Карина Демина

Однажды в Лопушках

Глава 1. Где происходит возвращение к истокам

…три девицы под окном.

Начало авантюрной истории

Последней в Лопушки вернулась Линка.

Сперва раздался истошный вопль Васятки:

— Линка приехала!

Затем грохот и сдержанный перемат тетушки Акулины, которую вопль этот застал на лестнице да с горшком в руках, который она норовила пристроить на полке. От Васяткиного вопля горшок из рук выскользнул, чтобы разлететься на осколки. На пол и вязаные, вчера вычищенные, половички плеснуло белою сметаной. И обстоятельство сие заставивши старого кота приоткрыть левый глаз, потом и правый, верно от удивления, а там и вовсе покинуть нагретый подоконник. К сметане Пират подходил не спеша, с видом пренезависимым, чтобы если вдруг случится хозяйке осерчать, то без ущерба для достоинства кошачьего вовсе мимо пройти.

— Ну, оглашенный… — сказала тетушка, вытирая взмокшие руки о передник. — И чего разорался-то?

В окно же просунулась вихрастая Васяткина башка.

— Линка приехала! Марусь…

— Иди, — буркнула тетка, с лестницы спускаясь. А я ей говорила, что полка под потолком — не самая лучшая идея.

Но кто ж меня послушает?

— Все вернулись! — Васятка приплясывал от нетерпения и даже палец в ухо засунул. Уши у него были приметные, огромные, оттопыренные, и покрытые веснушками, впрочем, как и Васяткин нос, и щеки, и шея, и весь-то он сам, от макушки до пяток.

Пятки, впрочем, тоже были в рыжих пятнах. Я знаю. Видела, когда на сажалке купались.

А Линка и вправду приехала.

Только, в отличие от меня, не на рейсовом автобусе, но на ярко-алом нарядном, словно игрушечном, автомобильчике, который ныне стоял возле забора, притягивая взгляды и наших деревенских кумушек, и Пантелеймона. Черный козел, на счастье, был привязан крепко, а потому только и мог, что наклонять голову и бородой трясти, угрожая чужаку скорой расправой.

— Идешь, — Васятка дернул меня за руку.

— Иду…

Не то чтобы я испугалась или, не приведите Боги, застеснялась. Стесняющаяся ведьма — это даже не ведьма, это… в общем, я пригладила растрепавшиеся волосы. И юбку обтянула. И…

— Ишь, — Ксюха погрозила Пантелеймону пальцем, и козел, побаивавшийся лишь Ксюхи и, быть может, своей хозяйки, спешно выплюнул пожеванную веревку. — Какая…

А Линка и вправду была…

Какой.

Такой.

Не похожей на себя. Нет, из нас-то она всегда выделялась яркой броской красотой, что и привлекала внимание, как нужное, так и не совсем. И за прошедшие пару лет красоты меньше не стало, скорее уж она сделалась изысканнее, утонченней. И теперь Линка выделялась… а вот аккурат, что алый её автомобильчик.

Вдруг да не узнает.

Или сделает вид, что не знает.

— Пошли, — Ксюхе неведомы были сомнения, и она, подхватив меня под руку, решительно потянула ко двору. — Доброго дня, теть Люсь!

Зычный Ксюхин голос заставил Пантелеймона сесть на зад и завопить не по-козлиному громко. И вот клянусь недоеденной плюшкой, которую заныкала на потом, когда передумаю с весом бороться, было в этом голосе нечто смутно знакомое, донельзя напоминающее волчий вой.

— А я всегда говорил, что кто-то из оборотней в его роду отметился, — прошептал Васятка, который не подумал даже проявить такт и сгинуть куда-нибудь. Хотя какого такта можно ждать от этого ирода, что по недоразумению приходится мне двоюродным братцем.

— Ты это дядьке Святогору не ляпни.

— Думаешь, он? — Васяткины глаза блеснули.

— Думаю, догонит и уши надерет.

— Пусть сперва догонит.

Это Васятка произнес с немалою гордостью, ибо средь прочих талантов обладал воистину нечеловеческим умением сбегать, причем никому-то, даже Святогоровым оборотням, не удавалось его поймать. Ну да я на всякий случай отвесила братцу затрещину.

Превентивного, так сказать, воспитания.

Он обиделся.

Засопел.

И даже губы надул, но все равно не ушел.

— Доброго дня, — отозвалась Линкина мама, которая стояла на ступеньках и глядела на дочь этак, печально и одновременно снисходительно. Аккурат как тетка Акулина на меня. Линка же хорохорилась.

Красивая.

Нет, я уже говорила, что она красивая, но… все равно ведь! Волос темный, черный, что крыло вороново, и с отливом, то ли в прозелень, то ли в синеву. Кожа вот бела. А глаза у Линки кошачьи, зеленые.

Тетка говорила, что блудливые, но не со зла.

Ведьмы в принципе некоторые вольности в поведении не осуждают.

Ныне на Линке был алый костюмчик, заставивший меня вновь позавидовать старой подруге. И тому, что этот костюмчик есть, и тому, как сидит он. На меня, что ни надень, все без толку. А она и в дерюге королевною держится.

Костюмчик дерюгой не был.

Коротенький жакет шелкового отлива. Золотые пуговицы на рукавах поблескивают. Штаны струятся, и не понятно, то ли штаны это, то ли юбка… туфельки на каблуке.

Я бы на таком живо шею свернула.

Еще и очочки нацепила преогромные, в тонкой оправе.

— Что ж… — Линкина матушка развернулась. — Идите. Чаю поставлю… могла бы и упредить, оглашенная… ты как, на отпуск решила?

— Насовсем, — вздохнула Линка и носом шмыгнула, разом поутративши своей аристократичности. — Я так устала, мама…

— От… — в хате что-то грохнуло. — Отдохнешь… оно всегда отдыхать надо. Идите уж, я варенье вчерась ставила, попробуете.

Варенье у Линкиной матушки завсегда было особым, не приторно сладким, сохраняющим сам дух ягоды, оттого и ценили его. И из нынешней череды банок, что выстроилась вдоль стены, две трети на заказ пойдут.

Ну да известный промысел.

Тетка Акулина, вон, травы собирает. И ныне ночью мне аккурат за речною мятой идти, которая вот-вот зацветет, а стало быть, силы и ароматности поутратит. Я почесала руку, на которой проступил красный след комариного укуса. На меня отчего-то теткины зелья действовали слабо, или не на меня, но комары к ним пообвыкли, только быть мне вновь кусанной.

Ничего.

Как-нибудь перетерплю.

Чай мы пили не то чтобы молча, скорее уж беседа текла неспешная, о погоде и политике, и еще о том, что в Завадцах, которые недалече, верст пару всего, собираются завод открывать, то ли черепицу делать, то ли таблетки, а Васятка так и вовсе убежден был, что и то, и другое, и еще третье, секретное, об чем местным не говорят. Братец мой от неспешной этой беседы нервничал, хотелось ему другого послушать, вот и ерзал, и варенья почти не ел.

Но… кто ж при всех о делах говорить станет?

Мы помогли затащить Линкины чемоданы в дом, и было тех не так, чтобы много.

— Оставила я ему… а то ведь… — Линка осеклась и рукой махнула. — Машину вот отправить бы еще, но… найдет.

— В сарай поставь, — Ксюха варенье брала пальцем. Сперва наливала в тарелку, потом тыкала пальцем и тот облизывала. — У вас все одно там только Пантелейка.

— Побъет, — с сомнением произнесла Линка.

— Я заговор наложу, — я потерла руки и укус вновь поскребла. — Морочный. Он и не увидит.

Потом мы раскидывали вороты, загоняли автомобиль, от которого вкусно пахло кожей и духами, и Линка даже предложила мне прокатиться, и Ксюхе тоже, но мы обе отказались. Нечего… автомобиль в ворота влез, и в старое стойло встал, что родной. А Линка спешно забросала его сеном.

— Так… спокойнее, — сказала она.

— Что, тяжко пришлось? — Ксюха сказала это без издевки. А я кивнула, ибо понимала: пришлось. Не пришлось бы тяжко, кто бы из нас вернулся.

А ведь все…

Пяти лет не прошло. И вернулись, и… и будто бы не было ничего-то, ни жизни по-за пределом Лопушков, ни прочего, нехорошего. Васятка вот только вытянулся.

— Тяжко, — вздохнула Линка и сама предложила. — А пойдем на пруд? Я только переоденуся.

— Пойдем, — Ксюха дернула носом. — Только недолго, а то гроза собирается.

— Я тетке скажу.

И про грозу тоже.

Ведьма ведьмой, но вряд ли даже тетка почует. Я вот не чуяла. Но Ксюхе верить было можно. Ксюха свою стихию слышит так, как никто другой.

Собралась Линка, против ожиданий, быстро. Не знаю, куда подевался шелковый костюм, но в старом сарафане да с волосами, в хвост собранными, Линка стала не то чтобы прежней, но почти. До сажалки пробирались старою тропкой, которая не заросла, будто ждала нас. И сныть привычно поднималась стеной, из которой то и дело выглядывали колючие хвосты крапивы. Змеилась по другую строну тропы колючая ежевика, в зарослях которой уже наливались краснотой крупные ягоды.

Скоро и её собирать.

Я поскребла руки. Вот… ведьма из меня никакущая, это даже тетка признавала, пусть и с неохотою. Но с травами я ладила. А стало быть, надо на чердак подняться, проверить, не подевалась ли куда моя корзинка.

На берегу было тихо.

Старая ива все так же клонилась к воде, и в тени её суетились быстрые водомерки. Над ними дрожали стрекозы, то срываясь к самой глади, то поднимаясь, исчезая в теплом солнечном свете. Где-то там, далеко вверху, звенел жаворонок.

— Рассказывай, — Ксюха вытянулась на траве и раскинула руки, подставляя белую свою кожу солнцу. Оно-то бесполезно, все одно не загорит.

Кровь не позволит.

Вода огня не любит, что, впрочем, ничуть не мешало Ксюхе греться на солнце. А что без загара, так он ей и не надобен.

— Да что тут рассказывать, — Линка сорвала стебелек и сунула его в зубы. — Особо и нечего… я ж писала.

— Ага.

Писала.

И я вот писала. Пространные рассказы о том, как хорошо устроилась в Москве.

И работу нашла отличную, с перспективой, и жилье сняла, и что коллеги меня любят, уважают, учеба идет, преподаватели прочат великое будущее, а еще ухаживают за мной сразу трое, один другого краше… в общем, фантазия у меня всегда хорошею была.

— Правду, — сказала я, тоже вытягиваясь на душистом покрывале. Про себя отметила, что донник ныне разросся, надо будет тетке сказать, а то и самой сходить, благо, собирать его несложно.

— Правду… — Линка хмыкнула. — А правда… поступить я поступила, чай не дура.

Мы с Ксюхой кивнули. Оно и правда, пусть Линка и красавица, какой поискать, но и ума ей боги отсыпали щедро.

— Училась… как получалось, — она поморщилась. — Сложно это все…

Мы опять кивнули.

Сложно.

— Каждый придурок норовил под юбку. И не только из студентов, но… — она махнула рукой. — Обычное… девки ненавидят, мужики… я ведь старалась. Очочки прикупила. Одежонку такую, чтоб не особо внимание привлекать.

Ну это она зря. Не выйдет. В школе никогда не выходило, а уж тут-то про Линкину особенность все знают. В городе же люди чужие, непривычные.

И рассказывать им без толку.

— А все одно… потом конкурс красоты объявили. Меня же все это вот так достало, — Линка провела пальцами по горлу. — И решила, что покажу этим… ведьмам.

— И как? — поинтересовалась Ксюха.

— Показала, конечно… меня от универа нашего на городской и выдвинули. Там мы с Олежиком и познакомились. Сперва голова кругом пошла. Как же… он меня цветами завалил, подарками… и весь внимательный такой. Взглядом не слюнявит, под юбку не лезет. Разговоры разговаривает, как… как с человеком!

Мы вздохнули с легкою завистью.

— И я поверила, что… что и вправду любовь. Может ведь?!

— Может, — отозвалась Ксюха с печалью.

Я только головой мотнула. Любовь — та еще зараза, так тетка повторяла, а мне все чудилось, что это она от непонимания ворчит, что старая уже, заскорузлая душой. Вот и не видит истинной сути прекрасного чувства. Ага… дурой я была.

Подозреваю, не только я.

— Он ведь замуж позвал, — тихо сказала Линка. — Только… сперва сказал, что он положение в обществе занимает. А я… кто я? Девочка из деревни.

— …Лопушки, — Ксюха закончила фразу.

— Вот-вот, — Линка усмехнулась. — Мне бы уже тогда послать куда подальше, но… я ведь не такая, я ведь умная. Дура. Согласилась… сперва перевелась на заочное. Да и вовсе… и вправду, к чему мне этот университет, в котором все достало до невозможности? Диплом он мне и так купит. И купил. Хороший… где-то там в бумагах лежит. Еще квартиру снял. Тоже хорошую. В центре.

— Ты писала.

— Писала, — Линка отмахнулась от особо назойливого комара. — И тут да… тут правда все… поселил. Учителей нанял.

— Каких?

— Да разных. По риторике. Этикету. Танцам… в том числе на шесте.

— Чего?

— Я ведь должна его радовать… карточки выдал. Мол, ни в чем себе не отказывай… квартира твоя, только… только ремонт дизайнерский, а потому отнестись к нему надо с уважением. Не стоит его портить всякими глупостями, вроде кружевных салфеток. И вкус мой, конечно, неплох для девочки из деревни, но специалист справится с выбором одежды лучше. И макияжа. И вовсе… я сама не заметила, как превратилась в куклу!

Это Линка сказала с немалой злостью.

— Меня наряжали, причесывали. Отвозили и привозили. Говорили, как себя вести. Кому улыбаться, кому… опять же улыбаться. От меня и нужно только было, что стоять рядом и улыбаться, улыбаться, улыбаться… быть дружелюбной, милой…

Она выбросила руку и поймала треклятого комара, которого раздавила в ладони, а ту вытерла о сарафан.

— Когда я попыталась сказать, что сама могу делать что-то… я хотела делать хоть что-то, мне сперва мягко намекнули, что не нужно, после и вовсе заявили открытым текстом, что ничего-то я из себя не представляю. Что таких, как я, хватает, и если не устраивает мое положение, то я могу уйти. Но когда я попыталась… оказалось, что и уйти нельзя. Слишком много в меня вложено. И я обязана отработать долг.

— Чего? — помрачнела Ксюха.

А мне стало интересно, жив ли тот идиот, который вздумал этакое Линке заявить.

— Он начал ревновать. Просматривать мои траты по картам. Допрашивать… вплоть до того, почему я купила два пирожных, а не одно. Кому отдала второе? Повесил охрану, которая следила… потом вовсе запретил выходить без него из дому.

— Почему раньше не ушла? — спросила я.

Вот сомневаюсь, что какая-то там охрана Линку удержать способна.

— Да любила его, идиота, — призналась она, стыдливо отвернувшись. — Надеялась, что это временно, что… поймет, перебесится…

— А он?

— А он жениться решил. Не на мне, — уточнила Линка и села. — Дочь партнера… объединение капиталов. Он так и сказал. Прости, я тебя люблю, конечно, но ты мне ничего-то дать не можешь. А жениться мужчина его положения должен не по любви, а по обязательствам.

— Ой, дура-а-ак, — протянула Ксюха и уточнила. — Он-то живой хоть остался?

— Что ему сделается, — Линка сорвала одуванчик, и еще один, и… у меня тоже руки потянулись, вспомнили, как мы когда-то вот здесь сидели и плели венки из одуванчиков, да не простые, а чтобы короной и сзади коса. У кого коса длиннее, тот и победил. — Я ведь… я просто ушла. Собрала… не все. Оставила драгоценности, из одежды только самое простое и вообще… книги вот забрала, конспекты. Думаю восстановиться на заочку. Если, конечно… он ведь еще тот гад. Упертый, как не знаю что. Вернется и искать станет.

Это Линка произнесла… с надеждой?

Любовь… не только ведьмы ей не чужды. Только, как я на собственном опыте успела убедиться, ничего-то хорошего любовь ведьмам не приносит. Выходит, что не только ведьмам.

— Ничего, — Ксюха подала Линке одуванчик. — Пусть только сунется…

Я кивнула.

Лопушки, может, и деревня, но… чужакам здесь не рады. А вот дядьку Святогора предупредить надобно. Это да…

Глава 2. В которой детские шалости оборачиваются взрослыми проблемами

…дети, безусловно, великое счастье. А что глаз дергается, так это от переизбытка счастья.

Откровение многодетной матери

Разбудил меня Васятка. Прибью засранца когда-нибудь. Несмотря на грозу, которая вчера разыгралась-таки ближе к вечеру, мы с теткой все одно пошли за мятой. А что, гроза громыхнула, полила землю дождем да и укатила себя дальше, на Путринишки. Нам же остался чистый звенящий воздух и грязюка, в которую превратились берега Лопушанки. Речушка эта, в обычные-то дни смирная да ленивая, как все-то в Лопушках, разлилась, разыгралась, подмочила берега.

Мяты мы, вымокнув до макушки, набрали.

А еще я утопила сапог, который просто-напросто засосало. И едва не утопила второй, но спасла. Правда, спасая, не удержала равновесия и села в самую грязь, которая радостно хлюпнула и попыталась засосать уже меня. Выбиралась долго, стараясь притом мяту сорванную не растерять: тетка вряд ли поймет, а не поняв, отправит обратно, чего мне вот совершенно не хотелось. В итоге домой я вернулась на рассвете, грязная, уставшая и покусанная. Комарам воздух после грозы тоже понравился. Тетка, меня увидевши, лишь головой покачала. И спросила:

— А сапог где?

— Там, — я махнула рукой в сторону леса. Было слегка стыдно. Вечно от меня одни лишь неприятности и никакой пользы. — Я… потом поищу. По свету!

Тетка вздохнула и сказала:

— Мойся иди.

Мылась я в летнем душе, чтоб не разбудить Васятку, который во сне гляделся мирным и совершенно безобидным. Ага… а помывшись, я получила крынку еще теплого молока и краюху вчерашней булки, щедро намазанную летним медом.

— Дядька Свят заходил? — уточнила я.

Тетка кивнула.

— Чего замуж не пойдешь?

Нет, прежде я бы не рискнула задать такого вот провокационного вопроса, но город меня и вправду изменил, избавив от некоторой дури, но добавив наглости.

Тетка не ответила, лишь плечами пожала.

А и вправду, не мое это дело. Я заползала под одеяло с чувством выполненного долга и твердым намерением утраченный сапог добыть. Но стоило закрыть глаза, и я провалилась в сон. В теткином доме всегда спалось легко, то ли в заговоренных подушках дело, то ли в самом этом ощущении полной безопасности. В запахах ли, пронизывавших избу, в… мало ли в чем.

Не важно.

Главное, что спалось здесь легко. Пока Васятка не разбудил, пощекотав мне нос колоском.

— Марусь, а Марусь… спишь? — шепотом поинтересовался он, когда я натянула одеяло повыше, силясь укрыться от щекотухи.

— Сплю, — отозвалась я.

— Не спишь, — Васятка подвинулся поближе.

— Сплю!

— Не спишь, а то не говорила бы. Кто говорит, когда спит?

— Я во сне, — я уже поняла, что отделаться от братца не выйдет. И раз он тут, стало быть, тетка куда-то пошла. Куда? Да мало ли, какие дела у ведьмы случиться могут. Главное, будь она в хате, не позволила бы Васятке бесчинствовать.

— Неправда, — братец нырнул ко мне под одеяло и прижался длинным тощим телом. Донельзя холодным телом.

— Купаться ходил? — поинтересовалась я, окончательно просыпаясь.

— Мгу…

— Куда? — что-то показалось мне в этом ответе подозрительным.

— Так… куда обычно.

А вот теперь Васятка врал. И с чего бы это? Купаться ему никто не запрещал. Разве что… мысль эта пришла в голову не иначе как от недосыпу.

— К бочагу? — поинтересовалась я спокойно.

— Ну… мамке не говори.

Васятка смутился.

Ненадолго. Надолго он не умел.

— Не скажу. Сама крапивой выпорю.

Тоже удумал. Одно дело сажалка, которая в самом глубоком месте мне по пояс будет, или вот Лопушанка, речка тихая, известная в каждом повороте. И совсем другое старый бочаг, что в заброшенном поместье поселился. Уж не знаю, что там было, то ли колодец, то ли озеро, то ли пруд барский — всякое говорили, — главное, что от этого, чем бы оно ни было, осталась дыра метра три в поперечника, аккурат с бассейн. Правда, глубины такой, что даже дядька Свят обмолвился, будто бочаг этот вовсе бездонный. А после со всею серьезностью сказал, что ежели кто из нас сунется, то самолично выпорет.

И сказано это было не только нам.

Васятка шмыгнул носом, сообразивши, что попался. Я же нащупала оттопыренное ухо и крутанула.

— Чего ты творишь, ирод? — говорила, стараясь подражать тетке.

— Мару-у-усь, — заныл Васятка. — Я же ж… просто купнулся.

— Ага, а если б не выкупнулся?

— Ну… мы поспорили…

Ухо я не выпустила.

— С кем?

— Пусти!

— Говори, а то вовсе оторву. И будешь Васятка Безухов, великий герой местечкового эпоса.

Обиделся по-настоящему и засопел громко-громко.

— Вась, это не шутки, — ухо я выпустила. — Ты понимаешь, что если вдруг…

Горло перехватило.

Мы ведь тоже ходили к бочагу. Даже уж не помню, по какой надобности, и вовсе, когда это было, но зато помню развалины старого дома. И разросшийся шиповник с огромными колючками. Пологие, какие-то скользкие берега, будто нарочно, чтобы тот, кто ступит, скатился к темной глади воды, а то и вовсе в неё рухнул.

Черное зеркало.

Злое.

И все одно не способное отразить хоть что-то. Мы… не решились, ни я, ни Линка, а Ксюха, поведя носом, сказала:

— Дурное место.

Так и ушли. Васятка же… заерзал.

— Или мне говори, или дядьке Святу. А от него, сам знаешь…

— Предательница!

— Вась, — я погладила мягкие вихры. — Одно дело всякая ерунда, а бочаг — это серьезно…

— Между прочим, там некромант завелся!

— В бочаге?

— В старом поместье.

— Вась…

— Вот честное слово! Чтоб мне землю жрать, если вру! — он даже сел от возбуждения.

— Успокойся, — я широко зевнула и тоже села. А чего валяться. Уснуть уже не усну, да и с бочагом разобраться надобно. Васятка, конечно, шебутной пацан, но нельзя сказать, чтобы вовсе безголовый. И стало быть, не по своему почину к бочагу поперся.

— Всамделишний!

— Хорошо, — я почесала шею, подумавши, что теперь весь день буду ходить и скребстись. Вона, руки поцарапанные, да и под ногтями грязюка.

Красавица, нечего сказать.

Я потянулась и сказала:

— Отвернись.

— Чего я там не видывал, — Васятка все-таки отвернулся и поерзал. — Так ты мамке не скажешь…

Надо бы.

Бочаг — это… это не то место, куда детям можно. Неправильное оно, нехорошее. Но и я когда-то к нему бегала, хотя и не рискнула окунуться. И… и надо бы выяснить, в чем дело. А потому, натянувши старые разношенные джинсы, я велела:

— Рассказывай.

— Про некроманта?

— Про спор ваш.

Васятка засопел и гордо отвернулся, всем видом показывая, что ни слова не промолвит. Тоже мне… партизан.

— Небось, с Тимохой?

— А ты… ну… с ним, — Васятка понурился.

А я мысленно кивнула. Угадала. Да, в общем-то, гадать тут особо нечего. Тимоха — еще та зараза, куда большая, чем Васятка. Сынок нашего… предпринимателя, который в Лопушках лавку держит, а еще землицы прибрал, сумел как-то через Путришковский сельсовет, уж не знаю, кто там ему знакомый, но выделили прилично. Землицу эту отрабатывает, что-то там сеет, сажает, продает… с успехом, наверное, если на участке встал двухэтажный коттедж да при гараже, да… при заборе, которым Тимохин папенька отгородился ото всей деревни.

Чужак, что с него взять.

Ну, то есть не совсем, чтобы чужой, но и не наш, не лопуховский. Беспального привела Тимохина мамка, которая тут была своей. И наши, помнится, шептались, что это она неудачненько выбрала, что могла бы и получше кого найти. Может, и так, не знаю. Не мне судить.

Зинка Беспальная родила четверых, хотя ж наши бабы и шептались, что многовато это, что негоже каждый год, да… не лезли. А после пятого её и похоронили.

О том я думала, когда шла через деревню, Васятка же мрачно плелся за мною, всем видом своим демонстрируя категорическое несогласие.

Я махнула рукой Ефиму Трофимовичу, раскланялась издали с теткой Изабеллой, что куда-то собиралась на желтом своем скутере.

— Марусь, — Васятка подбежал и вцепился в руку. — Не надо… теперь-то все хорошо будет. Он же ж видел… я не трус.

— Ты не трус, ты бестолочь, — сказала я братцу, за которого Васятку и считала. А потом вздохнула — Вась, не будет. Поверь мне.

Он покосился, но промолчал.

— Я ведь тоже думала, что если, то… примут, посчитают своей, городской, что… а оно только хуже раз от раза. Тимоха твой, небось, сам в воду не полез?

Васятка мотнул головой. И понимай, как хочешь.

Но я понимала. Пусть я и не так давно вернулась, да только в наших Лопушках все-то тайное скоро явным становится. И наслушаться про Тимохины проказы успела. Нет, не буду врать, что только он колобродит, даже Васятка вон отличился, подкинул тетке Матрене в курятник крашеные яйца, да так хитро, что и не понять, что крашеные. Она-то после целый день гадала, чего это куры наелись.

Это баловство, конечно, только обыкновенное, ребячье…

Тимоха же…

…подбил мелкую Ивановскую в магазине на спор батончик шоколадный стащить. А Светке Ильиной в рюкзак открытый клей подбросил. Накормил собаку Святковских стеклом, с чего… в общем, поганый мальчонка.

Злой.

А отец его в том беды не видит. Во всяком случае, сколько наши ни пытались говорить, он лишь отмахивался. И вот что мне делать?

Оставить как есть?

Мало ли, какая придурь этому Тимохе опять в голову придет? Лопушки ведь… не просто так. Тут в окрестностях помимо бочага много чего имеется, куда детям лезть не след. А чуется, полезут.

Если не остановить. И я решительно постучала кулаком в железную калитку.

Глава 3. О новых знакомствах и неудачных стечениях обстоятельств

При встрече с медведем притворитесь мертвым. Медведь поймет, что перед ним придурок, и не захочет связываться.

Совет опытного охотника юным натуралистам

Федор Евдокимович, Тимохин папаня, был человеком рослым, вида мрачного, нелюдимого. Он глядел на меня сверху вниз и в прозрачных пустых глазах его мне чудилась насмешка.

— Ну, — сказал он, когда я закончила. — И чего?

— Чего? — переспросила я.

Во рту пересохло, а в коленях появилась распрекрасно знакомая слабость. И руки вспотели. Я вытерла ладони о джинсы, но легче не стало.

Я не боюсь.

Не его.

Не дома. Не…

— Чего от меня хочешь? — спросил он и сплюнул, хорошо хоть не на макушку.

— Чтобы вы поговорили с сыном. Объяснили… — я замялась, вот как объяснить этому человеку, что есть места, куда не след соваться, что наши с малых лет знают, и про Беськин лес, и про бочаг, и про старое кладбище, где, в общем-то, тихо и мирно, но только не на красную луну. — Может произойти несчастье. Кто-то пострадает…

Я вздохнула, вдруг поняв, что плевать вот ему на мои объяснения.

И на Васятку, который спрятался за спину.

И вообще на всех нас. Да и на собственного сына тоже плевать. Говорить он точно не станет, выдерет, может, да и то больше для порядка, ибо порядок в доме быть должен.

— Вы ведь хотите остаться здесь? — тихо спросила я и заглянула в снулые пустые глаза. — Вас терпят. Пока терпят…

— Угрожаешь? — вот теперь издевка сменилась плохо сдерживаемой яростью.

— Предупреждаю.

Я вскинула голову, пусть больше всего на свете хотелось втянуть её в плечи и сделать вид, что меня здесь вовсе нет. Нет уж…

— А теперь ты послушай, — в мою грудь ткнулся палец. Кривоватый. Твердый. С синюшным ногтем. — Вы тут привыкли… жить… а есть закон! И порядок! И вздумаете шалить, я на вас скоренько управу найду!

Да уж, разговора не получилось.

Калитка захлопнулась, отрезая подворье от прочей деревни. И Васятка вздохнул. Я же повернулась к братцу и, ухватив за оттопыренное ухо, сказала:

— Вздумаешь с Тимохой водиться, совсем откручу. Ясно?

— Ясно, — буркнул Васятка.

— Я серьезно. Он… ничего хорошего от него не будет. Может, потом образумится, а нет… надо дядьке Святу рассказать.

Васятка вздохнул и робко заметил:

— Может, не надо… ничего же ж не было.

— Пока не было. С тобой. А ну как завтра он кого другого подобьет?

— Не подобьет, — Васятка ухо свое из моих пальцев аккуратно высвободил. — Там тепериче некромант обжился. Всамделишний.

И заглянув преданнейше — вот всегда он так смотрит после очередной пакости — предложил:

— Пойдем, поглядим?

