Софья Ролдугина

Тимьян и клевер

© Софья Ролдугина, текст, 2022

© Илона Шавлохова, обложка и внутренние иллюстрации, 2022

© Варвара Воронина, леттеринг, 2022

© Евгения Саяпина, форзацы, 2022

© RUGRAM, 2022

© Т8 Издательские технологии, 2022

Глава 1. Вилья

Неприятности в доме номер девять на углу Рыночной площади всегда начинались с одних и тех же слов.

– Флаэрти, мне срочно нужны деньги.

Киллиан поёрзал в кресле и несолидно сполз пониже, прячась за газетой, но когда это помогало?

– Флаэрти, я к тебе обращаюсь!

Газета прытко рванулась из рук, вспорхнула к потолку и рассыпалась душными розовыми лепестками, обильно покрывая стол, паркет, кресло и самого Киллиана. Этого вороха с лихвой хватило бы на четыре букета и ещё немного бы осталось, и из-за горизонта вставал уже гневный призрак Нив, которой на голову с утра пораньше свалилась внеурочная уборка.

– Можно из этого сделать варенье, – задумчиво произнёс Киллиан, вынимая приторно пахнущий розовый лепесток из чашки с чаем. – Напишу матушке, пожалуй, у неё был рецепт…

– Не выйдет, – с довольной ухмылкой заключил Айвор. – На вкус они всё равно как газета.

– Так сколько? – сдался Киллиан.

– Двадцать фунтов.

– На что?

– Карточный долг.

– Давно?

– Неделю назад.

– Вопрос, как чистокровный фейри умудрился продуть двадцать фунтов, полагаю, останется без ответа?

– Не бурчи, Киллиан, – мигом повеселел Айвор, как только понял, что долг за него вернут. – Я просто играю честно. Есть области, мой любезный друг, где магию применять нельзя – покер, например. Или любовь. Это потом дорого обходится.

– Пока нам дороже всего выходят твои загулы, – помрачнел Киллиан, прикидывая состояние общих финансов. – У меня нет свободных двадцати фунтов.

– Ну так заработай. И не забывай, я тебе жизнь спас, что по сравнению с этим какие-то презренные деньги? – махнул рукой Айвор и прикрыл глаза, давая понять, что разговор окончен.

Киллиан Флаэрти вздохнул и поднялся из-за стола. Аппетит испарился. А виноват в этом был бессовестный компаньон…

«Самое неприятное, что он прав. Действительно, жизнь спас».

– Между прочим, – бормотал себе под нос Киллиан, завязывая шейный платок, – мне тогда было восемь лет. И я знать не знал о всяких фейри, волшебных обязательствах и долгах. И можно подумать, что он совершил невероятный подвиг, а любой другой прохожий просто сплюнул бы с высокого берега на тонущего мальчишку… Разве это не был всего лишь поступок порядочного джентльмена? Почему я должен всю жизнь потакать прихотям бесстыжего, сластолюбивого, эстетствующего транжиры и…

– Я всё слышу! – донеслось обиженное из столовой.

У Киллиана вырвался вздох.

А ведь тогда, шестнадцать лет назад, на берегу реки Айвор действительно выглядел не просто как герой – как настоящий лорд фейри. В зелёных шелках, с серебряным венцом на челе, с приколотой на груди веточкой тимьяна, он стоял себе, загадочно щуря тёмные глаза, и небрежно расспрашивал спасённого только что мальчишку: «Где твои родители? Ты сын знатного человека? Нет? Богача? Тоже нет? Ах, у вас есть небольшое поместье, и ты старший сын? Ну, что ж, тоже неплохо. А твоя семья пригласит меня ненадолго? В благодарность за спасение жизни первенца?»

«Ненадолго» как-то незаметно превратилось в «на год-другой», а затем и вовсе в зловещее «навсегда». Айвор к тому же заимел скверную привычку раз в месяц-два заявляться к отцу семейства с обескураживающе очаровательной улыбкой и просить оплатить свои долги. Если мистер Флаэрти начинал сомневаться, в ход шёл главный аргумент:

«Неужели вы считаете, что жизнь вашего сына не стоила и восьми фунтов?»

Время летело, а суммы росли.

Смекнув через девять лет, к чему дело движется, Киллиан заручился материнским благословением, с лёгким сердцем отказался от будущего наследства в пользу младших сестёр, уложил в саквояж смену одежды, пару книг по медицине и искусству, старенькое Писание, ковригу хлеба, рекомендательное письмо – и отправился искать счастья в Дублин, втайне надеясь, что фейри отвяжется где-нибудь по дороге.

Не тут-то было.

Айвор последовал за ним с бессмысленным упорством приворожённого.

Троюродный кузен матери, старший констебль О’Рейли, охотно взял под крылышко юного родича и пристроил его на работу в полицию. Сперва – своим помощником, мальчиком на посылках, затем – младшим констеблем… Повертевшись пару лет в участке, Киллиан понял, что такая жизнь ему не слишком по вкусу, да и растрат Айвора не покрывает, и решил по примеру многих и многих открыть своё дело.

В отличие от этих «многих» ему повезло – частное детективное агентство «Тимьян и Клевер» не только не прогорело, но даже и преуспело.

– Вся соль в удачном названии, – веселился Айвор после третьего благополучно раскрытого дела, обмывая более чем щедрый гонорар и безуспешно пытаясь споить Киллиана. – Ты ясно дал понять – не без моих ценных советов, разумеется, – что готов помогать не только людям, но и попавшим в затруднительное положение полукровкам и даже фейри. А мы, знаешь ли, приносим таким, как ты, удачу…

Полгода назад Киллиан скопил достаточно, чтобы оплатить аренду небольшого, но вполне современного дома, приткнувшегося аккурат на углу Рыночной площади, заказать наконец-то нормальную вывеску у резчика и переехать из мансарды под дырявой крышей в подобающее джентльмену жилище. Айвор, естественно, последовал за ним, а кутить стал даже больше, чем прежде.

Именно поэтому Киллиан хотел навестить сейчас одного из давних своих знакомых.

– Добрый день, дядя О’Рейли!

– Килл, племянничек, рад тебя видеть! – Невысокий сухопарый мужчина лет эдак сорока с хвостиком проворно вскочил с кресла и стиснул Киллиана в горячих родственных объятиях. – Давненько ты не заходил к старику, кхе-кхе, женился уже, поди?

– Мы с вами виделись не далее чем в прошлом месяце, когда бы я успел?

– А как же прелестница Рози? – заговорщически подмигнул О’Рейли.

– Так же, как и прелестница Агата, – покаянно вздохнул Киллиан, благоразумно решив не упоминать, что руку к этому – а также смазливую физиономию и кое-что ещё – приложил неугомонный компаньон. – Впрочем, не будем о грустном. Дядя, у вас нет никакого дела на примете? Желательно из тех, когда клиент предпочтёт хоть переплатить, но зато и поспешить?

– Снова Айвор?

Раздался призрачный смешок.

– Не упоминай его имени вслух, лучше говори «этот проходимец» или что-то в таком же духе, – попросил от души Киллиан, знобко передёрнув плечами.

– Ну да, ну, да, – легкомысленно откликнулся дядя. – И сколько на сей раз?

– Не так уж много. Но Джейн, кажется, всерьёз нацелилась на свадьбу, и как любящий брат я должен…

– Понимаю, – рассмеялся О’Рейли. – Но чем тебе может помочь скромный служитель закона? Я, знаешь ли, всего лишь один из тех бесполезных стариков, которые досиживают последние годки на службе, кхе-кхе, – выразительно кашлянул он, потирая поясницу.

– Этот «скромный служитель» – заместитель главного констебля…

– …в маленьком и безвестном участке на окраине Дублина, – с фальшивым смирением закончил за него дядя. – Как насчёт двух фунтов?

– Как насчёт того, что я забуду, что кто-то должен мне полтора фунта?

– Сразу видно, что наша кровь, никакими Флаэрти её не разбавишь, – восхитился дядя. – Ну, что ж, племянничек, можешь попытать счастья с одним джентльменом, который поджидает в приёмной на первом этаже. Ты его ни с кем не перепутаешь – к нему такая девица прилагается, кхе-кхе…

Дядин кашель показался Киллиану зловещим.

И не зря.

Джентльмен и правда обнаружился в приёмной, посреди целой толпы почтенной и не слишком публики, но выделялся он из неё, как майский шест на лугу, потому что держал на руках прекрасную светловолосую леди – босую и одетую лишь в расшитую рубаху до пят и коричневый сюртук. Сам джентльмен щеголял таким безнадёжно-влюблённым выражением лица, что у Киллиана аж желудок скрутило.

Пришлось напомнить себе о двадцати фунтах, легкомысленном настроении Айвора и о грядущей взбучке от Нив из-за розовых лепестков.

– Добрый день, сэр, – негромко поздоровался Киллиан, подойдя к потерянно озиравшемуся джентльмену. – Я могу вам чем-то помочь?

– Вы констебль? – расцвёл робкой улыбкой искомый джентльмен, трогательно рыжий и долговязый. Вблизи он возвышался над Киллианом на целую голову.

– Не совсем, – уклончиво ответил тот. – Однако, полагаю, я могу вас по крайней мере выслушать… и, вероятно, подсказать что-нибудь.

На лице у джентльмена проступило мучительное сомнение. Черноглазая цыганка-гадалка в красном плаще отвлеклась от тихого охмурения в уголке разгневанного бородатого торговца, вероятно, и притащившего её в участок, и заинтересованно обернулась.

– Понимаете, – произнёс наконец джентльмен, крепче прижимая к себе хрупкую ношу. – Я… решил жениться. Как можно скорее.

Киллиан оценил изящную щиколотку, видневшуюся из-под подола рубахи, и понятливо кивнул:

– Конечно. А ваша, гм, избранница знает об этом?

– Нет, – убито сознался джентльмен. – Она не говорит ни по-ирландски, ни по-английски. Я только понял, что у неё что-то украли, и отвёл её сюда, а потом она вдруг упала и заснула на месте. И всем, представляете, абсолютно всем наплевать!

«Разумеется, – приуныл Киллиан. – От этой девицы за милю несёт волшебством фейри. Кто же захочет связываться?»

А вслух уверил джентльмена, улыбаясь:

– Вам очень повезло. Я именно тот, кто вам нужен в этой ситуации.

– Да? – несколько растерялся джентльмен. – И как мне к вам обращаться… сэр?

Киллиан расправил плечи, пытаясь придать себе внушительности, и громко произнёс:

– Киллиан Флаэрти, совладелец частного детективного агентства «Тимьян и Клевер», к вашим услугам.

Цыганка в углу фыркнула и отвернулась. А Киллиан, не давая джентльмену опомниться, увлёк его за собой на улицу, поймал кэб и приказал немедля ехать к рыночной площади.

«Надеюсь, Нив уже справилась с розовыми лепестками».

Рыжий джентльмен, в первый момент ошеломлённый напором, немного пришёл в себя и попытался расспросить Киллиана об агентстве. Узнав, что «Тимьян и Клевер» действует с разрешения и одобрения начальника полиции, он успокоился и наконец представился. Оказалось, что зовут его Томас О’Доэрти, и банкиру О’Доэрти он приходится меньшим братом. И сегодня с беднягой Томасом случилось удивительное происшествие…

– …Значит, нынче утром вы вышли в сад, чтобы срезать примулы для вашей глубокоуважаемой матушки, – осторожно подытожил Киллиан долгий и запутанный рассказ. – И под старым дубом обнаружили горько плачущую юную леди в одной рубахе.

– И я сразу влюбился, – застенчиво уточнил Томас.

Киллиан терпеливо вздохнул.

«Надо сперва разобраться, не приворожила ли его эта обморочная особа».

– И вы сразу влюбились. Девушка говорила на незнакомом языке, но сумела жестами объяснить, что у неё украли нечто дорогое. Вы отвели бедняжку в участок, и тут она лишилась чувств. Всё верно?

– А потом появились вы.

– А потом появился я, – скромно подтвердил Киллиан. – И спас вас. Ну, почти. К слову, сэр, не будете ли вы столь любезны…

Томас был, а потому без тени сомнения оплатил услуги кэбмена. С облегчением осознав, что поездка уже окупилась, Киллиан распахнул перед гостем калитку:

– Прошу. Только, пожалуйста, не наступите на примулы и наперстянку, мой компаньон весьма трепетно относится к… к… к садоводству.

– А на клевер наступать можно? – полюбопытствовал Томас, с сомнением разглядывая изрядно подзаросшую дорожку к дому.

– А как иначе пройти? – вздёрнул Киллиан брови домиком. – Хотя рекомендую повнимательней смотреть под ноги, тут частенько вырастает клевер с четырьмя лепестками… Нам сюда, сэр.

Заколдованная вывеска, на которой тимьян гнулся от ветра, как настоящий, произвела на Томаса впечатление, и в гостиную он входил уже проникнувшись должным почтением. Наконец-то проснувшаяся Нив шумно топала где-то на втором этаже, наводя порядок в спальне или в кабинете, окна были распахнуты настежь, тёплый весенний ветер слегка колебал тонкие занавески, и яркий солнечный свет падал неровными, дрожащими пятнами. Киллиан помог Томасу расположить девушку в кресле, накрыл её шерстяным пледом и только потом хлопнул в ладоши:

– Айвор! Есть работа, спустись, пожалуйста.

– Иду, иду, – глухо проворчали откуда-то сверху, и вскоре явился компаньон собственной персоной, одетый на домашний манер – серая рубашка и безупречно зелёные брюки и жилет. Киллиан незаметно перевёл дух – к счастью, ничего экстраординарного, вроде меховых накидок или старомодных дублетов. – А, ты всё-таки решил поработать? – оживился Айвор, увидев незнакомцев в гостиной. – Приветствую, приветствую, добро пожаловать…

– Не жди, что я один буду отдуваться, – предупредил вполголоса Киллиан и обернулся к Томасу: – Это мой компаньон. Он несколько эксцентричен, как видите, однако обладает удивительными способностями, которые не замедлит сейчас продемонстрировать… Айвор, не подскажешь, что случилось с этой юной леди?

– С юной леди? – заинтересованно вытянул шею Айвор и чуть не облизнулся, как кот: – Вот красавица! И в мужском сюртуке, что интересно. Ну-ка, взглянем поближе… Холмы и Корона! – вскрикнул он вдруг и отскочил с неожиданной прытью. Киллиан и глазом моргнуть не успел, как непутёвый компаньон исчез, зато на комоде появился огромный кот, чёрный и зеленоглазый. Кот шипел, выгибал спину и так яростно мёл хвостом, что шатался даже чугунный подсвечник.

– Э-э… Айвор? – осторожно предположил Киллиан, раздумывая, не сбежит ли Томас после всего этого вместе с эфемерными двадцатью фунтами вознаграждения. – Это ведь ты?

Кот чихнул и успокоился.

– Я, конечно. И что ты суетишься, словно раньше ничего подобного не видел? – ворчливо откликнулся он, усаживаясь и оборачивая пушистый хвост вокруг лап. – Тьфу, чуть не попался. Флаэрти, забери у неё эту вонючую гадость и выкинь подальше, и тогда уже поговорим.

– Какую ещё гадость? – терпеливо переспросил Киллиан и, не имея не малейшего желания обыскивать девушку с головы до ног, уточнил: – И откуда забрать?

– Оттуда, – царственно ответил кот и совершенно по-человечески махнул от себя лапой, как манерная барышня. – Из верхнего кармана сюртука, разумеется. Странно, как я издалека ещё не почуял эту вонь… – и он прикрыл нос лапой.

Киллиан вздохнул. Делать было нечего.

– Сэр, вы позволите?..

Он осторожно подвинул в сторону Томаса, замершего с открытым ртом, и склонился над девушкой. Та едва дышала и была страшно бледна. Отвернув плед, Киллиан запустил руку в верхний карман сюртука и почти сразу наткнулся на что-то странное. Потянул наружу – и с удивлением увидел небольшую кисть желтовато-белых цветов.

– И что это?

– Рябина, – прогнусавил кот. – Давай, выброси её. Только подальше, не за порог – за ограду, а то Нив споткнётся, когда будет двор мести.

Пока Киллиан относил злосчастный цветок, Айвор успел не только перекинуться обратно, но и осмотреть девушку. Судя по пунцовым щекам Томаса, целомудренным похлопыванием по сюртуку дело не обошлось.

– Редкая штучка! – радостно возвестил Айвор, стоило Киллиану переступить порог гостиной. – Ты знаешь, кого к нам занесло? Самую настоящую вилью! Их чаще встречают на востоке, в Московии, а здесь эти прелестные создания практически не известны. Но тебе повезло, мой любезный друг – я как-то знал одну милую вилью. Правда, она была с крыльями, а у этой их кто-то уже успел отобрать.

Киллиан и Томас, не сговариваясь, уставились друг на друга.

– Так вот что у неё украли, – задумчиво подытожил Киллиан. – Да, похоже на правду.

– Осталось выяснить, при каких обстоятельствах это произошло, – довольно сощурился Айвор и переплёл пальцы замком. Чёрные когти, гладкие, как стекло, многозначительно блеснули в тёплом солнечном свете. – Кстати, прелестный мой друг, нет идей, кто мог бы подкинуть бедняжке в карман цветы рябины?

– Увы, я не присутствовал в участке с самого начала, – развёл руками Киллиан и задумался. – Впрочем, погоди… Одна цыганка всё время поглядывала на эту девицу. Мистер О’Доэрти, скажите, не подходила ли цыганка к вам незадолго до того, как девица упала в обморок?

Томас погрузился в размышления, почёсывая кончик носа, и через полминуты протянул неуверенно:

– Нет, кажется, нет. Она так и сидела в углу. Но вот что вспоминается… Когда я пытался объясниться с констеблем, кто-то протиснулся к двери и оттолкнул юную леди, – кивнул он на вилью. – И вот вскоре после этого она и лишилась чувств.

– А вы не могли бы описать того грубияна? – попросил Киллиан, чувствуя, как в груди закипает азарт. – Вспомните, пожалуйста.

– Гм… Не могу, – понурился Томас. – Он весь был какой-то… расплывчатый, да. Вроде бы и смотришь на него, а через мгновение лица не помнишь.

– Узелок на отвод глаз, – быстро произнес Айвор, не дожидаясь вопроса. – Карманники такое делают. Наверняка он и кинул рябину.

– А значит – узнал в девушке вилью, – подхватил Киллиан. – Может человек на глазок изобличить бескрылую?

– Нет, – решительно помотал головой Айвор. – Это у меня чутьё, а вы, люди, наверняка знать должны…

– Ну, я-то чувствую, когда фейри замешаны.

– Ты – существо особенное, Киллиан, – развеселился вдруг компаньон. – Даже и не представляешь, насколько. Ну, да ладно, не о том речь. Кстати, юноша Томас, я вас хочу огорчить – крылья у вильи воруют обычно для того, чтобы на ней жениться.

– Ой, – сказал Томас и побледнел так, что у него веснушки проступили.

Киллиан проглотил смешок.

– Не унывайте, мистер О’Доэрти. Вовсе не обязательно, что вилья разделяла марьяжные планы того неизвестного господина. Давайте дождёмся её пробуждения, и тогда уже решим, что делать.

– Я бы не советовал, – авторитетно заявил Айвор, присаживаясь на ручку кресла, в котором дремала бескрылая вилья. – Когда она проснётся, то может тут же убежать, чтобы найти свою пропажу. А похититель наверняка поблизости только того и ждёт. Не зря он за добычей в участок не побоялся зайти. Рискну предположить – в его планы входило, что милый юноша Томас, напуганный обмороком дамы сердца, выйдет на свежий воздух, дабы привести её в чувство… Вот тут-то злодей бы вилью и умыкнул.

Томас О’Доэрти совсем сник.

– И что вы предлагаете, сэр?

Айвор аристократично зевнул, прикрывая рот ладонью – словно заскучал.

– А вы заключите с моим любезным Киллианом надлежащий договор, и он найдёт вам похитителя до того, как бедняжка проснётся. Кстати, крылья ей возвращать не советую – оставьте себе и спрячьте в сундук, окованный холодным железом. Вот тогда эта красотка за вами хоть на край света, хоть под Холмы пойдёт, – подмигнул ему Айвор заговорщически.

Томас широко распахнул глаза.

– Но ведь это же… подло!

– Подло, не подло… – пробурчал Айвор, вытягивая из-за пазухи длинный свиток. – Вы, юноша, сначала договор подпишите, а потом уже рассуждайте. Наше дело маленькое – найти крылышки этой красавицы, а вы потом уже решайте, будете на ней жениться или нет… Да-да, ставьте подпись тут, тут и тут. В трёх экземплярах.

– А зачем так много? – робко поинтересовался Томас, макая перо в парящую в воздухе чернильницу. Руки у него слегка дрожали.

– Ну, как зачем? Вам, мне и моему очаровательному партнёру, – широко ухмыльнулся Айвор и хлопнул Киллиана по плечу. – Так… так… чудесно. Значит, двадцать фунтов, плата – по результатам. Киллиан, за работу! А я пока пригляжу за нашими клиентами, чтоб их, хи-хи, никто не украл.

– На пару слов, дорогой партнёр, – кисло улыбнулся Киллиан, предчувствуя неприятности, и потянул фейри за рукав.

Оставив окончательно сбитого с толку Томаса в компании спящей вильи и свежеподписанного договора, они перешли в соседнюю комнату, в библиотеку. Айвор тут же вывернулся из крепкой хватки и, поведя хрупким плечом, вспорхнул на один из книжных шкафов. Окна в библиотеке были закрыты на щеколду и задёрнуты плотными тёмно-зелёными шторами, а потому здесь царил сонный полумрак, как на дне заросшего ряской пруда. В кинжально узком солнечном луче, едва пробивавшемся сквозь щель в ставнях, парили золотые пылинки. Книги в разномастных переплётах, частью собранные хозяином дома, частью перевезённые Айвором из старого поместья, хаотически громоздились на полках – переплетённые в кожу фолианты льнули к стопкам дешёвых бульварных романов о рыцарях и прекрасных дамах, трактаты по медицине и истории, обильно переложенные закладками, выпирали с края, едва не падая на пол, и тут же валялись книги заклинаний со слипшимися намертво страницами.

Айвор почти сразу сцапал одну такую, пристроил у себя на коленях и, поведя ладонью, легко раскрыл на нужном месте, поглядывая на партнёра сверху вниз.

– Ну? Говори, любезный мой друг, я жду. Какая блажь на сей раз зажгла в твоих прекрасных глазах огонёк недовольства?

– И не надоело паясничать? – риторически вопросил Киллиан и вздохнул. Фейри был неисправим. – Это я должен был сказать – «говори». Ты ведь что-то понял насчёт похитителя, но не хочешь делиться домыслами при мистере О’Доэрти?

Айвор отвёл взгляд и медленно закрыл книгу. Страницы вновь срослись намертво, словно залитые желтоватым клеем.

– Как сказать… Скорее, это предчувствие. Вильи, знаешь ли, не самые слабые духи. Они обитают у горных озёр и источников, на скалах, в глубоких расщелинах, порой даже носятся в небе с облаками. Чаще приносят благо – одаривают золотом, заботятся об урожае, врачуют раны, поют красивые песни, дурнушкам помогают прясть и ткать. Но безответным и беспомощным это племя не назовёшь. Вильи могут наслать болезни, увести воду от целого города, иссушить реку, сгубить урожай на корню. Они ревнивы до крайности и, увидев красивую девицу, могут позавидовать и наслать на неё хворь или увечье просто так. А уж с напавшим человеком вилья справится, и глазом не моргнув… И это значит одно – тот, кто украл у нашей гостьи крылья, хороший колдун.

Киллиан досадливо прикусил губу.

– Так и знал, что дядюшка подкинет гнилое дельце! Думаешь, с колдуном мне лучше не связываться?

– Почему же. – Айвор задумчиво сощурил чёрные глаза. У тебя тоже есть колдун в личном владении, и он стоит дюжины человеческих искусников. Да, да, не моргай так недоверчиво, я о себе говорю. Другое дело, что идти против такого противника, не подумав хорошенько, чревато дурными последствиями. Поэтому я хочу, чтоб ты сперва навестил одну мою знакомую и расспросил её кое о чём.

– От твоих знакомых больше неприятностей, чем пользы, – хмыкнул Киллиан. – К тому же они, как правило, не рады о тебе слышать… Хорошо, схожу, и не сверкай глазами, я тебя всё равно не боюсь. Что именно спросить у этой твоей подружки?

– Спроси, не видела ли она новеньких на Полынной улице, – сказал Айвор, поглаживая корешок колдовской книги. – И не мелькал ли там человек с сагарисом.

– С чем?

– С боевым топором, что используют воины с Востока и некоторые жрецы, – туманно пояснил фейри. – Но тебе такие подробности знать ни к чему, а моя дорогая Морин поймёт и так… И, что ли, надёргай ей в саду нарциссов, отдай букет и… э-э… В общем, скажи, что я прошу прощения.

Киллиан подавил тяжёлый вздох.

– Полагаю, спрашивать, чем ты так её обидел, бесполезно?

– Не бесполезно. – Взгляд у Айвора забегал. – Но несколько нетактично. Иди, мой мальчик, и не слишком задерживайся. Если Морин расскажет тебе что-нибудь полезное – а она всегда знает уйму полезных вещей – мы отправимся охотиться на этого колдуна уже вдвоём. Ради счастливого воссоединения возлюбленных.

– Ради двадцати фунтов.

– Ты отвратительно прагматичен для своего возраста, – приуныл Айвор. Киллиан только плечами пожал.

«Побудешь тут романтичным, с таким-то транжирой на шее».

Перед тем, как уйти, Киллиан подозвал Нив и попросил её приглядеть за клиентами. Служанка поворчала, но согласилась, только попросила по дороге домой заглянуть в пекарню Мак-Кормака и купить пшеничного хлеба.

Киллиан пообещал и поспешил сбежать, пока других дел не поручили.

Полынная улица была одновременно местечком известным, но не слишком людным. Она утопала в ложбинке между двумя холмами – между вполне респектабельным кварталом и трущобами, прилегающими к шерстяной фабрике. Поговаривали, что в прежние времена все дороги Дублина уводили на Полынную улицу, но чем дальше, тем прочней становилась дурная слава, гуще зарастали пустыри вереском, брошенные дома – плющом, и вот в один прекрасный день выяснилось, что теперь далеко не каждый человек может попасть сюда. Лишь тот, кто знался с «добрыми соседями», танцевал на клеверных лугах, имел долю древней крови в жилах или отчаянно нуждался в колдовстве, мог пройти на Полынную улицу.

Здесь торговали чудесами – вразвес и поштучно.

Прежде Киллиан уже несколько раз заглядывал сюда, но всегда в сопровождении Айвора и ночью… а вот днём видел это прелюбопытное местечко в первый раз.

На первый взгляд оно ничем не отличалась от бесчисленных базаров и рынков Дублина. Прилавки, уличные разносчики, торговцы чаем, пирожками, кресс-салатом и печёным картофелем, женщины с необъятными корзинами для покупок, дети, собаки, уличные воришки, разносчики газет… Но, если приглядеться, можно было заметить прячущиеся в тёмных нишах ступени, ведущие отнюдь не в аккуратные лавки, вроде магазина писчих принадлежностей на Конном проспекте, а в мрачные заведения, где окна густо затягивал ядовитый плющ, а на витринах встречались жутковатые диковинки, вроде чумного дыхания в склянке из мутного стекла или черепа карлика-циркача.

По заверениям Айвора, Морин обитала в одной из таких особенных лавочек, попасть куда без приглашения или острой нужды было невозможно.

– Так-так, – пробормотал Киллиан, застыв в самом начале улицы. – Значит, недалеко от покосившегося дома с проваленной крышей, у порога растёт куст жимолости, а на двери приколоты ягоды остролиста… О, вот и нужное место!

По ступеням, почерневшим и шатким, Киллиан поднимался с осторожностью. Толкая дверь, украшенную алыми, словно только что сорванными ягодами, он ожидал, что из лавки повеет сыростью и гнилью, и сильно удивился, почуяв густой запах копчёностей, как в колбасном ряду.

– Кого-кого занёс южный ветер, недобрый ветер? – проскрипел из темноты голос, подходящий высохшей от времени старухе или ожившему тележному колесу. – Ну-ка, отзовись, назовись да покажись!

Киллиан хотел было громко представиться, но вспомнил советы Айвора и вовремя прикусил язык. Называть своё имя колдунам и фейри – худшая глупость, которую можно натворить.

– Я, э-э-м, от Айвора. Он извиняется и шлёт букет нарциссов, – выпалил Киллиан на одном дыхании и приготовился бежать, пригибаясь и петляя, если что не так пойдёт.

Но нарциссы, видимо, смягчили гнев хозяйки дома.

– Ах, паршивец, помнит, что мне любо, – мечтательно проскрипел голос и дотошно уточнил: – А он сильно извиняется, от души?

– Да какая ж у фейри душа, – пожал плечами Киллиан и добавил: – Но не врёт, кажется, правда сожалеет.

– И смертных мальчишек с извиненьями посылает? Вот ведь трус, – причмокнули в темноте. – Ладно, ступай ближе и давай мне цветы. Посчитаем, что простила я этого обалдуя. А больше ничего не передавал, цветочки только?

– Ещё вопрос передавал.

В темноте фыркнули.

– Кто б сомневался.

Киллиан осторожно подошел ближе, ожидая увидеть в любой момент старуху, карлицу или какую-нибудь фейри-полукровку с ослиной головой… и, когда разглядел хозяйку, не сумел не сдержать изумлённого возгласа.

– О… Вы… Морин?

– Она самая, кто ж ещё, – белозубо улыбнулась девица в тёмном вдовьем платье, сидевшая за прядильным станком. Косы у неё тоже были черны, как ночь, и обвивались вокруг головы царским венцом. На щеках от улыбки играли ямочки, как у пастушки с пасторальной картинки. И лишь одно портило впечатление – жуткий багровый шрам на шее, похожий на след от верёвки у висельника. – Что стоишь, иди сюда. Или спужался?

– Нет, – не моргнув глазом, соврал Киллиан. – Я просто наповал сражён вашей красотой. Мои комплименты, прекрасная леди…

Морин рассмеялась, слегка запрокидывая голову.

– Ай, льстец! Ну, считай, задобрил. Чего там от меня ему надо?

Передав куцый букетик хозяйке, Киллиан осторожно произнёс:

– Айвор хотел бы знать, не встречались ли вам недавно новые лица на Полынной улице. И люди с этим, как его… с сагарисом.

Морин, принимая цветы, привстала из-за станка и оперлась на прилавок.

– Чужаков, значит, ищет… Да ещё с сагарисом… И для чего, коли не секрет?

Здравый смысл подсказывал, что Морин лучше не лгать. Но и правду Киллиану говорить не хотелось, а потому он ответил уклончиво:

– Поговорить, наверно. Для начала. Кто-то что-то украл у кого-то, а нам теперь это где-то искать надо.

Морин прыснула смехом.

– Вот, значит, как? А что мне будет за то, что я видела?

Киллиан потупился, уткнувшись взглядом в неметёный дощатый пол.

– Гм… Вас поддержит то, что вы поспособствуете торжеству добра?

– Вот ещё, глупость какая, – возмутилась Морин и взмахнула букетом. – Пусть придёт ко мне, сам, как в старые времена.

– Я ему передам, – смиренно пообещал Киллиан.

Воцарилось долгое молчание. Никто не хотел заговаривать первым, потому что либо Киллиан должен был уступить и распрощаться, обещая привести Айвора к обиженной торговке, либо Морин – сдаться и рассказать, что знает, вперёд платы.

Киллиан тяжко вздохнул.

Морин крутанула колесо прялки.

Киллиан переступил с ноги на ногу.

Морин передёрнула плечами.

Киллиан уставился ей в глаза.

Морин фыркнула.

Киллиан взъерошил волосы пятернёй и застенчиво улыбнулся.

Морин зарделась и отвела взгляд.

– Ну, ладно… Так уж и быть. Тем более что мне тот негодяй тоже насолил, сил нет терпеть. Да, появился один чужак три дня назад. Ходил всё по лавкам да выспрашивал, не видели ли мы девицу-красавицу, босую да в одной рубашке. Я у него перед носом дверь захлопнула, так он меня обложил, да ещё не по-нашему. И тем же вечером гроза разыгралась, молнией ударило так, что флюгер расплавился. Кабы у меня под стрехой лавровая ветка не лежала – знать, и весь дом бы сгорел… Не иначе, как чужак наворожил. И был он высок, хром на левую ногу, одет в балахон какой-то – не поймёшь, то ли женская рубаха, то ли кафтан до полу, а к поясу у него приторочен был махонький топорик. Топорище дубовое, а сам топор серебряный, обоюдоострый. Таким ни дров не наколешь, и в битве доспех не прорубишь. Такой топор – родня серпу золотому, – загадочно произнесла Морин. – А пахло от чужака дымом да речной тиной.

В наступившей тишине шелест колеса прялки слышался удивительно отчётливо. Киллиан с опозданием заметил, что ни кудели, ни спрядённой нити не было, как не было и ни одного товара на прилавке.

– Гхм… Благодарю вас за помощь, Морин. Вашу просьбу я Айвору передам и прослежу, чтоб он не отмахнулся от неё… насколько это в моих силах, конечно.

– Проследи, – благосклонно кивнула она. – Коли выйдет у тебя что – глядишь, и уважать начну.

– Это будет честью для меня, – заверил её Киллиан. – До встречи, мэм!

Морин только махнула рукой и села обратно к прялке. Уже стоя на пороге, Киллиан оглянулся и решился спросить:

– Простите мне любопытство, мэм… Но чем торгуют в вашей лавке?

В ответ на простой вопрос Морин рассмеялась – точно тележное колесо проскрипело.

– А о том тебе рано знать, Киллиан, сын Гэвина. Слишком юн и чист ещё. Ступай, пока я не передумала.

Киллиан вспомнил, что до сих пор не называл Морин своего имени – и выскочил из лавки, как пробка из бутылки с игристым вином. Несмотря на тёплую погодку и яркое майское солнышко, его бил озноб.

«Дорогой партнёр, не мог бы ты в следующий раз ссориться с менее опасными колдуньями? Это было бы так любезно с твоей стороны!»

Мысленно истекая сарказмом, Киллиан возвращался по шумным улицам – мимо скрипучих кэбов, напоминающих о голосе Морин, мимо жмущихся друг к другу домов с высокими окнами, обгоняя неторопливо совершающих моцион дам в пышных платьях и умопомрачительных шляпках, уступая дорогу посыльным и навязчивым лоточникам… Увязнув в невесёлых раздумьях, он едва не проскочил лавку МакКормака. Расплатившись за хлеб мелкой монеткой, Киллиан свернул в проулок и отправился домой короткой дорогой.

Айвор обнаружился прямо в саду, в ветвях старой яблони. Разумеется, недовольный и с книгой в руках.

– Она проснулась, – сообщил он с ходу. – Вилья. И я ей не понравился.

– Ты её обидел? – забеспокоился Киллиан.

– Ещё чего, – фыркнул Айвор и спрыгнул с дерева. – Нет, она просто позавидовала моей красоте. Ты разузнал что-нибудь полезное?

– Как сказать… – задумался Киллиан. – Во-первых, Морин просила передать, чтоб ты к ней зашёл.

Айвор насторожился.

– Она сильно злилась?

– Не очень, – подумав, ответил Киллиан. – Скучала, скорее. Учти, я за тебя поручился, и только поэтому она мне кое-что рассказала. Так что не вздумай увиливать.

Фейри испустил тяжкий вздох и угрюмо пообещал:

– Не буду. Заглянуть, что ли, в пятницу вечером… Впрочем, это к делу не относится, – махнул он царственно рукой. – Так что рассказала Морин?

– К ней наведался один чужак. Ходил по Полынной улице, расспрашивал всех о девушке в одной рубахе… Думаю, искал нашу гостью. С Морин он характерами не сошёлся…

– Ха-ха, хотел бы я посмотреть на того, кто сумел бы! Наверно, только если какой-нибудь ангел с терпением безграничным, как северное небо!

Киллиан скромно опустил взгляд.

– Может быть. Так или иначе, они повздорили, чужак её обругал, а ночью разразилась гроза, и у Морин молнией расплавило флюгер.

– Молнией? – обрадовался Айвор неизвестно чему. – Это очень, очень хорошо. Продолжай.

– Ещё она сказала, что от чужака пахло тиной и дымом. И у него был серебряный топорик, э-э… «родня серпу золотому».

– Значит, она поняла. Какая умница! – восхитился Айвор. – Нет, определённо, стоит её навестить, люблю умных женщин, даже если они убить меня норовят… э-э-м… Это так, к слову. Значит, моя теория подтвердилась. Сейчас я поговорю с Нив и дам ей кое-какие указания, а потом мы запрём дом и отправимся на поиски нашего колдуна. Точнее сказать, он не совсем колдун, – нахмурился Айвор. – Впрочем, справлюсь. Главное, подкрасться незаметно и выкрасть крылышки вильи.

– Кстати, – спохватился Киллиан. – Давно хочу узнать, а как вообще-то можно стащить крылья? Отпилить во сне, что ли?

– Ну что ты глупости лопочешь, – отмахнулся Айвор. – Нет, разумеется. Вильи сами снимают крылья, когда хотят побродить среди людей, и прячут их где-нибудь под камнем или в горной расщелине. Или просто на берегу оставляют, если присоединяются к купальщикам в майскую колдовскую ночь… Гм, об этом тебе рано знать, мой очаровательный друг, – рассмеялся Айвор и потрепал Киллиана по волосам. – Вернёмся лучше в гостиную. Всё же за клиентами нужно приглядывать, чтоб не сбежали.

– От Нив? – развеселился Киллиан. Айвор понял, что глупость сказал, и тоже улыбнулся.

Нив была полукровкой.

Два года назад, ещё в бытность Киллиана констеблем, Айвор притащил её прямо в мансарду, которую они снимали. Девушка истекала кровью – глубокие, резаные раны, которые напугали бы даже опытного доктора.

Но не фейри-колдуна.

Айвор вылечил её, вытащил из почти-смерти, научил заново ходить, не бояться громких звуков и не скалиться на людей. Киллиан в это время юлил перед квартирным хозяином, старательно убеждая его, что никакой странной девушки в мансарде нет – мол, сплетни соседей, досужие домыслы. Он надеялся, что Нив, как отправится, уйдёт своим путём… А она взяла и осталась.

Позже, намного позже, когда Нив начала не только испытывать к своим спасителям благодарность, но и доверять им, она рассказала, кто и за что её так отделал. Оказалось, что Нив была наполовину келпи и большую часть жизни провела в реке, с отцом, лишь изредка выходя на берег в обличии сребровласой девицы в зелёном платье наизнанку. И в одну из летних ночей она встретила юношу… К несчастью, истории любви не получилось. Узнав, что его невеста – келпи, юноша почувствовал себя изрядно оскорблённым.

Спасаясь от его друзей, вышедших с косами, вилами и топорами, Нив перекинулась и попыталась ускакать обратно, в реку. Да не рассчитала, что жених подстережёт её у самого берега и встретить не словами любви, а холодным железом. Раненная, она обратилась вновь в девицу и упала в воду; река унесла её далеко от деревни, к окраинам Дублина, прямо в руки почуявшему беду Айвору.

– Не то, чтоб я их винила, – ворчала Нив, хмуря серебристые брови. – У наших слава дурная – ой, не говори. Папаня мой, вон, сколько народу перетопил – страсть. Но коль встречу своего Дика – пускай пощады не ждёт, получит от меня в лоб копытом.

В этом была вся Нив – не злая, но серьёзная, справедливая и с долгой не по-человечьи памятью.

Вот и сейчас она хлопотала вокруг гостей, словно ничего важней сейчас и не было.

– А не холодно тебе? А пить не хочешь? А по-нашему не понимаешь ничего? Ух ты, бедняжечка… на, скушай кренделёк, сла-а-аденький. Вкусно? Вот и славно, вот и хорошо!

Зелёное платье, надетое швами наружу, всклокоченные серебряные волосы – к людским обычаям Нив привыкнуть так и не смогла.

– Мистер О’Доэрти, хочу вас обрадовать – я напал на след вора, – заявил сходу Киллиан, переступая порог. Понурившийся было Томас обрадованно вскинул подбородок. – Есть надежда, что мы найдём его до вечера… Добрый день, мэм, – поздоровался он с вильей. Та настороженно замерла, стягивая на груди великоватое зелёное платье, видимо, отданное Нив.

– Она не понимает ни ирландского, ни английского языка, – деликатно напомнил Айвор и выступил вперёд. Вилья зыркнула на него голубыми глазищами, точно на врага. – Позвольте мне?.. – и он заговорил на отрывистом, но довольно мелодичном наречии.

Вилья оживилась и начала отвечать, позабыв даже про надкусанный крендель. Через несколько минут Айвор улыбнулся, подмигнул ей и повернулся к Томасу.

– Счастлив обрадовать вас, юноша. Эта прелестница отнюдь не против выйти за вас… но при одном условии.

Томас подобрался и сглотнул.

– Я слушаю.

– О, ничего особенного, – повёл рукою Айвор, и глаза у него стали лукавые. – Вы всего лишь должны похвалить её ноги, когда она вернёт крылья.

– Да я готов хоть сейчас это сделать! – воодушевился Томас, но Айвор рассмеялся:

– Нет-нет, сейчас не пойдёт. Вот когда вернёт она свои пёрышки, тогда и похвалите. А пока сидите тут, чтоб из гостиной ни шагу. Нив, чужаков домой не пускай, если что – разрешаю бить копытом в лоб.

– Как скажете, – зубасто улыбнулась Нив. Глаза у неё полыхнули травяной зеленью. – Копытом – это я завсегда рада… Ой, а вот и хлебушек! – обрадовалась она, увидев свёрток в руках у Киллиана. – Вот и славно, будет нам к обеду свежий хлеб. Ступайте, ступайте, пригляжу я за домом – чай, не впервой.

Очутившись на улице, Айвор запрокинул голову к ясному небу, принюхался, раздувая ноздри, и довольно улыбнулся:

– Прекрасно. Ни облачка. Это очень, очень на руку нам, дорогой друг. Вот если бы собиралась гроза – было бы очень скверно, – загадочно произнёс он и неторопливо направился вдоль улицы, вниз от площади.

– Постой, ты куда?

Киллиан нагнал его только через несколько секунд.

– Как – куда? – делано удивился Айвор. – Разумеется, в Дымный Лог. Туда, где хибарки угольщиков почти вплотную примыкают к речке Ивице. Там, на другой стороне запруды, есть несколько старых, пустующих домов… смекаешь?

– Чужак, – мгновенно догадался Киллиан. – Запах тины и дыма, пустые дома… Думаешь, мы найдём его там?

– Ну, если нет, у меня есть ещё пара мест в запасе, – беспечно пожал плечами Айвор. – Но пока тебя не было, я успел перекинуться словечком кое с кем из своих… Над Дымным Логом недавно молнии били. Аккурат два дня назад, – ухмыльнулся он. – Что-то мне подсказывает, что чужак там и прячется. Эй, эй, там, ну-ка, стойте! – махнул он рукой и, в два прыжка, лёгких, как танцевальные па, догнал проезжающий мимо пустой кэб и вскочил на ступеньку, цепляясь чёрными когтями за сиденье возницы. – Человек, довезёшь до Кирпичного тупика?

Лицо возницы, ноздреватое, как опара, побелело.

– П-подвезу. Садитесь, сэр, п-пожалуйста! Д-для вас – задаром!

– Обожаю вежливых людей! – весело объявил Айвор и подманил пальцем Киллиана.

Мысленно сочувствуя вознице, Киллиан вслед за партнёром залез в кэб. Щёлкнул кнут – и лошади бодро зацокали по мостовой, сперва неторопливым шагом, а затем быстрее и быстрее.

Путь к Кирпичному тупику лежал не по широким проспектам и зелёным аллеям, где раскатывали двухэтажные омнибусы и прогуливались респектабельные семейства, но по узким, извилистым и грязным переулкам. Расположенный в северной части города, вплотную прилегающий к портовым кварталам, этот район слыл пристанищем бедноты. Красильни, парафиновые и спичечные заводы, фабрики по производству костной муки и клея облепили берега речки так густо, что даже местный люд со временем переименовал её из Вилячки – близняшки чистой Ивицы – в Смердячку. Вода не замерзала даже в лютые зимы, цветом и запахом напоминала мочу, и говорили, что редкая птица могла долететь хотя бы до середины, не свалившись замертво от миазмов.

Чем дальше от Смердячки, тем благопристойнее становились виды. И вот уже в трёхстах метрах от берега можно было наблюдать ряды одинаковых домов, редко выше, чем в два этажа, но часто – с полуподвалом. Серо-коричневые стены из кирпича, густо прокопчённые дымом; раскоряченные деревья с жухлой листвой; промежутки между домами, заваленные хламом, хорошо, если не гниющим… Вместо собак, недостаточно хитрых и живучих, здесь обитали полудикие трущобные лисы – с потрёпанными шубками, но зато жилистые, проворные и умные.

Киллиану лисы нравились.

– Стой, стой, досюда хватит! – крикнул Айвор, высунувшись из кэба. Возница натянул вожжи и, когда лошади остановились, с облегчением утёр испарину со лба. – Прыгай, Киллиан. Что-то ты бледноват, мой любезный друг.

– Запах, – прогнусавил Киллиан, прижимая рукав к носу и рту. На голодный желудок от вони Кирпичного тупика мутило сильней, чем обычно. – Ну, и как отсюда идти в Дымный лог?

– Нужно перебраться через речку… Видишь вон то шаткое нечто, смутно напоминающее мостик? Вот именно там. А дальше срежем путь по-моему. Кстати, тебе платок не одолжить?

– Одолжить, – сдался Киллиан и протянул руку. Айвор торжественно вручил ему отрез серебристой ткани, больше напоминающий небольшой шарфик, и потрепал за ушами серую лошадку, впряжённую в кэб.

– Спасибо, добрый человек! – весело поблагодарил он возницу. – Пусть тебе сопутствует удача!

– Б-б-благодарствую! – проблеял возница и, нахлобучив кепи на самый лоб, начал разворачивать кэб, непрестанно понукая лошадь. Вислые усы его тряслись, как заячий хвост.

Дождавшись, пока улица опустеет, Киллиан поинтересовался у фейри:

– А ты правда наколдовал ему удачу или просто так пожелал?

– И того, и другого понемножку, – хмыкнул Айвор. – А тебе, я вижу, полегчало?

– Немного.

– «Немного»! – передразнил его фейри. – Между прочим, этот платок соткала моя родная сестра из инея на сосновых ветвях в рождественскую ночь. Так что гордись честью, оказанной тебе… То есть твоему носу.

По мосту Киллиан ступал осторожно, каждую секунду ожидая, что вот-вот рассохшееся дерево подломится, и он рухнет в зловонные жёлтые воды. Однако ему повезло – до берега он добрался без приключений. А уже там Айвор бесцеремонно ухватил его за руку и потащил напролом через какой-то запущенный сад, где ветви полузасохших деревьев больно хлестали по лицу, а трава цеплялась за ноги, точно силки. Киллиан некоторое время был сосредоточен только на том, чтобы не лишиться глаз, а когда смог обернуться, то обнаружил, что бедняцкие кварталы остались позади, а впереди расстилался Дымный лог – даже сейчас, в ясный день, затянутый желтоватой пеленой.

– Как думаешь, дорогой мой друг, – хлопнул Киллиана по плечу Айвор, – с чего нам начать? Наведаться к одной моей знакомой, которая может дать подсказку, или обшарить одну за другой все эти хибарки?

– Лучше – к знакомой, – обречённо выбрал Киллиан. – А в чём подвох?

– В том, что моя знакомая – корриган. А это значит, что приманкой будешь ты.

– И что я должен буду делать?

– Ничего особенного, – лукаво сверкнул улыбкой Айвор. – Всего лишь пройтись по бережку Ивицы и поискать змей. Или пауков.

Киллиан подавил вздох. То, что по мнению Айвора было «просто», на деле оказывалось обычно смертельно опасным.

Ивица, хоть и протекала недалеко от Смердячки, выглядела куда как чище. От воды пахло тиной, и только у самого берега, где скапливались нанесённые течением ветки и прочий мусор, слегка тянуло гнильцой. Дна видно не было, сколько ни вглядывайся в прозрачную черноту. Киллиан шёл вдоль кромки, время от времени оглядывая камни и лакуны между корней в поисках змей и пауков, но находил только жаб и лягушек. Потом он наткнулся на здоровенного усатого крысака, и неизвестно, кто испугался этой встречи больше.

В одном месте Ивица раздавалась вширь и делала крутой поворот; судя по цвету воды, там был омут. Киллиану померещилось, что в чёрной глубине что-то серебристо блеснуло. Убрав в карман платок Айвора, он присел на кромку и вгляделся…

…и тут же был схвачен за горло холодной когтистой рукой.

Киллиан вцепился в жухлую траву на берегу, уже понимая, что это бесполезно, но никто не думал утягивать его на дно. Рука сжалась сильнее, едва не перекрывая дыхание; в тёмной воде проступило сперва бледное пятно – и медленно превратилось в лицо. Пожалуй, даже красивое, пусть и не каждый бы согласился с этим: сильно вытянутый овал, заломленные брови зеленоватого цвета, глубоко посаженные глаза и маленький рот с пухлыми, как у капризного ребёнка, губами.

– …женись на мне, о, мальчик с глазами цвета мха!

Киллиан даже не сразу понял, что это к нему обращаются.

– Мне рано ещё жениться, – прохрипел он, пытаясь отползти от берега. Тщетно – когтистая рука держала крепко. – Я слишком мало повидал в этом мире… не испробовал его удовольствий… вообще почти никаких, спасибо компаньону…

– О, женись на мне, невинный мальчик, или ты заночуешь на дне омута! – пропела высоким голосом речная дева, выныривая из воды по пояс. Тонкая белая рубаха неприлично липла к её груди, и Киллиан почувствовал, что щёки у него начинают краснеть не только от удушья. – Женись, кому говорю!

– А я говорю, что я ещё слишком юн для этого! Я пожить хочу!

– Женись, или утоплю!

Дева потянула Киллиана вниз, и чёрная вода заколыхалась опасно близко от его лица. Он даже мог разглядеть теперь илистую взвесь и сгнившие до сеточки листья, медленно поднимающиеся со дна, и начал прощаться с жизнью, когда в двух шагах послышался скучающе-опасный голос:

– Так, так, так… И кто это пытается заграбастать себе мою собственность?

Речная дева, корриган, раскрыла рот. Бледные губы посинели.

– А он… твой? – осторожно уточнила она, подтягивая к себе Киллиана так, что он едва не уткнулся ей в грудь лицом. – Точно-точно твой?

– А ты не видишь метку, о жалкое подобие… жалкое подобие… неважно, чего, главное, что жалкое, – небрежно закруглил фразу Айвор. – Посмотри же, у него из кармана торчит платок с моей монограммой. Сотканный, между прочим, из рождественского инея моей родной сестрой.

Корриган понурилась и оттолкнула Киллиана так, что он проехался по берегу на заду, пока не упёрся спиной в ноги Айвора. Горло саднило от крепкой хватки.

– Ну… – пробормотала речная дева, разглядывая свои коготки. – Извиняюсь. Пойду женю на себе кого-нибудь ещё.

Сказала – и попыталась нырнуть в омут.

Только попыталась, потому что Айвор оказался быстрей. Он проворно вытянул у Киллиана платок из кармана и, махнув серебристой тканью, коснулся ею поверхности воды. Реку на несколько метров вширь сковало толстым, в ладонь, панцирем льда. Корриган оказалась пойманной в ловушку – по шею.

Айвор неспешно выпрямился и скрестил руки на груди.

– Так-так, дорогая, неужели ты надеялась улизнуть без должных извинений?

Корриган пристыженно потупилась, шмыгая носом. Киллиан её почти пожалел.

– Чего хочешь, о Тис-Хранитель?

– Послужи мне немного, – небрежно произнёс Айвор, взмахивая платком. – Я тут ищу одного интересного чужака… Он точно бывал в ваших краях. Высок ростом, не стар, за поясом носит небольшой топорик с серебряным лезвием…

Не дослушав его, корриган запрокинула к небу лицо – и взвыла по-собачьи, и столько было ненависти и ярости в этом вое, что Киллиан невольно вцепился в штанину Айвора.

– У-у-у, мер-р-рзкая тварь! – прошипела корриган, обнажая в оскале мелкие, сероватые, но острые зубы. – О, нечистый убийца, охотник за серебряной кровью! Убийца сестры моей, призыватель молний! Ар-ра-р-р-ррау…

Айвор спокойно переждал её леденящие душу завывания, кончиками пальцев поглаживая Киллиана по волосам, и только потом спокойно произнёс:

– Вижу, что ты с ним уже повстречалась. Не укажешь на его обиталище?

Корриган умолкла и уставилась на него круглыми глазищами.

– Ты его убьёшь?

– Топор сломаю, – туманно пообещал Айвор.

Речная дева оскалилась.

– Деревянный дом у старой рябины. Ищи его там.

Айвор проследил за её взглядом и кивнул.

– Хорошо. Ты свободна.

Ледок на реке тут же покрылся сетью мелких, но быстро ширящихся трещин. Корриган запрокинула голову назад, обнажая горло, прошипела что-то – и нырнула, обдав напоследок стоящих на берегу целым облаком брызг.

– Как всегда, – брезгливо сморщил нос Айвор. – Никаких манер. Впрочем, все корриган таковы – пытаются женить на себе силой и болтают глупости, но в одном им не откажешь. В благоразумии. Смотри-ка, этот колдун страшно оскорбил всю реку, убив одну из сестёр, но другие не пытаются ему мстить. Знаешь, почему?

Киллиан поднялся на ноги, пытаясь отряхнуть брюки от липкой грязи. Тщетно – глина, кажется, въелась в ткань.

– Гм… потому что он намного сильнее?

– В яблочко, мой хороший. А знаешь, что ещё скверно? Он выбрал дом у рябины. Значит, знает, с кем ему придётся дело иметь. И наверняка заготовил сюрпризы для таких, как я.

– Ну, на меня-то рябина не действует, – мрачно напомнил Киллиан, жалея, что не захватил из дома револьвер. – Кстати, а почему корриган назвала тебя «Тис-Хранитель»? Не в первый раз уже слышу это имя.

– Долгая и никому не интересная история, – отмахнулся Айвор. – У нас других забот полно. Если меня не обманывает чувство пространства, то искомый дом находится примерно вон там. И я даже не знаю, чего хочу больше – застать колдуна на месте или наткнуться на пустое жилище.

Дом у старой рябины Киллиан заметил издалека – он выделялся, как самый гнилой зуб во рту у нищего. Метров за тридцать до него Айвор сперва замедлил шаг, а затем и вовсе остановился.

– Дальше не могу. Мутит, – сознался он, распуская шнуровку на рубашке. – Ты-то не видишь, а для меня тут всё такой гарью дышит…

– Рябина?

– Хуже, – ответил Айвор, сузив глаза. – Но в доме никого, похоже, нет. Ступай и осмотрись там, но далеко вглубь не заходи. Если почувствуешь дурноту или увидишь идолище, кости или большое дубовое бревно – тут же возвращайся обратно и жди меня здесь. Если совсем будет плохо или кто-то станет тебя преследовать, а меня рядом не окажется – беги к Ивице, к омуту, сунь руку в воду и позови корриган. Попроси, чтоб она тебя на дне от грозы спрятала, именно такими словами. Она не откажет. Ну, ступай.

– А ты?

Киллиану стало не по себе. Таким собранным и мрачным он трусоватого Айвора не видел давно.

– А я найду пока кое-что нужное, поспрашиваю по окрестным домам, – загадочно ответил фейри и, поведя плечом, исчез.

Киллиан посмотрел на покосившуюся хибару у древней, поникшей рябины и, вытащив из-за голенища сапога нож, осторожно направился к ней.

Чем ближе он подходил, тем труднее дышалось. И дело было не в зловонии, как в Кирпичном тупике, на берегу Смердячки. Казалось, сам воздух здесь сгустился, стал похожим на сухую, карябающую горло взвесь, вроде измельчённой пемзы. Подмётки сапог точно превратились в две свинцовые наковальни, а нож тянул руку к земле, как мельничный жёрнов.

Дверь хибары оказалась не заперта.

Внутри была всего одна комната. Ни лежанки, ни какого-либо подобия постели Киллиан не увидел. В крыше зияла огромная дыра, через которую лился мутный, словно в пасмурный день, солнечный свет. А прямо под дырой лежало бревно – точнее, половина бревна в тёмных подтёках.

Сильно воняло гнилым мясом.

«И во что же меня втравил дорогой дядюшка О’Рейли?»

Чувствуя, как горлу подкатывает тошнота, Киллиан пробкой выскочил из дома и на заплетающихся ногах побежал к месту встречи с Айвором. Фейри, разумеется, ещё не вернулся, но вдали от жуткого бревна дурнота стала понемногу проходить. К тому времени, как из зарослей вереска беззвучно выступил Айвор, неся на плече мешок с чем-то булькающим и звякающим, Киллиан почти пришёл в себя – от дурного самочувствия осталась только глухая, душащая тоска.

– Налюбовался? – спросил фейри, глядя на сидящего прямо на земле компаньона.

– Там было бревно, – не отвечая на шпильку, сказал Киллиан. – И, кажется, оно в крови. Хотя я ошибаться могу.

– Ты не ошибся, – спокойно подтвердил Айвор. – А это значит, что у меня есть только один выход… Знаешь, что в этом мешке?

– Нет. И не хочу.

– А придётся. Тут бутыли с маслом и керосином, собранные по всем окрестным домам. Брауни помогли мне – они тоже недовольны таким соседством, – кивнул Айвор на дом у рябины. Киллиан поднял голову:

– Хочешь сжечь дом?

– Умный мальчик. Нет-нет, сиди, ещё чего тебе не хватало – становиться святотатцем, пусть и оскверняя алтарь чужеземного божества… Будто бы оно виновато, что жрец у него с гнильцой оказался. Справимся по-другому.

– И как? – мрачно поинтересовался Киллиан.

Айвор плутовски ухмыльнулся.

– Раз я не могу подойти, а тебе это делать опасно – попросим птичек. С бессловесной твари какой спрос?

И, подмигнув Киллиану, он сунул руку за пазуху и достал маленький свисток из тростника – вроде тех, что делают деревенские мальчишки.

Киллиан звука не услышал. Зато услышали птицы. Они начали слетаться отовсюду – так, что небо даже на мгновение почернело от крыльев.

– Вороны?

– Абсолютно верно, мой смышлёный друг, – подтвердил Айвор, убирая свисток за пазуху. – А теперь молчи и наблюдай.

Айвор подманивал то одного ворона, то другого; каждому он вручал по откупоренной бутыли или фляге с маслом или керосином, шептал пару слов – и отпускал. Птицы, покружив немного со своей ношей над домом, так перехватывали когтями бутыли, что содержимое начинало медленно выливаться, а потом – бросали их и улетали. И так – раз за разом, пока мешок Айвора не опустел.

– Почти закончили, – пробубнил себе под нос фейри и, расправив мешок, вручил его двум воронам. Один край свободно болтался; Айвор откинул с лица спутанные пряди волос – и подул.

Край грязной мешковины вспыхнул, словно сухая бумага.

– Ну, ну, летите! – замахал Айвор руками, подгоняя птиц. Те поднялись в воздух, каркая, как показалось Киллиану, со злорадством, и полетели к проклятому дому.

…когда пылающая мешковина коснулась крыши, та вспыхнула серной спичкой.

– Вот и всё, – довольно упёр Айвор руки в бока. – А теперь – бежим отсюда, пока нас не застали хозяева. Надеюсь, огонь не перекинется на другие хибары…

Так быстро Киллиан не бегал уже давно. И снова по лицу хлестали ветки, и снова проскальзывала под ногами земля, а Айвор тянул его за руку, понукая, что ту лошадку, и хохоча. Вернуться домой, даже тропами фейри, они не успели – полил дождь.

Да ещё какой – с молниями и громом!

– Врёшь, не возьмёшь, – веселился Айвор, запрокидывая к небу лицо. Черты его заострились, и он напоминал теперь уже обликом не человека, а духа грозы, что проносится в грохочущей колеснице по низким облакам. Волосы развевались тёмным шёлковым плащом, точно дождь проходил сквозь них, не задевая. – Масло зачарованное! Слышишь, ты? Зачарованное! – кричал он и снова хохотал.

Киллиану было и жутко, и весело одновременно, как в детстве, когда Айвор ещё брал его с собой зимою кататься верхом на лисах.

На угол Рыночной площади они выскочили аккурат в то мгновение, когда часы в башне стали бить пять вечера. Люди, застигнутые внезапным дождём, разбегались, кто куда, и протяжно лаяли потревоженные собаки.

Айвор остановился так резко, что Киллиан чуть руку не вывихнул.

– Это плохо. Это очень, очень плохо… – пробормотал он. Волосы и одежда у него начали промокать и липнуть к телу.

– Что… плохо?.. – задыхаясь, спросил Киллиан. В боку у него кололо, горло словно крючьями раздирало от долгого бега.

– Кто-то разбил мой знак на калитке. Идём скорей, Нив может не справиться.

Уже подбегая к дому, Киллиан услышал заполошное ржание, женский крик… потом вдруг сверкнула ослепительно бело-синяя молния, оглушающе прогремел гром – и дождь начал стихать. Во дворик Киллиан влетел, уже не заботясь о сохранности примул и наперстянки – да так и замер, заворожённый дивной картиной.

Перед порогом гарцевала громадная чёрная лошадь с пылающими, точно уголья, глазами. За ушами у неё росли бычьи рога, а копыта были размером с детскую голову. В дверном проёме застыли, прижимаясь друг к другу, Томас в изрядно подпорченном костюме, и вилья, на лице у которой ужас мешался с гневом в такой пропорции, что черты становились уродливыми.

Завидев Киллиана, чудовищная лошадь топнула, склонила голову – и кувырнулась вперёд, вставая на ноги уже сребровласой девушкой в зелёном платье наизнанку.

– Вот, это, – вздохнула Нив покаянно. – Вы ж разрешили – копытом в лоб. Не рассчитала я, скопытился он…

Айвор осторожно выглянул из-за плеча компаньона и повеселел:

– Мёртв. Мертвей некуда. Умница, Нив!

– Да уж чего там, – смущённо пробормотала она, вытирая нос подолом платья.

– Что ж, тогда пройдёмте обратно в дом, – довольно потёр руки Айвор. – Ну-с, дорогие мои, обсудим договор… А на труп внимания не обращайте, что-то мне подсказывает, что пока мы будем с вами разговаривать, крыски и мышки его растащат по косточкам. – Он покосился на стремительно светлеющее небо. – И вороны. Ах, да, чуть не забыл…

Склонившись над телом чужака в балахоне – мужчины могучего телосложения, со светлыми волосами, перехваченными обручем – Айвор вытянул у него из-за пояса топор и легко, точно прутик, переломил о колено. Лезвие тут же потемнело и рассыпалось прахом, а дубовая рукоять обуглилась.

– Тьфу, руки потом мыть, – проворчал Айвор и замолк, заметив что-то ещё. – Так, вы ступайте, а я догоню. Нив, сделай чаю. Сладкого и со сливками.

– Как прикажете, – неловко сделала книксен Нив и, подхватив под локоть вилью, увлекла её за собой. За вильей инстинктивно потянулся и Томас О’Доэрти, а последним ушёл Киллиан, оставляя компаньона наедине с трупом.

«А также крысами, мышами и воронами… Нет, не хочу об этом думать».

Сетуя на слишком живое воображение, Киллиан направился в гостиную.

К счастью, в доме было так тепло, что даже промокшим насквозь и продрогшим простуда не грозила. Нив сноровисто накрыла на стол, напевая себе под нос старинную песенку о глупом лорде, который неверен был своей жене, за что и поплатился. Томас сидел, точно палку проглотив, и бросал на вилью пламенные взгляды. Гостья же была рассеяна и не могла подолгу задержать взор ни на чём. За окном всё снова шумел дождь, слабея с каждой минутой, ветер раздувал занавески, пахло свежим хлебом и грибным супом – знать, обед был почти готов, когда появился чужак.

Айвор вернулся точно к чаю – сухой, с прибранными в хвост волосами и загадочно улыбающийся.

– Итак, приступим, – произнёс он, когда кружки в первый раз опустели, и Нив начала обходить стол, доливая каждому крепкого, красноватого чайного настоя. – Хочу вас обрадовать, юноша Томас. Вы, сами того не желая, вскрыли чудовищный нарыв на теле города… к счастью, удалить его не составило особого труда, – скромно опустил взгляд фейри. Нив горделиво фыркнула.

– Какой-какой нарыв? – слабым голосом переспросил Томас.

– Чудовищный, – смакуя интонацию, повторил Айвор.

Глаза у него блестели, что у кота, который греется у камина. – Выяснилось, что в прошлую луну в Дублин прибыл жрец одного весьма кровавого восточного божества грома и молний… Вообще-то божество это вполне может довольствоваться кровью петухов, быков и прочей бессловесной живности, однако чужак был слишком амбициозен. Полагаю, именно поэтому он и вынужден был когда-то бежать из родных краёв – кровожадных безумцев нигде не любят, тем более в наше время, когда поезда с дирижаблями наступают колдовству на пятки.

– И что начал делать этот ваш жрец? – поинтересовался Томас, ёжась, как от холода.

– Он не мой, – дотошно уточнил Айвор. – Мой – Киллиан, а этот – кровожадного восточного божества грома и молний. Конечно, жрец стал творить зло. Начал, я думаю, с ворованных на базаре петухов. Потом, когда алтарь подрос, и над Дымным логом стали замечать молнии, жрец попробовал раздобыть жертву покрупнее… На человеческую женщину замахнуться не решился. Зачем, когда под рукой есть корриган, способная обратиться в девицу? Тем более выманить её мужчине – проще простого, нужно только прогуляться по бережку, демонстрируя свою стать. Но корриган всё же нечистое бессмертное существо. А вот вилья – уже другое дело. Вильи рождаются от росы или слепого дождя, в вилью может быть обращена красивая чистая девочка… И если у вильи отобрать крылья, она станет человеком. Красивым человеком, которого никто не хватится, даже если его разрубить на части на дубовом алтаре.

Киллиана пробрала дрожь. Не от голоса Айвора, хотя фейри умел нагнать жути загробными интонациями, а от того, какая яркая картинка предстала воображению. Мутный свет пасмурного дня, одурманенная рябиной вилья в холщовой рубахе – и серебряное лезвие, врубающееся в плоть.

«Морин сказала – топор, что родня золотому серпу. Золотым серпом друиды срезали священную омелу… но этот жрец иначе приносил жертвы».

– Получается, я спас её от смерти? – несколько воодушевился Томас, ощутив, что шансы его на взаимное чувство растут. – И она это знает?

– Знает, – сощурился Айвор. – Да только не торопи судьбу, юноша. Помнишь уговор?

– Про двадцать фунтов? Разумеется, хотя у меня нет такой суммы с собою, но чековая книжка…

– Нет же, – обидно рассмеялся фейри. – Впрочем, тебе же хуже. А вот наша часть сделки – крылья вильи.

И с этими словами он небрежно швырнул на стол тонкий золотой поясок.

Вилья вскочила, опрокидывая кружку с горячим чаем, и вскрикнула, точно сойка. Сцапав поясок, она выбежала на середину комнаты – и обернула его вокруг талии. Выгнулась дугой, заломила руки… А когда распрямилась, на спине у неё уже трепетали два пёстрых совиных крыла – больших, в человеческий рост.

– А вот и вилья, так сказать, в природном обличье! – Айвор уже не скрывал веселья. – Ну-ка, красавица, давай!

Вилья хихикнула совсем по-девичьи – и задрала подол, куда выше колен.

Томас позеленел и ахнул:

– Матерь Божья!

Айвор поскучнел.

– На комплимент не похоже. Да, дорогая?

Вилья грустно кивнула, словно всё поняла, и переступила с ноги на ногу.

Цокнули по паркету крупные ослиные копыта.

Киллиан, за долгие годы знакомства с Айвором насмотревшийся и не такого, только подался вперёд, пытаясь разглядеть, где именно ослиные ноги переходили в человеческие. Выходило, что аккурат над коленями – там и шерсть пропадала, и пропорции становились больше похожими на девичьи. А вот Томасу стало по-настоящему дурно – он так и стоял с открытым ртом, хватая воздух, как карась, выброшенный на берег.

Потерянно вздохнув, вилья опустила подол платья и откинула волосы, упавшие на лицо. Обменявшись с Айвором взглядами, она процокала через гостиную, остановилась ненадолго около Киллиана – и, наклонившись вдруг, подарила ему лёгкий целомудренный поцелуй в щёку. А потом вскочила на подоконник, невесомая, махнула крыльями – и взлетела в быстро светлеющее после дождя небо, нагоняя отступающие тучи.

Томас наконец-то обрёл дар речи.

– Б-благодарю вас, господа, – произнёс он, краснея пятнами. – Но двадцати фунтов вы не заслужили. Моя невеста превратилась в какое-то… чудовище. И вообще она улетела. Значит, договор недействителен. Считаете иначе – будете иметь дело с адвокатом. Да, с адвокатом!

Айвор с кислым видом оглянулся на Киллиана.

– В договоре были специальные условия?

– Возвращение невесты было прописано, увы, – мрачно подтвердил Киллиан. – Надо было вносить именно «возвращение крыльев».

– Учту, – кротко пообещал Айвор. – Но, согласись, это было весело.

«Весело» обошлось ему ещё в пять фунтов – именно столько оставил Томас на столике вместо десяти, как хотел изначально.

– Вот и вся любовь, – сардонически констатировал Айвор вечером, за ужином. – А ведь вильи приносят удачу, благосостояние. Могут указать на клады… Киллиан, что мне делать? Долг нужно завтра вернуть.

И Киллиан сдался.

– Кому и где ты проиграл двадцать фунтов?

Айвор улыбнулся, предвкушая забаву.

– М-м… долго объяснять. Я лучше отведу.

Тремя часами позже Киллиан, позёвывая, открыл карты.

– Стрит-флеш, господа. Против каре… стрита и… ах, у вас две пары. Сожалею, но и эта партия снова моя. Может, закончим на сегодня с этим? Отыграемся как-нибудь в другой раз, – коварно предложил Киллиан, разглядывая кислые лица других игроков.

Айвор, сидя в тёмном углу, довольно потирал руки; прочие же посетители таверны «Дохлый кролик» стояли вокруг стола заинтересованным, непрестанно перешёптывающимся полукругом. Луна, обожающая дурное веселье, заглядывала через окошко узким, бледным лучом.

– Отыграться – это хорошо, – грустно вздохнул грузный рыжий мужчина в сюртуке, который был дороже всего содержимого таверны вмести взятого, и полез за чековой книжкой. – Но я бы, э-э, воздержался. Вас, видимо, очень любят карты, мистер Флаэрти.

– Наверно, – улыбнулся Киллиан.

«Айвор говорил, что карты не любят магии. Но ловкие руки они очень, очень любят».

– Вот чек.

– Я плачу наличными.

– А-а… а можно завтра занести проигрыш? Слово чести.

– Спасибо, наличные подойдут, завтра, конечно, можно, – согласился Киллиан со всеми разом и поднялся наконец из-за стола. – Большое спасибо за компанию, господа. Буду ещё заглядывать… К слову, сэр, мне отчего-то знакомо ваше лицо, – обратился он к рыжему. – Я не мог вас видеть где-либо раньше?

– Разве что в нашем банке, – оттёр лоб от испарины рыжий верзила. – В «Первом Восточном». Ах, да, моё имя Морис, Морис О’Доэрти…

…почему эти слова вызывали у партнёра по игре такой смех, банкир так и не понял.

Айвор же сидел тихо и только улыбался загадочно, по обыкновению. Лишь на улице Киллиан решился у него спросить:

– Ты ведь знал, верно?

– О родственных связях юноши Тома? Знал, конечно, – ухмыльнулся Айвор. – Мне ведь тоже везёт. По-своему.

С этим Киллиану было трудно поспорить.

Глава 2. Волшебный вор

Нового клиента Айвор привёл солнечным ленивым деньком – из тех деньков, когда лучше всего получается предаваться безделью в тенистом саду запивая домашним оранжадом «Удивительные истории Йоркшира».

– Киллиан, сокровище моё, просыпайся! Есть дело! – жизнерадостно провозгласил фейри на весь сад. – Причём как раз такое, как ты любишь – никаких убийств, никаких девиц в опасности, бегать никуда не нужно, а платят хорошо. Верно, мистер Барри?

Это «мистер Барри» сказало Киллиану намного больше, чем вся остальная проникновенная речь. Если фейри расщедрился на «мистер», да ещё назвал клиента по фамилии – значит, тот был, во-первых, человеком почтенного возраста, во-вторых, состоятельным… И, в-третьих, мог похвастаться изрядной долей волшебной крови, иначе Айвор ограничился бы снисходительным «старина Генри» или чем-то в том же духе.

– Очень хорошо, – пробормотал Киллиан сонно, блаженствуя в кресле-качалке под сенью старой яблони. «Удивительные истории…» были прекрасно иллюстрированы, оранжад Нив приготовила выше всяких похвал, а бежать куда-то ради пяти-шести фунтов вознаграждения – средняя сумма оплаты за мелкое расследование – ему не хотелось вовсе. – Отведи мистера Барри в гостиную, я подойду через несколько… Айвор, чтоб тебя рябиной накормили!

Кресло вдруг взбрыкнуло, как живое, и выплюнуло Киллиана на клеверную лужайку – ещё мокрую после утреннего полива. «Истории…» спорхнули, прошелестев страницами, и уютно устроились на сгибе локтя фейри. Кувшин с оранжадом отрастил ножки и споро побежал куда-то – судя по направлению, на кухню.

– Многие пытались, да ни у кого не вышло, – хмыкнул Айвор. Рядом с ним переминался с ноги на ногу коренастый мужчина лет этак шестидесяти с хвостиком – благородно седовласый, румяный, с окладистой бородой и глазами-щёлочками. Носил он безупречный костюм-тройку, и единственной деталью, выбивающейся из модного, но респектабельного образа, был ярко-зелёный шейный платок, скреплённый у горла крупной булавкой с инкрустацией – лунным камнем-кабошоном.

– У них не было Нив, – резонно возразил Киллиан, с трудом поднимаясь на ноги. – Думаешь, она поблагодарит тебя за лишнюю порцию стирки? – тут старичок совершенно не солидно хихикнул, и Киллиан спохватился: – Добрый день, мистер Барри. Буду рад помочь вам, насколько это в моих силах… И, Айвор, будь любезен, отправь кувшин в гостиную. На кухне ему нечего делать, право слово.

Кувшин выглянул из-за дальнего куста гортензии и виновато щёлкнул крышкой. Мистер Барри рассмеялся, хлопая себя по бокам с таким звуком, словно бил по бочонку с пивом. Киллиан и сам невольно улыбнулся.

«Может, день не совсем испорчен? В конце концов, не обязательно же Айвор должен приносить неприятности всегда».

Рассказ свой мистер Барри начал издалека.

– Вам, наверное, ничего не скажет это имя, но зовут меня Фергюс Барри, и роду я самого простого, – широко улыбнулся он. Полуденное солнце любопытно глазело в окна, мягкой лапой трогало вазы на каминной полке и хрустальные фигурки, и по отполированным доскам пола разбегались цветные блики переломленного света. Айвор, взгромоздившись на спинку кресла, подманивал пальцем то один блик, то другой, гладил по ярким крылышкам, как мотылька, и отпускал на волю. – Но моя прабабка по матери, пребывая уже в законном браке, подружилась с кем-то из дивного народа… В результате появился мой дед. В семейные хроники он вошёл как человек весёлого нрава, богатырского сложения и невероятной удачи. Удачу эту он передал своему сыну, а тот – мне, вместе с наказом непременно надевать каждый день что-нибудь зелёное и раз в год, в самую длинную ночь, относить к камню у высокого холма недалеко от отчего дома большой рыбный пирог. Как подобает хорошему сыну, я послушался наказа, и с тех пор меня во всём сопровождала удача. Ну, нраву я простого, много мне не надо, – заулыбался он снова. – Лишь бы в доме уют был, да жена любила, да дети были здоровы, да эль мой слыл по-прежнему лучшим во всём Дублине, да в паб мой заглядывали люди добрые и весёлые… Так вот с элем-то и приключилась беда.

– Стал портиться ни с того, ни сего? Прокис? Полопались бочки? – начал деловито перебирать Киллиан возможные неприятности. Такое действительно частенько происходило по вине волшебного народца – брауни. Если маленького помощника переставали почитать и подкармливать хлебом с молоком, то он превращался в большого проказника.

Но мистер Барри только покачал головой, помрачнев:

– Хуже, – сказал он. – Эль просто исчез, а вместо него в бочках оказалась вода. Ума не приложу, как бы такое смог учудить человек… Так что вы уж помогите мне сыскать вора, а я вас награжу по совести, не только деньгами, но и лучшим своим элем.

Киллиан открыл было рот, чтоб уточнить размер гонорара, но быстро передумал. Если у мистера Барри и впрямь были предки среди «добрых соседей», то награда, пожалованная от сердца, точно оказалась бы полезней, чем оговоренная заранее.

– Хорошо, мы согласны. Айвор, как насчёт договора?

– Уже, – помахал фейри свернутым в трубочку листом бумаги. – Только подписать осталось.

Проглядывая свой экземпляр договора, Киллиан отметил, что Айвор тоже оставил размеры вознаграждения на усмотрение заказчика. Вид у компаньона при этом был исключительно довольный.

– Вот и чудесно, – прокряхтел мистер Барри, поставив на нужной строке мудрёный росчерк. – А теперь, если вы не возражаете, приступим к работе. Не желаете ли взглянуть на мои погреба?

Киллиан, конечно, желал.

В этот раз Айвор остался дома, ссылаясь на то, что работёнка пустяковая, мол, и ребёнок справится. Затуманенный взор, впрочем, говорил о том, что у компаньона просто большие планы на вечер, и менять их на бдение у бочек с элем он не собирается.

– У меня хороший старый паб, – рассказывал мистер Барри по дороге. Его дом располагался не так уж далеко от Рыночной площади, всего в часе ходьбы. – Не слишком богатый, без всех этих новомодных салунов, даже без комнат под сдачу. Сказать по правде, мы сами живём там же, на втором этаже… Но зато полы в моём «Счастливчике» прочные и чисто выметенные, никаких опилок, как в лошадином стойле, а каждое новолуние к нам заглядывает кто-нибудь из бродячих певцов – верите ли, нет, но эта братия до сих пор живёт и здравствует. – Мистер Барри бросил на Киллиана хитрый взгляд. – Еда у нас простая – свиные рёбрышки, маринованные яйца, солёные крендельки да орешки, но всё готовит моя жена. Ну, и эль… эль – наша гордость.

– Счастлив за вас, – заверил его Киллиан. Упоминания эля и простоты, ставшие рефреном в многословной песне во славу семейства Барри, стояли уже поперёк горла. – Так вы говорите, что закуски готовит ваша уважаемая супруга? Значит, прислуги в доме нет?

– Почему нет? – удивился мистер Барри и даже остановился, сцепляя руки за спиной. Булавка в шейном платке кольнула глаза холодным отблеском в камне. – Есть. Две подавальщицы, они же и горничные, да мальчишка – ножи точит, уголь таскает, обувь чистит… Ну, когда и дров приходится наколоть.

– Значит, в доме проживаете вы, ваша супруга, две подавальщицы и мальчик для мелкой работы?

– Нет же, – скривился мистер Барри и продолжил путь, уже более скорым и сердитым шагом. Лицо раскраснелось, словно от выпивки. – Ещё у меня пять дочерей, младшей из которых девять, а старшие две уже замужем, да и к средней сватается достойный юноша, хоть ей лишь недавно минуло семнадцать. Я как раз выбираю, кому завещать в наследство паб. Был бы у меня сын или внук – вопрос бы сразу решился. Отдавать же своё детище в руки чужаку не хочется…

«Готов спорить, что у каждого из претендентов найдётся тысяча и одна причина, чтоб попытаться склонить чашу весов на свою сторону, – мрачно подумал Киллиан. – Но как это может быть связано с похищением эля?»

– Понятно, – в который раз повторил он и вздохнул. – Мистер Барри, кажется, мои расспросы вам неприятны, но это один из способов выйти на вора. Нужно составить круг подозреваемых, опросить свидетелей…

– Не надо никого опрашивать, – заявил мистер Барри, и в голосе у него проступило что-то металлическое, этакий неприятный отзвук. – Просто поймайте воришку. Уверен, что это кто-то из волшебного народа, человеку не под силу добыть эль из закрытой бочки и заменить его водой.

– Хм… Позвольте тогда уточнить, а почему вы уверены, что эль украден? – резонно поинтересовался Киллиан. Идти в ногу с мистером Барри становилось всё сложнее, дыхание начало сбиваться, хотя он вроде бы и не слишком спешил. – Может, эль просто превращают в воду?

Мистер Барри застыл как громом поражённый.

– Превращать чудесный эль в воду? Кому это может понадобиться, скажите на милость? Право, глупость. Не разочаровывайте меня, мистер Флаэрти. Рекомендации уважаемых людей – вот причина обращения к вам… Но у меня и своя голова на плечах есть. И если я увижу, что похвалы были изрядным преувеличением…

– Мистер Барри, что бы вы сказали пэру из Парламента, вздумай он поучить вас готовить эль?

– Что сказал? Разумеется, что, при всём уважении, я-то лучше разбираюсь в этом деле, – прокряхтел он, отводя взгляд. – А если ему мой эль не по нраву, так в округе пабов – и за месяц не обойдёшь, коли в каждом за вечер по кружечке пропускать. Пусть выбирает любой.

Киллиан выдержал длинную паузу, устремив на строптивого клиента немигающий взгляд, а потом мягко, тягуче, словно мёд разливая, проговорил:

– Мистер Барри, в Дублине столько констеблей, что если каждый из них зайдёт в ваш паб пропустить по кружечке, то запасы эля в один вечер истощатся. При всём уважении, я лучше разбираюсь в сыске, а потому просто позвольте мне делать мою работу, раз вы наняли меня, доверившись рекомендациям уважаемых людей… Или поищите констебля себе по вкусу.

– Э-э… Грхм, – кашлянул мистер Барри смущённо. – Ну-с, на преступника ведь рановато указывать? Прежде надо со всеми словечком перемолвиться, хе-хе… А хотите, как придём, я вас элем угощу? Чтоб разуменье было, вокруг чего суета?

– Не стоит, – вежливо отказался Киллиан. – На работе я предпочитаю воздерживаться от хмеля. Не поверите, был в моей практике случай, когда одна вдовушка повадилась угощать соседей вином на волчьей ягоде…

За потешной историей удалось скоротать дорогу, а заодно и развеять напряжение. Когда мистер Барри вновь заулыбался, Киллиан незаметно перевёл дух. Клиентов с норовом в «Тимьяне и Клевере» хватало, но обычно ими занимался Айвор. Одного недовольного взгляда фейри хватало, чтоб сбить спесь даже с аристократа.

«С другой стороны, начнёшь всех осаживать – никто потом тебя рекомендовать не станет, и прости-прощай, репутация, – мрачно размышлял Киллиан. – Правильно Айвор говорит – нужно блюсти баланс».

В ветвях каштана запутался ветер, и за шумом листьев Киллиану померещился тихий, шелестящий смех фейри.

«Наваждение, точно».

Мистер Барри сказал правду – «Счастливчик» был заведением старомодным, но аккуратным и ухоженным. Вместо черепицы крышу устилала солома, да не жиденько, как в бедных хижинах, но толстым – в полметра – плотным слоем. Из-за плавных изгибов чудилось, что крыша обнимает стены, словно птица крылами – родное гнездо. Струился серебристый дымок из пухлой, приземистой трубы. Кроме дома, во владениях семейства Барри имелся обширный двор и даже сад с маленьким прудом – редкость в столь оживлённом городском районе.

– Кхе-кхе, – кашлянул мистер Барри, заметив восхищённый взгляд Киллиана. – Этот паб даже не мой прадед – мой пра-пра-прадед строил, в те самые времена, когда о лицензии на торговлю элем никто и слыхом не слыхивал. Пойдёмте внутрь, мистер О’Флаэрти, я вас со своими домочадцами познакомлю. Только уговор – с Маргарет не любезничать, мала она ещё – с мужчинами знаться. Пусть сперва Эмили Ли замуж выйдет, вот тогда…

– Слово честного человека, – с лёгкой душой пообещал Киллиан, потому что никакого желания ухлёстывать за дочкой трактирщика у него не было. – Но всё же представьте меня этой самой Маргарет. У незамужних девиц глаз острый, может, она и заметила что-нибудь необычное.

– Я уже и дочек расспросил, и служанок, и жену, – уверил его мистер Барри. – Они о кражах – ни сном, ни духом. Но если удостовериться желаете…

И снова повисла многозначительная пауза. Киллиан вздохнул.

– Желаю.

Рассказывая о пабе, Фергюс Барри нисколько не преувеличил – внутри действительно оказалось весьма чисто и уютно, а отполированные дубовые доски пола так сверкали, как начищенный паркет не у всякого богатея в доме блестит. По стенам и над окнами болтались связки сухих трав, а над стойкой красовалась самая настоящая кабанья морда.

Народу в зале, впрочем, оказалось не так уж много. За дальним столом трое моряков азартно шлёпали засаленными картами, сквернословя, хохоча и шумно прихлёбывая из высоких кружек. На это действо недовольно косились двое среднего возраста мужчин в обычной городской одежде – тёмно-коричневые брюки, светлые рубашки да плотные клетчатые пиджаки невнятной расцветки. У стойки миловидная женщина с убранными под косынку волосами любезничала с высоким незнакомцем, одетым не по погоде – в длинный, тяжёлый тёмно-серый плащ и кепку-клинышек. Завидев мистера Барри, женщина ойкнула и, подобрав юбки, удрала в подсобное помещение, оставив мужчину наедине с кружкой и бараньими рёбрышками.

– Ну, сейчас-то ещё день, люди-то работают, а вот вечером здесь шумно бывает, – ответил мистер Барри на так и не высказанный вопрос. – Мы и открываемся обычно ближе к вечеру. Что скажете о моём «Счастливчике», мистер Флаэрти?

Киллиан немного подумал, прежде чем откликнуться, чувствуя, что от ответа будет зависеть многое.

– Тут всё… – Он набрал воздуху в лёгкие. – Добротно. Основательно. В таких местах особенно хорошо бывает осенью и зимой, когда погодка – дрянь, то ли снег с дождём, то ли дождь со снегом, и не поймёшь, что больше греет – грог или домашний уют… Мистер Барри, скажите, а «Счастливчик» – часом не тот кабан?

Старик удивлённо моргнул – и засмеялся, хлопая себя по бокам.

– Вот теперь верю, что вы сыщик, мистер О’Флаэрти. Вы первый, кто про Счастливчика догадался. Ему, почитай, уже почти триста лет. Был такой здоровенный кабан, всю деревню в страхе держал, а от охотников уходил, как заколдованный. Ну, мой-то пращур с ним справился, как видите.

– Значит, ваше почтенное семейство восходит к настоящему герою? – улыбнулся Киллиан.

– Кхе-кхе, – смущённо кашлянул Фергюс Барри. – Да в нашей-то Ирландии у каждого второго в предках непобедимый герой, а каждый третий вообще норовит хоть в мечте с народом из-под Холмов породниться. А вы-то, кстати, какого роду?

– Исключительно незнатного, – заверил его Киллиан. – Неволшебного, скучного рода, который если чем и смог прославиться, то трудолюбием.

«А также умением торговаться и делать деньги даже из воздуха», – об этом Киллиан благоразумно умолчал.

Ни к чему случайным знакомым знать, что в семье Флаэрти на каждое поколение приходилось не меньше пары авантюристов, готовых хоть пуститься в путешествие за море, хоть отправиться на поиски сокровищ фейри, хоть уехать, едва достигнув совершеннолетия, в столицу, не имея ни пенни за душой.

– Это даже хорошо, – довольно усмехнулся мистер Барри. – Из таких надёжных людей самые лучшие мужья получаются, хе-хе, вот таких я для своих дочек и хочу.

«Ничем не могу помочь», – огрызнулся про себя Киллиан, а вслух разразился подобающей случаю банальной речью, сдобренной изрядной долей благих пожеланий для самых, без сомнения, добронравных и очаровательных девиц во всей Ирландии.

Семью и прислугу Фергюс Барри собрал на втором этаже, в просторной гостиной, обставленной столь же добротно и основательно, сколь и безвкусно. Особенно сильное впечатление производили хищно оскалившиеся солнышки, вышитые по занавескам тёмно-зелёной нитью. Пока Киллиана представляли домочадцам, он незаметно осматривался, стараясь пока не оценивать обстановку, а просто запоминать детали.

– Ну-с, а теперь, мистер Флаэрти, счастлив наконец представить вам свою семью, – довольно потёр руки мистер Барри и похлопал по плечу тучную, высокую, но необыкновенно робкую женщину в чепце. – Это моя жена Грейс. Наша старшая дочка – Анна, то есть сейчас уже миссис О’Бойл. А вот и мистер О’Бойл, кхе-кхе, Джон, сынок, не хмурься – какой же из тебя хозяин паба получится с этакой мрачной физиономией? – засмеялся Фергюс. Анна и Джон были под стать друг другу – высокие, с мощными надбровными дугами и квадратными подбородками. Сперва казалось, что на лицах застыло угрюмое выражение, но если приглядеться, то становилось ясно, что застенчивостью Анна пошла в мать. – Вот эта красавица – моя любимица, Лизбет, а вон и её муженёк. Что, Сэм Конноли, верно, и сам себе не веришь – какое счастье отхватил? – Лизбет, белокурая и пухленькая, сделала книксен, опустив голову, как служанка, а долговязый Сэм заулыбался, хотя обращение Фергюса явно пришлось ему не по нраву. А это Эмили Ли, которая, надеюсь, скоро станет миссис Макбрайт… Солнышко моё, кстати, где Дермот?

– Отцу в конторе помогает, – спокойно ответила премиленькая сероглазая девушка. Волосы у неё были рыжие, руки – хоть натруженные, но ухоженные, никаких чёрных лунок под ногтями, как у Лизбет, или заусенцев, как у почтенной матери семейства. – Ты же сам сказал – пока Дермот сто фунтов не принесёт и на стол тебе не положит, не видать нам свадьбы как своих ушей.

– Мало ли, что я говорил… Не всё повторять-то нужно, – улыбаясь, пожурил её мистер Барри.

«Не при всех», – мысленно поправил его Киллиан, догадываясь, как обстоят дела на самом деле.

– Как скажете, папенька, – прикинулась дурочкой девица Эмили Ли и покорно опустила голову, подражая манерам сестёр.

Фергюс Барри, торопясь замять некрасивый момент, скороговоркой назвал остальных членов семьи. Маргарет оказалась девушкой из породы красавиц-простушек – буйные светлые кудряшки, губы точно лепестки роз, белые руки, не знавшие работы, и ясные-ясные голубые глаза, не омраченные тенью интеллекта. Девятилетняя Сьюзан и вовсе испугалась Киллиана и спряталась от него за спину Эмили Ли – и уже оттуда показала ему язык. Симпатичную служанку лет двадцати восьми, любезничавшую внизу с незнакомцем в плаще, звали Люсиндой, и она, судя по жарким взглядам, адресованным Киллиану, страстно хотела замуж. Младшая подавальщица, Джейн, прятала за низко надвинутым чепцом коричневое родимое пятно на лбу, а мальчишка, точивший ножи и чистивший обувь, был её родным братом и звался Рисом.

– Кхе-кхе… вот и всё, – подвёл итог долгому рассказу мистер Барри. – Точней, вот и все. Бывает у нас ещё Дермот Макбрайт, ну да он ближе к вечеру подойдёт. А теперь, мистер Флаэрти, не желаете ли отведать моего эля?

Киллиан с трудом удержался от того, чтоб не рассмеяться.

«Так настойчиво меня уже давненько не угощали. С тех самых пор, как Айвор подкинул дело о приворотном зелье».

– Нет, мистер Барри. Премного благодарен, но всё же откажусь. На работе я никогда…

– Да-да, ни капли в рот, – грустно заметил Фергюс и машинально погладил себя по животу, то ли мечтая об эле, то ли проголодавшись. – А на подвал, где бочки стоят, не взглянете?

– А вот это – обязательно, – заверил его Киллиан.

Эмили Ли фыркнула и, взяв за руку Сьюзи, вышла из комнаты.

Маргарет и Люсинда, каждая на свой манер, соревновались в томности и многозначительности взглядов, Анна угрюмо сопела, и ей вторил Джон, Лизбет с Сэмом явно не терпелось обсудить гостя, а миссис Барри – сбежать на кухню, под защиту кастрюль и копчёных свиных рёбрышек. Киллиан вздохнул и твёрдо добавил:

– Прямо сейчас.

Дом оказался гораздо больше, чем выглядел со стороны.

Второй этаж Киллиан толком и не разглядел – мистер Барри сразу повёл гостя вниз. Там, в подвале, располагалась кухня, при ней – кладовые для окороков, фазанов, колбас и прочих мясных заготовок. Там же была комнатка для служанок с двумя лежанками и обшарпанным ларём для одежды.

В противоположной стороне от кухни находились, собственно, подвалы для вина и эля.

– Значит, войти сюда можно только через кухню?

– Совершенно верно, мистер Флаэрти, – раздосадованно подтвердил Фергюс, стоя на ступенях. – Через кухню, мимо кладовой – прямо сюда. Знаете, я сам сперва на домашних грешил, – сознался он тихо. – Несколько ночей ставил дозорных. Сперва Рис сторожил, за три пенни в ночь – никого не поймал. Ну, я подумал: «Что взять с мальчишки? Небось, уснул». И попросил о помощи сперва Джона, потом Сэма… Несколько ночей они вдвоём сторожили, но всё одно – в урочный час засыпали, как околдованные, а эль в одном из бочонков превращался в воду. Я уж наловчился это определять – перед обворованным бочонком всегда или лужа, или следы мокрые… Наконец, пришлось доверить охрану самому надёжному человеку.

– Кому же это? – полюбопытствовал Киллиан.

– Мне, – серьёзно ответил мистер Барри. – Да только без толку. Я и сам не заметил, как уснул, а проснулся уже утром, да с таким похмельем, что и врагу не пожелаешь. Словно выпил пинты три самого мерзкого эля в Дублине! И что же это, если не колдовство фейри?

«Пьянство?» – чуть не оговорился Киллиан, но успел вовремя прикусить язык.

– Да, похоже на колдовство, – нехотя согласился он. – И как, сегодня тоже посадите на пороге сторожей?

– Разумеется. А почему это вы спрашиваете, мистер Флаэрти? – подозрительно осведомился Фергюс. – Разве вы не будете стеречь эль вместе с ними?

Киллиан набрал в грудь воздуху, чтобы решительно отказаться от этого бесполезного занятия, но потом представил возвращение Айвора с очередного удавшегося свидания. Пробуждение в пять утра в запахе дорого вина и ночных цветов; рассказ, красочно описывающий всё – от первого поцелуя и вздоха до пикантных финальных подробностей; ожившее одеяло, туго связывающее хозяина по рукам и ногам, чтоб не смел трусливо убегать; разгневанная Нив, проснувшаяся не вовремя из-за ругани и барахтаний этажом ниже…

– Э-э… Я так и собирался поступить, конечно, – обречённо выдохнул Киллиан. – Полагаю, возвращаться домой ради ужина мне смысла нет?

– Я прикажу Люси поставить ещё один прибор на стол! – обрадовался мистер Барри и с энтузиазмом потряс руку собеседника. – Спасибо, спасибо мистер Флаэрти! Может, всё-таки эля?

– Нет, – стойко ответил Киллиан. В его личном списке эль по раздражающему эффекту подобрался опасно близко к компаньону. – Так как, говорите, тут запираются двери?

До ужина он успел осмотреть подвал и даже частично простучать стены на предмет тайных ходов. Кое-где звук был странный, но мистер Барри пояснил, что никаких ходов там нет, а есть несколько пустот, в которых «на удачу» замурованы бочонки с элем и виски – три-четыре общим счётом. Двери запирались крепко, ключ имелся в единственном экземпляре и принадлежал самому хозяину паба, а сам подвал не оставляли без присмотра даже днём – на кухне постоянно вертелся кто-то из сестёр или их женихов.

– А воду эль превращается всегда именно ночью? – дотошно уточнил Киллиан.

– Только ночью, – клятвенно заверил его мистер Барри. – Днём – никогда.

Служанки ужинали отдельно, в своей комнатке, уже после того, как домывали посуду. Выбрав минутку, Киллиан наведался к ним и расспросил немного. Джейн больше отмалчивалась, а вот Люси охотно поведала всё, что знала:

– Ну, в доме этом, значит, я с малолетства работаю, вот. Ещё старого хозяина застала, на один год, правда, но он ой какой щедрый был! На Рождество всем подавальщицам не только по новому платью дарил, но и башмачки, и ленты, и обязательно те ленты были зелёные. А ещё он нам наказывал строго-настрого, чтоб на ночь мы на кухне у очага оставляли в миске молока с хлебом, бренди с пирогом – чего не жалко и чего посвежей, так-то. Ну, мы слушались. А мистер Барри, новый который, сперва тоже нас платьями дарил, потом только чепцами да лентами, а теперь чепцы нам жена дарит, а он хорошо если одну-единственную ленту пожалует… И зелёное носит только сам, нам не даёт, правда, и платит больше, жаловаться не на что, – быстро поправилась она, оглянувшись на молчаливую Джейн. Та, впрочем, не спешила бежать и наговаривать на подругу хозяину – наоборот, кивала, соглашаясь без слов. – Ну, а миску с бренди и куском пирога мы всякий раз на ночь ставим, и к утру она пустая бывает.

«Значит, брауни или иной дух здесь действительно обитает, – подытожил про себя Киллиан. – Но зла на семейство Барри он держать не должен – его хорошо кормят и уважают».

А сторожить в эту ночь выпало Сэму и Дермоту.

Сэм сразу же завязал беседу. Вся суть его речи сводилась к тому, как он здорово будет управлять пабом, когда «старик Барри» передаст ему дело.

– Прислуге я жалованье увеличу, ей-ей, – заверял он Киллиана. Рядом вертелась Люси – она как раз принесла «ночную трапезу», хлеб с сыром, и разлила по высоким пивным кружкам морс. – И снова начну платья дарить под Рождество. Лизбет моя того же мнения, да! Она хочет, чтоб дома у нас слуги жили, как у мэра… Да и нам самим пора бы одёжу прикупить побогаче. И экипаж заказать, денег-то хватает! – подмигнул он Киллиану. – К старику они в руки так и сыплются, так и сыплются!

– Погодил бы пока чужие деньги делить, – осадил его Дермот. Он был чем-то похож на Эмили Ли – такой же сероглазый, острый на язык и неласковый.

Сэм ощерился:

– А ты бы что сделал, Дерри?

– А я бы передал паб Джону, потому что никто лучше него с этим делом не справился бы, а сам устроился бы по рекомендации в помощники адвоката, – отрезал Дерри, откидывая со лба прядь льняно-светлых волос. – Моя Эмили Ли женой трактирщика не будет. А ещё я ей книгу куплю. Или две, или сколько попросит.

Фьють! – насмешливо присвистнул Сэм. – Ты сперва деньжат-то на откуп накопи, а потом обещай. Эй, Флаэрти, а ты чего сидишь, не пьёшь – не ешь? Морс-то хороший.

– Так ведь ужин недавно был, – отмахнулся Киллиан.

– Этот морс моя Лизбет варила! Ну-ка, попробуй, – пихнул ему Сэм кружку в руки.

Киллиан спорить не стал, благо напиток был вкусный. От двери подвала тянуло холодком. Несколько раз слышалось хихиканье и шарканье, будто бы ходил внутри старик, но Дерри объяснил, что это сквозняки. В первые дни дежурства он тоже разволновался, разбудил мистера Барри и заставил его открыть подвал, но внутри никого не оказалось.

…Момент, когда навалился тяжёлый, неодолимый сон, Киллиан пропустил.

Голова поутру трещала нестерпимо.

