заканчивается, Кальвин. – Волшебник склонил голову к плечу, ожидая ответа. Я фыркнул – глупая отмазка, репетиции давно не нужны ни мне, ни ему.

– Придумай другую причину.

Он подошёл ближе и присел рядом со мной на корточки. Протянул руку, точно хотел дотронуться до лба и откинуть волосы в сторону, но почти сразу отвёл её, так же плавно и неторопливо, как делал всё остальное.

– Так не хочешь возвращаться?

– Мне всё равно.

И это тоже было правдой. Почти.

– Тогда почему ты здесь?

Я зажмурился, раздумывая, как много можно сказать. Нет, конечно, шила в мешке не утаишь, и если глупый клоун продолжит вести себя так же, как вчера и сегодня, то рано или поздно всё выплывет наружу. И тогда проблемы, разумеется, возникнут. И, скорее всего, не у меня. Но и врать сейчас тоже не получится… Волшебник слишком хорошо меня знает.

Похоже, придётся обойтись намёками, и пусть он сам додумывает, если захочет.

– Арон.

– О.

Это было очень короткое и многозначительное «О». Видимо, имя сказало больше, чем я хотел. Или Арон успел растрепать языком о своём «подвиге», или нас кто-то видел. Последнее, учитывая толкотню в лагере, более чем вероятно. И если опять пойдут сплетни…

Лицо у меня, наверное, было более чем выразительное в эту секунду, потому что волшебник счёл необходимым приободрить меня – в своей манере.

– Тебе не о чем беспокоиться, – сказал он, поднимаясь. – Сегодня ты будешь работать только со мной. Йорсток – богатый город. Здесь не любят комедии, здесь любят роскошные зрелища. Дешёвые подделки вроде Арона – это для деревенских простаков. А ты – очень и очень дорогое удовольствие, Келли. Как и я.

В горле у меня запершило.

Да уж. Бесспорный факт.

…От него всегда немного пахло едким порохом фейерверков, железом и сладкой рассыпчатой пудрой из набора для театрального грима. Если взять его за руку и прижаться губами к запястью – там, где есть маленькая щелочка светлой кожи между краешком рукава и перчатки… Не то, чтобы я лично это делал – видел, как это делали другие, даже Ирма, даже та красивая дама в столице, выкупившая наш цирк на день только для себя… Словом, если так поступить, то можно различить очень-очень слабую ноту чабреца – но не больше. Весь остальной волшебник вместе с его запахом, цветом и вкусом спрятан глубоко под ворохами тонкой шуршащей ткани.

– Иди за мной, Келли.

…То есть, конечно, она шуршит, если до неё дотрагивается кто-то из его женщин. Сам волшебник двигается абсолютно бесшумно, текуче, как вода. Вот он тут – а через несколько секунд уже далеко впереди, у дерева. Спина выпрямлена, дыхание спокойное, как у спящего ребёнка, и кисти рук по-прежнему спрятаны в широких рукавах, а широкий подол приминает траву, и из-под края его не видно даже загнутых мысов сафьяновых туфель.

Даже берут сомнения, призрак он или маг.

Я крепко зажурился, отгоняя навязчивый образ, потянулся, затем быстро встал в мостик, разминая задеревеневшие мышцы – и, прижав куклу к груди, вприпрыжку помчался за волшебником.

Надо же. Едва не забыл про неё, потому что за мной пришёл именно он.

Хозяин «Удивительного цирка Макди», сам Франк Макди Третий, сидел на козлах крайней повозки и дымил сигарой. Фальшивые усы небрежно торчали из верхнего кармана рубашки на манер накрахмаленного носового платка. А золотой монокль из старых, ещё довоенных времён, наоборот, поблёскивал в глазу, а не болтался, как обычно, на цепочке.

Я хмыкнул – вот точно, не «Франк Макди», а Франт. Отменное чувство позы, как Ирма острит.

…И отменный слух. Хмыканье точно было совершенно лишним.

– Явились, чер-р-рти! – рявкнул Макди. Прекрасно поставленным голосом, между прочим – откуда такой берётся в тощем, костистом теле? У Макди даже усы не растут свои, приходится клеить накладные для солидности. Хотя, на мой взгляд, лошадь с усами – это фантасмагория какая-то. – Повалял мальчишку по травке, Клер-р-рмонт? Нравится? Сор-р-рвали репетицию, мер-р-рзавцы. Выступление тоже cop-рвёте, а?

Этим двум смешным претензиям, насчёт наших мифических особых отношений и насчёт репетиций, было уже столько лет, что я даже раздражения не почувствовал. Тем более что и первая, и вторая – абсолютно безосновательны. И если кто-то, как Арон, продолжает верить – это исключительно его проблемы.

Конечно, до тех пор, пока он верит молча.

Но Макди как хозяину позволяется немного больше, чем какому-нибудь клоуну – например, получить честный и спокойный ответ от волшебника.

– Я ручаюсь за свою часть, господин Макди. Не извольте беспокоиться. – Кажется, волшебник улыбнулся, я не был в этом уверен – ни лунный свет, ни оранжевые блики от костров не достигали закутка между двумя повозками на окраине лагеря. Будь это обычный человек, я бы попробовал угадать выражение лица по интонации, но с волшебником это гиблое дело. – Но только ради вас и вашего спокойствия я готов ещё раз отрепетировать трюк.

Макди со значением кашлянул в кулак.

– Гм, на ракетах бы сэкономить…

– Обойдёмся имитацией, – так же ровно ответил волшебник. – Сцену ещё не разобрали? Тогда сходи и переоденься, Келли. Повторим последний номер, если господину Макди так угодно.

Судя по багровым щекам «господина Макди», ему угодно было сейчас забрать все свои последние слова и просто пожелать нам хорошей ночи.

Но кто бы ему позволил, интересно?

Уже заворачивая за угол, к выкрашенной синей и золотой краской кибитке волшебника, я расслышал краем уха:

– …и что ты с ним цацкаешься? Ему уже не восемь лет. Семнадцатый пошел…

– Может, семнадцатый. А может, пятнадцатый или девятнадцатый. Никто не знает.

– Да р-разница-то в чём?

– Не люблю срезанные цветы, господин Макди. Только и всего.

Иногда волшебник говорил очень загадочно.

Для магического действа нужно много дыма, шума, искр – и тихих, отлаженных механизмов. Это я усвоил давно. Для того чтобы распилить человека пополам, требуется гибкий ассистент, умеющий в буквальном смысле складываться пополам, и искусственные ноги из воска и на рычаге, чтобы их можно было очень быстро убрать под фальшивое дно ящика одним движением. Фейерверки не только украшают сцену, но и отвлекают внимание. Многочисленные карточные фокусы – как правило, чистая математика в сочетании с ловкостью рук. Высвобождение мага, связанного по рукам и ногам, из запертого на амбарный замок гроба – хитрые узлы на верёвках и «двойные стенки», с помощью которых можно вынуть одну часть ящика из другой, как конструктор, а потом аккуратно поставить на место, не повредив замков. Явление духов и призраков – дым, цветные искры, проекции с помощью «кошмарных фонарей», музыка и особые запахи.

Для фокусов нужно желание зрителя поверить в чудо – тогда и сухая роза расцветёт, и наполовину пустой кувшин станет полным, и склеенная из перьев и глины птица взмахнёт крыльями и взлетит. Я, к слову, за все годы раскрыл секреты лишь некоторых из этих фокусов; наверное, потому, что жажду чуда больше, чем любой зритель. Желание быть обманутым – убийственно действенное заклинание.

А для настоящего волшебства не нужно ничего, кроме всеобщей слепоты и уверенности, что это – простой трюк, хитрость, уловка.

Макди, Ирма, Арон, Лилли, Брюс, братья Томаши и все те сотни зрителей, которые глазеют на нас во время выступления, конечно, думают, что коронный номер волшебника – это хитроумный обман, грандиозная фальсификация. Они ищут невидимые стропы, леску и подъёмные механизмы, в то время как разгадка прямо перед ними, на ладони, и она так проста, что даже смешно – никой это не трюк. Всё по-настоящему.

Но я-то знаю правду, потому что участвую и в обмане, и в истинном волшебстве, и чувствую разницу между ними.

…Для выступлений у меня есть два трико. Одно, броское, в красных и белых ромбах – для «магического действа». Обманщик должен притворяться честным и всём своим кричать – смотрите, вот я, прямо перед вами, открыт и беззащитен, давайте, проверьте меня, поверьте мне! Когда из ящика для распиливания торчат чьи-то красно-белые ноги, зритель не задумывается и сразу приписывает их мне. И если волшебник в изысканно-издевательской своей манере просит меня «пошевелить» пальцами, два-три истерика в первом ряду кричат – «Вижу, вижу!», и зал подхватывает за ними.

А второе – чёрное. Без пайеток и мишуры, с высокой горловиной. Иногда ещё я надеваю маску, и тогда единственным светлым пятном остаются волосы – без них, наверно, можно было бы совсем раствориться во мраке под куполом цирка. Порою, перед особенно торжественными выступлениями, волшебник даёт мне немного блестящей пудры для волос, чтобы издалека пряди казались не седыми, а серебристыми.

Ведь в каждом номере должна быть эффектная деталь, верно?

– Ты задержался.

Волшебник ни в коем случае не упрекал меня. Просто объяснял, почему он не ждёт на полуразобранной сцене, а сидит в тени с трубкой на длинном тонком мундштуке. На выдохе угольки подсвечивались почему-то не красным, а синеватым – тоже фокус, но для повседневного пользования, для поддержания репутации.

– Прятал куклу, – объяснил я, не вдаваясь в подробности.

Нет, конечно, вряд ли Арон попытается выполнить свою угрозу… и ещё менее вероятно, что из такой попытки хоть что-то выйдет, но рисковать не стоит.

– Не бойся за неё, – улыбнулся волшебник. – Она может за себя постоять.

– Знаю. Начнём?

– Пожалуй.

Волшебник выбил трубку о камень – три лёгких удара – и поднялся по ступеням на сцену даже не удосужившись потушить угли. Я старательно растёр их подошвой, хотя они и сами наверняка погасли бы через несколько минут – от росы или речной сырости, пропитавшей землю. Между повозками протиснулся сам Макди и присел на борт, на ходу вытаскивая монокль из кармана. Раздвинулись занавеси бледно-розовой кибитки, и высунула наружу любопытный нос Ирма Блистательная – уже почти раздетая и избавившаяся от тяжёлого ярко-рыжего парика. В клетке захлопали крыльями голуби, потом затявкал тоненько дикий лис, раскатисто рыкнул кто-то из неразлучной парочки львов…

О, да, этих просто так не обманешь. Они чувствуют.

– Подойди ближе, Кальвин.

Как обычно, я упустил момент, когда волшебник вытянул из рукава длинный-длинный шёлковый шарф канареечно-жёлтого цвета.

– Туго только не затягивай, – попросил я, повернулся к волшебнику спиной и закрыл глаза. Перед номером меня всегда слегка знобило. Абсолютная беспомощность – не то чувство, к которому можно легко привыкнуть. Сейчас тоже спину обдало холодом, как будто я стоял рядом с ледником. Или на краю бездны – сделай шаг вслепую, раскинь руки и падай.

Волшебник осторожно свернул шёлк и обернул вокруг моей головы, потом затянул узел – как всегда, не коснувшись меня даже кончиками пальцев.

Честно говоря, я вообще не помнил ни одного случая, когда бы он до меня дотрагивался.

– Так хорошо?

– Пойдёт. Ничего не вижу.

– Тогда начинай, – тихо приказал он, дёргая за длинный конец шарфа, как за поводок.

Я скинул балетки, переступил с ноги на ногу, заново привыкая к ощущению почти-босых-ступней, и медленно пошёл по кругу, следуя за натяжением шёлкового поводка.

Озноб начал постепенно уступать место ощущению невесомости.

Сперва затихло сердцебиение. Пульс постепенно стёк в подушечки пальцев и сошёл на нет, оставив только лёгкий зуд, но и он с каждым шагом ощущался слабее. Ледниковый холодок медленно расползался со спины по всему телу – плечи, шея, губы, и вниз – бёдра, колени, ступни. После третьего круга я невольно начал задирать подбородок кверху, хватая воздух открытым ртом, и при каждом шаге привставать на мыски, как балерина. Вскоре перестал ощущаться и холодок, словно кожа онемела, и босые пятки уже не чувствовали тёплую шероховатость деревянного пола.

В уголках глаз стало мокро и горячо – закипели слёзы.

Я резко выдохнул – и шагнул вверх, как на ступени; ветер шёлком увивался вокруг, такой плотный и густой, что на нём можно было лежать, как в гамаке.

…Где-то невероятно далеко Макди присвистнул, но этот звук почти сразу потонул в собачьем скулеже.

Хотя мне никогда не предоставлялась возможность посмотреть на этот номер со стороны, я примерно представляю, как он выглядит. Сначала волшебник водит меня по кругу, как ту болонку на поводке, быстрее и быстрее. Если это не репетиция, а представление, то с самого начала сцена затянута серебристо-голубоватым дымом, но невысоко – примерно по колено. Волшебник будто бы укладывает на густые клубы дыма отрез шёлка и тоже ведёт им по кругу, и в какой-то момент я наступаю уже не на пол, а на краешек ткани.

Она спиралью завивается к верху – и я бегу по ней, как по лестнице.

А ровно за секунду до того, как мой «поводок» натянется, волшебник отпускает его.

Я слеп и свободен.

Иногда у меня получается взбежать очень высоко, метров на тридцать. Наш номер всегда происходит под открытым небом, без шатров и ширм, на одной только сцене, так что леску и невидимые верёвки привязывать не к чему. Из всего освещения – синие факелы и слепящие фонтаны бенгальских огней. Когда я чувствую, что в тело начинает возвращаться тяжесть и тепло, то достаю из рукава трубочку фейерверка и дёргаю за шнурок. На конце трубочки вспыхивает ворох искр. Я выгибаю спину и ныряю назад, через голову. Это немного страшно, но на самом деле падение происходит всегда медленно, и у самой земли, под тихую команду волшебника «Раз!», я успеваю сделать сальто и приземлиться на ноги. Фейерверк к тому моменту уже гаснет.

Номер называется «Сын Падающей Звезды».

– Раз.

Сегодня я слишком разоспался у подножья холма, и поэтому едва не пропустил момент. Пришлось приземляться на руки, а уже потом через «мостик» вставать на ноги. От резкого напряжения запястья загудели, но ни один сустав не хрустнул.

– Ты великолепен, Келли, – ровно похвалил меня волшебник, прежде чем Магди успел вставить хоть слово. – Но тебе нужно отдохнуть. Возвращайся к себе и ложись спать, я сам здесь приберусь.

Я сдёрнул повязку и улыбнулся, запрокинув голову. Мой волшебник стоял, спрятав кисти рук в рукава, как в муфту, и покусывая нижнюю губу.

Недоволен.

– На представлении не подведу, честно, – клятвенно пообещал я, прижав ладонь к груди. Сердце, как всегда после этого номера, с опозданием подкатило к горлу живым комком.

– Иди спать, Кальвин.

О-о-о… Полное имя – уже серьёзный намёк.

Я раскланялся – Макди, аплодирующей Ирме, беснующимся в клетках зверям – и, насвистывая, побежал к нашему фургону.

Всё хорошо. Всё просто замечательно, но, действительно, спать надо больше.

И чаще.

Наши могут сколько угодно попрекать нынешнего Франка Макди скаредностью и скупостью, но надо отдать ему должное – впечатление он производить умеет.

Честно говоря, это единственное, что он может производить.

Но, так или иначе, план захвата города – а появление «Удивительного цирка Макди» хозяин называет именно что захватом – всегда заранее расписывается до мелочей. У каждого – уникальная роль и отдельная улица, которая должна стать на несколько часов ареной для представления. Ирма гоняет своё зверьё по паркам и скверам. Гуттаперчевых братьев Томашей обычно отправляют на одну из площадей – выступления у них всегда весьма зрелищные. Клоуны и мимы разбредаются по рынкам, торговым рядам и рабочим кварталам. Наездники в ярких костюмах гоняют пыль по центральным улицам. Актриски, изображая гадалок и цыганок, разбредаются кто куда, но каждому «осчастливленному» рассказывают об удивительном зрелище, которое якобы ждёт его следующим вечером. Лилипуты и великаны устраивают шествие по какому-нибудь людному проспекту и раздают листовки. Сам Макди по очереди навещает самых важных горожан – обычно мэра, судью, начальника полиции, иногда заведующего госпиталем или директора местной школы – и лично вручает им приглашения. Разумеется, бесплатные.

А мы с волшебником надеваем загадочные тёмные плащи и отправляемся под видом обычных фокусников показывать самые немудрёные трюки на главную площадь. Наша задача – собрать побольше зевак, а затем эффектно исчезнуть в клубах разноцветного дыма и сполохах света, оставив после себя только ворох листовок.

Прочие в это время старательно возводят сцену и шатры для представлений.

Для каждого города Макди скрупулёзно просчитывает ритм выступлений. Где-то мы задерживаемся на неделю, где-то – на две или даже на три, и уезжаем всегда прежде, чем успеваем наскучить. За те десять лет, что я знаю Макди, он никогда не ошибался. Как будто есть у него мистическая чуткость к городскому пульсу.

У меня – нет.

Я вообще стараюсь не доверять своим чувствам. Они частенько обманывают. И сегодня, когда Макди вечером собрал всех старших в шатре и объявил, что в Йорстоке мы задерживаемся на месяц с лишним, и грандиозное представление будет уже после полнолуния, я смолчал, хотя к горлу подступила тошнота.

Макди ведь не ошибается?..

– Келли? – тихо окликнул меня волшебник.

– Всё в порядке. – Я сглотнул, стараясь глядеть в сторону – куда угодно, только не на него. В шатре кисло пахло заплесневелой тканью и лошадьми. Через щёлку между занавесями в дверном проёме сочился медвяный свет. Макди хлопал по плечу толстяка Харви и громко смеялся, а тот платком утирал лицо, пятная серую ткань жирным гримом. Фальшивая клоунская улыбка размазалась на полшеи и стала похожей на гнойную рану.

Мне было душно.

– По сценарию мы начинаем выступать только завтра. С простыми фокусами, – словно в раздумье, протянул волшебник. – Полагаю, сегодня ты можешь пойти на прогулку.

Я почувствовал, что улыбаюсь – против воли.

– Надолго?

– Насколько пожелаешь. Отоспишься тогда завтра.

Из шатра я буквально вывалился, как марионетка – из мешка с игрушками. Заглянул в наш фургон на полминуты, схватил в охапку тёплую куртку на вечер и побежал к реке. Отсюда, из лагеря, её не было видно, только ветер доносил запах сырости и мокрых камней. Оранжевое солнце медленно скатывалось на город, прожигая дыры в чёрных аппликациях облаков. Ещё несколько минут – и оно нанижется на ратушный шпиль, как апельсин – на спицу; и этот образ даже в воображении выглядит… знакомым? На долю секунды мне померещились тёмные точки в небе – то ли птичий клин, то ли мухи. Картинка вроде бы совсем безобидная, но у меня разом в горле пересохло.

Моргнул – и точки исчезли.

Спуститься к реке оказалось не так-то просто. Она текла в глубоком овраге с крутыми и обрывистыми склонами, скошенными внутрь. Даже на краю находиться было страшновато, только встанешь – и глина поедет под ногами, обвалится целым пластом. А внизу – вода, кипящая вокруг серых валунов. Ледяная наверняка, тень ведь кругом, а русло глубокое и течение быстрое.

Пока я валялся на берегу и таращился на речную пену, солнце почти зашло. Холод выбрался из оврага и неторопливо пополз к городу, обволакивая по пути всё живое и неживое туманными щупальцами. Некоторое время я терпел, но когда понял, что меня уже начинает колотить, то встал, застегнул куртку и быстрым шагом пошёл вдоль по течению.

Вечерний Йорсток был куда гостеприимнее дневного. Сразу видно – богатый город. И фонари тут разных цветов, и магазины работают допоздна, и прохожих на улицах предостаточно… В кармане завалялось немного мелочи с прошлой прогулки, и я накупил себе всякой ерунды с лотков – имбирь в сахаре, крошечные печенья с крупной солью и чёрным перцем, зелёный крыжовник, тёмно-серые драже, по вкусу похожие на затвердевшую помадку. Ссыпал всё в один кулёк, а потом, бродя по городу, наугад вынимал что-нибудь. Набережная прошла у меня под знаком острого печенья, а потом очень долго попадался только крыжовник, сочный, но страшно кислый. На главную площадь с подсвеченным фонтаном и подавляющей громадой ратуши я вышел, посасывая жгучий имбирный ломтик. Напился воды, прямо из горсти, умылся – и нырнул в проулок, пока полисмен не обругал меня за неуважительное отношение к городскому имуществу.

Небо к тому времени бессовестно почернело, а луна, красноватая и огромная, выкатилась из-за церковного купола. Я попытался прикинуть, где остался лагерь и как можно срезать дорогу, и в итоге забрёл в какую-то глушь. Жилой квартал – не жилой квартал, трущобы – не трущобы… Петлял долго, обходя палисадники разной степени уютности и мрачные переулки, и в итоге уже почти на окраине выскочил к самым настоящим развалинам. Три этажа, кое-где обрушившиеся перекрытия и стены, подковообразная форма здания, до безобразия заросший внутренний двор и проваленная крыша – всё за нелепо высоким и крепким забором. Его я, разумеется, перелез, пусть и не без труда – жаль только, что помадки рассыпал по траве. А за забором начиналась уже освещённая улица, на другой стороне которой расстилался парк в классическом стиле. На металлической скамье под жёлтым фонарём старуха куталась в ворсистую шаль и вполголоса болтала с чёрным пуделем. Я сначала хотел пройти мимо, но затем почему-то уселся на корточки и начал скармливать ему печенье. Он брал его с ладони очень деликатно, а потом ещё долго вылизывал горячим языком пальцы и запястье. Правый глаз у пуделя был как мяч для пинг-понга, белый и выпуклый.

– Собака болеет? – спросил я старушку.

– Не знаю, – растерянно ответила она, кутаясь в шаль. Из-под длинной юбки показались мыски старомодных остроносых туфель с квадратными пряжками. – В первый раз его вижу.

– Наверно, он потерялся, – предположил я, почёсывая пуделя под горлом. Он широко зевнул.

– Видать, да. А почему ты через забор госпиталя полез? – подозрительно покосилась на меня старушка. Радужки у неё были светлые до прозрачности, даже в скудном свете фонаря, а лицо – неожиданно нежное; хоть и морщинистое, но по цвету как у пятилетней девочки, никакой папирусной желтизны и пятен.

– Тоже потерялся, – хмыкнул я. – А тут раньше госпиталь был?

Я протянул старушке кусочек имбиря, и она, хоть и с опаской, но взяла его. Прикусила бесцветными губами – и сунула за щёку, смешно поморщившись. Мне даже показалось, что у неё кончик носа пошевелился.

– В войну – был, все тридцать лет кряду. Я тогда медсестрой работала… Уже под конец на первый корпус упал бомбардировщик. Полздания разворотило. Сразу после перемирия что-то ещё починить пытались, а потом так бросили, огородили только… По мне – лучше б снесли до конца, но кто ж станет из-за окраины морочиться… А ты, говоришь, недавно здесь? – вдруг пытливо сощурилась она. – А прежде-то я тебя точно не видала?

Вместо ответа я откинул капюшон, показывая седые волосы и длинный шрам, от виска к шее, изломанный, розоватый, тонкий и едва-едва заметный, если специально не вглядываться.

Или не показывать.

– Думаю, вы бы меня запомнили.

Она пожевала то ли губу, то ли имбирь, а затем качнула головой:

– Не знаю, не знаю… Взгляд знакомый больно, – вздохнула. – Ты не бери в голову, я таких мальчишек много навидалась. И седых, и увечных… В последние-то годы войны старших-то никого уже почти не осталось, совсем молодые воевать шли. И в пехоту, и в лётные училища, и фельдшерами… Помню, у нас как-то паренёк лежал, хороший, вроде тебя, но уже весь шитый-перешитый. Лётчик вроде, и постарше вроде – годков двадцать пять; а может, он только выглядел молодо, коротышкой ведь был. Товарищи-то его ровесником войны называли… Лежал, значит, с переломом ноги и проникающим в брюшную полость. Только оклемался немножко – и сбежал из госпиталя. Своих догонять отправился, видать, как в горячке всё бредил… Я-то себя ругаю, что за ним не уследила.

Я посмотрел на неё снизу вверх. Луна теперь болталась над парком, не красноватая, а обычная, сливочно-белая.

– Может, потому что ругаете себя – и видите его везде?

– Кто знает, – снова вздохнула она и принялась чесать пуделя за ухом. Тот млел и звонко позёвывал.

Подумав, я ссыпал ему остатки печенья и, не прощаясь со старушкой, побрёл вдоль парка. Теперь, после короткой остановки, было примерно ясно, как возвращаться в лагерь. Меня занесло не куда-нибудь, а на противоположную сторону города. Снова срезать дорогу закоулками я не рискнул и постепенно выбрался к центральному проспекту.

Время близилось к двум часам ночи, и людей на улицах почти не осталось. Даже на главной площади, напротив ратуши – ни души. Зато по боковым аллеям шныряли подозрительные типы. Меня не назовёшь особенно соблазнительной добычей – подумаешь, оборванец в мешковатой куртке, такой, гляди, сам ножом пырнёт, не задумываясь… Нож, кстати, у меня действительно имелся. Но обошлось – всю дорогу он благополучно пролежал во внутреннем кармане, даже припугнуть никого не понадобилось.

А за городом я и вовсе почувствовал себя в безопасности. Вокруг расстилались луга, горбились холмы, кое-где топорщились по обочинам щётки густого кустарника, вроде жимолости и шиповника, но их по пальцам можно было пересчитать, как и деревья – словом, округа просматривалась на добрый километр во все стороны. Йорсток на западе перемигивался огнями разноцветных фонарей, а лагерь, наоборот, дремал в полной темноте. Неудивительно – после такого-то насыщенного дня наверняка многие решили лечь спать пораньше.

«Интересно, волшебник тоже?..»

Входя в лагерь, я цыкнул на сторожевых собак Ирмы и кивком поздоровался с Томашем-младшим. К дежурству он относился без особого энтузиазма, скорее, подрёмывал стоя.

Впрочем, кому придёт в голову грабить бродячий цирк?

Посреди лагеря, у арены, я остановился и завертел головой, вспоминая, куда волшебник подогнал наш фургон. Днём-то здесь легко ориентироваться, а вот ночью, когда красный не отличить от золотого или зелёного…

– А тебе не говорили, что хорошие мальчики не опаздывают к отбою, хех?

Я медленно выдохнул, на счёт «шесть», и обернулся, стягивая капюшон и дружелюбно улыбаясь:

– Здравствуй, Арон. Опять не спится, да?

Меньше всего мне хотелось любезничать сейчас с пьяным клоуном, но грубить, когда собеседник явно нарывается на ссору – верх идиотизма.

Это к вопросу о хороших мальчиках.

– Да захотелось вот… прогуляться, – осклабился Арон.

Он был пьян явно сильнее, чем мне показалось поначалу, и находился в той дурацкой стадии, когда сил – с избытком, а разум – в непроглядном тумане. Годфруа в таком состоянии в прошлый раз с одного удара кулаком убил лошадь, а затем проломил стену фургона, в котором его пытались запереть. За эту выходку он расплачивался до сих пор, отдавая Макди две трети выручки, а силачи на представлениях зарабатывают не сказать, чтоб много, даже меньше карликов.

А Годфруа, к слову, ненамного уступал клоуну в комплекции…

Я отступил от Арона, на всякий случай нашаривая в кармане нож. Пятидесятилетний мужчина на голову выше, в полтора раза шире в плечах и в два раза больше по весу – не самый удобный противник для рукопашной.

Совсем неудобный, учитывая алкогольный туман в его крови и общую туповатость.

– Погода прекрасная для прогулок. Но к реке ходить не советую, там опасные берега, земля может обвалиться, – улыбнулся я вежливо. – Доброй ночи, Арон.

На секунду его лицо закаменело. Обычно он выглядел смешно, несмотря на рост и мощное телосложение – маленькие глазки, нос картошкой, широченный подбородок-лопата и хомячьи щёки. Но сейчас он стал похож на цверга-переростка.

Хорошо, что только на секунду. А потом вертикальные морщины разгладились, а нижняя губа снова забавно оттопырилась.

– Ну, ступай, ступай, Келли, – широко ухмыльнулся Арон. Я перевёл дыхание – пронесло? – Тебя ждут, наверно.

– Ага, – ответил я механически и с перепугу резко вспомнил, где стоит наш фургон. – Очень ждут.

Я развернулся и направился вдоль правого края арены, на ходу надевая капюшон… это-то меня и подвело.

Иначе бы я точно услышал грузные шаги у себя за спиной.

– К нему бежишь, да? А как же я, хех? А, Келли?

Нож я достать успел – но толку из этого, если руки тут же оказались прижаты к телу? Арон одно время подрабатывал силачом, до того, как перешёл в клоуны, и хватка у него до сих пор оставалась – будь здоров. Он вздёрнул меня в воздух с такой же лёгкостью, с какой подбирал с пола газету или упавшую ложку.

Но испугался я не хватки – всегда можно закричать, и на помощь прибежит Томаш-младший, у него с Ароном свои счёты – а вопроса.

Если клоун не забыл вчерашний разговор и нарочно поджидал меня сегодня, чтобы его продолжить…

– Ты о чём, старина? – Непринуждённо улыбаться становилось всё сложнее. – Спать пора, у нас завтра серьёзное выступление…

– У меня – нету, – смрадно выдохнул Арон мне в ухо. – Так, в пересменке пожонглирую на ходулях, между зверьём и акробатами. Могу хоть всю ночь не спать. И ты… тоже? Раз к нему несёшься?

Я слегка расслабил руку и на пробу крутанул запястьем. При желании – и при небольшой доле везения – можно было достать ножом до руки Арона. Вопрос – хватит ли этого…

– Мы просто живём в одном фургоне. Волшебник меня подобрал ещё ребёнком, если не помнишь, – медленно выговорил я, стараясь успокоить Арона мягким тоном. Ирма так иногда со своим зверьём общалась, и до сих пор её никто не покусал. – Меньше сплетни слушай.

Вот это было лишнее.

Арон глухо заворчал, будто пытался выплюнуть вставшую поперёк горла кость.

– Да конечно, сплетни! Я Клермонта подольше тебя знаю, – ощерился он. – Ему что парень, что девка – всё одно. А они на нём гроздьями виснут… сами к нему бегут… Ему только тряпки свои и скинуть надо… ты, небось, тоже. Или он – тебя? Кхе… – Речь Арона становилась всё менее разборчивой, дыхание сбилось. Я напрягся и приготовился бить ему одновременно ножом по предплечью и пяткой – в пах. Это должно было сработать, а мне главное выбраться, тут до Ирминого фургона – пять шагов, а там зверьё. И сама Ирма. – А со мной, значит, ни-ни? Чем я хуже? Он же как глиста, одни жилы, белый весь… А, Келли?

Последнюю фразу он не произнёс – прохныкал… и полез рукой мне под куртку.

На секунду я застыл. Просто дыхание перекрыло – сам не понял, от чего. Даже не отвращение – а хуже, тошнота с паникой пополам. Дёрнулся, сдуру сам себя уколол ножом – и опомнился.

Впрочем, пинаться, когда тебя лапают – то ещё удовольствие.

Попал я удачно, хоть и со второго раза. Арон взвыл смешным тоненьким голоском и согнулся пополам, естественно, выпуская меня. Я развернулся – и полоснул ему ножом по лбу. Царапина, конечно, но кровищи будет – все глаза зальёт.

– Мразь! – проревел Арон, вслепую сгребая воздух перед собой.

Но я успел уже прокатиться под фургоном Ирмы, вскочить на ноги и драпануть между клетками, на ходу перебирая прутья рукояткой ножа. Разбуженные львы, собаки, голуби и дикий лис устроили адский концерт, в котором потонула даже отборная Аронова ругань. А я, петляя, добрался до нашего фургона, надеясь только, что клоуну не стукнет в голову наведаться к волшебнику, и страх перед ним окажется сильнее.

– …Кальвин?

Волшебник не спал.

Я запнулся о порог и едва не налетел на собственный нож, чудом успев вывернуться в последний момент.

– Извини, – я отвёл глаза.

Полоска голой кожи под задранной курткой горела огнём – не разберёшь, отчего, от ночного холода или от пристального взгляда. Окровавленный нож, звериная какофония, грязная ругань Арона…

«Сделай вид, что не понял. Пожалуйста».

Волшебник, как обычно, укутанный в целый ворох шелестящих одежд, стоял, склонив голову к плечу и готов был, кажется, выслушать что угодно, любую дикость, и поверить ей. Потому что рассказал бы я. Но о некоторых вещах рассказывать нельзя. Они пачкают, даже если ты не виноват.

И отмыться потом…

– Это ты нашумел?

Я с облегчением выдохнул. Допроса не будет.

– Ну, да. Прошу прощения.

– Иди спать, – мягко улыбнулся волшебник. – Я ещё посижу здесь, выкурю трубку-другую… Ни о чём не беспокойся, Келли.

От чувства колоссального облегчения меня охватил озноб. Я деревянно кивнул и на четвереньках заполз в фургон. Бросил куртку на сундук, скинул ботинки, штаны, рубашку и до своей кровати добрался уже голышом. Одеяла были заботливо расстелены, а кукла сидела в изголовье, как обычно.

Да. Кукла…

Фарфоровая девочка, в локоть ростом, с красивыми голубыми глазами и золотистыми локонами, в платье из зелёной тафты и лимонных кружев.

Я сгрёб её в охапку и зарылся в одеяла. Меня колотило. До сознания медленно доходило, что могло случиться там, за Ирминым фургоном, перед ареной. То есть по-настоящему могло случиться, не в идиотских сальных шутках или сплетнях…

Хватать воздух получалось почему-то только мелкими-мелкими глотками.

– Пожа… пожалуйста, – горячо зашептал я кукле в белобрысый затылок. – Я так давно ничего не… не просил… пожалуйста, пусть он от меня отстанет… насовсем… пожалуйста, слышишь?

Половина слов и окончаний проваливались куда-то в горло, но кукла всё равно понимала.

Я был уверен в этом.

Шум снаружи постепенно стихал. Ирма пела – негромко, но завораживающе-сладко, так, что даже у меня расслаблялся внутри тугой, колючий клубок нервов. Успокаивалось и Ирмино зверьё, зачарованное игрой обертонов и тягучим сонным ритмом. Хотя слова-то в песне были через одно – пошлейшая матросская брань, и Арону они сулили все муки ада за ночную побудку. Тикали вразнобой развешанные по стенам часы. Металлический запах крови с ножа тонул в ароматах чабреца, старого дерева и голубой полыни, которыми насквозь пропитался весь наш фургон, а с улицы умиротворяюще тянуло некрепким сладковатым табаком…

…табаком, железом и дымом пропахли мы до костей. Бои идут пятый день. У меня – по два вылета в сутки, у Симона – по три, потому что его напарник так и не пришёл в себя, а командир гонит нас вперёд, как сумасшедший. Я уже с трудом понимаю, для чего – ясно, что до прихода основных сил мы Йорсток не удержим.

Симон говорит, что под конец война сошла с ума и просто решила сожрать нас всех.

– Тебя бы в командиры поставить, – вздыхает он, скручивая грубую папиросу из дефицитной бумаги и ещё более дефицитного табака. Заскорузлые, грубые пальцы – не верится, что когда-то Симон был учителем музыки. Он вообще никогда не хотел воевать, но пришлось. – Ты ведь офицер, да? И лётную академию закончил, не то, что половина из наших. И часов налёта у тебя раз в шесть больше.

Третья папироса готова, и Симон передаёт кисет и книгу дальше по кругу. Сегодня наконец раздраконили мои «Удивительные приключения Тодда-Счастливчика», потому что курить хочется смертельно, и ничего, хоть немного напоминающего бумагу, не осталось.

– Из меня вышел бы плохой командир. Я не умею отправлять людей на смерть.

– А это что, обязательно? – встревает Уильям.

Он – третий интеллектуал в нашей маленькой команде, тоже учитель, только не музыки, а литературы. Нам нравятся одни и те же книги и чувство юмора у нас похожее. Сейчас я тоже хмыкаю, когда вижу, как он выдирает для папиросы страницу из главы «Последнее удовольствие приговорённого».

Хорошая вещь – «Тодд-Счастливчик». Всеобъемлющая.

– Обязательно, Уилл. Ты же понимаешь, зачем нас поставили здесь, да?

Он не отвечает мне.

Я нахально экспроприирую одну из папирос Симона, поджигаю от горячего печного бока и вытягиваюсь на спине, заложив одну руку за голову. Навес над нашим лежбищем – чистая формальность. Сухие степные ветры шныряют меж опорами, нагло забираются под китель, а потом летят дальше, колышут высокие травы. В последние месяцы я видел очень много пожарищ – целые выгоревшие пустыни, но эти холмы словно бережёт что-то.

Холмы, трава, тёмно-синее небо в звёздную крапинку да фрагменты старых, ещё довоенных железнодорожных путей в ложбине – вот и все следы обычной жизни.

Да, и ещё тишина. Редкость в последнее время.

– Эй… – зовёт Симон. Я не откликаюсь, и тогда он шутливо толкает меня кулаком в плечо – совсем слабо, точно боится кости случайно переломать. Ну, да, я и в самом начале-то был меньше и хрупче даже изнеженного учителя музыки, а сейчас вообще высох. Птичий скелет… Зато и падать, наверно, будет не страшно. Вот подхватит меня ветер – и унесёт в небо. – Ты уснул, что ли?

– Нет.

Табачный дым горьковатый и вяжущий. Язык постепенно немеет.

– Слушай… А как ты думаешь, когда?..

Симон умолкает. Но ему не надо уточнять, что именно он имеет в виду.

Командир говорил со мной вчера. Показывал и карты, и телеграммы из штаба… Он хотел, чтобы я шёл на это с открытыми глазами.

Странный человек.

– Через четыре дня.

Я закрываю глаза, а когда открываю снова, то на фоне светлеющего восточного края маячат чёрные точки. Штук пять, аккуратный клинышек – жаль, не птичий. Подскакиваю, роняя папиросу в траву, и парни всё понимают без слов.

Уилл ругается смачнее всех.

Недаром он преподавал литературу.

– Кальвин, просыпайся. Пора.

Реальность пахла омлетом с томатами и чесноком, свежим хлебом и чаем с чабрецом. Но привкус во рту всё равно был горьковато-вяжущий – во сне я прикусил золотистый кукольный локон. В распахнутую дверь лился яркий утренний свет, такой осязаемо-плотный, что в нём, кажется, можно было утонуть. Где-то далеко вызванивал минорную мелодию колокол и пели птицы.

«Так невыносимо хорошо».

– Который час?

– Половина седьмого, – сообщил волшебник.

Он, похоже, встал ещё раньше. Наверняка сам растопил общую плиту и поджарил этот дурацкий омлет… и даже рукавов не запачкал, что уже чудо, если учесть, какие сложные и многослойные одежды он носит. Нижнее платье – кипенно-белое, поверх него – с лёгким лиловатым оттенком, и так – штук пятнадцать накидок и плащей, каждый следующий слой на тон темнее, и самый верхний – цвета спелой сливы.

– Тебе не жарко? Лето всё-таки, – вырвалось у меня.

Волшебник выгнул бровь – и рассмеялся.

Редкое явление.

– Здесь не так много ткани, как кажется. Иногда мне даже бывает прохладно. Да и снимается всё это одним движением – главное, знать, за какую завязку потянуть, – усмехнулся он, щуря тёмные глаза. И вдруг спросил, без перехода, с тем же беспечным выражением лица: – Почему ты не позвал меня вчера, Келли?

Я уже застегнул почти все пуговицы на рубашке, но так и застыл на предпоследней.

Он знал, что сделал Арон.

Солнечный мёд застыл холодным янтарём и стал непригоден для дыхания.

– …Но я же справился?

– Ты спрашиваешь меня? Как мило, Келли, – вздохнул он и отступил ближе к двери, в хрусткий янтарь, и мне даже казалось, что я слышу, как ломаются солнечные лучи. – Вчера я ждал, что ты хотя бы поговоришь со мною. Нет, не ночью – не смотри так на меня, я прекрасно понимаю, что ночью тебе было уже не до того. А раньше, утром. Ведь Арон не в первый раз… задевает тебя?

О, да. Это «задевает» было исключительно деликатным.

– Не в первый.

– И именно поэтому ты убежал ночью к реке?

– Да.

Я сидел на кровати, машинально обнимая куклу и наблюдал, как волшебник передвигается по фургону – обычные бытовые действия: выдвинуть ящик, достать столовые приборы и полотняные салфетки, поднять крышку тяжёлой чугунной сковороды, разложить омлет на две тарелки, разломить свежий хлеб с хрустящей корочкой…

Ни единого лишнего жеста – совершенный самоконтроль.

Ни единого пятнышка на широких рукавах – безупречная аккуратность.

У меня так никогда не получается.

– Ведь дело не в том, что ты мог справиться сам, Келли, или полагал, что можешь, – мягко произнёс он, не глядя в мою сторону. – Самоуверенность – не только простительное, но и похвальное качество для юношества. Но ведь ты не был уверен, верно? – искоса взглянул на меня волшебник. Я инстинктивно вжался подбородком в фарфоровую кукольную голову. – Ты просто не хотел, чтобы кто-то ещё узнал о поступке Арона. Боялся, что о тебе будут говорить плохо. Но виновен здесь только он и только он заслуживает осуждения, Келли.

– Тебе легко говорить.

– Не ворчи. Лучше пообещай мне, что не станешь ничего утаивать больше только из страха перед сплетнями.

– Из страха подвергнуться остракизму и порицанию.

– Именно, – снова улыбнулся он. – А об Ароне забудь. Он вряд ли побеспокоит тебя ещё.

– Ирма ему накостыляла, что ли? – фыркнул я.

Режущее ощущение в груди постепенно исчезало, и солнечным воздухом вновь можно было дышать.

Запах омлета казался головокружительно аппетитным.

– Она пообещала скормить его своим львам. Якобы за то, что он их разбудил, – невозмутимо кивнул волшебник. – Но Арон прекрасно понимает, за что на самом деле.

Не знаю, что подействовало на меня благотворнее, разговор с куклой – или с волшебником. В конце концов, куклу подарил мне именно он, и она никогда не подводила, с другой – когда я в последний раз в неё так вцеплялся? Четыре, пять, шесть лет назад? После случая с Эммой Веласкес даже прикасаться к кукле было страшновато…

Впрочем, наверняка то, что случилось с Эммой – просто совпадение.

После завтрака я перемыл тарелки, потом заглянул к Ирме и поблагодарил её за помощь. Она с удовольствием подставила щёку для поцелуя и в шутку пожаловалась, что я стал редко заходить. Попутно мы выяснили, что до вечера ни у неё, ни у меня дел особых нет, и договорились слинять на речку – поискать место для купания.

Ну, и не только для купания, разумеется.

Ирма была старше меня лет на десять-двенадцать – маленькая, худощавая, вечно в сценических париках диких расцветок, но зато с потрясающей харизмой, которой могла бы позавидовать и самая красивая столичная актриса. Не то чтобы у нас была большая и чистая любовь… Просто я нравился Ирме, а она нравилась мне, и иногда я ночевал в её фургоне, а не в нашем. Но даже любитель посплетничать Макди никак это не комментировал, потому что зверьё слушалось её голоса беспрекословно, да и собственных сил ей хватало.

Говорят, как-то раз, лет восемь назад, Ирма сломала руку чересчур навязчивому поклоннику, который весил в три раза больше.

Я бы не удивился, окажись это правдой.

Подходящая отмель отыскалась в получасе пути выше по течению. Мы так обрадовались, что даже температура воды нас не особенно смутила. День выдался жаркий, чёрные валуны на берегу разогрелись как в бане, и мы то дурачились в воде, то валялись на них, греясь под солнцем. Часа через три спина у Ирмы опасно порозовела, и пришлось срочно одеваться в непросохшую ещё одежду и возвращаться в лагерь.

Волшебника в фургоне не было. Кукла сидела почему-то на его сундуке и ревниво таращилась на меня стеклянными глазами. Я вздохнул и погладил её по голове, успокаивая, а потом завалился спать и продремал до самого вечера.

– Келли, собирайся, – разбудил меня волшебник незадолго до заката. – У нас через час выступление. Распилим тебя пополам, оживим пару голубей – и можешь потом снова лечь спать, если захочешь.

Когда он говорил таким тоном «если захочешь», то резко становилось ясно, что лучше не хотеть.

Я влез в красное трико, быстро напудрил лицо и подвёл глаза, чтобы с дальних рядов тоже было видно, сложил свою часть реквизита в мешок и шмыгнул за волшебником.

Действо скоро должно было начаться.

На сей раз Макди сделал ставку на «Сына Падающей Звезды» – то есть на нас с волшебником. Поэтому во всей красе мы собирались предстать лишь в завершающем представлении, а до тех пор – лишь постепенно подогревать интерес публики мелкими номерами. Выступления проходили не каждый вечер, а через четыре на пятый, строго разделялись по темам. Сегодня, например, темой стало слово «шутка», и основную роль на себя взяли карлики и клоуны. В пересменках выступали жонглёры, Ирма с забавным номером при участии трёх собак и одного недрессированного, но достаточно снисходительного к её задумке лиса. Под конец выходили мы с волшебником.

– А долго нам ждать? – шепнул я волшебнику, устроившись в относительно тихом уголке за кулисами. Места в зале были почти все заняты, и смешки вперемешку с шепотками перекрывали даже шум дизельного генератора. – Прости, я совсем забыл в расписание заглянуть…

– Сорок минут, – пожал плечами волшебник, с прищуром глядя на пустую ещё сцену. – Смешные представления не могут быть слишком долгими. Зритель устаёт от смеха. Жаль, что в жизни всё ровно наоборот… Начинается.

Музыканты в яме зашевелились – и разразились бодрой мелодией, в основном на духовых и ударных. А через десять секунд на сцену выкатились карлики во главе с Лилли, на комично огромных велосипедах – педали приходилось вращать втроём, помогая «наезднику» с земли. Я досмотрел почти до середины, до момента с лентами, а потом заскучал – номер старый, мы все его видели раз по сто. Это не Ирмино зверьё, которое каждый раз сюрпризы подкидывает…

В зрительном зале тоже не происходило ничего интересного. Простые посетители глядели на представление с энтузиазмом, особенно радовались, конечно дети. А «особые приглашённые», которых зазвал сам Макди, чтобы заручиться поддержкой, откровенно скучали. Некоторое время я наблюдал через щёлку в занавеси за одним из них, высоким сухопарым мужчиной с козлиной бородкой. На коленях у него лежал старомодный цилиндр с длинной серой лентой.

Отгремели овации после первого номера, карлики прокатились на бис, и началась пересменка. Я обернулся на сцену – и замер.

Арон. Совсем про него забыл. А ведь он говорил, что будет жонглировать сегодня!

– Келли? – Волшебник наклонился к моему уху. Шёлк капюшона скользнул по щеке прохладой. – Всё в порядке?

– Ага, – кивнул я, отмирая, и откинулся на ящик. Угол больно впивался в спину, и это замечательно возвращало ясность мыслей. – Ты сказал, что волноваться незачем – значит, действительно незачем. Я верю.

Он отклонился и опустил взгляд. Тень от ресниц колебалась в одном ритме с вращением «кошмарного фонаря» на сцене.

– Если хочешь – ступай прогуляйся пока. Наш выход нескоро.

Фонарь провернулся красным стеклом. Все инструменты умолкли – кроме скрипки, выводившей надрывно-весёлую мелодию в кабацком духе.

– Всё действительно в порядке, – повторил я.

Арон на длинных, ростовых ходулях прогарцевал по сцене. Честно признаться, это производило впечатление, учитывая его комплекцию. Грация у силачей – не редкость, а вот у силачей бывших, раздобревших и оплывших – ещё какая редкость. А чёртов клоун не только умел весьма ловко перемещаться на ходулях, но вдобавок и жонглировал тяжёлыми деревянными кольцами. Дешёвый номер, волшебник прав – но зрелищный. Всё-таки не зря Франт Макди продолжал держать в труппе Арона, несмотря на периодические запои, скандалы и выходки вроде вчерашней.