— Еще не нагляделся? — злости не было, разве что на себя, за свою-то беспомощность, которая вновь проявилась, хотя я клялась, что больше никогда в жизни.

— Ну… там еще темно было. А тут вот, по светлу… может, познакомимся?

— А тебе охота?

— Так… некромант же ж! Всамделишний…

Вот только всамделишнего некроманта нам тут для полного счастья не хватало. Нет, некромантов я не боялась, встречала их в университете. Обычные ребята, во всяком случае те, которые на первых курсах. Потом-то, конечно, менялись.

Все менялись.

И я вот изменилась.

— Ксюху кликнем, — Васятка пританцовывал. — И Линку… если захочет.

Линка захотела.

Я думаю, что смотреть на некроманта, может, и не особо интересно, но всяко лучше, чем сено кидать. Хотя с вилами она обращалась по-прежнему ловко.

— Идем, — Линка воткнула вилы в стожок и отряхнулась. Вот как у неё получается? В старом спортивном костюме с вытянутыми коленями, растрепанная, с травинками, что в волосах запутались, а все одно прекрасная до того, что глаз отвести невозможно.

И это я же ж нормальной ориентации.

Ксюху тоже не пришлось уговаривать. Она скоро выбралась через окно, притворив его снаружи.

— Папка какой-то встревоженный, — сказала доверительно. — Всю ночь кругами бегал, а теперь вот притомился, да только нервный… спит и ухом дергает. Прислушивается.

— Ксюха! — донеслось из дому.

И дядька Берендей высунул в окно тяжелую голову.

— Ты куда?

— В лес, — бодро почти не соврала Линка. — Земляники глянем. Ягодок там…

Дядька Берендей покачал головою и точно ухом дернул. А еще я заприметила, что ухи у него были не совсем, чтобы обычное формы. И голова такая… ну, недообращенная. Вправду нервничает.

И с чего бы?

— Аккуратнее будь, — прогудел он. Голос у Ксюхиного папки был низким, рычащим, но оно чего еще от медведя ждать-то?

— Буду, — сказала Ксюха. — А ты спать ложись.

— Да… — он поскреб огромной косматой лапищей за ухом. — Что-то… неспокойно мне. Еще студенты эти…

— Студенты? — спросили мы хором, а Васятка подпрыгнул от восторга. — Какие?

— Да… велено принять… научную экспедицию… будто не хватает тут, — Ксюхин папка окончательно успокоился, и черты лица его поплыли, меняясь на глазах. — Лес волнуется, а они шлют кого ни попадя…

— Кого… ну па-а-ап! — заныла Ксюха и ресницами захлопала. Дядька Берендей только вздохнул.

Хороший он.

И одно время мы с Ксюхою всерьез думали, как бы свести его с теткою. А что, стали б сестрами не названными, а всамделишними. Да только потом Ксюха сказала, что ничего-то не выйдет, что берендеи однолюбы, и мамку Ксюхину он пусть и говорить о ней не желает, а не забудет.

Так-то.

— Говорю ж… экспедиция. Собираются изучать аномальные зоны.

— Откуда?

— Из Московского университета, ведьмаки, ведьмы… некромант за старшего.

— Всамделишний? — не утерпел Васятка.

Дядька Берендей кивнул и добавил.

— Целый кандидат наук. Для докторской материалы собирает. А с ним три аспиранта.

У меня зачесался нос, что было верным предвестником грядущих неприятностей. Нет, в Москве университетов полно, и вовсе не след ждать, что нынешняя экспедиция… и некромантов тоже много где учат, и, даже если из моего, это же не значит… ничего не значит.

— И где они жить станут?

— На усадьбе и станут, — пожал плечами дядька Берендей, которого подобные вопросы волновали мало. — Палатки поставят… велено кого нанять в помощь, чтоб там кухарить. Не хотите, девчата?

Мы переглянулись и покачали головами.

Нет, работы-то ни у кого не было, но… но вот что-то подсказывало, не след нам соваться.

— И правильно, — дядька Берендей широко зевнул. — Передайте этому… некроманту, что я к вечеру наведаюсь.

Мы кивнули.

Врать? А смысл…

Старая усадьба располагалась на пригорочке, и остатки белесого некогда нарядного каменного строения виднелись издали.

— Клад они искать приехали, — Васятка шел, то и дело подпрыгивая. — А вся эта экспедиция, она чтоб другие не лезли!

— Какой клад? — Ксюха ступала неспешно, срывая по дороге цветы, из которых плела венок. И вроде бы как случайно срывала, да только ложились узором травяным полынь да бессмертник, которые от дурного глаза защитят. Вплетались незабудки синими стежками, а следом и длинные кисти донника торчали. Он гнулся туго, зато скреплял силу прочих трав щитом незримым.

И верно.

Надо бы и мне, а то мало ли, кто их этих посторонних некромантов знает.

— Вестимо, какой! Зачарованный! — Васяткины глаза заблестели, и я поняла, что ночью братца придется сторожить, ибо не усидит.

— Нет тут кладов, — возразила Линка, которая венка плести не стала, но присела, ткнула палец в землю, а после коснулась им лба. Сперва своего, потом моего и Ксюхиного.

Сила Линкина была горячей, острой, что кайенский перец.

Я уж и позабыла.

— Крепче стало, — Ксюха скривилась. — Мамка тебе ничего… не говорила?

— Пока ничего, — Линка и Васятку пометила, отчего тот замер, замолк, рот раскрывши. И только из глаз слезы градом сыпанули. — И не спрашивает, и не говорит, но… я вот думаю, а смысл бегать-то? Уже набегалась.

Мы кивнули.

И ведь каждая, готова поклясться, тоже о том думала, что… набегались. Хорошее слово. Правильное. Как раз для нас всех.

— Так что, если не заговорит, сама спрошу… оно ведь все одно не сразу… пока представит, пока… благословение получу.

— А разве его нет? — Ксюха сплела венок и для Линки, а я коснулась трав, потянулась к ним ласкою, прося защитить от неведомого, и те отозвались привычным теплом.

— Есть, но… оно ведь тоже разным бывает. И не факт, что примут… я ведь теперь… — она руками себя обняла. — И… эх, почему все так… нелепо вышло, а?

Кто бы умел ответить.

Я напялила венок на вихрастую Васяткину макушку, а он и не подумал протестовать, но лишь крепче вцепился.

— Примут, — Ксюха погладила подругу по плечу. — Кого, как не тебя-то?

До старой усадьбы мы добрались к полудню. Сперва вышли к аллее, тоже старой, ибо разбивали её еще в те незапамятные времена, когда в усадьбе жили люди.

Или не люди.

Тут уже точно не скажешь. Главное, что с той поры клены выросли, раздались, переплелись ветвями, и некогда нарядная звонкая аллея сделалась сумрачною. Под сенью из было влажно, что весьма пришлось по вкусу мошкаре.

Дорога вывела к столбам, к которым некогда крепились ворота. Ни сами они, ни ограда не уцелела, а вот столбы — вполне себе, разве что кирпич потрескался, да из двух химер, некогда украшавших их, уцелела лишь левая. И то наполовину.

За воротами начинался сад.

То есть когда-то эти дебри первозданные были вполне себе приличным садом. Теперь же где-то там упреждающе заухал филин. И Васятка присел. Шмыгнул носом и поглядел на нас.

— А… мы прятаться не станем? — тихо спросил он.

— От кого?

— От некроманта!

— Зачем? — удивилась Ксюха и бодрым шлепком размазала комара, что присел на белую Ксюхину руку.

— Ну… не знаю. Для порядку, — Васятка снова носом шмыгнул. А ведь этак и простудиться недолго, вода-то в бочаге темная, а если родники подземные питают, то вовсе ледяная.

Придется тетке говорить.

— Если только для порядку… Марусь?

Я что, мне полог сплести — дело недолгое, а вот с тропою сложнее. Старый сад был явно недоволен, что покой его потревожили. Он, пребывавший в некой непонятной полудреме — никогда-то с таким не сталкивалась, — встрепенулся, зашумел, загудел ветром в ветвях, пытаясь напугать незваных гостей. Да только мы не испугались.

— Идите по следу, — велела я, становясь на узенькую тропку, проложенную в зарослях шиповника. За прошедшие годы тот, казалось, разросся пуще прежнего, и шипы сделались длиннее. Темно-желтые, загнутые, они походили на звериные когти, и мне подумалось, что этот сад, он… неправильный.

Насквозь неправильный.

А потом подумалось, что и правильно. Это ведь аномалия. А если бы сад был правильным, то какая аномалия тогда? То-то и оно.

Тропинка легла полукругом, будто и сад не желал подбираться близко к черному озерному стеклу. При дневном свете проклятый бочаг гляделся почти обыкновенным. Разве что слишком уж правильная форма, будто кто-то циркулем окружность вычертил. И вода черная, гладкая, что стекло. Даже на воду и не похожа.

— Мертвая, — тихо сказала Ксюха и себя обняла. — Надо же…

— Нормальная, — Васятка нос рукавом вытер.

Вот точно простынет.

— Нет, — Ксюха прикрыла глаза и качнулась. — Силы… силы из неё тянет, будто… там, на дне лежит что-то, воду мучит…

Светлые волосы Ксюхи задрожали, поплыли новорожденным туманом. И я ущипнула подружку.

— Клад? — с надеждою воззарился Васятка.

Ксюха покачала головой и вцепилась в Васяткино плечо с такой силой, что он охнул.

— Лазал туда? — спросила она.

И побелевшее вытянувшееся Ксюхино лицо было страшно. Хотя Васятка не испугался. Он у нас вовсе не пугливый.

— Я только окунулся разочек, — сказал и голову задрал. — Я не трус!

— Дурак, — Линка отвесила подзатыльник, но по-сестрински, любя. Она-то всегда братца хотела, у матушки спрашивала, пока не поняла, что в иных семьях мужчины не родятся.

Судьба.

— Потом на пруд пойдем, омыть тебя надо, — сказала Ксюха, пальцы разжимая. — И чтоб больше сюда не совался. Там… очень дурное.

И плечами повела.

А я Ксюхе поверила. Кому, как не ей про воду знать. И раз уж такое дело, то…

— Это Тимоха его подбил. Взял на «слабо», а этот и рад доказать…

— Плохо, — Ксюха нахмурилась.

Теперь она смотрела на воду, и я тоже. И чернота её уже не казалась густой, дегтярною, скорее уж наоборот. В черноте этой виделась глубина.

Будто…

В зеркале.

В том старом зеркале, которое тетка убрала на чердак, потому как иные зеркала не след держать в доме, где дети есть. И еще скатертью расшитой занавесила. Только я… я ведь все одно гляделась.

Тогда.

На Зимнюю ночь, которая самая длинная в году. И не только я, мы все… гляделись и забыли. И про то, что видели, тоже забыли. А теперь вдруг вспомнила я ту густую непроглядную черноту, которая взяла да выплюнула искорки. Сперва одну, после другую, а там и третью. И искры эти закружили, заплясали, складываясь…

— Стой, — на плечо легла рука. — Не ходи, заморочит.

Ксюхина сила была ледяною, что вода родниковая. И я очнулась. Надо же… и вправду нехорошее место.

— Надо будет поговорить с Беспальным, — сказала Линка. — Пусть окоротит сыночка, а то ведь и вправду до беды недалече.

Ксюха кивнула.

— Я пыталась, — сказала я, хотя признаваться в собственной слабости и неудаче — чтоб ведьма и не смогла с человеком договориться? — было стыдно. — Но он только сказал, что на всех управу найдет.

— Тимоха тоже тут был? — спросила Ксюха, которая все еще то ли любовалась бочагом, то ли пыталась взглядом пронзить толщу этих вод.

— Ага…

— В воду лез?

— Неа, он там, в стороночке стоял, — Васятка зябко плечами повел. И указал на куст роз. — А потом вовсе ушел. Ну, когда я в воду полез.

— Кто-то еще был?

— Неа…

— Что ж, хорошо. Может, и обойдется, но… мне его тоже омыть бы. На всякий случай, — Ксюха перевела взгляд на Васятку. — Идем.

— А некромант?!

— Никуда он не денется, этот твой некромант…

Тут в доме что-то грохнуло, затрещало, а там и с уцелевшей стены, которая тяжко опиралась на колонны, посыпались камушки.

Мы замерли.

Ненадолго.

Следом раздалась ругань, такая веселая, задорная даже. И мы выдохнули. Ежели некромант матерится, то, стало быть, живой.

— Может… — Васятка не договорил, Линка прижала палец к его губам.

А некромант соизволил выглянуть.

То есть, сперва в оконном проеме, том самом, которое выходило на остатки портиков, показалась некромантова задница. К счастью, не голая, но весьма себе плотно обтянутая синей джинсовой тканью. Заканчивалась та чуть выше колен, выставляя на всеобщее обозрение мосластые волосатые ноги.

— Так себе, — заметила Линка.

— Тощеват, — Ксюха согласилась с нею.

Ноги елозили по древнему подоконнику, заставляя думать, что там, в доме, некроманта чем-то крепко приложило, ежели он решил выходить не через дверь, а через окно. Но вот, нащупав, как ему казалось, более-менее устойчивую позицию, некромант пополз дальше. И мы получили возможность полюбоваться узкою загорелой спиной.

И рисунком на ней.

Майка-то задралась по самые плечи.

— Неплохой мастер делал, — заметила Линка, прищурившись. — Видишь? Глубокая резка.

Я не видела, но Линке верила.

Некромант, наконец, выполз, так сказать, всем организмом и застыл, верно, сообразив, что здание не настолько хорошо сохранилось, чтобы тут баловаться. Под ногами его захрустело, на землю посыпался дождь из мелких камушков и песка, а дом вздохнул.

Дом был тоже насквозь неправильным, это я чувствовала издали, а еще этому дому категорически не нравился человек, вздумавший нарушить покой этого самого дома.

Человек обтянул майку и посмотрел вниз.

Поморщился.

И снова выдал пару слов.

— Не слушай, — сказала я Васятке, запоздало закрыв уши ладонями. Только, чуялось, поздно. Братец не только услышал, но и запомнил, и попрактикуется, тут и думать нечего.

Некромант соизволил перевернуться, как в сказке, к дому задом, к саду передом, встал на четвереньки. И пополз. По узкому карнизу, что окружал дом. Некогда на карнизе этом дремали химеры, но теперь от них остались едва ли растрескавшиеся хвосты.

— Он совсем больной, что ли? — поинтересовалась Ксюха. — А ничего так… если спереди.

Спереди некромант был не то чтобы более упитанным, скорее уж мог порадовать девичьи взоры некоторой широтой — до ребят из стаи дядьки Свята ему было, конечно, далеко — плеч и подкачанными руками.

Еще он был длинным.

Вихрастым.

И совершенно несерьезным. Во всяком случае в моем представлении серьезные кандидаты некромантических наук по карнизам древних строений не лазают. А он, пусть и на четвереньках, но передвигался достаточно бодро.

До следующего окна добрался вот за пару минут, заглянул внутрь, вызывав новый камнепад.

— Он проверяет внешнюю структуру силовых линий, — я, наконец, поняла, что происходит. — В старых домах обычно создавалось две оболочки, внешняя и внутренняя. Внешняя отвечала за целостность здания, и за крепость его, и охранные плетения на неё тоже цеплялись.

— Думаешь, сохранилась?

— Почему нет? — я пожала плечами. — Сколько прошло? Лет двести? Вряд ли больше. А строить умели. И каналы раньше создавали не только на энергетическом уровне, выводили дорожки в камне, серебром крепили. Если восстановить, то…

…под ногами некроманта карниз захрустел и часть его осыпалась.

— Больше, чем двести, — отозвалась Линка. — Тут и до революции-то никто не жил.

— Думаешь?

— Знаю… мама говорила.

Мы переглянулись. Как-то вот раньше не случалось особо местом этим интересоваться. Нет, все наши знали, что есть такая усадьба, но она была и только. Стояла себе. Разрушалась. А уж кто там жил… странно, конечно. Люди у нас не то чтобы совсем равнодушные, но вот почему нет легенд?

Преданий там?

Какой-нибудь глубоко романтической истории о влюбленной барышне и деревенском кузнеце, которого зловредный барин замучил? А она потом утопилась в бочаге. Такие ведь истории, почитай, у каждой усадьбы имеются. Мы на фольклористике проходили. И… и еще тогда меня царапнула мысль, что у каждой имеются, а у нашей вот нет.

— А что еще она говорила?

— Что не следует сюда нос совать, — Линка наблюдала за действиями некроманта, который застыл на карнизе, явно пребывая в раздумьях: нырнуть ли в окно или же продолжить путь свой. — Дурное место.

Это мы и так знали.

Но теперь захотелось вот подробностей, почему дурное и что именно с местом этим не так. Я прихлопнула комара и поинтересовалась:

— Делать что будем?

— Ну… — Ксюха пожала плечами. — Может, познакомимся?

— Зачем? — Линке знакомиться совершенно не хотелось.

— Так… для порядку… у тебя вот есть знакомые некроманты?

Линка покачала головой.

— Вот, — Ксюха подняла палец. — А будут.

И прежде чем мы что-то сказали, вышла из-под полога и крикнула:

— Эй, вы там живой?

От голоса её некромант вздрогнул, повернулся, и резкое это движение окончательно разозлило дом. Я почти физически ощутила, как по каменному телу прошла волна ярости. А в следующее мгновение дом вздрогнул. Стены захрустели, а карниз отвалился.

Вместе с некромантом.

— Ой, — сказала Ксюха. — Как-то… неудачненько получилось.

Глава 4. Где случается встреча, в том числе с прошлым

Говорят, хорошие подруги на дороге не валяются. Не знаю. С моими всякое бывало.

Откровения одного мага из очень старой и приличной семьи

Кандидат некромантических наук, надежда кафедры Московского государственного имени Его императорского величества Александра II университета прикладной магии и тонких воздействий, Николай Николаев за секунду до позорного падения своего осознал, что идея была неудачной.

То есть эта, нынешняя.

Да и вообще вся…

Нельзя сказать, чтобы перед глазами его пронеслась жизнь и уж тем паче пришло осознание и переосмысление всех деяний, но вот факт, что технику безопасности нарушать не стоит, Николай осознал сполна.

А ведь не хотел.

Сперва просто скучно стало. И интересно. То есть скучно было сидеть и ждать, когда же Повеленский, назначенный руководителем этой нелепой экспедиции, созданной исключительно для того, чтобы бюджет оприходовать, а заодно дать какой-никакой материал для работы аспирантам, соизволит выйти на связь. И от скуки Николай решил провести поверхностное тестирование.

Получил отклик.

Потом…

Потом сам не заметил, как оказался на хрупком и отнюдь не предназначенном для нахождения на нем лиц посторонних, карнизе. Нет, Николай не был совсем уж безголовым, такие средь некромантов до кандидатского значка не доживают, уходят в мир иной в процессе сбора научных данных. И потому поставил обычный защитный круг.

И еще один.

И страховочный амулет активировал. Правда, показалось, что тот как-то не так активировался, уж больно вялым был всплеск силы, но потом Николай решил, что и так сойдет. Он же недалеко.

Только выглянет.

И выглянул.

Все даже шло вполне себе неплохо, более того, остатки сторожевой сети, встроенной в каменную плоть дома, были весьма интересны. Прежде Николай подобного рода плетений не встречал, правда, уцелели они отдельными фрагментами, которые он отчаянно и пытался стабилизировать, чтобы после снять слепок. И получалось.

Да.

Определенно получалось.

Пока его не окликнули. И… и он, увлекшийся, позабывший о том, где находится — случалось с ним по молодости подобное, — обернулся. А потом с тонким звоном лопнул поводок охранной нити. И Николай рухнул.

Воздушный щит, который должен был ситуацию если вовсе не предотвратить, то хотя бы уменьшить вероятность травмы, все-таки сработал. Правда, слабо, а потому Николай всей поверхностью тела ощутил столкновение сперва с густыми зарослями мутировавшего шиповника — у нормального не бывает колючек с мизинец длиной, а после и о землю, щедро присыпанную осколками кирпича и щебенки.

Щит окончательно лопнул.

И…

— Вот и все, — сказал кто-то.

И кусты затрещали, закачались, осыпая Николая пылью кусками старой паутины. На лоб шлепнулся и паук, который живо скатился и, щекотнув щеку, убрался прочь.

— Думаешь? — поинтересовался второй голос.

— Сомневаюсь, — третий звучал весьма мрачно. — Если это некромант, то его так просто не убьешь. Тут и падать-то всего ничего.

Может и так.

Но во-первых стало обидно. Он ведь не сам собою упал. И вообще, могли бы посочувствовать. Во-вторых, снизу второй этаж не казался таким уж близким к земле. Напротив. Дом возвышался бело-желтою громадиной, и Николай готов был поклясться, что чувствует его злорадство.

Чушь какая.

Пока он раздумывал, стоит ли подать признаки жизни или же сперва активировать малый медицинский контур, за который, конечно, потом придется отчитаться, к нему выбрались трое.

Четверо.

— Живой! — радостно воскликнул рыжий вихрастый парнишка с таким восторгом, что Николай поневоле улыбнулся. И попытался сесть.

— Точно? — второй вылезла девица, лицо которой показалось смутно знакомым. Правда, тотчас Николай понял, что никогда бы, ни при каких обстоятельствах не свел бы знакомства с подобною явно хищною особой. Девица была бледна, темноволоса и просто невероятно хороша собой. Её красоту не портили ни колючки репейника, прицепившиеся к рукаву, ни сам этот старенький, заношенный костюм из некогда розового вельвета.

— Глазами моргает, значит, живой, — сделал парнишка свой вывод.

— Только глазами? — вторая девица тоже была хороша, но совсем иною красотой. Высокая, статная, фигуристая, она чем-то напомнила Николаю барышень со старинных портретов.

— Может, того… парализовало? — темноволосая глядела на него с сомнением. И вот не мог Николай отделаться от чувства, что она обдумывает не то, как ему помочь, а где прикопать его бренное тело.

И вспомнилось, что местный лесник сказал.

Места тут, несмотря на относительную близость к столице, дикие.

— Жалко… — вздохнула светловолосая, проведя ладонью по косе. А коса у неё было толщиной в Николаево запястье. — Молодой какой… ему жить да жить.

Николай хотел было сказать, что вовсе его даже не парализовало, что ноги свои он чувствует, особенно левую, которая бахнулась о что-то твердое и теперь ныла, но промолчал.

А все почему?

Потому что третью девицу, в отличие от первых двух, он знал. И знал неплохо, хотя… судя по тому, что эта самая особа скользнула по Николаю равнодушным взглядом, как раз она-то его и не признала.

— Марусь? — темноволосая посторонилась.

А Маруся Троепалова, присев рядом с Николаем, положила на его грудь обе ладони. И медицинский амулет тихо растаял, а Николая окутало облако теплой ведьмовской силы. Почему-то тотчас засвербело в носу, а еще подумалось, что она и не обязана была его узнавать.

Да и как вообще…

Глупое совпадение, не иначе.

И надо бы подняться, привести себя в порядок, представиться, а заодно выяснить, что вот этим самым девицам понадобилось на подотчетном объекте, где посторонних быть не должно.

А он лежал тихо-тихо, боясь эту силу спугнуть.

— Жить будет, — сказала ведьма и руку подала. — Ничего страшного, несколько царапин, ушиб… ногу вот побереги. И…

Она определенно хотела добавить еще что-то, но смолчала.

И Николай руку принял.

Поднялся, чувствуя себя если не круглым дураком, то всяко стремящимся к этой вот круглости.

— Хорошо, — темноволосая произнесла это таким тоном, что у Николая по спине мурашки побежали.

— Маруся, — сказала ведьма, разглядывая Николая с любопытством.

И…

Он ведь собирался познакомиться. Еще там, в Москве, когда аспирантом был. Аспирантам со студентками знакомиться никто бы не запретил. И честно собирался.

Просто подойти.

Поздороваться. Сказать что-нибудь такое, чтобы она улыбнулась. У неё красивая улыбка. Была. А он… он так и не решился. Все откладывал и откладывал, и говорил себе, что надо подождать, что… она бы доучилась, а он степень получил. Что перед защитой не стоит размениваться на любовь. И вообще ведьм в Москве хватает, найдется другая, а эта…

…он уехал.

И она тоже.

И вот, выходит, встретились.

— Николай… — он запнулся и добавил. — Егорович, но можно без отчества.

Темноволосая фыркнула.

— Лина, — сказала она все-таки.

— А я Ксюха, — а вот подруга её выглядела задумчивой до крайности. И косу свою гладила, гладила, и что-то не то с этой косой было, но что именно, Николай понять не мог, хотя пытался. — К бочагу ходили?

— Что?

— Бочаг, — повторила Ксюха и потрепала рыжие вихры мальчонки, в котором клубилась дикая пока сила. Это ж… какой потенциал! — Тут, недалече…

— Вроде озера, — пояснила Маруся.

А она изменилась.

Неуловимо.

И эти изменения отчего-то донельзя раздражали. То есть, дело не в старых джинсах, выстиранных добела, и не в майке с растянутым горлом. Дело… в морщинках этих едва заметных. И в седом волоске, что спрятался меж Марусиными русыми кудрями. И в глазах её.

Глаза всегда меняются сильнее.

— Я видел, — озерцо это сразу привлекло внимание Николая, причем даже не столько своей неуместностью — а зачем в старом парке озеро, — сколько правильностью формы, а еще темной водой. От неё так и тянуло… недобрым.

И главное, что это самое «недоброе» научной классификации не поддавалось.

Впрочем, озером и классификацией Николай рассчитывал заняться несколько позже.

— В воду лазили? — Ксюха нахмурилась. И с ладони её сорвалась прозрачная капля.

— Нет.

— И хорошо. Не лезьте.

— Там клад! — высунулся мальчонка. — Проклятый!

— Неужели? — Николай не сдержал улыбки. — И вы, стало быть, сами добыть его желаете?

— Неа, — рыжий паренек мотнул головой. — Я еще пока маленький, а Ксюха соваться не велит… может, у вас получится?

— Может, и получится… но… давайте сперва… возможно, выберемся? — предложил Николай, осторожно ступая на ногу. Ступню пронзила боль, и он, покачнувшись, не удержавшись, начал падать. Николай нелепо взмахнул руками и подумал, что знакомство, которое он столько раз представлял себе, пошло категорически не так, но…

Упасть ему не позволили.

Подхватили.

Удержали. Сдавили и… он заглянул в ясно-голубые светлые глаза и понял, что нынешняя экспедиция будет вовсе не такой уж бессмысленной, как Николаю представлялось.

Некромант был живым и почти целым, что меня порадовало. Не то чтобы я чувствовала себя виноватой: вот головой надо было думать прежде, чем переться на карниз полуобвалившегося дома, но… просто…

Я хоть ведьма, но не темная же.

Зла людям не желаю.

В общем, порадовало, да… я еще и подлечила немного. Самую малость, чтоб незаметно, а то ведь… я уже поняла, что люди, они такие, одни спасибо скажут, а другие жалобу подадут, что, мол, лечение произведено без их на то согласия, а еще ведьмою, разрешения не имеющей.

…а он симпатичный.

Бледный, но это пока.

Щеки вон загорели, нос тоже красный и шея… и дело не в шее. Я просто рада. За человека. И… и он показался мне смутно знакомым. Но где и когда я его видела? Нет, у нас он точно ничего не вел. Хотя у нас «Общая некромантия» шла ознакомительным курсом, там даже зачета не было, по рефератам ставили.

Я подавила вздох.

Вот… ни к чему вспоминать было! Совершенно.

А некроманту, наверное, решивши, что раз ничего не болит — все-таки силы надо было меньше давать, он точно воздействие почувствовал, — то и бегать можно, сделал шаг. И… ногу подвернул. Вот ведь! А тетка предупреждала, что пациента надо сперва зафиксировать, а потом уже лечить и внушать, как после излечения жить надобно.

В общем, нога подвернулась.

И некромант стал заваливаться. И рухнул бы, если б не Линка. Она его подхватила… в общем, красиво получилось. Со стороны.

И что-то щелкнуло.

Хрустнуло.

С соседнего куста в воздух поднялась стайка воробьев, которые загалдели, зачирикали… а Линка помогла вернуть некроманту равновесие и сказала:

— Ногу зафиксировать надо. Может, вас в деревню пока забрать?

Некромант же, густо покраснев, — почему-то он старался на Линку не смотреть, ответил:

— Не стоит. Я… у меня медицинские амулеты есть. К утру нормально будет, но… если поможете добраться до лагеря, буду благодарен.

А нам что? Мы и помогли.

Глава 5 В которой сказывается о делах житейских и местах диких

Поверьте, все неприятности имеют обыкновение рано или поздно заканчиваться.

…из разговора с кладбищенским сторожем

Про некроманта я не то чтобы забыла, скорее уж день пришел, а с ним свои заботы. Нет, бедолагу — а он все одно кажется мне смутно знакомым — мы дотащили до лагеря. Как лагеря… название одно. Обустраиваться он решил близ старых конюшен. И пусть уцелели они куда как лучше самой усадьбы, но для человеческого проживания не годили. Однако некроманты — народец неприхотливый, вот и этот расчистил площадку на манеже, благо, тот был открытым, а потому особо и не изменился. Поставил палатку. Перед палаткой — печурку с севшим наполовину горельным камнем. Тут же стоял короб, то ли со снедью, то ли с оборудованием. Еще с дюжину виднелись в стареньком пикапе.