– Ну, как, увидали чего-нибудь, мистер Флаэрти? – полюбопытствовал утром Фергюс Барри. Во взгляде его Киллиану почудилось злорадство.

Маргарет любопытно вытаращилась голубыми глазищами. Вредина Сьюзи показала язык, и Киллиан едва удержался от того, чтоб не повторить за нею. Эмили Ли вздохнула и осторожно коснулась руки страдальчески сморщившегося жениха.

– Увидал, – не моргнув глазом, соврал он. – И, с вашего позволения, отлучусь до вечера в агентство, дабы проконсультироваться у компаньона. Он, э-э, более сведущ в делах фейри.

«И похмелье снимает замечательно».

– Ступайте, – благодушно разрешил мистер Барри. К вечеру говорите, вернётесь?

– Непременно, – пообещал Киллиан. – Бочку с водой не убирайте, я хочу её осмотреть. А сейчас вынужден откланяться. В силу, гм, обстоятельств непреодолимой силы.

До агентства он добирался перебежками, от тени к тени. Яркое майское солнце причиняло немыслимые страдания, а при мысли о завтраке к горлу подкатывала тошнота.

Айвор смеялся, как сумасшедший.

– Ну тебя и угораздило, любезный мой друг! Подними-ка голову, посмотри на меня… моргни… дыхни… Да ты, судя по всему, успел вылакать не меньше двух бутылок скверного виски. И когда это?

– Если б я знал, – мрачно откликнулся Киллиан, стоически снося издевательства фейри. – Я пил только морс.

– Вот сегодня не пей, – посоветовал Айвор и улыбнулся. – Говорю же, в глаза мне смотри, горемыка, только внимательно… ближе… ближе… Вот так!

Киллиан послушно придвинулся, неотрывно глядя в чёрные зрачки, как в бездонный омут, ещё и ещё… пока не столкнулся носом с Айвором, выругался, отпрянул и свалился со стула. Фейри обидно рассмеялся, потрепал Киллиана по голове и спросил:

– Так получше?

– Да, – с некоторым удивлением ответил он, сам себе не веря. – Как ты это делаешь? Всегда по-разному…

– Всегда одинаково, – ухмыльнулся Айвор. – Это отвлекаю тебя я по-разному. Кстати, Нив уже проснулась. Как насчёт завтрака? И я ещё не рассказал тебе, как прошло свидание с Кларисс. Ах, Кларисс, сама утончённость и нежность, и, хотя она и девица, но оказалась такая страстная…

Киллиан зажмурился. Похмелье теперь не казалось ему такой уж страшной альтернативой.

Экзекуцию прервала Нив, отвесив Айвору варварскую затрещину. Фейри понятливо умолк и хранил загадочно-счастливое молчание до вечера. И, лишь когда Киллиан уходил, расщедрился на совет:

– Присмотрись к людям хорошенько. Когда кто-то так настойчиво сваливает вину на волшебный народ – виноват смертный. Да и украсть что-то из дома, где брауни сыт и задобрен, может только кто-то из хозяев, родная кровь. Даже слугам он отомстит.

– Я учту, – пообещал Киллиан.

На сей раз паб был полон.

Мистер Барри сам разливал эль и шутил с завсегдатаями, а потому сразу махнул Киллиану рукой, приказав подниматься наверх. В гостиной ждали Джон и Анна с ключом от подвала. Бочку, как и было уговорено, никто не трогал. Киллиан осмотрел её, уделив особое внимание дну и крышке, но ничего не нашёл. Только одно показалось подозрительным – нитка, торчавшая аккурат из стыка между досками.

– Это что такое?

– Это? – Анна намотала мокрую нитку на палец, понюхала и пожала плечами: – Наверно, зацепился кто-то рукавом. Но у нас, почитай, что служанки, что мы в одном и том же ходим, так что от чьего рукава – так и не скажу.

– Хм… подумаю на досуге, – резюмировал Киллиан и спрятал нитку в карман, решив потом показать её Айвору. – Анна, скажите, а кто-нибудь мог изготовить дубликат ключа от подвала?

– Да кто хошь мог, – простодушно ответила она. – Дело-то недорогое, а до того, как воровать-то начали, папенька не очень за ключом и смотрел. Бывало, мог на целый день оставить в гостиной на столе.

– Понятно. Кстати, миссис О’Бойл, а что б вы сделали, если б стали хозяйкой паба?

– Я-то бы не стала, где женщине в одиночку с пабом управиться, – улыбнулась она. – С мужем вдвоём – другое дело. Джон бы элем торговал, как мой отец, дед и прадед делали. Чего ещё-то желать?

Киллиан улыбнулся в ответ:

– Ну, что ж, пожелаю вам удачи. Кстати, мне ведь сегодня сторожить в компании Джона?

– Да, – мрачно ответил за неё муж. – Ну и повинность… Каждый раз идёшь, как на плаху. Скорей бы уж этого вора поймали бы. Я в жизни ничего крепче чаю не попробую.

За ужином история повторилась. Киллиан на всякий случай плотно перекусил, чтоб потом рука не потянулась к кружке или ломтю хлеба и попросил принести воды.

– Простой воды? – удивился мистер Барри. – Не эля, не морса… Хотите, чаю сделаем? Мы, конечно, не шикуем, но ради гостя…

– Нет, спасибо, – вежливо отказался Киллиан. – Это, м-м, гейс, чтоб поймать вора. Зарок такой. Не пить ничего, кроме воды.

– Ну, будет вам вода, – развёл руками Фергюс Барри.

Кувшин с питьём Киллиану поднесла Маргарет, преданно глядя бессмысленно-ясными глазами. Эмили Ли посматривала насмешливо, уловимо напоминая этим Айвора.

«Вода как вода, – решил Киллиан, принюхавшись. – В конце концов, не помирать же от жажды. Жаркое было изрядно пересолено».

Перед тем, как расположиться на ступенях на ночь, он наведался на кухню, к очагу, и подложил в миску у очага к ломтю свежего хлеба маленький пирожок, испечённый утром Нив.

– Не враг я сему дому, но друг, – прошептал Киллиан на четыре угла и только потом присоединился к Джону.

Они разговаривали, чтоб скоротать время – больше о том, как прошла свадьба с Анной и что было на столах. А потом вдруг Джон прямо на половине фразы умолк, улыбнулся глупо, что-то забормотал и потихоньку сполз, сворачиваясь калачиком на полу. Киллиан дёрнулся помочь, но тут в голове у него помутилось, стены заплясали перед глазами… и накатила тёплая, пьяная истома.

«Колдовство».

Он чувствовал, как сквозь забытьё пытается до него достучаться кто-то – уродливый толстенький старичок в одежде из разноцветных лоскутов. Он тянул Киллиана за рукав и пищал что-то, а красивый женский голос напевал:

Как по ниточке, да по беленькой

Эль течёт, словно яркий мёд,

А по ниточке, да по синенькой

Холодная водица катится…

Киллиан не мог и веки толком разомкнуть, не то, что пошевелиться, и вскоре снова провалился в сон.

А утром всё было так же, как и вчера – похмелье, тягостное объяснение с мистером Барри, беспощадное майское солнце – и хохочущий Айвор.

– И как, рассказал нанимателю про колдунью-певицу? – поинтересовался он, хорошенько окатив компаньона холодной водой. Киллиан, излеченный от похмелья, но мокрый до нитки, продрогший и злой, мысленно начинял приготовленный Нив пирог отборной рябиной.

– Нет.

– Почему? – заинтересованно сощурился фейри. В растрёпанных волосах его застряли клочки сухой травы и почему-то яблоневые лепестки, хотя сады отцвели уже давно. – Думаешь, та колдунья – красотка, и в благодарность за молчание она одарит тебя поцелуем?

– Тьфу на тебя, – от души высказался Киллиан и отвернулся, направившись к дому. – Нет, не думаю. Но, во-первых, мистер Барри мне не особенно нравится, а во-вторых, я что-то чувствую.

– Хорошие предчувствия, плохие? – Айвор забежал вперёд, чтобы видеть выражение лица компаньона. – Не поделишься?

– А ты поделишься секретом, как остаться сторожить подвал, но не опьянеть?

– Не пить, – мгновенно посерьёзнел Айвор. – И не есть ничего. Самый верный способ. На тебя не порчу навели, тебя опоили – уж это я точно могу сказать.

– Да, по ощущениям на колдовство это не похоже, – согласился Киллиан и чихнул. Мокрая ткань неприятно липла к телу. – Подожди, я скоро вернусь, тогда и договорим.

Мысленно извинившись перед Нив за мокрые следы на полу, Киллиан, перескакивая через ступеньки, взбежал по лестнице и закрылся в своей комнате, а затем скинул мокрый пиджак, брюки и полез в комод за сухой сменой одежды. Айвор прошёл сквозь запертую дверь, словно не заметив её, и уселся на подоконнике, с любопытством наблюдая за компаньоном.

– Ты что-то уронил, – сообщил он доброжелательно, когда Киллиан, кое-как растёршись покрывалом, влез в чистую рубашку.

– Да? – удивился Киллиан и торопливо одёрнул подол. На полу, рядом с мокрыми брюками, лежала маленькая, с мизинец, тисовая веточка-рогатка на простой суровой нитке. – А, действительно… Спасибо.

– Не снимай оберег, – тихо попросил Айвор и, отвернувшись к окну, продолжил с натужной весёлостью: – Так что с твоими предчувствиями? Чуешь свою судьбу среди девиц Барри?

– По большей части они уже не девицы, а жёны, – фыркнул Киллиан, заправляя амулет под рубашку. – Или невесты. Или ещё дети. Нет, я просто чувствую, что с этим мистером Барри что-то не так. Он мне не нравится.

– Мы своё возьмём, не переживай, – повернувшись, подмигнул заговорщически Айвор. – А что до твоего опьянения… Есть у меня идейка. Но без помощи Нив не обойдёмся. Уговоришь нашу красавицу принять облик келпи?

– Попробую, – вздохнул Киллиан.

Нив, раздосадованная после внеурочной уборки, сперва и слышать не хотела ни о каких превращениях. Но потом, выслушав рассказ о чудесах в доме Барри, смягчилась.

– Похмелье, – изрекла она задумчиво, – штука жестокая. Помнится, братья рассказывали, как раз батяня мой уволок в реку проезжего рыцаря в полном доспехе. Как деревенские потом ту жестянку со дна доставали – ой, со смеху околеешь! А им, видать, не до смеху было. Сперва взяли они кнуты – и ну по реке лупить! А батяня мой знай себе в омуте сидит и ржёт, что твой конь. Ну, тогда поняли мужики, что так его не пронять, и загоревали. А одна умная баба возьми да и присоветуй кой-чего дельное… Словом, скинулись они, кто сколько смог, и купили целый бочонок крепкого-крепкого виски, а потом ка-ак вылили его в омут! Батяня-то сперва тоже поржал, весело ему было, а наутро такое похмелье навалилось – хоть на берег сигай да под топор голову складывай. А деревенские дети ещё по бережку ходят да стучат, кто во что горазд – по вёдрам железным, по мискам жестяным. Пришлось от них откупаться – как девки пошли рубахи полоскать, он им полную горсть жемчуга по карманам рассовал. Так-то… Ну, не о том речь, – мотнула Нив головой. – Пойдём во двор, Киллиан, там я и перекинусь. Будет тебе средство от пьянства.

В густой тени яблонь она обернулась здоровенной чёрной лошадью с пылающими глазищами и бычьими рогами. Айвор залез на дерево, свесился, зацепившись ногами за ветку, и долго-долго искал что-то на холке у Нив, а когда нашёл – дёрнул и, как белка, взлетел на самую вершину яблони. Нив взвизгнула так, что стёкла в доме задрожали, раз-другой попыталась тяпнуть Айвора за пятку, но потом успокоилась и перекинулась обратно в сребровласую девицу.

– Вот, – довольно произнёс фейри, спрыгнув с дерева, и протянул Киллиану маленький жёсткий белый волосок. – Самое верное средство от опьянения. Перед тем, как пить и есть что-то, положишь это под язык. Но смотри не проглоти случайно! – Айвор подмигнул. – А там хоть три пинты виски выпей, ничего с тобой не будет. Ну лопнешь от жадности разве что.

Киллиан понюхал волосок и потёр его пальцами; он пах речной водой, впрочем, как и сама Нив, а на ощупь был шершавым, как пшеничная ость.

– А если я его случайно проглочу? Или выплюну?

– Тогда колдовство не подействует, – развёл руками Айвор. – Постарайся не упустить воровку сегодня. А иначе, друг мой милый, пострадает уже моя репутация. Без репутации нынче никуда – ни в свет выйти, ни девицу на свидание пригласить.

– Я учту, – пообещал Киллиан, размышляя, как бы испортить компаньону репутацию, но самому при этом не пострадать.

И так, и сяк выходило, что наоборот пострадают все, кроме Айвора.

В паб мистера Барри Киллиан заявился под самый конец ужина.

– Ну, что, уж сегодня-то вы раскроете это дело, мистер Флаэрти? – ворчливо поинтересовался Фергюс. – А то время-то и идёт, а подвижек нет. Или вам наше жаркое по вкусу пришлось?

Киллиан с сомнением оглядел блюдо, на котором картошки и моркови было куда больше, чем мяса, и вежливо улыбнулся:

– Жаркое, бесспорно, великолепно, но даже оно не стоит того, чтобы затягивать дело. Обещаю в скорейшем времени решить вашу проблему, мистер Барри. Однако и вы пообещайте мне, что в точности выполните мои рекомендации, которые я этой ночью окончательно определю. Иначе через некоторое время кражи начнутся вновь. С фейри шутить не стоит, – мрачно закончил он, состроив трагическую мину.

Это был чистой воды блеф, но Фергюс Барри разволновался необыкновенно. Тяжело дыша, он ослабил узел платка и прокрутил булавку с лунным камнем. Эмили Ли, усмехнулась и отвела взгляд, а Лизбет напротив навострила уши. Прочие молчали, уткнувшись в свои тарелки, и выжидали.

– Так здесь всё же замешано колдовство? Я не ошибся? – Фергюс обтёр салфеткой лоб и нахмурился.

– А вы сомневались в этом? – выгнул брови Киллиан.

Мистер Барри, кашлянув, быстро взглянул на Дермота Макбрайта, сидевшего за тем же столом – правда, не подле Эмили Ли, а у двери, дальше даже, чем маленькая Сьюзан. Лизбет хихикнула и, толкнув долговязого муженька в бок, что-то зашептала. Киллиан разобрал только «…в то же время» и «зря надеется», а потом Фергюс Барри заговорил, отметая все сомнения:

– Нет, разумеется, нет. Я просто думал, может, мы оставили на холме в этом году слишком маленький пирог? Или дело в том, что у меня нет сыновей? Кхе-кхе, – смущённо потупился он. – Ладно, мистер Флаэрти, завтра так завтра, но если я снова лишусь сегодня бочки эля – пеняйте на себя, оплатите мне полную стоимость.

Киллиан не сказал ни да, ни нет, но хозяин дома принял молчание за согласие и, кажется, этим полностью удовлетворился.

Вечер прошёл так же, как и предыдущие два. Сторожить на сей раз выпало Сэму. Морс и хлеб с сыром ему поднесла сама Лизбет. Пока супруги ворковали, Киллиан незаметно подложил под язык волосок.

– А что же вы ничего не пьёте, мистер сыщик? – обиженно распахнула глаза Лизбет, заметив, что кружка гостя до сих пор полна. – Вам моя стряпня не по вкусу? Воды принести? У вас же этот, как его, гейс?

– О, нет, что вы, миссис Конноли, вы прекрасно готовите, – поспешил заверить её Киллиан и пригубить морс. – Очень вкусно. Вас научила этому рецепту матушка?

Лизбет к неудовольствию мужа полыцённо зарделась.

– Ой, что вы… Я сама, всё сама, – протянула она. Киллиан поморщился – от такой явной, слащавой лжи у него зубы свело. – От рожденья тяга у меня к этому делу, значит, к готовке – видать, на роду написано пабом владеть. Правда, Сэм, милый?

– Конечно! – жарко поддержал её супруг. Глаза у него заблестели – то ли от жадности, то ли от любви, Киллиан вечно путал эти чувства у молодожёнов. – А я тебе – лучший помощник, верно?

– А то! – согласилась Лизбет.

Поворковав ещё немного, она убежала – готовиться ко сну. А Киллиан, осушив кружку до дна, начал ждать, прикрыв глаза, и следить за Сэмом.

Большой дом засыпал постепенно.

Умолкли последние крикливые пьянчуги, свернувшие за угол улицы. Затих и успокоился Фергюс Барри, долго расхаживавший из угла в угол комнаты на втором этаже, бормоча под нос угрозы. Отыграла простенькую мелодию старинная музыкальная шкатулка в комнате Сьюзен и Маргарет. Застенчивая и трудолюбивая Джейн закончила отмывать зал и, грохоча вёдрами, спустилась в клетушку под полом – ужинать и умываться под храп рано отошедшей ко сну Люси…

Наконец всё стихло.

Сэм начал клевать носом, выронив на пол недоеденный кусок сыра. Ровное прежде дыхание на мгновение прервалось – и сильно запахло бренди. Киллиан заглянул в свою кружку и ничуть не удивился, обнаружив, что остатки морса превратились в спиртное. Потом скрипнула входная дверь и послышались лёгкие шаги. Стараясь не выдать себя, Киллиан свернулся калачиком на полу – так, чтобы держать в поле зрения и вход в подвал, и ступени – и прикрыл глаза.

Шаги становились ближе, ближе и…

«Я так и знал. А ты был прав, Айвор. Колдунья в этом доме – настоящая красавица».

Киллиан терпеливо дождался, пока воровка откроет дверь и спустится в подвал, пока прошуршат тихо крошечные веретёнца с синей и белой нитками, пока звякнет гулко пустое ведро и не плеснёт вода в полном… И лишь когда полилась тихая, жутковатая песня, он поднялся и бесшумно скользнул к двери.

Как по ниточке, да по беленькой

Эль течёт, словно яркий мёд,

А по ниточке, да по синенькой

Холодная водица катится,

И как эль из бочки повытечет –

Так я скроюсь из дома отчего,

Коль не дал свободы – богатств не сули

Непослушной дочери…

– Эмили Ли, – подхватил песню Киллиан и сделал шаг через порог. – Здравствуй, красавица-колдунья.

Эмили отшатнулась – и опрокинула наполненное уже до середины ведро с элем.

– И не жалко хороший напиток переводить? – укорил её Киллиан, отступая от липкой лужи, чтобы не запачкать ботинки. – Впрочем, я не разделяю любви вашего отца к элю, мисс Барри.

Она потянула за нити, сматывая их на маленькие веретёнца, и сердито взглянула на Киллиана.

– Из-за этого эля меня замуж не отпускают, а Дерри заставляют работать в пабе.

– Значит, это вы унаследовали волшебный дар семьи Барри?

– Я, – упрямо вздёрнула Эмили Ли подбородок, не думая отнекиваться. – А ещё я имела глупость сообщить папеньке, что не собираюсь всю жизнь просиживать в пабе. И тогда он отказал нам с Дерри в благословении, пока мы не заплатим откуп. Сто фунтов! Люси в год получает двадцать, откуда мне столько взять? А Дерри, если ему приходится ещё и в пабе работать?

«Выиграть у богатых бездельников», – мрачно подумал Киллиан, вспоминая загулы компаньона.

– И тогда вы решили отомстить отцу, превратив его эль в простую воду?

Эмили Ли фыркнула.

– Сначала – да. Первые две бочки я просто вылила в помойную яму. А потом решила, что пусть уж отец сам себе этот дурной выкуп платит! Дермот договорился с одним трактирщиком в деревеньке с той стороны Дублина и возит ему на продажу наш эль. Конечно, много денег за него не выручишь. Но хоть какая-то помощь…

– Умно, – похвалил Киллиан. – А я сначала думал, что это миссис Конноли проказничает.

– Таких дур поискать надо, – спокойно ответила Эмили Ли, заводя руку за спину. Киллиан на всякий случай отступил ещё на полшага назад. – Заподозрила меня в колдовстве, но помогать не перестала. Наверное, хотела потом отцу рассказать, чтобы он выгнал меня из дома без благословения и без приданного, а Лизбет сделал наследницей. Да только отец совсем помешался на этом наследстве фейри – никому, кроме меня, паб отдавать не хочет.

– Прискорбное упорство, – вздохнул Киллиан, соглашаясь. – Кстати, ловкий трюк с морсом. И с водой.

– Чего уж сложного, – пожала плечами Эмили Ли. – Всего-то и надо, что над остатками в кувшине пошептать… Вы уж простите меня, мистер Флаэрти. Но если вы про Дерри расскажете, то не видать ему своей собственной адвокатской практики. Так что ниточке за ниточку цепляться, веретену вертеться, а Киллиану Флаэрти спать под землёй, да не пьяным сном – мёртвым!

Ноги у Киллиана тотчас сделались точно деревянными, а в горле резко пересохло. Тисовая веточка кольнула между рёбрами.

За спиной Эмили Ли прятала нож.

Но Киллиан даже испугаться толком не успел, не то что выход придумать.

– Нет-нет, красавица моя, вот это уже лишнее, – пропел знакомый голос, и острый нож, блеснув в свете фонаря, рыбкой нырнул в утоптанный до каменной твёрдости пол. – Давай-ка без крови обойдёмся. Зачем тебе, такой умнице, мараться убийством?

Айвор выступил из теней в углу – настоящий рыцарь-фейри, в зелёном плаще из блестящего атласа, в рубашке и брюках цвета самых густых июльских ночей, с поясом из золотых тисовых веточек – насмешливый, волшебный и лукавый. Колдовское онемение скатилось с Киллиана быстрее, чем вода с гусиных перьев.

– И давно ты там стоишь? – спросил он, откашлявшись.

– С самой первой ночи сторожу, – бесстыже подмигнул Айвор. – Не поверишь, променял на тебя прелестную Кларисс. Всё думал, когда ты догадаешься, кто на самом деле воровка. Забыл, как я тебя учил – если ищешь колдунью, ступай к самой умной девице, которую замуж не пускают? – и он рассмеялся.

– И что теперь со мной будет? – зло спросила Эмили Ли.

В глазах у неё блестели слёзы – то ли от ярости, то ли от обиды.

Айвор многозначительно улыбнулся и шагнул вперёд, прикасаясь к её плечу.

– А теперь, колдунья-красавица, мы с тобой… – Он склонился к уху Эмили Ли, опаляя кожу дыханием. Девушка испуганно вздрогнула, впервые за всё время, кажется, осознав, что связалась с фейри. – …заключим сделку за спиной у твоего непочтенного отца. Как ты на это смотришь?

Киллиан, усаживаясь на ступени, мрачно посоветовал:

– Соглашайся сразу. Слово джентльмена, как бы ты ни торговалась и о чём бы ни просила, этот всё равно сделает по-своему. Лучше уж сберечь силы.

– Не волнуйся, честь у тебя я не потребую, – успокоил Айвор Эмили. – Всё равно ты её уже подарила своему любовнику, Дерри. А хочу я часть того, что тебе отдаст слуга этого дома, перешедший к тебе по наследству от деда и прадеда, и его прадеда… Согласна?

– Какой слуга? – насторожилась Эмили Ли. Айвор легонько сдавил её плечо и сдул с лица прядь пшенично-золотистых волос:

– Соглашайся, Эмили Ли. Я два раза не предлагаю.

Девушка зажмурилась – и выдохнула:

– Хорошо. Сделка.

– Сделка, – сыто улыбнулся Айвор. – Что ж, а теперь взглянем на клуракана, который издавна обитает в этом подвале. Позор тебе, Киллиан – неужели ты принял его за брауни?

Киллиан вспомнил, как выглядел старичок, будивший его в памятную ночь – и выругался.

– Ну, конечно. Клуракан, а никакой не брауни – старичок, охраняющий эль, приводящий удачу в дом… И указывающий на спрятанные клады!

– Совершенно верно, – согласился Айвор и отступил от Эмили Ли. – Как думаешь, наберётся в кладе монет на сто фунтов?

Девушка кивнула, робко ковырнула мыском ноги рукоять ножа, почти целиком ушедшего в землю, прикоснулась пальцами к прохладным бокам тесно стоящих бочонков…

– А как позвать клуракана?

Улыбка Айвора стала шире.

– Я научу. Иди-как ко мне поближе…

Киллиан принюхался к запаху эля – и чихнул.

Волосок Нив выпал, и тотчас же навалилось пьяное беспамятство.

Утром семейство Барри имело удовольствие лицезреть на столе во время завтрака грязную, вонючую, перемотанную тряпицей бутылку. Светило майское, невыносимо яркое солнце, а с кухни доносились тошнотворно сильные запахи бекона, яичницы, поджаренной фасоли и свежего хлеба.

– Вот он, ваш вор, – уверенно заявил Киллиан, стараясь не морщиться от жесточайшего похмелья.

– И кто это? – неуверенно поинтересовался Фергюс Барри.

– Дух скупости, – туманно ответил Киллиан. Эмили Ли поперхнулась и уткнулась взглядом в скатерть. – Заводится иногда в старых домах, где хозяин перестаёт поступать по справедливости. И, хотя я заточил этого конкретного духа в бутылку, никто не даст гарантии, что другой проказник не появится вскоре… Если не соблюдать некоторые правила.

Бутылка, зачарованная Айвором, зловеще загудела и подпрыгнула. Девочки завизжали, миссис Барри лишилась чувств, Дерри оттеснил плечом возлюбленную, отгораживая её от зловещего предмета, а мистер Барри побледнел как полотно, стянул парик со взмокшей лысины и растерянно спросил:

– И что же мне сделать?

– Во-первых, вернуть традицию дарить служанкам подарки на Рождество, – начал перечислять Киллиан, загибая пальцы. – Во-вторых, завещать паб старшей дочери и её супругу, как и полагается по закону… – Тут в обморок хлопнулась уже Лизбет. – В-третьих, перестать разбавлять эль, надеясь, что посетители ничего не заметят после шестой кружки… – Фергюс Барри побагровел от возмущения, потом снова побледнел и наконец пошёл пятнами. – В-четвёртых, отпустить замуж Эмили Ли, потому что силой в доме удачу не удержишь. И, в-пятых, разумеется, выплатить мне гонорар.

Мистер Барри открыл рот, намереваясь решительно отказаться.

Бутылка зловеще засвистела.

Эмили Ли прикусила губу, чтобы не рассмеяться и всё не испортить.

Бутылка бочком, бочком начала перепрыгивать, подвигаясь ближе и ближе к мистеру Барри, пока тот, обливаясь потом, не сдался:

– Ну, хорошо! Сделаю, как вы говорите, мистер Флаэрти, но больше от меня заказов не ждите! И эля я вам на дорожку не налью!

– Вот за это – премного благодарен, – искренне ответил Киллиан.

Формальности заняли час, не более. Мистер Барри, пользуясь неточностью в договоре, пытался расплатиться то ношеной шубой, то мелкими медными монетами, пока наконец не сунул, раздосадованный, пять фунтов в мешочке и не выпроводил гостя за порог. Эмили Ли догнала Киллиана и вручила ему пузатую фляжку.

– Тут морс, – шепнула и, увидев выражение лица Киллиана, рассмеялась: – Настоящий. Он вкусный, правда. А вы правда на меня не в обиде?

– Да не за что обижаться, – хмыкнул Киллиан. – В первый раз меня, что ли, убить пытаются? Я бы сам себя в такой ситуации попытался убить, честное слово. К тому же Айвор забрал что-то ценное из той шкатулки, да? Монеты мы наверняка продадим, учитывая аппетиты Айвора, их на два-три месяца хватит… А что за медальон был?

– Я не разглядела толком, – призналась Эмили Ли. – Там на крышке, кажется, тисовая веточка была выгравирована, а замок не открывался. Ваш компаньон сказал, что это ему будет полезно… Ой, давайте, я вас до конца улицы провожу? Раз уж вышла.

– А Дерри не будет ревновать?

– Обязательно будет, – улыбнулась она. – В этом и смысл.

– Жена-колдунья – страшное дело, – пошутил Киллиан, щурясь от яркого солнца.

– Страшнее компаньона-фейри?

– В моём личном списке самых «страшных дел», мисс Барри, Айвор всегда на первом месте. О чём бы ни шла речь.

Эмили Ли снова рассмеялась, и ей вторил смех фейри.

Судя по интонациям, комплимент Айвор оценил, но на исцеление от похмелья именно сегодня Киллиану рассчитывать не стоило…

Глава 3. Бездолье

Айвор частенько посмеивался над компаньоном и попрекал его мягкосердечием. Киллиан и вправду мог ввязаться в сложное расследование, а платы потом не взять, особенно если о помощи просила девица; револьвер он хотя и таскал с собой, но стрелял чаще в воздух, да и вообще больше полагался на красноречивость и обаятельность, чем на силу.

– Ты, любезный мой друг, слишком хорошего мнения о людях, – умудрённо изрекал фейри время от времени, как правило, после объяснения с очередным прижимистым клиентом или скандальным адвокатом клиента. Простого магического трюка вроде оживших теней в углу или зловещего хохотка из-под пола обычно хватало, чтобы вразумить корыстолюбца, но Айвор всё равно ударялся в мрачные умствования. – Думаешь, каждый будет тебе благодарен за хорошее отношение? А вот и нет. Иной ещё подумает про себя: «Здорово я нагрел этого идиота, а!» Это если человек хоть на десятую часть порядочный попадётся. А кто половчее, тот попробует снова воспользоваться твоей добротой, принимая её за глупость. Иногда нужно показывать зубы.

Нив, если ей случалось застать такую тираду, обычно на этом моменте важно кивала – и демонстрировала воистину роскошный оскал.

– А если всё время показывать зубы, то можно случайно укусить ни в чём не повинного человека, – упрямо возражал Киллиан. Айвор улыбался ему ласково, как наивному ребёнку, и говорил:

– Вот на то, драгоценный мой, тебе и дана смекалка. Смотри внимательно и думай. Ты мальчик умный, так что отличить негодяя от честного человека в беде тебе вполне по силам. А изначально относиться по-доброму к каждому встречному… однажды это может стоить тебе жизни.

Подобные разговоры повторялись от случая к случаю, но Киллиан никогда не думал, что когда-нибудь слова Айвора сбудутся почти буквально.

Стоял дождливый летний день – не слишком холодный, но с таким промозглым ветром, что умный человек и носа на улицу не высунет. Киллиан считал себя человеком, безусловно, умным, а потому надеялся до самого вечера просидеть дома, за хорошей книгой. Или за игрой в карты с Айвором – если он, конечно, согласится.

Увы, надеждам этим не суждено было сбыться.

Нив, пребывая по случаю мокрой погоды в распрекрасном настроении, решила побаловать домашних на ужин чем-нибудь особенным. Отлучившись на час, она вернулась с огромной корзиной, доверху наполненной самыми чудовищными дарами моря, какие только можно представить – от страшноватых розовых рыб с выпученными глазами до бурых водорослей, пахнущих йодом. Полюбовавшись на это роскошество, Айвор неожиданно вспомнил о неких совершенно неотложных делах и выскользнул через чёрный ход. Киллиан стоически перетерпел наплыв ароматов с кухни – свежевыпотрошенной рыбы, поджаренных водорослей, перетёртого лука и чеснока, но когда понял, что ему вот-вот поручат разделывание ещё трепещущих морских угрей, то решил, подобно компаньону, спасаться бегством. Нив недовольно постучала по полу каблуком, как копытом, однако смилостивилась и отпустила хозяина-лентяя на прогулку.

Киллиан накинул плащ, влез в сапоги и выскочил на улицу.

Навещать недоброй памяти дядюшку О’Рейли было рискованно – он ещё в прошлый раз намекал, что хотел бы познакомить племянника с некоей великовозрастной девицей на выданье, дочерью своего сослуживца. Мстил, не иначе, потому что единственным достоинством «невесты» значилось приданное, долженствующее искупить и хмурый нрав, и кривой глаз, и привычку поколачивать недостаточно галантных «женихов». Киллиан справедливо полагал, что он ещё слишком молод, чтоб покончить с холостяцкой жизнью.

– Ну и погодка, – пробормотал он, спускаясь от Рыночной площади вниз по улице. – И ведь даже в гости ни к кому не навяжешься, хоть в паб к мистеру Барри стучись.

Некоторое время Киллиан всерьёз обдумывал эту возможность – Эмили Ли наверняка была бы рада его повидать, да и Джон с Анной тоже. Зато Лизбет точно бы в кружку с пивом плюнула… Размышляя так, он сам не заметил, как добрался до парка. Дождь по-прежнему лениво накрапывал, ветер норовил запустить холодные пальцы под шерстяной плащ, а редкие прохожие на другой стороне улицы в густом тумане скорее напоминали призраков, нежели живых людей. И поэтому, когда одна из этих мрачных теней вдруг кинулась к Киллиану, вздымая руки, то он едва не сиганул в канаву.

Тень вцепилась в его рукав скрюченными пальцами и хрипло выдохнула:

– Помоги!

– Что случилось… мэм?

Киллиан даже не сразу разобрал, кто с ним говорит, мужчина или женщина. И лишь когда ветер откинул с лица просителя чёрный капюшон, стало ясно – это старуха-горбунья, древняя, как холмы. Желтоватое лицо напоминало рыхлый комочек бумаги, изрезанный глубокими складками; запавшие глаза словно покрывал восковой налёт; губы старость превратила в две узкие растрескавшиеся полоски в синеватых прожилках. И потому особенно жутко выглядели зубы – белые, ровные, как у молодой красавицы.

– Моя кровиночка помирает, – прошелестела старуха, и Киллиану пришлось наклониться к ней, чтобы расслышать слова за влажным шорохом дождя. – Иди со мной, прошу тебя… Больше никто не поможет…

– Что произошло с вашей «кровиночкой»? Она больна? Ей нужен врач? – попытался Киллиан прояснить ситуацию ещё раз, но старуха, не дослушав, вдруг повалилась на колени, тычась лицом в его ботинки.

– Всеми святыми заклинаю, помоги! Не оставь мою кровиночку… мою бедную девочку… мою крохотулечку…

Тут Киллиану в ярких красках представился брошенный младенец в грязных тряпках и беспутная мать, оставившая несчастное дитя на попечение нищей престарелой родственницы. Он оглянулся по сторонам в поисках констеблей. Но поблизости не было ни души, если не считать джентльмена в поношенном цилиндре, старательно делающего вид, что он очень спешит, и настороженной лисицы в подворотне.

– Гм… Мне надо пройти с вами, я правильно понял? – сдался Киллиан, подумав про себя, что сбежать от мошенников он всегда успеет, грабителям у него поживиться нечем, а вот ребёнок и впрямь может находиться в нешуточной опасности. – Или позвать доктора? Или заплатить за что-то?

Старуха перестала сипло причитать и вдруг запрокинула голову, глядя на него снизу вверх:

– Деньги у меня есть, золото, серебро, фунты – что захочешь… только спаси мою кровиночку! Тут близко идти, да, да…

Цепляясь за Киллиана, она поднялась на ноги и с удивительной для столь иссохшей и слабой женщины силой потащила его сперва вдоль по улице, а затем – через парк. Любопытная лисица проводила их до мостика через декоративный ручей, а потом чихнула, развернулась и потрусила обратно.

«Вот и вышел прогуляться, называется», – промелькнула невесёлая мысль.

Киллиан думал, что старуха отведёт его в трущобы наподобие Дымного Лога или Кирпичного тупика. Но конечной целью долгого, извилистого пути через заросший парк под всё усиливающимся дождём оказался чистенький домик с выбеленными стенами и черепитчатой крышей. Под окнами пышно разрослась бузина, и молодые красноватые веточки с едва-едва обозначившимися ягодами так крепко переплетались со старыми хрупкими лозами, словно их нарочно в веники вязали. Проходя мимо, Киллиан машинально сорвал и растёр пальцами лист – руку обожгло, словно кипятком.

– Кровиночка моя, деточка моя, счастьюшко моё… – бормотала горбунья, бочком поднимаясь по ступеням. – Крохотулечка…

На скрип входной двери не откликнулся никто – ни слуги, ни кошки. В нос ударил густой терпкий запах, нечто среднее между крепкими травяными настоями и аптекарскими лекарствами, но даже он не мог заглушить гниловато-кислую вонь, которой, кажется, пропитались даже стены. Все зеркала и стёкла в доме были завешены плотной тканью, света отчаянно не хватало – газовые лампы горели тускло и бледно. Даже рассохшиеся лестницы прониклись тихим, потаённым горем и потому не издавали ни звука, когда кто-нибудь становился на ступени.

– Сюда, сюда, – поторапливала старуха, подталкивая Киллиана в спину острыми пальцами. – Красотулечка моя, околдованная, обездоленная…

– Послушайте, вы объясните уже наконец, что случилось с вашей «красотулечкой»? – поинтересовался он снова, пытаясь замедлить шаг. Тщетно – в хрупкой с виду горбунье силы было, как в Нив. – Она больна?

– Нет, нет, нет, – прошамкала старуха, вталкивая его в большую холодную комнату с плотно занавешенными окнами. – Помирает она, моя кровиночка.

– А я-то что могу сделать? – не сдавался Киллиан, отчётливо понимая, что этот вопрос надо было раньше задавать, не полагаясь на свои заключения. Комната меньше всего походила на детскую – скорее, на девичий будуар, и кисловато-грибной гнилостный запах был здесь просто невыносим.

«Надеюсь, меня не привели к какой-нибудь чумной, – испугался он, а потом вспомнил жемчужно-белые зубы горбуньи и содрогнулся. – А вдруг эта сама меня съест? Айвор про таких тварей рассказывал…»

Киллиан хотел позвать компаньона по имени, но язык отчего-то онемел. Руки и ноги сделались как у куклы на шарнирах, непослушными и вихляющимися, а голова потяжелела, как свинцом налитая. В спину снова ткнулось что-то острое, и, натужно обернувшись, он увидел, что старуха держит бузинную рогатку.

Белые зубы обнажились в заискивающей улыбке.

– Ты не бойся… Взгляни на мою кровиночку-крохотулечку. Вон, там… иди…

Облизнув пересохшие губы, Киллиан сделал шаг, другой, третий – и упёрся животом в изголовье кровати, стоящей посередине комнаты. Больше никакой мебели и не было. Зато кровать буквально тонула в ворохе перин, одеял, подушек и покрывал; всё пыльное, ветхое, в белесоватых нитях, напоминающих то ли грибницу, то ли густую паутину.

«Меня сейчас точно сожрут… и, надеюсь, хотя бы убьют перед этим…»

Он попытался негнущимися пальцами расстегнуть пальто и нащупать через слои ткани тисовую веточку, но тут старуха положила ему на затылок ладонь и надавила, заставляя согнуться. Киллиан едва не перевалился через изголовье – и неожиданно для себя оказался лицом к лицу с измождённой девочкой удивительной красоты. Ни восковая бледность, ни серый налёт на губах не могли скрыть природное изящество черт и нежность кожи. Пусть и слипшиеся, ресницы были густы и черны, брови словно очерчены рукою художника-фейри, а к гладким каштановым волосам хотелось прикоснуться всей ладонью.

– Кровиночка моя… дыши!

И старуха ткнула ему в шею бузинной веткой.

У Киллиана сперва перехватило дыхание – даже в глазах потемнело, и когда странное онемение спало, он машинально вдохнул так глубоко, как смог. Но в ту же секунду девочка распахнула глаза – светло-карие, как дикий мёд – и коротко выдохнула. Кисловато-грибной запах въелся в гортань, кто-то вскрикнул… А старуха наконец отпустила Киллиана и кинулась к девочке, причитая:

– Ах, моя красавица, моя кровиночка! Живенька-живая, моя красотулечка!

Оглушённый, Киллиан с трудом выпрямился и попятился к двери. Пол выворачивался из-под ног, словно это были не доски, а спина пустившейся галопом лошади. Старуха рыдала – и целовала бледные щёки девочки, кислый запах рассеивался, сквозь шторы сочился желтоватый дневной свет. Киллиан почти не запомнил, как выбрался из дома и доковылял до парка – кажется, горбунья снова указывала путь; сквозь прорехи в тучах выглядывало льдисто-голубое небо, хрипло каркали вороны, прохаживаясь по деревянному мосту, на траве, на листьях, на дорожках – везде сверкали прозрачные капли воды. Карманы оттягивала страшная тяжесть; Киллиан ощупал плащ – зазвенело металлически, глухо. Изнутри грудь словно песком скребло на каждом вдохе, тело было точно кипятком ошпаренное – горячо и мокро, душно и тяжко. Каждый шаг давался всё с большим усилием. Наконец ноги подломились, и Киллиан грузно повалился на землю. Холод сырой травы ласкал щёку и шею, а из кустов таращилась испуганная лисица.

Неотрывно глядя на неё, Киллиан запустил руку за пазуху, между пуговицами пальто на груди, и сквозь жилет и рубаху сжал тисовую веточку.

– Айвор… – выдохнул он, зажмуриваясь. А потом – ещё тише: – Айвор, Тис-Хранитель…

Сквозь слитный гул крови в ушах Киллиан различил жалобное лисье тявканье – и шелест веток, сперва близко, а затем дальше и дальше.

Время растянулось вязким безвкусным киселём. Дождь то вновь начинал накрапывать, то утихал совсем; бушевал ветер в древесных кронах, тревожа дубы и яблони, терновник и бузину; небо выгибалось, точно пытаясь слиться с землёю, облака слипались с туманом и крохотными каплями оседали на траве. Иногда слышался шорох шагов по сырым песчаным дорожкам, но люди-тени скользили мимо, не замечая Киллиана. Только однажды встревоженный девичий голос прошелестел что-то о констеблях, но в ответ пробасили, что нечего, мол, о нищих пьяницах беспокоиться.

«Я не нищий! И не пьяница!» – хотел выкрикнуть Киллиан, но из пересохших губ вырвался лишь тихий полувсхлип-полувой. Где-то под слоем перепутанной жухлой травы, сырого дёрна, текучих глин и каменных костей билось ласковое сердце земли.

Тумм-думм, – говорило оно. – Потерпи немного, тумм-думм. Скоро ты навечно будешь со мною, тумм-думм, тумм-думм…

Биение это становилось громче и громче, словно оно неторопливо поднималось из глубины, а потом вдруг послышалось рядом, над самым ухом – и почву взрыхлили тяжёлые чёрные копыта. Запах чистой реки омыл гортань, и Киллиан прерывисто выдохнул, щурясь; в глазах плавали цветные пятна, и синий атлас рукава сливался с яркими окошками в облаках.

– Что же ты натворил, дружок? Глупое дитя человеческое, – прошептал Айвор, осторожно прикасаясь к пылающему лбу Киллиана. – Говорил же тебе – не испытывай судьбу, сторонись людей. И что мне теперь с тобою делать?

– …там была девочка, – пролепетал Киллиан. Ему казалось, что сказать это очень важно. – Такая красивая девочка в белой паутине…

Айвор замер:

– В паутине, значит… – и обратился к кому-то: – Благодарю тебя, можешь идти. За наградой подходи в любое время на задворки. – Раздалось довольное тявканье, и зашуршали кусты. – Нив, склонись, с ношей я так легко не запрыгну. Мы едем к Морин – дорогу помнишь?

Нив согласно фыркнула.

Он подсунул руки под колени и под спину Киллиану и поднялся. Огромная угольно-чёрная лошадь со страшными пылающими глазами сперва легла на траву, точно собака, а затем, когда Айвор оседлал её, взвилась одним прыжком прямо в небо.

– Держись за гриву, – раздался шёпот фейри над ухом. Со всех сторон клубился то ли туман, то ли облака, и чудилось, что копыта Нив оплетает высокая сизая трава. – Или пальцы уже не гнутся? Вот ведь бедолага…

Киллиан закрыл глаза, и нахлынули мутной речной водой старые воспоминания.

…Золотой полдень в медовом запахе клевера и скошенной травы; берег реки, гладкий и крутой, как лошадиные бока; широкая водная гладь, тёмная и недвижимая даже под жарким июньским солнцем – омут. А над омутом – дерево-исполин, ветви подметают синее небо, тучи дремлют на развилках, пышный мох укрывает корни. И белеет на берегу то ли косточка, то ли гладкий камешек, то ли раковина. Киллиан помнит любопытство, влажную землю под ногами, чёрную глубь омута, цепкие коричневые лапы и резь в груди – а потом тепло чужих рук и шёпот:

«И что же мне теперь делать с тобою, дитя неразумное, дитя человеческое?»

Сейчас Айвор повторял то же самое.

Расступились облака, и Нив скакнула прямо на Полынную улицу, перед домом с перекосившимися ступенями. Прозвенели склянки с чьего-то опрокинутого прилавка. Двери сами собою распахнулись перед Айвором, и он ступил через порог под хохот колдуньи:

– Ай, несёшь своего мальчишку, как невесту! Али отдариться им хочешь за все свои проделки? Али…

– Помоги ему, Морин из рода Дары-Искусницы, – спокойно прервал её Айвор. Не попросил – приказал.

Киллиан попытался вдохнуть глубже – и рёбра словно превратились в раскалённые обручи. Сознание поплыло, как свеча на камине. Вязкий, липкий воздух застревал в горле, набивался в глаза и уши, а тело казалось лёгким и негибким, точно кукла из соломы.

– А что с ним этакое приключилось? – Скрипнули половицы, холодные пальцы прикоснулись ко лбу. – Ох… Ну-ка, клади его сюда. – Киллиан почувствовал, что его тормошат, вертят из стороны в сторону, но не смог ни пальцем пошевелить, ни даже век приподнять. – Эй, келпи, ну-кась, пихни это пальто в печку… и рубаху, и сапоги туда же. Всё пусть горит! У меня огонь добрый, он круглый год не гаснет… Проклятие это, что ли?

– Проклятие, – гулко, как из-под воды, послышался голос Айвора. – И, видимо, не в первый раз его с человека на человека перекидывают.

– И с каждого человечка оно силушку-то попило, а теперь насосалось, что твой паук, – скрипуче откликнулась Морин, ощупывая горло Киллиана кончиками пальцев. – Ишь, какое сильное сделалось, если даже к твоему мальчику прилипло… Ну, вот. А теперь держи его, Айвор, держи крепко, что бы он ни кричал и о чём бы ни просил. Не всякая боль во вред, не всякое избавление во благо.

Айвор усадил его спиною к себе и сжал так, что это ощущение пробилось даже сквозь горячую ватную дурноту и гул в ушах.

– Я знаю, Морин. Начинай.

Раздался протяжный скрип – и у Киллиана появилось чувство, будто из живота потянулась тонкая, но прочная нить. Скрипучая мелодия шла по кругу, и с каждым оборотом нить натягивалась всё сильнее, и вот уже казалось, что она чудовищно медленно вынимает из него внутренности. Киллиан дёрнулся, пытаясь освободиться, засучил ногами по полу, но Айвор держал крепко. А Морин завела песню о веретёнах, о глубокой воде, о седой луне и долгой дороге… И Киллиан уже не мог понять, где и что у него болит; ему стало страшно, что если нить натянется ещё туже, то сдёрнет с него кожу заживо, как перчатку с руки.

– Пусти меня… – захрипел он, изворачиваясь ужом на углях. – Пусти, хватит… Айвор! Убери её, пожалуйста!

– Терпи, глупый ребёнок, – ответил фейри, только крепче сжимая объятия, и усмехнулся: – Сам виноват. Сначала гадости нахватался, а теперь жалуется.

От возмущения Киллиан даже на секунду забыл о боли – но только на секунду, а потом стало ещё хуже. Кажется, он закричал, или выгнулся дугой, или ударил Айвору в подбородок затылком – или всё это одновременно. В груди закипело что-то чуждое, злое. Нить вытягивала это «что-то», но оно сопротивлялось – и, обволакивая язык, заставляло тараторить без умолку. Боль же лишала последних остатков самообладания. Киллиан просил остановиться, затем угрожал, затем умолял, обещал жестоко убить и Айвора, и Морин, и даже Нив… но под конец обессилел, выдохся, и только и мог, что повторять:

– Чтоб ты подох, чтоб вы все подохли… лучше б я тогда утонул!

Последние слова Киллиан услышал со стороны – и сам испугался. В то же мгновение тренькнула, обрываясь, нить, и боль ушла. Айвор всё с той же бесчеловечной улыбкой разжал руки и потрепал его по волосам.

– Выговорился?

Морин поднялась из-за прялки, крутанув напоследок колесо. Горка желтоватой пряжи лежала прямо на полу, как сор. Нив сидела в углу на корточках и, уставившись в пол, скребла ногтем доски. На хозяина она старалась не глядеть, в отличие от колдуньи. Киллиан поёрзал, остро ощущая собственную наготу, и медленно выговорил:

– Айвор, я…

– Просишь прощения? – охотно подхватил фейри, а затем, отстранившись, снял сюртук и накинул его Киллиану на плечи.

– Да, и мне…

– Очень стыдно за своё немужественное поведение и жалкий скулёж?

– Да, и я не совсем…

– Не совсем понимаешь, что вообще произошло? – Айвор фыркнул и протянул Киллиану руку, помогая подняться. Встать на ноги получилось с трудом. Перед глазами всё ещё плыли разноцветные пятна, но сидеть на занозистом полу под внимательным взглядом Морин совершенно не хотелось. – Проклятие это было, беспечный мой друг. Настолько сильное, что оно не только едва не сгубило тебя, но и, обладая зачатками собственной воли, наговорило всем нам гадостей твоим языком, и не думай, что я приму это за смягчающее обстоятельство.

От привычного едко-насмешливого тона фейри почему-то становилось легче. Айвор не собирался щадить компаньона и носить его на руках, буквально и фигурально. Удержал, не позволив разбить прялку, одолжил сюртук – и на этом доброта закончилась.

Киллиан невольно улыбнулся.

Айвор же подошёл к Нив, опустился рядом с ней на колени и, крепко обняв, шепнул на ухо:

– Ты умница. Без тебя мы так быстро сюда бы не добрались, и он бы умер. Так что тебе он жизнью обязан не меньше, чем Морин.

Нив кивнула и хлюпнула носом:

– У-у… А поцеловать?

– Мне – тебя? – обрадовался Айвор. – О, это я всегда готов…

– Нет, – замотала она головой и стрельнула взглядом в Киллиана, особенно почему-то задержавшись на голых коленях, хотя одолженный сюртук прикрывал куда меньше, чем дозволяли приличия даже неджентльмену. – Он.

Айвор расстроенно вздохнул.

– Ясно. Что ж, юный должник, иди сюда. Будешь целовать прекрасную деву, которая не совсем дева, однако же истинно прекрасна… когда копыта не распускает. А у меня свои дела есть…

Целоваться Нив, конечно, не стала – просто повисла на шее и разрыдалась, как маленькая девочка, бубня под нос историю о том, как «батяня» однажды сдуру влетел в рыбацкие сети, да спьяну и запутался, а его потом на берегу батогами так отходили, что он «ну ей-ей, чуть не помер». Киллиан гладил её по голове, стараясь не особенно поднимать руку, чтоб клятый сюртук не задирался, и одним ухом слушал разговор Морин с Айвором.

– …когда рубашку соткёшь?

– Ай, к ночи управлюсь. Злая нить попалась, тридцать лет такой не видала…

– До полной луны продашь?

– А то ж! Но ты, слышь, с мальчишечки своего глаз не спускай. Хороший такой мальчишечка, вежливый, душа чистая… Жалко будет.

– Где торговать будешь?

– Ну, пожалуй, на Висельную площадь пойду. Там народ дурной ошивается, всё одно – не жалко.

Продолжая оглаживать Нив по вздрагивающим плечам, Киллиан повернул голову. Айвор сидел на корточках рядом с прялкой и держал нить, зажимая её самыми кончиками чёрных когтей, явно стараясь не коснуться пальцами. Морин хмурилась, растирая ладони – красные, словно кипятком ошпаренные. Кусочки мозаики постепенно начали складываться в картину, пока ещё неясную, но пугающе жестокую.

– Айвор, – негромко окликнул он. Фейри обернулся, насмешливо вздёрнув брови, и Киллиан, ругая себя, пониже натянул сюртук – как смог. – Айвор, я правильно понял, что вот эти спутанные нитки…

– И есть проклятие, – с готовностью кивнул Айвор и ухмыльнулся: – Ну же, не переживай, мальчик мой, оно к тебе больше не вернётся, мы об этом позаботимся… то есть позаботились.

– Вот это меня и интересует, – произнёс Киллиан, ни капли не веря компаньону. – Как именно вы собираетесь «заботиться». И не надо лгать, я же не идиот, в самом деле, и вижу, что проклятие ещё… живо, если так можно сказать.

– Можно, – благодушно кивнул Айвор. – Но не нужно. Забудь, и всё. Лучше подумай, как ты станешь без штанов добираться до дома. Я полагаю, что это будет весьма забавно, но, возможно, только с моей точки зрения, и, вероятно, для Нив, хотя зная её чувствительную и деликатную натуру, спрятанную глубоко под слоем наносной грубости и первобытной прямолинейности, я могу с уверенностью…

– Айвор. Замолчи, будь любезен, – сердечно попросил Киллиан и, отстранившись от Нив, шагнул к Морин, глядя колдунье прямо в глаза и не обращая внимания на многозначительные усмешки. – Может, вы мне объясните? И спасибо вам за помощь. Я ваш должник, правда.

Сказал – и улыбнулся. Тепло и немного беспомощно, как в прошлый раз.

– Ой, должник он, – фыркнула Морин, отворачиваясь. – Фу-ты, ну-ты, такими словами разбрасываться… Да ещё и не ушло проклятие до конца, рано благодарить. Только полдела сделано. Ежели я до полной луны из той нити ткань не сотку, а из той ткани рубаху не сошью, да ту рубаху не продам какому-нибудь горемыке, то вернётся оно к тебе да за единую ночь и сожрёт.

Нив протяжно шмыгнула носом – и снова разрыдалась, тычась лицом Киллиану в плечо. Не глядя, он обнял её одной рукою.

– А что будет с тем горемыкой?

– Известно что, – пожала плечами Морин. – Такая уж у меня работа. От хвори да горя не избавлю, а вот на другого перекинуть… – вздохнула она.

А Киллиан поймал взгляд Айвора, серьёзного, застывшего, как натянутая струна – и сказал одно слово:

– Нет.

И сразу как-то стало легче дышать.

Нив шмыгнула протяжно и крепко обхватила Киллиана руками поперёк груди, Морин улыбнулась по-особенному – так улыбаются некоторые матери или старые монахини в забытых обителях. Айвор же вздохнул и закрыл лицо рукою – кажется, улыбаясь тоже.

– Вот так и знал, что этот ребёнок ещё заставит нас всех поплясать… И что ты предлагаешь? – спросил он громче, глядя чёрным глазом в щёлку между безымянным и средним пальцами. Винно-красный блик из камня в перстне медленно перетёк в зрачок. – Хочешь стать агнцем на заклание, невинной жертвой на алтаре справедливости, глупым зайцем, которого выпускают перед гончими, чтобы их распалить до охоты?

У Киллиана тут же зачесалась голова. Он с некоторым трудом подавил желание её ощупать, дабы убедиться, что Айвор не отрастил ему заячьи уши – с того бы сталось.

– Нет. Ни зайцем, ни агнцем, и иной бессловесной тварью быть я не хочу. Лучше скажите мне, есть ли способ уничтожить проклятие вообще? Без следа?

– Не знаю, – не моргнув глазом, соврал Айвор.

– Есть, – неохотно протянула Морин и опустила взгляд. – Найдите его корень. Найдите того, кто это проклятие в мир выпустил. И пускай он или взад его берёт и сам помирает, или условие говорит, какое выполнить нужно. Такие проклятия с ничего не делаются, для них, перво-наперво, повод нужен – и условие. Коли не выполнишь условие – проклятье на тебя ляжет, а выполнишь – развеется по ветру.

Киллиан задумался. Конечно, велик был шанс, что проклявший выставил какое-нибудь заведомо невыполнимое условие, с которым бедная девочка из разрушенного особняка не справилась.

«Но ведь в любом случае вернуть проклятие тому, кто его создал, будет справедливее, чем повесить на ни в чём не повинного беднягу».

– Делать нечего, будем искать проклявшего, – подвёл он итог разговору и повернулся снова к Айвору: – Поможешь мне?

Фейри трагически вздохнул и развёл руками:

– А куда мне деваться? Отговорить ведь тебя не получится, я правильно понял?

– Нет, – улыбнулся Киллиан.

– А помнишь, кто и когда тебя проклял? Тебе дали какой-то предмет, может, подвели к человеку? – начал расспрашивать Айвор. – Ты упоминал о некой девочке в белой паутине.

– Не помню, – признался Киллиан, подумав немного. Последние несколько часов были как в густом тумане – смутные, неясные образы, похожие больше на тени, разбежавшиеся от бледного свечного огонька. – Кажется… Кажется, там ещё была старуха с белыми зубами. Как жемчуг… Она отвела меня куда-то, через парк. Но вот куда – я не помню.

– Я так и думал, – мрачно откликнулся Айвор и начал медленно обходить компаньона посолонь, не спуская с него пристального взгляда. – Даже немного жаль, что всю твою одежду мы сожгли – есть у меня приятели, которые могут ниточку дурного колдовства размотать по запаху.

Морин заглянула в камин, поворошила угли кочергой – и хмыкнула:

– Ой, не всё сгорело! Глянь, сколько там золота лежит – старые монетки, такие при моей бабке чеканили… Ты не бойся, смотри, оно теперь чистое.

Услышав о золоте, Айвор тут же сунулся к камину, начал ворошить угли и золу прямо голой рукой и, к удивлению Киллиана, вскоре действительно накидал на пол перед решёткой десятка два кругляшей, толстеньких и блестящих. Морин тут же разделила их на две неровные кучки и большую подвинула к себе кочергой:

– Это моё! – заявила колдунья решительно. – Сойдёт за плату, в счёт долга, – подмигнула она Киллиану и подтолкнула к Айвору три оставшиеся монетки: – А этого тебе хватит.

– Так мало? – разочарованно протянул фейри, и Морин, фыркнув, стукнула его по руке кочергой, выбивая ещё одну монетку из рукава. – Ну, ладно, ладно, уговорила. Деньги эти и впрямь сейчас редки. Я даже знаю, у кого можно поспрашивать о них.

– Думаю, что нужно сначала вернуться туда, где вы меня нашли, – вклинился в разговор Киллиан. – Я огляжусь по сторонам и наверняка чего-нибудь вспомню… Айвор, а давай прямо сейчас пойдём?

Фейри закатил глаза.

– Вечером? Через полгорода?

– Ну да.

– Зная, что колдуньи и злые духи к ночи получают наибольшую силу?

– О, значит, и у тебя силы возрастут? – искренне обрадовался Киллиан. Нив хихикнула ему в плечо.

– Что значит «и у меня тоже»? – возмутился Айвор. – Вот она, человечья неблагодарность!

– Значит, ты согласен? Если не хочешь, я могу и один пойти…

– Нет уж, бессовестный мой друг, – не на шутку рассердился Айвор и нахмурился. Одолженный сюртук воинственно встопорщил воротник – и резко вывернул рукава, заставляя Киллиана крепко-накрепко обнять самого себя. – И прикуси-ка язык, сквернословием тебе меня не переубедить. Морин, милая, можно у тебя это позаимствовать? – галантно поклонился он колдунье, указывая на шаль, пока Киллиан дрыгал ногами, пытаясь вывернуться из сюртука. Бесполезно – только полы сильнее задирались, заставляя Нив заливаться жарким румянцем. – Вот спасибо. Нив, оборачивайся – повезём нашего героя домой.

И, укутав Киллиана огромной, как простыня, жаркой шалью, Айвор взвалил его себе на плечо и вслед за келпи вышел из дома, напоследок звучно чмокнув Морин в губы.

Колдунья вздохнула, трепеща ресницами, и тихим просьбам Киллиана о помощи не вняла.

Только оказавшись дома, Киллиан понял, насколько устал. Стоило Айвору наконец поставить его на пол и отозвать хищный сюртук, как ноги подкосились, и даже пушистая шаль Морин не смягчила позорного падения. Фейри обидно хмыкнул, затянул двери и окна тисовыми лозами и ушёл в спальню, оставив компаньона на руках у причитающей Нив. Келпи, ворча и поминая неугомонного «батяню», приволокла здоровенную лохань с речной водой, затем принесла на вытянутых руках ведро кипятка с плиты. С точки зрения Киллиана, даже после этого купальня получилась холодноватая, но его мнения как раз никто не спрашивал – макнули, как котёнка, с головой, а потом пихнули в руки брусок душистого розового мыла и приказали «ни в коем случае не утопнуть».

– Нив, ты меня ненавидишь, что ли? – риторически вопросил Киллиан. – Я спать хочу, а ты…

– Вода с людей всякую пакость смывает, а уж эта вода – тем более, – пробурчала служанка, отворачиваясь. – И вообще, от тебя лисами несёт… извиняюсь.

До кровати в итоге Киллиан еле дополз, а проснулся уже после полудня. Айвор, отвратительно бодрый, сидел на шкафу и грыз наисвежайшее, будто только что сорванное с дерева яблоко с зелёным листочком – хотя до первого урожая оставалось ещё месяца два, не меньше. Нив, как всегда, лохматая и в платье наизнанку, накрывала на стол, выставляя тарелки одну за другой – с картофельными оладьями, с хлебом, с поджаренными помидорами, плошки с джемом и с белёсой массой неприятного вида.

– Рыбно-грибной соус к оладьям, – вкрадчиво подсказал Айвор, проследив за взглядом компаньона. – Ты не бойся, мой дорогой друг, кушай всласть. Тебе нужно восполнять силы, а готовит наша обворожительная Нив – просто пальчики оближешь. Да?

Келпи смущённо кивнула. Киллиан получше запахнул халат и присел на край стула, с опаской подвигая к себе тарелку. Впрочем, скоро здоровый аппетит пересилил нездоровые сомнения, и, на радость Нив, тарелки стали пустеть. Айвор тем временем спрыгнул со шкафа, отряхнул сюртук от пыли и начал вещать, расхаживая по комнате вокруг стола:

– Итак, мой милый друг, пока ты спал и любовался во сне прекрасными девами, синими озёрами и тучными пастбищами, я навестил некоторых своих друзей. И за скромную плату – у нас теперь, кстати, на один золотой меньше – они любезно рассказали мне, откуда могли взяться эти старые монеты. Судя по тому, что монеты всего несколько раз переходили из рук в руки, кто-то нашёл клад… Очень старый клад. Один мой друг… Я упоминал о том, что он колдун?

– Получше тебя? – не удержался Киллиан от шпильки, и Айвор поджал губы.

– Вообще – нет, но к некоторым вещам он более чуток, – нехотя признал он. – Так вот, он сказал, что видит на этих монетах три тени. Первая – тень большого огня. Вторая – тень двуглавой башни. И третья – тень мертвеца.

Слушая его, Киллиан сам не заметил, как умял целую тарелку оладий и подложил себе ещё, на радость Нив.

– Хочешь сказать, что корень проклятия может быть в тех монетах?

– Корень проклятия? Нет, – задумчиво откликнулся Айвор, откладывая надкушенное яблоко на край стола. – Но монеты определённо с ним связаны. Как – попробуем узнать сегодня. Так что готовься к выходу, друг мой. У нас много дел… если, конечно, ты не передумал. Морин заправила нить в ткацкий станок, и к вечеру полотно на рубаху будет готово.

– Мы успеем, – уверенно заявил Киллиан, поднимаясь из-за стола. – Спасибо за завтрак, Нив. Ты сама себя превзошла, правда.

– Ты уверен, что успеем? – крикнул фейри вдогонку, и Киллиан обернулся. Глаза у Айвора стали совсем-совсем чёрные, без единого проблеска цвета, словно вязкая смола. В них не отражалось ничего – ни лампы с мягким желтоватым светом, ни бегущий по оконным стёклам дождь, ни застывшая испуганной серной Нив с кудрями, сияющими лунным серебром… ни сам Киллиан.

Абсолютный, всепоглощающий мрак.

– А почему нет?

– До полнолуния осталось два дня.

Погода чем дальше, тем становилась хуже. Вскоре хлынул самый настоящий ливень с градом – размером с горошину, а то иногда и с целый орех. Киллиан упрямо вышагивал, опустив капюшон на самый нос и ссутулив плечи, словно так можно было спрятаться от сыплющихся с неба ледышек. Толстая подкладка макинтоша слегка смягчала удары – но именно что только слегка. Всё равно Киллиан чувствовал себя побитой деревянной кормушкой, которую засыпали зерном едва-едва по донышку и отдали на растерзание ораве голодных кур.

«Немного дураков найдётся гулять в такое ненастье».

И действительно – улицы обезлюдели. Не видать было ни кэба, ни омнибуса, ни кареты, ни двуколки, ни даже фермерской телеги. Исчезли прохожие, зеваки, уличные торговцы, профессиональные нищие, газетчики, дамы с собачками, джентльмены в цилиндрах, дети и кошки. Редко-редко выглядывала из окна в какой-нибудь обшарпанной мансарде недовольная физиономия – непонятно, мужского или женского полу – и, скривившись презрительно, снова исчезала. В сточных канавах бурлили неукротимые реки, хрустели на тротуаре градинки, а холодный ветер с моря трепал листву, как осенью.

– …к ночи кончится!

– Что? – прокричал Киллиан, приподняв капюшон над левым ухом.

Айвор, промокший уже до нитки, но так и не сменивший тонкий шуршащий плащ на тяжёлый макинтош, улыбнулся:

– К ночи дождь прекратится. И что-то мне подсказывает, что нам это будет на руку… Крепись, до парка уже недалеко осталось.

Это «крепись», произнесённое смертельно серьёзным тоном, изрядно посмешило Киллиана; да и градинки в последние минуты становились всё меньше и меньше, и вот скоро полил обычный дождь – холодный, но и вполовину не такой неприятный, как раньше.

Недалеко от парка невесть откуда взялся густой желтоватый туман, словно земля протянула жадные лапы из низины к хмурому небу. Невольно Киллиан застыл – и тут его как паром ошпарило. Стало жарко и душно, перед глазами замелькали цветные пятна, не складывающиеся в осмысленную картинку – мужчина с брезгливым выражением лица, осторожный лис в подворотне, старушечьи узловатые пальцы, плотно обхватившие его, Киллиана, запястья…

– Вспомнил? – осторожно дотронулся до плеча Айвор, и наваждение спало. Киллиан закашлялся, взахлёб глотая холодный сырой воздух Дублина. – Что ты тут видел?

– Старуху… Да, точно, старуху с зубами как ровный жемчуг, – пробормотал он, сам себе не веря. Воспоминания казались нереалистичными фантасмагория, злая сказка, бредовый сон. – Она повела меня через парк. Там ещё был мост… и бузина.

– Бузина, говоришь? – Взгляд у Айвора стал сумрачным, как грозовое небо. – Что ж, пойдём поищем мост. Знаю я один подходящий поблизости.

Дождь тем временем и вовсе превратился в ленивую морось. Айвор вывел компаньона к узкому ручейку. Берега заросли дикими нарциссами, уже почти отцветшими – только две припозднившиеся стрелки ещё готовились раскрыть бледные лепестки.

– Вот это уже интересно… Киллиан, иди-ка сюда. Ты уверен, что старуха перевела тебя через ручей по мосту?

– А что?

– Тут берег обвален, – пояснил Айвор и прижал сложенную лодочкой ладонь к выемке в глине. – В двух местах, аккурат на расстоянии шага. Как если бы кто-то пытался затащить мальчика примерно твоего возраста, роста и сложения в ручей…

– Кхм.

– Хорошо-хорошо – юношу, – хмыкнул фейри. – Дети так быстро взрослеют… Да, и я готов поставить оставшиеся две золотые монеты против рваного носка, что ботинки у тебя были грязные – слишком грязные даже для прогулки по парку. К тому же перевести человека через текучую воду – один из верных способов сбить со следа волшебную погоню. Или наоборот, увести человека за Грань. Собственно, текучая вода – один из ликов Грани…

Он зачерпнул ладошкой воды из ручья и поднёс к лицу. Но пить не стал, только принюхался, тронул языком – и поморщился.

– Невкусно?

– Бузиной несёт, – коротко ответил Айвор. – Да, здесь точно прошла колдунья… А значит, я смогу пройти по её следу.

– Ты же говорил, что текучая вода запутает даже волшебную погоню? – усомнился Киллиан. Лезть в ручей ему не хотелось.

Айвор ухмыльнулся.

– Но не меня.

Он наклонился и быстро расшнуровал один сапог, другой и вручил их Киллиану. За сапогами последовал плащ, затем и жилет. Брюки Айвор закатал почти до колена, рубашку выпустил поверх пояса – и мелкими лёгкими шажками направился к берегу. В глазах у Киллиана защипало – ему то и дело мерещилось, что под босыми ступнями компаньона вьётся спутанная огненная нить. Она дёргалась и шипела, как живая, и уходила куда-то глубоко под воду – куда глубже, чем мог позволить узкий и мутный ручей. Айвор раскинул руки в стороны, балансируя на невидимой грани, и прикрыл глаза, запрокидывая голову. Мокрые чёрные волосы липли к шее, а одна извилистая прядка пересекала лицо, как трещина в гипсовой маске.

Киллиан зажмурился и с силой потёр веки, а когда снова открыл глаза, то Айвор уже стоял на другом берегу – и казался ненастоящим, как лунный блик на льду.

– Иди за мной, – позвал он тихо. – И не бойся, не промокнешь… Хватайся за мою руку.

Быстро, чтобы не успеть передумать или испугаться, Киллиан сделал шаг, другой, третий, не отводя взгляда от фейри и стараясь не замечать, что земля колеблется под ногами, как туго натянутый шёлк. А потом – схватился за жёсткую сухую ладонь, и дрожь сразу прекратилась.

Вокруг расстилался древний буковый лес, и через него шла широкая дорога с двумя заросшими колеями. Ветер шевелил продолговатые листья, издалека веяло морем. Дождя никакого не было, и сквозь непостоянные разрывы туч мелькало стеклянно-синее небо. Тусклый свет не мог пробиться чрез густые кроны, и внизу царил полумрак, прохладный, мшисто-прелый и сырой.

В груди у Киллиана знакомо кольнуло:

«Здесь».

– Узнаёшь? – деловито поинтересовался Айвор, отбирая у него свой плащ, жилет и сапоги.

– Кажется, да. Вот странно – я только что был уверен, что тот дом располагался за парком, а теперь – нет.

– Колдовство, – пояснил коротко Айвор, застёгивая жилет и накидывая плащ на плечи. Шнуровка сапог затянулась сама собою, как живая.

– И где мы сейчас?

– Недалеко от Дублина. Не меньше, чем в полудне пути, но и вряд ли намного больше. Что подсказывает тебе память, куда идти? – поинтересовался Айвор, прищурившись.

«Проверяет», – вздохнул Киллиан.

– Память молчит. Но логика подсказывает, что идти надо вдоль колей, – пожал он плечами. – Собственно, больше и некуда.

Дорогой явно пользовались нечасто – колеи успели затянуться сорной лесной травой. Зато посередине между ними вилась узкая тропа. Чем дальше Киллиан шёл, тем более знакомыми становились ощущения. Травяные петли, что захлёстывали щиколотки, терпкий запах мокрой после дождя коры, яркое пятно среди зелени – не в сезон расцветшая красная наперстянка… Вскоре Айвор оттеснил компаньона и велел ему держаться позади.

Потрёпанный временем особняк восстал из глубин леса, как призрак.

– Вот эту бузину я точно помню! – Киллиан дёрнул фейри за рукав и показал левую ладонь. – Видишь красноватое пятно? Это я вчера схватился за лист, а меня обожгло.

– Не люблю я нынешних колдуний, – невпопад ответил Айвор. – Никакой изящности. Нахватаются по верхам… Гм, не обращай внимания. Первым иду я, а ты не высовывайся из-за спины, пока не скажу. И капюшон накинь.

Айвор поднялся по ступеням и, подцепив когтями тяжёлое латунное кольцо в пасти льва, трижды постучал. Дверь открыл средних лет мужчина в костюме дворецкого, тощий и угрюмый, как беспородный пёс.

– Леди никого не принимают, в город изволили отбыть, – проворчал он, уставившись в одну точку. Бакенбарды его смешно курчавились, один ус загибался вверх, а другой – вниз, одежда выглядела изрядно поношенной, точно её использовало не одно поколение прислуги… Словом, это был обыкновенный провинциальный дворецкий, совсем не похожий на духа-прислужника злой колдуньи. – Завтра, может, вернутся. А может, нет, на всё ихняя господская воля.

Айвор протянул руку и бесцеремонно дёрнул его за ус. Глаза дворецкого остекленели.

– Скажи леди, чтобы спустилась немедленно. У неё особые гости.

Но дворецкий даже не успел развернуться, когда послышался недовольный ответ:

– Уже вижу, что особые. И чем я заслужила внимание фейри столь знатного рода? Джонсон, можешь идти.

Очнувшись, дворецкий сгорбился и юркнул в дом, бросив напоследок злой взгляд на Айвора. А на пороге показалась миниатюрная женщина, прекрасная, как само утро. Каштановые волосы были свёрнуты в узел и спрятаны под старомодную сетку, расшитую мелким жемчугом, синевой глаза могли поспорить с весенним небом, а слегка вздёрнутый нос выглядел именно так, чтобы придать лицу некоторую легкомысленность и смягчить холодную суровость черт. Неправдоподобно узкую талию, кажется, можно было обхватить двумя ладонями, а из-под пышных голубых юбок виднелись только мыски расшитых бисером домашних туфель, не более.

– Чем заслужила? – Айвор рассмеялся, колко и неприятно, словно иней рассыпал по голой коже. – А сама не догадываешься?

И с этими словами он выдернул Киллиана за руку – и скинул с него капюшон.

Леди изменилась в лице. Рот у неё некрасиво изогнулся, и над нижней губой показались мелкие белые зубы, а ноздри хищно затрепетали.

– Полюбуйся, мой дорогой друг, – хмыкнул Айвор. – Вот она, твоя «старуха».

– Она? – поразился Киллиан и, вспомнив вдруг, как «старуха» валялась у него в ногах, тычась лицом в ботинки, смутился и отвёл взгляд. – Простите…

– Он мало что пострадал, так ещё и извиняется, – подосадовал Айвор. – Честное слово, Киллиан, однажды твоя доброта обойдётся тебе в непомерную цену. Больше эгоизма, мой дорогой друг, и ты проживёшь долгую счастливую жизнь в человеческом мире. Итак, красавица, пригласишь нас в дом?

Она скрестила руки на груди:

– А если не приглашу?

– Тогда я войду сам, – пообещал Айвор, скосив взгляд на куст бузины. Ветки зашевелились, хотя не было никакого ветра.

Леди думала не дольше секунды, а потом отступила в сторону, указывая рукой в полумрак холла:

– Что ж, прошу.

Перед тем, как ступить через порог, Айвор успел наклониться к Киллиану и прошептать, обжигая кожу дыханием:

– Не ешь и не пей ничего в этом доме, подарков тоже не принимай.

– И не собирался, – заверил его Киллиан и подавил желание снова накинуть капюшон на голову.

Так, на всякий случай.

Особняк оказался очень странным. На первый взгляд он поражал роскошью, но Киллиану то и дело мерещился то отставший кусок обоев, то свисающая с потолка паутина, то трещина в синеватом оконном стекле… Кисловатый запах напоминал о чём-то опасном, и в горле противно щекотало. Хозяйка дома, проводив гостей до светлого зала в зеленовато-бежевых тонах, указала на диван. Киллиан осторожно присел на самый краешек, Айвор – вспорхнул по обыкновению на спинку и заложил ногу на ногу.

Сапоги, испачканные в тине и в красной глине, почему-то не оставили ни единого следа на мягкой обивке цвета топлёного молока.

– Итак… – негромко произнесла женщина, привлекая внимание. Вид её выражал полное смирение, хотя в напряжённом развороте плеч угадывался намёк на опасность и готовность атаковать. Киллиан заметил сухую бузинную веточку-развилку, торчащую из-за пояса платья, и напрягся, ожидая худшего. – Прежде, чем вы начнёт обвинять, взыскивать долги или задавать вопросы, я хочу вас кое с кем познакомить. Кэрис! – крикнула она громко, и тут же наверху хлопнула дверь.

– Иду, мамочка!

Забарабанили босые пятки по деревянным ступеням, прошелестели пышные юбки из тафты, и в комнату вихрем ворвалась девочка лет тринадцати на вид, самая прелестная, какую только можно представить. От пышных локонов цвета каштана и до светлой улыбки, от нежной кожи и до медово-жёлтых глаз – во всём она была совершенна.

Женщина подманила её к себе и обняла, не отводя взгляда от Киллиана.

– Позвольте представить вам, джентльмены, моё дитя – Кэрис, последнюю из семьи Оллен. И я, Корсен, дочь Кейнуэн, дочери Краген, дочери Кадуин, чей род восходит к Канайд Оллен из Бузинной Долины, сделаю что угодно под этим солнцем, чтобы спасти своего ребёнка. Будет надо – убью. Одного человека, двух, целый город – неважно. И кто посмеет меня осудить?

Притихшая и испуганная Кэрис замерла, в упор глядя на Киллиана.

– Всё, значит? – скучным голосом произнёс Айвор и покачал мыском сапога. А умереть ради неё тебе в голову не пришло? Ты решила, что дешевле будет откупиться другим человеком? А о том, что он тоже для кого-то столь же дорог, как эта девочка для тебя, ты не подумала?

Кормен помрачнела.

– Я мать. Я не могу оставить своё дитя в одиночестве, без защиты!

– Без защиты? – переспросил Айвор и уже напоказ вытер сапог об обивку дивана. И снова – ни пятнышка, ни следа. – В этом доме, да с такими слугами даже младенец может спокойно повзрослеть, ни разу не испытав ни в чём нужды. А уж тринадцатилетняя девица… Я помню времена, когда таких девиц замуж выдавали, и они справлялись с ведением хозяйства даже лучше, чем нынешние неженки-недоростки двадцати лет… И перестань наконец трястись и тискать бузинную ветку. Если бы он погиб, – Айвор легко коснулся пальцами волос Киллиана, – то я бы пришёл один – и действительно ради мести. Но он жив, и мы пришли вдвоём… чтобы найти корень проклятия. Тебе нечего бояться, о Корсен из рода Оллен, что восходит к Канайд Оллен из Бузинной Долины.

Последние слова точно что-то надломили в Корсен. Она прерывисто выдохнула, разом осунувшись, и тихонько подтолкнула дочь в спину:

– Беги наверх, милая. Мне с гостями нужно поговорить…

– Нет, Кэрис, останься, – мягко приказал Айвор, и девочка замерла на полушаге. – Иди сюда, – похлопал фейри по дивану мыском сапога. Киллиана покоробило от небрежности жеста – так подзывают обычно маленьких салонных собачек. – Тебе тоже наверняка есть, что сказать. А ты не молчи, колдунья. Говори, с чего всё началось.

Женщина обречённо наблюдала, как Кэрис робко садится на диван – справа от Киллиана, чтобы оказаться как можно дальше от фейри. К воротнику детского платья была приколота маленькая гроздь сухих ягод бузины, но Айвор, нагнувшись, сорвал её и бросил на ковёр.

– Это было необходимо? – сухо поинтересовалась Кореен, уже не улыбаясь и не изображая радушную хозяйку.

– Конечно. Чтоб у тебя не возникло соблазна солгать, – прищурился Айвор.

– Может, не стоит так… – начал было Киллиан, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, но заработал чувствительный пинок в бок и понял, пока следует помолчать.

– Всё началось девять дней назад, – громко произнесла колдунья, не отводя взгляда от дочери. – Кэрис ушла играть к реке и не вернулась. Я не волновалась, когда она пропустила обед… В нашем лесу нет того, кто смог бы причинить ей вред посреди бела дня. Но когда и к ужину она не вернулась, я испугалась. У реки Кэрис не оказалось, а след терялся на камнях у брода. Когда я поняла, что уже темнеет и время моё на исходе, то решилась спустить гончих.

Киллиана охватил озноб. Свет в комнате словно померк; воцарившийся зеленоватый полумрак напоминал омут в солнечный день, если смотреть со дна на поверхность.

«Откуда я могу знать это?»

– Гончих?

– Когда будем выходить, обрати внимание на водосточные трубы и столбики перил на пороге, мой ненаблюдательный друг, – лениво посоветовал Айвор. – Кто их сотворил? Не ты – и дураку ясно.

– Моя бабка, Краген, – неохотно ответила колдунья. – Гончие встали на след и вывели меня к Кэрис. Она лежала на поляне среди земляники и кислицы – и словно бы спала. Руки у неё были испачканы в земле по локоть. Я попыталась разбудить её, но она не просыпалась, и тогда я отнесла её домой. Но не помогали ни чары, ни отвары, ни заговоры, ни обереги. Корень проклятия я найти не сумела, потому что не знала, кто проклял мою дочь, а сама она не просыпалась и не могла ничего рассказать. И когда на восьмой день я поняла, что полнолуния Кэрис не переживёт, то отправилась в Дублин и стала бродить по городу, чтобы увести кого-нибудь и передать ему недуг моей доченьки. Но был дождливый день, и все прятались по домам, а кто не прятался, тот гнал меня прочь или бежал сам…

– Из-за облика? – спросил Айвор таким тоном, будто уже знал ответ.

– Да.

– А почему именно старуха-горбунья?

– Таков мой гейс, – призналась Корсен. – Я родилась слабой, куда слабее моей матери и бабки, а им также было далеко до их предков… Мы вырождаемся. Для того чтобы сотворить сильные чары, я обязана выполнить два условия. Первое – мне нужно войти в свой истинный возраст. Второе – тот, на кого будут наложены чары, должен вслух дать согласие.

– Истинный возраст! – рассмеялся Айвор. – Ах, вот оно что… И эта девочка – твой первый ребёнок?

– Да, – опустила голову Корсен, некрасиво сгорбив плечи. – Мне уже девяносто лет, но я не старею, пока живу здесь, в доме, который построила сама Канайд Оллен. И я не могу покидать дом больше, чем на три часа каждый день, и выходить за пределы владений Оллен чаще, чем один раз от новолуния до новолуния.

– И вы за всю жизнь ни разу не нарушали этого правила? – не поверил Киллиан. В груди у него противно царапало, словно вместо сердца был колючий болотный огонёк. – Вы всё время живёте здесь?

– Да, – просто ответила она. – Джонсон раз в две недели уезжает в город, привозит с рынка всё, что нам нужно, и продаёт купцу мои кружева. Я плету их из лунного шёлка летом, из последней паутинки осенью, из инея на стекле зимою и из облаков весною, и нигде во всей Ирландии нет мастерицы лучше меня, – похвалилась Корсен.

– Вы живёте на деньги с продажи кружев? – уточнил деловито Айвор.

– Нет, – пожала она плечами, явно обиженная тем, что фейри не оценил её таланты. – От Канайд осталось два сундучка с золотыми монетами. И чем дальше, тем больше ценятся эти деньги.

– И где они хранятся?

– Может, мне вам их сразу отдать? – возмутилась Корсен, и Киллиан, приложив руку к груди, заверил колдунью:

Я не возьму у вас ни монеты и ему не позволю. Клянусь своей жизнью.

– Балбес, – в сердцах отругал его Айвор и досадливо поморщился: – Ну, что ж, клятва есть клятва. Но так или иначе, я спрашивал не потому, что хотел получить деньги для себя… Вот эта монета – из того самого клада?

Он достал из кармана золотой кругляшок и показал его хозяйке. Та кивнула:

– Да. А хранятся монеты под старой башней между холмами и лесом. Когда приходит нужда, я отправляюсь туда и беру горсть из любого сундучка. На них лежит заклятие – через тридцать лет каждая монета так или иначе возвращается на место.

– Сильные это чары, – задумчиво произнёс Айвор. – Неразменные деньги, пусть срок и велик – тридцать лет… А Кэрис ты нашла случайно не близко ли от той башни?

– В часе пути до неё, хотя направление то самое, – задумалась колдунья, и фейри обратился уже Кэрис:

– А ты что расскажешь, маленькая красавица? Помнишь, кто передал тебе проклятие?

Девочка вздрогнула и невольно подалась к Киллиану, будто искала у него защиты.

– Нет, не помню, – звонко произнесла она и передёрнула плечиками по-взрослому. – Но я помню, что копала что-то руками и мне обязательно надо было успеть это сделать до того, как солнце зайдёт… И ещё я помню мужчину. Он поцеловал меня в лоб. И ещё… Ещё он сказал «спасибо».

Корсен гневно засопела, и Киллиан понял, что эту часть рассказа она слышит в первый раз.

– Мужчину? – заинтересовался не на шутку Айвор. – И какого же? Как я?

– Нет, – замотала она головой – только кудряшки заплясали. – Не как ты. Он некрасивый был. И младше.

– Такой же молодой, как вот этот юноша? – хлопнул он по спине Киллиана.

– Ещё меньше, – решительно сказала Кэрис. – Он был как сын мясника, который привозит нам окорока на продажу иногда.

Айвор вопросительно уставился на Корсен. Та задумалась:

– Шестнадцать вёсен… нет, уже семнадцать.

– Ха, мальчишка, а не мужчина, – развеселился Айвор. – Некрасивый… А одет он был как тот сын мясника или как я?

– Не так и не так, – вздохнула девочка. – Во всё коричневое и серое… Я не помню! У него ещё шляпа была. С пером таким, полосатым.

– Не пойдёт, – нахмурился Айвор и прищёлкнул пальцами: – Эй, Корсен, принеси-ка мне зеркало. Любое, только маленькое. Ну же, быстро!

Колдунья подхватилась с места и, придерживая юбки, метнулась из комнаты. Послышался топот, потом – гневный окрик и жалобное лепетание дворецкого. Зеркало Айвор получил через минуту, не больше – овал в ладонь шириной, заключённый в полированную медь.

– Подойди-ка сюда, дитя, – подозвал Айвор девочку. Та послушно, хотя и не без страха, подсела к нему. – Ближе, ближе, что же ты так дрожишь… А теперь, когда я поднесу зеркало к твоему лицу, дунь изо всех сил, думая о том мальчи… кхм, о том мужчине.

С этими словами Айвор достал платок, в котором Киллиан с удивлением узнал «сестрин подарок», и начал натирать зеркало по кругу, против часовой стрелки. Постепенно гладкая поверхность становилась матовой, шершавой на вид, и переставала отражать что-либо. В глубинах стекла точно поселилась ночная вьюга – белёсое мельтешение во мраке. На полированной меди оправы медленно проступал иней.

– Сейчас! – приказал Айвор и сунул девочке под нос зачарованное зеркало.

Она зажмурилась крепко, до морщинок на лбу – и подула.

Вьюга в зеркале замедлилась – и сложилась вдруг в осмысленный узор, как в калейдоскопе. Только вместо орнамента было человеческое лицо.

– Знаете такого? – Айвор небрежно бросил зеркало Корсен, и она едва успела подхватить его над самым полом.

– Нет. Никогда не видела. Но я редко выхожу из дома и почти не бываю в деревне. Разве что… Джонсон! – позвала она слугу.

Но «дворецкий» тоже не признал измождённого юнца, таращившегося из мутных глубин зеркала.

– Что ж, придётся прогуляться до деревни, – неохотно признал Айвор. – Поднимайся, друг мой. До темноты уже не так много времени, и что-то мне подсказывает, что на ночлег нас если и пустят, то без всякой охоты. Корсен, зеркало я у тебя заберу… Так сказать, в качестве платы, – недобро улыбнулся он. – И радуйся, что плата столь мала.

Покидая прибежище последних колдуний из рода Оллен, Киллиан нарочно задержался на пороге, чтоб разглядеть столбики перил. Верхняя их часть действительно была выполнена в виде химер – грубоватые поделки из дерева, потемневшие от дождей и солнца. Чудовищные зубы впивались в брусок, и казалось, что он вот-вот рассыплется в щепу под натиском челюстей. Змеиные хвосты сплетались в единый тугой жгут и тянулись по ступеням, повторяя все изгибы так, что издалека их можно было принять за бортик. Едва обозначенные лапы крепко прижимались к столбикам-туловищам, а когти отчего-то были темнее, чем остальное дерево.

Киллиан присел на корточки, заглядывая в пасть к одной из химер, и едва не поседел, когда тонкие руки обхватили его со спины, а губы прижались к уху.

– Кэрис? – севшим голосом спросил он, не шевелясь.

– Не ночуйте под открытым небом, – прошептала девочка. – Возвращайтесь в Дублин. Мальчика в зеркале зовут Джеми Макги… Он мой жених. Будет. Только матушке не говорите.

– Почему ты мне это говоришь? – только и смог произнести Киллиан.

– Потому что ты хороший, – просто ответила Кэрис. – И ты спас мне жизнь. Колдуньи такого не забывают.

– Кэрис, я… Спасибо, – от души сказал он. – А ты знаешь, где корень проклятия?

– Нет, – выдохнула маленькая колдунья. – Знала бы – так сказала. Я ничего не помню, что было с тех пор, как я у Джеми проклятие забрала. Но ты найдёшь корень, я верю.

Киллиан хотел сказать, что тоже хотел бы в это верить, но оглянулся на Кэрис – и передумал. Брови у девочки были нахмурены, как у взрослой, и мрачное выражение так не подходило к её лицу, ещё по-детски мягкому и округлому, что порядочный человек мог сделать только одно – подняться на ноги, похлопать Кэрис по плечу и пообещать, всё обязательно будет хорошо.

Киллиан так и сделал – а потом побежал вдогонку за компаньоном, успевшим уже скрыться в лесу.

– Поговорил с Кэрис? – буднично поинтересовался Айвор, на ходу сплетая из пучка травинок косичку. – Что она тебе сообщила?

– Так ты знал, что она захочет поговорить со мной?

– С той самой секунды, как понял, что бузинный амулет, который был приколот к воротнику её платья, сделала сама Кэрис, а не её мать, – подтвердил компаньон беспечно. – Знаешь, когда колдунья в четырнадцать лет настолько сильна, чтоб сделать толковый амулет, настолько умна, чтоб скрыть свою силу даже от собственной матери до поры до времени, и настолько хитра, чтоб перед злым чародеем-фейри притвориться испуганным агнцем – она наверняка ещё и настолько амбициозна, чтобы вести свою игру. Как видишь, я оказался прав. Так какие вести на хвосте принесла та прелестная птичка?

– Юношу из зеркала зовут Джеми Макги и он…

– Егерь или сын егеря, судя по одежде, человек, на целую ступень выше деревенских по статусу, – елейным голосом произнёс Айвор. – И, конечно, большая и чистая любовь красавицы Кэрис.

– Она сказала, что Джеми будет её женихом… – Киллиан вздохнул. – Слушай, если ты и так всё сам знаешь, может, мне помолчать?

– Помолчи, если хочешь, – фыркнул Айвор, пряча травяную косицу в карман. – Кстати, имя нашего героя я не знал. Джеми Макги… Это упрощает задачу.

До деревни оказалось немногим более двух часов ходу. Когда показались окраины и на Айвора привычно залаяли угрюмые сторожевые псы, уже начало смеркаться. Киллиан постучался в один дом, в другой – открывать никто не спешил. Лишь на шестой раз на порог вышел дородный детина и, оглядываясь на пожилую женщину – то ли мать, то ли бабку – посоветовал попросить ночлега в церкви.

Тут скривился уже Айвор.

– Не сможешь войти? – сочувственно уточнил Киллиан.

– Смогу, – мрачно ответил фейри. – Если только церковь не из рябиновых брёвнышек сложена. Смогу даже на службе отсидеть. Только это будет, как бы тебе сказать… Гм, нарушение правил этикета?

О!

– То-то тебе и «О!», – проворчал фейри. – Впрочем, если тебе так мил запах ладана и лампадного масла, то я тебя не держу. Поступай, как знаешь.

– А ты что будешь делать? – поинтересовался Киллиан, почувствовав укол совести. Мысль, что компаньона бросать нехорошо, витала где-то на краю сознания. – Вернёшься в Дублин?

– Балбес, – хохотнул Айвор. – Тогда уже нам вдвоём надо возвращаться. Хочешь?

– Кэрис сказала, что нам лучше так и сделать, – рассеянно отозвался Киллиан, обдумывая предложение. В словах компаньона чудился подвох. – И что ни в коем случае нельзя ночевать под открытым небом.

– Ах, ну раз так, то мы обязаны поступить ровно наоборот, – развеселился Айвор. – Не вешай нос, мой недоверчивый друг. В летних ночах есть своя прелесть.

Ненадолго оставив Киллиана, фейри постучался ещё в один дом. Скрипнула дверь, зазвучал смущённый женский голос, потом звякнули монетки… Вскоре Айвор вышел со двора, мурлыча себе под нос бодрую песенку, и повёл компаньона за околицу. Отыскав на опушке леса молодой тис, фейри отправил Киллиана за дровами, а сам бессовестно развалился под деревцем, прикусив травинку.

По краешку леса словно корова языком прошлась – деревенские выбрали весь хворост до последней веточки. В чащу же по темноте забираться не хотелось. На одной удаче Киллиан за полчаса сумел наскрести только на маленькую охапку, какую и четырёхлетний ребёнок унесёт без труда. Тем временем с востока потянуло дымком, сладковатым запахом запечённой рыбы… Вернувшись на опушку, Киллиан с трудом удержался от того, чтобы не вернуться в лес и не надрать рябиновых розог.

Айвор, как ни в чём не бывало, сидел у костерка. На прутиках над углями скворчала рыба, натёртая солью и молодым чесноком. Высились на узорчатых листьях ревеня горки ягод – черники и ежевики, заманчиво блестели ссыпанные кучкой орехи – крупные, как на подбор. Особняком лежал гладкий обрезок коры, а на нём – кусок медовых сот. В кривоватом глиняном горшке закипала вода.

– Грхм, – звучно прочистил горло Киллиан. Айвор обернулся, мечтательно помахивая пучком трав ромашка, мята… – Грхм, – повторил Киллиан, не зная, что сказать – слишком много недостойных джентльмена слов рвалось с языка. – Слушай, а разве ягоды и орехи не осенью поспевают?

– Право, кого это волнует? – царственно пожал плечами Айвор. – О, наконец-то закипело! – опомнился он и, стащив горшок с огня голыми руками, сунул в воду пучок трав. – Присаживайся, друг мой. Трапеза наша, конечно, скудна, но один вечер можно и потерпеть. Кружку с настоем придётся передавать друг другу, если только ты не хочешь отпить из горшка… Киллиан? Что за взгляд?

А Киллиан уже не знал, чего хочет больше – смеяться или злиться.

– Обычный взгляд, – хмыкнул он наконец, плюхаясь на землю рядом с компаньоном. В подсохшем плаще было невыносимо жарко, даже с откинутым капюшоном. – Ладно, орехи и ягоды… Даже рыба меня не слишком удивляет… Но где ты добыл соль?

– Милая и очень одинокая вдова продала за сущие гроши, – признался бессовестный обольститель.

Киллиан не выдержал – и рассмеялся.

Вскоре подоспел ужин, и после слегка пересоленной рыбы пришлись весьма кстати сочные кислые ягоды. Травяной чай кружил голову, как хорошее вино. Киллиан сам не заметил, как разомлел от сытной еды и начал клевать носом. Земля была удивительно тёплой, как в самый жаркий летний день, и особенно хорошо это ощущалось у корней тиса. Под беззлобные подначки компаньона Киллиан переполз под деревце, закутался в плащ – и уснул в то же мгновение.

Очнулся он уже посреди ночи с чувством, что увидел во сне что-то ужасающее. Вспоминались только обрывки видения, точно карандашные наброски мыслей и ощущений: холод, исходящий от камня; твёрдая земля, пронизанная густым сплетением корней; металлическая пластина, режущая кромкой ладони… На языке был горьковатый привкус. Киллиан так обрадовался тому, что сбежал от тягучего ночного кошмара, что не сразу понял – действительность оказалась немногим приятнее.

В нескольких шагах от костра сидели идеальным полукругом чудовищные создания – с полугодовалого телёнка величиной. Огромные пасти, острейшие даже на вид зубы, трёхпалые лапы, покрытые чешуёй, загнутые когти… Недвижимые и безмолвные, твари эти были похожи на истуканов.

Были бы.

Если бы не шумное дыхание и горящие глаза.

– Айвор, – тихо позвал Киллиан, нащупывая в кармане плаща нож и уже понимая, что такое жалкое оружие не поможет против химер.

– Ты проснулся, – неожиданно мягко отозвался компаньон. Киллиан попытался присесть, но на плечо ему надавила рука: – Нет-нет, лежи спокойно. Я очертил круг солью и завязал травы узлом по четырём сторонам света. Может, Краген из рода Оллен и была искусна в создании гончих, но с чарами Холмов ей не сравниться. Спи и не тревожься.

Рука на плече Киллиана была тяжёлой – куда тяжелее, чем человеческая, и казалось, что она выточена из камня, если б только существовал мягкий, тёплый, живой камень.

– А ты?

– А я буду думать, любезный мой друг. Хотя чего тут думать… Корсен почти наверняка знает, где может лежать корень проклятия – об этом я догадывался раньше, а теперь только уверился. И если уж она решилась отправить за нами гончих, то совершенно точно исполнение условия обернётся ей во вред.

– Завтра возвратимся к ней?

Айвор рассмеялся, и твари задёргали головами, словно пытались скинуть с морд приставший сор.

– Посмотрим. Сегодня дом принял нас, потому что Корсен была не готова. Но я бы не стал соперничать с колдуньей на её земле, в её родном гнёздышке. Сперва попытаем счастья с Джеми Макги. Но это завтра. А пока спи и ничего не бойся. Гончие исчезнут с рассветом, как и всякое зло.

Киллиан был уверен, что после того, как он увидел гончих-химер, заснуть не получится. Но он заснул – почти сразу.

Разбудило его заполошное птичье пение на рассвете. И вопреки тысяче романтических сказаний, пробуждение на природе не было полно сладостной неги и светлого счастья. Плащ потяжелел от выпавшей росы, в бок упирался острый камешек, а шея затекла от неудобной позы… Впрочем, виновника последнего неудобства Киллиан нашёл быстро.

– Обязательно было это делать? – проворчал он, садясь. От ночных гончих и следа не осталось, словно они всего лишь привиделись в дурном сне.

– Что делать? – удивился Айвор. – Ты сам преклонил голову ко мне на колени… Впрочем, я тебя не виню, гончие действительно были очень страшными, а человеческие дети такие пугливые. Вот когда тебе было девять лет, ты как-то раз…

– Не помню, – отрезал Киллиан и, уцепившись взглядом за горшок с травяным настоем, сделал вид, что он терзаем страшной жаждой и разговаривать о глупостях не намерен. – Тьфу, горько… Так гончие сами ушли?

– Как только встало солнце, – охотно подтвердил Айвор. – И вряд ли они вернутся раньше заката. У Корсен силёнок не хватит. А у нас с тобой, дорогой мой друг, маловато времени, поэтому завтракай быстрее – и пойдём искать этого невезучего юношу, Джеми Макги.

– Хорошо… Постой, а что значит – маловато?

– То и значит, – проворчал Айвор, поднялся на ноги и сладко потянулся. – У тебя остался один день на то, чтобы справиться с проклятием. Если не успеешь до полуночи… Ты должен успеть, – поправился он и, насвистывая, вышел за пределы круга, оставив Киллиана наедине с остывшей пересоленной рыбой, подкисшими за ночь ягодами и горьким настоем.

Здоровый утренний аппетит куда-то улетучился – видимо, поспешил вслед за Айвором.

Рыбу всё-таки пришлось съесть: Киллиан понимал, что вполне мог остаться до самого вечера без крошки во рту. А стоило отвернуться, как снедь и утварь начали пропадать. Сперва укатился в кусты, перевернувшись на бок, глиняный горшок. Потом явились три деловитых белки и утащили орехи прямо на листе ревеня. Затем из густого подлеска высунулись две длиннющие волосатые лапы цвета ржавчины, сгребли ягоды – и утянули с собой, напоследок мазанув Киллиана по коленке. А пока он приходил в себя, ругая компаньона за неразборчивость в знакомствах, дёрн вокруг давно потухшего и остывшего костра вспучился – и разом проглотил серые уголья, сажу и головёшки.