– …Он пьян.

– Что?

Я отвлёкся на действо на сцене и едва не пропустил мимо ушей тихую реплику волшебника.

– Он пьян, – повторил волшебник, сощурившись, и указал пальцем на Арона: – Посмотри, нетвёрдо стоит на ногах. Уже четвёртый раз сбивается.

Поначалу я даже не понял, о чём речь. «Стоять» на ходулях нельзя в принципе – надо постоянно перетаптываться, шагать на месте, без суеты, конечно, но и не вяло. Арон так и делал – с тем полным сосредоточением, которое со стороны кажется лёгкостью и непринуждённостью. Восемь колец для жонглирования постоянно парили в воздухе, два – находились в руках. Каждое движение, каждый шаг – в такт глухим барабанным ударам, почти неслышным за пиликаньем скрипки… Но потом я пригляделся и увидел то, что раньше не замечал.

Лицо у Арона блестело, а на руках вены вздулись.

И как только я это понял, то разглядел и то, о чём говорил волшебник. Не полноценные «сбои», а, скорее, промедление. Арону очевидно было тяжело переставлять ноги и ловить руками деревянные кольца, и с каждой секундой напряжение возрастало.

– Слушай, он не похож на пьяного. Может, у него с сердцем что-то? – быстро зашептал я, склонившись к волшебнику. – Чёрт, это плохо. Надо сказать Макди.

– Макди знает, – безмятежно отозвался волшебник. – Я рассказал ему ещё перед выступлением, пока ты одевался. Арон ответил, что сможет закончить номер, замен не нужно.

Сердечный приступ. И полутораметровые ходули. И десять колец, каждое весом по пятьсот граммов.

Нет, как бы я ни относился к Арону, молчать нельзя. Есть же цеховая солидарность, в конце концов. Да и на ходули в своё время ставил меня именно он.

– Всё-таки я найду Макди.

Я поднялся и начал оглядываться по сторонам в поисках директора. Он обнаружился совсем близко, буквально шагах в пятнадцати, рядом с ширмой, которая нужна была для следующего номера. Я махнул рукой, привлекая его внимание, и начал пробираться между громоздкими фрагментами реквизита Ирмы – тумбами на колёсиках и без, широченными бумажными обручами, расписной «цыганской» повозкой, в которую обычно запрягали дикого лиса…

Но сказать ничего не успел.

«Кошмарный фонарь» на сцене лопнул вдруг с оглушительным треском, рассыпая осколки разноцветного стекла. Арон инстинктивно шатнулся в сторону, зацепился одной ходулей за другую…

Дальше всё было уже бесполезно.

Вообще падать нужно только вперёд. Сначала вытолкнуть колени – спина при этом отклонится назад, а затем, за секунду до того, как колени коснутся пола… точнее, размозжатся об него, учитывая высоту ходуль – нужно резко повести плечом, как будто закручивая тело в спираль. Тогда приземление выходит относительно мягким, хотя частенько случаются переломы. Я в своё время отделался лёгким вывихом плеча, даже сустав не до конца выскочил, только сместился немного. Учитывая, что заживало всё на мне, как на собаке, тот эпизод вообще не стоил внимания.

Арон упал навзничь.

Он даже не попытался вывернуться в процессе. Словно рефлексы начисто отказали. Рухнул на спину, всей массой, нелепо раскидал в стороны руки и ноги, как наспех пришитые к телу ватные кульки. Разноцветные кольца раскатились по всей сцене. Вокруг затылка настил начал многозначительно темнеть.

Макди вцепился в ширму, едва не продырявив пальцами тонкую бумагу. Секунду или две он разевал рот, словно пытался проглотить невидимый воздушный шар, а потом свистяще выдохнул:

– Оркестр играет траурный марш! Лилли – бери силачей, и делайте «похоронную бригаду». Всё идёт по плану, это представление!

Карлица, бледная, как полотно, быстро кивнула и кликнула своих девочек. Кто-то распотрошил ящик с нужным реквизитом, кто-то сбегал в оркестр… Возникла короткая и выразительная пауза – без музыки, без света на сцене – наполненная топотом наших и недоумёнными шепотками зрителей. А затем оркестр уныло запиликал траурный марш, и осветитель направил на Арона бледно-голубой софит, а из-за занавеса показалась процессия из понурых карликов и из силачей с носилками. Впереди шла маленькая, кукольно хрупкая Лилли, заламывала руки и рыдала в голос.

Кажется, по-настоящему.

Я стоял у самого края сцены, в слепой зоне, но сам видел всё. И как силачи грузили Арона на носилки; и как одна карлица в оранжевом платье рассыпала опилки по полу, закрывая выразительное тёмное пятно; и как горели восторгом глаза зрителей в первых рядах, детей в том числе; и как мужчина с цилиндром, тот самый, из ложи для избранных, привстал немного и подался вперёд, хищно раздувая ноздри…

Почему-то мне казалось, что он всё понял.

– Это ведь из-за меня?

– О чём ты, Келли? – с улыбкой переспросил волшебник. Его глаза, густо подведённые чёрным и серебряным, не выражали ничего – просто зеркало, отражающее сцену, зал и меня. – Обычный несчастный случай. Я говорил, что Арону не следует в таком состоянии проводить номер, но кто меня слушает… Не бери в голову. Давай лучше прогуляемся. Тебе надо успокоиться перед нашим выступлением.

– Я спокоен.

– Келли…

– Я же говорю, что спокоен!

– Келли, тебя колотит. Идём со мной.

Мне оставалось только послушаться. Волшебник был прав.

На улице действительно полегчало. Там не было ни густых зверино-мускусных запахов, ни вони плесневелой ткани, ни разноцветных стеклянных осколков, ни стружек, едва прикрывающих тёмное пятно. Только звёзды, аплодисменты и огни города, но очень далеко.

Я долго, с четверть часа, наверное, а может, и больше, просидел на порожке фургона, размышляя, сдохну ли, если выброшу куклу в реку, или это всё правда случайность. Точнее, много-много случайностей, больших и маленьких.

А потом волшебник появился из темноты и сказал, что скоро наш номер.

Остаток отыграли безупречно. В большей степени это, конечно, была заслуга Ирмы. Она выступила дважды, в своё время и в самом конце, с новым номером. Назывался он «Невеста ветра» – смешно, потому что звездой был карликовый белый кролик-самец, которого в процессе представления наряжали в фату и сажали в украшенную цветами ротанговую корзинку. В корзинку впрягали двадцать голубей, тоже белых, и по сигналу птицы поднимали корзинку в воздух, а затем садились на специальную жердь уже в слепой зоне, за занавесом. Сопровождалось действо шуточной песенкой про то, как кроткую девицу ветер полюбил и послал за ней повозку о сорока белых крыльях.

Пела, разумеется, сама Ирма, голос – нежнее флейты, печальней скрипки.

Сразу вспоминались старые слухи, что девочка была нежеланным ребёнком оперной дивы и сбежала из дома после ссоры с очередным «отчимом». Похоже на правду – о матери Ирма упоминала редко, хотя помнила её наверняка очень хорошо, потому что к цирку прибилась лет в четырнадцать-пятнадцать, за год или за два до моего появления, и потом долго ещё нянчилась со мной, как с младшим братом. А мужчин намного старше себя просто не переваривала, и единственным исключением был волшебник.

Впрочем, он был исключением из любого правила.

Кстати, мы с волшебником тоже выступили неплохо. Сперва он распилил меня в ящике – простейший трюк, неизменно пользующийся успехом. А затем – прошёлся вдоль первого ряда зрителей с моим любимым фокусом. Волшебник на глазах у недоверчивой публики превращал сухие розы – в живые, а я потом разносил цветы по рядам и дарил их самым красивым девушкам.

То есть, конечно, это объявлялось вслух, что награждаются «самые прекрасные леди», а на деле я вручал цветы не только красавицам, но и полезным людям, на которых указывал Макди. Сегодня среди них были две сухопарые сестрицы мэра – неулыбчивые, с идеально выпрямленными спинами, жена главы полицейского управления – розовощёкая кудрявая блондинка, настоящая «полковничья жена», и девочка лет одиннадцати, сущий ангел – если, конечно, бывают смуглые черноволосые ангелы с зелёными глазами. Девочка сидела рядом с тем самым проницательным господином и приходилась ему, кажется, дочерью. Я вручил ей цветок, встав на одно колено, и в награду она посвятила меня в рыцари – тростью своего отца.

Зрители были в восторге.

После представления, когда труппа уже пару раз вышла на поклон, и зрители наконец-то нас отпустили, Макди подозвал меня и Ирму и вручил нам по десять франков.

– Вроде бы доли ещё не распределяли? – Ирма нахмурила тонкие брови, крутя в пальцах новенькую банкноту. – Или я что-то путаю?

– Подар-р-рочек, чёрт побери! – довольно расхохотался Макди. Монокль торжествующе сверкал в левом глазу. – Вы, р-ребятишки, понравились очень сер-р-рьёзному человеку.

– Как именно «понравились»?

Волшебник тенью выскользнул из-за угла и замер в полушаге от Макди – ресницы приопущены, на губах полуулыбка, в голосе легчайший намёк на недовольство.

Мне стало не по себе.

– Как ар-р-ртисты, – невозмутимо откликнулся Макди. Но на шаг назад всё-таки отступил – правильно, я бы и сам так сделал. – У господина Жоэля Кормье есть пр-р-релестная дочурка, и у неё скоро именины. Девочку зовут Мари-Доминик. И если она захочет увидеть вас на своём пр-разднике, это пр-ринесёт круглую сумму. И вам лично, и мне.

Волшебник склонил голову набок и начал медленно обходить Макди по дуге, против часовой стрелки, не переставая улыбаться. Бледное лицо в зеленоватом свете фонаря казалось лицом призрака.

– Значит, Жоэль Кормье… Кто он? – коротко спросил волшебник, снова останавливаясь за плечом у директора, на сей раз за левым. Ирма шагнула поближе ко мне и стиснула мои пальцы; ладонь у неё была холодной и влажной. – Вы сказали «серьёзный человек»… Насколько серьёзный, господин Макди?

Я не понимал, чего добивается волшебник. Обычно он ничего не делал без причины, а лучше без двух или трёх причин, но сейчас… Практика, когда понравившегося артиста заказывал кто-то из отцов города для маленького личного представления, отнюдь не была редкостью. Часть этих заказов Макди отсекал, особенно когда просили одолжить на вечер кого-нибудь из симпатичных гимнасток – своими он не торговал, при всех его недостатках; другое дело, если девушка сама хотела подзаработать – директор подобное не одобрял, но и не препятствовал.

Но здесь, кажется, речь шла не об этом.

– Господин Кормье – богатый и влиятельный человек, – быстро ответил Макди. По виску у него медленно стекала капля пота. Волшебник еле слышно усмехнулся. – Его дочур-р-рка – та самая девчонка, которой Кальвин вручал розу. И голуби ей тоже понрравились, чего такого-то? Они мне и самому понравились, – в сердцах брякнул он. – Не дури, Клермонт, дело чистое. Если выгор-р-р-рит, вам семьдесят процентов пойдёт, не половина, ей-Богу!

– А, та малышка… – ощутимо расслабилась Ирма, вспомнив смуглую девчонку из ложи для особых гостей, но волшебник негромко спросил:

– Господин Макди, просьба уважаемого господина Кормье никак не связана с тем, что он – владелец единственной больницы в Йорстоке и кузен главы полицейского управления, а у нас в подсобке лежит свежий труп без документов?

Я захлебнулся вздохом и, похоже, слишком сильно стиснул Ирмины пальцы.

Арон. Чёрт, до сих пор не верится, что он погиб…

Но почему он без документов? Даже у меня было удостоверение личности – вероятно, фальшивое, но всё же…

Макди как-то сгорбился, вынул монокль из глаза и принялся протирать заляпанное стекло рукавом. Тёмно-красная парча цеплялась за металлический край, и мне даже казалось, что я слышу тихий-тихий царапающий звук.

– Ты же знаешь ситуацию с Ароном, Клермонт, – вполголоса и даже без привычного раскатывания «р-р» произнёс директор. – Я достаточно рисковал, укрывая каторжника. И если сейчас это всплывёт…

– Не продешевите с ценой за устранение отбросов, господин Макди. Соизмеряйте… значение.

Воцарилось многозначительное, густое молчание с непередаваемым ароматом свежих трупов и старых тайн. Я взглянул на багровеющего от возмущения директора, на Ирму, которая едва держалась на ногах после тяжёлого выступления – и произнёс твёрдо:

– Чувствую, что всё это не для наших ушей. Так что вы решайте, а мы тогда пойдём.

И потащил за собой Ирму к выходу из шатра.

– Келли, где ты сегодня ночуешь? – с запозданием окликнул меня волшебник.

Я поразмыслил секунду с содроганием вспомнил тёмно-красное пятно на сцене и буркнул:

– С тобой, конечно.

Ирма как-то странно дёрнулась, и уже когда мы оказались на улице – расхохоталась в голос:

– Ну ты даёшь! И потом ещё не понимаешь, почему про вас всякое говорят.

– А что? – искренне удивился я. Потом прокрутил в голове последнюю часть диалога и испытал сильное желание утопиться в ближайшей реке. Волшебник же спросил совершенно нормально – «где», а я ответил – «с кем». – Ну, я идиот…

– Не бери в голову. – Ирма обняла меня за талию и уткнулась щекой в плечо. Лёгкий мускусно-звериный запах, исходивший от сценического наряда и от парика, не казался противным – это был просто штрих к портрету дрессировщицы, естественный, как запах гари на войне. – Я ведь правду про вас знаю, и Макди, думаю, тоже. А дураков везде полно. Хочешь глинтвейну? Клермонт с директором ещё долго проспорит, надо же чем-то заняться…

– Глинтвейн… – Я оттянул воротник трико и принюхался. Мне тоже надо бы постирать одежду, честно говоря, не только Ирме. – Давай. Можно ещё попросить у Томаша ведро кипятка и сделать из твоей бадьи тёплую ванну.

– И у меня есть коробка пирожных. Свеженьких, только из пекарни. Сибаритствуем?

– Сибаритствуем, – уверенно сказал я.

Ирма хихикнула и, встав на цыпочки, поцеловала меня в угол рта.

Губы у неё были обветренные и солёные.

В свой фургон я вернулся уже под рассвет – абсолютно пьяный, безбожно счастливый и до нитки мокрый, потому что моё трико мы с Ирмой решили постирать в той же ванне. Пролепетал с порога что-то несусветно позорное, попытался обнять волшебника, но он, как всегда, уклонился, избегая прикосновений, а потом как-то умудрился заставить меня переодеться в сухое и лечь в кровать. И только тогда сам скрылся за ширмой на своей половине.

Я лежал на боку, завернувшись в одеяло, как гусеница в кокон, и бездумно пялился на силуэт за подсвеченной с другой стороны бумагой. Кукла в свою очередь неодобрительно пялилась на меня, на этот раз с края стола. На шляпке красовалось новое серебристое перо.

– Я на тебя не сержусь, – признался я в порыве нерассуждающей пьяной любви. – Ты ведь просто меня защищаешь… Но не убивай никого, ладно?

Тени изгибались и ластились к стенам и потолку – тысячехвостым чудовищем морским, ужасающей химерой. Я закрыл глаза, чтобы их не видеть, и фургон тут же нырнул в пропасть, по безумной траектории ушедшего в смертельное пике самолёта.

– Если ты хочешь, – прошелестела кукла.

Сквозь сон я улыбнулся.

– Спасибо.

Вообще если быть безупречно честным, то во всех идиотских слухах, которые бродили вокруг меня и волшебника, был виноват только я.

Причём началось это уже так давно, что новенькие в труппе воспринимали слухи как нечто само собой разумеющееся, аксиому. Нет, конечно, любой, кого ни спроси, мог бы рассказать правду – что волшебник нашёл меня почти одиннадцать лет назад в холмах немного южнее Йорстока, взял на воспитание и стал тренировать как помощника. Параллельно я, разумеется, освоил кучу побочных цирковых специальностей. Не в совершенстве – так, чтобы подменить кого-нибудь на крайний случай. Жонглирование, хождение по канату, ассистирование в самых разных номерах – от акробатических трюков до выступлений с дрессированными зверями, фокусы и даже пение… Чего только не пришлось перепробовать! Но считался я именно помощником волшебника, а потому жил с ним, в его фургоне.

Но это всё ерунда.

Волшебник вёл себя как деликатнейший из воспитателей. У него была… кхм, более чем бурная личная жизнь, в которой переучаствовала половина труппы и ещё множество девушек и юношей из гастрольных городов, но подозревать – только подозревать! – об этом я начал лет в четырнадцать. И то с подачи фокусницы Эммы Веласкес, которая решила «раскрыть глаза бедному мальчику» и привела меня во вроде-как-пустующий шатёр, где на полу были живописно раскиданы многослойные шёлковые одеяния волшебника, а поперёк этой кучи протянулись чёрные чулки. Я несколько минут послушал чудесный концерт, открыв для себя новые обертоны в голосе воспитателя, потом рискнул заглянуть за ширму… Мне хватило одной секунды созерцания смуглой женской спины, чтобы понять, что дальше я смотреть не хочу.

Почему – доходчиво объяснила Эмма позднее.

– Бедное дитя, – сочувственно вздохнула она. – Так жестоко… Ты ведь понимаешь, что ему скучно с тобой, да? Сейчас его удерживает ответственность, но как только ты немного повзрослеешь – Клермонт отправит тебя в самостоятельное плаванье. Ему обуза не нужна, он любит… свободную жизнь, полную удовольствий. Понимаешь?

Конечно, Эмма преследовала свои цели, когда говорила. И, конечно, я повёлся, хотя нюхом чуял, что меня дурачат.

Ревность – страшная штука, а эгоистичная детская ревность… Она, кажется, начисто отключает способность логически мыслить. Зато нечеловечески обостряет наблюдательность и доводит до абсурда способность появляться в неправильном месте в неправильное время. После случая в шатре я последовательно застал своего – личного! – волшебника с четырьмя разными незнакомками кряду, а затем, в довершение ко всему, застукал в недвусмысленном коленопреклонённом положении Ренуа, смазливого гимнаста из новеньких. Волшебник был полностью одет, и его с Ренуа фигуры частично скрывала накрытая зелёным сукном конторка… Но неприлично влажные звуки, блаженно запрокинутая голова волшебника и его пальцы, вцепившиеся в белобрысые вихры на затылке у гимнаста – всё это дорисовало недостающие фрагменты картины.

Сперва, конечно, я хотел убить обоих. И даже выкрал у Макди револьвер, но затем подумал хорошенько – и тихонько вернул его обратно. У меня созрел новый план, в высшей степени дурацкий и больше чем наполовину внушённый Эммой, но тогда я этого не понимал.

Иначе бы не осмелился явиться к волшебнику с недвусмысленным предложением.

– Нет, – мягко, но непреклонно ответил он, ни секунды не раздумывая.

– Но почему? – Я действительно не понимал. – Я хуже Ренуа?

– Дело не в этом, Келли.

– Тогда почему? – напирал я. И холодел от жутких предположений: – Ты уже решил, что прогонишь меня и будешь жить с кем-то из них, да?.. Не прогоняй, ну пожалуйста! Ты же знаешь, что я быстро учусь, и всё, что захочешь… Тебе больше никто не будет нужен, честно!

– Келли…

– Я… я тебя люблю!

Это было подлое оружие. Я ведь говорил абсолютно искренне, хотя мои слова значили не совсем то, что подразумевал контекст. Но волшебник не был бы волшебником, если бы не разрулил эту абсурдную ситуацию по-своему.

Он опустился на колени, глядя на меня снизу вверх. Я тогда, кажется, впервые глядел на его лицо из такого ракурса, и поэтому замечал то, что раньше не видел. Например, что от азиата в нём – один костюм и парик. А цвет кожи, черты лица и даже бледные-бледные, едва заметные веснушки на переносице – всё европейское, и даже густо подведённые глаза скорее напоминали о египетской маске фараона.

…И оказались они вовсе не чёрные, а тёмно-тёмно-синие, и смотреть в них подолгу было невыносимо трудно.

Особенно если совесть нечиста.

– Келли, – позвал волшебник, когда я смутился достаточно. – Не заставляй меня делать то, за что ты будешь потом меня ненавидеть.

– Не буду, – промямлил я, уже чувствуя себя идиотом.

Чего он наверняка и добивался.

– Будешь, – уверенно сказал волшебник. – Поверь, я тебя никогда не оставлю. Ты очень дорог мне, но иначе, нежели Ренуа и другие. Они – временные величины. А ты – константа. Никогда не цени себя впредь так дёшево, как сейчас, Келли – ни со мной, ни с другими. Прошу тебя.

– Хорошо.

Я тогда готов был сгореть со стыда и пообещать что угодно.

Волшебник поднялся с колен и увёл меня в фургон для длинной, обстоятельной беседы, за время которой он выяснил и обстоятельства, которые привели этой чехарде, и зловещую роль Эммы Веласкес, «серого кардинала» труппы – не слишком удачливого, впрочем. Проблема была в том, что кто-то умудрился подсмотреть предшествующую разговору некрасивую сцену, и на следующий день лагерь наводнили слухи.

Волшебник посмеивался и говорил, что это будет мне наукой.

Через неделю я увидел, как он заходит в фургон Ирмы, и снова немного взревновал, но на сей раз исключительно молча. И ненадолго – потому что тем же вечером Ирма, взволнованно покусывая губы, попросила меня заглянуть к ней и с чем-то там помочь, то ли с уборкой, то ли с починкой игрушечной повозки для номера с собаками…

Просто предлог, разумеется.

Тогда я впервые не вернулся домой ночевать, но зато кое-что понял – и научился спокойно выходить и закрывать за собой дверь, если уж оказывался не в том месте и не в то время.

Волшебник, полагаю, вздохнул с огромным облегчением.

* * *

Похмелья от глинтвейна Ирмы никогда не бывало, зато он обеспечивал шикарнейшие провалы в памяти.

– Привет, – хрипло поздоровался я утром, выглянув на порожек. Волшебник сидел на самой нижней ступеньке и курил – не изысканную трубку, а вульгарные сигареты. Перчатки он снял и повесил на перила, и обнажённые почти до локтей руки выглядели… непристойно, что ли. Молочно-белая кожа походила на фарфор, из которого делали коллекционных кукол для богатеньких девочек, но её уродовали два круговых шрама вокруг запястий – рельефных, красноватых, издали похожих на браслеты. Волшебник заметил мой взгляд и, зажав сигарету в зубах, быстро опустил рукава почти до самых пальцев.

– Доброе утро, Келли.

– М-м… Я вчера не чудил?

– Немного. Ночью опять бредил самолётами и пустой станцией, но это продлилось недолго, – уклончиво сообщил он и оглянулся на меня через плечо: – Снова те сны?

– Не помню, – честно признался я. Самолёты мне снились часто. Чаще, пожалуй, только поезда, но о поездах я во сне почти никогда не говорил. А вот о самолётах и воздушных боях читал целые лекции на полночи. – Макди поменял программу, ты не знаешь?

– В части, что касается нас – не очень сильно. Кальвин, – волшебник замолчал на секунду, словно споткнулся об имя. – Ты действительно не возражаешь против того, чтобы выступить на вечеринке у той богатой наследницы?

Я спустился и присел рядом с ним, на последней ступеньке. Утоптанная, тёплая земля шершаво ластилась к босым пяткам, и больше всего сейчас хотелось растянуться на лестнице, чтоб ступеньки слегка упирались в рёбра, а под рубашку забирался ветер, и запрокинуть голову к небу – акварельно-прозрачному, как в детских воспоминаниях.

Чудился запах недозрелой земляники, степной травы и мокрых камней на речном берегу.

– Ты Мари-Доминик Кормье имеешь в виду? Почему бы и нет. Прелесть ведь, а не девочка. Видел, какие у неё глаза?

– Серо-зелёные, – ответил волшебник и очень аккуратно затушил сигарету о плоский камень. – У тебя ярче.

«Кто бы говорил».

– Я не цвет имел в виду… У неё живой взгляд. И добрый, – хмыкнул я, искоса рассматривая волшебника. Меня преследовало смутное ощущение, что этой ночью он совсем не спал. Ну, да, сперва дожидался меня, а потом… – Не похожа она на избалованную кривляку. Я вообще думаю, что идея выкупить нас с Ирмой – её отца. Этого, как его… Жоэля Кормье. Наверняка это он предложил ей первым.

– Мне тоже так кажется, – кивнул волшебник и рассеянно потёр скулу, немного смазывая филигранно вырисованного крылатого змея. Частички синей туши остались и на костяшках пальцев. – И это меня беспокоит. Когда выступление покупает просто очень богатый человек – одно дело. Но богатый и влиятельный… У таких, как господин Кормье, слишком часто возникает чувство вседозволенности.

– Оу.

Разумеется, после Арона, да упокоится его душа в мире, я мог подумать только об одном. Но вряд ли волшебник имел в виду именно это. Жоэль Кормье на представлении вообще смотрел сквозь меня. Даже Ирма была для него как пустое место… Поэтому я оглянулся по сторонам, удостоверяясь, что рядом никого нет – даже ближайшая палатка, Лиллина, стояла шагах в двадцати – и спросил, понизив голос:

– Ты узнал о нём что-то особенное, да? Садист, тиран, маниак? Или… хуже?

Не глядя на меня, волшебник снова опустил съехавшие рукава и небрежным движением опытного фокусника извлёк из пустого кулака мятую сигарету.

– Не возражаешь?

Я так удивился, что он спрашивает моё мнение, что даже не сразу сообразил, что речь идёт о вонючем табачном дыме.

– А… Нет, конечно. Слушай, ты сегодня странный.

– Скверные воспоминания, – уклончиво ответил он и чиркнул спичкой по коробку – так быстро и незаметно, что стороннему наблюдателю могло показаться, что сигарету он зажёг от указательного пальца. – Господин Кормье официально всего лишь управитель госпиталя. На деле ему принадлежат также все частные больницы, аптеки и даже зубоврачебные кабинеты. То, что его кузен, генерал Лафрамбуаз, стоит во главе полицейского управления, ты уже слышал… Само по себе это не страшно. Но господин Кормье уже в течение десяти лет регулярно оплачивает долги генерала. Не думаю, что это простая благотворительность.

Предположения о том, почему волшебник не выспался, постепенно обретали определённую форму.

– Откуда ты знаешь?

Он усмехнулся:

– Есть простой способ узнать обо всех тайнах города – побеседовать с одинокой, но общительной вдовой или какой-нибудь старой девой, достаточно богатой, чтобы иметь возможность тратить всё своё время на коллекционирование сплетен… Не делай такое лицо, Келли, я же сказал «побеседовать». Старшие сестры господина мэра любезно пригласили меня на ранний завтрак, и отказаться было бы очень невежливо. К тому же Бланш и Беатрис Мортен вполне оправдали мои ожидания и с удовольствием вылили пару ушатов грязи на господина Кормье.

– А ты принял всё за чистую монету?

– В достаточной мере. И я скорее поверю свидетельству двух престарелых леди, которые во время войны не гнушались работы в госпитале, чем интуиции Макди, – с тончайшей иронией в голосе ответил волшебник. – Репутация у господина Кормье среди старшего поколения – не из лучших. Есть основания полагать, что он довёл до самоубийства свою жену. Мать той самой девочки, которая тебе так понравилась, Келли.

Я вспомнил, как алчно Кормье уставился на сцену, когда Арон упал, и поверил волшебнику сразу и безоговорочно, хотя история Орели Бошан поначалу была похожа скорее на сказку о Золушке, чем о Синей Бороде.

Орели играла в театре Йорстока. Амплуа предпочитала жертвенно-трагическое – Офелия или Кассандра были ей ближе Гертруды или Елены. Но заметил её Кормье не на сцене, а госпитале, куда Орели попала с пневмонией. Лечение затянулось, средств молодой актрисе стало не хватать… Но управляющий поступил благородно – оплатил медикаменты и услуги сиделки сам. А когда болезнь отступила, девушка получила предложение, от которого не смогла отказаться, и вскоре стала госпожой Кормье.

В положенный срок на свет появилась Мари-Доминик.

А в театр Орели так и не вернулась.

– Владелец театра несколько раз пытался поговорить с ней, потому что считал, что она невероятно талантлива, – отстранённо сообщил волшебник. – Но Орели даже не выходила на порог дома, и лишь однажды переслала записку, в которой сообщила, что теперь у неё будут только «домашние постановки», и ей этого довольно. В течение двух лет она оборвала все связи с подругами, и даже с родителями видеться перестала. Однажды она позвонила матери, долго молчала в трубку, а потом сказала – «Я задыхаюсь». Через несколько дней Орели нашли в саду господина Кормье. В петле, сделанной из шёлкового пояса от пеньюара.

Я не выдержал и всё-таки растянулся на лестнице, подставляясь под жаркие лучи солнца. Мне было холодно до оторопи.

– Знаешь, это всё ещё не доказывает, что до самоубийства её довёл Кормье. Или что он насильно удерживал её дома.

– Конечно, нет, – легко согласился волшебник. – Но почему-то господин Кормье похоронил жену сам. Там же, в саду. И даже её родителей не пригласил на церемонию… А об Орели ходили интересные слухи. Будто бы в театре она иногда заговаривала с кем-то, кого больше никто не видел. Или спрашивала осветителя, что за дама в старомодном платье сидит в третьем ряду, в то время как зал был абсолютно пуст.

– Может, она просто была сумасшедшей? – вздохнул я. – А после болезни расстройство усугубилось. И дело кончилось самоубийством.

– Может быть, – тем же ровным, спокойным голосом ответил волшебник. – А ещё говорят, что господин Кормье собирает коллекцию редкостей.

– И каких же?

– Сёстры Мортен сказали, что он ищет истинное чудо.

Я резко сел. К горлу подступил сухой, царапающий ком, а ладони почему-то взмокли. Волшебник застыл неподвижно – ноги слегка расставлены, правая рука расслабленно лежит на колене, в пальцах левой зажата потухшая сигарета.

– Не ходи к нему, ладно?

– Ты думаешь, что я отпущу тебя одного? – улыбнулся волшебник через плечо, полуобернувшись. – Если говорить об истинных чудесах, то мне нечего бояться. Мои розы не оживают по-настоящему.

Солнце было таким ярким, что перехватывало дыхание.

Какое жаркое лето…

– Ты научил меня летать.

Волшебник приподнялся на локте и шепнул мне прямо в ухо:

– А об этом мы никому не расскажем, Келли.

Смерть Арона в итоге замяли.

Около недели Макди ловко вилял, уклоняясь от вопросов о погребении, а затем, после очередного представления, созвал всех и сообщил, что клоуна кремировали за счёт города, а завтра отдадут урну с прахом. Бледная Лилли с застывшим, как чеканная маска, лицом предложила вечером развеять пепел с самого высокого из окрестных холмов. Возражать вроде бы никто не стал, но и в компанию набиваться – тоже. Мы с Ирмой переглянулись и решили, что пойдём – карлицу было очень жалко, и, естественно, к нам присоединился и волшебник. Ещё пошёл Макди – по обязанности, Лиллина подружка – из чувства долга, и горбатый кладовщик по кличке Дылда, который частенько напивался вместе с Ароном, и, кажется, он был вторым человеком, который действительно скорбел по усопшему.

Мы ушли к холмам ещё днём, но потом решили дождаться подходящего ветра – и первой звезды. Макди, хмыкнув, выудил из-за пазухи медную фляжку в виде человечка и споро открутил голову-крышку. Запахло виски. Наверняка хорошим, потому что плохого алкоголя хозяин не держал, и отказываться не стали ни Лилли с её молчаливой подружкой, ни тем более Дылда. А мы с Ирмой храбро ограбили сумку волшебника, разжились яблоками и с его благословения отправились валяться на траве и считать проплывающие мимо сны.

Рельсы время источило, через шпалы мох пророс,

Нотой мягкой и сонливой плавит волю гул колёс.

Память медяка не стоит, ноги путает тимьян,

Тихий поезд, ржавый поезд…Отвези меня к холмам.

– Неправильная песня, – вырвалось у меня сквозь дрёму.

Ирма хихикнула и отвесила щелчок по лбу:

– А ты-то откуда знаешь?

– А ты?

Я вслепую сдвинул край Ирминой юбки и поцеловал сухую горячую кожу немного выше колена.

Такое чувство, будто пью солнце мелкими глотками.

– Ла-асковый спросонья, – прерывисто выдохнула Ирма и растрепала мне волосы. Я перевернулся на спину и наконец открыл глаза. Небо на востоке уже потемнело, хотя солнце коснулось холмов лишь краем. – Ну, вообще это правда переделка. Я её на ходу придумала, потому что ты что-то бормотал про поезда. А в настоящей песенке поётся про карету. Старую скрипучую карету, увитую плющом, на крыше у которой мох и птичьи гнёзда. Раз в тридцать лет она проезжает по мосту над рекой, а потом исчезает в холмах, и кто прокатится на ней, тот никогда не станет прежним.

«Никогда не станет прежним», – эхом отдалось в груди, где-то глубоко-глубоко под шестым ребром. Появилось жутковатое ощущение, что если я закрою глаза прямо сейчас, то открою их уже в другом месте и времени, далеко отсюда. И там будет бесконечная степь, и линия пологих холмов на горизонте, и дым, льнущий к земле, и металлический привкус во рту, и бесконечность падения, и опрокинутое небо, и медный росчерк в траве, и высокий дребезжащий звук…

– Келли, мне вот интересно… Ты слушаешь, а? – сердито ткнула она мне кулаком в бок. Весьма чувствительно, и очень, очень отрезвляюще.

– Слушаю, – улыбнулся я и прижал узкую ладонь Ирмы к своим губам. – Куда я денусь?

– А-а… Ну, так вот. Мне интересно… Смотри, раньше была песенка про карету. Теперь – про поезд. А что было до кареты?

– Двуколка? – с сомнением предложил я. – Колесница?

Ирма рассмеялась.

– Ржавая колесница – звучит!

– Ржавая… солнечная, – вдруг сорвалось у меня с языка. – Колесница солнца, и кони в неё впряжены рыжие, и пламя вырывается у них из-под копыт. Кто на ней прокатится, тот попадёт в страну вечной ночи. А на двуколке ездит народец попроще. Дуллаханы какие-нибудь. Или баньши.

– А я думала, баныпи своим ходом летают, – фыркнула Ирма. И вдруг посерьёзнела: – Ты меня пугаешь иногда… когда говоришь так.

– Как?

Я приподнялся на локте. Мне правда было непонятно.

– Как будто знаешь больше, только много забыл, – тихо ответила Ирма и повернула голову.

Сказать на это было нечего.

Налетел долгожданный ветер – вспучил колоколом мою рубашку, всколыхнул край Ирминой юбки, обвился вокруг холма, шелестя суховатой травой, скинул с волшебника его причудливый головной убор – и подтолкнул Лилли под локоть. Она запнулась на полушаге, выронила урну с прахом Арона… Нелепая круглая посудина покатилась вниз – до первого камня, и хрупнула, и осела кучей толстых, пористых осколков, и ветер проехался по ним, размазывая пепел по склону. А Макди застыл, роняя капли дорогого виски из открытой фляжки, и коротышка Лилли наконец расплакалась навзрыд и уткнулась в плечо подруги.

Через секунду в небо над холмом с треском ворвались ракеты – одна, две, три, четыре, пять… бесчисленно и бессчётно – и рассыпались ворохами синих и золотых искр.

Волшебник прятал улыбку в рукаве, Ирма сжимала мои пальцы – а я просто не думал.

Ни о чём.

На следующие четыре дня Йорстоком овладели грозы.

Погода менялась ежечасно. Небо казалось похожим на бледно-голубую пиалу с прозрачной водой, а потом кто-то словно опрокидывал в неё чернильницу – и через пару минут везде была только густая тьма, потом – сполохи молний, гром, швальный ветер, ливень стеной, запах озона. Ещё через полчаса – слепящее солнце, благодать и тишина.

Сюрреализм.

Я быстро вошёл во вкус и начал подгадывать прогулки-набеги на город к коротким периодам затишья. Зонт не брал с собой принципиально, хотя у волшебника их было штук десять, разной степени потрёпанности. Гораздо интереснее было спонтанно бросаться на поиски укрытия, едва завидев первые чернильные кляксы в небе, тем более что везло мне до неприличия… или, вернее сказать, меня преследовало чувство узнавания. Ложная память нашёптывала: мол, там, за поворотом, есть дырка в заборе, лаз в заброшенный сад с беседкой ещё довоенных времён, ну же, проверь! Я вёлся на уговоры – и проверял. Ошибался очень редко.

И почти всегда ноги выводили меня к старому госпиталю.

Это был, пожалуй, самый странный квартал в городе. Улицы – чистые, ухоженные, брусчатка – как на подбор, ни одного разбитого камня, парк напротив – хоть сию секунду на фотографию в буклет, вдоль дороги – новые лавочки, фонари. Через каждые триста метров – газетный киоск или прилавок с мороженым. Но я так и не нашёл ни одной таблички с названием улицы, многие дома, очевидно, пустовали, а сам госпиталь так и стоял разрушенным все последние тридцать послевоенных лет.

Развалины вызывали у меня двойственное чувство. Я мог подолгу пялиться на угловатую громаду полуразрушенного хирургического корпуса, пока не промокал окончательно вафельный рожок, и сладкое молоко не начинало стекать по пальцам, или пока не налетала очередная буря. Но потом накатывала такая окаянная тоска, что хоть на луну вой. А ведь не оторвёшься – даже если знаешь, к чему это приведёт. Как наркотик какой-то.

После очередного созерцательного запоя я завалился в наш фургон с одной мыслью – забиться под одеяло и проспать целые сутки, до следующего вечера, но почти сразу понял, что не выйдет.

Волшебник складывал инвентарь в огромный тряпичный саквояж – всё для несложных фокусов с картами, зеркалами и платками.

– Пока ты гулял, господин Кормье прислал за нами автомобиль, – ровным голосом сообщил он, не дожидаясь, пока я спрошу. – Ирма со своим зверьём уже отбыла. Переодевайся, Келли. Представление всё-таки состоится.

Я замешкался только на секунду – наверное потому, что всегда помнил о предложении Макди и понимал, что отвертеться не получится.

– Какой костюм брать?

– С них хватит и чёрно-красного, – с едва ощутимой издёвкой ответил волшебник. – А за настоящими чудесами пусть приходят в цирк. На завершающее представление. Господин Макди будет доволен.

Особняк семейства Кормье располагался в наивысшей точке города, на холме с долгим, пологим южным склоном и обрывистым северным. Ограждение начиналось уже у самого подножья, витая чугунная решётка в розах, ангелах и стрелах. От ворот вверх шла булыжная дорога, мало подходящая для автомобиля; поэтому шофёр высадил нас вместе с сопровождающим, а сам поехал отгонять машину в гараж чуть подальше, к восточной стороне. Волшебник отдал мне меньшую сумку с инвентарём, сам перехватил более тяжёлую, и мы стали подниматься к особняку вслед за дюжим широкоплечим парнем, который представился как дворецкий, но напоминал, скорее, трактирного вышибалу.

– Они не цвели этой весной.

– Что?

Что волшебник умел делать прекрасно – так это ставить меня в тупик одной-единственной небрежно обронённой фразой.

– Деревья, – тихо произнёс он. – Яблони, груши, вишни и сливы. Мы идём по саду, Кальвин, в котором весной не распустился ни один цветок, и осенью не будет ни одного плода. Только листва, которая пожелтеет, ссохнется и облетит.

Я завертел головой по сторонам. Сад Кормье на первый взгляд показался мне изумительным – старые, замшелые яблони с густыми кронами, вишни, аркой нависающие над дорогой… Деревья росли плотно и почти скрывали из виду сам особняк. Трава у обочин была подстрижена – аккуратная жёсткая щетина, но дальше она росла свободно, густая, с лёгким оттенком восковой синевы. Под деревьями – ни одной сухой ветки, всё ухоженное и вылизанное, но одновременно с налётом первозданной дикости, потому что деревья, очевидно, никогда не обрезали, чтобы сформировать крону.

Но действительно – ни одной завязи.

Мне стало жутковато.

– У тебя цветы – навязчивая идея, – буркнул я и зябко стянул завязки плаща. Ветра не было, и погода стояла тёплая, но по спине всё равно пробежали мурашки.

Волшебник издал еле слышный смешок, больше похожий на кашель.

– Есть немного.

Особняк вынырнул из-за переплетения ветвей неожиданно – жёлтый, как сыр, и такой же ноздреватый, со множеством мелких разнокалиберных окошек, плотно забранных тёмно-коричневыми ставнями. Парадные двери были в два человеческих роста высотой; когда мы приблизились к ним, мне стало ясно, зачем господину Кормье понадобился такой могучий «дворецкий». С натугой распахнув правую створку чуть больше, чем наполовину, парень препоручил нас заботам долговязой сухощавой женщины в бледно-синем платье с глухим воротником.

– Хозяин ждёт наверху. Представление будет проходить на веранде. Гостей нет, только сам хозяин и маленькая хозяйка. Сколько вам нужно времени на подготовку?

– Не более четверти часа, – почти мгновенно ответил волшебник.

В эту секунду массивная створка захлопнулась и заглушила последние слова. Но дама в синем кивнула, будто прекрасно всё расслышала, и сделала нам знак подниматься. Я немного обогнал волшебника на лестнице, потому что мой саквояж был полегче, и в одно время даже поравнялся с женщиной. От неё пахло сушёным лимоном и шиповником, немного пыльно, однако приятно. Она машинально повернула голову на звук шагов, поймала мой взгляд, и на губах у неё промелькнула призрачная улыбка, а на впалых пергаментных щеках – тень цвета. Но почти сразу женщина отвела взгляд и опустила белёсые ресницы. Рот у неё снова превратился в узкую линию.

Как улитка – инстинктивно вытянула тонкие рожки к солнечному лучу, но тут же спряталась обратно в раковину.

Я улыбнулся этой хрупкой прозрачной раковине и снова поотстал, равняясь с волшебником.

– Заигрываешь с постаревшими принцессами? – выдохнул волшебник так, что я, скорее, догадался, чем расслышал.

– А она принцесса?

– Заколдованная, – так же, практически беззвучно, откликнулся он.

Дама в синем странно дёрнула плечом, как будто пыталась проглотить смешок.

Впрочем, мне это наверняка померещилось.

Обещанная «веранда» оказалась большой открытой площадкой на третьем этаже с северной стороны дома – этакий балкон-переросток. Пол был вымощен красно-серыми каменными плитами в шахматном порядке. Ни навеса, ни крыши, с трёх сторон – массивные чёрно-коричневые перила. С четвёртой – глухая стена с единственной стрельчатой дверью, прямо над которой этажом выше торчала узкая башенка, немного напоминающая её по очертаниям. Справа от двери уже стоял диван с жёсткой деревянной спинкой и низкий столик.

– Господин Кормье с девочкой будут сидеть здесь? – поинтересовался волшебник, мельком оглядывая веранду. Саквояж стоял на полу, уже полуоткрытый.

– Вероятно, да.

Он скрестил руки на груди, пряча тонкие пальцы в рукавах, и сощурился.

– Хорошо. Проследите, чтобы эти пятнадцать минут нас никто не беспокоил.

Женщина кивнула и вышла, беззвучно притворив дверь за собою.

Волшебник тут же сноровисто подоткнул рукава своей хламиды и подол, а затем начал быстро оформлять сцену. Складная бумажная ширма с экзотическими птицами, два треножника для создания разноцветного дыма, и длинная полоса ткани, развешенная на череде разных по высоте стоек – вот и всё. Я скинул плащ и начал делать растяжку в одном трико, жалея, что не могу накинуть на время представления чего-нибудь потеплее. С северной стороны веяло сырым холодом.

– Там река внизу, наверное, – предположил я. Волшебник к этому времени уже закончил расставлять реквизит и подошёл к перилам.

– Если и так, то отсюда её не видно. Дом стоит над самым обрывом, стена переходит в крутой склон, а у подножья – опять яблони и вишни, – пожал плечами он. – Начинаем с карточных фокусов, потом платок, потом роза и «исчезающий компаньон». Заканчивать будем гипнозом. Пока я меняю инвентарь – ты жонглируешь кольцами либо разыгрываешь пантомиму.

– В общем, отвлекаю внимание, – вздохнул я и сделал стойку на руках. В запястье что-то слегка хрупнуло.

Волшебник заметил.

– Не перестарайся там.

Я хотел ответить, что всё в порядке, но не успел – дверь снова открылась, только на этот раз вошла не служанка, а Ирма. Одной рукой она катила тачку с огромной, закрытой чехлом клеткой, а в другой держала с полдесятка поводков.

– Дворняги и голуби? – спросил я вместо приветствия.

– И кролик, – мрачно подтвердила она. – Не хочу делать «невесту» на новом месте, но придётся. Клермонт, поможешь мне с насестом, пока я подготовлю детишек?

– Куда его ставить?

– За ширму, конечно! Келли, подержишь пока этого мальчика? – Ирма пихнула мне в руки маленькую корзинку с карликовым кроликом. – Гладить только не забывай. Он тебя любит, может, успокоится…

Мы успели буквально минута в минуту.

Волшебник едва успел привязать колокольчик и оранжевую тряпку к «насесту» и закрепить доску для приземления корзинки, Ирма – рассадить своих «детишек» по местам, а я – передать кролика Ирме, когда двери снова начали открываться.

– Один через два, начинаем мы, – быстро шепнул волшебник, устанавливая очерёдность выступлений.

Ирма кивнула и поправила огненно-красный парик.

Я отступил в тень, между волшебником и ширмой.

И вошли они – господин Кормье, снова в цилиндре и с тростью, и его дочь в зелёном платье с пышными юбками до колен. Из-под подола виднелись белые чулки, один слегка приспущен, но отец этого явно не замечал, да и служанку в синем это не волновало.

– Вы всё-таки пришли, – с восхищением выдохнула Мари-Доминик и просияла такой улыбкой, что невозможно было не улыбнуться в ответ. – Жоэль, они пришли! – дёрнула она за рукав Кормье.

«Странно, что девочка называет отца по имени».

– Ничего удивительного, о прекрасная госпожа, – нараспев произнёс волшебник, склоняясь гибко и низко, расплёскивая скользкие многоцветные ткани по каменному полу – широкие рукава, подол, пышная верхняя накидка; непрерывное движение, сперва вниз, затем вверх – как волна. – Вы достойны самых дивных чудес…

Он коснулся тонкими пальцами одного треножника, затем другого, и с секундной задержкой они вспыхнули, разбрасывая сперва колючие холодные искры, а потом – густой дым, красный и синий.

Ирмины собаки по беззвучному для человека сигналу уселись на задние лапы.

Мари-Доминик восхищённо захлопала.

Представление началось.

Первый фокус был простым, по сути, но волшебник умел превратить его в спектакль. Называлось это «преодолением судьбы». Мы разыгрывали, соответственно, гадателя и недотёпу с ярмарки. После нескольких эффектных трюков с перемешиванием колоды в воздухе я, согласно роли, просил волшебника «погадать» мне. Он соглашался – дым в то же время изменял оттенок на более тёмный, зловещий. Волшебник демонстрировал зрителям обычную колоду, предлагал проверить её и всё в том же духе. Затем, уже раскладывая карты на столе, незаметно подменял их пиковыми тузами, на которых посередине вместо масти было изображение пляшущего скелета. Когда карты постепенно открывались, я изображал ужас, смятение и начинал плакать о своей горькой судьбе. И тогда волшебник торжественно заявлял, что он так искусен в колдовстве, что может изменить даже предопределённое будущее. Далее следовало ещё несколько красивых метаморфоз дыма и искр в треножниках, волшебник обходил стол для гадания, зловеще шелестя одеяниями, делал какой-нибудь красивый жест – и вуаля, карты со скелетами превращались в карты с белым голубем и веткой мирта. Я с поклонами благодарил его, а затем оборачивался к зрителям и сообщал, что теперь-то меня ждёт счастье, процветание и вечная любовь.

Проще не бывает. Даже дети понимают, что это фокус, игра, подмена…

Но когда карты стали чёрными, Мари-Доминик расплакалась по-настоящему.

Волшебник спрятал усмешку за рукавом, бросил на меня лукавый взгляд искоса, а затем подошёл к девочке.