— Я пока тут… на разведку, — некромант Николай гляделся вполне бодрым, даже пытался прыгать сам, показывая, что вовсе даже не нужна ему помощь. — Основная группа позже приедет…

— Да? — Ксюха обошла манеж.

И я тоже.

Вот ведь… интересное место. И почему я прежде тут не бывала? Хотя… к старой усадьбе ходить было строго-настрого запрещено. И надобно, чтоб этот самый запрет Васятке повторили, а то вон, глаза блестят жадно, и сам того и гляди треснет от любопытства.

— Воду из бочага не берите, — добавила Ксюха и, переглянувшись со мной, сказала. — А лучше вовсе закройте его. А то… дети тут у нас любопытными стали. Как бы чего не вышло.

Васятка засопел.

А некромант кивнул.

Присевши на походный стульчик, он ощупал ногу, нахмурился. Я руки за спину убрала. Не хватало еще самой себе неприятностей искать. Вывиха там нет, так, небольшое растяжение связок. К вечеру, конечно, разболится, но если ногу не тревожить, то утром нормально будет.

И амулет опять же.

Некромант явно раздумывал, использовать его или так обойтись. Пока-то, как оно бывает, нога не болела, и не пухла, и вообще выглядела обыкновенной приличною конечностью.

— Приложите, — сказала я. — А то потом хуже будет.

Он глянул искоса, но кивнул.

А мы…

— Папенька передать велел, — Ксюха перекинула косу на грудь. — Что к вечеру подойдет…

— Может, — с сомнением произнесла Линка, — все-таки в деревню?

В деревню некромант идти отказался, а уговаривать мы не стали. Взрослый, чай. Разберется. Назад мы шли через Лопушанку, в которую Ксюха Васятку загнала и не выпускала долго. И сама залезла, отшептывала, водой поливая. А Васятка стоял смирнехонько, пусть и видно было, что не по нраву ему оно.

— Холодно, — пожаловался он, на берег выползши.

И носом шмыгнул.

И чихнул.

— Побежали, согреешься, — предложила я, глядя на тощее Васяткино тельце. И ведь ест-то он нормально, побольше меня, а куда что девается? Кожа рябая ребрами натянута, хребет выпирает, а живот впалый до того, что того и гляди пальцем Васятку насквозь проткнешь.

— Не догонишь! — взвизгнул он и понесся.

А Ксюха, глянувши вслед Васятке, сказала:

— Надо бы и дружка его… и сегодня пригляни, а то вода темная, густая, а ну как позовет?

Я кивнула.

— Тетке сказать придется…

— Придется, — согласилась Ксюха.

— Васятка обидится.

— Зато живым будет, — Линка жевала стебелек ежи сборной. — А обида пройдет.

И верно.

К дому Беспального мы пошли вместе, да только, сколь ни колотили в железную калитку, никто-то не открыл.

— Я папке скажу, — решила Ксюха.

На том и разошлись.

Васятка был дома, забрался на печь, накрылся старым тулупом, там и дрожал, что лист осиновый. Тетка на него поглядывала искоса, но ничего-то не спрашивала.

Пришлось каяться.

Мне сперва, а там и Васятке, который, конечно, сперва дулся, но как тетка сунула ему кружку горячего молока, приправленного медом, а к нему ломоть свежего хлеба, так и перестал.

— Взрослеешь, — сказала тетка. И ко мне кружку подвинула.

Хлеб был самопечным, а я и не заметила, чтоб она опару ставила. Стало быть, не тут… к дядьке Святу ходила? Верно, вон, лежит на столе, свернулась тонкими кольцами вяленая колбаса. И пахнет чесноком, травами, мясом.

Я же хлеб грызу.

— Ксюха сказала, что вода позвать может. Как бы… не вышло чего, — я подбирала крошечки. Хлеб у тетки получался знатным, с тонкою хрустящей корочкой, с нежною мякотью, в которую проваливались крошки соли. И есть было до того вкусно, что не хотелось ничего, кроме хлеба.

Правда, на столе появились миски со щами, и я передумала.

Хлеб со щами вкуснее будет.

— Сама к нему схожу, — сказала тетка, Васятку поманивши. Тот из-под тулупа выбирался осторожно, явно памятуя, что рука у матушки тяжелая.

— Дядьку Свята возьми…

Она покачала головой.

— Ушел он. Полнолуние скоро, повел молодняк на дальнюю заимку.

Я кивнула.

А и вправду до полнолуния всего ничего. То-то сегодня никого из стаи в Лопушках не видно было. Оно-то, конечно, оборотни давно уж приноровились жить подле людей, но все одно луна кровь будит.

Вот и колобродят.

— А вот Игорька, пожалуй, кликну…

— Это которого?

— Святов старшенький, или не помнишь? — тетка поглядела искоса, этак, с насмешечкою. А я почувствовала, как полыхнули щеки.

— А… а он тут?

— Приехал неделю тому.

— А… а…

Васятка подленько захихикал, и я пнула его под столом. Он пнул в ответ и едва локтем не смахнул миску, за что и заработал затрещину.

— Она первая начала! — возопил Васятка от этакой несправедливости.

— Она уже большая, таких поздно воспитывать, — ответила тетка. — И не трясись. Игорек уже вырос, подуспокоился. Ума набрался опять же.

Я кивнула, но как-то… не слишком уверенно.

Надо же…

Игорек.

Вернулся. И носу не кажет. А вот прежний бы в первый же день объявился. Или… или нужна я ему теперь? Небось, он тоже… послужил, повидал… понял, что ведьмы в мире большом совсем даже не редкость редкостная. И хватает их, всяких, красивых, свободных.

Понимающих, что есть женское счастье.

Я поерзала.

— Ешьте, — велела тетка, поднимаясь. — Игорек хотел наведаться, вот и повод будет.

Я кивнула и вцепилась в хлеб, который разом потерял вкуса.

Можно подумать, раньше ему повод требовался.

Но… все изменилось.

Тетка покачала головой и велела:

— Закончите, сходите на опушку. Земляника поспела… и подружек своих кликни.

Кликнула.

И подружек. И дядьку Берендея, который отоспался, приуспокоился и сделался почти не отличим от обыкновенного человека. Он-то нас и отвел на поляну, коих знал множество. Там мы и провозились до вечера. А уж вечером…

— Ты… ты только погляди! — Линка ткнула мне в нос свой телефончик. — Нет, ты только погляди!

И Ксюхе тоже.

— Да как он… как он вообще!

Деревенские собаки отозвались на Линкино возмущение воем.

— Покажь, — Ксюха забрала телефон и повернула ко мне. — А что? Хорошо получилась…

Линка и вправду на снимке была хороша. Впрочем, как и обычно. Но… темные волосы рассыпались, в тонких чертах лица виделась какая-то нечеловеческая одухотворенность, взгляд, устремленный на некроманта, сиял.

И казалось, что в мире нет никого, кроме этих двоих.

Меня вновь кольнуло нехорошее чувство зависти. И еще обиды. На меня, как на Линку, никто-то не смотрел.

— …тайна исчезновения прекрасной Калины Мор раскрыта! — громко прочла заголовок Ксюха.

Линка запыхтела, что еж рассерженный.

— Кто тот герой, ради которого она оставила бизнесмена и олигарха Красноцветова?

— Прекрати! — Линка протянула руку, но Ксюха лишь головой помотала. — Так он бизнесмен или олигарх?

— Да сволочь он, — Линка плюхнулась на лавку. — И теперь точно меня найдет… что там еще этот гад пишет?

— А ты не прочитала?

— Не успела. Давай уже…

И Ксюха откашлялась, чтоб, стало быть, выразительнее читалось.

— Не так давно светскую Москву всколыхнуло известие о грядущей помолвке Красноцветова с дочерью его давнего делового партнера Ильина. Правда, стоит заметить, что сам бизнесмен заявлений не делал. Однако доверенные лица сообщили, что сам факт помолвки — дело решенное. В связи с чем встал вопрос, что будет с давней пассией Красноцветова, широко известной в свете Калиной Мор? Их связь, длившаяся не один год, не могла бы быть сохраненной…

Ксюха поморщилась и пробормотала.

— Кто его писать учил?

— Никто. Они там все… молодые, чтоб их, дарования.

— Тогда понятно.

Собаки взвыли громче, а я погладила Линкину руку. Все-таки, наверное, обидно, когда вот так… живешь, живешь, а потом раз и все.

— …таинственное исчезновение Калины взбудоражило многие умы. Появилось даже частное мнение о неслучайности… и вправду дарование.

— Полное. Дальше давай.

— Доверенный источник, приближенный к Красноцветову, заявляет, будто квартиру свою Калина покинула сама, оставив и банковские карты, и драгоценности, и даже одежду. Это в свою очередь наглядно доказывает отсутствие корыстного мотива…

— Ему бы протоколы писать, — не выдержала я.

А Ксюха кивнула. Линка же потянулась к телефону, но лишь по пальцам получила.

— …пришел в ярость… ага, нет, это не интересно. Вот! Кто же он, новый избранник прекрасной Калины? Кого она предпочла всему состоянию Красноцветова?

На фото некромант выглядел печальным и задумчивым, словно уже подозревающим, что жизнь готовит ему сюрприз.

— Знакомьтесь, — тут голос Ксюхи немного сбился. — Ага… вот… восходящая звезда отечественной некромантической науки. Николай Егорович… ага… исследователь… работает на ниве прикладной некромантии, изучает процесс ускоренного распада. Темные энергии… автор двух десятков статей. Недавно защитил кандидатскую диссертацию… почетный член Независимой ассоциации некромантов…

— Он приедет, — тихо сказала Линка.

И телефон все же забрала.

— Некромант?

— Красноцветов… это… это же как пощечина! Он теперь не успокоится, пока… пока не докажет всем, что я принадлежу ему. Он… он костьми ляжет, но…

— Ляжет, — успокоила её Ксюха. — Вот подыщем местечко поспокойнее, и пускай ложится… а что? Папенька говорит, леса у нас хорошие, там найдется, где нехорошему человеку костьми лечь.

Линка вздохнула.

И я тоже.

И… собаки завыли с новой силой.

Олег Красноцветов пока не был готов ложиться костьми куда-нибудь. Он мрачно сверлил заместителя и старого друга взглядом. А тот смотрел в ответ.

— Ты? — тихо произнес Красноцветов.

Друг пожал плечами.

— Если тебе так нравится думать.

— Оправдываться не станешь?

— А надо?

— Ты… ты мне тут не юли! — Красноцветов бухнул кулаком по столу. Задребезжали хрустальные безделушки, поставленные дизайнером и дико раздражавшие своей бесполезностью, а ноут укоризненно мигнул экраном.

— Если считаешь, что это я сливаю, то… — приятель замолчал и во взгляде его почудилась легкая укоризна. Впрочем, Красноцветов еще когда был равнодушен к чужим взглядам и чужим укоризнам.

— Нет, — вынужден был сказать он. — Ты на такую хрень не стал бы размениваться.

Илья склонил голову, показывая, что верно.

Оно и вправду. У Белова есть доступы к счетам если не всем, то многим, включая те, о существовании которых налоговая служба Его императорского Величества и не подозревала. Во всяком случае Красноцветов на то надеялся.

И не только счета.

Если бы Белов взялся сливать информацию, то всяко не заштатному порталу, который известен своей брехливостью, а еще неуемною фантазией.

— Тогда кто? — он слегка поостыл, хотя стоило бросить взгляд на монитор, и в душе вновь закипала ярость.

— Выясним, — пообещал Белов.

А слово он свое держал.

И можно было бы считать вопрос закрытым, но…

— Что делать будешь? — старый друг присел на край кресла. Кресло было солидным, как и все в кабинете, даром, что стоило дурных денег.

Впрочем, опять же, как и все в кабинете, включая треклятые безделушки. Пожалуй, только понимание истинной их стоимости и удерживало Олега от искушения взять вот эту блестящую фиговину да со всей дури запустить ею в стену.

— Поеду, — мрачно произнес Олег и шеей повел. Воротничок рубашки сделался вдруг тесен, как и галстук, который вовсе показался удавкой. — Удушу эту стерву… ишь… вздумала.

Кровь опять прилила к лицу, а ярость затуманила голову.

— Думаешь, стоит? — мягко заметил Белов и подал стакан.

С водой.

Воду доставляли из горных родников, которые располагались где-то там, на вершинах то ли Альп, то ли Анд — Олег вечно путал одно с другим, — и на вкус она мало отличалась от обыкновенной, фильтрованной. Но понимание, что он, Олежка, может позволить себе этакий каприз, горную воду, грело душу.

— А что, так оставить?

— Возможно, это не самый худший вариант, — Белов стакан держал и глядел прямо, спокойно. Это вот его вечное спокойствие с одной стороны раздражало, а с другой отрезвляло. И по-хорошему в том, чего Красноцветов достиг, была немалая доля Беловского участия.

Вот удавалось ему успокаивать.

Осаживать.

Сдерживать эту вот клокочущую огненную ярость, которую горною водой не зальешь.

— Сам подумай. С Ильиным вы договорились. В понедельник в «Светской Москве» выйдет статья о вашей с Ингой большой чистой любви… на согласование уже прислали. Читать будешь?

— Инге отдай.

Статья, оно, конечно, правильно, хотя пришлось потратить на этого репортеришку почти два часа жизни, играя перед ним и фотографом ту самую несуществующую любовь. И давно уж Олег не чувствовал себя настолько глупо. Будто… будто все-то знают правду, но делают вид, что верят.

Они с Ингой в то, что любят друг друга.

И фотограф этот, что прятался за камерами. И репортеришка с вопросами… и все-то, кто будет читать статейку… но надо.

Положение обязывает.

Так ему объяснили.

— Уже, — Белов улыбнулся. — Она внесла кое-какие правки… послушай, Олег. Статья выйдет. Потом вечер, где ты торжественно наденешь Инге кольцо…

…кольцо тоже согласовали.

Ему прислали каталоги и адрес ювелирной мастерской, и отметили, что именно хочет Инга. И он еще тогда порадовался, что та — женщина ответственная, сама все решает, не доставая всякими глупостями.

— …вы станцуете перед публикой. И заявите о начале подготовки к свадьбе.

…которая уже начата, ибо свадьба человека столь важного, как Красноцветов, это вам не просто так. И стало быть, надо договариваться.

Решать.

Определять… но тут снова Инга займется. Она… она все сделает правильно. И правду говорит Белов, все… как нельзя лучше.

— Про Калину же забудут и весьма скоро, — продолжил старый друг. — И наше затруднение разрешится само собой.

Верно.

И… и Олег ведь сам, еще когда решил с Ингой… не без подачи Белова… он думал, как бы Калине все объяснить… она-то с характером… хотел квартиру подарить. Или там деньгами… все бабы деньги ценят. И она бы… да откладывал, откладывал.

А эта взяла и сбежала.

И украшения оставила. Все почти, кроме той цепочки пустяковой, которую он ей на день рождения… они тогда-то и не встречались толком. Точнее, Олег уже знал, что эта женщина будет принадлежать ему, а она думала, будто у неё выбор есть.

Как же…

…собралась и уехала. В душу плюнула. И… и он хотел послать, вернуть, объяснить, что Красноцветов — не тот человек, с которым можно вот так! Он бы… он бы придумал что-нибудь! В конце концов, Инга — женщина разумная, понимает, чего от неё ждут. И закрыла бы глаза на маленькую слабость мужа. Пусть бы… конечно, квартирку пришлось бы сменить, а лучше вовсе перевезти Калину куда-нибудь за город… Белов говорил, что есть на примете пара особняков, из тех, которые достаточно старые, чтоб можно было придумать историю о семейном наследии.

Приплатить кому в архивах.

А то и вовсе найти старый род, который согласился бы… в общем, способы имеются. И дворянство, что личное, что наследное, Олег получит.

Но вот…

— Если же ты её вернешь, то случится скандал, — продолжил Белов. — Во-первых, Инга, конечно, к твоим слабостям отнеслась с пониманием, но она все-таки женщина. А женщин, мой друг, обижать не след. Во-вторых… сама Калина, уж извини, вряд ли согласится сидеть тихо где-нибудь там, в поместье…

— Я… — Олег ощутил, как краснеют уши. — Я ведь…

— Знаю я тебя, что облупленного, — усмехнулся Белов. — Помнишь, как у тетки Натальи варенье крали?

Олег фыркнул.

— И знал же, что обнаружит, что выдерет, а все одно крал… и не столько варенье то тебе нужно было, сколько пакость учинить.

Белов потер пальцами гладко выбритый подбородок.

— Учти, выбирать, конечно, тебе, но… если ты поедешь за Калиной, если вздумаешь возвращать её… а придется, полагаю, силой, на мою помощь не рассчитывай.

— Бросишь?

— Подожду, пока у тебя в голове прояснение наступит. И буду надеяться, что наступит оно до того, как ты измараешься в скандалах настолько, чтобы о дворянстве можно было забыть…

И замолчал, позволяя Олегу самому подумать.

Он и думал.

Все правильно.

Верно.

И… и прошение, даже если он припишется к какому-нибудь роду, все одно будут рассматривать дотошно. И даже некая сумма — а ему назвали примерные расценки, заставившие призадуматься, так ли нужно Олегу это самое дворянство — не поможет.

— А этот… — он ткнул пальцем в монитор. — Это кто?

— Николай Егорович Николаев, — Белов ответил сразу. — Там же написано, кандидат некромантических наук…

— И вправду?

Больше, чем дворян, Олег не любил только лишь магов, во-первых, потому как уже третьего уровня дара достаточно было для получения дворянского звания. А во-вторых, из-за снобизма их.

Тоже мне…

Он все сам заработал. Горбом своим. Потом, кровью и бессонными ночами. А эти вот, в белых перчатках, когда случается встретить, поглядывают сверху вниз, будто бы он, Олег Красноцветов, вовсе не важный человек, но… в общем, не любил.

— Николаевы — старый род, но здесь все несколько сложнее… — Белов положил на стол тонкую папку. Когда только успел? Поневоле начинаешь думать, что знает старый друг больше, чем ему следовало бы. — Матушка его урожденная Бестужева…

— Та самая?

Бестужевы в империи были одни. Точнее, может, существовали и какие-то другие, но Красноцветов сомневался, что те, другие, были бы интересны Белову.

Тот голову склонил, подтверждая догадку, и продолжил.

— Как ты знаешь, у Ярополка Всеволодовича было два сына. И дочь, которая сбежала из дому в шестнадцать лет. Было сие давно, и гнев старика оказался столь велик, что от наследства эту дочь отделили, хотя из родовых списков вычеркивать не стали. Сбежала она не лишь бы с кем, а с молодым талантливым магом, с которым обвенчалась и жила.

Олег растянулся в кресле и закрыл глаза.

Такие истории он слушать любил. Как-то вот… не то чтобы имелась за ним привычка читать желтую прессу, тут и на обычную не всегда-то время бывает, но если послушать… получается, что и у родовитых проблемы бывают.

А это как-то роднит, что ли.

— Весьма долгое время о Наталье никто не слышал. В гостиных пошумели, да позабыли ту историю, благо, иных хватает. Но произошло несчастье. Старший из сыновей Бестужева пошел по военной стезе, хотя папенька, помнится, крепко это не одобрял.

…сами-то Бестужевы давно подле трона обжились, все больше на паркетах воюя.

— И не зря… лет семь тому, если вспомнишь, в степях прорыв случился. Стихийный выброс, предположительно, в результате несанкционированных раскопок. Потом еще указ принят был, ужесточающий ответственность.

Указ Красноцветов помнил, и собственное раздражение, поскольку крепко тогда подумывал войти на паях в одно дело, может, не совсем законное, но прибыли обещающее немалые.

— Тогда-то Александр Бестужев и отличился. Поставил ограничительный контур, не позволив облаку подойти к Краснодару. Там эвакуацию объявили, только, сам понимаешь, эвакуировать быстро подобный город нереально. Вот и готовились к жертвам… их и было. Бестужев в числе первых, а заодно уж и его адъютант, и прочие офицеры… и солдаты. Кто-то да выжил, но большей частью из простых. Облако остановили, осадили. И уже потом, после переброски, военные его и ликвидировали. Бестужева наградили. Посмертно. Алмазный крест с короной.

Белов замолчал.

А Красноцветову подумалось, что уж он-то не стал бы подставляться так глупо. И вовсе не потому, что сил магических в нем нет. Сил, может, и нет, но ума хватает. Что мешало сунуть то же офицерье? Пусть бы и служили, раз пошли…

…с другой стороны Алмазный крест — это… это та награда, которую Красноцветову вряд ли вручат, даже если он увеличит свое состояние вдвое.

Или втрое.

Алмазный крест изготавливают по личному эскизу Его императорского Величества. И потому каждый из крестов уникален, что ценой, что короной на нем. А это, считай, признание духовного родства с правящим домом.

— Бестужев-старший, конечно, говорил, что гордится сыном, да только постарел он и крепко. И на похороны как раз явилась Наталья. С братом они были довольно близки, и тот помогал семье, несмотря на отцовское неодобрение.

Нет, ни один крест, даже многожды алмазный, не стоит того, чтоб тебя похоронили. Дураком был Бестужев…

— Детей у него не осталось, что-то там не выходило с женой, а что — кто ж скажет. Она-то получила вдовью долю, живет теперь в Екатеринбурге.

— И? — вот несказанно злила эта привычка Белова растекаться мыслью по древу.

— Наследником стал второй сын. Правда, аккурат Беломир пошел не в Бестужевскую породу. Карьерой он не сильно увлекался, да и вовсе образ жизни вел весьма даже вольный. На это смотрели сквозь пальцы до тех пор, пока жив был старший. С наследника всегда спрос больше.

Красноцветов кивнул.

Наследник… Инга родит подходящего. Хорошая женщина. Крепкая. А то и троих. На всякий случай. А то мало ли… и будет им, что наследовать. Деньги, они-то повернее всяких там титулов. Да и титул Красноцветов получит рано или поздно.

Сперва личный.

Там, глядишь, и до наследного… тогда старшенького можно будет с кем из дворян обручить, из тех, которые победнее, а стало быть, не слишком гордые.

— После же отец за него взялся крепко. Мигом место в министерстве сыскалось, да что-то там пошло не так. Года Беломир не продержался, как был выставлен. И ходили слухи, что вовсе речь шла об отречении от дворянского звания.

Это что он там учинил-то?

— Однако пожалели, в память о старшем брате. Но наследства его отец лишил.

— То есть… — вот теперь пришло понимание.

— Из детей у Бестужева осталась Наталья, а вернее сын её, уже почти взрослый… и перспективный. И главное, что отец его на том же поле сгинул, был в свите Бестужевской.

Красноцветов кивнул.

— Не Алмазный крест, но Серебряный ему положили. Выделили пансион вдвое, а сыну — императорскую льготу, правда, если верить тому, что здесь — Белов постучал пальцем по папке, — она ему без надобности. Одарен парень сверх меры. Бестужевская ледяная сила уступила темному дару, но его подпитала.

Красноцветов поморщился: хуже магов и аристократов могут быть только маги-аристократы.

— Ныне уровень дара его закрыт.

— Совсем?

— По слову Императорской службы. А туда, извини, я без особой нужды не полезу.

Олег нахмурился.

— Любовник твоей любовницы — это не особая нужда, — Белов покачал головой. — Дар даром, но и мозги у парня имелись. Университет закончил досрочно. Диплом… защита его проходила в закрытом режиме, а результаты, даже аннотация, засекречены. Но аспирантуру ему предложили при Академии наук, да только отказался. Как и переходить в Министерство магического контроля, под дедову руку.

Белов замолчал.

— И… что он делает в этих… — Красноцветов заглянул в сеть. — Лопушках?

— Материал собирает. Для диссертации.

Ага, видно, какой именно… вон, до чего рожа довольная, того и гляди треснет от радости. Верно, от полноты собранного материалу.

И Калина…

Могла бы уже месяц потерпеть. Или два, а лучше пару лет, чтоб душа остыла, успокоилась. Глядишь, через пару лет Олегу не было бы столь обидно, как сейчас.

— С Бестужевым-старшим они, конечно, встречались, да и вовсе Наталья в Москву переехала, в отцовский дом…

…это тот, который на улице Императрицы Анны Иогановны? Особняк о двух крылах и сотне колонн? Олег тоже себе такой построит. Нет, не в Москве, тут дороговато… да и не в деньгах дело, а в том, что землю в приличном районе человеку, даже состоятельному, купить непросто.

— Но парень, верно, упрям, если вот остался… однако, Олег, Бестужев за ним присматривать будет.

— Думаешь?

— У Натальи, конечно, еще дочери имеются. Обе, кстати, просватаны, точнее заключены договора о намерениях, но в их среде это почитай, что свадьба.

Ну да… Бестужевы да еще наследницы. Такие, даже будь они редкостного уродства, все одно завидная партия.

— Но девицы — это одно, а мальчишка…

Белов замолчал.

А потом тихо-тихо добавил:

— Я не то чтобы пугаю, но… Олег… это не тетка твоя, поркой дело не обойдется. А места окрест этих вот Лопушков очень уж дикие.

Глава 6 О тайнах прошлого, которые к настоящему дело имеют

…самые интересные истории — те, которые никому нельзя рассказать.

Признание следователя по особым делам Тайной канцелярии Его императорского Величества.

Спал Васятка беспокойно.

Пусть тетушка самолично его солью обносила, да круг травяной выкладывала, наговор читала, а после и волосы Васяткины вычесывала мелким гребешком. Он же, то ли утомленный, то ли все ж готовый заболеть, сидел смирнехонько, не дергался, не крутился, только ойкал, когда расческа в космах его застревала.

А все одно спал беспокойно.

Я к нему сама легла, обняла для надежности и еще один наговор повесила. И думала, что не усну, дождусь, как тетка вернется. А вот стоило глаза закрыть и все…

Просыпалась, правда, несколько раз, но уже глухою ночью. Сперва, когда Васятка заворочался, задергал ногами, силясь выбраться из-под одеяла, на второй раз и вовсе, когда он пихаться стал, на силу успокоила. Пару раз садился в кровати, руками махал, говорить что-то пытался.

Только и поняла, что про клад.

— Ложись уже, неугомонный, — сказала я раз этак на пятый и погладила братца. — Завтра твой клад поищем.

Он кивнул.

Упал в кровать и, обнявши меня за руку, засопел. Я тоже уснула. А проснулась от запаха жареного сала. Солнце было уже высоко, пробивалось сквозь расшитые георгинами занавески. И я спряталась от него под одеялом, потому как вставать не хотелось.

Совершенно.

Но пахло салом. И еще приправами. И… блинами.

— Вылезай, — сиплым голосом сказал Васятка и, сунувши руку под одеяло, ухватил меня за пятку.

— Руки холодные!

— Ага…

Теперь он шмыгал носом так, что становилось понятно: без простуды не обойтись. Вот ведь… Васятка не болезный, он до глубокой осени босиком носится, и зимою порой скачет, шапку забывая, а почти никогда-то и не болеет.

Я выбралась из-под одеяла, потянулась до хруста в костях. И не стала гонять кота, который спешно, пока не выстыла постель, свернулся на ней. Кот теткин был крупным, наглым и в то же время ласковым, правда, урчал он только для своих.

Ну и правильно.

Блины тетка пекла на сыворотке, пухлые, мягкие, такими хорошо макать в жир, что выплавился из сала, смешавшись с рубленым чесноком, приправами да выжаренными до хруста шкурками. Были и яйца с запекшимся белком и желтыми озерами, которые прорывались, растекались, добавляя вкуса утру.

А потом мы пили чай.

С малиновым вареньем. С медом. С… просто утром.

— Иди в постель, — велела тетка, и Васятка вновь же не вздумал спорить, но зевнул широко-широко, кивнул и полез к коту. Лег, обнявши тощее кошачье тело, и Пират тихо заурчал, убаюкивая.

— С ним все…

— Все будет хорошо, — тетка склонила голову. — Вовремя спохватились…

— Это ж не от воды?

— От воды… той воды, дурной.

Чай она пила из огромной кружки, в которую, верно, пол-литра влезало, если не больше того. И сахар никогда не сыпала. Я вот тоже от тетки переняла эту привычку. А то что за радость сладкий чай сладким пряником закусывать?

— Сила его… — тетка сделала в воздухе знак. — Есть болезни тела, а есть — силы, вот у него последняя приключилась. Но Ксюшенька вовремя поняла, смыла дурное, а то, что осталось, переживется. Ничего, подрастет, поумнеет.

— А Тимоха? — задала я вопрос.

Тетка помрачнела.

— Не договорились?

— Я пыталась объяснить… странный он человек.

— Беспальный?

— Он самый, — тетка смахнула ладонью крошки, которые отправила в рот. — С ходу стал кричать, что жаловаться будет… я с Евдокимом пошла.

— А…

— И Игорек с нами, да только… не помогло. Евдоким велел не мешаться. Мол, насильно мил не будешь, и если человеку невдомек, что с иными силами играть не след, то так оно и будет.

— А Тимоха?

Оно-то, может, и враг он заклятый Васяткин, а… случись чего? Что тогда?

— Может, обойдется, — без особой надежды сказала тетка.

— Может, — я отвернулась и как-то… как-то грустно стало.

За всех.

— Мы с Василисой сегодня к бочагу этому сходим, поглянем. Может, заговор поставим какой? — тетка задумалась, а я не торопила её. Так и сидели, молча.