У Киллиана осталась одна кружка. И он не слишком удивился, когда по плечу его деликатно постучали, а потом ежевичная плеть уцепилась за глиняную ручку – и последний след вечернего пиршества исчез.

– Ты скоро? – жизнерадостно поинтересовался Айвор, выныривая из зарослей.

– Твоими трудами – да, – вздохнул Киллиан. – Давай попытаем счастья в деревне ещё раз.

То ли при свете дня деревенские стали добрее, то ли удача наконец-то повернулась к компаньонам лицом, но собеседник отыскался почти сразу. Любезный, отзывчивый – и, главное, сведущий во всех местных тонкостях и знающий каждого жителя лично… Единственным его недостатком была сутана.

– Джеми Макги? Ну как же, знаю, знаю, – благостно закивал пастор. Он был сед, кудряв и худ, а потому с виду немного напоминал городских щёголей. – Очень приятный во всех отношениях юноша. Правда, службу посещает не так уж часто, но ему простительно – всё-таки живут Макги далековато, за лесом…

– За тем, что к западу от деревни? – уточнил Айвор, и пастор от испуга на секунду растерял всю свою благостность:

– Помилуй Господь, нет, конечно! В той проклятой чаще… Кхм, – кашлянул он многозначительно и потупился. – Нет, я имел в виду тот лес, что лежит сразу за деревней, к северу, и находится во владении Фицджеральдов. Виконт с семьёй раньше часто сюда заглядывал, как сейчас помню, такие охоты устраивал! Но на последней лисьей травле, говорят, увидал какое-то чудовище, и вот уже шесть лет не приезжает, в других местах охотится. А за его владениями присматривают Макги, они Фицджеральдам издавна служат.

При упоминании «чудовища» Айвор хмыкнул так многозначительно, словно по меньшей мере знал его лично, а потом спросил:

– И как же нам повидаться с Джеми? Для него тут из города письмо есть, нас попросили завезти с оказией…

Поверил пастор или нет, но дорогу он указал. От кромки леса вела вглубь узкая, но натоптанная тропа. Время от времени в стороны от неё разбегались еле заметные ниточки-ответвления. Денёк выдался погожий, и солнечный свет пробивался даже сквозь густую листву, пятнами ложась на траву и тёмный мох; кряжистые дубы щеголяли седыми бородами лишайников; встречался и ясень, и серебристая ольха, и даже земляничное дерево. И впору было разомлеть от тепла и запахов леса, но Айвор тормошил, торопил и понукал, как самый настоящий надсмотрщик, заставляя компаньона ускорять шаг. В итоге ко двору Макги Киллиан выскочил взмокшим, что твоя лошадь и таким уставшим, что не хватило даже сил толком разозлиться на поднявших лай волкодавов.

– Иди и стучи в дверь сам… – Киллиан, тяжело дыша, облокотился на забор. – Договаривайся с хозяевами, проси ковш воды, что там ещё в таких случаях делается… А я тут постою… Или посижу… или полежу…

– Бедняжка, – неискренне посочувствовал Айвор, потрепал его по голове и перемахнул через забор. Цыкнул на собак, сразу же успокоившихся на радость Киллиану, поднялся по ступеням и забарабанил по косяку. И если и были сомнения в том, что кто-то из Макги впустит подозрительного фейри по первой просьбе, то они развеялись сразу же, как только прозвучал голос – явно не мужской.

Киллиан в первый раз в жизни был искренне рад необъяснимой способности Айвора очаровывать любую женщину двумя словами и одной улыбкой.

– Пей, изнеженный мой друг. – К губам Киллиана прижался прохладный край ковша. – В доме сейчас только старики, почтенная миссис Макги и младшие дочки. Сам Джеми с отцом и братьями ушёл силки проверять, так что придётся нам с тобой немного подождать.

– Немного? – слабо переспросил Киллиан, ополовинив ковш.

Айвор не успел ответить – во дворе громоподобно взревел охотничий рог, пугая собак.

– Немного. Слышал, как его мать позвала? А теперь вставай, не подобает солидным людям сидеть под забором.

Мэри Макги оказалась хлебосольной хозяйкой. Для незваных гостей она не пожалела ни дорогого по здешним меркам чаю, ни свежих пирогов. Пока Киллиан заедал воспоминания о скудном завтраке, миссис Макги успела закидать Айвора тысячей вопросов о том, «что творится в ваших столицах». И с равным почтением она внимала и выдержкам из светской хроники, и политическим новостям, и байкам. В углу на лавке устроились бок о бок старики – бабка Макги вязала кружева, а дед держал на коленях клубок, чтоб кошка не достала. Девочек спровадили наверх – всех, кроме двух самых младших, ангелочков трёх и пяти лет от роду, ничем не напоминавших круглолицую ширококостную мать. Инстинкты у них, впрочем, были вполне себе фамильные – по крайней мере, подкрадываться к Айвору со спины, чтобы схватить его за волосы с грозным «Ва-а!» или наставить на него воображаемое ружьё и безжалостно выпалить: «Бабах!».

Когда это происходило, старики умилённо вздыхали, а Мэри Макги цыкала на дочек и покрикивала на них – с такой интонацией, словно хвалила.

Айвор же делал вид, что ничего не замечает и вовсе не хочет обратить двух надоедливых пигалиц в милых бессловесных мышек вместе с их любопытной мамашей заодно. И только Киллиан, глядя на то, как резко дёргается из стороны в сторону мысок остроносого сапога, понимал, как близко семейство Макги к катастрофе.

Спас положение, как и полагается порядочному мужчине, глава семейства – в самый разгар очередной атаки ангелочков он распахнул дверь с громогласным:

– Жена! Звала?

– Звала, да не тебя! – в тон откликнулась она. – Джеми-то ты привёл?

– А то как же! Он пошёл в сарай кроликов отнести… А это кто, гости, что ли?

Несколько минут ушло на то, чтобы объяснить – точнее, правдоподобно солгать – почему два подозрительных незнакомца хотят срочно перемолвиться словечком со славным сыном семейства Макги. Разрешилась ситуация очень просто. Когда в дом вошёл наконец сам Джеми, то Айвор быстро наклонился к нему и шепнул: «Весточка от Кэрис», и Джеми сам затараторил, заливаясь краской:

– А это друзья мои, точно! Сто лет не видел! Айда во двор, поговорим.

Айвор довольно ухмыльнулся, подмигнул Мэри и неторопливо последовал за Джеми.

– Что она говорила? – выпалил сходу юноша, отчаянно краснея, хотя дальше, казалось бы, уже некуда. – Откуда вы её знаете?

– Виделись вчера, – вкрадчиво ответил Айвор, ухватил Джеми за плечо и мягко притянул ближе. Рядом с широкоплечим и высоким Макги он выглядел едва ли не тростиночкой, но Киллиану стало жутковато – как если бы тонкая и гибкая змея обвилась вокруг мощной шеи сторожевого пса, сунув треугольную голову ему в ухо. – Кто из вас двоих додумался передать ей проклятие, ты или она? А ведь оно едва не убило Кэрис…

Юноша, услышав это, сам, кажется, чуть не умер – дыхание у него перехватило, а из горла вырвался сухой хрип.

– Ну же, ну же, спокойней, она жива, – продолжил Айвор тем же тихим и проникновенным голосом. – Но нам нужна твоя помощь. Джеми, кто тебя проклял?

И он легонько хлопнул юношу по плечу. Тот закашлялся, засипел, но потом задышал нормально.

– Никто… Оно само приклеилось. В Дублине.

У Киллиана сердце заледенело. Незримые часы затикали над ухом: тик-так, тик-так, полночь так близка, добряк, не успеть тебе никак…

Он тряхнул головой, отгоняя навязчивую песенку.

– В Дублине? – Айвор уставился юноше в глаза. – Где именно? Вспомнишь?

– Помню. – Джеми начала бить крупная дрожь, и вряд ли от воспоминаний. – В лавке у Диксона. Матушка Корсен ему своё кружево продаёт, вот я и решил, что рукоделие Кэрис тоже туда пристроить можно. Приехал – а хозяина непонятная хворь свалила. То есть не совсем свалила, а так, потряхивать его начало. Стоял он в лавке, значит, дрожал, что твой лист… А как кружева Кэрис увидел – так ляпнул: если б, мол, не хворал я, то подороже бы их оценил, а теперь, значит, больше, чем полфунта, не дам. Меня такая обида взяла, Кэрис-то поискусней своей матушки будет, я и брякнул: лучше б я вместо тебя, Диксон-скряга, захворал… А он как чихнёт мне в лицо! И прямо на глазах румянеть и оживать стал. А я, как домой вернулся, занедужил. Когда меня Кэрис увидала – заплакала: «Что за бездолье такое, за горе горькое!». И стала просить, чтоб я ей что-то там отдал. А у меня голова дурная была… и разве ж я Кэрис могу отказать, когда она просит? Забирай, говорю, что хочешь, хоть сердце, хоть душу. А она говорит – забираю, мол, твоё проклятие. А после заставила рассказать, откуда я его приволок. А я…

– Достаточно, – прервал Айвор поток нескончаемых «а». – Не бойся, Кэрис будет жить. Киллиан, отдохнул? Вот и молодец. Времени мало.

Он прищёлкнул пальцами перед глазами у Джеми, и взгляд у юноши остекленел.

– Что ты с ним сделал? – спохватился Киллиан и ринулся нагонять компаньона.

– Ничего, – мрачно бросил Айвор. – Хотя такому дураку и болтуну следовало бы язык прижечь. Если бы он у воришки проклятие не забрал, то невиновные бы не пострадали… А по вине и наказание, воров жалеть нечего.

– Воров? – Киллиан уже с трудом поспевал за фейри, хотя бежал со всех ног. – Да погоди ты, я…

– Вот уж точно, неженка, – вздохнул Айвор, замедляя шаг. – Ты не понял до сих пор, мой недалёкий друг? И не стыдно? Девчонка малолетняя – и та додумалась. Смотри, как всё связано… Первый проклятый – торговец, которому семья Оллен сбывает кружево. Корсен нашла дочку на поляне недалеко от башни с сокровищами и отправила за нами гончих, чтоб мы не докопались до корня проклятия. А над монетами – три тени…

– …тени большого огня, двуглавой башни и мертвеца! – выдохнул Киллиан. – Думаешь, торговец прознал о сокровищах Корсен и отправился за монетами?

– Судя по тому, что на нём проклятие было совсем слабое – он сам и отправился, – подтвердил Айвор. – И об условии знал. Да только нет у нас времени скакать в Дублин и обратно, быстрей будет отправиться напрямик в башню.

Отдалившись шагов на триста от дома семейства Макги, Айвор сделал Киллиану знак остановиться, а потом присел на корточки и начал осторожно разгребать листья и траву на краю тропинки. Из-под лесного сора вынырнул хрупкий и удивительно маленький стебелёк тимьяна. Айвор коснулся его – и на конце стебелька распустился цветок, нежно-розовый, как утренняя заря. Следом за ним проклюнулся ещё один, и ещё, и ещё, пока не запетляла в подлеске целая тимьяновая дорожка.

– Дай мне руку, – приказал Айвор, выпрямляясь. – Я нашёл короткий путь.

И только Киллиан сомкнул пальцы на жёсткой ладони компаньона, как тимьяновая дорожка вспыхнула огнём. С каждым шагом свет становился ярче, а лес по краям – темнее, точно его заливали густой смолой. Небо расцветилось жутковатыми оттенками, от зелёных до насыщенно-пурпурных, а солнце лопнуло и растеклось двумя серебряными лунами. На секунду Киллиан зажмурился, а когда открыл глаза, то впереди высилась башня – широкая, приземистая, с обвалившейся крышей…

– Двуглавая башня! – прошептал он, вглядываясь в расщеплённый силуэт.

– Да, она самая, – подтвердил Айвор. – И именно там, где говорила Корсен… Холмы и Корона!

Небо вдруг кувырнулось навстречу земле, и Киллиан одновременно ослеп, оглох и онемел, а когда немного пришёл в себя, то увидел ту самую башню шагах в двадцати, окружённую густой зелёной порослью.

– Рябина… – прохрипел Айвор, хватаясь за горло. Лицо у него, и без того фарфорово-бледное, напрочь утратило все цвета. – Дальше не могу… Чтоб её, колдунья, и когда успела!

– Тогда жди здесь, – решительно сказал Киллиан, поднимаясь на ноги и отряхивая колени от палых листьев. – А я пойду один.

– Нет, я сейчас навещу эту прохиндейку и заставлю её на корню сгноить…

– Ты же сам сказал – времени нет, – перебил его Киллиан и схватил за руку, заставляя смотреть в глаза. А глаза у Айвора были уже не просто чёрные – с багровыми сполохами, как тучи на закате. – Просто подожди немного. Я уже не ребёнок, кое с чем и сам могу справиться. А если уж и девочка почти справилась…

– Она не справилась.

– Я вернусь, честно, – попытался улыбнуться Киллиан и, уловив тень ответной улыбки, с облегчением отстранился. – Подожди немного. И не вздумай ходить за Корсен!

А солнце уже коснулось краем макушек холмов…

Пока Киллиан продирался к башне, рябина хлестала его по лицу, словно нарочно целила в глаза. Он едва успевал заслоняться и до входа добрался исцарапанный в кровь.

«Вот тебе и рябиновые розги…»

В башне же время словно остановилось. Сквозь полуобвалившиеся оконные проёмы и проваленную крышу виднелось ночное небо, беззвёздное и безлунное. Под ногами пружинила мягкая, рыхлая земля. Пахло почему-то, как в сыром подвале – плесенью и прокисшим деревом. И не было вокруг ни единого следа человеческого пребывания, кроме каменной плиты ровно напротив выхода, на которой стояли рядышком два сундучка. Киллиан осторожно приблизился к ним, но так ничего подозрительного и не увидел. Он обошёл их по кругу, рассмотрел и так, и эдак – и наконец решился дотронуться.

И в то же мгновение плечи его стиснуло что-то крепко, как тисками, и смрадное дыхание опалило шею.

– Зачем ты пришёл сюда, не-Оллен, человек? Со злом или с благом? Как берущий или как дающий?

Киллиан облизнул пересохшие губы и с трудом заставил себя проговорить:

– С благом… Как дающий.

Хватка слегка ослабела.

– Тогда дай мне покой, добрый человек. Не было у меня лёгкой смерти – был жгучий огонь. Не было у меня и посмертия – десять веков за чужим золотом слежу, монетку к монетке кладу, от воров берегу, от размена спасаю. Обездолила меня Канайд Оллен, всего лишила, и нет мне ни покоя, ни забвения, ни прощения, ни отдохновения…

Во второй раз ответить было ещё сложнее.

– Обещаю… И как же мне даровать тебе покой?

Тяжкое прикосновение исчезло.

– Похорони меня по-человечески.

И как только прозвучали эти слова, как что-то звякнуло за сундучками. Киллиан на коленях подполз поближе – и увидел на каменной плите медное блюдо, на котором лежал серый череп и две оголённые временем кисти рук. В глазницы черепу было вставлено по золотой монете, а каждую кисть охватывал золотой браслет.

– А… где мне тебя хоронить?

– Здесь и хорони, в доброй земле… А вынесешь кости за порог – колдунья Оллен тотчас же почувствует… Попробуешь сбежать – задушу как вора! Прокляну!

Последняя надежда на помощь Айвора умерла, так и не родившись.

Неподалёку от плиты Киллиан нашёл неглубокую канавку, вырытую, кажется, только недавно. «Наверно, это дело рук Кэрис», – подумал он и, решив, что лучше мало, чем ничего, принялся постепенно углублять ямку. Сперва это получалось легко. Но потом в мягкой земле стали попадаться корешки, мелкие камешки, глиняные черепки… Сорвав до половины ноготь, Киллиан понял, что так дело не пойдёт и начал оглядываться по сторонам в поисках того, что сошло бы за лопатку. Но в сундуках были одни монеты, а самый крупный камешек и пол-ладони бы не закрыл…

И тут Киллиана озарило.

«Блюдо!»

С подобающими извинениями переложив череп и кисти на плиту, он попробовал поскрести землю блюдом. Так выходило копать сподручнее, хотя и всё равно медленно. И, как назло, было не видать в окна ничего, кроме беззвёздного ночного неба, чтобы определить, долго ли до полуночи. По ощущениям выходило, что ещё долго, но слишком уж ломило плечи и руки, словно работал он уже несколько часов кряду… А яма так и не становилась больше. Стоило отвлечься на секунду, как земля ссыпалась обратно, как далеко её ни складывай, а тонкие корешки спутывались, и разрубал их только край медного блюда.

И, как в насмешку, звучала в ушах привязчивая песенка:

«Тик-так, тик-так, полночь близится, добряк, не успеть тебе никак!»

– А вот и врёшь, – бормотал Киллиан себе под нос. – Успею. Обязательно успею!

Он и сам себе не поверил, когда понял вдруг, что стоит в яме, глубиною по пояс.

«Ну, что ж, может, для обычной могилы это и мелковато, но мне ведь и не целое тело хоронить».

Спохватившись, что нет ни гроба, ни коробки, ни даже простыни, чтоб обернуть останки, Киллиан стащил с себя плащ и бережно завернул в него череп и кисти. Потом он положил свёрток на дно ямы и стал сгребать землю блюдом; сухие частички барабанили по плотной ткани, словно капли дождя – по черепичной крыше. И то справа, то слева шею опаляло чужое дыхание, и слышался шёпот:

– Быстрее… быстрее… быстрее!

Наконец холмик земли сравнялся с краями. Киллиан разровнял его и спросил:

– Как тебя звали, обездоленный дух?

И послышался тихий ответ:

– Мирху, Гончая Моря.

– Покойся с миром, Мирху. Я скорблю о тебе и прошу для тебя покоя и прощения.

Самый большой из выкопанных камней Киллиан положил в изголовье могилы, а потом начертал на ней крест и прочитал молитву. И как только он сделал это – вздрогнули сундучки с золотом, а в окнах показалась полная луна.

Чары Канайд спали.

Обратно сквозь рябиновую поросль Киллиан продирался ещё медленнее, чем в первый раз. И не потому, что ветви хлестали – нет, они успокоились, а потому, что ноги стали точно набитые ватой кульки. С неба таращилась круглая луна, белая, как монета из чистого серебра. И в свете её всё было ясно видно, как днём.

Айвор дожидался так близко, как только позволяли рябиновые лозы – сгорбленный, уставший и потускневший. Когда Киллиан приблизился, он сказал, не оборачиваясь:

– Половина первого, между прочим.

– Извини, что задержался, – хмыкнул Киллиан и подал ему руку, помогая встать.

– Задержался он…

Но Айвор почему-то руки не принял. Наоборот, отвернулся наполовину.

– Ты обиделся?

– Я-то? Нет, почему, – спокойно ответил фейри, и тут Киллиан наконец смог заглянуть к нему в лицо.

Щёку и лоб пересекал узкий багровый шрам, какие бывают от хлёстких и подлых ударов.

«Ах, вот оно что…»

Усевшись рядом с компаньоном, Киллиан мягко, но настойчиво взял его за руку, не позволяя вывернуться, и медленно закатал рукав. Белую кожу сплошь испещряли уродливые отметины – полосы, как от ожогов, волдыри, полузатянувшиеся раны…

– И когда ты сунулся в рябинник, дурень?

– Без четверти полночь, – коротко ответил Айвор, всё ещё не глядя на компаньона, и одёрнул рукав. – Не пугайся, на мне всё зарастёт, не пройдёт и трёх дней.

– Зачем ты вообще это сделал?

– Захотелось, – фыркнул он. – Кто ты такой, о смертный, чтоб я тебе отчитывался?

– Ха-ха.

– Холмы и Корона! Воспитал нахала на свою голову…

– Айвор, а что теперь будет с сокровищами Оллен?

– Кто знает… Сперва расскажи, что с тобой в башне случилось, а потом я подумаю.

И Киллиан рассказал – насколько смог, потому что воспоминания путались, как после лихорадки. И шепчущий дух казался уже вымыслом, плодом разгорячённого воображения, и беззвёздное небо в обваленных окнах – дурным видением… Но Айвор не перебивал, а порой даже и кивал одобрительно, словно подтверждались его догадки. И когда история подошла к концу, он сказал:

– Что ж, мне всё понятно. Канайд Оллен жила в жестокие времена. О, я их помню хорошо – тогда не принято было церемониться с врагами. С ними, пленёнными, поступали безжалостно, и за отцов часто наказывали детей… Неизвестно, чем этот Мирху насолил могущественной колдунье, но отомстила она ему на славу – привязала к сундукам с золотом и заставила век за веком возвращать каждую монетку, взятую из них, обратно. И дух, которому осталась отмерена мизерная доля свободы, каждому чужаку, который проникал в сокровищницу Оллен, предлагал сделку. Ручаюсь, жадный лавочник выскочил из башни, как только услышал про похороны! И неважно уже было, взял он хоть одну монетку или нет – дух уже разозлился и проклял его. А красавица Кэрис решила пожертвовать семейным достоянием, чтобы спасти любимого, да силы не рассчитала…

Айвор умолк и потёр запястье, болезненно морщась. Луна сонно уткнулась в облако, приглушая свет.

– Получается, теперь в сундуках – обычное золото? Не неразменное?

– Получается, так, – согласился Айвор. – Но, может, это и неплохо. Ты сам посмотри. Корсен всю жизнь провела в доме, боясь лишний раз переступить порог, и во всём полагалась на колдовское наследство. А Кэрис, хотя она ещё девочка, предпочла мёртвому золоту живого человека. И не знаю, будет ли она счастлива в жизни или нет, но свободна – точно будет.

– Философское у тебя настроение, – улыбнулся Киллиан.

– Просто шрамы жжёт, – рассмеялся Айвор. – Сейчас, отсидимся немного – и будем возвращаться в Дублин. Нив, наверно, заждалась уже.

«Ещё как заждалась, – подумал Киллиан. – Как появимся – она сразу копытом в лоб даст. Чтоб впредь не пропадали на два дня, не предупредив».

Но вслух он этого, конечно, не сказал.

…А где-то далеко-далеко, в маленьком домике на Полынной улице, новенькая рубаха вдруг трепыхнулась, как сухой лист над жарким костром – и рассыпалась лёгким пеплом.

Глава 4. Душа в ларце

Терпение у Киллиана лопнуло, когда очередную хихикающую девицу Айвор привёл прямо домой, ночью, в жуткую грозу. Девица щеголяла в насквозь промокшем светлом платье, юбки которого интригующе облепляли ноги, а шнуровка была слегка распущена.

– Клиентка? – с сомнением поинтересовался Киллиан, в одной рубашке выскочивший из спальни на шум, смешки и дробный цокот каблучков. – Полагаю, нет. На гостиницу денег не хватило?

Девица хихикать перестала, опустила взгляд, покраснела и уткнулась Айвору в плечо, словно в поисках защиты.

– Сгинь, Флаэрти, – устало вдохнул фейри и склонился к новоявленной даме сердца: – Тебе показалось, солнышко, здесь никого нет, кроме парочки нудных призраков…

…А потом Киллиан вдруг обнаружил себя в порту, на пирсе, среди бушующих волн.

Ночью, в грозу, босиком и почти без одежды.

– Ненавижу фейри, – доверительно сообщил он низким тучам и яростному ветру. Ветер взвыл и возмущённо ляпнул по щеке мокрым дубовым листом. – Только одного фейри, – поспешил уточнить Киллиан. – Самовлюблённого, бесстыжего и бесчувственного. Выставлять друга на улицу из-за какой-то девицы – разве это дело?

Тучи недоверчиво моргнули молнией – а потом осуждающе загрохотали. Ветер аккуратно подтолкнул в плечо, подальше от края пирса, поближе к берегу.

– Ну, топиться от огорчения я не буду, можете не волноваться, – заверил неизвестно кого Киллиан. – Дайте мне только до дома добраться, а уж там…

Идти по склизким, опасно прогибающимся доскам было бы нелегко даже днём и в ясную погоду. А уж ночью, под проливным дождём… Дважды Киллиан оступался и падал; в первый раз почти без последствий, во второй – обзавёлся роскошной ссадиной на колене и занозами на ладонях. После этого он стал осмотрительнее и передвигался уже исключительно медленно, крепко держась за поручень. Но уже на лестнице, ведущей к берегу, снова поскользнулся – и ухнул в воду, сам не успел понять, как.

Море было холодно, как талая вода, и солоно до того, что жгло царапины как огнём.

«Мне конец», – успел подумать Киллиан, наугад болтая руками, ногами и не представляя даже, где дно, а где поверхность. Но тут откуда-то из глубины взметнулась странно плотная волна – и подтолкнула вверх. Запястье крепко обхватила тёплая ладонь и с силою потянула; Киллиан, уже задыхаясь, вынырнул – и увидел прямо перед собою грубые, заросшие ракушками сваи. Следующая волна буквально зашвырнула его на доски, промокшего до нитки, продрогшего – но живого. Вокруг пальцев намоталась какая-то прочная и тоненькая верёвочка с продырявленным камешком-подвеской. Откашлявшись, Киллиан попытался разглядеть его, но не смог – света не хватало. Карманов у рубашки, разумеется, тоже не обнаружилось, а выбрасывать странный подарок моря было как-то неловко… Поколебавшись недолго, Киллиан надел шерстяную нитку на шею и, поднявшись, тяжело поплёлся вдоль берега, пытаясь сообразить, что это за место и далеко ли оно от дома.

А потом он разглядел сквозь пелену дождя знакомый рыжий огонёк маяка – и выдохнул с облегчением.

«К утру доберусь».

Как и подобает истинному колдуну фейри, Айвор был не только жесток, себялюбив и коварен, но и беспечен. И сказочно, ошеломляюще прекрасен – разумеется, если желал таковым быть… Словом, когда Киллиан, измотанный, пропахший затхлорыбным запахом доков, в кровь сбивший ноги на брусчатке мостовых, вымокший до нитки и продрогший до костей, поднялся на второй этаж и распахнул дверь спальни, злорадно стиснув в горсти недозрелые рябиновые ягоды, Айвора едва не спасло это самое последнее свойство фейри. Ведь Киллиан, как ни крути, был всего лишь простым смертным. И при виде сонно, беспечно разметавшегося на подушках черноволосого дива дивного, в груди что-то дрогнуло, захолонуло – не иначе, слабое до чудес человечье сердце, и словно бы шепнул кто-то на ухо: «А может, не надо?»

…«Едва не спасло» – потому что в следующую секунду диво приподнялось на локте, насмешливо сощурилось и поинтересовалось омерзительно довольным голосом:

– Хорошо прогулялся?

– Чудесно, – улыбнулся Киллиан и щедро осыпал ложе любви зелёной рябиной.

Вопль компаньона и вторящий ему визг девицы слышны были, кажется, в самом Дублинском замке.

Позже, много позже, когда хмурая, невыспавшаяся Нив увела всхлипывающую блондинку на кухню, отпаивать крепким сладким чаем, когда разбитое окно само по себе затянулось зелёным плющом, когда опрокинутую кровать вновь утвердили на четырёх ножках, а подушки перестали кружить под потолком стаей разъевшихся чаек, Айвор, наконец вычесав широким гребнем последние рябиновые листики из волос, накинул рубашку и уставился на компаньона исподлобья:

– Готов после некоторых раздумий признать, что тебе иногда невыносимо быть свидетелем моего совершенства во всём, – произнёс он удручённо. – Но чем, скажи, провинилась бедняжка Люси?

– Люси? – выгнул брови Киллиан.

– Возможно, Мэри, – осторожно предположил Айвор.

– Итак, Мэри?

– Или Абигейл. Что ты цепляешься к мелочам? – возмутился фейри. – Я же не спрашиваю, почему ты заявился в таком виде.

Киллиан понял, что если он услышит ещё один вопрос в таком же духе, то горсточкой рябины компаньон уже не отделается.

– Это мне нужно у тебя спрашивать.

– У меня? – искренне удивился Айвор.

– У тебя! – вспылил наконец Киллиан. – А кто, по-твоему, перенёс меня в грозу аккурат на самый пирс? Пока я оттуда выбирался, то чуть не потонул!

Тут взгляд у Айвора странно потемнел – или это вновь сгустились на небе тучи? – а губы изогнулись в растерянной улыбке.

– Мальчик мой… Не хочу тебя расстраивать, но перенести кого-то щелчком пальцев я не могу. В моих силах, к примеру, заморочить простому смертному голову и отправить его, скажем, прогуляться вокруг дома и остыть. А если этот смертный вдруг обнаружил себя в порту… Ну-ка, садись сюда и рассказывай. Всё и в подробностях.

Киллиану стало вдруг стыдно и муторно. Не из-за рябины, конечно – её-то компаньон в любом случае заслужил, а из-за ощущения, что ночная прогулка – только начало некой запутанной истории, с которой уже очень скоро придётся разбираться. Возможно, даже сегодня – с недосыпа, слегка простывшим и очень, очень уставшим. Айвор взглянул искоса и понимающе вздохнул, а потом накинул ему на плечи одеяло небрежным жестом – так, словно и не заботился вовсе, а сбрасывал что-то ненужное.

Но стало теплее.

– Рассказывать особенно и нечего, – признался Киллиан вполголоса. – Очнулся на пирсе, потом добирался всю ночь до дома. А там, в порту, свалился в воду, но нечто вытолкнуло меня из моря. Похоже на волну, только тёплое… – Он нахмурился. – Когда я наконец выбрался на землю, то в руке у меня была подвеска, камушек на шерстяной нитке.

– И куда она потом делась? – заинтересовался Айвор.

Киллиан молча выпростал из-под рубахи ту самую нитку.

Компаньон осторожно постучал по камешку чёрным ногтем, царапнул шершавую поверхность – и отстранился.

– Почти ничего волшебного в нём нет. Сделана эта вещь руками подводных фейри, причём женскими руками. Обычная пометка – проследить за кем-то незаметно, отличить среди прочих людей. Для многих из Добрых Соседей вы все на одно лицо, – невесело улыбнулся Айвор. – Так что, если чутьё меня не подводит, скоро нам ждать визита красивой женщины. Надо бы отправить бедняжку Люси домой – вот ведь ей не повезло с первой ночью, точнее с первым утром.

– Сам виноват, – вяло огрызнулся Киллиан.

Айвор возражать не стал.

И насчёт женщины он, как всегда, не ошибся.

Весь оставшийся день небо хотя и хмурилось, но скаредничало – до самой темноты на улицы Дублина не упало ни капли дождя. Что-то тяжёлое словно давило на плечи, не давало вдохнуть полной грудью, прибивало мысли к земле. Нив, то и дело отвлекаясь от домашней работы, присаживалась на подоконник и, тоскливо шмыгая носом, глядела в ту сторону, где осталась её родная река; Айвор ушёл провожать бедняжку Люси-Мари-Абигейл, да так и потерялся где-то, вернувшись лишь к пятичасовому чаю.

И только Киллиан был доволен погодой. Он проспал весь день, разморённый после тёплой ванны и сытного завтрака, а к ужину спустился отдохнувшим, свежим и полным сил. Нив, увидев его, тоже повеселела и вдобавок к жаркому и к запечённому картофелю выставила на стол деликатесы из тайника на особый случай – маринованные овощи, паштет в горшочках, грибы в остром соусе, а к десерту пообещалась испечь сладкий пирог с ревенём и убежала вниз, на кухню. В доме вкусно пахло, было тепло и уютно, и Киллиану даже лень стало сердиться на компаньона, предусмотрительно отсевшего за дальний край стола. Вскоре из кухни запахло выпечкой, а за окном зашелестел дождь – сперва тихо, но потом всё настырней и настырней, пока не превратился в настоящий летний ливень. И в ту самую минуту, когда Нив показалась на пороге гостиной с пирогом на блюде, а Айвор уверился, что ему ничего не грозит и подсел поближе к компаньону, пустившись в подробный рассказ о прелестях Абигейл-Люси-Марии, кто-то громко постучал в двери – сильно, точно великан или оборотень.

– Пойду взгляну, кто там, – оживился Киллиан, обрадовавшись, что ему не придётся слушать очередную пикантную историю.

– Я тоже взгляну, – неприятно сощурился Айвор, поднимаясь из-за стола. – Мне это не нравится.

Что именно «не нравится», объяснить он не удосужился.

Киллиан после таких намёков ожидал увидеть по меньшей мере громилу из тех, что в цирке напоказ гнут кочергу. Но открыл дверь – и почувствовал, что щёки у него запылали.

На пороге стояла молодая женщина – не сказать, чтоб удивительная красавица, но премиленькая. Лицо у неё было округлое, как у фермерской дочери, губы – пухлые, глаза – ясные и голубые. Волосы желтовато-соломенного оттенка вились пышными крупными локонами и ниспадали до самой талии, не прихваченные ни лентой, ни заколкой. Незнакомка носила красную охотничью шляпу с пером, белую рубаху из тонкого льна…

…и больше ничего.

– Meppoy, – цокнул языком Айвор, придерживая за плечи растерявшегося компаньона. – Слышал, вы чаще разгуливаете по берегу в образе чёрной коровы. И кто же подарил тебе человечий облик, красавица?

– Батюшка, – опустила густые ресницы мерроу. Своим видом она, похоже, была нисколько не смущена. – Матушке наши мужчины пришлись не по нраву, вот она и увела под воду человека.

– И где же тогда полагающаяся полукровке чешуя? – скептически поинтересовался Айвор. – Ах, да. Вижу. Можешь не отвечать. Рубашка?

– Лучше мне её не снимать, чтобы не пугать людей, – согласилась мерроу и со вздохом заправила за ухо прядь волос. – Так я войду?

– Мальчика ты мне уже перепугала, – проворчал под нос Айвор и ответил громко: – Дело своё ты можешь изложить на пороге. А я уже решу, помогать или нет.

В ясных голубых глазах мерроу промелькнула неприятная тень.

– Ой ли? – Острый коготок подцепил шерстяную нитку на шее у Киллиана прежде, чем кто-либо успел пошевелиться. – А как же долг жизни? То, что попадает в море, принадлежит мерроу и селки…

Некоторое время Айвор и гостья сверлили друг друга взглядами, но потом он вздохнул и отступил, одновременно сдёргивая с шеи Киллиана шерстяную нитку.

– Так уж и быть. Одну услугу я тебе окажу. А это, – он небрежно швырнул камешек с ниткой на порог, – можешь забрать. В напоминаниях не нуждаюсь.

В гостиную Айвор прошёл быстрым лёгким шагом, почти не касаясь босыми ступнями пола, но дом жалобно скрипел и дрожал, как от порывов ураганного ветра. Ветки деревьев скреблись в окна, словно просились войти. И пахло тимьяном – сильно, как от растёртого на ладони живого листа.

Мерроу огляделась, фыркнула и, гордо вздёрнув подбородок, переступила через амулет.

– Пугай, пугай, колдун, – прошептала она едва слышно, следуя за Айвором. – Всё равно ты на крючке. Связан, запутан – сам виноват, нечего своими сокровищами разбрасываться!

От простых слов Киллиана почему-то замутило, как от вони гнилой рыбы. Он задержался на пороге, жадно глотая сырой воздух; очень хотелось выйти на улицу и постоять несколько минут под дождём, чтобы вода смыла с кожи неприятное липкое чувство.

«Меня использовали».

Уже закрывая дверь, он заметил, что через порог протянулись гибкие, длинные плети дикого тимьяна. Тоненькие росточки оплели и шерстяную нитку, и камешек так плотно, что кроме зелени уже и нельзя было ничего разглядеть. Но плети продолжали тянуться и сжиматься, и мелкие белые цветки наливались лиловым цветом.

Киллиан подумал, что к ночи от камешка останется одна только мелкая крошка.

Тем временем мерроу уже обосновалась в гостиной, явно чувствуя себя в чужом доме так же непринуждённо, как на дне морском. Говорила она громко и уверенно; слышно её было даже из холла.

– …Ты, конечно, прав, колдун – я больше мерроу, чем человек, хотя отец мой был и из людей. Имён у меня хватает, но я предпочитаю зваться Бридин, так ко мне и обращайся. Род наш невелик. Из женщин в семье я нынче старшая, но у меня есть любимая младшая сестра. Мы зовём её Уэни, потому что таких зелёных глаз нет ни у кого во всей Ирландии…

– Ни у кого? Это ты ещё не видела мою сестру, глупая мерроу по имени Бридин, – небрежно махнул рукой Айвор. И, задумчиво опустив взгляд, добавил: – Впрочем, лучше бы тебе с ней никогда и не встречаться. Продолжай, продолжай, не смущайся.

Бридин и бровью не повела.

– Так вот, у меня есть сестра Уэни, чьи зелёные глаза могут посрамить даже западные холмы своей красотой. Уэни была жемчужиной дна морского, но её похитил некий мерзавец, чьего имени – к счастью для него – я не знаю… Если ты вернёшь мне сестру, колдун, то я посчитаю, что долг оплачен. Жизнь за жизнь.

– Жизнь за жизнь, – согласился Айвор неожиданно легко и добавил загадочно: – Как долг был получен, так он и будет оплачен.

И мерроу почему-то вздрогнула.

Задержалась она в доме ненадолго. Этому весьма поспособствовала Нив, которая стояла в дверях комнаты, выразительно похлопывая по ноге тяжеленной кочергой, и в упор смотрела на гостью чёрными звериными глазами. Один раз поймав её взгляд, Бридин больше не оборачивалась. Киллиан, понимая, что разговор не клеится, а поручение выполнять потом так или иначе придётся, потихоньку оттеснил компаньона в сторону, шикнул на Нив и начал расспрашивать мерроу сам.

К несчастью, знала она не слишком много.

– Где вы видели сестру в последний раз?

– Близ деревушки… Не знаю названия, – наморщила Бридин лоб. – Там две скалы сходятся, как створки раковины, и через расщелину перекинут верёвочный мост. И на южной скале, где спуск пологий, стоит деревня, а на северной когда-то давным-давно был храм богини моря. Но уже много веков он пуст и разрушен, и камни его оплетает вьюнок, а у подножья живут лисы.

– Очень поэтично, – сдержанно похвалил Айвор. Мерроу оскалилась, и Киллиан поспешил спросить:

– А если считать от того места, где я чуть не утонул, то как добраться до этой деревушки?

– О, очень легко, – оживилась Бридин. – Нужно плыть к юго-западу, мимо маяка, примерно два часа. Не очень быстро плыть, в удовольствие, – подумав, добавила она.

Киллиан переглянулся с Айвором и тот кивнул, давая понять, что этого достаточно.

– А что заставляет вас думать, мэм, что Уэни именно похитили?

– Шапка, – без колебаний ответила мерроу. – Такая же, как у меня. Без этой шапочки мы не можем жить под водой. Вечером, в первый день убывающей луны, я видела свою сестру на скале подле храма, но без шапочки, зато в человечьей одежде. Уэни в отличие от меня больше человек, чем мерроу, – призналась Бридин неохотно. – Она часто гуляла вечерами по берегу, сидела на камнях, а ночью даже заходила в деревню и заглядывала в окна.

– Понятно, – задумался Киллиан. – Значит, волшебную шапочку у вашей сестры отобрали. И, судя по оговоркам, вы догадываетесь, кто мог это сделать.

Фраза прозвучала невинно, но Бридин зло оскалила мелкие, острые зубы и прошипела:

– Мерзкий человечий рыбак из мерзкой человечьей деревушки! Я уверена в этом! Один такой постоянно крутился на берегу, когда Уэни там гуляла! А ещё… – Бридин запнулась. – Ещё Уэни рассказала мне, что как-то раз попала в беду, и её выручил мальчишка из деревни. Было это десять лет назад.

– Вот как? Ну-ка, рассказывай подробнее, – заинтересовался Айвор и даже временно пересел поближе к мерроу. – Что за мальчишка такой?

– Не знаю, – пожала она плечами. – Но как-то раз Уэни пошла гулять по берегу в очень ветреный день, и шапку сорвало у неё с головы. К счастью, улетала шапка недалеко, то ли в чей-то сад, то ли просто на дерево попала… Уэни не умеет лазить по деревьям. Вместо неё наверх карабкался какой-то мальчишка. А эта дурочка наверняка рассказала ему, как важно для мерроу хранить свою шапку! А если знал, то мог и украсть, потому что тогда Уэни не вернётся в море и станет его женой! Как можно не желать её? Она же прекраснейшая жемчужина моря!

– И у бедной Уэни глаза зеленее западных холмов, – серьёзно добавил Киллиан. – Конечно, мы вам поможем. Даже если бы не долг жизни, вы могли бы обратиться к нам, и…

Тут Айвор так двинул ему острым локтём под рёбра, что Киллиан закашлялся, а сам обернулся к мерроу.

– Конечно, мы поможем тебе, Бридин. – Тонких губ фейри едва-едва коснулась мимолётная улыбка. – Не сомневайся. В распрях между людьми и волшебным народом я всегда на стороне детей Дану, а не сыновей Миля. Люди недостойны того, чтобы прятать драгоценные жемчужины моря в грязных шкатулках своих убогих домов. Но если кто-то из-под холма найдёт такую жемчужину среди людей, он имеет полное право её присвоить, верно? – Киллиан почувствовал, как медленно компаньон обнимает его за плечи и мягко, но с неодолимой силой притягивает к себе. – И, наверное, он захочет быть уверенным в том, что жемчужину у него не отберут? Так давай подпишем договор, чтобы не было потом разночтений и упрёков. Я со своей стороны пообещаю вернуть волшебную шапочку твоей сестре Уэни и указать бедной девочке путь к морю, – вкрадчиво прошептал он прямо над ухом у Киллиана. Бридин смотрела на них, не мигая, выпуклыми посветлевшими глазами, и сквозь бледную её кожу просвечивала зеленоватая рыбья чешуя. И у Киллиана вело голову – то ли от напряжения, то ли от духоты, то ли от густого запаха тимьяна и цветов клевера. – А ты поклянёшься простить этому мальчику его долг и навсегда оставить его в покое, не преследовать ни для мести, ни для игры, ни для добра, ни для зла… если я выполню условия договора.

– А если не выполнишь я заберу его на дно морское и сделаю своим мужем, – с вызовом откликнулась Бридин и стиснула зубы, ожидая отповеди.

Но Айвор только рассмеялся, щекоча дыханием шею бедному компаньону, который уже и не знал, куда деваться от двух заигравшихся фейри:

– Конечно, любезная мерроу, договор есть договор! Его не обманешь. Вот смотри, – взмахнул он рукою, и из-под манжеты выскользнул плотный свиток и тут же распался на две точные копии. – Здесь записаны все условия. Оба экземпляра абсолютно одинаковые. Сейчас мы их подпишем, и каждый заберёт свою копию. И как только условия договора будут исполнены – чернила из красных, как кровь, станут чёрными, как эбеновое дерево. И тот, кто после этого нарушит условия… скажем, умрёт? – предложил он небрежно.

Киллиана бросило в холодный пот.

– Мне это подходит, – согласилась мерроу. – Я юлить не собираюсь, а вот ты, колдун… Смотри, как бы твой договор против тебя не обернулся.

– Придётся мне, видимо, исполнять все условия, – тонко улыбнулся Айвор.

Бридин в ответ ощерилась. К счастью, вскоре после этого она ушла, забрав с собой исписанный алыми чернилами свиток.

Порог к тому времени был уже совершенно чист – ни тимьяна, ни шерстяных ниток, ни камешка.

Как только Нив закрыла дверь за неприятной гостьей, Айвор отпустил компаньона и с хрустом потянулся:

– Ну и утомительны же эти разговоры, – пожаловался он в пустоту.

Киллиан обернулся, чувствуя, что ещё немного – и он заберёт у Нив кочергу, а потом…

«А потом или согну её пополам, или вытяну кое-кого поперёк спины. Чтоб не темнил зря».

– И что это всё значит?

– Да так, – беспечно пожал плечами Айвор и улыбнулся. – Отвык я разговаривать со своими родичами. С людьми проще. А тут – словно вернулся на семейный ужин. Ах, как мы с сестрой бывало перетягивали друг у друга замки, слуг и святилища! Загляденье просто. А однажды собственный брат выманил у меня древний фоморский фолиант, и я ещё и виноват оказался! Гм… что-то я затосковал, – объявил он вдруг томно и поднялся на ноги, одёргивая старомодный сюртук. – Пойду, пожалуй, развеюсь… В картишки сыграю, что ли.

Киллиан мгновенно позабыл обо всех мерроу и договорах вместе взятых:

– Если проиграешь больше десяти фунтов, клянусь, я…

– Да ладно, я немножко, – подмигнул Айвор и прищёлкнул пальцами.

С потолка вдруг хлынула вода – сплошным потоком. Киллиан зажмурился… но, к огромному своему удивлению, не почувствовал ничего, а когда вновь открыл глаза, то Айвор уже сбежал.

Воды никакой, естественно, и не было.

Киллиан обменялся с Нив взглядами.

– Может, пирогу? – мрачно предложила она. – Свеженький, только из печки. Тёпленький, с корочкой, а внутрях ягодки. Мой батяня бы такое сроду в рот не взял, без мяска-то.

Невольно Киллиан рассмеялся:

– А я, пожалуй, возьму. Может, у камина посидим? Вдвоём.

– Это я завсегда! – обрадовалась Нив и зарделась: – Сейчас, того… пирожка и кувшин с молоком с кухни заберу, мигом!

В ту ночь Айвор так и не вернулся. Киллиан прождал ненадёжного компаньона почти до утра, сидя с книжкой у камина и любуясь попеременно то на языки пламени, то на свернувшуюся клубком на ковре и сладко сопящую Нив. Дождь за окном то утихал, то расходился сильнее, и звук напоминал шелест волн, лижущих песчаный берег.

Молоко было выпито, пирог – съеден, книжка – дочитана, огонь в камине угас, а фейри так и не появился.

Киллиан не помнил, когда заснул. А разбудил его уже далеко за полдень весёлый оклик:

– Собирайся, засоня! Мы едем в Дуан-Лэйр!

– Какой такой ещё Лэйр? – сонно пробормотал Киллиан, выпутываясь из целого вороха одеял, стащенных, кажется, со всего дома. – Я не… Айвор, отпусти мою ногу, я сам встану!

– Встанешь, встанешь, ещё и бегом побежишь, – рассмеялся бессовестный компаньон. Киллиан с трудом принял сидячее положение, болезненно щурясь на яркий полуденный свет; за окном, похоже, светило солнце – ни следа вчерашнего дождя. Айвор, по-прежнему босой, без сюртука, с веточками и листьями в спутанных чёрных волосах, расхаживал по гостиной кругами, хватаясь то за настольные часы, то за статуэтку, то за портрет, то за вазу, но ни на чём подолгу не задерживая внимание. – Дуан-Лэйр – та самая деревушка, о которой говорила мерроу. Я так и знал, что в описании есть что-то знакомое! Ущелье, храм богини моря на скале… Ночью я всё проверил, и теперь сомнений нет – это Дуан-Лэйр. Даже старый подвесной мост сохранился – сколько ему уже лет, четыреста, пятьсот? Или это построили новый?

Айвор распахнул окно и вытянулся на мысках навстречу солнечному свету и летнему ветру. Киллиан принюхался к своей рубашке, решая, не сменить ли её на свежую или можно обойтись, и заметил:

– Что-то ты сегодня взволнован, как невеста перед свадьбой.

Улыбка фейри поблёкла.

– Старые воспоминания, – вздохнул он. – Не обращай внимания. Переоденься скорее – и пойдём, и так много времени потеряли. Нив собрала нам корзинку с провизией – по дороге позавтракаешь. Даже волшебными тропами до нужного места добрых два часа ходу.

Дорога к Дуан-Лэйр начиналась прямо на заднем дворе.

Киллиан сам себе не поверил, когда Айвор приподнял от земли гибкие ветви непроглядно густого жасмина у ограды, а за ними открылась взору арка из переплетённых лоз в половину человеческого роста – и потайная тропинка. Сперва она шла по жасминовой чаще, потом – мимо деревянного сарая, которого отродясь не было в окрестностях Рыночной площади; и вдоль длинного приземистого дома – из розового камня, с пышной соломенной крышей и пятью разнокалиберными трубами; и между высокими зелёно-золотыми холмами, сплошь в люцерне и вьюнке-звездчатке; через два… три, четыре – нет, через бессчётное количество ручьёв и рощиц; через лес – такой старый, что каждое дерево там было в пять обхватов, а небо и не показывалось за сплетением ветвей; и через чьи-то заповедные огороды с пряными травами – дальше и дальше, пока откуда-то не повеяло солью и морем, и не заголосили крикливые чайки.

Сперва от чудес глаза разбегались, но потом Киллиан попривык, расслабился и даже позволил себе отвлечься на содержимое корзинки – благо Нив расстаралась на совесть. Айвор на завтрак не покушался и шёл немного впереди – по случаю жары без любимого камзола, в одной широкой рубашке зелёного шёлка, но зато к поясу брюк был прикреплён серебристый кинжал, без всяких ножен, на простой кожаной петельке. Даже волосы в косу собрать компаньон поленился – так, перехватил на середине длины, под лопатками, чёрной лентой.

– Далеко мы уже от Дублина? – поинтересовался Киллиан, звучно хрустя сладким, словно только что сорванным с ветки яблоком. В корзине ещё оставалась парочка таких же, а ещё несколько ломтей хлеба, сыр, добрый шмат копчёного окорока, холодные оладьи из картофеля, два куска пирога с ревенём и мех с молодым, кислым и почти не пьянящим вином. – Мне кажется, что погода слегка изменилась…

Айвор весело фыркнул и потянулся на ходу, привстав на мыски.

– Ещё б ей не измениться. Отсюда до города – полдня верхом, если лошадь пойдёт быстрым шагом. Мерроу в море передвигаются быстрее даже глубинных течений, причём без всякого колдовства. На человечьи мерки до нужного места – почти целый день пути. Впрочем, почему бы не прогуляться немного, если этот самый денёк так хорош? – обернулся он и подмигнул.

«Действительно, почему бы и нет».

– Кстати, о мерроу, – спохватился Киллиан. – Как ты думаешь, Бридин нас не обманула? Людей она недолюбливает, похоже.

Айвор замедлил шаг, позволяя компаньону поравняться наконец, и только тогда ответил, слегка понизив голос:

– Вообще-то мерроу обычно любят людей, что их женщины, что мужчины, хотя с последними я предпочитаю не встречаться – слишком уж страшны. Представь себе – голова здоровенная, глаза выпученные, тело раздутое и словно набок свёрнутое, чешуя зелёная, наросты, ракушки прямо к бокам липнут… Бр-р! А уж амбре от них – стухшая селёдка и то лучше пахнет. А вот женщины мерроу как на подбор красавицы – ну, ты и сам видел Бридин, а она самая что ни есть обычная для своего племени. Поэтому, кстати, девицы-мерроу и уводят человеческих мужчин в океан. Судьба у полукровок незавидная – нигде толком прижиться не могут, но большинство из них выбирает море. Там поспокойнее, чем с людьми.

Сперва Киллиан хотел возмутиться за род человеческий, а потом представил себе жизнь какого-нибудь мальчишки-полукровки в прибрежной деревне – и раздумал. Хорошо, если бедолагу на первых годах жизни камнями не побьют за чешую на лице или перепонки между пальцами.

А фейри – почти все – кровь свою ценили, будь даже родич седьмая вода на киселе.

– Но Бридин, видимо, смертные когда-то сильно обидели, – задумчиво продолжил тем временем Айвор. – Наверняка она потом и сестру против них настраивала, но у той сердце оказалось человеческое… Впрочем, гадать нет смысла, – опомнился он. – Сперва найдём эту Уэни, а потом уже думать станем. А то, что Бридин с самого начала обманывала – и так ясно. Только ведь не докажешь. Мне бы хоть на час вернуться в ту пору, когда я… – совсем тихо произнёс Айвор и сам же себя оборвал, прибавляя шаг: – Вот мы и пришли, кстати. Погляди-ка, мой милый друг – как, похоже это местечко на то, что описывала мерроу?

Повинуясь жесту напарника, Киллиан поднырнул под низко склонённые ветви одичавшей яблони – и замер.

Высокий отвесный берег был рассечён надвое узким клином расщелины. Где-то далеко внизу мерно грохотала вода, волны с шипением втискивались между камнями, расплёскивались о скалу – и отползали. Дальше расщелина переходила в изломанный овраг с топким дном, а между высшими точками двух берегов тянулся подвесной мост – недлинный, шагов на пятьдесят, и совершенно бесполезный, потому что куда легче и безопасней казалось обойти по оврагу, чем ступать на ненадёжную опору.

Правый берег, более широкий и пологий, спускался к рыбацкой деревушке на холме между лесом и морем. Каменистый и лысый, он выглядел издалека серо-коричневым массивом, на который и ступать-то неприятно. Зато левый берег, обрывистый, немного напоминающий башню посреди поля, покрывала сплошная травяная поросль с редкими вкраплениями ярко-голубых куртин лесных колокольчиков.

Ни развалин, ни хотя бы крупных камней на том берегу Киллиан не заметил.

– Идём… – Айвор тронул компаньона за руку, так осторожно, словно он не направлял, а наоборот, искал поддержки. – Нужно пройти по мосту. Обязательно, иначе никак.

У него был такой голос, что Киллиан и не подумал сопротивляться.

А вблизи мост выглядел ещё более жутко, чем издалека.

Вместо перил – толстые, лохматые от времени канаты, под ногами – не надёжные доски, а какие-то неряшливые вязанки хвороста, кое-как скреплённые друг с другом и с канатами опоры. Когда Айвор ступил на мост, тот остался недвижим. Но стоило Киллиану сделать единственный шаг, как налетел снизу упругий порыв ветра, и мост взбрыкнул, словно лошадь в попытке сбросить ненавистного седока.

Киллиан вцепился в канаты обеими руками и присел, не в силах сделать ни шагу больше. А ветер стал ещё сильнее, он забирался холодными пальцами под рубашку, зажимал рот и нос невидимой мокрой ладонью с запахом водорослей. Вязанки хвороста пружинили и расползались под ногами, а бесконечно далеко внизу солёные волны лизали острые камни на дне залива, шипели и исходили белой пеной.

Сердце колотилось, кажется, в самом горле.

«Ну уж нет. Обойдётся он без моей компании, я ещё жить хочу».

– Не бойся, – послышался голос Айвора прямо над ухом. Киллиан с трудом заставил себя оторвать взгляд от пропасти под ногами и посмотреть в глаза фейри – чёрные, блестящие, точно камень оникс. – Чем больше страх, тем сильнее ветер. Встань на ноги, ты же не трус, мальчик мой, верно? Совсем уже взрослый мальчик…

Он протянул руку, и Киллиан едва подавил желание ударить по ней наотмашь.

«Смеётся он надо мной, что ли?»

– Сколько ты говоришь лет этому мосту? Триста, пятьсот? – Выкрик почти заглушило рёвом ветра и волн, неистовых, как в лютый шторм. – Да верёвки давно уже сгнить должны, я уже не говорю про этот мусор, который вместо нормальных досок, и…

– Тихо, – сказал Айвор без улыбки и накрыл судорожно сведённые пальцы компаньона своей ладонью. – Держись за меня. Ты ведь веришь мне? Это просто испытание, не больше. Опасности нет. Прежняя хозяйка здешних мест любила пошутить, вот ветер с волнами и выполняют её последний наказ.

Это «последний наказ» прозвучало настолько по-особенному, лично, что Киллиан на секунду позабыл о страхе рухнуть на острые камни внизу, а когда вспомнил, то Айвор уже тащил его за собою к другому берегу, сжимая пальцы почти до хруста костей.

…Никогда ещё пятьдесят шагов не казались Киллиану такими длинными.

Но как только он наступил на зелёную траву на заповедном берегу всё стихло – и ураганные порывы, и грохот волн внизу. А из птичьих трелей, солнечных бликов и запаха моря соткался дивный образ – белая ажурная беседка, открытая всем ветрам, наполовину увитая плющом. Даже полуразрушенная, она оставалась прекрасной; и Киллиан скорей бы поверил в то, что она выплетена из лунного серебра, чем в то, что она сложена из обычного камня.

Айвор отпустил руку компаньона и тенью, не существом из плоти и крови, проскользнул в беседку. Киллиан переступил с ноги на ногу, невесть зачем сорвал и растёр в пальцах нежный листочек клевера – и последовал за Айвором.

А фейри и не делал ничего – просто сидел, скрестив ноги, посреди беседки, и смотрел на море.

– Что это? – тихо спросил Киллиан, усаживаясь рядом. Стоять отчего-то было неловко, как и видеть полностью затянутый плющом белый камень ближе к западной стене.

– Старое святилище, – так же негромко ответил Айвор. Взгляд у него был немного сонный, на ресницах поблёскивало что-то – то ли брызги морские, то ли запутавшиеся солнечные блики. – То, что остаётся, когда старые божества уходят. Когда в тебя перестают верить, то ты или становишься тенью себя прежнего – фейри, уже не божеством и не духом, но всё ещё и не человеком с бессмертной душой, или растворяешься в последней своей обители. В заброшенном алтаре, в просоленной скале, в дряхлом дереве-великане, в глазах ребёнка, первый раз увидевшего истинное чудо Старой Эпохи, в предсмертном вздохе последнего своего служителя… Некоторое время живёт зыбкое воспоминание, но затем исчезает и оно. Таково течение времени, и никто не властен над ним… Спи спокойно, Боадвин, дочь Боад, – прошептал он едва слышно.

Киллиан помедлил немного, чувствуя, как нарастает неприятное ощущение – словно комок льда заворочался под грудиной, но потом всё же спросил:

– Ты знал её?

– Да, – просто ответил Айвор.

«Да» – и всё. Таким тоном, что дальше вопросы задавать не получается, хоть в лепёшку разбейся об это «да».

На обратном пути мост не шелохнулся. Киллиан даже отважился отнять руки от перил, а точно над серединой клинышка-залива – остановиться и вглядеться в морскую даль. Прибрежные скалы были в пене, небо – в кружеве перистых облаков, а горизонт в дымке. Солнечные блики слепили глаза, и на мгновение ему почудилось, что скользят по глади вод стремительные корабли под белыми и голубыми парусами, и правят ими люди в светлых одеждах, сияющих доспехах и с волосами цвета закатного золота или тонкого льна.

Киллиан недоверчиво моргнул, и видение исчезло.

«Ну и померещится же», – выдохнул он с облегчением и поспешил вслед за компаньоном, который уже махал рукою с другого берега.

– Что теперь? – беспечно поинтересовался Айвор. – В деревню?

– Ты меня спрашиваешь? – искренне возмутился Киллиан. – Вообще-то именно ты заключал договор с мерроу и брался за это задание.

– Но на кону-то стоит твоя жизнь, – заметил Айвор цинично – и расхохотался: – Ну-ну, друг мой, с таким выражением лица становишься похож на своего усатого, длиннолицего, уставшего от жизни папашу, а не на пылкого юношу, коим тебе положено быть в этом очаровательном возрасте расцвета. Уверен, это всё потому, что ни одной девицы у тебя ещё не… Да шучу я, шучу!

Киллиан с трудом усмирил дёргающуюся бровь и заставил себя перестать оглядываться в поисках рябины.

– Да, конечно, первым делом следует заглянуть в деревню. Может, кто-то и видел там красавицу с зелёными глазами. Хотя я на месте вероятного похитителя прятал бы такую ценную добычу где-нибудь подальше от любопытных взглядов.

На том и порешили.

Уже рядом с деревней, когда слышался ясно собачий лай и явственно тянуло дымом из печных труб, Айвор вдруг замер и прищурился.

– Какой сегодня день недели?

– Вроде бы среда, – припомнил Киллиан. – А что?

Фейри глубокомысленно кивнул:

– Что ж, это всё объясняет.

Сердце у Киллиана кольнуло беспокойством.

– Что – всё?

– Процессию. Вон, видишь? – ткнул он пальцем в сторону восточного края деревни. Киллиан приложил ко лбу руку козырьком – от солнца, но так и не смог ничего толком разглядеть, кроме того, что какие-то люди толпой шли в одну сторону. У остроглазого фейри проблем, похоже, не было. – Наверняка похоронная. Я сначала было подумал, что это идут люди с воскресной службы, а потом вспомнил, что колокола за рыночной площадью вроде бы звонили совсем недавно, и не должно так быстро наступить ещё одно воскресенье… Подойдём ближе?

– Если только тебя не погонят прочь, приняв за вестника Смерти, – пробормотал под нос Киллиан, глядя на иссиня-чёрные волосы компаньона и нечеловеческие глаза его – тёмные, блестящие и словно вовсе без зрачков. – Подойти-то, конечно, стоит… Но просто смотреть на скорбящих, наверное, неприлично. А уж расспрашивать…

– Тогда надо присоединиться к похоронной процессии, – усмехнулся Айвор. – Во-первых, никто не будет интересоваться, почему мы завернули в деревню – и так ясно, что из-за поверья, что избежать собственной смерти после встречи с похоронной процессией можно только присоединившись к скорбящим. А во-вторых, расспросы с нашей стороны будут тогда выглядеть естественно. Ведь надо же хоть имя узнать – кого оплакивать, верно? – подмигнул он.

Киллиан, не настолько сведущий в суевериях, не нашёлся, что возразить.

Вблизи похоронная процессия выглядела ещё более торжественной, чем представлялась издали. Людей действительно оказалось очень много – полсотни человек, не меньше. Покойник, видимо, был из состоятельной семьи. Гроб справили роскошный – большой, крепкий, даже снаружи обитый блестящей чёрной тканью и украшенный вензелями; тащили его шестеро дюжих носильщиков, все в похожей одежде, примерно одного возраста и с обязательными траурными ленточками на шляпах. Многие мужчины в самой процессии носили чёрные плащи явно с чужого плеча – такие выдают в похоронных конторах за известную плату, а женщины шли кто в чёрной шали, кто в траурном же капоре, причём выглядели эти головные уборы одинаково.

«Тоже, наверно, гробовщик выдал», – решил Киллиан про себя.

В хвосте процессии плелись трое немых плакальщиков самого правильного вида – молодые, приятные глазу, но с редкостно унылыми от рождения лицами. В руке у каждого плакальщика был посох, увенчанный чёрным бантом, а на голове – цилиндр, обвязанный длинным чёрным же шарфом, свисающим едва ли не до колен.

Когда процессия выбралась на главную дорогу, компаньоны немного поглазели – для виду, а затем присоединились к ней. Киллиан сразу приметил среди толпы одного бодрого, не особенно скорбящего старичка разбойной внешности – с кустистыми седыми усами, красным от выпивки носом и удивительно трезвым и цепким для пьяницы взглядом.

Приметил – и не прогадал. Старик сам первым завязал беседу с незнакомцами, нисколько не смущённый даже неподобающим видом Айвора.

– Во вы попали-то, ребятки, агась? – подмигнул он заговорщически. – На похороны-то наипервейшего нашего скряги, вот я о чём толкую. Знаете-то, кого хоронят? О’Гриди, чтоб ему пусто было, прости, Господи, меня, грешного… – и он перекрестился, без особого, впрочем, энтузиазма. – Меня Джимом звать, а вы откуда, ребятки? С городу, агась?

– Мы адвокаты, – туманно ответил Киллиан, пользуясь заготовленной специально для таких случаев отговоркой. – Из конторы «Гордон и Компания». Я Уэстер, Финниган Уэстер, а это Шон О’Нил. Колесо у дилижанса слетело, и мы решили прогуляться в деревню, покуда кучер занят починкой. Как видите, не слишком удачно.

– Значится, ненадолго вы, агась? – искренне огорчился старикан. На секунду Киллиану даже стало совестно за обман. – Ну да, а то ещё уедут без вас, не пешком же потом шлёпать, на своих двоих, хе-хе-хе, – дробно захихикал он и скосил на Киллиана голубой глаз. Почему-то только один – а вторым продолжал следить за перемещением роскошного гроба. – Вы, это, не волнуйтеся, тута до кладбища недалеко, успеете вернуться-то.

– Надеюсь, покойник не обидится на нас за торопливость, – безмятежно улыбнулся Айвор, вклинившись в беседу. – А от чего он умер, кстати?

– А утоп, – неожиданно громко брякнул Джим, и на него стали оборачиваться и шикать. Какая-то высокая сутулая женщина в чёрном капоре разразилась плачем. – Утоп, – повторил Джим, понизив голос. – О’Гриди у нас самый богатей, тоиссь семейство его. – «То есть», – расшифровал про себя Киллиан неразборчивый говорок и приготовился слушать дальше. – Но жаднючий… Ух! И очень боится… боялся, тоиссъ, что у него лодки продырявят и сети порвут. Бывало, ночью подхватывался – и ну бежать и смотреть. Вот так и позавчерась, – глубокомысленно изрёк старикан. – Жена подождала час, другой, а опосля сыновей будить начала, невесток… Всей оравой пошли его искать, а нашли на берегу, шагах в десяти от края прилива. Утоплого.

– Утонул на берегу, получается? – недоверчиво переспросил Киллиан. В голову упорно лезли воспоминания о красотке мерроу со скверным нравом. – И часто у вас такое бывает?

– Да третий случай уже, – вздохнул Джим. – Но первым Роб-дурачок был, кто же его хватится, агась?

Айвор поймал взгляд компаньона и незаметно для остальных подмигнул. А потом сказал:

– Да, несправедливо. А вы не думаете, что это кто-то… лиходейничает? – в тон старикану подобрал он словечко. – Как тот сумасшедший, который девок в Лондоне резал?

– Где Лондон, а где мы? Они там все, небось, сумасшедшие, – припечатал Джим с гордостью истинного ирландца. – Да ну, не станет никто из наших злодействовать, ни-ни. Работы и так много, агась, домой приходишь, наломавшись до скрипучей спины – куда уж всяких здоровяков топить, а потом на берег класть? Море это шуткует, море.

– Может, пришлый кто? – не унимался Айвор, но старикан только рукой махнул:

– Пришлый у нас только один, пасторский сынок из города приехал, от родичей, значит, к родному отцу вернулся. Брэслином кличут, вона его дом, на холме – с папаней там живёт. Дурной малый, конечно, всё книжки какие-то пишет, но хлиипенький, – тоненько протянул Джим. – Как такому сверчку целого скрягу О’Гриди уморить? Не-е, это море безобразит. Судьба такая, тоиссъ… А вот и пришли, гляди-ка!

Кладбище показалось за поворотом так неожиданно, что Киллиану показалось – оно выпрыгнуло навстречу, клацая белыми зубами памятников и обелисков. Айвор же почему-то вздрогнул и замедлил шаг, а потом и вовсе остановился, потянув компаньона за рукав.

– Нет… Дальше не идём. Плохое место.

Айвор широко повёл рукой, будто набрасывая шёлковый полог. По спине пробежал холодок, и голоса людей отдалились, тише стал и шорох шагов, и всхлипы безутешной вдовы. Зато приблизился грохот морских волн, и птичьи трели зазвучали со всех сторон.

От замешательства Киллиан опустил глаза – и увидел, что стоит в устье тропинки, нехоженой, поросшей наперстянкой по обочинам.

– Куда ты нас…

– Тс-с, – приложил палец к губам Айвор и взглядом указал на озирающегося по сторонам Джима. Вид у старикана был диковатый.

«Ещё бы, только что рядом шли двое вроде бы нормальных ребят – и вдруг они в воздухе растворились», – подумал Киллиан и, дождавшись, когда процессия окончательно скроется за кладбищенской оградой, спросил вслух:

– И что тебе померещилось? Или там по краю посажена рябина вперемешку с можжевельником?

– Ну, и у кого из нас шутки дурацкие? – фыркнул компаньон. – Нет, дело не в этом. Просто кладбище… неправильное. Как будто чья-та душа плачет навзрыд, а я ни расслышать толком не могу, ни отмахнуться… Да ну его, это кладбище. Пойдём лучше посмотрим на пасторского сынка. Интересно, кстати, почему он к похоронной процессии не присоединился.

Киллиан спорить не стал; от предположений Айвора его на мгновение охватил озноб, и поверилось сразу и навсегда во все дурные приметы, связанные с покойниками и гробами.

«Да ну его, – повторил он за компаньоном. – Да ну их всех, я тут ни при чём».

Полегчало.

А дом на холме действительно оказался домом – не хибаркой, не хижиной. Скорее, провинциальным особнячком, с небольшим садом и даже с прудом – утке по колено, но зато с полагающимся мостиком над водой и с маленькими красными рыбками, снующими от нагретого мелководья к относительно прохладному «омуту» под сенью старой вишни.

На порог Айвор взбежал, не церемонясь, и заколотил костяшками пальцев по косяку двери, не обращая ни малейшего внимания ни на железный молоток на цепочке, ни на медный щит справа от входа. Стучать пришлось весьма долго, несколько минут точно; по истечении этого времени за дверью послышались осторожные шаги, и тихий мужской голос произнёс:

– Я же говорил, что не могу пойти на похороны. У меня, м-м, желудочные колики.

Айвор оглянулся и подмигнул компаньону, а затем ответил:

– Дело не в похоронах. У меня есть письмо из Дублина на имя некоего Брэслина… Но вот беда, адрес дождём размыло, не понять – то ли Дуан-Лэйр, то ли Дуаннар, а женщина, которая просила меня завезти его по дороге, была очень…

– Матушка! – ахнули за дверью и торопливо защёлкали замками. Но стоило двери приоткрыться, как Айвор вероломно подставил колено, не давая запереться снова, и ухмыльнулся:

– Разве тебя не учили, что верить фейри нельзя, милый юноша? Кстати, привет Уэни от сестрички.

«Юноша», выглядевший на деле просто мальчишкой – невысокий, худющий, густыми рыжими кудрями, торчащими вокруг головы сущим облаком – побледнел и попытался закрыть дверь, но куда там! Айвор не шелохнулся.

– Не представляю, сэр, о чём вы говорите, – пыхтя, откликнулся Брэслин – а это, очевидно, был именно он – и изо всех сил потянул на себя ручку, едва ли не повисая на ней. За пояс у него был заткнут лорнет с потёртой медной ручкой и заляпанными стёклышками. – Не знаю никакой Уэни, и Бридин тоже не знаю… Ой!

– То-то и «ой!», – расхохотался Айвор с искренним весельем и щёлкнул Брэслина по носу. Мальчишка застыл статуей – только глаза испуганно таращил. – Ну сам позовёшь Уэни, или мне её поискать?

Брэслин зажмурился с самым решительным видом, и Киллиан приготовился уже было вступиться за мальчишку – и попытаться разговорить его добром, конечно – когда вдруг послышалось властное:

– Не надо никого звать. Я уже здесь. И что вам нужно, господа?

…Уэни, безусловно, была похожа на сестру. В той самой мере, как похож портрет из художественной галереи на одну из тех срамных картинок, которые «бесплатно выдают» к неестественно дорогому коробку спичек сально ухмыляющиеся торговцы в подворотнях. В отличие от бледных дебелых леди из высшего света, Уэни была загорелой, стройной и даже на взгляд жёсткой. Глаза её и впрямь казались зеленее холмов Ирландии, зеленее клевера и дубового листа на просвет. Медовые косы были уложены вокруг головы короной, и в них сияли белые и розовые жемчужины, нежные, как зимний рассвет над морем. Уэни была облачена в старомодное чёрное платье – без турнюра, с длинными-длинными расклешёнными рукавами и высоким воротником под горло. Но даже эта одежда не могла скрыть ни бронзовые чешуйки, покрывающие шею вплоть до самых ушей, и тонкие, полупрозрачные перепонки между пальцами на руках.

По возрасту она годилась Киллиану в матери.

– Я думал, что вы будете выглядеть младше, – пробормотал он и слегка покраснел, когда Уэни вопросительно вздёрнула брови. – То есть ваша сестра так описывала вас, будто…

– Будто я прелестная маленькая девочка? – рассмеялась Уэни бархатистым грудным смехом. – Боюсь, что вечный ребёнок – злой ребёнок! – из нас как раз Бридин. Что ж, прошу, проходите. Мне кажется, что мальчик, умеющий так безыскусно краснеть, не придёт с дурными намерениями.

Айвор заинтересованно наклонился:

– А что насчёт меня?

– Тебя я вчера видела на зелёном берегу за мостом, – улыбнулась Уэни, словно это всё объясняло.

И Айвор – удивительное дело – не стал насмешничать, а просто кивнул ей, как старой знакомой.

Кроме самого пастора, Брэслина и Уэни в доме постоянно жили ещё несколько человек – повар, служанка и дряхлая-дряхлая дама, которую уважительно называли «нянюшкой». Но увидеть незваным гостям удалось только нянюшку, дремавшую в кресле в гостиной – ворох серовато-голубой ткани, сморщенное личико и редкие белые волосы, выбивающиеся из-под чепчика. Остальные слуги, как выразилась Уэни, были «при деле».

– Надёжные люди, – сдержанно похвалила она, точно это было её собственной заслугой. – Редкость в наши дни.

Уэни вызывала служанку и отдала ей приказания в коридоре, пока остальные дожидались в гостиной. Киллиан с трудом расслышал, что девушка называла Уэни «старой госпожой», и голос её при этом звучал уважительно.

– Интересная семейка, – фыркнул Айвор и умолк ровно до того момента, как подали крепко заваренный чай и бисквитное печенье.

Некоторое время царила тишина, только Брэслин ёрзал на диване и звенели тихонько чашки, касаясь блюдец. А потом Уэни вздохнула и спросила коротко:

– Итак?

– Сейчас мне кажется, что ваша сестра немного лукавила, когда просила найти вас и освободить из плена жестокого рыбака, – признался Киллиан. – Расскажите, пожалуйста, при каких обстоятельствах вы покинули сестру?

– Мы поссорились недавно, – спокойно ответила Уэни и поднесла чашку к губам. – Мне не нравятся её новые развлечения.

– Заманивать людей в воду, топить, а затем выбрасывать на берег тела? – скептически поинтересовался Айвор.

Брэслин поперхнулся чаем и раскашлялся, но Уэни отвечала всё так же спокойно:

– Да, в том числе. Но самое плохое, что она собирает человеческие души. Думает, что так сможет удержать молодость – если будет слушать плач пленённых душ. И вправду, мать говорила о чём-то таком, но…

…но на самом деле Бридин просто не хватает могущества, – понимающе кивнул Айвор. – А рубашку сшила ты?

– Очень давно, когда была влюблена в человека, – подтвердила Уэни, не смущаясь, и с улыбкой взъерошила Брэслину непослушные волосы: – А это – плод плода от плода той любви.

– Правнук, – довольно расшифровал Айвор. – И что же тогда получается, пастор?..

– Нет, его жена. Она из этих мест, из деревеньки под названием Дол, но есть у неё родня и в городе. И Сара очень привержена своей семье и её тайнам.

– Ах, вот почему он её отослал!

– Конечно. Мало кому понравится, если его возлюбленная станет скрывать до самого заключения брака, что в воде она обрастает чешуёй.

– А повар, служанка и нянюшка?..

– Служили в семье моей внучки и приехали для заботы о Брэслине. Это было единственное условие Сары при возвращении Брэслина к отцу.

– Значит, приход потом перейдёт к мальчику?

– Ему семнадцать, – снова улыбнулась Уэни. – Совсем взрослый уже. И у него чуткое сердце, добрый нрав и прекрасное образование. Кроме того, Уитморы всегда владели этим приходом…

Тут Киллиан не выдержал и взмолился:

– Пожалуйста, помедленнее! – Он залпом допил остывший чай и отставил пустую чашку. – Я что-то не понимаю. Получается, Брэслин – ваш родственник?

Уэни наклонила голову в знак согласия, но не успела вымолвить ни слова – заговорил Айвор:

– Обычная история, мой недогадливый друг. Попробую-ка я её пересказать, а Уэни меня поправит, если нужно. Итак, жили-были две сестрёнки-мерроу. Старшая – избалованная и не слишком сообразительная, зато младшая – умница и красавица, каких свет не видывал. Родились они примерно сто пятьдесят лет назад…

– Сто десять, – строго поправила Уэни, чинно сложив руки на коленях. – Всё же я ещё не настолько стара.

– Пусть сто десять, разницы-то? – беспечно пожал плечами Айвор. – Так вот, жили они в мире и согласии, а потом младшую сестрёнку угораздило влюбиться в прекрасного рыбака…

– Брэслин из Дола, – мечтательно вздохнула зеленоглазая Уэни. – Правнука назвали в его честь.

– Премилая история, – без всякого умиления согласился Айвор. – Итак, любовь их преодолела многие испытания, судя по тому, что понадобилось шить волшебную рубашку для превращения в человека. Но так или иначе, рыбак в итоге назвал мерроу своей женой, и стали они жить вместе на берегу…

– …Бридин ужасно злилась и ревновала, сказать по правде…

…А потом на долгие-долгие годы прекрасная мерроу стала хранительницей семьи Брэслина. И все, включая слуг, её очень любили, – продолжал между тем Айвор под одобрительные взгляды Уэни. – Внучка же мерроу, к несчастью, полюбила слишком строгого человека, не слишком уважающего фейри…

– Меня он уважает, – вставила Уэни. – Я всегда помогала ему разыскивать потерявшихся в море рыбаков или вытаскивать сети. Он больше обиделся на то, что Сара ему не рассказала о своём происхождении.

– Понятно, – усмехнулся Айвор. – Видимо, размолвка была серьёзной, раз дело кончилось раздельным проживанием. И как пастор Уитмор объяснил отъезд молодой супруги с сыном к родственникам в город?

– Здесь ей не подходил сырой климат.

– Прелестная отговорка, – фыркнул Айвор. – Однако, видимо, пастор Уитмор не оставил мысль сделать сына своим преемником. Всё это мило и чудесно, однако не даёт ответа на вопрос, почему Бридин понадобилось возвращать тебя прямо сейчас. Ведь ты не в первый раз уходишь на берег.

Уэни отставила чашку и сцепила на коленях руки в замок.

– Наверное, для колдуна-фейри мои слова прозвучат странно… Но я не хочу возвращаться в море, – тихо-тихо произнесла она. – Я хочу остаться в этом доме и прожить жизнь обычного человека.

Айвор отвернулся нарочито небрежно.

– Почему же странно, – бросил он в сторону. – Вполне понятное желание. Если чувствуешь, что время твоё подходит к концу, то хочется провести его с теми, кому ты по-настоящему нужен. Успеть сделать хоть что-то… значимое.

Запинка была секундной, но Киллиан заметил.

«Кажется, он хотел сказать другое слово. Почему же тогда не решился?»

– Да, верно. А сестра… – Уэни вздохнула. – Я не понимаю её уже давно. Иногда она слишком… чудовищна. А я – слишком человек. В ней больше от матери, а во мне – от отца.

Айвор невесело рассмеялся, всё так же глядя в сторону.

– О, если ты всё это высказала ей, то не удивительно, что Бридин захотела вернуть тебя любой ценой. Даже попытаться обмануть колдуна и заставить его служить себе. Как же, младшая сестрёнка предпочла ей каких-то людей!

Уэни резко выпрямилась, и в глазах у неё сверкнули недобрые золотые искры.

– В своей ревности и гордыне она переступила черту. Убийства… Убийства можно простить, ведь никто не станет корить мерроу за нескольких утопленников. Но она не просто убила этих людей, но и заточила их души. Призраки на кладбище оплакивают пленников, и земля, что помнит прикосновения Боадвин, гневается, и камни на берегу трескаются, а из трещин сочится кровь. Я не хотела говорить Бридин, что ухожу навсегда, но когда она пленила первую душу – я не выдержала и отреклась от сестры. И сразу за этим последовали ещё два убийства, – вздохнула она – и сгорбилась, словно разом потеряв все силы. – Вина за это лежит и на мне.

– Неправда! – вскочил Киллиан, сам не понимая, что собирается делать, говорить, кому бросаться на помощь. – Даже если Бридин сделала это из ревности, вы не в ответе за поступки сестры. К тому же… можно ведь освободить пленённые души?

Уэни стиснула пальцами свои чёрные юбки, но взгляд у неё стал цепким.

– Можно. Мне сестру не обхитрить, а вот такому красивому и пылкому юноше… Скажи, колдун, – неожиданно властно обратилась она к Айвору. – Ты упоминал некую услугу, которую ты обязался оказать Бридин…

– Верно, – настороженно кивнул он. – Если коротко – я должен тебя вернуть, – солгал он зачем-то. – И, поверь, мне хватит на это сил.

– Но захочешь ли ты их тратить? – загадочно откликнулась Уэни. Фейри поджал губы. – Если я помогу тебе обмануть сестру, ты выполнишь мою просьбу?

– Яблочко от яблоньки недалеко падает, – пробормотал Айвор. – Но ты ещё хуже, потому что умнее. Что за просьба, мерроу?

– Пусть этот юноша освободит пленённые души и выкрадет у Бридин золотой нож, которым она отделяет их от тела, – прямо сказала Уэни. – Я научу, как.

– Нет, – отрезал Айвор.

– И я заплачу. Ларец морского жемчуга в обмен на ларец с душами – чем не сделка?

– Нет. Ты ведь всё равно подыграешь мне, мерроу. Или пожертвуешь ещё одним человеком ради своих амбиций, тем самым юношей «красивым и пылким»? Причём на глазах у своего правнука? Брось, это блеф, – отмахнулся он.

– А ты сможешь обречь души человеческие на муки и плен, причём на глазах у своего друга? – парировала Уэни.

– Флаэрти, разумеется, не посмеет…

– Но что он подумает?

– Что бы ни подумал – оставит при себе.

– И простит тебя?

– Ха! Не самый страшный из моих грехов. Я проигрываюсь в карты, использую его как приманку и шпыняю, пьянствую, вожу домой блудниц, а его невест охмуряю, – азартно перечислил Айвор, загибая пальцы. – А то ещё женится на какой-нибудь легкомысленной девице, наплодит детишек и станет скучным усатым джентльменом. И что мне тогда делать?

Взгляд Уэни преисполнился искреннего сочувствия.

– Бедный юноша! – она перегнулась и крепко сжала руку Киллиана. Перепонки между пальцами полукровки-мерроу были горячими и влажными, это не вызывало отвращения – только странное желание поднести её руку к свету и разглядеть хорошенько. – Хочешь, я заберу тебя у этого негодяя? У меня есть две чудесные племянницы, красивые, как я в молодости, только без перепонок между пальцами, и приданное за девочками дают неплохое. Обе девицы скромные, но разумные, и никакие фейри их искусить не смогут.

– А искусать? – мрачно предположил Айвор. – Мой троюродный кузен умеет превращаться в лиса. С вот такими зубами! – и он воздел указательный палец.

Длинный чёрный коготь многозначительно блеснул.

– У младшей – мои глаза, – серьёзно продолжила Уэни, не обратив на выпад никакого внимания.

– И наверняка чешуя где-нибудь пониже спины, на укромном месте.

– Зато они хотя бы женщины, в отличие от тебя, – не выдержала и съязвила Уэни.

– Какое это имеет значение, когда я лучший во всей Ирландии…

Киллиан пошёл красными пятнами – сам не зная, от чего, то ли от злости, ли от стыда.

– Замолчите оба! – рявкнул он так, что Уэни отпрянула, Брэслин чуть не свалился с дивана от испуга, а Айвор соизволил заинтересованно выгнуть брови. – Да, да, и ты – в особенности! Брякнешь иногда такое, что я потом не знаю, как оправдываться и объяснять, что тебя неправильно поняли! – Киллиан отчитывал Айвора, чувствуя, что ещё немного – и он сам зашипит, как фейри. – Что же касается пленённых душ… Конечно, нельзя обрекать их на страдание. Уэни, я с удовольствием помогу вам и без всяких… – Тут от Айвора ему достался такой тычок под рёбра, что аж воздух из груди вышибло. – Кхе-кхе… Хочу сказать, что, конечно, я буду рад поспособствовать торжеству добра, но ларец жемчуга – это тоже неплохо.

Уэни победно улыбнулась. Но почему-то у Киллиана было чувство, что Айвор не только выиграл этот спор, но и поразвлёкся всласть.

«Правда, как всегда за мой счёт».

Но с таким положением вещей Киллиан уже давно смирился.

После маленького совещания, на время которого рыжего Брэслина выставили из гостиной, было решено действовать с наступлением вечера. Уэни снабдила Киллиана подробными указаниями, как говорить с Бридин, и рассказала, где искать ларец с душами, а под конец вручила маленькую жемчужинку голубоватого цвета.

– Для человека она не опасна, – шепнула Уэни. – Но если положить её под язык мерроу, то она вызовет глубокий сон.

– Кхм, – смущённо кашлянул Киллиан. – И как я это сделаю?

– Сдаётся мне, Бридин сама всё сделает, – загадочно ответила Уэни, и Айвор понимающе хмыкнул. – Главное – не упусти момент.

Уже вечером, после ужина, Уэни исчезла ненадолго и вернулась со свёртком. Под слоями хрустящей бумажной ткани обнаружилась помятая «шляпа охотника за оленями» – несуразный головной убор с двумя козырьками, спереди и сзади, и с фазаньим пером на тулье.

Разумеется, шляпа была красной.

– Волшебная, – коротко пояснила Уэни. – Береги её. И не бойся, под водой она с тебя не свалится. Разве что Бридин нарочно сдёрнет… Но вряд ли.

Айвор прощаться не стал. Только пожал плечами и пообещал:

– Присмотрю за тобой со скалы Боадвин.

На берег Киллиан отправился в одиночестве.

Ночное море было куда страшнее, чем при свете дня. Волны мерно хрустели галькой; неспокойные воды сливались с низким, укутанным облаками небом. Дул напористый ветер – холодный, сырой, оставляющий привкус соли на языке. Киллиан немного побродил вдоль линии прибоя, а потом решился – и позвал, опустив руку в воду:

– Бридин!

Конечно, ничего не произошло.

Через несколько минут он повторил зов, а затем снова, и снова, и снова… Пока не нахлынула вдруг высокая, в половину человеческого роста волна, окатив его с ног до головы. Киллиан зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел женщину, стоящую по щиколотку в воде.

– Зачем звал? – неласково поинтересовалась Бридин, одёргивая мокрую белую рубашку.

Киллиан сглотнул, не зная, чего хочет больше – отвернуться из скромности или наоборот, приглядеться. Однако отступать было некуда. Помня наставления Уэни, он шагнул к мерроу, положил руки к ней на плечи и произнёс проникновенно:

– Бридин, я виделся с вашей сестрой… Она уже раскаивается в своём решении, и ей нужна ваша помощь. Только здесь говорить нельзя. Нас могут услышать.

Глаза мерроу вспыхнули холодным серебром, точно в них отразилась невидимая за тучами луна.

– Этот твой…

– Т-с-с, – быстро прижал Киллиан указательный палец к губам Бридин. – Не надо имён… Ваша сестра дала мне это. – Он развернул бумажную ткань и показал мерроу шляпу. – Уэни сказала, что вы знаете, что делать.

Бридин не колебалась ни секунды.

– Надевай шляпу – и идём со мной. Я знаю только одно достаточно безопасное место.

Не успел он опомниться, как Бридин крепко ухватила его за руку – и потащила за собой.

Прямо в холодное-холодное тёмное море.

В первую секунду Киллиан подумал, что ему конец. Дно как-то сразу ушло из-под ног, словно в трёх шагах от берега был обрыв. Ледяная горько-солёная вода хлынула за шиворот, в сапоги, ткнулась в уши, в нос, в рот, резанула глаза. Чужие пальцы стискивали запястье так, что казалось – кости вот-вот переломятся тонкими спичками. Киллиан инстинктивно задержал дыхание – ему казалось, что если он вдохнёт, то тут же захлебнётся. Но через минуту грудь свело от нехватки воздуха – и пришлось сдаться.

И ничего страшного не случилось.

С первым же вдохом исчезло жуткое колотьё в боку и чувство пробирающего до костей холода. Появились запахи – почти такие же, как на побережье, только дыма совсем не чувствовалось. Бридин, до того едва различимая во тьме ночи, стала ясно видна. Киллиан с любопытством завертел головой по сторонам в поисках рыб и чудовищ морских, но вокруг была одна только вода.

– Мы глубоко? – спросил он, позабыв на мгновение о страхе захлебнуться. Голос звучал глуше, чем на земле, и шёл словно бы со всех сторон одновременно.

– Не очень, – ответила Бридин, не оборачиваясь. – Не бойся, плыть тут недалеко.

– Я боюсь не этого, – ответил Киллиан и добавил, как учила Уэни: – Просто он может услышать…

– Там, где мы будем, нас никто не потревожит, – уверенно сказала Бридин.

Она тянула его глубже и глубже, пока не исчез всякий свет. Вскоре Киллиан почувствовал, как тело становится странно лёгким. Разная мелочёвка в карманах – монетки, увеличительное стекло, носовой платок и найденная на дороге пуговица – вдруг зашевелилась стаей мальков и попыталась удрать в море. Задёргались и шнурки на ботинках, как живые. Сначала это показалось забавным, но когда один сапог уплыл куда-то по своим делам, то сразу стало не до смеха.

«А если волшебная жемчужина тоже потеряется?» – подумал Киллиан и прикинул, куда бы понадёжнее её перепрятать, но так и не нашёл. Потом ему вспомнилось, как волосок из шкуры келпи, положенный под язык или за щёку, помогал пить, не пьянея…

«Почему нет? Не самая плохая идея. Главное – не чихать», – развеселился Киллиан снова – и быстро сунул жемчужину в рот, пока мерроу не заметила. Против всех законов природы на вкус жемчужинка оказалась похожа на лакричный леденец.

Вскоре вдалеке показался голубоватый свет. Постепенно он становился ближе, пока не превратился в россыпь ярко сияющих камней, обрамляющих проём в скале. Бридин направилась прямо туда, в сверкающее кольцо, оказавшееся входом в подводную пещеру.

Внутри оказалось довольно светло. Те же сияющие камни, но уже не только голубые, но и жёлтые, белые, красные, складывались в занятную мозаику на потолке, которая изображала то ли расплющенных рыб, то ли живописные кляксы. Мерроу наконец отпустила руку Киллиана и позволила ему плыть самому. Получалось это не слишком хорошо – что-то всё время тянуло его вверх, буквально прибивая к потолку пещеры.

Вскоре длинный извилистый коридор вывел в грот – просторный, светлый. Белых и голубых камней здесь было куда больше, и поэтому даже вода казалась прохладнее. Дно плотно устилали чёрные мохнатые водоросли вперемешку с диковинными красными и розовыми шипастыми шарами.

А ровно посредине стоял огромный сундук из прозрачно-белого камня. На него-то Бридин и примостилась.

– Что ж, теперь говори, – приказала она. – Здесь нас никто не услышит.

Киллиан, неловко взмахнув руками, подплыл к ней поближе и, тщательно отмеряя дозу сомнения и неуверенности в голосе, произнёс:

– Точно не услышит? Обычный грот вроде бы…

– Обычный? – Бридин надулась. – Чтоб ты знал, я тридцать лет собирала светец-камни, а где светец-камень есть – там чужие чары развеиваются. Чтоб нас подслушать, твоему колдуну бы пришлось лично сюда приплыть. Так что говори, не бойся.

Она протянула руку и помогла Киллиану усесться рядышком, на крышку сундука. На ощупь полупрозрачный камень оказался тёплым, мягким и слегка шершавым, точно кожа.

– …Айвор хочет обмануть вас.

– Я так и знала! – взвилась Бридин, и лицо её перекосилось от ярости пополам с досадою. – Вот негодяй, прохвост, плут вилявый! Я, как этого пройдоху лукавого увидела, сразу поняла, что добра не жди!.. Гм. А ты-то что меня предупреждать полез?

И Киллиан понял, что вот он – тот самый трудный момент, о котором предупреждала Уэни. Хоть ответ и был заранее приготовлен, но сейчас казалось, что он прозвучит надуманно, неловко, фальшиво…

– Я… – Киллиан запнулся. В голове крутились наставления Айвора, наспех заученные фразы, аргументы и заверения, но с языка ни одно слово не шло. – Я… то есть вы… вы… – Он почувствовал, что щёки и скулы у него заливает краска – сущее проклятие всех светлокожих людей, неудобное наследство от изнеженной бабки-англичанки. Бридин заинтересовано привстала и придвинулась, налегая грудью на его плечо. Собственный пиджак показался ему вдруг ужасно тонким, не плотнее шёлкового платка. – Вы… вы такая нео… необыкновенная, Бридин! – ляпнул Киллиан, в последний момент успев проглотить позорное «неодетая».

Мерроу вздрогнула – и улыбнулась неожиданно робко, заливаясь нежным румянцем.

– Я?

– Вы! – горячо заверил её Киллиан, которому отступать было уже некуда. – Когда вы появились на пороге, я просто дар речи потерял! И вы ведь спасли мне жизнь! А Айвор так грубо с вами разговаривал, он совсем не джентльмен! Знаете, Бридин, я сейчас не могу толком слова подобрать. Всё кажется мне неуместным, но вы… вы! Мне трудно сохранять спокойствие рядом с вами! – выпалил он и подумал, что всё это – чистая правда, как ни крути, и в том-то и самый смех.

Бридин, кажется, совсем растерялась. Но потом возраст и природная хитрость мерроу всё же взяли своё, и она, одёрнув рубаху пониже, произнесла – не слишком, правда, уверенно:

– Что ж… Это меняет всё. Знаешь, милый, я не очень-то люблю людей, но совсем другое дело – когда люди любят меня. Не могу же я теперь тебя просто утопить? Это будет непорядочно.

Киллиан едва не поперхнулся жемчужиной.

«Вообще-то это будет просто трагедия. Для меня».

– А я не могу допустить, чтобы Айвор обманул вас… тебя, – сказал он так проникновенно, как только мог, и придвинулся к Бридин поближе. Ему уже стало ясно, как поместить волшебную жемчужину мерроу под язык, а заодно и хоть на один вечер утереть нос компаньону с его амурными историями. – Ты ведь – словно богиня, Бридин, милая Бридин! Твоя красота, и нежность, и тайна… И ты так любишь свою сестру, заботишься о ней! Я не видел девушки прекраснее и добродетельнее тебя, и не могу думать ни о ком, кроме тебя, и…

Пока он сбивчиво говорил, вспоминая, что за чушь несёт Айвор, обхаживая легковерных красоток, Бридин медленно склонялась к его лицу. Ресницы её трепетали, словно крылышки мотыльков, а губы были слегка приоткрыты, подобно бутону розы – любой столичный поэт удавился бы на струне от собственной лиры, если б увидел. А когда прозвучали последние слова, мерроу закрыла глаза и слегка откинула голову.

Тут уж бы и полный дурак, никогда в жизни не видевший юных прелестниц, сообразил бы, что делать, а Киллиан таким дураком не был.

«И не смог бы стать, если б даже и захотел, с таким-то хвастливым компаньоном и его бесконечными историями», – мрачно подумал он, перекатил жемчужинку на языке – и, зажмурившись на всякий случай, приник к губам Бридин.

…Ощущение у него было, словно он целуется с огромной живой селёдкой, которая к тому же всё время пытается его съесть. Правда, язычок у Бридин оказался гибкий и умелый, а губы – мягкие и тёплые, но от неё так несло сырой рыбой, что всё удовольствие пропадало напрочь. Да к тому же она постоянно прихватывала его кожу зубами, и весьма чувствительно, однажды даже прокусив губу до крови. И когда Киллиан осторожно проталкивал языком жемчужину в чужой рот, не забывая с должным пылом стискивать плечи Бридин и оглаживать тонкую талию, то в голове постоянно вертелось:

«Вот если Бридин сейчас сомкнёт зубы!..»

И ещё:

«Как бы она эту жемчужину не проглотила совсем».

Но обошлось.

Бридин, кажется, сама не поняла, что случилось, просто начала заваливаться на бок. Киллиан осторожно подхватил её, уложил на дно, на пышные чёрные водоросли, и, немного смущаясь, поправил жемчужинку во рту, переместив её точно под язык.

«А то ещё проснётся не вовремя».

Дальше было ещё легче. Ключ от сундука Бридин носила на шее, на цепочке – как и рассказывала Уэни. С замком Киллиан разобрался быстро, а вот с тяжёлой крышкой пришлось повозиться – он не сразу догадался, что она не откидывается, а сдвигается в сторону. И чего только не было внутри! И роскошные парчовые платья, изрядно попорченные солёной водой; и монеты россыпью – сплошь золотые или медные, ни одной серебряной; и причудливые запечатанные бутыли – в некоторых проглядывались очертания свитков, другие были полны густого вина; и черепа – человеческие и звериные, истончённые временем до пергаментной хрупкости; и драгоценности – тиары и диадемы, ожерелья и цепочки, бесчисленные кольца, серьги и кулоны, браслеты и броши… Искомое обнаружилось лишь на самом дне, в рыхлом слое крупного морского жемчуга – небольшой золотой нож, завёрнутый в мягкую бархатистую ткань, которая оставалась сухой даже на дне морском.

– Вот полдела и сделано, – пробормотал Киллиан, разглядывая находку. Самый простой нож, без украшений – без чеканки, без инкрустации, с крестообразной гардой, лезвие острое только с одной стороны. Одно было необычным – вес: руку оттягивало книзу так, словно приходилось нести ведро с водой. – Осталось только ларец найти.

Уэни уверяла, что главное сокровище Бридин находится «в сияющем гроте с большим сундуком посередине», в небольшой выемке в одной из стен. Киллиан, привязав накрепко нож к поясу бечёвкой, принялся обследовать грот. И сразу же обнаружилось, что плавать стало гораздо сложнее. Неимоверная тяжесть ножа утягивала на дно, а руки и ноги уставали гораздо быстрее. Поразмыслив, Киллиан скинул второй сапог и снял пиджак:

«Жаль, конечно, вещи хорошие, но уж своя жизнь дороже».

О том, что ему ещё придётся возвращаться наверх, на берег, Киллиан старался не думать.

Проплывая в третий уже раз под самым сводом, Киллиан заметил на стене тёмное пятно и без особенных надежд на успех подгрёб ближе к нему. Пятно оказалось клочком серого шёлка. А за ним обнаружился небольшой проём – в ладонь высотой, в две ладони шириной. Немного опасаясь, Киллиан сунул руку в дыру… Тянуться пришлось далеко, но в конце концов он нащупал в глубине что-то вроде ящичка и потянул на себя.

Ларец тоже оказался золотым и очень простым – ни инкрустации, ни чеканки.

Покосившись на спящую Бридин, Киллиан подплыл к сундуку и поставил драгоценный ларец на крышку. На гладкой золотой поверхности не было ни намёка на замочную скважину. С одной стороны, это смущало; а с другой – Уэни про ключ к ларцу ничего и не говорила… А потом вдруг вспомнилось, как любил посмеиваться Айвор: «Любишь ты усложнять, Флаэрти. А от этого, между прочим, всё удовольствие пропадает. Вот дорастёшь до моих лет – поймёшь».

«До моих лет» фактически означало «никогда», но Айвора это, разумеется, не смущало.

– А, была – не была! – хмыкнул Киллиан – и поддел ногтями крышку ларца. – Вы свободны теперь. Пускай вас на небесах принимают, вы своё отстрадали…

Отрылась крышка легко, без натуги, словно на пружине – и тут же вода над ларцом взбурлила. Киллиана отшвырнуло к противоположной стене, точно пушинку, и только вода немного смягчила удар о камни. А ларец буквально разорвало на части – только и осели на дно, теряясь в чёрных водорослях, золотые обломки.

Бридин во сне дёрнула ногой и перевернулась на бок – но не проснулась.

Больше Киллиану делать в тайном гроте было нечего.

«Вот только бы не остаться здесь навсегда».

Проверив в последний раз, достаточно ли прочно закреплён нож, Киллиан поплыл к выходу из пещеры. Ушло на это, по мысленным прикидкам, не больше четверти часа. Руки и ноги уже не так уставали – то ли привычка образовалась, то ли сказалось облегчение от исполненных обязательств…

Но, лишь оказавшись в открытом море, Киллиан понял, в каком трудном положении он очутился.

Вокруг царила темнота. Не видать было ни дна, ни поверхности – ночь выдалась хмурая, безлунная. Ни чувствительности к течениям, ни умения определять направления под водой волшебная шапка не дала – только возможность дышать на глубине и плавать чуть полегче. Единственным ориентиром служили сияющие камни у входа в жилище Бридин, но через некоторое время Киллиан уже не мог понять, в какую сторону он отдаляется от них – плывёт ли вверх, параллельно поверхности ли?

Да и неимоверная тяжесть никуда не делась.