– Вижу, вам очень мил этот юноша, так, юная госпожа? – вкрадчиво спросил он. Мари-Доминик быстро кивнула и поджала губы. – Что ж, тогда вы можете его спасти. Вы позволите?.. – обернулся он к Кормье и, получив молчаливое согласие, протянул девочке руку и увлёк её за собою в круг.

Далее всё прошло как обычно – дым, искры, певучие заклинания и вестники смерти, обращающиеся вестниками счастья. Будучи наконец «спасённым», я рассыпался в благодарностях волшебнику и Мари-Доминик.

Господин Кормье продолжал скучать на диване, потягивая вино из бокала.

Затем пришёл черёд Ирмы и её собак. Она быстро смекнула, что девчонка – благодарный зритель, и тоже вовлекла её в представление, позволив подержать палочку, через которую прыгали собаки. Волшебник в это время невозмутимо готовил сцену к следующему трюку. Когда хохочущая и слегка подуставшая Мари-Доминик вернулась на диван и потребовала у служанки холодного морса, я подошёл к Ирме и поздравил её с удачным выступлением.

– Рано, – шепнула она в ответ, закрепляя поводки на поручне тяжёлой клетки. – Ещё могу сорваться. Собаки почему-то очень испуганы.

– Его боятся? – Я скосил взгляд на господина Кормье. – Ну, не удивительно. Суровый человек.

– Не его, – качнула она головой. – Её. Я тоже сначала подумала на старикана… Но дело не в нём. Он-то обычный мелкий тиран, моих деток таким не запугаешь…

Мне стало интересно – и слегка страшновато.

– И в чём же дело?

– Не знаю, – так же, еле слышно, ответила Ирма. – У Клермонта спроси, у него чутьё хорошее. Или сам присмотрись.

– Мне нравится эта девочка, – решительно ответил я. – Она точно хорошая.

– Если ты так говоришь – я поверю, – хихикнула Ирма и легонько шлёпнула меня концом поводка по голени. – Иди уже, Клермонт готов.

Хотя представление по-прежнему шло без сучка без задоринки, после слов Ирмы я стал внимательнее присматриваться к Мари-Доминик. И не знаю, была ли это игра воображения или что-то ещё, но время от времени мне начала мерещиться человекоподобная тень за плечом у девочки. Особенно когда Мари-Доминик вставала напротив северного края веранды, на фоне закатного неба – золотой, пронзительно-алый, малиновый и глубоко-синий цвета слегка туманились, точно за спиной у неё дрожало облако пара.

В перерыве, пока Ирма показывала свой новый коронный трюк с голубями и кроликом, я рассказал об этом волшебнику, пока он раскуривал длинную трубку.

– Тени я не видел, – выдохнул он мне в лицо облако дыма, больше похожего на смесь благовоний, чем на табак. Я машинально склонился ещё ниже к нему, чтобы вдохнуть побольше, и волшебник стукнул меня мундштуком по плечу, напоминая о дистанции. – Но у меня всё время чувство, будто на меня смотрит женщина.

– Служанка?

– Нет. У престарелых принцесс совсем другой взгляд.

Тем временем совершенно стемнело.

Господин Кормье уже не просто скучал – он откровенно злился и тискал свою трость так, словно хотел отыскать у неё шею и удушить. Уже ближе к концу представления он поинтересовался с откровенным сарказмом:

– И это всё? Это и есть те «необыкновенные чудеса», которыми вы хотели поразить мой город? Левитация – тоже фокус?

«Мой город».

Я поперхнулся.

– Терпение, о господин мой, – прошелестел волшебник с непередаваемо тонкой иронией. – Терпение – ибо терпение есть великая благодетель. Чудеса не следует торопить. Их также нельзя пытаться пленить или присвоить, потому что расплата будет чудовищной.

– Неужели? – хмыкнул Кормье, немного успокоенный, впрочем. Обаяние волшебника подействовало и на него.

– О, да, – прикрыл волшебник глаза. Ресницы его слегка подрагивали – угольно-чёрные, густые и подкрученные, точно у коллекционной куклы. – Истинные чудеса хрупки и беззащитны… и потому каждое чудо охраняет монстр, суть которого – прах, ужас и погибель. Так говорится в древних книгах… Впрочем, мы отвлеклись от темы. Если вас не затруднит, подождите ещё немного, пока я подготовлю следующее магическое действо. А пока мой помощник развлечёт вас немножко ловкими трюками – он прекрасно жонглирует. Юная госпожа хочет посмотреть на жонглирование?

– Конечно, хочу! – захлопала в ладоши Мари-Доминик. – Жоэль, не будь врединой! Всё так здорово!

– Если тебе нравится, сокровище моё, я не возражаю.

Кормье откинулся на диван, по-плебейски заложив ногу за ногу и хмуро уставился на меня.

«Старый пердун».

Я мысленно показал ему язык и начал доставать из саквояжа разноцветные кольца. Семь штук – больше я одновременно «держать» не могу всё же до профессионального жонглёра мне далеко…

Зато я могу жонглировать, танцуя.

Или ступая по узкому парапету.

Ирма помогала мне, как могла – наигрывала что-то весёлое на флейте, а потом, когда я действительно запрыгнул на перила и продолжил жонглировать там, позвала Мари-Доминик, чтобы она посмотрела на представление поближе. Так я медленно ступал по перилам, подкидывая и ловя кольца, а рядом, на веранде, шли Ирма с девочкой… и, к моему удивлению, господин Кормье, не спускающий с меня изучающего взгляда.

«Он что, мысли читает и на пердуна обиделся?»

Я фыркнул, посмеиваясь над своей подозрительностью, и подкинул фиолетовое кольцо высоко в небо – слишком высоко для того, чтоб потом удобно поймать. Вытянул руку в нужное время и…

…задохнулся от резкой боли в солнечном сплетении.

В глазах потемнело.

Равновесие я потерял всего на пару мгновений, но этого хватило. С фотографической чёткостью сознание запечатлело металлически поблёскивающую трость Кормье, которую он невыносимо медленно отводил в сторону от моего живота, вскрик ошеломлённой Мари-Доминик, перекошенное от ярости лицо Ирмы – и едва успевшего обернуться волшебника.

Я уже падал спиной в пустоту – с обрыва.

В мёртвый сад.

И волшебник с Ирмой были слишком далеко, чтобы протянуть руку.

– Кальвин, поворот на счёт… Раз.

Чётко и спокойно, как на выступлении.

Услышав голос волшебника, я даже задуматься не успел – изогнулся привычно, чтобы приземлиться на ноги, сам не понимая, когда в теле появилась лёгкость, а в ушах – гул колёс. Небо медленно провернулось в восхитительном сальто – закат, бледные звёзды и располневший месяц, тонкие молодые веточки яблонь огладили рёбра и поясницу…

…и я опустился на землю – бесплотно-невесомый, умеющий скользить по кончикам сизо-зелёных восковатых травинок.

– Кальвин!

Лицо волшебника было далеко и близко одновременно, и вопреки расстоянию я видел узкий-узкий синий ободок радужки вокруг невозможно широкого зрачка.

– Чисто, – выдохнул я, как на репетиции.

И мешком осел на траву.

Сегодня мы празднуем назначение Симона и безбожно пьяны.

Маленький прибрежный городок, Никкея, словно попал в око бури. Война замедлила ход, набирая силы для последнего рывка, но пока везение сопутствует нам.

Я – один из трёх её ровесников, рождённый в первый день, когда чудовищные снаряды вспахали мирную землю. Сын офицера, и внук офицера, и правнук офицера – и дорога мне была только одна, в военное училище. Я выбрал лётное с самого начала. Симон и Уилл переучивались позднее. Им, как и мне, идёт уже третий десяток; как и я, они мечтают прожить эти тридцать лет заново, в мире, где отрочество и детство отмечены волшебством и чудом, а не вооружёнными стычками, усталостью и безнадежностью.

Но сейчас, когда затихла война, а весна, наоборот, безумствует как в последний раз, и море такое ласковое – лижет босые ступни, щекочет брызгами под коленками – совсем не хочется думать об этом.

И нам троим, и горожанам.

– Эй, посмотри! – Симон восторженно толкает меня в бок локтём. – Да там настоящий цирк! Даже сладкая вата есть! Айда на паёк сменяем?

– Не надо на паёк, у меня деньги есть. – Уильям долго шарит по карманам и недоверчиво смотрит на разноцветный шатёр вдалеке, принюхиваясь к морскому ветру. – Действительно, сладкая вата. И откуда они её взяли? Настоящие волшебники.

Уилл оказывается прав – это действительно волшебники, а не циркачи. Рыжий ирландец в умопомрачительном цилиндре и красавица, видимо, жена – хрупкая, маленькая и похожая на китаянку.

Сахарная вата дорогая до одури и почти безвкусная. Делают её на старенькой довоенной машине, громоздкой и неудобной. Мы втроём едва наскребаем на одну порцию, чувствуя себя полными идиотами, но таких идиотов в городе, оказывается, хватает – пока мы стоим рядом и лакомимся, у волшебников отовариваются ещё несколько человек. Сперва хромой моряк с хорошенькой медсестричкой обменивают тусклый серебряный браслет на порцию сладкого, а потом женщина притаскивает кулёк муки. Уходит счастливая, бережно укрывая вату от солёного морского ветра, и улыбается мечтательно.

– Уже второй раз, вчера тоже приходила, – неожиданно тихо для своего роста и яркой внешности замечает ирландец-волшебник. – У неё дочка сильно болеет. Ноги повредила – то ли встанет, то ли нет… Для неё и угощение.

Я хочу сказать, что сахарная вата не сойдёт за лекарство, но молчу, потому что для нас она лекарство и есть. Точнее, суррогат – мирных дней и счастливой жизни, до которых ещё дожить надо.

И чёрт знает, доживём ли.

– А вы и едой оплату принимаете? – спрашивает вдруг Симон. Глаза у него шальные и такие же ярко-голубые, как море, хотя обычно кажутся серыми. Но сейчас к ним словно вновь возвращается цвет.

– Мы всем принимаем, – миролюбиво отвечает волшебник. – Одеждой, едой, кружками и ложками… Одним сахаром сыт не будешь. Особенно в нашем положении.

Он приобнимает жену. Китаянка смущённо и счастливо опускает взгляд, и я только сейчас замечаю за её нелепыми пышными одеждами, что она беременна.

– И скоро уже?

– Недели через три, – гордо сообщает волшебник.

Мы переглядываемся с Уиллом и Симоном.

– А одеяла берёте? Что-то нам одной порции мало на троих, – спрашиваю я за всех, продолжая глядеть на китаянку.

Волшебник соглашается, и мы посылаем Уилла, как самого длинноногого, обратно в лагерь. Я как раз недавно выиграл в карты ещё одно запасное одеяло. Но мне оно нужно только чтоб спать помягче, а этим двоим пригодится больше.

Через полчаса возвращается Уильям. Мы торжественно обмениваем отрез толстой и мягкой шерстяной ткани на пышный валик сахарной ваты. Волшебник откуда-то достаёт вполне себе действующую музыкальную шкатулку, и к плеску волн и шуму ветра добавляется зыбкая механическая мелодия. Нам становится так легко, что, кажется, можно взлететь без самолётов; мы хохочем и дурачимся, и долговязый Уилл поднимает сахарную вату выше и держит, как приманку, а я, встав на мыски и вытянувшись в струну, ловлю сладкие волокна ртом. Кители наши расстёгнуты, а Симон вообще свой снял.

Если кто-то из начальства увидит – получим что-то похуже выговора.

Но оно того стоит, правда.

– Спасибо, очень вкусно, – вежливо хвалю я вату, прощаясь с волшебником. Он улыбается в ответ и неожиданно спрашивает:

– Как думаете, кто у нас будет, девочка или мальчик?

Я торжественно вручаю обгрызенную палочку от ваты Симону и опускаюсь перед китаянкой на корточки. Потом осторожно кладу ей руку на живот и вслушиваюсь в ощущения. Никого озарения не случается, конечно – просто тепло и ощущение жизни под пальцами. Запрокидываю голову и встречаюсь с женщиной взглядом.

У неё красивые глаза – тёмно-синие, почти чёрные. Так и положено волшебнице.

– Мальчик, – говорю уверенно. – Это точно будет мальчик.

– Мы тоже так думаем, – серьёзно кивает волшебник. – Как насчёт ещё одной сладкой ваты – просто так, за хорошее предсказание?

Мы, конечно, соглашаемся.

Потому что завтра затишье кончится, и город снова захлебнётся в войне.

Очнулся я в настоящей кровати, с периной и балдахином, чего отродясь не бывало, и в почти абсолютной темноте. Почти – потому что ясно высвечивались контуры забранного ставнями небольшого окна и двери, из-под которой сочился желтоватый свет.

И голоса.

– …Я готов компенсировать доставленные неудобства, господин Макди… Мари, не плачь, или мне придётся отправить тебя в спальню.

Долгий, задавленный всхлип.

– К Келли?

– Нет, в твою спальню. За юношей есть, кому приглядеть. Итак, господин Макди, на какой размер компенсации вы рассчитывали бы?

– Эрр-р-рхм… – Макди смачно прочистил горло. – Это один из наших ведущих актёров, и он подвер-р-рнул ногу… и, возможно, сломал пару рёбер – так говорит Клермонт, а я ему верю. Это невосполнимая потеря не несколько месяцев, гм…

– Триста?

– М-м…

– Четыреста?

– Четыреста пятьдесят?

Торг перешёл в неразборчивый гул. Я попытался сесть на кровати, но меня уложили обратно, бережно, однако настойчиво.

– Тихо, – свистящим шёпотом приказала Ирма. – Ты изображаешь больного. Со сломанными рёбрами и подвёрнутой ногой.

– Ноя…

– Мы знаем, что ты цел, Келли, – так же тихо откликнулся из темноты волшебник. – Но правду лучше скрыть. Иначе нам всем грозит большая беда. К счастью, твоё приземление было скрыто за деревьями, и веток ты обломал порядочно. Но вот сальто… Я поговорю ещё с господином Кормье. Для нашего же блага ему лучше считать нас шарлатанами.

– Клермонт, – растерянно выдохнула Ирма.

– Не беспокойся. Я всё возьму на себя. А сейчас поднимайся. Когда будешь идти – прихрамывай на правую ногу. Дыши неглубоко, иногда делай вид, что захлёбываешься воздухом или боишься вдохнуть глубже, – ровным голосом проинструктировал меня волшебник. – Главное – увести тебя сейчас отсюда. Макди не дурак, он поможет… Сейчас, Келли.

Я настолько привык слушаться его во всём, что даже и не подумал заспорить или попытаться разобраться в происходящем. Молча выпутался из одеял, оперся на подставленное Ирмой плечо, обнял её за талию покрепче – и захромал за волшебником.

Меня, очевидно, разместили в гостевых покоях. Если здесь и убирались, то не вчера и даже не на этой неделе, либо служанки у Кормье работали исключительно ленивые. В тусклом красноватом освещении был отчётливо виден плотный слой пыли – на каминной полке, на подоконнике, на журнальном столике, на деревянной спинке дивана и на подлокотниках кресел… Судя по размерам и роскошеству обстановки, комнаты эти отводились для важных персон, но вряд ли Кормье часто принимал гостей.

Я бы не удивился, если бы оказался первым его постояльцем лет за пять.

Когда беззвучно отворилась дверь спальни, первым среагировал именно Кормье. Он быстро повернул голову – так, что половина лица оказалась в тени – и произнёс, почти не размыкая губ:

– Вот и пострадавший. Как твоё самочувствие, Кальвин?

Это «твоё» резануло мне по самолюбию так, словно я был каким-нибудь четвёртым наследником престола, а он – конюхом. Хотя в реальности дела обстояли ровно наоборот.

По крайней мере, в этом городе.

– Плохо, господин Кормье, – я опустил голову, чтобы не встречаться взглядом. – Простите, я, кажется, не смогу продолжить представление…

– Не надо извиняться, это же моя вина, – спокойно ответил он, продолжая меня разглядывать. Мари-Доминик сидела на том же диване, что и её отец – уже в новом розовом платье с морем кружев и оборок, но по-прежнему похожая не на куколку из приличного общества, а на молодую цыганку. Тень от высокой лампы на ножке причудливо изгибалась за её спиной. Служанка в синем безмолвно стояла у дверей, ожидая указаний. – О размере компенсации за срыв гастролей мы уже договорились с господином Макди. Однако ты, наверное, хочешь что-нибудь для себя?

Я машинально стиснул плечо Ирмы.

– Нет. Благодарю за заботу.

Кормье засмеялся:

– Какой вежливый мальчик у вас, господин Макди! Но, право, я ещё чувствую вину. Я готов обеспечить ему лечение в лучшей больнице города, совершенно бесплатно. Хорошее предложение, мне кажется.

– Нет.

Я даже подумать об ответе не успел – волшебник оказался первым.

– Вы чего-то опасаетесь? – Кормье сощурил глаза.

Макди начал было что-то говорить – маслено-вежливое, примирительное, но волшебник приказал ему замолчать одним резким жестом.

– Даже обсуждать это не хочу, господин Кормье. Причина очень простая – я вам не доверяю, – холодно произнёс волшебник. – Вы скинули моего помощника с парапета только для того, чтобы проверить слухи об «удивительном летающем мальчике». Это фактически покушение на убийство. Чудо, что Кальвин остался жив и относительно цел. С переломами и вывихами я легко справлюсь сам, специальное лечение не требуется – так что благодарю за щедрое предложение, но нет, решительно нет.

Кормье сплёл пальцы в замок поверх набалдашника своей трости.

– Если неправильно наложить фиксирующую повязку, то кости могут криво срастись. И тогда мальчик останется инвалидом на всю жизнь.

Волшебник длинно выдохнул и потёр левую бровь мизинцем.

– Вы, кажется, не расслышали, господин Кормье. Я вам не доверяю. Абсолютно, ни на гран. Видите ли, в нашем репертуаре далеко не один зрелищный фокус. И у меня нет никакого желания отправлять Кальвина в больницу, где его, возможно, распилят пополам, чтобы проверить слухи об «удивительном исчезающем ассистенте».

– В качестве гарантии я могу увеличить компенсацию. Скажем, до полутора тысяч на случай, если юноша получит новые травмы, – усмехнулся Кормье и в упор уставился на волшебника жуткими белесоватыми глазами.

«Он даже не скрывает, что хочет продолжить».

Я чувствовал себя абсолютно беспомощным. От моего мнения сейчас ничего не зависело. И если хоть кто-то из нас дал бы слабину, то меня живо упекли бы в какую-нибудь одиночную палату.

Хорошо, если правда в больнице, а не в сумасшедшем доме.

Макди нервно кашлянул, оглаживая бородку:

– Мои актёры не продаются, господин Кормье, – сказал он хоть и уверенно, но без обычной напористости, даже без этого своего грозного, раскатистого «р». – Пожалуйста, не настаивайте, решение не изменится. Мы, разумеется, будем рады видеть вас на представлении в любое время, особая ложа всегда свободна для почётного гостя, – угодливо улыбнулся он. – Что же до компенсации, то лучше обговорить способ оплаты. Размер же меня более чем устраивает… Клермонт, Ирма, вы ещё здесь? – нахмурился он с видимым недовольством. – Берите Келли и ступайте. Финансовые вопросы решаю только я.

Я мысленно перевёл дух.

«Спасибо, Макди».

– Исчезаю сию секунду, – улыбнулся волшебник. Повернулся сперва к Макди, затем к Кормье – намёк на поклон, не больше – и уверенно, как в своём доме, направился к нужной двери.

– Слуги вас проводят.

– Нет необходимости. У меня прекрасная память.

Прозвучало это угрожающе.

Уже за закрытой дверью я расслышал подобострастный шёпот Макди:

– Вы уж извините Клермонта за резкость. Он просто очень волнуется за мальчика – тот ему, считай, как младший братишка…

– Брат? На братьев так не смотрят.

– Ну, да, хе-хе, сын-то больше по возрасту будет…

Я перевёл взгляд на волшебника и хмыкнул понимающе:

– Злишься?

– В ярости, – спокойно подтвердил он.

Ирма захихикала, но смешки быстро перешли в икоту.

Похоже, не только я разволновался.

Насчёт хорошей памяти волшебник не слукавил. Особняк Кормье изнутри походил на муравейник – узкие коридоры с полукруглым сводом, как норы, беспорядочно разбросанные по внешней стене галереи окна, точно пальцем проверченные, развилки и лестницы в четыре-пять ступеней, то вверх, то вниз. Время от времени нам попадались тесные залы-перекрёстки, в которых было по нескольку дверей, но каждый раз волшебник уверенно выбирал нужный путь, и вскоре после очередного поворота мы вынырнули в холле, под парадной лестницей. Выходы сторожил тот самый плечистый дворецкий, однако нас он выпустил без единого слова, точно уже успел получить соответствующие распоряжения от своего господина.

Впрочем, я бы не удивился, если бы так оно и было.

– Поедем в моём фургоне, – свистящим шёпотом сообщила Ирма. Икота у неё так и не прошла. – Боже святый, как же пить хочется!

– Напиться горького вина? – нараспев процитировал я что-то бессмертно классическое, и она рассмеялась:

– Ну тебя! Воды простой хотя бы. Бедные мои детки, уже второй час одни сидят. Как они там?

Когда над моей головой сомкнулись зелёные своды старых яблонь и вишен, я почувствовал себя свободнее, даже перестал прихрамывать напоказ, за что и схлопотал от Ирмы подзатыльник. Правильно, в общем-то – наверняка за нами следили, не сам Кормье, так его прислуга. И если ему донесут, что «покалеченный» юноша вприпрыжку спускается с горы, то…

Додумать эту мысль я не успел.

Ни с того, ни с сего волшебник запнулся о совершенно гладкий камень и застыл – все его немыслимые шёлковые балахоны словно вмёрзли в воздух, игнорируя законы инерции. Следом окаменела и Ирма – не дожидаясь приказа, как идеально выдрессированный зверёныш. Она стянула тяжёлый парик, чтоб не мешался, и прислушалась; мне даже померещилось, что у неё дёрнулось ухо от напряжения.

Чушь, конечно.

И дурацкое освещение – розовато-оранжевый фонарь болтался на высоком столбе туда-сюда, расшвыривая тени вдоль придорожных зарослей. Прозрачная тишина скрадывала расстояние – чудилось, что сглотнёшь здесь, а услышат аж в самом особняке. Я чувствовал себя слегка неполноценным – полуоглохшим и подслеповатым, но волшебник загадочно щурился на хилые заросли бузины, точно уже знал, что может увидеть за ними.

Или услышать.

Тихий треск рвущейся ткани шагах в тридцати различил даже я.

– Значит, не показалось, – равнодушно отвернулся от зарослей волшебник, но с места так и не двинулся.

– Кто там? – нервно зашептала Ирма и подалась назад, прижимаясь ко мне острыми лопатками. Не поймёшь, то ли защищает так, то ли сама боится… Я прикоснулся к её запястью, слегка влажноватому, с отчётливой грубой линией шрама под косточкой, и отчётливо прочувствовал глубинную дрожь. – Думаешь, за нами?..

– Щ-щ-щ, – насмешливо просвистел волшебник, приложив палец к губам, и улыбнулся. – Подождём немного.

Он машинально лизнул ноготь и слегка откинул голову назад – будто бы сонно, с терпеливым предвкушением.

Издевательство.

Я прикрыл глаза ладонью от резкого света и снова попытался разглядеть хоть что-то за сизоватым кружевом бузинных веток.

Трава немного другого оттенка… вытоптанная трава… или тропинка?

«Короткий путь для хозяев?»

Шорохи, сперва едва слышные, становились всё громче, в темноте мерещилось призрачное движение, слишком беспорядочное для ветра, а потом свет фонаря наконец выхватил краешек пломбирно-розового платья.

Теперь по крайней мере стало ясно, почему волшебник так развеселился.

– Здравствуй, Мари-Доминик.

Он произнёс это за мгновение до того, как она вывалилась из зарослей – запыхавшаяся, с красными пятнами на щеках и с разодранным едва ли не до середины бедра подолом. Следом невозмутимо выплыла сухопарая служанка в синем платье. Посмотрела на нас, как на пустое место, и медленно направилась вверх по дороге, к особняку.

– Хороший вечерний моцион, ничего не скажешь, – пробормотал я и схлопотал тычок под рёбра от Ирмы.

Но, кроме неё, никто на мои слова внимания не обратил. Даже волшебник – он, кажется, был полностью сосредоточен на Мари-Доминик.

Взгляд, наклон головы, полуулыбка.

– Я на минуточку, – виновато пролепетала девочка. Она тяжело дышала, упираясь руками в коленки и сильно согнув спину, и часто моргала, но взгляд в сторону не отводила.

– Раз ты так торопилась – значит, хотела сказать что-то очень важное? – коварно предположил волшебник. Пользуясь отсутствием Кормье, он перешёл на вкрадчивое «ты», но она то ли не заметила, то ли посчитала это естественным.

– Ах-ха, – выдохнула Мари-Доминик и вдруг в упор уставилась на меня. – Я видела, как ты летел… – Ирма пружинисто перекатилась на пятках, точно готова была в любую секунду прыгнуть и вцепиться девчонке в горло. – …Но я никому не скажу.

– Разумно, – похвалил волшебник. – И чего же ты хочешь, милая Мари-Доминик?

– По… говорить.

Он посмотрел на служанку, неподвижно застывшую далеко позади, у поворота дороги под расщепленной до самого основания вишней, на раскачивающийся на ветру фонарь, затем на меня – и благосклонно кивнул:

– Разрешаю. Ирма?

Ирма, виновато погладив меня по плечу, шмыгнула к волшебнику.

– Будь хорошим мальчиком, Келли, – серьёзно пожелал он и, как ни в чём не бывало, продолжил спускаться по дороге.

Я остался наедине с девчонкой.

– М-м… Сядем? – неуверенно предложила она и острым подбородком указала на траву под бузиной.

Земля оказалась тёплой и твёрдой. По ощущениям – скорее, нагретый за день кирпич, чем живая почва. Травинки щекотали поясницу сквозь тонкое трико. Мари-Доминик стрельнула в меня взглядом, разом повзрослев года на три, и потянулась ко мне за спину. Сорвала колкий стебелёк с синеватой метёлкой на конце, прикусила, отвернулась.

Похоже, разговор нужно было начинать мне.

– Тебе понравилось выступление?

М-да. Не лучшее начало, но сойдёт.

– Очень, – рассеянно кивнула она и зябко притянула коленки к подбородку. Платье беспомощно задралось. – Знаешь, когда Жоэль тебя стукнул, я перепугалась жутко. А потом вдруг поняла – ты не можешь упасть. Совсем и никогда, даже понарошку.

В голове у меня зазвенел призрачный камертон.

– Спасибо за комплимент.

– Компли… чего? – нахмурила она брови и нервно вгрызлась в травинку, отворачиваясь. – Ну не смейся хоть. Я чуть там не сдохла… сначала испугалась, а потом вдруг это. А потом испугалась ещё хуже, потому что Жоэль.

Мари-Доминик говорила сбивчиво и путанно, однако я её понимал с полуслова, как будто мы были знакомы уже лет триста, с прошлой жизни или даже с позапрошлой.

– Он тоже видел?

– Нет. Я его укусила… Ну! Я же просила – не смейся!

Она хлестанула меня травинкой поперёк плеча и насупилась.

– Извини.

– Я сама виноватая. Говорю, как дура, да? Это потому, что не училась. Жоэль в прошлом году гувернантку выгнал. Она ведь почти догадалась…

– О чём?

Мари-Доминик уткнулась лицом в коленки.

– Про маму.

По логике это означало что-то вроде «она догадалась, что маму на самом деле убили». Или: «что её убил Жоэль».

Но в голосе Мари-Доминик не было ни единой ноты сожаления. Маленькие девочки, живущие с ненавистным отцом, так не говорят о своей убитой матери.

– А где сейчас твоя мама?

Наверно, это был правильный вопрос. Такой, какой задал бы волшебник.

Мари-Доминик обернулась через плечо, потом слегка привстала, разглядывая служанку вдалеке, а потом разочарованно выдохнула:

– Не знаю. Но Жоэль её упустил, понимаешь? И меня упустит. Я вырасту и буду играть джаз на улице. У меня уже кларнет есть.

И ещё она сказала:

– Жоэль про тебя много думал. Про вас двоих.

И потом ещё:

– Он плохой человек.

Пошлый розовато-оранжевый фонарь сухо трескнул и потух.

Звёзды в небе сразу стали намного ярче.

– Я знаю. – Стоило это признать, и тяжесть в груди отпустила. – Только ты немного ошиблась. Опасаться нужно не мне, а волшебнику. Я просто… инструмент.

Мари-Доминик пожала плечами.

– Волшебник… Клермонт, да? Он, наверно, ещё страшнее Жоэля… Хорошо, что он твой, – неожиданно заключила она.

Возразить было нечего.

Действительно, хорошо.

На этом разговор и закончился. Мари-Доминик вскочила, отряхнула перепачканное сухой землёй платье, и побежала догонять служанку, даже не попрощавшись. Я толком так и не понял, о чём девчонка хотела поговорить, но подсознательно чувствовал, что те самые, правильные слова ещё всплывут в памяти.

В нужный момент.

До лагеря мы добрались одновременно с зарёй – осоловевшие от избытка впечатлений и усталости, сонные и озябшие. Волшебник сразу отправился в наш фургон, а я остался помочь Ирме со зверьём. Пока управились, рассвело окончательно. Дежурный по лагерю растопил плиту в походной кухне, и вскоре оттуда терпко и дразняще потянуло запахом кофе. Кости заломило от противоречивых желаний – то ли забиться куда-нибудь в угол потемнее и проспать сутки, то ли окунуться в ледяную воду в речке и влиться в общую утреннюю толкотню.

Победило первое.

Я нехотя отказался от предложения переночевать у Ирмы, цапнул у неё с сундука мягкий шерстяной плед в сине-зелёную полоску и медленно поплёлся домой. Пожухшая от жары трава наматывалась на щиколотки и тянула с каждым шагом назад.

А в нашем фургоне было прохладно, как в гроте.

На столе стоял глиняный кувшин с горячим чаем. Мелисса, ромашка, лаванда и можжевельник – я угадывал по запаху, привычно, как шулер опознаёт нужные карты по царапинам на рубашке. В чашке с отколотым краем янтарно блестел мёд.

– Если ты голоден, можно достать что-нибудь посущественнее.

Волшебник уже скрылся за ширмой, отделяющей его узкую кровать от остального пространства внутри фургона, но ещё не уснул.

Я выплеснул из кружки вчерашнюю заварку, наскоро обтёр полотенцем и налил новый чай. Отглотнул на пробу – и рот онемел от горечи.

– Ты извращенец, – доверительно сообщил я ширме, выскребая из надколотой чашки затвердевший мёд.

За ней заинтересованно пошевелились:

– Хм?

– Горько.

– А, – коротко выдохнул волшебник. Похоже, он уже был на той зыбкой грани между сном и бодрствованием. – Горьковато, зато полезно… Мёд добавь.

– Уже.

Поддерживая плед одной рукой, а другой – сжимая кружку, я шагнул было к ширме, но запнулся.

Поговорить обо всём, что произошло, мне хотелось до зуда в костях. Но сесть можно было либо на собственную кровать, на другом конце фургона, либо…

«Не вышвырнет же он меня пинком, если я в ноги ему сяду?»

Чувство неловкости казалось отвратительно неправильным – и привычным.

Кукла с пониманием глядела на меня с крышки сундука. Фарфоровая рука была протянута вверх – словно в предложении помощи.

«Почему бы и нет».

– М-м… Ты ещё не спишь? – на всякий случай спросил я, обматывая плед вокруг плеч.

– Нет.

На сей раз ответ был относительно бодрым.

Я выдохнул и освободившейся рукой осторожно снял куклу с сундука. Подошёл вплотную к ширме, прижимая уже подостывшую кружку с чаем к груди, и заглянул куклой в щель между створками.

– А можно?..

Зашуршало стёганное покрывало.

– Заходи.

Облик волшебника сейчас не смутил бы даже трепетную монастырскую послушницу – натянутое до самой шеи покрывало, чистое лицо, без грима, и только полумрак вуалью. Перед сном он, похоже, вымыл голову, но высохнуть не успел – коротко остриженные рыжие волосы топорщились в разные стороны.

– Я сяду?

Вместо ответа волшебник поджал ноги, уступая мне место. Я аккуратно усадил куклу между нами, сам откинулся спиной на стенку и зажал кружку между коленями.

– Ты испугался тогда, – без намёка на вопросительную интонацию произнёс волшебник, глядя почему-то на куклу.

Я невольно копировал его – тоже смотрел только на белёсую кукольную макушку, всё из-за того же клятого чувства неловкости.

– Да. Думал – всё, шею сверну, и конец… Спасибо тебе.

– Я ничего не сделал.

– Да брось. Если бы не ты, я…

– Я ничего не сделал, – с нажимом повторил он. И улыбнулся: – Так же, как и всегда. На самом деле… – Волшебник запнулся, словно с усилием заставив себя замолчать, и продолжил, по-прежнему глядя только на куклу: – Неважно. Главное, что ты жив и цел. Но будь готов к тому, что мы уедем из города.

Почему-то я не удивился.

– Когда?

– Не сейчас, – качнул он головой. – Нельзя сразу поворачиваться спиной к хищнику и убегать – бросится следом. Средств у него, к сожалению, достаточно. Лучше сначала рассеять внимание.

Голос у него стал ниже тона на два. Царапающее чувство дискомфорта переросло в откровенную тревогу. Я сделал большой глоток горчащего настоя и растерянно провёл раскрытой ладонью по шуршащему покрывалу; ткань слегка царапала кожу хотя на вид не казалась грубой.

– Ты ведь что-то задумал, да?

На самом деле, я понял это ещё там, в тёмной комнате, в особняке Кормье, но дал себе труд сформулировать только сейчас.

– Да.

Отпираться волшебник не стал.

– И это… опасно?

– Не больше, чем любое другое представление. Ступай к себе, Келли, – голос волшебника смягчился. – Не беспокойся ни о чём. Будь осторожен и готовься в любое время уехать из Йорстока. Остальное я возьму на себя.

Он наклонился вперёд, аккуратно подхватил куклу и протянул мне; я машинально принял её и обнял по привычке, утыкаясь губами в жёсткие светлые волосы, разглаживая пальцами складки на платье из зелёной тафты и лимонно-жёлтых кружев. Мутные и словно ослепшие на свету, стеклянные глаза куклы казались в полумраке влажными и живыми.

– Кальвин, – позвал вдруг волшебник ровным голосом. – Ты злишься на Кормье?

От неожиданности я вздрогнул, и мне померещилось, что кукла моргнула – густые белёсые ресницы быстро опустились, затем поднялись.

– Нет, наверно, – признался я. Ответ и меня самого удивил, но злости действительно не было. Страх – да; обида ещё, пожалуй. – Просто хочу, чтобы мы больше никогда не встретились.

Волшебник отвёл взгляд.

– Понимаю. Что ж, надеюсь, твоё желание исполнится.

Свеча в плошке на столе медленно оплывала. Пламя дёргалось, как на сквозняке, фитиль иногда потрескивал, и тогда начинало тянуть палёным. Бесчисленные часы на стенах тикали вразнобой, и щёлкали размеренно и быстро шестерни, и маятники с шелестом задевали отошедшую от стены тканевую обивку. Время растворилось в том пугающем, резиново-тягучем ничто, которое иногда выползает из полуснов за час до рассвета – когда вновь и вновь открываешь глаза, так и не просыпаясь до конца, и каждый раз на циферблате ровно без четверти четыре.

«Мне надо перебраться к себе и лечь спать».

«Мне надо…»

Не могу.

Волшебник ждал, пока я уйду, спокойно откинувшись на подушку и не выказывая никаких признаков нетерпения или порицания. А отчего-то почудилось, что он сейчас похож на лису, загнанную в узкий-узкий тупик. Кровать была шириной всего полметра, а то и меньше; если лечь на спину, то одним плечом упрёшься в стену, а другим – в ширму. Тяжеленный шкаф в изголовье едва ли не подпирал потолок – даже наши силачи такую махину сдвинут не сразу.

«Некуда убегать или уклоняться».

Эта мысль была такой чёткой, словно мне её прописали чернилами с обратной стороны черепа. Я вспомнил вдруг, что волшебник никогда, ни при каких обстоятельствах не позволял к себе прикасаться. Прямо не запрещал – просто уклонялся, сводил любую попытку к шутке, так, что настаивать было глупо и стыдно.

В голове помутилось, как от Ирминого глинтвейна.

Я осторожно усадил куклу спиной к стене и на четвереньках пополз по кровати. Доски подрагивали, но не скрипели; тиканье часов смешалось с глухим пульсом в висках и слилось в монолитный гул. Волшебник не двинулся, даже пальцем не шевельнул, только зрачки стали точечно-узкими, словно у морфиниста. Свет дрожал, но я видел каждую трещинку на губах, каждую каплю воды на мокрых волосах – металлически блестящую, дрожащую, как живая ртуть; каждую веснушку – на переносице, на скулах, на висках…

…недостатков я не видел.

Дальше придвигаться было уже некуда – слишком узкая кровать. Руки дрожали от напряжения. Я упёрся плечом в стену фургона и медленно провёл ладонью по шершавому покрывалу – вверх, по жёстким складкам, до ступни волшебника, едва под этим покрывалом различимой, и ещё выше… Он всё так же терпеливо смотрел и молчал, пока я не сжал пальцы, пытаясь обхватить его лодыжку.

Сквозь толстую, плотную шерстяную ткань не просачивалось и намёка на человеческое тепло. Кости и мышцы казались чем-то искусственным. Я прикусил губу и попытался на ощупь разворошить покрывало, чтобы подлезть под него, добраться, убедиться, что он существует – живой, не призрак и не безупречная восковая фигура.

Воздух застревал где-то в горле колючим соломенным клубком.

Фитиль затрещал в последний раз, пламя изогнулось, вытянулось, мигнуло – и погасло.

Я замер.

– Иди спать, Келли, – тихо произнёс волшебник. – У тебя был трудный день.

И шевельнулся наконец. Я отпрянул – и что-то твёрдое впилось мне в ногу.

Кукла. Её маленькая фарфоровая рука с жадно растопыренными пальцами.

Оставаться на месте было невозможно. Я медленно сполз с кровати, кутаясь в Ирмин плед и обнимая куклу; у ширмы помедлил, а потом опустился на колени так, что оказался лицом к лицу с волшебником, но – за плотным, туго натянутым на раму шёлком.

– За десять лет ты меня ни разу даже за руку не взял, – еле слышно пробормотал я. – А если бы тогда, у Кормье, ты бы оказался достаточно близко, чтобы поймать меня… чтобы я не упал… Тогда ты бы до меня дотронулся?

Волшебник не ответил.

Медленно поднявшись на ноги, я поплёлся к своей кровати. Злость, та, которую не мог разбудить ни Арон с его домогательствами, ни садист-Кормье, горячим пеплом запорошила лёгкие на вдохе.

«Почему он мне не доверяет?»

Внезапно я осознал, что за все эти десять лет он ни разу не заговорил о своём прошлом. Макди, Ирма, братья Томаши – каждый из них… даже Лилли – и та вела себя так, будто знала о нём что-то важное. Не просто детали биографии, а то, из-за чего его боялись.

А мне неизвестно было даже, какая у него фамилия. Или как звали его мать.

Длинно выдохнув, чтобы успокоиться, я забрался на кровать и накрылся одеялом с головой. Меня трясло. Кукла нагрелась от тепла рук и теперь казалась почти живой.

– …чтоб он сдох.

Я сам не понял, как умудрился сказать это вслух.

А когда сказал – испугался до оторопи, до холодка в груди. Задышал мерно, стараясь успокоиться, но получалось всё равно то с дурацким присвистом, то с всхлипом.

Нет. Волшебник не может умереть в принципе. Это невозможно, и не только потому, что он сам дал мне куклу, а…

Просто невозможно.

Разумеется, выступать мне больше не позволили. Даже в качестве помощника.

Днём я прятался в фургоне. Было жарко и невыносимо душно. Сперва я пробовал читать что-нибудь или учить немецкий по книжкам Макди, но затем понял, что это гиблое дело и начал просто спать. Ближе к вечеру просыпался, съедал что-нибудь наскоро и шёл купаться. Потом – убегал в город, иногда на всю ночь.

С волшебником мы почти не пересекались. Когда я возвращался рано утром, то его уже не было. Можно бы подумать, что он вообще не заходил в фургон, если бы не всякие мелочи: моя аккуратно застеленная кровать, с вечера оставленная в полном бардаке; половина завтрака на столе – пирог с чем-нибудь мясным, или салат, или бутерброды, иногда омлет, запеканка или каша в котелке; мелкие деньги в плошке на сундуке; постиранная одежда в шкафу.

Как-то само по себе вышло, что домашним хозяйством занимался теперь только волшебник. Я чувствовал себя загулявшим по весне котом, но вернуться к нормальному ритму жизни никак не получалось… Впрочем, к чему самообман. Причина была одна – я не мог заставить себя снова общаться с волшебником.

А он отчего-то принимал это как должное.

– …ты опять в город?

Ирма подловила меня уже за лагерем. Вынырнула из-под куста бузины, как тот серый волк из сказки, и уцепилась за рукав.

– Ну, да. – Я отвёл глаза. – А что? Хочешь, сегодня у тебя побуду?

Она смешно затрясла головой:

– Нет. У меня представление сегодня было, вымоталась донельзя… Слушай, принеси из города чего-нибудь сладкого, если лавки будут открыты, а? Так хочется, прям сил нет, а я уже еле ноги таскаю…

Я хмыкнул и обнял её, крепко прижимая к себе на секунду. Кожа у Ирмы была влажная и холодная, как у лягушки, и пахла речной водой.

– Ты купалась, что ли?

– Ага. Если завтра с простудой слягу, меня Макди закопает, – щекотно фыркнула она мне в плечо и машинально погладила в ответ – с нажимом, от бедра к пояснице и обратно. – Слушай… ты ведь с Клермонтом не ссорился?.. Ай! Больно же! Хватит кусаться! – Она мстительно стукнула меня кулаком по рёбрам и, вывернувшись из объятий, уставилась в упор.

– Ты первая начала. Спрашиваешь про всякую ерунду… Нет, мы не ссорились. Просто не совпадаем пока по времени, вот и всё. Ничего, уедем из Йорстока, снова начнутся репетиции, и всё будет по-старому.

Ирма вздохнула.

– Хорошо бы, если так. У Клермонта есть одна мерзкая черта… То есть их много, конечно, но эту я на дух не выношу. Он всегда берёт вину на себя. Наказывает себя, как мазохист какой-то… В общем, если ему не показать, что всё в порядке, он так и будет подыгрывать тебе до бесконечности. Пока вы действительно не разойдётесь так далеко, что обратно сойтись уже не получится.

Под ложечкой у меня засосало. Ирма была права, конечно. Чёрт с ними, с его тайнами. В конце концов, это всего лишь дурацкое любопытство. Просто я слишком привык к тому, что он исполняет любые мои капризы.

Ничего страшного, если пару раз он всё-таки скажет «нет». Перебьюсь.

– Куплю ему тоже чего-нибудь в городе. Он вроде тоже любит сладкое.

– А вот и нет, – хихикнула Ирма. – Клермонт любит несъедобные с точки зрения обычного человека вещи. Найдёшь что-нибудь острое или вырвиглазно кислое – будет самое оно.

Я хмыкнул, вспомнив засахаренный имбирь.

Кажется, идея для подарка уже есть.

Гроза ворчала к западу от Йорстока, но вяло, апатично, словно бы по обязанности. Воздух был свежим, ветер дул с востока, так что вряд ли в ближайшее время пошёл бы дождь. Но многих горожан даже эта малая вероятность побудила остаться дома. Улицы опустели – точнее, оскудели благочестивыми гражданами, зато обитатели трущоб чувствовали себя привольно. Я прошёл почти до самого центра, но повстречал только пару пьянчужек и вульгарно накрашенную женщину в пурпурном платье. Уже рядом с центральной площадью мне стукнуло в голову срезать путь через незнакомый переулок. Это решение в итоге вышло боком – я отвлёкся и, не сбавляя шагу, вылетел в задрипанный внутренний двор, где два десятка молчаливых парней в неброской одежде выясняли, кто лучше дерётся на ножах и на кулаках.

Моё появление заметили сразу и мгновенно – и очень профессионально – перекрыли злосчастный переулок… Удирать пришлось по крышам.

К счастью, среди любителей покромсать друг друга во тьме не нашлось никого, кто смог бы тоже взбежать по стене на три метра, зацепиться за балкон, а дальше – влезть наверх по водосточной трубе. Я к тому времени был уже не просто на взводе – буквально кипел от переизбытка чувств, и поэтому минут пятнадцать ещё шнырял с одной крыши на другую и швырялся в бандитов черепицей. Потом один из них достал пистолет, и первый же выстрел – к счастью, в молоко – привёл меня в чувство. Тихо порадовавшись, что мне хватило ума хотя бы не скидывать капюшон и не светить свою приметную физиономию, я пересёк несколько улиц, спрыгнул на тротуар уже в безопасном месте и выбрался на площадь с противоположной стороны.

Здесь всё было как обычно – фонтан, торговцы-лоточники, скрипичная музыка из полуподвальных трактиров и ломтик луны, безжалостно нанизанный на ратушный шпиль.

Я побродил немного по округе, стараясь не слишком нагло разглядывать прохожих. Потом всё же разыскал сушёный имбирь, только не в сахаре, а в меду; купил от жадности целый кулёк и даже сжевал на пробу несколько ломтиков. Оказалось ужасно жгуче, но съедобно – в самый раз для любителей экзотики. У меня разгулялся аппетит, и я отдал ещё пару мелких монет за початок варёной кукурузы с крупной солью. Нанизано это роскошество было на длинную шпажку – для удобства. Я сел на бортик фонтана, вполоборота к холодным брызгам, и только хотел вгрызться в початок, как заметил на другой стороне, у выхода на неосвещённую улицу, знакомый силуэт.

«Служанка Кормье?»

Перехватив поудобнее шпажку, я спрыгнул с бортика и осторожно направился к женщине, стараясь держаться в тени – насколько это возможно на главной площади. Первое подозрение окрепло. Несмотря на объёмный плащ и низко надвинутый капюшон, не узнать служанку было нельзя. Та же походка, та же манера держать голову слегка откинутой назад, тот же едва ощутимый запах лимона и шиповника…

Мне стало любопытно, что она делает так поздно в городе. Я быстро догрыз кукурузу, протолкнул обглоданные початки сквозь решётку канализационного стока и постарался нагнать женщину.

То, что она не одна, стало понятно не сразу.

Служанка вскоре свернула на аллею Вийонских Курсантов. Фонари здесь горели через один. Мостовую обрамляли два ряда каштанов – ещё тонких, молодых, высаженных лет пятнадцать назад, не больше. Под ними густо разрослась ярко-оранжевая календула; ночью её запах становился острее, гуще, и на губах появлялось иллюзорное ощущение липкого, сладковатого сока. Там, где каштаны немного расступались, образуя поляну, устроили себе лежбище бродячие собаки – сплошь песочно-жёлтые, только носы, лапы и кончики ушей как углём припудренные. Когда служанка проходила мимо своры, то матёрые псы-сторожа подняли головы и ощерились. Женщина ускорила шаг, и тень её распалась надвое.

Перед служанкой, прячась за пышными юбками, вышагивал мальчик… или девочка в мужском костюме?

Внезапно из тени вынырнул поджарый кобель, то ли вожак, то ли защитник территории. Не зарычал, не залаял – сразу бросился к женщине, вцепился в платье и с урчанием мотнул головой, пытаясь вырвать клок.

– Уйди! Уйди, тебе говорю!

Служанка замахнулась ридикюлем и угодила кобелю по уху. Тот взвизгнул – и, как по сигналу, поднялась вся свора, захлёбываясь лаем. Одна здоровенная псина рванула и без того обслюнявленные юбки, другая, рыча, попыталась ухватить женщину за локоть, третья – оббежала вокруг, явно нацеливаясь на ребёнка…

Я понял, что если не вмешаюсь сейчас, то свора их просто загрызёт.

Идти с палкой или камнем против десятка собак – глупо, это мне ещё Ирма намертво вдолбила в детстве. Беззвучный свисток остался в фургоне… Зато нашлось кое-что получше.

Трубка с горючей смесью – неиспользованный реквизит с последнего выступления «Сына Падающей Звезды».