Потом молчать надоело.

— А что там было.

— Где?

— Усадьба эта. Чья она?

Тетка вздохнула и показалось, что не ответит, найдет повод, отговорится делами или вовсе отмахнется, как оно в детстве случалось.

Но нет…

— Потемкинская.

— Того самого? — а что, историю я всегда любила, и тем удивительнее было узнать, что история эта здесь, руку протяни.

— Не совсем. Мужу сестры его родной принадлежала. В истории он мало известен. Обыкновенным человеком был. Жил себе тихонько. Женился. Жена ему пятерых дочек нажила, а потом и отошла в родах. Он же растил, как умел, да только заболел после. И чуя, что вот-вот отойдет, написал письмо родственнику, просил, чтобы приглядел тот за дочерьми, чтобы устроил жизнь их.

— И устроил?

— Устроил… приехал, забрал, увез в Петербург. Многие им завидовали. Пока младшенькая не вернулась в отцовский дом. Тот уже стал приходить в упадок, ибо для содержания его деньги надобны, а откуда им было взяться?

Тетка поднялась, чтобы вновь наполнить кружку духмяным травяным чаем. Я покачала головой. В меня больше не влезет.

— Ты уже большая… в общем, приехала девица не просто так, но в интересном, как говорится, положении. И родила. А после родов случилось с нею такое, что говорить она стала. От стресса, видать. Или накипело. Много говорила… про то, как дядюшка родной племянниц встретил, приветил, ко двору представил, устроил в ближний круг императрицы-матушки… и что просил за это немного. Толику женского тепла.

Меня замутило.

— И знать об этом знали… времена были такие, что не больно-то о морали задумывались. Ты не верь, если станут говорить, будто прежде люди иными были, совестливыми да честными. Они всегда одинаковые, одни совестливые, другие — как придется. Так вот, паче всех он младшенькую выделял{1}.

Да уж, про такое нам в университете не рассказывали. И подозреваю, что вряд ли расскажут.

— Совратил он её совсем юной, выдал замуж, хотя мужа своего, как и мужчин вовсе, она терпеть не могла. Но кто её спрашивал? Да, и после замужества дядюшка не отстал, напротив, он сделался весьма требователен, желая получить благодарность за хлопоты. Она подумывала наложить на себя руки, но и на это сил не оставалось. Она целые дни проводила в постели, пока не узнала, что беременна. И тогда-то вдруг испугалась.

— Чего?

— Того, кем будет дитя, рожденное от столь близкой связи. А еще того, что сделает с ним Потемкин. Не скажу, сколь обоснованными были те страхи. Моя прабабка полагала, что в этом бегстве воплотились все, пережитые несчастной, ужасы. Они толкнули её вернуться домой, в место, где она была счастлива.

Вот только, чуется мне, что финал у этой истории будет отнюдь не благостным.

Васятка что-то засопел, залепетал, правда, тотчас успокоился.

— И долго он… так будет?

— Да уж завтра, думаю, отойдет. Он сильный, так что справится. А Тимофея этого все одно глянуть нужно. Может, Сопелкина попросить? Он пусть и не местный, но в делах наших разумеет. Глядишь, и найдет управу на этого дурака.

Тетушка заглянула в кружку. А мне подумалось, что Никодим Егорович, конечно, мужчина серьезный, ибо единственному на всю округу доктору иным быть невместно, но этой вот серьезности не хватило, чтобы отговорить Тимошкину матушку от очередной беременности.

Да и тетка, верно, о том же думала, если вздохнула.

— О том, что на той усадьбе случилось, я знаю через прабабку. Она-то и помогала ребенку родиться. Тут жила… мы всегда-то тут жили, разве что по молодости порой случалось в мир уходить. Кровь колобродит, да… но все возвращались.

Это она сказала мягко, будто утешая.

А я что?

Я ведь ничуть не жалела, что вернулась. И пусть, уезжая, думала, что навсегда, что нечего мне, такой молодой и умной, в Лопушках делать, когда весь мир только и ждет, как бы под ноги пасть. А вот вернулась и будто дышать легче стало.

— Тогда-то её пригласили в господский дом, — тетка подошла к Васятке и поправила сползшее одеяло. — Рожала барыня, а разродиться не могла. Случалось такое. Сама-то худая была, ослабевшая, а вот ребенок, наоборот, крупный и крепкий.

— И…

— Помогла моя прабабка. Вытянула, что дитя, что мать, правда, других детей той родить не суждено было бы… её-то попросили при доме остаться. Присмотреть. Она и осталась…

Тетка замолчала ненадолго.

— Барыня та… говорить стала. И рассказывать… про жизнь свою в Петербурге, про сестер, про дядюшку. Про многое. И всякий раз истории её становились все более диковинными. Она словно уходила туда, в воспоминания. После же… разум человеческий — хитрая штука.

— Она сошла с ума?

— Что есть безумие? Хотя… да, полагаю, что сошла. Правда, её-то безумие было незаметным. Сперва. Но… день за днем… моя прабабка уже не жила там, но по просьбе женщины, что прибыла с несчастною, навещала и её, и дитя. Прислуги при доме было мало, только вот эта самая женщина, кухарка, пара девиц за горничных да мужик для подсобной работы. Сам-то дом, пусть и был некогда красив, как я сказала, ко времени тому пришел в немалое запустение. Использовали в нем лишь господскую спальню, да и то… прабабушка писала с удивлением, что прислуга даже проветривать дом ленилась, что не убирали ни пыль, ни паутину. И вовсе позволяли особняку зарастать грязью. Аграфена, которая при хозяйке состояла, была уже в немалых годах. Может, потому-то и не умела приглядеть? Не знаю.

— А пруд?

Дело-то в нем, и не думаю, что бочаг сам собою возник. Должно было быть что-то на его месте, и скорее всего именно пруд.

— Пруд… к нему барыня полюбила выходить. Садилась на лавочке и смотрелась в воду. Молчала и смотрелась. А если сесть рядом, то начинала рассказывать, до чего красива прежде была, и до чего у неё славная жизнь, и как она любила, что сестер, что дядюшку своего, который так много сделал. И что он тоже любил её, говорил, будто никого-то краше её нет.

Тетка покосилась на свое отражение в стекле.

А ведь она не старая.

Сколько ей? Лет тридцать, может, тридцать пять… для женщины, тем паче ведьмы, ерунда сущая. И красивая. Я-то совсем не в тетку пошла, в матушкину кровь, а жаль. Тетка-то высокая, статная. Волос светлый в косы заплетает, а их укладывает вокруг головы короной.

Лицо у неё округлое.

Черты крупные правильные. Движется неспешно, плавно.

— А вот ребенка она не узнавала. Не желала. Кормилицу-то девочке нашли…

— Девочке?

— А разве я не сказала? Девочка на свет появилась, да… так вот, жили они там тихо. Весну прожили. Лето. Осень наступила… осенью-то и произошло все, — тетушка зябко повела плечами. — Толком-то никому не известно, ибо живых не осталось. Сперва, в сентябре-месяце в Лопушках появился человек из чужих, который начал расспрашивать-выспрашивать… тут-то мы еще и в те времена вольным поселением значились. А потому любопытного этого и выставили всем миром. Да, видать, пошел он дальше, там-то еще селения стояли, где лес ныне. Он и добрался, то ли до Прихваткина, то ли до Залучья, кто ж знает. Видать, и поведали ему, что хозяйка вернулась. Уже на излете октября, аккурат, как первые морозы пошли, въехала в Лопушки карета. Богатая. Прабабка моя писала, что сам экипаж был черен да пылью покрыт так, что ни позолоты на нем, ни герба разглядеть невозможно было. Кони шли уставшие, а люди, что карету сопровождали, и вовсе едва-едва в седлах сидели. И силой от них тянуло недоброю.

Я почти вживую увидела, как медленно ползет по разъезженной, разбитой дороге древний экипаж. Огромные колеса сминают и седую поутру траву, и темную землю, прихваченную ледком. Бредут кони, некогда сильные, здоровые, да исхудавшие.

И кучер на облучке то и дело взмахивает хлыстом, да только сил у коней больше нет.

Как и у людей.

Те, вытянувшись за каретой цугом, покачиваются в седлах, и сами-то припорошены первым снежком, который лежит, что на грязной одежде, что на руках. Лежит и не тает, будто…

— Прабабка написала, что наши все, кто в силе, издали чужаков почуяли. В лес ушли, схоронились, а она побежала к усадьбе. Молодой была, еще не перегорела, хотела спасти всех.

— И…

— Всех не спасешь…

Усадьбу я тоже представила. А что, воображение у меня всегда живым было. И увидала, как наяву, старый дом. Уже тогда старый, но еще живой, пусть и утомленный. Белесые колонны, сад, что подобрался вплотную к стенам. Робкие плети винограда, что уже поднялись, почитай, до самого портика. Широкие ступени.

И пруд черным зеркалом. Обыкновенный, не слишком глубокий изначально, а ныне и вовсе почти заросший, что кувшинками, что ряскою. Лавочку на берегу. И девушку в темном платье, которая сидела и неотрывно глядела в эту вот воду.

— Она знала короткую дорогу, а потому успела добежать. Предупредить Аграфену, та же… та схватила дитя и сунула в руки, а еще шкатулочку. И велела бежать. Бежать да укрыться, и так, чтоб ни взглядом, ни силой найти не можно было.

— И она… послушалась?

— Послушалась. Просто… она уже знала, что ту девушку не спасти, что не было её. Отошла душа. Может, в родах, а может, и того раньше. Тело же… тело без души — пустое. И ушла. Далеко, конечно, не успела. Вот за ограду выбралась, да в лес, к старому дубу. Знаешь?

Я кивнула.

Кто ж у нас не знает этот дуб?

Он не просто старый, он древний, огромный и… добрый. Мы, помню, все пытались его измерить, ходили кругами, тянули веревку, а не выходило. И ведь принесли ту, огроменную, которую дядька Берендей для особых случаев держит, а в ней метров пятьдесят, если не больше, но все одно не хватило. И ленты еще свои добавили, все казалось еще немного и сомкнуться конца.

А дуб звенел листвой над головами.

Смеялся.

Ленты мы потом и повязали на веточки, до которых дотянулись.

Там, под дубом… там никогда-то не тронет ни зверь, ни человек. Попроси помощи лес, и он поможет, выведет, обережет. Это и малые знают.

…а Тимоха на дубе имя свое вырезал. Это мне Васятка сказал по секрету, и мы вместе ходили смотреть и, быть может, замазать, но ничего-то не нашли, что окончательно уверило меня: дуб этот, он особенный.

— Она писала, что слышала, как на след её собаки стали. И вой, и лай, и то, что собаки те были непростыми, но лес их не пустил. А дуб загудел, после же вовсе скрыл и её, и дитя. Стало темно. И темень длилась, длилась, пока там, за краем укрытия, бушевала темная буря. Когда же она утихла, дуб разомкнул укрытие. И прабабка ощутила, что усадьба стала… недоброй.

Тетушка вновь замолчала.

А Васятка во сне захлопал губами, вытянул их и промычал что-то обиженное донельзя.

К дубу же надо будет сходить. Вот сегодня же. Отнести краюху хлеба, и соли щепотку, и лент у меня не осталось, а вот есть красивый шейный платок. На ветку повяжу, может, порадует его?

— И… что она увидела?

— Увидела? Ночь была. Что ночью увидишь. Да и пишет, что настолько неспокойно было, что не решилась она к усадьбе пойти, но в деревню отправилась. Три дня еще бушевала темная буря. Благо, зерно убрать успели, да амбары всегда-то заговаривали. В лесу же после долго мертвых птиц находили, и зверье мелкое. А по зиме к усадьбе волки вышли, долго кружили, пока не сгинули.

— От чего?

Тетушка пожала плечами.

— Кто ж знает.

— И… она не ходила?

Я бы точно сунулась. Даже теперь, понимая, насколько подобные игры чреваты, все одно не усидела бы. А то мало ли, вдруг бы то, что случилось в усадьбе, вдруг бы оно и деревне угрожало.

— Ходила, конечно. Вот как буря улеглась с большего, так и пошла.

— И… что?!

— И ничего. Нашла карету старую, которая рассыпалась. Сбрую конскую сгнившую да ржой поеденную. Это она так написала, — поспешила уверить тетушка. — Вещи людские, но тоже с большего попорченные. И кости. Много костей человеческих. Их и закопали там, в саду.

— Она?

— И она, и деревенские. Уговаривать пришлось. Люди не больно-то желают с подобным связываться.

И вот тут я их понимаю. Закапывать странные чужие кости — еще то сомнительное удовольствие.

— Но поняли, что так оставлять неможно. Что еще… как раз тогда-то и возник бочаг. Такой, как ныне. Круглый, ровный. Недобрый. Еще с полгода над ним клубилась сила, пока не облеглась.

— А дальше что?

— А ничего. Некоторое время опасались, что за каретой той и девицей сгинувшей еще кто-то явится, да никого не было. Будто вовсе не существовало ни боярыни, ни… прочих. Прабабка моя после упомянула, что, вероятно, они и вовсе живыми людьми не являлись.

— Это… как?

Тетка лишь покачала головой да добавила:

— Иное знание не на пользу идет…

Может, и так, но ведь любопытно же! Хотя тетку спрашивать смысла нет, она промолчит. С другой стороны, я знаю, к кому обратиться. Впрочем, остался в этой истории еще один момент:

— А… ребенок? Что с ним стало?

— Ничего. Вырос… выросла, — поправилась тетка. — В шкатулке той, которую передали, были деньги, камни драгоценные и кое-какие украшения. Хватило, чтобы сиротке безбедно жилось.

И поднявшись, тетка принялась убирать со стола, что означало: разговор завершен. И рассказ… вот и что теперь мне с этой историей делать? Разве что…

Приятно, когда есть с кем поделиться.

Глава 7 Где есть и не друг, и не враг, а так

Много ли у меня врагов? Не сказать, чтобы так уж много. Всего-то два с половиной кладбища…

…из интервью с Очень Темным Властелином

Беломир Бестужев маялся дурью. И делал это по обыкновению своему с полной самоотдачей: балансируя на задних ножках стула, он старался забросить вишневую косточку в узкое горлышко вазы. Стул был роскошным, ваза — древней.

Вишня червивой.

И сие обстоятельство портило и без того не слишком хорошее настроение. А тут еще где-то внизу громко хлопнула дверь, и та сосредоточенность, которой Беломир почти достиг, разрушилась.

Стул покачнулся, заскрипел и развалился.

Столкновение с полом, пусть и укрытым ковром, было болезненным, а вишня, миску с которой Беломир держал на животе, вовсе рассыпалась.

Вот же…

— Фигней страдаешь? — Алексашка Потемкин всегда-то держался в доме по-хозяйски. И ныне вот, стянув перчатки, кинул их на золотого оленя, уже успевшего покрыться толстым слоем пыли.

— Страдаю, — признался Беломир, потирая спину.

Стула было…

Нет, не было жаль. Ни стула, ни ковра, а вот вишни, которую он любил вполне искренне, даже очень. Но не признаваться же в том старому… нет, не другу.

Алексашка никогда-то и никому другом не был, пусть бы и держал себя со всеми по-приятельски. Что, впрочем, нисколько не мешало ему гадости творить. И теперь явно неспроста явился.

— Слышал, ты ныне одинок… — он плюхнулся в бархатное креслице и пальцем поскреб темное пятно.

— Утешить пришел?

— Я не по этой части, — Алексашка взмахнул рукой и манжету поправил. — Я посочувствовать…

— Иди в жопу.

— Ты груб, мой друг, а значит, ты обижен. На самом деле ты радоваться должен.

— Чему?

Нет, Беломир был далек от того, чтобы страдать. Разбитое сердце? Глупость какая… для этого надо верить в любовь, а он не верил. И любовь… какая может быть любовь у подобного ему?

— Тому, что ты ныне свободен.

— И?

— Позвони отцу, помирись.

— Иди в жопу.

— Еще обижаешься на старика? — в Алексашкиных глазах блеснуло что-то этакое, то ли насмешка, то ли раздражение. — Конечно, он изрядный ретроград, что в его годах простительно… но выбора у него нет.

— Так уж и нет? — вставать было лень, и Беломир лег. Уставился на потолок, который все еще был бел и украшен лепниной, известной до последнего завитка.

— Сам подумай. Кто у него из наследников? Ты и Натальин сыночек, которого он подмять пытается, да пока не особо выходит, — Алексашка потер руками. — Парень тоже с гонором оказался, да… думаю, старик уже раскаивается, что скандал учинил. И если ты позвонишь, покаешься…

— Иди в жопу, сказал же.

— …скажешь, что на самом деле лишь был обижен, желал эпатировать…

Все-таки Алексашка был упрям до назойливости. Особенно когда чего-то хотел. Вот только…

— …поддался модным веяниям, в чем раскаиваешься ныне.

Если в чем Беломир и раскаивался, так это в том, что дверь не запер. И Федора отослал… надо было сказать, чтоб запер. Правда, имелись подозрения, что этакая мелочь, как запертая дверь, Потемкину не помеха. Но вдруг бы?

— Скажи, что все осознал, созрел…

— До чего?

— До женитьбы.

— Иди…

От возмущения Беломир даже сел. Нет, одно дело любовь, в неё-то он еще когда верить перестал, но женитьба… женитьба — это, право слово, чересчур.

— Позволь подобрать тебе невесту.

— А в морду?

— Послушай, — Алексашка заговорил тихо, доверительно, и желание дать Потемкину в морду лишь возросло. — Думаешь, ты один такой?

Не думает.

Он вырос из того возраста, когда казалось, что его, Беломира, проблемы исключительны в своей неразрешимости.

— Да треть… если не половина, как ты, то склонности подобные имеют. Но, право слово, не спешат выставить свою… скажем так, инаковость, на всеобщее обозрение. Они блюдут приличия, и общество с благосклонностью закрывает глаза на прочие недостатки.

Все так.

И все верно.

И прав Алексашка. Можно было иначе, не столь демонстративно, не шокируя старых ублюдков, которые полагали себя блюстителями морали. Да и вовсе… чего ради?

Беломир и сам не мог бы ответить.

— Так что покайся, женись, заведи детей… и не кривись. Есть разные способы… найди разумную женщину, которая согласится на твои условия. Даже спать с ней не обязательно. Сейчас медицина поможет…

— И поможет, и спасет…

— Именно. Дай деду наследников, и он будет счастлив.

— Не хочу!

— Почему?! — вот это Потемкину категорически не было понятно.

— Не знаю, — пожал плечами Беломир.

Знал.

И… это знание не для Потемкина. Оно вообще не для посторонних.

— Врать нехорошо, — губы Алексашки растянулись в улыбочке, весьма, надо сказать, мерзковатой. — Из-за братца твоего, да?

Вот ведь… может, и вправду морду набить? Но лень… до того лень, что вместо бития морды Беломир дотянулся до вишни, которую и закинул в рот. Кислая. И кажется, опять червивая. То-то Федор хвалился, что со своего сада, натуральная, магией не попорченая.

Червякам вот тоже по вкусу пришлась.

— Тяжко жить рядом со святым, особенно когда святой этот помер и доказать, что ты не хуже, не получится. Остается только доказывать, что ты гораздо, гораздо хуже…

Беломир поднял руку и сжал кулак.

Повернул влево.

Вправо.

Поглядел задумчиво на собеседника.

— Только… не знаю, говорил ли тебе папаша, что твой братец вовсе не был таким уж святым… — голос Потемкина сделался низким, рокочущим. — Таким, как тебе пытаются представить…

— Что ты…

— Правду, друг мой. Только правду… он ведь так и не признал ребенка…

— Какого ребенка?

Вот теперь Беломир окончательно решил, что морду Потемкину набьет. Когда-нибудь. Но всенепременно.

— Кто ж его знает, какого… то ли мальчика, то ли девочки… не знал? Случился у твоего чудесного братца роман… нехорошо, конечно. Он ведь такой идеальный, что просто-напросто не мог жене изменить. А уж тем более допустить появления внебрачного ребенка.

— Врешь.

— Когда я врал? — Потемкин приподнял бровь.

И то верно. Гадости он говорил частенько, но врать… Потемкин гордился, что никогда-то, ни при каких обстоятельствах не опускался до банальной лжи. Что, впрочем, нисколько не мешало ему извращать правду настолько, что та же ложь была бы честнее.

— Отец знает?

— Знает, само собой… не мог не знать. Твой братец планировал развод с женой, да после беседы с папашей от мысли этакой отказался. Оно и понятно, кому нужен скандал? Зато отправился в степи, да… душевные раны залечивать, не иначе.

— Я тебе все-таки морду набью.

— Мне-то за что? — Алексашка поднял руку. — Я лишь рассказываю о том, что узнал… случайно.

Вот в случайность Беломир нисколько не поверил.

— И… кто она?

— Штатная ведьма. Может, поэтому папаша ваш и не обрадовался. Ведьмы — они… весьма себе… своенравные. Куда такую в жены? Да после развода… Ипатьевы не простили бы обиды.

Возможно.

Все одно… не похоже это на Сашку с его кристальной честностью, с его принципами, которые бесили невероятно, ибо невозможно было уживаться вместе с человеком и его принципами. С… да вообще! Уж если бы случилось Сашке роман заводить, он бы… он…

Да не завел бы он никогда!

Ибо клятву давал. Перед алтарем. А клятва — это святое. Но Потемкин тоже врать не будет. С другой стороны, кто поручится, что ему самому правда известна?

История…

Мало ли что там на самом деле произошло. Но… своего ребенка Сашка точно бы не бросил. В этом Беломир готов был поклясться.

— А знаешь, что самое интересное? — во взгляде Алексашки мелькнула радость. — То, что твой дорогой племянничек как раз вот-вот сведет знакомство с… другим твоим племянничком.

— В смысле?

— Какой еще тут смысл быть может? В самом прямом, дорогой мой, в самом прямом… ведьма-то та после того, как братец твой её бросил, вернулась на историческую, так сказать, родину, в деревню Лопушки. Слышал?

Беломир покачал головой.

— И туда же не так давно отправился твой племянник. Якобы в экспедицию. Исследовать аномалии.

— Почему «якобы»?

С племянником Беломир знаком был, скажем так, издалека, но тот произвел впечатление толкового паренька. И наукой, сказывали, увлечен был всерьез, что наверняка злило отца.

Всенепременно злило.

И теперь начинало казаться, что дело, быть может, вовсе даже не в науке. Дело в отце. Злило его буквально все.

— Потому что эти Лопушки от Москвы в трехстах километрах находятся. Какие там могут быть аномалии?

А вот теперь Алексашка соврал.

Беломир почувствовал это явно, будто… будто ногтями по стеклу провели. И пришлось приложить усилия, чтобы не скривиться от этого нервного звука.

И виду не подать, что ложь замечена.

Надо же…

— Ладно, — Алексашка поднялся. — Я сказал, чего хотел. А теперь извини, друг, но мне пора. Буду рад, если у тебя все получится.

А что именно должно получиться, так и не сказал. Потемкин — хитрый лис. Но в эти самые Лопушки надо будет заглянуть. Всенепременно. Что-то неладно там, если Потемкин врет.

Надо же… все-таки врет, несмотря на все свои уверения в правдивости.

Сказать кому… а кому? Некому. Друзей у Беломира никогда не было, приятели… после скандала делают вид, будто вовсе никогда-то знакомы не были.

Ну их…

А в Лопушки он съездит. Просто затем… затем, чтобы убедиться: ошибся Потемкин. Никогда бы Сашка не бросил своего сына. Или дочь. Дочь тоже не бросил бы.

Беломир потер руками.

Огляделся.

Хмыкнул, убедившись, что былой беспорядок никуда-то не девался, и, переступив через обломки стула, подошел к столику. Мобильный разрядился, а экран и вовсе пересекла уродливая трещина. Будто шрам… ничего, зато городской работает.

Отец ответил сразу.

Инга Ильина была женщиной по-своему красивой. Пусть облику её недоставало утонченности, а фигура, несмотря на все усилия, отличалась характерной грузноватостью, но вот взгляд Инга приковывала.

И зная о том, умела выбирать что позы, что место.

Ныне она застыла у окна, зная, что солнце за спиной окутает её мягким светом, сгладив некоторые резкие черты. И недовольство укроет. Хотя от её собеседника что-либо укрыть было затруднительно.

— Стало быть, поедет? — уточнила она.

— Всенепременно, — Белов Ингой любовался. Исподтишка. Так ему, во всяком случае, казалось.

— Плохо.

— Боюсь, отговорить его не выйдет, — он покачал головой. — Я пытался, но порой Олег упрям до бестолковости.

Инга вздохнула.

Вот ведь… и почему из этих двоих капиталами обладает именно Красноцветов? Наглый. Шумный. Истеричный порой, но при том жесткий и цепкий. С Беловым поладить было бы куда как проще.

И не только поладить.

— И что нам остается? — она подошла и осторожно коснулась гладкой щеки.

Сложно быть женщиной.

Сложно быть слабой женщиной в мире сильных мужчин, уверенных, что только у них есть право на эту вот силу. Но Инга справлялась. Пока.

— Если ты не ошибаешься и он все-таки решится… нужно будет ехать за ним, — она погладила волосы человека, которого… нет, не любила, пожалуй. Инга была далека от мысли, что может позволить себе такую слабость, как любовь.

— Вернуть не получится. Не послушает.

— И не надо… что будет, если вдруг… если с ним случится… несчастье? — она старалась, подбирала слова. Пусть кабинет и защищен, но ни одна защита не бывает полной.

Белов замер.

— У него нет наследников?

— Сестра… двоюродная…

— Двоюродная, — задумчиво повторила Инга. Мысль, сперва показавшаяся слегка безумной, чересчур рискованной, с каждым мгновеньем нравилась ей все больше. — Двоюродная — это… адвокаты справятся, если будет другой наследник. С большими правами.

— Другой? — Белов слегка нахмурился.

Он был умным.

Он понял все правильно.

— Я наведаюсь к нему. И есть средства… разные средства. Тебе нужно удержать его от глупостей. Нет, не совсем, но дней на пару… пары дней мне хватит…

А вот теперь Инга ощутила глухое раздражение, исходившее от мужчины. Странный он. Сам же выдвинул идею с этой свадьбой, зная, что брак будет отнюдь не формальным. А теперь злится.

Но пускай.

Он пока полезен. И будет полезен некоторое время.

— Езжай к нему. Сейчас. Скажи, что я хочу обсудить кое-что… — она отступила, разрывая связь прикосновения. — В том числе… завещание.

В конце концов, если с Олегом и произойдет несчастье, то… самое важное, когда оно произойдет. Наследник… отец одобрит.

Поддержит.

Белов, рассчитывая, что рано или поздно займет достойное место в чужой империи, тоже поможет. А вот человека неудобного, способного пойти на поводу желаний и тем разрушить её, Инги, планы, не станет. И это тоже хорошо.

Да, следовало подумать о том раньше.

Определенно.

Когда за Беловым закрылась дверь, Инга вздохнула и потерла виски. Сила, доставшаяся от матушки, конечно, помогала, но и выматывала изрядно… Инга рухнула в кресло и закрыла глаза. Так и сидела, сама не зная, как долго. Но головная боль отступила, следом и слабость.

От матушки осталось зелье.

То самое, которое ведьмы варят для ведьм же, и пусть Инга не совсем, чтобы ведьма, но и ей поможет. Должно.

Она улыбнулась собственному отражению в полированной столешнице.

Все будет хорошо.

Она справится.

Глава 8. В которой речь идет о горячей родственной любви

…почему родственники кровные? Да все просто! Давно уже из меня всю кровь выпили.

Рассуждения о семье одного достойного государственного чиновника

Бокал в руке Бестужева покрылся ледком, и прозрачный хрусталь треснул, что окончательно вывело Ярополка Всеволодовича из себя.

— Вон, — сказал он глухо, и столовая во мгновенье ока опустела.

Слуги в доме точно знали, когда не след попадаться на глаза хозяину. Вышла из-за стола старшая внучка, правда, показалось, что во взгляде её, в движениях недостает почтительности, но пускай.

Ныне не до нее.

И не до младшенькой, которая голову склонила, но отнюдь не из уважения, а чтобы усмешечку скрыть. Да уж, испортила Наташка породу. Сама-то тоже поднялась.

— Сядь, — велел Ярополк, и дочь подчинилась.

Он же бросил остатки закованного рукотворным льдом бокала на тарелку.

— Ты видела?

Наталья отвела взгляд. Стало быть, видела…

Надобно успокоиться. Дочь своенравна. С нее станется вновь уйти, сугубо из упрямства вернуться в заштатный тот городишко. Квартиру-то продавать не стала, как и отказываться от пансиона.

— Видела, — повторил Бестужев вслух.

— Это просто глупая статья. Я думаю, всему есть внятное объяснение, — Наталья разгладила салфетку. И взгляд выдержала.

…а ведь крепкая.

Упертая.

Их породы, их крови… и надо было вот ей? Ярополк ведь детей своих любит. И не обидел бы. Мужа подыскал хорошего, пусть и старше немного, но это ведь ничего страшного. Нормально, когда супруг опытнее, когда умнее, сильнее… окоротил бы Наташку.

А она…

И главное, все ведь продумала, оженилась, забеременела. А когда нашел их, знала ведь, что найдет, так и в глаза сказала, что ежели Ярополк мешаться вздумает, то пожалеет.