Довольно скоро он потерял счёт времени. Попытался даже нашарить под рубашкой свой талисман, тисовую веточку, но как только перестал грести – его потянуло вниз. Стало жутко, неимоверно жутко; Киллиан забарахтался, что есть сил, чтобы приплыть хоть куда-то, чтобы не лечь на дно мёртвым камнем. Сначала это, кажется, помогло; но у человеческих сил есть свои пределы. Руки и ноги стали наливаться свинцом, грудь словно стянул тугой обруч. Взмахи становились всё реже; он уже не столько пытался выплыть, сколько хотя бы удержаться на том же уровне. Сияющие камни давно скрылись из виду, и вокруг царила абсолютная темнота, в которой лишь изредка вспыхивали парные огоньки – красноватые, зеленоватые, грязно-жёлтые…

В конце концов усталость сделалась невыносимой. Киллиан запоздало подумал, что надо бы выбросить нож – пусть себе лежит на дне морском, обойдётся Уэни и без него. Но пальцы слушались плохо, а намокшая бечёвка затянулась в такие крепкие узлы, которые только разрезать можно – но никак не развязать. Лезвие пропороло кожу на ладони, но даже боль чувствовалась глухо, как чужая. Невидимый обруч на груди стискивался туже и туже.

Киллиан попробовал взмахнуть руками – но не смог и пошевелиться.

«Вот и всё, – подумал он со странным облегчением. Это было так болезненно-знакомо – тяжесть, увлекающая на дно, ласка прохладной воды, странная пустота под рёбрами… – Вот и всё. Закончилось. Наконец-то. Как правильно. Как должно быть уже давно…»

Он смежил веки.

Сердце остро и отчаянно дёрнулось, словно пыталось вырваться из груди и вернуться обратно, на берег, туда, где ему и было место – беспечному, живому, в отличие от него, Киллиана.

– Вот ведь глупое, – шепнул он ему сонно. – Иди, куда хочешь…

Но сердце почему-то никуда не уходило – оно продолжало болеть и биться, не давая Киллиану заснуть насовсем.

А потом вдруг случилось что-то странное.

Сперва появилось несколько маленьких пузырьков. Они защекотали спину и бока, точно хотели растормошить несостоявшегося утопленника. Постепенно их становилось всё больше и больше, и вот он уже оказался в самом центре невидимого роя. Пузырьки сбивались стайками, теснились, жались друг к другу, пока не начали сливаться. И Киллиан моргнуть не успел, как очутился в одном огромном пузыре.

Воздух легче воды – это любой дурак знает, который в детстве пытался миску кверху дном в ведре утопить. И воздушный пузырь устремился к поверхности.

Вместе с Киллианом.

– Спасибо, – прошептал он и улыбнулся. – Но кто?..

Ответа, конечно, не последовало. Но почудился отчего-то низкий басовитый смех, какой бывает у полных, солидных, не слишком дружелюбных людей, и померещилась в темноте искренняя, хоть и дурашливая мальчишеская улыбка, и ещё – силуэт прихрамывающего старого рыбака, чем-то похожего на Джима из похоронной процессии.

Так Киллиан и вынырнул на поверхность – в ореоле призрачного смеха, в запахе крепкого моряцкого табака. И оказалось, что небо-то уже начало на востоке светлеть, а прямо на высоком берегу, который был не так уж далеко, как мнилось, горит яркий-яркий костёр высотой в три человеческих роста.

– Вот ведь зараза, – фыркнул Киллиан, отплёвываясь от морской воды. – Обещал он за мной присмотреть, как же. Лучше бы на лодке встретил, право.

Пузырьки исчезли только у самого берега, где можно уже было достать ногами до дна. Пошатываясь, Киллиан выбрался на песок, стянул волшебную шапку и медленно побрёл в гору. После морских глубин воздух казался по-особенному вкусным, и чувствовались в нём упоительно сладко нотки свежевыпеченного хлеба и дыма из печных труб, которым тянуло от деревни. Айвор, конечно, обнаружился у костра – спокойный, с лёгкой улыбкой на устах… и со сменой сухой одежды.

– Я тут глинтвейн решил сварить, тебя дожидаясь, – уведомил он компаньона серьёзно. – Костерок разложил вот… Только с дровами слегка не рассчитал.

Шутка была не ахти, но Киллиан хохотал, пока у него под рёбрами не закололо.

Айвор помог компаньону переодеться в сухое и усадил его поближе к костру, а потом – о, чудо! – и впрямь угостил кружкой горячего вина вприкуску с домашними пирогами Нив, оставшимися от завтрака. Нож перекочевал в сапог к фейри – для сохранности. Некоторое время Киллиан действительно грелся у костра, зябко поджимая пальцы на босых ногах, и потягивал глинтвейн, а потом усталость и бессонная ночь взяли своё. Веки его смежились; он почти не запомнил, как привалился к плечу компаньона и выронил кружку, забрызгав недопитым вином и себя, и его.

Айвор растолкал его уже ближе к полудню и радостно сообщил, что нож он обменял у Уэни на «исполнение договора» – вручил ей шапку и ткнул пальцем в сторону моря.

– Буквы почернели, – довольно потряс он свитком. – Претензий нет, долг жизни исполнен. Жемчуг здесь, – похлопал он по мешочку на поясе. – Кстати, не хочешь попрощаться с Уэни?

Киллиан хотел – ну, и попросить ботинки в дорогу заодно. Любые, лишь бы не идти босиком.

Дорога в деревню вела мимо галечного пляжа. Рыбаки здесь отчего-то избегали ставить лодки, и поэтому даже в поздний час вокруг не было ни души. Киллиан немного замешкался, глазея на окрестности, и отстал от компаньона, когда услышал вибрирующий тонкий вопль:

– Ты! Обманщик!

«Бридин!»

Он обернулся, но успел заметить только чудовищный силуэт. Не человек, не корова, а нечто бочкообразное, покрытое зеленоватой чешуёй, зато с огромными когтями на передних лапах вприпрыжку неслось к нему по пляжу, вздымая волны мелкой гальки. Киллиан едва сумел увернуться от скрюченной лапы и откатиться в сторону. Но под лопатку, как назло, впился острый скол валуна, заставляя дугой выгнуться от боли…

«Сейчас ударит», – успел подумать Киллиан и похолодел, предчувствуя адскую боль от удара в живот или в беззащитное горло.

Однако этого так и не произошло.

Взревел вдруг яростно ветер, сильно и резко запахло тимьяном, брызнула в разные стороны сырая галька – и наступила тишина. Только волны всё так же мерно накатывали на пляж.

С трудом превозмогая дурноту, Киллиан сел и прищурился от солнца. Айвор стоял над телом светловолосой женщины, закутанной в рваную белую рубаху, и невозмутимо вытирал кинжал краем рукава.

– Это… обязательно было? – тихо спросил Киллиан, стараясь не глядеть, как то, что ещё недавно было Бридин, превращается в сизоватый морской студень.

– Она знала, на что шла, – холодно произнёс фейри. – Я предупреждал. Тот, кто нарушит договор – умрёт.

Возразить было нечего. Но скреблось что-то под ребром – дурное предчувствие, поселившееся в груди с первого визита Бридин. Киллиан наконец понял, откуда оно взялось: мерроу в волшебной рубашке посреди Дублина выглядела… чужой.

«Даже не так – чужеродной. Лишней, пережившей своё время».

Полукровка Нив обожала готовить и хлопотала по хозяйству, как самая настоящая девица на выданье. Юная прекрасная ведьма Кэрис убежала из родного зачарованного поместья под руку с егерским сыном. Волшебным проказником в пабе Фергюса Барри оказался не клуракан, а одна из дочерей… Даже сам Айвор, чистокровный фейри, древний колдун, знавшийся с самой Боадвин, вёл себя как обычный гуляка, эстет и прожигатель жизни, коих в избытке водилось в столице.

А Бридин с самого начала казалась пришелицей из тех времён, что давно минули… И она должна была исчезнуть вслед за ними.

– Ты знал, что она нападёт, – с трудом выговорил Киллиан, отвлекаясь от невесёлых мыслей. – Потому и взял с собой кинжал.

Айвор даже отпираться не стал. Он сел рядом с компаньоном прямо на сырую гальку и устало привалился к его плечу, глядя не на небо, и не на море, и даже не на деревушку, утопающую в прибрежной зелени – только на матовое лезвие кинжала, в котором не отражалось ничего.

– Дело, которое начинается с обмана, не может закончиться благом, – негромко произнёс фейри. – Не думай об этом, Флаэрти. Лучше порадуйся, что ты совершил добрый поступок – души освободил, а заодно и Уэни от притязаний сестры избавил, а побережье – от убийцы… Но лучше нам теперь, пожалуй, не заходить к Уэни.

«Вряд ли она ласково встретит убийц сестры», – подумал Киллиан, ощутив мимолётный укол вины, а вслух спросил:

– Мне босиком придётся шлёпать, так, что ли, получается?

Айвор фыркнул и щёлкнул его по носу – как заигравшегося ребёнка:

– Нашёл, о чём волноваться. Сапоги я тебе наколдую, на дорогу хватит. Ну же, давай, поднимайся и поспешим – Нив, наверно, от беспокойства уже весь сад вытоптала.

…Море жадно выкатило язык волны и слизнуло с камней то, что ещё оставалось от Бридин.

А впереди был целый день – ясный, тёплый и солнечный.

Глава 5. Хитрец, мудрец и лжец

Айвор не переставал удивлять Киллиана – увы, чаще в дурном смысле.

– Ответь мне, пожалуйста, куда можно деть целый кошель жемчуга за неполные две недели?

Фраза эта прозвучала не впервые за вечер, и до сих пор несносному фейри удавалось отделываться шутками. Однако теперь везение его закончилось – одновременно с терпением Нив.

– Куда? Гм… – Айвор задумчиво тронул нож, вошедший в дубовую столешницу на половину длины лезвия. Нож не шелохнулся. – Жизель, Мари и, кажется, Анна. И ещё Дин Бэрриган – и, ради Холмов, не надо на меня так смотреть, со стариной Дином я всего лишь сыграл партию-другую в покер.

Нив зыркнула на Айвора чёрным глазом и одним резким движением выдернула нож из доски. Киллиан мысленно примерил его к горлу компаньона.

– А с нами посоветоваться ты мог?

– А у вас были планы на этот жемчуг? – так искренне удивился фейри, что Киллиану даже ругать его расхотелось. – Хорошо-хорошо, я понял, не надо так на меня смотреть. Давайте уговоримся так: следующий гонорар целиком ваш. Идёт?

– Я хочу платье, – прошипела Нив. Тень у неё была подозрительно похожа на лошадиную, а подошвы мягких домашних туфель стучали, точно копыта. – И кружевную шаль, как у леди.

– Легко, – просиял улыбкой Айвор и обернулся к компаньону: – А ты что хочешь?

Киллиан с усилием потёр точку над бровью, пытаясь изгнать настырную головную боль. Вечер явно не задался.

– Неделю покоя, без твоих глупых выходок и растрат… Спасибо за ужин, Нив. Жаркое было чудесное.

Он со вздохом отодвинул от себя практически полную тарелку, встал из-за стола, поклонился и вышел. Настроение у него было – хуже не придумаешь, хоть беги к дядюшке О’Рейли и напрашивайся вместе с ним в паб. Всю ночь Киллиан проворочался без сна, а под утро к тому же ещё и разразилась гроза. Гром грохотал беспрерывно, струи дождя неистово колотили по черепице и по ставням… За этой какофонией совершенно потерялся тонкий звон дверного колокольчика.

– Мерещится или нет? – пробормотал Киллиан, вслушиваясь в паузы между раскатами грома. – Кажется, нет… А, была – не была!

Он оделся наскоро, пригладил встрёпанные волосы ладонью и сбежал по лестнице. Внизу, в гостиной, обнаружилась абсолютно бодрая Нив – на ковре перед камином, и Айвор восседающий на спинке кресла – мрачный, весь в чёрном, как обманутый наследник на похоронах нелюбимого дедушки.

– Вы тоже это слышите? – поинтересовался Киллиан с некоторой досадой – как же так, спустились, но дверь не открыли.

– Слышим, – неохотно ответил Айвор. – И чувствуем.

– И почему тогда?.. – он осёкся. – Что, неприятный гость? Кредитор?

– Нет, – отмахнулся Айвор и поморщился. – Ещё чего, бегать от кредиторов… Это им нужно внимательнее смотреть, у кого они требуют деньги.

– Тогда клиент? – предположил Киллиан уже с опаской.

– Вероятно. Но такой, которого лучше бы не впускать в дом. И уж совершенно точно я не хочу, чтобы ты повстречал его на улице… Впрочем, чего я раздумываю? – Айвор хлопнул себя по колену, легко спрыгнул со спинки кресла. – Выбора, увы, нет. Нив, разрешаю, если что, бить копытом. А ты, драгоценный мой, стой у меня за спиной и не вздумай встревать в разговор. Я сам побеседую с нашим… гостем.

Киллиан и возразить не успел – компаньон в одно мгновение оказался у двери, откинул засов и распахнул её.

На пороге стоял высокий и очень сутулый мужчина с вытянутым лицом, до самых пят укутанный в просторный плащ.

– И что привело сюда керба с шотландских нагорий? – недружелюбно поинтересовался Айвор, не опускаясь до приветствий и пожеланий доброй ночи. – Дела в этом городе принято вершить днём.

– Но не такие, как моё, – откликнулся тот, кого назвали кербом. Голос у него оказался низкий и шипящий. Зубы, слишком большие и острые для человека, многозначительно поблёскивали в полумраке. – Я заплачу.

– Не сомневаюсь, – выгнул бровь Айвор. – Но заключать сделку вслепую я не стану.

– Это неразумно, – согласился керб и вдруг резко склонил голову к плечу – так, что Киллиану на мгновение померещилось, что она вот-вот отвалится. – Один человек украл моё имя. Я хочу его вернуть.

– Вора или имя? – равнодушно поинтересовался Айвор и плавно перекинул волосы через плечо, расчёсывая гладкие чёрные пряди когтями – жест, который Киллиан видел всего несколько раз, включая и самую первую встречу с будущим компаньоном.

– Всё, – хрипло отрезал керб. – За голову вора отсыплю кошель золотом. Вернёшь мне имя – доверху наполню монетами каждый сундук, горшок и кувшин в этом доме. Но если обманешь – возьму в уплату сто раз по сто голов. Отчёта я буду требовать каждые три дня, покуда не получу, что желаю.

Айвор царственно кивнул, словно ему каждое утро ставили такие условия – вместе с обязательным стаканом морса к завтраку.

– Подойдёт. О воре ты, полагаю, ничего сказать не можешь, о могущественнейший из кербов?

Киллиану почудилась в его словах издёвка, но гость принял их всерьёз:

– Нет, – мотнул он тяжёлой головой. – Он запретил. Договор запретил.

– Чего и следовало ожидать, – подытожил Айвор. – Уходи, керб, и возвращайся через три дня, как условлено. И учти, – добавил он тихо, – я тоже предательства терпеть не стану.

Керб то ли улыбнулся, то ли оскалился, отступил за пределы светового круга…

И исчез.

В гостиной сразу стало светлее. Нет, угли в очаге по-прежнему едва тлели, и на столе горела только одна бледно-золотая колдовская свеча, и окна были плотно закрыты ставнями – так, что ни единый отблеск молний не проникал сквозь щели. Но в одно мгновение словно бы исчезла давящая тень, мертвенная пелена, что укутывала всё вокруг. Белее показались вдруг полотняные салфетки на комоде, чище – медные статуэтки на каминной полке, а сквозь свежий запах грозы, мокрой земли и камня пробился тонкий аромат сухих трав, которые Нив так любила заплетать в венки и развешивать по стенам вместо картин.

Айвор быстро шагнул за дверь, прямо под проливной дождь, и запрокинул голову к небу. Так он простоял несколько секунд, а затем вернулся обратно в дом, на ходу вытирая лицо.

– И что это было только что? – спросил Киллиан. Вся его неприязнь к компаньону испарилась без следа.

– Освежиться захотелось, – с ненаигранной серьёзностью ответил Айвор, методично запирая дверь на все засовы, щеколды, крючки и замки, какие были. Со стороны казалось даже, что их стало втрое больше, чем обычно.

– Айвор!

– Что «Айвор»? – передразнил фейри беззлобно. Тёмные глаза его буквально пылали. Сначала Киллиану показалось, что это от страха или волнения. Но когда он пригляделся повнимательней, то осознал, при каких обстоятельствах уже видел такое выражение – за игрой в покер.

«Азарт?»

– А тебе, я смотрю, весело, – заметил Киллиан. Айвор хмыкнул и перекинул волосы через плечо, отжимая воду прямо на паркет.

– Куда уж веселее… Эй, Нив, выше нос! И не с такими справлялись. Бери пример с нашего очаровательного мальчика – он бодр, жизнерадостен и, как всегда, готов отчитать меня из-за какой-нибудь ерунды, – подмигнул он полукровке. – Раз поспать этой ночью не вышло – будем сидеть у камина, пить вино и вести философские беседы… или деловые, тут уж как получится.

Мимоходом потрепав по волосам хмурую Нив, Айвор вспорхнул на каминную полку и вальяжно разлёгся среди статуэток, затем слегка прищёлкнул пальцами – и по комнате заметались вещи. Шерстяной плед коварно атаковал Киллиана, спеленал его, как младенца, и подкатил поближе к уютному теплу камина. Из библиотеки выпрыгнула ожившая книга – один из тех старинных фолиантов о волшебстве, переплетённых в чёрную кожу с золотым тиснением. По лестнице, ведущей на кухню, что-то прогрохотало, и в гостиную вбежал целый выводок оживших предметов: котелок на ножках, две бутыли со сладким вином, уже приготовленные для отправки в поместье, резные деревянные кружки, преподнесённые в качестве оплаты кем-то из мелких духов, целое облако ароматных специй, а завершали процессию два огромных красных яблока и острый нож.

Киллиан и опомниться не успел, как вино уже оказалось в котелке, специи – в вине, а кухонный нож атаковал яблоки и нарезал их «соломкой». Айвор в это время возлежал на полке, болтая в воздухе ногами, и с интересом листал колдовскую книгу.

– Вы с Нив, конечно, не поймёте ни слова отсюда, – комментировал он чтение вслух, явно забавляясь. – Поэтому я буду так любезен, что переведу для вас самое необходимое. Давненько мне не приходилось встречаться с кербами… лет триста, пожалуй. Редкостно неприятные существа. Обитают они в шотландских нагорьях, в уединённых долинах, нараспев рассказывал он. Вино в котелке к тому времени достаточно нагрелось, и по гостиной поплыл умопомрачительный аромат – можно было бы опьянеть только от него одного, не сделав ни глотка. Нарезанные яблоки немного покружили над очагом – и наконец нырнули в густеющее вино. – Откуда взялись кербы, толком никто и не знает. Кто-то говорит, что это древние духи, озлобившиеся и ослабевшие. Кто-то считает их мёртвыми колдунами. Одно ясно: добра от кербов ждать не приходится. Видишь ли, их излюбленное развлечение – убийство. Те, что послабее, насылают мор на стада, сильные изводят людей. Вот здесь, в книге, рассказывается об одном жестоком кербе, который изничтожил целый род вплоть до семиюродных племянников. Погубил две сотни человек – это тебе не мышь чихнула, Флаэрти, – Айвор скосил взгляд на компаньона. – Но тот керб – сопляк по сравнению со мною. А на госте, навестившем нас сегодня, я чувствую даже больше крови, чем на себе… И это говорит о многом, уж поверь мне, – добавил Айвор чуть погодя странно низким и тихим голосом.

У Киллиана мороз пробежал по коже.

– Значит, сто раз по сто голов – это…

– Люди, – жестоко улыбнулся Айвор. – Твои соседи. Случайные прохожие. Сто раз по сто соприкосновений с миром людским. Рыжая красавица из деревни умрёт за то, что девять лет назад подала тебе ковш с водой и улыбнулась. Старуха с рыночной площади – за то, что продала тебе пучок салата. А у бедняги О’Рейли вообще никаких шансов только потому, что в его жилах течёт та же кровь, что и у тебя, Флаэрти… Страшно?

– Нет, – солгал Киллиан.

Айвор усмехнулся и перегнулся через решётку чтобы зачерпнуть в кружку глинтвейна.

– Пей, мальчишка, – то ли попросил, то ли приказал он. Киллиан по привычке мотнул головой и отодвинулся, насколько мог. Но фейри тут же оказался рядом – бок о бок, мокрый и холодный, как речная змея. Скрученные в жгут волосы перевешивались через плечо, и вода капала на плед. – Пей, – со смехом повторил Айвор, прижимая кружку к губам компаньона; тот едва успел сделать глоток, чтобы не облиться. – Вот так… Керб – злой дух… или демон, как сейчас любят говорить. И чем сильнее страх перед ним, тем могущественней его колдовство. А лучшее средство против глупого ночного страха – яркий огонь в камине, друзья рядом и пряный глинтвейн в чаше. Пей, Флаэрти! У нас завтра много работы.

Глинтвейн был сладкий, жгучий и такой густой, что сперва Киллиану показалось, что он пьёт чистый мёд. После первого глотка онемело горло; после второго по телу разлилась тёплая истома. Плед уже не хищно обвивался вокруг тела, но заботливо укутывал…

…после второй кружки Киллиан вдруг обнаружил себя распевающим трактирные песенки в один голос с захмелевшей Нив. После третьей Айвор исчез, зато пришли беспечальные яркие сны.

И только уже перед самым пробуждением примерещился глубокий холодный омут и чёрное дерево-исполин над обрывом.

Проснулся Киллиан, как ни странно, без всяких следов похмелья – зато в чужой постели и абсолютно голым. Сквозь неплотно прикрытые ставни настырно лезло солнце, по-летнему яркое и беспардонное. Плед, весь в винных пятнах, валялся на полу. Домашняя одежда аккуратной стопкой лежала в изголовье. В глубине перекрученных одеял и простыней спал ещё кто-то.

Слегка подрагивающими от волнения пальцами Киллиан приподнял край ткани. «Кто-то» недовольно зарычал и мотнул белобрысой головой, зарываясь подальше под одеяла.

«Нив», – с облегчением вздохнул Киллиан – от компаньона можно было ожидать чего угодно – и, подхватив одежду, на цыпочках вышел в коридор, чтобы не мешать полукровке. Нив очень трепетно относилась к своему сну и на попытки разбудить её в неподходящее время отвечала прицельным ударом копыта в бок.

В доме было подозрительно тихо. Киллиан обошёл все комнаты, заглянул во все углы, даже сундуки и полки проверил, но Айвора так нигде и не нашёл. Зато обнаружил следы ночных гуляний – пустой котелок и бутылки в гостиной, чашки разной степени чистоты на лестнице и в коридоре, осколки какой-то фарфоровой статуэтки – в камине. Но главный сюрприз поджидал снаружи.

Клевер и тимьян расцвели.

Когда Киллиан ступил за порог и обвёл сад взглядом, по спине пробежал холодок; сперва показалось даже, что всё вокруг залито кровью. Пушистые лиловатые соцветия клевера едва пробивались сквозь плотный ковёр багровых звёздочек тимьяна. Цепкие плети до середины увивали стволы яблонь и взбирались на стены дома почти до окон первого этажа. Запах стоял такой густой, что голову тут же повело, и Киллиан отступил обратно в прохладный сумрак дома, щурясь на яркий солнечный свет, дробящийся в бесчисленных каплях на листьях, на траве…

Дорожки видно не было.

– Видимо, кое-кто не желает, чтобы мы выходили на улицу, – пробормотал Киллиан себе под нос, закрывая дверь. – Ну и ладно. Не больно-то хотелось.

Не дожидаясь, пока Нив проснётся и станет хлопотать по хозяйству, он позавтракал хлебом с ветчиной и начал прибираться в доме. Отнёс грязную посуду на кухню, сполоснул в чане с водой, вытащил осколки статуэтки из камина и отмыл их от пепла – на всякий случай, вдруг компаньон будет так любезен, что починит её чарами. Больше ничего из хозяйственных дел не оставалось – точнее, наверняка оставалось, но он не знал, что именно, потому что обычно ими занималась только Нив. Наконец Киллиан отнёс колдовскую книгу в библиотеку, вернулся и хмуро оглядел комнату. Как это всегда бывает с запретными плодами, после многозначительных намёков компаньона ужасно захотелось выйти из дома и прогуляться, скажем, до рынка, а то и к дядюшке О’Рейли заглянуть…

И тут пытливый взор Киллиана упал на каминную полку – узкую гранитную плиту, сплошь заставленную безделушками.

«Интересно, – пронеслась в голове озорная мысль, – а как Айвор вообще туда поместился?»

С подозрением оглядевшись, Киллиан разулся и вскарабкался на полку. Она печально хрустнула, но не обрушилась – неизвестный мастер сработал на совесть. Раскорячившись, как акробат в уличном цирке, Киллиан попытался улечься на живот, не скинув на пол ни одной фарфоровой финтифлюшки.

«Кажется, я теперь понимаю, как статуэтка оказалась в камине», – мрачно подумал он.

И, как назло в этот самый момент рука соскользнула с гладкого камня, и Киллиан задел локтем здоровенные медные часы. Дёрнулся, уже понимая, что не успевает поймать их, и обречённо зажмурился…

Но звука падения так и не последовало.

Киллиан осторожно приоткрыл один глаз.

Часы парили прямо у него перед лицом, причём стрелки вертелись в обратную сторону.

– Айвор? – осторожно предположил он, уже предвкушая хохот компаньона.

– А кто ещё? – невозмутимо откликнулся фейри из кресла.

– И давно наблюдаешь?

– С тех самых пор, как тебе вздумалось полезть наверх, – уведомил его компаньон, закладывая ногу за ногу. Он был свеж, бос и с головы до пят одет сплошь в чёрное и зелёное, только серебристый платок сестры выбивался из общей гаммы. – Грустно, что ты неизменно перенимаешь у меня не те привычки. Гораздо веселее было бы вместе обыгрывать в покер тех бессовестных шулеров из «Дохлого кролика» или…

– …или ухлёстывать за девицами? – продолжил Киллиан скептически. – Нет, спасибо. Ты всё равно отберёшь у меня самое лучшее и… Ай! Я бы и сам справился!

– Возможно, но так гораздо интереснее, – разбойно ухмыльнулся компаньон, поводя рукой. Киллиан, воспаривший было к потолку, мягко опустился на ковёр. – Если ты позавтракал – а ты наверняка уже позавтракал, раз начал от безделья творить глупости, – то одевайся во что-нибудь поприличнее. Мы пойдём в город к одному знакомому колдуну. Кажется, я напал на след керба.

Эти слова подхлестнули Киллиана сильнее, чем могли бы любые уговоры или приказы. Меньше чем за четверть часа он привёл себя в порядок, спрятал на поясе кошелёк с десятью фунтами – мало ли, к какому «другу-колдуну» занесёт фейри – и бегом спустился в гостиную.

Айвор уже поджидал на пороге, нетерпеливо отстукивая ритм босой ступнёй.

– Ну, наконец-то, – недовольно проворчал он и, подхватив компаньона под локоть, увлёк за собой на улицу.

Спутанные плети клевера и тимьяна расступались перед ним, как живые.

Добравшись до калитки, фейри замер в полушаге от мокрой мостовой, точно споткнувшись, и взглянул на свои ноги.

– Ах, да, – небрежно прищёлкнул он пальцами. – Чуть не забыл.

На дорогу он ступил уже в щегольских сапогах до колена. Киллиан тайком перевёл дух: распугивание прохожих неподобающим видом временно отменялось.

– И где живёт твой колдун?

– То здесь, то там, нигде подолгу не задерживается, – пожал плечами Айвор. В голосе его скользнули виноватые нотки. – Счастье, что я его вообще застал в Дублине, – добавил он, ускоряя шаг.

Киллиан виртуозно уклонился от пышнотелой торговки цветами и ухватил компаньона за рукав, чтобы не отстать.

– Значит, ты его искал ночью?

– Нет, – ответил фейри, по-прежнему глядя, кажется, не на дома, улицу и прохожих, а сквозь них. Глаза у него были как чёрное стекло. – Искал следы керба… Не больно-то мне нравится, когда кто-то приходит в мой дом и навязывает свои условия.

– А отказаться ты не мог? – поинтересовался Киллиан. Дыхание у него уже начало сбиваться от быстрого шага, а компаньон, как нарочно, то и дело резко сворачивал в самых неожиданных местах, явно не брезгуя срезать углы дорогами фейри. Вот и сейчас широкий проспект вдруг превратился в тенистую тропку в яблоневом саду, которая через несколько шагов снова упёрлась в оживлённую улицу.

– Отказаться? – Айвор иронически выгнул бровь. – А потом обнаружить твоё хладное тело где-нибудь на пустыре? Нет, спасибо, я ещё не настолько соскучился по свободной жизни. Будь этот керб немного послабее, я бы попробовал разобраться с ним прямо в доме.

Киллиан не удержался от шпильки:

– Боишься не справиться с равным по силе противником?

– По силе я его превосхожу, – спокойно ответил Айвор. – Если бы мы встретились где-нибудь в пустынных шотландских нагорьях, то схватка бы закончилась самое большое через четверть часа… Но ведь он не станет бить только по мне, глупый ты мальчишка. И даже только по тебе и по Нив. Сто раз по сто голов – столько забирает чёрный мор.

Мысленно повторив сказанное, Киллиан помрачнел. Шутить с компаньоном ему отчего-то сразу расхотелось.

– Если начнётся мор… ты сможешь его остановить?

– Кто знает, – пожал плечами Айвор. – Колдовские болезни уходят, когда умирает заклинатель. Но те, кто уже заболел, не исцеляются. Представь себе заколдованный меч, который летает по городу и разит кого попало. Можно разбить его, и новых ран не будет, но старые-то никуда не денутся. Так же и с мором.

«Неужели ты печёшься о судьбе простых горожан?», – хотел спросить Киллиан, но вовремя прикусил язык. В памяти всплыло прозвище, которое он слышал уже не раз – «Тис-Хранитель».

«Вряд ли бы о нём так говорили, будь он только развратником, бездельником и гулякой».

– И что… нет никакого выхода, кроме как исполнить желание керба?

Тут Айвор покосился на компаньона и рассмеялся:

– Ещё чего! Нет, радость моя, спускать грязный шантаж какому-то кербу я не собираюсь. Но и очертя голову кидаться навстречу опасности тоже не самое умное решение. Имя-то я найду… но возвращать не стану, – тихо закончил Айвор, отворачиваясь. Но Киллиан успел заметить багровые сполохи под ресницами; в горле у него резко пересохло.

К счастью, отвечать ничего и не понадобилось.

Очередная полузаросшая тропа, которой неоткуда было взяться в шумном городе, уткнулась в покосившиеся ступени дома, крытого соломой. Брёвен сруба почти не было видно под пышным слоем лишайников и мха, а сад тонул в таких густых зарослях шиповника, что между колючими ветками едва ли протиснулась бы даже мышь. И, хотя всё вокруг – проспект, старинные особняки вдоль него, проезжающие экипажи – было залито солнечным светом, в заброшенном саду царили прохлада и полумрак, словно в древнем лесу. Как ни крутил головой Киллиан, он не смог понять, откуда падает тень, а солнце всегда оставалось у него за плечом, сколько бы он ни поворачивался.

– Зачарованное место, – мечтательно улыбнулся Айвор. – Чужакам сюда дороги нет… Идём. Нас ждут.

Внутри дом оказался куда больше, чем выглядел снаружи. Но не было в нём ни вычурных «лондонских» кресел, словно выкраденных из спальни избалованной девочки, ни засилья легкомысленных фарфоровых статуэток, ни пасторалей в бело-золотых рамках – словом, ничего из тех модных и бессмысленных вещей, которые наводнили Дублин в последние лет десять. Собственно, в первой комнате обнаружился только очаг, сундук да пара крепких лавок – вот и всё. Айвор огляделся, довольно хмыкнул и с уверенностью направился к полуоткрытой дверце, почти слившейся со стеной. За дверцей обнаружился тёмный извилистый коридор, а за ним…

…библиотека.

Только вместо старинных фолиантов там были целые полки рыцарских романов, приключенческих повестей и тоненьких книжиц с картинками неприличного содержания. Всё это богатство пребывало в страшном беспорядке, многие книги валялись корешками вверх, другие были раскрыты и переложены сухими хлебными корками, пустыми чашками, а стопку новомодных детективов гордо венчал ботинок без пары – чистый, но сношенный просто до неприличия.

От неожиданности Киллиан рассмеялся – вот уж чего он меньше всего ожидал увидеть в доме у колдуна.

– Энна, ты не меняешься, – ностальгически констатировал Айвор. – И сколько лет мы не виделись?

– Десять – так точно, – хмыкнули откуда-то из-за полок. Голос был мужской, очень низкий и глубокий – из тех, что в равной степени пугают и нравятся. – Твой мальчишка успел вырасти. Уже научил его пить, не пьянея, и ухлёстывать за красавицами?

– Рано ещё, – откликнулся Айвор с интонациями ворчливой тётушки. – Выходи, дай себя обнять хотя бы. Скромник, тоже мне…

Из-за тембра голоса Киллиан представлял Энну великаном, но он оказался удивительно похож на своё птичье имя. Выпорхнул из-за книжной стойки – невысокий, тонкокостный – и с разбегу стиснул Айвора в объятьях, да так, что рёбра захрустели: силы в маленьком теле, видно, водилось немало. Волосы у Энны были не то седы, не то от рожденья белы как снег, а глаза сияли такой синевой, что Киллиан на секунду заподозрил в нём фейри.

И был не так уж неправ.

– Знакомься, Флаэрти, – щедро предложил Айвор, продолжая обнимать колдуна за плечи. – Это мой, так сказать, племянник. Точнее, сын моей названной сестры, Сирше из свиты Эйлахана, и её мужа, Фэлана-колдуна. Я его помню таким крохой, который под лавкой мог пройти, не склоняя головы, а теперь смотри, каков он вымахал… Сколько тебе, Энна? Триста, триста пятьдесят? Четыреста?

– Больше, – усмехнулся колдун и шагнул к Киллиану; стали видны теперь знаки возраста – тонкие морщинки вокруг глаз. Сейчас бы, пожалуй, уже не получилось принять его за мальчишку. – Так вот какой ты, приёмыш… Что ж, будем знакомы. Не откажешься выпить за встречу, я надеюсь?

Киллиан с содроганием припомнил вчерашний глинтвейн, пробуждение… и крайне вежливо ответил:

– Я бы с удовольствием выпил чая. Или кофе. Столица, гм, непоправимо испортила мои вкусы, как ни прискорбно это признавать.

Энна с подозрением вгляделся в его лицо – и расхохотался.

– Вижу, вижу следы воспитания Айвора! – громогласно сообщил он и хлопнул Киллиана по плечу. – Чай – так чай. И, кстати, как тебя звать – по фамилии или по имени? – лукаво подмигнул он, и Киллиана посетила страшная догадка, что с чаем он, возможно, прогадал, и безопаснее было бы попросить эля.

Но тут спохватился сам Айвор:

– Нет, Энна, никакого чая, мы по делу, – промурлыкал он, вклиниваясь между компаньоном и племянником. – Может, через несколько дней, к концу недели… когда убью кое-кого. А сейчас – будь так добр, помоги мне отыскать владельца вот этой вещи.

И небрежно кинул поверх стопки детективов медную табакерку.

Шутливости у колдуна сразу поубавилось.

– Убьёшь, говоришь, – пробормотал он, обходя стопку книг противосолонь. – И чем же тебе не угодил владелец этой табакерки?

– Не он, – покачал головой Айвор. – А тот, кого он поймал. Керб с пустошей.

– Скверное знакомство… И сильный керб?

– В прежние времена он мог бы наслать такой мор, что унёс бы восемь из десяти шотландцев.

Энна присвистнул:

– Ничего себе! Уж не на короля ли кербов ты наткнулся?

– Нет у них королей, – поморщился Айвор. – Злобный сброд. Не более.

– Но?.. – Энна выгнул бровь.

– Но я с ним не стал бы связываться, пока не получил бы его имя, – нехотя признался Айвор. – Сам понимаешь, почему.

Энна уселся на край стола, подозрительно косясь на табакерку.

– Ну, да. Это тебе не морской дух, не великан и даже не твой безумный троюродный брат из Эн Ро Гримм. Так значит, я должен найти хозяина табакерки, но так, чтобы керб ничего не заметил?

– Если тебе подобное под силу, – скромно уточнил Айвор, созерцая мыски своих сапог. – Если нет, я настаивать не буду, справлюсь как-нибудь сам, хотя керб наверняка шпионит за мной, и если он заподозрит что-то неладное, то тут же совершит что-нибудь ужасное, и…

– Понял я, понял! – вскинул руки Энна, пресекая монотонный поток унылых пророчеств. Синие глаза смеялись. – Я найду хозяина табакерки быстро и незаметно, как под силу только мне. Но скажи для начала, как к тебе вообще попала эта вещь?

– Малый народец помог, – признался фейри охотно. – Как только я уложил Киллиана спать, то сразу же созвал всех брауни и клураканов из окрестных домов и пообещал бутыль зачарованного вина из-под Холма тому, кто найдёт в Дублине шотландца, что приехал в город незадолго до новолуния, расплачивался старинными монетами и выглядел испуганным, но при этом надменным. Ах, да, и был молод.

Киллиан даже немного обиделся за своих ровесников.

– А почему молод-то? Вдруг керба пленил старый самоуверенный колдун, – предположил он и опасливо скосил глаза на Энну, который всё так же бродил кругами вокруг табакерки. – Возомнил себя всемогущим, вот из замахнулся на опасного духа…

– Глупости, – поморщился Айвор. – Может, старик бы и мог выкрасть имя керба, но уезжать бы из родных мест он не стал. А наш герой, во-первых, по неопытности замахнулся на одного из сильнейших духов, никогда прежде не покидавшего нагорий… предупреждая последующие расспросы, мой надоедливый друг, уточню, что не знать, кто я такой, может лишь круглый идиот, тысячу лет и носа не высовывавший со своей горы, – сообщил Айвор, недобро сощурившись. – Во-вторых, никаких бед наш герой натворить не успел, а значит в Дублин он приехал отнюдь не за подвигами. Может, попытался отгородиться от своего керба текучей водой – проливом. В-третьих, керб пока никого не убил, а значит худо-бедно герой с ним справляется – то есть слабости старается не показывать, запугать себя не даёт, держится как настоящий повелитель. Сложи всё вместе – и получишь молодого шотландского парня, какого-нибудь седьмого сына от седьмого сына, который по случайности подцепил в своей глухомани всемогущего демона, а теперь не знает, как от него отделаться. Обычная история, я их много перевидал…

– И я тоже, – с грустью согласился Энна. – Так что, малый народец тебе помог?

– И да, и нет, – вздохнул Айвор. – Шотландца мне так и не нашли. Зато один смышлёный брауни рассказал о своём хозяине, который-де жаловался на постояльца. Мол, приличный с виду юноша снял комнату, а вместо оплаты подсунул какой-то истёртый кругляш. Хозяин, не будь дурак, спустил юношу с лестницы вместе со всем его скарбом.

– …А табакерка выпала у бедняги из кармана и закатилась в угол, верно? – подытожил Энна и, дождавшись кивка, начал подворачивать рукава. – Как, готовы пробежаться по городу?

Айвор закатил глаза:

– Ты же не собираешься искать владельца тем самым, глупым способом?

– Отчего нет? – искренне развеселился колдун. – Надёжнее метода и не придумаешь. Да и керб ничего не заметит, потому что чары будут не на его хозяине, а на табакерке… К слову, Айвор, не хочешь ли поменяться сапогами? – вдруг предложил он с лукавой улыбкой. – Уж больно они у тебя красивые. Заодно и за мою услугу расплатишься.

– Ты же не намекаешь на то, что… – вскинулся было Айвор, а потом улыбка у него сделалась точно такой же, как у Энны. – Ах, вот ты о чём. Давай, отчего же не поменяться.

Айвор вспорхнул по обыкновению на шкаф, Энна плюхнулся на пол, где стоял – и секунды не прошло, как они разулись. Звякнули золотыми цепочками высокие сапоги фейри, промелькнули у щеки Киллиана бесстыже нежные белые ступни… И вот колдун уже притопывал в щегольской обновке, а Айвор, морщась, переминался в грубоватых разношенных сапогах, подбитых железными подковками.

– Натрут ещё, – брезгливо протянул он, а Энна хмыкнул:

– Натрут – новые наколдуешь. А теперь беги за табакеркой и не забудь, как всё закончится, привести своего мальчишку – выпить чаю за знакомство.

Сказал – и щелчком пальцев сбросил табакерку на пол.

А она вдруг подскочила, как живая, завертелась – и покатилась, звеня, по неровным доскам. Айвор только успел ругнуться сквозь зубы, а затем подхватил компаньона под локоть и потянул за собой.

– Быстрее, Флаэрти! Эта штука шустрая, ждать не будет!

И под басовитый хохот Энны они выскочили из дома.

Табакерка словно нарочно выбирала дорогу похуже. Выкатилась из сада прямо под колёса скрипучего экипажа, потом нырнула под омнибус, проскакала по самой глубокой луже, взметнув ворох брызг – и шмыгнула в подворотню. Будь Киллиан один, на том бы преследование и закончилось, но у фейри глаза были острее человечьих.

– Сюда! Не спи, Флаэрти! – весело поторапливал Айвор.

И они бежали – по проулкам таким узким, что приходилось протискиваться боком, по липким лужам, по смрадным кучам мусора, по чужим садам – мимо захлёбывающихся лаем псов, наискось через людные площади, через суету рынков, мимо крохотной бедной церквушки, мимо лачуг, таких ветхих, что бузинные ветви прошивали стены насквозь… В одно мгновение Киллиан почувствовал резь в груди, и взгляд у него стало заволакивать искристой пеленой. Грязная мостовая ткнулась в колени. Сквозь гул в ушах он услышал, как Айвор свистнул, подзывая кого-то, а затем коротко приказал: «Следите, куда она покатится!»

Я… в порядке, – прохрипел Киллиан, пытаясь встать хотя бы на четвереньки.

– Вижу я твои «порядки», – ворчливо отозвался Айвор и надавил на плечи, заставляя сесть обратно. Киллиан в изнеможении привалился к его ноге. Сердце колотилось где-то в горле, словно он пробежал вприпрыжку полгорода – впрочем, так, скорее всего, и было на самом деле. – Успокойся и отдохни. Лисы последят за табакеркой.

– Лисы? – переспросил Киллиан, пытаясь понять, чего ему больше хочется – попить, растянуться в кровати или хорошим пинком отблагодарить Энну за его «помощь».

«Ну, на самом деле он ведь правда помог», – робко напомнила совесть, почему-то матушкиным голосом.

– Лисы, – подтвердил Айвор и сочувственно потрепал его по щеке. – Ты молодец, хорошо продержался. Даже я устал немного, чего уж говорить о человеке… Мы сейчас недалеко от порта. Кажется, теперь я понимаю, почему брауни не нашли шотландца. В доках и на складах они не живут.

Пелена перед глазами у Киллиана постепенно начала растворяться, а дыхание – выравниваться. Он на секунду крепко зажмурился, прогоняя дурноту, а затем снова оглядел окрестности. Церквушка, мимо которой ему пришлось бежать словно бы совсем недавно, оказалась так далеко, что узнать её можно было только по ярко-голубому куполу. Рядом с нею и заканчивались приличные дома. Далее расстилались припортовые кварталы: кривые, пропахшие морской водой хибарки вперемешку со старыми каменными домами цвета скисшихся сливок, закопчённые пабы, склады – целые лабиринты приземистых строений, а далеко впереди – порт во всём его убогом великолепии, от гниловатых сходней до монументальных пирсов, от роскошных кораблей из грёз до утлых лодчонок.

– Человек, который украл имя керба, где-то там? – тихо спросил Киллиан, с пугающей ясностью осознавая, что он до сих пор не представляет, как бороться со злым духом. Не рябиной же его закидывать…

Айвор недовольно притопнул грязным сапогом; железная подковка звякнула о камни мостовой.

– Вероятно. Надеюсь, лисы его найдут. А дальше нам придётся разделиться. Я отвлеку керба, а ты поговоришь с его хозяином… Вижу, ты никак не можешь прийти в себя, – хмыкнул фейри, заглянув компаньону в лицо. – Жди здесь.

Он оставил Киллиана на мостовой, а сам постучался в один дом, в другой, в третий… В четвёртом ответил звонкий девичий голос; Айвор улыбнулся, отвесил двери поклон, и его впустили, а через минуту он появился снова, уже с ковшом восхитительно вкусной, холодной воды.

– Спасибо, – прохрипел Киллиан, когда ковш опустел почти наполовину, и плеснул себе воду в горсть, чтобы умыться. – Так что мне надо будет сказать хозяину керба?

– Для начала – присмотрись к нему, – посоветовал Айвор и забрал ковш. – Если окажется хороший человек – попроси его отдать тебе имя керба, а дальше возвращайся ко мне. Если окажется плохой… Гм, солги что-нибудь. Скажи, например, что слышал, будто он ищет комнату, и предложи ему пожить у нас.

Киллиан нахмурился. Совет компаньона ему не слишком понравился.

– Солгать? А не проще ли объяснить, что керб пытается от него избавиться, и предложить бедняге хозяину свою помощь?

– Ну да, ну да, – смиренно покивал фейри и, вдруг рассердившись, стукнул Киллиана ковшом по голове. – А он потом натравит на тебя своего керба, и прости-прощай, моя беззаботная жизнь. Никогда не говори правду, если не уверен, что её не обратят против тебя. Знаешь сказку о мудреце, хитреце и лжеце?

– Нет, – честно ответил Киллиан и приготовился внимать очередной семейной байке – герои древних сказаний неизменно оказывались родственниками Айвора, близкими или дальними.

– Значит, расскажу сейчас, – обрадовался фейри. – Сам я услышал её от своего доброго друга, который любит расхаживать по лесам в лисьем обличье… Так вот, встретились однажды на дороге мудрец, хитрец и лжец. Время было уже позднее, места вокруг были страшные, и решили три путника заночевать вместе. Разожгли костёр, повесили над огнём котелок… Но только начала закипать общая похлёбка, как в темноте раздался страшный рёв, и треск, и грохот. Захрустел валежник, и явился перед взорами трёх путников огромный чёрный конь с бычьими рогами и змеиным хвостом.

– Келпи? – осторожно предположил Киллиан, вспомнив вторую ипостась красавицы Нив.

– Он самый, – серьёзно кивнул Айвор. – И глаза у него горели огнём, что говорило о самом что ни есть недобром нраве. В общем, келпи ударил копытом по земле и ужасающим голосом проревел: «Кто посмел черпать воду из моей реки?». А правда была в том, что воду черпали все трое – берег-то крутой был. Лжец перепугался, кинулся к келпи и начал причитать, что, мол, во всём виноваты два его друга, а он сам-де пытался их установить из уважения к речному духу. Келпи это не понравилось, и он размозжил несчастному череп. Тут хитрец понял, что дело плохо и решил отвести смерть от себя. «Давай, – говорит, – я тебе на ухо скажу, кто виноват». Келпи наклонился, разумеется, он ведь любопытный был. А хитрец его как подковой по голове ударит! И кинулся бежать. Подкова-то из холодного железа была. Ох, как взвыл келпи, аж в деревне на том берегу услышали! Но хитреца это не спасло, конечно. Догнал его келпи, затоптал. Вернулся к костру – а там мудрец уже похлёбку по мискам разливает. «Твоя правда, – говорит, – и наша вина. Можешь и мою жизнь забрать, но прежде откушай похлёбки. Жалко, что добро пропадает». Келпи понюхал – и впрямь, славная похлёбка. Обернулся человеком, сел к костру, взял миску… Но только один глоток сделал, как свело у него и горло, и грудь – мудрец-то в похлёбку рябины подмешал. А как келпи задыхаться начал, он ему, беспомощному, накинул на шею цепь железную и стал затягивать. Понял келпи, что смерть его пришла, и взмолился: «Отпусти меня, то да сё…». А сам думает: «Отпустит меня человек – сразу же убью его». А мудрец знай себе петлю затягивает. Так и задушил келпи, а потом в лесу под камнем похоронил своих спутников. И знаешь, какая мораль в этой сказке? – тихим голосом спросил Айвор. Глаза его были черны, как зимнее небо по ночам. – Если ты хочешь выжить, то у тебя должно хватить хитрости солгать своему врагу и мудрости – не поверить его лжи.

– Говори, сколько хочешь, но душить какого-то незнакомого шотландца железной цепью я не буду, – мрачно отшутился Киллиан и подумал, что окажись он вместе с теми тремя из сказки, то первым бы и погиб, причём со словами: «Спасайтесь, друзья, я его задержу».

– Тебя никто и не просит, – махнул рукой Айвор и вдруг улыбнулся: – А вот и наши посланцы. Ну-ка, сбегай, верни красавице её ковшик, а я пока побеседую с лисами.

Хозяйка деревянного ковша действительно оказалась красавицей – то ли Айвор нарочно выбирал, к кому стучаться, то ли дело было в лукавой удаче фейри. Девушка улыбнулась Киллиану и даже, кажется, намекнула, что не прочь повидать его ещё как-нибудь. Он пообещал заглянуть на днях, но когда отошёл на десяток шагов и оглянулся, то осознал, что назавтра вряд ли узнает лачугу среди нескольких десятков таких же. Айвор тем временем уже успел, очевидно, поговорить с лисами и теперь в задумчивости сидел в тени раскидистого куста шиповника, почёсывая под горлом здоровенную рыжую зверюгу с белой манишкой.

– Вот и ты, наконец-то, – проворчал Айвор. Лис покосился на Киллиана, как тому показалось, с неодобрением. – Хорошие новости. Хозяин керба спит в заброшенном доме неподалёку. Мой рыжий друг тебя проводит. На все разговоры даю вам с четверть часа. Потом, чтобы ни случилось, уходи. Только не сюда возвращайся, а иди по соседней улице к той церквушке, – указал Айвор на голубой купол, сияющий среди трущоб, словно осколок неба. – Понял?

Киллиан подавил вздох: идеи компаньона сейчас ему уже совсем не нравились. После жутковатой сказки о келпи думалось исключительно о плохом, и даже обещанная попойка с Энной казалась чем-то таким же далёким и полуреальным, как рождественский бал королевы в Лондоне.

– А если хозяин керба действительно негодяй? И если он попытается призвать демона обратно, чтобы избавиться от меня?

– Вряд ли, – не раздумывая, ответил Айвор. – Трактирщик, который его выставил, до сих пор жив и здоров. Значит, не так уж он плох, этот неудачник с кербом на поводке. А если он правда решится сыграть с тобой злую шутку… Что ж, это будет уже моя забота. Иди, Киллиан, не заставляй меня ждать, – капризно добавил он и несильно пнул компаньона в голень.

Лис насмешливо фыркнул и шустро побежал вниз по улице. Киллиану ничего не оставалось, кроме как следовать за ним.

Более-менее приличная мостовая вскоре закончилась. Сперва лис свернул в проулок между домами, где жидкая грязь достигала щиколотки и ощутимо попахивала тухлой рыбой, а затем и вовсе шмыгнул в заросли шиповника и ежевики. Протискиваясь боком в узком тоннеле между живых колючих стен, Киллиан всерьёз опасался, что оставит на кустах половину и без того потрёпанного пиджака, но обошлось. Только одна шипастая плеть вскользь мазанула по щеке и тут же погладила нежными цветочными лепестками, словно искупая вину. Тем временем лис добежал до покосившейся хибарки и уселся на пороге с недовольным видом.

– Благодарю за помощь, сэр, – вежливо произнёс Киллиан. – Не смею задерживать вас больше.

Лис удивлённо дёрнул ухом, а потом то ли чихнул, то ли фыркнул – и, взглянув на него уже куда доброжелательнее, потрусил по тропе в кустарнике.

Оставшись в одиночестве, Киллиан придирчиво оглядел себя. Из пиджака торчали нитки, брюки на коленях были перепачканы, а с ботинок и вовсе комками отваливалась дурно пахнущая грязь.

– Ну, что ж, главное – уверенность в себе, – философски заключил он, поправил замятый воротник рубашки и чётким шагом вошёл в полуразвалившийся дом.

Комната внутри оказалась только одна; свет поступал через прореху в крыше и через оконце, затянутое ежевичными плетьми. В углу возвышалась целая куча старых тряпок. На колченогом столе была расстелена салфетка, безупречно чистая, белая, с кружевом тонкой работы по каёмке, и на ней лежала надкушенная коврига хлеба, а рядом притулился пузатый глиняный горшок. Киллиан с любопытством заглянул в него и принюхался; внутри оказался мёд, только не обычный, а очень нежный и ароматный, с перламутровым отблеском.

И в этот самый момент куча зашевелилась и опасливо спросила шёпотом:

– Кто тут?

– Тот, кого вы искали, разумеется, – без запинки ответил Киллиан и выругал про себя компаньона, от которого успел нахвататься привычек.

Однако на кучу тряпья эти слова произвели воистину благоприятное впечатление.

– Слава святому Андрею! – возопила она гнусавым мужским голосом. – А я-то уж было надежду потерял. И кто же ты, добрый человек?

Верхний слой тряпок поехал в сторону, и оказалось, что это не рваньё вовсе, а вполне добротный плащ на шерстяной клетчатой подкладке, только замызганный до невозможности. Под плащом обнаружился не первой свежести мужчина в желтоватой рубашке, сером жилете и коричневых брюках, будто бы снятых с человека в два раза толще. С виду незнакомец был молод, однако усы он успел отрастить воистину роскошные – ярко-рыжие, на тон светлее шевелюры, и торчащие в стороны, точно две морковки. На лице его застыло выражение одновременно испуганное и надменное.

«Вот же стервец, Айвор! – мысленно восхитился Киллиан. – Угадал ведь!».

А вслух ответил, скромно прокашлявшись:

– Я из агентства. Ну, того самого. А теперь не могли бы вы изложить свой вопрос подробнее?

– Да, конечно, – неожиданно робко ответил он. – Меня зовут Грегор, Грегор Кирк… Ну, это вы знаете, наверно. А родом я из Тарберта, но не того Тарберта, что у моря, а того, что в горах.

– Далековато, – присвистнул Киллиан, хотя понятия не имел, где этот самый Тарберт расположен – что первый, что второй. – Продолжайте. Я так понимаю, у вас возникло небольшое затруднение?

Грегор Кирк аж с лица спал от такого заявления. Усы трагически обвисли.

– Если б у нас в лесу был бы такой маленький урожай грибов, какое у меня маленькое затруднение, то этими грибами можно было бы всю Шотландию кормить десять лет. И вам, ирландцам, остатки бы перепали! Лучше б я в тот вечер вовсе из дома не выходил, чем так…

– Керб? – понятливо кивнул Киллиан. Он уже понял, как вести себя с новым знакомым и надеялся только, что беседа не протянется дольше отмеренного Айвором срока.

– Он самый, чтоб ему провалиться, – горячо ответствовал Грегор. Усы у него зашевелились, как живые. – Я в тот вечер засиделся у тётки. Она меня попросила сделать кой-какую работу, а я задержался до ужина, ну, она меня и угостила на славу – там тебе и бараний рубец, и рулет с бараниной, и жареная баранина и даже добрый виски с солёной бараниной! Ох, и напился я тогда… А в дорогу добрая тётка наложила мне целую суму пирожков с бараниной, просила остаться до утра. Но я-то, дурень, решил, что в гостях хорошо, а дома лучше, и пошёл напрямки, через пустошь. Ничего там опасного отродясь не водилось, но вот люди, случалось, пропадали. Да и овцы тоже… Ну, да овца – зверь глупый, кто на него равняется. А я-то по пьяни решил, что мне всё нипочём. Сперва я шёл и распевал песни. Потом мне стало самую малость не по себе, и я стал петь тише, а заодно тягать и пирожки из сумы. И чем больше ел, тем сильнее трезвел, а когда протрезвел окончательно, то ноги меня держать перестали, и я только и мог, что двигаться ползком. Долго ли, коротко ли, а наполз я на дыру в земле. Из дыры шёл дым и кто-то пел песенку. Что-то вроде такого: «Сижу-грызу баранью кость, и камень вижу я насквозь, в том камне – человечий страх, я прозываюсь дикий…» Не помню дальше, – смущённо признался Грегор. – В общем, от ужаса я сам не заметил, как стал подпевать этой песенке. И вдруг как повалил из дыры едкий дым в два раза сильнее, как выскочил оттуда великан, жуткий такой, тощий, что твоя жердь. Я грозно закричал, как истинный шотландский воин, и швырнул в него сумкой с пирожками, а сам храбро отступил к ближайшим кустам. А он стряхнул с себя пирожки и переспросил своим кошмарным голосом: «Повтори-ка, человек, как ты меня назвал?». Я-то на память никогда не жаловался. Вот и стал повторять всё, что слышал в последние пять минут. И отступать, отступать, значит… Тут-то мне под ногу и подвернулся камень. Я споткнулся и ударился головой, а когда очнулся, рядом сидел этот демон и таращил на меня свои злющие глазищи. И с тех пор он ходит за мной, как привязанный! – понуро объяснил Грегор. Один ус у него теперь торчал вверх, а другой жалко клонился к низу. – Даже текучая вода его не остановила. Я на корабль нанялся, чтоб пролив переплыть, а демон возьми и обернись вшой, возьми да и спрячься у меня в ботинке. Так и приехал за мной. А я, пока плыл, всё время святому Андрею молился, чтоб он меня выручил, значит, – признался Грегор. – Избавил от керба.

У Киллиана как камень с души свалился. Хозяин керба оказался не колдуном, а обычным невезучим парнем, каких много приезжает в столицу, хоть и не все из них погоняемы злыми демонами.

– Легче лёгкого, – махнул рукой Киллиан. – Передайте мне имя керба, а я его избавлю от вас… То есть вас от него.

Грегор вздохнул так тоскливо, что мёд в горшочке должен был бы прокиснуть, окажись он хоть немного ближе.

– В этом-то и беда, добрый человек. Не знаю я имени этого керба, а керб себе вбил в голову, что я знаю. А теперь, чтобы ещё что-то приказать, я должен его по имени позвать… Но память как отшибло, когда я о камень головой стукнулся, – грустно закончил он.

Время, отпущенное Айвором, стремительно истекало.

– Значит, так, – глубокомысленно изрёк Киллиан, лихорадочно обдумывая решение. Ничего хорошего в одиночку не придумывалось. – Случай у вас сложный, я должен посоветоваться с партнёром. Вы сможете ускользнуть от керба и встретиться ещё раз со мною… скажем, нынче в полночь, у церквушки с голубым куполом?

– Той, что неподалёку, что ли? – задумался Грегор. – Пожалуй, что смогу. Скажу, что помолиться хочу, а керб этот страсть как молитв не любит.

– Договорились! – обрадовался Киллиан. – А теперь позвольте откланяться.

– Доброй дороги, – кисло вздохнул Грегор, кутаясь в замызганный плащ. – Вы уж только не бросайте меня насовсем, мистер из агенства.

Киллиан ободряюще улыбнулся, приподнял шляпу в знак прощания и степенным шагом покинул дом. Но, оказавшись на улице, тотчас бегом припустил по кустам – время, отпущенное Айвором, истекало, и керб мог вернуться в любой момент.

К счастью, небеса не обрушились, земля не разверзлась, плети ежевики не обратились в железные цепи, а зловещие демоны не спешили бросаться в погоню. Бежать до церквушки оказалось порядочно – Киллиан даже успел запыхаться, хотя дорога шла под уклон. Айвор же предсказуемо обнаружился на ступенях – чистый, свежий, ослепительно прекрасный… и распивающий эль в компании священника.

– Долго же ты, – мягко укорил фейри с видом воплощённой добродетели. – Я уже заволновался.

– Да? А мне показалось, что ты тут не скучаешь. Нашёл и занятие, – Киллиан покосился на кружку с элем, – и компанию, – взгляд, уже гораздо более тёплый, достался священнику.

– День добрый, – сонно кивнул священник, щурясь поверх кружки. Он был непозволительно молод – мог бы, пожалуй, прийтись самому Киллиану старшим братом – и голубоглаз, как истинный ирландец. Светло-русые волосы его вились так мелко и выглядели настолько густыми, что издали их можно было принять за странную меховую опушку пилеолуса. – Хороший у тебя друг, чадо моё.

– Вы бы так не говорили, если бы знали его получше, – машинально откликнулся Киллиан и поспешил прикусить язык, пока не разболтал лишнего. Но священник только рассмеялся негромко:

– Что ж, Добрые Соседи любят пошутить, но грех их за это винить – такова уж их природа… а ну-ка, сними чистую кружку вон с того колышка да налей себе эля, – указал он на кувшин, стоявший на ступень выше. – Да и присаживайся рядом с нами. Как твоё имя, чадо?

– Зовите его Флаэрти, – быстро ответил Айвор, не позволив компаньону и слова вставить. – Знакомься, драгоценный мой, это отец Франциск, который заботится о душах тех несчастных, что проживают в окрестных домах. Всё верно?

– Всё так, – благостно кивнул отец Франциск, продолжая сонно наблюдать за Киллианом из-под приопущенных ресниц. – Я так понимаю, вы двое хотите избавить мою паству от нападок демона из-за пролива?

– А он нападает? – поинтересовался Киллиан, послушно наполняя кружку элем. После первого же глотка язык немного защипало, в голове прояснилось, а тревоги отступили куда-то далеко за горизонт.

– Ну, как сказать, – вздохнул священник. – Серьёзно-то не обижает, видно, разумеет, что тогда его чугунным ухватом приласкают – тут люди простые живут, от дипломатии зело далёкие. Но по мелочи он народец обижает. У кого свежий хлеб пропадёт, у кого котелок с похлёбкой, у кого вилка, у кого ложка, у кого угля с полмешка. Для кого-то сие не беда, а кое-кто в слёзы кидается. У меня вон пропал горшок с мёдом, что мне сестра из деревни прислала. Но я-то не жалуюсь, мне, слава Всевышнему, голодать не приходится. А у Марты Драчуньи, которую из-за норова и так в жёны никто не зовёт, выкрал демон две расшитые рубашки и кружевную…

– …салфетку? – предположил Киллиан. – Белую такую, красивую?

– Да, да, – грустно закивал священник и в расстроенных чувствах даже отставил недопитый эль. – Половина её приданного.

Марта всё грозилась вилы в сарае раскопать и демона ими меж ушей почесать. Еле отговорил её. Рубашки потом под порог подкинули, сплошь грязные, а салфетка так и сгинула. Словом, ежели вы, чада, демона прогоните, эдак только без лишнего беспокойства, вил, ухватов и Мартиных похорон, я буду премного благодарен.

– Премного – это сколько? – заинтересованно подался к нему Айвор.

– Горшок мёда и бочонок эля, – ласково ответил священник. – Приход у нас бедный, да и вообще стяжательством заниматься – нехорошо.

Айвор засмеялся:

– Видел, Флаэрти? Когда меня ещё так задёшево покупали? Ладно, святой отец, спасибо за рассказ. Ступайте пока, а мы с компаньоном ещё побеседуем, – распорядился фейри, вальяжно растягиваясь на ступеньках, точно на самой мягкой перине.

– Только кувшин с собой не уносите, а кружки потом на колышки повесьте, – смиренно попросил отец Франциск, поднимаясь и отряхивая своё одеяние от налипшего сора.

Когда священник скрылся в церкви, Айвор покосился на компаньона:

– Рассказывай. Раз ты живой – значит, керба ты не видел. А хозяина?

– И видел, и слышал, – подтвердил Киллиан и вкратце поведал о том, что узнал от Грегора Кирка, а затем описал и его жилище.

Айвор не перебивал – слушал внимательно, поцеживая эль сперва свой, а затем и отобрав кружку у компаньона. Лишь однажды он нахмурился – когда Киллиан по памяти, как смог, воспроизвёл песенку керба. Глаза под угольно-чёрными ресницами полыхнули недоброй зеленью.

– И что ты думаешь? – спросил он наконец, когда Киллиан умолк. – Этот Грегор – хитрец, мудрец или лжец?

– А почему не простец? – обиделся Киллиан за бедолагу шотландца. – В такое положение каждый может попасть…

– Каждый? – хмыкнул Айвор и покачнул опустевшую кружку пальцем; та опасно наклонилась над выщерблиной в каменной ступени. – Не думаю. Слишком много несостыковок. Даже если бы я не слышал рассказа отца Франциска, то всё равно бы усомнился. Посуди сам. Твой Кирк утверждает, что не помнит имени керба, а следовательно, не приказывает ему. Однако сам керб ничего не смог рассказать о своём хозяине, а это подразумевает недвусмысленный запрет. Далее, деньги, которыми Грегор расплатился за постой. Это, ненаглядный мой, самое настоящее золото, только очень старое, старше, пожалуй, даже клада той ведьмы из зачарованного дома. Третье – свежая еда и приданное бедняжки Марты. Вопрос – как бы смог Грегор заполучить всё это, не знай он имени керба и не имей полной власти над ним? Да, и вот что ещё интересно. Песенку про баранью кость я уже слышал. В старой-старой сказке про людоеда, Дикого Скааха. Явно не наш знакомец керб, согласись.

Киллиан задумался. Компаньон излагал доводы гладко, но крылся в них некий подвох, который никак не получалось распознать.

– Получается, что Грегор – лжец…. Нет, погоди, – мелькнула у него неожиданная мысль. – Если бы он был просто лжецом, который бы знал имя, но побоялся бы назвать при мне, чтоб я не украл его или, например, не напал бы первым, пока керб далеко, то сейчас демон бы уже настиг нас. Получается, что натравливать на нас своего слугу Грегор не намерен. Чего же он хочет?

– Догадываюсь, – загадочно улыбнулся Айвор. – Но тебе не скажу, чтобы ты не волновался лишний раз. Так или иначе, всё решится сегодня около этой церкви. А сейчас пойдём-ка домой. Нив наверняка уже приготовила обед, не надо обижать её невниманием. А вечером я объясню тебе, что говорить хитрецу, дабы он попался в собственную ловушку.

В назначенное время Киллиан явился к церкви, хотя идти и пришлось дольше, кружным путём, по задворкам. Айвор всю дорогу болтал без умолку – рассказывал, как они-де славно повеселятся у Энны, когда обстряпают дельце, и расписывал, какое замечательное платье для Нив они купят. И чем больше он трепал языком, тем тревожнее становилось Киллиану, и смех компаньона казался натянутым, а керб – непобедимым.

Щербатая луна повисла аккурат над церковным куполом, который в холодном свете её стал грязно-серым, как лёд по весне. Сквозь закрытые ставни пробивался тёплый рыжеватый огонёк и тянуло едва ощутимо ладаном – видимо, отец Франциск ещё бодрствовал, несмотря на поздний час.

На ступенях восседал усатый человек в безразмерном потасканном плаще и вглядывался в темноту.

– Думаешь, получится? – шёпотом спросил Киллиан, нашаривая в сумке бутылку из-под вина – ничего более тяжёлого и менее подозрительного в доме не нашлось.

– Кто знает, – пожал плечами Айвор. – Но если нет – ты знаешь, что делать.

– Бежать в церковь, к отцу Франциску, а потом, если получится – к Энне за помощью, – заученно прошептал Киллиан. – С тобой точно всё будет хорошо?

– О себе позаботься лучше, Флаэрти, – весело посоветовал компаньон. – Наш выход. И не трусь, ты уже большой мальчик.

– Я и не трушу, – огрызнулся Киллиан.

Но тут Грегор заметил его и отчаянно замахал руками, то ли зовя на помощь, то ли наоборот, прогоняя. Киллиан сглотнул и, расправив плечи, уверенно зашагал к нему, а следом бесшумно скользнул и Айвор.

– Охохонюшки, беда, – запричитала он, стоило им приблизиться на достаточное расстояние. – Беда, страсть и ужасть! Пытался я его прочь отослать, да он, видать, хитрее оказался!

– Кто? Неужели керб? – переспросил Киллиан, изображая невыносимый страх.

«Пожалуй, если бы не предупреждение Айвора, то я бы и впрямь порядочно перепугался», – пронеслось в голове. Но развить мысль Киллиан не успел: в небе грохнуло, окрестные лачуги затряслись, невесть откуда повалил дым, застилая обморочную луну, и грозный голос пророкотал:

– Так вы меня обманывать вздумали?

Керб словно соткался из пустоты и навис над компаньонами – ещё более страшный, чем накануне: на два локтя выше самого рослого человека, с пылающими багровым пламенем очами и с убийственно длинными и острыми когтями. Айвор на его фоне казался таким маленьким и уязвимым, как сверкающая фигурка из стекла, попавшая между чудовищных шестерней. Секунда – и механизм тронется, и тогда…

– Умоляю, постой! – повалился Грегор в ноги кербу. Что-то металлически звякнуло. – Не тронь их, говорю тебе! Это мои друзья, я их сюда позвал, если с ними случится что, то как я буду в глаза тётушке смотреть? Да от меня род отречётся, коли узнает, что я друзей погубил!

Керб замер, будто бы задумался.

Киллиан задержал дыхание. Это было самое тонкое место плана. Или Айвор оказался прав, и тогда преимущество на их стороне, или придётся биться не на жизнь, а насмерть.

– Хорошо, – произнёс наконец керб. – Я дам им шанс, – и повернулся к Айвору со словами: – Я слышал, ты умелый колдун, и в превращениях нет никого лучше тебя. Но там, откуда я родом, лучшим колдуном называли меня. Как насчёт небольшого состязания?

– А ты отпустишь нас с компаньоном, если я одержу победу? – спокойно поинтересовался Айвор. Лицо его было белее снега, и только глаза были как два бездонных колодца с чёрной водой. – И не станешь преследовать ни для мести, ни для развлечения, ни для охоты?

– Даю слово, – глумливо пообещал керб, так, что любому было бы ясно – не сдержит.

– Тогда говори, как будем состязаться, – так же ровно ответил Айвор.

– Правила простые. Станем по очереди превращаться, и каждый должен будет или повторить образ, или превзойти его. Проиграет тот, кто первый уступит.

– Ну что ж, начинай, гость с гор, – склонил голову Айвор, и губы у него дрогнули.

Киллиан отступил к церкви, незаметно оказавшись за спиной у причитающего Грегора.

А керб вдруг согнулся в три погибели, припал к земле плоским лбом – и обернулся громадным конём, чёрным, как смоль, с огненной гривой и клыками, похожими на волчьи. Он поднялся на дыбы и яростно замолотил копытами по воздуху.

– Впечатляет, – негромко произнёс Айвор и вдруг поморщился: – Но на мой взгляд – грубовато.

Сказав так, он отступил на полшага и поднял руки к луне. Холодный свет стекал по его ладоням, обвивал запястья, раздувал шёлковые рукава, как ветер, так, что наконец и сам Айвор начал сиять, как земной брат луны – и даже ещё сильнее, и смотреть на него стало больно. Киллиан зажмурился на мгновение, чтобы сморгнуть слёзы, а когда открыл глаза, то по брусчатке переступал уже дивный белый конь, и копыта сверкали у него ярче диамантов в королевском венце, а в серебристую гриву его были вплетены хрустальные колокольчики, что позвякивали тонко при каждом движении, и там, где он ступал, сквозь брусчатку начинали пробиваться бледные стебельки тимьяна.

Чёрный конь досадливо топнул копытом и вновь обернулся кербом.

– Неплохо, – рыкнул он и оскалился. – Но посмотрим, что дальше будет.

– Посмотрим, – благодушно разрешил Айвор, вернувшись к прежнему облику. Только в волосах его, чёрных, как зимняя ночь, по-прежнему звенел колдовской хрусталь. – Что ж, моя очередь. И, если зашла речь о превращениях, я не могу не отдать дань уважения своему давнему другу, – сказал он, лукаво улыбаясь, и крутанулся на месте.

Взметнулись тёмной волной шёлковые волосы, звонко пропел хрусталь – и вот уже на мостовой переминался с лапы на лапу роскошный чернобурый лис. Лишь кончик хвоста был у него ослепительно-белым, а глаза сияли чистым серебром. Лис встряхнулся на месте, и по роскошному меху пробежали зеленоватые искры.

Керб оскалился, зарычал, а потом вдруг кувырнулся вперёд. Зашипела ночная роса, точно капли воды на раскалённой сковороде – ступил на мостовую огненно-красный лис, и глаза у него были словно янтарь, а когти крошили прочный камень, как острый нож – сахарную глазурь.

Лисы посмотрели друг на друга, и один из них вновь превратился в Айвора, а другой – в керба.

– Неплохо держишься, – нехотя признал демон. – Но посмотрим, что ты сделаешь, когда я начну колдовать всерьёз.

Только он это произнёс, как сразу же обхватил себя руками – и начал сжиматься, становиться тоньше, изящнее. И через несколько мгновений перед Айвором стояла… его собственная копия. Даже синяя шёлковая рубашка, даже серебристый платок на шее – всё было точь-в-точь таким же. Только сапоги у двойника были красивее и богаче.

Настоящий фейри, кажется задумался.

– Да, задачка… – пробормотал он, а потом улыбнулся и повернулся к компаньону: – Солнце моё, закрой-ка глаза и не открывай, пока я не скажу.

Киллиан хотел было возразить, но заметил, что Грегор уже не просто накрепко зажмурился, но даже ещё и повернулся спиной к колдунам.

«Ну, ничего, я потом из тебя вытрясу, в кого ты обращался», – мысленно пообещал себе Киллиан и тоже зажмурился.

– Умница, – насмешливо похвалил фейри.

И почти в тоже мгновение повеяло запахом цветов – таким свежим и одновременно дурманящим, сладким, что перехватило дыхание. Киллиана, как морской волной, окатило жемчужным светом. Сердце пропустило удар, а затем, кажется, вовсе перестало биться…

…и целую вечность спустя послышался хриплый голос керба:

– Твоя взяла. Но я отыграюсь ещё!

И сердце снова ожило.

После этого Айвор превратился в крохотную птицу, размером со шмеля, но таких ярких цветов, что при одном взгляде на неё хотелось улыбаться. Керб наоборот стал орлом, таким огромным, что крылья его застилали небо. Фейри долго не хотел признавать это превращение, утверждая, что противник просто не может стать чем-нибудь маленьким, но в конце концов сдался.

– Только спорить горазд, – прорычал керб, а затем вдруг ухмыльнулся: – Посмотрим, как ты умеешь справляться с загадками.

Сказал – и кинулся оземь.

Айвор только и успел отскочить на ступени церкви – по брусчатке разлилось целое озеро, с глубокими омутами, в которых тонул даже лунный свет, и с колючей осокой по берегу.

– Тоже мне, загадка, – насмешливо фыркнул он. – Любой знает, что лесная колдунья, когда спасалась от злой мачехи, обратила своего возлюбленного в озеро, а сама стала лебедем.

Айвор поднял руки, а когда развёл их в стороны, то они стали крыльями, и вот сам он уже обратился в прекрасную белую птицу.

…Киллиан так засмотрелся на это волшебство, что едва не пропустил самый важный момент.

Плащ с клетчатой подкладкой упал на землю, и Грегор ринулся к лебедю, потрясая тяжёлой железной цепью, готовый накинуть её на изящную птичью шею. Киллиан взвился в прыжке, перескакивая сразу несколько ступеней, и наотмашь ударил хитрого шотландца сумкой под колени. Тот повалился, как подкошенный. Не давая ему опомниться, Киллиан быстро рванул застёжки, вытащил из сумки пустую винную бутылку и со всей силы обрушил её Грегору на голову.

Он всхрапнул и затих в неподвижности.

Киллиан осторожно скинул мыском сапога осколки с рыжего затылка и присел, чтобы нащупать пульс. Сердце билось, пусть и вяло, неохотно – шотландец был жив. Переведя дыхание, Киллиан связал предателя его же цепью и для верности уселся сверху.

К тому времени исчезло и озеро, и лебедь. Айвор мрачно поглядывал на керба, керб – на Айвора. На Грегора Кирка оба они косились с одинаковой нелюбовью. Наконец фейри улыбнулся светло и спросил:

– Может, доиграем, если уж начали?

Глаза у керба загорелись:

– Отчего не доиграть… Загадывай, колдун!

Айвор коварно усмехнулся и потёр руки:

– Ну, не надейся на лёгкую победу, я запомнил твоё слабое место!

И превратился в мышь. Обычную, чёрную, с длинным хвостом и блестящими бусинками-глазками.

– И это всё?!

Керб гневно захрипел, закрутился вокруг себя, стал делаться меньше, меньше, меньше, пока не обернулся крысой – демонически белой и красноглазой. Айвор, к тому времени уже принявший свой истинный облик, восхищённо выгнул брови, поцокал языком…

…да и наступил на крысу с размаху.

Только кровь с мозгами в стороны и брызнула.

– Фу, пакость какая, – с отвращением выдохнул Айвор, вытирая каблук о траву. – И как теперь Энне сапоги возвращать? Разве что подарками откупаться.

– А он не оживёт? – опасливо пригляделся к дохлой крысе Киллиан.

– Ещё чего, – возмутился Айвор. – Зря я, что ли, таскался целый день в сапогах, подкованных холодным железом? До сих пор пятки горят. А вообще… возьми-ка эту гадость за хвост и отнеси отцу Франциску. Пусть окропит святой водой, а утром похоронит. Я по такому случаю могу даже прислать ему ненужную шляпную картонку.

От шляпной картонки отец Франциск благородно отказался, сказав, что у него где-то валялась банка из-под несвежей селёдки, и этого будет вполне довольно. Зато по счетам он расплатился более чем охотно, вручив Киллиану и бочонок эля, и горшок с мёдом – поменьше того, что стащил керб, но ненамного.

У Грегора Кирка отобрали цепь и отвезли его в полицейский участок, где не без помощи дядюшки О’Рейли упекли в темницу. Там шотландец вскоре пришёл в себя и запросился на свободу, но его пыл быстро охладили несколько ковшей воды и тяжёлых оплеух от констеблей.

– Думаешь, ему надолго урока хватит? – поинтересовался Киллиан, когда они с компаньоном уже тряслись в кэбе по дороге к дому Энны. Шустрый бочонок с элем так и норовил укатиться, а горшок мёда – спрыгнуть на пол и разбиться, но пока и то, и другое удавалось держать в узде.

На востоке занимался рассвет.

– Этому авантюристу? Вряд ли, – откликнулся Айвор и неизящно зевнул в кулак. – Мне появление керба сразу показалось подозрительным. А уж когда твой хитрец шотландец сладким голосом напел о своей забывчивости, то всё сразу встало на свои места. Я только не знал, как он подчиняет себе духов, но догадывался, что с помощью волшебного предмета. Безупречный план получался…

– Ну, да, – согласился Киллиан, вспоминая наставления компаньона накануне вечером. – Сперва с помощью заколдованной цепи из железа пленить слабого духа. Заставить его найти соперника немного сильнее, вызвать любыми способами на состязание, а когда тот отвлечётся – пленить его цепью и выторговать имя в обмен на жизнь. А от старого слуги избавиться. И так далее, пока не дойдёшь до самой большой лягушки на своём болоте.

– А потом можно и на соседнее болото переселяться, – хмыкнул Айвор. – Только там могут жить не лягушки, а гадюки. Кстати, денег у этого поганца не так уж много оказалось. Только Нив на платье с шалью и хватит.

– Только?

– Ну и на пару вечеров в «Дохлом кролике»…

За беседой компаньоны и не заметили, как кэб подъехал к нужному дому. Небо к тому времени уже всё было цвета топлёного молока, только на западе оставалась тёмная ночная полоса, а на востоке золотились уже первые лучи солнца.

– Иди, отнеси пока эль, – сонно приказал Айвор. – Я тебя догоню.

Киллиану стоило немалых трудов отволочь вёрткий, тяжёлый бочонок порогу. На стук, правда, Энна открыл сразу и помог внести подарок священника в дом. А затем поинтересовался небрежно:

– А где там мои сапоги, кстати? А то колдовство Айвора уже час как рассеялось, – и он многозначительно переступил босыми ногами.

– Сапоги в кэбе, там же, где Айвор и горшок с мёдом, – вздохнул Киллиан и тоскливо оглянулся – компаньон и не думал слезать с нагретого сиденья и помогать с переноской подарков или хотя бы самого себя. – Что-то он задерживается…

– Задерживается? – нахмурил Энна тонкие брови. – Ну-ка, пойдём, посмотрим. Не нравится мне это.

Айвор обнаружился на мостовой – такой бледный и неподвижный, что его можно было бы принять за восковую фигуру. Одышливый кэбмен бегал вокруг, не зная, за что хвататься в первую очередь – за треснувший, истекающий мёдом глиняный горшок или за внезапно сомлевшего клиента.

– Ей-богу, я не виноват! – запричитал он, едва увидев Киллиана. – Он, понимаешь, расплатился со мной, шагнул – и тут как ба-абах! Повалился, что твоя кукла. Я тут ни при чём!

Энна оборвал его излияния одним резким жестом – кэбмен тут же замолчал, забрался на своё место и подстегнул лошадей. А колдун стянул с Айвора сапоги, сунул их подмышку и кивнул Киллиану:

– Бери его и неси ко мне домой. Я покажу, куда.

Айвор оказался удивительно лёгким, словно сделан он был не из обычной плоти, а из соломы или из птичьих перьев. Кожа у него на ощупь казалась холоднее воды в ключе, а слабое дыхание едва ощущалось. В дом Энны Киллиан влетел, не чуя ног под собой, послушно уложил компаньона на застеленную кровать и встревоженно спросил:

– Надеюсь, это не керб ему отомстил? Он ведь не болен?

– Он просто устал, – негромко ответил Энна, присаживаясь в изголовье, и протянул руку ко лбу Айвора. Лишь потом он взглянул на Киллиана, и выражение его лица смягчилось: – Ничего не бойся, добрый мальчик. То, что для фейри – миг, для человека – годы, а иногда и века. Айвор долго, очень долго не спал. Он отдохнёт и через неделю-другую вернётся к тебе и к келпи-полукровке. А пока он побудет у меня, потому что безопаснее места не отыскать во всём Дублине. Если хочешь, тоже отдохни здесь, – предложил Энна с улыбкой.

И Киллиан согласился.

Позже, когда он уже засыпал – прямо на огромной медвежьей шкуре перед жарким камином – его начало трясти от смеха, до колотья в груди, до рези в глазах.

– Вот же Айвор, подлец, – простонал Киллиан сквозь невольно выступившие слёзы. – Действительно, выполнил обещание. Нив – платье… А мне – целую неделю покоя… Только какой дурень решил, что я об этом просил всерьёз? Эх, Айвор… И кто теперь… хитрец…

Вскоре он уснул, измотанный ночными приключениями. Энна покачал головой, отодвинул в сторону полупустую кружку и укрыл его одним из своих бесчисленных пледов, по расцветке слегка напоминающих плащ невезучего шотландца.

…А вокруг зачарованного дома бродила неслышно огромная чёрная келпи, изредка грустно фыркая и откусывая веточку-другую шиповника.

Глава 6. Дурной глаз

Вместе с осенью в город приходили ярмарки, холода и – Киллиан не желал признаваться в этом даже самому себе – грустные мысли. Не возвышенная печаль, свойственная фейри и поэтам, но постыдное уныние. Особенно тяжко становилось, когда улицы Дублина окутывались туманом вперемешку с запахом фабричного дыма. И в том густом и липком мареве далеко разносились только звуки ругани, проклятий или плача, а смех и добрые пожелания вязли, точно бабочки в меду.

В такие дни Киллиан забывал о родственных разногласиях и звал вечерком дядюшку О’Рейли пропустить пинту-другую тёмного эля в «Счастливчике», благо мистер Барри давно позабыл обиду, удовлетворившись тем, что в паб вернулась удача.

– Что-то кислая у тебя физиономия, дорогой племянничек, – сочувственно констатировал О’Рейли аккурат после второй кружки. – Никак, опять компаньон у тебя девицу умыкнул? Так найди новую. Вон, сколько красавиц на тебя заглядывается, – и он кивнул на лестницу, с верхних ступенек которой таращились, хихикая, младшие дочери славного семейства Барри.

– Вот только малолетних невест мне не хватало, – скривился Киллиан и нарочно уставился в окно. Темень снаружи стояла непроглядная – что смоляная бочка в угольной шахте, как, бывало, говаривала матушка Флаэрти. – Нет, дело не в девицах.

– Может, ты в карты проигрался? – хитро сощурился дядюшка.

От неожиданности Киллиан даже рассмеялся:

– Я? Да никогда. Долго бы я протянул в столице, если б не научился оплачивать долги компаньона своими выигрышами…

– Стало быть, компаньон виноват?

Киллиан подавил вздох. По правде говоря, профессиональный нюх не обманул старшего констебля О’Рейли. Дело было в Айворе. Нет, на сей раз несносный фейри вовсе не проигрался в пух и прах в «Дохлом кролике», не соблазнил единственную дочку угрюмого и мстительного капрала и даже не привёл под крышу «Тимьяна и Клевера» проблемных клиентов.

Дела обстояли гораздо хуже.

После случая с кербом Айвор на целый месяц присмирел и затих, ведя себя исключительно примерно. Всё чаще он проводил вечера дома, у камина, играя со старинным медальоном, на крышке которого был выгравирована тисовая веточка. Однако на все попытки докопаться, что же происходит, компаньон с истинно королевской небрежностью выгибал бровь и насмешливо интересовался, когда это Киллиан успел наняться к нему в няньки.

Но дядюшке об этом, разумеется, знать не следовало.

– Нет. Айвор тут ни при чём.

– Значит, тебя сглазили! – радостно заключил дядюшка и, подмигнув, поднял повыше свою кружку. – И за это непременно надо выпить. Эль, знаешь ли, любой сглаз снимает.

– Только до утра, – фыркнул Киллиан, однако тёмный эль наконец-то пригубил.

– Пусть бы и до утра. Всё лучше, чем день-деньской киснуть, – пожал плечами дядюшка. И вдруг искоса посмотрел с тем лукавым прищуром, который появлялся у него всегда перед очередной попыткой разрешить свои затруднения за счёт других. – Кстати, о сглазе, племянничек. Сегодня, представь себе, явилась ко мне мамаша с дочкой. Обе со странностями, – и он со значением повертел рукой у виска. – И, не поверишь, мамаша попросила заключить её ненаглядную кровиночку в самую крепкую камеру под замок. Под любым предлогом. Даже деньги мне сунуть пыталась. И не сколько-то, а цельных десять фунтов.

– Богатая дама? – удивился Киллиан.

– Скорей, наоборот. Боюсь, это все семейные сбережения и были… Да не смотри на меня так, не смотри. Это каким же безнравственным сребролюбцем надобно быть, чтобы лишить девчушку свободы, да ещё все денежки у её матушки отобрать, – смущённо уткнулся в кружку дядя О’Рейли. – Как ни крути, а я старший констебль. Моё дело – перво-наперво расспросить, как бедняжки до такой жизни дошли.

Дядя многозначительно умолк. Киллиан выждал положенное время, любуясь то на глухую темень за окном, то на служанку, флиртующую через стойку с человеком в глухом плаще до пят, то на остатки свиных рёбрышек в собственной тарелке… И только затем спросил:

– И что?

Дядя О’Рейли просиял.

– А виной всему оказался дурной глаз. У девчушки. И сглазила она не кого-то там, а сына самого владельца букмекерской конторы на ипподроме Гретна-Дилл. Единственного и любимого! – торжественно провозгласил он. – А мистер Далтон – человек суровый, и друзья у него, скажем так, не последние люди. Он погрозился, что если девчушка сглаз не снимет, то мать её прогонят с работы при пекарне, дом отберут за долги… А сама она глаз лишится. В самом буквальном, так сказать, понимании.

Киллиан ушам своим не поверил. Нет, конечно, угрозы всякие встречались, но обычно исходили они от волшебного народа, среди которого привычным делом было забрать у обидчика слух, голос или, к примеру, правую руку. Простые смертные же обычно грозились судом…

– Но это же незаконно!

– У кого в друзьях крупные шишки из парламента, тому всё законно, – вздохнул дядя О’Рейли. – Без работы и без крова это маленькое храброе семейство, кажется, вполне готово обойтись. А вот за дочкины глаза бедная женщина испугалась и попросила меня укрыть её от гнева Далтонов хоть таким способом. Ну, да он до тюрьмы всё равно дотянется… Что я вижу, ненаглядный племянничек? – хмыкнул вдруг он. – Куда тоска подевалась? Поди, интересно стало?

– Стало, – и не подумал отпираться Киллиан. Что-то в дядюшкином рассказе не сходилось… Но вот что именно – понять никак не выходило. – И куда ты отправил этих страдалиц?

– В самую уютную камеру, разумеется, – не моргнув глазом, ответил он. – Пусть отдохнут хотя бы ночь в безопасности. А потом, полагаю, надо послать их к тебе?

– Обязательно, – подтвердил Киллиан и снова приложился к кружке – уже бодрее.

Не то чтобы все его проблемы разом исчезли… Однако сложное дело как нельзя лучше отвлекает от осенней меланхолии.

А в глубине души Киллиан надеялся, что отвлечёт оно не только его.

К сожалению, эль мистера Барри оказался настолько хорош, что тем же вечером подобающе сообщить весть о новом расследовании не получилось. Лёгкий, веселящий туман, столь непохожий на густое марево над городом, наполнил голову и развеялся только после крепкого сна, а полная ясность мышления возвратилась аккурат к завтраку – в тот момент, когда Киллиан только-только развернул вчерашнюю газету, а в дверь робко постучались.

– Гм. Кажись, к нам гости пожаловали, – осторожно предположила Нив, с сожалением косясь на горку свежих, ещё дымящихся оладий. В присутствии клиентов она добросовестно исполняла роль служанки и за одним столом с «хозяевами» не сидела. – Мой батяня говаривал, что гости с утра – что похмелье, только элем их не зальёшь.

Айвор настороженно прислушался к чему-то, ведомому лишь ему, и, просияв, изящно порхнул со шкафа на пол, умудрившись не расплескать ни единой капли из чашки с кофе.

– Всё верно, только к нам пожаловали не гости, а гостьи. Причём отменно интересные. И сдаётся мне, что позавтракать им было негде. Так что, Нив, принеси-ка ещё пару кружек из кухни и, пожалуй, ветчины и сыра.

Компаньон ошибся только в одном – они не только не завтракали, но и не ужинали, похоже. И вряд ли обедали, а потому даже кисловатый сыр, отданный прижимистым фермером в уплату за мелкую услугу, ели с аппетитом, к которому примешивалась доля благоговения, и наблюдать за трапезой было слегка неловко.

Но Киллиан нет-нет, да и посматривал на посетительниц искоса.

Старшая из них, мать, носила имя Кэйти Броган. Ростом она вышла, а вот статью – не очень. Плечи были широковаты для женщины, бёдра – узковаты, и всё тело, несмотря на пышные юбки и лиф, напоминало узловатую доску. Лицо, впрочем, выглядело очень приятно – открытое и простое. А чистые голубые глаза и волосы цвета пшеницы делали из неё если и не красавицу, то хотя бы приятную особу.

Дочке повезло меньше.

На первый взгляд она едва дотягивала до четырнадцати лет, хотя на самом деле ещё зимой ей сравнялось шестнадцать. За счёт какой-то особенной, свойственной лишь юницам угловатой грации, семейные особенности фигуры смотрелись гармонично – этакий костлявый щенок, невзрачный, но шустрый и проворный. Молочно-белую кожу не портили ни веснушки, ни даже тень загара, которого так сторонились аристократки и те, кто им подражал. Золотистые волосы вились крупными красивыми кольцами. И считаться бы ей прелестницей, если б не бесцветные брови, ресницы… и глаза – до того светлые, что даже вблизи они казались пустыми бельмами с мутными чёрными пятнышками зрачков.

Назвать девицу миловидной язык не поворачивался даже у жалостливого Киллиана.

Наконец завтрак был окончен. Нив принесла кофейник и сливочник, а также большую миску с домашним печеньем. Киллиан быстро и коротко пересказал то, что накануне услышал от дядюшки О’Рейли, а затем попросил гостий дополнить историю.

Кэйти, смущённо отряхнув с губ крошки сыра, сложила руки на коленях и уткнулась взглядом в вышивку на скатерти.

– Тут и добавить-то почти нечего… Началось всё с того, что сын мистера Далтона повадился после верховой прогулки с друзьями и с братом заезжать в пекарню, где я работаю. Очень уж приглянулся ему картофельный хлеб. А хозяину моему, видно, льстило, что такие важные люди к нему заглядывают, вот он и приказал вместе с хлебом подавать им кувшин молока за так. Вот оттуда-то беда и пошла.

– Из кувшина? – без намёка на издёвку поинтересовался Айвор.

– От хозяйского приказа, – так же серьёзно ответила Кэйти. – В то время я как раз свою Этайнин приспособила к работе – у нас одна девица замуж за фермера вышла да и уехала, а рук не хватать стало. Ну, и хозяин велел, чтоб хлеб с молоком Далтону именно Этайнин и подавала. Мол, чтоб тех, кто поопытней от работы не отвлекать. А Уильям Далтон взял да и заболел через месяц. Лежит, хиреет день ото дня, ничего не ест. Уж не знаю, кто на мою кровиночку напраслину возвёл, однако ж мистер Далтон, который отец, наветам поверил сразу, как дочкины глаза увидел. Уж очень он суеверный. Вылечи, говорит, сына, да вылечи. А как это сделать? Его и святой водой кропили, и знахарь прохожий на него плевал, и настоем на семи травах его опаивали, и подкову под кровать клали, и угольком круг очерчивали – а всё одно, хвороба не проходит. Что ж это такое может быть? Может, и впрямь сглаз какой особенный?

Киллиан переглянулся с компаньоном и, получив утвердительный кивок, уверенно сообщил:

– Если средства от сглаза не действуют – значит, это не сглаз. В мире полно болезней, которые к колдовству отношения не имеют. Далтоны вызвали врача?

– Звали, самого лучшего, – горячо подтвердила Кэйти. – А потом и в газете объявление давали. Да только не помог никто. Парнишечке только хуже делается… А винят во всём мою доченьку.

Девица, не произнёсшая пока ни одного слова, кроме «здравствуйте» и «спасибо», так и сидела неподвижно. Кофе и глотка не сделала, только принюхалась подозрительно, как мальчишка – к стакану бренди, что ради шутки налили старшие товарищи: вроде и пить эту гадость не хочется – с души воротит, но и отказаться неловко, засмеют ещё. Айвор присмотрелся к ней, отчего-то улыбнулся и вновь обратился к Кэйти:

– У вашего ребёнка интересное имя. В честь Этайн назвали? Той самой, что песнями вдохновляла войско на битву, а короля Эогайна направляла мудрыми советами?

– Да, – смущённо кивнула мать. – У нас в семье, говорят, настоящие барды были и сказители. Может, и правда это. Мой брат хорошо пел, мать тоже. А уж старая бабушка Блэндид!.. Её на все праздники звали. Доченька моя мастью в неё пошла, вот я и надеялась, что голосом – тоже.

– Надо же, – развеселился Айвор и обернулся к девочке: – Ну как, Этайнин, достался тебе поэтический дар? Поёшь? Истории рассказываешь? Старые стихи наизусть знаешь?

Девчонка ничего не ответила, но зарделась так, что даже дураку стало бы ясно – и поёт, и рассказывает, а историй наизусть знает столько, что вполне может, как барды в древности, по приказу короля поведать любую легенду или спеть песню, какую он ни попросит.

– Певучая она у меня да голосистая, – простодушно ответила Кэйти за дочку. – Стыдливая только сверх меры. Дома-то часто песенки заводит… Видать, к городу так и не привыкла.

– Вы раньше жили в деревне? – спросил Киллиан, предвкушая очередную печальную и простую историю, коими изобиловали рассказы таких вот отчаявшихся клиентов. Осень за окном вдохнула в унисон с грустными предчувствиями, и охряные кроны яблонь за окном затрепетали.

– Спервоначала-то да, – подтвердила Кэйти. – Рис Броган меня бесприданницей взял, да и сам без угла был. Зато с руками. Десять лет мы втроём в закутке ютились – в тесноте, да не в обиде. Этайнин, хоть и мала была, за бабкой Блэндид ходила, та ведь уж не вставала, совсем перед смертью обезножела. У неё, видать, песням и научилась… Но нам-то с Рисом только одно дитя Небеса послали, а брату моему и его жене – пятерых. Когда младший мальчик родился, мы в город и перебрались.

– Понимаю, – искренне ответил Киллиан, вспоминая, как он сам бежал в столицу из отчего дома, чтобы увести растратчика-Айвора подальше от семьи и младших сестёр. – А ваш супруг?..

– Жив он, – улыбнулась Кэйти светло. – В моряки нанялся. Платят вдосталь, да только не вижу я его по полгода, а то и больше… Вот только к зиме вернуться он должен. Потому мы и не можем бросить всё нынче и бежать, куда глаза глядят. Как же Рис отыщет нас потом?

«Не такая уж и грустная история, – повеселел Киллиан. И поправился мысленно: – То есть – пока не грустная. И я постараюсь, чтобы конец у неё был счастливый».

Осень за окном снисходительно фыркнула, раздувая жёлтые листья: мол, обещать-то вы все хороши…

– Интересно, – промурлыкал Айвор, перегибаясь через столешницу. Последние четверть часа он не отводил взгляда от девчонки, и бедняжка не знала, куда деваться. – Спой мне что-нибудь, Этайнин.

Вот эти сладкие чарующие ноты в голосе компаньона Киллиан слышал не раз – и потому вздрогнул.

– Уймись, – почти беззвучно прошипел он. – Сейчас не время и не место для…

– Какое же ты… дитя человеческое, – усмехнулся Айвор, откидывая гладкие чёрные волосы за спину. До сих пор едва ощутимый запах цветущего клевера вдруг сделался намного сильнее. В комнате резко потемнело, точно солнце погасло или окна стали непроницаемо-чёрными. Но одновременно швы между потолком и стенами тускло засветились, как если бы снаружи полыхал костёр, и свет проникал сквозь тонкие места. Киллиан сбился с дыхания: миновало больше месяца без таких сиюминутных чудес; он успел отвыкнуть от них, и теперь ощущал вдвойне остро. – Постоянно забываю об этом. Впрочем, не стоит вечно юностью оправдывать невежество, – и, тенью скользнув прямо сквозь стол, он оказался вдруг рядом с Этайнин и положил ей руки на плечи: – Ну же. Спой. Ты ведь ходила петь для фейри к холму; ты слушала нашу музыку. И кто-то из нас в благодарность пожелал тебе удачи, и теперь на челе у тебя горит печать. Я такой же, как те, для кого ты пела тогда… Спой, Этайнин.

У девчонки не только щёки, но и шея уже пошла красными пятнами от смущения. Однако Айвор стоял рядом, не отводя глаз, и был он сейчас истинным князем фейри – запах лета на излёте, зелёный шёлк одеяний и чёрный шёлк волос, а в глазах – отсветы костра и лунные блики.

Князьям, как известно, не отказывают.

И Этайнин запела:

Как весна без цветущих уборов,

Как река без песен хрустальных –

Без тебя я…

Как осенние хмурые зори,

Как бездомный путник угрюмый –

Мои думы…

Я тебя зову у ворот в ночи –

Но молчат ветра и луна молчит.

Лишь терновый куст шепчет мне в ответ:

«Продал он тебя за кошель монет».

Песня была странной, Киллиану прежде таких слышать не приходилось. Начиналась она как обычный плач, тягучий и плавный, словно флейта. Голос у Этайнин оказался чистый и высокий – как раз ему под стать. Но в середине, после паузы, мелодия ломалась и делалась переливчатой, как если бы флейту сменила арфа. Голос тут уже звучал отрывистей. А последняя строка и вовсе обернулась тихим, дробным шёпотом, в такт шелестящим вздохам осени за окном, и от этого внутри стало колко и холодно.

Когда Этайнин умолкла, Айвор склонился к ней и поцеловал её в правую щёку – невесомо и бережно, как целуют детей и цветы. И только затем произнёс, обернувшись к Кэйти:

– Этот невежа, Далтон, кое в чём прав. У твоей дочери действительно особенные глаза – глаза барда, который любого человека может увести за собою. Но я готов поставить свою корону против косынки портовой нищенки, что Этайнин не повинна в болезни его сына. Возвращайтесь домой без страха. Когда потребуется, я позову вас и скажу, что делать.