Быстро выдернув нитку-запал, я выждал секунд десять, пока смесь достаточно разгорится – и побежал к женщине, окружённой сворой, крича и размахивая фейерверком. Из трубки сыпались яркие холодные искры, горючая смесь трещала и шипела… Уж не знаю, кто больше испугался, мгновенно притихшая женщина или стая, но через полминуты на сотню шагов вокруг уже не было ни одной собаки.

Зато с площади начали подтягиваться зеваки.

Я аккуратно обстучал трубку о бордюр, вытряхивая остатки смеси, и сунул её за пазуху. Ещё не хватало, чтоб потом здесь нашли что-то, имеющее отношение к цирку – Макди за такую подставу мне голову снимет.

– Спасибо, юноша, – слабо кивнула служанка, пытаясь оправить платье. По лицу у неё текли слёзы – всё-таки она сильно испугалась.

– Не стоит благодарности, – шепнул я, слегка сдвигая капюшон назад. Глаза служанки удивлённо расширились. – Всегда рад помочь друзьям… Друзьям ведь?

– Ага! – встряла Мари-Доминик, осторожно выглядывая из-за потрёпанных, но по-прежнему пышных юбок. Ну, конечно, кто ещё это мог быть… Наряд мальчика ей шёл необыкновенно. А мне вдруг подумалось, что ещё лучше она смотрелась бы в зелёно-золотом трико, на канате, под куполом. – Спасибо! Вот встречка-то, да?

– Разные совпадения бывают, – фыркнул я. Мари-Доминик говорила не как маленькая госпожа, а как разносчица пирожков на рынке. – Только людей здесь становится многовато. Может, уйдём?

Служанка будто опомнилась.

– Да, конечно. Там, за углом, можно свернуть в подворотню, если отодвинуть в сторону ящики.

– Интересные у вас познания, – хмыкнул я.

Женщина неожиданно улыбнулась – не сухой улыбкой-призраком, как в особняке, а открыто, искренне, до ямочек на впалых щеках.

– В это сложно поверить, но когда-то я тоже была девчонкой-сорванцом.

Я представил её – молодую, гибкую, как ивовая лоза, с короткими волосами и непременно в синем моряцком платье – и тоже невольно улыбнулся в ответ.

«Заколдованная принцесса? Скорее, заколдованная пиратка…»

У меня появилось такое чувство, словно мы уже встречались прежде.

– Как вас зовут?

– Меня? – служанка даже растерялась на миг от вопроса. – Аннабель Коде.

Имя тоже показалось знакомым, но оно было не слишком-то редким… Даже у нас в труппе была одна Аннабель.

– Красиво. Вам подходит.

Она сурово сдвинула брови и ускорила шаг.

– Нехорошо делать комплименты даме настолько старше.

– Мой единственный учитель считает, что комплименты надо делать дамам в любом возрасте, – засмеялся я и, вспомнив волшебника, сунул руку за пазуху, проверить, не выпал ли кулёк с имбирём. Ветер колыхал разлапистые листья каштанов; по дороге и по стенам домов бродили неверные тени. Где-то невообразимо далеко захлёбывались лаем собаки, и болталась на ратушном шпиле продырявленная луна.

Идиллия.

– В таком случае, ваш учитель – льстец… Помогите-ка мне отодвинуть эти ящики, юноша.

– Меня зовут Кальвин. В честь Задиры Кальвина из «Тодда-Счастливчика».

Она посмотрела на меня, как на призрак, но ничего не сказала.

Ящики оказались лёгкими, почти невесомыми. Они стояли на низкой деревянной платформе о трёх колёсиках и, похоже, служили этакой «дверью» от чужаков – по городским законам строжайше запрещалось перегораживать дворы заборами, даже с калиткой. При этом за наваленный хлам даже штраф не назначали – поди разберись, кто намусорил, а вот найти владельца изгороди было бы уже не так сложно.

Узкий проулок шагов через пятнадцать переходил во двор, а затем опять сужался – да так, что там и два человека едва смогли бы разминуться. Мы шли гуськом – первой госпожа Коде, затем Мари-Доминик, замыкал цепочку я. Иногда мне мерещились за спиной лёгкие шаги, но каждый раз это оказывался то ветер, то птица, то собака. Фонари остались далеко позади; ориентироваться здесь можно было только на слух и на ощупь. Однако служанка шла уверенно и быстро, не натыкаясь ни на бачки, ни на ящики, не мешкая на поворотах. Через некоторое время впереди забрезжил оранжевый огонёк – свет одинокого фонаря, и мы выбрались наконец на широкую дорогу.

– Давай здесь отдохнём, – потянула Мари-Доминик служанку за рукав. – У меня в ботинке что-то колется.

– Мари…

– Ну, пожалуйста!

– Хорошо, только недолго, – быстро согласилась госпожа Коде и боязливо обернулась. – Там, под рябинами, есть лавка. С дороги её не видно.

Я шёл за служанкой и её маленькой подопечной, отставая на пару шагов. Интересная парочка, ничего не скажешь… Гуляют по ночам, подворотни и потайные ходы знают получше бродяжек, да и к тому же садятся отдыхать там, где с дороги их не увидеть.

Конспираторши.

Мари-Доминик, едва плюхнувшись на лавку, тут же задрала ногу и начала сноровисто расшнуровывать ботинок. Пока она вытрясала камешки, служанка степенно опустилась рядом с ней, расправив изодранные собаками юбки. Мне только и оставалось, что сесть на самом краю. Дерево скамьи было тёплым, а скобы, которыми скреплялись доски – точно изо льда сделанными. Сквозь тонкие холщовые штаны контраст ощущался до неприятного резко. Ветер доносил издалека речную сырость, запах тины и почему-то ночных лилий. Оранжевый фонарь рвано покачивался на цепочке; толстые мохнатые мотыльки с бесцветными крыльями колотились в стекло.

От госпожи Коде всё так же пахло шиповником и лимоном, только теперь этот аромат казался не пыльным, а травянисто-терпким, как сбор для заваривания.

Я шаркнул подошвой по мостовой, растягивая время.

Спросить или нет? Хуже не будет точно…

– И что же привело вас так поздно на центральную площадь? Ни за что не поверю, что вы просто гуляли.

– А тебя? – обернулась мгновенно девочка. Глаза у неё поблёскивали в темноте, как у большой собаки. – Почему не спишь ты?

– Не хочу днём гулять, чтобы не попадаться кое-кому на глаза, – туманно ответил я. Мари-Доминик наверняка решит, что речь о Кормье, хотя на самом деле это с волшебником мне не хотелось встречаться. – И сегодня я должен был к тому же сладкого купить Ирме… А, чёрт! Забыл совсем, надо бы на площадь вернуться, пока торговцы не разошлись…

Я вскочил было, но госпожа Коде придержала меня за рукав и качнула головой:

– Не стоит. Боюсь, там сейчас немного шумно. Вот, возьмите. Это подарок.

В мою ладонь лёг маленький холщовый мешочек.

– Что здесь?

– Засахаренные лимонные корочки и миндаль в шоколаде, – улыбнулась служанка. – Стыдно признаться, но и в столь почтенном возрасте я остаюсь ужасной сладкоежкой.

– Маленькие слабости – отнюдь не то, чего надо стыдиться, – хмыкнул я. – Спасибо. Ирма обрадуется.

– Ирма – та, у которой птички и кролик? – непосредственно поинтересовалась Мари-Доминик, всунула ногу в ботинок и принялась тщательно шнуровать его. А потом добавила невпопад: – Мы хотели навестить бабушку.

– Что? – Я не сразу сообразил, что это ответ на самый первый мой вопрос. – То есть – бабушку?

– Мамину маму, – смешно наморщила нос Мари. – Жоэль не разрешает с ней встречаться, но мы всё равно сбегаем. А дедушка в том году умер… Меня не пустили на похороны. Очень жалко, я хотела ему показать, как научилась играть траурный марш на кларнете. Почти до конца не сбиваюсь… – Мари-Доминик поболтала ногами и запрокинула голову к небу едва-едва просвечивающему сквозь плотный рябиновый купол.

– Соболезную…

– А все умирают, – просто сказала она. – Только это не навсегда. Главное – дождаться потом.

Я машинально сунул руку в кулёк и достал имбирный ломтик.

Горько.

– А почему вы помогаете, госпожа Коде? Не боитесь, что Кормье узнает? – тихо спросил я.

– Моя девичья фамилия – Бошан.

– И что это… – начал было я и осёкся, вперившись взглядом в трещину в камне под ногами.

Мать девочки, Мари-Доминик, звали Орели Бошан.

– Вижу, вы уже поняли, Кальвин. Вы сообразительный юноша, – вздохнула госпожа Коде. Я пригляделся к ней. Сейчас мне даже казалось, что они с Мари-Доминик похожи. Разрез глаз, цыганские скулы…

– Значит, дед Мари – ваш брат?

– Старший, – кивнула она. – Прекрасный человек и настоящий офицер, да покоится он с миром… Его жена – как сестра мне теперь. Её зовут Иветта.

– И как же Кормье принял вас на работу, если даже родной бабушке запрещает видеться с девочкой? – Я не хотел, чтобы это прозвучало с обвинением, но не преуспел.

Госпожа Коде неожиданно усмехнулась.

– Кормье не знает, что я двоюродная бабка Мари – кое-кто помог мне подчистить архивы. Не только у него есть связи. Мы с Бланш и Беатрис Мортен – старые подружки, вместе работали в том проклятом Богом госпитале… Говорят, что фронтовое братство – связь более тесная, чем братство по крови. Думаю, то же можно сказать и о фронтовом сестринстве, – неловко пошутила она.

Мари-Доминик следила за нашим разговором, подогнув под себя одну ногу и закинув руки за голову.

А я вдруг подумал, что Кормье следовало бы казнить хотя бы за то, что он наряжает её в дурацкие платья.

– Проклятый госпиталь – фигура речи?

Вопрос слетел с губ сам собою, хотя я собирался произнести совсем иное.

– Как знать… – Аннабель Коде отвела взгляд. – Когда-то это было хорошее место. Да, там многие умирали… Но скольких мы с того света вытащили, скольких на ноги поставили! Всю войну госпиталь простоял невредимым, и только под конец на него рухнул бомбардировщик. Разрушения оказались такие, что легче было на новом месте здание отстроить. Так в итоге и поступили. А спустя полтора десятка лет попытались всё-таки восстановить, но постоянно что-то мешало. Строители жаловались, что по ночам слышат крики, стоны… Потом обрушилась стена, и восемь человек похоронило заживо. Три дня их откапывали, спасли только одного. Среди погибших и мой муж был, – вздохнула госпожа Коде. – Долгое время стройка простаивала, а потом госпиталь и земли вокруг выкупил Кормье. Поначалу тоже пытался что-то делать, но в итоге так ничего и не отстроил.

Это мне показалось подозрительным.

– А дорого он заплатил за земли?

– Порядочно по тем временам. Хотя уже тогда у него был кое-какой капиталец…

– И с тех пор даже не попытался отбить затраты? – выгнул я брови невольно. – Не похоже на него, насколько я могу судить. Он мне показался человеком… нерасточительным.

Госпожа Коде передёрнула плечами:

– В то время он уже владел большей частью аптек в городе и был назначен директором нового госпиталя. Возможно, сперва он хотел заняться более важными и прибыльными предприятиями, а уж потом – весьма затратным и нескоро окупающимся строительством. Но руки так и не дошли.

Я вспомнил повадки Макди, дельца из дельцов, и подумал, что если Кормье хоть немного на него похож, то он никогда не позволил бы так дорого обошедшейся ему покупке простаивать без пользы. Значит, какие-то блага Кормье из старого госпиталя всё же извлекал… Может, наведаться туда как-нибудь и оглядеться?

Представив, как на этот план отреагирует волшебник, я мысленно отвесил себе оплеуху.

«Лучше прояснить моё положение, пока вообще есть такой шанс».

– Госпожа Коде, – негромко позвал я служанку. – У меня есть вопрос личного характера… Могу я?..

– Такой церемонный юноша, – серьёзно покачала она головою. Мари-Доминик, наоборот, сдавленно хихикнула в ладонь, словно размазывая смешок по губам. – Спрашивайте, конечно. Сегодня я ваша должница.

Я не стал ходить вокруг да около.

– Кормье говорил обо мне что-нибудь?

Служанка выдохнула резко и свистяще, точно поперхнулась ночным ветром, и отвернулась. Резкий оранжевый свет фонаря вымыл из её лица объём и цвет; оно сейчас напоминало блёклую камею.

– Я не тот человек, с которым Кормье станет обсуждать свои замыслы. Однако мой вам совет – уезжайте из города, и чем быстрее, тем лучше. Не хотелось бы пугать вас, но обычно Кормье получает то, что желает. И в этом городе у него достаточно власти, чтобы поспорить с кем угодно.

– Первый император Йорстока.

– Смейтесь, Кальвин, смейтесь, – вздохнула госпожа Коде и поднялась, глядя на меня сверху вниз. Лицо её было в тени – не разглядеть, улыбается она или серьёзно говорит. – А на досуге подумайте о том, что даже родные сёстры господина мэра не могут прямо выступить против Жоэля Кормье. Если б смогли… тогда Мари-Доминик и минуты не провела бы в доме чужака, который убил её мать. Идём, Мари. Мы уже и так задерживаемся, трудно будет вернуться в срок. Доброй ночи, Кальвин.

Девчонка вскочила со скамьи, оббежала служанку вокруг и взяла её под локоть – то ли поддерживала, то ли держалась сама. Тени их гротескно вытянулись и заколебались в такт качанию фонаря.

– Увидимся, Келли, – громко шепнула Мари-Доминик и смешно наморщила нос, надвигая пониже клетчатое кепи. – И не бойся Жоэля. Мама улыбается, когда на тебя смотрит. А у Жоэля в груди трещина. Значит, он скоро сломается насовсем.

– Мари! – госпожа Коде резко дёрнула её за рукав. – Хватит! Не говори такие вещи…

Окончание фразы я не расслышал. Голова стала вдруг лёгкой и звеняще-холодной, как во время выступления. Мне казалось, что стоит оттолкнуться от земли – и я упаду вверх, в сырые клочья облаков, в кислый лунный свет, туда, где тянутся из ниоткуда в никуда затянутые серебряным мхом рельсы, и низко гудит усталый металл, и кружок луны вдруг начинает двигаться, быстрее и быстрее, несётся сквозь желтоватую дымку, и стучат колёса, и хлопья ржавчины сыплются вниз, вниз, запорашивая улицы Йорстока, точно пороховой гарью…

…ржавый поезд, мёртвый поезд – ты его так долго ждёшь?..

– Забери меня туда, где я никогда не…

Вспышка молнии ослепила меня – и отрезвила.

Я стоял на мысках, как балерина, вытянувшись в струнку, под каким-то невозможным углом. Заведённые назад руки покалывало от напряжения, шея онемела. Стоило только осознать это, и я потерял равновесие и рухнул мешком на мостовую.

Ещё никогда, кажется, мне не хотелось так сильно обнять кого-нибудь, ощутить живое тепло и ответное объятие. Не как прелюдию к любовной сцене, а само по себе… просто как доказательство, что я существую.

«Иллюзионист никогда не должен прикасаться к своей иллюзии, – всплыли вдруг в памяти слова Эммы Веласкес. – Иначе он не сможет заставить других поверить в её реальность».

Я распластался на холодной брусчатке, чувствуя спиной каждый выступ, каждый камешек, каждую раздавленную недозрелую ягоду и сухую былинку. Тучи на западе полыхали немыми вспышками; лунный свет еле-еле пробивался из-за края облачного фронта и размазывался по восточной половине неба; ветер перебирал ветви плакучей рябины, плавил изменчивый лиственный узор. Откуда-то несло едкой химической гарью, медно звенел колокол и кто-то кричал.

…так невыносимо далеко.

– Ещё немного, и я свихнусь, – пробормотал я, но голоса своего так и не услышал. – Или поверю в то, что я действительно иллюзия. Причём неизвестно, что хуже.

В лагерь я возвращался не шагом – бегом. Под языком горчила пластинка имбиря, за спиной шелестел ливень, надвигающийся со скоростью поезда-экспресса – всё ближе и ближе. Прыжки становились длиннее и затяжнее; на лестнице между главной площадью и проспектом Памяти я перескочил, кажется, десяток ступеней за раз. Встречные собаки поджимали хвосты и заливались лаем, а коты выгибали спины и светили глазами, как зелёными болотными огоньками. Одна любопытная кошка-трёхцветка привязалась ко мне у фонтана и бежала рядом, по заборам, через лавочки, вдоль тротуара – и так почти до самой окраины. От едкого химического дыма сводило горло.

Утром газеты писали о пожаре на складе фармацевтической компании. Жертв не было, огонь вроде бы появился на крыше и распространялся достаточно медленно, чтобы все сторожа успели выбежать на улицу; однако погасить его не сумели даже четыре пожарных бригады вместе с проливным дождём. Склад выгорел до самого фундамента, а затем пламя погасло само собой.

– Что ты об этом думаешь? – спросил за обедом я у волшебника. Сегодня вечером у него было выступление – и перед выступлением аппетит традиционно пропал. Волшебник цедил мятный настой и рассеянно грыз имбирь в меду, и от жгучего имбирного сока губы у него слегка припухли и покраснели. Иногда он… нет, даже не облизывал их – растерянно трогал языком с каким-то мазохистским удовольствием.

– О пожаре? – переспросил волшебник, явно думая о чём-то другом. – Гроза, молнии, старое здание… Наверняка на складе было много легковоспламеняющихся веществ. Вспомни Эмму Веласкес. Её фургон сгорел за считанные минуты, она даже проснуться не успела.

– Я помню. – Думать об Эмме было неприятно. Боже, ну и дурака же она тогда из меня сделала… До сих пор это аукается. Но ни один её поступок не заслуживал смерти. Даже попытка отобрать волшебника. – Смотри, тут пишут, что сторожа разбудил прямо перед пожаром какой-то рабочий, но его потом не нашли. Может, это поджигатель был?

– Разумеется, – с непередаваемой интонацией откликнулся волшебник. Часы на стенах тикали вразнобой – без четверти три, без пяти минут, без трёх… Я внутренне сжался, ожидая, когда фургон наполнится боем. – Заботливый поджигатель, который поспешил вывести свидетеля на улицу вместо того, чтобы перерезать ему горло. Лично я бы перерезал – на всякий случай.

И не поймёшь, то ли он шутит, то ли говорит правду.

Из тех часов, которые на пару минут спешили, высунулась красная птица, невнятно дзынькнула и спряталась обратно.

Началось.

– Ты на меня сердишься… ну, за ту выходку? – трусливо спросил я, зная, что ответ волшебника заглушит бой часов – следующие двенадцать минут обещали быть весьма шумными.

– Не на тебя, – успел произнести он.

Дверка на больших настенных часах распахнулась, и изнутри выглянула старомодная парочка – глупая блондинка в голубом платье и её красавец ухажёр, чем-то напоминающий плакальщика из похоронной конторы. Коротенький вальс не успел отыграть – зазвенели следующие часы, а потом почти сразу в бой вплелась скрипучая музыка… Волшебник пригубил травяной настой и прикрыл глаза; на бледной коже залегли тени, которые мог скрыть бы разве что театральный грим.

Не выспался. И губы… припухли. Как знать, может, и не от имбиря вовсе.

– …скоро уедем.

– Что? – Я не сразу понял, о чём он говорит.

– Пока я буду выступать – собери вещи. Мы скоро уедем, – терпеливо повторил волшебник, не размыкая век. – Возможно, ещё до рассвета. Макди выставил плакат с рекламой выступления «Сына Падающей Звезды», но представления не будет, разумеется. Это блеф.

– Зачем такие сложности?

– Затем, что всю неделю вокруг лагеря слоняются посторонние, – сухо ответил он. И приоткрыл один глаз, левый – потому что дьявол всегда хромает на правую ногу и косится левым глазом. – Мне это не нравится, Келли. Макди тоже. Мы уедем раньше, остальные пробудут здесь на десять дней дольше. Встретимся ближе к морю, под Корсой.

Вокруг ног точно обвились невидимые чугунные цепи.

«Мы не уедем», – хотел я сказать, но язык онемел.

В конце концов, мои предчувствия никогда не сбывались…

– Хорошо. Я соберу вещи.

…кроме одного раза.

В тот вечер Эмма учит меня гадать на картах по-настоящему.

Симпатии к ней я давно уже не чувствую, но отказаться от приглашения – выше моих сил. Выше чьих-либо сил, честно говоря, когда Эмма просит серьёзно.

Вообще, когда речь идёт о ней, предложение, просьба и приказ – почти одно и то же.

– …карты любят дурить, – напевно произносит она, баюкая в ладонях колоду, как спящую птицу.

У Эммы светлые, как у северянки, глаза, а кожа смуглая, сладкая, как карамель. Эмма заплетает чёрные косы и укладывает их вокруг головы – в два оборота, точно корону.

Эмма прекрасна.

– Тогда зачем вообще учиться гадать?

– Как – зачем? Чтобы разобраться в себе, разумеется, – подмигивает Эмма и смеётся. – Иди сюда, Келли. Садись ближе… обними меня… так… Хочешь, погадаем на любовь?

В фургоне у Эммы всегда головокружительная мешанина запахов – тлеющие благовония, бесчисленные саше-обереги, жгуты из сухих трав, остро пахнущие разноцветные фейерверки в узких коробках, костюмы для выступлений в сундуках, пересыпанные лавандой и рутой… Всю заднюю часть помещения, у запасной дверцы, занимает постель – несколько матрасов и перин, уложенных прямо на пол, друг на друга, без всякой системы, ворохи батистовых простыней и шерстяных одеял. Оттуда тоже тянет особым запахом – одновременно сладким и кислым, душным, как от вянущих лилий. От него у меня слюна становится вязкой, а иллюзорный комок тепла начинает медленно стекать по рёбрам вниз, от сердца к животу, и даже ниже.

Сейчас мы сидим на постели – неразобранной, незастеленной с прошлой ночи.

– Погадаем. Только на тебя, – фыркаю я Эмме в затылок и крепко обнимаю, прижимаясь грудью к спине и пристраивая подбородок на обнажённом плече. Говорить в таком положении невозможно, зато наблюдать, как Эмма поглаживает колоду – удобнее не придумаешь. – Ты вообще когда-нибудь любила? Или только дразнила? Вредина.

Эмма склоняет голову набок. Лилейный запах становится сильнее, а серёжка с крупным зелёным камнем впивается мне в щёку.

Похоже на укус кого-то ядовитого.

– Как знать, – негромко отвечает Эмма, и я, скорее, ощущаю вибрацию её голоса под рёбрами, чем слышу слова. – Ладно, смотри, я сегодня добрая. Всё равно всегда выпадает одно и то же…

Кошмарный фонарь на сундуке начинает вращаться, и разноцветные отсветы разбегаются по стенам и потолку. Только винно-красный батист простыни остаётся неизменным, точно впитывает всякий посторонний свет без остатка. На этих простынях старые желтоватые карты с почти выцветшим рисунком похожи на костяные пластинки. Эмма выкладывает их по одной, затем медленно переворачивает – и выдыхает:

– Так и знала. Опять. Перевёрнутая двойка кубков, перевёрнутая звезда…

Не выдерживаю и касаюсь губами её плеча.

Вовсе не сладко. Солоно и душно.

…после Ирмы всегда хочется…

– И что это значит?

Собственный голос щекотно звенит под кожей тысячью медных паутинок. В глазах плывут цветные пятна, но кошмарный фонарь тут ни при чём, конечно. Жарко.

В том, чтобы так плавиться, зная, что это всего лишь провокация, есть своё удовольствие.

– Иллюзии. Самообман. Похоть. Разрушительная страсть. Отравленное чувство. Ничего хорошего, маленький милый Келли.

– Запретная любовь?

Я отклоняюсь и трогаю языком мочку её уха. Эмма не вздрагивает, не отстраняется – вообще никак не отвечает, только сердце у неё начинает биться чаще и тяжелее. Такое чувство, будто оно хочет проломить грудную клетку и спрятаться у меня в ладони.

– Хуже, – растерянно откликается Эмма. – Есть люди, которые не приспособлены для любви. Откликаются многим, но никто не становится для них… особенным.

– Ты его любишь?

– Я хочу его убить.

Она раздвигает колоду веером и достаёт ещё одну карту. На ней – человек в красных одеждах. В правой руке он держит зажжённую свечу над головой у него символ бесконечности. На столе перед ним стоит кубок и металлический круг со звездой в нём. Эмма скребёт ногтём вдоль человеческого силуэта и беззвучно шепчет имя.

Я угадываю его по движению губ.

И бью по колоде наотмашь.

Карты разлетаются по простыне – даже не костяные пластинки, а сухие листья, хрупки, полуистлевшие. В руках у Эммы остаётся только одна – и её название знаю даже я.

Смерть.

Кошмарный фонарь проворачивается оранжевой гранью, ладони Эммы словно окунаются в пламя.

Мне становится страшно.

Эмма улыбается одними губами.

– Смерть вовсе не означает гибель в буквальном смысле. Это просто клинок, который отсекает ненужное, отжившее. Смерть – это перемены.

Я не верю ей, но всё равно киваю.

Через четыре дня я слишком рано вернусь из города и увижу их вдвоём – волшебника и Эмму. Смуглые лодыжки, скрещённые на бледной пояснице, задравшаяся рубашка, застарелые рубцы и свежие красноватые полосы от ногтей – не то, что может шокировать четырнадцатилетнего подростка, но я шокирован. Даже больше – взбешён, чувствую себя оплёванным, преданным… Впервые я понимаю, что значит – искренне желать кому-то смерти.

Кажется, я кричу об этом.

И сбегаю из цирка – в первый и последний раз за всю жизнь. Наскоро пихаю в сумку смену одежды, зачерствевший хлеб, бумажный свёрток с мелкими деньгами – и куклу, конечно, куклу, здесь я её оставить не могу.

Потом будет страшная гроза, ночь в лесу, лихорадка и собаки Ирмы, тыкающиеся холодными носами мне в лицо и шею.

Позже я узнаю, что фургон Эммы сгорел, как китайский бумажный фонарь – вместе с самой Эммой, её колодой карт и нарисованным магом в алых одеждах.

…я знаю, что кукла здесь ни при чём, но спокойнее обвинить её.

Как и планировал волшебник, вещи мы собрали ещё ночью, сразу после представления. Макди, хмурый, как гробовщик, отсчитал нам долю выручки и сухо пожелал удачи. Томаши помогли перетащить с общего склада несколько канистр с бензином. Осталось только прицепить фургон к машине и завести двигатель…

На этом удача закончилась.

Незадолго перед рассветом, в самый сонный, туманный и тихий час в лагерь вошли одиннадцать человек в полицейской форме. Макди говорил с ними у сцены для репетиций, и за две минуты весть об этом облетела весь цирк и собрала всех, от карликов до акробатов, вокруг чужаков.

Мы подоспели одними из последних.

– …допросить человека по имени Кальвин Моор?

Едва услышав это, волшебник вздрогнул и быстро взглянул на Ирму. Она кивнула, словно прочитав во взгляде приказ, сдёрнула плащ с себя и накинула на меня, кутая с головой, а затем сделала знак следовать за ней. Мы вдвоём спрятались за повозкой с общей провизией, достаточно близко, чтобы слышать разговор, и достаточно далеко, чтобы сделать ноги, если что.

– Кальвин – мой подопечный. – Волшебник выступил под свет фонарей, стряхивая с плеч клочья ледяного тумана. – Меня зовут Клермонт Моор. Всё, что вы хотите узнать у него, вы можете без тени сомнения спросить у меня.

Голос обволакивал, как драгоценный мех; голос обострял чувствительность и ослаблял способность к здравомыслию.

Я чувствовал это даже отсюда, издалека, и Ирма тоже – её пробрало едва заметной дрожью, словно все мышцы на мгновение напряглись.

– Ну, что ж, грхм… – полицейский звучно прочистил горло, явно чувствуя себя неловко. Он был нелепый, долговязый, ещё молодой, но с вислыми сизоватыми усами, как у старика, и некрасивыми короткопалыми руками – самый обычный человек, которому не место среди цирковых чудес и чудовищ. – Что ж, господин Моор…

– Можно просто Клермонт.

Даже я, привыкший к повадкам волшебника, не сумел уловить момент, когда он превратил пять шагов между собою и полицейским в ничто. И, как всегда – ни хруста камешков под подошвами, ни шелеста многослойных одежд, ни колыхания воздуха. Свет фонарей обтекал его, уступая право обладания зыбкому полумраку перед восходом.

– Клермонт… – сдался полицейский и нервно пожевал губу. Наверняка во рту у него пересохло – я знал это чувство, шипучую смесь инстинктивного ужаса и восхищения, которая наполняла вены, когда волшебник немного приоткрывал свою суть. – У меня приказ… я должен допросить Кальвина Моора… Это просто формальность, я не займу много времени…

Волшебник плавно поднял руки и кончиками пальцев прикоснулся к его скулам; из-за чёрных перчаток руки казались обгорелыми.

– Ваше имя?

Звук голоса, лёгкость прикосновения, ритм дыхания – безупречный гипноз.

– Ален… то есть старший офицер Винье, – поправился он, беспомощно скосив взгляд на своих подчинённых. Те сейчас выглядели просто бумажными фигурками в тумане – чиркни спичкой, и вспыхнут.

– Давайте поговорим, Ален, – с мягким нажимом произнёс волшебник, провёл костяшками пальцев от скул к вискам, где топорщились прижатые форменной фуражкой волосы, и так же плавно опустил руки. – Кальвин ещё спит, но, если понадобится, я его разбужу. Прошу, следуйте за мной.

Волшебник отступил – шаг, другой, третий – и остановился, склонил голову к плечу.

Он ждал – офицер Винье делал выбор.

Где-то бесконечно далеко, у Ирминого фургона, тоненько затявкал лис.

– Э-э… Отряд, приказываю ждать меня здесь. Фер, под вашу ответственность. Будете мне нужны – позову, – решился Винье, и властные, амбициозные нотки, проскользнувшие в голосе, намекнули, почему такой молодой человек добился уже высокой должности. Затем он снова повернулся к волшебнику: – Надеюсь, ваш подопечный не сделает глупостей и не попробует сбежать?

Волшебник усмехнулся – у меня волоски на загривке встали дыбом.

– Что вы, Ален. Нам это не нужно.

Он повёл офицера вглубь лагеря, кажется, к нам в фургон. Отряд остался на попечение Фрэнка Макди, беспрестанно поправляющего монокль в глазу и нервно отирающего тыльной стороной ладони пот со лба. Ирма потянула меня за рукав, увлекая за собой.

– Давай ко мне, – свистящим шепотом предложила она. – Это надолго.

Потом мы сидели на подножке её фургона и смотрели, как лучи солнца загоняют ночной туман сперва к реке, затем под обрыв. Разговаривать не хотелось. Ближе к восьми утра Ирма принесла термос с липовым настоем, хлеб и ветчину для завтрака. После третьего глотка проснулся бешеный аппетит, хоть беги разогревай остатки вчерашнего рагу. Потом за мной пришёл Макди, а Ирма улизнула кормить зверей и чистить клетки.

В лагере все занимались обычными делами, будто ничего и не случилось.

– Он ведь разберётся с полицией, да? – спросил я вполголоса, когда мы с Макди присели на край сцены. Макди наконец снял монокль и убрал его в карман, достал сигары и закурил.

– Разбер-рётся, – негромко, но уверенно сказал он. – И не таких ломал, стер-рвец. Честно сказать, я и сам его побаиваюсь, – добавил вдруг Макди неожиданно и поперхнулся дымом на вдохе, закашлявшись.

Я ответил не сразу. Мыслей в голове было много, но ни одной дельной. Мне не раз приходилось видеть, как волшебник заставляет людей делать то, что ему нужно. Он не раз объяснял механизм того, как это работает – ритмы дыхания, правильные слова и интонации, отточенная манера двигаться… Впрочем, очень скоро я понял, что сам так никогда не смогу, даже если проучусь всю жизнь. Нужен был врождённый талант.

Или чудо.

– Он всегда таким был? – спросил я, не особенно надеясь на ответ. Но Макди прокашлялся, вздохнул – и откликнулся, глядя на бессмысленно топчущийся с другой стороны сцены полицейский отряд:

– Не всегда. Мы… гхм, ну, не р-р-ровесники, я-то постарр-рше буду, но Клермонта знаю с детства. И р-рродителей его… Они прррибились к цирку моего отца срр-разу после войны. Славные люди были… талантливые до смерр-рти. Их в войну здорр-рово помотало, да… Фергюс – ирландец, Ли – китаянка, вот их вечно за шпионов и прр-ринимали. Однажды уже вообще рр-растрелять хотели, да спас какой-то офицер-рришка. А на сцене они такие чудеса творр-рили! Эх… – Макди махнул рукой. – Хоть прр-равда в волшебство поверь. Когда отец в рр-расписание ставил Мооров, то всегда бывал аншлаг. Их даже за океан приглашали, в Штаты, аж в Бейли… Они отказывались. Что уж там, сущие брр-родяги, перекати-поле, таких в золотую клетку не запихнёшь, ни славой не соблазнишь, ни деньгами. Но после войны врр-ремя смутное было, десять лет весь континент ходуном ходил…

Судя по тому, что рассказывал сейчас Макди, «ходуном ходил» – ещё мягкое слово.

Гражданские правительства после тридцатилетней войны были фактически исключены из процесса управления государством. Европа, номинально оставаясь целой, рассыпалась на множество княжеств-городков, в каждом из которых была своя власть. Где-то – военная… а где-то – разбойничья, мародёрская. И однажды цирку Макди не повезло забрести именно в такой город, где всем заправляла «семья».

И глава этой семьи был со странностями.

– Помешан, понимаешь, на оккультизме, – пробормотал Макди, отводя глаза в сторону. – Ну, и вбил себе в голову, что Ферр-ргюс и Ли по-настоящему могут духов с того света… звать, в общем.

Макди-отец, осознав, чем грозит такой интерес всей труппе, кое-как заговорил мафии зубы и в ту же ночь, побросав то, что можно потом восстановить или купить в другом городе, сбежал, уводя своих людей. Точнее, попытался сбежать – на расстоянии в двадцать километров бродячий цирк нагнали несколько человек в безупречно отглаженных костюмах, расстреляли тех, кто отважился сопротивляться, и увезли семейство Моор.

– Клермонт мне до сих пор не простил, что мой папаша тогда его родителей не отстоял. И сестёр младших, – тихо, без привычного раскатистого «р-р-р», признался Макди.

Я сорвал травинку и прикусил. Горько…

…Когда семью Моор – Фергюса, Ли, четырнадцатилетнего Клермонта и двух девочек, пяти и семи лет – увезли в неизвестном направлении, Макди-отец сел в самую быструю автомашину, какая была у труппы, и рванул к ближайшему городу, чтоб достучаться до полиции, до военных, поднять все связи – в конце концов, друзей среди облеченных властью у него хватало. Жаль только, большинство из них были слишком далеко.

Клермонт вернулся через восемь дней.

Он прошагал от города двадцать километров пешком, неся на плечах самую младшую сестру. У неё не хватало двух пальцев на правой руке, было вывихнуто запястье; она не разговаривала ни с кем, много плакала… но в целом оказалась здорова.

А вот Клермонту досталось сильнее.

– Ей-ей, не знаю, как он вообще на ногах стоял, – рассказывая об этом, Макди понизил голос и боязливо обернулся, словно опасался увидеть волшебника прямо у себя за плечом. – Одна рр-рука плетью висит, со спины кожу как полосами дрр-рали, живот в ожогах, ноги… Живого места не было. Тощий, обезвоженный, лихор-радка его бьёт… Но глаза, Кальвин! Я таких глаз никогда ни у кого не видел, хоть войну далеко не крр-раешком зацепил. Вот глядишь на него – и веришь, что он всё может сделать, хоть кишки через горр-рло вытянуть голыми руками, хоть сердце зубами выгрызть. Или самого себя по кусочкам распилить, по-живому… Такие глаза бывают только у человека, которому уже нечего бояться. В котором ад изнутри всё выжег… Лицо у него не трр-ронули, к слову-то. Клермонт смазливый был по юности, нежный – видать, пожалели, а может, пррристроить куда потом хотели… И знать не хочу, куда и почему.

О том, что случилось с ним за эти восемь дней и куда пропали его родители со старшей сестрой, Клермонт не рассказывал. В отличие от сестры, он не плакал, не жаловался, долгое лечение перенёс стойко. Младшую девочку он оставил у дальних родичей Макди, людей уважаемых и состоятельных; они её воспитали как собственную дочь.

Но ни разу с тех пор Клермонт не попытался связаться с нею.

– Странный он какой-то стал, – шептал Макди еле слышно, оглядываясь поминутно. – Когда шкура-то поджила, начал кутаться в эти балахоны, которые раньше мать носила. Переспал с половиной труппы, кто там в подходящем возрасте был… Как будто сам себе доказывал, что живой. Через полгода начал фокусы ставить. Что-то по памяти, что-то по отцовским записям… Фергюса не сразу догнал, конечно. Вот когда ты появился… Мой отец вскоре после того случая с Моорами и помер. Мне поначалу тяжело было, но Клермонт помог вытянуть. Он умный, мерзавец. И с людьми ладить умеет, кого лаской, кого страхом берёт… А знаешь, в чём жуть, а, Келли? Того сумасшедшего, который Фергюса с Ли увёз, так и не нашли. Даже когда отец мой вернулся с военными. Мелкую-то шушеру перетряхнули, кого расстреляли, кого по тюрьмам отправили… А вот главный как в воду канул.

Макди замолчал и низко опустил голову, словно вышедшее из-за облака солнце густым белёсым светом надавило ему на затылок. Полицейские поглядывали на нас изредка, но, кажется, не понимали, что я именно тот, кто им нужен. Они трепались, и не пытаясь понизить голос, сквернословили и скабрезничали; Лилли бродила между ними с корзиной недозрелых, желтобоких яблок, предлагала угоститься и улыбалась, как мачеха Белоснежки.

«Spieglein, Spieglein an der Wand…»

Полицейские сказок не читали, поэтому от яблок не отказывались.

– Занятно, что до сих пор я жил, ничего о нём не зная, – сказал я наконец. В голове не было ни единой разумной мысли, только прозрачно-льдистое солнце, перья облаков, шатры и фургоны, ярко-малиновые губы коротышки Лилли, запах костра, лошадей, бензина и кофе. – Но зато теперь хотя бы ясно, почему он сразу невзлюбил Кормье.

– Пха! Такие, как Корр-рмье, не редкость, – фыркнул Макди, вытащил из кармана монокль на цепочке и зачем-то начал наматывать её на палец. – Сколько таких мы уже повидали… В каждой дерр-ревушке свой местный князёк есть, чего уж там. А что до биографии Клермонта… Так уже почти двадцать лет прр-рошло. От старой трр-руппы мало что осталось.

– Ирма знает?

Макди сплюнул на землю.

– Знает. А, к черр-ртям всё! – разозлился он вдруг. – Достало всё, сил нет. Со следующего года осядем где-нибудь, хватит бррродяжничать. А то сначала Клермонт, а теперь вот… – Макди взглянул на меня и осёкся.

У меня вырвался смешок.

– А теперь я, да?

– Да, – ответил Макди и понизил голос до шёпота: – Ты не говори ему, что я тут натрепал. Мало ли что, эгрхм…

– Ну не убьёт же он тебя за сплетни, – неловко пошутил я. – Даже если это и всплывёт.

Макди посмотрел на меня, как будто я предложил немного пожонглировать бенгальскими свечами на пороховом складе.

Мне стало стыдно.

Действительно, мало ли что…

Полицейские, как выяснилось позднее, проторчали в лагере до самого полудня. Сначала я сидел в шатре Макди и послушно ждал, как разрешится ситуация, но потом удрал на речку. Никто меня не хватился, и в итоге я плескался до самого вечера. В лагерь вернулся слегка обгоревший на солнце, продрогший до костей и страшно голодный. Представление было в самом разгаре; на щите перед входом в главный шатёр значилось, что фокусы и колдовство на сегодня отменяются из-за болезни артистов.

Волшебник был в фургоне один. Он сидел на плоской крышке сундука, подогнув под себя ноги, и надстраивал, кажется, уже восьмой этаж в карточном домике. Всюду были расставлены зажжённые свечи – ароматические, фигурные, даже самые простые, из неприкосновенного запаса для освещения. Воздух загустел от запаха расплавленного воска, от чада и эфирных масел.

У меня мгновенно взмокла спина – не то от жары, не то от духоты.

– Через несколько дней цирк Макди досрочно закончит гастроли, – негромко сказал волшебник. Слова застревали в горячем мареве, точно в плотной вате. В дрожащем свете моя тень распадалась на две, на три, на десять теней, то бледнела, то вытягивалась, то исчезала совсем, оставляя только чёрную лунку у самых ног. – Офицер Винье согласен с тем, что приказ допросить тебя – чьё-то личное пожелание, а полиция создана отнюдь не для того, чтобы выполнять капризы власть имущих. Но он всего лишь старший офицер, а указания идут с самого верха.

Я уселся на пол около сундука и начал пальцем гасить свечи, до которых мог дотянуться. Дурацкая игра – утопить фитиль в воске и не обжечься.

Выиграть, конечно, невозможно.

– Кормье?

– Или генерал Лафрамбуаз. По сути, впрочем, это одно и то же, – ровно ответил волшебник. – Но если мы вдвоём сейчас исчезнем, у них появится более весомый повод завести дело… Не бойся, Келли. Завтра я поговорю с нужными людьми и разрешу эту нелепую ситуацию. Сёстры Мортен уже пообещали мне устроить встречу с мэром.

Я фыркнул, отвлёкся и обжёг палец. Под ногтём запульсировал комок боли – горячей, тянущей; в неё хотелось вслушаться, вчувствоваться и разложить на оттенки до такой степени, чтобы она потеряла всякий смысл.

– И, конечно, господин мэр будет очарован.

От духоты перед глазами уже всё плыло. Я откинул голову на крышку сундука, прижимаясь виском к краю расплёсканных одежд, к пышным складкам шуршащей ткани, пытаясь в восковом чаду уловить хотя бы тень привычных запахов.

– …я уже так устал.

– Что? – Я с трудом разлепил глаза и вывернул шею, глядя на волшебника снизу вверх.

Он рассмеялся, прижимая отощавшую на две трети колоду к губам. Вокруг глаз было черно и без всякого грима.

– Иди спать, Келли. Это был длинный, тяжёлый день. И для меня тоже.

Я вяло вспомнил о том, что вроде бы четверть часа назад умирал от голода, но только зевнул – и с трудом поднялся. Аппетит куда-то испарился, словно его и не было. Продолжая зевать в ладонь, я обошёл фургон и погасил свечи, кроме двух или трёх, затем открыл настежь дверь и только потом поплёлся к своей постели. Как только лёг – веки сразу потяжелели; сказывалась духота.

Волшебник всё так же сидел на крышке сундука, идеально выпрямив спину. Когда в карточном домике оставалось достроить всего один этаж, он покачнулся и задел рукавом основание. Карты разлетелись по полу, забиваясь в щели, попадая в лужицы едва застывшего свечного воска…

…когда волшебник ползал на коленях, пытаясь собрать колоду, пальцы у него дрожали.

Впрочем, это могло мне только сниться.

…У неё сосредоточенный взгляд, и шьёт она очень аккуратно.

– Больно?

– Нет. – Пытаюсь улыбнуться, но от этой попытки сомкнутые края раны едва не расходятся, и медсестра сердито пинает меня в лодыжку. – У вас лёгкая рука.

Комплимент – так себе, но взгляд у медсестрички светлеет. Она совсем ещё девочка, лет двадцать, не больше; то самое проклятое поколение, которое не видело мирных дней. В этом городе, который переходил из рук в руки уже несчётное число раз, взрослеть, кажется, должны быстрее – но только в теории. Но то ли вода тут чище, то ли ветер с холмов дышит на улицы забытым волшебством, но дети здесь подолгу остаются детьми.

– Жалко, – вздыхает вдруг медсестра.

Чем-то она похожа на цыганку – смуглая, порывистая, с прозрачно-зеленоватыми глазами, которые с возрастом наверняка посереют. Из-под белого халата выглядывает край юбки матросской расцветки, а волосы под косынкой не свёрнуты в скучный правильный узел, но острижены – лихо, беспорядочно, по-пиратски.

Только попугая на плече не хватает и золотых колец в ушах.

В этой палатке обычно пахнет карболкой, немытым телом и загнивающей кровью, но мне сейчас чудится запах моря.

– Кого жалко?

– Невесту вашу, – с вызовом отвечает медсестричка. Движения у неё по-прежнему аккуратные, шов почти не чувствуется, даром, что пол-лица распахано. – Она, наверно, красавца-героя с войны ждёт, и такая неприятность…

Смеяться сейчас мне категорически нельзя, но я всё же смеюсь.

Надо же, кто ещё тут не умеет делать комплименты.

– Там, где невесте надо, у меня увечий нет.

Медсестричка вспыхивает до корней волос и пинает меня в лодыжку уже сильно.

– Извольте сидеть смирно, офицер. И не говорить глупостей.

Улыбаюсь краешком губ.

И впрямь – девочка ещё.

Наверное, мне правда надо бы сейчас ругать шальные осколки, гранаты, сквернословить по-страшному, как Уилл. Но, честно сказать, я слишком рад, что глаз остался цел. Седое пугало может быть лётчиком, а седое одноглазое пугало…

А небо – это всё.

Небо сегодня чистое, как никогда; солнце яркое по-весеннему и цветёт где-то совсем близко шальная акация – такие невозможно воздушные жёлтые шарики, и на «кухне» стучат ложки по мискам – жизнь везде, и каждый её оттенок прекрасен. Даже боль. Особенно боль – после того, как побываешь в пяти шагах от разорвавшейся гранаты и отделаешься швом на пол-лица.

Медсестра заканчивает шить и начинает убирать инструменты.

Щурюсь то на неё, то на солнце – слепит одинаково.

– Вы свободны, офицер. Завтра утром пожалуйте на обработку.

Она вешает короб с инструментами себе на плечо – собирается возвращаться в госпиталь. Я захожу перед ней, не давая выйти из палатки, встаю близко – лицом к лицу, дыхание смешивается.

И правда, морем пахнет.

– Знаете, а на самом деле у меня нет невесты.

Говорю – и быстро прикасаюсь губами к губам; она выше меня, совсем немного, но приходится привставать на мыски. Потом отстраняюсь – и замираю, выжидаю, позволяю сделать выбор.

Я так хочу ещё один глоток этой жизни.

– …а у меня жених есть.

Она говорит, но не уходит; стоит всё так же, близко-близко, и глаза у неё уже не зелёные, а чёрные из-за расширенных зрачков, и где-то в их глубине отражается седое чудовище со швом на пол-лица.

Чудовище улыбается.

– Мы ему не скажем. Как тебя зовут? Я Кальвин – в честь Задиры Кальвина из «Тодда-Счастливчика».

У неё на шее родинка. Внизу, ближе к ключице, маленькая, почти незаметная на смуглой коже.

– Анна… – медсестра запинается. Потом закрывает глаза и подаётся вперёд, шепча: – Просто Анна.

…в этой дурной палатке даже полог нельзя опустить, не то что закрыться. Но мешают нам только раз – Симон заглядывает, дымя на ходу папиросой.

Я грожу ему кулаком, он беззвучно смеётся и исчезает.

Через несколько дней мы уйдём из Йорстока – вслед за фронтом.

График жизни у меня окончательно сбился.

Я проснулся глухой ночью, между двумя и тремя часами. Волшебник спал за ширмой – его выдавало ровное дыхание, немного более шумное, чем обычно. Видимо, недавно прошла гроза, и из-за открытой двери тянуло сырым холодком. Рассеянный свет снаружи отдавал оранжевым, словно кто-то жёг костёр в центре лагеря.

«Сходить посмотреть, что ли?»

Оделся я наскоро и слишком легко. На улице туман быстро запустил лапы мне под куртку, заставляя зябко ёжиться. Лагерь казался пустым – перед отъездом люди начали убирать из проходов коробки, переносные умывальники, громоздкие декорации, складные столы и лавки.

В центре действительно горел костёр. Вокруг огня собралась престранная компания – Лилли, словно и вовсе разучившаяся спать после смерти Арона, Ирмины собаки, Вацлав Томаш – один, без младшего брата – и канатоходец Лайме, чудной парень, тихий, как библиотекарь, и совершенно бесстрашный.