Сопля…

Он-то понадеялся, что сама поймет. Поживет в заштатном городишке да на магову получку, которая гроши сущие, а ведь Наташка-то к роскоши привыкла, так и вернется сама. Она же… и теперь-то вон взглядом сверлит, усмехается неприкрыто.

И когда возвращалась, то заявила, что ежели вздумает он, Ярополк, опять интриги плести, то и оставит его, немощного старика, наедине с домом да призраками.

Вся в мать.

— Женить его надо, — Бестужев вдруг окончательно успокоился. А и вправду, с чего он? Будто бы мало статеек писали. Еще одна? Пускай себе. Да и ничего-то зазорного нет.

Мальчик встретил девочку.

Красивую девочку.

Опасно красивую, и главное, что было в этой красоте что-то донельзя знакомое, а что именно — Бестужев понять не мог.

— Рано ему жениться, — возразила Наталья и подцепила полупрозрачный лист салата.

— И тебе бы замуж…

— Нет.

— Не дури, Наташка. Ты еще молодая. И мужа найду.

— В том, что найдешь, не сомневаюсь, — она пожала плечами. — У тебя уже, небось, список кандидатур заготовлен.

В том была своя правда.

— Но… нет.

— Род…

— Род и без того силен и богат. Может, конечно, мое замужество и принесет еще больше власти и богатства, но куда уж больше-то?

— Всегда есть, куда.

— Нет, папа, — она покачала головой, как показалось, печально. — Ты так ничего и не понял?

— А что я должен был понять? — получилось несколько брюзгливо, но сейчас, оставшись наедине с дочерью, Бестужев мог быть самим собой.

— Что мы не твои игрушки. Ни я, ни девочки, ни Николай… тебе, конечно, было бы удобнее, если бы мы просто делали, что сказано, но этого не будет. Мы живые, отец. И хотим остаться живыми. Людьми, а не… когда была жива мама, она хоть как-то тебя сдерживала. А теперь ты слишком уж увлекся.

Неправда.

Ярополк никогда-то ничего не делал во вред своим детям. И внукам… внуков могло бы быть и побольше. Все-таки один наследник — это рискованно, а потому…

— Николай должен жениться, — повторил Бестужев упрямо, отодвигая прочие, не самые удобные мысли. — И чем быстрее, тем лучше…

— Я слышала, ты заключил договора на девочек, — Наталья ела аккуратно, неспешно. — И когда ты собирался поставить меня в известность?

Бестужев промолчал.

— Никогда, думаю? Или после помолвки? Вот только ты не учел, что дочери мои — не те покорные барышни, которых воспитывают в высшем свете. И не примут они назначенных тобою женихов.

— А куда денутся?

— К счастью, сейчас есть куда деваться. Сильным магам всегда рады…

— Магам?

— Они обе одарены, пусть и не в Егора пошли, что, может, и к лучшему, темная сила не для женщин, но нашей родовой им досталось сполна. Так что… Перецвету приняли в Университет. Письмо пришло… уж недели две, как пришло. Только, наверное, потерялось, да?

Теперь она смотрела прямо, не скрывая того, что знает правду. Письмо? Было письмо… и про университет докладывали. Тогда-то он еще посмеялся. Где это видано, чтоб девица приличного рода на всякие университеты разменивалась.

К чему ей учеба?

— Наташка…

— Ты, кажется, не понял, папа, — Наталья умела говорить жестко. — И я повторю. Всего один раз повторю, но… надеюсь, что ты меня услышишь. Хотя бы ради мамы и Саши. Его ты уже убил. Как и Мира.

— Не вспоминай…

— Не буду. Но… что касается меня и девочек, и Николая… вздумаешь играть нами, мы уедем. Действительно уедем. Я и приезжать-то сюда не хотела, но пожалела тебя. Там, на похоронах, ты выглядел таким уставшим. Постаревшим. И я подумала, что ты действительно болен.

Болен?

Яропокл, конечно, не сказать, чтобы и здоров. В его-то возрасте здоровье — понятие весьма относительное, но и умирать в ближайшие годы он не собирается.

— Однако теперь я вижу, что ты оправился настолько, что вновь полез играть с чужими жизнями. Но я тебе не позволю. Реши здесь и сейчас, что тебе важнее. Твои амбиции или семья…

Наталья поднялась и, не дожидаясь разрешения, вышла из комнаты.

Упертая.

И не такая уж старая… сорок пять, конечно, не двадцать пять, но в нынешнем-то мире, да при нынешней медицине, могла бы родить одного-двух внучат.

— Господин, — тихий голос вывел из размышлений. Вот ведь, снова Игнатка подобрался. А главное, ступает, ирод этакий, бесшумно, хоть и знает, до чего Бестужев не любит этого. В ком бы другом и засомневался, может, подумал бы недоброе, но Игнатка верный, что пес.

В волчьей шкуре.

— Что там?

— Беломир явился. Желает побеседовать.

Явился…

Оно-то, конечно, хорошо, ибо побеседовать стоило бы… вот одарили боги детьми, будто в наказание. И силы дали, и дара, и ума… а еще упрямства да своеволия.

Бестужев поднялся.

— Где?

— В кабинет отвел.

— Наталья?

— К себе отправилась. И сердита весьма. С дочерьми беседует…

Учит, стало быть, деда не слушать. А ведь дед не желает дурного… университет этот… вот что там хорошего? Одно непотребство да обычаев попрание. И разврат. Не может не быть разврата, когда девки с парнями вместе учатся. А где разврат, там и до любови недалеко, наверняка с неподходящею особой.

И главное, ежели подумать, то на кой им эта учеба-то?

Неужто и вправду пойдут в присутствие? Работать станут…

Бестужев представил себе внучку где-нибудь на Северах, ладящую контуры плотины, и фыркнул. Дурь это все. И молодость. Все одно потом выйдет замуж, нарожает детишек и забудет про эту свою магию с карьерой вкупе. Так отчего бы сразу? И чтобы рожать от подходящего человека, который и содержать семью сможет, и о детях позаботится… нет, что бы там Наташка ни говорила, но свою кровь Ярополк не бросит.

Сын смотрел мрачно.

Сел.

Вытянул ноги… и мог бы привести себя в порядок. Волосы светлые дыбом торчат. Взгляд… нехороший, будто бы он, Ярополк, виноват в чем.

— Доброго дня, сынок, — произнес Бестужев ласково. Но Мир лишь головой мотнул, челюсть его выдвинулась, а на шее вздулась жилка.

Вспыльчивый.

Непоседливый.

Уж сколько ни пытался Ярополк обуздать натуру младшенького, а ничего-то не вышло. Надо было его в училище отправить, которое военное. Там бы, небось, сделали человека. Но следовало признать, что хорошая сия идея несколько запоздала.

— И чем обязан радости встречи? — Ярополк решил не обращать внимание на детские капризы. Он обошел стол, нежно погладил глобус, вырезанный из глыбы малахита, да украшенный мамонтовой костью.

Жена дарила.

С приговоркой, что вот он, мир, который Бестужев, с его ко власти любовью, всенепременно завоюет. Ошиблась. Мир ему без надобности, да и власть… Ярополк не любит её, но лишь понимает, что лишь тот, кто у власти, способен распоряжаться собственной жизнью.

И не собственной.

— Я звонил, — голос у Беломира был сиплым.

Пьет?

Нет, пить он не пил… маг ведь, и печать ставили полновесную, ибо нет ничего поганей пьяного мага. Но верные люди сказывали, что у себя заперся, на люди и не показывается. Сидит. То ли о любовнике своем, еще та погань, горюет, то ли в целом о жизни.

— Извини, верно, дома не было…

— И не доложили?

Доложили, конечно, уж в доме-то своем Бестужев порядки наладил.

— Запамятовал, — развел руками Ярополк. — Уж прости… дела государственные… в Думе новый проект готовят, а Его императорское Величество подумывает, как бы с британцами отношения наладить. В последнее время совсем уж тяжко стало… Америка, опять же… не разумеют они с их демократией наших устоев. Повадились нападать, обвинять в нарушении прав человека.

Беломир покивал, мол, все-то понимает.

— И все же чем обязан? Или тоже ту статейку пасквильную видел?

— Статейку?

— Про Николашку… бедовый малый, но упрям… я ему еще когда предлагал бросать дурное. Пристроил бы в министерство, а там уж человек талантливый сможет выделиться.

— Особенно с твоей-то помощью, — не удержался Беломир.

— Само собой, кого ж мне еще поддерживать, как не своих… я бы и тебя поддержал, если б ты сам не задурил.

Беломир засопел.

И ведь понимает свою вину… нет, Бестужев и тот скандал мог бы замять. Хватило бы чем заткнуть рты… и заткнул же, не вышло ведь ни словечка за пределы-то кабинету. Тогда-то он просто решил проучить сына, показать, чем его игрища обернуться способны.

— Спасибо, я как-нибудь сам разберусь.

— Вижу, разбираешься, — Бестужев произнес это почти без насмешки. Но Беломир вскинулся.

— Р-разбираюсь…

— Я ж не против, — Ярополк поднял руки. — Сам так сам… ежели помощь нужна будет, то завсегда с радостью…

— Обойдусь. Я пока… просто… пытаюсь понять… — Беломир махнул рукой.

Пытается.

Матушка ему оставила во владение и квартирку, пусть и не в Белой части города, да во вполне приличном месте. И счет у него имелся, и, сказывали, сынок услугу оказал какому-то там купчишке… и вовсе подал заявку на открытие частной лицензии.

Заявку-то пока попридержат.

Ненадолго.

Месяцок там, другой… не с Беломировым терпением столько выждать. Остынет. Бросит. Забудет дурную затею. Где это вовсе видано, чтобы Бестужевы у нуворишей на побегушках работали? То-то и оно…

— Дошел до меня один слух… не знаю, сколько в том правды… будто у Сашки семья была.

— Была, — почти не дрогнувшим голосом заверил Бестужев. — Сам ведь на свадьбе гулял. Или запамятовал?

— Не та, которая напоказ, но настоящая… женщина, которую он полюбил. И ребенок.

Сказал, вперившись взглядом в Ярополка.

И тот смутился.

Самую малость.

— Кто тебе этакую глупость поведал?

— Потемкин, — не стал отпираться Беломир. — А он врать не станет.

— Может, — руки дрогнули, и это навряд ли укрылось от сына, правда, виду поганец не подал. — Может, и не станет, да… только и правды-то… услышал что-то там, а сам не понял, что именно.

— Стало быть, ложь?

— Не знаю… была там какая-то ведьма… но я не вникал.

Беломир усмехнулся.

— А ведь врешь, — произнес он очень спокойно. — Как есть… надо же… я и вправду хорошо тебя знаю. Так что… прав Алексашка, имелась у Сашки любовь.

— Глупость это была! Дурь…

— Любовь.

— Одно другому не мешает…

— Рассказывай, — и прозвучало это непривычно жестко, будто… будто разом вдруг повзрослел младшенький, бедовый, бестолковый… а взял и… и выглянул из глаз его зверь Бестужевской породы.

…а ведь и он служил.

Сбежал, поганец, и подался туда, где у Бестужевых власти нет. Настолько нет, что даже узнать, чем занимался-то он, не вышло. А сам Беломир, возвернувшись, не больно-то рассказывать желал.

Загулял.

Заколобродил… бестолочь.

— Рассказывать особо нечего. Незадолго до… явился ко мне. От как ты. Сказал, что больше не желает поддерживать видимость брака. Что ничего-то у него с женой нет и быть не может. Они чужие друг другу люди, и потому-то ему развод нужен. Я уж его и так совестил, и этак… какой развод? Турбины нам бы оскорбления не простили. Да, всякое случается, но вид-то держать надо.

— Вид, — протянул Беломир и головой тряхнул. — Вид, значит…

— Он и с Катериной договорился. Она тоже согласная была. Получила бы дом в свое владение, содержание он бы ей положил… она там тоже чего-то хотела… изучать. Вот что за придурь у современных баб, а? Через одну в науку лезут, будто медом им там намазано…

— Ты запретил?

— Конечно! У меня… между прочим, если знать хочешь, врагов у нас и без того довольно. Вон, при дворе спят и видят, как бы меня от места Советника отрешить да на покой отправить.

— И поэтому ты запретил?

— И поэтому, и… и ладно бы, если бы просто развод! Тут бы, конечно, поторговаться, но можно было бы… да, тем паче детей ему Катерина так и не родила. А стало быть, причина веская. Это еще Турбины приняли бы. И женитьбу новую тоже, но если с подходящею женщиной.

— А он выбрал неподходящую?

— Ведьму… ведьму он выбрал! Служила там где-то… то ли при медчасти, то ли при штабе… вот кто женщин в армию тянет, скажи? Это ж сплошное непотребство. С кем она там гуляла, кто знает? А тут, стало быть, любовь. И жениться на ней. Ага… чтоб на меня все пальцем показывали? Чтоб шептались, будто Бестужев вовсе ума лишился, если дозволил такое? И Турбины опять же… это даже не оскорбление. Это… да за такое в прежние времена род до последнего человека вырезать могли!

— Только он тебя не послушал, так? — Беломир глядел спокойно, умиротворенно даже.

— Не желал. Сказал, с благословением или нет, а все одно по-своему поступит. И что он не разрешения спрашивает, а… ставит в известность.

Бестужев поморщился.

Жива была и обида на сына, и непонимание, как так вышло? Да, старшенький проявил природное упрямство, да… но ведь и сам Ярополк некогда батюшке нервов потрепал изрядно. И военная стезя, пусть непривычна роду Бестужевых, однако поди ж ты, вышло как нельзя лучше.

Почетней.

— Знаешь, еще немного, и я поверю, что тот прорыв был делом твоих рук.

— А вот это… — Бестужев ощутил вдруг, как воздух сделался густым, тяжелым. И сердце оборвалось.

— Извини, — вот только в голосе Беломира не было и тени раскаяния. — Но… хорошо ведь получилось, правда? Про развод никто и знать не знает. Если заявление и было…

…было.

Но и его попридержали, а после убрали верные люди. Только, коль уж слушок пополз, то не такие и верные, как сие представлялось.

— Катерина осталась вдовой, получив свое. Семья её тоже не в обиде. Тебе вот орден достался, который весьма укрепил твои позиции. Как же, отец потерял старшего сына, наследника, опору и надежу…

Бестужев рванул воротничок.

— А ребенок? Он ведь не вписывался в эту вот красивую сказку, так? Появись он в доме, стали бы вопросы задавать, выползло бы… попорочило бы честь героя. Что с этим ребенком? Он вообще жив? Они?

— Ты… ты за кого меня принимаешь?

— За человека, который ради репутации и власти любого в дерьме утопит.

— Я не уверен, что этот ребенок вообще…

— Проверить легко. Но ведь ты не стал, верно? К чему это… вдруг бы выяснилось, что этот ребенок от Сашки? Тогда пришлось бы что-то думать, придумывать, врать… нет, куда уж проще сделать вид, что его вовсе нет. Так что с ними стало?

— Уехали.

— Куда?

— Понятия не имею, — Бестужев откинулся на кресле, чувствуя, как задергалось, затрепыхалось в груди сердце. он ведь все-таки старый человек. У него нервы! И здоровье давно не то… он… он никому-то не желал зла. Из своих.

И обо всех бы позаботился.

Заботился, как умел.

А они…

— Надо же, — произнес Беломир с некоторым удивлением. — А ведь не врешь.

— Я…

— Вот не надо, папа… я тебя знаю лучше прочих. И нам ты врешь ничуть не меньше, чем другим, — Беломир поднялся. — Что ж… может, оно и к лучшему. Что вообще о ней известно?

— Ведьма…

— И только-то?

— Он… он прятал её… ото всех. Мы пытались узнать… наверное…

— Не ото всех, — Беломир покачал головой. — От тебя. Он прятал её прежде всего от тебя. Тоже знал, что не обрадуешься, вот и… стало быть, хорошо прятал, так?

Бестужев кивнул.

— И кроме того, что она ведьма, ничего не известно?

Ярополк вновь кивнул.

— Интересно… — Беломир оглядел кабинет. — Ладно… в таком случае… я тут решил с племянником познакомиться поближе.

— Что?

— А почему, собственно говоря, и нет? Надо же кому-то просветить мальчика относительно любящей родни, а то с непривычки от этой любви и копыта протянуть недолго.

— Грубо выражаешься.

— Зато верно. Поеду… навещу. Пообщаюсь, так сказать, в неформальной обстановке. Опять же, поговаривали, что в университете нехватка преподавателей, таких, чтобы и вправду одаренные. Может, и я в науку пойду.

Бестужев скривился.

— Прекрати.

— А если нет, то что? Опять наследства лишишь?

— Между прочим, это и обсудить можно…

— Что именно?

— Наследство… вернись. Брось дурить. Займись делом. Я подыщу тебе жену…

— Вот уж не было печали, — Беломира передернуло. — Мне казалось, мы друг друга поняли… однозначно.

— Глупости, — отмахнулся Бестужев. — И при дворе поймут. По-молодости многие дурят, но становятся старше…

— Будем считать, что я еще не настолько вырос, — Беломир широко усмехнулся. — И потому буду дурить дальше.

Прозвучало… обещанием.

— И да, — он обернулся в дверях. — Я там с Наташкой парой слов перекинусь. Чего-то там она спросить хотела… надеюсь, ты не против?

Бестужев заскрипел зубами.

Но дверь закрылась. И…

— Могу выставить его прочь, — за спиной возник Игнат. — Тихо.

— Не стоит.

— А то и вовсе… на севере ледяные маги нужны. На золотых приисках и подавно. Место хорошее, верное, пятьсот километров по тайге до ближайшего жилья. Глядишь, ума и прибудет.

— Прииски-то государевы? Не стоит. Нам, если что, ущерб возмещать, да и… — Бестужев щелкнул пальцами, уловив именно то, что его беспокоило. — Пригляди за ним. Отправься следом.

— И?

— Действуй по обстоятельствам.

Игнат был не просто псом. Он был умным псом, точно знающим, что именно нужно его хозяину. И за это Бестужев его особо ценил.

…а с университетом… поступить и учиться — вещи разные. Помнится, ректором там ныне Пашка Безземельный, который должен помнить старого приятеля. И не откажет ему в небольшой такой малости.

Что бы там Наташка себе ни придумала, Бестужев внучек не оставит.

Он точно знает, как сделать их счастливыми.

Глава 9 Где работа находит работника

Поиск работы — мероприятие куда более ответственное, чем женитьба, а потому и подходить к нему следует с большей серьезностью, ибо тут развод будет стоить дороже…

…из интервью четырежды разведенного владельца агентства по подбору персонала

К старой усадьбе на сей раз отправились с тетушкой. Точнее, она-то собралась, а вот я увязалась следом, а уж за мной и Васятка, заверивший, что ему от совсем-совсем поздоровело. Настолько поздоровело, что оставлять его без присмотра никак неможно, ведь не усидит же ж. Мы с теткой переглянулись, и она вздохнула лишь, сказав:

— Причешись хоть, неслух.

Васятка, радый, что даже уговаривать не пришлось, спешно поплевал на руки и пригладил рыжие свои вихры.

— Чего? Я ж не баба, — сказал он. — Я и так красивый.

Тетка фыркнула.

И положила в корзину еще головку козьего сыра и хлеба половину.

— А то голодный, небось, — пояснила она.

Я же усовестилась. Самую малость. Оно-то, может, и взрослый человек, а все одно нехорошо гостя не уважить. Не по-нашему.

Так и шли.

Сперва тетка с корзиной, которую она несла с легкостью, будто бы весу в этой корзине и не было вовсе. Хотя одна крынка с молоком сколько потянет! Следом я, думая, а на кой, собственно говоря, мне это и надобно? За мною Васятка. Он-то радостный, вприпрыжку скачет, успевая головой крутить и комаров гонять. И уже минув остатки ограды, которые отчего-то заставили тетку поморщиться и головой покачать, я поняла: не следовало сюда соваться.

Вот не следовало!

— И вы это серьезно?! — знакомый до боли голос заставил меня отступить. И нога угодила в ямку, я покачнулась, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но все-таки села в колючий куст мутировавшей полыни.

Обыкновенная, она всяко помягче будет.

И без колючек.

Над полынью тотчас взметнулось облако мошкары, тоже наверняка мутировавшей, а потому к заговорам ведьминым безучастной. Васятка замахал руками, а тетка… оглянулась и вновь головой покачала. Нахмурилась даже.

— Марусь? — Васятка протянул мне руку. — Ты чегой?

— Ничегой, — отозвалась я, из куста выбираясь.

— Я вам кто? Прислуга?! Кухарка?! — продолжала верещать Верещагина. Все-таки редкий случай, когда родовое имя весьма характеру соответствует. — Да я… я… жаловаться буду!

В ответ раздался бубнеж, отчего-то на редкость виноватый.

И некроманта стало по-настоящему жаль.

Жаловаться Верещагина любила, и как любой нормальный человек в деле любимом достигла немалых высот. А с учетом Олечкиной родни, жалобы эти…

…я даже поняла, отчего Евгений Антонович когда-то не пожелал связываться с этими вот. Поняла, но… не простила.

— Да я…

— Дура, — пробасил кто-то словно бы в сторону, после кусты, не те, из которых я выбралась, а другие, затрещали, закачались и из них выбрался Важен Игнатов. Он едва не столкнулся с теткою, которая вроде бы и с места не двинулась, но неким непостижимым образом убралась с Игнатовского пути. И только тогда нас заметил.

Подслеповато сощурившись — все знали, что со зрением у Игнатова беда и очки бы ему носить надобно, раз уж коррекцию делать не желает, да он уперся и все тут — Важен остановился. Ноздри его раздулись. Лоб пошел складками, намекавшими, что где-то там, во глубине черепа, идет мыслительный процесс. Огромная ручища поднялась и голову огладила.

Гладко выбритую голову.

— Марусь? — несколько неуверенно произнес Игнатов. — Это ты?

— Это я, — вздохнула я, понимая, что убегать поздно.

От Игнатова вообще убежать тяжело, он, несмотря на огромные размеры свои и кажущуюся неповоротливость, был быстр и ловок.

А как иначе-то?

Мастер спорта, кандидат в сборную и чего-то там еще.

— Марусь! — взревел Игнатов радостно и сгреб меня в охапку, я и пискнуть не успела. — А я думаю! А ты тут чего, Марусь?

— Я тут живу… — попыток вырваться я не делала.

Ученая.

Важен… он добрый, но с другой стороны у него рефлексы. А потому повисла в крепких объятьях старого… друга? Нет, друзьями мы никогда не были. Ни с ним, ни с кем бы то ни было еще в университете. Так, приятели. Пару раз болтали, еще несколько — встречались на обычных студенческих тусовках.

— Живешь?! О… а мне сказали, что ты того… — Важен разжал объятья. — Домой поехала. Поступать не стала… а чегой? Ты ж хотела в аспирантуру.

Я отвернулась и часто заморгала. Вот ведь. Кажется, была обида и… была и ушла, сгинула, как не бывало. Пережита. Принята. И позабыта, оставлена там, в Москве.

А она вот…

Взяла и вернулась.

— Молодой человек, — строго произнесла тетушка, и Важен смутился, тотчас руки за спину убрал, как показалось, поспешно даже, а еще вытянулся в струнку. — Весьма рада знакомству…

И на меня глянула.

— Это… Важен… Игнатов. Извини, по батюшке не вспомню.

Не принято оно как-то в студенческой среде.

— Важенович я, — прогудел Важен и опять рукой по черепу провел. — У нас в роду… все старшие сыновья одно имя… ну, не одно, каждому свое, только…

Он окончательно сбился. Смутился. И замолчал.

— А это Акулина Никифоровна, моя тетушка, — сказала я, подумывая, можно ли уже откланяться или еще рано?

— Рада знакомству, — тетушка протянула руку, и Важен меня удивил.

Он эту руку принял, осторожно, будто стеклянную, а после наклонился и поцеловал. И тетушка слабо улыбнулась, коснулась бритой головы и сказала:

— Приходи ко мне, с глазами надо что-то делать.

— Так… — Важен отрицать не стал, лишь пожал плечами. — Чего тут сделаешь? Мне целитель так и сказал, что ничего-то не сделаешь…

— Целитель, может, и не сделает, а ведьма попробует.

И вновь Важен поклонился.

Вот ведь… он и Мегере нашей, которой боялся до дрожи в коленках — впрочем, все у нас её боялись — не кланялся. А тут…

— И позаботьтесь… — вновь донеслось из-за кустов. Важен вздрогнул.

А тетушка приподняла бровь.

— Олька разоряется…

— Чего опять? — вот с кем у меня совершенно не было желания встречаться, так это с Ольгой Верещагиной.

— Ну… Николаев… он мужик нормальный. Конкретный. И в экспедициях бывал… и вот… предложил, чтоб за порядком по очереди следили, ну и кухарили тоже, — пояснил Важен, и мятое изломанное ухо его нервически дернулось. — А эта разошлась, будто её одну поставили… мол, раз утянули её в этакие дебрищи, то пусть о комфорте заботятся.

— Понятно.

Действительно. Как-то неосмотрительно было со стороны кандидата некромантических наук предлагать Олечке этакое непотребство.

Где она, а где кухарство?

Я даже мстительно улыбнулась, пока тетушка не сказала:

— Идемте… молодой человек, не окажете ли любезность? — и Важену корзинку свою протянула, которую тот подхватил тотчас. Дернулись крылья носа, и губы растянулись в улыбке.

— Молочко… — прогудел Игнатов. — Я молочко люблю…

— Вот приходите с глазами своими, там и молочком напою.

Тетка двинулась к усадьбе, и я подумала было, что это знакомство вполне может состояться и без моего участия, но была подпихнута в спину твердою Важеновой рукой.

— Там и Синюхин, — сказал он предовольно. — Ты ж его того…

Вот ведь не было печали. Я покосилась на кусты, раздумывая, что, если нырну туда, то отделаюсь лишь подранной одеждой и парой царапин, зато самолюбие нисколько не пострадает.

— Не дури, — Важен остановился и вперился в меня своим тяжелым взглядом, про который говорили, что он людей парализовывает. — Нехорошо от противника бегать.

Ему, может, и нехорошо, да только я-то не боец.

Ведьма.

Обыкновенная.

Даже без диплома, вместо которого лежит где-то в заветной шкатулочке справка, что эта самая ведьма на протяжении пяти лет старательно слушала лекции и даже на семинарах появлялась. А вот дальше…

Я раздраженно ущипнула себя.

Не помогло.

Дорожка вильнула и вывильнула из кустов аккурат к старой усадьбе. Правда, на сей раз подошли мы со стороны, и я видела не столько остатки стены, слегка пострадавшей от некроманта с его любовью к науке, но и древние ступени парадного входа. Сквозь них проросла березка, с виду чахленькая, но с мрамором она управилась споро. Чуть дальше, на прежнем месте, виднелся лагерь. К палатке добавилась еще пара, переносных, ярко-оранжевых и прочно вцепившихся в землю костылями. К старенькому уазику присоединился лощеный грузовичок, крытый тентом, и несколько машин.

Я узнала ярко-желтый «Купе» Верещагиной, как и слегка проржавевшую «Ладу» Синюхина. Да и черный джип Важена нисколько за прошедший год не изменился, разве что здесь казался еще более огромным. И рядом с ним Верещагина выглядела совсем уж тощей.

Она стояла, скрестив руки на груди, вперившись гневным взглядом, правда, не в некроманта, но в Акима Анисимовича, которого я уж точно не рассчитывала здесь увидеть.

Тот мялся.

Смущался.

Потел. То ли от смущения, то ли от жары. Все-таки лето.

И парит.

А он по обыкновению своему в костюме-тройке. И в котелке, который, правда, снял и прижал локотком к пухлому боку.

— И вправду… — голос Акима Анисомовича был тих и полон печали. — Николай Егорович… что ж вы… и в самом-то деле… где это видано, чтобы люди столь достойные тратили свое время… на всякие глупости. Тем более… бюджет полагает… можем, думаю, выделить ставку… на кухарку.

Он договорил и отер пот со лба.

— Кухарку? — некромант был мрачен. Со вчерашнего приключения он оправился, и теперь стоял, тоже скрестивши руки на груди, правда, в отличие от Верещагиной, позе его не доставало той выверенной красоты, которая достигается путем упорных тренировок перед зеркалом. — Кухарку?!

И от тихого этого голоса у меня по спине мурашки побежали.

— Конечно! — кажется, Аким Анисимович несказанно обрадовался этакой удачной на его взгляд идее.

— Кухарку?

— Естественно! Кого-нибудь из местных, кто бы приходил и… не знаю, готовил, что ли? В конце концов, у вас и без того работы хватает?

Некромант скривился, будто кислого молока хлебанул.

— То есть… — еще тише проговорил он. — Мою заявку на приобретение низкопотокового анализатора отклонили, поскольку на факультете недостаточно финансирования, а на кухарку оно нашлось?

Аким Анисимович засопел.

— Ладно, допустим анализатор… анализатор дорогой. Но на ставку лаборанта? Тоже нет финансирования? А на кухарку…

— Дорогой, — Аким Анисимович стрельнул взглядом на Верещагину, что продолжала изображать из себя прекрасный статуй, и заговорил быстро. — Я понимаю, что все произошло несколько неожиданно…

— Экспедиция эта… мало того, что меня отправили нянькой к…

— …и вы имеете право негодовать…

— …вместо того, чтобы профинансировать нормальное исследование. Ваш университет давно уже превратился…

— …однако, уверяю вас, все вопросы можно решить.