Кэйти кивнула, стиснув в кулаках юбку на коленях, и едва слышно спросила:

– А плата? Мистер О’Рейли говорил, чтоб я те десять фунтов-то припрятала. Мол, дорого тут за помощь берут…

Айвор фыркнул и легко вспорхнул на спинку стула, всем видом демонстрируя изысканное пренебрежение.

– У твоей дочери на челе горит благословение фейри, глупая женщина. Не говори мне ни про какую плату. Впрочем, если захочешь сделать потом подарок вот этому жалкому созданию, – он махнул рукою в сторону Киллиана, – то я возражать не буду. А теперь иди… Нив! – позвал он негромко, не удосужившись даже голову повернуть. – Проводи гостей.

Уже на выходе Кэйти Броган сделала неловкий книксен, а замешкавшуюся дочь заставила склонить голову. Но Айвор этого точно не заметил. В комнате постепенно становилось светлее, а стыки между потолком и стенами медленно угасали. Наконец всё возвратилось на круги своя, только запах клевера по-прежнему витал в воздухе, как в начале весны.

Когда закрылась щеколда на входной двери, Киллиан точно очнулся от забытья.

– Ты сделал что-то? С нами? – неуверенно предположил он, потирая виски, и пригубил тёплый кофе. Холодок под рёбрами постепенно исчезал. – У меня в груди всё переворачивается. И это, знаешь ли, не образное выражение.

Айвор отстранённо покачал головой.

– Я ничего не делал. Почти. Но, как ты верно заметил, мой прелестный друг, кое-что произошло. Девчонка, Этайнин, спела заклинание.

Киллиана пробрала дрожь. Он залпом допил свой кофе и потянулся за печеньем, хотя голоден не был – ведь невозможно одновременно проникаться благоговейным ужасом и хрустеть чем-нибудь сладким.

«В конце концов, люди – очень простые существа, – подумал он. – В нас помещается что-то одно. Либо страх, либо аппетит».

– И кого же она заклинала?

– Саму себя, как это часто бывает с неопытными бардами, – вздохнул Айвор. – Я немного очаровал её, самую малость, чтобы она не сумела подобрать подходящую по случаю песню и спела то, что у неё сейчас на душе. Что думаешь о словах?

– Гм… – Киллиан честно попытался отрешиться от дурных предчувствий и оценить песню непредвзято и взвешенно. Он механически переставил две чашки на столе местами, затем поднял недочитанную газету и начал листать её, пробегая взглядом заголовки. – Сюжет простой, в деревенских песнях он встречается часто. Девица ждёт возлюбленного, а он её обманывает или предаёт. Вроде бы всё, – неуверенно заключил он. – И не смотри на меня так! Говорю же – всё. Разве что… Частенько в таких песнях бывает продолжение. О том, как на предателя обрушивается справедливая месть.

– Браво, мой наблюдательный друг, – преувеличенно восхитился Айвор. – Только я немного не о том спрашивал… Так уж и быть, снизойду к твоей прискорбной дремучести. Главное то, что Этайнин влюблена.

– В сына Далтона? – нахмурился Киллиан, переворачивая очередной газетный лист. По краю узким столбиком шли объявления. – Да, пожалуй, сходится. Наверняка дурнушка заглядывалась на блестящего кавалера.

Айвор закатил глаза и цокнул языком.

– И ты ещё смеешь называть себя джентльменом? Девчонка вовсе не дурнушка, уж поверь мне. Пусть у неё нет покатых плеч и… Впрочем, что я тебе объясняю. Это я видел, как сменялись моды и идеалы на протяжении веков, а ты, мальчик мой, ограничен лишь одной жизнью. Но мы отвлеклись от темы. Этайнин влюблена, но не в Далтона-младшего, а в его убийцу.

– В кого-кого?!

– А это ты и выяснишь, сладкий мой, – с бесценной иронией протянул Айвор и прикрыл сияющие глаза. – Причём прямо сейчас. Надеюсь, где особняк Далтонов, ты знаешь?

– Найду, – хмыкнул Киллиан, ещё раз машинально взглянул на газету – и не поверил своей удаче. – И у меня даже есть повод нанести им визит, – добавил он и торжествующе поднял страницу, постукивая пальцем по объявлению:

«…Приглашается опытный врач для излечения неизвестного недуга. Цена по договору…»

Айвор снисходительно улыбнулся, но глаза его под полуприкрытыми веками вспыхнули ярче углей. И это, право, было наилучшей похвалой.

Устроить встречу с мистером Далтоном оказалось легче лёгкого. Тощий дворецкий с жидкими усами открыл двери так быстро, словно поджидал прямо за порогом.

– По какому вопросу вы пожаловали, сэр…? – степенно поинтересовался он и сделал многозначительную паузу.

– Киллиан Флаэрти, эсквайр, – представился Киллиан. – Я прибыл для консультаций относительно болезни Уильяма Далтона.

– Немедленно сообщу, – кивнул дворецкий. И, хотя тон его не изменился, выражение глаз стало насмешливым. – Желаете передать что-то ещё?

– Да, пожалуйста. Вот рекомендательное письмо от старшего констебля.

– В таком случае, прошу пройти в гостиную для ожидания, мистер Флаэрти. Я скоро вернусь и сообщу решение мистера Далтона.

Отведя Киллиана в холодный тёмный склеп под лестницей с пыльным креслом, узким окошком у самого потолка и уныло-пасмурной картиной на стене, назвать который «гостиной» мог только завзятый лицемер, дворецкий удалился. Сквозь закрытую дверь было слышно, как молоденькая служанка спрашивает с любопытством, кто там заглянул в неурочное время.

– Очередной шарлатан явился, – ответил дворецкий, не потрудившись даже понизить голос. – Каждый раз, как хозяин объявление в газете даст, такие сбегаются… Как крысы, право слово.

«Повезло тебе, что Айвор дома остался, – мрачно подумал Киллиан. – А то одной настоящей крысой в этом доме точно бы стало больше».

Подумал – и тут же грудь кольнуло тревожно-болезненным предчувствием: а стало бы? В последнее время компаньон колдовал гораздо реже, чем прежде и уже не подшучивал жестоко над хамами, скрягами и высокомерными скептиками.

«Вот не думал, что буду скучать по его вредным привычкам».

Впрочем, удариться в невесёлые размышления Киллиану не позволил дворецкий, который уже через несколько минут вернулся и сообщил, что-де хозяин изволит ожидать в кабинете.

Каморка под лестницей, очевидно, предназначалась для того, чтобы содержать там исключительно неугодных гостей, потому что весь остальной особняк был обставлен более чем роскошно. Газовые лампы на стенах сверкали позолотой, также как и все без исключения дверные ручки. Мебель мистер Далтон предпочитал исключительно из красного дерева. От картин в массивных рамах рябило в глазах. Особенно много попадалось портретов – в основном, старинных, хвастливо намекающих на древность родословной. Одна из картин занимала особое место – на стене, над площадкой, где лестница разветвлялась на переход в правое и в левое крыло. На полотне были изображены два джентльмена за игрой в шахматы. Один из них напоминал мастифа в тесном сюртуке, а другой – изумлённого гуся в шляпе. Партия, даже на дилетантский взгляд Киллиана, там зашла в тупик; кроме того, с фигурами художник напортачил – на доске гарцевали три коня, два белых и чёрный, и ещё столько же лежало на столе.

– Мистер Далтон-старший с маркизом Девонширом, – важно произнёс дворецкий, заметив взгляд Киллиана. И добавил со значением: – Портрет написан, когда милорд изволил гостить в Далтон-холле прошлой весной.

Киллиан состроил подобающую случаю восхищённо-пришибленную физиономию, а про себя решил, что если хозяева в этом доме хоть немного похожи на слуг, то нет ничего удивительного в том, что Уильяма сглазили.

Перед дверью в кабинет дворецкий замер с таким видом, словно за нею скрывался сам король, не меньше.

– Сэр, к вам мистер Флаэрти, по ранее упомянутому вопросу.

После значительной паузы в ответ проскрипели:

– Пусть войдёт.

Едва переступив порог и бегло окинув помещение взглядом, Киллиан понял, что живописец мистеру Далтону, бесспорно, польстил. Вблизи хозяин особняка напоминал не мастифа, а одну из толстых комнатных собачек с короткими ножками. Рыхлое тело было затянуто в тёмно-коричневый костюм из жёсткой ткани, но всё равно выпирало из него, как тесто из щелеватой кадушки. Стоячий воротничок поддерживал череду из трёх подбородков. Складки вокруг губ свидетельствовали об упрямом и капризном нраве, а вертикальные морщины на лбу – о привычке гневаться. По правую руку от хозяина стоял упитанный человечек с безмятежным и скучным лицом.

– Вы детектив, – сходу проскрипел Далтон, не позволив никому слова произнести. – Мне нужен врач. Знахарь. Лекарь. Священник, наконец. Однако пришли вы. Почему?

– Потому что вашему сыну нужна именно моя помощь, – просиял улыбкой Киллиан. Уверенности в своих словах он вовсе не испытывал, но почувствовал, что одно проявление слабости – и его вышвырнут из особняка, хорошо, если не с побоями. – Если причина болезни – сглаз, я найду способ и справлюсь с недугом. Если это колдовство – значит, я развею чары. Если вам вредит брауни или клуракан – я уговорю его оставить шалости. Если…

– Довольно, – нахмурился Далтон. – Причина – сглаз. И дурню понятно.

«Вот именно, что дурню», – подумал Киллиан, а вслух сказал:

– Как вам угодно, сэр. Теперь, если это возможно, я хотел бы осмотреть…

– Семь дней, – снова перебил его хозяин. – Потом я приму меры.

– Мне хватит и трёх, – не удержался Киллиан и тут же пожалел об этом.

«Надо было сначала посмотреть, что там с наследником, а уже потом…»

– Все так говорят. Стилз, контракт.

Человечек со скучным лицом оказался управляющим. По первому слову хозяина он выложил на стол большой лист бумаги, где убористым почерком перечислялись условия соглашения – воистину кабального. В случае удачи «доктор» получал скупую оплату («Возможно дополнительное вознаграждение», – уведомляла сноска внизу), в случае неудачи на него возлагался солидный штраф. Киллиан закусил губу. Если б он пришёл к Далтону по своей воле, то сейчас, наверное, или отказался бы от дела, или стал бы торговаться, или попросил бы сперва позволить ему взглянуть на пострадавшего. Однако на кону были глаза Этайнин – и в том, что Далтон при худшем исходе выполнит свою угрозу, сомнений сейчас не осталось.

«Значит, выбора нет».

– Где подписать? – солнечно улыбнулся Киллиан, хотя желудок у него неприятно сжался. Во взгляде Далтона промелькнула тень удивления.

Заполучив подписанный контракт, Стилз спрятал контракт в футляр, убрал на полку и обернулся:

– Прошу, следуйте за мной, мистер Флаэрти.

Он не произнёс ни слова, пока шёл по коридору. Лишь перед спальней остановился и попросил без нужды не тревожить «молодого хозяина».

– Боюсь, ему слишком плохо, чтобы он мог беседовать, – добавил Стилз тихо.

– Учту, – кивнул Киллиан, не торопясь входить. Его что-то тревожило, но источник беспокойства распознать не получалось. – Мистер Стилз, – позвал он наконец, доверившись интуиции. – Представьте меня, как врача, знахаря или колдуна. О том, что я детектив, никто узнать не должен. По правде говоря, надо было ещё в кабинете договориться об этом.

– Я всё устрою, – пообещал управляющий. – Члены семьи тоже не должны знать?

– Ни в коем случае.

– Положитесь на меня, – кивнул Стилз. И пусть лицо его оставалось таким же скучным, он тут же показался Киллиану самым симпатичным человеком в особняке.

Стоило только приоткрыть двери, и из тёмного нутра спальни дохнуло запахом застарелой болезни и лекарств.

Разглядеть Уильяма Далтона среди пышных одеял и перин удалось не сразу. Он отдалённо напоминал своего отца, однако был худ и бледен, словно узник, которого несколько месяцев держали в подземелье на хлебе и воде. У ложа дежурили сразу несколько человек: пожилая женщина, вероятно, служанка или сиделка; седовласый доктор, в данный момент смешивающий микстуру прямо здесь же, за столом; темноволосый юноша в громоздких очках, высокий и гибкий, как хлыст.

На Киллиана все трое глядели неприветливо.

– Это мистер Флаэрти. Он прибыл для излечения мистера Уильяма Далтона, – негромко представил Киллиана управляющий, ловко обойдя тему профессии.

Затем он озвучил имена тех, кто уже находился в комнате, и немного рассказал о них. Красивый юноша, Оскар Линч, приходился Уильяму двоюродным братом по отцу. Доктор носил фамилию О’Пэдди и лечил уже третье поколение Далтонов. Служанку звали миссис Коннери.

– Я на время отойду, – добавил Стилз под конец. – Однако если у вас возникнут вопросы или сомнения, обращайтесь ко мне без размышлений. И, мистер Флаэрти… – он запнулся. – Я взял на себя смелость не вносить пока в контракт изменения. Насчёт семи и трёх дней.

– О. Значит, так, – не нашёлся с ответом Киллиан. В словах управляющего ему послышалось сочувствие.

– Хорошего дня, господа.

Когда дверь за Стилзом закрылась, Киллиан кашлянул и напустил на себя суровый вид и прошёлся по комнате, разглядывая обстановку и заодно приглядываясь к тем, кто бдел у постели больного. Служанка выглядела слишком любопытной и вдобавок глуповатой. Оскар Линч держался холодно и настороженно – возможно, за ним дворецкий и повторял слова о проходимцах и шарлатанах.

«Пожалуй, поговорю сперва с доктором», – решил наконец Киллиан.

– Кхм… Похоже, вы наблюдаете за Уильямом Далтоном с самого начала болезни, – начал он издали. Доктор О’Пэдди недовольно скосил глаза, но всё же ответил:

– Вернее будет сказать, что я наблюдаю за ним с рождения.

– И давно ли началась болезнь?

– Около шести недель назад.

– И как она протекает? Как проявляется?

После этого вопроса доктор посмотрел на Киллиана несколько благосклоннее – уже не как на досадную помеху, а как на существо пусть бесполезное, но хотя бы безвредное.

– Приступообразно. Немного напоминает лихорадку приступы жара, сопровождающиеся бредом. В промежутках между приступами больной погружён в апатию, иногда впадает в тревожное состояние. Аппетита нет. Сон нарушен.

Киллиан припомнил всё, что он знал о болезнях и лечении. Выходило не так уж много.

«Нужно было сразу взять с собой Айвора».

– Есть ли какие-нибудь отметины или следы на теле? Он жаловался на боли?

– Только на головную боль иногда. Отметин или внешних признаков нет, за исключением тех, которые проявляются от долгого лежания в постели.

– Он в сознании? Остаётся разумен? На память не жалуется?

– Ум его в относительном порядке, – ответил доктор и добавил – тихо, с горечью: – Насколько сие возможно после долгой болезни…

Тут Киллиан задумался. Конечно, больных он видел не так уж много, но когда семья большая, да ещё и наёмных работников хватает – кое-чему научишься поневоле. И то, что описывал доктор О’Пэдди, на обычную хворь не походило.

«Не заразная, – размышлял Киллиан. – Разум оставляет ясным. Болей нет. Нарывов, тёмных пятен, опухолей – тоже. Бессонница, потеря аппетита… Что ещё? Приступы лихорадки, кажется. А что, если…»

Ухватив идею за хвост, Киллиан усилием заставил себя сдержать улыбку.

– Приступы лихорадки ведь нерегулярные, – произнёс он, и интонации получились не столько вопросительные, сколько утвердительные.

Вот тут ему удалось порядком удивить доктора.

– Вы правы, – ответил мистер О’Пэдди сдержанно, однако с гораздо большим уважением, чем прежде. – Никакой системы в приступах нет. Лихорадка может начаться в любое время дня или ночи, может продолжаться от нескольких часов до суток и более, в лёгкой форме и крайне тяжёлой, а промежутки между приступами порою затягиваются на пять дней. Последний приступ был нынче ночью и, как видите, он уже прошёл.

– Чем вы лечите Уильяма?

Доктор подробно рассказал о лекарствах и дозах. Киллиан добросовестно записал всё в блокнот.

На этом лёгкая часть закончилась. Далее предстояла трудная.

«Тут не в болезни дело, – подумал он, прикрыв глаза на мгновение. Убеждённость Далтона-старшего в том, что наследника сглазили, становилась понятной. – Его либо околдовывают, либо травят. Приступы – и есть результат колдовства или отравления, а бессонница и потеря аппетита – лишь следствие… Айвора бы сюда».

Только промелькнула эта мысль, как Киллиана словно холодной водой окатило.

Для того чтобы понять, какие чары наложены на жертву, компаньон должен сам поколдовать.

«А что если ему это… повредит?»

После поединка с кербом Айвор проспал больше недели.

Машинально стиснув под рубашкой острую тисовую веточку на суровой нити, Киллиан облизнул невесть когда пересохшие губы.

«Сам справлюсь. Иначе выйдет, что без колдовства я ничего не стою».

– Гм… Благодарю за содействие, господа. Но не могли бы вы теперь ненадолго оставить меня наедине с больным?

Доктор оглянулся на Оскара Линча, словно испрашивая разрешения. Тот неопределённо пожал плечами, а затем подал голос – впервые с самого начала:

– Мы все должны выйти?

Прозвучало это сухо и одновременно звонко, словно ледяную пластинку надломили в сильный мороз. Киллиан почти сразу же кивнул, изображая непоколебимую уверенность:

– Именно.

– Вы ведь не врач, – задумчиво продолжил Оскар.

– Нет.

Он пересёк спальню и остановился вплотную к Киллиану – на расстоянии, которое даже близкие друзья вряд ли сочли бы приличным. И теперь выяснилось, что за толстыми стёклами нелепых очков скрыты тёмные, красивые глаза… очень умные глаза.

– Вы правда сумеете спасти моего брата, мистер Флаэрти?

Оскар не угрожал, в отличие от своего дяди. Но тихий, почти бесцветный голос намекал на такой характер, что Киллиана пробрало ознобом.

– Сумею. Не сомневайтесь, мистер Линч.

– Тогда действуйте, – кивнул он. – Доктор, микстуру вы можете закончить и в своём кабинете. Долли, ступай пока и займись другим делом.

– Мистер Линч… – начал было возражать О’Пэрри высоким, дребезжащим голосом, но Оскару хватило взгляда, чтобы это пресечь.

Последней спальню покинула служанка, прихватив с собою одну из ламп. Киллиан остался в душном полумраке наедине с тяжело больным мужчиной, однако сразу почувствовал себя легче и свободней. Сперва он обошёл комнату по периметру, выискивая подозрительные предметы. Но помещение как будто бы нарочно освободили от всего лишнего – ни украшений, ни коллекционного фарфора, ни туалетных принадлежностей, ни игральных карт, ни милых сувениров. Кроме, собственно, кровати, здесь находился только стол, где доктор смешивал лекарства, и небольшой комод. Над комодом висели дагерротипы в похожих рамах – овальных, инкрустированных розоватым перламутром и лишь слегка отличающихся по размеру. Обыскав по очереди ящики комода и заглянув для верности под столешницу, Киллиан аккуратно снял портреты и осмотрел обратную сторону. На самом большом из них ему сперва померещился зловещий знак – нечто вроде переплетения рун, но почти сразу выяснилось, что это просто дарственная надпись, сделанная неразборчивым, витиеватым почерком:

«…Я хотела бы увидеть тебя взрослым. Но буду счастлива тем, что ты запомнишь меня молодой».

На этом дагерротипе были запечатлены двое – измождённая, некрасивая женщина в тёмных одеждах и мальчик в матросском костюмчике. Размытое изображение не позволяло различить ни черты лица, ни детали наряда, и оставалось только гадать, кого запечатлела давным-давно рука неведомого мастера. На другом портрете мальчик выглядел уже старше и носил скучные серые брюки с рубашкой и жилетом. На третьем – юноша стоял, придерживая за поводья норовистого коня, и улыбался…

«Уильям Далтон, – осознал вдруг Киллиан, хотя на измождённого страдальца в постели тот жизнерадостный и несколько пухлый молодой человек походил разве что формой бровей и губ. – Тогда женщина… – Он осторожно обвёл контуры фигуры на первом дагерротипе. – Его мать?»

С ребёнком или с полнокровным юношей с третьего портрета женщина не имела ничего общего. А вот нынешний Уильям, исхудавший почти до костей, мог бы сойти за её близнеца.

«Скорее всего, она умерла, – пронеслось у Киллиана в голове, а следующая мысль, логичная и естественная, оставила неприятное ощущение: – Может, это всё же редкая наследственная болезнь?»

Если бы он оказался прав, то вылечить Уильяма было бы невозможно ни за семь, ни за семьдесят семь дней.

И тогда Этайнин лишилась бы глаз.

«Не позволю, – подумал он спокойно, хотя вместо желудка у него по ощущениям вдруг появился холодный склизкий комок. – У меня уйма времени. Целая неделя. Я справлюсь».

Несмотря на всю свою решительность, Киллиан не сумел отыскать ни намёка на то, что наследника Далтонов околдовали. Ни знака, начертанного под кроватью в пыли, ни завязанного узлом корешка под перинами, ни ржавого ножа, ни ядовитых трав в изголовье, ни лошадиного копыта в тайнике под полом. Уильям ни разу не проснулся. Только однажды пробормотал в забытьи: «Как же горько, горько… Убери!» – и сразу же умолк, погружаясь ещё глубже в беспамятство.

Уже перед самым уходом Киллиан припомнил всё, что слышал от компаньона и других колдунов, и срезал прядь волос больного, а затем покинул наконец душную спальню.

Оскар Линч поджидал снаружи.

– Вы закончили? – осведомился он. В руках у него был поднос, на котором стоял графин с питьём – горячим, судя по пару.

– Да, пожалуй. Собираюсь вернуться завтра, около одиннадцати, – безмятежно ответил Киллиан. Конверт с прядью волос жёг карман – к счастью, лишь в переносном смысле.

– Тогда я велю слугам проводить вас… Впрочем, постойте. – Оскар шагнул в спальню и через полминуты вернулся уже без графина. – Настой всё равно должен остыть, доктор О’Пэрри велел подавать его чуть тёплым. Я сам вас провожу.

– Не стоит, я…

– Дом старинный, – мягко улыбнулся Оскар и взял его под руку, точно девицу, крепко стиснув пальцами предплечье. Хватка оказалась что стальные клещи. – Некоторые коридоры кончаются тупиками. Вы можете заблудиться с непривычки.

Уж что-что, а отличать приказы от вежливых предложений Киллиан умел – спасибо компаньону. А потому сопротивляться не стал. Проводник его шёл молча, вопреки ожиданиям, и не пытался даже ради приличия завести светскую беседу.

Это наводило на тревожные мысли.

«Либо я ему не нравлюсь, потому что похож на шарлатана, – раздумывал Киллиан. – Неприятно, однако вполне ожидаемо. Не в первый раз такое происходит… Либо он очень не хочет, чтобы я перебросился словечком-другим со слугами. А значит, надо сделать в точности наоборот».

Уже за воротами Оскар наконец-то отпустил его, оставив – разумеется, случайно – пару синяков на память. Прощаясь, он поинтересовался, когда-де «мистера Флаэрти» ждать назавтра, и затем скрылся во внутреннем дворе, направляясь явно не к той двери, через которую вывел гостя.

Хотя на слежку ничто даже и не намекало, сперва Киллиан всё равно направился в противоположную сторону от обычного своего маршрута, а затем резко свернул с дороги, перемахнул через невысокую ограду и пробежал сквозь полузаросший сад. С другой стороны ограда оказалась повыше, зато и квартал – победнее, с более плотно примыкающими друг к другу домами. Затеряться там и сбить с толку погоню сумел бы и ребёнок.

Попетляв немного, Киллиан вернулся опять к владениям Далтонов и принялся наблюдать издали. Через мучительных полтора часа, когда терпение почти иссякло, он наконец дождался: из калитки вышла молодая, очень усталая женщина лет тридцати в коричневом платье служанки и с огромной корзиной, постояла немного на месте, глазея на туман над городом, зевнула в плечо, а затем поплелась вниз по улице в сторону рынка.

Время было довольно позднее для торговли – половина второго, и многие прилавки пустовали. Те продавцы, что ещё оставались на местах, явно собирались уже сворачиваться. Зато скупые хозяйки могли ухватить пучок зелени подешевле, фунт-другой овощей, которые назавтра станут уже вялыми, или слегка заветренную рыбу. Служанке Далтонов, судя по кислому выражению лица, вряд ли нравилось подобное скряжничество. Но корзину она наполняла сноровисто, да и продавцов знала. Многие приветливо здоровались с нею или шутили – знать, привыкли видеть её в такое время.

Дождавшись, пока служанка закончит делать покупки и побредёт обратно к дому, Киллиан свернул на боковой проулок – и выскочил аккурат перед нею.

Разумеется, чуть не сбил её с ног.

Разумеется, заставил выронить корзину.

Разумеется, рассыпался в извинениях и, словно бы припомнив, что бедная женщина работает на Далтонов, представился, рассказал об утреннем своём визите и предложил помощь.

Чужаку служанка – её звали Мэгги – возможно, и отказала бы, но обаятельному «доктору», нанятому мистером Далтоном, возразить не смогла.

К особняку возвращались медленно, не торопясь. Сливочно-густой туман, в котором вязли звуки шагов, располагал к откровенности. Киллиан успел рассказать, что родом он из глубинки, а отец его владеет небольшим кусочком земли – не уточняя, впрочем, размер этого «кусочка», а также количество наёмных работников, размер годового дохода и прочие незначительные подробности. Служанка вскоре почувствовала себя свободнее, и беседа потекла живее.

Заговорили и о болезни Уильяма.

– А что, неужели и ты думаешь, что это сглаз? – словно бы между прочим поинтересовался Киллиан. – Уж скорее, на болезнь похоже. Матушка Уильяма, случаем, не оттого же умерла? – добавил он осторожно, вовсе не уверенный в своём предположении.

Но оказался прав.

– Ох… Оттого, да не оттого, – вздохнула Мэгги. Лицо её, круглое и ноздреватое, как блин, потемнело. – Я старую хозяйку застала, когда ещё девчушкой к ней в услужение пришла, а после она меня в мужнин дом с собою взяла. Славная она была, вот ей-ей, славная. И сынок в неё пошёл, только больно капризным вырос. Вроде как схватит чужое по жадности, а потом увидит, что человек горюет – и давай сам в рёв… Но это по детству-то, а сейчас лицо держит, чисто господин.

– Понимаю, понимаю, – закивал Киллиан. – А матушку как звали?

– Франческой, – улыбнулась Мэгги. – Чудное имя, не нашенское. Она и сынишку Герхардом хотела назвать, уж помню, милорд с ней спорил…

– Они часто ругались?

Вопрос был рискованный, личный, однако служанка приняла его за простое любопытство молодого «доктора».

– Да не сказать. Вот разве что когда мисс Келли появилась… – тут Мэгги испуганно осеклась, оглядываясь по сторонам, а потом затараторила шёпотом: – Ты уж не говори никому, что я это помянула, милорд страсть как болтушек не любит…

– Не скажу никому, что я, враг себе? Мне же самому и достанется, – успокоил её Киллиан. В груди у него потеплело от азарта и стало немного щекотно. – А мисс Келли – это кто?

Некоторое время Мэгги колебалась. Видно было, что в душе её желание пожаловаться всласть борется со страхом наказания. Но, видно, загадочная «мисс Келли» так допекла бедняжку одним фактом своего существования, что первое победило.

– Да нынешняя хозяйка, – сердитым шёпотом сообщила Мэгги. Веко у неё дёрнулось. – Как она к нам зачастила, так моя госпожа и стала чахнуть.

«А вот это уже интересно», – подумал Киллиан и принялся аккуратно расспрашивать служанку. Отвечала та не слишком охотно, со множеством недомолвок, но картина сложилась ясная.

И пренеприятная.

Ещё при жизни первой супруги Далтон стал приводить в дом любовницу – якобы дальнюю родственницу, сиротку и вообще девицу «порядочности столь же редкой, что и красоты». Франческа заподозрила неладное и учинила ему допрос, который вылился в колоссальную ссору. Мистер Далтон очень не любил, когда ему читали морали, а потому ответил жёстко – и жестоко. После этого мисс Келли фактически поселилась в особняке, а Франческа почти перестала выходить из своих покоев и вскоре заболела, а затем и умерла. Далтон прогоревал недолго и через год женился на любовнице. Уильям был слишком мал и потому зла на мачеху не затаил. А вот старший его кузен, Оскар, по словам Мэгги, так её и не простил.

– Госпожа Франческа-то, почитай, ему вместо матери приходилась. Читала вслух сама, на пианине играть научила, – вздохнула служанка. – Он-то вроде бы и дуться на мисс Келли не стал, уважительный такой был, ну чисто ангел. Только, бывало, глянет этак недобро… Но вот позапрошлый год, когда слух пошёл, что, мол, госпожа на сносях наконец, а потом все узнали, что она это выдумала, мистер Линч улыбнулся этак жутенько и сказал: «Поделом ей». Прям при всех! Милорд на него так посмотрел – я уж думала, убьёт или сошлёт, ан обошлось.

Тем временем показался особняк Далтонов; прогулка подошла к концу. В конце улицы из тумана выступили знакомые игольчатые очертания ворот. За ними смутно виднелся человеческий силуэт, возможно, садовник или дворецкий, но рисковать Киллиан не стал и распрощался с Мэгги. Интуиция подсказывала ему, что Оскар Линч вряд ли одобрит задушевные разговоры с прислугой.

На ближайших улицах царила ватная тишина. Ни экипажей, ни случайных прохожих… Кэбы тоже, как нарочно, объезжали этот квартал стороной. Лишь через полчаса, когда узкая улица несмело ткнулась под бок широкому ленивому проспекту мимо прогрохотал омнибус. Правда, ехал он совсем не в ту сторону, в какую нужно было.

«Интересно, мне так и придётся плестись на своих двоих? – мрачно подумал Киллиан. – Вот бы сюда Айвора с его тайными тропами…»

Подумал – и сам себя одёрнул. Если бы компаньон и появился, то о самостоятельном расследовании пришлось бы забыть. Айвор так или иначе потребовал бы отчёта вечером… Но то вечером. А пока ещё оставалось время на то, чтобы сделать несколько шагов.

Оставалось только решить – куда.

«Загляну-ка я к Морин, – определился наконец Киллиан, и, покачнувшись на пятках, направился вверх по проспекту, в ту сторону, откуда приехал омнибус. – Если кто и разбирается в сглазах и злых чарах, так это она».

До Полынной улицы добраться удалось ближе к сумеркам; впрочем, винить в этом было некого, разве что хозяйку пекарни с удивительно вкусными пирожками на углу Моховой улицы. И паб чуть поодаль, где помимо эля подавали ароматный горячий морс. И нескольких приятелей, с которыми просто невозможно было не перемолвиться словом-другим при встрече…

«Поздно, конечно, – с сомнением подумал он, вглядываясь в проём меж двух склонённых друг к другу дубов, откуда брала начало Полынная улица. – И Айвор вроде бы говорил, что Морин надо с утра навещать… А, была не была! Не прогонит же она меня прочь».

Обычные рынки в такое время, конечно, не работали, и даже любители сэкономить на остатках не нашли б, чем поживиться. Однако ярмарка чудес жила своей жизнью. Прилавков, похоже, стало ещё больше по сравнению с утром или днём. В сгустившемся полумраке туман стал даже плотнее. Кажется, протянешь руку – и коснёшься мягкой, влажной, холодной массы вроде взбитых сливок или яичных белков. В воздухе парили крупные, с человечью голову разноцветные бумажные шары, внутри которых горели свечные огарки. Под ногами изредка шныряли кошки, крысы и маленькие существа, напоминающие то ли обезьян, то ли уродливых детей в великоватой одежде. Киллиан осторожно шагал по скользкой мостовой, стараясь ни на кого не наступить, и украдкой глазел по сторонам. Вокруг некоторых лавок светящиеся шары теснились гуще, у других их не было совсем, и приходилось щуриться. Откуда-то издали тянуло свечным воском, сушёной рыбой, мхом и ещё чем-то отдалённо знакомым; оттенки запаха неуловимо изменялись почти каждое мгновение, но чудилось, что ещё немножко – и непременно узнаешь источник.

В глубине от дороги, на крыльце одного из домов прямо на перилах висела громадная коровья шкура, белая в рыжих подпалинах; кровь размеренно капала на тёмные доски и, собираясь в крохотные лужицы, заползала вверх по лестнице, а затем протискивалась под входную дверь и исчезала. Киллиан пожал плечами – эка невидаль, забитая корова – и собирался было пойти дальше, когда шкура вдруг шевельнулась. Слепая звериная морда вытянулась в его сторону, и в пустых глазницах зашевелилось что-то влажное, живое…

Он инстинктивно отшатнулся – и, запнувшись о что-то мягкое и пушистое, повалился на землю.

Этим чем-то оказался белый кот с чёрной манишкой. Сперва он зашипел, но затем повёл носом, принюхиваясь, и смягчился.

– Плохой день, парень? – сочувственно поинтересовался он басовитым голосом.

– Боюсь, что так, сэр, – виновато улыбнулся Киллиан и с опаской покосился в сторону ожившей коровьей шкуры; но отвратительное существо уже исчезло, словно его и вовсе не было. – Не то чтобы совсем плохой, но утомительный.

– Бывает, – философски фыркнул кот и лизнул собственное плечо. Затем уставился на Киллиана в упор ярко-голубыми глазищами и произнёс: – Ты бы без старших сюда по ночам не ходил, парень. Кого ищешь?

Киллиан секунду поколебался, но затем честно ответил:

– Морин. Думал, она мне поможет по дружбе кое с чем…

– Кхе-кхе, – то ли раскашлялся, то ли рассмеялся кот, забавно топорща усы. – Ну, раз так, то я тебя провожу. Неспокойно у нас тут, парень.

– Спасибо, сэр. Вы очень любезны.

До нужного дома они добрались без приключений. Когда Морин увидела их на пороге, то обидно расхохоталась, однако затем вынесла коту кусок мясного пирога, а Киллиана пригласила пройти.

– Нечасто ты ко мне заглядываешь. Поди, нужно чего? – проскрипела она и томно облокотилась на прялку. Колесо даже не покачнулось.

– В общем, да, – не стал отпираться он и сунул руку за пазуху, доставая конверт с локоном Уильяма. – Скажите, а вы можете определить, проклят ли этот человек или просто болен?

Морин задумчиво выпрямилась и качнула колесо прялки. Оно бесшумно провернулось и вновь замерло надломанной спицей кверху.

– Может, и могу… А может, и нет. Давай-ка это сюда, – и колдунья выхватила у него конверт. Достала волосы, приладила к прялке и вновь толкнула колесо; из локона потянулась длинная нить. – А покуда расскажи, что да как. Никак, Айвор снова задачку подкинул? – сощурилась она.

– Нет, – вздохнул Киллиан, почему-то ощущая себя круглым дураком. – Я сам, – и пустился в объяснения.

Начал сбивчиво, с самого конца – с подозрительной болезни Франчески и недобрых взглядов Оскара. Затем перешёл к собственным выкладкам. И лишь потом, запоздало спохватившись, рассказал об Этайнин и её песнях. Морин за это время успела спрясть длинную сияющую нить, затем достала из рукава костяной крючок и принялась вывязывать из неё кружевной цветок.

– Бард, значит… С дурным глазом, – вздохнула колдунья, не отвлекаясь от рукоделия. – Знакомое дело. Айвор, говоришь, сказал, что никакого дурного глаза у ней нету?

– Он намекнул, что глаза у неё особые, но не объяснил, какие, – качнул головой Киллиан. Взгляд его невольно притягивали кружева в руках у Морин – мерцающие, безупречно ровные. – Жалко её, хорошая ведь девчушка… Так вы подскажете, чем болен Уильям?

Морин затянула последнюю петельку и аккуратно расправила на коленке кружевной фрагмент – два цветка, тесно сплетённых друг с другом; тонкая нить переливалась на грубом сизом сукне юбки, точно иней под лунным светом.

– А платить чем будешь за мой совет, э?

Киллиан, в общем-то, не думал, что она поможет просто так, но вопрос всё равно застал его врасплох.

– М-м… Треть от выручки за дело? Если мне заплатят, – уточнил он, вспомнив о подписанном контракте.

На красивом лице Морин промелькнуло странное выражение.

– Можно подумать, что мне деньги нужны. Ты-то рядом со мною нищеброд, – проговорила она, улыбкой смягчая грубость. – Нет уж. Принеси-ка мне завтра корзину майских луговых цветов – такое я за деньги не куплю, но больно хочется нынче в сырость и холод чего-то этакого, весеннего. А как дело кончится – приведи ко мне малютку Этайнин, – тише добавила она и машинально потёрла шрам на горле рукою. – Надо мне кой-что ей на ушко шепнуть. Ну как, согласен на мою плату?

Киллиан только чертыхнулся про себя. И так, и сяк выходило, что без помощи компаньона не обойтись – как иначе достать майские цветы посередь осени? Однако выбора у него особенно не было.

– Договорились. – Голос слегка дрогнул, выдавая затаённую досаду. Но Морин, кажется, ничего не заметила. – Так что там с болезнью Уильяма?

На губах колдуньи появилась хитрющая улыбка.

– Ничем он не болен. Здоров, как бычок. Только вот ведут того бычка на бойню.

– Простите, но я не совсем…

– Уж где тебе, – хмыкнула Морин и кинула ему кружевной лоскуток. – Держи-ка. Приятелю своему покажи, он растолкует. И ступай-ка уже домой, добрые люди по ночам не гуляют… Ан нет, погоди-ка.

Вместе с ним она вышла на крыльцо и уставилась на дорогу. Некоторое время вглядывалась в темноту, а затем окликнула кого-то:

– Пэдди! Эй, ты, голову-то повороти… Про долги-то помнишь?

Некоторое время царила тишина, а потом из тишины буркнули:

– Ну, помню, положим… И что с того?

– А то, что надобно этого юношу до околицы проводить. А ещё лучше – до самого его дома. Головой за него отвечаешь, ясно?

– Ну, ясно, положим, – так же ворчливо отозвалась темнота. – Пусть идёт. Долги спишешь?

– Половину, – непреклонно отозвалась Морин, хотя, судя по выражению глаз, сделкой она была довольна. И подтолкнула Киллиана в бок: – Ступай.

Провожатым оказался баргест в образе здоровенного чёрного пса. Всю дорогу он не смолкал. Даже сидя в кэбе непрестанно жаловался на жизнь, ругая то правительство, то погоду, то бессердечных священников, которые-де гоняют его, старину Пэдди, прочь от кладбища – а где же порядочному злому духу предвещать смерть и тяжкие болезни, если не там, куда люди сами погоревать приходят? Напоследок он ехидно посулил Киллиану солидную взбучку и унижение, сиганул из кэба и был таков.

Возница отъехал на три десятка шагов, а затем суеверно перекрестился и заметил вполголоса:

– С чудинкой у вас друзья, сэр.

– Он мне не друг… Так, проводить вызвался, – ответил Киллиан, отдавая должное храбрости человека, который полчаса выдерживал сетования пакостника-баргеста.

– Дело хорошее. Ежели одно чудище рядом бежит, то другое близко не подойдёт, – рассудительно заметил возница. – Тпру-у! Приехали, сэр.

Киллиан расплатился и направился к дому. Тимьян и клевер сплелись, что войлок, и целиком затянули тропинку. При каждом шаге упругая травяная подушка пружинила, и пряный запах становился чуть сильнее.

Лампы нигде не горели, однако в гостиной было достаточно светло – пылал камин. Айвор, в чёрном с головы до ног, вытянулся на ковре, повернув голову под невозможным для человека углом. В тёмных глазах мерцали огненные блики.

– Явился, – тихо произнёс он, не двигаясь. Даже губы у него не шевелились. – Что так поздно?

Киллиан медленно перекинул плащ через руку, ощущая лёгкие уколы совести.

Пока лёгкие.

– По делам задержался. Вот, Морин велела тебе передать – якобы здесь кроется секрет болезни Уильяма, – сообщил он, склоняясь к компаньону и протягивая ему кружевной фрагмент. – В обмен она просила принести завтра майских цветов.

Айвор скосил глаза, лениво вздохнул – и лишь затем соизволил принять сидячее положение.

Киллиана он, разумеется, в отместку повалил на ковёр, неизящно прижал босой ступнёй к полу и отобрал кружева. Осмотрел вывязанные цветы – и небрежно выбросил в камин.

– Белена и белладонна. Уильяма травят, мой прелестный друг, но это не так уж важно… – Он вдруг выпрямился, по-прежнему прижимая Киллиана к полу, и посмотрел на него с высоты своего роста. – Позволь полюбопытствовать… Ты осознаёшь, почему Морин велела показать кружево именно мне? И почему она затребовала в уплату всего лишь букет цветов?

«Трудно сохранять достоинство, когда в буквальном смысле лежишь у кого-то под пятой», – мрачно подумал Киллиан. Дураком он, впрочем, не был, а потому затягивать с ответом не стал, как бы это ни било по гордости.

– Морин хотела, чтобы ты непременно узнал о том, как именно я провёл день. Что делал, с кем говорил и куда ходил.

– Верно, – мурлыкнул Айвор, и глаза у него стали непроницаемо чёрными. Он слегка усилил нажим, надавливая ступнёй на грудную клетку. Дыхание у Киллиана сбилось. – А зачем она это сделала, можешь мне объяснить?

– Я не совсем понимаю, что… Агрх… Прекрати, больно же!

Давящая тяжесть исчезла, и Киллиан сел, откашливаясь.

Компаньон опустился рядом, небрежно полуоткинувшись назад и пристально глядя ему в глаза.

– Больно? Когда тебя жрут – ещё больнее, мой недалёкий друг.

– Ну, наверное. Я не знаю. Меня никогда не… Что?! – запоздало осознал он смысл слов. По спине пробежал холодок, несмотря на близость жарко натопленного камина.

– Люди приходят на Полынную улицу днём, мальчик мой, – тихо произнёс Айвор. Он сейчас как будто бы сиял наоборот – источал тьму, властную, медленно изгоняющую из комнаты всякий свет, кроме отблесков огня в его собственных глазах. – А ночь – время для неблагих тварей. Тебе очень повезло, что ты встретил того, кто знал меня.

– Белого кота? – хрипло откликнулся Киллиан. А память услужливо подбросила ему совсем иной образ: окровавленная коровья шкура с вываленными глазами колышется, свисая с перил.

– Престарелого колдуна, который предпочитает доживать свой век в кошачьем обличии, – ответил Айвор, и на его губах появился намёк на улыбку. – Вообще должен заметить, что везуч ты до неприличия. Как правило, ночные гости Полынной улицы менее дружелюбны. Но не далее как вчера им пришлось сплотиться, дабы отловить двух чересчур кровожадных чужаков. Сегодня в полночь преступников должны казнить. Самые нетерпеливые уже собрались у места казни, иные же, более мелкие и простые, пока ещё под впечатлением от вчерашней охоты. «Чужаки пожирали сыновей Миля, – думают они. – А ведь сыновья Миля – наши соседи, почти что родичи!». Потому-то и тебя, человечью кровь, и не тронули.

Айвор отвернулся, и давящая темнота рассеялась; теперь в комнате снова царил уютный полумрак. С кухни тянуло слабым запахом глинтвейна, копчёной дичи, пирога с яблоками и анисом. Поленья в камине едва слышно шипели и потрескивали, точно озябшие язычки пламени пытались забиться в щели рассохшейся древесины для ночлега.

– Я видел там коровью шкуру, – произнёс Киллиан невпопад, чувствуя странное оцепенение; с опозданием накатило осознание того, что он был в шаге от гибели – даже вернее, чем тогда, в башне с Мирху, стражем проклятого клада. – Сначала думал, что это просто шкура… А потом она потянулась ко мне.

О, – выгнул брови Айвор – и наконец-то улыбнулся по-настоящему. – Значит, их не всех поймали, этих «эль куэро»… Впрочем, забудь – я сообщу, кому следует. Лучше расскажи, почему ты не вернулся домой сразу, а пошёл за советом к Морин. Я тоже мог бы определить по локону, болен ли Уильям или отравлен.

«Потому что боялся, что ты снова надорвёшься и уснёшь на неделю!» – едва не ляпнул Киллиан, но вовремя прикусил язык.

Компаньон вряд ли оценил бы такое проявление нежных чувств.

– Да так. Соскучился по Морин. Решил навестить, заодно и разузнать кое-что. Проклятья ведь по её части.

– Хорошо выкрутился, – едва слышно произнёс Айвор, усмехнувшись в потолок. И добавил уже громче: – Что ж, рассуждения хорошие. Но в другой раз, наивный мой мальчик, оставь мне колдовство и встречи с народом Холмов. Надеюсь, что хотя бы день ты потратил разумнее, чем вечер. Что удалось разузнать по делу Этайнин?

Прозвучал вопрос вполне невинно. Киллиан украдкой перевёл дыхание: буря миновала.

Отчего-то признаваться самому себе, что он переволновался за несносного фейри и нынче даже порадовался взбучке, было немножко стыдно.

– Мистер Далтон – человек сложного характера. С мнением домочадцев не считается вовсе. Самодур и деспот, но любит казаться рачительным, хоть и строгим хозяином. – Правильные слова удалось подобрать не сразу – изрядно мешали собственные неприятные впечатления. – Вряд ли женился по любви. По крайней мере, первая его супруга, Франческа, родила только одного ребёнка, Уильяма. Вероятно, любовниц у Далтона было предостаточно, но одну, некую мисс Келли, он выделял особенно. Даже приводил её домой, когда жена ещё была жива.

– Каков негодяй, – ровным голосом откликнулся Айвор, но в глазах у него промелькнули злые, колючие искорки. – Ты сказал – «когда была жива». Значит, потом она умерла?

– Да, от затяжной болезни, – кивнул Киллиан, припоминая рассказ служанки. – Симптомы, к слову, тогда были почти такие же, как теперь. Я видел фотографию Франчески Далтон, вероятно, уже не совсем здоровой. Так вот, Уильям сейчас похож на мать, точно отражение.

– Уильям не болен, а отравлен.

– Полагаешь, и его мать тоже была?.. – Киллиан осёкся. – Тогда получается, что подсыпать яд ей могли двое – собственный муж или та самая «мисс Келли».

– Избавиться от опостылевшей супруги или от соперницы – вполне понятное желание. А белладонна – яд леди, – негромко произнёс Айвор, по-кошачьи щурясь на пылающие угли в камине. – Глупые женщины закапывают белладонну в глаза, чтобы они казались больше и темнее. Частенько это заканчивается весьма печально.

– Значит, мисс Келли?

– Возможно.

Киллиан в задумчивости притянул к себе плащ и принялся сворачивать его. Влажная ткань приятно холодила разгорячённые ладони.

«Что-то здесь не сходится».

– И всё же я не понимаю, – нахмурил он брови. – Ты сказал, что Этайнин пела об убийце Уильяма. Я было заподозрил Оскара, тем более что ему не откажешь в проницательности и жестокости…

– Правильный мой мальчик, – вкрадчиво произнёс Айвор, вклиниваясь в его монолог. – Скажи, как ты назовёшь человека, который знает о том, что совершается убийство, но молчит? И, более того, равнодушно взирает на то, как другого, невинного человека обвиняют облыжно?

– Подлецом?

– Не совсем, но пойдёт, – хмыкнул компаньон, поднимаясь. – Это преступник. И убийца в той же мере, что и тот, кто готовит яд и его подаёт. Ты хорошо поработал, Киллиан. А теперь иди спать. Завтра предстоит трудный день.

– Предчувствие или пророчество? – отозвался он ворчливо.

Айвор звонко рассмеялся и, склонившись, потрепал его по макушке:

– Всего лишь жизненный опыт, мальчик мой.

Позднее, уже засыпая, на зыбкой границе между грёзами и явью Киллиан сумел наконец облечь в слова то смутное чувство неправильности, которое смущало его с самого начала.

– Такая гладкая версия, – растерянно пробормотал он в подушку. – Так хорошо всё сходится… Но почему Оскар молчит?.. Мэри же сказала, что он любит брата… что он… похож на Франческу, а она…

Из сонной, вязкой темноты возникла вдруг прохладная, узкая ладонь и прижалась к горячей щеке.

– Умный мальчик. Действительно умный. А теперь спи. Оставь заботы мне…

На следующее утро незадолго до завтрака в дверь постучалась Этайнин – с целой корзиной ароматного свежего хлеба.

– От матушки, – тихо сказала девушка, склонив голову. Нежные щёки алели. – С благодарностью за всё. Если б вы вчера с хозяином не поговорили…

Киллиан быстро сложил два и два.

– Ходил в пекарню, убеждал подождать с выводами и пока не выгонять Кэйти Броган? – обернулся он к компаньону.

– Развлекался, – мурлыкнул тот в ответ, хотя выражение тёмных глаз было на редкость серьёзным; пожалуй, даже и опасным. – Забавно наблюдать, как мечется душа у маленького человечка, когда он решает, что страшнее – отказать чванливому богатому болвану со связями или обидеть Добрый Народ.

Сказал – и исчез, точно в воздухе растворился. Только за углом мелькнул чёрный кошачий хвост.

Киллиан вместе с Этайнин прошёл на кухню, чтобы передать Нив хлеб и освободить корзину. Улучив момент, он спросил у девушки:

– Вы ведь влюблены в Оскара, не так ли?

Она тут же вспыхнула, стиснула огрубелыми руками подол, вздохнула прерывисто – так что ответа даже и не понадобилось.

– Ну, ну, не бойся, – ободрил её Киллиан и предположил осторожно: – Оскар был добр к тебе?

И угадал.

– Очень! – откликнулась Этайнин с неожиданной страстью – и куда только застенчивость делась. Теперь, когда зрачки у неё расширились, и глаза потемнели, она казалась почти красавицей. Даже белёсые ресницы и брови не портили впечатления удивительной, пламенной чистоты чувств. – Мистер Далтон никогда и «спасибо» не скажет, кивнёт только. Мистер Линч всегда за него говорил. А когда молоко или хлеб брал, то с коня спешивался. А однажды, когда я запнулась и пролила немного молока, даже бранить меня не стал и мистеру Далтону не дал… по волосам меня погладил и засмеялся. И сказал что-то, я вспомнить не могу, что, – добавила она тихо. – И… у него раз в петлице букетик фиалок был. На дорогу выпал, я подобрала… А мистер Линч улыбнулся и сказал: «Возьми себе».

Киллиан едва удержался, чтобы не присвистнуть от удивления – слишком уж это отличалось от холодного приёма, который Оскар устроил ему самому – и спросил осторожно:

– А Уильям молчал? Не насмешничал над кузеном?

Как ни посмотри, Этайнин не была ровней богатому джентльмену. И такие явные знаки внимания не могли не стать поводом для дружеской шутки.

– Мистер Далтон тоже добрый был. И счастливый. Он внутрь себя смотрел, а не на то, что вокруг, – ответила девушка, опустив взгляд. – Однажды только, в предпоследний раз до того, как заболеть… Тогда он мрачный был, на себя непохожий. И мистер Линч стал, как всегда, говорить «Здравствуй, Этайнин» да спрашивать, как я поживаю. А мистер Далтон возьми да и скажи: «Ну ты и даму сердца себе выбрал. Что тебе, служанок мало и девиц у Ребекки?». А у мистера Линча вдруг стало очень страшное лицо. И он сказал… – тут Этайнин побледнела и стиснула подол ещё отчаяннее, запрокидывая лицо: – Мистер Флаэрти, не могу я это выговорить. Неловко совсем.

Киллиан на секунду растерялся, а затем сообразил, что Оскар мог отпустить какую-нибудь непристойность, и повторять её перед малознакомым джентльменом Этайнин попросту стыдно.

– Скажи Нив на ушко, – предложил он.

– Да, мне расскажи. Ужо я и не такого в жизни наслушалась, – добродушно поддакнула Нив, выглядывая из-за кухонной двери. – Вот как-то батяня мой увидал, как щёголь конька своего на водопой привёл. Увидал – вынырнул да и говорит ему… – тут Нив потянула Этайнин к себе за локоть и, склонившись к её уху зашептала что-то. Девчонка вновь покраснела – и захихикала, прикрыв рот ладонью. Даже корзину выронила. – Ну, то-то же.

Этайнин быстро шепнула что-то Нив в ответ, затем подхватила корзину – и выбежала с кухни, пунцовая до самых ушей. Киллиан проводил гостью, как сумел, а после вернулся на кухню.

– И что же такого страшного произнёс Оскар?

– Да тьфу на него, – вздохнула Нив с искренним разочарованием. – Я уж думала, впрямь какая-то брань особая. А он всего и ляпнул: «Зато моя дама сердца – не шлюха, которая понесла от портного». Вот слово в слово, ежели девчонке верить.

Киллиан поблагодарил Нив и, захватив из гостиной обещанную охапку майских цветов, вышел на улицу. Всё то время, пока он ехал до Полынной улицы, мысли в голове у него бурлили, что тот ведьмин котёл.

«У Далтонов за несколько лет был только один ребёнок… Мисс Келли лгала о своей беременности… Уильям был единственным ребёнком… Как же всё это связано? Ведь связано же…»

Морин цветы приняла более чем благосклонно – прижала душистую охапку к груди и улыбнулась.

– Поговорил, поди, с дружком-то своим? По уху получил?

– Поговорил, получил, проникся, раскаялся, – заверил её Киллиан и против собственной воли оглянулся по сторонам. После вчерашнего разговора об «эль куэро» и встречи с ожившей коровьей шкурой, находиться на Полынной улице было неуютно. – Кстати, не подскажешь, есть ли противоядие от белены и белладонны?

Морин задумалась.

– Да разве что желудок промыть, пока отрава в силу не вошла… А потом разве что колдовской камень из-под Холма поможет. У меня такого нет, а был бы – не дала б. Дорог больно. И ещё, это… В доме, где отравитель есть, я б даже глотка воды не сделала. И больному бы не позволила.

– Спасибо за совет, – вздохнул Киллиан.

Настроение у него испортилось окончательно. Тревога, едва проклюнувшаяся после утреннего разговора с Этайнин, расцвела пышным цветом. В голове крутились обрывки фраз, но узор никак не складывался, точно чего-то не хватало. Когда кэб остановился у края владений Далтонов, Киллиан окинул особняк и сад растерянным долгим взглядом – и вдруг заметил на балконе второго этажа невысокую женщину в тёмно-фиолетовом платье. Увидев кэб, она развернулась и поспешила скрыться в доме. В её фигуре было что-то странное, непропорциональное…

Киллиан внезапно осознал, что именно.

И узор сложился.

– Эй, мистер! – раздался хрипловатый оклик возницы. – Платить-то будешь?

– Что? Да, конечно, – откликнулся он, сунул руку в карман. Мелочи не нашлось, но сейчас это даже не огорчило. – Сдачи не надо.

Увидев, какая добыча ему досталась, возница заулыбался в рыжие усы:

– Хорошее что-то случилось, видать?

– Пока нет, – ответил Киллиан. – Но я приложу все усилия, чтобы случилось.

Встретил его Стилз, невозмутимый и невзрачный, как всегда.

– Добрый день, мистер Флаэрти. Есть успехи в расследовании?

– Ещё какие! – весело откликнулся Киллиан, скидывая плащ на руки служанке. – Скажите, мистер Далтон у себя?

– Да, в кабинете.

– А Уильям как сегодня себя чувствует?

– После приступов ему всегда на некоторое время становится лучше, – ровно ответил Стилз. Краешки губ у него дрогнули в намёке на улыбку. – Он даже поговорил сегодня с доктором.

– Прекрасно! – Киллиан с трудом удержался оттого, чтобы не потереть в предвкушении руки. – Мистер Стилз, у меня к вам просьба, смертельно важная, я бы сказал. Лично проследите за тем, чтобы в ближайшие несколько часов Уильяму ничего не давали – даже воду и лекарства… Впрочем, воду можно, но только ту, в безопасности которой вы уверены. И никого не пускайте к нему в комнату, даже доктора! – крикнул он уже с верхней площадки лестницы, на бегу огибая замершего дворецкого.

«Неужели правда получится довести дело до конца и без Айвора?» – азартно подумал он, на мгновение замерев перед кабинетом. И – постучался.

– Войдите, – после недолгой паузы сухо откликнулся мистер Далтон.

Киллиан напоследок оглядел коридор – не подслушивает ли кто за поворотом? – и лишь затем вошёл, плотно прикрыв дверь.

– Мистер Далтон, – начал он без предисловий, – я нашёл причину болезни Уильяма. Это яд белладонны. Мой знакомый… гм, учёный отыскал его в питье вашего сына, – не моргнув глазом, солгал Киллиан. – Наука в таких вещах не ошибается, как вы понимаете. К тому же признаки отравления совпадают с симптомами болезни Уильяма. И нерегулярность приступов объясняется тем, что у его постели постоянно находятся три человека, по меньшей мере двое из которых верны вам и Уильяму. То есть яд отравитель подливает ему по случаю, когда придётся.

– Двое? Интересно, – тихо проговорил мистер Далтон, темнея лицом. Похоже, слова о науке, которая не ошибается, и упоминание некоего «учёного» показались ему достаточно убедительными. Киллиан облегчённо вздохнул: частенько заставить клиента поверить в правду сложнее, чем до этой самой правды докопаться. – Получается, третий – предатель?

– Не обязательно, – ответил он, слегка покривив душой. – Гораздо важнее, кто именно пытается отравить вашего сына и зачем. Я не смогу сейчас назвать имя, но сообщу несколько фактов. Во-первых, ваша первая супруга, вероятно, тоже умерла от яда, причём того же самого. Во-вторых, белладонну женщины порой закапывают в глаза, чтобы, они казались темнее и красивее. В-третьих, Уильям пока единственный наследник, но… Скажите, ваша нынешняя супруга нынче случайно не в положении?

Выражение лица у мистера Далтона стало такое, словно он вот-вот закричит и начнёт бросаться стульями, чернильницами и пресс-папье. Но катастрофа так и не наступила. Он лишь кивнул и принялся вертеть в пальцах золочёную автоматическую ручку.

Киллиан подался вперёд, опираясь на стол.

– А когда сообщили это счастливое известие?

– Почти два месяца назад, – глухо ответил мистер Далтон.

– А Уильям впервые заболел…

– Неделю спустя.

– Скажите, – вкрадчиво произнёс Киллиан. – Вы по-прежнему думаете, что вашего сына сглазила какая-то там дочка пекарши?

– Нет, – тем же помертвелым голосом ответил мистер Далтон и внезапно поднял взгляд. – Моя жена не пойдёт на виселицу. Нет. Забудьте об этом деле. Иначе я приму меры. Немедленно.

Но…

– Стилз вам заплатит. Я выпишу чек. Оставьте свой адрес.

– Мистер Далтон, я…

– Вон, немедленно! – в голосе его громыхнули наконец прежние грозные нотки, а одутловатое лицо побагровело от гнева.

– Да мистер Далтон же! – рявкнул в ответ Киллиан, потеряв всякое терпение. – Никто не собирается тащить вашу супругу в участок. Я не констебль, в конце концов! Решать вам. Но послушайте хотя бы один совет. Если вам дорога жизнь сына – отошлите его к надёжным людям хотя бы на несколько месяцев, а потом… потом… Да хотя бы за границу его отправьте учиться! И напишите завещание так, чтобы в случае, если внезапно умрёте вы или Уильям, наследство не досталось вашей супруге и её ребёнку, а потом сделайте так, чтобы она увидела это завещание. Так вы хотя бы немного обезопасите себя и сына.

– Это моё дело, мистер Флаэрти, – пугающе тихим голосом ответил он. – Ступайте. Дворецкий вас проводит. Или кто-нибудь из прислуги. Идите.

Киллиан застыл и онемел. Далтон почти не удивился и теперь уж слишком старательно пытался выставить его из дома.

«Неужели знал о том, что мисс Келли отравила его первую жену? – промелькнула догадка, леденящая душу. – Знал – и позволял ей быть частью семьи? Рисковал жизнью сына?»

Посмотрев на раскрасневшееся, злое лицо мистера Далтона, Киллиан решил, что не будет рассказывать ему о своих домыслах. Ни о том, что ребёнок, которым беременна мисс Келли, скорее всего, чужой – и именно на это намекал Оскар. Ни о том, что Уильям, вероятно, влюблён в собственную мачеху. Ни о том, что всё тот же Оскар знал, что происходит, но позволял вершиться злу, потому что не мог простить кузену увлечение женщиной, отравившей Франческу Далтон.

Ни о том, что винить в этом Оскара ему, Киллиану, сейчас почему-то не хочется.

«А вот Айвору стоит узнать, – подумал он отстранённо. – И Этайнин. Ей – обязательно».

Но вслух сказал совсем другое:

– Вот мой адрес. – Он нарочито небрежно черканул несколько строк на уголке какой-то бумаги, наверняка важной. Затем добавил: – Не забудьте прислать чек, – и вышел из комнаты.

В коридоре у самой двери стоял Стилз. Он бесшумно проследовал за Киллианом до лестницы и лишь потом заговорил:

– Я позаботился о безопасности Уильяма на ближайшие дни. С ним сейчас мой доверенный человек. За миссис Далтон будут отныне следить. На следующей неделе Уильяма перевезут в Девоншир – уверен, мистер Далтон всецело одобрит такое развитие событий. Что касается учёбы за границей, то мне это представляется весьма разумной мыслью. Чек вы получите не позднее чем через два дня. Мэри, подай пальто мистеру Флаэрти.

Говорил он тихо, буднично, на одной ноте, но Киллиану стало отчего-то спокойней. На мгновение даже стало возможным поверить в то, что история закончится хорошо.

– Благодарю вас, мистер Стилз.

– Что вы, сэр. Я всего лишь делаю свою работу, – ответил управляющий с достоинством, но его бескровные губы тронула тень улыбки.

К немалому удивлению Киллиана, у ворот уже стоял кэб. Возница был настороженным и бледным, точно юная дева ночью в портовом квартале. Впрочем, загадка эта легко разрешилась, стоило заглянуть внутрь экипажа.

– Айвор. Конечно, кто же ещё…

– Я, – довольно подтвердил несносный фейри, полируя чёрные когти кусочком замши. Скамья поросла мелкими багряными цветами; от них исходил едва слышный запах нагретого мёда и горечи. – И не надо трагически закатывать глаза. Я о тебе забочусь, понимаешь ли, а в ответ – такое отношение.

– Нормальное отношение, – возразил Киллиан исключительно по привычке, забираясь на скамью. Возница тронул поводья, и кэб покатил по мостовой. – Нет, я действительно благодарен, просто…

– Просто закончилось всё не так, как требует твоя горячая, справедливая, юная душа? – насмешливо продолжил за него Айвор.

– Вроде того, – буркнул Киллиан, отворачиваясь к окну. Снаружи мелькали только серые стены домов да водянистые клочья тумана. Тянуло холодом, сыростью и едким дымом. – Полагаю, рассказывать тебе ничего не нужно. Ты уже сам знаешь, что случилось?

– В общих чертах. Но ты удиви меня, попробуй, – поощрительно улыбнулся Айвор, изящно откидываясь на скамье. Зелёный шёлк накидки коснулся грязного, мокрого пола, но не запачкался и не повлажнел, точно соткан был из чистого колдовского света. – Я ведь, по-твоему, ни на что больше не гожусь, кроме как истории слушать.

– Ну, будто мне надо, чтобы ты опять заснул на неделю и… – тут Киллиан осознал, что проговорился, и почувствовал, как щёки неумолимо теплеют.

Улыбка у компаньона сделалась невыносимо сладкой. Изысканно разметавшийся на лавке, сейчас он напоминал одну из тех томных барышень с будуарных картин… за тем исключением, разумеется, что томные барышни не могут откусить вам голову, если комплименты покажутся им недостаточно вычурными.

– Переживаешь о моём здоровье? Как трогательно, право. А ты не думал о том, что если бы я с самого начала пошёл к Далтону с тобой, то бедняжку Уильяма не пришлось бы отсылать за границу, а отравительница и лгунья не ушла бы от наказания?

– Не нам с тобой решать, кто заслуживает наказания, – откликнулся Киллиан, хотя на душе у него кошки скребли. – И вообще, нечего читать мне нотации, когда ты сам…

– Что – сам? – заинтересованно выгнул брови тот.

И умолк.

Тишина получилась на редкость выразительная. Невысказанное беспокойство ощущалось теперь чем-то действительно существующим, вроде плотного, удушающего тумана.

– Ладно, – наконец не выдержал Киллиан. – Да, я переживаю о твоём здоровье. И не только. Ответь уже честно, что с тобой тогда случилось. Ты словно сам не свой, ни девиц, ни проигрышей… Даже не издеваешься надо мной, как обычно!

Тут Айвор расхохотался, до обидного звонко и весело.

– А надо? Могу начать прямо сейчас. Заглянем в «Дохлого кролика»? На партию-другую в покер? Заодно и девиц раздобудем.

– Ответь серьёзно.

– Серьёзно? – Компаньон выпрямился и сел на цветущей лавке, подогнув под себя одну ногу. Томности тут же как не бывало – осталась одна опасность. – А ты поймёшь, если я отвечу серьёзно?

Кэб скрипел и покачивался. Запах города почти исчез, вытесненный ароматом медовых цветов. В полумраке глаза Айвора отсвечивали то пурпурным, то синим.

У Киллиана запершило в горле.

– Постараюсь понять.

– Что ж, хорошо. – Голос у него стал похож странным образом на то, как пела Этайнин, когда заклинала саму себя, и от этого кожу точно холодком обдавало. – Мне нельзя быть собой. А я стал, тогда, во время поединка… Ты помнишь святилище Боадвин?

Киллиан помнил – и святилище на берегу моря, и певучие волны, и пропитавшую скалы печаль о том, что ушло из мира сего давным-давно.

Сердце заколотилось, точно в лихорадке.

– Ты ведь не умираешь?

Айвор отвернулся.

– Пока – нет.

У Киллиана на языке вертелось множество вопросов.

«Ты был таким же, как Боадвин?»

«Где стояли твои святилища?»

«Почему ты теперь называешь себя всего лишь колдуном-фейри?»

«В кого ты превратился на состязании, когда керб принял твой облик?»

«Ты правда устаёшь от колдовства?»

А потом он осознал, что всё это неважно. И попросил только:

– Вот и не умирай, пожалуйста.

Ответить Айвор не успел – кэб подкатил к углу Рыночной площади, и извертевшийся от беспокойства возница дрожащим голосом сообщил:

– Прибыли, г-господа!

Киллиан задержался, чтобы расплатиться, а компаньон ускользнул. А когда они вновь встретились в гостиной, то продолжить разговор не получилось, потому что там уже сидела Кэйти Броган с дочерью и слушала красочный рассказ о том, что на самом деле произошло в семействе Далтонов.

– …Скорее всего, именно она и погубила Франческу. Потому Оскар её и ненавидел, – растолковывал Айвор с таким видом, словно он провёл своё собственное расследование… «Впрочем, возможно и провёл», – подумал Киллиан, остановившись в дверях. А компаньон тем временем продолжал: – Мистер Далтон был слаб здоровьем. Проще говоря, не мог стать отцом ребёнка. По молодости ему повезло, а потом он принялся грешить на супругу, как поговаривали слуги, хотя проблема была в нём. Потому и не стал горевать о её смерти. Новая миссис Далтон сперва довольствовалась положением хозяйки дома. Но позже, когда состарилась, начала бояться, что и до неё доберётся более молодая и удачливая соперница. И решила упрочить своё положение…

– Ты говоришь, словно сам всё это видел, – не удержался от замечания Киллиан, проходя в гостиную и присаживаясь на диван.

Айвор снисходительно улыбнулся:

– Не только ты умеешь болтать со слугами. А мне было скучно сидеть дома, знаешь ли… Хочешь продолжить рассказ вместо меня?

– Хочу, – из упрямства откликнулся Киллиан и, лишь оглянувшись на Кэйти с Этайнин, сообразил, что компаньон подкинул ему самую пикантную часть истории. – В общем, если говорить коротко, то миссис Далтон изменила супругу. Как намекнул мистер Линч – с портным, – сумел выговорить он, невзирая на заалевшие щёки. Этайнин тоже вспыхнула, как маков цвет, а Кэйти Броган только вздохнула и кивнула понимающе: мол, и не такое случается. – Плод измены она решила выдать за долгожданное дитя от союза с мистером Далтоном. А Уильям был влюблён в мачеху. После намёков кузена он, вероятно, попытался поговорить с нею и узнать, правда ли она изменяла отцу…

– Это вряд ли, – вставил Айвор. – Если б так, то она сразу бы дала Уильяму смертельную дозу яда. А она поила его отравой понемногу, чтобы все поверили в наследственную болезнь… Версия сглаза тоже была убийце на руку, впрочем. Скорее всего, весть о ребёнке мистер Далтон принял с восторгом. Возможно, решил даже переписать завещание в пользу младшего – если он родится здоровым мальчиком, конечно. А миссис Далтон решила немного изменить обстоятельства в свою пользу – и убрать основного наследника.

– Экая гадюка, – цокнула языком Кэйти Броган и приобняла дочку за плечи. – И деточку мою, значит, не пожалела, чтоб злодейство своё прикрыть… И что ж, теперь её в каталажку поволокут?

Глядя на сжавшуюся под материнским прикосновением Этайнин, Киллиан на секунду захотел солгать и успокоить её, однако так и не смог. За него ответил Айвор, мягко, но безжалостно:

– Она избегнет наказания. Возможно, однажды и доведёт своё дело до конца, и некому уже будет её остановить. А Далтон готов принести в жертву даже собственного сына – любовь бывает и такой, разрушительной, эгоистичной и неразумной. Но дело сейчас в другом. Ты ведь об Оскаре пела тогда, Этайнин? Его называла предателем?

Щёки у неё выцвели, точно кровь от них разом отхлынула. Бледное лицо, обрамлённое белёсыми локонами, напоминало теперь стеклянную маску. Лишь потемневшие от избытка чувств глаза делали его живым – пугающим и красивым одновременно.

– Да. Я к нему пришла, час в дверь стучалась… Думала, прогонят. Но служанка меня пожалела, привела его вниз. Уж я ему говорила, клялась, что не на мне вина. А он выслушал, посмотрел насквозь, точно и не дарил никогда улыбок, и сказал: «Знаю». И ушёл в дом. Я тогда грешным делом подумала, что он сам брата и губит, – слегка повысила голос она и улыбнулась. – Да Бог помиловал.

– Повезло – не убийцу любила. Но предательство есть предательство, – так же тихо ответил Айвор. – И как ты поступишь, Этайнин?

Она сглотнула раз, другой, потом выпрямилась, поджимая губы, скинула материну руку с плеча, а затем повторила слова Айвора точь-в-точь:

– Любовь бывает и такой, разрушительной, эгоистичной и неразумной, – и замолчала.

Киллиан не понял ничего. Но компаньон, похоже, в пояснениях не нуждался. Он кивнул так, словно продолжал некий давний разговор:

– Значит, ты допишешь песню?

– Допишу, – упрямо откликнулась Этайнин, и взгляд её на мгновение напомнил о непростом нраве Оскара Линча, скрытом за пологом спокойных, нерезких движений и тихого голоса.

Айвор соскочил со спинки дивана и хлопнул в ладоши, улыбаясь весело и зло:

– Ну что же, так и будет. Ты, мальчик мой, обещал познакомить Морин с Этайнин? Я, пожалуй, возьму на себя труд свести их. И не смотри так на меня, я, разумеется, объясню всё… Позднее. Да, немного позднее.

Обижаться тут было совершенно не за что, но тем не менее Киллиан обиделся. Проходя мимо компаньона, он едва слышно шепнул ему:

– Мстишь за то, что я пытался разобраться с расследованием один?

– Я? – Айвор умудрился произнести коротенькое словцо с интонации мудрого, утомлённого чужой глупостью старца-отшельника. – Конечно, нет, как тебе вообще такое в голову могло прийти?

Когда он вместе с Кэйти и Этайнин отправился на Полынную улицу, Нив протяжно, по-лошадиному, вздохнула, глядя ему вслед с порога:

– Вот ей-ей, дуется он.

– Думаешь? – обречённо переспросил Киллиан, вглядываясь в серую хмарь, затянувшую окрестности.

– А то, – с грустью ответила Нив и пятернёй разлохматила нечёсаные серебристые космы. – Эхма! Вот вылитый мой батяня. Он, помню, раз уснул поодаль от бережка, а ему ноги телега переехала железным колесом. Батяня тогда насилу до реки дополз. Братец мой меньшой хотел его на закорках донести, а он как взвоет: «Так тебя растак через бревно, я тебе что, калека?!». Братец, знамо дело, тоже обиделся. Вот и дулись друг на друга три дня, пока в наш омут теченьем бочку с элем не вынесло. Тогда, конечно, замирились.

– Предлагаешь мне напоить Айвора? – развеселился Киллиан, переглянулся с Нив – и расхохотался с нею вместе.

А компаньон, точно издеваясь, в тот вечер так и не вернулся. Зато назавтра явился в три пополудни, взъерошенный от предвкушения, и выволок его из дома едва ли не за шкирку, протащил по волшебным тропам через накрапывающий дождь и заставил взгромоздиться на скользкую, чёрную яблоню над забором.

– Слушай, беру свои слова насчёт издевательств обратно, – сквозь зубы прошипел Киллиан, пытаясь удержаться на мокрой ветке и не рухнуть в заросли жухлой, остро пахнущей крапивы. – Хоть объяснишь, в чём дело?

– Тс-с! – насмешливо откликнулся Айвор и небрежно укрыл краем своего расшитого серебром плаща, одновременно прижимая к себе. Ветка яблони тут же перестала раскачиваться и стала надёжней, чем каменный мост. – Сам увидишь. Вон там, внизу.

Киллиан посмотрел, куда указывал компаньон, и с толикой удивления узнал чёрный ход в особняк Далтона. На крылечке стоял невысокий человек в тёмно-синей накидке с капюшоном.

– Это кто?

– Тише! – уже с откровенным недовольством шикнул Айвор. – Смотри.

Дверь приоткрыли и тут же попытались захлопнуть. Человек в плаще ловко подставил ногу, не позволяя сделать это, и принялся горячо объяснять что-то. Однако спустя полминуты всё же сдался и отступил – сперва от крыльца, а затем и дальше, на другой конец сада.

И – запел.

Точнее, запела.

Как весна без цветущих уборов,

Как река без песен хрустальных –

Без тебя я…

– Этайнин?! – выдохнул Киллиан, заработал мощный удар локтём под рёбра и едва не свалился с ветки. Айвор в последний момент смилостивился и втащил невезучего компаньона обратно на ветку не иначе как волшебством помогая обрести равновесие:

– Помолчи, будь добр. В последний раз предупреждаю.

Как осенние хмурые зори,

Как бездомный путник угрюмый –

Мои думы…

Закончился второй куплет, и дверь снова скрипнула, отворяясь. Но того, кто стоял на пороге, по-прежнему не было видно.

Я тебя зову у ворот в ночи –

Но молчат ветра и луна молчит.

Лишь терновый куст шепчет мне в ответ:

«Продал он тебя за кошель монет».

Капюшон сполз на плечи; белокурые локоны Этайнин намокли под дождём и потемнели. Но голос её окреп; он доносился издали, однако чувствовался всей кожей, точно удар колокола под водою.

Голос звал.

И, как рыба в волне зелёной,

Попадая в колючий невод,

Бьётся втуне,

Так трепещут, волной влекомы,

В неводах из моих напевов

Твои думы.

И теперь тебе десять лет идти,

А моим словам – догорать в груди,

Мне с тобой делить небосвод седой…

И проклятье нам на двоих одно.

Она допела – и опрометью бросилась бежать. Вниз по улице, оскальзываясь на мостовой, падая, поднимаясь, стёсывая ладони о шершавые камни… Она то утыкалась на мгновение в собственное плечо, то прижимала руку к груди, точно унимая боль. Киллиан не мог видеть лица Этайнин. Но отчего-то ему казалось, что глаза у неё нынче почти чёрные.

А потом, когда шаги её затихли, с крыльца прямо под дождь ступил Оскар. Сделал несколько слепых, заплетающихся шагов – и побрёл через сад, вниз по улице, за поворот, в точности следуя за Этайнин.

Вскоре скрылся и он.

– Этайнин его увела, – произнёс Киллиан. Губы онемели, не то от холода, не то от суеверного страха. – Просто взяла и увела. Но… зачем?

– Любовь бывает разной. Эгоистичной, злой… и так далее, – Айвор вздохнул и притянул к себе Киллиана. Яблоневая ветка прогнулась, точно гамак, и заколебалась из стороны в сторону, убаюкивая. Дождь огибал старое дерево, создавая прозрачный шатёр. – А бывает жертвенной, хотя с виду кажется безжалостной. Второй претендент на наследство в этом доме – Оскар Линч. И его ненависть к миссис Далтон взаимна. Этайнин теперь уведёт Оскара. Далеко, так далеко, что никакая отравительница до него не дотянется… Но выбора он лишился. И когда-нибудь он возненавидит уже Этайнин, даже если сейчас и любит её.

– Жестоко, – только и смог ответить Киллиан. В груди у него ворочался комок горечи, точно эта горечь была живой.

– Как посмотреть, – безмятежно возразил Айвор. – Зато теперь Далтон получит ту супругу, которую заслуживает. И не будет больше двух мальчиков, которые хранили его от зла – один искренней любовью, другой холодным разумом… Ты чего смеёшься? Не повредился рассудком, я надеюсь?

Киллиан уставился в светлеющее небо, покачивая ногами.

– Нет. Просто подумал, что у Этайнин всё-таки оказался дурной глаз. Но сделал его таким именно мистер Далтон. И Оскар.

– Так всегда и происходит, – авторитетно заявил Айвор. – Кстати, если тебе интересно, она нам в оплату пирог с черникой оставила. Предлагаю половину отнести Морин. По-моему, замечательная идея… Эй, ты слушаешь?

…Высоко-высоко в небе среди сырых клочковатых туч появился ярко-голубой лоскуток.

«Пусть глаза у Этайнин станут со временем такими», – загадал Киллиан.

И на целую секунду поверил, что желание это сбудется.

Глава 7. Король кошек

Айвор с пугающей лёгкостью разбирался во всём, чего касался даже вскользь. Требовалось ли в интересах расследования прочитать четырнадцать томов научных комментариев к средневековому философскому сочинению, отыскивая ключ к завещанию какого-нибудь злонравного старика, или выучить две сотни модных слащавых виршей, чтобы соблазнить девицу, он справлялся за одну ночь. Редкие вина, ставки на скачках, издательское дело и в этом фейри знал толк. Древнее могущественное колдовство, столичные десерты, изощрённые способы убийства, самые ароматные садовые цветы – не существовало, кажется, сфер, где он не был бы знатоком…

…кроме двух: механизмы из металла и семейные отношения.

– Прямо теряюсь в предположениях, – изрёк он глубокомысленно, прочитав туманное и многословное послание миссис Флаэрти к сыну. – Это что, проявление материнской любви?

Киллиан пожал плечами:

– Скорее, доверия. Мы обращаемся за помощью только к тем, кому верим.

– Надо же, – искренне удивился Айвор. – А когда меня любезный троюродный братец втягивал в свои Игры или дорогая сестрица пыталась отправить за три моря по очень важному поручению, я отчего-то считал это интригами.

– Но матушка всего лишь просит…

– К тому же существует отнюдь не эфемерная опасность, что сердобольные родственнички тут же оккупируют твой дом, стоит лишь отлучиться. Вроде как не пропадать же добру, имуществу уход нужен и прочее в том же духе. И попробуй-ка верни потом!

– Но моя матушка никогда…

– А однажды знакомый колдун, тот ещё лис, позвал меня на небольшую вечеринку, коротенькую, лет на семь по-вашему. И когда я вернулся, то обнаружил на месте своего святилища, аккуратного и ухоженного, какую-то яму с водой…

– Да Айвор же! – рявкнул Киллиан, не выдержав наконец. Компаньон вздрогнул, чашки на столе подпрыгнули, а у чайника прорезались большие удивлённые голубые очи, опушённые густыми ресницами – на мгновение, к счастью. – Матушка не так часто меня о чём-то просит. И если она настаивает на том, чтобы я заехал к тёте Мэг и привёз ей подарков из столицы, значит, что-то случилось.

Айвор посмотрел на него долгим, испытующим взглядом, тёмным, как омут ночью.

– А ты серьёзен, похоже.

– Куда уж тут серьёзнее, – вздохнул Киллиан и, перегнувшись через стол, забрал письмо, чтобы ещё раз пробежать его глазами.

Положа руку на сердце, он тоже считал, что матушкино поручение выглядит подозрительно. Мэган Фоули приходилась ей сводной сестрой и жила в деревеньке Арди к северу от Дублина. В мужья ей достался человек порядочный и весьма состоятельный. Ферму они содержали в идеальном порядке, а последние пятнадцать лет даже не работали сами – со всеми делами справлялись и наёмные работники. Раз в полгода, зимой, к Рождеству, и летом, к именинам миссис Флаэрти, Мэган присылала коротенькое письмецо, где скрупулёзно перечисляла народившихся детей, внуков, собак и овец, все приобретения и потери, удачи и фиаско. Иногда к письму прилагался небольшой подарок – ленты девицам, табак мужчинам. Особенно тёплых, близких отношений между семействами Фоули и Флаэрти в помине не было.

И вдруг – просьба навестить, да ещё как можно скорее…

– Завтра утром выезжаем, – неожиданно произнёс Айвор, решительно хлопнув ладонями по столу. Многострадальные чашки подскочили и, отрастив ножки, убежали прятаться за чайник. – Нив с собой позовём, а то ведь заскучает здесь одна.

Киллиан невольно улыбнулся.

– Ты так быстро передумал?

– Нет, – ответил компаньон, лукаво сузив глаза. – Но кое о чём поразмыслил. У твоей тётушки наверняка есть очаровательные дочки… – непристойно улыбнулся он, проведя пальцем вдоль нижней губы, и бежал, пока его не настигло праведное возмездие.

Вести о неожиданном путешествии Нив приняла с восторгом. Дублин к концу октября из-за частых дождей становился воистину невыносимым местечком. А переполненные реки выходили из берегов, ревели, терзали мосты и обрывы, взывали к яростной душе келпи – и как тут усидеть на месте? Правда, поездка в дилижансе оказалась для неё настоящей пыткой. Нив то и дело порывалась выпрыгнуть наружу, перекинуться и хорошенько помесить копытами грязь.

Впрочем, не только полукровка с трудом выносила тряску, скрип несмазанных колёс и вонь подгнившей соломы. Выехать пришлось ещё до свету, а потому Киллиан зевал и время от времени начинал клевать носом, но заснуть по-настоящему никак не получалось: стоило хоть немного задремать, как дилижанс подскакивал на очередной кочке.

Единственным, кто чувствовал себя относительно комфортно, был Айвор. Он ещё в Дублине обернулся прелестной чёрной кошечкой с белым пятном на груди якобы для того, чтоб не платить за лишний билет, и всю дорогу нежился на подушке, на коленях у компаньона.

Близ Арди Киллиана наконец-то сморил сон. Однако долго отдыхать ему не позволили: экипаж остановился, и возница забарабанил в окошко:

– Мистер Флаэрти, выходите! Дальше не проедешь, развезло. Мы-то в обход покатим, а вам лучше тут сойти, напрямки до деревни полчаса будет. Вон там, через сжатое поле, по стерне.

– Ну, наконец-то! – счастливо заулыбалась Нив и, распахнув дверцу, с гиканьем сиганула с подножки, оставляя расшнурованные ботинки в карете.

Двое других пассажиров, степенного вида пожилые джентльмены в потрёпанных костюмах, с опаской переглянулись. Тот из них, что носил клочковатые, точно из пакли сделанные усы, вдобавок ещё и пробормотал себе под нос:

– Умалишённая жёнушка, видать. Везёт её, чтоб в глуши запереть.

Киллиан прикусил язык, чтоб не сказать лишнего, и собрался уже выходить, когда Айвор привстал на своей подушке, потянулся и заметил дивным, певучим контральто:

– Весьма опрометчивое замечание, господа. Если злословить не о той девице, она и копытом может в лоб засветить. И вот это уж точно прямой путь в дом для умалишённых. Приятной дороги, – зловеще пожелал он и, вильнув хвостом, выпрыгнул прямо на руки возбуждённо приплясывающей келпи.

Возница с испугу хлестнул лошадей, экипаж тронулся, и Киллиан едва успел выскочить, прихватив саквояж и ботинки Нив. Раскисшей грязи под ногами было по щиколотку, а жижа из-под колёс брызнула так, что новый бледно-серый плащ стал бурым с редкими светлыми проплешинами.

– И чья это вина? – мрачно поинтересовался Киллиан, пытаясь рукавом оттереть лицо.

– Не моя, – тем же красивым женским голосом бесстыже мурлыкнул Айвор, перескочил через метровый плетень и неторопливо потрусил через скошенное поле.

Лапки у него оставались безупречно чистыми.

Когда через полчаса все трое вышли наконец к аккуратному дому с обширными пристройками, то плащ равномерно покрылся грязью, а платье Нив больше напоминало нищенские лохмотья. Киллиан промок под моросящим дождём почти насквозь и теперь так стучал зубами, что ему было уже всё равно, что подумают о нём родственники. Добравшись до крыльца, он забарабанил в дверь кулаком, из последних сил пытаясь не выпустить скользкую ручку саквояжа и ботинки.

Спустя полторы минуты в доме зашевелились, и недовольный бас поинтересовался:

– Кого там принесло? Мы ничего не покупаем.

– К-Киллиан Флаэрти, – заикаясь, представился он и мысленно приготовился к долгим и унизительным разбирательствам. Фоули, похоже, чужаков не жаловали. – П-приехал навестить тётю Мэг…

Дверь распахнулась так резко, что Киллиан едва успел отскочить, чтобы не схлопотать по лбу. На пороге стояли двое: высокий широкоплечий мужчина лет шестидесяти и тётушка Мэг собственной персоной – такая, какой она запомнилась по единственному визиту к сестре: невысокая худощавая женщина с золотисто-рыжими волосами и умными серыми глазами. Разве что седины у неё прибавилось и талия слегка раздалась.

– Киллиан, милый, – произнесла она негромко, но голос у неё всё равно дрогнул. – Мы так тебя ждали… Как хорошо, что ты приехал! На тебя одна надежда… Мэри о тебе писала, Святая Дева мне свидетель, больше не к кому мне обратиться! – и тётушка обняла Киллиана, не обращая внимания ни на грязный плащ, ни на Нив, босиком кружащуюся по двору.

– Так, так, – вмешался Айвор. Вид он, к счастью, принял уже нормальный – высокомерного щёголя-фейри, одетого в зелёное с головы до ног. – Добрый вечер, мэм, или, точнее, доброй ночи. Право, неловко прерывать излияние родственных чувств, но не скажете ли вы, что тут произошло… Ах, да, – слегка наклонил он голову. – Чуть не забыл представиться. Можете звать меня Ивом. Я компаньон юного мистера Флаэрти и его наставник во всём, что касается колдовства и тайн Холмов. Плечи у тётушки Мэг поникли. Седой мужчина шумно прочистил горло и ответил за неё:

– Доброй ночи, мистер Ив. Меня зовут Калм, я тут, так сказать, хозяин… А дела у нас скверные. Вот уже три месяца каждые семь дней кто-то задирает овцу или корову, а нынче… нынче рабочий мой пропал, хороший парень Шимус Райли. Тому уже почти неделя минула, а вчера нашли у холма за полем его куртку. В клочья изодранную и в крови от ворота и до пояса.

– Погоди, – слабым голосом попросила тётушка Мэг. – Давайте пройдём в дом и двери запрём. Негоже о таких ужасах на улице говорить.

Изнутри семейное гнёздышко Фоули оказалось таким же основательным и крепким, как снаружи. Кресла словно вырубили из толстенных дубовых брёвен. Грубо отёсанные лестницы выдержали бы, даже если б по ним проехалась гружёная телега. За столом без особого труда могли разместиться пятнадцать человек, а в каждом из тяжёлых сундуков – пара овец. Пожалуй, если б не обилие шерстяных занавесей, пледов, салфеток, покрывал, скатертей, чехлов для чайников и чашек, если бы не жаркий огонь в очаге и запах свежего хлеба и мясной похлёбки, идущий с кухни, то место это выглядело бы неуютно.

– Мы живём под одной крышей, – рассказывала неторопливо тётушка Мэг. Как только двери закрылись, она приободрилась и даже нашла в себе силы улыбаться. – Но дом разделён на две части – одна для хозяев, так сказать, а другая для рабочих. Пройти из одной половины в другую можно через кухню. Она в подвале. Там же и кладовые. Завтракаем все вместе, обедаем – как выйдет, а ужинаем тоже сообща.

Айвор мимоходом подхватил салфетку, на которой была вышита аляповатая красная лиса, хмыкнул и быстро повязал её на статуэтку оленя, точно косынку. Полюбовался мгновение – и в два шага догнал остальных.

– Скажите, миссис Фоули, – вежливо обратился он, играя в галантного кавалера. – А как ваши дети ладят с рабочими?

– Дети уж давно разъехались, – вздохнула Мэг. – С нами живёт только старший сын, Дугал, с женой и дочерьми, да наша племянница, Фэй О’Коннор. Сын унаследует ферму, потому-то он с нами и остался. А Фэй осиротела рано, ну так мы её как родную воспитывали.

– Как интересно, – улыбнулся Айвор. Глаза у него были чёрные и блестящие, как муранское стекло. – И далеко ли остальные дети переселились?

– Младший сын, Питер, получил свою долю наследства и уехал в Балбригган, – охотно отвечала Мэг. – За его невесту давали хорошее приданое – паб, а землёй он никогда не интересовался. Бри вышла за сына адвоката из Келлса, а к Дорин два года назад посватался мельник, нынче она первенца нянчит. Давненько к нам не захаживала… Никому из них интереса в нашей ферме нет, уж поверьте, мистер Ив, – заключила она понятливо. – Нет, здесь что-то похуже замешано.

– Мы разберёмся, тётя Мэг, – пообещал Киллиан и тут же оглушительно чихнул.

Айвор был тут как тут – незаметно шагнул-перетёк к нему, обвил руками плечи с показной заботливостью и медово протянул:

– Разберёмся непременно. Только сперва позвольте дорогому племяннику хотя бы переодеться. Он ночь не спал после матушкиного письма, торопился к вам на выручку. Даже не знаю, захватил ли смену чистой одежды…

– Захватил, захватил, – торопливо перебил его Киллиан, пока брови у Калма Фоули не задрались уж совсем неприлично, а сочувствие в глазах тётушки Мэг не стало унизительным. – И с удовольствием переоделся бы прямо сейчас. И от ужина не отказался бы, – добавил он, подумав, что раз и работники, и хозяева трапезничают вместе, то удобно будет познакомиться со всеми разом.

– Да-да, конечно, – спохватилась тётя Мэг. – И впрямь, что же это такое? Вы, верно, через поле шли, а у нас вторую неделю дожди льют… Кто ж вас надоумил такую несуразицу сделать? Калм, ступай, проводи их в старую комнату Питера, а я пока проверю, что там с ужином. Может, тебе в бадью воды горячей развести, Киллиан? У нас целых два ведра на плите стоит, кипяток прямо.

Он покачал головой, мужественно преодолевая соблазн:

– Таза и кувшина будет достаточно, чтобы умыться. Дела не ждут.

– Понимаю, – кивнула тётя Мэг и, слегка запнувшись, добавила: – А та девица, что с тобой приехала?..

– Нив? О ней не беспокойтесь, – так же куртуазно отвечал Айвор. – Она келпи. Давно из столицы не уезжала. Поскачет вволю, разведает, где ближайшая река, и вернётся. Бояться её не стоит – она и на кухне вам пособит, и воды наносит, если придётся.

Видимо, эти слова полностью оправдали для тёти Мэг странное поведение белокурой гостьи, и больше вопросов не последовало. Мистер Фоули показал гостям комнату, трогательно настаивая на том, чтоб его называли «дядей Калмом» и никак иначе, и пообещал, что скоро занесёт кувшин с тёплой водой. Когда дверь наконец закрылась, то Киллиан обернулся к компаньону, отнюдь не горя благодарностью за неожиданную заботу:

– И что, скажи на милость, это значит?

Айвор обошёл комнату, внимательно разглядывая скудную обстановку. Особенно его заинтересовала массивная, узкая кровать, небрежно сколоченная из дубовых досок. Он даже опустился на колени, чтобы заглянуть под неё. Не избежали тщательного осмотра и тканый шерстяной ковёр, и длинный резной сундук у противоположной стены.

– Это значит, прелестный и наивный мой мальчик, что под крышей сего дома обитают две силы – благая и неблагая, – произнёс наконец компаньон, пробегая чёрными глянцевыми когтями по подоконнику и раме. – Точнее, две силы здесь наследили. Я отправил Нив оглядеться. Не думаю, что она отыщет хоть что-то, но убийца, кем он ни был, наверняка поостережётся атаковать хотя бы нынешней ночью. Немного спокойствия нам не повредит – ты не выспался, а я скрываю пока свою сущность. Так что пока никакого колдовства, кроме простейших фокусов. Меня бы он слишком испугался, а келпи для него как раз будет.

Киллиан фыркнул, разуваясь и пристраивая свои ботинки рядом с обувкой Нив:

– Скрываешься? Неужели? Да только слепой в тебе не разглядит фейри. Как там в песенке? Волосы тёмные как ночь, глаза сияющие, как ночное небо, и пахнешь майской ночью… Ай!

Мокрая сорочка вдруг зашевелилась и хлопнула широкими рукавами, выворачивая ему руки, и, хлопнув напоследок по спине, отлетела и прикорнула на краю сундука. Пояс от штанов зашипел сердитой гадюкой и юркнул под кровать. Сами штаны воспарили вдруг к потолку – вместе с хозяином, разумеется – и начали трястись, точно от падучей, пока он не вывалился из брючин, изрядно приложившись лопатками об пол.

– Айвор! – взвыл Киллиан и, с горем пополам поднявшись на ноги, гневно обернулся к компаньону. – Ты что творишь?

И, конечно, именно в этот момент дверь отворилась, и на пороге показалась прелестная девица с кувшином воды и тазом.

– Добрый вечер, сэр, – вежливо поздоровалась она после мгновенного замешательства. – Вижу, вы устали с дороги и вам не помешает освежиться. Спускайтесь к ужину через полчаса, мы уже накрываем на стол.

С этими словами она поставила на пол свою ношу и вышла, аккуратно прикрыв дверь.

По отполированным доскам быстро-быстро застучали каблучки.

Киллиан почувствовал, как к щекам приливает жар.

– Ты нарочно это подстроил. Готов поспорить.

Айвор только со смеху покатился – правда, взлетев повыше на всякий случай.

– И проспоришь, – уверил он, отсмеявшись, и блаженно распластался на полтолке. – Но вышло забавно. Впечатление ты произвёл неизгладимое, можешь поверить. Видел её прелестный румянец?

– Я вообще её не разглядел, уж извини, – досадливо откликнулся Киллиан, раскрывая саквояж. Внутри всё было перевёрнуто кверху дном. – Кстати, я точно помню, что клал запасную одежду, а теперь почему-то не могу её найти… О, спасибо, – в последний момент успел он перехватить сорочку, которая выстрелила из саквояжа и устремилась к двери. – Ты очень любезен сегодня.

Айвор сделал вид, что разглядывает причудливые древесные узоры на сундуке.

К ужину Киллиан спускался умытым, посвежевшим, застёгнутым на все пуговицы и даже с щегольски повязанным шейным платком. Неловкость так до конца и не рассеялась. К счастью, за столом собрались уже не только домочадцы, но и рабочие – компания получилась большая и шумная. Нив помогала тётушке Мэг наравне с девушкой, так не вовремя заглянувшей в комнату.

Появление хозяйского родственника из Дублина рабочих изрядно воодушевило. Никто из них, как водится, ни разу не был в столице, а любопытства молодым парням всегда хватало. Рис Гриффин, высоченный и сутулый, что гнутая оглобля, желал знать, справный ли эль подают в тамошних пабах. Рыжий голубоглазый весельчак Лоркан Макмахон шёпотом поинтересовался, правда ли столичные девки сговорчивей деревенских. Джек Финли, самый старший и серьёзный из всех, почесал бороду и спросил, хорошо ли платят в городе на фабриках, а то, мол, «слухи разные бродят». Самый младший из всех, Джейми, добродушный и вертлявый, как щенок, долго мялся, краснел и даже схлопотал оплеуху от Гриффина, но свой вопрос так и не задал.

Единственным, кто оставался мрачным, был хозяйский первенец, Дугал. Мастью и ростом он пошёл в отца, а вот холодный расчётливый взгляд ему достался от матери.

– Плохое время для гостей, – негромко сказал Дугал, придвигая к себе тарелку с рагу. – Другие не скажут, а я скажу, кузен Флаэрти: лучше б тебе не приезжать.

Весельчак Лоркан подавился смешком и уткнулся в свою миску. Остальные смотрели кто в стену, кто в пол.

Киллиан глубоко вздохнул и ответил самой любезной улыбкой, на которую был способен:

– Понимаю твоё беспокойство, дорогой кузен, однако я затем и приехал, чтобы помочь. Может, в фермерском деле я и немного понимаю, но вот в сыскном разбираюсь хорошо. Многим хитростям меня научил дядюшка О’Рейли, а он не просто так свою должность занимает. А что касается волшебных трюков, то лучше моего компаньона Ай… Ива никто в них не разбирается.

Айвор кивнул, довольно прикрыв глаза; похвала пришлась ему по вкусу. Но Дугал только ответил с горечью:

– Тут не какой-то бэллибог, брауни или пэдфут шалит. На нас точит когти Король Кошек.

Стоило ему это сказать, как девица, которая раньше так неудачно занесла кувшин, а теперь сидела тише воды ниже травы, вдруг взвилась:

– Не может такого быть!

Киллиан от неожиданности забыл о смущении и наконец взглянул на неё прямо. Она действительно оказалась хорошенькой: стройной, с рыжеватыми прямыми волосами. Лицо у неё было с правильными чертами, разве что нос чуть островат и длинноват. Зато серо-зелёные глаза сияли. Носила она скромное платье цвета ореховой кожуры, которое не шло ей совершенно.

– Сядь, Фэй, – тихо попросила тётушка Мэг, не глядя на неё. – И ты, Дугал, не спеши с выводами. Кто знает, как бы тебе не пришлось потом перед Королём Кошек за наветы извиняться.

– Разве что он заплатит за всех перебитых овец, – так же мрачно ответил Дугал, шваркнув ложкой по дну тарелки. – И Шимуса вернёт.

Стало совсем-совсем тихо. И только потому Киллиану удалось расслышать, как пробормотал Джейми себе под нос:

– Да ну, поделом ему.

Дядя Калм оглянулся по сторонам, прокряхтел – и сказал громко, с преувеличенной весёлостью:

– А какое у тебя рагу нынче славное, Мэг! Ароматное, густое… верно, парни?

Рабочие согласно загалдели, а тётушка Мэг вздохнула и улыбнулась:

– Это Фэй готовила, её и благодарите.

Теперь комплименты посыпались уже Фэй. И, пусть она продолжала держаться с достоинством и с некоторым отчуждением, щёки у неё слегка покраснели. А Киллиан нет-нет, да и поглядывал в её сторону, хотя в то же время и говорил то с одним рабочим, то с другим, выпытывая подробности жизни на ферме.

После ужина Калм вышел на порог, чтобы покурить, и Айвор неожиданно выразил желание присоединиться. Нив вместе с Фэй и тётушкой Мэг спустилась на кухню – мыть посуду. Киллиана же после сытной трапезы и целой кружки эля сморила такая усталость, что он еле-еле сумел добраться до отведённой добрыми хозяевами комнаты. Нужная лестница наверх, правда, отыскалась не сразу. А в темноте под пролётом померещились ему два глаза, огромных, пылающих, точно уголья; впрочем, стоило приглядеться к ним повнимательней, как они исчезли.

Впрочем, отоспаться толком ему не позволили.

– Эй, проснись, – раздался вкрадчивый шёпот, и одеяло порхнуло к изножью кровати. Киллиан зябко подтянул колени к груди и попытался забраться с головой под подушку. – Ну же, а то пропустишь самое интересное!