Лайме поджаривал над огнём ветчину, нанизав кусочки на прут. Вацлав меланхолично обгрызал свою порцию. Собаки, судя по равнодушным взглядам, наелись уже до отвала.

– Что-то празднуете?

– Купил много, портится быстро, а выбрасывать жалко, – вполголоса пояснил Лайме, не оборачиваясь. – Привет, Келли. Хочешь тоже немного?

– Давай, – улыбнулся я. Это было очень кстати, учитывая, что поужинать так и не удалось.

Лайме гибко повернулся и протянул мне прут:

– Держи. Только мясо горячее… И это рябина, кстати. Прут, то есть. Тебе от неё ничего не будет?

– А должно? – удивился я, осторожно принимая подарок. В том месте, где была ладонь Лайме, прут оказался холодным, точно изо льда выточенным.

– Ну да, – кивнул канатоходец, снова уставившись в огонь. В прозрачной желтизне глаз отражались оранжевые искры. – Добрые соседи из-под холмов не любят рябины и железа.

– Добрые – кто? – пробасил Вацлав Томаш, словно очнувшись. – Дай шмат ветчины, будь братом. Я себе ещё покромсаю.

– Ну, фейри. Эльфы, – так же негромко пояснил Лайме и, нахмурившись, сосредоточенно потрогал языком трещинку на нижней губе.

Я фыркнул.

– А я что, похож на эльфа?

Лайме скосил на меня глаза, но не ответил – закопался в мешке в поисках «шмата ветчины» для Вацлава.

Мясо на мой вкус было кисловатым. Оно правда портилось слишком быстро.

Чтобы не сидеть прямо на мокрой земле, Лилли предложила мне вчерашнюю газету, но это не особенно помогло. Складывая газетный лист пополам, я заметил уже знакомый заголовок и вчитался. Оказалось, что в вечернем выпуске почти дословно перепечатали утреннюю статью о пожаре, но появилось несколько новых фраз. Таинственный спаситель сторожей загадочным образом превратился в «парнишку-оборванца со светлыми волосами, возможно, поджигателя».

Конечно, блондинов в Йорстоке было пруд пруди, но что-то мне подсказывало, что автор статьи намекает на меня.

И намёк он обозначил вечером – после встречи волшебника с офицером Винье.

– Кальвин? – растерянно позвала Лилли.

Я опомнился.

– Извини. Задумался что-то… Спасибо за угощение. Пойду прогуляюсь, – виновато улыбнулся я. Вацлав молча сунул мне кусок хлеба в руку, а Лайме дёргано кивнул:

– Возвращайся до рассвета. Днём будет много дел, надо отдохнуть. И рябина рябиной, а холодного железа ты всё-таки опасайся.

Я не понял, о чём говорит Лайме, но на всякий случай согласился. Подпорченную ветчину запивали глинтвейном, возможно, даже Ирминым – собаки наверняка притрусили к костру вместе с ней, а потом остались клянчить подачки, когда она ушла спать. А после глинтвейна Ирмы всегда тянуло на глупые разговоры… Когда я уже отошёл на порядочное расстояние, то услышал, как Лилли пеняет Лайме:

– …Ты так говоришь, как будто лично знаком с настоящими фейри!

– Почему будто? – удивился он. – Был знаком. Сразу после войны и познакомился. Была такая смешная девчонка, Таррен, моя ровесница и тоже бродяжка. А за ней всюду ходили два лиса. Я думал, дрессированные, оказалось – оборотни…

За околицей лагеря звуки как отсекло. Некоторое время я шёл в густом тумане, не слыша даже собственных шагов. Дорога до города была одна, с такой не собьёшься и при желании, но мне всё равно стало не по себе. Когда впереди показались мутные огни фонарей, я вздохнул с облегчением.

Йорсток, наконец-то…

Идея взглянуть на место пожара изначально была ущербной. Каприз, спонтанное решение; я и сам не мог понять, зачем иду. Где-то глубоко в душе сидел страх… нет, уверенность, в которой не хотелось признаваться самому себе, что поджог устроил волшебник. Но ни подтвердить, ни опровергнуть предположение я не мог. Патовая ситуация… Опрашивать свидетелей – глупо и опасно, можно только дать Кормье повод для серьёзных обвинений. Пытаться что-то выяснить самостоятельно – безнадёжно. Я умел отличать фейерверки волшебника от чужих, когда они горели, но совсем другое дело – узнать, из-за какой химической смеси склад вспыхнул как спичка… Тут уж требовалась настоящая лаборатория – или дьявольская интуиция с удачей пополам.

У меня не было ни того, ни другого.

«А может, напрямую спросить у него?» – мелькнула трусливая мысль.

А если он ответит, что…

Я резко выдохнул и закрыл глаза, инстинктивно ускоряя шаг. Из подворотни шмыгнул сквозняк, быстро дорос до настоящего ветра и погнал меня вдоль по улице, не давая опомниться. Тело казалось невесомым – слишком частое ощущение в последние дни. Точно я на сцене, и на лице повязка из шёлкового шарфа, а вокруг уже клубится цветной дым, и остаётся только шаг до полёта – и падения.

«…интересно, как начинается помешательство?..»

Фармацевтический склад располагался не так далеко от заброшенного госпиталя. Оказывается, я уже не раз проходил мимо во время своих шатаний по городу, только не знал, что это серое вытянутое здание под зелёной черепитчатой крышей принадлежит Кормье. Сейчас от приметной черепицы остались одни воспоминание – свод рухнул, потолочные балки сгорели дочиста, стены наполовину обвалились. В округе стоял резкий химический запах, от которого мгновенно запершило в горле. Я обошёл склад по широкой дуге, стараясь оставаться под деревьями, вдалеке от света фонарей, но потом заметил полицейских и почёл за лучшее убраться оттуда поскорее.

Впрочем, кое в чём я успел убедиться.

Газеты оказались правы – склад выгорел изнутри, как железная бочка с мусором, где развели костёр бродяги, но ни одно из соседних зданий не пострадало. Даже здоровенный куст сирени, который вырос прямо за оградой, вплотную к решётке, остался невредим – ни одного скрученного листа или высохшей от жара ветки.

Мог волшебник устроить подобное?

В нашем арсенале было несколько эффектных фокусов с огнём, как фальшивым, холодным, так и с настоящим. «Бессмертный», например – волшебник разжигал на определённом участке сцены костёр в коробке метр на два, а затем проходил сквозь пламя, прямо во всех своих многослойных одеждах. Предварительно он предлагал зрителям убедиться, что ткань не смочена водой, а огонь действительно горячий. Хитрость заключалась в том, что настоящим пламя было только по краям, а в середине оставалась кривая дорожка из холодных фейерверков, вроде бенгальского огня. Одежда волшебника во время фокуса была словно припорошена пеплом, но на самом деле это, конечно, был особый негорючий порошок. У меня от него сразу начинала чесаться кожа и появлялись красные пятна, поэтому я в представлении участия никогда не принимал.

Волшебник, распыляющий вокруг пылающего склада негорючий порошок… Бред какой-то… Я отвлёкся и с размаху наступил в лужу.

И тут меня как осенило.

Гроза. В ту ночь была гроза с проливным дождём.

В газете писали, что огонь появился сначала на крыше, поэтому причиной возгорания по первой версии был удар молнии. Но тогда всё сходилось. Если разлить по крыше горючую смесь, то достаточно будет одной искры… или того же самого разряда молнии, чтобы начался пожар.

Мог ли волшебник это сделать?

Мог. Конечно, мог бы. Проще простого.

И если действительно сделал, то появляется другой вопрос: «Зачем?». Только для того, чтоб отомстить Кормье за тот случай в особняке? Вряд ли. Волшебник, конечно, мог напугать до дрожащих коленок, но я никогда не видел, чтобы он действительно применял к кому-то насилие. Проблемы успевали решиться сами собой до того, как вмешательство становилось единственным выходом.

А как же кукла, шепнула интуиция мерзким голоском. Ты мастер самообмана, Келли. Умничка, продолжай в том же духе.

– Брысь, – сказал я вслух, как собаке или кошке.

Интуиция послушно заткнулась.

Я собирался перейти дорогу по освещенному месту, чтобы дальше уже добираться до лагеря более безопасными, окольными путями, когда заметил на лавке напротив старого госпиталя согбенную женщину. Сперва мне показалось, что это та самая старушка с пуделем. Но стоило подойти ближе, и стало ясно, что женщина очень молода, просто тёмная одежда и согнутая спина добавляют ей возраста. Правильнее было бы пройти мимо, но что-то заставило меня замереть. Всё-таки стояла глухая ночь, а женщина была одна, и поза у неё выглядела странно…

– С вами всё в порядке? – спросил я, остановившись напротив незнакомки. Она кивнула, не разгибаясь; чёрные косы змеями соскользнули с плеч и свесились до земли. Платье вблизи оказалось зелёным, просто очень тёмного оттенка и с лёгким металлическим отливом, как крылья у бронзовки. – Э-э… Я тогда пойду. Простите, что помешал.

Но ни одного шага сделать я так и не успел.

– Не уходи, – невнятно попросила она слишком низким для женщины голосом. – Посиди немного со мной. Я так давно ни с кем не говорила.

Я огляделся по сторонам. Поблизости ни души не было – ни бродяг, ни попрошаек, ни тем более полицейских. Собаки – и те точно мигрировали в другую часть города. Даже сорока, уснувшая на ограде, казалась не настоящей, а вылепленной из глины. Город был обложен тучами так густо, что луна не просачивалась сквозь них даже бледным пятном, намёком на самое себя. Ветер, гонявший меня по окраинам, как пустой бумажный пакет, здесь словно умер. Но оранжевые конусы света вокруг фонарей продолжали покачиваться сами по себе, и развалины госпиталя видны были ясно как днём.

– Хотела бы я знать, что заставляет нас возвращаться в места наших величайших страданий.

Низкий голос незнакомки прозвучал прямо над ухом. Я обернулся и вздрогнул от неожиданности – женщина совершенно незаметно для меня успела выпрямиться, и теперь она неотрывно смотрела на разрушенный госпиталь. Половина смуглого лица оказалась на свету, половина – в темноте, и граница проходила резко, точно всю левую сторону облили густой тушью. Только глаза против всех законов оптики были одинаково светлыми.

– Не знаю, – пожал я плечами, через силу заставляя себя говорить. Мне не было страшно или неприятно, просто с каждым вздохом нечто всё сильнее наваливалось на плечи, точно сама темнота обретала вес. – Я такой привычки не имею. Хотя вам виднее, конечно. У меня уже давно такое ощущение, что окружающие знают обо мне больше, чем я сам, причём все.

Незнакомка засмеялась – немного театрально, словно актриса, продолжающая по привычке играть и в жизни.

– У меня тоже иногда возникало такое чувство раньше. Но я не хотела тебя обидеть, – улыбнулась она. – Просто я уже видела тебя здесь не раз… Многие приходят сюда, потому что тут оборвались жизни их близких. Помнишь, на этой лавочке как-то сидела старая монахиня с пуделем? – Я кивнул, изрядно заинтересованный. Получалось, что эта женщина меня постоянно замечала, а я её – никогда, хотя феноменальной рассеянностью вроде бы не страдал. – У неё здесь отец умер, прямо в тот день, когда самолёт рухнул на корпус. Всю войну преодолел без царапины, а под самый конец… Она приходит почти каждую неделю. И другие тоже часто возвращаются оплакивать своих. Кто днём, а кто ночью, чтоб другие не видели. Вот я и подумала, что и ты… – незнакомка смущённо осеклась, и я поспешно поднял руки:

– Нет, я гуляю, только и всего. Совпадение, не больше. А вы? У вас здесь тоже кто-то… – я умолк, сообразив, что горожу бестактность на бестактность.

– Да, – просто ответила женщина и вдруг усмехнулась, жёстко, по-звериному: – Я сама.

Шуткой это не показалось. Повисло неловкое молчание.

– Соболезную, – выдавил я из себя наконец.

– Не стоит, – махнула рукой женщина и загадочно добавила: – Со всеми случается.

Фонарь в конце улицы мигнул и погас.

Я переступил с ноги на ногу и наконец сел на лавку рядом с незнакомкой.

– И часто вы приходите сюда?

– Время от времени, – вздохнула она. – Наверно, надо бы отпустить себя уже и уйти, но… Знаешь, у меня дочь есть. Я не могу сейчас с ней видеться, только наблюдаю издалека. У нас вышла ссора с её отцом, и мне пришлось… уйти. Но пока он заботится о ней, формально я забрать её не могу.

– Понимаю, – кивнул я. На периферии снова потемнело, и освещённый район сузился ещё на десяток шагов. – А что сама дочь думает об этом?

Женщина улыбнулась, беспомощно и виновато:

– Просит подождать. Говорит, что скоро она станет взрослой, и тогда отец уже не сможет решать за неё… – женщина запнулась. – Говорит, что любит меня.

Я ободряюще коснулся её руки; она была холодной, точно камень на дне омута.

– У вас хорошая дочь.

– Её зовут Мари, – ответила женщина невпопад и отвернулась.

– Красивое имя. Я знаю одну Мари здесь, – признался я, не зная, как реагировать. Похоже, незнакомке было тяжело рассказывать о своём положении, но, с другой стороны, хотелось выговориться. – Не грустите. У вас обязательно всё наладится. Надо только набраться терпения.

Женщина вздохнула, а затем вдруг обернулась ко мне и прикоснулась к щеке ледяными влажноватыми пальцами. В светлых глазах отражалась пустая улица и последний горящий фонарь.

– Ты хороший мальчик, Келли, – произнесла женщина. – Только ты зря сюда приходишь. Тебе рано, это совершенно точно.

От места прикосновения расползался бездушный холод, до онемения. В левом глазу потемнело; я моргнул, но тёмное пятно никуда не исчезло. Язык ворочался во рту с трудом, словно распухший.

– Откуда вы знаете… Я же не говорил своё…

Женщина шевельнула губами; они все были в мелких трещинах, целая сетка, словно кракелюры на старой картине.

– Решай наконец, где ты хочешь быть, здесь или там. Где твоё сердце?

– В небе, – машинально ответил я. Наваливалась дурная дремота. Горел теперь только один фонарь, за моим плечом. – То есть… я не знаю, почему так сказал.

– Знаешь, – серьёзно ответила она. – И передавай Мари привет.

Она наклонилась ко мне – и клюнула губами в правую щёку, сухо и быстро.

Меня окатило абсолютным, ослепляющим холодом, а в следующую секунду пронзительно закричала птица – дурная сорока, проснувшаяся среди ночи. Я отшатнулся – и спиной влетел в ливень и живые звуки города.

Фонари горели все до единого – длинная цепочка в грозовом мраке.

Лавка напротив госпиталя была пуста.

Я вернулся в лагерь вымокшим до нитки и, кажется, в лихорадке. Мне было невыносимо жарко. Кое-как побросав мокрую одежду в угол, я забрался нагишом под одеяло, а сверху натянул ещё и плед, свернулся клубком вокруг подушки и заснул.

Очнулся – другого слова не подберёшь – уже в полдень.

Волшебника в фургоне не было. На столе стоял котелок с тёплой картошкой, укутанный шерстяной шалью. Рядом была тарелка со свежей зеленью – укроп, базилик, петрушка. Кофе в кружке успел остыть, но я выпил его залпом, не чувствуя вкуса, и только потом начал что-то соображать.

Мокрая одежда, к слову, исчезла. Я надел кое-что из запасного и только уже собрался искать её – и волшебника заодно, – как в дверь поскреблась Ирма.

– Привет! Я тут почистила и решила занести, – потрясла она моими штанами. – Давай лучше внутри повесим, вдруг опять дождь пойдёт.

– Привет и спасибо, – улыбнулся я, бережно принимая у Ирмы из рук выстиранную и хорошенько отжатую одежду. – Не знаешь, куда волшебник делся?

– Клермонт? – переспросила она, словно у нас было несколько волшебников в ассортименте. – В город пошёл, рано ещё, с самого утра. Вроде поговорить с кем-то хотел. Макди точно знает, хочешь, у него спросим?

– Хочу, – кивнул я, выхватил из котелка картофелину и предложил Ирме. – Держи.

Дрессировщица ухмыльнулась и подставила ладонь.

За ночь и утро туман никуда не делся. Он по-прежнему плотной периной окутывал лагерь и окрестности. Потому-то звуки разносились не так далеко и порядком искажались.

Это меня и сгубило.

– …говорр-рю вам, ушёл в город, вместе с Клерр-рмонтом! Обождите немного, я сейчас за ними пошлю… – Макди, напряжённо убеждающий кого-то, осёкся, как только я откинул полог и ступил в шатёр.

Внутри оказалось общим счётом восемь человек. И шесть из них носили полицейскую форму.

Вчерашнего лейтенанта Винье среди них не было.

– Эй, ты чего? – Ирма, не успев затормозить, влетела в меня.

Макди беспомощно сморгнул и пробормотал, баюкая в ладонях золотой монокль:

– Как же так… А Вацлав… разминулись…

Высокий усатый мужчина с нашивками офицера шагнул ко мне. Его люди мгновенно перегруппировались так, чтобы осторожно отрезать нас с Ирмой от входа.

– Кальвин Моор, я полагаю?

Я окинул взглядом полицейских. Каждый из них был вооружён, и никто даже и не думал это скрывать.

Видимо, за меня взялись серьёзно.

– Да, – ответил я спокойно. Отпираться не было смысла – меня явно знали в лицо и отпускать не собирались. – Чем могу быть полезен?

– Я заберу вас в участок для допроса в качестве свидетеля. Не беспокойтесь, вам ничто не угрожает.

– Хорошо, – улыбнулся я, делая знак Ирме, чтобы она не делала глупостей. Макди краснел и бледнел попеременно. – Я зайду за документами?

– Не стоит. Они не понадобятся.

Иными словами, я не должен был вернуться.

– Всё хорошо, – повторил я, оборачиваясь к Макди. – Скажите волшебнику, что я сам ушёл и просил передать, что вы сделали всё, что смогли. И пусть он… будет осторожен.

Офицер, так до сих пор и не представившийся, молча застегнул наручники вокруг моих запястий. Ирма зашипела по-кошачьи – и внезапно поцеловала меня, укусив за нижнюю губу до крови.

– Не вздумай сдаваться, – прошептала она, диковато оглядываясь. Полицейские пересмеивались, офицер оставался безразличным.

Я снова улыбнулся, чувствуя восхитительную лёгкость:

– Никогда. Обещаю.

Не знаю, как, но весть о том, что меня забирают люди в форме, распространилась по лагерю за какие-то минуты. Все наши высыпали наружу из фургонов и выстроились в две неровные шеренги. Мы шли между ними, как по живому туннелю, в клубах фантасмагорического тумана. Никто не сказал ни слова, но взгляды… Вацлав Томаш сидел на земле, подогнув под себя одну ногу, и смотрел на полицейских снизу вверх из-под нахмуренных угольно-чёрных бровей, а остатки грима на лице были похожи на кровь вперемешку с известью. Младший брат, казавшийся ещё более долговязым и жилистым, чем обычно, курил, держась у него за спиной, и когда безымянный офицер проходил мимо – пустил ему струю чёрного дыма прямо в лицо.

Офицер сморщился, но ничего не сказал.

Лилли стояла в окружении подруг-карлиц – сейчас накрашенных и затянутых в старомодные платья, а потому почти хорошеньких и похожих на коллекционных кукол. Я поймал её взгляд и успокаивающе улыбнулся. Она вздрогнула, и спрятанный за пышным рукавом нож на секунду блеснул тускло и зло.

– Не надо, – беззвучно шевельнул я губами.

Лилли опустила голову.

В конце шеренги сбились в кучу Ирмины собаки, а самым последним прямо на земле сидел Лайме, белобрысый, тонкокостный и желтоглазый, как кот.

– Помни, что я тебе насчёт холодного железа говорил, – флегматично сказал он. – И не сердись на них. Они же люди просто.

И подмигнул мне.

По шее у офицера, идущего впереди, скатилась капля пота.

За околицей туман стал гуще, темнее, совсем как прошлой ночью, словно и не было грозы. Красноватая жирная земля сыто чмокала под ногами, как бюргер, промокающий губы салфеткой после плотного обеда. Когда я обернулся, чтобы взглянуть на лагерь на прощанье, то не увидел своих следов. У самого города, где грунтовка плавно перетекала в мощёную дорогу, поджидал закрытый автомобиль – вроде полицейского фургончика, только без опознавательных знаков. Офицер загнал меня в кузов и усадил на скамью, а сам сел напротив.

Двери закрыли и, кажется, заперли снаружи на замок.

Офицер выпрямил спину до хруста, вытащил револьвер из кобуры и положил себе на колени, не сводя с меня взгляда. Снаружи выругались, послали кого-то по матери, а потом двигатель утробно зарычал, и машина поехала. Некоторое время я рассматривал своего конвоира, но он был весь какой-то выцветший, помятый, как застиранная холстина. Там, в шатре, офицер казался холодным и опасным, но сейчас я чувствовал к нему только сострадание. Он постоянно облизывал губы и сглатывал, словно его мутило, и лицо у него стало землистым.

– Не надо бояться, – тихо попросил я, поймав его взгляд. Белёсые ресницы дрожали. – Не знаю, что вам обо мне наговорили, но это неправда.

Он накрыл правую руку левой, скрывая дрожь пальцев, сжимающих рукоять револьвера, и ответил невпопад:

– Ты даже не спросил, куда тебя отвезут.

Я проглотил смешок:

– Уж точно не в полицейский участок. И я понимаю, что у вас, скорее всего, не было выбора.

– Замолчи.

Мне хотелось повторить что-то успокоительное, вроде «вам нечего бояться», но в груди словно скопился сжатый воздух, в горле защекотало, и я рассмеялся. Офицер дёрнулся, неловко ударился головой о скобу засова на двери и расцарапал висок. После этого я не делал попыток заговорить.

Конечно, кукла осталась в фургоне.

Но мало ли что.

А мне потом с трупом ехать неизвестно сколько.

Конец неожиданного путешествия выпал из памяти начисто. Последнее, что отпечаталось в подкорке – офицер, с фляжкой и куском фланели подступающий ко мне.

«Пожалуйста, вдохни».

Очнулся я в полной темноте. Во рту пересохло, затылок тянуло болью. Ботинки, куртка и рубашка предсказуемо исчезли – спасибо хоть, что похитители оставили мне штаны. Наручники, впрочем, исчезли тоже.

Немного поразмыслив, я решил исследовать комнату наощупь. Вскоре выяснилось, что меня заключили в весьма просторное помещение. Двенадцать шагов в длину, восемь в ширину, в углу обнаружилась дырка в полу шириной в две ладони – весьма прозрачного назначения. К кушетке была приколочена толстая войлочная подстилка, а в ногах нашлось сбитое в ком одеяло.

Уже хорошо. Значит, уморить холодом меня не планируют.

Заняться было нечем, воды или еды в каморке оставить никто не догадался, и я решил от скуки немного размяться. Сделал стандартную растяжку, потом рискнул пройтись «колесом», но едва не врезался в противоположную стену и умудрился занозить чем-то ладонь. Пришлось ограничиться более скучным, но безопасным набором упражнений.

В итоге похититель застал меня стоящим на руках около стены.

– Так и знал, что это будете вы, – спокойно констатировал я, когда золотые пятна в глазах от слишком яркого фонаря немного рассеялись.

– А ты не похож на больного.

– Вы правы, господин Кормье, здоровье моё в полном порядке. Благодарю за заботу.

– Сядь нормально, – приказал он, вешая лампу на штырь в стене. – Я сказал, сядь нормально, не заставляй меня повторять.

Я покосился на двух мужчин, оставшихся снаружи. Из той же бесцветной породы, что и приснопамятный офицер, но не мятые, а отглаженные. И вряд ли они испугаются чего-либо в присутствии своего хозяина.

У одного против троих – никаких шансов.

Пришлось отлепиться от стены и сесть на край кушетки с видом примерной институтки, сложив руки на коленях. Вокруг запястий виднелись бледно-розовые круги – наручники успели натереть тонкую кожу.

«Значит, у волшебника его шрамы появились при схожих обстоятельствах».

Некоторое время Кормье наблюдал за мной, а я – за бликами света на плохо оштукатуренных стенах. Теперь комната казалась больше похожей на колодец – потолки высотой были навскидку метров семь, не меньше. Наверху, под самым карнизом, темнело что-то вроде ниши.

– Нравится? – сухо спросил Кормье.

– Пойдёт, – вздохнул я. Страшно не было, скорее, муторно. Неба отсюда точно не увидеть… – Прохладно, но хотя бы не сыро. Не хотелось бы умереть от воспаления лёгких, это весьма неприятно.

Кормье скривился, сдирая цилиндр с головы. Отколовшаяся с тульи серая лента мотнулась по неметёному полу.

– Смерть вообще крайне неприятное явление.

Я вспомнил Мари-Доминик и невольно улыбнулся:

– Вы так говорите, словно это навсегда.

Вот тут-то его и переклинило.

Сумасшедшие могут двигаться очень быстро; хуже того, их движения почти невозможно предсказать. От первого удара тростью мне удалось уклониться, но второй пришёлся точно по рёбрам. Закрывая голову руками, я попытался откатиться под кушетку, но заработал ещё один тычок, аккурат в солнечное сплетение.

Вот это было уже больно.

Когда я отдышался и вытер сопли пополам со слюнями, а в глазах перестало троиться, света в комнате прибавилось, а на полу появился поднос с кружкой подогретого вина и тарелкой жаркого. Кажется, утиного. С грибами.

– Не слишком щедро для пленника? – сипло спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Постыдных всхлипов и скулежа в течение последних двух минут и так с излишком хватило для моего самолюбия.

– Не дерзи. Ешь, пока я не передумал.

Кормье смотрел в сторону, нетерпеливо постукивая тростью по каменным плитам.

– Боюсь, что меня стошнит, – честно признался я, рискуя схлопотать ещё один тычок. – Можно, я просто попью сначала? А то сначала хлороформ, потом это… – я многозначительно кашлянул, покосившись на трость.

– Пей, – милостиво разрешил Кормье.

По выражению его глаз я понял, что простой воды лучше не просить.

Вино, впрочем, оказалось хорошее.

Обычно я с одного стакана не хмелел, но тут сказалась общая слабость. Голову быстро повело. Я забрался на кушетку, укутался одеялом, втащил тарелку с жарким на колени и начал есть, осторожно тягая кусочки прямо пальцами. Кормье наблюдал за мной с болезненной жадностью, но вряд ли причина крылась в банальном голоде.

– Вам что-то от меня надо? Скажите, может, и дам, – не выдержал я наконец. О, да, дипломатом мне не бывать. – Только сразу признаюсь – летать я не умею.

Кормье стиснул трость так, что у меня на секунду все внутренности сжались от ожидания удара.

– Откуда ты…

– Не вы первый, не вы последний, – сказал я как можно ровнее, пытаясь подражать волшебнику. – Эффектные фокусы всегда привлекают внимание. И всегда находится кто-то, кто хочет купить секрет. Ну, или выбить силой.

Последний кусок утятины попался жилистый и пересоленный. Я гонял его во рту, как лакричную жвачку, и думал, где бы теперь помыть руки. Кормье дышал тяжело и прерывисто, а на виске у него выступила венка. В толстое стекло лампы бился ночной мотылёк, рассыпая серую пыльцу с рваных крыл.

– Но я видел, – тихо, но ясно произнёс Кормье, в упор глядя на меня прозрачными глазами. – Я видел, что ты летел по-настоящему. Я всегда умел отличать настоящие вещи. Настоящую смерть тоже. Тот клоун умер на арене. Перелом шейных позвонков. Хорошее представление, хороший ход… Меня все обманывают, даже собственная жена, обманывают и сбегают. Но тебя я не выпущу, нет.

И тут я окончательно осознал, что попал.

Кормье не получится переубедить, уговорить или запугать.

Он не псих, он – одержимый. Одержимый одним желанием, живущий им.

…потом Кормье сам вытер мне руки своим батистовым платком – кипенно-белым, надушенным. Заставил лечь, укутал одеялом, заботливо подтыкая края, погладил по щеке, с силой прослеживая ногтём контуры старого шрама, и прошептал, обдавая веки горячим дыханием:

– Подумай, Келли. Хорошо подумай. Тебе всего лишь надо немного полетать. Я буду о тебе заботиться, выделю комнату в особняке, любую одежду, книги… женщин, если захочешь. Только не заставляй меня настаивать, хорошо? Вы все такие отвратительно хрупкие, а мне надоело…

– Я подумаю господин Кормье. Доброй ночи, – как примерный мальчик, покорно откликнулся я.

Кормье улыбнулся и потрепал меня по волосам.

– Доброй ночи, Келли.

Лампу мне, естественно, не оставили.

…Сегодня я очень рад, что у меня есть звание старшего офицера.

– Отставить самосуд! Доложить по форме, что здесь происходит.

– Господин офицер, мы…

– Я сказал, доложить по форме.

Бравые бойцы пялятся на меня, смешно выгибая шеи, чтобы, упаси Небо, не взглянуть сверху вниз. Разница в росте у нас – почти две головы, даже смешно – седой коротышка со шрамом на лице и такие здоровые увальни… Ноу меня есть особые нашивки, а у них нет.

Я имею право устраивать полевой суд, а их за такую выходку ждёт примерно то же самое, что они пытались сделать с несчастной парочкой из фургона.

На войне всё или просто, или очень просто, или так головоломно, что лучше не задумываться.

Из сбивчивого доклада я узнаю, что эти двое, избитые до крови, подозреваются в шпионаже. Без всякой причины – пропуск за черту города у них есть, досмотр ничего не дал. Но сейчас грандиозная машина войны слишком сильно проехалась по нашим войскам, и передышка – не передышка, а изматывающее ожидание конца, который всё никак не наступит, и любой иностранец кажется слишком подозрительным, особенно если он не хочет по второму разу пускать солдат в свой фургон и трясёт каким-то пропуском.

Я спокойно дослушиваю объяснения, а затем приказываю:

– Всем немедленно вернуться в распоряжение своих частей. О наказании за вопиющее нарушение воинской дисциплины узнаете завтра у ваших командиров.

В переводе на человеческий язык это значит, что никакого наказания для конкретных лиц не будет, начальство просто урежет разом для всех свободные часы и исключит из пайков какую-нибудь маленькую фронтовую радость. Если от «радостей», конечно, что-то ещё осталось.

– Но…

– Отставить «но», – терпеливо говорю, но чувствую при этом страшную усталость. Добавляю неформально: – Ступайте, рядовой. Этих людей я знаю лично и ручаюсь за них. Слово офицера.

У седого коротышки со швом на пол-лица достаточно внушительная репутация, чтобы его слова хватило. К счастью. Иногда меня тошнит от собственных «особых примет», но сейчас я рад, что стал персонажем полкового фольклора.

Бравые бойцы расходятся – кто по привычке чеканя шаг, кто загребая сапогами дорожную пыль. На пустой улице остаётся только патруль, ошибающийся чуть дальше, у площади, да мы втроём. Рыжий мужчина с бакенбардами помогает жене-китаянке встать и отряхнуть пыль с многослойных одежд. В свете заходящего солнца её ранняя седина отливает тусклым золотом, как вызолочена и растресканная штукатурка на стенах домов, и проваленные крыши, голые ветки деревьев. Пара собирает с сырой брусчатки сухари в полотняный куль, не упуская ни крошки.

Я стою, прижимая к груди двойной паёк и свёрток с подарками на собственное двадцативосьмилетие. В последние годы Симон с Уиллом с ума сходят по подаркам – наверное потому, что поводов для праздников у нас не так много, а ещё меньше тех, кто дожил до этого времени.

Пожалуй, каждый день рождения теперь немного общий.

– Эрхм, господин офицер, спасибо вам огромное, мы, право… – неловко начинает благодарить рыжий мужчина, избегая встречаться со мной взглядом, и одновременно загораживает собою жену. Видимо, знают уже, чем может быть чревата внезапная благосклонность высокопоставленных военных.

Отмахиваюсь от благодарности и улыбаюсь:

– Никкея, лето, примерно два года назад. Помните, нас тогда было трое? Сахарная вата в обмен на одеяло для младенца? Кстати, это правда оказался мальчик?

Мужчина продолжает хмуриться, но его жена-китаянка расцветает улыбкой и сама выступает вперёд:

– Конечно, мы узнали вас, господин офицер. Надеюсь, ваши друзья в добром здравии?

– Симон прихрамывает, но летать может, – отвечаю с облегчением. Женщина не лукавит, она действительно вспомнила, я почему-то чувствую такие вещи. – Мы трое везучие, как черти.

– Счастлива слышать это, – склоняет голову она. – Не окажете нам честь отужинать в нашем фургоне?

Вообще-то комендантский час уже скоро, но я предупредил командира, что буду праздновать с Симоном и Уиллом. А они прикроют, если что.

– Конечно. С удовольствием. Позволите присовокупить к трапезе этот скромный дар? – выхватываю паёк жестом заправского фокусника.

Рыжий мужчина наконец тоже улыбается.

В фургоне у них удивительно чисто и пахнет благовониями. Часть пространства отгорожена под «детскую», остальную занимает целый ворох странных вещей. Клетки, вырезанные из бумаги голуби, «кошмарные фонари»… Трапезничать мы усаживаемся за большой сундук, накрытый линялой голубой скатертью. Кстати приходится и початая бутыль кислого вина, и чёрствый сыр из пайка.

А ещё у волшебников есть шоколад – побелевший, но удивительно вкусный. Он плавится на языке, и я плавлюсь тоже.

– А вы сластёна, – смеётся синеглазая китаянка. – Совсем как наш сын.

– Уверяю, это не передаётся через прикосновения, – отшучиваюсь я.

Когда выясняется, что у мальчика – это действительно оказался мальчик, надо же, угадал – недавно тоже был день рождения, я уже слегка пьян и горю желанием творить добро. Вскрываю мешок с подарками от Симона и Уилла и начинаю ревностно перебирать вещи; в основном там лежит такое, что не только ребёнку, но и вообще приличному человеку вручить нельзя.

Представляю, как эти двое хохотали, когда подбирали «подарочки».

Правда, на самом дне мешка находится кое-что подходящее, больше для девочки, но ничего. Китаянка, когда видит это, всплёскивает руками – она в восторге.

– Подарите ему сами, – просит она шёпотом. – Он спит, но хотя бы положите рядом. Идёмте за мною, Кальвин.

Она за руку отводит меня к детской кроватке и отодвигает кружевную штору. А там, на кипенно-белой перине, под вышитым одеялом лежит величайшее чудо и сокровище всех изъеденных войною городов на многие мили вокруг.

Побольше бы таких чудес.

Мальчик не спит, но ведёт себя тихо, словно осознавая торжественность момента. Он белокож, синеглаз и рыж – и так мал, что даже моя хрупкая и сухая ладонь кажется огромной по сравнению с его. Я в благоговении поглаживаю ребёнка по волосам, а потом – маленькая шалость – обхватываю пальцами лодыжку прямо сквозь одеяло.

Мальчик беспокойно шевелится, но не плачет; он продолжает смотреть на меня.

Я беззвучно смеюсь.

– Хороший какой… Вы счастливые люди, правда… – Наклоняюсь к малышу и шепчу: – И ты тоже счастливый. Пожалуйста, выживи, несмотря ни на что. Может, мы встретимся когда-нибудь. Там, после войны. Только узнай меня обязательно… С днём рождения тебя, кстати.

И я торжественно сажаю рядом с ним куклу – волшебную златовласую красавицу в платье из зелёной тафты и лимонных кружев…

Я проснулся, когда нечто заскреблось под потолком.

Первая мысль была, что перекрытия обрушаются, но я вовремя сообразил, что для этого звук слишком тихий. К охране он тоже не имел никакого отношения – бесцветный сторож, оставленный Кормье в коридоре, мирно сопел и видел, похоже, уже десятый сон.

Спустя некоторое время шорох повторился.

Осторожно, стараясь не шуметь, я вылез из-под одеяла и на цыпочках подкрался к стене, затем приложил к камням ухо и прислушался.

Шорох стал интенсивнее. Сверху посыпались мелкие камешки и земля, сперва помалу, а затем сильнее и сильнее. Всё ещё теряясь в догадках, я начал тщательно сгребать сор и относить его в дырку в углу – кто бы ни пытался пробиться в мою темницу, Кормье знать об этом было необязательно.

– Пожалуйста, пусть это окажется кто-нибудь из наших, – почти беззвучно прошептал я.

Звуки на мгновение затихли, а затем возня началась с удвоенной силой.

Мучительно долго – час, два, три? – продолжалось молчаливое сотрудничество. Кто-то наверху еле слышно скребся, я убирал сор. Охранник в коридоре всё так же мерно дышал, временами всхрапывая. После остро-солёного ужина очень хотелось пить, но это волновало меня сейчас меньше всего. Было страшно, что снова нагрянет Кормье, и тогда с надеждой на быстрое спасение придётся расстаться.

«Интересно, а наши уже уехали из города?»

А потом шорох внезапно прекратился – и что-то затрещало так громко, что я бы на месте охранника тотчас проснулся. Но он продолжал спать, и даже дыхание у него не сбилось.

Но наверху, у самого потолка, где раньше я приметил нишу, показалось пятно света.

Неужели окно?

Чувствуя лёгкое головокружение, я привстал на мыски, щурясь и пристально разглядывая новообразовавшийся проём. Кажется, это действительно когда-то было окно, но затем, много лет назад, его заложили досками. Доски сверху засыпало чем-то ещё, во влажной среде они изрядно прогнили, а теперь их раскопали и, похоже, проковыряли в слабом месте небольшую дыру.

– Эй, – едва слышно позвал я, вытягиваясь уже до боли. – Кто-нибудь есть там, снаружи?

Некоторое время стояла полнейшая тишина, нарушаемая лишь всхрапами охранника. А затем что-то наверху опять зашуршало, и в проём просунулась остроносая собачья морда.

Я пригляделся.

Нет, лисья.

Это отдавало сюрреализмом.

– Привет, – так же тихо поздоровался я. Лис наблюдал за мной блестящими чёрными глазами. На фоне светлеющего неба снаружи его шерсть по бокам от морды горела ярко-рыжим цветом, точно янтарь. – Ты сам по себе сюда забрался? Или… от Ирмы пришёл? – опалило меня неожиданной догадкой.

Лис снисходительно фыркнул – наконец-то догадался, мол – и просунул в пролом голову уже целиком. Вниз посыпались ошмётки гнилой древесины и комочки земли. Я едва успел подхватить самые крупные, чтобы не наделать шума, и затолкать их в туалет. Затем подкрался к двери, удостоверился, что охранник не проснулся, и вернулся обратно.

На шее у лиса виднелся тонкий ошейник.

Против света было не разглядеть, но память подсказывала, что он зелёный.

Всё-таки свои…

– Приведи Ирму сюда, пожалуйста, – попросил я. Лис понятливо засопел. – Только смотри, чтобы вас не поймали. Этот Кормье – одержимый, он ради своей идеи сделает что угодно. Будьте… осторожны.

Лис раздражённо шевельнул ухом – не учи, мол, учёного.

И начал выбираться.

А меня вдруг охватила такая тоска, что стало больно дышать. В ушах зазвенело, и все прочие звуки смазались. Я вытянул руки вверх в тщетной попытке дотянуться, дотронуться до жёсткой рыжей шерсти, доказать себе, что это не сон и не галлюцинация…

…и сам не заметил, как по привычке легко оттолкнулся онемевшими босыми ступнями от выстывшего пола.

Пролом стал вдруг ближе в разы. Лис замер и удивлённо принюхался.

Летать было всё равно, что плавать, только проще и естественней.

– Взаправду… – прошептал я, прикасаясь к тёплому лисьему уху. Ошейник действительно оказался зелёным. Потоки воздуха на ощупь напоминали воду, только были плотнее и мягче одновременно. Сквозь пролом виднелся кусочек неба, осыпающиеся стенки неглубокой ямы и густые-густые кусты шиповника. – Надо же, взаправду…

Лис щекотно фыркнул мне в лицо, а потом лизнул щёку горячим языком.

И ровно в ту же секунду охранник в коридоре отчётливо зевнул и чертыхнулся.

Я дёрнулся, нелепо взмахнул руками – и начал опускаться, чувствуя себя при этом как человек, потерявший равновесие на лестнице. Лис коротко тявкнул, заскрёб лапами, и по гнилым доскам застучали комья земли.

– Эй, что за шум? – с опаской поинтересовался охранник.

– Не знаю, – таким же испуганным голосом откликнулся я. – Может, привидения? – и наконец коснулся пятками холодного пола. – Простите, мне очень хочется пить… Вы не могли бы принести мне воды?

Пятнышко света исчезло окончательно. Шорохи и шуршание стихли. Единственным напоминанием о случившемся осталась горка сора на полу под проломом.

– Воды? – озадаченно переспросил охранник. – Это можно, наверное. Только, гм, парень, ты потом об этом помалкивай, лады? Мне дверь запретили отпирать…

Никакого окошка для передачи мелких предметов в темнице предусмотрено не было. Охранник, ругаясь вполголоса, отпёр тяжёлую дверь и просунул в щель между створкой и косяком кувшин с водой.

– Ты пей, пей про запас… смотри не разбей, мне же голову снимут…

– Про запас? – хрипло переспросил я, утолив первую жажду.

Охранник закряхтел, словно захрустела, надламываясь, сухая палка, и зашептал:

– Дай ты ему, что он хочет… всё одно ведь, или забьёт насмерть, или жаждой уморит.

В этом свете совет выглядел разумным.

– А вы, значит, не одобряете поступки своего хозяина?

– Да кто ж его одобрит, ирода! – в сердцах сплюнул охранник. – Если б только… – и он прикусил язык.

Я понятливо кивнул:

– Жена, дочка?

– Сын, – смущённо буркнул охранник. – Во втором госпитале лежит. Год назад обезножел, а сейчас ходить стал потихоньку… Ирод-то Кормье ирод, а лечить умеет. И денег с меня не взял.

Конечно, не взял – безупречно верные слуги на дороге не валяются… Но говорить это вслух я не стал, ограничился сердечной благодарностью и отдал кувшин. А затем лёг обратно на кушетку и начал обдумывать сложившееся положение.

По всему выходило, что в лапы Кормье я попал далеко не первым. И предыдущие пленники вряд ли покинули узилище живыми. «Забьёт насмерть или уморит жаждой» – это прозвучало до отвращения правдоподобно… И самое скверное было в том, что я теперь не мог просто притвориться, что знать ничего не знаю про полёты. С безопасной иллюзией, что фокус с «Сыном Падающей Звезды» был целиком и полностью делом рук волшебника, пришлось расстаться…

А пытки и жажда могут разговорить даже законченных упрямцев.

Теперь, пожалуй, зная историю волшебника и оказавшись в схожей ситуации, я не мог не почувствовать к нему огромную благодарность. Представая в роли чудотворца, он полностью переводил огонь на себя. Прежде не раз случалось, что его после выступления приглашали на беседу те, кого он уклончиво называл «поклонниками» – скорее всего, некоторая часть из них была охотниками за секретами. Но ни разу никто не попытался надавить на меня. Я был просто ассистентом, ещё одним инструментом, только одушевлённым.

А вот если бы меня рекламировали как «удивительного летающего мальчика», то кто-то вроде Кормье наверняка появился бы раньше.

Похоже, многие в цирке догадывались о реальном положении дел. А вот я… я вёл себя, как легкомысленный идиот. Закрывал глаза на обмолвки, намёки, на сны и мелкие странности. Мне страшно хотелось быть причастным чуду – но нести ответственность за это я не хотел.

Йорсток словно разбудил меня. Его смутно знакомые улицы, госпиталь, чудаковатая Мари-Доминик, её бабка Аннабель Коде, которую мне хотелось назвать просто Анной – всё постепенно складывалось в цельную картину, как отдельные кусочки смальты составляют мозаику. Оставалось докопаться до последней истины.

Кто я?

Впрочем, это можно было и отложить на потом.

«Сперва надо выбраться отсюда».

Я прикрыл глаза, вспоминая, что успел увидеть через пролом. Разрытая земля, шиповник, клочок неба… Кажется, была ещё стена или что-то вроде. Суде по кладке и остаткам штукатурки, меня поместили в полуподвал какого-то старого здания. Возможно, довоенного…

И тут меня осенило.

Госпиталь. Ну, конечно.

Кормье выкупил его относительно дёшево и при весьма подозрительных обстоятельствах, но перестраивать или восстанавливать не стал. Стены здесь были толстые, улицы вокруг – пустынные. Если кто и услышит крики пленников, то спишет их на сплетни о призраках, живущих в развалинах.

Идеальное прикрытие.

Я стиснул зубы и перевернулся на бок, закутываясь в одеяло, как в кокон.

Если бы дела обстояли так, как думал Кормье, если бы я мог летать так же уверенно, как ходить – меня бы уже через полчаса здесь не было. Взлетел бы к пролому, отодрал доски, протиснулся в дыру – и поминай как звали. Но, к несчастью, я сам пока не понимал, как это происходит.

Мне нужно было разобраться в себе до того, как Кормье меня сломает – или хотя бы дождаться спасения от Ирмы и волшебника.

Я проворочался ещё с полчаса, затем использовал дыру в углу по назначению, перекинулся словом с охранником, потом попытался вызвать в памяти то волшебное ощущение лёгкости перед полётом, но так и не преуспел, только измучился. Наконец сообразил, что ближе к ночи Кормье вернётся, и на сей раз я могу и не отделаться пересолёным ужином и парой ударов.

Нужно было попытаться отоспаться впрок.

…мне снились рельсы между холмов, призрачный поезд и жирный горький дым.

Кормье действительно появился ближе к ночи, ещё больше иссохший, посеревший, пышущий лихорадочным жаром. Он принёс мне чистую одежду, смоченное ароматизированной водой полотенце – для умывания, и обед, снова пересолёный, и теперь это нельзя было уже считать простым совпадением.

Для проформы я попросил воды и пожаловался на жажду, чтобы не подставлять охранника, но Кормье в ответ лишь задёргал головой:

– Нет, нет, не сейчас… У тебя всё будет, но потом. Ты ведь такой хороший мальчик, да, Келли? – зашептал он мне в лицо, впиваясь в плечи сухими пальцами и до тошноты напоминая сейчас Арона. – Ты ведь можешь летать, да, Келли? Расскажи мне, как. Или хотя бы покажи. Мы разберёмся, как это работает, верно?

– Не знаю, – промямлил я, делая попытку отвести от себя огонь и заодно прояснить ситуацию с цирком. – Волшебник должен знать. Он ведь в городе? Почему вы не спросите его?

Кормье скривился.

– Он просто шарлатан и трус к тому же. Весь ваш балаган снялся с места в тот же день… Ничего, я натравлю на них полицию, они ещё попляшут у меня. А этого Клермонта Моора надо упечь за решётку лет на…

Я сам не понял, как грохнул железной миской о край кушетки.

– Не смейте говорить о нём так.

Голос звучал по-чужому, чеканно и холодно, словно прорезалась вдруг привычка приказывать. Кормье на мгновение отпрянул, не отпуская, впрочем, моего плеча, но сразу же вернул себе самообладание:

– Дерзишь?

И надо бы испугаться и сдать назад, но в голову некстати ударило подогретое приторное вино. Растрескавшаяся штукатурка на стенах задрожала летним маревом, словно растворяясь в сыром воздухе. Пятна света от лампы ложились резко и контрастно, и та половина лица Кормье, что была в тени, казалась сгнившей или обугленной.

– Он не шарлатан, – повторил я тем же странно-чужим голосом. – Он настоящий волшебник, потомок ведьмы с востока и ирландца. А у ирландцев, как известно, если прабабка не колдунья, то прадед – фейри. Посади вокруг дома рябину и повесь над входом подкову из холодного железа, если не хочешь, чтобы он за тобой пришёл…

Кормье коротко замахнулся и отвесил мне тяжёлую оплеуху. В висках застучало, и из носа закапала кровь. От второго удара я даже прикрываться не стал, только наклонил слегка голову, чтобы не запачкать свежую одежду.

– Замолчи.

– А ещё он чувствует мою кровь. И у него есть волшебная кукла. Она убила клоуна, Арона. Прямо на арене, – я ухмыльнулся, чувствуя, как горячо пульсирует в разбитых губах. – Вокруг было полно народу, но никто не смог ничего сделать.