А Синюхин, выглянув из-за плеча Олечки, заметил нас.

Меня.

И смутился.

Покраснел. Отступил, отвернулся даже, пусть и ненадолго. Вот ведь… а я… я ведь всерьез думала, что у нас любовь, та самая, которая настоящая, которая одна и на всю жизнь.

Дура, что и говорить.

— Мягче надо быть, Николай Егорович, мягче… гибче… а вы пока не совсем освоились. И я готов помочь… вам… всем нам…

— Чудесно, — некромант руки расцепил. — Стало быть, кухарка… и когда на неё выделят… финансирование? Это ведь не так просто, верно? Я же знаю. Мне говорили. Сперва надо подать заявку, обосновать траты, согласовать их с проректором по финансовым вопросам, затем с другим… который за персонал отвечает. Ректорскую подпись поставить. И бухгалтерию не забыть. Ах да, еще ведь и кадровая служба имеется, которая обязательно в двухнедельный срок займется подбором персонала. Объявят тендер или как там…

Кажется, он издевался.

Определенно, издевался. И проклятье, мне это нравилось! Нравилось смотреть, как мнется, краснеет, наливается дурной силой Аким Анисимович, как сдерживает он свой гнев, ибо кандидат некромантических наук — определенно не какая-то там студентка пятого курса, пытающаяся добиться справедливости.

Хмыкнул Важен.

А я потупилась, чтобы никто-то, даже Синюхин, знавший меня, что облупленную, не заметил этой вот улыбочки. Справедливость? Может, и не самая справедливая, но какая уж есть. И проклятье, в этот момент я фактически любила некроманта.

— Ну что вы… ни к чему бюрократию разводить, — Аким Анисимович ручками махнул. — Сделаем проще… я оставлю наличные, потом попрошу, чтобы премию выписали на эту сумму. И все-то. Конфликт исчерпан.

— Надо же, оказывается, и так можно.

— По-всякому можно, — Аким Анисимович окончательно успокоился. — По-всякому, дорогой наш Николай Егорович… и чем раньше вы это поймете, тем легче нам всем будет жить.

Лично мне в этих словах почудилась угроза.

Правда, додумать я не успела, ибо взгляд проректора по научной работе остановился на тетушке. И на мне. И во взгляде этом полыхнула такая радость, что аж прямо спрятаться захотелось, если не в кусты, то хотя бы за Важена.

— Вот! — Аким Анисимович радостно потер руками. — Видите! Есть тут люди! Вы из деревни, верно?

И к тетушке моей подскочил, проявивши неожиданную для немалого веса своего прыть. Надо сказать, что был Аким Анисимович человеком до крайности солидным, правильно округлым и весьма озабоченным сохранением, как этой округлости, так и общей солидности.

— Из Лопушков мы, — сказал Васятка, разглядывая проректора превнимательно, и даже уши от этой внимательности зашевелились. Я на всякий случай прихватила братца за шиворот клетчатой его рубашки. А то мало ли… Васятка, конечно, существо в высшей степени мирное. Но случается у него людей невзлюбливать. Вот, чую, Акима Анисимовича он и невзлюбил.

— Лопушки… — скривилась Верещагина.

И на меня покосилась.

— Лопушки, — тетушка обвела лагерь взглядом. — Как понимаю, у вас возникли некоторые затруднения…

— Именно, любезная, именно… и не могли бы вы…

— С превеликой радостью, — тетушка склонила голову. — Кухарка, стало быть?

— Именно… кто-то, кто бы взял на себя труд готовить… всего-то для четырех человек… из наших продуктов. Или, если будет нужда докупать что-то, то само собой за отдельную плату…

— И сколько предлагаете?

Тетушка глядела на Акима Анисимовича преласково.

А у меня зачесались плечи. И… и она же не собирается?

— Так… две тысячи в день? — сказал вдруг некромант. — Верно, Аким Анисимович? Тогда получится как раз по средней заработной в пересчете на месяц если.

Аким Анисимович явно хотел возмутиться, ибо где это видно, чтобы какой-то кухарке платили этакие деньжищи. Но глянул на Верещагину, на Николаева, на… всех. И кивнул.

— Само собой…

А плечи зачесались сильнее. Просто-таки засвербели со страшною силой, предупреждая, что вот-вот случится что-то этакое, непоправимое.

Васятка и тот дышать перестал.

— В таком случае…

— Надеюсь, ваша родственница не откажется, — перебил тетушку некромант и для верности ткнул в меня пальцем. — Как понимаю, ей все равно заняться нечем…

От возмущения рот у меня открылся.

И закрылся.

Из горла вырвался сдавленный сип, а Аким Анисимович радостно хлопнул в ладоши:

— Вот и замечательно! Вот и чудесно…

Глава 10 Рассказывающая о делах минувших

Редкие сволочи встречаются особенно часто.

Жизненное наблюдение

Мы сидели над обрывом. В общем, обрыв был так себе, метра на полтора берег возвышался над черною водой. Из земляной стены торчали корни, а ветви старой ивы склонились к самой воде, и в них-то пряталась веревка с палкою, которую использовала местная ребятня, чтобы в воду сигать.

Правда, время было поздним, а потому берег пустовал.

— И тетка согласилась? — переспросила Ксюха.

— А то… — я вздохнула.

— А ты?

— И я согласилась. Куда деваться-то… деньги, как ни крути, нужны. А я даже в Москве меньше зарабатывала, когда в ресторане подвизалась.

Я замолчала. Не то чтобы тайной была та моя жизнь, которая настоящая, а не в письмах. Нет. Скорее уж… не к слову пришлось.

Я не спрашивала Ксюху.

Она не задавала вопросов мне. И как-то вот получалось сделать вид, что ничего-то и не было, вообще, что вот мы просто стали немного старше и только-то.

Это ведь не ложь!

— Официанткой?

— Сперва. А потом на кухню перевели. Даже получилось повару помогать, — призналась я и обняла себя. От жалости. И еще от обиды, правда, на кого именно обижаться — на Верещагину, тетку, некроманта или судьбу в целом, я не могла определиться. — Мне даже остаться предлагали.

— И чего?

— Поняла, что не потяну. То есть, потяну, конечно, но… с общаги попрут, стало быть, нужно будет жилье искать. Снять, даже если не комнату, а койку в каком-нибудь клоповнике, уже надо десятку из зарплаты положить. Потом на проезд, на питание, а всего на руки получала тридцатник, редко больше… и дальше-то что?

Я озвучила именно то, что пугало меня, пожалуй, больше всего.

— Допустим… допустим, через лет пять я бы и до су-шефа поднялась бы, но… ресторанчик не сказать, чтобы высокой кухни. Там скорее семейный, а стало быть, как бы я из шкуры ни лезла, все одно высоко подняться не позволят. Поставят шефом кого из родни, благо, там её хватало… в другой идти? То же самое… нет, можно было бы жить мечтой, но…

— Хрена с два, — сказала Ксюха и, подняв мелкий камушек, кинула в воду. Тот ушел без звука и плеска. — Я вот… пожила мечтой.

— И как? — Лика интересовалась вяло, больше для порядка. Она была какой-то непривычно тихой и подавленной даже.

— Как тебе сказать… дура. Все мы тут… — Ксюха махнула рукой. — Стало быть, ты в кухарки…

— В кухарки. Почти по профилю… — я усмехнулась. А ведь даже в трудовой написано, что я работала помощником повара. Трудовую пришлось отдать Акиму Анисимовичу, хотя он не слишком-то горел желанием, но некромант уж рогом уперся.

Мол, надо официально оформить, а то ведь оно по-всякому бывает. Скажем, сегодня деньги есть, а завтра вдруг да закончатся? Поэтому только срочный трудовой договор, который подписали тут же, ибо типовые бланки в памяти ноута хранились, а цифровой центр уже установили…

— Ничего, — я попыталась успокоить сама себя. — Я ведь взрослая. Всего ведь на месяц… да и сложностей быть не должно. Пойду. Поготовлю… потом они уедут, а я останусь. Зато Васятку в школу соберем. Он из всего-то повырастал! Да и одежда горит, что…

Махнула рукой и замолчала, уговаривая себя, что все-то так. Я ведь, в конце концов, здоровая девица, которой давно бы жить своим домом, а у тетки на шее сижу. И что травы собираю, так она с ними сама бы управилась.

И вообще…

— Дело ведь не в том, что работать надо, — Линка прищурилась. — Рассказывай уже.

И Ксюха кивнула.

А я…

Рассказать… чтобы оно так просто было, взять и рассказать. И да, не в работе дело, случалось мне работать по-всякому. Работы как раз я не боюсь.

А чего боюсь?

Кого?

— Я… я ведь поступила тоже сама. И на бюджет. Стипендию положили, но не сказать, чтобы большую. Прожить на неё затруднительно. А у тетки брать…

— Совесть не позволяет, — договорила за меня Линка.

— Ага, — Ксюха тоже подала голос. — Я петь пошла… в кабак один. Папенька до сих пор не знает. И не должен. У него нервы слабые.

Мы кивнули.

Если Берендей Береславович и узнает об этом факте Ксюхиной биографии, то не от нас.

— Место еще такое… там стриптиз танцевали, а я, стало быть, между номерами выступала. Они пытались приличными казаться, вот певиц и держали. Но тоже наслушалась всякого. Потом уж куда получше переманили, без стриптиза, да все одно…

Она махнула рукой.

— А я в официантки сунулась, когда поняла, что не проживу на стипендию. Повезло… ресторан и вправду, может, и не самый известный, но неплохой. И хозяева… очень переживали за меня. Сказали, что если надумаю возвращаться, то рады будут, — почему-то на душе вдруг потеплело. Хотя, казалось бы, какое мне дело, если возвращаться я не собираюсь? — Работать пошла… а там смены… вот и стала пропускать занятия. Когда отрабатывала, когда договаривалась. Преподаватели в целом люди неплохие. Относились с пониманием. Лекции брала, учила, только… все одно через пень-колоду получалось.

Девчонки кивнули.

— Потом уже, курса с третьего, все немного выправилось. Теории стало меньше, практики больше, а с ней мне всегда было просто.

И снова кивнули.

— Так и домучилась до пятого. Диплом делала… и хороший был диплом. Настоящий. Я ведь… тетка травы присылала, а я исследовала накопление силы в зависимости от фазы роста, от внешних факторов. И сама собирала тоже. И… и хороший диплом был.

На глаза навернулись слезы.

— Настолько хороший, что на предзащите вдруг оказалось, что это не мой диплом.

— Как не твой? — Линка приоткрыла левый глаз.

— А вот так… точнее, мой — у меня, но точно такой же у Верещагиной Ольги.

— Ох… — Ксюха добавила пару слов покрепче, наверное, в кабаке услышанных, ибо сама была девицей приличной.

— Я вот и ох… нула, — сказала я, почесав переносицу. — Оказалось вдруг, что темы у нас очень уж сходные, точнее, у неё моя, а у меня другая, похожая. Знаешь, так хитро сформулировано, что даже и не поймешь сперва, о чем речь вообще. На предзащите все наши сидели. И сделали вид, будто так все и должно.

Ксюха хмыкнула.

— Я пошла к своему руководителю, — я вытерла влажные ладони о штаны. — Задала вопрос, как же оно так. А он уверил, что не стоит переживать, что у Верещагиной родственники. И если я проявлю толику понимания, гибкости…

При этих словах меня просто перекривило.

— …то и защита пройдет отлично. И после неё мне помогут, скажем, в аспирантуру поступить. Тема-то у меня интересная, нужная, актуальная. А Верещагина…

Ксюха выразилась определенно. И я с ней согласилась.

Стерва она.

Мягко говоря.

Но тогда… тогда я позволила себя уговорить.

— А на защите… на защиту вдруг явился представитель малого императорского Совета, — я поежилась, вспоминая о человеке, взгляд которого заставлял цепенеть и напрочь отбивал саму способность говорить. — И он не просто слушал. Он… понимал.

А потом задавал вопросы.

Правда, совсем даже не мне.

— Меня обвинили в краже дипломной работы.

— Тебя? — глаза Линки полыхнули зеленью.

— Меня. А кого еще? Верещагина выступала бодро, говорила красиво… а я вот растерялась. Да и вообще… она умница и отличница. Шла на золотой диплом. Я же… и пропуски, и успеваемость кривая. Вдруг все припомнили, с первого курса. Вроде бы как жалели несчастную.

Я обняла себя. И Ксюха тоже обняла меня. А Линка погладила плечо.

— Ты хоть пыталась обжаловать?

— Хотела, но мой научный руководитель вдруг взял да признался, что помогал мне фальсифицировать данные, а мои записи исчезли, как и черновики, и вообще… адвокаты появились. Не у меня. У Верещагиной. И еще университетские. Мне грозили не просто отчислением. Расследованием. Но Верещагины щедро предложили не поднимать скандал, если я возьму и тихо уеду.

— И ты уехала.

— А что мне было делать? — я стиснула кулаки. — Я… мне сказали, что лет через пару я смогу вернуться, защититься. По смежной специальности. Но если вздумаю мешаться, обвинения выдвинут. А это… это… меня бы просто посадили.

В груди заломило.

И я закрыла глаза, пытаясь успокоиться, смириться с этой вот болью.

— А еще Синюхин…

— Это кто?

— Любовь, — пояснила за меня Ксюха. — Правильно?

Я кивнула.

— Большая? — Линка ущипнула меня за бок. — Рассказывай давай… что там за любовь.

— Большая… так казалось, а вообще, наверное, обыкновенная. Как у всех. Мы на первом курсе познакомились. Потом встречаться начали. Он умный. И одаренный… на факультете теоретической магии. Там вечно недобор, потому что силы не нужны, а вот мозги так очень.

Мозги у Синюхина имелись.

А еще печальный взгляд карих глаз. Некоторая, казавшаяся донельзя милой, рассеянность. И в целом общая неприкаянность, за которой виделся мне призрак гения.

— Его сразу заметили… уже на втором курсе именную стипендию положили. А на четвертом взяли в проект. К пятому было понятно, что одно место в аспирантуре — за Синюхиным. И вообще карьеру сделает. Хорошую. Мы… мы думали пожениться. То есть, как я теперь понимаю, я думала, что мы поженимся.

Признаваться в собственной глупости не хотелось, но если уже кому и рассказывать правду, то девчонкам. Даром, что слушают внимательно. Линка вон опять травинку грызет. Была за ней привычка в минуты вящей задумчивости грызть, что под руку попадется.

— Теперь понимаю, что со мной ему просто удобно было. Я же о нем заботилась. Конечно, как можно не заботится о том, кого любишь? Готовить. Стирать. Убирать. Следить, чтобы он не забыл о каком-нибудь семинаре… или поесть, потому что в очередной раз увлекся. Чистить костюмы, подбирать галстуки…

Я сжала кулаки.

— И носки, — тихо добавила Ксюха. — Вечно они теряются. Парные.

— Ага, — Линка мотнула головой. — Вот… тоже загадка, если подумать. Почему мужские носки так себя ведут? Мои вот всегда по парам, а тут… я как-то купила своему дюжину пар одинаковых, так они после стирки все одно цвет поменяли! И вот после стирки оказалось две дюжины носков всех оттенков серого…

— А у тебя разве не домработница занималась? Или кто там?

— Сперва была домработница, а потом Олежка решил, что раз мне заняться нечем, то вот хозяйством и займусь. Нет, на уборку приходили из клининговой компании, но остальное… я эти носки выкинула.

— Я штопала, — призналась я. — Что? Денег-то не было. Синюхин хоть в проектах, но платили там немного, а ему надо было солидно выглядеть. Для карьеры.

— Ох, девки, ну мы и дуры… — вздохнула Ксюха, отмахнувшись от особо назойливой стрекозы, решившей, что ей очень срочно нужно забиться в Ксюхины кудри.

— Дуры, — согласилась Линка.

И я кивнула: правда ведь.

— И чего твой Синюхин?

— Когда началась эта история, я пришла к нему за советом. А он сказал, что не стоит упрямиться. После предзащиты сказал, — я на всякий случай уточнила. — Что у Верещагиных много родни в самой системе образования. И жизни они мне попортят. Мстительная семейка. Он меня, честно, и уговорил… сказал, какая разница, мол. Оленьке диплом нужен, просто чтобы был. Она его спрячет и забудет. А вот я — дело другое… и Верещагины будут благодарны. И помогут устроиться. Его тогда как раз пригласили на кафедру, он и мне обещал местечко присмотреть. Говорил, как это будет классно, работать вместе.

Линка выдернула новый стебелек, который сунула в зубы.

— А потом, после защиты… он утешал. Вытирал слезы. И… и когда успокоилась… настолько, насколько вообще возможно, заявил, что не может и дальше продолжать отношения.

— Почему? — Линка нахмурилась.

— Потому что ему важна репутация. Он ведь в науке, а там репутация важна. И должна быть безупречной. Я же… история, как ни крути, а резонанс получит, пойдут слухи. Кто-то может сказать, что он мне помогал с воровством, а это поставит крест на его карьере.

— Вот ведь… иродище, — Ксюха опять выругалась, и я её толкнула в бок. — Козел!

— Не обижай Пантелеймона, — возразила Линка. — Он, в отличие от некоторых, честный!

— Так… я не нарочно. И вообще, Пантелеймон — козел естественного происхождения.

— А эти?

— Эти? Эти по состоянию души.

Мы все трое задумались. И молчали, глядя, как над водяной гладью кружатся стрекозы. Надо было вставать, идти домой. Работать я начинала завтра, и сама мысль об этом напрочь отбивала всякое желание шевелиться.

— Знаешь, — Линка выплюнула траву. — Может, и к лучшему. А то представь, если бы вы и вправду поженились. Или вот дети… с детьми сложнее было бы уходить.

Я подумала и согласилась.

Оно бы вылезло, это я сейчас понимаю. Всенепременно вылезло бы. Через год или два, или десять. И, наверное, хорошо, что вот так. Только… все одно.

Обидно.

— Мой детей не хотел, — Линка почесала кончик носа. — Говорил, что, мол, фигуру испортит…

— А Синюхин — что рано еще, что нам надо сперва на ноги стать, обзавестись своим домом. Имя сделать. Ему. Авторитет наработать.

— Мой… — Ксюха сделала глубокий вдох. — Не думал… о детях. И вообще… а когда появились, то… один удар в живот, и нет ничего.

— Ксюш? — вот теперь голос Линки был тихим, что небо перед грозой.

— Я папе не говорила, только что не сложилось. А он и рад. Ему тут тяжко одному. Тоскливо. Он ведь… однолюб, да… а матушка… еще когда ушла. И я вот… я вернулась, он и счастлив.

Ксюха подтянула колени к себе и руки на них положила.

— Он меня в кабаке выцепил, где я пела… сперва просто приходил. Садился и слушал. Потом… потом цветы дарить стал. И просить посидеть. Не лез, как другие, а просто разговаривали. О том и о сем, о жизни… о несправедливости… он сказал, что продюсер, что ищет талантливых девочек, но я слишком талантлива, а значит, не выживу там, в большом мире шоу-бизнеса.

Ксюхино лицо разгладилось и стало нечеловечески неподвижным. Не лицо — маска.

— Потом как-то и встречаться начали. Проводил раз, другой… и до своей квартиры тоже. Потом сама не заметила, как я в этой квартире оказалась. Он же… и продюсер тоже, а еще музыку писал. Стихи. Песни. Из популярных. Писал и продавал. Группы продюссировал. В общем, много чего… у него такая жизнь была… веселая. Поначалу.

На конце белой прядки набухла крупная капля. Она задержалась на мгновенье, но сорвалась, исчезла в густой траве.

— Он пил. Много. И порой возвращался таким… нехорошим. Скандалил. Обзывал. Потом просил прощения… я училась. Пыталась. Последний курс… мне даже место предложили в оркестре, пусть и не императорском, но… тоже неплохо. А он стал высмеивать. Говорить, что я ни на что не годна, что… провинциалка. Туповатая. Жирноватая.

— Ты?

— Я худеть стала. Меняться. Чтобы ему угодить. Но что бы ни делала, все становилось лишь хуже… — Ксюха моргнула. — Он ведь… понимаете, если бы он был просто сволочью, тогда бы понятно. А он… то он ласковый, на руках носит, осыпает подарками, то вдруг… скажет что-то, ударит в самое сердце. Но тотчас извинится. И снова ласковый… когда пощечину залепил, то умолял о прощении. Подарил кольцо. Предложил замуж… а к чему замужней женщине работа? Он способен семью содержать. Мое же дело — домом заниматься.

— И ты…

— Поверила.

Теперь уже настала моя очередь обнимать Ксюху. Я слышала, как колотится её сердце, и не знала, чем успокоить.

— В любовь ведь хочется верить. А потом… потом стало хуже. В какой-то момент я узнала, что он мне изменяет. И он не стал отрицать. Сказал, что это ведь ерунда, что ему нужно разнообразие, но муза его — я и только я. Что я должна гордиться. А еще знать свое место.

— У тебя его волос, случайно, нет? — поинтересовалась Линка отстраненно.

— Я из больницы сбежала… знаешь, наверное, это бред, но… когда я поняла, что беременна, то обрадовалась. Мне же казалось, что в целом у нас все неплохо, что есть какие-то сложности, но это временное. И стоит ему узнать о ребенке, как все тут же само собой наладится.

Ксюха нервно хохотнула.

А я подумала, что, если дядька Берендей узнает хотя бы часть… в общем, волос и не понадобится. Он в Лопушки всю тушу этого героя притащит.

— Он на гастролях был с какой-то из своих… девочек. Он их так всех называл. Мои девочки. И я ведь старалась не ревновать. Быть гибкой. Понимающей. Дурой.

Ксюха дернулась было, словно желала вскочить, но осталась на месте.

— Он вернулся. Опять выпивший и не только… он начинал что-то принимать, правда, не говорил, что именно. И вообще это была запретная тема. У нас много имелось таких вот запретных тем. Я накрыла стол. Я хотела устроить праздник. А он выслушал. Потом поднялся медленно так… подошел ко мне. Обнял. И сказал, что я такая же, как остальные. Все испортила. Удара я не почувствовала. Сразу. Потом… потом стало так больно…

— Ты мне фамилию скажи, — попросила Линка.

— Зачем?

— Маму попрошу… она не будет задавать лишних вопросов.

Я кивнула.

Линкина матушка порой была диво до чего понимающей. А волкам Мары все одно, на кого охотиться.

— Не стоит, — Ксюха покачала головой. — Я… я просто хочу обо всем забыть.

— Если передумаешь…

— Дам знать. Очнулась я уже в больнице. У его хорошего знакомого. А тот сказал, что у меня выкидыш случился, что… вряд ли дети еще будут.

Линкины ноздри раздулись, а губы слились в тонкую нить. И подумалось, что имя она выяснит. Потом. Позже. Когда Ксюха подуспокоится. А то и говорить ничего не станет.

И я не стану.

Но ночью схожу к Ведьминой пади, есть у меня один заговор, на кровь. А кровью мы еще когда обменялись.

— И он тоже рядом был… держал за руку, все повторял, мол, как получилось так, что я была неосторожна, что оступилась, упала с лестницы… голова у меня закружилась. С беременными такое бывает. Но он не сердится. Ничуть. Он даже готов жениться. Хоть завтра.

— А ты…

— Я ж не дура. Я… кажется, именно тогда я и увидела его, настоящего. И поняла, что меня ждет, что он будет пить силы, пока не выпьет все досуха. А потом найдет другую дуру.

— И ты ушла.

— Сбежала. Сюда, — Ксюха поднялась. — Вы только… папеньке не говорите. А то ведь расстроится.

— Папеньке не скажем, — пообещала Линка.

И мы переглянулись.

Сами справимся.

— А вот тетушку я попрошу, чтобы глянула, — я погладила теплую Ксюхину руку. — Тот доктор… он ведь мог и ошибиться. А если даже и нет, то ты же знаешь… у нас тут все иначе. И что там не поправят, здесь сделают.

Ксюха поджала губы.

И не стала отрицать, что вовсе о тех сказанных словах не думала. Думала. И гадала. И мучила себя.

— Она умеет молчать, — добавила я. — Поверь.

Если не нам, то кому?

Глава 11 В которой повествуется о том, как сложно бывает мужчинам понять женщин

…и тогда создали Боги женщину. Зверек получился злобный, но на редкость забавный.

Альтернативный взгляд на религию

Николай Николаев думал о ведьме.

О той ведьме, которая вновь заглянула, став невольным свидетелем скандала. И за это вот было стыдно. Что она о нем подумает?

Если вообще подумает.

Потом предложение это, за которое он уцепился, порадовавшись, что таким вот образом привяжет ведьму к лагерю. Что она будет приходить, готовить, а Николай станет за ней приглядывать.

Издали.

И все будет если не как раньше, то всяко похоже. Правда, судя по тому, как полыхнули яростью ведьмины глаза, предложение вовсе не пришлось ей по вкусу.

Но он извинится.

Потом.

Когда-нибудь, когда наберется духу подойти и…

— А вы заняты? — раздалось над самым ухом. — Правда, есть в этом что-то донельзя романтичное…

Верещагина Ольга Ивановна опустилась на одеяло и прижалась узким плечиком, что заставило опытного некроманта и надежду отечественной науки слегка занервничать. Он, признаться, рядом с женщинами всегда-то чувствовал себя не слишком уверенно.

А уж с подобными женщинами и подавно.

Ольга Ивановна была хороша. Нет, более того, она была прекрасна той хрупкой совершенной красотой, которой хочется любоваться, но исключительно издали.

— Знаете, никогда бы не думала, что небо может быть таким… таким… — ее лицо вдруг оказалось близко, и Николаев на всякий случай отстранился.

Оно, конечно, может статься, Ольга Ивановна и вправду желает лишь поделиться впечатлениями, но что-то подсказывало, что все не так просто.

— Звездным, — выдохнула Верещагина.

— Это потому как облаков нет, — сказал Важен, тоже присаживаясь по другую сторону от Ольги Ивановны, которую он весьма фамильярно обнял. — И огней иных. Ты у нас, Оленька, к Москве привыкшая…

Она попыталась выбраться из-под тяжелой руки Важена, но тот, кажется, этих попыток не заметил.

— Там всегда что-то горит, мелькает… людишки суетятся. А здесь — почти как дома, — Важен прищурился, и на огромном лице его застыло несвойственное подобному человеку мечтательное выражение. — Там горы… в горах знаешь, какие звезды?

— Какие? — поинтересовался Николай с некоторым облегчением.

Все же ситуация складывалась… неоднозначная.

С самого начала.

Что разговоры декана о бесперспективности работы с материей распада и попытки перевести Николаева на другую тему, причем абсолютно бессмысленную. Потом постоянная канитель то с оборудованием, то с лабораторией, которая вроде бы как Николаева, но пользоваться ею без разрешения невозможно. То с разрешением этим.

И самое поганое, что Николай точно знал, кого благодарить за этакое участие в своей судьбе.

Дед.

Не было печали.

— Огроменные! — сказал Важен и руки развел. — Вот такущие! И главное, что светят… вот не поверите, в горах наших ночью светло, что днем…

Где-то далеко раздался протяжный волчий вой. Сперва один голос, затем к нему присоединились и другие. Ольга Ивановна вздрогнула и поежилась.

— Не боись, — Важен глянул на неё снисходительно. — Молодняк, небось, на полную луну вывели… туточки недалече поселение. Отец мне велел сходить, засвидетельствовать, так сказать, почтение.

— От тебя воняет, — сказала Ольга Ивановна, кажется, теряя остатки терпения. — Ты бы помылся, что ли?

— Помоюсь, конечно, но после, — Важен руку поднял, возвращая коллеге свободу. — Утречком… а теперь, если позволите… самое оно прогуляться. Вон, луна какая…

Луна и вправду была знатною. Круглая. Гладкая. С маслянистым блеском. Пятна и те в нем исчезли.

— Боги… совершенно распустился. Извините, Николай…

— Егорович, — мрачно произнес Николаев, раздумывая, не стоило ли ему все же принять другое предложение. Конечно, военная база на границе степей, может, для науки не самое подходящее место, однако до неё дед точно не добрался бы.

Как и Ольга Ивановна, которая надулась, всем видом показывая, что не прочь бы отбросить некоторые условности.

Важен же поднялся, потянулся до хруста в костях.

— Это… безопасно? — на всякий случай уточнил Николай, поскольку, как ни крути, а руководителем этой нелепой экспедиции назначили его. Следовательно, и ответственность за здоровье аспирантов тоже на нем лежит.

— Вполне, — Важен оскалился, и зубы его заострившиеся блеснули в свете костра. Стало… не по себе. Нет, Николаев был далек от мысли, что Важен опасен.

Он себя контролирует.

Но инстинкты не обмануть. И темная сила подалась, спеша окутать Николаева теплым облаком. И уже оборотню пришлось отступить.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ — Я в крайней палатке переодеваюсь, — сказал он Ольге Ивановне и подмигнул. — Приходи, красавица…

Ольга Ивановна фыркнула и отвернулась:

— Хам!

А после, убедившись, что указанный хам все-таки удалился, вновь сделала попытку подвинуться.

— Если вы и дальше будете так ерзать, то моя половина одеяла закончится, — счел нужным сказать Николаев.

— Но тогда останется моя! — выдохнула Ольга Ивановна, пытаясь заглянуть в глаза. — Я поделюсь!

— Не стоит.

Николай поглядел на небо.