– Вот как раз от интересного ты меня и отрываешь, – пробормотал Киллиан и проснулся окончательно, потому что подушка злодейски хихикнула и дезертировала под кровать. – Айвор, у тебя совесть есть?

– Есть. Я просто не трачу её по пустякам, – довольно откликнулся компаньон. Он держал зажжённую свечу в стакане; свет от неё был какой-то странный – синеватый и ровный. – Ты тут, между прочим, нежишься с десяти вечера, а уже половина четвёртого утра. Скоро проснутся хозяева и найдут очередную задранную овцу, и хорошо бы нам до того взглянуть на неё.

– Снова овцу задрали? – эхом откликнулся Киллиан, пытаясь натянуть одновременно штаны, сорочку и унять дрожь. Босые ступни леденил дощатый пол; из-под двери несло сырым холодком. – А ты откуда знаешь?

– Кровью пахнет, – тихо ответил Айвор, отвернувшись к окну. Синеватый свет превращал его лицо в жутковатую посмертную маску. – И тот, кто эту кровь пролил, ходил вокруг дома, но внутрь зайти не решился. Нив его тоже почуяла. Может, и он её. Одно знаю наверняка, мой недоверчивый друг: Фоули разозлили то, что и вовсе трогать бы не стоило.

Киллиан насторожился. Нечасто компаньон высказывал опасения столь недвусмысленно.

– Полагаешь, оно и для тебя опасно?

– Для меня? О, нет, – рассеянно откликнулся Айвор, всё так же глядя в сторону окна. – Не опасно. Просто мерзко. Ты одет? Вот и славно. Через дверь не пойдём, за ней могут следить. А я, как ты, вероятно, помнишь, пока скрываю свою силу. До определённых пределов, к счастью.

Он распахнул окно, впуская в комнату холод и сырость; ветер был с привкусом крови – или, возможно, так чудилось после зловещих рассказов.

– Напомни мне, ты высоты боишься?

– Вроде бы нет. А что? – отозвался Киллиан с опаской.

Компаньон не ответил. Он обошёл комнату, оставив в трёх углах по капле воска и что-то прошептав над каждой, затем быстро задул свечу, ухватил Киллиана за руку и, пока тот не опомнился, выпрыгнул вместе с ним в окно.

Дом Фоули построили на совесть. Со второго этажа и до земли было добрых четыре человеческих роста. Киллиан успел вспомнить все браные слова, какие слышал от моряков и возниц, а падение продолжалось и продолжалось… Наконец он осознал, что земля проносится под ногами, не приближаясь.

– Мы летим? – тихо спросил он, теряясь между ужасом и восхищением. Ощущение было странно знакомое.

И в тот же момент раскисшее поле ткнулось в ноги.

– Уже нет, – с сожалением констатировал Айвор. – Жаль, что луны за тучами не видно. По туману скользить сложнее, чем по лунному лучу, особенно с такой обузой, как восторженный мальчишка. Впрочем, мы почти на месте.

В темноте Киллиан не сразу узнал строения вокруг: всё казалось незнакомым и слегка пугающим. Но вскоре он различил приглушённое блеянье, а затем и душный запах скота.

– Это овчарня?

– Да, – откликнулся Айвор, по-прежнему удерживая его руку. Пальцы фейри, обычно холодные, сейчас пылали. – Но нам надо чуть дальше… Потерпи немного, мы зайдём за угол и там я смогу зажечь огонь. А отсюда свет будет виден из дома.

Грязь мерно чавкала под ногами. Киллиан едва поспевал за размашисто шагающим компаньоном, но в голове крутилось множество настырных вопросов: что за чудище зарезало очередную овцу? И овцу ли? Не нападёт ли оно? Что скажут Фоули, заметив близ места преступления следы его, Киллиана?

Особенно важным почему-то казался последний вопрос.

– Ну, наконец-то, – вздохнул Айвор, и почти сразу на плече у него вспыхнул огонёк – синеватый, как пламя свечи в комнате. – Действительно, мёртвая овца, хотя крови хватит на целую корову. И ворчун Дугал был не так уж неправ: Король Кошек здесь и правда наследил. Причём в буквальном смысле, мой дрожащий от холода друг. Взгляни.

«Я не дрожу», – хотел возмутиться Киллиан, но не успел. Огонёк на плече Айвора запылал ярче, и в синеватом свете ясно стали видны отпечатки крупных кошачьих лап в грязи. Особенно много их оказалось подле дохлой овцы, чьи кишки были живописно раскиданы по двору.

К горлу подступила тошнота.

– Слишком плотный ужин… – пробормотал он, расправляя плечи и шагая вперёд, чтобы получше рассмотреть место преступления. – А можешь ярче посветить? Похоже, тут правда работа какого-то зверя. На человека точно не похоже.

Синеватый огонёк мигнул и сменил тональность на мертвенно-белую. Айвор, скользнув мимо компаньона тенью, присел около растерзанной овцы и погрузил пальцы в разверстую рану.

– Не человек, но и не зверь тоже, – заметил он. – Тот, кто это сделал, умеет колдовать. И кровь у него недобрая.

– Король Кошек?

Айвор поднялся, вытирая руки серебристым платком. Пятен крови на лёгком шёлке не оставалось, точно она исчезала, едва коснувшись его. Повеяло запахом снега и заледенелой листвы.

– Не знаю. Прежний король, которого я знал, такого бы делать не стал. Но меняются они едва ли не чаще, нежели человечьи монархи, так что за нынешнего не поручусь.

Киллиан зябко поёжился, жалея, что оставил плащ в комнате, и присмотрелся к следам. Они выглядели совсем свежими, чёткими. Царапинка от когтя не успела даже затянуться вязкой грязью. Он приложил руку к одному следу; вышло в треть ладони, едва ли больше.

– Слушай, – поинтересовался Киллиан вполголоса. – А разве Король Кошек не утащил когда-то на загривке одного невежливого барда? Или я что-то путаю?

Айвор пожал плечами:

– Начнём с того, что тот наглец вполне заслуживал того, чтобы его съели. Многие барды славились прескверным характером, но Сенхан всех переплюнул… Но в целом ты прав. Тащил кошачий король его на загривке – увы, только до двери, где и отведал раскалённой кочерги святого Киарана. А что?

Вместо ответа он указал на след рядом со своей ладонью:

– Тогда этот кот слегка маловат. Он сможет унести разве что ребёнка. И ещё кое-что… Следы свежие. Кот прошёл здесь не больше четверти часа назад.

– А овца успела остыть, – заключил Айвор, бережно складывая платок и убирая его в карман. – Похоже, тот, кто оставил эти следы, заглянул сюда позже. Или его заманили, – добавил он вдруг и, склонившись, вытащил из лужи надломленную веточку. – Кошачья мята. Не удивлюсь, если заговорённая.

Киллиан сгорбился, поднимая воротник, и сунул руки за пояс. Пальцы не чувствовали уже ничего.

– Похоже, кому-то очень хочется сделать его виноватым. Прогуляемся вдоль следов?

– Разве что вдоль кошачьих, – задумчиво откликнулся Айвор, искоса взглянув на него. – Тот, кто устроил всё это, свои следы заметает даже слишком хорошо. Хорошо, идём. Возможно, увидим что-то интересное.

Проходя мимо компаньона, он небрежно скинул сюртук и набросил ему на плечи, а затем махнул рукой, подзывая отставший огонёк.

– Эй, а как же ты? – запоздало откликнулся Киллиан, машинально кутаясь в сюртук – нагретый чужим телом, источающий слабый аромат цветущего клевера и сухого тимьяна.

Айвор снисходительно улыбнулся вполоборота:

– Я танцевал на снегу босиком, когда был приглашён к Зимнему двору, и целовал снежных кружевниц. Мёрзнуть из-за жалкого октябрьского тумана? Оставлю это, пожалуй, наивным юношам. Торопись, Флаэрти, – добавил он весело, прибавляя шагу. – Я ждать не буду.

Кошачий след петлял не хуже заячьего. Сперва он увёл со двора на выкошенное поле, где стерня была жёсткой, как железная щётка. Затем обогнул по широкому кругу деревню, раздвоился, извернулся петлёй, а напоследок уткнулся в грязный ручей. Размокший глинистый берег густо укрывала опавшая листва, и ноги сами ехали по ней, как по жидкому маслу. Киллиан неудачно наступил – и едва успел схватиться за ветку старого вяза. Листья взметнулись, надёжно укрывая остатки следов.

– А я думал, кошки не любят воду, – хрипло выговорил он, тяжело дыша. Сердце после неожиданного кульбита колотилось где-то в горле.

– Не любят, – подтвердил Айвор, без труда спускаясь по скользкому берегу к самой кромке. – Но этот кот кого-то преследовал. И, похоже, упустил. По крайней мере, следов борьбы я не вижу, да и кровью не пахнет.

– Значит, возвращаемся? – спросил Киллиан разочарованно.

Не то чтобы он рассчитывал отловить преступника сразу… Но отчего-то удивительно ясно рисовалось ему, как за завтраком он небрежно упоминает о важной улике – картина, невозможная уже потому, что за тем же столом мог сидеть и виновник всех бед.

Айвор посмотрел на Киллиана долгим взглядом, а затем раздражённо скомкал в руке огонёк, гася свет.

– Утро вечера мудренее, друг мой. Завтра попробуем расспросить твоих любезных родичей. Сдаётся мне, они что-то скрывают.

Возвращаться пришлось через деревню, а потом ещё и задержаться у бочки с водой, чтобы отмыть грязную обувь. Окно по-прежнему было распахнуто, туман стал ещё гуще, и Айвор наколдовал ступени до самого верха. К сожалению, рассеивались они почти сразу, стоило только наступить на них, и с предпоследней Киллиан едва не упал – компаньон успел вздёрнуть его за шиворот и втащить в комнату.

– Бр-р-р! Ну и холодно здесь. Хуже, чем на улице… Айвор?

– Здесь кто-то был, – неприятным голосом ответил он. – В четыре утра. Слишком рано, чтобы пытаться разбудить гостя, не находишь?

Щелчком пальцев Айвор поджёг свечу и поднёс её к западному углу комнаты, а затем отыскал и растёр подошвой ту каплю воска, которую уронил на пол перед уходом. Она сонно произнесла голосом Киллиана, неожиданно приятным и глубоким, пусть и хрипловатым:

– Можно немного попозже? Никак проснуться не могу…

Вторая капля в другом углу капризно откликнулась голосом самого Айвора:

– Кто там ломится в такую рань?

Третья промолчала.

Киллиан присел и ковырнул её пальцем. Воск выглядел тёмным, словно его перекипятили с золой.

– И что должна была сказать эта капля?

Айвор прикрыл огонёк свечи от сквозняка. Тени причудливо легли на красивое лицо, искажая его.

– Она говорила твоим голосом: «Что? Там говорит кто-то, или показалось?». И сработала бы, только если тебя позвали бы по имени. Вторая заговорила, если бы человек, окликнувший тебя, ответил на вопрос первой капли. Третья – если бы дверь пытались открыть. Выходит, что кто-то тихо назвал твоё имя, а затем отчего-то ушёл молча.

– Проверял, сплю ли я? – предположил Киллиан.

По спине у него пробежал холодок.

– Возможно, – жестоко улыбнулся Айвор. – Или пытался наложить на тебя заклятье… Возвращайся в постель, сонный мой друг. Фермеры встают рано, однако ты у нас – оранжерейное создание, городской обитатель, потому тебе дозволительно продремать до полудня.

Казалось, что после всех испытаний и переживаний уснуть будет нелегко. Но кровать, вопреки здравому смыслу и законам природы, остыть не успела. Тепло обволакивало, разнеживало. От простыней исходил слабый запах ландыша… Глядя сквозь полусомкнутые ресницы, как Айвор собирает с подоконника клочья тумана и взбивает их, точно перину, Киллиан и сам не заметил, как задремал.

А через три с половиной часа в дверь забарабанили.

За окном колыхалась гнусная серая хмарь – и не поймёшь, утро или ночь. Где-то вдали не то кричали, не то переругивались. С нижних этажей тянуло горелым тестом. Компаньона нигде не было видно.

– Племянник, проснись! – позвал дядя Калм, похоже, не в первый раз. – У нас беда опять. Твой совет нужен.

– Иду-иду, – откликнулся Киллиан. – Сейчас… Никак проснуться не могу.

Получилось точь-в-точь, как говорила восковая капля, и лицо у него загорелось. К счастью, дядюшка стоял за дверью и потому ничего не заметил.

Торопиться, впрочем, было некуда: «бедой» оказалась та самая зарезанная овца. Айвор уже с умным видом прохаживался по двору. У овчарни Дугал отчитывал Риса Гриффина, ещё более сутулого, чем обычно. Завидев их издали, Калм тут же извинился и торопливо направился к сыну, на ходу отирая рукавом вспотевший лоб. Рыжий Лоркан стоял чуть поодаль, облокотившись на ограду, и курил.

К нему-то Киллиан и подошёл.

– Вижу, с утра снова шум?

– Шум, гам, тарарам, – досадливо выдохнул Лоркан. Вблизи он выглядел гораздо старше. Маска балагура и весельчака дала трещину: глаза его смотрели устало и зло, а на лбу, между бровей, обозначились морщины. – Если так и дальше пойдёт, весной хозяину столько рабочих не понадобится. Доработаем этот месяц, а дальше что? Так бы я у родни перезимовал, там тоже крепкие руки нужны, потом ещё год потрудился, а там бы к Джейн посватался… А теперь как денег скопить? Разве что в город податься.

Киллиан скосил на него взгляд. Злился Лоркан, похоже, непритворно.

– Что же, тут поблизости и наняться не к кому?

– Да есть, – скривился он. – Только платят меньше, да и ездить дальше. Пока у меня и родители под боком – могу к ним сбегать среди дня, пособить. Калм дозволяет, покуда я свою работу успеваю делать… Ты уж поймай этого пакостника, а, братец? – с неожиданной горячностью попросил вдруг Лоркан, ткнув трубкой в сторону дохлой овцы. – Покуда нас всех не разогнали…

Уверенности после ночной вылазки у Киллиана поубавилось, однако он твёрдо кивнул:

– Это вопрос времени. Кстати, о времени… Кто нашёл жертву и когда?

– Рис, часа два назад. Видал, его Дугал распекал? – повёл он трубкой в другую сторону сарая. Калм стоял между работником и сыном, придерживая обоих за плечи и негромко выговаривая что-то. – Мы после третьей овцы сторожим внутри по очереди. Без толку, правда. Я раза два вспугнул кого-то, Джейми разок пожаловался, что страхолюдину увидел, а остальным точно веки мёдом намазывают – слипаются, и всё, хоть что делай.

Киллиан снова оглядел двор. Айвор по-прежнему ходил туда-сюда, откровенно рисуясь. Найти что-то новое он явно не надеялся. Отец и сын Фоули спорили уже друг с другом, и Рис переминался рядом с ними, не зная, куда себя девать…

«А ведь он мог нас увидеть, – подумал Киллиан вдруг. – Но не видел. И Айвор ничего не почувствовал… Получается, Рис должен был сторожить, но либо уснул, либо сбежал куда-то».

Других рабочих поблизости не было, как и членов семьи. Киллиан ещё раз мысленно повторил всё, что слышал вчера и сегодня, и решил, что тратить время на обследование двора не станет.

– Тут мой компаньон и один справится, – сказал он Лоркану. – А я пока огляжусь. Другие-то где, к слову? Мелкий, Джейми? И старший ваш, м-м… Финли? Тётя Мэг, наверно, в доме…

– На кухне была, с племяшкой, – кивнул рыжий. Трубка у него совсем погасла. – Джейми там, за сараем, сено ворошил. А Джек Финли в овчарне, скотину пересчитывает.

Попасть в овчарню можно было только одним способом – миновав Дугала и Калма, а спор у них как раз вышел на новый виток. Ввязываться в семейные дрязги не хотелось, потому Киллиан махнул компаньону рукой и завернул за угол. Нужный сарай среди почти десятка одинаковых строений, лишь слегка отличающихся по размеру, отыскался не сразу. Если бы Джейми не напевал за работой, то поиски наверняка бы затянулись.

– «…И стала Мэри сиротой»… – старательно выводил тоненький, дрожащий мальчишечий голос. Заметив незваного наблюдателя, Джейми охнул и покрепче сжал вилы, а затем с удвоенными усилиями взялся за работу.

– С утра, вижу, трудишься? – сочувственно обратился Киллиан. Мальчишка только кивнул. – Не бойся, отвлекать тебя не стану, спрошу кое-что и уйду сразу. Ты этой ночью ничего подозрительного не видел, не слышал?

– Не-а, – яростно завертел головой Джейми. Замелькали вилы; сено так и полетело в стороны. – Спал до утра, пока Рис будить всех не прибежал. Не видел. Ничего, – добавил он отрывисто.

Киллиан замер, обескураженный. Такое отношение изрядно отличалось от застенчивого дружелюбия, которое мальчишка выказывал за ужином.

«Неужели за ночь всё так изменилось?»

– Хорошо, – произнёс он тем не менее самым дружелюбным голосом. – А в прежние ночи? Тут поговаривают, что ты какую-то страхолюдину однажды углядел…

Мальчишка замер.

– Ну, было раз. У реки. Гляжу – а там в тумане с утра носится что-то… Померещилось, – заключил он сердито. – Следов-то не сыскал никто.

Про себя Киллиан отметил, что с наблюдениями Айвора это вполне согласовывалось. Вокруг убитой овцы тоже обнаружились лишь кошачьи следы, а настоящий убийца точно по воздуху улетел.

– А как она выглядела? Страхолюдина?

Джейми пожал плечами.

– Тёмное что-то.

– Собака? Кошка? Неведомый зверь?

– Да не знаю я! – взорвался мальчишка ни с того, ни с сего, воткнул вилы в сено и опёрся на них всем весом. – Бежало что-то. Не лошадь и не собака.

Плечи у него подрагивали.

– Понял, понял, – тихо произнёс Киллиан и, осторожно ступая по сену, подошёл к Джейми и похлопал его по лопаткам. Тот дёрнулся, но не сказал ничего. – Ты чего разозлился так? Только что пел, а теперь ершишься. Думаешь, я тебе что-то плохое сделаю?

Ненадолго воцарилась тишина. Только блеяли овцы вдалеке и изредка доносились сердитые голоса. Свет, падающий сквозь открытые двери, был скуден и не добирался до мрачных углов сарая. С притолоки таращился белёсый овечий череп.

– Да нет, – неохотно ответил мальчишка наконец, отмирая, и вновь заработал вилами, уже куда медленнее. – Просто я за ужином лишнее сказал, и мне потом… Ну, того, – и он машинально потёр поясницу. – Если ещё чего брякну – как пить дать, попрут меня.

Киллиан замер; он почувствовал, что нащупал тайну – ту самую, что ускользнула от него за ужином. В горле зачесалось – то ли от запаха сена, то ли от предвкушения.

– Не попрут, – заговорщически пообещал он, приобнимая мальчишку за костлявые плечи и наклоняясь к нему. – Если не узнают. А теперь скажи, кто и что запрещает тебе говорить. Я твою тайну сохраню, обещаю.

Джейми неловко пошевелился и едва не уронил вилы. Лицо у него покраснело.

– Вы, это… даже миссис Фоули не скажете?

– Ей – в особенности, – серьёзно пообещал Киллиан, уже догадываясь, кто вчера устроил нагоняй мальчишке.

Джейми облизнул растрескавшиеся губы, а потом произнёс еле слышно:

– Ну, я вчера ляпнул, что, мол, Шимусу Райли так и надо. Не зря его тварь утащила. А вот почему… В общем, в середине лета Фэй принесла Шимусу кой-что перекусить, а он возьми и запрись с ней в сарае. А я мимо шёл, взял да и окликнул их. Фэй меня просила потом никому не сказывать, а Шимус злой ходил. Думал, погонят его. Но не погнали. Вы не думайте, мистер, – вскинул Джейми испуганный взгляд на Киллиана. – Фэй его не любит. Она не плакала, потому что никогда не плачет. И не жалуется. Только лицо у ней стало белое. Но миссис Фоули, видать, всё сама вызнала. Меня обругала, что я сразу не сказал, а потом зачем-то молчать велела. Такие дела…

После этого признания мальчишка совсем замкнулся в себе. Киллиан не стал его мучить и вышел. Овечий череп напоследок злорадно оскалился с притолоки. Вскоре из сарая снова полилась заунывная песенка о Мэри-сироте. А с внешней стены соскользнула серая тень, быстро обретающая человеческую форму.

Точнее, форму фейри.

– Подслушивал? – нейтральным тоном осведомился Киллиан, тщательно скрывая досаду. Иногда опека дорогого компаньона становилась уж слишком настойчивой.

– Не особенно, – покровительственно улыбнулся Айвор, на ходу перекидывая волосы через плечо и приглаживая их. Среди чернильно-чёрных прядей запутались высохшие надломленные травинки. Стебли эти на глазах расправлялись и зеленели, а те, что падали на землю, тут же выпускали бледные корешки. – Так, побродил немного по сараю… Любопытную сцену застал Джейми, не находишь? Красотка Фэй разбила сердце безыскусному парню…

Отчего-то упоминание о хозяйской племяннице прозвучало фальшивой нотой. Киллиан раздражённо передёрнул плечами:

– Тут и думать нечего. Шимус попытался… гм, оскорбить Фэй, но ему, к счастью, помешали. Случилось это в середине лета, когда работы особенно много, вот тётя и решила не поднимать шум, чтобы не лишиться ценного помощника. Наказать проходимца и осенью можно… – Внезапно он осёкся и сбился с шага, поражённый неприятной догадкой. – Постой, ты ж не думаешь, что тётя Мэган вместе с Фэй расправились с Шимусом, пользуясь тем, что можно свалить вину на чудовище?

Компаньон покосился на него, а затем хмыкнул и быстрым движением взъерошил ему волосы.

– Не придумывай, мой мнительный друг. Конечно, версия о двух убийцах соблазнительна – волк задирает овечек, а под шумок девица мстит обидчику. Но как вписать сюда ещё и Короля Кошек – не придумаю даже я. Нет, всё куда проще… – добавил он задумчиво.

– Уже понял, в чём дело?

– Есть несколько догадок, – уклончиво откликнулся компаньон. – Расскажу за ужином.

Киллиан вздёрнул бровь:

– За завтраком, ты хотел сказать?

– Нет, – лукаво улыбнулся Айвор и ускорил шаг. – Поймёшь чуть позднее, нетерпеливый мой.

Мужчины успели позавтракать раньше, и каждый уже вернулся к своей работе, а потому в столовой были одни женщины. Мэган Фоули исполняла обязанности радушной хозяйки и потчевала Нив картофельными блинами с начинкой. Фэй тихо сидела в углу и штопала рубаху. Киллиан обвёл помещение взглядом, и понял, что кое-кого не хватает – как не хватало и вчера.

– Тётя Мэг, а разве вы не говорили, что Дугал женат?

Она вздрогнула, но быстро скрыла замешательство улыбкой и мягким говором:

– Говорила, как не говорить. Только сейчас их дома нет. Он жену с дочками отправил к сестре погостить. Аккурат после того, как Шимус Райли пропал.

Айвор выразительно оглянулся на компаньона, однако вслух сказал только:

– Что ж, разумное решение. Незачем подставлять детей, когда их можно спрятать. Ваш сын не лишён мудрости, миссис Фоули, – добавил он, как показалось Киллиану, с лёгкой издёвкой. – И на редкость предусмотрителен.

Тётя Мэг, впрочем, иронии не заметила и продолжила потчевать гостей с прежним радушием. Айвор почти ничего не ел, довольствуясь холодной водой и мятыми ягодами с тарелки компаньона, а вот Нив угощалась за двоих. Белые её волосы были растрёпаны даже сильнее, чем обычно, а порядком изодранное платье липло к ногам и пахло речной сыростью.

– Ты купалась? – поинтересовался Киллиан. – Или родичей навещала?

Нив отёрла масленые губы тыльной стороной ладони и бесхитростно ответила:

– Да одежонку стирала, а то грязная – сил нету. Ой, что я вспомнила-то! На реке повстречала кой-кого, – встрепенулась полукровка. Чёрные глаза Айвора сверкнули тёмно-зелёным, однако ничем больше он своего любопытства не выдал. – Стащила я, значит, платье, полощу его, и тут гляжу – в кустах на том бережку схоронился кто-то.

– Мужчина подглядывал за нагой девицей? – улыбнулся Айвор, мельком поглядев на Фэй. Та отчего-то зарделась и ниже склонилась над шитьём.

– Не, эти-то по-другому пялятся, – простодушно замотала головой Нив. – От того, в кустах, страхом несло. И зверем. Так псы на моего батяню, бывало, глядывали, когда он по бережку гулял, а батяня у меня всяко не нагая девица.

Взгляд у тёти Мэган стал сумрачным. А Фэй, совсем уткнувшаяся в свою работу, вдруг ойкнула и сунула в рот палец.

– Кровью пахнет, – не то протянул, не то пропел Айвор глубоким, будоражащим голосом, и оказался вдруг рядом с Фэй, а потом взял её за руку. – Железо такое злое, и не только со мной. С людьми тоже, да? – и закончил совсем тихо: – Нив сказала «как псы».

– Оставьте, мистер Ив, – негромко, но твёрдо сказала Фэй, отнимая руку. – Кровь уже не идёт, не беспокойтесь.

До конца завтрака она не проронила ни слова. Тётя Мэган, наоборот, болтала без умолку, намного беззаботнее, чем когда-либо прежде, только глаза у неё оставались холодными и настороженными. Затем Нив напросилась помогать ей по хозяйству, а Киллиан с одобрения компаньона и под его присмотром отправился исследовать окрестности.

Владения Фоули оказались обширнее, чем думалось поначалу. Они простирались от дороги, огибающей деревеньку Арди, до холмов с одной стороны и до реки – с другой. Ближайшие соседи проживали в часе ходьбы и к Калму с супругой питали исключительно добрые чувства. По крайней мере, соседская девчонка, с первого взгляда очарованная Айвором, хвалила их и за щедрость, и за лёгкий нрав. О зарезанных овцах в деревне знали, и каждый второй полагал, что это происки завистников. В месть Короля Кошек верили немногие, да и тех, похоже, настропалил один и тот же человек.

– Неладно у них там, – вздохнула старуха, которой Киллиан любезно помог донести ведро воды от колодца. – Вот Фэй, лапонька моя, прежде частенько заглядывала – поучиться кружева плести. А нонеча что? Сидит сиднем, на вечерок и то не может отлучиться.

На обратной дороге им повстречался Дугал на телеге. Он ездил к мяснику, сбыть задранную овцу для продажи в городе, и вот теперь возвращался. Нежданные попутчики его не обрадовали, но Киллиану с некоторым снисхождением дозволено было забраться на лавку рядом с кузеном. Айвор от не слишком вежливого предложения проехаться в грязной телеге отказался и пошёл впереди, рядом с лошадью, без видимых усилий поспевая за нею.

– Вам, наверно, теперь нелегко продавать овечье мясо? – осторожно поинтересовался Киллиан, когда мрачный кузен немного оттаял и разговорился. – Не боятся ли его покупать, зная, откуда оно взялось?

– Да кто же узнает? – вопросом на вопрос ответил Дугал. – Нет, берут, как всегда. Да оно ж не отравленное, чего бояться.

– Ну, хорошо тогда, – согласился Киллиан, неохотно расставаясь с версией, что кто-то пытается испортить Фоули репутацию таким оригинальным образом. Затем вспомнил разговор со старухой и заметил вскользь: – А сестрица Фэй, говорят, в деревню ходит на кружевницу учиться?

– Да каждый третий вечер, почитай, – сгорбился Дугал и нахмурил брови. – Уходит сразу после ужина и до ночи. Я ей говорю, посиди ты дома пока, неразумная. Неровен час – встретишься с Королём Кошек. А она, упрямица, как не слышит меня. Если не в деревню, то на край поля ходит, сидит там. По свету оно ещё ничего было, а сейчас, впотьмах, разве дело?

– Не дело, конечно, – подтвердил Киллиан.

На душе у него скребли кошки. Недостаточно крупные, чтоб утащить взрослого мужчину на загривке, но с овцой парочка таких бы влёгкую справилась. Фэй зачем-то лгала кузену – да и остальным домашним, скорее всего, тоже. А опыт подсказывал, что если кто-то лжёт там, где совершаются убийства, то он почти наверняка причастен.

«Кстати, об убийствах, – напомнил он себе через силу. – Надо проверить, что там с исчезнувшим работником».

– Кузен, ты говорил, что у реки нашли куртку Шимуса Райли. Взглянуть бы на неё…

– У холма, – педантично поправил его Дугал. – Река в другой стороне, за полем… Можно и взглянуть. Матушка её в ларь положила, что в подвале. А то и стирать рука не поднимается, и так отсылать родичам негоже.

Айвор не обернулся, но улыбку его Киллиан ощутил так же ясно, как если бы стоял с ним лицом к лицу.

– Значит, куртку не выбросили? – В голосе фейри зазвенели нотки азарта. – А вот это действительно разумный поступок. Хвалю, юноша.

Дугал поперхнулся воздухом, но, против всех ожиданий, сердиться не стал. Сказал только:

– Вам видней, мистер Ив.

А интонации у него отчего-то стали куда почтительней.

В доме Айвор скользил то на шаг впереди, то на шаг позади Дугала, указывающего дорогу а как только ларь открыли – сразу перегнулся через край и подхватил заскорузлую куртку. Прикрыл глаза, понюхал её, брезгливо морщась, потом царапнул ногтем – и попробовал багровую чешуйку на вкус.

– Так и знал, – произнёс он, отбрасывая куртку и отряхивая руки. Глаза у него пылали нестерпимо – так, как может пылать только абсолютная чернота. Киллиан не видел это, а словно ощущал всей кожей. – Шимус Райли жив.

Дугал сумрачно посмотрел на грязную куртку, однако поднять и уложить её обратно в сундук даже не попытался.

– Отчего вы считаете так, мистер Ив?

Айвор улыбнулся – весело и жутко:

– Потому что овечью кровь я всегда смогу отличить от человеческой, как бы тщательно её ни заколдовали.

Грубые, застывшие губы у Дугала шевельнулись, точно размалывая орех – или браное слово.

– Что ж это получается? Выходит, не зря куртку у холмов нашли? Неужто Шимуса живьём утащили, а одежду его подбросили, чтоб он за мёртвого сошёл?

– Кто знает, – мурлыкнул Айвор, бесплотным духом проскальзывая к лестнице между Киллианом и его кузеном – только повеяло ароматным холодом, луговым разнотравьем после дождя. – Может, и так. А может, наоборот.

Под его шагами не скрипнула ни одна ступенька, а ворчливая дверь сама распахнулась навстречу беззвучно и плавно. И не смех, но ощущение смеха накатило волной – того, который чувствуешь кожей, а не слышишь. Дугал тряхнул головой, силясь избавиться от наваждения; глаза у бедняги сделались шальные.

Киллиану было полегче. Он тоже застыл на мгновение, опьянённый весельем фейри, но почти сразу опомнился и рванулся по лестнице за компаньоном. Догнал уже наверху, в соседней комнате, схватил за рукав и дёрнул на себя:

– Веселишься? А не ты ли говорил – нужно скрывать силу, чтобы не спугнуть преступника?

– Не будь занудой, Флаэрти, – улыбнулся Айвор через плечо и легко выскользнул из захвата, на секунду обратив шёлк сырым туманом. – Портишь мне тут миг торжества… Скрываться не от кого. Преступник не в доме.

– А где же? – Киллиан начал сердиться.

Что хуже всего, компаньон даже не рисовался: он просто был самим собой, бессовестным фейри на пару веков старше.

«Или на десяток», – мрачно поправился Киллиан мысленно. Айвор, точно подслушав, обернулся и ободряюще потрепал его по голове:

– Терпение, мой юный друг. Ты сам уже знаешь. Послушай, что тебе шепчут чувства – это и есть ответ.

На ум лезло только одно: разница между словами Дугала и старой кружевницы из деревни, а ещё странные вечерние исчезновения Фэй.

Киллиан упрямо наклонил голову, уклоняясь от прикосновения:

– Фэй не виновата.

– А я этого и не говорил, – подмигнул Айвор и выскользнул из комнаты.

Обнаружился он потом на крыше. Лезть за ним Киллиан не стал, и вместо этого вернулся в столовую и уселся на лавку под окном. Снаружи так споро темнело, словно и без того мутный осенний воздух мешали с чернилами. Слышалось вдали блеянье овец; ветер перебирал невидимые во тьме ветви деревьев. Граница между небом и полем была едва различима: тон темнее, тон светлее… Где-то там, во мраке, притаилось нечто терпеливое и внимательное.

– Вы не замёрзнете, мистер Флаэрти?

Вопрос Фэй застал его врасплох: девушка ходила по-кошачьи тихо.

– Иногда полезно проветрить голову, – вздохнул Киллиан, с трудом удерживаясь оттого, чтобы не выглянуть наружу и не убедиться: компаньон всё ещё сидит на покатом скате крыши и спускаться для очередного раунда издевательств не собирается. – Но вы правы, кузина Фэй. Не дело мне выстужать столовую.

– Мы не родственники, – поправила она тихо, но упрямо. Киллиан моргнул, соображая, что клонится за простыми словами.

– Формально – троюродные кузены, разве не так?

– Тётя Мэган очень добра, – ответила Фэй невпопад. – Но, кажется, собственная доброта её уже тяготит.

Что-то в интонациях показалось странным. Киллиан обернулся, пристально вглядываясь в её лицо, и в груди у него кольнуло: глаза у девушки были слишком блестящими, а веки – тяжёлыми, с еле заметной краснотой.

– Вы ведь не поссорились с тётушкой, кузина? – осторожно спросил он.

– Нет. С чего бы? – вздёрнула подбородок Фэй.

И впрямь, закройте окно. Скоро ужин подавать, а Дугал не любит, когда в доме холодно.

Она с громким стуком опустила на стол деревянное блюдо с горячим ещё хлебом и вышла из комнаты, комкая в кулаке юбку у пояса. Стоило глухой дроби каблучков стихнуть окончательно, как по ту сторону окна задумчиво протянули:

– А ведь её любят в этом доме, друг мой. Любят, но всё равно гонят.

Киллиан посторонился, впуская компаньона в дом, и захлопнул ставни.

– Что ты имеешь в виду? Я понял только, что тётя Мэг рассердилась. Неужели посчитала, что из-за Фэй кто-то начал резать овец?

– В точку. – Айвор задумчиво сощурил глаза. – И этот твой дядя, Калм, тоже пытается выставить бедняжку из дому, но по-своему. Помнишь, как он подослал Фэй с кувшином воды?

Киллиан почувствовал, как снова заливается краской при воспоминании о неподобающей сцене, и пожал плечами как можно небрежнее:

– Предположим.

Взгляд у Айвора стал тёмным, порочным. К запаху травяной свежести примешалась тягучая сладость, как от перезревшей лесной земляники и цветущего клевера:

– И какой любящий и заботливый дядюшка отправит девицу в комнату, где находятся двое незнакомых мужчин, один из которых вымок до нитки и собирается переодеваться? Фэй вошла без стука. Она была уверена, что в комнате никого.

Киллиан повторил мысленно всё сказанное и впервые почувствовал себя оскорблённым.

– Между прочим, я приличный человек.

– А твой дядюшка – расчётливый, – усмехнулся Айвор. – Он не знал ни тебя, ни меня, но видел мои глаза и то, как одета Нив. И посчитал, что если мы окажемся людьми безнравственными, то воспримем появление красивой девицы как приглашение развлечься. А затем насильника можно принудить к свадьбе. Если же нравственность у тебя, очаровательный мой друг, окажется на высоте, то и такой исход ему будет на руку: нет ничего проще, чем заставить настоящего джентльмена жениться на опороченной и смущённой девице. Просчитался Калм в одном: Фэй не смутилась и сделала вид, что ничего особенного не увидела, а ты поддержал её игру. Впрочем, вряд ли это основной план. Скорее, импровизация.

– То есть Фэй пытаются отправить подальше под любым благовидным предлогом, – хмуро заключил Киллиан.

Тётя Мэган и добрый дядя Калм с каждой минутой казались всё менее приятными людьми.

– В точку, – хмыкнул Айвор. – Выше нос, дружок. Когда я бросал на произвол судьбы хорошенькую девицу?

Против собственной воли Киллиан улыбнулся:

– Вот это меня и пугает.

За ужином тень взаимных подозрений немного рассеялась. Фэй снова была милой, пусть и молчаливой, тётя Мэган – радушной, Лоркан сыпал шутками, а Дугал по обыкновению портил всё веселье мрачными сентенциями. Когда пришло время убирать со стола, Нив охотно предложила помощь. Айвор же вдруг склонился к компаньону и шепнул:

– Сейчас уходим. Фэй прошла через кухню и покинула дом через рабочую половину.

– А ты откуда знаешь? – подхватился Киллиан, с подозрением оглядываясь на остальных. Однако и глава семейства Фоули, и наследник слишком увлеклись обсуждением планов на следующий день. Работники внимали – кто с интересом, кто обречённо позёвывая.

– Я не просто так сидел на крыше, ненаблюдательный мой.

Айвор положил на край стола тоненький стебелёк тимьяна и беззвучно направился к выходу.

Киллиан устремился следом и сам не заметил, как выскочил на улицу без плаща.

– Давай руку, – тихо попросил фейри. – Ты в темноте не видишь, а нам надо спешить.

Шёл он уверенно, избегая луж и колдобин. Вскоре ветер стал сильнее – вместо цепочки зданий по правую руку раскинулось поле. Почти сразу Киллиан разглядел впереди, за щёткой полысевшего кустарника, неяркий огонёк и человеческий силуэт.

– Фэй, – негромко произнёс Айвор, замедляя шаг. – Ну, разумеется. Несёт корзинку.

– И что в корзинке?

В темноте разглядеть выражение лица было невозможно, однако снисходительность ощущалась так ясно, как ветер, насыщенный влагой.

– Девица прошла через кухню, – вкрадчиво шепнул компаньон.

– Значит, еда, – быстро заключил Киллиан, пока несносный фейри не отпустил какую-нибудь колкость. – Но для кого? Может… – самая неприятная версия оформилась первой –… для Шимуса? Ты же говорил, что он жив. Вдруг на самом деле они влюблены, а Джейми всего лишь неправильно истолковал то, что увидел.

Киллиан осёкся, почувствовав, как едко, саркастически звучат его собственные слова. Но Айвор против обыкновения не стал шутить, а только приложил на мгновение палец к его губам, а затем вновь ухватил за руку, потянул за собою и остановился только шагах в тридцати от Фэй. Девушка уже сняла платок с корзинки и теперь неторопливо перекладывала на землю то, что было внутри: небольшой горшок, несколько сырых рыбин, шмат свежего мяса…

А потом в тишине отчётливо прозвучало:

– Ты здесь? Не бойся. Иди сюда, я принесла угощение. Кис-кис-кис!

Ревнивый ветер тут же подхватил эти слова и перемешал с металлическим стоном флюгера над крышей, натужным скрипом деревьев поодаль, овечьими жалобами и шелестом капель набирающего силу дождя. Айвор притянул к себе компаньона и накинул ему на шею цепочку, одну на двоих. Почти сразу же ветер начал стихать. Некоторое время темнота подозрительно принюхивалась и приглядывалась, но запах рыбы так манил и соблазнял, что невозможно было не поддаться искушению.

В круг света, очерченный тусклой лампой, вступила сперва одна серая лапка, затем другая, и наконец показалась умильная морда – раза в четыре побольше, чем у обычного кота.

– Так и знал, – торжествующе прошептал фейри. Кот вцепился зубами в рыбу, куснул раз-другой – и, кажется, проглотил целиком. – Что ж, это всё объясняет…

Фэй протянула руку и осторожно почесала огромную зверюгу за ухом. Тут же раздалось басовитое мурчание. Кот на секунду отвлёкся от второй рыбины и, выгнув хребет, прошёлся рядом с девушкой, потираясь о колени.

– Ой, миленький, хорошенький, – зашептала она, продолжая чесать за ушами. – Пушистик, лапочка, умничка. Такой красивый, такой замечательный… Большой уже вырос. И что мне с тобой делать?

Кот замер, словно понимая человеческую речь, а затем снова вцепился в рыбину. Ласковое урчание перешло в голодное. А Фэй вздохнула, прижала к себе пустую корзину – и запрокинула голову к небу, но через мгновенье с силой растёрла щёки и опрометью кинулась к дому.

Айвор проводил девушку взглядом, а затем шепнул:

– Пора возвращаться и нам.

Кот, прикончивший к тому времени уже и рыбу, и мясо, настороженно огляделся и принялся макать в горшок лапу, а затем облизывать. О наблюдателях пушистый обжора, кажется, и не подозревал, и объяснение этому напрашивалось только одно: колдовство.

– Флаэрти, – голос фейри стал опасно мягким и ласковым. – Ты уснул?

– Нет… Засмотрелся немного, – отмахнулся он, поднимаясь. «И давно у Фэй появился такой питомец, интересно?»

Идти с одной цепочкой на двоих оказалось непросто – Киллиан попросту не поспевал за длинноногим высоким компаньоном. Дождь обозлился и принялся хлестать жёсткими холодными струями, обращая и без того раскисшую дорогу непроходимое месиво. Наконец, уже в доме, Айвор снял цепочку и убрал в карман. Киллиан успел разглядеть только небольшой медальон со знакомым растительным узором.

«Тот самый, который отдала Эмили Ли вместо платы? Или похожий?»

– Что это?

– Полезная вещь, – ослепительно улыбнулся компаньон. – Для меня, разумеется. А вот тебе, промокший мой друг, скорее пригодится горячая ванна. Помнится, было здесь где-то огромное деревянное корыто. Нив не откажется принести воды, а я, так и быть, согрею ведро-другое.

– Пытаешься меня подкупить? – хмыкнул Киллиан, возвращаясь на порог босиком и выливая жидкую грязь из ботинок.

Айвор только широко распахнул глаза:

– Ни в коем случае.

Корыто тётя Мэган одолжила без уговоров, только спросила, зачем-де было соваться на поле в такой ливень.

– В интересах расследования, – туманно ответил Киллиан и, всё взвесив, продолжил: – Полагаю, скоро мы с Ивом отловим наконец преступника. Благо имя его уже известно, – заключил он, впрочем, не уточняя, кому именно. – Потерпите ещё немного.

– Сил нет, – со вздохом призналась тётя Мэган и оглянулась. Затем добавила, понизив голос: – Боюсь, убытки слишком велики. Мясо приходится отдавать задёшево. Калм не говорит, но ведь я не слепая. Хорошо ещё, что все дочери замужем, и не надо никому приданое готовить.

«Приданое, значит».

Киллиану не понадобилось много времени, чтобы сложить два и два.

– Так вот что расстроило Фэй. А я-то надеялся, что хотя бы в моей семье не станут попрекать сироту куском хлеба.

Тётя Мэган опустила взгляд, посматривая то в один угол кухни, то в другой, и аккуратно расправила складку на юбке.

– Бывают нелёгкие времена. Ты ещё молод и не всё понимаешь. Я никогда не мучила Фэй тяжёлой работой, – спокойно произнесла женщина. – Мы вырастили её, как родную дочь. Нет ничего зазорного в том, чтобы частью приданного немного поправить дела фермы.

Как назло, вспомнились покрасневшие веки Фэй и слишком блестящие глаза, потом рассказ Джейми о странном решении оставить Шимуса без наказания за проступок… Киллиан досчитал до трёх, выдохнул и только затем продолжил:

– Что-то мне подсказывает, что часть эта весьма значительная, а приданое собирали отнюдь не вы с дядей Калмом. Оно ведь досталось Фэй от родителей? – Тётя Мэган странно дёрнула головой, но промолчала. – Что ж, отсутствие ответа – иногда и есть ответ. Но скажите мне лучше вот что. Вы ведь не собирались отдать мою кузину за наёмного работника, за Шимуса Райли?

Мэган резко вскинула подбородок, и стало ясно, что глаза у неё какие угодно, только не смущённые или испуганные.

– Кто тебе сказал? Джейми? – твёрдым голосом спросила она. – И что именно?

– Нет, не он. У меня свои методы. И у моего компаньона, – добавил Киллиан многозначительно. Намёк возымел действие: женщина побледнела и закусила губу. – А ведь это случилось летом, ещё до того, как стали убивать овец. Как же вы решились выдать за насильника собственную воспитанницу?

Тётя Мэган отступила на полшага, но тут же взяла себя в руки и спокойно возразила:

– Шимус ей ничего не сделал. Да и какая девица в семнадцать лет не обнималась по углам? Я, честно сказать, и не собиралась привечать Шимуса, но и выгонять его не хотела. И попросила её о маленьком, крохотном одолжении: помолчать до осени, а там мы потихоньку отправим его восвояси. А она натравила на него свою бестию!

Киллиан замер: кажется, тётя Мэг и сама не заметила, как проговорилась, хотя утверждала прежде, что ничего не знает.

– Бестию? Какую же?

– Ту, которой таскает еду уже год! – резко откликнулась она. – И думает, что я ничего не замечаю! А когда кто-то начал резать овец, я и пригрозилась, что теперь Фэй придётся выйти замуж за Шимуса. А на следующий день он пропал! И кто же тут виноват, скажешь?

– Вы, тётя, – улыбнулся Киллиан. Сердце в груди колотилось часто и гневно. – И спасибо за лохань. Когда Нив вернётся с вёдрами, отправьте её сразу наверх.

Айвор поджидал наверху, как ни в чём не бывало – загадочный, томный, в безупречно свежих шелках. Он по достоинству оценил звук, с которым деревянная лохань опустилась на пол, едва не расколовшись, и только потом заметил:

– Разговор с тёткой тебя расстроил. И я даже догадываюсь, почему.

– Она собиралась выдать Фэй за Шимуса, – процедил Киллиан сквозь зубы, меряя шагами комнату.

– Именно.

– И отобрать у неё приданое… то есть наследство.

– Верно.

– И она догадывалась, что Фэй кормит Короля Кошек…

– Не короля, – мягко поправил Айвор и улыбнулся: – Скорее, королёныша. Ты ещё не понял? Это был котёнок.

И тут до Киллиана дошло.

– Постой. Ты ведь знал?

– Что именно?

Если бы покровительственные, издевательские, невыносимые улыбки фейри карались так же, как обычные преступления, то эта потянула бы по меньшей мере на публичную порку.

«Мокрыми розгами», – уточнил Киллиан мысленно, когда пауза неприлично затянулась.

– Знал, но не всё и не с самого начала, – признал Айвор, смягчившись. – Точнее, догадался почти сразу, но окончательно уверился только сегодня.

Тут замок в двери щёлкнул, и она медленно открылась. Нив, смешно пятясь, вошла с тремя вёдрами – по одному в руках и ещё в зубах вдобавок. Киллиан, хотя и знал, что она может не особенно напрягаясь поднять корову или карету, всё-таки ощутил укол совести и кинулся помогать. Разумеется, не удержал слишком тяжёлую ношу, едва не разлил всё по полу – и получил хорошенький нагоняй от полукровки.

Айвор, глядя на это, покатывался со смеху, но не вмешивался. Даже воду он согрел молча, небрежно поболтав пальцами в лохани, и вернулся на кровать. И лишь когда Нив ускакала с грязными вещами на реку, наконец продолжил:

– Так вот, о догадках. Самой важной уликой стала куртка Шимуса, и знаешь почему?

Киллиан до подбородка погрузился в воду, сгибая колени, и неразборчиво откликнулся:

– И не подозреваю.

Вода на вкус отчётливо отдавала тимьяном.

– Колдовство. Того же сорта, что пропитало стебли кошачьей мяты, – прищёлкнул пальцами Айвор. – Очевидно, что ни Фэй, ни семейство Фоули, ни оставшиеся работники не колдуют – иначе бы от них за версту несло. Скрыть подобные таланты можно лишь от того, кто слабей и глупей… Некто заколдовал и куртку пропавшего работника, якобы погибшего, и приманку для Короля Кошек. Тот же человек, скорее всего, убивает овец. Вариантов не так уж и много.

Долго размышлять Киллиан не стал.

– Шимус Райли.

– Почти наверняка, – плавно кивнул фейри. – Пойдём за ним утром. Темнота ему только на руку – готов поспорить, что ночью он видит прекрасно, в отличие от тебя, мой слишком человечный друг.

Киллиан откинул голову на бортик лохани и закрыл глаза, представляя, что же творилось на ферме Фоули в последние месяцы.

Картина рисовалась отвратительная.

Среди работников затесался колдун, который положил глаз на Фэй. Девушка решительно отказала, и тогда он решил мстить – убивать овец по одной, чтобы медленно разорить ферму. Грязные притязания он, впрочем, вряд ли оставил. Фэй не жаловалась опекунам, а вот единственному своему другу, пусть и бессловесному, могла излить душу. Король Кошек – королёныш, как его ласково обозвал Айвор – почти наверняка припугнул колдуна, но тот оказался хитрее.

В итоге ферма оказалась на грани разорения, Калм и Мэган возлагали вину на Короля Кошек или на Фэй, а колдун безнаказанно пакостил. И даже если б его поймали, положения бы это не исправило.

«Её надо увозить, – подумал Киллиан, выбираясь из лохани. После горячей ароматной воды голова кружилась. – Ей здесь не место».

Заснул он почти сразу и погрузился в беспокойные видения. В них был чёрный омут под громадным тисом, уродливые звериные лапы, удушье и чьи-то ласковые руки, влекущие его к свету.

И ещё голос, красивый и печальный, который шептал: «И что же мне с тобой делать, дитя человеческое?»

Проснулся Киллиан оттого, что его безжалостно трясли за плечо. Он с трудом разлепил глаза и увидел Нив.

– Что? Что такое… Ещё темно, вроде бы…

– Фэй пропала, – металлически звонким голосом ответила полукровка. Глаза у неё отсвечивали алым. – Хрясь, бац, шум-крик… Выползаю из кухни – а окно у Фэй вместе с рамой вырвано, ей-ей. Кровищи море, а её самой нету.

Киллиан резко сел, разом просыпаясь.

– А где Айвор?

– В погоню бросился. А мне наказал тебя разбудить. Дурное дело…

«Ещё какое дурное!»

Он выскочил из комнаты, на ходу застёгивая жилет. Нив кинулась следом, и её босые пятки стучали по доскам, точно копыта. Внизу, у крохотной комнатушки Фэй, столпились уже все обитатели дома. Тётушка Мэган рыдала на плече у Калма – и, кажется, непритворно. Джейми разбирал завал под проваленным окном, а Дугал раздавал указания остальным рабочим: куда иди, что с собой взять… На плече у него висело охотничье ружьё.

Киллиан замедлил шаг, а затем и вовсе остановился, стараясь дышать размеренно и спокойно. Поначалу сердце колотилось так, словно пыталось пробить грудную клетку изнутри и выпорхнуть в ночь, однако постепенно успокоилось. Он вспоминал всё, что рассказывал компаньон о Шимусе, оговорки работников и тёти Мэган, которая до самого конца так и не заподозрила в нём мерзавца… Выходило, что колдун злопамятен, хитёр, мстителен и осторожен.

Ошибаться было нельзя.

– Кузен Дугал, – позвал Киллиан негромко. План действий уже крутился в голове, неоформленный и весьма рискованный. – Боюсь, что ружьё вам не поможет. Останьтесь дома. Остальных это тоже касается. Лучше переждать в каком-нибудь месте, где есть несколько выходов – на случай, если Шимус подожжёт дом. Снаружи быть тоже слишком опасно.

– Да видал я этого Шимуса в лошадином заду! – вызверился вдруг Дугал. Нив задумчиво почесала затылок, глядя вбок, и хихикнула, прикрыв рот ладошкой. – Кто ты таков, чтоб мне указывать? Фэй сестра мне, и если кто её тронет…

Киллиан глубоко вдохнул, превозмогая вспышку гнева и страха, и ответил уверенно:

– Фэй и мне сестра. И вряд ли она порадуется, если вы попадёте колдуну в зубы или фермы лишитесь. Шимус не собирается её убивать, – добавил он, стараясь говорить твёрдо. Руки подрагивали; пришлось сжать кулаки. – Он не для того её выкрал. Кровь на стене и на полу, скорее всего, не её.

Дугал промолчал, а Лоркан, с неожиданной яростью пнув обломок рамы, спросил:

– Шимус, Шимус… А тебе почём знать, что это он?

– Нет времени рассказывать. Сначала нужно вернуть Фэй. А вы пока спрячьтесь. Нив, присмотришь? – обернулся он к полукровке. Та кивнула с готовностью. – И, если что…

– Копытом в лоб! – охотно подхватила она. В глазах у неё сверкнули огоньки, и то были вовсе не отсветы лампы.

Киллиан не стал дожидаться ответа Дугала – махнул рукой и, перескочив через разрушенный подоконник, выбрался на улицу. Под ногами чавкнула грязь. Позади, в комнате, что-то загрохотало, послышался перестук копыт и конское фырканье; тётя Мэган взвизгнула, кто-то выругался, но на том дело и кончилось.

– Ну, и как мне теперь искать Айвора? – пробормотал Киллиан, замедляясь, когда уже порядочно отдалился от дома. – Айвор! Ты где?

Сердце, до того бившееся ровно, замерло, а потом зачастило. Под рёбрами появилось ощущение пустоты, словно что-то по ниточке вытягивали наружу. Киллиан по инерции сделал ещё несколько шагов, и ощущение это усилилось. Он пошёл быстрее, затем побежал, перескакивая в темноте лужи и канавы, оскальзываясь и чудом не падая.

Между сараями промелькнул синеватый огонёк. Более не размышляя, Киллиан бросился к нему – и едва не столкнулся с Айвором.

– Ты здесь, – негромко произнёс компаньон, скосив глаза на мгновение, и снова уставился себе под ноги, выше поднимая колдовскую свечу. – И как нашёл? Почему Нив не с тобой?

– Не знаю. Нив дом охраняет, – отмахнулся Киллиан от вопросов и сам бросился в атаку: – А где Фэй? Это ведь Шимус был?

– Он самый, – кивнул Айвор, и улыбнулся весело и зло. В странном свете зубы показались слишком белыми и острыми. – Каков наглец! Вовсю пользуется тем, что знает округу как свои пять пальцев. Я могу выкурить его колдовством, но если он почувствует, то может причинить Фэй вред. А этого ты бы вряд ли хотел.

Киллиану словно кинули с размаху полный мешок на плечи.

– Она как сестра мне, и… – Взгляд у Айвора стал заинтересованным, и Киллиан торопливо сменил тему: – Что до знания округи… Я догадываюсь, кто может нам пригодиться. Помнишь кота? Того, которого ты назвал «королёнышем»?

– А, котёнок благородных кровей! – азартно откликнулся компаньон. – Да, уж он-то наверняка сумеет помочь. Если, конечно, мы его поймаем… Впрочем, есть одна идея.

Слегка пригасив свечу, Айвор схватил его за руку и потащил к самому краю поля – туда, куда Фэй накануне относила угощение. Горшочек обнаружился на прежнем месте, но уже вылизанный досуха и перевёрнутый, чтоб внутрь вода не натекла; густой сливочный дух, впрочем, сохранился.

– Думаешь, кот откликнется? – с сомнением поинтересовался Киллиан. Следы размыло ночным дождём, и сейчас ничего вокруг не напоминало о пушистом лакомке.

– Откликнется, но не тебе и не мне, – загадочно ответил Айвор. – Его порода лишь себе подобным и доверяет… Наденька это и спрячься вон в тех кустах, – добавил он, и, вытянув из-за ворота цепочку с медальоном, бросил Киллиану.

Тот едва успел подхватить украшение над самой землёй. На крышке медальона была выгравирована ветка тиса. На ощупь металл казался холоднее льда.

– Ты получил его в награду от Эмили Ли? Он был среди сокровищ клуракана? – уточнил Киллиан, но компаньон лишь отмахнулся:

– Не имеет значения. Ступай и прячься, если не хочешь запоздать с помощью.

Лысоватые кусты вряд ли могли послужить хорошим убежищем, однако выбирать было не из чего. Да и земля там оказалась куда суше и не так проваливалась под ногами, так что устроился Киллиан с относительным комфортом. Айвор же в это время установил свечу немного поодаль, вытянулся струной, замер… а потом гибко согнулся, но земли коснулись уже не руки, а когтистые лапки.

На размытой границе светового круга топталась изящная чёрная кошка ростом по колено взрослому человеку. Она брезгливо тряхнула ухом, сощурилась и произнесла безупречным сопрано:

– Голову наклони хотя бы.

Киллиан послушно пригнулся, но не удержался и пробормотал под нос:

– Почему кошка, а не кот?

Айвор снисходительно фыркнул и отвернулся. Потом выждал с минуту – и начал мяукать так жалобно, что даже каменное сердце бы дрогнуло. Кошачьи глаза засветились колдовской зеленью. Ветер вдруг усилился и сменил направление, затем снова, снова… И не прошло и минуты, как послышалось ответное мяуканье, не столь тоненькое и нежное, но тоже безотрадное и потерянное, а потом в круг света влетела серая тень.

Чёрная кошка замолчала и отступила, а затем нагнула голову и боднула серого кота в бок.

Кот вопросительно мявкнул.

Кошка – виновато.

Кот дёрнул хвостом и развернулся, чтоб уйти, но кошка догнала его, снова потёрлась головой и замурлыкала. Тот нерешительно остановился, а потом они начали кружить друг вокруг друга, то мяукая, то шипя. Спустя несколько минут кот сел и принялся вылизывать лапы, а кошка выгнула спину – и обратилась Айвором.

– Талли согласен. Выходи, Флаэрти, – довольно заявил он и, обернувшись к коту, добавил: – Ты о Шимусе много знаешь?

Стоило прозвучать имени колдуна-работника – и Талли взвился на четыре лапы, выгнул спину, зашипел и распушился так, что размером стал в восемь раз больше обычного кота.

– А, ш-ш-штервец! Ш-ш-шарлатан! Ш-ш-шкудоумный! Тресни его поганая рош-ш-ша… – Талли яростно скрёб лапами по земле, и острые когти крошили не только веточки, но даже и камни. – Жениш-ш-шок наш-шёлся! Как она плакала, как плакала… Ш-шимус к Фэй мордой своей потянулся, да по счастью рядом человечий детёныш был, он его прогнал.

Киллиан поглядел на острые когти, на ошмётки земли, представил кузину в слезах – и не удержался:

– Что же ты этого Шимуса уже тогда не припугнул?

Кот замер, а потом грустно опустил уши:

– Мал был и глуп. Нынче я навроде отрока по-вашему, а тогда совсем крохой был. Ну, думал, вырасту, на сливках-то и рыбе, тогда и отомщу! А колдун этот взялся овец резать. Когда Фэй совсем бледная стала, я его в темноте подкараулил да ка-ак полоснул по роже! – оскалился Талли. – Жаль, промазал, а он с фермы вовсе сбежал. Я-то ходил – хвост трубой, думал, струсил он.

– Но Шимус оказался хитрее, – заключил Айвор задумчиво. – Сперва убедил тебя, что сбежал в страхе, а потом заманил кошачьей мятой и усыпить попытался. Вот бы Фэй счастье было, если бы она утром рядом с зарезанной овцой единственного друга нашла с лапами в крови. Не надо шипеть, – успокоительно улыбнулся он коту и потрепал его за ушами. – Шимус и нас усыпить попытался, но испугался и сбежал. Он ведь вправду труслив. В бою с тобой не сладит, королёныш.

– Осталось найти мерзавца, – согласился Киллиан, и Талли уставился на него сердито:

– А чего его искать? Убежище я давно отыскал, дел-то. Беда, что внутрь войти не могу.

Айвор усмехнулся и опустил ресницы, скрывая красноватый блеск в глазах:

– Это предоставь мне. Поспеши же!

Проводником Талли оказался нервным и нетерпеливым. То и дело он убегал далеко вперёд, затем возвращался, вздыбив шерсть, и принимался шипеть, поторапливая. И в то же время умудрялся рассказывать историю знакомства с Фэй:

– Началось всё весной. – Голос у него был скрипучий, но не старческий, а скорее механический, как если бы вдруг заговорила кукла – прелестный фарфоровый мальчик в бархатном наряде. – Тут, рядышком, поезд пустили, от Дроэды. И стали поговаривать, что и до Арди скоро дотянут дорогу. Матушка поглядеть пошла, что это за чудо такое. И не вернулась… А я тогда несмышлёныш был, молоко на усах не обсохло. Оголодал, шёл через поле – и вдруг чем-то таким вкусным повеяло! А это из горшка у человечьей девчонки. Я-то от недомыслия на дорогу и выскочил прямо перед ней. Думал, погонит меня, а она в крышку сливок налила и мне дала. Я съел, а она ещё дала, а потом ещё. И так – покуда сливки вовсе не кончились. Я к ней и повадился ходить. Росту было во мне тогда, что в той мыши, – грустно признался кот. – Потом я узнал, что девчонку Фэй звать. Много она мне о себе рассказывала, сроднился я с ней – она сиротка и я сиротка. У неё дядька с тёткой глупые, и у меня такие же…

– Только у тебя дядька – король и быть тебе королём после него, – со смехом перебил Айвор. – Потому что рождаются у него одни дочки. А у Фэй дядька – жадный фермер, и быть ей после него бесприданницей или нелюбимой женой…

– Но не Шимуш-ш-шсу! – зашипел Талли и вдруг завертелся на месте. – Тш-ш. Дальше – тихо. За тем холмом его нора. Мягче, мягче ш-ш-штупайте.

Айвор погасил свечу и взял Киллиана за руку; единственными огоньками во мраке остались глаза Талли – не бледные красноватые отсветы, как у других котов, но пылающие уголья. Звуки теперь казались громче, а запахи чувствовались яснее. Некоторое время Киллиан шёл в темноте, с необычайной отчётливостью ощущая прохладу руки компаньона и сырое дыхание ветра над холмами. Талли вёл их всё медленней; наконец он остановился у небольшой поляны между холмов, окаймлённой вереском.

– Здесь.

Место это будто бы ничем не выделялось, но дышать сразу стало тяжелее. Айвор присел и потрогал сырую землю руками.

– Хорошо спрятался, мальчишка, – с опасным весельем прошептал он. – Флаэрти, на три шага назад. Талли, встань подле меня, а как проход откроется – прыгай вниз.

– А потом? – с любопытством мурлыкнул кот. Если бы не пылающие глаза, можно было бы на мгновение решить, что он вышел поиграть, а не отомстить за подругу.

Айвор усмехнулся зло:

– Там сообразишь.

Он воздел руки к небу, вытягиваясь струной. Ветер затих, а затем точно взбесился – поток воздуха хлынул от земли вверх, к облакам, и за считанные секунды разметал их вдоль горизонта. Проглянули ясные звёзды, и света прибавилось; он становился всё ярче, точно горел сам небосвод, и то же нежное серебряное сияние укутывало Айвора.

А потом земля под ногами внезапно зашевелилась.

У Киллиана перехватило дыхание, точно от удара в живот – столь резким и неодолимым был приступ ужаса. Краткий, по счастью, ибо уже в следующую секунду стало понятно, что это стебли тимьяна вытягиваются, переплетаются ковром, и распускаются нежные цветы-звёздочки, белые и багряные.

От аромата кружилась голова.

Айвор опустил руки – и ветер вновь изменил направление, низвергаясь с неба. Тимьяновые облака заколыхались и мгновенно разошлись вместе с землёю, открывая большую пещеру. Киллиан успел разглядеть масляный фонарь, дающий скудный свет, лежанку из одеял и гору каких-то тряпок… А затем кот вздыбил шерсть, вырос в три раза больше прежнего и сиганул вниз с бешеным шипением.

Кто-то закричал – нечеловечески страшно, а затем словно захлебнулся.

– Прекрасно, – кивнул Айвор невозмутимо, потом обернулся к компаньону, цапнул его за ворот: – А теперь твоя очередь! – и самым подлым образом швырнул в пещеру.

Киллиан только и успел, что ругнуться под нос, и кувырком покатился по дну. Да только вот тряпки оказались не тряпками.

– Фэй?!

– Кузен?!

Ранена она, похоже, не была, но вот испугана – сверх меры. А совсем рядом, в пятке шагов, выл и визжал, катаясь, клубок из двух сплетённых тел, ни одно из которых не было человеческим. Осколки масляной лампы хрустели под мощными лапами и крутыми боками.

– Цела?

– Да… Ох, кузен! – Фэй всхлипнула и вцепилась в плечи Киллиану. – Он меня трогал… трогал…

– Не бойся, – твёрдо сказал Киллиан, остро жалея, что нельзя достать пистолет и разрядить его в визжащий клубок, не задев Талли. – Я тебя вытащу.

Он помог Фэй подняться, затем подсадил её, чтобы она смогла ухватиться за руку Айвора, и лишь затем выбрался сам, цепляясь за стебли тимьяна, необыкновенно жёсткие и прочные. Внизу земля обваливалась под ногами, а ближе к поверхности становилась такой сырой и топкой, что там можно было бы завязнуть. Но, по счастью, небо оставалось чистым, а звёзды и луна, которая только начала карабкаться к зениту, давали предостаточно света.

«Ненастье миновало», – подумал Киллиан, переваливаясь через край и вытягиваясь на тимьяновом ковре. В боку слегка покалывало от недостатка воздуха; а голова кружилась, но вот как раз здесь усталость и напряжение были ни при чём.

Фэй сидела рядом. Айвор поддерживал её за плечи, но больше ничего не делал – не пытался успокоить или утешить, даже обнять не пробовал, вопреки обыкновению.

– Девочка не ранена, – произнёс он мягко и повёл рукой; звуки борьбы, доносившиеся из убежища колдуна, стали тише. – Шимус не сделал ничего не поправимого.

Киллиан сел, опираясь на руки. В бледном лунном свете Фэй точно светилась. Лицо у неё было мокрым.

«Её нельзя оставлять у Фоули, – снова подумал он. – Нельзя. После всего, что случилось… Но как сказать об этом?»

Айвор молчал и глядел в сторону; Киллиан мучился, подбирая слова. А Фэй вдруг расправила плечи, с силой растёрла бледные щёки – и сказала твёрдо:

– Кузен Киллиан, у меня одна просьба. Я хочу уехать в Дублин. Вы… ты поможешь мне?

Айвор продолжал улыбаться, глядя в сторону. Глаза у него были пустыми.

Киллиан глубоко вздохнул и взял Фэй за руку:

– Да, кузина. Конечно.

Убедить тётушку Мэган оказалось труднее всего. Не помогали ни посулы оставить на ферме наследство Конноров, ни клятвенные обещания заботиться друг о друге в Дублине, как подобает родственникам.

Конец спорам положил Айвор. Он тенью скользнул между спорщиками, прошёл через комнату и распахнул дверь, указывая на порог:

– Кажется, питомец Фэй притащил добычу. Большому котику – большую крысу?

То существо, чья кровь пропитывала сейчас деревянные ступени, действительно отдалённо напоминало крысу. Но в той же степени оно могло оказаться собакой, змеёй или хорьком – отвратительная химера с длинными когтистыми лапами, покрытыми чешуёй, узкой головой. Лишь ноги напоминали человечьи, но вывернутые коленями назад. Одежда напоминала ту, что носили другие работники на ферме.

Тётя Мэг прижала руки ко рту и отшатнулась, падая в объятия Калма:

– Что это, ради всех святых?

Айвор пихнул тело мыском сапога, и оно тяжело перевалилось через край доски, падая на ступень ниже. Багровые потёки на плотной древесине напоминали обычную грязь. Даже запах был не крови, а застоявшегося болота.

– То, что бывает, когда глупый человек плохо рассчитывает силы и замахивается на кусок, который ему не по зубам. Шимус пытался сделать своим то, что ему не принадлежало и использовал для этого силы, которые не мог обуздать, – ровным голосом объяснил Айвор. – То существо, которое вы прочили в женихи своей воспитаннице.

Мэган Фоули могла быть порою бессердечной, холодной и циничной, но глупой бы её не назвал даже откровенный недоброжелатель.

– Пришли мне из Дублина письмо, – попросила она, тронув Фэй за плечо, и ушла на кухню.

Вещи собрали тем же днём, а уехали на следующее же утро. Багажа набралось немного – всего-то саквояж да чемодан. Тётя Мэган собственноручно напекла в дорогу пирогов с разной начинкой, а на прощание крепко обняла воспитанницу, кажется, раскаиваясь вполне искренне.

Приданое, впрочем, по большей части оставили на ферме – на этом настояла сама Фэй.

– Всё же из-за меня Шимус умом тронулся, – вздохнула она виновато. – Тётушка права была – что мне стоило помолчать и подождать до осени, когда б он сам уехал? А после зимы, глядишь, и чувства бы поостыли.

У Киллиана на сей счёт было иное мнение, однако он оставил его при себе.

Провожали до почтовой кареты всем большим семейством. Даже супруга Дугала, Кэйтлин, пришла с двумя дочками, сонными и попеременно зевающими. Это оказалась высокая, измученная усталостью, но улыбчивая женщина. Фэй особенно долго прощалась с нею – обнимала крепко и обещала непременно писать.

– Кузен позаботится обо мне. А там, может, место найду где-нибудь. Дублин – город большой.

– Вот это и скверно, что большой, – пробормотал Дугал мрачно, а жена улыбнулась ему, смягчая суровый настрой.

Талли, кажется, тоже бродил поблизости, шурша облезлыми кустами, но близко не подходил: с первой и покуда единственной своей подругой он успел распрощаться ещё ночью. Фэй то и дело поглядывала в его сторону и теребила салфетку на корзине с пирогами.

– Он не пропадёт, – сказал Айвор тихо, когда почтовая карета наконец покатила по расхлябанной дороге, а семейство Фоули осталось за поворотом. – Кошки быстро вырастают.

– Знаю, – кивнула Фэй и нервно оправила завязки на капоре. Нив, сидевшая рядом, успокоительно погладила её по руке. – А я? Я ведь не пропаду в Дублине?

Киллиан посмотрел на кузину. Хотя денёк выдался пасмурный, а от серебристого света луны уже не осталось даже воспоминаний, снова казалось, что Фэй сияет.

– Тебе там понравится, – твёрдо пообещал он.

Глава 8. Слаще яда

С чужаками и странниками большой город неласков. А поздней осенью, в преддверии зимы, особенно. Даже бывалому человеку сложно отыскать здесь три вещи: безопасный ночлег, сытный ужин и работу по душе.

Впрочем, если крышей над головой и всевозможными деликатесами Киллиан без труда обеспечил драгоценную кузину, то подходящего занятия найти никак не мог. Никакие связи не помогли, хоть многие из прежних клиентов и готовы были пособить. Да только в шляпной лавке хозяин оказался скверный, часто колотил провинившихся девиц линейкой, и молоденькие запуганные продавщицы старательно прятали синяки на руках. На ткацкую фабрику работниц брали охотно и без рекомендаций, да только трудиться там пришлось бы с утра до ночи, на износ. Немолодая кружевница, родственница Уэни по мужу, с удовольствием наняла бы Фэй, но о деньгах там речи не шло – за хлопоты по хозяйству она пообещала платить секретами мастерства.

Словом, обрадовать кузину доброй вестью никак не получалось. И поиски так бы и не увенчались успехом, если б не компаньон.

– Радуйся и хвали меня, Флаэрти, – весело заявил он, в буквальном смысле сваливаясь на голову посередине улицы одним пасмурным холодным днём, таким туманным, что рыжий лис не увидал бы своего хвоста, если б обернулся. – Я нашёл место для нашей хорошенькой девочки.

Вот уж кому любое ненастье было нипочём! Притихли дожди, обратились ледяной сыростью; стали появляться на лужах прозрачные, леденцово хрустящие корочки; взлетел в цене хороший глинтвейн и глёг в пабах. Но Айвор даже не подумал сменить летящие шелка на что-то потеплей. Лишь изредка, например, как сейчас, накидывал он поверх сюртука или рубашки серебристо-чёрный мех неведомого зверя – исключительно для красоты.

– Веди себя нормально, люди смотрят, – проворчал Киллиан, с трудом удерживаясь, чтобы не чихнуть. Мягкие ворсинки щекотали нос и губы, лезли в рот. Меховая накидка источала слабый цветочный аромат, как если бы фиалка распустилась во мхах. Зверем не пахло совершенно. – И хватит молотить меня сапогами по спине.

– Скучный ты, – хмыкнул Айвор, но всё-таки перестал болтать ногами, а потом соскочил с чужого плеча, невесомый и тёплый, мазанув напоследок рукавом по щеке. – Даже не спросил, что именно я припас для нашей рассудительной малютки.

Киллиан подавил вздох облегчения. Каждый раз, когда компаньон называл Фэй О’Коннор «малюткой» или «девочкой», на душе становилось легче: любвеобильного фейри интересовали пусть и невинные, но всё-таки девицы, а не дети. Надолго, правда, спокойствия не хватало, так как дома он вновь начинал то рассыпаться в сомнительных комплиментах, то касаться невзначай, точно дразня…

…вот только кого? Её – или?..

– Знакомый колдун согласился взять Фэй в подмастерья? Партнёру по карточному столу требуется служанка? Или паб, где ты по вечерам пропадаешь, ищет подавальщиц?

– Мимо! – весело откликнулся фейри и, обогнав спутника на несколько шагов, на ходу обернулся. – Но первое предположение очень близко. Не подмастерье, а помесь ученицы со служанкой, и не колдуну, а библиотекарю.

– И как же ты на него вышел? – поинтересовался Киллиан без восторгов.

По правде говоря, ему вовсе не хотелось, чтобы Фэй устраивалась на какую-то там работу. В бедных семьях, разумеется, каждая пара рук была на счету. Девчонки с малолетства начинали торговать кресс-салатом или цветами на площади. Те, что постарше и поумнее, нанимались в лавки или шли в услужение. Кто-то работал на фабрике, кто-то заворачивал на плохую дорожку… При более состоятельных родителях с хорошими корнями девицы учились в пансионах, а затем становились гувернантками. Обеспеченные же люди могли оградить своих дочерей от тягот и оставить дома – обучить наукам, ведению хозяйства и выдать замуж за достойного человека. Если очень-очень повезёт, то даже и по любви.

Денег, несмотря на постоянные загулы Айвора, хватало. Беда была в том, что сама Фэй категорически не хотела оставаться в четырёх стенах и жить за счёт благородного кузена.

– Что-то ты слишком мрачен сегодня, Флаэрти, – упрекнул его фейри, игнорируя последний вопрос. – Красотка какая-нибудь отказала? Или просто замёрз и проголодался? В любом случае, поспешим домой – Нив и отогреет, и накормит, и развлечь тебя она тоже не против будет, думаю… За что?!

– За сплетни, подстрекательство и злословие, – буркнул Киллиан, потирая горящую после оплеухи руку и ускоряя шаг. Волосы компаньона почему-то обожгли крапивой, хотя прежде на ощупь были мягче тумана, легче паутины. – Если бы Нив тебя слышала, то что бы сделала, думаешь?

– Дала б копытом в лоб. Или заржала бы. Смотря какое настроение, – отмахнулся Айвор и повторил рассеянно: – Скучный ты.

Киллиан нахмурился, вздёрнул до ушей жёсткий воротник пальто, надвинул кепи на лоб и быстрей пошёл вниз по улице. Подошвы проскальзывали на мокрой брусчатке. Холодный туман сгустился настолько, что дышать становилось трудно, словно он застревал в горле водянистым комком. За белёсой завесой расплывались очертания домов, и колонны было не отличить от ниш. Редкие окна светились грязным желтоватым или мертвенным голубоватым светом. Цоканье лошадиных копыт, скрип тележных осей, человеческие шаги – всё казалось таким приглушённым, далёким…

Не сразу стало ясно, что компаньон за ним не идёт.

– Айвор?

Силуэт фейри колебался за полотном тумана – огонёк на ветру, лист на воде. Распущенные волосы плыли по воздуху, то поднимаясь, то опускаясь, точно по воле невидимого течения; ни дать ни взять утопленник на дне морском. Но голос звучал ясно, как собственная мысль или шёпот на ухо посреди ночи.

– Подойди сюда, счастье моё.

Он произнёс это настолько обыденно и бесцветно, без намёка на привычный флирт или язвительность, что спорить сразу расхотелось.

– Что ещё?

– Посмотри, – кивнул Айвор на полузаросший сад, что начинался в нешироком проулке между старыми домами, а чуть дальше раскидывался во всю ширь, царапая низкие облака чёрными ветвями яблонь. – Что ты видишь? – указал он под деревья.

Жухлая трава от сырости улеглась на землю, набухла, переплелась лохматым ковром. Кое-где проглядывали желтовато-зелёные листья, обожжённые холодом: шалфей, клевер, земляника… Седые от лишайника стволы укрывал цепкий плющ.

– Вроде бы ничего, – пожал плечами Киллиан и собрался было уже отвернуться, как заметил краем глаза яркие пятна – синий, белый, жёлтый, фиолетовый. – Погоди, вон там цветы какие-то… или нет?

Пятна опять исчезли. Он зажмурился на секунду, затем уже намеренно повернулся вполоборота – и мелькнуло что-то снова.

– То видишь, то нет, значит, – так же задумчиво сощурился Айвор. – А ты у нас по-прежнему чист и нетронут.

Тема была неудобная, особенно для разговоров посреди улицы.

– Не понимаю, о чём ты.

– И не надо, – мягко улыбнулся компаньон и, перебросив край накидки через плечо, светло улыбнулся: – Возвращаемся домой, мой милый друг. Нив и правда ждёт, и не только она.

На следующий день, Киллиан, прихватив чересчур молчаливого компаньона, направился в библиотеку, дабы самому убедиться, что место для Фэй без подвоха.

Приняли их, как ни удивительно, сразу. Нанимателем оказался учёный муж весьма почтенных лет по имени Эндрю Фоксгловз. Выглядел он слегка эксцентрично – высокий, тощий, сутулый, в мятой чёрной хламиде до пола, на которой виднелись рыжевато-серые пятна архивной пыли. Длинные седые волосы были подколоты на затылке и частью убраны под крохотную шапочку. Прежде много лет он преподавал в колледже, затем ушёл, сохранив тем не менее звание. Последние месяцы бывший профессор искал доверенного помощника для работы в библиотеке. Платить обещал щедро. Казалось бы, любой вчерашний студент был к его услугам, если б не страх, что ученик через несколько лет интригами или подлостью займёт место наставника.

– Нынче молодые стариков не уважают, нет, – вздохнул профессор Фоксгловз, когда Киллиан поинтересовался, отчего почтенный профессор так решил. – Думают, что если кто-то начал имена забывать и чай путать с супом, то такой человек на свете не задержится. А я, между прочим, все книги у себя наперечёт знаю. И, бывало, когда ещё лекции читал, всех поэтов мог от Сенхана и до наших дней перечислить, да… – добавил он с искренней обидой и махнул рукой: – Пустое, впрочем. Но женщин, хвала всем святым, преподавать покуда не берут. И с библиотеками управляться – тоже. С другой стороны, если девица грамоту знает и не ленива, то с работой помощницы справится без труда. В конце концов, ленивей и глупее студента существа не сыскать, а ведь становятся как-то бывшие студенты профессорами, так? – заключил он.

– Резонно, – ухмыльнулся Айвор. – Как, добрый друг, возьмёшь себе в помощницы нашу девицу? Она не подведёт, обещаю.

– Если вы, сэр, за неё ручаетесь, то я отказать никак не могу, – кивнул профессор умиротворённо. – В знак старой дружбы.

Прозвучало это крайне загадочно. Но, похоже, ни фейри, ни его немолодой приятель не собирались рассказывать, где и когда они познакомились. Киллиан настаивать не стал: будущий наниматель Фэй ему приглянулся и без всяких дознаний. Оплату положили щедрую, полфунта в неделю, но с учётом того, что помощница будет не только в библиотеке работать, но также делать травяной чай по особому рецепту раз в два часа и приносить каждый день домашнее печенье с мёдом и ягодами.

– Ах, да, едва не позабыл, – спохватился профессор, когда компаньоны собрались уже уходить. – Скажите, эта ваша девица, мисс О’Коннор, строгих моральных устоев? Есть ли у неё, гм, друг сердечный? Или, может, она просватана за кого-то?

Киллиан от неожиданности растерялся, онемел. Айвора же подобными вопросами смутить было трудно.

– О замужестве Фэй рано думать, да и решать теперь Флаэрти – он ей за старшего брата. И, поверь, её точно легкомысленной не назовёшь, – уверил он старого друга. – Для девицы из провинции она более чем осторожна. И разумна: неделю назад я попытался войти к ней в спальню и обнаружил, представь себе, железный прут над дверью и рябиновый букет у кровати.

Профессор Фоксгловз рассмеялся было, но смех быстро перешёл в кашель.

– Вы не меняетесь, сэр, нет, – улыбнулся старик наконец, оправившись. – Что ж, завтра жду мисс О’Коннор к условленному часу. Надеюсь, она, гм, пунктуальна.

– Она не опоздает, – фыркнул Айвор. – А почему ты спросил о моральных устоях? Прежде такая ерунда тебя не волновала.

Профессор наклонил голову; под глазами сразу же залегли тени, а глубокие морщины стали ещё резче.

– Ничего особенного, сэр, – махнул он костлявой рукой. – Просто, видите ли, я уже нанимал одну девицу полгода назад. Весьма разумную, внучку моего приятеля, также профессора, да. Но не прошло и месяца, как она сперва влюбилась в какого-то проходимца и стала крайне рассеянной. То и дело роняла: «Ах, когда же я его увижу». А затем и вовсе слегла от сердечной тоски. Но если мисс О’Коннор и впрямь успешно противостоит вашим чарам, сэр, то беспокоиться не о чем, нет.

На улице Айвор сделался ещё более задумчивым и отстранённым, чем накануне. А когда вернулся домой, то первым делом подозвал Нив и приказал:

– Завтра проводишь Фэй к профессору, прямо до порога. И встретишь, когда она возвращаться станет, ясно?

– Ясно, отчего ж нет, – охотно кивнула келпи-полукровка. Новая обитательница дома ей приглянулась. – Только я завтра на рынок скакнуть хочу, одно копыто здесь, другое там, как батяня говорил. Может, чего повкусней прикупить? Ну, для весёлости. А то хмарь такая на улице, сил нет, аж зубы с тоски сводит.

– Купи, – разрешил Айвор великодушно. И добавил: – А ещё поспрашивай у торговок и других заядлых сплетниц, не было ли странных слухов о девицах в последнее время, не поздней месяца… Например, что кто-то с ума сошёл, утопился от любви или зачах.

– Языком почесать я завсегда рада, – согласилась Нив. – Всё сделаю. Ну, мы, что ли, к ужину накрывать на стол будем? А то остынет рагу-то.

– Накрывай и Фэй помогать позови, – посоветовал Айвор. Как только полукровка ускакала на кухню, стуча босыми пятками не хуже подков, он попытался клочком дыма просочиться обратно за дверь и затеряться среди туманов, но не тут-то было. Киллиан крепко ухватил его за край сюртука:

– Постой. Почему ты дал ей такое странное поручение? Фэй в опасности?

– Какой огонь в глазах, какой высокий порыв! – в притворном восхищении хлопнул фейри длиннющими ресницами. – Волнуешься о благополучии кузины?

В груди отчего-то стало тепло.

– Конечно, – ответил он, стараясь не выдавать замешательства. – Как ты сам выразился, я ей за старшего брата.

– Старшие всегда по пустякам волнуются, – протянул Айвор, кажется, несколько разочарованно. – Если будешь потакать своим тревогам, то превратишься в грузного ревнивца с усами до самых ушей. Фу. Не бойся, ничего твоей малютке кузине не угрожает. Но город большой, соблазнов много – пускай сперва в надёжной компании походит.

За долгие годы Киллиан изучил компаньона лучше, чем собственное отражение в зеркале.

– Лжёшь ведь.

– Лукавлю, – усмехнулся фейри и дёрнул плечом, пытаясь освободиться: – Пусти. Хочу прогуляться. Чувствую, в картах мне сегодня повезёт.

– Никуда ты не… – начал было он, однако договорить не сумел.

Айвор вдруг резко наклонился к компаньону, близко-близко, едва ли губами не соприкасаясь, и замер, стыдливо опустив ресницы. Киллиан шарахнулся, как если б ему предложили раскалённую сковородку поцеловать, и плюхнулся на пол – естественно, выпустив полу сюртука. Фейри бессовестно расхохотался, выскочил за дверь и был таков.

– Да чтоб эта зараза…

У спуска в кухню деликатно кашлянули.

Фэй стояла на верхней ступеньке, скрестив руки на груди. Скулы мягко розовели.

– Не сердись на него, милый кузен, – попросила она сочувственно. – Вряд ли он желает вам плохого. Просто шутит по-своему.

– Знаю, – вздохнул Киллиан, поднимаясь и отчищая по возможности брюки. – Я привык. Он всегда таким был.

– А долго вы его знаете?

– Хм… Шестнадцать лет. Или уже семнадцать? – всерьёз задумался он.

На лице Фэй лестное сочувствие сменилось унизительной жалостью.

Вернулся Айвор в четвёртом часу. Вихрем прошёлся по комнатам, перебудил всех, кого можно. Спросонья Нив цапнула его зубами за руку, оставив глубокий отпечаток лошадиной челюсти. Чуть позже к укусу прибавились ожоги от рябины. Так что в спальню Киллиана, последнюю на этаже, он завалился в самом что ни есть мерзком расположении духа. Уютная, нагретая за несколько часов перина подло взбрыкнула и вытряхнула хозяина из кровати. Дождавшись, пока осоловелый от недосыпа компаньон немного придёт в себя, Айвор злорадно сообщил, что проиграл тринадцать фунтов, а затем вспорхнул на потолок, где и уснул, завернувшись в чужое одеяло.

С полчаса Киллиан сомнамбулой бродил по дому в поисках запасного пледа, но так и не нашёл, а потому вынужден был довольствоваться непросохшим плащом. И до самого рассвета страшно мёрз, то проваливаясь в полудрёму, то пробуждаясь…

И, разумеется, проспал всё на свете – до полудня, когда Фэй давно ушла на работу.

– Да уж, – пробормотал Киллиан, щурясь на часы. По телу разливалось сонное тепло. – Не вышло у меня с родственным напутствием.

Отсыревший плащ за ночь исчез, а его место заняла длинная меховая накидка – серебристо-чёрная, невероятно мягкая. От неё слабо пахло тимьяном и цветочным мёдом. На полу у кровати стояло блюдо, полное диких ягод – ежевика, малина, земляника, чёрная бузина, голубика, вишня…

«Задабривает, – подумал Киллиан, тоскливо кутаясь в меха и таская с блюда ягоды по одной. – Подлизывается, чтоб не отхватить нагоняй за проигрыш… Коварный».

Хорошенько разозлиться на компаньона он так и не сумел – и со вздохом вытащил из тайника деньги, отложенные на подарок милой кузине к Рождеству.

Бессовестный фейри обнаружился в гостиной, на столе, с чашкой кофе и свежей газетой.

– О, Флаэрти! Как спалось? – бесстыже поинтересовался он. – Что там у тебя?

– Тринадцать фунтов, – вздохнул Киллиан, присаживаясь за стол и соображая, где бы достать нормальный завтрак. По всему выходило, что Нив умчалась провожать Фэй и до сих пор не вернулась, а значит рассчитывать на горячие картофельные оладьи нечего. – На оплату долга.

Айвор выгнул брови и звонко расхохотался:

– Какой ты сегодня покладистый! Забудь, я пошутил насчёт денег. Лучше перекуси чем-нибудь поскорее, пока Нив не вернулась. Не исключено, что нам придётся целый день провести на ногах.

Киллиан посмотрел на деньги, затем на компаньона… и подумал, что без долгов в любом случае приятней, чем с ними. А значит, лучше оставить множество нелестных слов об особенном чувстве юмора фейри при себе.

– На ногах, значит… Это как-то связано с тем поручением, что ты ей давал?

– Напрямую, – не стал отпираться он, затем оглянулся и прищёлкнул пальцами. Издали донёсся звон стекла, а потом – топот маленьких копытец. – Я попытался разузнать по-своему и наткнулся на нечто любопытное.

Киллиан хотел уточнить, на что именно, но не успел – в гостиную ворвался поднос, гружённый пластами копчёной утятины, хлебом, сыром и крепкими осенними яблоками. Следом изящно прогарцевал чайник, исходящий паром, и глиняная кружка с отбитой ручкой.

Айвор досадливо цокнул языком:

– Надо же, угол задела. Поаккуратнее нельзя было? – укоризненно поглядел он на кружку. Та виновато потупилась, едва не расплескав чай. – Ладно, сойдёт. А ты ешь, ешь, друг мой, времени не так много.

И действительно, не прошло и десяти минут, как явилась Нив с полной корзиной. Из-под салфетки многозначительно свисало осминожье щупальце – вялое, розово-серое.

– Ну, значит, поспрошала я! – заявила келпи сходу. – Такого, чтоб кто-то прямо убился с тоски, не бывало. Но вот Мэри Суини рассказывала, что дочка зеленщика убежала с кем-то на той неделе. Как в реку канула, говорят. Ну, так я в реку нырнула, там на дне поспрошала тоже – никто никакой Мэри не видал. Ни тута, ни вниз по теченью.

– Интересно, – глаза у Айвора хищно потемнели. – А ещё?

Нив хищно раздула ноздри и ткнула пальцем в осминожье щупальце:

– А ещё нашла я одну девицу. Вялую, как вот этот гад морской. Помните, я вам про мелкого Грегори Фланагана сказывала? Ну, мальчишка, вихрастый такой, сапоги на углу чистит? Который ещё по осени корриган в глаз подковой засветил? Так вот, у него сестрица есть старшая, Агнесс. Нрав у ней крутой, ажно ух! А взгляд – у-у-у! Прямо как у батяни моего с похмелья. Так вот, эта Агнесс третий день из дому не выходит, плачет жалобно и цветочки какие-то нянчит. А я вот что смекнула, – сделала Нив многозначительную паузу. – Нынче-то откуда цветам взяться?

– Из-под холмов, – откликнулся Айвор. Губы у него презрительно скривились. – Кажется, я знаю, с кем мы имеем дело. Как, очаровательный мой друг, ты готов поработать бесплатно?

– Спрашиваешь, – натянуто улыбнулся Киллиан.

Под рёбрами неприятно закололо. Обычно компаньон был всецело на стороне фейри, что бы они ни творили. Ведь в природе келпи – топить людей, пэдфутов – запугивать, а дуллаханов – предвещать смерть и несчастья. А если так, то за что их порицать? Попался – сам виноват, в следующий раз умнее будешь… если выживешь. Но вот смертные – другое дело. Их никто не заставляет лгать, подличать и убивать.

Сейчас же Айвор выглядел так, словно на порог к нему заявился дальний родственник – пьяница, попрошайка и вор в придачу, который денег назанимал от лица семьи, а возвращать не хочет. Того гляди, соседи пальцами начнут тыкать и перешёптываться за спиной…

Потом не отмоешься.

По рассказам представлялось, что Фланаганы живут бедно, едва ли не впроголодь. Но их дом, притулившийся на самой окраине, в полутора милях от рынка, выглядел крепким и опрятным. Он был сложен из камня и покрыт слоем соломы толщиной около трёх футов. Внутри было три жилых комнаты, кухня с древним-древним очагом и большой подвал, где хранились припасы и ненужная утварь.

– О, любопытно, – улыбнулся Айвор, увидев примечательную крышу ещё издали. – Похоже, раньше здесь жили хорошие люди. По крайней мере, слово благодарности и добрые чары они когда-то заслужили. Видишь солому, Флаэрти? Готов спорить, она будет постарше прадеда семейства, но сгниёт разве что при внуках бедняжки Агнесс… Если та выживет, конечно.

Окончание фразы прозвучало неприятно, будто налип на нёбо мокрый песок, и накрепко засело в памяти.

«Можно ли умереть от любви?»

Слова эти вертелись в голове всё время, пока уговаривал Киллиан хозяев пропустить его в дом, и позже, когда хромой, высохший едва ли не до костей вдовец, мистер Фланаган, рассказывал о постигшей семейство беде, а бабка О’Шэй мрачно глядела из дальнего угла кухни. Старшие сын и дочь, Хьюз и Бетти, были на заработках – один в доках, другая в платяной лавке; дед ушёл рыбачить к морю. Дома оставались лишь калечные и больные… И Агнесс, отцовская любимица, чьё заунывное бормотание доносилось из маленькой, самой светлой комнаты.

– Давно ваша девица не в себе? – спросил Айвор, недовольно поглядывая на подкову над входной дверью, вероятно, ту самую, которой храбрый Грегори приложил по осени любвеобильную корриган.

– Третьего дня захворала, – откликнулся мистер Фланаган столь же нелюбезно. – Не пойму, какой вам с этого интерес, мистер.

– Семейные дела, – обворожительно улыбнулся фейри, обнажая слишком острые и белые для человека зубы.

А цели – самые благородные, поверьте, что для меня большая редкость. Как, позволите взглянуть на больную?

– А чего на неё глядеть? – нахмурился Фланаган. – Лучше бы того поганца сыскать, который…

– Ронан! – хрипло прикрикнула из угла бабка, едва не повалившись с сундука. Её всклокоченные волосы до сих пор были рыжими, хоть и с изрядной долей седины. – Хватит артачиться. Не видишь, что ли, кто пришёл?

– Вижу, что горе пришло, – пробормотал он, однако поднялся, опираясь на корявую дубовую клюку. – Которому лучше б на порог не заявляться.

Сказал – и глянул на Айвора в упор из-под насупленных бровей, снова замирая. Тот даже не шелохнулся, продолжая улыбаться безмятежно и с той неявной угрозой, что таит холодное и неукротимое подводное течение, сокрытое гладью морской.

Бабка О’Шэй смотрела на это четверть минуты, а затем сползла с сундука, на ходу кутаясь в драную белую шаль, и проковыляла, сгорбленная, мимо сына, ткнув его в грудь кулаком.

– Ишь, выставился, – прошамкала она, яростно сузив глаза – столь светлые и мутные, что издали они больше напоминали бельма. – Не серчайте, господин добрый. Я вас провожу к Агнесс, да спасёт Святая Дева её душеньку…

На полушаге бабка запнулась, и Айвор – вот диво! – бережно подхватил её под локоть.

Проходя по дому уже во второй раз, Киллиан заметил множество оберегов, припрятанных то тут, то там – хитрые узлы из шнурков красных и зелёных, затейливая вышивка по углам салфеток и покрывал, потайная резьба на дверных косяках… Некоторые из них поддавались опознаванию, иные же были незнакомы. Около узкого окна, сквозь которое виднелся край соломенной крыши, Айвор остановился, побуждая замереть и бабку О’Шэй.

– Прежде чем мы зайдём к Агнесс, позвольте спросить кое-что, – произнёс он со странной, потерянной нежностью в голосе, которая вряд ли относилась к старухе. Длинные и бледные пальцы его огладили резной узор на оконной раме. – Кто зачаровал для вашей семьи этот дом и когда?

Полуслепые глаза старухи точно подёрнулись голубоватой дымкой.

– Я-то не помню, да и куда мне помнить… А вот мать моя сказывала, что как-то у лачуги её деда, тесной, как пустой орех, остановилась девочка и попросила напиться. И так сталось, что никакой воды не было, а был только кувшин молока, который соседи на ужин одолжили. Мать моя возьми да и вынеси его. Девочка выпила всё одним глотком, а потом и говорит: «А что это у вас крыша худая?». Мать в ответ: «Да какая есть, не жалуемся». Девочка улыбается: «И впредь жаловаться не станете, моё вам слово». И пропала. А на месте дедовой лачуги сей же миг воздвигся крепкий дом, крытый белой соломой. Нонеча она потемнела, спору нет, но ни дождинки по сию пору не пропускает.

Бледные пальцы вновь очертили узор, теперь уже ласково, задумчиво.

– А как она выглядела, эта девочка? Ваша мать не рассказывала?

– Говорила, – дёрнула подбородком старуха, и голос у неё стал ниже и напевней, словно она подражала кому-то. – Девочка лет двенадцати отроду. И кожа у неё белая, что молоко, а волосы золотые с багряным, как солнце на закате, и один глаз голубой, а другой зелёный. А плащ у неё был из тисовых веточек и паутины.

Уголок рта у Айвора дёрнулся.

– Понятно. Как чувствовал… – Он отступил от окна. – Не время, впрочем. Веди дальше. Красавица Агнесс ждёт.

Однако с «красавицей» галантный компаньон перестарался.

Возможно, когда-то старшая из дочерей Фланаган и была миловидной, но не теперь. Волосы её, светло-рыжие, как пшеничное поле в свете костра, спутались паклей. За три дня без еды и питья проступили кости в вырезе платья; оно болталось, как на колу, и было измято и перепачкано. Лицо потемнело от горя. Агнес сидела у окна, раскачивалась, то и дело ударяясь о стену плечом, и тихо-тихо приговаривала:

– Вернись, вернись, сыграй ещё…

Киллиан ступил было в комнату, но отшатнулся. Весь пол оказался усеян мёртвыми цветами: хрупкие стебельки, сморщенные лепестки – белые, жёлтые, лиловые, голубые…

– «Сердечное избавление», – произнёс тихо Айвор, придерживая компаньона за воротник. – А ещё – «сердечный восторг», и «три лица под капюшоном», и «любовь-во-тщете». Вы, люди, кажется, называете её трёхцветной фиалкой, друг мой. И растёт она там, где проходит мой названый брат, которого я бы тысячу лет не видал.

– Почему же? – вырвалось у Киллиана.

Агнесс словно бы и не заметила визитёров. Она продолжала мерно раскачиваться и стонать: «Вернись, вернись». Бабка О’Шэй, глядя на неё, захлебнулась вдохом и прижала морщинистую ладонь к губам, словно заталкивая назад вскрик боли.

– Про его последышей и сыновей ты, ручаюсь, много раз слышал, – продолжал Айвор, мерно царапая когтями дверной косяк – в такт покачиваниям Агнесс. – Это племя зовут ганконерами, ласковыми любовниками. А я бы их назвал гнилым семенем. Он ещё смеет сравнивать меня с собою… Знаешь, в чём разница между ним и мною, невинный мой друг? – спросил вдруг он. Киллиан покачал головой, чувствуя, как мгновенно горло пересыхает. Фиалки на полу были похожи на расплющенных червей – чуть-чуть, и зашевелятся. – Мои ласки – это луг на рассвете, песня птицы, край солнца над горизонтом, глоток воздуха после весеннего дождя. Пей, дыши, смейся и слушай – в сердце останется счастье и долгая память, но вреда от неё не будет. Но его же ласки – дурманная трава, ядовитый дым. Один вдох – и всё едино, бесцветно, ничего не нужно. Возвращайся на кухню, Флаэрти, – мягко закончил он, переведя взгляд на Агнесс. – И забери с собой эту женщину, – вложил Айвор в ладонь Киллиана дрожащую руку старухи. – Я скоро вернусь.

Но…

– Ступай, – повторил фейри тихо и отвернулся. С него точно спадала туманная пелена – слой за слоем, вуаль за вуалью, открывая взору постепенно дивное сияние. Не то, что видно глазу, а то, что чувствует душа – и дрожит. – Не смотри. Иди и не оборачивайся.

Сказки учат, что такие приказы надлежит исполнять без раздумий, а своеволие наказывается строго и страшно. И много раз убеждался уже Киллиан, что старые истории не лгут, но всё же замешкался, затворяя дверь, и сквозь щель успел разглядеть, как склоняется Айвор над причитающей девушкой, запрокидывает голову её нежно и бережно…

И целует.

В груди кольнуло, задрожало раненой птицей. И понадобилась целая минута, долгая череда медленных шагов, чтобы понять: это сердце так странно бьётся. А губы горели, словно он сам целовал немытую девчонку в тёмной комнате.

«Что за наваждение?»

Мистер Фланаган, по счастью, сидел там же, где его и оставили, только мрачнее был не в пример. Обнадёживать его, что дочь исцелится, Киллиан не решился, а вместо этого начал задавать вопросы, чтобы хоть немного отвлечься от тягостных мыслей.