Кормье молча перехватил трость поближе к середине и резко ударил меня в бок. Я был готов, поэтому изобразил зверскую муку, а сам быстро изогнулся, избегая удара, и скатился с кушетки, вплотную прижимаясь к изголовью. Помогло это мало. Он бил жестоко, целясь острыми мысами сапог в бока, в поясницу, охаживал тростью по рукам и ногам. В конце концов в запястье что-то хрупнуло, и я взвыл уже по-настоящему, пытаясь забиться под кушетку. Кормье вытянул меня оттуда, встряхнул за шкирку и уставился в глаза.

– Понял? – спросил он и тут же ответил сам себе: – Нет, не понял… Такие, как ты, упрямятся до последнего. Шабо, откройте четырнадцатую комнату. Немедленно.

Судя по судорожному вздоху охранника, ничего хорошего это мне не сулило.

Силы Кормье было не занимать. Похоже, при желании он легко смог бы переломать рёбра голыми руками или продавить череп, но сейчас ограничился, к счастью, тем, что поволок меня по коридору. За нами по пятам следовали два охранника, уже знакомый Шабо и ещё один, долговязый и кривой на один глаз. Бесцветный толстяк, позволивший мне выпить воды, остался у дверей темницы.

По дороге я всё больше убеждался в том, что оказался в старом госпитале. Точнее, в его полуподвальных помещениях, где раньше располагалось травматологическое отделение, а чуть ниже – морг и…

…откуда я это знаю вообще?

Кормье отволок меня в самый конец коридора. Шабо обогнал нас шагов на пять и предусмотрительно распахнул дверь, повесив лампу на штырь изнутри. Одного взгляда хватило, чтобы понять суть «воспитательного» замысла.

Пола в этой комнате не было.

Точнее, сохранились его остатки, кое-как укреплённый помост сразу за дверью. А вот дальше – дыра, яма, восьмиметровый подвал, видимо, специально углублённый.

– Здесь раньше был морг, – подтвердил мои едва оформленные полумысли-полувоспоминания Кормье. – Но я его немного… модифицировал. Очень удобно держать здесь буйных. Они быстро успокаиваются. Пожалуй, здесь есть особая… атмосфера. И мне вот что интересно, Кальвин. Что будет, если я тебя скину вниз без всякой лестницы? Ты полетишь – или?..

Во рту у меня мгновенно пересохло.

– Или, – еле слышно откликнулся я. Никакой лёгкости, предваряющей чудо, и в помине не было. – Пожалуйста, не надо… не сейчас.

– А когда? – вкрадчиво спросил Кормье, железной хваткой удерживая меня за шею. Если бы я не ощущал так ясно разницу в силе, то, может, попытался бы вывернуться и драпануть по коридору, а там – куда кривая выведет, но любое сопротивление может только спровоцировать агрессию, и тогда меня скинут вниз уже без вариантов.

– По…том. Попозже. Мне надо подготовиться, нельзя ведь так сразу… – забормотал я беспомощно, думая только об одном – как убедить, обмануть, получить отсрочку. Я выберусь, сам или с чужой помощью, главное – выиграть время сейчас. Обманом, лестью, нытьём, как угодно.

Я ведь должен был чему-то научиться у волшебника за десять лет.

Хоть чему-то.

– А что тебе нужно для подготовки? – негромко спросил Кормье, свободной рукой поглаживая меня по плечу. – Дым, фейерверки, шёлковые ленты? Может, завязать тебе глаза?

Мне подумалось, что это могло бы сработать, в силу привычки, но я только мотнул головой.

Надо сообразить, что сказать. Попросить что-то такое…

– …Господин Кормье! Господин Кормье, срочные новости!

Он брезгливо дёрнул уголком губ и оглянулся на запыхавшегося охранника, того самого бесцветного толстяка. Тот часто дышал – видимо, его мутило от собственной смелости, но отступать было некуда.

– Что ещё?

– Эм, дочь ваша, – выдавил из себя охранник, старательно таращась мимо меня, в темноту. – Пришла сюда, гм, с госпожой Коде. Говорит, что срочно вас видеть хочет.

– Скажи, что я занят, – сухо ответил Кормье. – Буду через час.

– Так она говорит, что, это… не виноватый я, это она сама сказала… что старая госпожа, госпожа Кормье пришла и ждёт. В особняке, вот.

Кормье посерел. Хватка у него ослабла.

– Орели?

– Выходит, что так, – вздохнул толстяк и отвёл взгляд в сторону.

Кормье сглотнул – и швырнул меня в руки охране.

– Вернуть его в камеру. Где Мари-Доминик?

– У ворот ждёт, эм-м… С госпожой Коде. Говорили, пождут маленько и обратно поедут… Они вроде машину запасную взяли, вот.

И надо бы ловить момент и бежать, однако ноги отказали начисто. Шабо отнёс меня в камеру, уложил на кушетку и запер. Некоторое время я трясся под одеялом, потом кое-как дополз до дыры в углу. Меня стошнило, кажется, несколько раз.

Когда я отдышался, недопитое в обед вино пришлось очень кстати. А потом меня накрыло сном без сновидений, мучительным и душным, как июльский полдень в городе.

…Кислым-кислым светом поит лунный серп сухую рожь.

Ржавый поезд, мёртвый поезд… Ты его так долго ждёшь?

Кого ты ждёшь, Кальвин?

Разбудил меня мелкий камешек, попавший в плечо.

Я распахнул глаза, но не сдвинулся с места, выжидая и осматриваясь. Кормье поблизости, кажется, не было. На теле живого места не осталось – что было здоровым после побоев, застудилось от сна на холодном полу. Времени, кажется, прошло не очень много. Охранник в коридоре то ли отошёл, то ли освоил искусство беззвучного дыхания, но во второе как-то верилось меньше.

А пролом наверху был снова раскопан, и сквозь него лился желтоватый лунный свет.

Сердце у меня зачастило. Я сощурился, вглядываясь – кто там, друзья или враги, обнаружившие уязвимость? А потом почуял череду легчайших, но таких знакомых запахов – дым от фейерверков, железо, сладковатая пудра из набора для грима и едва-едва ощутимый чабрец. И ещё – звериные запахи, фоном, но гораздо сильнее.

На подгибающихся ногах я вышел на середину комнаты, в неровный световой круг, и взмахнул рукой. Запястье от резкого движения тотчас же прострелило – похоже, от удара пошла трещина по кости или что похуже случилось. Сустав был опухший, и даже в скудном освещении виднелась обширная гематома.

– …я же говорила, что он здесь! Умница, лис, не подвёл! – восторженно зашептала Ирма. У меня к горлу подкатил горький комок. Всё-таки нашли… – Клермонт, давай сюда верёвку. Эй, Келли, подняться сможешь?

Я попробовал покрутить больной рукой, переступил с ноги на ногу – и покачал головой, а затем выразительно кивнул на дверь и приложил палец к губам. Ирма мгновенно сообразила, что к чему. Затем она подала короткий сигнал рукой – ждать, следить – и исчезла из пролома.

А через несколько секунд дыру начали расширять, аккуратно, быстро и абсолютно бесшумно. Вскоре вся ниша превратилась в ровный проём, точно по размеру окон в типовых полуподвальных палатах. Затем сверху свесилась тонкая, но прочная верёвка из тех, что мы использовали во время выступлений, и по ней соскользнула Ирма, одетая в чёрное трико без блёсток. Волосы её были убраны под тёмный платок.

– Кальвин, Келли… живой, солнышко… – почти беззвучно выдохнула она и обняла меня, утыкаясь в шею мокрым от слёз лицом. Я охнул – даже от невесомых прикосновений тело начинало ныть. Да, отходил меня Кормье славно, профессионально, можно сказать… сразу видно, что врач. – Как же я рада, что мы тебя нашли…

Она расцеловала меня в губы, потом в обе щеки, потом снова в губы, долгим и глубоким поцелуем, словно хотела выпить всю боль и горе. Я в ответ растерянно гладил её по плечам, по талии, и никак не мог поверить, что этот жар под ладонями – настоящий, и что за мной всё-таки пришли.

Слишком похоже на счастливый сон.

– Рёбра целы? Что-то вообще сломано или синяки одни? Тебя не опасно будет под мышками обвязать и так поднять? – зашептала Ирма на ухо, ощупывая меня уже деловито. Я прислушался к ощущениям.

– Трещины могут быть, били сильно. Сам подниматься не рискну и нормальный узел не завяжу, у меня правое запястье почти не двигается, ноги тоже сплошь в синяках. Боюсь сорваться, если полезу, и вдруг где-нибудь вступит…

– Вот же он тварь… – выдохнула сквозь зубы Ирма и осторожно повернула моё запястье к свету, ощупывая распухшее место кончиками пальцев. – Тут перелом, скорее всего. И вторая рука мне тоже не нравится… В общем, я тебя привяжу, потом встанешь мне на плечи, а там Клермонт тебя втянет. Дальше скинете мне верёвку, я сама быстро взберусь.

– Тут охранник рядом. В коридоре.

– Да? – нахмурилась Ирма и ещё больше понизила голос, так, что даже я уже скорее не слышал слова, а угадывал их по движению губ. – Ничего, у меня нож есть, если что – отобьёмся. Сейчас главное – вытащить тебя. Наши разделились, поехали по шести разным дорогам, чтобы сбить людей Кормье со следа… Остальное потом расскажу. Поднимай руки!

Обвязать меня так, чтобы от малейшего натяжения я не начинал задыхаться от боли, получилось раза с четвёртого. Похоже, синяками дело и впрямь не обошлось… Охранник снаружи пока не подавал признаков жизни, но дурное предчувствие и не думало исчезать. Даже когда меня вытянули наверх через пролом и усадили на сыроватую, но восхитительно живую траву под безграничным чистым небом, а Ирма начала карабкаться по верёвке, а волшебник сел рядом со мною и протянул руку, так и не решаясь коснуться. Пальцы у него подрагивали.

– Келли, ты жив, – произнёс он с полувопросительной интонацией, точно сам не верил тоже. Глаза у него были чернее чёрного. – Я…

– А обнять? – мрачно пошутил я, перебивая. – Ладно, о невозможном просить не буду. Как вы меня нашли-то?

– Лис привёл, – весело сообщила Ирма, выбираясь через пролом. – Уф, ну и мрачный у тебя подвал там… И ещё Мари-Доминик подсказала. Представляешь, в тот же день, когда тебя увели, она пришла в лагерь. Мы тогда собирались, вечер был, часть фургонов уже отъехала… В общем, пришла эта девочка со своей служанкой и сказала, что, скорее всего, ты в старом госпитале, на Жардин. Она пообещала, что назавтра заставит отца остаться на всю ночь дома, и мы сможем тебя забрать. Ну, я запустила вчера по территории своих собак и лиса, и лис тебя нашёл. Сегодня он привёл нас сюда, к пролому. Я его в благодарность насовсем отпустила, – призналась Ирма с лёгкой грустинкой. – Если захочет – вернётся, конечно, но вряд ли.

– Время, – дипломатично напомнил волшебник и поднялся, оглядываясь. – Нужно уходить, тело наверняка скоро найдут, у меня не было возможности нормально его спрятать. Келли, ты можешь идти? Хочешь пить? У меня есть немного обезболивающего.

– Не надо, – отказался я, подумав немного, и встал на ноги. – Хочу, чтобы голова была ясная. И так не могу сон от яви отличить… Постой, ты сказал «тело»?

Волшебник пожал плечами.

– Он слишком неожиданно появился. Я не смог удержаться. Зато теперь нам не придётся лезть через забор, пройдём через ворота, как приличные люди.

Повод для веселья был так себе, но меня затрясло от беззвучного смеха.

Через густые кусты шиповника мы перебрались с горем пополам, дальше пошло легче. Территория вокруг госпиталя оказалась не такой уж запущенной, как можно подумать. Волшебник вывел нас на неприметную тропу, петляющую среди проросших плющом и крапивой фрагментов здания, так и не использованных куч песка со щебнем, полусгнившего бруса и прочего строительного мусора. Голова у меня по-прежнему слегка кружилась, и внимание было рассеянным. Примерно на полпути, напротив подозрительно аккуратно заколоченной двери, я споткнулся обо что-то большое, мягкое и едва не упал. Взгляд выхватил из темноты одутловатое бесцветное лицо, влажно блестящие белки глаз и серую санитарскую форму без нашивок.

Тот самый охранник, что позволил мне напиться воды.

– Подожди, – тихо окликнул я волшебника. Ирма, идущая следом за мною, остановилась сама. – Надо сделать кое-что…

Я опустился на колени. Земля влажно хлюпнула, и резко запахло густеющей кровью. Лицо у него было тёплым, правда, едва-едва, а руки – уже холодными. В левую ладонь я вложил ему цветок шиповника, а в правую – комок земли, затем опустил веки и их тоже укрыл бледно-розовыми лепестками.

«Почему-то всегда умирают не те».

Затем я поднялся, цепляясь за Ирмин локоть, и кивнул волшебнику.

До самых ворот и потом, на улице, мы не встретили никого.

Йорсток был доверху залит лунным светом, как широкая пиала – желе. Кажется, даже воздух дрожал так же от каждого движения. Неподвижные листья раскидистых каштанов в белесоватой водяной взвеси, блестящие тротуары и жемчужная испарина на стёклах – всё помнило вязкие холодные туманы. Но сейчас я толком не чувствовал ни влажности, ни температуры, а острая кромка месяца была куда ближе и реальней, чем кривоватый ратушный шпиль.

Не город – большой кукольный дом из сахарной глазури.

Мы избегали больших улиц и освещённых площадей, но всё равно дважды наталкивались на людей. Двое оборванцев сами прыснули в подворотню, едва завидев нас; но полицейский, как нарочно, пошёл навстречу, поднимая фонарь высоко над головой. После требования представиться и предъявить документы, волшебник сделал нам знак отступить в тень, а сам выудил из-за отворота рукава что-то блестящее.

– Только не насмерть, – попросил я шёпотом. Перед глазами у меня стояло бесцветное лицо охранника.

– Нам это потом выйдет боком, – дёрнул головой волшебник. Я почувствовал себя мягкосердечным идиотом, но тут меня неожиданно поддержала Ирма:

– Клермонт, правда, не надо. Это ради тебя тоже.

Волшебник сощурился и переложил нож тяжелой рукоятью вперёд.

Полицейскому достался аккуратный удар в висок.

– Жить будет, – бесцветным голосом сообщил волшебник. – А нам надо торопиться.

На окраине Йорстока пришлось разделиться. Ирма обняла меня напоследок, стараясь не слишком тревожить раны и синяки, и горячо зашептала куда-то в шею:

– Мы ещё встретимся, обязательно, да, Келли? Соберёмся все вместе. Макди обещает открыть настоящий цирк, построить большое-большое здание, и чтобы внутри на стенах была мозаика, как в старых усадьбах. И с нами будут Томаши, и Лилли с её девочками, и Лайме, и Дылда, совсем как раньше. Только вместо фургона – дом, с крышей и стенами, и с камином обязательно. И я за тебя выйду замуж, – то ли всхлипнула, то ли хохотнула она.

Я улыбнулся и щёлкнул её по носу.

– Меня твои звери заревнуют. Особенно лис. Лисы – они такие, не веришь – Лайме спроси.

– Не умничай, когда женщина делает тебе предложение, – топнула ногой Ирма, отстранилась и посмотрела на меня. В глазах у неё мерцали лимонные месяцы, по два в каждом зрачке. – Я должна сейчас идти в Блэр, вместе с Лилли. А вам с Клермонтом вдвоём будет легче скрыться. Ведь наверняка искать вас будут в цирке, наверно, за Макди поедут, фургон ведь он забрал… Встретимся тогда у моря, хорошо? – и она погладила меня по щеке, вдоль шрама.

«Обещаю», – хотел сказать я, но язык точно присох к нёбу.

– Будем надеяться на лучшее, – тихо ответил волшебник вместо меня. – Но на всякий случай – прощай, Ирма.

– Прощай, Клэр, – эхом откликнулась она, потом взглянула на нас диковато, махнула рукой – и побежала вдоль по улице, быстро затерявшись в темноте.

Мне померещилось, что за ней метнулась из кустов тощая рыжая тень.

Мы с волшебником покинули город немного западнее того места, где раньше стоял лагерь, по утоптанной грунтовке, у самого горизонта упирающейся в лес. Ближайший городок на этом направлении располагался в шести часах ходьбы, а оттуда – ещё день на машине до крупного порта на границе, где двум бродягам затеряться проще, чем опытному карманнику вытащить у растяпы кошелёк. До города мы надеялись добраться к утру, но вскоре планы пришлось скорректировать, потому что у меня начался жар. Волшебник укутал меня в свой плащ и разжёг в яме костёр, чтобы нагреть воды.

– А из города нас не увидят? – спросил я, клацая зубами. Всё тело ныло, словно сломанные кости пытались сплавиться обратно по своей собственной воле.

– Надеюсь, что нет, – сухо произнёс волшебник.

Месяц уже впился краем в вершину пологого холма, когда внезапно послышался то ли рокот, то ли гул. Он постепенно усиливался, умножаемый эхом. Волшебник сначала прислушивался, а потом опрокинул в костёр чайник и принялся сноровисто забрасывать шипящие угли землёй.

– Кто-то едет на автомобилях с выключенными фарами, – пояснил он коротко. – И, как назло, укрываться здесь особенно негде… Костёр могли увидеть, хотя он и в яме. Пойдём по бездорожью, в сторону реки. Ты сможешь, Келли?

«А если не смогу, понесёшь?» – хотел спросить я, но раздумал. Волшебник до сих пор ни разу не прикоснулся ко мне, даже в подвал к Кормье спускалась Ирма.

– Смогу. Мне лучше, правда. Только голову ведёт, но ушибы болят не так сильно, и с запястья опухоль спала, – и я покрутил рукой у него под носом.

Рёв двигателей был уже неприлично близко.

– Не отставай, – то ли приказал, то ли попросил волшебник.

И началась сущая пытка.

Сперва мы шли быстрым шагом, путаясь в сухой траве. Затем – побежали. Дважды волшебник останавливался и прислушивался, и в первый раз сказал: «Они привезли собак», а во второй – выругался сквозь зубы, отчаянно и зло. Месяц окончательно зарылся в холмы, из низин выполз душный туман, и откуда-то отчётливо потянуло речной сыростью. Мы бежали, не разбирая дороги, падали – я чаще, волшебник реже, и уже не заботились о том, чтобы не шуметь.

– Надо добраться до реки, – выдохнул волшебник, щурясь в редеющую предрассветную темноту. – Там собаки потеряют след. Пройдём немного по руслу, а там то леса рукой подать. Ты можешь ещё идти?

– Да не калека я! – зло выкрикнул я. Боль от ушибов действительно почти не ощущалась. – За собой смотри лучше. Дотянем до реки, а там будет легче. Я уже чувствую, что…

Я осёкся.

Река оказалась ближе, чем мы надеялись, но слишком, слишком далеко.

В двадцати метрах.

Внизу.

Под обрывом.

– Пойдём… в обход? Вдоль по берегу? – спросил я неуверенно. Даже в тумане, приглушающим звуки, собачий лай и людские голоса были ясно слышны. Минут пятнадцать ходьбы отсюда, не больше.

Лицо у волшебника было белым, как полотно.

– Не успеем, – покачал он головой и оглянулся назад. – Светает.

Я посмотрел на свои ладони, грязные и испещрённые порезами от жёсткой, сухой травы. Река ворковала где-то невообразимо далеко внизу, а так хотелось остудить горящую кожу в ласковой воде…

– Кальвин, – позвал вдруг волшебник мягко. Я обернулся; из-за тумана черты его лица слегка расплывались, точно смазанный акварельный рисунок. Во время сумасшедшего бега делся куда-то нелепый головной убор, и рыжие волосы теперь непокорно топорщились во все стороны. – Прости меня. Я правда надеялся, что до этого не дойдёт. По крайней мере, не так скоро.

С каждым вдохом туман глубже проникал в лёгкие и растворялся в крови. По телу растекалось сонное онемение.

– Не дойдёт… до чего?

Волшебник шагнул ко мне.

– Ты должен уйти, Кальвин.

– Не хочу.

Я ответил быстрее, чем подумал, ответил чистую правду из самых глубин своего существа. Я не хотел уходить – ни в каком смысле. Пусть не будет ни цирка Макди, ни выступлений, пусть мы с Ирмой так никогда и не поженимся, а Лайме не узнает, как он ошибался насчёт рябины и железа… Но я не хочу выпускать чудо из своих рук сейчас, когда до осознания истины остался один шаг, один сон.

Одно слово.

– Ненужные связи делают тебя тяжёлым, Кальвин, – произнёс волшебник странно высоким голосом, глядя в сторону. – Ты должен отказаться от всего лишнего.

Не хочу.

Туман задрожал от еле слышного гула, и где-то в белёсом месиве над холмом промелькнуло желтоватое пятно, словно городской фонарь заблудился и взмыл в небо.

– А ты – это тоже лишнее, что ли?

Волшебник закрыл глаза и сделал ещё один шаг.

– Я нашёл тебя примерно в этих местах, Кальвин. Десять лет назад. Ты не помнил ничего, кроме своего имени, был наг и говорил, как взрослый. Ты ступал, не касаясь земли, и я долго не мог убедить тебя спуститься… Уже тогда время было отмерено. Пора обрывать связи, Кальвин.

– Я. Не. Хочу. Ты меня слышишь?

Он улыбнулся, не размыкая век.

– Слышу. А знаешь, что лучше всего разрушает связи? Предательство, Кальвин.

Волшебник сделал ещё один шаг и оказался почти вплотную ко мне. Клочья тумана налипли на его лицо то ли сахарной ватой, то ли плесенью.

А потом он вдруг резко подался вперёд и толкнул меня со всей силы. Я отшатнулся – и сорвался с обрыва.

…никогда не думал, что первое его прикосновение будет таким…

Конечно, я упал, но почему-то вверх.

Сердце осталось где-то внизу.

…Они предали меня уже тем, что умерли.

Я слушаю медсестру рассеянно. Она плачет – кажется, она знала всех нас троих, или её отец знал нас, он тоже сейчас воюет где-то. Медсестра говорит, что я-де родился в рубашке, что и не таких на ноги ставили, что ожоги – ерунда, а то, что я не разбился, упав с такой высоты, это уже само по себе чудо, какое раз в сто лет случается.

Мне всё равно.

Девять дней назад нас было трое. Мы делили последний табак и сворачивали папиросы из страниц моего «Тодда-Счастливчика», а капитан утверждал, что остался последний рывок, последний месяц войны, не больше, и надо продержаться совсем немного, а потом уже праздновать – не важно, что, победу или просто наступление мирных дней. Границы всё равно уже не станут прежними, как и мы, и главное – остановить это безумие… Но это уже не сбудется никогда.

Для нас.

Симон говорил, что война под конец решила сожрать нас всех, и он оказался прав.

– Отпустите меня, – прошу я, задыхаясь, и хватаю медсестру за руки, за край белого халата. – Пожалуйста. Мне туда нужно, к ним. Они ждут, я точно знаю. У нас последний вылет должен быть вместе…

У медсестры, которая могла быть моей просто старшей сестрой, вокруг глаз и губ – сетка ранних морщин, а скулы обветренные и покрасневшие, и всё лицо мокро от слёз. Я знаю, почему она плачет – она думает, что я сошёл с ума, но это не так. Мне прекрасно известно, что и Уильям, и Симон, и все те безумно влюблённые в небо мальчишки, с которыми мы начинали двенадцать лет назад, мертвы. Но в то же время я знаю, что здесь, в госпитале, мне не место.

Наши войска покинули Йорсток девять дней назад, и если не догоню их сейчас – не догоню уже никогда, и навечно останусь вращать шестерёнки этой громоздкой машины войны.

Здесь слишком светло и отвратительно пахнет карболкой пополам с застарелым потом; кажется, и от меня тоже.

– Бедный, бедный мальчик… – почти беззвучно шевелит губами медсестра, холодным полотенцем отирая моё лицо, а я продолжаю допытываться:

– Неужели никто не уходит из города? Какой-нибудь обоз, в конце концов? Машины из центра по тыловому обеспечению? Курьеры? Я пошёл бы пешком, но на своих двоих точно не смогу угнаться…

– Поспи, – нажимает она мне на плечи, заставляя лечь. Наклоняется, отводит волосы с моего лица, чудом уцелевшие, не остриженные и не обгоревшие. Пальцы у неё все в трещинках от дезинфицирующих средств, сухие и холодные, но пахнут лавандой. – У тебя жар. Поспи…

Подчиняюсь и закрываю глаза. В конце концов, стыдно отвлекать медсестру от работы. Я не единственный её подопечный и не с самыми тяжёлыми ранениями.

На улице – страшная, противоестественная по осени жара. Здесь, в полуподвальной палате, пока ещё царит относительная прохлада. Койки сдвинуты так тесно, что между ними едва может пройти человек, а двое уже никак не разминутся. В высокое окно под самой крышей сочится ржавый свет; к карболово-гнилостной духоте переполненного госпиталя примешивается едва ощутимый запах железа и сухой травы.

«А ведь за городом, в холмах, были рельсы, – вспоминаю я вдруг. – Значит, можно поехать на поезде».

Эта мысль сразу успокаивает меня. Такая простая, что я даже удивляюсь, как она раньше не пришла в голову. Конечно, поезда – лучшее средство передвижения, кроме самолётов. Денег на билет у меня нет, но ведь офицера и героя должны пустить бесплатно, как же иначе. Остаётся терпеливо дождаться ночи и уйти. Медсестра, конечно, будет сердиться, но что поделать…

Когда нас обносят скудным ужином, а свет за окном меркнет, я начинаю собираться. У меня нет ни обуви, ни верхней одежды, только серая рубаха до колен, и немного страшно, что часовые заподозрят неладное. В один момент, уже на улице, на меня наваливается страшная слабость и темнеет в глазах, но почти сразу становится лучше – так хорошо и легко, как, кажется, не было лет пять.

В городе по-прежнему комендантский час, и дороги пусты. Круглая сливочно-жёлтая луна зависла над развалинами ратуши. Я иду, едва касаясь разгорячёнными ступнями холодной мостовой, а когда встречаю часовых, то улыбаюсь им. Они сосредоточенно смотрят сквозь меня прозрачными глазами, а кто-то ворчит про «клятые туманы». Удивляюсь мимоходом – воздух прозрачен, как стекло.

Впрочем, часовым виднее.

За городской стеной меня захлёстывает запахами и звуками. Стрёкот цикад, сладковатый аромат сухой травы и терпкий – переспелой рябины, и сырое дыхание реки, и щекочуще мелкие камешки под ногами. Я иду медленно, спотыкаюсь и часто падаю, и вскоре локти и коленки у меня оказываются все в ссадинах. Дивное, забытое ощущение – как в кадетские годы, когда мы с друзьями частенько носились по улицам, как сумасшедшие, лазили через чужие заборы, катались по перилам…

– Я хочу прожить это заново, – бормочу. – Заново. По-другому. Чтобы детство и волшебство, и много друзей, и путешествия, и море, и мороженое, и ручной лис вместо собаки… Только без военного училища. Боже, как надоела эта муштра…

За городом небо ближе.

Я с трудом взбираюсь на очередной холм и замираю. Тело такое лёгкое, что почти не ощущается. Только слабо покалывает что-то в районе сердца. Ветер треплет полы серой больничной рубахи, вымывая из нитей запах карболки. Если запрокинуть голову и широко распахнуть глаза, то их запорошит холодной звёздной крошкой.

Небо прекрасно.

Сейчас я бы всё отдал за полёт, который не будет прерван грохотом взрыва и оглушительной болью.

– Заберите меня отсюда, – тихо прошу. – Туда, где нет войны. Туда, где я никогда не упаду.

Я стою, вытянувшись в струну, и жду, когда поезд подойдёт к станции.

Он слишком уже задержался, право.

Луна подмигивает – а потом вдруг срывается с небосклона, и в ночной тишине нарастает стук, гул и скрежет. Слабый запах железа перебивается запахами тимьяна и клевера. Два тонких серебряных рельса тянутся от млечного пути прямо сквозь выстывший воздух и молчаливые холмы. Рядом со мною звёздный свет густеет, и я бестрепетно ступаю на полуразрушенную сияющую платформу ровно в ту минуту, когда к ней подходит старинный состав. Ржавчина проела вагоны почти насквозь, и только гибкие плети плюща и тимьяна не позволяют им развалиться; на трубе сидит белая сова с блестящими глазами, а на крыше, устланной густым мхом, спят дикие лисы.

Когда поезд окончательно останавливается и двери открываются, то на мгновение я удивляюсь, а затем всё встает на свои места.

– Уильям, Симон – привет! – улыбаюсь. – Так и знал, что вы здесь.

Оба они в униформе проводников – тёмно-зелёные кители с медными пуговицами, фуражки с чёрными лакированными козырьками, безупречно отглаженные брюки и начищенные ботинки. Симон курит длинную трубку с чубуком в виде вороньей головы, и глаза у него светлые, как сразу после лётного училища, а Уилл держит под мышкой толстенный том «Тодда-Счастливчика» – первое издание, иллюстрированное.

– Здравствуй, Кальвин, – говорит Уилл. А я вспоминаю: всегда ли у него были зелёные глаза? Кажется, нет. Впрочем, не так уж это и важно. – А ты долговато добирался. Куда хочешь поехать?

Сперва я мешкаю – а затем начинаю перечислять всё, о чём успел подумать за время дороги. И про детство без войны, и про домашнего лиса, и про путешествия, и про волшебство…

– И чтобы никогда не падать, – повторяю несколько раз настойчиво. – Вы же понимаете, все проблемы от этого.

Как-то само собой получается, что мы уже не стоим, а сидим на ступеньке-подножке – справа Симон, посередине я, слева Уилл. Курительная трубка – одна на троих, как старые добрые допапиросные времена, и табак весьма хорош. Я упираюсь подбородком в голые колени и медленно выдыхаю дым; он зависает крупными синеватыми кольцами, и ветер птенцом шныряет сквозь них.

Уилл наклоняет голову, глядя на меня искоса; глаза – чистый малахит, ни зрачков, ни белка.

– Кальвин, а не хочешь к нам, проводником?

Машинально притрагиваюсь к дымовому кольцу – пышное и тёплое, надо же…

– Проводником?

– Ну да. Провожать оттуда к нам и обратно то. Ты подумай, это дело хорошее. Со временем и напарника себе подберёшь, – смеётся Уилл. – Чудеса не приходят в мир сами. Так-то.

И умолкает, словно разговор окончен.

Некоторое время я раздумываю – а потом киваю, соглашаясь на всё сразу.

…в эту самую секунду где-то далеко-далеко над Йорстоком уходит в пике бомбардировщик. Выровняться он уж не сможет.

Уже долгое время я даже не летал – позволял ветру носить меня, где ему вздумается.

Небеса не везде были одинаковы. Узор звёзд, тёплые и ледяные потоки воздуха, исполинские башни грозовых туч и лёгкие мазки перистых облаков, розовато-золотая заря, опаляющий жар солнца в зените и осязаемо-плотные лунные лучи в чернильной темноте – всё это чередовалось размеренно, однако без какой-либо системы. Иногда внизу, в разрывах облаков, мелькали человеческие города; иногда – распахивались вдруг холмы, сияя золотым светом.

Позволять себе просто ощущать мир, без опостылевшей рефлексии, метаний и разгадывания головоломок – это было прекрасно. Я словно балансировал на грани, не ступая ни на ту, ни на другую сторону.

– …Ты всё ещё не можешь выбрать?

Я нехотя отпустил ветер лететь дальше, завис на месте и открыл глаза. Из тумана – грозового облака? – выступила высокая смуглая женщина в тёмной одежде.

– Снова вы? – улыбнулся я, чувствуя себя немного виноватым. – Мне нужно извиниться. Я так и не смог перемолвиться словом с вашей дочерью.

– Знаю, – просто кивнула она. – Мы говорили с ней недавно. Я заходила повидать своего бывшего мужа… как всегда, он сделал вид, что не замечает меня.

– Обычная тактика для тех, кто уходит от проблем.

– Обычная тактика… – откликнулась эхом она. – Ты точно не хочешь вернуться, Кальвин?

Я вновь зажмурился и откинулся на спину. Вернуться? Куда и зачем? Цирк распущен, каждый выбрал свою дорогу… И я тоже.

Кажется.

– Нет. Не хочу.

– Тогда почему ты до сих пор не ушёл?

Вопрос прозвучал резко и хлёстко. Я инстинктивно выгнулся и открыл глаза.

В руках у женщины была кукла – маленькое чудо, зелёная тафта и лимонные кружева, льняные пряди волос, перепачканные в крови.

Меня бросило в жар. В животе словно тугой узел скрутился.

– Это же не…

– Не знаю, – пожала плечами женщина и отвернулась. – Моё дело – передать. А решать тебе.

И бросила куклу.

Я даже подумать ни о чём не успел – вытянул руки, до боли, до дрожи, пытаясь поймать… Не сумел, конечно.

«Почему ты до сих пор не ушёл?»

Я ответил на вопрос про себя – одно слово, одно имя – и упал следом за куклой.

До земли далеко. Как-нибудь успею поймать.

– Эй, эй, звезда падает, смотри!

– Где?..

– Да вот же! Про желание не забудь! Вот я хочу…

Куклу я подхватил прямо над фонарём и едва успел, сделав сальто, приземлиться на ноги. Потом отряхнул форменный китель от сияющей пыли, поправил фуражку, перевернул куклу головой вверх, перехватил поудобнее, чтобы можно было удерживать её одной рукой – и неспешно прошествовал через площадь. Городские часы только что отзвонили девять вечера, погода стояла прекрасная, и потому народу вокруг прогуливалось много. Я невозмутимо прошёл сквозь толпу, улыбаясь напуганным и здороваясь с особенно любопытными, свернул за угол и пустился бежать по неосвещённому переулку. Остановился только тогда, когда запахи печёной кукурузы, возбуждённые возгласы и монотонный плеск воды в фонтане остались далеко позади.

Над Йорстоком плыли клубы дыма; сперва я принял их за облака, но потом сообразил, что таких низких и жидких облаков ещё поискать надо. Да и тянуло откуда-то едва ощутимо гарью…

– И куда теперь? – спросил я у куклы, отводя с фарфорового лица окровавленные пряди волос. Кукла, разумеется, не ответила – игрушки всегда молчат, когда дети окончательно вырастают.

Первые утробные всхлипы саксофона застали меня врасплох.

Звучали они поначалу жутковато, словно это утопленник играл на дне речном. Но потом мелодия выровнялась, успокоилась и стала немного напоминать игру бродячих музыкантов в уличных кафе. Этакий стрит-джаз, без намёка на какую-либо систему… Доносилась мелодия с противоположной от ратуши стороны, из паркового квартала. Я немного послушал, пожал плечами – и отправился в сторону невидимого саксофониста. Волшебник мог оказаться где угодно, и с чего-то надо было начинать поиски.

Вскоре переулок влился в длинную аллею, освещённую тёплыми розовато-оранжевыми фонарями. Под одним из них, прислонившись к металлическому столбу, стояла коротко остриженная девочка-саксофонистка в матросской блузе. Заметив меня, девочка перестала играть и повернулась лицом к свету.

– Мари-Доминик!

Она улыбнулась и приложила палец к губам, затем также молча указала вперёд, на аллею, потом влево. Я отвесил шутливый полупоклон, едва не уронив куклу. Мари хихикнула и, закинув саксофон на плечо, не спеша направилась в противоположную сторону, к перекрёстку. Запах гари стал резче, и глаза у меня заслезились; я заморгал, прогоняя мутную пелену. Силуэт Мари-Доминик расплывался, и рядом с ним чудилась мне ещё одна женская фигура в старомодном платье.

Скорее всего, это была игра теней.

Аллея вывела меня к высоким кованым воротам, распахнутым настежь. Запах гари здесь стал уже невыносимым. Мёртвый яблоневый сад, где не было ни одной завязи, словно ждал чего-то.

– И почему я совсем не удивлён, – пробормотал я. Кукла внезапно потяжелела. – Кормье, ну конечно… Впрочем, теперь это вопрос – кто кого должен бояться.

Первый труп я обнаружил на полпути к особняку.

Лицо сильно обгорело, и кисти рук тоже, но по одежде и телосложению можно ещё было опознать громилу-дворецкого. Похоже, в него плеснули какой-то горючей смесью, а затем незамысловато пырнули ножом в горло. Каких-либо следов борьбы не наблюдалось; впрочем, лежавший на земле массивный револьвер многозначительно указывал на упущенные дворецким возможности.

Следующие два тела я опознать не сумел. Кажется, это был кто-то из прислуги и полицейский, оба явно погибли не сразу – снова ожоги и резаные раны, но на сей раз более жестокие. Пистолет полицейского оказался полностью разряженным, и немного дальше, на утоптанной песчаной дороге, отчётливо виднелась вереница тёмно-красных капель.

– Плохо, – прошептал я, наклоняясь и касаясь одного из тёмных пятнышек пальцами. – Очень плохо… Пожалуйста, выживи.

Крыльцо было обрушено, словно от сильного взрыва. Фрагмент навеса всё ещё тлел, источая густой и горький чад. Из левого крыла, оттуда, где вроде бы находился балкон, где мы давали то злополучное представление, тоже валил дым и слышалось многозначительное потрескивание.

Времени, похоже, почти не оставалось.

Я оттолкнулся ногами и приземлился уже на верхней ступени, где было относительно чисто, и затем переступил порог. Электричество, естественно, давно отключилось, но света для моих глаз более чем хватало. Это и к лучшему – внутри царил такой хаос, что можно было запросто сломать ногу, запнувшись об упавшую люстру, или провалиться в дыру в полу.

– Да, кое-кто развлёкся на славу, – вздохнул я, перепрыгивая через опрокинутый диван с дымящейся обивкой… и едва не заорал, когда из-за него вдруг выполз на четвереньках человек в полицейской форме.

– Т-ты… – пробормотал он, наставив на меня дрожащими руками пистолет.

Я присмотрелся – светлые волосы, щёки, не знавшие ещё бритвы, и огромные испуганные глаза. Мальчишка…

– Ты не ранен? – спросил я, улыбаясь, хотя вряд ли он мог разглядеть в темноте выражение моего лица.

– Н-нет… – пискнул парень и сжался, как в предчувствии оплеухи.

У меня вырвался вздох.

Ещё минут семь ушло на то, чтобы за руку вывести мальчишку на улицу и отправить к воротам, на освещённые аллеи, где ходили нормальные люди и призраки.

– Не бойся, – сказал я напоследок. – Волшебник может выглядеть пугающе, но детей он не обижает.

Мальчишка растерянно кивнул.

– Я… знаю. Он меня спас вообще-то, когда Кормье начал стрелять во всех подряд… А мой брат…

– Я выведу его, если найду, – пообещал я. – А теперь беги к участку. Там тебе помогут.

Мальчишка сбежал, запинаясь на каждом шагу, а мне пришлось возвращаться в особняк. И, хоть минуло не более четверти часа, левое крыло успело провалиться, и языки пламени заплясали на крыше.

Сейчас особняк Кормье даже больше напоминал муравейник, чем прежде. В бесконечных коридорах и залах я натолкнулся ещё на несколько трупов, но не стал приглядываться. Просто убедился, что это не волшебник, и отправился дальше. Дыма здесь было столько, что горло сводило. Дом, похоже, мог рухнуть в любой момент, но мне ничего не оставалось, кроме как методично обшаривать комнату за комнатой, зал за залом.

То, что видеть не хотелось бы вовсе, я обнаружил в шестом по счёту помещении.

Крови здесь было столько, что толстый ковёр начал хлюпать, а упавшие с полок книги покраснели до самого корешка. У камина валялась разбитая статуэтка – пастушка и пастушок в вечном вальсе, а с ними серый пёс с отколотым хвостом. В тонкие фарфоровые тельца смертельной хваткой вцепились пальцы – даже отрубленная кисть никак не могла разжаться, словно обречённая на вечную борьбу. Одежда обгорела так, что не опознавался даже цвет ткани. Клок волос вместе с куском кожи с головы повис на острой верхушке каминной решётки.

Сглатывая кислую слюну, я опустился на колени и протянул руку к лицу превращенному в кровавое месиво. Да, кажется, одним ударом здесь не обошлось… Сколько же боли и ярости было вложено?

– Что ж, ты шёл к этому давно, – произнёс я негромко, чувствуя противоестественное спокойствие. – Спи в мире, Жоэль Кормье.

Где-то совсем близко, за стеной, гудел огонь.

Из этой комнаты не было другого пути отступления, кроме как через дверь, через которую я вошёл. И, похоже, после смерти Кормье, случившейся не более четверти часа назад, никто отсюда не выходил. А значит…

– Ты здесь?

Разумеется, никто не откликнулся.

Я раздвинул тяжёлые шторы, затем распахнул ставни и подманил лунный свет. Теперь труп Кормье выглядел чудовищной декорацией к спектаклю, совсем как Арон на сцене, когда подошло к концу последнее его выступление. А комната оказалась больше, чем на первый взгляд. Наверное, здесь располагалось что-то вроде библиотеки.

Волшебника я нашёл между двумя стеллажами, в самом тёмном месте.

Живой. Слава Небесам, живой…

– Ты меня слышишь? – позвал я, заглядывая ему в глаза. Он отвёл взгляд. – Ты меня узнаёшь? Клермонт, не молчи.

Он откликнулся с запинкой, хрипло и невпопад.

– Ты называешь меня по имени.

– Давно пора, – проворчал я. – Мы вели себя, как два дурака. Тайны, табу… Чуть ли не ритуальные пляски.

Я протянул руку, чтобы вытереть сажу с его щеки, но он снова увернулся – так же легко и привычно, как и всегда.

– Кормье – коллекционер, – произнёс волшебник, еле-еле шевеля губами. На лбу у него выступила испарина, встрёпанные рыжие волосы прилипли к коже. – Ненавижу таких… Но я тоже не лучше, знаешь ли. Я всегда хотел оставить тебя только для себя. Быть единственным… обладателем чуда.

– Защитником.

– Нет. Хозяином.

Волшебник прерывисто выдохнул, словно само это признание вытянуло из него последние силы, и пальцами, перепачканными в крови, дотронулся до куклы, которую я всё ещё держал в руках. На фарфоровом лице остался багровый след.

– Хватит самоуничижения, Клермонт. И хватит увёрток. Нам больше не нужны посредники, – мягко проговорил я и усадил куклу на пол, подальше от нас обоих. – У меня хватило смелости осознать правду – осознай её и ты. Тебе не нужно наказывать себя за то, что ты никогда не сделал… да и не мог бы сделать! Ты – не Жоэль Кормье.

– Я убил Эмму.

Теперь он смотрел мне прямо в глаза – и совершенно точно ждал ужаса и отвращения в ответ.

– Знаю. Эмму, и Арона, и ещё многих, кого я, возможно, даже не помню, – согласился я спокойно. – И я всегда знал это, хотя мне было спокойнее разделять тебя – и другого «тебя», – я кивнул на куклу. – Но если ты думаешь, что я лучше и чище, то ты ошибаешься. Я двадцать лет воевал. Если у тебя руки по локоть в крови, то я в ней искупался по шею. Так что мы друг друга вполне стоим.

В его глазах луна мешалась с какой-то звериной, тоскливой болью.

– Зачем ты вернулся, Кальвин? Ты ведь был… свободен. Зачем тебе… ноша… обуза…

Голос его становился всё тише. За многослойными шёлковыми одеждами было не разглядеть ран, но тот полицейский точно попал, по крайней мере однажды.

Плохо.

– Свобода, в общем-то, и есть возможность выбирать ношу по собственному вкусу, – улыбнулся я. – И закончим на этом. Ты как-то сказал, что твои невозможные балахоны можно снять, если дёрнуть за какой-то специальный шнурок. Покажешь? – Клермонт стиснул зубы. – Значит, нет. Ничего, я сам найду.

Шнурок отыскался почти сразу. Клермонт сперва пытался отталкивать мои руки, бормотал что-то про кровь и грязь, и про то, что кто-то там чего-то там не достоин, но потом сдался. Я распустил узел, потянул за шнур и ворохи шёлка сами начали сползать с его плеч, открывая сеть старых шрамов и…

– Ох.

Если бы у меня была такая дыра в животе, я не то чтобы ходить – и говорить бы не смог.

А он дрался.

– Оставь меня здесь, – попросил Клермонт еле слышно. Глаза у него закатывались, видна была только узкая полоса белка. – Келли, уходи. Пожалуйста.

– Нет, – спокойно ответил я. – Один раз мы уже поступили по-твоему. Вышло скверно, значит, будем поступать теперь по-моему. Идём. Поезд отходит всегда точно в срок, так что надо поторопиться.

Обнажённый по пояс, Клермонт казался возмутительно маленьким и лёгким. Нет, он по-прежнему был выше меня больше чем на голову. Но отчего-то теперь я легко смог поставить его на ноги и заставить опереться на моё плечо. Вес почти не ощущался, словно зарок никогда не падать теперь относился не только ко мне, но и к волшебнику.

Ах, да. Чуть не забыл.

– Эй, Клермонт, – тихонько позвал я. Мы уже с горем пополам выбрались из комнаты в коридор и теперь шли в сторону горящего корпуса. Я надеялся, что балкон ещё цел. – Если бы могло сбыться любое желание, то чего бы ты захотел?

Он ответил не сразу, а голос его прозвучал глухо, как из-под воды.

– Совсем… любое?

– Да.

Клермонт запнулся и обвис на мне всем телом. Пришлось замедлить шаги и поплотнее прижать его к себе, чтобы не уронить. Старые шрамы на ощупь напоминали суровые нитки, скрученные в несколько раз. Как будто не шрамы, а грубые швы между шёлковых лоскутов… Впрочем, если подумать, то когда-то он и впрямь сшил себя из обрывков, по кусочкам. От Клермонта должно было пахнуть кровью и по́том, но по-прежнему ощущалась только пороховая горечь, терпкость чабреца и – я улыбнулся, когда понял – сладость, как от сахарной ваты. Надо было продержаться совсем немного… ещё один коридор, потом зал и лестница наверх.

Только бы успеть.

– …я бы хотел, чтобы они расцветали по-настоящему.

– Что?

Честно говоря, я был немного удивлён.

– Цветы, – пробормотал Клермонт мне в затылок, щекотно прихватывая губами пряди волос. – Это… фокус такой. На бутон надевают… колпачок из сухих лепестков. Потом сдёргивают. Но я бы хотел… я бы хотел, чтобы они цвели по-настоящему. Мама всегда…

Бормотание перешло в неразборчивые гортанные хрипы.

– Нет-нет-нет, держись, – запротестовал я. – Эй! Говори со мной, слышишь? Уже скоро. Потерпи, пожалуйста, потерпи…

Потом был коридор в огне и обрушенная лестница. Пламя трепетало совсем рядом, но жара я не ощущал; Клермонта била крупная дрожь. Мы ступали, не касаясь обугленных ковров и проваленных ступеней, а когда впереди появилась дверь, то прошли насквозь.

Проще простого. Естественно, как дышать.

Поезд причалил к балкону в тот самый миг, когда мы вышли на свежий воздух.

Мне стало легко, так легко, как никогда прежде. Смех собирался пузырьками внутри и неудержимо прорывался наружу, и я захлёбывался им, словно смеяться приходилось за двоих.

– Эй, Клэр! – крикнул я, запрокидывая голову к луне, идеально круглой и жёлтой, как масло. – Помнишь, о чём я тебя просил, когда дарил эту чёртову куклу? Выжить и потом узнать меня обязательно. Первое ты исполнил, а вот со вторым как-то не вышло. Будешь теперь расплачиваться за это – отбывать наказание рядом со мной.

Клермонт шевельнул рукой, делая попытку отстраниться – разумеется, безуспешную. Война научила меня крепко держать то, что дорого.

– И… долго?

– Всегда, – серьёзно ответил я. И он вдруг улыбнулся той неуловимой улыбкой, какая была у его матери.

– Это хорошо, Келли.

До поезда оставалось четыре шага, когда волшебник перестал дышать.

Эпилог

Рельсы время источило – верно, кончилась война.

Звёзды плавают в чернилах. Город тёмен, тих и наг.

Скрип колёс – как будто скрипка. Лунный серп к холму приник…

Сквозь осенний сон и зыбкий улыбнётся Проводник.