И вправду красиво. Темное. Гладкое. Звезды россыпью. В степях они больше, а в горах вот бывать пока не приходилось. В степях… там все немного иначе. И он бы вернулся.

Он бы остался.

…матушка огорчилась бы. Нет, не сказала бы ни слова, но огорчилась бы. И сестры тоже. Они все степей боятся. И нельзя сказать, что страх этот вовсе лишен оснований. Степи забрали отца. Степи… полны темноты, той, древней, которую и ныне живущие опасаются тревожить.

Но тем интересней.

А здесь… да, Москва.

Перспективы.

Лаборатория. И жизнь, к которой матушка вернулась, изо всех сил показывая, что нисколько-то по ней не скучала. Хотя… ложь.

Да.

— Знаете, а мне кажется, у нас с вами много общего! — Ольга Ивановна определенно относилась к числу людей, которые не умели отступать.

Жаль.

— Отнюдь, — Николаев поморщился.

Все-таки он не умел разговаривать с женщинами. Но придется. Лучше с самого начала расставить приоритеты, чтобы потом не попасть в неудобное положение. За прошедшие годы он уже успел убедиться, что столица ничуть не безопаснее степей.

— Вы полагаете меня удачной партией, — сказал он, отвернувшись. — Вам, верно, доложили, что я не только перспективный ученый, но и вероятный наследник одного весьма уважаемого рода. Правда, я пока не согласился принять фамилию, а с ней и некоторые обязательства, которые возлагаются на наследника. Но вы полагаете, что при вашем активном участии сумеете меня переубедить. В целом, конечно, вы неплохая партия. Не лучшая, конечно.

Ольга Ивановна слегка побледнела.

— Есть куда более родовитые особы, опять же, воспитанные согласно традициям. Вы же отличаетесь вздорным характером, капризностью, да и уровень силы для ведьмы вашего рода, мягко говоря, не велик.

— Вы…

— Привык говорить, что думаю, — Николаев поворошил угли, и над костром поднялся сноп искр. — Не знаю, сами ли вы это придумали или же с помощью родственников… ректором, кажется, ваш родной дядюшка выступает? А дед — бессменный глава Императорского комитета по образованию? Батюшка ваш тоже занимает должность при министерстве, да и матушка где-то там числится. Так уж в вашем роду принято.

— Вы не знаете, о чем говорите!

— О том, что вы вовсе не собирались поступать в аспирантуру. Более того, мне шепнули, что и документы-то вы подали задним числом. И место под вас организовали специально, вдруг выделив финансирование.

— Это обвинение?! — она пыталась играть оскорбленную невинность, но получалось дурно.

— Это реальность, — вздохнул Николаев. — И в ней под вас организовали экспедицию… недалеко. Нашли какую-то замшелую аномалию, которую вот срочно прямо надо изучить. Знаете, я впервые в своей практике вижу, чтобы экспедицию собрали буквально за месяц. Причём, при всей её нелепости, абсолютно неограниченную в финансах.

— Радоваться надо.

— Чему? — он посмотрел в ясные глаза Ольги Ивановны. — Тому, что ближайший месяц я потрачу впустую? У меня были свои дела, но увы… как можно отказать ректору?

…надо будет побеседовать с матушкой.

Объяснить, что база защищена, а прорывы — дело редкое, случайное. Отцу просто не повезло. Николай же… он задыхается в этой треклятой Москве.

— И вот мы с вами оказались здесь. Небо. Звезды. Костер. Сплошная, если подумать, романтика… таков был замысел?

Молчит.

Сопит.

Обижается. Ну и пускай себе.

— Проблема одна. Это напрочь лишено смысла.

— Почему? — не выдержала Ольга.

— Потому что вы мне не нравитесь.

— Я?!

— Вы. Вы… уж извините, слишком привыкли к здешним игрищам. И давно уже перестали видеть в людях людей. Вы полагаете, что стоите над всеми, что вам по праву рождения дано и позволено больше, чем прочим. И это отношение… оно не изменится. Даже если, не приведите Боги, мы поженимся, я никогда не стану человеком, которого вы полюбите. Я буду лишь еще одной фигурой в вашей затянувшейся игре, — Николаев поднялся. — А еще я не люблю манипуляций. И манипуляторов.

Он отвесил короткий поклон.

— Так что… извините.

Волки вновь завыли, и уже где-то рядом, но им ответил другой голос, громкий, тяжелый, и вой этот заставил Ольгу Ивановну вздрогнуть.

— Вы… вы меня бросаете!

— Ничуть.

— Но здесь же… волки!

— Оборотни, — поправил Николаев. — Но если вас что-то смущает, то вы вольны вернуться в Москву. К примеру, завтра?

Ольга отвернулась.

Не вернется. И не успокоится. Все-таки Николаев никогда не умел разговаривать с женщинами. А жаль. Жить стало бы много проще.

Олег слушал нервический щебет секретарши и пялился в окно.

Настроения не было.

Совсем.

Было желание взять что-нибудь этакое, вот, к примеру, ту каменную фиговину, которую ему то ли подарили, то ли заставили купить.

— …и таким образом… — секретарь запнулся и замолчал, уставившись круглыми испуганными глазами.

— Иди ты… — Олег добавил пару слов из тех, что давно сидели на языке, но вот высказать их кому-то было никак невозможно.

И секретарь не заставил себя уговаривать.

Выскользнул за дверь и дверь, что характерно, прикрыл.

А может, он? Трусоватый человечишко, а трусость, она всегда сродни подлости. И на Калину засматривался. Издали, конечно, но все же… с другой стороны, его проверяли, да и на Калину многие засматривались.

Олег мотнул головой и упал в кресло, сжал голову, задумавшись, что ему делать.

Нет, старый приятель прав.

Забыть.

Только не получалось.

Вот… никак. Он старался. Честно. И с Ингой в люди вышел. Опять же, в газетах о сговоре написали, так что теперь дороги назад нет. Не простят ему, если отступится.

И Инга…

Может, не красавица, конечно, но ей и не надобно. Умная спокойная женщина, рядом с которой, впрочем, Олег ощущал себя… неспокойно.

Нельзя ехать.

Никак нельзя. Да и… то, что вчера случилось… он не собирался вовсе. До свадьбы. Потом бы, конечно, пришлось, ибо наследники нужны. Хорошие правильные наследники. Такие, которым и дело передать можно, и вообще гордиться. Но после свадьбы.

А тут вдруг…

И не понять даже, как оно произошло. Ехали… с галереи той ехали, которую на Олеговы деньги открыли. И на Ингиного папаши тоже. Совместный проект в знак большой взаимной любви. Галерея… никогда-то Олег не понимал этого. Нет, живопись — это хорошо. Он сам рисовать не умел, думал как-то научиться, да все времени не хватало.

И цветочки любил.

Еще корабли, особенно которые с парусами. Красиво. Душа отдыхает. А на выставке кораблей совсем не было. И цветочков. И ничего-то понятного нормальному человеку. Инга что-то там щебетала восторженное о новых направлениях в искусстве, о поддержке молодых талантов.

Раздавали грамотки.

И гранты.

Вот Олег, руку на сердце положа, никому б из этих малевальщиков и рубля бы не дал. Велико искусство, набрызгать краски на холст или там пару полосок провести. А стояли с таким видом, будто по меньшей мере императорский дворец расписывали.

Ну их.

Не в этом дело. А в том, что на выставке было муторно, потому он и выпил. Инга сама поднесла, почувствовала настроение, даром, что баба, но вот… понимающая.

Ей бы мужика толкового.

Олег дернул головой. О чем он вообще думает?

О вчерашнем.

И о том, что потом, после уже, Инга сама вызвалась его довезти, хотя шофер имелся. А Олег взял и согласился. И поехали. Говорили… хорошо говорили. А потом уже в доме, и тоже… и как-то вышло, что в постели очутились.

И утром встали.

Ему было слегка совестно, но Инга, мягко улыбнувшись, сказала:

— Нам следовало убедиться, что брак этот не будет ошибкой.

Тогда-то Олег обрадовался, что нашлось такое хорошее объяснение, и согласился, что именно в этом дело.

— Не будет, — сказал он и ручку поцеловал.

И еще подумал, что надо Инге поднести чего-нибудь этакого. Или нет? Девкам-то он подносил, они изначально ждали, да только Инга — это не случайные шалавы.

Она — жена.

Будущая.

И не обидится ли? Или, наоборот, обидится, если ничего не подарить? Сложно с бабами… потому Олег и озадачил Белова. Тот же, усмехнувшись, сказал:

— Отправь ей цветы и конфеты. Она любит бельгийский шоколад.

Правда, на мгновенье показалось, что в Беловских глазах мелькнуло что-то этакое, на редкость недоброе. Мелькнуло и исчезло.

Про шоколад Олег распорядился. И про цветы тоже.

Но…

Все равно… теперь точно отступить не позволят. И сам он себе тоже не позволит. И надо бы успокоиться, делами заняться, а в голове одни глупости. Мешают.

Именно.

В этом дело, что мешают. Отвлекают. Не дают жить дальше. А значит, что? Значит, надобно разобраться со всем…

В руке хрустнуло что-то, и Олег с раздражением отправил обломки стилуса в мусорное ведро.

Он поедет.

Не затем, чтобы вернуть… нельзя возвращать. Инга — женщина хорошая, разумная. На случайные связи она глаза закроет, ибо понимает, что у любого мужчины свои потребности имеются, и не всегда жена способна с ними справиться. А вот Калина… Калина — это другое.

Олег просто поговорит.

Скажет, что… что не стоило сбегать и вообще… придумает. Точно. Увидит. Придумает. Скажет. Успокоится. И вернется в Москву свадьбу готовить.

А потом женится на Инге и будет жить долго, счастливо.

Глава 12 Где в голову порой пробиваются мудрые мысли

Боги даруют нам родственников. К счастью, друзей мы выбираем сами.

Вывод, сделанный неким Артемием Канопским после юбилея троюродной прабабки, на который собрался весь немалый род Канопских

Спала я плохо.

То проваливалась в сон, то вываливалась, чтобы отдышаться, вытереть испарину и из простыни выпутаться. А потому, когда в очередной раз то ли убежала от кого-то, то ли, наоборот, не сумела, я просто решила больше не спать.

Сегодня.

Села на лавке, потянулась до хруста в костях. Состояние было… средней паршивости. Во-первых, идти на свежеобретенную работу совершенно не хотелось. Во-вторых, не отпускало предчувствие грядущих неприятностей. Да что там, предчувствие. Я была почти уверена, что этих самых неприятностей не избежать. И весь вопрос лишь в величине их.

— Проснулась? — тетушка уже скользила по кухне. Она умела двигаться вот так, легко и бесшумно, когда не желала нас тревожить. И Пират, придремавший на окне, следил за хозяйкой желтым глазом. Второй был закрыт, но кошачьи уши подрагивали, стало быть, не так тихо в доме, как кажется.

— Проснулась, — я окончательно выпуталась из простыни, которая спеленала меня туго, словно не желая отпускать. И та влажным комом плюхнулась на пол. Стирать надо будет.

А за окном уже посветлело.

— И хорошо. Иди, перекуси, — на столе появилась высокая кружка, над которой поднимался пар. Следом встала и тарелка с бутербродами.

Я перебралась за стол.

Пар был травяным, сладковатым, и несколько минут я просто сидела, вдыхая этот аромат и успокаиваясь.

— Если ты категорически не хочешь идти, то…

— Не хочу, — сказала я. — Но пойду. Деньги нужны.

— Только деньги? — тетушка опустилась на лавку по другую сторону стола.

— А что еще?

— Не знаю, — она склонила голову на бок. — Без денег мы обойдемся…

Правда, почудилась мне в этих словах некоторая неуверенность.

— Нет, — я мотнула головой. — Ты права. Мне… мне надо было искать какую-то работу.

Тетушка кивнула.

— И… и вообще… Важен сказал, что нельзя от врага бегать.

— А там враги?

— Нет, — сделала осторожный глоток. Травяной отвар был горячим, терпким и успокаивающим. — Пожалуй… нет. Не друзья, но и не сказать, чтобы враги.

Тетушка ведь знала.

Я ей рассказала. Не сразу, нет… но однажды мы уже вот так сидели на рассвете и говорили. Обо всем. Почти обо всем.

— Ольга… она просто не слишком умная. Но из хорошей семьи и с амбициями… не знаю, зачем ей аспирантура, но она защитится. Семья у неё…

Я сделала знак рукой.

— Мне она вредить не желала. То есть, я так думаю. Не по доброте, скорее уж ей было плевать. На меня. На кого-то другого, кто мог бы оказаться на моем месте. Я слишком ничтожна, чтобы целенаправленно делать гадости.

Дышать стало легче, то ли от заговоренных трав, то ли от собственных слов.

— Что до Синюхина, то… я так понимаю, я сама себе придумала все. И любовь большую, и будущее светлое. А он лишь воспользовался удобным случаем. Но опять же… если на кого и злиться, то на старших Верещагиных. И Ромадовского, который был моим научным руководителем, но тоже…

Я покачала головой и обняла кружку руками.

— А Важена я, пожалуй, и рада видеть. Мы не сказать, чтобы дружили… хотя он довольно дружелюбный на самом-то деле. Так что… деньги неплохие. Пригодятся.

Тетушка склонила голову.

— И… и мстить я не собираюсь, — сказала я и почти поверила.

Тетушка приподнял светлую бровь.

— Ну или как получится… если так подумать, то у меня ерунда… и… и как-нибудь переживется. Справка, конечно, не слишком хорошо, но я ведь могу подать заявку на аттестацию? Не в Москву, но на районное отделение.

Тетка молчала.

— Не по лекарскому делу, конечно, там колледж нужен, как минимум, да и душа не очень, а вот на травницу со справкой если даже… и просто аттестуют… получу разрешение на работу. Буду тебе с зельями помогать.

Я допила отвар, окончательно успокоившись.

И… и ведь хороший план.

Почему мне сразу в голову не пришел?

А во дворе меня ждали.

— Привет, — сказал повзрослевший и какой-то совершенно незнакомый Игорек и ладонями по волосам провел, осаживая светлую гриву.

— Привет, — ответила я, отступив к двери.

— Не бойся, я… извиниться пришел, — Игорек переминался с ноги на ногу. В выцветших джинсах с драными коленями, в клетчатой простой рубашке он казался совершенно обыкновенным.

Правда…

Тот, которого я помнила, был худым и угловатым. Нервным. Злым. Свято уверенным, что я и есть та его единственная, предначертанная любовь.

— Извини, — Игорек спрятал руки за спину. — Провожу? А то Акулина Никифоровна сказала, что ты работать устроилась.

— Да тут недалеко…

Вот… может, он и выше стал. Точно стал. На полголовы. Оборотни, они долго расти продолжают, вон, дядьке Святу я и до плеча не достаю, а Игорьку пока достаю. И плечи эти шире раза в два. И руки толще. Но разница не в плечах с руками. Тот, прежний, был задирист.

И упрям.

Сколько я его гоняла, потом уже, когда устала объяснять, что не желаю быть ничьей единственной и замуж за Игорька не пойду.

Даже после школы.

Что у меня планы, что…

— Ничего, все одно… тут чужих понаехало, — слегка заостренное ухо с опушкой светлых волос по краю дернулось. — Бродят.

— Чужие?

Игорек молча забрал у меня корзину, в которую тетка сложила пару склянок: с вареньем, с медом и домашнею сметаной, а еще сковородку, ибо совершенно очевидно, что блинной у экспедиторов нет.

— Третий месяц уже, — Игорек пристроился рядом. А я… я не знала, что делать.

Прогнать?

Так ведь он пока ничего-то дурного не делал. И вовсе…

— В Калинковичах землю выкупили, — шел он неспешно, явно подстроившись под мой шаг. — Будут коттеджный поселок строить.

— Так это…

До Калинкович недалеко, километра три, если напрямки.

— Именно. Думаю, у инвесторов появилась мысль расшириться. А что, места здесь спокойные, хорошие. Заповедные…

Губа дернулась, и Игорек поспешно проглотил рык.

— Плохо все?

— Там… я узнавал через своих… в общем, далеко не все желали уезжать. Сама понимаешь, кто-то польстится на деньги, а кто-то в землю врос. Так вот, за позапрошлый год случилось пара пожаров, и еще парнишка пропал один. В лесу. Так и не нашли.

— Плохо, — как-то совсем невесело стало от этаких новостей. И собственные беды показались пустыми, надуманными.

И вправду…

Диплом? Кому он тут нужен. Это если бы в Москве оставаться, там без диплома никуда. А дома меня и без него знают. Разрешение? Выправить несложно. Я ведь все-таки не только в университете, но и у тетки училась.

— К нашим приходили с предложениями. Довольно выгодными. Цену они дают неплохую, но… — Игорек покачал головой.

— А тот паренек, который пропал…

— Не нашли. Отец искал. И я тоже. Как раз был в отпуске, — он замолчал.

— А ты вообще где…

— Сейчас здесь.

— А раньше?

— Раньше… — Игорек потер шею. — Где только не был… сперва в учебку пошел. Как ты уехала. Я… разозлился крепко. Следом думал отправиться. Найти. Вернуть… в общем, хватало дури. Благо, отец не позволил. Отправил меня… к дядьке. А тот к делу приставил. Нашел, куда злость повернуть.

— Извини, — я почувствовала, как краснею. — Но…

— Это ты меня извини, — покачал головой Игорек. — Я только после понял, сколько тебе попортил крови… и с Пашкой у тебя не сложилось.

— Как и с Витькой.

— И вообще… с нашими.

Рассмеялись мы оба одновременно. Я вдруг вспомнила то завидное упорство, с которым Игорек отваживал всех, кто вообще близко ко мне подходил. А с Пашкой они и дрались несколько раз. Тогда казалось, что из-за меня, и Пашкина матушка приходила к тетке ругаться. Я же испугалась и спряталась на печке, забралась с Васяткою, Пиратом, сидела и дрожала.

Хотя…

Тетка тогда ответила, что дрались не из-за меня, что мне оба они не сдались, но по собственной дурости, которой в этом возрасте слишком уж много.

— Дядька и приставил… в горах служил. В степях. Потом… в антитеррор перевели, там последние три года и был.

— А вернулся почему? — сердце обмерло.

Вдруг он… опять?

Нет, Игорек хороший.

Он умный. И добрый. И знаю, что если бы я за него замуж пошла, то… то, возможно, была бы счастлива. Или нет?

— Подстрелили, — Игорек переложил корзину в другую руку. — Да ладно бы так, но… пуля непростой была. Теперь вот… контуры нарушены. Оборачиваться не могу.

— Мне… жаль.

— Да ты тут ни при чем. Лабораторию одну вскрыли. Наводка была, как на обычную, ну, где дурь клепают, а на деле не просто дурь, но и зелья запретные из черного списка. Вот и охраняли их тоже… хорошо. Выжил, и уже ладно. Остальное… дома-то, сама знаешь, и выдюжу.

Он сказал это спокойно, и я, решившись, коснулась руки.

— Я помогу, чем смогу. И… и тетушка тоже. Или Ксюха, она с водой ладит, может, та согласится смыть дурное?

— Хорошо, — отказываться и уверять, что помощь вовсе не нужна, Игорек не стал.

Остановился.

Втянул воздух. И нахмурился.

— Там… тоже чужак. Ночью ходил. Метки ставил.

— Это Важен, наверное. Он из вашего рода…

— Не из нашего, — покачал головой Игорек. — Ир-р-рбис!

— Драться полезешь? — уточнила я и на всякий случай за корзину взялась. А то драка дракой, но завтрак готовить надобно.

— Не полезу, — Игорек улыбнулся во весь оскал. — Но… Марусь, будь осторожна, ладно? Ирбисы, они знаешь, какие хитрые? Этот и спрашивать не станет, закинет на плечи и в горах укроет. А там поди найди.

— Ты сейчас вообще о чем?

— Да так… — Игорек щелкнул меня по носу. — Я на всякий случай. И… и не бойся. Я понял. Я люблю тебя. И всегда любил.

Сердце ухнуло в пятки. Опять начинается!

— Да только как сестренку младшую… — оскал Игорька стал еще шире. — И хорошо, что ты тогда не согласилась замуж… не было бы счастья.

А вот это он произнес совершенно серьезно.

— Я дальше не пойду, но ты когда возвращаешься?

— Не знаю, — честно сказала я. — Завтрак. Потом обед. И ужин… может, только вечером, а может, еще время будет.

— Ясно, — Игорек снял с шеи цепочку и мне протянул. — Как идти соберешься, позови. Или ирбиса попроси…

— Зачем?

Тут ведь недалеко совсем и вообще… да я с малых лет по здешним местам гуляла.

— Чужаков много, — спокойно ответил Игорек. — А того мальчишку… его даже дядька Берендей отыскать не сумел.

Прозвучало… не слишком оптимистично.

Оленька Верещагина злилась.

Ей не нравилось здесь. Категорически. Всю ночь она проворочалась, пытаясь приспособиться что к спальнику, в котором было совершенно невозможно спать, что к палатке, что к самому месту, в котором она застряла на ближайший месяц.

А все матушка…

Кто ей донес? Ведь так хорошо получалось. Ненавистный университет окончен, диплом получен, даже с отличием, грамота легла к прочим грамотам, а Оленька, наконец, получила положенную ей долю наследного капитала.

Должна была.

— Дорогая, — сказала матушка ласково, и тогда Оленька поняла, что с деньгами её кинут.

Нет, совсем не отберут, ибо прадед в завещании своем был предельно конкретен, но вот основной доли капитала ей не видать.

— Появилась совершенно уникальная возможность, — матушка смотрела обычным своим оценивающим взглядом, в котором Оленька читала все-то, что матушка думала и об Оленьке, и о никчемности её. — Следует признать, что к науке ты совершенно не способна…

Оленька склонила голову.

Не способна.

Родовой позор… все-то Верещагины были если не гениальны, то умны, куда умнее обыкновенных людей, а вот она, Оленька, неудачной уродилась.

Ей так с самого детства говорили.

И, наверное, были правы, если Оленьку не манил процесс познания, а эта вся научная лабудень лабуденью и казалась.

— Однако в этом тоже свое преимущество. Ты можешь стать неплохой женой, — и вновь в матушкином голосе скользнула тень сомнения. — Во всяком случае, попытаться стоит…

И рассказала, что от Оленьки ждут.

А Оленька подумала и согласилась. Тогда-то все выглядело до крайности простым. Поступление? Поступят. Дядюшка позаботиться.

Экспедиция?

Да переживет она как-нибудь экспедицию, что до некроманта, то тут и вовсе сомнений не было. Очаруется. Как не очароваться, если все-то, с кем Оленьке случалось встречаться, мигом подпадали под обаяние её.

А некромант вот заупрямился.

И комары еще.

Оленька и артефакт активировала, и завесу сплела, да только местные комары оказались на диво упертыми. Особенно один. Пробрался и звенел, звенел над самым ухом, мешая уснуть. А когда все-таки получилось, то во сне Оленька видела матушку, которая неодобрительно хмурилась и пеняла, что, мол, Оленька столь бестолкова, что даже простейшего дела ей доверить нельзя.

От стыда и обиды она проснулась.

И из спальника выбралась, чтобы осознать, что душа-то нет! Вот… вот как так можно? Волочь живого человека в лес, где душа нет? И как Оленьке… что, теперь вообще до самого возвращения очищающими камнями пользоваться?

Из палатки она выползала злой.

А вид Важена, что растянулся на остатках древней стены с видом умиротворенным, окончательно лишил Оленьку душевного равновесия. И, словно почувствовав что-то этакое, Важен приоткрыл желтый глаз.

— Долго спишь, красавица, — сказал он и широко зевнул, так, чтобы клыки продемонстрировать.

Урод.

Все вокруг уроды… и Важен, и некромант, который должен был восхититься, а потом влюбиться и носить Оленьку на руках или хотя бы организовать ей нормальный душ.

— Иди ты…

— А грубить некрасиво, — Важен потянулся. — А ты вот и вправду сходи, поешь, пока есть что…

Блины.

Тонкие полупрозрачные блины, горка которых высилась на железной тарелке. И какой нормальный человек завтракает блинами? Это… это жирно! И сладко, особенно если обмакивать в мед, как делал некромант. Сворачивал трубочкой, тыкал этой трубочкой в тарелку, а потом поднимал так, что за блином тянулись полупрозрачные медовые нити.

— И это завтрак? — мрачно поинтересовалась Оленька, оглядываясь.

Полевая плита стояла на массивной коряге. Рядом, под тентом, стол встал, сборный, на тонких ножках и совершенно ненадежный с виду. На столе виднелись какие-то миски, тарелки и даже пара кастрюль. Отвратительно…

— Присоединяйтесь, Ольга Ивановна, — сказал некромант, указывая на второй стол, точнее, древнюю столешницу, которую поставили на древние же валуны. Стол получился грязноватым и низким, но кажется, никого-то, кроме Оленьки, это не смущало.

Некромант устроился на земле, а тот, второй, к которому Оленьке было велено приглядеться на предмет его ценности для клана, уселся на крохотный складной стульчик.

Впрочем, завидев Оленьку, он тотчас вскочил, едва не опрокинув тарелку с остатками все тех же блинов.

— Доброе утро, — сказал он. — Прошу вас, присаживайтесь.

Отказываться Оленька не стала.

Не стоять же ей! И не на земле сидеть. Тем более что сегодня Николай Егорович определенно не был настроен делиться одеялом или на чем он там устроился.

Перед Оленькой тотчас появилась тарелка.

Железная!

И железная кружка, содержимое которой пахло травами… кривая вилка, ложка… боги, они всерьез думают, что она будет есть… вот так? Как будто… да что это за…

Оленька почувствовала, что сейчас устроит очередной скандал.

Знатный скандал.

И открыла было рот, чтобы донести до окружающих всю глубину своего возмущения, но наткнулась на изучающий взгляд некроманта.

— Если вы не голодны, — сказал тот. — То можете собираться.

— Куда?

Оленька нахмурилась.

— День предстоит сложный. Нужно расставить маячки, сделать разметку, а заодно уж провести сличение. У нас имеется план усадьбы, но ему лет триста, боюсь, может оказаться не слишком актуальным.

Он это серьезно?

Серьезно.

И… и не только он. Все они! Они думают, что Оленька сюда… да она немедля уедет! В конце концов, до Москвы за часа полтора добраться можно. А там… пусть матушка сама очаровывает это вот чудовище.

— Но я настоятельно рекомендовал бы вам все-таки позавтракать, — некромант произнес это мягко, так с Оленькой говорил прадедушка, единственный, пожалуй, человек, который не возлагал на неё надежд, но просто радовался тому, что Оленька есть. — День будет сложным.

И не обманул, с-скотина.

Глава 13 О тяжком труде кухарки и некоторых случайных встречах

Его внутреннее достоинство было настолько внутренним, что я, признаться, его и не заметила.

Из разговора двух ведьм о неком маге

Вернуться, как я надеялась, после завтрака не вышло. Во-первых, и пекла долго, ибо блины — это вам не каша, чтоб закинул все да поставил париться. Блины — дело долгое. Во-вторых, и сам завтрак затянулся. А в-третьих, права была тетка, сказавши, что кухню эту в порядок приводить придется.

И еще если выйдет привести.

Я старалась.

Нет, действительно старалась.

Перебирала котелки, которых нашлось в коробках целых пять штук, зато сковородка лишь одна, да и та махонькая, покрытая окалиной снаружи и чем-то горелым изнутри. Протирала миски, тарелки да вилки с ложками. Их явно позаимствовали из университетской столовой, а потому были они кривоваты, местами гнуты и вновь же покрыты слоем хорошего застарелого жира.

Потом пришла очередь ревизии съестного, принесшая очередные сюрпризы. Нет, гречка — это хорошо и полезно, но не в количестве же четырех ящиков, тогда как макарон нашлась лишь одна пачка. Еще обнаружились пара банок тушенки. Пакет лаврового листа и продранный — с остатками черного перца. Горошком. Соли — две пачки, а сахара — на самом донышке пакета.

Я вздохнула.

И оглядев разобранное хозяйство — хоть плита переносная работала, да горельные камни были сожжены едва ли на треть — поняла: так дело не пойдет. Нет, я могу и гречку готовить, но что-то подсказывало, что день этак на третий светилам науки она в горло не полезет. Может, и раньше.

— В город надо ехать, — сказала я некроманту, здраво рассудив, что раз уж он волею своей меня к этой кухне привязал, то пусть теперь и разбирается. С кухней в том числе. — За продуктами.

— А что, уже закончились? — Верещагина выглядела непривычно пыльною, грязною и оттого — злою. Она смахнула со лба паутину. — Быстро ты, милочка… управилась.

— Да нет, — я оскалилась, стараясь не слишком пялиться на крупного паука, который споро карабкался по кудрям Верещагиной. Кудрей у неё хватало, так что пауку было где прятаться. — Могу и гречку готовить.

— Гречка — это хорошо, — Важен пританцовывал на месте. Он явно был голоден, но блюдя порядок, не смел влезть поперек начальства. — Гречка — это полезно…

— Тогда обрадую. Её у вас два ящика, — ему я улыбнулась вполне искренне.

Ирбис, стало быть.

Не то чтобы второй облик такая уж тайна. Если бы спросила, Важен рассказал бы, но… как-то вот случая не представлялось. Да и вовсе, давно заметила, что люди обыкновенные изо всех сил стремятся сделать вид, что остальные тоже обыкновенны.

А оборотни и не возражают.