– Агнесс заворожил ганконер, – объявил он сразу, едва помог бабке О’Шэй снова устроиться на сундуке. – Подобных существ часто встречают на склонах берегов, где цветут фиалки. Она не рассказывала о подобном месте? Может, упоминала красивую поляну, холм, уединённое место в парке?

Мистер Фланаган сжал кулаки до хруста.

– Моя дочь была осторожной. И правила знала. Ни за что б она не пошла на цветущую поляну, когда зима на носу. И дураку ясно, что ничего хорошего из этого не выйдет.

– Хорошо, – не стал спорить он. – Но, может, она упоминала о чём-то необычном? – Мужчина промолчал. – Как в доме появились фиалки?

– Она сама и принесла, – неохотно ответил Ронан Фланаган. – Пошла на рынок за сыром, луком и за обрезью на похлёбку, а вернулась под вечер с полной корзиной цветов. Откуда взяла – не ответила. Но и деньги в сохранности принесла, так что расспрашивать её никто особенно и не стал. А на другой день Агнесс с утра через окно удрала и заявилась обратно к ночи, заплаканная вся. Раскидала свои фиалки по полу – и давай по ним туда-сюда ходить босиком. Хьюз её урезонить попытался, так она сперва расплакалась, а потом обмякла. С тех пор сидит на месте, качается и стонет, а нас будто и не видит.

Киллиан замер, не зная, что и думать.

– В первый раз вы об этом умолчали, – произнёс он наконец.

– Попрекни меня ещё, малец! – вспылил Фланаган и тут же раскашлялся, тяжело согнувшись. – Заявились тут, этакие красавцы, колдовством за милю несёт… Да чтоб все эти чудеса провалились разом!

– Ронан! – снова прикрикнула на сына старуха. – Опомнись, ты чего лепечешь-то? У нас дом на одном чуде и стоит…

– Да хоть бы и рухнул, – сплюнул на пол Фланаган и встал, громко стукнув клюкой. – Зато Агнесс бы умом не тронулась. Авось бы дед с бабкой сами бы дом отстроили. Руки-ноги были же.

Старуха О’Шэй скрючилась на своём сундуке, то ли не зная, что ответить, то ли не желая и дальше скандалить на глазах у чужака. А у Киллиана горло перехватило от обиды – за Айвора, за трудолюбивую и добрую Нив, которая простила жениха-предателя, за постаревшую от любви Уэни и за короля-котёныша… Взгляд скользил по кухне, ни за что не цепляясь: древний очаг, немытая сковорода с прижаренными остатками на дне, стол, отскоблённый до глубоких плавных борозд, два узких окна-бойницы, забранные бычьим пузырём. Всё добротное, старое.

И вдруг пришла мысль, что в новых-то домах, со стеклянными окнами и газовым освещением, живётся, может, даже и лучше. А Фланаганы, покуда не рухнет крыша, зачарованная маленькой госпожой, никуда не поедут – к добру ли, к худу…

– Не стоит ругать все молнии только потому, что одна в сухой год подожгла кромку поля, – наконец произнёс он. – Фейри бывают разные, но не каждый из волшебного народа приносит горе.

Ронан Фланаган успел доковылять уже до выхода из кухни, однако теперь повернулся и пригвоздил гостя взглядом:

– А молнию, я слыхал, хотят на службу людям поставить. Чтоб она сидела, смирная, и пользу приносила. Вот на такую я б согласен был.

Тяжело вбивая клюку в деревянный пол, он вышел – кажется, вовсе из дому, потому что вскоре шаги окончательно затихли.

Бабка О’Шэй качнула ногой совсем как девчонка, и вздохнула, глядя в сторону:

– Вы уж не серчайте, мистер Флаэрти. Прежде Ронан так волшебство любил, так любил… Мальчонкой, бывало, всё в холмы бегал – на фей поглядеть. Да, видно, не пришёлся им по душе, ни разу они ему не показались. А как Агнесс заболела, так и вовсе он осерчал… – тут старуха запнулась. – Вы лучше послушайте, что мне вспомнилось. Тот вечер, когда Агнесс фиалок принесла, она про какую-то флейту сказала. То ли сладкую, то ли ещё какую. И про деньги Ронан неправду сказал. Крупные-то монетки, которые за пазухой лежали в тряпице, в целости остались. А поясной кошелёк пропал. Уж мне ли это не приметить – сама его шила, сама дарила. Правда, много Агнесс туда не клала. На ярмарке яблоко в патоке купить или булавку с лотка.

– Спасибо, миссис О’Шэй, – искренне поблагодарил её Киллиан. – Простите только, мне душно немного стало, – слукавил он, потому что на кухне было весьма свежо. – Выйду на улицу. Когда мой компаньон объявится, сообщите ему, хорошо?

За порогом и впрямь дышалось полегче. Но сердце по-прежнему жалко трепетало в груди и казалось чем-то чужеродным. Губы саднило, но теперь уже не из-за подсмотренного поцелуя, а от мелких трещинок и укусов – больно тяжело далось наблюдение за ссорой между Фланаганом и его матерью. Они не только разные фамилии носили, но и жили отлично друг от друга. Бабка О’Шэй – в почтении к холмам и их владыкам. Ронан Фланаган – с обидой в душе.

Из обиды со временем прорастает неприязнь, а бывает, что и ненависть.

Лицо, запрокинутое к серо-бурым, низко нависшим тучам, стало мокрым-мокро, хоть дождь почти и не ощущался; ресницы склеились. Зато жар отхлынул, и щёки уже так не пылали.

– О чём задумался, Флаэрти? – послышалось вкрадчивое. – Так подставился, словно поцелуев просишь у госпожи ручьёв и долин. Осторожней – хоть она и прекрасна, и на ласку щедра, у неё сын ревнив без меры.

– Обойдусь без её поцелуев, значит, – фыркнул Киллиан. Компаньон вёл себя как обычно, да и сердце понемногу успокаивалось. – Что, вышло с Агнесс?

– Проснётся к вечеру и будет помнить нечто смутно прекрасное, – откликнулся Айвор, не то обгоняя, не то обтекая его серебристо-чёрной волной. Меховая накидка взметнулась и опала – бесстыже-яркая на фоне грязи, пегого неба и затерянных в тумане лачуг. – Ей хватило и тени от тени моей. Всё же капли противоядия достаточно, чтоб излечиться после целого кубка отравленного вина. Даже эхо истинного чуда громче любой подделки.

Затылок словно холодком обдало. Слишком красочно припомнился вдруг поединок с кербом, когда пришлось фейри явить истинный свой облик, и долгое забытьё после.

– А ты-то сам не уснёшь?

– Нет, мой мнительный друг, – беспечно улыбнулся Айвор, сворачивая на тропку-ниточку меж двух облетевших кустов шиповника. – Но, не скрою, твоя забота меня греет… А теперь признавайся, что ты сам успел разузнать и почему у тебя лицо такое кислое. Неужели приревновал меня к Агнесс? Ну, ну, не стоит так распаляться, мне такие девицы не по вкусу. Названого братца по носу щёлкнуть – святое дело, но просто так я бегать к ней не стану…

– Поболтай тут, – буркнул Киллиан и вздёрнул воротник, прикрывая заалевшие щёки. Шиповник по бокам сомкнулся в две сплошные стены, а небо вознеслось чуточку выше и будто бы стало светлее. – Нет, просто мистер Фланаган с матерью поссорился, неприятно смотреть было.

– Она ему не мать, а мачеха, – качнул головой компаньон задумчиво. – Потому за ней слово моей очаровательной сестры тянется, а за Агнесс уже нет… Неважно, впрочем. И о чём спорили?

– О твоём народе, – вздохнул он, немного поколебавшись. Пересказывать всё, что наговорил Ронан Фланаган, не хотелось, но для расследования это могло пригодиться. – Хозяин обронил, что людям лучше бы вообще без волшебства жилось, а миссис О’Шэй возразила, что без него её мать бы не выжила.

– Ну, в чём-то он прав, – легкомысленно ответил Айвор, сощурившись. Во взгляде его промелькнула странная тень. – А ещё о чём говорили?

– Миссис О’Шэй вспомнила, что Агнесс упоминала какую-то флейту, – откликнулся Киллиан. Оттого, что компаньон явно не воспринял слова Фланагана всерьёз, точно камень с души свалился. – И ещё, что фиалки она принесла в корзине с рынка и где-то потеряла кошелёк.

Шиповник вдруг раздался в стороны, тропинка вильнула – и выскочила аккурат на задний двор «Тимьяна и Клевера», под яблони. Опавшая листва здесь лежала пышной подушкой, и жёлтый цвет пока ещё не поблёк от дождей и холода. А под нею виднелись жёсткие тёмно-зелёные стебельки с белыми и алыми звёздочками тоненьких лепестков.

Дождь здесь не шёл; в просветах туч виднелось бледно-синее небо.

– Значит, рынок, – протянул Айвор, останавливаясь у тяжёлой двери с чёрного хода. – Не нравится мне это, прелестный мой друг. Обычно ганконеры заманивают девиц красивыми цветочными полянами. Нагнётся беспечная красавица за одной фиалкой, затем за другой – и сойдёт незаметно с человеческих троп. Но нынче ночью я весь Дублин обыскал и ничего подобного не увидел. Даже там, где мне раньше почудились колдовские цветы. А по рынку Нив через день ходит. Если бы она где-нибудь услыхала флейту ганконера, то давно бы уже сказала. Значит, названый братец или один из его выродков очень осторожно отлавливает невинных девиц и смотрит, чтобы среди них не затесались опасные полукровки. Надо подослать кого-то подходящего, приманку, – заключил он и уставился на Киллиана в упор.

Тот почувствовал себя под пристальным взглядом неловко. Опасное слово «невинный» так и отдавалось эхом в ушах.

– В девицу переодеваться не буду и не надейся, – на всякий случай предупредил он, отступая на шаг.

Компаньон хлопнул ресницами, кажется, непритворно растерявшись, и обидно расхохотался:

– О, какая фантазия, мой прелестный друг! Но женский наряд тебе, увы, не подойдёт – рост выше среднего, да и плечи широковаты. Лет пять назад я бы из тебя такую красавицу сделал – глаз не отвести, но теперь ты, к счастью, возмужал, – усмехнулся он. – Нет, обойдёмся без переодеваний. К тому же у нас есть уже девица, умная и осторожная.

– Фэй не пущу, – наотрез отказался Киллиан.

– Пустишь, милый ребёнок, – коварно мурлыкнул компаньон. – Пустишь, когда я сам ей всё расскажу и предоставлю решать. Думаешь, как она поступит?

– Благоразумно!

Киллиан скрипнул зубами и под смех компаньона взбежал на узкое крыльцо.

Естественно, Айвор оказался прав.

Едва услышав о том, что «ласковый любовник» уводит и губит девушек, Фэй с готовностью вызвалась помочь. А от предупреждения, что-де ганконер может и её заворожить, отмахнулась, не задумавшись и на мгновение:

– Не заворожит.

– У него колдовская флейта, – попытался напугать Киллиан милую кузину, но тщетно.

– Сделаю затычки из воска и вставлю в уши, – заявила она и упрямо поджала губы.

– Благоразумно, – усмехнулся компаньон лукаво. Выглядело это как поддразнивание. – Что ж, значит, решено. Завтра же идём охотиться на охотника. Да, кстати, Флаэрти, это я у тебя позаимствую, – добавил он и, проходя мимо компаньона, провёл ему рукою от плеча и до ноги, наискось.

И – выпорхнул из гостиной.

– Что? – запоздало спохватился Киллиан и торопливо сунул руку под жилет.

Худшие подозрения сбылись – из тринадцати фунтов осталось только три.

– Не огорчайся, дорогой кузен, – попыталась успокоить его Фэй. – Может быть, ему для дела нужно…

– Ему-то – да для дела? – простодушно изумилась Нив и запустила пятерню в волосы, и без того лохматые. – Да ну, выдумывать-то. Давайте лучше такую штуку поедим, которую я из осьминога сделала. Вкусно!

Ужин полукровка приготовила воистину дикарский. Кусочки всяческой рыбы, осьминога, цельные устрицы в раковинках, непотребные белые кольца и ещё множество даров моря, непонятных и незнакомых, она перемешала с пряными травами, приправила чем-то кислым, настояла полдня, а затем запекла прямо на огне вместе с крупно порезанными овощами. Получилось чудно, однако вкусно. Особенно понравилось блюдо Фэй, которая прежде ничего подобного не пробовала.

Спать легли рано, когда Нив, домывая посуду, ещё напевала себе под нос немудрёную песенку о глупом парне, что глаз положил не на ту лошадку. Утром Киллиана разбудил звон битого стекла, а затем послышался восхищённый возглас кузины, отнюдь не склонной к охам и ахам:

– Какая красота!

«Что там происходит? – тут же пронеслось в голове. – Не расколоченной тарелкой же она там любуется?»

Фэй обнаружилась в собственной спальне, простоволосая и бледноватая спросонья, но уже облачённая в ярко-синее платье с оторочкой из нежных серебристых кружев. Великосветские модницы, пожалуй, от него бы носы поворотили, но строгой и скромной девушке оно подошло безупречно, точно по ней было сшито.

Осколки большой фарфоровой вазы, подарка от клиента за третье по счёту из раскрытых дел, ползали по полу, неторопливо собираясь вновь и в единое целое. Скукожившаяся рябина стыдливо выглядывала из-за сундука. А несомненный виновник переполоха, Айвор, нахально валялся на чужой кровати, сбросив сапоги и подперев голову рукой.

Выглядел он исключительно довольным собою и жизнью в целом.

– Что ты тут делаешь? – сходу набросился на него Киллиан, стараясь не засматриваться на босые ноги кузины.

– Любуюсь, – ответил фейри, слегка сощурившись. – И тебе советую. Как, хороший я подарок выбрал? И сторговался, между прочим – за него двенадцать фунтов просили.

Некоторое время в душе боролись два желания – придушить дорогого во всех смыслах компаньона подушкой или махнуть рукой и не портить себе утро. Киллиан искоса взглянул на кузину, которая замерла на месте с растерянной и счастливой улыбкой, разглядывая длинные юбки, и решился: будь что будет.

«В конце концов, я ведь и хотел эти деньги потратить на подарок».

– Очень красиво, – сдался он и признался: – Хотя и неожиданно. Непохоже на тебя – тратиться на кого-то, кроме…

– Себя? – улыбнулся Айвор, точно подначивая. – Во-первых, нужно для дела. На такую очаровательную девицу ганконер непременно позарится. А во-вторых… Признаться, я и себе удовольствие доставил. Когда бы ещё эта неприступная красавица пустила меня в свою постель?

– Не слушай его, кузен, – живо откликнулась Фэй, кажется, нисколько не смущаясь. – Он сам забрался и лёг. Но я рассудила, что если меня там нет – пусть лежит. Не браниться же из-за пустяков?

– Как благоразумно! – с преувеличенным восторгом повторил Айвор и расхохотался, когда Киллиан всё-таки не выдержал и приложил его подушкой.

Начать охоту на «ласкового любовника» решили прямо с утра. Из библиотеки профессор Фоксгловз помощницу отпустил, хотя был недоволен и пообещал вычесть плату. Нив осталась дома на всякий случай – присматривать за хозяйством и не пускать незваных гостей.

– Главное – не поддаваться чарам, – серьёзно наставлял Айвор сосредоточенную Фэй, уже облачённую в новое платье и плащ поверх. – Чары не укол спицей в сердце, сразу не подействуют. Самое опасное колдовство медленно окутывает тебя, как ядовитый аромат, с каждым вдохом проникая глубже. Если увидишь фиалки – ничего страшного, нарвёшь букет – по-прежнему уйти сможешь. Заслушаешься флейту – уже будешь в опасности. А если соблазнишься поцелуем, то тогда наверняка не убережёшь главное своё сокровище. И я не о чести твоей говорю. А об этом, – и он легонько щёлкнул её по лбу. – Ясный разум сохранить важнее всего. И ничего не бойся. Насильничать ганконер не станет, ему согласие нужно, чтоб голодным не ходить. Поняла?

– Поняла, – кивнула она, украдкой потирая место, куда пришёлся щелчок. Киллиану почудилась там бледно-зелёная искорка – но только на мгновение.

Дивное платье сверху прикрыли серым плащом с пропиткой от дождя. Впрочем, яркие синие юбки всё равно кокетливо выглядывали из-под края, притягивая взгляды не только хитроумных фейри-соблазнителей, но и вполне обычных мужчин: праздношатающихся моряков из порта поблизости, работяг, редких богатых бездельников, которых не смущала скверная погода. Однако Фэй на них внимания не обращала – так и шла вперёд и вперёд, к рынку, крепко стиснув корзину и полностью сосредоточившись на том, чтобы не пропустить ганконера. Из-за этого при взгляде на её напряжённое лицо казалось, что она про себя скрупулёзно подсчитывает: хватит ли денег на свежую курицу или придётся брать лежалую?

Близ прилавков же внимание прохожих поослабло. Здесь была такая толчея, что люди больше заботились о том, чтоб кошель уберечь, чтоб не обмануться уловками продавцов и не купить порченый товар, чтоб не толкнуть случайно какого-нибудь пьяного уже с утра верзилу и в лоток торговки рыбой локтем не залезть. Словом, на любование девицами сил не оставалось. Фэй дважды прошлась по рынку, сперва по центральным рядам, а после и по крайним, но никто так и не попытался зазвать её в сторону и тихонько увести на волшебный холм.

– Похоже, ничего, – подытожил Киллиан через час, складывая подзорную трубу.

Расположились компаньоны на крыше часовой башенки, что стояла через две улицы от рынка, на площади. Отсюда было видно большую часть прилавков и большой участок поросшего вереском пустыря за ними. День стоял пасмурный, хотя и не такой скверный, как накануне, но всё же не самый удобный для наблюдений. Даже ярко-синие юбки легко бы потерялись – в толпе, за туманом. К счастью, Айвор странным образом чувствовал, куда сворачивала Фэй, и указывал на неё безошибочно.

– А ведь ходит где-то поблизости, стервец, – с весёлой злостью произнёс он. – Слышишь, фиалками запахло? Силой его не возьмёшь – сбежит, как только заметит… Знать бы, что его не устроило в твоей прелестной кузине.

– Может, твоё колдовство? – предположил Киллиан, вспомнив о зелёной искорке.

– Вероятно, – кивнул фейри задумчиво, приподнявшись на локте. Чёрные волосы скользнули по черепице, и там, где они касались, тонкий мох и лишайник становились ярче. – Или он сыт, или заметил меня издали. Спускайся, друг мой, беги к своей ненаглядной красавице и вели ей идти в библиотеку, к старине Эндрю. А то ведь правда вычтет у неё из платы, как обещал.

– Он ведь уже вычел, – нахмурился Киллиан. – Сказал, когда я к нему зашёл… или нет?

– Мало ли, что кто говорит, – усмехнулся Айвор, прикрыв глаза, словно припоминая что-то приятное. – Эндрю слишком любит красивых девиц, чтобы огорчать их из-за глупых мелочей вроде опоздания на полдня, а Фэй ему сразу понравилась… И не вздыхай так испуганно. Увы, теперь профессор слишком стар, чтобы выражать свою любовь как-то иначе, кроме как взглядами и сердитым ворчанием. Ну, и порою горячими речами.

Я не вздыхаю, – возразил он из чистого упрямства и тут же поддался любопытству. Тем более что момент был подходящий. – Послушай, а как ты вообще познакомился с ним? Сомневаюсь, что за карточным столом.

Компаньон перекатился по крыше и вытянулся на спине, словно подставляя лицо невидимым лучам солнца. Киллиана передёрнуло – он-то на скользкой черепице удерживался только чудом, передвигаясь с грацией хромой собаки на льду.

– О, это дела стародавних дней, друг мой. Я был наставником его наставника, так сказать, – ответил он, и в голосе его проскользнули нотки грусти. – И после того, как тот умер, я стал навещать Эндрю – сперва мальчишку, затем трепетного юношу с буйными кудрями и весьма горячим сердцем. И приглядывать, конечно. Годы шли, юноша состарился… Теперь, пожалуй, можно сказать, что нас связывает приятельство.

Что-то в его рассказе, простом и безыскусном, как тысячи уже слышанных прежде баек, заставило сердце остановиться на секунду. Так, как оно замирает у вроде бы охладевшего ко всему старика, когда его равнодушный взгляд падает на еле различимое за полынью и чертополохом старинное надгробие, под которым спит полузабытый друг, погибший по молодости, нелепо.

– Тот наставник профессора Фоксгловза… Ты его давно знал? – Вопрос прозвучал тихо и неуверенно.

Айвор ответил не сразу.

– Да. Ты помнишь святилище у моря и его прекрасную госпожу, что растворилась в прибрежных водах и скалах, осталась навеки эхом волшебства? – сказал он и добавил едва слышно: – Так вот, это не единственный путь, чтобы уйти. Можно ещё стать…

Он замолк, и под рёбрами у Киллиана поселился комок жгучей боли. Клочья густеющего тумана оседали холодной влагой на лице, но не приносили облегчения – только запах табачного дыма, плесени и гниловатых овощей, которым веяло от рынка.

– Стать – кем? Смер…

Договорить он не сумел. Компаньон улыбнулся вдруг зло, приоткрыл глаза – и резко толкнул его рукой в бок, спихивая с крыши. Сырая черепица поехала под ногами, промелькнул, словно в кошмаре, неровный край, засвистело в ушах… Но за мгновение до того, как щербатая мостовая выбила из него дух, туманная пелена загустела, выгнулась колыбелью и бережно смягчила падение.

Всего-то ущерба и вышло, что перепачканные брюки.

А вслед летел хохот фейри:

– Иди, иди, прелестный друг, я же велел тебе отправить Фэй в библиотеку! А то засиделся слишком.

Киллиан молча поднялся и пошёл к рынку, на ходу пытаясь отчистить платком грязь. Стоило бы рассердиться на компаньона за жестокую выходку и пригрозить ему сокращением довольствия на карточные расходы, если б не обжигающая боль в груди; если б не одно слово, которое вертелось на языке.

«Смертный».

И как-то совсем не хотелось примерять на себя чувства фейри, вечно юного и прекрасного, чья возлюбленная растворилась в морских волнах, а друг – или воспитанник? – выбрал судьбу человека, состарился и умер.

Отыскать Фэй удалось не без труда – та непритворно увлекалась прогулкой и надолго застряла у лавки, где торговали выпечкой, похуже, чем у Нив, но вполне приличной. Правда, долго уговаривать девушку отправиться на работу к профессору Фоксгловзу не пришлось. Купив несколько пирожков – на гостинцы, она позволила усадить себя в кэб и укатила в библиотеку.

Вернувшись к часовой башне, Киллиан обнаружил, что компаньона и след простыл. Дома его тоже не оказалось. Нив готовила ужин, и отвлекать её было чревато последствиями… Дядя О’Рейли только позавчера клялся, что выгодных дел пока на примете нет, а идти через полгорода в паб, чтоб перекинуться словечком с острой на язык Эмили Ли, по гнусной погоде не хотелось. Немного поразмыслив, Киллиан решил скоротать день за книгой у камина, тем более что в последнее время редко выпадала такая возможность.

Но около четырёх часов пополудни в дверь вдруг постучали.

На пороге стоял профессор Фоксгловз, запыхавшийся и взволнованный. Шапочка его съехала на затылок и удержалась, кажется, по случайности. Низ профессорского балахона был густо заляпан грязью.

– Добрый вечер, – поздоровался старик, пытаясь казаться степенным и невозмутимым, но голос ему изменил. – Надеюсь, я не помешал, нет?

– Нет, что вы, – ответил Килилан несколько растерянно. В душу ему закрались недобрые подозрения. – Проходите, я рад видеть вас в любое время…

– Скажите сразу, ваша кузина, мисс О’Коннор, сейчас ведь дома? – прервал его профессор, глядя едва ли не с мольбой.

– Нет, – ответил он, холодея. – А разве она не у вас?

– В том-то и дело, что нет, – придушенно ответил Фоксгловз, бледнея. – Ваш почтенный компаньон ещё днём наведался ко мне и сообщил, что она всё же придёт. Я прождал несколько часов, а затем вышел во двор и увидел там большую корзину, которой утром не было… и вот это, – и он дрожащей рукой протянул маленький надломленный цветок.

Трёхцветную фиалку.

И при взгляде на неё такая чудовищная тяжесть навалилась вдруг, как если бы великан с размаху опустил свой молот на пышную туманную шапку Дублина, обращая её в нечто тяжёлое и вязкое, непригодное для дыхания, вроде глины.

– Ганконер, – слетело с языка слово бездумно-легко, а тело от ужаса на мгновение стало свинцовым, неподъёмным. – Её увёл ганконер, как и прежнюю вашу помощницу, профессор. Так и знал, что нельзя отпускать кузину одну… Но почему же она ушла? Она ведь такая благоразумная…

Старик охнул, и глаза у него потемнели. Он привалился к дверному косяку, царапая слабыми пальцами рёбра через плащ и хламиду.

– Ганконер, надо же… Следовало бы догадаться, да… Мне что-то дурно, юноша. Где тут можно присесть?

Узкоплечий и высохший от старости, профессор Фоксгловз оказался неожиданно тяжёлым. Киллиан с трудом довёл его до дивана, уложил и замер в нерешительности: что делать? Нестись тотчас выручать кузину – и оставить беспомощного старика одного? Вызвать и дождаться доктора – и подвергнуть опасности Фэй?

Замешательство разрешила Нив. Она сунулась в приоткрытую дверь – в каждой руке по перьевой метёлке для пыли. Внимательно посмотрела на профессора, тяжело вздыхающего и бледного, затем глянула на пол, заметила обронённую фиалку и сдвинула грозно белёсые брови:

– Вот говорят, что ум у меня лошадиный, не хватает его, чтоб всякое мудро закрученное уразуметь. Но тута даже я соображу. Умыкнули девочку?

– Да, – ответил Киллиан, чувствуя некоторое облегчение.

Полукровка переложила обе метёлки в одну руку и решительно хлопнула ими по свободной ладони, сверкнув зелёными глазищами:

– Вот и беги за ней. А я за этим вот худосочным пригляжу. Авось копыта не протянет, травок пожуёт – как новенький будет.

– Я, прошу прощения, не конь, чтобы травку жевать, – вяло подал голос с дивана профессор. Нив тут же подскочила к нему, приговаривая:

– Ну, не конь, так и не жеребец, да и не жеребёнок подавно… А травки – они всем добро приносят, ежели меру знать. Ну-ка, дедушка, садись, сейчас мы тебе ноги в тепло укутаем, а там, глядишь, отвар поспеет, горький – хоть плачь…

– Утешила, – улыбнулся он слабо, но всё же попробовал сесть. А Нив обернулась и замахала руками:

– А ты чего стоишь? Бегом! Как хозяин появится, я ему всё скажу.

Киллиан влез в сапоги, подхватил тёплое пальто – и выскочил за порог.

«А оружие-то!»

Он выругался, хлопнул себя по щекам, приводя в чувство, вернулся в дом, забрал револьвер, который почти наверняка так бы и не понадобился, и снова побежал на улицу, останавливать кэб. Начинать поиски следовало с того места, где Фэй пропала. А пока экипаж с сонным возницей издевательски медленно катил по опустевшим к вечеру улицам, в голове вертелась одна мысль: куда пропал Айвор?

«Не может же он просто нас бросить…»

Проникнуть во двор библиотеки оказалось нелегко. Она примыкала к Колледжу, и посторонних туда не пускали. Лгать о назначенной встрече было опасно – кто-то мог видеть, как профессор Фоксгловз уходит. Оставалось только одно: сказать часть правды, позволяя собеседнику додумать остальное.

– Видите ли, в чём беда, – начал Киллиан осторожно, обращаясь к констеблю, зевавшему у входа. – Профессору стало дурно, он сейчас отдыхает в моём доме близ Рыночной площади. Вернуться пока не может, увы. Поэтому мне необходимо срочно попасть во двор библиотеки… – и он выразительно умолк.

Констебль подозрительно сощурился:

– Профессор оборонил что-то, что ли?

– Не могу сказать, – обезоруживающе улыбнулся он. – Вопрос весьма деликатный. Но если вы опасаетесь, что я могу зайти куда-то не туда, можете дать мне сопровождающего. Дело срочное, между тем, нельзя медлить.

– Подозрительный ты, парень. – У констебля дёрнулся ус, изрядно подмокший от тумана. – Где-то я тебя уже видел…

– О, тут два варианта, – вкрадчиво ответил Киллиан. – Либо мы встречались тут же, недавно, когда я сопровождал свою кузину к профессору Фоксгловзу. Ему нужна была помощница, и рекомендации мисс О’Коннор его вполне устроили. Либо мы виделись с вами раньше, в участке. Мой дорогой дядя работает старшим констеблем. Его имя О’Рейли…

И если первое упоминание прошло мимо, то второе подействовало крайне благотворно.

– Так вы, сэр, приходитесь племянником старине О’Рейли? – смягчился констебль и даже сменил обращение. – Имею честь с ним дружить, признаться. – В переводе на нормальную речь это означало, вероятно, что они временами посиживают вместе в пабе. – Погодите немного, я сам вас провожу во двор. Только кликну кое-кого, чтоб ворота без охраны не оставлять…

Вскоре на смену усатому констеблю пришёл другой, высокий и тощий, немного помоложе. А Киллиан наконец попал во двор, который отделялся от дороги небольшим садом, запущенным и по осени унылым. Ветви яблонь так низко клонились к земле, что едва не касались жухлой травы, ближе к ограде плотно росла ежевика, и ни на одной колючей плети не было видно ни клочка ярко-синей ткани, ни даже ниточки.

«Значит, через заросли никто не протискивался. Уже хорошо».

– Скажите, сэр, а вы здесь с самого утра присматриваете?

– С полудня, – ответил усатый и вздохнул. – Хотя и отлучался пару раз, погреться и глотнуть грогу. Погода, надо заметить, не самая лучшая.

– Соглашусь, – Киллиан наклонил голову. – А не видели вы мою кузину, новую помощницу? Она как раз днём должна была прийти. В сером плаще и в синем платье.

Констебль задумался.

– Нет, похоже, отходил как раз. А то бы запомнил. Девицы нечасто в библиотеку заглядывают… Хотя появлялась сегодня одна. Но точно не ваша кузина.

– А кто же?

– Цветочница вроде бы, – нахмурился усатый. – Да, точно, цветочница. Сперва ходила туда-сюда у ограды, потом исчезла. Корзина у неё была, а в ней что-то рыжеватое с голубым… А это не она там валяется? – и он вдруг указал на ближний конец двора.

Киллиан посмотрел и споткнулся на полушаге.

На траве лежала небольшая корзина. Но принадлежала она вовсе не цветочнице: внутри оказались пирожки и – от этого по спине пробежал холодок – крохотный свёрток с восковыми затычками для ушей.

– Ну, сэр, где искать-то будете, что профессор потерял?

– Уже нашёл, – откликнулся он. – И мне срочно надо поговорить с человеком, который вас подменял. Профессора обокрали.

Констебль обмер. Рот у него раскрылся, а усы бессильно обвисли.

– Твою ж… – с трудом проглотил ругательство горе-страж. – Что же у него украли, сэр?

– Помощницу, – ответил Киллиан и поднял корзину, демонстрируя её содержимое. – Это моя кузина утром несла в библиотеку. А час назад к нам домой явился сам профессор Фоксгловз, очень встревоженный, потому что его помощница, видите ли, не дошла. Как видите, во двор она всё же попала…

– Что ж вы сразу не сказали?! – взревел констебль и осёкся, устыдившись вспышки.

– А вы бы позволили мне пройти, если б я сказал, что ищу свою кузину, которая, возможно, пропала, но я в этом не уверен?

– Нет, потому что никакой кузины я сюда сегодня не пропускал… – уверенно ответил усатый и запоздало сообразил: – Ах, чтоб я сдох!

«Вот-вот», – мрачно подумал Киллиан.

Дело нравилось ему всё меньше.

Второй страж оплота знаний сперва рассказывать ничего не захотел. Бубнил на одной ноте, что-де никаких девиц не видел, а корзинка… что корзинка? Её можно и через ограду перекинуть. Но когда усатый констебль, очевидно, старший по званию, дал волю своему раздражению и рявкнул хорошенько, сутулый сознался, что днём пропустил во двор одну девицу.

Молодую рыжую цветочницу, почти девочку.

– Клянусь всеми святыми, не знаю, что на меня нашло, – отвёл он глаза в сторону. – Помнил ведь, что профессор строго наказал никого не пускать, кому не назначено. А она глянула из-под капюшона, сунула мне в руки маленький букет и подмигивает: на минуточку, мол. Чего-то у меня в голове помутилось, я ворота и открыл. Только прочухался, слышу – Пирс окликает, мол, возвращайся, меняемся.

– Так и было, – подтвердил усатый и задумался.

А погодите-ка, сэр. Кое-что припоминаю. Как раз, когда я вернулся, то на улицу выглянул. И вижу – внизу у перекрёстка кто-то в кэб садится. Или наоборот, выходит? Словом, мелькнуло ещё что-то синее… А вы говорите, кузина-то в каком платье была?

– В синем, – ответил Килилан и, поблагодарив констеблей, распрощался с ними.

Внутри всё словно смёрзлось в ледяной ком. Как найти один кэб из сотен, если он вообще был? Особенно когда время поджимает? Чуть дальше за перекрёстком, у паба, сидела нищенка, но она клялась и божилась, что никаких садящихся в кэбы девиц в синих платьях не видела. И выходящих – тоже. Да и вообще девицы, если судить по её словам, в Дублине отродясь не водились. Окна соседних домов были по холоду плотно закрыты ставнями, на стук в двери никто не открывал, а дальше и вовсе начинался парк, а там – ищи свидетелей, пока не сам посинеешь.

Или не состаришься.

«А Фэй тем временем…»

Додумывать эту мысль не хотелось. Уж больно живо представлялась тёмная комната, где провела Агата несколько дней – растрёпанная, не помнящая себя, с разбитым сердцем. И зазвучал в ушах голос мистера Фланагана:

«Да чтоб все эти чудеса провалились разом!»

– Нет, – вслух произнёс Киллиан, опираясь плечом на фонарный стол. Парк расстилался по правую руку, почти невидимый за туманом. – Если Фэй и можно сейчас спасти, то лишь чудом. Айвор! – закричал он, обжигая горло холодом на вдохе. Степенные пожилые супруги в дальнем конце улицы одновременно обернулись на голос, а потом женщина принялась шептать что-то на ухо спутнику, и оба ускорили шаг. – Айвор, ты мне нужен, правда!

Где-то в тумане, выше по улице, прогарцевала невидимая отсюда лошадь. Сердце забилось чаще в такт перестуку копыт. Киллиан торопливо расстегнул пальто, жилет, рубаху и выдернул тисовую веточку на шнурке и прижал к губам, шепча:

– Айвор, Айвор, Айвор…

И он откликнулся.

Сначала пришёл смех – ласкающий и прохладный; так в летнюю ночь падает на голую кожу тончайший шёлковый отрез и скользит. Потом – лёгкое прикосновение чужих пальцев к затылку и запах цветущего клевера и тимьяна, развеявший душную предзимнюю сырость. Наконец туман раздался в стороны, и Айвор возник за правым плечом, одновременно сияющий и тёмный – сплошь в чёрном, с серебристой меховой накидкой на плечах.

– А я всё ждал, когда ты меня окликнешь, – насмешливо дунул он компаньону в ухо. – Совсем не меняешься, мой маленький друг. Но сейчас ты хотя бы научился звать на помощь, если вдруг падаешь в омут и не можешь выплыть. Хвалю!

То ли от привычного звука голоса, то ли от насмешливого тона беспокойство отступило. Зато накатил запоздалый стыд из-за собственной беспомощности: как же так, взрослый мужчина и сыщик, а справиться с таким простым делом не сумел.

– Фэй похитили, – сказал Киллиан, оборачиваясь и заглядывая Айвору в глаза. Они были черны, как беззвёздная зимняя ночь, и ярки, словно вспышка молнии в этой ночи. – Девочка, похожая на цветочницу, увезла её в кэбе. Возможно, одурманила.

– Что похитили – знаю, – кивнул тот. – Не знаю лишь, куда увели, но это мы скоро выясним… Точнее, выяснишь ты.

– Да?

– Да. Ты же у нас чист и нетронут? – поддразнил его Айвор и развернул лицом к парку. – Как только увидишь путь – поддайся чувствам и иди. Братец может спрятаться от меня, но не от тебя. Особенно если я уберу вот это, – и он одним рывком сдёрнул шнурок с тисовой веточкой.

Киллиан почувствовал себя обнажённым на городской площади в торговый день, хотя всё остальное было на месте, вплоть до шейного платка. Застегнулся неловко, поднял воротник – и послушно взглянул на парк. Сперва ничего необычайного, конечно, не увидел, да и едва ли можно было многое рассмотреть за туманом. Но затем за белой пеленой стали проступать яркие пятна – синие, жёлтые, оранжевые…

В голове слегка зазвенело.

Первые шаги дались нелегко, словно сквозь толщу воды. Потом ноги стали двигаться сами, быстрее и быстрее, а глаза уже видели только цветы – нежные фиалки в грязи, на побуревшей траве. Яркие лепестки сливались в огневеющую тропинку, в путеводную нить. И скоро он бежал, не разбирая дороги, позабыв и об Айворе, и о Фэй. Дважды пересёк улицы, нырнул в подворотню, уткнулся в приоткрытую заднюю дверь – и вошёл, не колеблясь.

А там пела флейта.

Мелодия то взлетала, то опадала, и окутывала его липкой паутиной безволия. Даже когда звуки умолкли, в голове остался туман, расчерченный фиалковыми штрихами – синие пятна, жёлтые точки, точно сморщенные лица под капюшонами.

– Не совсем то, на что я рассчитывал, – донеслось откуда-то издали. Голос был незнакомым и столь же чарующим, как и ядовитая флейта. – Но даже лучше. Он зря отпустил тебя, мальчик, после того, как сам же бросил мне вызов.

– А это мы ещё посмотрим. Здравствуй, братец. А ты очнись, мой прелестный друг.

Наваждение спало, точно его и не было.

Киллиан от неожиданности пошатнулся, но сумел устоять на ногах. Он находился в большой комнате, освещённой газовыми лампами. Справа тянулась наверх крутая лестница со скверно отёсанными ступенями, сплошь в зацепках. Слева, у окна, стоял письменный стол, за которым восседал среднего роста мужчина, не слишком юный, но и не в летах, облачённый во всё коричневое. Черты его были непримечательны: квадратный подбородок, тонкие губы, над ними ниточка усов, прямой нос, глаза с чуть опущенными уголками… Незнакомец носил очки в необычной оправе, очень тонкой, золотистой, и даже дома не снимал шляпу. В правой руке он держал удлинённую флейту из светлого металла – не как музыкальный инструмент, но наподобие кинжала.

«Ганконер? – с недоумением подумал Киллиан. – Что-то не тянет на безупречного красавца, способного очаровывать девушек одним взмахом ресниц».

А вслух спросил:

– Где моя кузина?

– О, уже очнулся? – слегка удивлённо выгнул кривую бровь «ласковый любовник». Отвечать на вопрос он, похоже, не собирался. – Сильная воля. Я думал, что хорошо затуманил его разум…

– Было бы что туманить, – обидно рассмеялся Айвор и обнял компаньона со спины, прижимаясь щекой к щеке. – Ну же, попробуй ещё раз. Будешь удивлён.

– Не боишься потерять своё сокровище? – усмехнулся ганконер. Никакого страха он не испытывал, кажется. И на преступника, застигнутого на месте, совсем не походил. – Той девице твоё колдовство не помогло.

– Причём здесь колдовство, глупый мой, – мурлыкнул Айвор, и в голосе его послышались опасные нотки. – Покорить можно только свободного человека. А его сердце принадлежит мне – во веки веков, пока мир стоит.

Ганконер фыркнул, взвешивая флейту в ладони:

– А ты всё так же самоуверен… – и вдруг осёкся, приглядевшись внимательней. Затем вздохнул и отложил флейту на дальний конец стола. – Так вот что ты имел в виду. И не жалко?

– Нет.

– Выбор сделан, значит? – За его словами стояла настоящая злость.

– Как видишь, – лукаво улыбнулся Айвор и погладил компаньона по голове. А потом продолжил негромко: – Зачем ты устроил такой переполох? Тебе достаточно одной на десять лет. Зачем губить их десятками?

«Ласковый любовник» как-то совсем по-человечески вздохнул и отвернулся к окну, протирая свои чудные тонкие очки рукавом рубашки.

– А если мне не нравится твой выбор? Если я хочу для себя иного? Белая госпожа говорила правду, слова её сбываются. Но ни один из предложенных путей мне не по нраву. Буду спасаться, как могу.

Айвор сомкнул руки плотнее. Киллиан охнул от боли.

«Что здесь происходит? На арест преступника не похоже, уж скорее на семейное объяснение…»

– Значит, как можешь… Что ж, мне до сестры далеко, но вот тебе моё предсказание, – сказал компаньон устало. – Ты переживёшь войну. Только станешь тенью, крысой, пожирающей всё подряд, бездумной и вечно голодной. Как, устроит тебя такой путь?

Собеседник стиснул зубы.

– Его я хотя бы выберу сам.

– Ну, как знаешь, – вздохнул разочарованно Айвор, выпрямляясь. Киллиан украдкой перевёл дыхание. – Впрочем, для таких, как ты, есть ещё один способ… Ступай в свиту к моему безумному кузену.

Ганконера пробила дрожь.

– Эн Ро Гримм? – спросил он, подрагивающими пальцами водружая очки на переносицу. Тёмно-карие глаза отсверкнули колдовской зеленью.

– К нему, – подтвердил компаньон сдержанно. – Не забудь сказать только, что сперва просился ко мне, но я отказал, потому что…

– …стал позорно слаб и растерял почти все святилища, – продолжил за него «ласковый любовник», слабо улыбнувшись. Выглядело это так, словно последняя фраза прежде звучала уже не раз.

Айвор только руками развёл:

– Вот видишь, сам знаешь, что говорить. Дотянешь до ближайших Игр, а там и сам мир уже изменится.

– Посмотрим, – уклончиво ответил ганконер и спросил вдруг, резко обернувшись: – А могу я взять с собою дочь?

На секунду компаньон заледенел, а затем черты его смягчились. Он рассмеялся тихо, выудил из кармана веточку на шнурке и надел Киллиану на шею.

– Вот оно что… Значит, ты копил силу не для себя. Что ж, попробуй. Господин Эн Ро Гримм падок на лесть. Не забудь только поругать меня перед ним хорошенько.

– Непременно, – кисло улыбнулся ганконер. – Скажу, например, что теперь поклоняются тебе только девицы, молодые и глупые.

– Хорошая мысль, – подмигнул Айвор. – Тем более, что так оно и есть… А где наша прелестная девица, кстати?

Ганконер указал на лестницу и махнул рукой:

– Забирайте. Я не тронул её, хотя был соблазн вернуть твоему мальчишке подпорченную игрушку. А какой бы у неё дивный был опыт: возлечь сперва со мною, а затем с тобой…

Киллиан вспыхнул, как от пощёчины. Но Айвор ему и с места двинуться не позволил – мало что перехватил поперёк груди, так ещё и рот ладонью зажал.

– Раз ты удержался, дорогой названный брат, то явно заразился от нашей девицы благоразумием. Что тебе прежде было несвойственно. А ты очнись, Флаэрти, – добавил он едко. – Тебя дразнят, а ты сразу открыться готов? Жизнь со мной тебя ничему не научила?

– Шмырению, – невнятно ответил Киллиан, пытаясь уклониться от чужой ладони, тёплой и сильной. – И шерпению.

Фейри переглянулись, на диво одинаково – и расхохотались в унисон.

Небольшое приключение прошло для Фэй без вреда. Она действительно обнаружилась наверху, в небольшой комнатке, где пол был земляной и сплошь поросший цветами. Рядом с нею сидела рыжая девица лет шестнадцати, и обе плели венки из фиалок. Завидев кузена, Фэй слегка покраснела и торопливо одёрнула юбки.

– Я не хотела, – сказала она с раскаяньем в голосе. – Правда, не собиралась с нею идти. Но она поцеловала меня в лоб, и я всё сразу забыла…

Айвор утешающее погладил её по голове:

– Тут есть доля и моей вины. Стоило предупредить, что надо опасаться не только мужских поцелуев, но и девичьих. Впрочем, можешь порадоваться: женщины больше пропадать не будут. С названным братцем я договорился… К слову, как тебе на вкус сладкий дурман ганконера?

Фэй задумалась.

– Не знаю, – честно призналась она. – Сперва, конечно, было забытьё. Но никакого сладкого дурмана не припомню. Просто я была там – и вдруг оказалась здесь.

Рыжая девчонка, глядя на неё, хихикнула в кулачок и снова уткнулась в свой венок. А Айвор презабавно вздёрнул брови и оглянулся на компаньона с самым что ни есть трагическим выражением лица:

– Вынужден тебя огорчить. Раз на твою дорогую кузину не подействовало колдовство братца, то объяснение может быть только одно. Она в кого-то влюблена до полного умопомрачения.

– Влюблена? – растерянно переспросил Киллиан, искоса взглянул на Фэй – и начал заливаться краской ни с того ни с сего. У кузины тоже щёки запылали.

Словом, всем стало страшно неловко – кроме виновника происшествия, разумеется.

Больше других спасению Фэй обрадовался профессор Фоксгловз. Благодаря травкам, поднесённых заботливой Нив, он несколько воспрянул духом. И после небольшого праздничного застолья в честь удачного завершения дела произнёс зажигательную речь об опасностях, кои подстерегают красивых девиц, о храбрости и великодушии фейри и о том, что истинная любовь преодолеет все преграды.

Даже возраст, да, да.

При этом он многозначительно посматривал на келпи-полукровку и изредка потряхивал своею седой гривой. Но так как к тому времени котелок с глинтвейном почти опустел, никто его намёков, кажется, не заметил. Кроме Киллиана, который побоялся озвучивать свои выводы вслух.

Всё же у Нив удар сильный, характер строгий, а копыто тяжёлое. Не каждый выдержит – даже во имя любви.

Глава 9. Платье из инея, башмачки изо льда

За долгих пять лет, что минули с тех пор, как над старым домом на углу Рыночной площади появилась резная вывеска «Тимьян и Клевер», Киллиан Флаэрти выслушал немало просьб. Заглядывал дуллахан в поисках собственной головы; умолял о встрече с красавицей бааван ши древний старик с шотландского нагорья, увидавший её в юности да так и не сумевший забыть; пэдфут, до ушей перепачканный в машинном масле, заказывал горячую ванну, ругательски ругая новомодные автомобили; заявился однажды седой драк, любитель затащить в омут неосторожного ребёнка, и попросил найти пропавшего сынишку, которого-де выкрали с мелководья бродячие циркачи…

Но была просьба, что повторялась из года в год. Порой её произносили сквозь слёзы, придушенно, иной раз – гневно и бессильно, а слова оставались прежние:

– Верните нам дочку!

Больше, чем неосторожных путников, утопленных келпи, или пьяных фермеров, настрадавшихся по пути через болото от проделок бэллибогов, или жадин, прогневавших брауни, в Ирландии было только глупых, влюбчивых девиц.

На Айвора подобные разговоры нагоняли тоску. Изредка, под настроение, он мог поинтересоваться, насколько хороша собой пропавшая дочка и стоит ли она беспокойства – может, лучше не горевать, а праздновать, что от засидевшейся в невестах «кобылки» избавиться повезло. Но ни к чему хорошему бесстыдное любопытство не приводило. Измученная от беспокойства мать могла и чувств лишиться, осерчавший отец – замахнуться на бессердечного нахала.

А разбираться приходилось Киллиану – и пропажу искать тоже. Особенно трудно бывало, когда просить о помощи являлся не богатый лорд или прекрасная леди волшебных кровей, а немолодая простушка в сером траурном платье.

– Где вы, говорите, видели Шевонн в последний раз, миссис Майлз? – повысил он голос, не позволяя компаньону вмешаться в разговор.

Айвор фыркнул и ночной птицей вспорхнул на спинку кресла перед камином; взметнулись тёмно-зелёные шелка, перетекли ртутью серебристые меха накидки… Сел – и замер, глядя на языки пламени, будто бы и ни при чём он. Миссис Майлз, дородная голубоглазая женщина с жёсткими волосами, похожими на прошлогоднюю солому, невольно проводила его взглядом и лишь затем пробасила простуженно:

– На холме, что к югу от моста в Дримне. Мы там и живём. Дом хороший, супруг мой построил, пока жив был, да для меня с доченьками он велик стал, как старшие-то сыновья свои дела заимели и прочь съехали. Я к нам тётушек зазвала и деда, он-то уж совсем немощный, в поле работать не может, а у нас-то с лавки хоть прибыток и небольшой, а на всех хватает. А, то я сказать-то хотела… – задумалась она и шмыгнула носом. – А, да, про Шевонн-то. Шевонн у нас всё время под приглядом была – самая красавица, старшенькая моя. То с тётками сидела, кружевному мастерству училась, то мне по хозяйству помогала, а если наружу и выходила, то непременно со служанкой. И завсегда такая послушная, скромная – отрада для глаз. А нынче осенью, как холодать стало, точно попортилась.

– Попортилась? – Айвор обернулся с любопытством. – Подурнела? Или стала дерзить, ругаться, перечить? Может, к ней женихи зачастили, и соседи распустили языки?

– Нет, да вы что! – перепугалась миссис Майлз. – До этакого, слава всем святым, дело не дошло. Нет, пропадать она стала. Уходила на холм, на весь день, правда, брала с собой крючки да нитки – кружево вязать. И возвращалась каждый раз с рукодельем, страсть каким красивым – то салфетка, то перчатки, а два дня на третий и целую шаль вывязывала. Надо б мне её порасспрашивать тогда, а я и не смела. Каждому же видать – работает она, не с парнями шашни крутит. А уж где, дома или на холме, под тисом…

– …неважно, пока её мастерство доход приносит, – недобро сощурился Айвор. – Так, так. Не похоже что-то на порченую девицу.

Киллиан хоть и промолчал, но мысленно согласился. От обыкновенной на первый взгляд истории о соблазнении красивой дурёхи повеяло вдруг волшебством; да не простым, а особенным – если допустить, конечно, что бывает простое, скучное волшебство.

Миссис Майлз засмущалась, осунулась, как квашня, однако же продолжила:

– А кабы прогулками у ней всё кончилось, меня б тут и не было. Но аккурат под первые заморозки вернулась Шевонн с холма с мотком ниток – шёлк не шёлк, гладенькие, блестят, и на вид – белее снега. И тотчас же заперлась у себя. Три дня и три ночи работала, не ела ничего и пила только воду. А чистоту блюла, что твоя королева – трижды в день умывалась, на вечерней и утренней заре купалась, всё розовое масло на себя извела, транжира этакая. А как четвёртый день пошёл, работу она закончила – дивное платье, белое, как у невесты, и всё сплошь из кружева. Отродясь не видала, чтоб кто так быстро работал! Я её спрашиваю: «Откуда нитки-то?». А она – глазки в пол: «У подружек выменяла». Я ей: «Приданное себе, что ли, шьёшь? На примете кто есть?». «Нет», говорит. А потом добавляет: «Но платье моё. Я в нём перед белой госпожой плясать буду». Тут я, признаться, осерчала. Поняла, что фейри мою девоньку сманивают. Вы не подумайте, господин, я ваш народ уважаю! – горячо обратилась миссис Майлз к Айвору. – Брауни у меня завсегда кормленный-перекормленный, я родному сыну такого вкусного хлеба не давала, как ему… Да вот только всё одно – мать я, и дочку свою отдавать не хочу, вот. И потому сказала ей: «Ни к какой госпоже не пойдёшь!». Тут-то она и пропала.

– Неделю тому назад, – уточнил Айвор задумчиво. Миссис Майлз кивнула с жаром:

– Ну да, аккурат неделю! Спервоначала-то мы её сами искали. А теперича уже смекнули: простому человеку Шевонн домой не возвратить. Мы тут подсобрали кой-чего, – засуетилась она, выволакивая из-за объёмных серых юбок двухведёрную корзину, прикрытую кружевным платком – точь-в-точь древняя ведьма из сказки, что из подола целый корабль достала. – Снеди всякой, оно лишнее не будет… А ещё четырнадцать фунтов и два шиллинга. Если этого мало, сэр, – опустила голову миссис Майлз, – могу две кружевные шали добавить. Одну тётка Мэг делала, другую Шевонн.

К щекам у Киллиана подкатил жар, хотя стыдиться тут было нечего. За то, чтоб вернуть дочку или возлюбленную к родному очагу, платили и больше; немолодой лорд с ходу предложил сто фунтов за один только разговор с красавицей-невестой, которая повадилась плясать среди фейри на холме да так там и осталась. Но то лорд, который ест золотой ложкой с серебряной тарелки – он за раз может в десять раз больше потратить на породистую лошадь. А вдову, что в одиночку справляется с лавкой и содержит не только дочерей своих, но и престарелых тёток, и немощного деда, обирать совестно.

Айвор скосил взгляд на компаньона и понимающе усмехнулся.

– Шаль, сделанная руками Шевонн… Хороший подарок будет для кузины, верно, Флаэрти? – подмигнул он лукаво. И обернулся к миссис Майлз: – Оставь корзинку здесь, женщина, а деньги пока придержи. За шалью мы наведаемся в Дримну прямо сейчас, заодно и на холм посмотрим. Дочь ты ещё увидишь и даже поговоришь с нею, это я обещаю, – произнёс он тихо и веско, наклонив голову. – Но не больше. Возвращаться или нет – ей решать. Согласна ты на такую сделку?

Миссис Майлз, хоть и выглядела несчастной, однако спорить не решилась. Глядя на приятеля-фейри, необыкновенно серьёзного и словно бы потускневшего, Киллиан и сам не отваживался возразить.

Торжественно передав корзинку Нив, все трое погрузились в кэб. Айвор по обыкновению обернулся чёрной кошкой и устроился на коленях у компаньона – да так и пронежился до самой Дримны, то один бок подставляя под пальцы, то другой, да изредка выпуская когти. Домишко у Майлзов оказался обветшалый, но чистый; пожалуй, взрослым сыновьям там и впрямь стало тесновато, потому они и съехали, а старикам и девицам маленьких тёмных комнат хватало. Сбоку была пристроена лавка, сейчас закрытая. На вывеске виднелись портновские принадлежности и перчатки. Больше ни одного магазина Киллиан в округе не углядел – может, смотрел плохо, а может, покойный мистер Майлз обеспечивал всех соседей, и в других торговцах нужды не возникало.

– Холм вон там, – показала рукой вдовушка, ещё больше раскрасневшаяся и усталая. На лбу у неё выступила испарина. – А шаль я вынесу…

– Принесите прямо на холм, – мурлыкнул Айвор, спрыгивая из рук компаньона в жухлую траву, подёрнутую инеем. Затем встряхнулся всем кошачьим тельцем, потянулся – и снова стал сам собою, только меха на его накидке слегка потемнели. – За мной, Флаэрти! Хочу проверить кое-что, пусть сомнений почти и не осталось. Белая госпожа, надо же… Давно я не слышал этого титула, и вдруг о ней вспоминают второй раз за месяц, – покачал он головой.

Взгляд его потемнел, как зимнее небо к вечеру.

– Может, совпадение? – предположил Киллиан, едва поспевая за лёгким шагом фейри.

– Совпадение? – Сухой вереск хрустел под ногами, и ему вторил шелестящий смех. – Весьма человеческий ответ. Я бы сказал, что это приглашение… Неужели время вышло?

Последние слова прозвучали совсем тихо; можно было бы даже подумать, что это ветер запутался в мёртвой траве.

Пусть холм находился и недалеко от дороги, но случайный путник бы его не увидел. Показалась сперва согбенная до самой земли ива с расколотым стволом, старая, как сама земля. Дальше стояли навытяжку, точно королевская стража, дубки, ныне побитые холодом. И лишь за ними показался пологий склон, сплошь заросший клевером вперемешку с ползучим тимьяном и с розмарином – чахлые, искривлённые кустики цеплялись за почву словно бы из последних сил. И чем выше, тем гуще становился иней на траве, пока он не застлал всё колким белым одеялом. Но если внизу пахло прелыми листьями, размокшей дорогой и дымом от печных труб, то здесь воздух был как в яблоневом саду по весне. И дышалось легче, и в груди становилось тепло, и чудился девичий смех – оглянись, и встретишься взглядом с красавицей.

От вершины, плоской и широкой, спускалась по спирали тропинка, едва намеченная звериными следами. А на противоположном от дороги склоне, аккурат посередине между подножием и вершиной, стоял сухой молоденький тис, прямой, как стрела. Айвор сбежал к нему, не оставляя отпечатков в рыхлом инее, и протянул руку. Ветвь, хрупкая и мёртвая, вздрогнула и сама потянулась к изящным пальцам. И одно прикосновение разбудило жизнь; развернулись нежные листья-иголочки, повеяло ароматом древесных соков и солнца, запутавшегося в траве.

Айвор замер на несколько секунд, а затем отвернулся и стал медленно подниматься обратно. Тисовая ветвь за его спиною роняла пожелтевшие, пожухнувшие иголки в иней.

– Как я и думал, – произнёс он ровным голосом. – Что ж, одна весть хорошая – я знаю, где и когда будет плясать Шевонн перед белой госпожой. Беда в том, что нас не приглашали, а без приглашения туда не попасть.

– Куда же? – Киллиан вновь еле поспевал за компаньоном, но тот и не думал обождать.

– В Лондон. Слышал историю о том, как неосторожное королевское слово на веки вечные отдало королевский дворец во власть фейри… – он сделал небольшую паузу, улыбаясь уголками губ –…на одну ночь в году?

Запах яблоневых цветов исчез; меньше стало инея на земле, и показалась старой ивой дорога, по которой бежала от моста, спотыкаясь, миссис Майлз с раскрасневшимся носом. Киллиан спрятал озябшие кисти в рукава, невольно горбясь на сыром ветру, и покачал головой:

– Не приходилось. Но в Дублине не больно-то охотно говорят о том, что творится в Лондоне.

– Люди, – усмехнулся Айвор, замедляясь и наконец-то позволяя компаньону поравняться. – Я вот ценю свой народ, в каком бы краю он ни обитал… Правда, с кузеном Эн Ро Гримм из Бретани предпочёл бы не встречаться с глазу на глаз, но не о том речь. Слушай. Десять лет назад ваша королева Элеонора сочеталась браком с принцем Вильгельмом Австрийским. И аккурат к свадьбе закончили наконец строить дворец, первый камень которого заложили одновременно с первым криком новорождённой принцессы Элеоноры. И дворец вышел таким прекрасным, что королева, гуляя там с молодым мужем, никак не могла удержаться и всё нахваливала башенки и галереи, залы и подвалы. А под конец возьми и скажи, – тут взгляд Айвора стал хитрым. – «Право, волшебный дворец! Роскошней, чем чертоги под Холмом! Только фейри здесь не хватает – а ведь они неплохо смотрелись бы в нашем саду». И вдруг послышался голос будто бы её мужа: «А вы пригласите их, если так считаете». Королева Элеонора рассмеялась и сказала: «А вот и приглашу! Пусть приходят на рождественский бал, только непременно с цветами. Правда, изящная шутка, мой дорогой супруг?». Но когда она обернулась, то увидела, что муж её остался в саду, а она сама идёт по галерее с прекрасным юношей – волосы точно солнечный свет на закате, глаза точно расплавленное золото, а улыбка лукавая. Это был сын госпожи ручьёв и долин, которому вздумалось пошутить. Но слово есть слово – и с тех пор уже десять лет каждый год, одну ночь сразу после Рождества во дворце веселятся фейри. Правда, из уважения к королеве Элеоноре, которая сдержала обещание, прийти на этот бал могут только те, у кого есть королевское приглашение.

– И даже ты не сможешь пробраться во дворец без него? – недоверчиво воззрился на компаньона Киллиан. Тот пожал плечами:

– Отчего же, смогу. Но это, мой очаровательный друг, дело чести. Слово королеве давал мой дальний родич – господин звонких флейт, багряных закатов и цветущих лугов, сын великодушной госпожи ручьёв и долин. Мы, правда, зовём его между собою Златоглазкой, – улыбнулся вдруг Айвор – настоящей, тёплой и живой улыбкой, в которой сквозила любовь и немного насмешки. – Но не вздумай обратиться к нему так, если тебе дорог… Если хочешь оставаться джентльменом.

Киллиан невольно положил пальцы на пояс и ускорил шаг.

– Он такой грозный?

– Нет, – ответил без улыбки Айвор. – Но у него есть грозный друг, тёмный друг – вот и вторая причина держать слово и беречь пуще зеницы ока честь господина звонких флейт, багряных закатов и цветущих лугов. Не вешай нос, Флаэрти, на бал мы попадём, обещаю. Приглашение я раздобуду – ты ведь не сомневаешься во мне?

– Сомневаюсь или нет… Будто у меня есть выбор, кому ещё довериться. И, между прочим, завтра уже канун Рождества, так что времени осталось немного, – вздохнул Киллиан. Компаньон развеселился:

– Тем хуже для тебя. Кстати, вот и та неряшливая женщина, позабыл её имя. Ну-с, взглянем на шаль…

Осторожно приняв кружева из рук миссис Майлз, Айвор пробежался взглядом по узорам, затем пропустил шаль сквозь кольцо из пальцев. Вдовушка наблюдала с благоговением, не смея даже лишний раз носом шмыгнуть.

– Сделано человеком, без сомнений, – изрёк наконец колдун-фейри и, скомкав шаль, бросил ею в Киллиана. – Но мастерски. А вот узор мне знаком, и придумали его отнюдь не смертные. Скажи-ка, женщина, на платье, которое сделала Шевонн, был такой же?

– Постарайтесь вспомнить, миссис Майлз, немного смягчил Киллиан грубость компаньона. Но вдова, кажется, вовсе её не заметила:

– Ох, такое и захочешь – не забудешь, сэр! Но узоры всё ж таки отличались, у меня глаз намётан. Эти вроде как на цветы похожи, снегом тронутые. А там и цветы были, и снег, но как издали глянешь – видишь большое дерево, а листья так и трепещут, так и трепещут…

– Довольно, – прервал её Айвор и обернулся к компаньону: – Возвращайся домой, прелестный мой друг, и постарайся чем-нибудь занять свой, без сомнения, деятельный ум до моего прихода. А я покуда раздобуду нам приглашение. А ты, женщина, – обратился он к миссис Майлз, – жди спокойно. Ровно через три дня на холме ты увидишь дочь. И подумай хорошенько, чем ты сможешь удержать её дома, когда она увидала уже белую госпожу и сплясала среди её свиты.

Сказал – и шагнул в сторону, на обочину. Киллиан попытался было удержать его, схватил за рукав, но в пальцах осталась лишь тонкая, нежная паутинка.

Кэб он брать не стал, чтоб лишнего не тратить, и отправился из Дримны пешком. До дома добрался, когда уже давно стемнело. Фэй как раз возвратилась от профессора Фоксгловза и только-только повесила на крючок новый серо-голубой плащ с куньей оторочкой. То был дар от благодарного торговца, который умудрился рассердить кат ши и не надеялся уже вернуть себе прежнюю спокойную жизнь. Фэй сумела полюбовно договориться с проказником – видно, дружба с королём-котёнышем оставила след. Глядя на этот красивый плащ, Киллиан всякий раз ощущал странное неприятное чувство и начинал раздумывать о том, что бы такое подарить кузине, хотя и знал, что она бы ничего не взяла.

– Профессор начал учить меня древнему языку! – воскликнула Фэй вместо приветствия. Щёки у неё раскраснелись от холода, а глаза блестели. – Немножко, правда, чтоб я одни названия разбирала или книгу до нужной главы пролистать могла. У меня теперь там своя чернильница и стол! Я сперва час учусь, а потом иду работать. Ох, дорогой кузен, как ты думаешь, может, зря девиц в университеты не берут?

Из причёски у неё выбился тугой локон. Киллиан протянул было руку, чтоб заправить его обратно за ухо, но вовремя опомнился. Фэй заметила движение и опустила взгляд.

– Зря, конечно, – уверенно ответил Киллиан. – Ты бы, милая кузина, училась там лучше прочих. И точно оставила б позади всех этих сынков лордов и богатеев.

Прозвучало это излишне жарко. Фэй смутилась ещё больше, и молчание стало неловким. Потом она всплеснула руками, по-деревенски неловко, и засмеялась:

– О, а с кухни-то какие ароматы идут! Наверное, Нив ужин готовит. Я ей помогу, дорогой кузен, а ты пока отдыхай.

Изрядно раскрасневшийся невесть отчего, Киллиан сбежал в свою комнату, от души радуясь, что Айвора нет рядом и насмехаться некому. Но к утру, когда компаньон так и не вернулся, облегчение уступило место беспокойству. Нив даже осведомилась сочувственно:

– Может, мне метнуться туда-сюда, копытом его поторопить? Я мигом!

Киллиан уже хотел согласиться, но затем понял, что останется с Фэй один на один, и замотал головой.

Айвор возвратился лишь вечером того же дня, на самое Рождество, но и то ненадолго. Вихрем влетел в спальню компаньона, пока тот переодевался к ужину, и весело объявил:

– Хвали меня, Флаэрти. И восхищайся – приглашения я раздобыл у одного приятеля. Правда, значится там «господин в зелёном и его прекрасная спутница»…

Зная склонность фейри к дурным шуткам, Киллиан сразу приготовился к худшему:

– Фэй на сей раз я никуда не пущу! – твёрдо заявил он. – Хватило того, что она попалась ганконеру. Если тебе нужна спутница, зови Морин. Она, готов спорить, от плясок с фейри никогда не откажется.

Айвор рассмеялся, серебристо и легко:

– Ну уж нет, обойдёмся без колдуний из рода Дары, мой прелестный друг. И не надейся отсидеться дома – пойдём вместе.

Взгляд у компаньона стал слишком пристальным, и Киллиан предусмотрительно отступил на шаг:

– Ты же говорил, что не станешь меня обряжать в платья?

– И повторю. Ещё чего, ты статью не вышел, – усмехнулся Айвор. – Точнее, наоборот, вышел. Но леди нам и вправду нужна, раз в приглашении так записано. А посему, мой очаровательный друг, завтра после заката ступай за калитку и жди. Да, и надень всё зелёное, – прищёлкнул он пальцами.

Сказал – и исчез; слабый аромат суховатого тимьяна растворился в густом запахе пудинга и жаркого. В дверь заколотила Нив, напоминая, что они, мол, только одного человека и ждут.

На Рождество келпи-полукровке достался ворох ярких лент и корзина яблок, Фэй получила кружевную шаль и серебряную брошь с прозрачным синим камнем. А Киллиан не особенно удивился, обнаружив среди подарков новый костюм из мягкой, плотной ткани – зелёный вплоть до шейного платка, а в назначенный срок переоделся и отправился на условленное место.

С заходом солнца изрядно похолодало. Выбелил иней жухлую траву на обочине, и лишь тимьян в саду под яблонями зеленел, словно летом. Киллиан перегнулся через забор и сорвал одну веточку, увенчанную тремя багряными звёздчатыми цветками, и сунул в петлицу. В тот самый момент невдалеке послышалось звонкое цоканье копыт. Он поспешно выпрямился, оправляя костюм, и обернулся.

На площадь вылетела карета, запряжённая четвёркой серебристых лошадей с гривами, точно сотканными из лунного света. Спицы в колёсах были чёрными, а на ободе росли болотные травы. Высокую, сильно выгнутую крышу устилал мох в россыпи волчьих ягод, по четырём углам сидели пёстрые совы, а на месте кучера жались друг к другу две рыжие лисицы. Карета остановилась прямо перед калиткой.

Распахнулись почерневшие от времени дверцы, украшенные ветвями тиса, и выглянула, ступая на подножку, самая прекрасная леди, какую только можно представить.

В волосах её, чёрных, словно омут ночью, и гладких, как спокойная вода, мерцала влажно речная лилия; глаза были тёмными, губы – яркими и влажными. Белая кожа, кажется, никогда не видела солнца, а талию взрослый мужчина мог бы обхватить двумя ладонями. Платье, лёгкое, как осенняя паутина, трепетало, точно пламя на ветру; и верхние юбки были сшиты из самой густой тени, средние – из молодых листьев на просвет, а нижние – из самых нежных яблоневых лепестков. Прекраснейшая из женщин – но слабой она не выглядела; легко дорисовывало воображение меч в её тонких руках и королевский венец на челе.

И, конечно, Киллиан тотчас же понял, кто перед ним.

– Мне теперь… – Голос изменил ему – прозвучал хриплым карканьем; кровь прихлынула к лицу. – Мне теперь звать тебя «леди Айвори»?

– Зови, как тебе будет угодно, – рассмеялась леди и поманила его рукой. – Но не медли. Время уже позднее, а дорога до Лондона не близкая. Если тебе повезёт – увидишь эту вашу королеву Элеонору. Говорят, она красавица.

– Когда ты так говоришь, то это похоже на насмешку, – ответил Киллиан, не в силах отвести взгляд от точёного профиля. – И всё-таки, почему ты… – он уткнулся взглядом в вырез платья и почувствовал, что язык присыхает к нёбу, да так и не договорил.

Айвор снова улыбнулся – и за шиворот безжалостно втащил компаньона в карету.

– В кошку я недавно превращался, ветром был, туманом тоже… Так почему бы мне не обернуться прекрасной девой? Почти как в старые добрые времена, когда дочки у лордов были слишком уж осторожными, чтобы пойти на прогулку с незнакомым красавцем фейри.

Киллиан мысленно посочувствовал обманутым дочкам лордов и позволил себе усомниться вслух:

– Вот прямо-таки девой?

И – получил щелчок по носу:

– А это, очаровательный мой друг, уже грубость.

Скамья была устлана мягким мхом. Киллиан присел на самый краешек, чтоб видеть, что творится снаружи. Но как только карета взмыла в небо, он прикусил губу и отодвинулся подальше. Тёмная земля далеко внизу да редеющие огоньки Дублина, который постепенно исчезал из виду, – немного больше, чем мог вынести человеческий разум. Айвор фыркнул по-девичьи и накрыл руку компаньона своей, изящной и нежной.

– Не смотри вниз, – посоветовал он. – И представь, что вокруг не облака, а туман.

Лошадиные копыта звонко цокали по небесной дороге, словно по городской мостовой. Звуки эти навевали сонливость; Киллиан сам не заметил, как опустил голову на плечо к компаньону. А когда очнулся, то вокруг уже было светло и шумно – горели яркие фонари, доносились издали разговоры и смех. Карета катила по подъездной аллее, а над заснеженным парком нависал дивной красоты беломраморный дворец.

– Приехали, что ли? – сонно осведомился Киллиан. Несмотря на привычку к чудесам, ему с трудом верилось, что можно так быстро добраться из Дублина в Лондон – в далёкий город за большой водой, где ветер пахнет заводской гарью, люди на улицах одеваются ярко и пышно, и даже голуби воркуют с чудным тягучим акцентом. – И куда нам теперь?

– Туда, где музыка, разумеется, – дёрнул плечиком Айвор. Карета подкатила к крыльцу, остановилась, и дверцы распахнулись. – Выйди и подай мне руку. Джентльмен ты или дитя?

Глядя на нежную, точно яблоневый цвет, кожу в вырезе платья, Киллиан готов был согласиться и на «дитя» – если б от этого только ноги перестали подгибаться. Рука у Айвора оказалась тёплой и сильной; тонкие пальцы могли бы легко раздавить грецкий орех или человеческий сустав, но сейчас они прикасались едва ощутимо.

Чем выше, тем сильнее делался аромат цветов – сладковато-душный, пионовый, нежный розовый, щекочущий лилейный, благородно-сырой фиалковый… У дверей стояли, крест-накрест преградив вход серебряными алебардами, два рыцаря в зелёных шелках и чуть поодаль – седой круглолицый распорядитель с напомаженными усами, подвитыми вверх. Завидев издали новых гостей, он подобрался, расправил плечи; за напыщенностью позы проступал страх перед чудом, присущий людям с нечистой совестью.

– М’лорд, м’леди, позволите ваше приглашение! – провозгласил уверенно распорядитель, горделиво выступая вперёд.

Киллиан всегда робел с исполненными достоинства слугами в богатых особняках, а здесь королевские вензеля на пуговицах и вовсе застили разум. Но растерянное, суетливое «сейчас, сейчас» так и не слетело с языка. Айвор скосил взгляд, понимающе усмехнулся – в женском обличье это задевало сильней обычного – и слегка сжал пальцы на локте. Киллиан опомнился и небрежно протянул человеку приглашение. Тот почтительно принял золочёный листок бумаги, пробежал его глазами и возвратил.

– И ещё одно, прошу великодушно простить, – понизив голос, произнёс распорядитель. – Цветы. Условия Её величества таковы, что…

Айвор не дал ему договорить – рассмеялся и отколол с корсажа тонкую веточку тимьяна с тремя багряными цветками. Распорядитель замер с приоткрытым ртом. На одутловатом лице читалось замешательство: принять ли оскорбительно скудный дар, рискуя вызывать неудовольствие королевы Элеоноры, или возразить могущественной леди из народа фейри, которая вполне может дерзкого человечка превратить в треснутый глиняный кувшин… Но тут наконец заговорили рыцари в зелёном.

– Щедрый дар, о Тис-Хранитель, – сказал тот из них, что стоял справа, снимая шлем. По плечам рассыпались золотистые кудри.

– Воистину щедрый! – зазвенел чистый, высокий голос, и Киллиан с удивлением осознал, что второй страж – женщина. Глаза её, тёмно-синие, как зимнее небо ввечеру, сияли сквозь прорезь в шлеме. – Береги его, человек, – обратилась воительница-фейри к распорядителю. – Твоей королеве оказана большая честь.

Они расступились, освобождая проход. Киллиан зашагал вперёд, в темноту – всё быстрее и быстрее, а Айвор скользил рядом, улыбаясь загадочно. Юбки его шелестели чуть слышно, как набегающая на берег волна.

– А что это? – долетел вслед испуганный возглас распорядителя.

– Три дня лета! – крикнул Айвор весело и звонко, не оборачиваясь. – Три дня лета посреди зимы! – и вдруг сорвался на бег, увлекая компаньона за собою.

Запах цветов сделался густым, как мёд. И, когда полумрак рассеялся немного, стало ясно, почему. Плети одичалых медовых роз свисали с высоких сводов, укореняясь во фресках, слабо различимых в сумраке. Лесные фиалки покрывали пол столь густо, что нога утопала в них, точно в пышном ковре. Справа и слева словно реки колыхались – сирень и жасмин, пионы и левкой, бальзамин, ворсянка, герань, тысячелистник и таволга, маки и незабудки, ландыши, астры и полынь… Словно все цветы, какие есть в лугах и лесах, очутились вдруг во дворце, и не мёртвые, срезанные, а живые.

Киллиан уж почти задохнулся от бега, когда сумрачные, наполненные оглушительным ароматом анфилады остались позади. Ударил в лицо яркий свет, холодный, как луна поздней осенью, приливной волною накатили звуки – шелест ткани, смех, шёпот, всё невесомое, призрачное – как вечернее эхо, как мираж над облаками. Поначалу глаз улавливал лишь движение, что-то яркое и красивое, как если бы вихрь закружил в тумане опавшую листву. Невидимая толпа расступалась перед Айвором и смыкалась за его спиною. А когда он остановился, точно спала пелена с глаз.

Никогда Киллиан не видел столько фейри в одном месте.

Само присутствие волшебного народа неузнаваемо изменяло зал. Великолепная роспись на потолке, знаки зодиака и сцены из мифов, почти что скрылась за мерцающим серебристым туманом, в котором плыла самая настоящая луна, только необыкновенно большая и яркая; начищенный паркет обратился полупрозрачным синеватым ледком, не скользким, но хрустким; за декоративными золочёнными арками в стенах открылись пути в древние леса, в седые холмы, в долины, полные цветущих маков…

А сами фейри – с человеческими лицами, одетые по лондонской моде, с веерами, с лорнетками и с тростями – и в поведении подражали обычным людям на балу: сплетницам, разглядывающим гостей издали и шушукающимся; пустоватым франтам в вычурных костюмах; степенным леди, высокомерным лордам. Но их выдавали глаза – точно звёздный свет, точно небо на закате… или весенний луг, или глубокая волна, или непроглядная ночь, или лунный луч, скользящий по инею. И как глупый веснушчатый пастушок не перепутает жаркую, солнечную весну с деревенской девчушкой, хотя и от той, и от другой получает ласковые поцелуи, так и Киллиан сердцем ощущал, что вокруг него собрались отнюдь не простые смертные.

– Тис-Хранитель, Тис-Хранитель! – наперебой закричали четыре девицы с зелёными волосами, уложенными в «короны». Единственное, чем они различались – листьями, вплетёнными в причёски. У одной были дубовые, у другой – буковые, у третьей – осиновые, а четвёртая щеголяла в венке из шиповника. – Привет тебе, господин! Когда ты вернёшься домой? Твоя сестра здесь! Что ты решил, Тис-Хранитель? Ты к сестре явился?

– Лепечете, как листья на ветру, – уголки губ Айвора дрогнули. – И вопросов задаёте много, а время ответов ещё не пришло. И, право, лучше б меня сегодня называть госпожой, – добавил он, поправив лилию в волосах.

Девицы переглянулись и захихикали. И это словно плотину сорвало. Возгласы послышались со всех сторон – Киллиан не успевал даже понять, кто говорит – казалось, что все со всеми.

– Вы слышали, слышали? Сирше и Фэлану послали приглашение!

– А они не явились!

– Видно, дом милее!

– Видно, Фэлан разлюбил танцы!

– А вы слышали, слышали? Золотой змей из топей говорил, что проглотит город!

– Да как бы город его не проглотил!

– Двенадцатый колдун сбежал из Тейла!

– Не видать им теперь сестры – сестра лишь к двенадцати братьям придёт!

– Не сестра, так невеста!

– Не невеста, так сестра!

Каждая фраза сопровождалась хохотом, словно это были невероятно смешные шутки. Айвор не смеялся, правда – только хихикал по-девичьи, прикрывая рот ладошкой, и шёл упрямо вперёд, выглядывая кого-то в толпе. Лишь однажды он остановился и приветственно взмахнул рукой. Ему ответил жестом коронованный юноша дивной красоты, одетый по последней моде за исключением двух вещей: на нём был длинный, широкий плащ из рыжего меха с глубоким капюшоном и ботинок на одной ноге, а на другой – сапог. Юноша сидел прямо на полу, у колонны, подогнув под себя ногу, а рядом лежал, положив ему голову на колено, крупный чернобурый лис.

Другой раз Киллиан замешкался сам, когда загляделся на пышную волну светлых волос, сияющих, точно солнце на закате. Они были слегка прижаты венцом тонкой работы из переплетающихся металлических листьев.

«Красавица…» – пронеслось у него в голове.

Но тут «красавица», точно расслышав, обернулась и сердито уставилась в упор дивными золотыми очами. Киллиан сглотнул и понял вдруг, что бесцеремонно пялится на юношу, весьма высокого и сильного с виду, хоть и изящного. Тот усмехнулся и сделал полшага назад. За плечом у него сгустилась тень и приняла облик светловолосого фейри в простой тёмной одежде. Лицо у того, второго, было добрым, ангельским. Губы – тонкими, розоватыми, глаза – серыми и ясными, взгляд спокойным… Но Киллиана пробрало вдруг могильным холодом.

– Не бойся его, – мягко произнёс Айвор, притягивая к себе компаньона. В кои-то веки тот не возражал. – То был господин теней. Только дети пугаются ночного мрака, а ты – взрослый мужчина, прелестный мой друг, как ни прискорбно признавать… Идём. Я слышу сестру; неплохо было бы нам перемолвиться словом.

– А какая она, твоя сестра? – шепнул Киллиан, слегка наклоняясь, и его окутал тёплый, сладкий древесный аромат, от которого сердце в груди жалко трепыхнулось. – Похожа на тебя?

– Нет, что ты, – белозубо улыбнулся Айвор. – Намного красивее.

В первый раз бесстыжий колдун-фейри похвалил чью-то красоту, кроме своей, и потому Киллиан ждал чего-то совершенно невероятного. И впрямь, вскоре сам воздух вокруг изменился. Повеяло холодом и свежестью; фальшивый синеватый ледок под ногами подёрнулся инеем. В голове слабо зазвенело, точно от большой высоты, и единственной надёжной точкой опоры была рука компаньона, по-девичьи тонкая, но сильная. Поблекли яркие наряды фейри, потускнели волосы, глуше стал аромат цветов. Толпа всё редела и редела, пока не остались вокруг лишь девицы в белых кружевных платьях; лилейные плечи обнажены, очи опущены долу, ни шепотка, ни смешка – точь-в-точь снежные миражи.

– Сестрица, – произнёс вдруг Айвор с неподдельной нежностью, точно голосом лаская. – Долго же мы не встречались.

– Другой раз я бы посмеялась, любимый мой брат, и сказала, что для нас и сто лет пролетают как сон летней ночью. Но не теперь.

Прекрасные леди расступились, давая дорогу девчушке лет двенадцати, не больше. Кожа у неё была белая, волосы – багряные с золотым; один глаз – голубой, как озеро под ясным небом, а другой – зелёный как мох. От плеч и до пола спускался плащ из паутины и тисовых веточек, и она куталась в него так, что видны оставались только самые мыски туфелек.

– Скоро ли истекает срок? – спросил Айвор тихо.

– Нынче весною, – отвечала ему сестра, не отводя взгляда. – Пора бы тебе решить… Впрочем, решать не тебе, да уже и решено всё, только ты упрямишься, – она вдруг бросила искоса взгляд на Киллиана и тут же вновь посмотрела на брата. – Но ты всегда был упрям. И сегодня снова пришёл не затем, чтоб отвечать на мои вопросы. Говори, чего хочешь.

Он не стал ходить вокруг да около.

– Позволь Шевонн, твоей новой кружевнице, встретиться с матерью.

– Нет.

– Я не прошу отпустить её. Разреши только им поговорить…

– Нет.

– Любезная моя сестра, – Айвор шагнул вдруг и положил девочке руки на плечи. Она вздрогнула, и на миг взгляд её стал таким же растерянным, как у обычного ребёнка. – Для любой смертной попасть к тебе в свиту – и счастье, и честь. Но прежде в тебе не было столько жестокости, а сейчас ты бестрепетно разлучаешь мать и дитя. И даже попрощаться им не даёшь.

Они стояли друг напротив друга – женщина, облачённая в самую тёмную ночь, бледная и спокойная, и девочка с потускневшим взглядом, полным невыразимой, всеведущей печали. И ни слова ещё не прозвучало, а Киллиан уже понял: сестра не сумеет отказать Айвору.

– Любовь застилает тебе глаза, – тихо произнесла она. – Любовь к людям, которые оставили тебя, которые никогда о тебе не вспомнят. Ты раздаёшь себя по глотку, чтобы утолить их жажду. Но если раньше ты был источником, то теперь стал чашей. Тебя осушат и оставят пустым. Ты не вернёшь былого. Но то, что есть, можешь ещё сохранить.

Она говорила, и сердце у Киллиана заходилось от боли, рвалось из грудной клетки, точно живое. Тисовая веточка на шнурке, под рубашкой царапала кожу – хрупкая, сухая, омертвелая.

Айвор выслушал сестру до конца – и улыбнулся так, словно знал свою судьбу до последнего вздоха и принимал её.

– Сохранить, да… Вот только зачем?

Она отшатнулась, как от пощёчины, и отвернулась, отталкивая брата.

– Довольно. А ты, Киллиан Флаэрти, – голос у девочки стал ниже и огрубел, – отыщи свою Шевонн сам. Она среди моей свиты. Дозволяю тебе получить от каждой девы один танец или один поцелуй. После скажешь, которая из них Шевонн. Угадаешь – так и быть, отпущу её к матери.

Сказала – и как сквозь землю провалилась, оставив после себя лишь горсть сухих тисовых листьев-иголок на затянутом инеем полу. Холод отступил, и снова накатил густой запах цветов, но на сей раз отчего-то с примесью дымной горечи и прелой травы. Девицы белом вдруг точно оттаяли и, словно кокетливые фермерские дочки, что у колодца строят глазки заезжему офицеру, принялись прятаться друг за дружкой, хихикая и меняясь местами с такой скоростью, что голову повело. Широкие кружевные юбки и шлейфы метелью стелились по воздуху.

– Целовать этих красавиц не вздумай, – снисходительно посоветовал Айвор, поглядывая на компаньона из-под ресниц, и стряхнул иней с корсажа. – Замёрзнешь. Ну, что ж, удачи, мой прелестный друг.

– Ты уходишь? – встрепенулся Киллиан. Изморозь у него под ногами потемнела, превращаясь в жирные хлопья пепла. – Разве не поможешь мне?

– Ты и сам справишься, – усмехнулся компаньон и вдруг по-кошачьи повёл носом. – А мне пора, гм, повидаться со старыми приятелями, – добавил он, боком отступая и оглядываясь по сторонам… и врезался на полном ходу в широкоплечего верзилу.

Да так и замер.

– Какой сюрприз, дорогой кузен, – вкрадчиво произнёс верзила. Тембр у него оказался низкий, пробирающий до костей. Багровые, как загустевшая кровь, длинные волосы стояли дыбом, ещё порядочно добавляя росту. С головы до ног незнакомец был облачён в красное и серое, точно угли просвечивали сквозь остывающую золу. Запах терпкого дыма и сырой листвы стал нестерпимым. – Прячешься от меня? Ну-ну.

Улыбка Айвора из весьма бледной превратилась в ослепительную.

– Прячусь? О, не льсти себе. Кстати, как дела в Эн Ро Гримм? Дым и тление, предательство и смерть? Всё так же текут реки крови? Занятное, думаю, зрелище, опиши-ка его в письме, прочитаю как смогу, лет через тридцать. А теперь – прошу простить, мне пора. У Эйлахана чудное вино.

Он попытался проскользнуть мимо верзилы, но тот легко перехватил его и крутанул на месте, как легкомысленную великосветскую прелестницу.

– Так я тебя и отпустил, дорогой кузен. У меня к тебе разговор. Ты забрал кое-что моё, а на место вернуть забыл… Ну-ка, постой!

Айвор снова вывернулся, но кузен размашисто шагнул и сцапал его сильной ручищей поперёк груди. Киллиан успел только заметить, как на мгновение улыбка компаньона превратилась в оскал – и втиснулся между двумя фейри.

Эн Ро Гримм склонил косматую голову и уставился на смертного нахала, сощурив пламенеющие глаза. Айвор резко выдохнул куда-то в плечо. Воздух сделался тягучим, плотным. Киллиан сглотнул, но не отступил и даже не ссутулился, пускай тяжесть давила страшная.

– При всём уважении, сэр, – обратился он к верзиле, – вы ведёте себя грубо. Мой компаньон ясно дал понять, что не желает вашего общества. Посему настаивать на приватной беседе в высшей степени невежливо.

– Оу, – усмехнулся Эн Ро Гримм, глядя поверх его головы на Айвора. – Тебя защищает человечек, маленький кузен?

Киллиан набрал воздуха и признался, мысленно попрощавшись с Фэй, с Нив и с дорогой матушкой:

– Прошу прощения, сэр, но я сейчас забочусь не о благополучии моего компаньона, а о вашем здоровье. Не сомневаюсь, что вы исключительно могущественны, беспощадны и навеваете ужас даже на заправских храбрецов. Однако я не встречал ещё никого, кто с таким самодовольным лицом загнал бы Айвора в угол и не оказался бы потом сам в том углу. Начинаю думать, что это такая нехорошая примета. Понимаю, сэр, сейчас вы скажете, что с вами ничего подобного не случится, – предупреждающе поднял руку Киллиан, заметив, что верзила хочет заговорить. – Но вынужден вас огорчить: они все утверждали нечто подобное. Поэтому мой компаньон с вами никуда не пойдёт, – он развернулся и продолжил: – Не думал, что когда-либо скажу это, Айвор… Но тебя, кажется, приглашали пропустить бокал-другой вина? Вот и ступай.

Эн Ро Гримм резко втянул воздух; на впалых щеках проступил румянец пятнами…

«Ну, теперь мне конец», – успел подумать Киллиан. И тут грянул громовой хохот – с двух сторон.

– Благодарю за… за заботу, о мой рыцарь, – смахнув с ресниц слёзы от смеха, Айвор проскользнул мимо компаньона. – Давно меня так галантно не оскорбляли… или не делали таких изощрённых комплиментов? И, да, кузен, – обратился он к верзиле, улыбаясь уже искренне и светло. – Я поговорю с тобой… А вот и музыка. Ты ведь любишь скрипки? – и Айвор кокетливо протянул кузену руку.

Издали донеслась дрожащая скрипичная мелодия; видимо, проснулись королевские музыканты.

– Горячо и страстно, – усмехнулся Эн Ро Гримм, осторожно прикоснувшись к лилии, украшавшей волосы Айвора. – Надо выкрасть человечьего скрипача.

Верзила подхватил Айвора за талию и закружил в танце – только юбки взметнулись. А Киллиан рассеянно проводил парочку взглядом.

«Похоже, они ладят лучше, чем пытаются показать», – пронеслось в голове.

Мысль эта была ему странно неприятна.

– Ой, какой тёплый, – послышался вдруг звонкий девичий голосок, и спину обожгло холодом, как если бы за шиворот просыпался полный ковш ледяной крошки. Ой, сестрицы, а дайте-ка его мне первой!

– Нет, мне!

– Мне, мне отдайте!

Снежные кружевницы, которые только мгновение тому назад стыдливо прятались, обступили Киллиана толпой и принялись толкать его и щипать, точно на прочность испытывая. От прикосновений кожа немела, сперва ненадолго, но с каждым разом ощущение становилось сильнее.

«Так они меня заморозят быстрее, чем я угадаю, которая из них Шевонн», – шевельнулась пугающая мысль.

Нет, конечно, Айвор не позволил бы компаньону замёрзнуть насмерть, но сидеть потом с неделю, завернувшись в плед и прихлёбывая травяные отвары Нив – то ещё удовольствие. Фэй тоже наверняка бы страшно разволновалась и принялась бы хлопотать вокруг… Но больше насмешек фейри, горьких лекарств и простуды, больше даже повлажневших от волнения серых очей кузины боялся Киллиан, что ему придётся сказать миссис Майлз: «Простите, но свою дочь вы больше никогда не увидите».

Сказать – и выдержать, не струсить, взгляда не отвести.

– Ну-ка, постойте. – Киллиан улыбнулся так обаятельно, как только смог; ему это показалось дурной пародией на компаньона, но девицы отчего-то притихли. – Меня на всех не хватит.

Одна из кружевниц, чуть повыше других и с кудрявыми волосами, выступила вперёд, скрестив руки на груди.

– Так ты тогда реши, с кем спервоначала пойдёшь!

Киллиан с тоской подумал, что надо было получше расспросить миссис Майлз, как выглядит её дочка. У прислужниц из свиты белой госпожи волосы выцвели и засеребрились – стали похожи на снег, на лебяжий пух, румянец сошёл со щёк, а глаза сделались светло-серыми. Взглянешь со стороны – ни дать ни взять, сестры-близняшки, все на одно лицо. Без колдовства наверняка не обошлось, и дураку ясно. Но даже самые хитроумные фейри что-то да упускают, когда наводят морок.

Киллиан невольно обернулся, пытаясь разглядеть колдуна, у которого был на правой ноге сапог, на левой – ботинок. Девицы тут же недовольно загалдели:

– Ну, что?

– Решать что станешь?

– Или выбрал уже кого?

Он глубоко вздохнул, точно перед тем как в омут броситься: «Что ж, не знаешь, что говорить – рассыпай комплименты».

– Не могу – все слишком красивы, – ответил Киллиан, улыбнувшись. В лицо жар бросился, но отступать было некуда. – А раз так, давайте дело решим… решим… – Уже едва ли не в отчаянии, он перебирал мысленно весь свой опыт, все неприятности, в которые попадал из-за компаньона, все истории, что слышал от него – но тщетно. И вдруг вспомнил керба. – Давайте-ка дело решим состязанием.

Кудрявая девица сощурилась и протянула:

– Состязанием? И в чём же состязаться прикажешь?

На какое-то мгновение она стала похожа на Морин – не лицом, но осанкой, голосом и тем особенным взглядом, который бывает лишь у зрелых женщин, обладающих изрядным могуществом.

Сбежавшие дочки лавочников смотрят на нахальных юнцов по-иному.

«Что ж, значит, эта точно не Шевонн. Одной меньше».

– В том, что у вас лучше всего выходит, – ответил Киллиан спокойно. Робкое предположение, как можно распознать беглянку, постепенно обратилось в твёрдую уверенность. Оставалось только надеяться, что более опытные приятельницы не догадаются, в чём подвох, и не предупредят новую «сестрицу». – Вы ведь все кружевницы? Так пускай каждая свяжет по кружевному платку и изобразит… Самое прекрасное, от чего сердцу тепло, пожалуй, – будто бы в раздумьях, заключил он. – Но одно условие: повторяться нельзя.

– Это ещё почему? – подбоченилась кудрявая.

– У меня глаза человеческие, – объяснил Киллиан, бесхитростно распахнув те самые глаза. – В полной мере оценить мастерство фейри я не смогу. Куда человеку разглядеть каждый излом снежинки! А вот задумка – другое дело, её сразу видно. Или вы думаете, что вам не хватит на всех узоров?

Уж чего-чего, а гордости даже слабейшим фейри всегда было не занимать.

– Ха! – топнула ногой кудрявая. – Да я могу целую зиму кружева плести и не повториться ни разу. Будет тебе самое прекрасное!

– Прекрасное, от чего сердцу тепло, – негромко повторил Киллиан, не сомневаясь, что его услышат.

И в тот же момент одна из девиц, с длинными широкими рукавами, вздрогнула и опустила взгляд.

«Вот и попалась».

Кудрявая, точно подслушав его мысли, растолкала приятельниц и расчистила место вокруг себя.

– Смотри внимательно, – сказала она, доставая из поясного мешочка серебряные крючки. – Что попросил, то и получишь.

Вязальные крючки разлетелись по кругу – и давай плясать в воздухе. Из рукава у кудрявой потянулась нитка, тоненькая, сияющая. Тут же подскочил крючок и – раз! – затянул крохотную, почти невидимую петельку. За ней последовала другая, и ещё, и ещё, и не прошло и четверти часа, как появилось дивной работы полотно, локоть на два – невесомое, ажурное. Вился по краю прихотливый узор, как рамка, а в центре проступали очертания маков, столь искусно вывязанных, что, кажется, урони на цветок каплю крови – и он оживёт.

– Ну, что, согрело тебя моё лето? – спросила кудрявая и, одним движением собрав крючки, воткнула их в волосы, точно короной себя увенчала, а затем подхватила полотно и подбросила.

Оно опускалось мягко, плавно, словно крупные хлопья снега. Киллиан заворожённо подставил ладони… и тут же отдёрнул.

Каждый изящный лепесток был вывязан из крохотных снежинок, и холодом они обжигали как настоящие.

– Красивый узор, – уклончиво ответил Киллиан. – Но только за этим летом зима прячется.

Кудрявая надменно фыркнула – и отступила, прячась среди подружек. Вперёд вышла следующая. Она работала дольше, узор вывязывала мельче, так, что отдельных снежинок было уже не видать. По краям полотна расположились ветки цветущей яблони, а в середине – солнце.

– Жарко? спросила кружевница, покусывая бледные губы и то и дело стреляя глазами.

– Холодно, – честно ответил Киллиан. – Листья пожухли, как будто весной ударили неурочные морозы. Боюсь, твои яблони не принесут плодов.

Кружевница спорить не стала и отошла назад к подругам, с любопытством поглядывая на него. В отличие от кудрявой, она не обиделась вовсе, наоборот, развеселилась.

Третья девица искусно выплела очаг – дрова, решётку, даже чайник на углях… Но вот про огонь позабыла.

Четвёртая изобразила цветущий луг, где нарциссы походили на огромные снежинки.

Пятая – гнездо с птенцами, бессильно распростёршими крылышки…

Вскоре руки у Киллиана перестали чувствовать и холод, и тепло; взгляд подёрнулся белой пеленой, а биение сердца замедлилось. Кружева казались теперь прекрасными, и не было в них не единого изъяна. Они ластились к пальцам – нежные, лёгкие, и с каждым разом отпустить полотно становилось труднее и труднее.

«Что целовать, что танцевать, что просто смотреть на них, – шепнул неприятный голосок будто бы на ухо. – Всё одно».

– Готово, – тихо произнесла следующая кружевница, вручая небольшой платок.

Киллиан опустил глаза, и в лицо ему точно горячей водой плеснули.

Эта девица не выплела ни цветов, ни солнца, ни звёзд. Из путаницы снежных нитей проступали очертания холма, за ним – извилистой реки и дома. И там, на крохотном крыльце, едва-едва виднелась согбённая женская фигура.

– Довольно, – произнёс он, с трудом шевеля онемевшими губами, и поднял взгляд на кружевницу. Та попыталась ускользнуть и затеряться среди сестёр, но Киллиан ухватил её за руку. – Нет, не убегай. Я хочу танцевать с тобой.

Девицы в белом переглянулись – и закружились подле него, обдавая щекочущим холодом, леденящим смехом:

– А как же я?

– Моя работа тебе не по нраву?

– Меня лучше выбери, я пляшу хорошо!

– Вот ведь торопливый!

– А что скажет госпожа?

Он зажмурился и слепо шагнул в сторону, увлекая за собой и девицу:

– Тише, тише, красавицы! Совсем ослепили. Что же вы слово нарушаете? Просили же выбрать поскорее, а когда я сделал, как уговорено – шалить стали.

– Сам первый начал! – послышался дерзкий голос. Кажется, говорила кудрявая. – Обещал выбрать лучшую мастерицу. А у неё петельки торчат! И разве тепло от её узора?

Киллиан с трудом разлепил слипшиеся ресницы:

– Не тепло – жарко и больно. А тебе такого никогда не выплести.

Кудрявая кинулась было на него, растопырив пальцы – вроде бы и смешно, но и жутко в то же время. Но дорогу ей вдруг заступила молчаливая мастерица, вывязавшая холм и дом:

– Стой, сестра, не надо. Я с ним пойду.

Фыркнув, кудрявая отступила. Киллиан поспешно протиснулся мимо остальных девиц, но больше никто ему дороги не заступил. Выбранная же кружевница послушно шла за ним, не отставая ни на шаг, а когда зазвучали первые аккорды новой мелодии, то первая же и подала руку.

– Сама приглашаешь меня на танец? – не удержался Киллиан.

Фейри плясали без оглядки на человеческую моду – куда музыка вела, туда они и следовали за нею. Эта девица держалась так же, хотя глаз по-прежнему не поднимала. Впору было засомневаться: от одной ли робости?

– Захотела и позвала. Что зубоскалишь? Без меня бы замёрз.

– Может, и замёрз бы, – согласился он, пытаясь вести в танце. Получалось скверно – девица упрямилась, да и ледок проскальзывал под ногами, как нарочно. – Любишь скрипку?

– Терпеть не могу. Плачет.

Киллиан посмотрел на кружевницу повнимательнее. Рука его лежала у неё на талии, и пальцы ощущали только холод снежных ниток, ни следа человеческого тепла. Но отчего-то легко было представить платье – синим, волосы – рыжими, щёки – румяными, а глаза… глаза – живыми.

«Любит она скрипку, – пришло вдруг осознание. – Только не эту, высокомерную и крикливую. А ту шальную, весёлую, что рил играет».

– Я не скажу белой госпоже, что узнал тебя, Шевонн.

Девица вздрогнула и сбилась с ритма.

Что?

Скрипка всхлипнула, задыхаясь; пол под ногами стал страшно скользким, словно верхний слой ледка подтаял. И казалось уже, что не они кружатся в танце, а зал вращается вокруг них – вместе с фейри, цветами, смехом и серебряным туманом.

– Я не скажу, – мягко повторил Киллиан, глядя Шевонн в лицо – белое, бесцветное, потерянное. – Если я это сделаю, то белая госпожа прикажет тебе пойти к матери, и дело с концом. А через силу возвращаться – штука скверная… Нет, ты не отворачивайся, Шевонн. Дослушай. Я много видел людей, которые уходили под холмы. Иные были счастливы, другие – нет. Те, кто пошёл за кем-то, ради кого-то, хоть бы и ради себя, обретали многое. Те же, кто убегал, оставлял, прятался… Я не завидую им.