Лисы графства Рэндалл приходились хорошему парню Стивену Барроумэну ближайшей роднёй – так, по крайней мере, утверждала его собственная матушка. Джилл, будучи образцовой жёнушкой, никогда не смеялась над этим, но иногда бросала в сердцах, что ничем, кроме лисьей крови, не объяснить выдающуюся тягу Стива к неприятностям и чудесам.

Причём чаще к неприятностям.

Правда, когда мистер Диксон внезапно заторопился на пенсию и оставил ему в благодарность за хорошую службу пост председателя Совета, жизнь Стива более-менее пошла на лад. Странных встреч на улицах приключалось уже меньше, монстры на время перестали просить его о маленьких одолжениях, и даже важный серебристый лис реже теперь мерещился в осенних сумерках. Но иногда чудеса не ленились постучаться даже в самые двери дома Барроумэнов.

Как сегодня ночью.

– Простите, сэр, – вкрадчиво обратился с порога парень лет семнадцати, седой как лунь. Манера держаться у него была отменная – как у потомственного офицера, а движения – гибкие, точно у гимнаста. – Мы с другом опоздали на поезд. Вы не пустите нас переночевать?

– Ступайте в отель, – решительно заявил Стив, давя в себе желание любопытно принюхаться и совсем не по-лисьи завилять хвостом. От незваного гостя отчётливо тянуло сладким попкорном, мятными леденцами, горькой полынью и кислыми лимонными цукатами – то есть, проще говоря, волшебством во всём его многообразии. – У нас, в Пинглтоне, не Бог весть какие суммы за ночь запрашивают.

– Это верно, добрейший сэр, – парень ловко подставил ногу, не давая захлопнуть дверь, и невинно распахнул глаза – зелёные, что тот клевер-трилистник на просвет. – Но там нигде не берут фокусы в оплату за ночлег. А здесь они, думаю, придутся ко двору.

Стоило прозвучать волшебному слову, как из гостиной высунулись сразу три любопытные мордашки.

– Фокусы?

– У нас дома?

– Па-а-ап?

– А ну – цыц! – обернулся Стив, шикая на дочерей. Те – рыжие, как на подбор, сероглазые хитрюги, только хвостами завиляли. – Лоран, Эрин, Таррен! Хорошие девочки молчат, когда папа разговаривает с чужим дядей!

– Дядями, – быстро вставил седой парень, протискиваясь одним плечом в узкий проём между дверью и косяком. – Нас тут двое. М-м, сэр? Кажется, вашим девочкам очень интересны фокусы, да?

Стив возвёл очи к небу, но лисята уже окружили его, преданно глядя чистыми глазами.

– У меня сегодня день рождения, – серьёзно заявила Эрин. – Ты обещал цирк.

– Но, милая, у папы оказалось слишком много работы – начал было Стивен, уже чувствуя, что проигрывает.

– Ну па-а-ап! – раздалось в унисон тройное. У младшенькой, Таррен, даже слёзы на глаза навернулись, почти как настоящие. Если б Стив не был и сам когда-то таким же десятилетним сорванцом, то, может, и поверил бы.

На шум выглянула Джилл. Руки её были перемазаны в муке, а из кухни волнами накатывали умопомрачительные ароматы ванили, корицы, мёда и запечённых яблок.

– Что такое, дорогой? – произнесла она, прищурившись, с едва уловимой угрозой в голосе – непременным атрибутом примерных жёнушек. – Почему девочки плачут?

Эрин, Таррен и Лоран тут же устроили форменное безобразие, хаос и Армагеддон в миниатюре, наперебой галдя и пытаясь объяснить, что-де на праздник пришли настоящие фокусники, а вредный «па-ап» гонит их в какой-то отель. И лишь Небесам ведомо, чем бы всё это закончилось, если бы старшенькая Лоран в порыве дурного энтузиазма не врезалась плечом в этажерку.

На этажерке стояла огромная глиняная ваза, подарок драгоценной свекрови.

– Ай!

Стивен совершенно упустил момент, когда в доме у него оказались два чужака, один из которых, солнечно-рыжий и высокий, в последний момент выдернул Таррен из-под падающей этажерки, а второй – ловко подхватил злополучную вазу у самого паркета.

Джилл, побледневшая и испуганная, перевела дух.

– Не знаю, кто вы, ребята, но вы мне жизнь точно спасли… По крайней мере, ту её часть, которую могла бы потратить эта вреднючая лиса на нотации… ой, прости, Стив, то есть не вреднючая лиса, а милая матушка. Спасибо, – серьёзно проговорила она, и тут уж дураку стало бы ясно, что всякие там вазы ни при чём.

А дальше как-то само собой получилось, что пока Стивен вдвоём с седым пареньком ставил обратно этажерку и собирал с пола всякую дребедень, рыжий красавчик спелся с Джилл и даже успел помочь ей вымыть посуду.

Конечно, после этого они не могли не остаться на ночлег.

Лисья интуиция советовала расслабиться и как следует сунуть нос в настоящее волшебство, уж коли выпала такая возможность. Но всё равно Стив весь вечер ревниво следил за чужаками – и за ужином, и потом, когда пришло время показывать фокусы. С присутствием седого мальчишки он очень быстро смирился – тонкокостный, жилистый Кальвин с его серьёзным взглядом сразу вызвал симпатию. Стив даже вспомнил, что у него самого когда-то была такая же серая толстовка с капюшоном и похожая майка с мультяшными глазастыми самолётами.

А вот второй…

Нет, фокусы он показывал чудесные. Сложенные особым образом листы бумаги превращались в его руках в настоящих бабочек и голубей, картинки на игральных картах оживали, а заколдованный Кальвин воспарял в воздух словно и впрямь взаправду. Но, во-первых, рыжий был слишком красив, во-вторых, Джилл покраснела от его комплиментов целых четыре раза за вечер, а в-третьих… в-третьих Стив заметил, что руки выше запястий у него сплошь испещрены уродливыми шрамами, похожими на плохо зажившие порезы и ожоги. И такие же шрамы были видны под вырезом рубашки…

Стиву как-то не верилось, что хороший парень может получить столько шрамов.

Рыжий долго терпел его испытующе-мрачные взгляды, а потом, улучив момент, подошёл и шепнул на ухо, окутывая запахами пороха, чабреца и опасности:

– Я знаю, о чём вы думаете. Но, честное слово, я с этим завязал.

– С чем? – пристыженно спросил Стив, думая, какая из неподобающих мыслей могла отразиться у него на лице.

– С убийствами, – без улыбки ответил рыжий и подмигнул. – Я теперь самый обычный волшебник.

Глаза у него были синие-синие – и лукавые.

– Эй, Клэр, хватит пугать хозяина дома! – Кальвин в шутку растрепал волосы приятеля, обнял его и тайком что-то шепнул ему, встав на цыпочки. Взгляд у рыжего стал мечтательным. – Покажи лучше свой коронный!

– С огромным удовольствием.

И не успел Стив толком испугаться, как рыжий Клэр выдернул из икебаны на комоде сухую розу, взмахнул ей, повёл рукой…

И роза расцвела.

– Мэм, это для вас, – галантно поклонился он Джилл, поцеловал ей руку и вручил цветок.

Джилл застенчиво покраснела в пятый раз за вечер и задержала пальцы рыжего в своей ладони чуть дольше, чем позволяли приличия.

После этого Стивен, конечно, не выдержал, страшно разгневался и разогнал всех спать, тем более что полночь большие часы отзвонили уже давным-давно. Наутро он собирался извиниться, но странная парочка исчезла. Потом, много позже, кто-то видел их на вокзале, кто-то – почти месяц спустя в другом городе, где они показывали умопомрачительные фокусы на главной площади.

Роза простояла в вазе до самого Самайна, медленно роняя огненно-рыжие лепестки, а затем пустила корни.

Джилл посадила её в саду.

Сердце города

Кошмар всегда начинался с того, что Мирилл вдруг чувствовала непреодолимую потребность следовать за каким-либо человеком.

Сегодня это был парень с белыми дредами. Она увидела его в узком переулке между пекарней Ханга и набережной, прямо напротив парикмахерской. Он стоял и разглядывал объявление о найме, а у нее уже появилось То Самое Чувство.

Жжение на губах и томление, будто в кости накачали подогретого воздуха.

Парень внимательно изучил объявление, затем нырнул в парикмахерскую. Мирилл облокотилась на парапет и уставилась в сторону залива, жмурясь от сырого ветра. Серо-голубая вода была подернута мелкой рябью, и в ней кляксами расплывались искаженные очертания облаков. Когда часы на другой стороне залива отзвонили четверть восьмого, парень наконец-то выскочил из парикмахерской. Хозяйка вышла проводить его на порог – сутулая темнокожая дама с чудовищным шиньоном. Мадам Шиньон и белобрысый остались, очевидно, довольны друг другом, по крайней мере Мирилл отчетливо разглядела в воде проплывающую мимо улыбку, а в голове завертелось настойчивое «завтра к восьми, завтра к восьми, не опаздывайте, пожалуйста».

Но к тому времени план уже почти оформился, а трещинки в уголках губ раскровились от муторного беспокойства.

Парень прошел мимо, не обратив на неё внимания – вниз, по набережной, явно собираясь свернуть потом куда-нибудь типа Лайт-Кросс или Уэрсби, где лепились друг к другу самые дешёвые хостелы и отели с почасовой оплатой. Выдержав классические сорок шагов, Мирилл отлепилась от парапета, накинула капюшон толстовки и двинулась за незнакомцем – руки в карманах, плечи ссутулены, как у тысяч бесполых подростков этого Города и других.

«Сегодня должно быть легко, – подумала Мирилл, машинально высчитывая разницу в росте и весе. – Не то, что с тем увальнем в прошлом месяце. Вот тогда пришлось потрудиться, да…»

Белобрысый свернул на Уэрсби. Мирилл с облегчением выдохнула и шмыгнула в подворотню, срезая путь. Конечно, был риск, что парень застрянет в одном из хостелов в самом начале улицы, но Город обещал, что нет.

На фруктовом развале между переулком Карбиш и Уэрсби она набрала в здоровенный бумажный пакет рыжих-рыжих апельсинов с вялыми листочками, расплатилась с Бриджит мелкой монеткой и зашагала вниз по улице.

Белобрысый обнаружился аккурат напротив «Кинселы» – щурился на вывеску, без особой надежды пытаясь разобрать, написано там «открыто» или «закрыто». Мирилл быстро окинула взглядом полупустую улицу – никого в опасной близости, кроме подслеповатых старушек с пуделями и, конечно, Бриджит – но Бриджит не в счёт, она знает.

Незаметно надорвать бумажный пакет было до смешного легко. Апельсины с треском распороли его вдоль намеченной линии и упруго запрыгали по брусчатке – весёлые жёлто-рыжие мячики. Мимо хостела, мимо бродяги с дредами, вниз, вниз, к покатой набережной.

– Эй, вам помочь?

Мирилл запрокинула голову, позволяя капюшону сползти на плечи. Белобрысый парень стоял прямо перед ней – охапка ароматных апельсинов, открытая улыбка и серо-зеленые глаза северянина.

В груди у Мирилл что-то ёкнуло – то ли недобитая нежность трепыхалась, то ли медленно раскручивалось привычное предчувствие катастрофы.

– Да, пожалуйста, – улыбнулась Мирилл, зная, что улыбка превращает её из долговязого нескладного андрогина в уютную соседскую девчонку с вечно разбитой коленкой и тем особенным запахом общего детства на пыльных чужих чердаках, в домике на дереве, в ежевичных зарослях запущенного городского парка.

К тому времени, как свободолюбивые апельсины оказались собраны в две неровные кучки, она уже знала, что парня зовут Дэвид и он из Кингстона, учился на стилиста, но хочет сколотить свою банду – да, да, это именно то, о чем ты подумала, джаз; а что дреды? Ну, разные были увлечения… Почему этот город? Здесь море близко; а вообще он не знает, дёрнуло же что-то остаться.

Мирилл вздохнула в сторону – почти никто из них не знал. Кроме Бриджит, но она – особенная.

– И как будешь это нести? У тебя есть запасной пакет? Может, мне сбегать туда, где ты их покупала, и попросить еще один?

Дэвид был так искренне, без задней мысли заботлив, что ей заранее становилось тошно.

– Ну… А ты не поможешь мне дотащить их до дома? Я тут недалеко живу… Могу тебя кофе угостить, в знак благодарности… Если мама разрешит. То есть, конечно, она разрешит, что это я такое несу.

Мирилл слегка покраснела. Упоминание мамы почему-то всегда действовало безотказно.

Дэвид, разумеется, исключением не был.

К дому они шли задворками, болтая без умолку и на ходу обдирая апельсины от кожуры. Кислый сок брызгал на пальцы, и на языке щипало. Дэвид с любопытством вертел головой по сторонам, но, засматриваясь на отражение апельсинового неба в стёклах и солнце, тонущее в заливе, не замечал, что за всё время пути навстречу не попался ни один человек. Только однажды в окне показалось чьё-то белое, как недопечённая лепёшка, лицо – и исчезло.

Город заботился о Мирилл по-своему.

А дома её ждали, конечно, одни кошки. Дэвид мимоходом удивился:

– Сколько их здесь, десяток?

– Четырнадцать, – смущённо ответила Мирилл и соврала: – Кажется, мама ещё с работы не вернулась. Хочешь есть? Я могу разогреть равиоли… Или сразу кофе?

Дэвид улыбнулся и сказал, что равиоли будут весьма кстати. Кажется, он уже догадался насчёт «мамы» и теперь надеялся, что симпатичная девчонка оставит его у себя переночевать, а может, и не только сегодня, и таким образом получится сэкономить хоть немного на съёмном жилье.

Конечно, он напросился в душ – с дороги, после тяжелого дня, и лето такое жаркое выдалось, тра-та-та… Мирилл разрешила.

Пока Дэвид переводил её шампунь и пугал кошек фальшивыми джазовыми мотивчиками, она распотрошила упаковку с полуфабрикатами, ссыпала равиоли в миску и сунула в микроволновку. По опыту лёгкая сопливость и затхловатый привкус запросто перебивались смесью из чили и сырного соуса. Мирилл вынула из холодильника две бутылки «Доктора Швестера» и на всякий случай проверила даты. Пиво она никогда не пила, и поэтому не была в нём уверена. В отличие от таблеток. Таблетки достала Бриджит.

Солнце к тому времени уже почти село.

Мирилл в последний раз выглянула в окно и опустила жалюзи. Запястья ломило – то ли к дождю, то ли к тяжёлой работе; она сдвинула рукава и цветные фенечки к локтям и достала из стола одноразовый бумажный фартук, потом выворотила из ящика тяжеленную ступку из искусственного камня и ссыпала в неё ровно шесть таблеток. На семьдесят килограммов живого веса – более чем достаточно.

В ванной Дэвид затянул бессмертную «Don’t worry – be happy», и Мирилл, старательно измельчая таблетки даже не в порошок – в тончайшую пудру, подхватила мотив. На её придирчивый вкус, Дэвид пел хуже.

Пудра перекочевала в стопку и послушно растворилась в десяти миллилитрах спирта. На два бокала «Доктора Швестера» и после переперчённых равиоли – ни один дегустатор не почувствует. А если и заподозрит что-то, то в ход пойдут отговорки про жаркое лето, контрафакт и прочие прелести глубокой провинции.

Кошки как чувствовали, к чему дело идёт. На страже остались только две самые верные, пёстрый матриарх с разорванным ухом и её старшая дочка – гибкая белая красавица, похожая на статуэтку слоновой кости. Они сидели на буфете и мурчали, заглушая хрип старой радиолы и шелест воды в душе. Бокалы, тарелки, хрустальные сахарницы и конфетницы ещё прабабкиных времён холодно сверкали за стеклом в шкафу. Они, видимо, были из другого города и действий Мирилл не одобряли, но сделать ничего не могли.

Дэвид явился из ванной в облаке ментолового пара и в одном полотенце на голое тело. Он быстро освоился – похоже, не в первый раз ночевал у случайных знакомых. Подвоха он не ждал, хотя Мирилл даже для вида не прикоснулась к своим равиоли – сидела и чистила апельсин ножом, срезая спиралью тонкий слой кожицы и с каждым новым кругом углубляя надрез. Отхлёбывая из бокала, Дэвид поморщился от непривычного вкуса, но запивать острый соус водой посчитал ниже своего достоинства. Бутылку он уговорил ещё до того, как прикончил ужин; таблетки подействовали через двадцать минут, без сбоев и осложнений – белобрысый просто свалился на пол, напоследок мазанув дредами по тарелке.

Мирилл вздохнула и мысленно подготовилась к нудной работе.

Переодевшись в дешёвую хлопковую пижаму, заботливо подсунутую Городом на последней ярмарке, она стянула с Дэвида полотенце и отправила в стиральную машинку – на кипячение. Потом отволокла бесчувственное тело обратно в ванну – пришлось попыхтеть, перетаскивая его через порожек. Грязные дреды прочертили дорожку из сырного соуса по всему коридору, и Мирилл поморщилась, представив, сколько потом придётся начищать паркет. Перевалить Дэвида через бортик глубокой ванны было самым сложным, но сказалась долгая привычка; Мирилл давно уже подозревала, что главное в таком деле – не сила, а сноровка.

Кошки уселись рядком вдоль порожка, не пересекая его, впрочем, даже хвостом.

Шторку пришлось на всякий случай снять, чтобы потом не выбрасывать. Косметика тоже отправилась в тумбочку под раковиной. Зубную щётку, впрочем, Мирилл отправила в мусорное ведро, когда возвращалась на кухню за ампулой – вдруг Дэвид успел уже попользоваться?

Вводя ему смертельную дозу лекарства, она с легкой ностальгией вспоминала самый первый случай. Тогда это была женщина; лекарства на неё подействовали как-то не так, и пришлось резать по-живому. Кровью тогда забрызгало всё, даже шкафчик пришлось менять, а плитку и раковину Мирилл, тихо подвывая, оттирала кислотой недели две, прежде чем перестала шарахаться от полицейских машин.

Сейчас она, конечно, такую ошибку повторять не собиралась.

Вколов Дэвиду смертельную дозу лекарства, Мирилл отправилась кормить кошек. Пока приласкала и оделила порцией курятины каждую пушистую пройдоху, минуло около сорока минут. Дышать он, разумеется, перестал.

Можно было приступать к разделке.

Кошки, оставшиеся по ту сторону двери, орали на протяжении всего процесса. И когда она выпускала кровь, и много позже, когда запаивала фрагменты в плотные пластиковые пакеты. Когда на дне ванны не осталось ни кусочка, Мирилл сняла испорченную пижаму, резиновые перчатки и маску, запаковала всё в последний пакет, а сама влезла под душ – отмываться. Потом переоделась в сменную одежду и, аккуратно переступив через липкие пятна на полу, отправилась в гостиную – звонить Бриджит. Одной таскать пакеты к трясине пришлось бы долго, а Бриджит знала, на что шла, когда предлагала помощь. У неё был выбор.

В отличие от Мирилл.

Вдвоём они управились примерно к шести утра. Тут же, как по заказу, полил дождь – сплошной, точно из ведра.

– До пятницы будет хлестать, – мрачно напророчила Бриджит, вытирая большие мозолистые ладони о фартук. Хотя неизвестно, что было грязнее. – Ну, зато и смоет всё. Ни одна собака не вынюхает.

– Собак тут нет, – механически ответила Мирилл, и тут её накрыло. – Ох, Бридж…

Она поднялась на цыпочки, обнимая подругу. У Бриджит было невыразительное лицо – чёрные индейские глаза, мясистый нос африканских предков и полные губы, всё как будто навсегда застывшее неуклюжим пластилиновым слепком. Потечь от жары может, улыбнуться – нет. Но утешать она умела, как никто другой, и больше ни у кого на плече не плакалось так сладко.

– Когда же он отпустит меня? – всхлипывала Мирилл. – Я же не прошу его ни о чём. Тогда почему он с меня требует? Почему именно с меня?

– Вали уже домой, э? – грубовато похлопала её по плечу Бриджит. – Ложись и засыпай, вот прям сейчас. Я там домою, где надо, у меня руки привычные. Окей?

– Окей, – всхлипнула Мирилл.

Сил у неё не осталось совсем.

Бриджит помогла ей доковылять до дома и забраться в постель – прямо в одежде, хотя это означало, что потом придётся кипятить простыни. Кошки сбежались со всего дома; те, кому не хватило места на кровати и под кроватью, устроились на подоконнике, на тумбочке и на ковре. Матрона с рваным ухом подлезла под одеяло, забилась Мирилл под бок, рискуя быть задавленной при первом неловком движении, и принялась вылизывать и грызть ей пальцы. Слегка, так, чтоб не причинять боль, а скорее отвлекать.

Как и всегда после, Мирилл казалось, что уж теперь-то она точно не заснёт; но через час-другой сон приходил – под шелест воды по стеклу, кошачье утробное урчание, запах стиранного белья, басовитые напевы Бриджит и ток крови в висках.

Только снились ей воспоминания.

* * *

В детстве Мирилл необычайно везло.

Проявлялось это чаще в мелочах. Если она запаздывала, то и трамвай подъезжал к остановке позже, в карманах всегда водилась мелочь, а дождь никогда не начинался, если у неё не было под рукой зонтика или на крайний случай места поблизости, где можно укрыться. Между страниц «Большой иллюстрированной энциклопедии вымышленных существ» каждое утро обнаруживалась парочка новеньких хрустящих купюр – так, чтобы хватило на лапшу на вынос в китайской забегаловке и ровно одно пирожное из пекарни Ханга. Больше, как правило, Мирилл и не требовалось.

Правда, однажды она очень захотела то, на что даже нескольких купюр из «Энциклопедии» никак не хватало – велосипед. Мысли о недоступной мечте преследовали её несколько дней, а потом как-то раз, уже к вечеру, собирая на взгорке сладкую ежевику в подол, Мирилл вдруг заметила на топком болотистом берегу внизу что-то розовое. Это оказалось сиденье – кожаное, новенькое, хоть и совсем грязное. Остальной велосипед обнаружился увязнувшим в иле, на мелководье. Мирилл до темноты упорно откапывала находку, голодная, по уши измазанная. Управилась уже ближе к ночи и, довольная, отволокла находку домой, чтобы потом целое воскресенье отмывать, смазывать механизм, подкачивать шины одолженным у соседа насосом. Газет в то время она ещё не читала, как и любой нормальный двенадцатилетний ребенок. А если бы и читала, то всё равно вряд ли бы обратила внимание на маленькое объявление в траурной рамке на последней странице – обычных девочек не интересуют некрологи, даже посвященные другим девочкам.

Например, утонувшим в реке.

Само собой разумеется, что Мирилл считала свой образ жизни абсолютно нормальным. Она вообще привыкла думать о себе как о незаметной, скучной, одной-из-многих – с полагающимся количеством подружек и врагинь в школе, любимым кружком по вышиванию крестиком, выступлениями во втором ряду хора, а позже и с грошовой подработкой по выходным: развозить утренние газеты по городу на новоприобретенном велосипеде оказалось неожиданно удобно.

На тринадцатом году жизни Мирилл настигла Первая Любовь – старшеклассник, переехавший в Город из Кастла. Глядя на высокого, рыжего мальчишку, у которого в карманах постоянно болтались леденцы или жвачка, Мирилл скоро поняла, что хочет его к себе домой – как тот розовый велосипед.

И точка.

Сперва всё складывалось отлично. Та самая неотразимая улыбка, превращавшая невзрачного воробышка в милую соседскую девчонку, покорила и рыжего. Через несколько недель он позвал Мирилл в гости, поиграть в приставку. Тут то и начались проблемы, потому что на взрослых улыбка почему-то не действовала. Отец мальчишки, такой же рыжий и долговязый, но уже начинающий лысеть, задавал неудобные вопросы: где работает твоя мама? А папа? А с кем ты живешь? У тебя есть домашние животные? Нет, ты не подумай плохого, Милли, я ведь буду преподавать твоему классу математику с нового семестра, вот и интересуюсь, как дела у будущей ученицы, кхе-хе…

Мирилл краснела и тянула с ответами.

Вообще-то все в городе откуда-то знали, что отец у неё умер, а мама работает адвокатом и постоянно ездит по командировкам в другое графство. А за девочкой в это время присматривают знакомые. Но рыжий мистер… мистер… имя его всё время вылетало у неё из головы, и это лишь добавляло неловкости… Словом, он не знал.

«Ему забыли рассказать?» – думала она.

И:

«Что я должна делать?»

Врать тогда ещё получалось не очень хорошо – сноровки не было. Поэтому Мирилл честно ответила, что за ней присматривают кошки в количестве восьми штук. Про энциклопедию с деньгами она умолчала, но даже сказанного оказалось достаточно, чтобы математик забеспокоился.

В ту ночь ей впервые приснился он.

– Неправильно ответила, – заявил нагло. И, конечно, рассказал, в чём была ошибка. Мирилл старательно заучила советы и в следующий раз уже не прокололась – отбарабанила зазубренное, как на экзамене.

Но математика это не успокоило. Он продолжал расспрашивать её о маминой работе, о кошках и родственниках, пытаясь подловить на расхождении, на несуразицах, и набивался в гости – естественно, в присутствии старших. А как-то раз обмолвился:

– Надо бы написать в ювенальный комитет, по-хорошему…

И тогда Мирилл стало страшно.

Она сбежала из школы прямо посреди уроков, в балетках и сарафане – и, хотя зима выдалась лютая, холода даже и не почувствовала. Проплакала весь вечер, бормоча бессмысленное: они нарочно, они все меня ненавидят, все!.. К ночи Город накрыло страшным бураном. Деревья с хрустом гнуло к обледенелой дороге, рекламные щиты выворачивало из мерзлой земли, а в крышу упорно скреблось что-то жуткое. Мирилл перепугалась до смерти и забилась под одеяло до самого утра. Кошки молча в знак солидарности вылизывали ей ладони и лицо. Примерно около трёх по полуночи – это запомнилось почему-то особенно четко – кто-то приоткрыл скрипучую дверь спальни и ступил через порог. Легкие шаги были похожи на шелест ветра, а потом скрипнули пружины матраса. Мирилл затаилась; а гость, выждав бесконечно долгие несколько минут, тронул её за плечо, прямо сквозь одеяло, и шепнул: «Не бойся, я всё улажу».

Тогда, в буран, погибли многие. Кто-то просто не дошел до дома – заблудился впотьмах и замерз, кого-то придавило рухнувшим деревом или щитом…

Назавтра она узнала, что в числе жертв стихии был и тот самый рыжий математик. Он возвращался домой вместе с женой и детьми, но на мосту через Уотерс не справился с управлением и вылетел за перила.

Примерно в то же время она поняла, что Город обладает волей.

Это открытие настолько ошеломило Мирилл, что она даже простила Городу того мальчишку-старшеклассника. Много позже пришла жгучая мысль – а был ли буран попыткой оградить её от посягательств учителя или всего лишь актом ревности?

Впрочем, всё это случилось очень, очень давно.

* * *

На следующий день после убийства Дэвида Мирилл проспала до полудня. Разбудил её звонок из пекарни. Миссис Ханга сухо поинтересовалась причиной опоздания, но робкие извинения и болезненная хрипотца в голосе смягчили суровое сердце. Старая добрая отговорка про внезапную и очень злую простуду была принята вполне благосклонно.

– Выздоравливай уж, деточка, – с грубоватой ласковостью посоветовала миссис Ханга. – Можешь взять пару отгулов. Хочешь, Робин занесет тебе лекарства?

От последнего слова Мирилл пробрало ознобом. Уже давно оно ассоциировалось у неё только с белыми таблетками в блистере без названия, которые потом в спиртовом растворе перекочевывали в бокал с «Доктором Швестером» или диетической колой.

– Нет, спасибо, мэм. Вы очень добры, но все же не стоит, – старательно выговорила Мирилл.

– Как знаешь, – ворчливо откликнулась миссис Ханга и повесила трубку.

За окном по-прежнему хлестал дождь. Уотерс наверняка вышла из берегов и в очередной раз затопила нижнюю набережную, хибары под холмом остались без электричества, а половина учеников младшей школы сидела по домам – и всё ради того, чтобы в буквальном смысле смыть последние следы короткого пребывания Дэвида в Городе.

Поймав себя на этой мысли, Мирилл ощутила жутковатую пустоту под ребрами.

«Нет, снова уснуть точно не получится».

Бриджит исполнила обещание и закончила уборку. Кошки, судя по опустевшей кастрюле и довольному урчанию, тоже голодными не остались. Мирилл вытащила из морозилки пакет с куриными сердцами и забросила в тазик – размораживаться, чтобы вечером было из чего готовить кошачью еду.

«Кстати, курятины надо уже докупить», – недовольно отметила она про себя и начала мысленно составлять список приобретений на завтра. Чеддер, арахисовое масло, яблоки, бекон, что-нибудь на сладкое типа засахаренных цукатов… От перечисления разыгрался аппетит. В холодильнике нашлась позавчерашняя лазанья, вроде бы ещё свежая. Мирилл сунула её в духовку на самый маленький огонь, а сама отправилась заканчивать неприятную работу.

Нужно было прокипятить на всякий случай постельное белье и джинсы с толстовкой.

Таймер запищал в тот самый момент, когда Мирилл пыталась хоть немного зачесать назад стоящие торчком волосы. Дождь всё так же молотил в стекла, но в доме плыл умопомрачительный аромат лазаньи, и музыкальный автомат на первом этаже томно сетовал голосом Барбары Стоун на тяжкое прощание с возлюбленным, и всё произошедшее вчера казалось просто реалистичным кошмаром.

– Сон, – вслух напомнила себе Мирилл. – Ещё один сон, так я должна думать.

И почти сразу же над плечом послышалось:

– Ты на меня злишься?

– Да, – ответила она, почти без паузы и не оборачиваясь. Времена, когда ещё жива была надежда застать его врасплох, давным-давно прошли.

К тому же вряд ли бы это хоть что-то изменило.

– Прости, – вздохнул он. – Если бы я мог справиться сам, то не просил бы тебя.

Мирилл очень аккуратно надела рукавицу и присела перед духовкой. В закалённом стекле отражалось бесформенное пятно. Даже цвета волос не разобрать.

Лазанья уютно шкворчала запеченным сыром.

– Ты не просишь.

– Не сердись. Ну пожалуйста, – прошелестело совсем близко. С такого расстояния Мирилл должна была уже чувствовать чужое дыхание – а не равнодушную пустоту. – Прости меня… Хочешь, я сделаю для тебя что-нибудь? Что угодно.

За такими дарами всегда следовала расплата, причём платил обычно кто-то другой.

– Что угодно? Серьёзно? Тогда отпусти меня.

Он разочарованно вздохнул и исчез. Точнее, как всегда, притворился, что исчезает.

Распахнув духовку, Мирилл мрачно подумала, что если она сейчас попытается взяться за форму голой рукой, то наверняка даже не обожжётся.

«Вуайерист хренов».

Пока лазанья остывала до съедобного состояния, Мирилл стащила со стеллажа в гостиной коробку с кассетами и высыпала на ковер. Фильмы в основном были очень старые, ещё чёрно-белые, а многие и вовсе немые… Единственный подарок Города, который она принимала так же легко, как и очередную пушистую темноглазую соседку – потому что эти плёнки действительно были никому не нужны. Диски вытесняли их, как прежде в музыке кассеты вытеснили пластинки. Винил хоть кого-то мог ещё заинтересовать – этакий раритет, винтаж с налётом интеллектуального эстетства. А пластиковые черные коробки с пленкой – мусор, сплошные дефекты записи и затертые кадры. К тому же проигрыватель в доме был только старенький, кассетный, а желать новый плеер Мирилл боялась.

«Are you always alone?» – с надрывом поинтересовалась Барбара Стоун, и Мирилл вздрогнула.

Нет. Одной ей сегодня оставаться не хотелось. А выбор телефонных номеров был не особенно велик…

Бриджит ответила после шестого звонка.

– День насмарку! Какая торговля фруктами в такую погодку э? Не думай, что я жалуюсь, конечно, – жизнерадостно пробасила она. – Привет, Белая Девочка.

Мирилл невольно улыбнулась:

– Я такая предсказуемая, да?

– Есть маленько, – фыркнула Бридж. – Что на сегодня?

– «Ромео и Джульетта», глинтвейн и всё, что ты захочешь – в пределах моего пустого холодильника. Так мне заехать за тобой?

– Уговорила, чертовка! – заржала Бриджит. – С меня сырные шарики. Напеку чуток, пока будешь добираться до меня на своей колымаге.

– Буду через полчаса, – пообещала Мирилл.

Лоток с лазаньей она выскребла за пару минут. За это время дождь немного поутих. В распахнутые окна на первом этаже тянуло сыростью и листвяной свежестью; запах будоражащий и тревожный. Мирилл влезла в разношенные кроссовки, постучала мыском по полу – левая нога, правая – и выскочила в сад.

Сумерки в пасмурную погоду всегда сгущались раньше. Синие гортензии уже казались серыми, пурпурная сирень ещё держалась, а ярче всего были красные и розовые пионы. Соцветия опустились низко к земле, едва не ломаясь под тяжестью мириад капелек воды на листьях и между лепестками. Проходя мимо, Мирилл время от времени спрыгивала с мощёной дорожки в топкую пышную землю и обтрясала кусты. Когда она добралась до своего голубого «Жука» под пластиковым тентом, то была мокрая насквозь, и печка в салоне пришлась весьма кстати. Отогревая пальцы в горячем воздухе, Мирилл думала, что если даже «Ромео и Джульетты» в коробке пока нет, то обязательно появится к её возвращению.

Дождь перешел в морось. Со стороны низины, с Уотерс, медленно выползал туман, цепляясь белесыми отростками за крутые скаты вдоль набережной и чёрные фонарные столбы. В желтоватом уличном освещении мокрый асфальт глянцево блестел. Машин почти не попадалось, разве что на регулируемых перекрёстках – светофоры горели красным минут по пять, пропуская несуществующих пешеходов и собирая коротенькие очереди. На параллельных дорожках раскатывали припозднившиеся велосипедисты, изредка тренькая звонками на бродячих кошек. Миновав горбатый мост, Мирилл вырулила на окраину – туда, где дома попадались реже, выглядели неряшливей и утопали в зарослях крапивы, ежевики и шиповника. Многие здания пустовали; их сразу можно было отличить по особенному затхлому оттенку немытых стёкол и ржавеющим почтовым ящикам – рыжие хлопья проступали сквозь трещины в осыпающейся голубой эмали, и казалось, что внутри, за искривлёнными дверцами, тоже одна металлическая труха.

Часы над заливом пробили восемь, как раз когда Мирилл подъезжала к последнему крупному перекрёстку на окраине. Едва слышный перезвон – призрачный, камертонный – волной расплескался по улицам и взметнулся к небу, угасая бессильно.

Бессильно.

Мирилл резко крутанула руль вправо, и, как только «Жук» выровнялся, утопила педаль газа. До выезда на скоростную трассу было полтора километра.

«Я успею?»

Туман выплеснулся на дорогу сгущенным молоком. Мирилл влетела в него – вслепую, каждую секунду ожидая удара. Пальцы немели от напряжения. Мигнули и исчезли фонари, резко запахло вербеной…

…«Жук» вылетел на тот же самый перекрёсток. Неработающий светофор ревниво мигал круглым жёлтым глазом.

– Сволочь, – громко и ясно произнесла Мирилл.

На секунду светофор погас, а потом снова зажегся – кислотно-зелёная стрелка, указующая в сторону дома Бриджит.

– Ты сегодня сердитая, – заметила она, встречая Мирилл у калитки. Вокруг дома Бриджит ни шиповник, ни крапива не росли – зато пёр, как на дрожжах, розмарин. Хоть открывай магазин с пряностями. – Покусал кто?

– Это я его покусаю, – мрачно пообещала Мирилл, сунув руки в карманы. – Идём?

Бриджит видела «Ромео и Джульетту» впервые в жизни. Сюжет, как выяснилось, она представляла весьма смутно – какие-то отрывки были на слуху, и только. На сей раз кассета попалась в хорошем состоянии – к счастью. И даже древние хрипящие динамики не могли испортить финальную песню. Впившись взглядом в экран, Бриджит обливалась слезами, трубно сморкалась в бумажную салфетку и бормотала что-то про молодых идиотов.

– Ну вот как же так… – растерянно пробормотала она, когда пошли титры.

– Да ладно, это же понарошку, – отмахнулась Мирилл, катая по нёбу языком терпкую можжевеловую ягоду из глинтвейна. – Ненастоящие смерти.

По правде сказать, и у неё горло тоже стискивало, и глаза щипало, но очень хотелось спихнуть некстати нахлынувшую сентиментальность на пряное вино.

– Ну-ну, – пробубнила Бриджит, недоверчиво скосив взгляд. – А тебе, видать, что-то в глаз попало, да?

Пришлось срочно ретироваться в ванную.

Уже на обратном пути Мирилл заметила, что забыла выключить свет в холле на первом этаже, и сбежала по лестнице, на ходу вытирая руки подолом туники. Огляделась по сторонам, зачем-то проверила замки на входной двери, когда вдруг заметила на вешалке под ворохом прозрачных дождевиков тёмное пятно. Отдернула шуршащий полиэтилен в сторону, несколько секунд пялилась на незнакомый рюкзак – а потом вздрогнула, вспомнив.

Дэвид.

Потёртый «брезент» цвета хаки, молния с сорванной собачкой, торчащие из кармашка оранжевые наушники с отогнутым микрофоном. Внутри – обычный набор бывалого автостопщика и немного пикапера: полотенце, зубная щетка, ноутбук, пачка чипсов и пачка презервативов, пижонские тёмные очки и документы в прозрачном файле. Права, медицинская страховка, диплом, удостоверение личности… В права была вложена фотография женщины средних лет – в цветастой бандане и с такими же белесыми, точно обесцвеченными волосами, как и у Дэвида.

Мирилл очень аккуратно всунула документы обратно в файл и застегнула рюкзак, мысленно сделав зарубку на память – ночью, после того, как она завезёт обратно Бриджит, нужно заехать на мусоросжигательную станцию и сунуть рюкзак в печь, чтобы от Дэвида не осталось даже следов.

Впрочем, нет. Всё равно останутся – хоть в памяти той белобрысой женщины с горбатым носом и глуповатой улыбкой, потому что он был настоящим… Способным изменить если не вселенную, то хотя бы Город, за что и поплатился.

– Почему ты приехал сюда, идиот, – прошептала она, задыхаясь от ошеломляющей смеси пьяной нежности и раздражения. – У тебя ведь весь мир был как на ладони.

«В отличие от меня».

Когда Мирилл вошла в комнату, Бриджит сидела на ковре, спиной к двери, и вдумчиво складывала кассеты в коробку. В стеклянной дверце шкафа, по корешкам блеклых потрепанных книг скользнуло размытое отражение. Мирилл подняла руку, прикасаясь к губам – оно повторило за ней, с опозданием, неловким смазанным жестом – и вдруг спросила:

– Бридж, а как я выгляжу? Только не оборачивайся, скажи по памяти.

Она даже не удивилась вопросу. Пожала мясистыми плечами, хмыкнула:

– Как Джульетта в гробу. Маленькая глупая Белая Девочка.

– Мне уже тридцать два, – раздраженно отмахнулась Мирилл и повторила: – А все-таки? Я имею в виду цвет волос, глаз, или там рост…

Бриджит спокойно переворачивала кассеты лейблами вверх – одна к одной, очень аккуратно. Так же, как выкладывала апельсины на длинном деревянном прилавке на углу Карбиш и Уэрсби.

– Не помню. Дырявая у меня память, не серчай на старуху.

Мирилл села на ручку кресла и привалилась спиной к стене, чувствуя себя подтаявшим пластилиновым человечком.

– Бриджит… Как ты думаешь, а я вообще существую?

– А то. Кто-то ж сожрал все сырные шарики, – заржала Бриджит. – Смотри, ещё живот вспучит – и сразу всякую маету из головы выкинешь.

– А я никогда не болею, – растерянно откликнулась Мирилл. Это было абсолютной правдой – хотя Бриджит, которая врала как дышала, наверняка не поверила.

* * *

Первую жертву Мирилл помнила очень хорошо. Высокая полнокровная женщина, переехавшая в Город с двумя взрослыми детьми, мужем и стайкой разноцветных волнистых попугаев – штук пятнадцать, не меньше, в трёх огромных клетках. Утроилась она на работу в архив, хотя по профессии – и призванию, что совпадает крайне редко – была археологом. Мирилл в то время заканчивала школу и знала по имени почти каждого в Городе, хотя её собственное имя уже тогда не помнил почти никто – в прошлом остались и обидные дразнилки, и наивная дружба. Только миссис Ханга, соседка и по совместительству работодательница, привечала нелюдимую старшеклассницу. Впрочем, и у самой хозяйки пекарни репутация была жутковатая – то ли ведьма, то ли сбежавшая наследница якудза, то ли просто отравительница собственного мужа… Но такой выпечки в Городе не было больше ни у кого – и потому миссис Ханга прощали даже небезупречную репутацию.

Новенькая же Мирилл понравилась – особенно рассказами о своих научных изысканиях и планах открыть секцию археологии при школе. Поговаривали, что где-то в городе спрятан то ли мегалит, то ли алтарь, то ли развалины языческого храма… Мирилл хихикала в кулачок и думала почти всерьёз, не рассказать ли ей о белых-белых, оплетённых цепким вьюном камнях в парке, чуть на отшибе, добраться до которых можно только хорошенько поплутав по ежевичнику. Камни оставались тёплыми даже в самую холодную погоду, выступали из земли гребнем, как позвонки огромного змея, и иногда вздрагивали от прикосновений, как живое существо. Но стоило ей только заикнуться об этом, как Город откликнулся густой, протяжной волной страха. Часы над заливом сломались и звенели сутки напролёт, а улицы заволокло таким густым туманом, что на расстоянии вытянутой руки уже и родную мать не узнаешь. А когда туман схлынул, то Город уже принял решение – и сообщил его воспитаннице, в своей особенной, ультимативной форме.

Дальнейшее запомнилось одним долгим, выворачивающим душу кошмаром.

Мирилл узнала о себе много нового. Например, что стащить нужные лекарства из аптеки – раз плюнуть, если двери не заперты. А от вида крови даже блевать не хочется, если её слишком много вокруг. И что инструменты из старого ящичка с чердака можно применять очень несвойственным им способом…

Или что Город может лишить ее собственной воли, когда ему вздумается.

Позже она сидела на террасе с полным шприцом обезболивающего в руке – две смертельные дозы на её возраст и вес – и хотела узнать только одно: почему?

– Потому что я не мог добраться до неё сам, – объяснил он без капли вины в голосе. Мирилл обернулась – и, естественно, никого не увидела. – Ты единственная, кто справится с человеком судьбы. Ты особенная, – шепнул он снова из слепой зоны и едва ощутимо прикоснулся к волосам.

– Но почему?

Мирилл казалось, что, если ей полоснуть сейчас по горлу или по животу – на порог, дорожку, сад, улицу, набережную хлынет густой, черный, зловонный поток.

– А если бы ты точно знала, что определенный человек уничтожит тебя с вероятностью девять из десяти, как бы ты сама поступила?

– Сбежала бы?

– А если тебе совсем некуда бежать?

Это «совсем некуда» было как удар в солнечное сплетение. Мирилл выронила шприц, хватая ртом воздух – кислый грибной запах осени и глубокой ночи.

– Прости, – вздохнул он.

Мирилл заткнула уши.

– Тебя нет, тебя нет, тебя нет…

И его действительно не было, целый месяц или два. А потом случилась аномальная оттепель посреди зимы, и в саду вдруг свихнулись разом все вишни и яблони – покрылись бледно-розовым цветом, оглушили щекочуще-сладким ароматом… Мирилл всё боялась, что их прихватит мороз, и они погибнут, но обошлось. Цветы осыпались, деревья уснули, и снова выпал снег, а весной – ужасно поздней в том году – сад расцвел снова, наплевав на законы природы.

Так красиво за Мирилл ещё не ухаживали – и, конечно, она простила.

Далеко не все отмеченные Городом были такими же симпатичными, как та безымянная женщина-археолог, чей овдовевший муж до сих пор приходил по воскресеньям в булочную Ханга и покупал один пшеничный, семь злаков, и один ржаной, с мёдом, шамкая бесцветными губами. О, к счастью, гораздо больше попадалось заезжих дьяволов, так, что Мирилл проще было простить ему редкие исключения вроде Дэвида. Город обычно сам старался выводить всякую залётную мерзость, но, когда не справлялся – обращался к единственной своей воспитаннице. Особенно ей запомнился один тихий седоватый араб в очках, который очень любил детей – специфически любил. То ли таксист, то ли ночной продавец в супермаркете… Словом, трудноуловимое ничтожество, которое все видят, но никто не замечает. Тогда, после третьего некролога в газете, она сама попросила у Города указать на ублюдка.

Город с удовольствием указал.

Ублюдок очень удивился, когда вместо двенадцатилетнего мальчика загнал в подворотню девицу и услышал не испуганный визг, а лаконичное:

– Вообще-то здесь уже есть один монстр. Я.

После того вечера угрызения совести её не мучили.

Бриджит тоже была из категории тёмных птичек – тёмных в буквальном смысле. Она родилась далеко к западу, в Бане, на берегу океана. О семье она упоминала неохотно. Лишь раз назвала свою мать чудным словом «iyalorishá», с ударением на последний слог, но потом как воды в рот набрала. Мирилл смутно догадывалась, что это нечто жрицы или священницы, но увязать высокий статус с побегом аж на другой континент никак не могла.

– Чёрное это дело, – призналась однажды Бриджит в приступе откровенности. – Я молодая была, глупая… плохие вещи делала. Очень плохие.

– Хуже, чем я?

– Посмейся ещё у меня… Хуже, глупая Белая Девочка.

В своё время в Город она не вошла – ворвалась, раструбив о себе, где только можно. Высокая темнокожая чужестранка в белом тюрбане и дурацком платье, чем-то напоминающем сари, за баснословную сумму сняла помещение бывшего сувенирного магазинчика на Уэрсби, обвешала его жуткими масками, уставила странными идолами и сама уселась в витрине, покуривая сигару.

И всё – ни вывески, ни объявления, ни товаров на продажу. Только слухи о том, что здесь торгуют некими особенными услугами.

«У вас есть какие-нибудь проблемы, мэм? Сэр? А враги есть? А хотите от них избавиться?..»

Сперва новую лавку боязливо обходили стороной. Затем стали заглядывать первые любопытные… Возвращаясь по вечерам из пекарни кружной дорогой, Мирилл частенько видела у порога Бриджит испуганных женщин или хихикающих смущённых школьниц. Поначалу ничего страшного не происходило, а потом – словно дёрнул кто-то за нитку, разматывая колючий клубок.

Одна свалилась с лихорадкой.

Второй врезался в фонарный столб.

Третий уснул и не просыпался до тех пор, пока не вмешался сам Город.

Четвёртая внезапно пришла в ярость в школе и до полусмерти избила учителя.

Пятая… пятая сгорела заживо в собственном доме.

В ночь пожара Мирилл скрутил приступ жутчайшей тошноты. Было не только физически плохо, но и тоскливо до одури; то и дело мерещилось, что из открытого крана хлещет кровь, а из раковины торчит костлявый палец с загнутым ногтём и размеренно скребёт белую эмаль. Погода за окном менялась каждые полчаса – то дождь хлещет, то град, то полная тишина и удушье. И когда тихий голос попросил Мирилл:

«Убери это, пожалуйста», – то она даже не стала спрашивать, что убрать. Влезла в толстовку, накинула капюшон, вытащила из подсобки топор, оставшийся от пожарного набора, и отправилась на Уэрсби.

По улице Мирилл тащилась с непередаваемым чувством, что в её старый, уютный дом забралась толпа малолетних панков, превратила книжные полки в туалет и утёрлась вышитыми салфетками. Кошки, видимо, придерживались такого же мнения и отправили с хозяйкой отряд телохранительниц. Самая старая, пёстрый матриарх с рваным ухом, вышагивала у самых ног, пригибаясь к земле и урча в голос. Тучи подтягивались за Мирилл со всех кварталов, и когда она подошла к Уэрсби, то над лавкой Бриджит уже висела непроницаемая мгла в синеватых капиллярах электрических разрядов.

Дверь под ударами топора слетела с петель за полторы минуты.

Бриджит, кажется, в это время проводила какой-то ритуал. Мирилл не стала разбираться – одним ударом смела статуэтки, маски и курильницы на пол. Кошки ворвались следом и с утробным воем растащили окровавленные фрагменты уже неопределимого жертвенного зверька по углам, за пределы очерченного водой круга.

Бриджит выставила перед собой руку с куклой-амулетом, и Мирилл молча ударила по ней с ноги. Кукла разлетелась на глиняные осколки; мгла над домом наконец-то разродилась электрическим разрядом, а следом – оглушительным громом.

– Й-й-а-а-а… – залепетала Бриджит, отползая на заднице к стенке. – Й-а-а-а…

– Как же вы все меня достали, – доверительно сообщила Мирилл и перехватила топор поудобнее. – Да-а, тяжёлая ночка будет, – вздохнула она и откинула капюшон, чтоб не мешался.

И тут Бриджит закричала.

За всю свою недолгую, но весьма насыщенную жизнь Мирилл ещё ни разу не слышала, чтобы кто-то орал с таким ужасом. Так, словно вместо неё, двадцатилетней девчонки – «Ну, двадцатилетней девчонки с топором, будем справедливы», – мысленно поправляла себя она на этом моменте – Бриджит видела нечто объективно невозможное в этом мире, даже не оживший кошмар, а расплату. От крика уголки рта у неё растрескались до крови, а глаза едва не вылезли из орбит. На полу стремительно растекалось мокрое пятно…

А в зрачках Бриджит не отражалось ничего – кроме пустой комнаты с множеством кошек.

Мирилл стало не по себе.

– Эй… – негромко позвала она, но Бриджит, расцарапывавшая собственное горло ногтями, уже её не слышала. – Кого ты видишь?

Вопрос стал той самой последней соломинкой из притчи про верблюда.

Бриджит осела на пол, закатывая глаза. Из уголка рта у неё стекала розоватая пена.

– Мне сейчас самой плохо станет, – созналась Мирилл Городу. – Я не потяну её прикончить.

– Ну и не приканчивай, – пожал он плечами. Так, словно своего уже добился.

Вздохнув, Мирилл обвела взглядом царящую в лавке разруху, прислонила топор к стенке и отправилась искать швабру с тряпкой. А заодно – успокоительное для Бриджит.

Впрочем, лекарства так и не понадобились.

Очнувшись, Бриджит и не думала орать, шарахаться, заявлять в полицию – или восстанавливать разгромленную лавочку. Съехала в самый дешёвый квартал, постриглась, закупила джинсы со стразами, скучные клетчатые рубашки и потихоньку начала приторговывать фруктами. Изредка она заглядывала к Мирилл или позванивала, обычно до темноты, и спрашивала, не помочь ли ей чем – уборка, готовка, уход за садом. И примерно через год закономерно нарвалась на момент с устранением очередного «лишнего». Город устами Мирилл коротко ответил:

– Приезжай.

Увидев расчленённый труп в ванне, Бриджит и бровью не повела, но действительно помогла убраться – спокойно, молча и быстро.

Мирилл, наверно, никому жизни не была так искренне благодарна.

* * *

Если бы кому-нибудь пришло в голову поинтересоваться, обладает ли Город чувством юмора, Мирилл с жаром бы кивнула: да, да, разумеется!

Только особенным.

Из последних «шуток» вспоминалась хотя бы шикарная подборка кассет с фильмами про стокгольмский синдром, от весьма знаменитых, вроде «Переговорщика», до совершенно неизвестных. Как, например, в глухую провинцию попала запись латиноамериканской ленты «Захват мэрии в Буэнос-Айресе», а тем более – любительская запись японских школьников на ту же тему, оставалось только догадываться. Впрочем, кассетами город не ограничился – устроил на улице настоящее светопреставление с метелями и гололедицей под конец марта, а потом и вовсе проломил Бриджит крышу обледеневшим сугробом.

– Я к тебе на пару деньков, – заявила Бридж с порога. – Ребятки сказали, ко вторнику починят. А торговля в такую погодку всё равно стоит… Ух, как исхудала, бедняжечка, хочешь, я тебе фейжоаду приготовлю?

– Приготовь, – смело ответила Мирилл. – А это что такое, кстати?

– Фасоль с мясом, – хихикнула Бриджит.

– Надеюсь, не с человеческим?

– А как получится… Да ладно, ладно, шучу. Тебе коровок не жалко?

– Никогда в жизни не видела живую корову. Так что, наверно, нет.

Фейжоада, несмотря на пугающее название, оказалась вкусной и очень сытной – густая смесь чёрных бобов, трёх видов мяса, маниоки, креветок и овощей, страшно острая и солёная. Мирилл потом выхлебала литра два чистой воды со льдом и пропустила половину фильма, бегая то на кухню, то в туалет. Бриджит же пребывала в крайне сентиментальном, ностальгическом настроении и те же полфильма прорыдала.

– Какая сволочь, – припечатала она в конце главного героя. – Взял девчушечку в заложницы, запугал до смерти. А бедняжечка потом его на суде защищала! Ну не дура ли?

– У них, по замыслу режиссёра, любовь. А там, где у режиссёра есть замысел, логика молчит, – фыркнула Мирилл. – Вообще это называется стокгольмским синдромом. Сочувствие к угнетателю и всё такое.

Бриджит подобрала с пола коробку от кассеты и, вглядевшись в исполненное страданий лицо главной героини, вздохнула:

– Ну, я б тому, кто меня поугнетал, угнеталку потом бы отрезала.

– Я бы тоже, – легко согласилась Мирилл. – Не представляю, как можно любить того, кто тебя мучает.

– Н-да? – Бриджит кинула на неё странный взгляд. – Ты-то?

– А что?

Бриджит похмыкала, но так ничего определённого и не ответила.

Та метель была последней в затянувшемся зимнем марафоне. Потом Город точно опомнился – разогнал холодные циклоны, выкрутил солнце на максимум. Температура от нуля подскочила сразу до двадцати. От быстрого таяния снега Уотерс вышла из берегов, устроив форменный переполох в низинах, а ежевика расцвела на месяц раньше положенного срока, вскоре после яблонь и слив. Но настоящим сюрпризом стало нашествие бабочек – вместе с перелётными птицами в Город ворвались целые стаи данаид-монархов.

– А это не перебор? – спросила как-то Мирилл, почувствовав за плечом знакомое присутствие. Дело было уже глубокой ночью, на веранде; свихнувшиеся гортензии слепо тыкались в перила плотно сомкнутыми ещё гроздьями соцветий. Каждое утро Мирилл отпихивала их подальше, но за день они снова пробирались на веранду, втискивая побеги между столбиков перил.

– Нет, – ответил он после запинки. И коснулся плеча, легколегко, то ли кончиками пальцев, то ли крыльями заблудившегося монарха. – А давай пойдём гулять? Вдвоём.

От неожиданности Мирилл едва с перил не сверзилась.

– М-м, нет, спасибо. Завтра вставать рано, работа всё-таки… А я из-за этой погоды и так не высыпаюсь.

Скрипнули разбухшие от сырости доски пола. Мирилл закрыла глаза, бессмысленно растирая пальцами лист гортензии по перилам. Плечи лизнуло холодком – чужая рука бережно отвела растрепанные волосы в сторону. Ветер всколыхнул пышное пионовое море вдоль дорожки.

– Эй, ты что?

– Дурочка, – фыркнул он и быстро прикусил пятый позвонок, не больно, но до мурашек. Мирилл дёрнулась обернуться – однако на веранде было пусто, как всегда.

Потом, гораздо позже, оглядываясь назад, она понимала, что это был первый сигнал.

Второй прозвенел в конце мая, скандальным разворотом в местном «Рупоре». Речь в статье шла о расхищении городского бюджета; чтобы покрыть дефицит, мэр предлагал отдать часть городского парка под вырубку и строительство крупного торгового центра.

– Ты не собираешься с этим ничего делать? – выпалила Мирилл, выскочив на задний двор пекарни, как была – в фартуке и косынке. Царило полное безветрие; небо сплошняком в перистых облаках – белое серебро и синь, а на земле – сушь, умеренная жара и оглушительный треск цикад. – Эй! Ты же слышишь меня?

В здании пекарни надрывно пищал таймер печи – надо было вынимать круассаны.

– Слышу, – растерянно отозвался Город. – Я займусь этим, не беспокойся.

Пообещал – и пропал.

Мэра действительно сместили, необходимую сумму нашли, парк оставили в покое.

Несколько дней спустя Мирилл возвращалась по Уэрсби и почувствовала знакомые ощущения – жар и лихорадочную нервозность. Облизнула сухие губы, огляделась по сторонам и почти сразу зацепилась взглядом за мужчину в джинсах и белой рубашке-поло. Он сидел на веранде кофейни «Клоун и Кукла», уставившись в ноутбук и постукивая длинной ложкой из стакана с латте по столу. Желтовато-коричневые капельки растекались по белой скатерти.

– Кто он? – тихо спросила Мирилл. Она в последнее время часто обращалась к Городу, хотя ответ получала через раз, если не реже, будто он постоянно витал где-то в облаках. Если бы не вьюн с ярко-синими цветками, проросший сквозь пол на террасе и густо увивший перила, то она бы решила, что Город обиделся и теперь дуется. – Мне надо сейчас?..

– Как хочешь, – ответил он практически без паузы. – В принципе, не обязательно.

От удивления Мирилл оступилась, зацепилась ногой за бордюр и растянулась на брусчатке. Пока решала, стоит ли ссадина на коленке внимания или её можно будет обработать потом, мужчина в кофейне расплатился и ушёл. Жар и нервозность исчезли вместе с ним, оставив тянущее ощущение пустоты.

Мирилл поколебалась с полминуты и вернулась к Бриджит – выяснять, кого занесло в Город на сей раз. Бриджит не знала, но пообещала уточнить и выглядела при этом крайне задумчивой. Она перезвонила тем же вечером, сообщив всего пару слов: Лестер Беннет, детектив, расспрашивал о молодом человеке с белыми дредами.

– Дэвид, – вытолкнула из себя имя Мирилл, чувствуя сухость во рту и лёгкое головокружение. – У меня проблемы, да?

Бриджит засопела в телефон.

– Я гляну одним глазком. Подходи ко мне завтра – скажу.

Ночью Мирилл снилась гостиница на Уэрсби – старый дом с узкими окнами и толстыми стенами. Лестер Беннет лежал на неразобранной кровати в обнимку с ноутбуком. Свет был выключен, дверь в ванную приоткрыта, и оттуда тянуло резким и горьким запахом синтетического грейпфрута.

– Уходи отсюда, – шепнула Мирилл, склонившись к Лестеру. Веки у него дрогнули, но он не проснулся. – Ты здесь ничего не найдёшь.

– Я знаю, – откликнулся Лестер неожиданно ясным голосом. – Здесь такой интересный город… я хочу докопаться до…

Из-под кровати показалась ежевичная плеть, затем другая, третья… Через несколько минут Лестер исчез под колючим зелёным ковром. Мирилл в панике отступила – и запнулась о белый камень, тёплый и живой.

И проснулась.

Голова трещала страшно.

Было раннее утро – даже ещё не рассвело. В открытое окно лезла настырная сирень – уже отцветшая, с поблекшими от летней жары восковатыми листьями. Кошки оккупировали подоконник, ковёр, компьютерный стол и даже рабочее кресло на колёсиках, но ни одна и близко не подошла к кровати. Мирилл растерянно поднесла пальцы к лицу и принюхалась.

Грейпфрут.

«Значит, не просто сон».

Она вскочила с кровати и заметалась по дому под заполошный кошачий мяв – ванная, гардероб в спальне, кухня, коридор… Залпом осушила кружку еле тёплого растворимого кофе, морщась от кисловатого привкуса, цапнула из вазы яблоко и побежала в парк.

«Я только на минуту загляну. Просто проверю, что камни на месте, никакого детектива там нет и всё хорошо. Только на минуту».

Уже на половине дороги Мирилл подумала, что надо было взять машину, и обругала себя.

– Он ведь приехал… за тобой? Не за… мной, да? – охрипшим голосом спросила она, когда колотьё в боку вынудило её остановиться и сесть на тротуар. – Эй?

За то время, когда пришёл ответ, дыхание успело восстановиться, а небо – посветлеть и выдернуть солнце за краешек над горизонтом.

– …да.

– И почему тогда ты ничего не делаешь?

Мирилл подобрала сумку и поплелась через мост. До парка оставалось ещё минут двадцать ходу, а потом ещё сорок – до покосившегося дома Бриджит. Город молчал; она терпеливо ждала ответа, пока не перевела взгляд на набережную и не увидела полустёртое красное граффити:

УЖЕ ВСЁ РАВНО

Неделю назад его там не было точно.

Бежать в парк только для того, чтобы для собственного успокоения посмотреть на белые камни, резко расхотелось. Мирилл стиснула зубы и полезла в сумку за мобильным.

– Бридж.

– А? Ты? Не спится, что ли? – ворчливо отозвалась она, хотя голос у нее был абсолютно бодрый. – Не боись, глянула я на него. Тебе он вред причинить не может, вот разве…

– Бридж, я на Оловянном мосту, – тихо сказала Мирилл. – Мне нужна канистра растворителя и хорошая щётка.

Трубка ответила гудками.

Бриджит добралась до моста в кратчайшие сроки, вспомнив по такому случаю о велосипеде. В корзинке на руле тряслись две одинаковые белые бутыли, а щётка на длинной ручке была приторочена к сиденью.

– Канистры не нашла. Сойдёт? – весело крикнула Бриджит ещё издалека. Мирилл нашла в себе силы только на кивок.

Остальное ушло на то, чтобы удерживать внутри клокочущий коктейль из ярости, обиды, непонимания – и страха.

Надпись отмывали в четыре руки – до содранных ногтей, до сведённых судорогой пальцев, до тошноты от едкого запаха растворителя. Буквы не хотели исчезать, словно это не обычную краску напшикали из баллончика, а татуировку набили на гладкую стену. Мимо пробежала крепкая подтянутая женщина в красном спортивном костюме, затем на дороге показался небритый мужчина с волчьим взглядом, потом – зевающий парень с громадным догом на поводке… Одни, проходя мимо, одобрительно улыбались, другие равнодушно отворачивались, но помощь не предложил никто, даже констебль, сонно куривший на мосту.

Когда стало ясно, что вовремя в пекарню не успеть, Мирилл перезвонила миссис Ханга и извинилась.

– Это он чего? – грубовато поинтересовалась Бриджит, когда надпись наконец отмылась. – Из-за этого, Лестера, что ли?

– Вряд ли.

– Тогда почему?

Мирилл привалилась спиной к едва подсохшей стене и длинно выдохнула. Бесконечно далеко, на другом берегу реки, мужчина с волчьим взглядом догнал женщину в красном спортивном костюме и схватил её за локоть. Она взвизгнула и отшатнулась; парень, следовавший за ней на расстоянии шагов в тридцать, спустил своего дога с поводка… Констебль на мосту беззвучно выругался, затушил сигарету об перила и скинул в реку, а сам побежал к месту происшествия, торопливо объясняя что-то напарнику по рации. Дог меланхолично трепал подозрительного мужчину, спортсменка в красном визжала, а парень бегал кругами, пытаясь отозвать собаку.

«Дурдом».

Ладони саднило – от растворителя кожа порозовела, как обожжённая. Красивые белые облака плыли в прозрачно-голубом небе, но в Уотерс отражалась почему-то свинцово-серая хмарь.

– Не знаю, – наконец ответила Мирилл после бесконечно затянувшейся паузы. Вкус растворимого кофе переплавился на языке смесью горелого сахара и лимона. – Я спрашивала, пока ждала тебя – он не хочет отвечать. Бридж, я…

– Разберёмся, – уверенно пообещала она. – Ну, не сегодня, так завтра.

«А если будет поздно?» – хотела спросить Мирилл, но промолчала.

Красная надпись была смыта со стены, но под сомкнутыми веками она горела бесстыдно, как пошлая вывеска лав-отеля.

У фортуны чувство юмора оказалось не менее специфическое, чем у Города.

Мирилл ждала помощи от Бриджит, а получила от Лестера Беннета – в кафе при пекарне Ханга, во время обеденного перерыва. Он вошёл, растерянно оглянулся – неизменная белая рубашка-поло, тёмные очки надо лбом, первая и почти незаметная седина в светло-русых волосах – и подсел к Мирилл.

– Мне кажется, мы уже виделись где-то, – улыбнулся детектив широко.

– Возможно, – вздохнула она и разодрала пальцами свежий круассан. Есть расхотелось. – Это не такой уж большой город. А я часто гуляю в центре.

– В общем-то, здесь и гулять особенно негде, – рассмеялся Лестер. Его выдавали глаза – никакого искренне-доброжелательного интереса, какой подобает мужчине, флиртующему с очаровательной незнакомкой. Зато напряжения и мучительных попыток вспомнить ускользающий кошмар – в избытке. – Но скоро всё изменится.

В голове у Мирилл словно щёлкнуло что-то, вставая на место.

– Изменится?

– Ну да, – кивнул он с той же пластмассовой улыбкой. – Я имею в виду проект, который председатель Совета графства внёс недавно на рассмотрение. Девять шансов из десяти, что он будет принят.

«Девять из десяти».

– Не слышала ни о каком проекте, – с деланым равнодушием пожала плечами Мирилл. – Простите, сэр, но у меня закончился обеденный перерыв. Мне нужно возвращаться.

– Само собой… Мисс, а как вас зовут?..

Но она уже закрыла за собой дверь. Лестер, видимо, попытался пойти следом, но напоролся на Робина, который, судя по истинно азиатской выдержке, пошёл характером в мать, а не в покойного мистера Ханга:

– Сюда нельзя посетителям. Служебное помещение.

– Ну, я только…

– Служебное помещение, сэр. Сожалею.

– А эта девушка?

– Работает здесь. Сожалею, но мы не предоставляем личные данные о сотрудниках…

Мирилл нашла хозяйку и отпросилась домой под предлогом страха перед навязчивым посетителем. Миссис Ханга не то чтобы поверила, но отгул дала. Домой Мирилл бежала, срезая путь, где только можно, и молилась про себя, чтобы не подвёл ни старенький компьютер, ни интернет.

…Материалов в сети было море – и сам план на сайте Совета графства, и интервью председателя для «Эй-Ти-Ай», и несколько публикаций в прессе разной степени желтушности. По замыслу разработчиков проекта комплекс многочисленных экономических и социальных мер сводился к простому объединению трёх близкорасположенных городов в один конгломерат… и к строительству гигантского развлекательного комплекса «Фантазия-парк» на болотистом участке между ними.

– Сейчас там находятся огромные пустующие территории, – бодро рапортовал председатель в интервью. – С точки зрения экономики – чёрная дыра на карте графства. Заболоченная местность непригодна для земледелия, зато поддержание толковой инфраструктуры в ближайших городах требует огромных вливаний. Мы просто не можем себе этого больше позволять в условиях мирового кризиса. О промышленном производстве, как вы понимаете, и речи не идёт – экология прежде всего. Я уже много думал об этом, когда вдруг увидел решение – развлекательный эко-комплекс! Парки аттракционов, аквапарки, сафари на болоте… По расчетам экспертов, этот комплекс будет пользоваться огромной популярностью. Да, конечно, необходимы солидные вливания, но я гарантирую, что смогу найти спонсоров, которые…

Дальше Мирилл слушать не стала – вывела из гаража машину и поехала в парк.

На первый взгляд камни совсем не изменились. Та же молочно-тёплая белизна, та же шершавая, живая структура – то ли нагретая солнцем кость, то ли загрубевшая кожа. Череда белых валунов выступала из травы под густым переплетением ветвей исполинских дубов и тисов – как цепочка позвонков на выгнутой до боли, до слома спине. Мирилл отцепила от штанины приставучую ежевичную лозу и невесомым шагом, точно боясь потревожить чей-то древний сон, пересекла поляну. Солнечные лучи сюда практически не проникали, но света хватало; он был рассыпан в воздухе тончайшей взвесью, сияющей пыльцой.

– Ты ведь здесь, да?..

Прозвучало это даже не жалобно – жалко.

Мирилл сделала ещё шаг, другой – и опустилась на землю, обнимая белый камень, прижимаясь к нему щекой и почти ощущая мерную пульсацию. Вьюнок прорастал из влажной земли, из мха – прямо сквозь камень, не кроша его, но прошивая насквозь, как нити грибницы – рыхлую гнилушку. Жесткие плети – чёрные с красноватым отливом, круглые глянцевитые листочки, и крупные, почти с глазное яблоко, цветы-розетки – ярко-синие, с длинными пурпурными тычинками и острым запахом ржавчины и морской воды, Лепестки подрагивали в согласии с пульсацией камня.

Тумм. Думм. Тумм. Думм. Тумм. Думм…

– Почему ты не рассказал мне о проекте?

Шею пощекотал смешок:

– Это упрёк?

– Он самый.

– Оглушительная честность, – рассмеялся Город, и Мирилл с облегчением выдохнула.

– Так почему?

Плеть вьюнка по-змеиному обвилась вокруг лодыжки, забираясь под обтрёпанный край штанины. Усики ткнулись в кожу, пробуя на прочность – или на вкус? – и замерли.

Тум-дум. Тум-дум. Тум-дум…

– Потому что уже ничего нельзя изменить. Мне до них не дотянуться – слишком далеко, слишком много людей с этим повязано. И денег, – тихо признался он. – Я уже давно чувствовал, что однажды это произойдёт. Опасность извне. Но вот какая…

– …ты не знал. И поэтому зачищал на всякий случай каждую занозу.

– Ну да, – с коротким смешком подтвердил он.

И замолчал.

…тум-дум-тум-дум-тум-дум-тум-дум…

Мирилл сглотнула – звук получился неприлично влажный и интимный – и спросила:

– А что с тобой будет, когда… города сольются?

Запах ржавчины и моря стал сильнее.

– То, что бывает, когда крупинку сахара бросают в таз с горячей водой.

…тумм.

– А ты не можешь?.. Ведь целый город – это не крупинка сахара всё-таки. Или дело в переменах? Ты изменишься или?.. Но ты ведь хозяин, и…

Она почему-то не могла договорить до конца ни одну фразу, глотая окончания, как недоутопленник – свежий воздух.

– Нет. Мирилл, – мягко позвал он; так мягко и тихо, как опускаются на тротуар первые крупные хлопья снега в ноябре. – Я уже давно здесь не хозяин. Был когда-то. Пока не появился город.

Небо и земля резко поменялись местами.

– Что?

– Я не хозяин, – терпеливо пояснил он. – Я просто… жил здесь. До всего этого. Очень давно. А потом вырос город, и я сам не заметил, как меня сожрали.

Просто поменяться местами им, видимо, показалось мало, и небо с землёй устроили чёртову карусель. Под ложечкой мерзко засосало.

– То есть как – сожрали?

– С косточками, – коротко хохотнул он. – Только я оказался… гм, больше, чем он смог проглотить, и пророс сквозь него.

Мирилл тронула раскрытой ладонью жёсткий вьюн – чёрные стебли, сине-синие цветы, запах ржавчины и моря… крови.

Вены и капилляры, которые делают мёртвый камень – живым.

– И получается, что ещё два города…

– Слишком большой кусок для меня. Мирилл, – невесомо прикоснулся он к её плечу кончиками пальцев. – Это, наверное, не сразу произойдёт, и кое-что я ещё смогу устроить… но тебе придётся привыкать к другой жизни.

Мирилл словно от сна очнулась.

– А я… не исчезну? Без тебя?

– С чего бы? – фыркнул он. – Ты – обычный человек.

– А мои… – «родители», хотела сказать Мирилл, но вовремя прикусила язык.

Впрочем, тому, кто её слушал, слова были не нужны.

– Смотри.

…Лето. Оглушительная жара – даже дышать горячо. Цикады трещат так, что заглушают даже рёв автомобильных двигателей на шоссе. На обочине припаркована машина с погнутым бампером; к ней прислонилась высокая светловолосая женщина с узким лицом – черт не разглядеть, картинка двоится, троится, дробится пикселями и трескается белым шумом.

Женщина курит.

Когда пепел доходит до фильтра, она тушит сигарету об асфальт и открывает заднюю дверцу автомобиля.

– Выйди ненадолго, деточка. Маме нужно кое-куда съездить – подождёшь меня здесь?

Девочке на вид года четыре, и это всё, что о ней можно сказать. Вместо лица – тёмное пятно, волосы меняют цвет и вид ежесекундно. Но, видимо, к таким ситуациям она уже привыкла – мычит что-то согласное в ответ, тянется в салон за оранжевым ведёрком и совком, а затем усаживается под куст шиповника чуть в стороне от трассы и начинает ковырять сухую землю.

На небе – ни облака, ни тени. Солнце белое и колючее.

Женщина заводит двигатель и, вздымая клубы пыли, выруливает с обочины на трассу. Когда автомобиль исчезает за горизонтом, солнце срывается с зенита и падает в горизонт, а цикады умолкают.

– Она за мной не вернулась? – едва разлепила Мирилл онемевшие губы.

Тело сковал холод. Стебли вьюнка оплетали ноги уже до колен, но слабо – точно готовы были соскользнуть в любую секунду.

– Нет, – ровно ответил он. – Не вернулась. Мне стало интересно, и я подошёл ближе… А ты меня увидела. В первый раз лет за триста кто-то смотрел мне в глаза – и видел. Любопытный факт, знаешь ли. А на окраине как раз пустовал дом… Дальше ты знаешь.

– И давно это было? – спросила Мирилл, размыкая ресницы. В глазах до сих пор плясали белые пятна. Ресницы слиплись, как после долгого сна.

– Давно. Забудь об этом, – длинно выдохнул он ей в затылок. – Всё равно уже ничего не изменишь. Возвращайся домой, Мирилл. Уже вечереет.

– Я… – голос сорвался – …лучше к Бриджит.

– Хорошо, – равнодушно согласился он.

По пути Мирилл нарочно сделала крюк – вокруг парка, мимо заправки. До трассы не доехала, но и издалека разглядела достаточно; густые заросли шиповника, изломанные крыши старых кварталов, пустырь и солнце, склонившееся к линии горизонта. Точь-в-точь, как в том воспоминании, только не было такой удушающей жары, да и цикады отчего-то молчали.

Бриджит ждала на пороге, точно чувствовала. Белый сарафан до пят и бандана на голове немного напоминали прежние ритуальные одежды, и сходство царапало глубоко внутри острым коготком надвигающегося кошмара. Розмарин, подсушенный жарким июльским солнцем, источал оглушительно-резкий запах.

– Поговорили?

– Поговорили, – скованно кивнула Мирилл и захлопнула дверцу «Жука». Пальцы зудели.

– И что теперь будешь делать? – Бриджит задрала голову, глядя на Мирилл снизу вверх, и белки глаз на фоне шоколадной кожи выглядели налипшими кусочками яичной скорлупы.

Мирилл протянула руку и коснулась тёплой, чуть влажной от жары щеки.

– Бриджит, как думаешь, я человек?

Она свистяще выдохнула – как из шарика выпустили воздух. Тяжёлые веки задрожали.

В зрачках отражалось розовеющее к западу небо, густая синяя мгла на востоке, жёлтый огонёк фонаря, отблеск в лобовом стекле «Жука», суховатый розмарин и пустая дорога.

– Извини, – отступила Мирилл, опуская руку. Бриджит тяжело согнулась и раскашлялась, цепляясь пальцами за нагретое дерево порога. – Включишь ноутбук? Я хочу пока посмотреть кое-что на сайте Совета графства.

– Решилась-таки, ага?

– Ага, – эхом откликнулась Мирилл и обернулась, не видя – но чувствуя.

Солнце с беззвучным шипением погружалось в воды залива. Свет постепенно задирался вверх и скатывался с крыш домов, цепляясь только за самые высокие. Дороги и улицы были полупусты, а редкие велосипедисты в ярких майках и старые, нелепо вытянутые и угловатые автомобили расползались по дворам и гаражам – с высоты они казались пластмассовыми игрушками. Часы над заливом – несуразная стела, увенчанная бирюзовым циферблатом – мерно отсчитывали время в такт пульсации в белых камнях и чёрном вьюнке.

– Он живой, – тихо сказала Мирилл, ощущая эту самую пульсацию на кончиках пальцев. Внутри растекалось смолой знакомое чувство – нервозность, томление и горячий воздух в костях. – Живой.

В доме Бриджит уже включала ноутбук. Если сказать ей сейчас, что всё отменяется, думала Мирилл, то скоро биение призрачного сердца утихнет. Не остановятся часы, и залив не перестанет гореть золотом на закате.

Просто перестанут исчезать люди.

Просто кошмар закончится.

Просто камень станет холодным.

Мирилл раскинула руки в стороны – и закричала в темнеющее небо. Из розмарина выпорхнула ошалелая птица, мигнули фонари, ветер плеснул в лицо и под футболку холодом и запахом моря. Электрическое напряжение, судорогой сводившее внутренности много-много лет…

…Сколько уже? Ещё до первого убийства? До рыжего старшеклассника и его отца-математика? Раньше, чем светловолосая женщина, до немеющих рук боявшаяся четырёхлетнюю девочку с ускользающим от памяти лицом, притормозила на обочине?..

…выплеснулось наконец, освобождая место для чего-то нового.

Просто освобождая.

Мирилл с хрустом потянулась, мягко перекатилась на ступне с пятки на мысок – и абсолютно бесшумным шагом вошла в дом Бриджит. В холле растресканное зеркало справа от вешалки отразило движение, колыхание сухого воздуха – и больше ничего.

До самого утра они с Бриджит так и не сомкнули глаз. Зато выпили почти три литра кофе на двоих, перелопатили горы материалов по проекту «Фантазия-парк» и даже составили примерный план действий. Уже перед рассветом Мирилл смоталась домой и собрала рюкзак – документы, смена одежды, деньги, отмычки и лекарства, а затем вернулась к Бриджит – за распечатками.

– На-ка, держи, Белая Девочка, – прокряхтела Бридж, протягивая мятый пакет. – Все твои бумажки тут. И, это… Вот ещё. Смотри за ними в оба, – и она сунула Мирилл в руки две коробки, одну бронзовую, вроде табакерки, а другую – чёрную, деревянную, вроде шкатулки или игольницы.

– И что это?

Бриджит отступила на шаг назад и тяжело оперлась на поручень.

– Ну, в одной коробке, которая чёрная – снотворное. Вроде того. Там такие трубки, типа как курево, поджигаешь – и выдуваешь дым, на кого надо. Запашок у него слабенький, цвет прозрачный, так что за пар сойдёт. Главное, сама не надышись. Ну, там в той же коробке есть два кусочка смолы. Вот один пожуй перед тем, как раскуривать трубку. Тогда и вдохнуть немного – не беда, только не злоупотребляй.

– Спасибо, – коротко поблагодарила Мирилл. – Если подумать – в каких-то ситуациях удобнее хлороформа, шприца с транквилизатором или шокера. А во второй баночке что?

– Средство, – совсем тихо откликнулась Бриджит. – Одну горошинку растолочь и под язык всыпать. Или можно в воду подмешать. Вообще чужим его не дают… Тогда, когда ты пришла ко мне, ну, после пожара… Короче, эта штука помогает видеть неправильные вещи. Даже обычному человеку. Ты понимаешь, о чём я.

Мирилл взвесила в руке медную табакерку. Металл холодил ладонь, словно внутри был не наркотик, а сухой лёд.

– Думаешь, с тем человеком тоже сработает? – спросила она, прокрутив в голове схему действий.

– Сработает, – кивнула Бриджит деревянно и отступила ещё на полшага назад. Так, что теперь в синеватом полумраке террасы были видны только белки глаз и влажно поблёскивающие зубы. – Слушай, это… Ты вот спрашивала давно, что я тогда увидела. Ну, в ту самую ночь… ориша или лоа, как ни назови… Я видела привратника, Мирилл. Ты была не здесь и не там, а посередине, и твой… твоя… aparencia… то есть forma, forma… – забормотала Бриджит. – На той самой стороне… её нельзя видеть людям. Даже таким, как я. Вот мамка бы могла…

Она осеклась и стиснула поручень так, что дерево, кажется, хрустнуло.

– Я поняла, – спокойно ответила Мирилл. Где-то глубоко внутри бродило ещё эхо электрических разрядов и крика, и ей казалось, что сейчас она может свернуть дорогу лентой Мёбиуса. – Наверно, я это всегда знала. Спасибо, Бридж. Пока меня нет – ты здесь за старшую. Присмотри за ним, ладно?

– Это я всегда рада, – хохотнула она и махнула рукой. – Иди уже, Белая Девочка. Удачи тебе.

Взмахнув рукой в ответ, Мирилл села за руль «Жука» и повернула ключ зажигания.

На сей раз никакого тумана на перекрёстке не было. Просто все светофоры одновременно горели красным, а поперёк дороги-перешейка, соединяющего скоростную трассу и город, тянулась проволочно-жёсткая чёрная плеть с ярко-синими цветами. Солнце едва взошло, и длинная-длинная тень от автомобиля вытянулась на асфальте, как размазанное мазутное пятно.

Мирилл притормозила и оперлась на руль, глядя, как ветер треплет синие лепестки.

– Отпусти меня. Так будет лучше для всех, обещаю.

Где-то далеко замерли стрелки на больших городских часах.

– Нет, – коротко и звонко ответил он.

– Я не собираюсь уезжать навсегда. Только решу проблему – и вернусь.

– Нет.

Грудь свело на вздохе – от обиды и злости.

«Ревнивый идиот!»

– Слушай, я действительно хочу помочь. Конечно, риск есть, но я всё продумала и рассчитала. Ты и заскучать не успеешь, честно… – Мирилл выговаривала ему мягко, как ребёнку, но в каждом следующем его ответе металлической звонкости становилось больше, и она кисловатым привкусом ржавчины оседала на губах. Густая, нефтяно-чёрная тень на асфальте колыхалась, как дым на ветру. – Это совсем ненадолго.

Светофоры мигнули и погасли.

– Вы всегда так говорите, – ответил он еле слышно. – До того, как увидите остальной мир. Никто и никогда не возвращается туда, где больно… Побудь здесь, Мирилл. Ещё немного осталось.

– Почему ты так… – начала Мирилл и запнулась. Осознание накатило резко – как удар под дых, как истерический визг тормозов на перекрёстке, когда оборачиваешься – и видишь летящий на тебя автомобиль, и ноги прирастают к асфальту, а время раскалывается.

«Он действительно сдался. На самом деле».

Красное граффити, смытое с бетонной стены, там, у набережной, теперь пульсировало под веками:

«Уже всё равно».

– Нет, – зло стиснула зубы Мирилл.

– Пожалуйста.

Металлический звон превратился в скрежет – будто медный лист тянут на разрыв.

– Нет. Я должна ехать сейчас. Это единственный выход.

– Мирилл…

– Ты что, станешь удерживать меня силой? Опять? Знаешь, тогда я буду пытаться до тех пор, пока…

Ветер швырнул в лобовое стекло палью с обочины, и Мирилл зажмурилась, а когда открыла глаза, то на всех светофорах горели зелёные стрелки. Внутренне похолодев – вдруг опять передумает, идиот? – она ударила по газам и выкрутила руль, сворачивая к съезду на трассу. Плеть вьюнка хрупнула сухо под колёсами, как бумажная.

В зеркале заднего вида отразился графически-чёткий человеческий силуэт – там, на перекрёстке, кто-то стоял вполоборота, обхватив себя руками и сгорбившись. А впереди, над выездом на трассу, накренился рекламный щит; Мирилл коротко скользнула по нему взглядом – клиника доктора такого-то, острая зубная боль, протезирование, обо всех своих проблемах вы…

«…Вы забудете, как о кошмарном сне».

Мирилл сглотнула тугой комок в горле и до хруста в пальцах сжала руль.

– И не надейся, идиот.

Если карты не врали, то ехать до нужного места предстояло целый день.

* * *

Стив Барроумэн, по выражению собственной матушки, находился в дальнем родстве с рэндаллскими лисами и всегда остро чувствовал, когда надвигается его маленький личный Армагеддон. К счастью, это случалось всего пару раз за всю жизнь. Первый – ещё в детстве, когда он в последний момент из-за приступа паники отказался садиться в самолёт. Мать рассказывала, что он тогда разревелся прямо на пункте таможенного досмотра, а потом намертво вцепился руками и ногами в рамку металлоискателя, и когда взрослые пытались разомкнуть хватку – начинал орать в голос. На самолёт тогда семейство Барроумэн не допустили, но горевали родители недолго – спустя ровно четыре минуты после взлёта «Боинг» взорвался в воздухе.

Теракт.

Двести двадцать девять погибших, хотя могло быть и двести тридцать два.

Второй раз интуиция завопила, когда он после выпускного бала оказался на заднем сиденье автомобиля с первой красоткой школы, Кристин. И туфли с чулками уже валялись где-то внизу, на коврике, а блузка вспорхнула в сторону руля, когда вместо положенного возбуждения Стив вдруг ощутил смятение, а потом ясно почувствовал – надо делать ноги. Он стиснул вместо потной ладони Кристин мобильный телефон, пробормотал что-то про пропущенный звонок от отца из госпиталя и, поджав хвост, выскочил из машины. Красотка хоть и кричала что-то про трусов и импотентов, но вскоре утешилась в объятиях другого… Менее везучего, как выяснилось.

Кто бы мог подумать, что Кристин балуется наркотиками и уже полгода скрывает, что больна?

Что стало с нею потом, никто не знал. Неудачливый одноклассник сперва лишился места в колледже, затем оказался в больнице, и следы его затерялись. Стив же, отучившись положенные четыре года, получил вожделенные мантию, шапочку, диплом и место экономического консультанта при городской администрации, а вскоре женился на тихой и улыбчивой соседской девчонке.

С тех пор прошло время – не так уж много, чтобы Стив состарился, но достаточно, чтоб он обзавелся неплохим домом, тремя отпрысками и какой-никакой карьерой. «Личный помощник» – звучало не очень солидно, особенно по сравнению с «экономическим консультантом при администрации», однако предполагало серьёзную власть и ответственность. Правда, в последние месяцы начал позванивать тревожный колокольчик интуиции – этаким настырным комариным звоном, от которого ночью не заснёшь толком, а днём не расслабишься. Стив – уши на макушке, нос по ветру – начал с удвоенным вниманием прислушиваться к знакам судьбы, знамениям и просто сплетням, а заодно и обновлять старые связи в политических кругах…

И вскоре напал на след.

Нынешний хозяин Стива, мистер Диксон, председатель Совета и, в общем-то, неплохой человек, наткнулся на некую золотую жилу – и с энтузиазмом принялся её разрабатывать. Прибыли оказались так высоки, что риски на их фоне выглядели ничтожными. Но интуиция трезвонила уже вовсю, и Стив провёл собственное расследование.

Результаты сейчас лежали в пухлом коричневом портфеле из искусственной кожи и обещали очень, очень крупные проблемы с налоговой службой, антикоррупционным комитетом и с агентством по пресечению картельных сговоров. Портфель покоился под передним сиденьем пижонского автомобиля Стива, а автомобиль не спеша продвигался по вечернему Пинглтону по направлению к особняку господина председателя. Копии всех документов, тщательно зашифрованные, прятались на двух разных дисках в банковской ячейке, открытой на имя семейного адвоката, и в камере хранения на Пинглтонском вокзале.

– Это просто для очистки совести, – нервно сообщил Стив фотографии над приборной панелью. – Да, Джилл?

Фотография жены ободряюще улыбнулась и подмигнула.

Словом, он был относительно спокоен и уверен в себе, пока вдруг за пару кварталов от дома мистера Диксона не въехал вдруг в такой густой туман, что хоть ножом его режь. Интуиция взвизгнула истерически в последний раз – и перегорела, как та лампочка. Стив сглотнул вязкую слюну, ослабил галстук и выключил радио.

Не то чтобы он опасался услышать зловещие помехи или там голоса призраков.

Вовсе нет.

Машину он припарковал напротив особняка, на обочине. В ближайших домах горели окна – размытые желтоватые пятна в сером молоке тумана, и доносились до слуха приглушённые звуки – комедийный сериал с закадровым смехом, бодрая сводка погоды, голодный кошачий мяв и скрипичное пиликанье. Стив нажал кнопку на брелоке сигнализации, и фары протяжно мигнули.

Коричневый портфель оттягивал руку, точно набитый кирпичами.

Калитка мистера Диксона обычно была заперта. Но когда Стив потянулся к звонку, то случайно задел её локтём, и она бесшумно отворилась. Пожав плечами, он вошёл, придерживая портфель подмышкой, и с лёгким удивлением понял, что дверь в дом также приоткрыта. Впрочем, розовая лампа в холле горела, как всегда, и доносились из гостиной звуки вечернего шоу «Боб и Роб» – уморительная политическая карикатура, хотя и не в его, Стива, вкусе.

Стив кашлянул, прочищая горло.

– Мистер Диксон? Сэр? – позвал он и прислушался – безрезультатно. – Миссис Диксон? Гм… Простите за вторжение, я тут по рабочему вопросу, который не терпит отлагательств…

Наверху совершенно отчётливо скрипнула дверь.

Одёрнув пиджак, Стив поудобнее перехватил портфель и медленно, осторожно потопал наверх, стараясь производить как можно больше шума, как если бы шёл по густой траве и заранее распугивал спящих змей.

Змеи ведь ленивые. Ни за что не станут нападать, только если не наступишь прямо на хвост – легче уползти, едва заслышав топот.

– Ох, Джилл, Джилл, – пробормотал Стив себе под нос. – Какая же ты умница, что работаешь ветеринаром. Какая же гадость эта политика…

На втором этаже лампы не горели нигде, кроме старой детской комнаты в самом дальнем конце коридора. Дверь была приоткрыта, а перед нею, в клинышке голубоватого света, разлеглась беспородная трёхцветная кошка Диксонов, с урчанием вылизывая розовые подушечки на передней лапе. Стив сделал шаг, другой – и тихонько толкнул дверь.

Первым, что он увидел, был мистер Диксон собственной персоной, аккуратно подвешенный за руки на детской спортивной стенке, к самому высокому турнику. Домашний полосатый халат слегка распахнулся, а ступни едва-едва касались пола.

– Матерь Божья! – прошептал Стив, вцепляясь в портфель. – Что это за…

А потом он увидел её.

Не слишком высокая, но и не низкая – точно не определить, тени искажают пропорции; худощавая, хотя прямые джинсы и свободная олимпийка с капюшоном сбивают в первый момент с толку; запястья тонкие, осанка – как у танцовщицы, на шее – маленькая родинка. Стив перевёл взгляд выше и забыл, как надо дышать, потому что лица у неё не было.

Совсем.

Он широко распахнул глаза, но видел только чёрно-белые помехи, и, кажется, даже слышал характерное шипение и треск – сигнал ушёл, антенна сломалась, замените ваш телевизор, сэр. Но когда незнакомка улыбнулась, он точно понял, что это именно улыбка, а не оскал и не усмешка.

Почувствовал – тем самым лисьим нутром.

– Э-э… Простите, что прерываю, – сказал он, и голос будто доносился со стороны. Женщина склонила голову к плечу, побуждая продолжать. – Я тут занёс кое-какие документы… Может, взглянете?

Стив прижал уши и завилял хвостом.

Лисы, конечно, так не делают. Но он-то домашний.

Незнакомка шагнула к нему и забрала портфель – легко, словно тот ничего не весил. На весу в два вздоха открыла кодовый замочек, вытянула несколько файлов и бегло просмотрела. А затем – снова сложила в портфель и вернула его обратно.

– Думаю, вы лучше знаете, что с этим делать.

И улыбнулась – уже теплее, как старому знакомому, и в этот самый момент за помехами проступило настоящее лицо.

Стив опрометью ринулся из комнаты, высоко поднимая колени на ходу, прижимая портфель к груди и тоненько поскуливая.

Естественно, следом никто не побежал.

Монстры очень не любят прерывать свою трапезу.

* * *

Разумеется, бензин закончился в пятнадцати километрах от города.

То есть почти закончился: Мирилл только успела запаниковать из-за мигающего значка, когда заметила метрах в трёхстах впереди бензоколонку. Вырулила к ней, подогнала машину к белой меловой черте, воткнула в бензобак заправочный пистолет и пошла расплачиваться на кассу, когда заметила на витрине, вперемешку с картами, путеводителями и кроссвордами, знакомое лицо на обложке свежей газеты.

Заголовок гласил:

«СТИВЕН БАРРОУМЭН

РАСКРЫВАЕТ КОРРУПЦИОННЫЙ СКАНДАЛ:

ДИКСОН ПОЛУЧАЛ ВЗЯТКИ?»

– Хэй, сэр! – она постучала ногтем по окошку. – Можно мне ещё вот эту газету на сдачу?

Оказавшись в машине, Мирилл торопливо пролистала всё от первой полосы до последней. О крахе проекта «Фантазия-парк» и о коррупционном скандале писали много, а вот о внезапном помешательстве председателя упомянуто было коротко, буквально в трёх строчках:

«Предположительно по совету своего адвоката, Диксон сослался на галлюцинации и лёг на обследование в психиатрическую клинику. Но даже несмотря на то, что в последний момент он отдал приказ о сворачивании проекта, полученная спецслужбами документация не оставляет ни малейших сомнений в том, что ответственности ему избежать не удастся».

– Легко отделался, – фыркнула Мирилл и, выскочив на секунду из машины, бросила газету в мусорный контейнер.

В голове царила лёгкость – и одновременно беспокойство.

«Я ведь не опоздала?»

Солнце касалось краем залива и медленно перетекало в воду расплавленным золотом.

В Город она въехала медленно, точно извиняясь. Покружила по набережным, заново привыкая дышать; поглазела на остановившиеся часы с безвкусно-бирюзовым циферблатом; съела мороженое на углу Уэрсби и Тинглз.

…Он ждал её на мосту.

Мирилл, так и не осмелившись скинуть капюшон, на заплетающихся ногах подошла и встала рядом. Потом с замирающим сердцем покачнулась – и уткнулась лбом ему в плечо.

Как раз вышло по росту.

– С возвращением, – коротко сказал он.

– Злишься?

Город вздохнул, откидывая волосы с левого плеча за спину, чтоб не мешались ей. Они серым туманом пощекотали Мирилл щёку – и соскользнули.

– Конечно, нет. Ты всё сделала правильно.

– Тогда почему такое лицо?

– Какое – такое? – выгнул он брови.

Мирилл вгляделась ему в глаза – расплавленное солнечное золото в свинцовых водах залива, синие цветы на белых камнях и пурпурная пыльца. Протянула руку впервые в жизни касаясь кончиками пальцев – высоких скул, точёной переносицы, густых туманно-серых ресниц и дрожащих век.

– Ты боялся.

– Естественно, – улыбнулся он одними губами. – Но ты справилась.

– И вернулась. Навсегда.

Солнечный диск погрузился в воду уже наполовину. Каменная балюстрада под пальцами начала постепенно остывать.

– И что теперь будет?

– Не знаю, – беспечно пожала Мирилл плечами. – Что захотим, то и будет. Например, как насчёт того, чтобы оставить у нас Лестера Беннета? И приручить постепенно. Забавно будет водить его за нос, как думаешь?

– Ради такого я даже верну Дэвида со дна болот, – фыркнул он. – Тебе мало кошек? Детектив – весьма беспокойное домашнее животное.

– Ну и пусть. Чем веселее – тем лучше.

– Может, тогда сразу заведём стаю байкеров? Пусть гоняют по улицам ночью.

– На красных мотоциклах.

– И в красных шлемах.

– И разрешим Бриджит снова открыть свою лавку. Так, по мелочи.

– А в заброшенный школьный сарай подселим парочку призраков.

– А ещё…

Мирилл встретилась с ним взглядом – и рассмеялась, чувствуя, что ещё секунда – и он засмеётся тоже. А потом они замолчали, тоже почти одновременно, только Мирилл – чуть раньше.

Город смотрел на неё солнечными глазами, в которых не отражалось ничего.

Мирилл застыла.

– Слушай… А когда ты смотришь на меня… кого ты видишь? Какая я?

Он улыбнулся.

– Очень красивая.

Сноски

1

Шасс-Маре – от фр. chasse-marée, «охотники за приливами». Тип двухмачтового парусника, также называемого люггером.

Content

Софья Ролдугина
Лисы графства Рэндалл

Колдун

Лисы графства Рэндалл

Нелюбовь

I

2

3

4

Дрессировка

Погорельцы

Охота за приливами

Ржавый-ржавый поезд

Эпилог

Сердце города

Сноски