– Не понимаю, – упрямо поджала губы она.

Шаг, шаг, шаг, поворот – всё больше танец походил на человеческий. Шевонн по-прежнему не смотрела в глаза; но рукава её платья, раньше пышные, сейчас поникли, точно напитавшись водой.

– От себя убежать нельзя, – произнёс Киллиан негромко. Слова шли из глубины души – болезненная истина, которую познают лишь на собственном опыте; волнами накатывали воспоминания о маленьком доме посреди яблоневого сада, о сёстрах – и ещё почему-то об огромном старом тисе над омутом. – Слабости, горести и ошибки – всё человек забирает с собой. Даже если человеком быть перестаёт. У фейри своя боль, они тоже ведают одиночество и тоску. Поверь, Шевонн; мне ли не знать… Скажи, у меня тёплые руки?

Она резко отшатнулась, точно обжёгшись. С белых рукавов быстро-быстро падали капли; изящное кружево стекало на пол талой водой.

– Ты портишь моё платье, – сердито сказала Шевонн, кусая порозовевшие губы. – Не нужно мне никакое тепло.

– Хорошо, если не нужно, – ответил Киллиан, ощущая странное спокойствие. – Потому что если не сегодня, то больше ты никогда мать не увидишь. Не бойся, – повторил он, разворачиваясь. – Белой госпоже я ничего не скажу. Но пора бы её и разыскать.

Шевонн сделала ещё один шаг назад – и в тот самый момент туфельки у неё прямо на ногах треснули и рассыпались ледяными осколками. Она вскрикнула и упала, барахтаясь в ворохе юбок, как в сугробе. Из узких ступней, расчерченных глубокими царапинами, сочилась алая-алая кровь.

Тут же слетелись со всех сторон снежные кружевницы – сплошным потоком, белою рекою. Киллиан шёл сквозь них, точно продираясь через лютую метель, пока не уткнулся в арку, заплетённую тимьяном и клевером. Выдохнул, ощущая колючий иней на губах, привалился плечом… За тёмным проёмом начиналась дорога, что убегала далеко, вилась меж холмов – иди, покуда ноги держат, а до конца не дойдёшь. Из-за арки веяло поздним летом – спелой ежевикой, сухой травой и подступающим дождём.

– Ты, Флаэрти… следуй за мной, – донёсся шелестящий шёпот.

За поворотом мелькнул плащ из тисовых веточек, взметнулись от ветра локоны, багряные и золотые. Скрипичный плач затих, ноги запутались в хрустящей траве…

Кольнула прямо в сердце веточка-вилка, натянулась суровая нитка.

Охнув и схватившись за грудь, Киллиан встряхнул головой, чтобы сбросить морок. Проход остался уже десяти шагах позади, но ни единого звука из бального зала не доносилось. Ярко освещённое пространство за арочным проёмом напоминало распахнувшийся холм, хотя именно там-то и лежал человеческий мир. А дорога, петляющая под ногами, заводила всё глубже в земли фейри.

– Сюда, Флаэрти… – прошелестел женский голос.

Луна в небе дрожала, меняя форму, словно не могла определиться, какая нынче фаза.

Киллиан глубоко вздохнул, оглянулся по сторонам – и, раздвинув заросли вереска, протиснулся к большому гладкому камню вверх по склону, уселся там и решительно заявил:

– Если желаете говорить – говорите здесь, госпожа. Дальше не пойду.

– Почему же?

Вызывающе нахальная просьба её, похоже, развеселила.

– Потому что ещё хочу вернуться, – честно ответил он, косясь на светлый арочный проём, и тёплая летняя ночь рассмеялась, кажется, со всех сторон разом.

Белая госпожа проскользнула через густые заросли, как обычный человек проходит сквозь туман. Волосы её блестели от капель росы, лицо побледнело.

– Что ж, Флаэрти, – произнесла она певуче, и родная фамилия прозвучала, как чужеземное заклинание. – Исполнил ты, что хотел?

– И даже больше, чем думал.

– Интересно. – Девочка повела рукою, и травы изогнулись, переплетаясь; получилось нечто вроде низкого сидения. Спинкой стали высокие стебли наперстянки; багровые колокольчики горели в лунном свете ярче королевских рубинов. – Ни о чём просить меня не будешь?

Киллиан вспомнил растерянный взгляд Шевонн и тающие рукава её платья. К горлу подкатил ком – то ли от сострадания, то ли от недобрых предчувствий. Тисовая веточка под рубашкой царапалась в грудную клетку.

– Я – нет, – мотнул он головой неловко.

– Вот как? – удивилась белая госпожа, опускаясь на свой травяной трон, и нахмурила брови: – Айвор подучил?

Вопрос прозвучал неожиданно горько.

– Странно, если б я у него ничего за семнадцать лет не перенял, – пожал плечами Киллиан. – Но дело в другом. Я не могу решать за Шевонн, как ей поступить.

Глаза у белой госпожи странно посветлели, точно вокруг зрачка разлилось кипящее серебро.

– Да, в тебе сейчас так много от него, – растерянно обронила она. – Или ты всегда таким был, потому он тебя и выбрал… Нет, не выбирал, мне ли не знать. То была случайность; случайность и сострадание.

В затылке появился странный звон. Перед глазами замелькали картинки: чёрный омут; старый тис, склонённый над самой водою; отвратительные длинные чешуйчатые руки, протянутые из глубины.

«Когда это произошло?..»

Луна в небе, устав паясничать, мигнула и исчезла.

– Вы говорите загадками, госпожа.

– Другого не дозволено, – усмехнулась она. Взрослые ужимки у девочки выглядели жутковато. – В тебе так много от него! – вдруг повторила белая госпожа с затаённой болью и, мгновенно подавшись вперёд, прикоснулась кончиками пальцев к груди Киллиана. Даже сквозь рубашку и сюртук кожу обожгло ледяным холодом. – А он молчит, молчит, губит себя.

Звон стал нестерпимым, и рёбра точно сдавило.

– Я не понимаю! – Голос оказался чужой, хриплый.

– Вернись туда, где всё начиналось, тогда и поймёшь, – тихо посоветовала белая госпожа. – А впрочем… Я ведь могу решить твою судьбу и сама. Оставайся под холмом, Киллиан Флаэрти.

Последние слова прозвучали не просьбой – приказом. Травяной трон враз покрыла изморозь, высеребрила пурпурные колокольчики наперстянки. А девочка в тисовом плаще расправила плечи, откидываясь на спинку… и вдруг повзрослела. Выбелил иней сухие листья, тонким кружевом укрыл руки до локтя, словно перчатками. Посветлела кожа, снегом вспыхнули в лунном свете волосы, а сквозь полусомкнутые веки пробилось слепящее сияние.

«Вот почему её зовут белой госпожой».

– Оставайся со мной.

«Такие губы поцеловать можно раз в жизни, – подумал Киллиан оцепенело. Взгляд его точно примёрз к прекрасному лицу – ни моргнуть, ни вздохнуть. – Перед смертью…»

– Оставайся под холмом.

И казалось, что не было на всём свете никого, красивее её… кроме одного… кроме одного…

– Нет. Не могу, – сорвалось с языка.

Лицо белой госпожи исказилось; от неё дохнуло смертоносным, морозным гневом.

– Не пытайся завладеть его сердцем, – беспечно рассмеялся Айвор, тонкими женскими руками обнимая компаньона за плечи. Ледяное онемение сразу же схлынуло, смытое знакомым запахом волшебства, густо настоянного на тимьяне. – Этот мальчик воспитал сердце в себе своенравным, но верным. Колдовство ему не страшно.

Белая госпожа резко откинулась на спинку травяного трона, на глазах превращаясь обратно из женщины дивной красоты в девочку с волосами цвета золота и багрянца, облачённую в тисовый плащ.

– Ты помог ему. Хитро, не спорю…

– Нет, – перебил её Айвор, прижимаясь виском к щеке компаньона. Лепестки увядающей лилии обожгли холодом – но иным, влажным и живым. – Ты сама знаешь, что это не так, потому и сердишься. Как же, какой-то человечек отверг тебя!

– Сержусь? Ещё чего! – по-девчоночьи фыркнула белая госпожа и сощурилась, точь-в-точь как Нив перед тем как двинуть копытом в ухо.

Айвор вздохнул.

– Ты всегда такой была, любовь моя. Называешь меня хитрецом, а сама-то? – добавил он едко. – Готов спорить, это ты указала на меня троюродному братцу.

– А при чём здесь я? Ты у него украл ту колдунью, Морин. Вот сам и разбирайся теперь.

Услышав знакомое имя, Киллиан хотел спросить, та ли это Морин, но предостерегающий взгляд компаньона словно говорил: молчи.

– Да, да… Любимый твой способ: отвлечь соперника, схватить сокровище, перепрятать и сделать вид, будто ты ни при чём, дорогая сестрица.

– Глупые наветы! – рассердилась она, хоть уголки губ у неё и дрогнули, намечая улыбку.

– Ну, разумеется, – охотно согласился Айвор. – И вешние воды размыли моё святилище совершенно случайно. И золотой цветок, дарующий юность, сам собой убежал в твой сад, когда я отбыл в святилище.

– Не знаю никаких цветков! Но у меня в саду любым цветам лучше, чем у тебя в чащобе.

– А когда кто-то шепнул на ухо Тёмному, что я-де слишком часто бываю у его господина, и мне пришлось срочно, гм, навестить дальних родичей, моя возлюбленная сама попросилась к тебе в свиту.

– В мою свиту любая девица почитает за честь попасть! И не девица – тоже.

– А моё святилище в южных землях?

– Я там не бывала!

– А моя серебряная арфа, которая сама поёт?

– Мне её подарили!

– А мой лю… – Айвор скосил взгляд на компаньона и сам себя оборвал: – Впрочем, довольно о старом. Зачем тебе Киллиан? В твоей свите ему не место. Мужчины не вяжут кружев.

– Зато ему место под холмом! – страстно воскликнула белая госпожа, и глаза её вновь засияли расплавленным серебром. – Слышишь ты, Флаэрти? – обернулась она к Киллиану и пронзила его пристальным взглядом, от которого в груди становилось тесно. – Будет война!

Айвор вздрогнул всем телом.

– Молчи.

– Не стану, – дерзко ответила сестра, и не посмотрев на него. – Слушай меня, Флаэрти. Много войн знает этот свет, много ещё познает. Но три из них – величайшие: война Железа, война Огня и война Небес. И каждая может землю обратить в бесплодную пустыню, но оживёт земля. И лишь одна из трёх войн прахом всё развеет… Слушай дальше, Флаэрти, – голос её стал певучим, сильным, и уже даже Айвор не смел её прерывать. – Я спала, и земля шептала, и горьки были её слова: иным погибнуть от огня, иным – от разбитых небес, а мне – от железа. Люди копали железо, и люди копили железо, и коптили его, и пропитали порохом и ядом. Железо взлетит к небу, железо дождём прольётся, железо прошьёт землю, и не будет ни клочка, где бы укрылся народ холмов. На железной земле только людям жить, железные дома строить. Но не нам. Не нам…

Белая госпожа говорила – ровно, сильно, страшно, и чем дальше, тем хуже становилось Киллиану. Словно наяву он видел чудовищные тени в небе, и рельсы, раздирающие холмы, машины и железный дождь, от которого не скрыться ни келпи в реке, ни кербу в скалах, ни вилье в небесах. И мир после железного дождя – иной, пустой, уставший… без волшебства. Без фейри.

Мир для одних лишь людей.

– Не слушай, – мягко произнёс Айвор и ладонями прикрыл ему уши. – Это не твоё горе. И не спрашивай ни о чём. Не к добру человеку узнать, что будет.

В другое время Киллиан послушался бы и промолчал, но сердце рвалось на части, точно бумажное. И потому он отвёл узкие ладони от своих ушей и обратился к белой госпоже:

– Есть ли способ избежать войны?

– Совсем? Для людей – нет, – покачала головой девочка. – Но для нас есть три пути. Остаться – и раствориться среди людей. Стать печалью в осенних ветрах, огнём в небесах на закате, горькой морской водой… Так гнев железа уймётся раньше. Не тридцать лет – три года идти железному дождю. Другой путь – сбежать. Туда, где смерти нет и времени тоже нет… и пусть люди сожгут друг друга в трёх великих войнах.

Она умолкла.

Киллиан сглотнул насухую. Голова у него кружилась, словно он готовился шагнуть на шаткий мостик над бурными волнами и острыми скалами.

– А… третий путь?

Белая госпожа усмехнулась недобро и кивнула на брата:

– Пусть он тебе расскажет. И объяснит заодно, отчего он раньше мог с места горы движеньем ресниц сдвигать, а нынче ему нужен его же собственный старый медальон, чтоб колдовать понемножку. Узнай, почему он мог раньше по одному лишь капризу становиться озером, ветром, луною, а теперь без речной лилии госпожи ручьёв и долин не способен даже обернуться девицей. Спроси его, Флаэрти, почему у него раньше святилищ было, что маков на лугу, а нынче один тис над омутом стоит, и тот наполовину засох. Спроси его…

– Довольно, – повысил голос Айвор и, ухватив компаньона под локоть, потащил к дороге. – Мы и так здесь задержались. Кстати, сестра, – улыбка его стала злой. – К тебе тут твоя кружевница бежит. Видно, что-то ей нужно.

Киллиан вытянул шею, пытаясь взглянуть поверх вересковых зарослей. Сухие стебли царапали кожу; пахло землёй, измученной долгой жаждой, и подступающим дождём. Стало холоднее. От светлой арки, за которой виднелся бальный зал, бежала по дорожке, спотыкаясь, Шевонн – босоногая, в изорванном платье, заплаканная. Айвор заставил компаньона отступить и затаиться в вереске, пока она не пронесётся мимо, а затем потянул вперёд ещё быстрее. А позади горел, взлетал к чёрному небу девичий надломанный голос:

– Белая госпожа, возлюбленная госпожа, отпусти меня, отпусти хоть на одну ночь, дозволь попрощаться…

Через дворец Айвор прошёл, не замедляя шага, слетел по ступеням, звонко цокая каблуками, втолкнул компаньона в карету – и заскочил сам, захлопнув дверцу. Расправил юбки, уселся в дальний угол – и уставился в окно.

Карета медленно, натужно стронулась с места – и покатила. Сперва по мостовой, затем по верхушкам деревьев, по облакам…

Киллиан уткнулся взглядом в собственные колени. Его никак не отпускали последние слова белой госпожи. Они отчего-то прозвучали страшнее, чем даже предсказание долгой войны.

«Спроси его…»

– И как? – негромко произнёс Айвор, не поворачивая головы. – Спросишь?

Киллиан с трудом поднял глаза на компаньона, разомкнул губы…

Карета покачивалась на облаках так, что стало даже немного укачивать.

– Как ты думаешь, твоя сестра отпустит Шевонн к матери?

Айвор рассмеялся, по-женски звонко:

– Отпустит. И не на одну ночь, а до самой весны. Сестрица моя слишком добрая, хоть и пытается выглядеть суровой. Снега не губят землю, но сохраняют её, укрывая от морозов.

– А… Морин? Что у неё за дела с твоим кузеном? – продолжил Киллиан.

Нужный, правильный вопрос плясал на кончике языка, но выговорить получалось только сущую ерунду.

– У них Игры, – непонятно объяснил Айвор. – Сил, чтоб сбежать, Морин хватило, а вот спрятаться… Тут я помог.

– Получается, ты могущественней кузена?

Он всё-таки спросил – хоть и немного иначе. Но Айвор понял правильно.

– Сейчас – нет. А теперь мой черёд задавать вопросы, – понизил голос он – и вдруг посмотрел на компаньона искоса… Нет, не посмотрел – ожёг взглядом: – Сестру мою ты отверг. А со мной ушёл бы под холм?

Чёрным зеркалом блестели волосы в лунном свете; кожа была нежнее и светлее яблоневого цвета, губы – пьянее и ярче вина, а глаза – темнее омута. Киллиан смотрел – и себя терял, но вымолвить «да» так и не смог. Одно слово сковало ему губы, точно печать:

«Фэй».

Айвор опустил ресницы.

– Насколько было бы проще, – проговорил он с глухой тоской, – если б с самого начала я был таким. И выбирать бы не пришлось, верно, друг мой?

Колдун-фейри тряхнул волосами; речная лилия выскользнула из смоляных прядей – и он снова обернулся собою. Киллиан не знал, как теперь смотреть на него, и снова уткнулся взглядом в колени.

– Ну, конечно, – проворчал он. – Никаких тебе карточных долгов и девиц. Правда, и хлопот бы прибавилось: кто б тебя замуж взял, с таким-то характером? И на приданное пришлось бы копить, вдобавок к сестриному… Нет, дорогой компаньон. Оставайся лучше собой. Карточные долги я как-нибудь переживу.

Айвор недоумённо оглянулся на него – и вдруг рассмеялся, легко и искренне. И то холодное, тяжёлое, горькое, что навалилось на Киллиана после слов белой госпожи, отступило, рассыпалось, как ледяные башмачки на ногах у Шевонн.

– Война или не война, а я тебя не оставлю, – заявил Киллиан уверенно. – И защитить сумею. Если надо будет, возьму у дяди О’Рейли второй револьвер.

– Какая храбрость, мой прелестный друг, – усмехнулся Айвор, глядя на туманную дымку за окном. – Посмотрим, останется ли она при тебе, когда Нив начнёт выговаривать за опоздание к ужину.

– Это совсем другое дело!

Край облаков слегка порозовел; видно, уже поднималось солнце. Переругиваясь шутливо с компаньоном, Киллиан мрачно думал, что обещание-то он дал, а как сдерживать – не знает.

«Может, последовать совету белой госпожи? – пронеслась мысль. – Вернуться к началу… Что бы это значило?»

Карета неспешно катилась по облакам; источала слабый щекочущий аромат речная лилия, что медленно увядала на скамье. Время утекало – неспешно и неотвратимо, изменяя мир. Так вращает мельничное колесо речной поток, перемалывая зерно. Ничего не исчезает бесследно; одно превращается в другое…

Я не хотел бы жить в мире, где нет фейри, – сказал вдруг Киллиан неожиданно для самого себя, и щёки у него вспыхнули. – Он будет, ну… какой-то пресный.

Айвор прищурился с хитрецой:

– Похоже на признание в любви.

– А пусть бы и так! – ответил Киллиан, сгорая от смущения, но взгляда не отвёл.

Колдун-фейри долго смотрел в ответ, а затем наконец улыбнулся:

– Значит, выбор всё-таки есть.

Глава 10. Тис над омутом

Минувшая зима выдалась самой холодной, вьюжной и, пожалуй, самой удачной с тех пор, как Киллиан О’Флаэрти покинул отчий дом и перебрался в Дублин. Даже под снежными заносами агентство «Тимьян и клевер» процветало: щедрые заказы валились один за другим. То ланнан ши с Яблоневого источника в Донабейт забредёт, стеная и плача: мол, в собственную жертву влюбилась в статного и молчаливого кузнеца. Заманить-то его к себе заманила, крови напилась, но убить не смогла – сердце дрогнуло, а он теперь, ясное дело, как её завидит – за молот хватается. То прибудет инкогнито лорд из самого Корнуолла и посулит огромную награду тому, кто сумеет изгнать зловредного сприггана, который к старинному кладу никого не пускает… К весне Айвор даже забросил визиты в таверну «Дохлый кролик».

– А что за интерес играть, если ты теперь не злишься и не бледнеешь, мой очаровательный друг, а недрогнувшей рукой оплачиваешь за меня долги? – пожал он плечами, облитыми тёмно-зелёным шёлком. И задумался: – Тебя самого, что ли, на кон поставить… Или Нив?

– Но-но! – прикрикнула келпи, выглянув на шум с кухни. – Вот я тебе копытом-то!

Айвор тогда только рассмеялся – и отправил посуду в пляс, чтоб отвлечь Нив. Но в покер – воистину странно! – никого не проиграл. И, что ещё чуднее, прекратил таскать в дом любовниц. Киллиан поначалу забеспокоился, не захворал ли дорогой компаньон, но после заметил, как тот подолгу дружески болтает с Фэй, и понял, что в ней-то всё и дело. Она, конечно, ни словечка про разукрашенных девиц не сказала, ни взгляда косого не кинула, но этим, видно, и пристыдила Айвора. Редко когда фейри берутся оберегать чью-то честь, но если уж начинают, то спуску не дают ни другим, ни тем более себе.

На Имболк волшебный народ устроил на Полынной улице большую ярмарку. Фэй упросила, и Киллиан взял её с собой, запасшись перед тем подарками для Морин – улестить колдунью и попросить защиты в шумной разномастной толпе. Втроём они повеселились на славу: попробовали глинтвейн из вина фейри и холодных пирожков, выпеченных не на чём-то, а на лунном свете, наплясались вволю, насмеялись… Уже у самого дома Киллиан, хмельной не от выпивки, но от счастья, поцеловал Фэй в губы. Думал, не миновать пощёчины, а девушка только обняла его, пристроив голову на плече. Так они и простояли с четверть часа, пока Нив, почуяв, не выскочила их встречать.

– Жениться будешь? – застал Айвор компаньона врасплох, посреди ночи заваливаясь к нему на кровать.

– На тебе, что ли?

– На Фэй своей, – с неожиданной серьёзностью ответил фейри.

От неожиданности Киллиан рассмеялся и сел на постели. Глаза у Айвора в темноте мерцали тёмно-багровым, как угли в золе, и он явно без ответа уходить не собирался.

– А тебе-то что за интерес? Раньше ты от меня девиц гонял…

– Такие, значит, были девицы, – фыркнул тот. – Да только она, знаешь ли, не прелестница Клара и даже не милая Люси. Так что?

А Киллиан задумался и понял, что шутки шутками, а отдавать Фэй какому-нибудь профессорскому племяннику он не хочет. И сказал:

– Женюсь, конечно. К лету наведаюсь домой, у матери с отцом благословение получу… Айвор?

Но тот исчез, точно дым на ветру. А через три дня вернулся и, ничего не объясняя, вручил Фэй подарки – длинную нитку прекрасного жемчуга и большой отрез сияющего шёлка, точно из инея под звёздным светом сотканного. Стыдно было после такого ударить лицом в грязь, и Киллиан, втайне ото всех, взял да и выкупил дом с садом, которые прежде арендовал для агентства. Рассуждал так: на чужом дереве своего гнёздышка не совьёшь, а с собственным, пусть и крошечным, особнячком в Дублине не стыдно посвататься и к такой красавице как Фэй.

Впрочем, любому при взгляде на них становилось ясно: за Киллианом она пошла бы и в лесную сторожку.

Весна обрушилась теплом и солнцем, точно бедствие, ещё в начале апреля – не было ни одного туманного денька, а дождь если и шёл, то к вечеру или ночью. Всё зазеленело, распустилось… Одним идеальным воскресным утром, когда Фэй и Нив отправились на рынок – прогуляться, пошептаться о своём, заодно и свежей рыбы прикупить, а Киллиан дремал в саду, вытащив кресло под цветущий тёрн, у калитки послышался скрипучий оклик:

– И-и, есть кто дома? У меня письмецо для хозяина, хе-хе!

С Киллиана тотчас же вся сонливость соскочила: он узнал голос Дойла Уилана. Жили О’Флаэрти и Уиланы по соседству, считай, через реку, а потому издревле дружили. У первых были поля с пшеницей, у вторых – мельница, и давно семьи поговаривали, что неплохо бы породниться. Но разговоры так и оставались разговорами аж до прошлого года, когда Джейн, старшей и самой непоседливой из младших сестёр Киллиана, не приглянулся Падрэг Уилан, тонкий и стройный, точно молодой клён.

Старик Дойл приходился Падрэгу дедом, а значит, с некоторых пор – родичем и всем О’Флаэрти.

– Я тут, – откликнулся Киллиан и поспешил к калитке. – День добрый! От матушки вести? Что-то случилось?

– Да уж ничего плохого, – ухмыльнулся Уилан, почёсывая бороду. И перегнулся через забор: – Даст Бог, к осени тебя дядькой звать начнут, а меня прадедом… Ну, это из главного, а про остальное сам почитаешь. И-и, мы-то с парнями моими сюда по делу приехали, сталбыть, до ночи пробудем, а с рассветом в путь двинемся. Выезжать будем от рыночной площади. Ежели надумаешь родной дом навестить, дык мы тебя подбросим по-родственному, – сказал он и подмигнул. – Ну, бывай.

Прожив семнадцать лет бок о бок с колдуном, Киллиан, увы, сам колдовать не научился. Но кое-какое чутьё приобрёл. И сейчас, стоило взять в руки желтоватый конверт, как ветер заледенел, шепнул на ухо голосом белой госпожи: «Вернись к истоку». И вспомнилось, как однажды компаньон сказал, что можно в волшебном круге отгородиться от ночных чудовищ, проточной водой отсечь дорогу злу, а рябиной отвадить фейри, но вот от судьбы ничем не заслониться и не откупиться.

Начиналось, впрочем, письмо обыденно. Матушка долго перечисляла, что и с кем за полгода случилось, пеняла немного на то, что любимый сын на сестрицыно венчание не приехал, однако же благодарила за подарок к свадьбе. И только в самом конце просила:

«…дальше компаньону своему это письмо не показывай, родительской волей тебя заклинаю. Не бойся, никакой беды с нами не случилось, но с месяц назад, как исчез последний снег, распустилась в неурочный срок яблоня и начала иногда тихо-тихо петь. Нынче на ней созрело яблоко. Если будет это в твоих силах, сынок, приезжай да послушай её. Только приятеля своего с собой не бери, хоть лестью, хоть уговорами, а оставь в Дублине…»

Он дочитал – и сердце закололо, остановилось. А потом – пошло разгонять кровь по телу, румянец по щекам.

Матери Киллиан верил: она бы во вред ему ничего делать не стала, да и обманывать тоже. Даже если б ей угрожали – извернулась, а дала бы понять, хитрости О’Флаэрти не занимать было. Он трижды перечёл письмо, но ни намёка на опасность не углядел, ни полнамёка. А потому решил поступить, как просила мать, благо знал, как оставить Айвора в городе, не солгав: сказать, что едет домой за родительским благословением – и попросить, пока его нет, приглядеть за Фэй. Что-то ему подсказывало, что компаньон бы не отказал.

Так и вышло.

– Повидать родных – дело хорошее, – улыбнулся он и уставился в окно так пристально, словно в мельтешении цветущих ветвей силился прочитать свою судьбу и все тайны мира заодно. – Передавай привет и пожелание долгих лет матери и отцу.

– И всё? – удивился Киллиан. – Не станешь давать мне советов, предупреждать о чём-то, шутить, издеваться, поручения навязывать? Просто возьмёшь и отпустишь?

Айвор тихо рассмеялся и, соскочив с подоконника, крепко щёлкнул компаньона по лбу.

– Слишком ты уже вырос, друг мой, чтобы с тобой нянькаться. Учись думать и действовать в одиночку… Ах, да, раз уж мы заговорили о поручениях, привези-ка мне сладкого хлеба, испечённого твоей матушкой, – небрежно приказал он. И принялся загибать пальцы: – Это раз, а два – от глубокой воды держись подальше. Три – если кто-то станет рассказывать что-то о красавице дочке, которая-де ждёт моего возвращения, особенно плотник с той стороны Бойна или косматая вдова из дома с медным флюгером…

– Понял, понял, – замахал руками Киллиан. Губы у него разъезжались в улыбке – нет, кое в чём Айвор не менялся. – Пожалуй, ты так наследил, что тебе и впрямь лучше не показываться там. Но хлеба я привезу, не сомневайся.

Фейри напустил на себя вид оскорблённой невинности и явно собрался уже по обыкновению раствориться в воздухе, когда вспомнил что-то ещё.

– Если всё-таки случится беда, то позови меня, – произнёс он и осторожно, точно страшась разбить тончайшее стекло, прикоснулся к груди Киллиана, сквозь рубашку нащупал тисовую веточку на шнурке.

Под рёбрами сделалось горячо и больно; в висках застучало.

– А дозовусь? Издали-то… – Голос разом сел.

– Это сердце я услышу с другого конца света и даже из-под холмов, – тихо ответил Айвор и отступил, отворачиваясь. – Обратись-ка к Нив, я видел, как она на кухне возилась – пусть соберёт тебе еды в дорогу. Выезжать рано, до света вставать ты не привык – проспишь и перекусить наверняка не успеешь.

И ведь как в воду глядел!

Небо посветлело, робко затеплился горизонт, а Киллиан всё спал. Ему чудилась глубокая, тёмная вода и холод, пронизывающий до костей. Горло точно сжимала незримая рука, чешуйчатая, перепончатая. Рванулись вверх пузырьки, отсвечивающие багровым, что-то загрохотало…

Он сел рывком, хватая воздух ртом. Пот градом катился по спине, шнуровка распустилась, и рубаха сбилась на одно плечо. В дверях стояла Нив, скрестив руки под грудью и грозно притопывая:

– Вот кто-то собирался с утреца отправиться в путь. Я, значит, поднялась, завтрак справила, а он, глянь, разлёживается! Прямо как мой батяня. Тот, бывало, с вечера всех на уши поставит, мол, завтра иду в деревне бузить, штопайте мои любимые штаны да тащите из омута самую большую корягу заместо дубины. Так накомандуется, так корягой намашется, что наутро его и не подымешь, хоть батогами по реке лупи. Может, и тебя надо того, а?

Киллиана аж на месте подкинуло, стоило представить, и все дурные сны из головы повылетели.

– Не надо меня ничем лупить, я уже встаю… А собери-ка мне корзинку в дорогу?

– Да уже, – фыркнула Нив по-лошадиному. – Вона, стоит, тебя поджидает.

Из дома он выскочил через четверть часа, едва успев одеться, как подобает, и водой в лицо плеснуть. В одной руке нёс новенький саквояж, в другой – корзину, накрытую сверху вышитым полотенцем, из-под которого доносились запахи свежего ржаного хлеба, печёного картофеля и копчёностей. До Торговой площади добежал, уже задыхаясь, и едва-едва успел перехватить знакомую крытую повозку у самого выезда.

– И-и, засоня! – рассмеялся старик Уилан скрипуче. – Давай-ка забрось свои пожитки к парням, в телегу, а сам забирайся ко мне, – и похлопал по козлам рядом с собою.

Киллиан на ходу передал корзину и саквояж Джону, среднему из сыновей Уилана, жилистому и высокому, уже с обильной сединой в бороде, а после запрыгнул сам, опершись на протянутую руку. Закутался в шерстяной плащ – ветер, несмотря на тёплую весну, по утрам бывал весьма свеж – и мысленно приготовился к долгой дороге. Всё-таки странствия путями фейри расхолодили его, приучили к хорошему, и теперь почти два дня пути казались сроком почти что невероятным.

Кончилась мостовая, и телега мягче и быстрей покатилась по утоптанной глине – пегие лошадки, почуяв аромат оживших лугов за городом, побежали шибче. Солнце, что вязло в облачной дымке по горизонту, поднатужилось да и выпрыгнуло на небо, щедро одаряя землю теплом. Хотелось зажмуриться по-кошачьи, свернуться клубком да и задремать…

Внезапно раздался бойкий сорочий стрёкот.

Киллиан встрепенулся, повернув голову, и успел заметить пёструю птицу за буковой кроной. Уиланы заспорили, сколько было сорок и с какой стороны они показались: Старик Дойл утверждал, что одна пролетела справа – это по приметам сулило несчастье, а Джон упрямился, мол, две и слева, а значит, путешествие будет удачным! Раскричались они на славу; наконец, пошевелилась рогожка, лежащая у борта, и из-под неё высунулась лохматая белобрысая голова.

– Ладно – дед дурит, ему лишь бы поспорить, – проворчал Падрэг Уилан, протирая заспанные глаза. – Но ты, дядька Джон, и поумнее мог быть бы. Вы оба правы: ты сидел спиной к дороге, а дед – лицом, значит, для тебя сорока пролетела слева, а для него – справа, вот и все дела.

– И-и, языкаст, весь в мать! Дурит, скажешь тоже, никакого уважения к сединам, – пожурил внука старик Уилан, но видно было, что он не всерьёз сердится. И повернулся к Киллиану: – А ты что думаешь? Сколько сорок было?

Тот плечами пожал:

– Видел одну, а слышал вроде бы двух.

– Значит, и так правды не узнать, – помрачнел Джон. – А это не к добру, ох, не к добру…

– Почему же? – вздёрнул Падрэг соломенные брови. – Если судьба неясная, значит, ты сам её выбирать можешь. Порешим так: сколько б сорок ни летало, всё вам к счастью, а мне – к крепкому сну.

Сказал – и завернулся в рогожку снова. Дядька с дедом напустились на него за то, что он старшим всё поперёк говорит и умней других казаться хочет, а Киллиан наоборот подумал: верно, повезло сестре с мужем, если у него любая примета – к счастью.

Как путешествие началось, так и прошло – с шутками и прибаутками. На ночёвку остановились в чистом поле, неподалёку от реки. Киллиан, помня наставление компаньона держаться подальше от воды, был настороже, но ничего плохого не случилось. Только перед самым восходом донёсся из ивовых зарослей приглушённый женский говорок – то ли речные девы вышли на бережок посудачить, то ли у кого-то из деревенских дела до света нашлись.

Деревенька Ан-Айригни была не большой и не маленькой – аккурат на сто домов. Раскинулась она по обеим сторонам Бойла, реки неспокойной, извилистой, с множеством притоков-ручьёв. Когда-то на горе неподалёку добывали и выплавляли железо, нещадно вырубая окрестные леса ради угля, но потом терпение фейри иссякло. Одной ненастной ночью почти сто лет назад гора раскололась натрое, выпуская прекрасных всадников в золотом и зелёном облачении; они вихрем пронеслись по округе, вытаптывая посевы, и там, где земли касались копыта, появлялась молодая поросль – дуб, ясень, терновник… Жители деревни намёк поняли и на леса покушаться перестали, за что и получили в благодарность от волшебного народа богатые урожаи и чуть побольше удачи, чем у соседей.

А добыча железа заглохла. Недавно её пытались возобновить, провели даже узкоколейку из соседнего Эрна, но без особых успехов: среди местных не нашлось охотников тревожить гору. Киллиану это, признать по правде, нравилось; он не представлял, что мог бы учудить тот же Айвор, если б люди покусились на его исконные владения. И уж больно была красива деревня, особенно сейчас, по весне, ясным полднем – крепкие, пусть и старые дома, поля, распаханные и засеянные, а за ними густая малахитовая зелень лугов и лесов.

– И-и, тпру-у! – натянул поводья старик Уилан, не доезжая до моста через Бойл. – Приехали. Нам дальше, на мельницу, а ты слезай-ка здесь, парень. Тебе отсюда уже идти недолго, вон, крыша за деревьями завиднелась. Авось к обеду поспеешь.

– А вечерком к нам забегай! – свесился Падрэг с борта телеги и заулыбался. – С сестрой повидаешься, она по тебе страх как соскучилась.

Вроде сказано это было без упрёка, по-свойски, а Киллиану стало стыдно. Он тотчас же пообещал навестить Джейн в новом доме, но, уже поднимаясь вверх по дороге, подумал, что может и не сдержать слова:

«Всё-таки я не погостить приехал, а по делу… Что там яблоня такого шепчет, чего Айвору знать нельзя?»

Мать встретила его на пороге, точно знала наверняка, что именно сегодня и именно сейчас ждать дорогого сердцу гостя. За последние четыре года она изрядно постарела: в каштановых, слегка вьющихся волосах – таких же, как у самого Киллиана – прибавилось седины, вокруг глаз – морщин, а очертания фигуры оплыли, как полусгоревшая восковая свеча. Но взгляд у Мэри О’Флаэрти по-прежнему был ясным и светлым, а голос – по-девичьи звонким.

– Ох, кровинушка моя, как же я по тебе тосковала! – промолвила она, заключая сына в объятия. – Как же хотела тебя увидеть! Где пропадал-то? Дублин ведь не за морем…

– Прости, матушка, – выдохнул Киллиан, обнимая её в ответ и щекою прижимаясь к сухой, точно пергаментной щеке. – Я хотел приехать, правда хотел, да всё никак не получалось. То одно, то другое…

– Одно да другое – вот и жизнь прошла, – тихо откликнулась мать. – Ну да ладно, что теперь-то жаловаться, когда ты здесь, со мною – радоваться надо. Пойдём-ка в дом.

На согретом солнцем крыльце вертелась кошка, серая с белыми лапками. Когда-то, лет восемь назад, здесь хозяйничал матёрый рыжий мышелов и его потомство, но, видно, время его не пощадило. Киллиан замешкался у дверей, глядя, как дёргается из стороны в сторону пушистый хвост; под ребром кольнуло: ничто не вечно, всё уходит, умирает…

Он вздрогнул и провёл по лицу ладонью; виски взмокли, хотя, казалось бы, отчего?

В доме царила прохладца. Пахло свежим хлебом и старым деревом – ароматы, знакомые с детства, с тех пор ничуть не переменившиеся. Из «девичьей», комнатки на солнечной южной стороне, доносилось негромкое пение – одна из сестёр коротала день за рукоделием.

– Ты, верно, устал с дороги, – сказала мать, полуобернувшись. Седоватая прядь выскользнула у неё из-под платка, упала на лицо. – Может, подремлешь? А там и отец с поля вернётся…

– Да я в телеге отоспался, – ответил Киллиан, ставя саквояж на пол и снимая плащ. – Вот перекусить бы немного не отказался. Мы ещё до света в путь тронулись, я только пару печёных картофелин и перехватил.

– Я гляжу, большой город тебя разнежил, разбаловал, – засмеялась мать. – Здесь ты, бывало, поднимался с петухами.

Тут пение прекратилось. Потом что-то повалилось, застучали торопливые шаги – и выскочила из комнаты девица. Распахнула глазищи, вцепилась в собственную косу, охнула…

– Братец?

– Ты ли, Бренда? – сощурился Киллиан. Из голенастой девчонки сестра превратилась в завидную невесту – статную, полнокровную, с густыми тёмно-русыми кудрями. – А я тебя и не признал. Подумал, что это за красавица к нам переехала?

Бренда нахмурилась, топнула ногой:

– А чтоб сестру узнавать, надо хоть раз в полгода навещать родной дом! Ишь, зазнался… – и, не договорив, бросилась к нему на шею и разрыдалась.

Мать глядела на них – и сама едва не плакала, приговаривая: «Выросли, ох, выросли».

Да и было отчего ей порадоваться.

В семье О’Флаэрти, счастливой и богатой, с детьми долго не ладилось. Первые два мальчика, погодки, умерли, не дожив и до пяти лет. Третий, Киллиан, болел тяжко и часто, но всё-таки выкарабкался; девочка, родившаяся следом и названная в честь бабки, скончалась почти сразу. Мэри два года горевала и думала, что не видать ей больше детей, почти смирилась с тихим и пустым домом, но затем произвела на свет трёх дочерей подряд, и все они выросли крепкими и здоровыми, точно несчастья, отмерянные родителям, исчерпались на первенцах.

Старшая из девочек, непоседа и хохотушка Джейн, ныне обвенчалась с Падрэгом Уиланом и переехала за реку. Средняя сестра, тихоня Лаут, пошла в отца – волосы посветлее, прямые, кость тонкая, зато рост – иной парень позавидует; она себя стеснялась и сызмальства частенько отпрашивалась помогать при церкви – там ей становилось поспокойнее. Младшая, Бренда, больше всех походила на брата и характером, и обликом, разве что глаза у неё были не тёмно-зелёные, а голубые. Маленькой она, бывало, ходила за Киллианом след-в-след, хвостиком, и очень горевала, когда он отказался от наследства в пользу Джейн и сбежал в Дублин, прихватив с собой транжиру-фейри.

– Может, тебе мёду принести? Или солений? – по-взрослому хлопотала она вокруг брата, не давая ни минуты покоя. И тут же вздыхала разочарованно: – Хотя ты, верно, всяких яств в столице-то напробовался, чем мы тебя удивим, чем приветим…

Киллиан долго отшучивался, а потом – сам не заметил, как с языка слетело:

– Вот ведь заладила – столица, столица! Возьму и увезу тебя в Дублин, сама насмотришься.

– Правда? – загорелась Бренда. – Точно-точно возьмёшь?

Стоило представить, как Айвор начнёт обхаживать подросшую красавицу, как голова закружилась. Но Киллиан собрал силу воли в кулак:

– И возьму, если матушка отпустит. Заодно и с Фэй познакомишься.

Мать тотчас насторожилась:

– Фэй О’Коннор? Та самая, которую сестрица Мэг воспитывала? И что же она в Дублине делает? Ох, тяжело девице одной среди столичных соблазнов! Что же компаньон твой, гм… – недоговорила она.

Глаза у неё сделались встревоженные – видно, здесь нрав Айвора все хорошо помнили. А Киллиану стало обидно за Фэй, которая мало что нашла себе работу по душе и по уму так ещё и уважение у фейри заслужила.

– А кто сказал, что она одна? – вырвалось у Киллиана. – Фэй мне невеста.

Ну и шум тут поднялся! Вот правду говорят: не дразни кота рыбкой, костью – собаку, а свадьбой – женщину. Вопросы посыпались градом:

– Когда жениться решили? А у Мэг ты позволения спрашивал? У Фэй приданое есть? Венчаться где будете, в Дублине или тут? А платье уже пошили? А жить где станете? Кого на свадьбу позовёте? – на два голоса затараторили Бренда с матерью.

Киллиан едва успевал отвечать, чувствуя себя то ли провинившимся мальчишкой, то ли щедрым стариком Даиди-на-ноллаиг, разносящим подарки к Рождеству. А когда услышал от сестры азартное: «А вы целовались уже? А много?» – стушевался и покраснел до корней волос, словно и не он все эти годы заставал компаньона с девицей, а то и с двумя, а после выслушивал бесстыжие, хвастливые рассказы.

– Ой, застеснялся, застеснялся! – совсем развеселилась матушка, разом помолодев лет на десять. – Ну-ка, Бренда, пойдём-ка в сундуках посмотрим. Негоже получается – невеста и без приданого, надо что-то ей подобрать.

Он хотел возразить, что тогда выйдет не приданое, а подарки к свадьбе, но потом махнул рукой – уж слишком приятно было видеть мать и сестру в добром расположении духа. Почти до вечера они разбирали сундуки с сестриным приданым, перебирали материны серьги, гребни и прочие безделушки. Пришла из церкви Лаут – ещё более строгая, чем прежде, пахнущая ладаном, возвратилась с сумерками бабка Блэнид, которая день-деньской судачила с кумушками у колодца… Стало шумнее втрое, если не вчетверо. Потом Бренда спохватилась, что отец с дедом что-то в поле задерживаются, и убежала за ними, чтоб позвать к ужину.

– А ужин-то и не готов, я чую, – повела острым носом бабка, закутываясь в шаль. – Эх, бездельницы, ничего-то без меня не можете! Ну-ка, Мэри, неси баранью ногу из подвала, ты, Лаут, садись за картофель, Бренда… а, ускакала уже, стрекотунья!

Киллиана отправили на колодец за водой – не иначе, чтоб под ногами не мешался. К тому времени изрядно похолодало: ночи ещё стояли знобкие. Звёзды робко проступали из-под темнеющего небосвода, словно игольные острия с изнанки бархатного рукава. С непривычки ведро казалось тяжёлым, и вода плескала под ноги, только успевай на собственную неловкость браниться…

«Интересно, как там сейчас дома?»

Он поймал себя на мысли, что уже давно домом зовёт не это место, даже не деревню Ан-Айригни, где родился и вырос, а детективное агентство в Дублине. Образ воскрес перед глазами – жмурься не жмурься, а всё одно видишь. Белёные стены, черепичная крыша, вокруг – яблони и вишни, старые, скрюченные, не плодоносящие почти; тимьян и клевер, сплетённые прочней, чем уток с основой. Вот Нив суетится на кухне и сама себе рассказывает байки про неугомонного своего батяню; вот Айвор, скинув сюртук, разлёгся на мехах у камина с бокалом вина и молча щурится на огонь; вот Фэй в кресле, за пяльцами – вышивает…

Киллиан сам не заметил, как поставил ведро на землю и замер, привалившись к плечом к старой сливе. Изо рта вырывался пар; стало совсем холодно, а тело от нелёгкого пути в гору только разгорячилось. Пульс едва ощутимо стучал в висках. Не доносил ветер из деревни человеческого говора, молчали ночные птицы, даже болтливые лягушки – и те затихли. В наступившей тишине ясно слышалась нежная и печальная песня в глубине сада.

– На женщину не похоже, – пробормотал Киллиан обескуражено, прислушиваясь к мелодии. – На мужчину тоже… Словно флейта поёт сама по себе. – И вдруг его осенило: – Яблоня! Яблоня, о которой мать писала!

Позабыв о воде, он сошёл с дороги и углубился в ночной сад. Продрался сквозь ароматные заросли розмарина, поднырнул под ветви боярышника, любимого дерева фей – пение стало громче, но слова по-прежнему нельзя было различить. Среди цветущих деревьев выделялось одна яблоня, уже сплошь покрытая по-летнему жёсткой листвой – словно вдова среди невест.

И именно она-то и пела.

Горе тебе, Эо Росса, горе!

Высохли корни старого тиса,

Скоро, скоро ему нас оставить.

Горе тебе, Эо Росса, горе!

Зачем он отдал мальчишке

Доброе, чистое своё сердце?

Горе тебе, Эо Росса, горе!

Садам не цвести без солнца,

А фейри не жить без сердца.

Горе тебе, Эо Росса, горе!

Высохли корни старого тиса,

Скоро, скоро ему нас оставить…

Допев, начала она сначала, но Киллиан больше не мог слушать – бросился бежать опрометью, не разбирая дороги. Через сад, через огород, сквозь шиповник вокруг дома, пока не очутился у крыльца. Грудь раздирало на части, лицо пылало…

«Да что со мной такое?»

– Эхей, что с тобой такое? – откликнулась эхом темнота, и вспыхнул над ступенями огонёк – уголёк в трубке. – Ба, да это ж Киллиан! Вот дела. Я б сказал, что ты возмужал, да ты и уезжал от нас мужчиной, другим в пример.

Как ни плохо было Киллиану, он не смог не улыбнуться – губы сами разъехались. Даже в скудном свете звёзд и восходящей луны нельзя было не узнать сутулую спину, смешную клочковатую бороду и вишнёвую трубку с длинным узловатым мундштуком.

– Дедушка Малохайд!

– А кто ж ещё, жив-живёхонек, – усмехнулся старик. – Ну-ка, сядь-ка рядом. Курить ты не куришь, так хоть со мной посидишь. Что расстрадался? Не из-за свадьбы ведь?

– Всё-то вы уже знаете, – вздохнул Киллиан, устраиваясь на тёплых ступеньках. Ему захотелось подтянуть колени к подбородку и обхватить руками, как иногда делал Айвор, словно это могло утишить муку. – Вот бы и мне знать наверняка, что Фэй за меня пойдёт…

– Ещё б ей за такого справного парня не пойти! – возмутился дед Малохайд и, втянув дым, закашлялся. – Эх, здоровье не то, а в твои-то годы за мной девки в ряд выстраивались, кроме разве что Блэнид. Ух, и помотала она меня, вот тебе и красавица, вот тебе и белый цветочек. Но с таким лицом, как у тебя, не о любви печалятся – друзей хоронят. Сознавайся, что за беда?

Киллиан помедлил немного; слова не шли с языка.

– Я… я услышал, как яблоня поёт. Дед длинно выдохнул, выпуская дым.

– Дела-а… А ведь я говорил Мэри: не пиши, болтушка, авось всё образуется… Ну, чему быть, того не миновать. Ты, парень, давно уехал, но родных краёв, думается мне, не забыл. Помнишь старый тис у реки?

Тотчас же призрак древнего-древнего дерева, склонённого над водой, возник перед внутренним взором. Ствол столь широкий, что его не обхватили бы и полтора десятка человек; крона, огромная, как холм; хвоя такая крупная и широкая, что она, скорее, похожа на листву, кроваво-алые ягоды с вишню величиной… И чёрный омут под склонёнными ветвями.

– Помню, – хрипло ответил Киллиан. – Самый старый тис в округе…

– А может, и во всей Ирландии, – вздохнул дед Малохайд. – Когда я был ещё помоложе тебя, сущим мальчишкой, тот тис почитали. Думали, может, что это сам Эо Росса, одно из великих деревьев. Говорят, тысячу лет назад тисовые леса покрывали всю округу, и кто входил под ядовитую сень – обратно не возвращался, будь то зверь или человек. Ну да в наше время старого тиса не боялись. Девки таскали ему мелкие подношения, бусы да венки, чтоб он помог суженого отыскать, а если кому дальняя дорога грозила – оставляли чашу вина и горсть зерна. Потом и про это позабыли. Только старухи вроде моей Блэнид изредка к нему захаживали.

Киллиан прикрыл глаза; воспоминание ускользало, не давалось. То ли тяжесть полотняного мешочка с зерном в руке, то ли букет садовых цветов с матушкиной клумбы – душные жёлтые лилии, привезённые из самого Дублина, вьющиеся розы, нежная лаванда…

– Я ведь тоже туда ходил?

– Бывало, – уклончиво ответил старик и затянулся. Продолжил не сразу: – Не один, кто б тебя одного пустил. Но Блэнид моя как по молодости к тису бегала, так и соседскую девчонку, Шону, подучила – та всё по Джону Уилану сохла, вот и таскала под дерево то бусы, то вино, а раз, вон, у отца своего книжку со срамными картинками утащила. Вот смеху-то было! – фыркнул он. – Да-а… Быстро дети растут. Шона к нам часто захаживала, иногда и тебя, непоседу, брала с собой до деревни прогуляться. Может, тогда вы и к тису заворачивали – кто знает? Да только однажды вернулся ты не с ней, а с фейри-щёголем, а она позади плелась и всё плакала, что, мол, не доглядела.

Дед умолк, резко оборвав себя, и как Киллиан ни упрашивал – не сказал больше о тисе ни слова. Видно, жалел, что вообще заговорил.

Ужин прошёл шумно, весело. Кушаний особых сготовить не успели, только жаркое из картошки с бараниной сделали, зато достали из подвала и копчёный окорок, и рыбу, и соленья, и варенья – всё, что было. Бренда с матерью пели на два голоса и наперебой расспрашивали о Дублине и о Фэй; раскрасневшаяся от сидра Лаут просила и её устроить к профессору, мол, она помогать не хуже сможет. Киллиан же, хоть едва пригубил из своей кружки, отвечал, как пьяный, невпопад, а в ушах у него звучала песня яблони:

Горе тебе, Эо Росса, горе!

Высохли корни старого тиса,

Скоро, скоро ему нас оставить…

«Что же ты не сказал мне, Айвор? – думал он. – Что же ты утаил?»

Спать лёг с тяжёлой головой, и снилась ему только чёрная-чёрная вода.

Вставали в деревне рано, с солнцем, однако же Киллиана, дорогого гостя, тревожить не стали. Когда он пробудился, то дом уже опустел – кто скотину ушёл на луг выгонять, кто в поле работал. Одна мать поджидала, вязала кружево в общей комнате, да дело не ладилось. Путалась нить, выскальзывал из пальцев крючок.

– Ты вчера сам не свой был, – тихо промолвила Мэри О’Флаэрти, не здороваясь даже. – Да и без ведра вернулся, Бренде пришлось за ним бегать… Песню яблони услышал?

– Услышал, – не стал отпираться Киллиан. – Ты ведь за этим и позвала меня, верно?

На столе ждал простой завтрак – кувшин молока, свежий, только утром испечённый хлеб да пара ломтей окорока. Но кусок в горло не лез.

– Я уж и сама не знаю, зачем, – вздохнула мать и отложила рукоделие; крючок, падая, зацепил солнечный луч и сверкнул. – Да только та песня мне покоя не давала. Я ведь помню, как тебя Айвор к нам привёл. Он-то был, что король из сказки – высокий, статный, с серебряным венцом в волосах. Ты – как утопленник, бледный, мокрый до нитки.

Она замолчала. Киллиан долго не знал, что ответить. Налил из кувшина молока, пригубил, отставил…

– И всё?

Мэри О’Флаэрти закусила губу.

– Не всё, – откликнулась еле слышно. – Я ведь виновата перед тобой, сыночек. Год не верила, что ты с реки вернулся, что б там Шона ни говорила, как бы ни винилась. А всё потому, что уходил ты голубоглазый, как Бренда – в меня, и в матушку мою… А когда вернулся, то глаза у тебя были зелёные – то цвета мха, то цвета молодой листвы на просвет.

В горле точно холодный ком застрял. Стало зябко.

Против собственной воли Киллиан вспомнил, как на него косились в деревне из-за статного фейри, который везде таскался следом: и в школу, и на речку, и в лавку, во всех детских каверзах сопровождал, отпуская замечания одно другого острее. Потом-то, конечно, привыкли… Как не привыкнуть, если Айвор почти с каждым успел дружбу завести – с кем в карты перекинуться, кому воды помочь донести, а с кем и яблок из чужого сада натащить. Но в первый год нелегко пришлось, многие друзья-приятели стали его стороной обходить.

– Я твой сын, – наконец произнёс Киллиан, не представляя, что ещё сказать.

В иных словах сквозила обида, в других – злость, а он не чувствовал ни того, ни другого, усталость только.

– Знаю, – кивнула мать. А потом – сорвалась с места, обняла его, прижимая вихрастую голову к груди. – Не сердись, кровиночка моя. Что было, то было – ушло без следа. Мы все тебя любим; здесь твой дом.

– Спасибо, – выдохнул он. И вывернулся, глядя снизу вверх: – Послушай, а Шона Уилан как поживает? Здорова?

Матушка потрепала его по волосам и ласково посмотрела.

– Здорова вполне. Если хочешь с ней перемолвиться словом, так иди сейчас. Заодно и сестру повидаешь.

Медлить Киллиан не стал – наскоро перекусил молоком с хлебом и отправился к Уиланам. Проходя через сад, свернул к яблоне. При свете дня она не пела, только вздыхала тихонько. Среди ветвей виднелось одно-единственное яблоко – наливное, золотисто-зелёное, полупрозрачное на солнце. И тут словно под руку что-то толкнуло: он потянулся и сорвал плод, и в ту же секунду листья опали, и яблоня осталась голая, чёрная, мёртвая.

Холодом она дышала, словно попала в сад прямиком из лютой зимы.

Яблоко тянуло руку вниз, точно чугунное. Киллиан отёр его краем плаща, нажал на кожицу ногтем – брызнул сок. В воздухе разлился медовый аромат, такой сладкий и будоражащий, что во рту защипало.

– Ты здесь побывала, белая госпожа? – негромко спросил Киллиан. Но никто не ответил, конечно, только ветер пролетел по саду, роняя яблоневые лепестки. – Если есть, что сказать, выходи, я от правды прятаться не стану.

Он подождал ещё немного в тишине, а потом сунул яблоко в карман и пошёл вниз по тропинке.

Уиланы встретили его приветливо, хотя из всей большой семьи дома оказался только старик Дойл с невесткой Шоной, маленькой, полной и рыжей, что твоё солнышко. Они забросали его вопросами о Фэй – не иначе, Бренда с утра забежала к соседям, разнесла сплетни – и усадили за стол. Дойл отлучился в погреб то ли за элем, то ли ещё за чем, а Шона осталась развлекать гостя.

– Джейн с утра упросила Падрэга сходить в лавку за кислыми леденцами… Вы на полчаса от силы разминулись! – всплеснула она руками огорчённо.

– Ничего, – ответил Киллиан, присаживаясь на лавку. – Я больше хотел поговорить не с ней, а с тобой. Скажи, Шона, ведь правда, что ты была со мной, когда… когда Айвор впервые появился?

Улыбка её увяла.

– Ты ведь не сердишься? – сипло спросила Шона. Он качнул головой. – И долгов с тебя фейри не требуют? Ох, столько лет прошло, а мне до сих пор вспоминать боязно и стыдно. Хоть если поразмыслить, то виновата я не больше других… Мы-то думали, что он тогда уже успокоился, а он, злодей, опять за своё принялся.

Киллиан нахмурился, ничего не понимая:

– Кто? Айвор? Нет, он, конечно, не подарок, но чтобы называть его злодеем…

От неожиданности Шона моргнула раз, другой – и рассмеялась, точно страх её наконец отпустил.

– Нет, не о твоём спасителе разговор. Это всё речной топитель, ракушник. Тот, что тебя в омут утащил.

И она рассказала историю, которую Киллиан вроде и помнил, но такими отрывками, что из правды они за годы обратились то ли в сказку, то ли в ложь.

Не со всеми фейри обитатели Ан-Айригни жили в мире и согласии. Полвека назад в Бойле и его притоках завёлся убийца, охотник на детей. Поняли это не сразу: мальчики и девочки пропадали нечасто, раз в полтора-два года, и чаще у заезжих – цыган, торговцев, путешественников. О правде стали догадываться, когда приходской священник, отец Фехин, возвращался уже за полночь из соседней деревни и увидел, что на берегу реки сидит чудище. На келпи оно походило мало. Кто-то утверждал, что это зловредный марул заплыл аж из моря, кто-то грешил на лламхигин-и-дур, пожирателя овец. Однако отец Фехин, посоветовавшись со знающими людьми, решил, что ни тот, ни другой монстр тут ни при чём. Марул напоминал огромную рыбу с огненным гребнем и с выпученными глазами во всю голову, он любил простор, пением своим вызывал штормы и губил моряков. Лламхигин-и-дур, отвратительные крылатые жабы с длинными хвостами, чаще пугали рыбаков, вторгающихся в их владения – рвали сети, рыбу распугивали. И если кого убивали, то тех, кто сам зашёл в реку, например, на овец во время водопоя; некоторые особо гадкие твари испускали вопли, от которых человек цепенел и сам падал в воду, но душераздирающих криков никто не слышал.

Значит, делал вывод отец Фехин, безобразничает кто-то другой.

И так бы и оставались деревенские в неведении, если б не один странник. Появился он после заката – высокий мужчина с благородным лицом, хоть далеко не старик, а уже седой как лунь. Поначалу взял в пабе пинту эля и сел в углу, подальше от всех… Но потом услышал, как оплакивает сапожник пропавшую дочку и ругательски ругает неведомого речного убийцу, – и отстранённость как рукой сняло. Мужчина перебрался за общий стол, представился Валентином и сказал, что весьма искусен во вразумлении кровожадных фейри. Сперва ему не поверили, а он возьми да и обернись лисом! Тогда взял слово отец Фехин, которому к тому времени стукнуло ни много ни мало девяносто лет. Он поведал гостю историю целиком и проводил его на берег Бойла. Валентин побродил туда-сюда, похмурился, а потом как снял с пояса серебряный кнут да как вытянул реку от берега до берега!

Тут-то злодей и выскочил.

Оказалось, что в округе лютовал ракушечник. Обычно его собратья могут человека к воде заманить, обрызгать, подразнить, но этот, видно, попробовал детской крови и обезумел. Те, кто был свидетелем, сказывали, что Валентин знатно отходил его кнутом и повелел больше людей не трогать, иначе, мол, не избежать ракушечнику лютой смерти. Тот зарёкся больше никого не топить, более того, похищенную девчонку вернул живёхонькой.

Ан-Айригни три дня гуляла, гудела; Валентин потихоньку ушёл, ни с кем не прощаясь и никакой награды не попросив.

– Пять лет ракушечника не видали. Потому-то я и решила, что он уплыл подальше, – вздохнула Шона, повинившись. Лицо у неё сделалось старое. – Ты, верно, и не помнишь, но я тогда была на сносях, Падрэгову младшую сестрёнку поджидала. И вздумалось мне с утра сходить в гости к бабке Блэнид, чтобы она меня поучила, как делать обережную вышивку для дитяти. Пришла я к вам на рассвете, но слово за слово, то да сё… Только к полудню засобиралась домой. Добрая Блэнид собрала мне гостинцев, а тебя дала в провожатые, и не было б беды, если бы мы пошли по прямой дороге.

Киллиану уже не надо было слушать окончание истории – он и так всё понял.

– Но ты завернула к тису.

– Завернула, – подтвердила Шона. – Сама положила у корней бусы, тебе велела зерно рассыпать. А потом меня что-то сморило солнцем. Я прилегла на холме, чуть повыше, среди тимьяна, ты вроде подле играл – собирал цветы для матушки, потом, видно, к реке спустился… И вдруг я очнулась от перезвона ракушек и крика. Подскочила, оглядываюсь… И охнуть не успела, как ракушечник схватил тебя и утащил в омут. У меня аж свет в глазах померк. Как закричу: «На помощь, кто-нибудь! Кто слышит, тот и приди!»

Сердце забилось чаще за частоколом рёбер, точно стало рваться наружу.

– Тогда Айвор и появился?

– Шагнул прямо из тисового ствола. – Шона подперла щёку рукою. – Красивый такой, что глазам больно: весь в зелёных шелках, увенчанный короной из серебряных листьев, но босой. И такое от него исходило сияние, что мне сразу полегчало. А он положил мне руку на лоб и говорит: «Ни о чём не волнуйся, Шона, я его верну». Потом добавил: «А дочку назовёшь Эованн, маленькой тисовой веточкой». Ноги у меня совсем ослабли и голова закружилась, а когда я сумела спуститься к омуту, то ты уже сидел на берегу, невредим, целёхонек, а Тисовый господин тебя расспрашивал…

– …кто я таков, богаты ли мои родители и не дадут ли они ему кров в благодарность за спасение сына, – улыбнулся Киллиан, вспоминая. – А ракушник с тех пор пропал насовсем, раз я о нём ни разу не слышал. Спасибо, Шона, за рассказ. С сестрой я потом повидаюсь, а сейчас, пожалуй, пойду.

Она даже останавливать его не стала; и дед Уилан, который как раз из подвала вернулся с кувшином эля, тоже – видимо, всё было написано на лице.

«Он меня спас, – перепуганной птицей колотилась мысль в висках. – Айвор спас меня, но какой-то страшной ценой».

Киллиан догадывался уже, какой – по изменившемуся цвету глаз, по биению сердца, по тому, что несносный фейри из любой дали мог его расслышать. Догадывался – но проговорить боялся. Ноги сами несли его – мимо мельницы, через мост, вдоль реки, на привольные луга, где высился холм, а под ним разливался приток Бойла бездонным омутом, и склонялся над водою старый тис.

…Песня яблони оказалась правдивой.

Высохли корни у тиса или истощились его силы – кто знает. Но ни единой алой ягоды не виднелось в кроне, а многие ветки оголились, помертвели. Ствол почернел и раскололся надвое, а сердцевина рассыпалась трухой. Огромное дерево походило нынче не на зелёный дворец, а на разверстую могилу, которая только и ждала единственного своего постояльца.

Сердце не просто болело уже – обратилось сплошной, неизбывной мукой.

– Будь что будет, – пробормотал Киллиан, запуская руку в карман. – Даже если оно отравлено – будь что будет.

Он достал яблоко, на мгновение прижался губами к нагретой и словно бы пульсирующей кожице – и надкусил его.

Сок оказался горьким, как дёготь, как правда, как смерть.

Киллиан вспомнил.

…У матушки завтра именины. У неё много всяких цветов в саду, но вот синих нет – как небо, как её весёлые глаза. И пока рыжая нескладная Шона дремлет на холме, подложив руку под голову, Киллиан ищет.

Вот жёлтая купальница – красивая, но вянет быстро, да и цвет не тот. Бело-розовая очанка, красно-бурый офрис, пурпурные стрелы наперстянки, излюбленного цветка фейри, которые из нежных её лепестков шьют себе перчатки… Всё не то, неправильное. Колокольчик вроде и похож, но на просвет он лиловый – такого неба не бывает…

И тут глаз выхватывает ниже по склону ярко-синюю куртинку. А потом – раз – и она исчезает.

«Горечавка, доносится от воды шёпот. – Иди сюда, мальчик, я добуду тебе цветов горечавки».

Киллиан, словно околдованный, спускается к омуту. Ему не страшно – пляшет на глади воды отражение ярко-синих цветов, манит к себе. Ну, ещё шажочек, маленький, крохотный… Тянутся из воды длинные чешуйчатые руки, показывается уродливая, облепленная ракушками башка. Сбежать бы, да ноги не слушаются, сил хватает на один крик. Глупая-глупая Шона подскакивает, но куда ей успеть…

Вода смыкается над головой, проникает в грудь; холод сковывает тело; меркнет свет в глазах.

А дальше всё видится точно со стороны.

Вот является король в серебряном венце, ясноокий и статный. Уродливое чудище рассыпается мусором, опускаются на дно ракушки, всплывают гнилые ветки… А король склоняет голову, и взгляд его туманится:

«Что же мне делать с тобою, дитя неразумное, человеческое дитя?»

Тонкие пальцы путаются в мокрых волосах, оглаживают веки, прикасаются к посиневшим губам, ловят призрак жизни. Киллиану жаль прекрасного короля, хочется сказать ему, чтоб не печалился, не грустил…

«И такой малости не могу для тебя сделать, – шепчет король, и очи его темнеют. – Нет уж, живи».

Сияющей дланью он проникает меж рёбер Киллиана и извлекает мёртвое сердце, а взамен вкладывает своё, живое. Грудь сдавливает; волнами накатывает жар.

Киллиан резко садится, откашливая воду, и слышит вопрос:

«Как твоё имя и кто твои родители, дитя? Ты сын знатного человека?»

Он мотает головой.

«Сын богача?»

Голос возвращается не сразу.

«Я О’Флаэрти… у нас дом, поля с пшеницей… я старший сын».

Прекрасный король улыбается и протягивает руку.

«Ну, что ж, веди».

Надкушенное яблоко скатилось с холма, упало в омут и в тот же миг пошло на дно, словно сделано было из золота. Киллиан, чувствуя, как по щекам стекает горячее, солёное, сграбастал рубашку у себя на груди и сжал тисовую веточку на суровой нитке. – Где бы ты ни был, – прошептал, – приди. Ты ведь обещал услышать.

Айвор явился тотчас же – шагнул из мёртвого тисового ствола, бледный, похожий на тень себя прежнего. Замер, не доходя двух шагов.

– Значит, ты всё вспомнил.

– Вспомнил, – не стал отпираться Киллиан. И спросил на выдохе: – Так зачем ты…

– Зачем – что? – насмешливо скрестил фейри руки на груди. – Зачем спас тебя? Захотелось.

Слова падали, словно камни на грудь ложились.

– Зачем отдал своё сердце, дурак. Я ведь не королевич или герой, какой с меня толк?

Глаза у Айвора, чёрные, словно полированный оникс, стали печальными. Он подошёл ближе, коснулся щеки компаньона ласково, как делал в детстве.

– Сердце отдают не потому, что хотят что-то получить взамен, – произнёс он негромко. – Тем более – детям… Давным-давно мои владения расстилались от моря до моря. Далеко простирали ветви тисовые леса, и кто ступал под их сень, оказывался в моей власти. Меня почитали, как божество; моей невестой была сама Боадвин, владычица морских глубин, а сестрою – Зима. Копья и луки, сделанные из тиса, несли смерть врагам, служили во славу воинской доблести, колдуны писали заклятия на тисовых ветвях… Но моё время минуло. Всё, что ныне мне осталось – это старое, прогнившее дерево, – обернулся он к помертвелому тису. – И ты, человеческий мальчишка с сердцем фейри. Не бойся, подарков я обратно не забираю. Ты проживёшь очень долгую жизнь.

Киллиан похолодел. Пальцы фейри всё ещё касались его щеки, холодные, как лёд. Ясный полдень точно померк.

– А… ты?

Айвор отступил на шаг, в редкую тень тисовых ветвей.

– Моей сестре… – начал он тихо и осёкся. – Когда сестра узнала о том, что случилось, моей сестре вздумалось погадать. Грядёт большая война; железо долго зрело, копило злобу, и скоро оно обрушится с неба. Тридцать лет людям убивать друг друга. Если мой народ вмешается и утишит гнев железа, то время бедствий сократится вдесятеро. Но фейри тогда исчезнут – останутся шёпотом ветра, мерцанием звёзд, цветением вереска, не более того. Как моя Боадвин, что растворилась в море… Так нам надлежит поступить, если моё сердце останется у тебя в груди, а я истаю. Если же мой народ отгородится от рода человеческого, то Война Железа обрушится на вас во всей мощи и выкосит две трети твоих собратьев, а мы вернёмся и станем править вами, как в прежние времена. Так надлежит поступить, если я одумаюсь и верну своё сердце… Но не бойся, мой прелестный друг! – рассмеялся Айвор внезапно и посмотрел через плечо. Потом повторил: – Я не отнимаю собственных подарков. Что отдано, то отдано. Наше время прошло – грядёт время людей.

Киллиан почувствовал, как глубоко-глубоко внутри у него, под пологом печали и ужаса, закипает гнев.

«Что за жизнь, если в ней нет места чуду?»

– Есть третий путь! – выкрикнул он яростно. Сгрёб компаньона за грудки, встряхнул. – Всегда есть третий путь, ты меня этому научил!

– Есть, – ответил Айвор. В глазах у него отражались звёзды, хотя день был ещё в разгаре. – Но ты проскочил мимо него, счастье моё; у тебя верное сердце, и отдано оно людям. А что до моей судьбы… Сколько бы ни осталось от меня, всем своим существом я желаю тебе радости, долгой и благой жизни. Ты любишь Фэй, а она любит тебя; осенью вы обвенчаетесь, а к лету у вас появится первенец. Придёт война, но не заденет вас даже крылом – таково моё желание. А я уйду, и следом мой народ… он отступил, ускользая от прикосновения, словно дым. – Времени мне осталось до Белтайна. Как только вскарабкается на небо полная луна, засохнет последняя тисовая ветвь, и меня не станет. Так правильно.

Грудь стиснуло; дышать было нечем. Глаза резало, точно кинули в лицо горсть соли.

– Не хочу, – выговорил Киллиан с трудом. – Расскажи мне про третий путь.

Айвор только качнул головой; черты лица его были неразличимы – то ли это солнце пробивается сквозь полуоголённые ветви, то ли тени пляшут.

– В тебе говорит печаль, – откликнулся он. – Но если нет памяти, нет и печали. Да будет так.

Зашелестели травы, дохнул в лицо ветер…

И Киллиан очутился в Дублине, у дверей агентства. Фэй встречала его на ступенях, смеялась, обнимала, пеняла на то, что он подзадержался в деревне. Киллиан силился промолвить хоть слово в ответ, но не мог; губы у него были солоны и сухи. Он чувствовал себя так, словно потерял что-то важное…

А вот что – вспомнить никак не мог.

Дела в «Тимьяне и клевере» шли своим чередом.

По-прежнему в дверь нет-нет, да и стучались те, кто не мог сам справиться со своими бедами и трудностями, но готов был щедро приплатить за помощь. Фермер ли, который рассорился с обитающим в доме брауни из-за собственной жадности, модистка ли, что отказалась бесплатно отдать строптивой колдунье пару своих лучших перчаток – кому только не приходилось спешить на выручку!

Под родным кровом, впрочем, ничего не менялось. Киллиан, собравшись с духом, купил для Фэй обручальное кольцо из розового золота с тремя алыми камешками-искрами, но вручить его не отваживался, всё тянул отчего-то, а в конце концов поставил себе крайним сроком Белтайн. Хотя, кажется, сама судьба торопила его с решением. Матушка уже дважды отправляла письма, расспрашивая, сделал ли он предложение и когда уже венчание, и от этого тянуло под ложечкой. Написала и тётка, Мэган Фоули, справляясь о здоровье своей воспитанницы и намекнула, что не прочь погулять на свадьбе…

А однажды появились на пороге крупные отпечатки кошачьих лап, а на дверном косяке – длинные, глубокие царапины. Фэй шутила, что это, верно, сам Король Кошек заглядывал, ревнуя подружку по детству и эти слова холодом отозвались в груди. Быстрей пошли стрелки невидимых часов, отсчитывая по минуте за секунду: опоздаешь, опоздаешь.

– Что за друг, если он заглянул, напакостничал, а поздороваться поленился? – пошутил Киллиан, мыском ботинка пытаясь оттереть кошачьи следы, но они въелись в порог, точно лапы были раскалёнными добела. – Мы бы ему молока налили – пусть он и король, но всё-таки кот. Правда, Нив?

Келпи-полукровка засопела, как целый табун лошадей, и начала вдвое усердней орудовать тряпкой, хотя и ясно уже стало, что это бесполезно.

– А кто егойные думы знает, – сказала наконец. – Может, он вообще не к Фэй приходил.

– И к кому же тогда? – нахмурился Киллиан непонимающе.

Нив его ответом не удостоила.

В последние недели она вообще вела себя странно. Застывала подолгу, глядя в пустой угол, потом принималась яростно тереть глаза, в лошадином облике скакала на заднем дворе, вытаптывая тимьян до голой земли… А иногда вдруг хватала Киллиана за рукав, тянула, словно что-то сказать хотела, но потом сверкала глазами зло и убегала на кухню. Вот и сейчас – швырнула тряпку об пол и унеслась за дом.

– Что-то дурное с ней творится, – вздохнула Фэй, появляясь на пороге. И скосила взгляд: – Да и с тобой. Ходишь бледнее тени, сам с собою по ночам разговариваешь.

– Устал, наверное, – отмахнулся Киллиан, поднимаясь наконец. – Ладно, лисы с ними, с этими следами – пусть остаются. Со мной всё в порядке, просто устаю – видишь же, что дела как из решета сыплются. Погоди-ка, а откуда ты знаешь, что я по ночам говорю?

Фэй не ответила, вспыхнула, закрывая лицо руками и улыбаясь, и так хороша стала, что он не удержался – привлёк её к себе, погладил по спине, по плечам и поцеловал. И мало-помалу чувство неправильности растворилось, и стало спокойно.

«Наверное, я и вправду зря тяну с предложением», – подумал Киллиан.

В тот вечер он достал обручальное кольцо и долго смотрел на него, но затем вернул обратно в шкатулку. До Белтайна оставалось недолго, и почему-то казалось, что после него многое необратимо изменится.

Наутро в агентство постучался проситель – измождённый старик, назвавшийся Лонерганом, одетый побогаче иных английских графов. Ему втемяшилось в голову, что сына, наследника, фейри подменили в колыбели. От дела с первых минут пахло премерзко: слишком уж немолод был отец; капризная линия рта выдавала придирчивый нрав, а глубокая складка на переносице – привычку хмуриться. Киллиан хотел уже отказаться, но тут Фэй наклонилась к нему и прошептала:

– Возьмёшься? Не ради него, так ради ребёнка.

Она как в воду глядела.

В поместье за городом пришлось провести почти что пять дней. Прелестный рыженький ребёнок и впрямь ничем не напоминал отца, чернявого и тщедушного, и родился хоть и раньше срока, но большим и крепким. Киллиан все ноги сбил и язык стесал, бродя по округе и расспрашивая окрестных фейри, но они как один клялись, что-де близко к колыбельке не подходили. Молодая жена, которая старику Лонергану сгодилась бы в дочки, если б не во внучки, плакала ночами и волком смотрела на всякого, кто пытался с ней заговорить. Слуги шептали, что хозяин скор на расправу и обмана не терпит, пусть сам прежде только и делал, что в карты играл, кутил да гулял, вот только теперь заболел и решил во что бы то ни стало оставить по себе наследника. Посватался к девушке красивой, но бедной – и, её не спрашивая, женился.

– А это у него уже вторая жена, – шепнула доверительная ивовая дева, обитающая у пруда. Волосы у неё были серовато-коричневые, словно молодая поросль, а глаза – грязно-зелёные, как застоявшаяся вода. – Первую он плетью на конюшне забил, а потом в мешок с камнями положил и в пруд бросил.

Киллиану стало гадко.

И ещё хуже сделалось, когда приехал молодую мать навестить «кузен» с подарками от семьи – рыжий, с простым широким лицом. С одного взгляда стало понятно, что никакой он не родственник; Лонерган помрачнел больше прежнего и подолгу сидел в кабинете, сворачивая и разворачивая кнут.

Промаявшись, Киллиан явился к заказчику и дал ответ: мол, фейри ребёнка не похищали, но заколдовали за то, что хозяин мало добра делал.

– В общем, тут дело простое, – подытожил он. – Во-первых, гейс нужен – зарекитесь три года гневаться, руку на живое существо поднимать, включая лошадей и собак. Во-вторых, надо противиться проклятию, то есть своих дурных мыслей не слушаться и сына любить. Тогда он вырастет здоровым, сильным и принесёт в дом удачу.

У старика как жёрнов с плеч свалился. Тут же и спина распрямилась, и морщина между бровей разгладилась… Провожая гостя, Лонерган клялся, что теперь-то он не позволит себя одурачить волшебными проделками и семью станет беречь, а «другу детективу» сулил богатую награду.

Киллиан отказался – совесть не позволила взять плату за обман.

– Не брани себя, – посоветовала ивовая дева, появляясь за плечом у Лонергана. Тот продолжил заливаться соловьём – не увидел её и не услышал, словно не фейри заговорила, а сухой лист на своём листвяном языке. – Он много зла сделал, так пусть хоть чужого ребёнка воспитает.

– Знать бы наверняка, к добру ли это, – пробормотал Киллиан. Старик поперхнулся на полслове. – Нет-нет, это я про погоду. Дождит.

– Дождит, – согласился Лонерган. – Да, насчёт награды – ты подумай, парень…

Ивовая дева рассмеялась в кулак, закружилась вокруг Киллиана. А потом посерьёзнела:

– Спасибо тебе, добрый человек. Ступай с моим благословением. А за молодую жену и дитя не волнуйся – я за ними присмотрю. Что со мною случилось, тому второй раз не бывать, – добавила она загадочно.

На том распрощались.

Киллиан как сглазил – дождь полил как из ведра. Кэб завяз; пришлось часть пути проделать пешком. Плащ быстро намок и перестал греть; цветущий вереск поблекнул под струями воды, и чудилось, что вот-вот заросли раздадутся, и откроется волшебная тропа прямиком к дому.

Но ничего подобного, разумеется, не случилось.

В городе удалось поймать другой кэб, но до Рыночной площади Киллиан всё равно добрался затемно. Дома переоделся и попросил согреть воды для ванны, чтоб согреться, и едва не задремал в тепле – так разморило. И не иначе как от усталости и неги обсчитался за ужином.

– А почему только три тарелки?.. – сонно спросил он, обводя взглядом стол. Нив так и застыла с супницей. – Одной не хватает…

– Сейчас поставим, – улыбнулась Фэй, поднимаясь. Вдруг лицо у неё стало растерянным. – Погоди-ка. Одна для меня, другая для тебя, третья для Нив. Ещё-то одна зачем?

С Киллиана от удивления вся сонливость слетела.

– Действительно, – сощурился он. В груди резко закололо, сердце забилось заполошно, как загнанное. – Но я отчего-то был уверен, что нас четверо.

– Да и я, – беспомощно улыбнулась Фэй. Потёрла висок, пожаловалась: – Что-то дурно…

– Завтра Белтайн, – невпопад ответил Киллиан.

А Нив дрожащими руками поставила супницу на стол, отступила на полшага, сама себя обнимая – и разрыдалась, как никогда прежде не делала. В голос, в надрыв, до икоты, пока ноги не ослабели и не перестали держать. И как её ни утешали, как ни гладили по волосам – не могла успокоиться.

– Забыли, – повторяла она свозь всхлипы. – Забыли, ну как могли забыть… Ох, язык мой заклятый, завязанный… Ох, батяня, ох, маманя… И зачем я из омута своего вылезла, глупая, на одно страдание…

Одно слово зацепилось за растревоженную память – «омут», и в голове помутилось. В комнате потемнело, словно плеснула во все стороны чёрная вода; закружились перед взором.

…катится яблоко по склону – золотое, наливное, горькое…

…клонится к омуту тис – рассохшийся, мёртвый…

…тускнеет венец в чёрных волосах, точно патиной покрывается…

Чудилось и другое – тисовая веточка на суровой нитке, серебряный медальон с гравировкой, зелёные шелка. Обрывками, калейдоскопом, сухими листьями на осеннем ветру – не ухватить, не поймать, не рассмотреть.

Сердце болело нестерпимо и рвалось из груди, как из клетки.

– Завтра Белтайн, – прошептал Киллиан. И незнакомое имя скользнуло на язык: – Айвор…

Нив перестала рыдать – как отрезало. Глазищи у неё сделались чёрные, диковатые:

– Глянь-ка на себя, – выдохнула она. – У тебя седина в голове.

Во рту разом пересохло. Говорить было невозможно тяжело, но имя, поначалу незнакомое, с каждым произнесением точно открывало в памяти новую дверь.

– Айвор, – шептал Киллиан. – Айвор, Айвор, Айвор, Тис-Хранитель, Эо Росса! Вспомнил! Нив, я вспомнил!

Всё пронеслось перед глазами – и последний разговор, и лицо Айвора, когда он прощался. И – роковой срок, Белтайн.

– Завтра уже, – побледнел Киллиан, поднимаясь. – Если не сделать ничего, то он исчезнет. Фэй, прости! – наклонился он, поцеловал её в мокрые щёки. – Прости! Я вернусь, правда, только спасу этого дурня!

Она дрожащими пальцами отвела ему прядь с лица, прикоснулась губами к губам:

– Ступай. Не знаю, что происходит, но на сердце у меня тяжело. Пусть у тебя всё получится, что бы ты ни замыслил, и знай, что я тебя люблю.

– И я тебя, – ответил Киллиан тихо.

И как ни сложно было разнять руки, но тяжелее – сидеть на месте, вспомнив самое страшное. Он выскочил на улицу в одной рубашке, сам не зная, куда идти, но вскоре понял, что ноги его несут на Полынную улицу. Затем послышался громовой перестук копыт – ближе, ближе, и выскочила из-за поворота огромная чёрная лошадь с пылающими, точно уголья, глазами, с бычьими рогами. Нив!

– Забирайся, – громовым голосом скомандовала келпи-полукровка, преклоняя колено. Взметнулась огненная грива. – Так быстрее будет.

Один прыжок, другой, третий – и они очутились перед домом Морин. Та поджидала в дверях, под приколотой ветвью остролиста, скрестив руки на груди. В чёрном вдовьем платье, с растрёпанной косой через плечо, со страшным багровым шрамом вокруг шеи – настоящая колдунья.

– Надо же, – протянула она хрипло. – Не спужался. Я уж думала, не придёшь.

– Ты знаешь про Айвора? – выпалил Киллиан с ходу. – Морин, он умирает, надо сделать что-то…

– Знаю, – перебила она. И кивнула на дверь. – Проходи. А ты, келпи, снаружи обожди. Мальчишка своё решение сам должен принять.

В доме у колдуньи горели свечи – не один десяток, не два, а целая сотня. И белые, и красные, и чёрные, и золотые… Прялка тихо шелестела, само собой вертелось колесо, и вытягивалась из кудели длинная нить – из тёмной шерсти светлая, из светлой тёмная. Стоял густой дурманный аромат не то разморённых солнцем луговых цветов, не то смолы, не то курений.

– Прежде, чем дальше говорить, скажу вот что, – произнесла Морин, глядя на гостя задумчиво. – Айвор, спору нет, строптив, всё-то должно идти по его воле. Но кое в чём он прав. Пусть мне немного пророческого дара отмеряно, но сколько я вперёд ни заглядываю, вижу одно: ползут железные машины по земле, по воде и по небу, и холмы начинены железом, и плоть железом окована. В таком мире фейри не жить, – покачала она головой и сузила глаза. – Там и человеку-то скверно. И есть два широких пути. Первый – туда, где нет ни фейри, ни колдовства. Второй – к людской погибели.

И умолкла.

Киллиана пробило дрожью; воочию предстали эти две дороги. Но тут почудился ему птичий стрёкот, и зазвучал весёлый голос Падрэга: «Порешим так: сколько б сорок ни летало, всё вам к счастью, а мне – к крепкому сну».

Губы растянулись в улыбке:

– Среди моих друзей так говорят: если судьба неясная, значит, ты сам её выбирать можешь. Вот и я выбираю третий путь, пусть он непротоптанный и ненахоженный. Рассказывай до конца.

Морин усмехнулась:

– Ишь, какой смелый выискался. Нет, что б Айвор ни болтал, а всё ж недаром он тебя спас. Слушай же… – понизила она голос. – Первый – тот, где ему погибнуть, второй – где тебе не жить, ибо сердце на двоих разделить нельзя. Но есть третий путь, и ведёт он под холмы, как исстари определено. И Айвору там тридцать лет спать, пока железо поёт, а тебе его покой тридцать лет сторожить. Пойдёшь ты по этому пути?

Пламя свечей затрепетало, точно на ветру; аромат стал горше. – Да.

– Даже не зная, что в конце ждёт?

Огни дробились, множились, окружали Морин дрожащим ореолом; стены отдалились, и тьма нахлынула с четырёх сторон. – Да.

– Даже если придётся всё, что любишь, оставить здесь?

Киллиан прерывисто вздохнул, пошатнулся, чувствуя вкус губ Фэй на своих губах. Колдунья смотрела пытливо.

– Да, – выдохнул он, распрямляя спину. – Пойду.

– Ну, тогда, – улыбнулась Морин – впервые по-доброму, – ступай за ключами.

И – толкнула его в грудь.

Он нелепо взмахнул руками, теряя равновесие, и очутился на вершине холма. Солнца не было видно, однако тёплый закатный свет словно бы исходил отовсюду. Горело всё кольцо горизонта – где золотым, где пурпурным, где оранжевым… Вниз убегала тропинка, старая, едва заметная, а склоны вокруг поросли высокой травой, болиголовом, осотом, виднелись кое-где васильки, бодяк, лютики, чертополох, розовый вереск и наперстянка. Но ни птица не пролетала в небе, ни зверь не прошмыгивал в зарослях.

У подножья холма что-то поблёскивало – мягко, как вода, ловящая отблеск факелов. Киллиан прислушался к себе – сердце забилось ровнее – и начал спускаться.

Когда он прошёл треть пути, то увидел Джейн. Сестра сидела на камне вполоборота и нянчила младенца, укутанного в шерстяной платок.

– А вот и ты, брат! – воскликнула она, повернув голову. Тёмные волосы её были заплетены в пышную косу, голубые глаза сияли от радости. – Всё-таки ты вернулся! Может, останешься? Если дальше пойдёшь, то никогда мы не свидимся. Присядь хоть ненадолго, поговорим… Вот угадай, кто у меня родился – сын ли, дочка?

И страшно ему захотелось немного задержаться с сестрою, побыть рядом с нею – так сильно, что ноги словно приросли к земле.

Но тут увидел он на тропинке серебряный венец, покрытый чёрной копотью, и холодок пробежал по спине.

– Нет, сестра, прости, – повинился Киллиан. – Я не могу с тобой задержаться. Мой путь лежит дальше.

Джейн горько вздохнула, расправляя складки на платке, в который был укутан младенец, а за спиной у неё появился Падрэг – светловолосый, тонкий и стройный, как молодой клён.

– Ступай спокойно, названный брат, – сказал он, положив Джейн ладонь на плечо. – Теперь мне о ней заботиться, мне её защищать.

И Киллиан пошёл дальше.

Когда миновало две трети пути, он увидел свою матушку, стоящую под яблоней. И какой старой показалась эта сильная прежде женщина! Её седые волосы полоскал ветер, а лицо было печально, а у ног лежали сухие колосья.

– Сыночек, кровиночка, побудь со мной! – попросила она, улыбнувшись, и протянула к нему руки. – Обними меня хоть на прощание! Если ты вниз пойдёшь, больше уже нам не свидеться.

И так ему стало тоскливо, так захотелось обнять родную мать, попрощаться с нею – невозможно было устоять. Но когда ступил он в сторону, чтобы сойти с тропы, то вдруг увидел на обочине золотое наливное яблоко – и вернулся.

– Прости, матушка, – ответил Киллиан. – Я не могу этого сделать. Я должен идти вниз, за ключами.

Она горько заплакала. А из-за её юбки выглянула голубоглазая девчонка и сказала:

– Ступай, дядя Киллиан. Прежде ты о бабушке Мэри заботился, а теперь мы с братьями и сестрицами станем.

А небо всё темнело, темнело, и расцвечивалось яркими полосами, словно бросал кто-то в вышине друг на друга полупрозрачные отрезы шёлка – лилового, алого, жёлтого, зелёного, голубого, пурпурного. Ветер заколыхал верхушки травы, и всё сильнее сверкало что-то внизу, у конца тропинки, и слышалось уже негромкое журчание воды. У самого подножья холма раздвинулся полог сумерек, и показалась стройная девушка с кудрявыми рыжеватыми волосами.

То была Фэй.

– Не уходи, Киллиан, – позвала она едва различимо, словно боялась собственного голоса. – Не оставляй меня. Возвращайся, и вдвоём мы все несчастья переживём и одолеем. Я ведь знаю, что ты ко мне посвататься хотел, я и кольцо уже видела, и я люблю тебя, а ты – меня, и этого не изменить.

Сердце точно остановилось.

Киллиан стал сам себе противен за то, что оставлял одну невесту, лучшую на свете. У сестры нынче есть муж, который её беречь и лелеять станет, матушку внуки развеселят… А Фэй – одной горевать?

Он почти уже решил сойти с тропинки, когда заметил в траве тисовую ветвь – мёртвую, сухую.

И остановился.

– Прости, Фэй, – отступил он назад. Губы точно онемели. – Я не могу вернуться, хотя ты любишь меня, а я – тебя, и этого не изменить. Как бы я хотел остаться! Но как потом жить, зная, что в груди у меня бьётся сердце, взятое взаймы? Как жить, если цена счастья – смерть того, кто был ближе друга, роднее брата? Как своей собственной рукой обречь весь волшебный народ на небытие?

Фэй опустила взгляд.

– Я бы не сумела.

На ресницах у неё дрожали слёзы, как вечерняя роса. А потом из тени выступили двое: сребровласая девица в зелёном платье наизнанку и огромный кот с пылающими глазами – Нив и Король Кошек.

– Иди-иди, дурень, – проворчала Нив, положив ей руку на одно плечо. – Ужо я-то её не оставлю, сколько б железа вокруг ни рыскало. Я, как-никак, полукровка, авось и сдюжу.

Кот подпрыгнул, извернувшись в воздухе, и обернулся мальчишкой четырнадцати лет, вихрастым и синеглазым.

– Ступай, куда должно, – сказал он важно. – Уж я свою подругу не покину. Мой теперь черёд о ней заботиться.

Киллиан потёр глаза – яростно, пока саднить не начало – и бросился опрометью по тропинке, не оглядываясь, ибо знал: если он хоть раз обернётся и увидит, как плачет Фэй, то не сможет сделать больше ни шагу. А в небе схлёстывались потоки света всех оттенков, которые только бывают, и ветер гнул траву к земле, а издали доносился тоскливый напев.

«Быстрей, быстрей, – билось в висках. – Скоро уж Белтайн. Взойдёт луна, откроются холмы – вот и срок истечёт».

Тропинка становилась более широкой, торной и вывела к источнику. Он был сделан в виде трёх чаш. Вода перетекала из верхней чаши в среднюю и звенела, дробясь, нижняя же оставалась спокойной, и там отражались звёзды и два полумесяца, повёрнутых остриями друг от друга. Справа и слева от источника высились два камня. На одном лежал стебель тимьяна, а на другом – лист клевера о четырёх лепестках.

– Вот, значит, ключи, – произнёс Киллиан – и взял и то, и другое.

И тотчас же очутился снова в доме у Морин. Свечи уже погасли – все, кроме одной, которую она держала в руках, и от той остался лишь огарок. За окнами светлело.

– Что сделано, то сделано, – сказала колдунья, словно угадав, что творилось у него в душе. – Теперь уже не жалей. Садись верхом на келпи, она тебя мигом домчит к старому тису над омутом, там-то ты и найдёшь Айвора. И спаси его, если сумеешь, – добавила она едва слышно. – Я всё, что в моих силах, уже сделала – больше ничего не могу. И прощай!

Киллиан только поклонился ей с благодарностью – слова с языка не шли – и вышел за порог. Нив там так и ждала в облике чудовищной лошади и, увидев его, сразу опустилась, словно приглашая всадника. Стоило только ему сесть, сжать коленями бока и взяться за гриву – келпи одним прыжком взвилась прямо в небо и понеслась по облакам. Сизым, лиловым, розовым, золотистым… Они проплывали мимо влажные и трепещущие, точно клочья морской пены, и рубашка постепенно отсыревала, начинала липнуть к телу. От огненной гривы Нив исходил жар, а копыта высекали искры из незримой дороги. Солнце, которое сперва стелилось по горизонту, взбиралось выше и выше, а затем начало опускаться, и всё вокруг стало окрашиваться в багровые и бронзовые оттенки.

«Если б тут были часы, – промелькнула мысль, – то сейчас их стрелки вертелись бы вдесятеро быстрее».

Тимьян и клевер в стиснутом кулаке не увядали, а словно бы разрастались – вместо одной былинки делалось две, затем три, четыре… Стебли обвивали запястье, точно живые, и чудилось в них биение пульса – то сильней, то слабее.

«Мало осталось времени, совсем мало».

Наконец, когда свет померк, облака расступились. Показалась внизу лента Бойла. На берегу люди плясали, жгли костры и бродили у майского шеста, изукрашенного лентами и цветами. Огромная белая луна едва-едва приподнялась над горизонтом и тянулась холодными лучами к холмам.

Нив опустилась у омута и склонилась, помогая Киллиану слезть. Он с трудом сполз на землю по скользкому лошадиному боку; голова кружилась, но сердце стучало ровно и спокойно.

– Вот и всё, – фыркнула келпи-полукровка прямо в ухо. – Я вернусь домой. Негоже Фэй одну оставлять.

Киллиан погладил её по бархатной шее и прижался лбом к белой звёздочке на лбу.

– Обними Фэй за меня, – попросил он шёпотом. – И прощай, Нив.

Келпи отскочила, взбила землю копытами – и вспрыгнула прямо на небо. Киллиан остался один. Некоторое время он вслушивался в песни на берегу, вдыхал запах костров и ночного луга, а затем обернулся к тису.

Конечно, Айвор был там, у корней.

Кто бы сейчас узнал в нём прежнего щёголя и кутилу! Волосы, прежде похожие на чёрный шёлк, запутались и потускнели, богатые одежды истрепались. Он напоминал теперь не то тень в воде, не то дым в лунном свете: приглядись – и увидишь сквозь него и сырую почву, и камни, и едва примятую траву.

– Столько веков ты прожил, – произнёс Киллиан, чувствуя и нежность, и боль, и странное умиротворение: всё-таки успел. – А ни ума, ни гордости не нажил. Вот и правильно – что бы мы делали, умные и гордые?

Он легко поднял Айвора на руки – тот весил не больше жаворонка, словно и впрямь вот-вот мог развеяться туманом – и направился к холму. И стоило приблизиться, как холм раскололся, и из расщелины забил свет. В сказках говорилось, что в королевстве фейри вечно льётся музыка – сладкоголосые арфы, флейты, лиры соревнуются между собою, но его приветствовала лишь тишина. Однако многие из волшебного народа с самых первых шагов под холмом встречали его, словно давным-давно ждали: в безмолвии проходил Киллиан между ними, ощущая на себе тысячи взглядов. Мимо дворцов, мимо святилищ, мимо лугов, где бродили прекрасные скакуны, и озёр, где на волнах покачивались ладьи – дальше и дальше.

Путь его окончился в прекрасном месте, похожем на храм, только вместо колонн высились древние тисовые деревья, а вместо купола раскинулось ночное небо. Здесь на поваленном стволе сидела белая госпожа в паутинном плаще и наигрывала на лютне; единственная из всех фейри она радовалась и не скрывала этого.

– Вот и ты пришёл, мой новый меньший брат, возлюбленный брат! – пропела она и улыбнулась. Багряные и золотые пряди змеились вокруг её лица, точно танцевали. – Оставь нашего глупого старшего брата здесь, – указала она на ложе, выстланное мхом. – Пускай он отдохнёт. А сам садись подле меня и выпей вина: ты прошёл долгой и трудной дорогой, но нынче всё позади.

Киллиан шагнул к ней и внезапно понял, что его облачение переменилось: синие шелка, серебряные шелка, высокие сапоги до колена и лёгкий плащ, пошитый из самых тёмных глубин омута. Айвор изменился тоже: грудная клетка его начала подниматься и опускаться, как в спокойном сне, на скулах проступил румянец.

Принимая кубок из рук белой госпожи, Киллиан вновь обернулся к компаньону.

– Айвор будет жить?

У изголовья ложа прорастал молодой тисовый побег, и вскоре на нём появилась первая алая ягода.

– Будет, – со светлой улыбкой отвечала белая госпожа. – Как будем и мы. Когда придёт пора, мы сокроемся, и вернётся жемчуг на дно морское, тень – к ночи, а серебро – к луне. Но двери не захлопнутся, а прикроются, и в должный миг начнут отворяться вновь. Многие из нас уйдут, но многие и останутся с людьми, и одни будут защищать других, и оттого родятся новые чудеса… А до тех пор брат наш уснёт.

Постепенно тишина вокруг начала отступать; ночь наполнилась музыкой, далёкими голосами, звоном ветров и звёзд. Киллиан подошёл к ложу и бережно прикоснулся ко лбу Айвора, отводя прядь.

– Отдохни, – прошептал он. – Я стану беречь твой покой. И почудилось ему, что бледные веки дрогнули, и тогда под сердцем у Киллиана расцвели тимьян и клевер.

Волшебство сокрылось, не умерло, а лишь уснуло, а значит – однажды вернулось бы.

В должный час.

* * *

О доме номер девять на углу Рыночной площади слышали, кажется, все в столице. Невзгоды обходили его обитателей стороной – и войны, и болезни, и бедность, зато удачи им было не занимать. И если б на том странности заканчивались! Старые-старые яблони до сих пор плодоносили, хоть и через два года на третий, а по обеим сторонам от порога лето напролёт цвела наперстянка. Дом этот от века принадлежал одной семье, и каких только глупостей о ней не болтали! Мол, сведущи О’Конноры в колдовстве и даже умеют обращаться в кошек.

Ну да до чего только зависть людские языки не доведёт.

Одно было известно достоверно: хозяйке его намедни стукнуло целых сто двенадцать лет. Вот о ней никто в округе ни одного дурного слова сказать не мог, ведь каждому она хоть раз, но помогла. Внуков воспитала на славу, а теперь взялась и за правнуков – соседки знай к ней за советами бегали…

Майскими вечерами хозяйка надолго задерживалась в саду. Брала пяльцы, но не вышивала, только смотрела вдаль и улыбалась, точно ждала кого-то. Порой к ней присоединялась шумная светловолосая женщина в зелёном платье швами наружу, иногда – мурлыкал на коленях огромный кот. Но чаще она сидела одна; и тогда случайный прохожий мог услышать, как разносится в ночи тихая песня, от которой сердце сжималось, наполняясь равно печалью и радостью.

А однажды в сад вошёл молодой человек, одетый старомодно, в синее и серебряное. Он взял хозяйку за руку и что-то тихо сказал…

Больше никто не видел ни его, ни её.

Вот только песня осталась.

Тимьян и клевер, тимьян и клевер…

К луне лениво прильнули тени,

Оплыл на отмели след олений

И дама в алом раскрыла веер.

Молчанье дола, молчанье неба…

Железом хладным холмы изрыты,

Там жерла пушек кивают сыто,

Нутро мотора ворчит свирепо.

Беспечность танца, забвенье песни…

Иглой под кожу – в долине рельсы,

Озера горьки, проливы пресны,

А дивный отсвет вот-вот исчезнет.

Туманом дышит бессонный север,

У дамы в алом – седые пряди,

А веер наглым юнцом украден…

Сплелись, как войлок, тимьян и клевер,

Тимьян и клевер.

Content

Софья Ролдугина
Тимьян и клевер

Глава 1. Вилья

Глава 2. Волшебный вор

Глава 3. Бездолье

Глава 4. Душа в ларце

Глава 5. Хитрец, мудрец и лжец

Глава 6. Дурной глаз

Глава 7. Король кошек

Глава 8. Слаще яда

Глава 9. Платье из инея, башмачки изо льда

Глава 10. Тис над омутом