Им оно проще.

— Боги, — вздохнула Верещагина и шею поскребла, на которой проступили пятнышки комариных укусов. — Куда я попала?

— В науку, — Бажен хохотнул. — Держись. Наука никого не щадит…

Гречки я ему наложила с горкой. А что, хорошая получилась. Я её обжарила слегка, а потом заправила что тушенкой — срок годности последней подходил к концу, а потому беречь банку смысла не было, — что жареным луком да морковью. И лист лавровый пригодился.

И перец.

Синюхин молча подал тарелку, а потом еще отвернулся, сделав вид, будто вовсе со мной не знаком. Зря это он. Можно было бы ведь и по-человечески.

Можно.

— Вы… присаживайтесь, — а некромант вернулся. — Вы ведь тоже не обедали, верно? В город мы съездим. Вы ведь подскажете куда?

Он вдруг смутился, хотя, казалось бы, чего уж тут?

— Можно и к нам в лавку, но там цены будут повыше, но если до Земельинска, то там гипермаркет имеется. Самое оно будет.

Я вдруг тоже смутилась.

Беспричинно.

И от смущения, не иначе, а еще чтобы Синюхина позлить, который изо всех сил делал вид, будто меня тут вовсе нет, не стала отказываться от обеда.

— Вот это наглость, — не удержалась Верещагина, поднеся к носу ложку, на которую уставилась с видом, будто никак решить не могла, то ли в рот её отправить, то ли в ближайшие кусты зашвырнуть. — Прислуга, чтоб вы, Николай Егорович, знали, не должна обедать за одним столом с хозяевами.

И в рот сунула.

…может, ей травок каких заварить? Не из вредности, но исключительно для очищения организма. Тетушка вот говаривала, помнится, что женская стервозность происходит большею частью от недостатка этого самого очищения.

Вот и помогу.

Верещагина поморщилась.

— Да уж… готовите вы так себе.

— Да норм, — вот Важен ел с охотой. — Это просто ты, Оленька, к нормальной еде непривычная. Избаловали тебя…

Верещагина фыркнула и шею поскребла.

— Ты не прав, — подал голос Синюхин. — Существуют определенные нормы и общепринятые границы, которых следует придерживаться. Социальные роли — это важно.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ — Ага…

— Завтра, — некромант поерзал и покосился сперва на Ольгу, а потом на меня. — Можно… или даже сегодня, если вечером.

— А на ужин что?

— Макароны, — сказала я, почти не испытывая злорадства. Разве что самую малость. Помнится, в той, университетской жизни, Верещагина тщательно избегала макарон, полагая их естественным врагом девичьей фигуры. И глядя, как вытянулось лицо её, я поспешно добавила. — Ну… или гречка. Там еще осталось. Я подогрею…

Почему-то Верещагина не обрадовалась.

И вправду, избаловали её.

Васятка объявился в лагере аккурат после полудня. Я только-только и успела, что посуду ополоснуть, да взялась за тот из котелков, который показался наименее грязным.

— Привет, — из кустов высунулась рыжая голова. — А ты тут?

— Я тут, — я почесала щеткой спину. — А ты?

— И я тут… я того… спросить, может, надо чего?

— Надо, — я всучила котелок Васятке, а сама прихватила пару мисок. — Посуду мыть пойдем.

Васятка скривился. Нет, а чего он ждал? Что развлекать его стану? Объявился, вот пусть и помогает. К Васяткиной чести, отказываться он не стал, но смиренно поволок котелок к бережку, благо, тропинку, которая выводит за ограду, я еще днем отыскала. Та была узенькой, но натоптанной, что несколько смущало, ибо топтали её явно не ученые.

Тогда кто?

Усадьба-то заброшенная, а стало быть… стало быть, подозрительно все это. Но удобно. Тропинка огибала дом, выводя к той его части, которая некогда предназначалась для дел хозяйственных, а потому была мала, неказиста, и ныне почти полностью утопала в зарослях дикого винограда. Сквозь них мы пробрались к ограде, а там и за неё, к калиточке. Дальше тропинка вела через луг, по летнему времени богатый цветами. Солнце жарило. И над лугом стояла пьянящая смесь ароматов.

…надо будет вернуться сюда. Или вот прямо сейчас? Я кульбабу заметила на опушке леса, а еще дрок красильный, который самое оно днем драть. На лугу же клеверов полно, даже шуршащий имеется, который в наших краях не то, что вовсе редок, но и не так, чтобы частый гость.

Решено.

Управимся с посудой, травами займусь.

Права тетка, слишком уж я расслабилась после возвращения. Надобно как-то в себя приходить.

К речушке нашей мы спустились по пологому берегу, и Васятка, пыхтя от натуги, честно драл несчастный котелок песком. Правда, подозреваю, что не сильно это и помогло, но хотя бы совесть моя чиста будет.

С посудой мы управились. Надо будет бочку какую поставить с водой, ибо трижды в день сюда ходить замаешься. А бочку я видела. Вечером вот попрошу Важена воды в неё натаскать.

Или некроманта.

Я вытянулась на траве, радуясь солнышку. А Васятка с гиканьем в речку полез, окунулся, как был, с головою. Я ему даже позавидовала, решивши, что завтра тоже купальник прихвачу. Нет, будь мы дальше, я б и без купальника обошлась, но вот… усадьба нависала над берегом молчаливым свидетелем. И пустые оконные проемы взирали на меня с упреком.

И потому, оставивши Васятку возле реки, я поднялась к лугу.

Травы… травы ласкались.

И шелестел клеверок, прячась на самом дне зеленого моря, тогда как тонкие жесткие стебли донника тянулись к самому солнцу. По ним, отчаянно цепляясь, полз вьюнок, уже развесивший белые хрупкие колокольчики.

…вьюнок хорош в приворотных зельях, которые, конечно, запрещены, как и любые иные, на разум воздействующие…

— Девушка! — этот голос раздался откуда-то с опушки, благо, лес высился по ту сторону луга сине-зеленою плотною стеной. — Девушка, погодите! Не бойтесь…

Я прищурилась.

И глаза заслонила от слепящего солнца, подумав еще, что надо бы панамку какую взять, а то и вправду потом буду головной болью маяться.

— Я только спросить! — человечек, который выбрался из леса, чтобы в лугу увязнуть, гляделся… нелепо. Пожалуй. И именно это заставило меня насторожиться.

Во-первых, человек этот определенно был не нашинским, не лопушковским. Во-вторых, вспомнилось предупреждение Игоря, и… и что этот вообще здесь делает.

— Заблудился, — он шел через луг, спотыкаясь, отфыркиваясь и смахивая пот с высокого лба. Белая некогда панама его пестрела влажными пятнами. Как и белая же, некогда, футболка. Шорты, к счастью, белыми не были, зато поражали просто-таки несуразною длиной: заканчивались они где-то чуть ниже мотни, выставляя на всеобщее обозрение тощие покрытые курчавым волосом ноги.

Ноги пестрели царапинами.

И пятнами.

И… и носки вот белизну сохранили. Сверху. А вот ниже были мокры и черны. Никак, провалился куда.

— Я Васильев, — сказал человек, остановившись в десяти шагах. И согнулся, уперся руками в колени, дух переводя. — Извините… думал… срезать, да… заблудился. Васильев Иннокентий Константинович.

— Маруся, — я разглядывала его, раздумывая, стоит ли уже на помощь звать или, если что, сама справлюсь? Он ведь… несуразный. И уставший. Вон, исцарапался весь, небось, угодил на Безенскую падь. Там ельник старый, матерый, туда и местные-то соваться опасаются.

…хорошо, у Васятки ума хватило на берегу притаиться. Он, когда надо, совсем даже не дурноватый. Я спиной чувствовала Васяткин внимательный взгляд.

— О-очень приятно… а… у вас попить не найдется, а то… совсем…

— Там река, — сказала я.

— Пить из реки? — светлые брови, выделявшиеся на красном лице этакими полосками, сошлись над переносицею. — Нет… я… пожалуй… потерплю.

— А вы кто вообще? — я протянула руку к доннику, и тугой стебель сам в руку лег.

Может, ведьмы со стихиями не больно-то ладят, но у нас свои способы защититься. А человек этот мне, пожалуй, не нравился. Нет, опасности я не ощущала, скорее уж неприязнь, совершенно иррациональную, однако явную.

— Васильев я, — человек скривился. — Иннокентий Константинович.

— И?

Это имя мне совершенно ни о чем не говорило.

— Главный инженер… и совладелец компании… «Березовые дали». Слышали?

— Нет, — совершенно честно ответила я.

— Мы… там… строиться будем, — он махнул рукой.

— В лесу?

— В деревне. Уже провели расселение… начинаем. Вот, решил осмотреться на предмет… перспективности территории, — он окончательно успокоился и вспомнил, что является человеком серьезным, а потому и держаться надобно по-серьезному. — По плану тут деревня должна быть.

— Есть, — я отпустила донник.

Вот слабо верилось, что главный инженер и совладелец компании станет собственноручно душить меня на лугу. Или домогаться. Судя по красному его лицу и одышке, ему давно уже не до домогательств.

— Там, — я махнула в сторону Лопушков.

— А я по дороге шел… тут дорога… старая… а потом… вдруг вот сошел… сам не знаю, почему сошел, — он стащил с головы панаму и вытер мокрое лицо. — И недалеко вроде, а заблудился.

Я кивнула.

И такое бывает.

— Так… может… — Иннокентий Константинович поглядел на меня. — Проводите?

— Извините, не могу. Мне на работу надо.

— А где вы работаете?

Я указала на усадьбу.

— Экспедиция здесь.

— Экспедиция? — на лице Иннокентия Константиновича появилось премрачное выражение. — Историки?

— Маги. Аномалию изучать будут. Энергетическую.

— Здесь? — он ткнул пальцем в луг.

— Там, — я опять указала на усадьбу.

— А… если там… тогда ладно… а до деревни как выйти? Или, может… вы все-таки проводите? Я заплачу!

Не то чтобы мне стало жаль этого человека, но через луг я его перевела.

— Вон там, — в тумане на краю поля прятались крыши. — Идите прямо, не собьетесь.

— Спасибо, — Иннокентий Константинович напялил панаму. А когда отошел, то проворчал: — Что за глухомань…

Вот ведь странные люди.

Глухомань как есть. Обыкновенная. Лопушковская. И вообще, не нравится наша, собственную заводи.

— Марусь, — Васятка подобрался со спины и дернул меня за руку. — Он плохой, Марусь.

— Да уж поняла.

Хорошего человека лес не заплутает.

— Не… — Васятка дернул тощим плечом. — Он… очень плохой. Надо мамке сказать. Я… побегу?

Я нахмурилась.

Вот почему-то опять Игорька припомнила.

— Предупредим, — сказала я и взяла Васятку за руку. — Вечером… а пока давай, помогай.

Он вздохнул, но спорить не решился. И это само по себе насторожило.

Глава 14 Где речь идет о сложных родственных взаимоотношениях

Родственники — не аппендицит, просто так не отрежешь.

Из интервью одного очень заслуженного хирурга о его достижениях и роли в оных семьи

Беломир Бестужев выбрался из автобуса и с наслаждением вдохнул раскаленный воздух вокзала. Пахло бензином, сигаретами и горячим асфальтом. Еще людьми, которых оказалось неожиданно много.

— Поберегись! — прокричал хлипкий с виду дедуля и дернул ручку огромной тележки, на которой высилась гора из коробок.

Беломир успел отступить, но налетел на толстую даму в цветастом сарафане. Та явно собиралась сказать что-то нелестное, но Беломир поспешно поклонился и сказал:

— Прошу прощения… однако не будете ли вы столь любезны подсказать человеку в здешних местах новому, где я могу купить билет до Лопушков?

Три подбородка дамы качнулись.

А красное, несмотря на толстый слой пудры, лицо стало еще краснее. Взгляд её скользнул по Беломиру, отмечая, пусть мятую, но чистую одежду его, равно как общую приличность облика.

— Там, — она махнула рукой. — К кассам не ходите, все одно автобус ушел, а вот если дальше отойдете, то можно кого из местных поймать. Парамон!

Голос дамы зазвенел в ушах, и Беломиру подумалось, что ехать вот так, общественным транспортом, было не самой лучшей идеей.

Вообще понять бы, как она в голову пришла.

— Парамон! — возопела дама с новой силой. — Ходь сюда…

Искомый Парамон вынырнул из толпы и оказался мальчишкою лет девяти с виду.

— Иди, помоги господину, — велела дама и в плечо ткнула, для подкрепления слов.

— Сам не справится? — мальчишка нахмурился.

— Не справится. Найди Ивашку, он аккурат быть должен. Пущай подкинет. А вы к кому, собственно, приехали?

И в голосе прорезались ноты нервические, словно дама только сейчас спохватилась, что знать Беломира не знает, и вообще подозрителен он в своем мятом льняном костюме до крайности.

— К племяннику, — Беломир ответил широкой улыбкой, которая обычно людей успокаивала, но дама нахмурилась еще больше. — Там усадьба рядом. И экспедиция научная. Он и руководит.

В глазах Парамона вспыхнул жадный интерес.

А вот новая знакомая губы поджала.

— Лезут, куда не просют… экспедиция… один вред от этих экспедициев! Так и передайте.

— Несомненно.

— Проклятая усадьба, нечего там…

Она отвернулась, а Парамон дернул за рукав указавши куда-то в толпу.

— Вона, Ивашка!

И рукой замахал отчаянно. А Беломир подумал, что он определенно сошел с ума, если… вот что мешало взять машину? Пара часов за рулем, и он бы оказался в этих самых Лопушках… а он…

Ивашка оказался рыжим донельзя суетливым мужичком, который возил из Лопушков то ли травы, то ли грибы, то ли еще что-то столь же важное. В машине его пахло дешевым ароматизатором, вчерашним перегаром и ядреным самогоном.

— А я так и сказал, что не будет с того толку… — говорил Ивашка тоже много, практически без умолку, притом имел дурную привычку жестикулировать, напрочь забывая про руль. — Вот оно-то можно, конечно, упрямиться, да все одно выселят всех…

— Кого? — уточнил Беломир, поняв, что окончательно утратил нить беседы.

— Всех! — воскликнул Ивашка и на сиденье подскочил. — Вот как в Калинковичах выселили, так и у нас… в Молчуны тоже пришли. Но тех Молчунов — пара домишек только. Может, пять. Или там десять, не больше. И то половина бесхозными стоят. Вот и велели не упрямиться…

Кажется, в округе происходило что-то если вовсе не незаконное, то близкое к таковому.

Интересно.

И вправду интересно. Беломир осознал это четко и ясно, и удивился. Ему-то казалось, что всякий интерес к этой жизни он давно уж утратил.

— А у деда Бестухова коз вырезали, и куры опять же… пришли с ветеринарки, сказали, мол, всех курей под нож надобно. Кто ж прятать станет, тому штрафу. Была еще корова, у Ветлицкой, которая не та Ветлицкая, что под Путришками, а…

— И что с коровой?

— Сдохла! Сказали, бешеная, а она не бешеная. И молоко давала. Я сколько раз возил на рынок… Ветлицкую… и вот сдохла. Корова, — на всякий случай уточнил Ивашка. — Ну а бабка-то за неё держалась, а как не стало, то документы и того… черканула. Скоренько отселили. Теперь вот за нас взялися…

Надо будет глянуть, кто тут строиться решил.

— Приехал этот… который главный… с Беспальным говорил, а тот с Ерохиным. Это староста наш. Говорит, что ничего-то еще не решено, и вообще хрена они нам сделают, да только неправый он… на оборотней думает, значится, что подмогнут. Только те-то себе на уме. Никогда нелюдям не верил…

Высадили Беломира аккурат в начале деревни.

Выбравшись из салона, он несколько минут просто стоял, любуясь что деревенькою, которая стала ниже, что просто пейзажем.

Небо светлое, ясное.

И лес виднеется. Ветер колышет ветви старой березы, что замерла у дороги одиноким стражем. И, повинуясь порыву — что-то с ним явно неладно, — Беломир коснулся шершавой коры.

— Я с миром, — сказал он, и береза зашелестела, зазвенела треугольными листочками, успокаивая.

Понять бы, что дальше делать.

И куда идти?

Беломир вытащил телефон и кивнул, отмечая, что хотя бы связь здесь имеется. А стало быть, усадьбу он найдет, но… почему-то искать не хотелось. Совершенно.

Хотелось стоять.

Дышать.

И…

И внимания не привлекать, хотя тут он определенно опоздал.

— Чужак, — сказал молодой оборотень, выбираясь на дорогу. И прищурился этак, демонстрируя недоверие.

— Чужак, — согласился Беломир. — Мне бы к усадьбе старой выйти.

— Зачем?

— Племянник у меня там. Вот и решил навестить, — он закинул на плечо старый рюкзак.

— Навестить родича — дело хорошее, — оборотень обошел Беломира кругом. Ноздри его подрагивали, а волосы на загривке вовсе дыбом поднялись. — Маг?

— Лед, — Беломир поднял на ладони морозный вихрь. — Второй уровень.

Оборотень поморщился. Недолюбливали они магов. Оно и понятно. Обычные-то люди оборотней слабее, а вот маги на многое способны.

— Я и вправду к племяннику…

…и еще в Лопушки, вот только, кажется, время Беломир выбрал не самое удачное. Чужакам там явно рады не будут. И как поступить? Возвращаться? Нанять кого… нет, отец не дурак, он сразу поймет, куда Беломир копает. Он и так понял, но если ждет, что Беломир вот так просто выведет его на ведьму, то зря.

Если и найдет…

…отец не привык отступать.

Беломир тоже.

И… и найдет способ защитить семью. Пусть он сам и урод редкостный, но семья — это святое. А Сашка дурак, мог бы и рассказать. Знал ведь, что Беломир не выдаст.

— Тогда идем, — решился оборотень и, развернувшись, бодро зашагал в какие-то кусты.

Что сказать. Беломир никогда-то не любил лесов.

А уж этот… оборотень, словно издеваясь, скользил по ему одному видимой тропе. Время от времени он останавливался, то ли для того, чтобы убедиться, что Беломир не отстал, то ли для того, чтобы поглядеть на его мучения.

Хрен ему.

Нет, лесов Беломир не любил, а уж местный так и норовил напакостить. То корягу под ноги сунет, то веткой по глазам пригладит, то в глаза трухой да паутиной швырнет. Но ничего, случалось бывать в местах и похуже.

Так что…

…лучше уж лес, чем треклятые степи.

— Служил? — в какой-то момент поинтересовался оборотень.

— Бывало.

— Где?

— Особое отделение… — после недолгого раздумья Беломир решил, что вреда не будет. Да и то, не велика тайна.

— Даже так? Слыхал, что оттуда не уходят.

— У меня особые обстоятельства. Считай, в отпуске, по состоянию здоровья, — Беломир огляделся. — И хватит уже кругами водить.

Извиняться оборотень не стал, только хмыкнул. И произнес:

— Тут чужакам… не особо рады.

— Я уже понял.

— Из этих?

— Если о стройке, то о ней только тут и узнал. Могу, конечно, попробовать пробить, кто тут и что строит…

— Потемкины с Лисовскими, — перебил оборотень. — А ты у нас?

— Бестужев.

— Из тех самых?

— Вроде того, — Беломир спорить не стал, но счел нужным пояснить. — Я тут по собственному почину. И вообще… в семье меня не слишком любят.

— Бывает.

Оборотень остановился и повел носом. Беломир тоже принюхался, но ничего-то особого не ощутил. А вот отношение к нему изменилось, пусть немного, но все хорошо. Вот только стоит быть осторожным: оборотни чуют правду. Этот же… тоже не из простых, судя по тому, как движется.

И служить служил.

И отнюдь не при штабах ошивался.

— С племянником мы не особо знакомы. Вот хочу посмотреть, что за человек. Да и предупредить кое о чем… если получится. Может, помочь. Но тоже не факт, что будет кому. И что вообще надо помогать.

Оборотень кивнул.

И руку поднял, указывая вперед.

— Прямо иди. Выйдешь.

— А ты…

— Еще один чужак, но этот… не такой, — теперь голос оборотня звучал низко, и проскальзывали в нем рычащие ноты. — Надо… глянуть. Дойдешь.

Беломир подумал и согласился. Да и какие варианты. А оборотень, отступив на шаг, тихо растворился в густой зелени леса. Точно не из простых. И кто бы тут в лесу ни ошивался… что ж, его проблемы. В чужой дом со своими порядками не лезут.

Чревато.

— И все-таки я не понимаю, какой в этом смысл, — раздраженный голос Ольги Ивановны доносился издалека, и, кому бы она ни жаловалась, Николай человеку этому сочувствовал.

Уж больно голос был резким.

И раздражение выплескивалось, грозя разрушить формирующуюся сеть.

— Ольга Ивановна, — на раздражение Николаю, как ни странно, было плевать, а вот сеть, восстанавливать которую придется ему, беспокоила. Она и без того получалась какой-то деформированной. — Вы не могли бы жаловаться на жизнь где-нибудь в другом месте?

Ответа он не услышал.

Ну не считать же за оный странный клекочущий звук, что донесся из зарослей малины? Николай вот решил не считать.

— Сходите к реке, — предложил он, несколько усовестившись.

Самую малость.

— Зачем? — поинтересовалась Верещагина, а сеть вновь колыхнулась, грозя разорвать тонкие нити энергетических потоков.

— Понятия не имею. Помойтесь там…

— Я что, грязная?!

Малинник затрещал, и какая-то птица горестно возопила, жалуясь на людей.

— Понятия не имею. Но вы, кажется, совершенно не способны контролировать собственную силу. Что весьма странно… и если сеть разрушится, — Николай выразительно замолчал.

— Боги… как мне все это…

Верещагина добавила пару слов. А затем бросила:

— Идем.

И кому это? Хотя… вариантов немного. Важен её не то чтобы избегает, скорее уж он не из тех, кто позволит командовать собой. А вот Василий Синюхин — дело иное.

Пускай.

Николай взмахнул руками и потянулся к сети, пытаясь понять, что же не так. Опорные точки были определены верно. Изначально — на карте, затем с дополнительной корректировкой. Устанавливал полевые анализаторы Важен, но Николай проверил.

Тогда почему?

Аномалия?

И настолько мощная, что нарушила работу стандартной анализирующей сети, которая даже на курганах работала с большей эффективностью, чем здесь? А ведь на курганах Николай кожей ощущал избыток негативной энергии.

Здесь же…

Он осмотрелся.

Заросший сад, уже мало отличный от леса. Комарье звенит, птицы чирикают, что тоже добавляет странности: животные куда более чувствительны к искажениям энергетических потоков. И аномалий они избегают.

Николай вытер пот и проверил сеть.

Потоки шли, но… не так.

Медленно.

Неровно. Словно мешало им что-то.

Но что?

Он присел на корточки у пирамидки.

Сбой оборудования? Он лично проверял при приемке. Вот продукты — это да, не проверил, и, наверное, еще что-то упустил, поскольку прежде подобными вопросами занимались иные люди. И Николай просто-напросто не подумал, что нужно еще и в те коробки заглянуть. Не важно… продукты, в конце концов, закупить можно.

А вот оборудование…

Он прижал к граням пальцы и послал короткий энергетический импульс. Пирамидка мигнула. И ответила. С задержкой. Но ответила. Стало быть, работает согласно стандарту. Но в чем тогда дело?

Место?

Огромный куст шиповника, в котором белой костью застряла колонна. Колонну покрывала сеть мелких трещин, и от статуи, что возвышалась некогда на ней, сохранились неидентифицируемые обломки.

Если сдвинуть… рискованно, этак Николай сам сеть обрушит.

Может, просто подождать? Скажем, до завтрашнего дня? Сеть, конечно, слабая, но ведь держится. И сбор данных начат. Информация поступает. Надо набраться терпения, а уже утром, проанализировав данные, глядишь, Николай и поймет, где помехи.

И есть ли они.

Приняв решение, он окончательно успокоился, но тут зазвонил телефон. Почему-то в этом то ли еще саду, то ли уже лесу мелодия прозвучала как-то слишком уж громко, резко.

Диссонирующе.

— Да, мама, — Николай отмахнулся от комара, которым, кажется, было плевать и на репелленты, и на личные защитные артефакты.

Николай осторожно, опасаясь нарушить хрупкое равновесие, выбрался из куста.

Потянулся.

Жарко.

И мысль прогуляться до реки уже самому кажется привлекательной.

— Доброго дня, дорогой, — матушкин голос, как обычно, был спокоен. Слишком уж спокоен. — Как ты?

— Спасибо. Замечательно.

— Ты можешь говорить?

— Да, мама.

— Чудесно… я хотела предупредить, — матушка несколько замялась, явно подбирая слова. — Мой отец вновь… чудит.

Мило.

Чудит. И значит, эта вот экспедиция — его задумка? И почему Николай не удивлен. Интересно, а проблемы с созданием лаборатории — тоже дело рук заботливого деда?

Чрезмерно заботливого.

— И чего ждать? — уточнил Николай, отмахнувшись от очередной кровососущей твари. Проклятье. Да в той же степи гнуса полно, но приличного, знающего, что такое защитные артефакты.

— К сожалению, пока не знаю, но… мне позвонил мой хороший знакомый… — матушка слегка запнулась, будто смутившись наличием у себя такого вот знакомого. — Предупредил, что отец имел беседу с ректором, и учиться девочкам будет… несколько сложнее, чем я предполагала.

Вот ведь.

Николай отмахнулся от комара, но тот, облетев его, зазвенел над другим ухом.

— Мне с ним поговорить?

— Не стоит, — теперь в голосе матушки слышалась печаль. — Мне казалось, что он все понял. Там, на похоронах, он выглядел таким… раздавленным… и еще Мир с его выходками. К слову, жди в гости.

Не хватало!

Но Николай промолчал.

— Тогда мне подумалось, что отец разом постарел, что ему немного уже осталось.

— Он нас всех переживет, — проворчал Николай.

— Возможно, — матушка не стала возражать. — Мы говорили… он так просил, обещал помочь. И помогает. Так, как считает нужным. Мама еще как-то умела с ним справляться, а сейчас… он не послушает.

Она замолчала ненадолго.

— Я думала над тем, чтобы уехать, но… боюсь, теперь и отъезд его не остановит. Мне позволено было жить вдали от семьи, пока у отца имелись… варианты, — она и сейчас говорила осторожно. — Сейчас же, когда… благополучие рода… для него всегда было важнее благополучие рода, нежели интересы кого-то из нас. Или из вас. Я… постараюсь отправить девочек… за границу.

И это признание далось ей с трудом.

Николай покачал головой. Вот ведь… старик ему с самого начала не понравился.

— А тебе следует подумать, чем ты хочешь заниматься, — вот теперь матушка говорила иначе, жестко. А комар присел на руку. Здоровый какой… крылья слюдяные, тельце серое, тонкие конечности. — Сделать так, чтобы тебя выставили из университета, он не может. Но всегда останутся… иные рычаги.

Например, финансовые.

Какие проекты без финансирования? Или лаборатории, которую ему обещали, но обещанного, как говорится…

…и что дальше?

Преподавание? Младшие курсы. Общая некромантия. Перспективная нудная тема, которая разрабатывается уже десяток лет, и все-то, имеющие к ней отношение, понимают, что на самом деле тема не то чтобы вовсе лишена смысла. Просто… надо же чем-то ученым людям заниматься.

Экспедиции?

Разве что подобные нынешней, и то не дальше Подмосковья. А то и вовсе, зачем, если можно выезды заменить практикой со студентами. Такой, которая безопасна…

— Возможно, — это признание далось матушке с трудом. — Тебе стоит связаться со своим… куратором… старым куратором.

Она выдохнула.

И Николай почти увидел, как болезненная гримаса исказила лицо её.

— Все будет хорошо, мама, — сказал он и прихлопнул комара.

В самом-то деле… развелось.

Глава 15 О потерявшихся людях и ничейных усадьбах

У мужчин тоже есть чувства. Например, чувство голода.

…из журнала «Суровый мужик», повествующего о тяготах мужского бытия и особенностях психологии

В треклятую деревеньку Красноцветов вошел на закате. Он планировал раньше прибыть, да только немного заплутал на выезде из города, хотя по карте все было понятно.

Вроде.

Но потом дорога пошла куда-то не туда. Навигатор отключился, а связь пропала. И не появлялась пару часов, пока Олег кружил по проселочной дороге. И ведь не сразу-то понял, что кружит, потому что не могло такого быть. Все дороги куда-то да ведут, а эта вот… он только и сообразил, когда трижды проехал мимо огромной сосны, верхушку которой в незапамятные времена раскололо молнией, и потому росла эта сосна как-то не так. Надвое.

Вот возле неё Олег и остановился. Как третий раз проезжал, так и остановился.

Выматерился.

И осознав — а несмотря на обычное свое упрямство, был он все-таки человеком к осознанию способным, — что петляет, полез наверх.

И телефон прихватил.

И уже там, сверху, увидел и холм, по которому выездил колею, и деревеньку. Та была недалече, но… мотор заглох, а потом и вовсе машина сдохла.

Мигнула огоньками на приборной панели и сдохла.

Как и телефон.

Да что за…

В общем, оставалось или в машине ночевать, или попытаться дойти до деревни. Олег и попытался.

И вышел.

Дважды дорога вновь расслаивалась, норовя в кусты нырнуть, но тут уж Олег ей не позволял.

— Шалишь, — сказал он и пальцем помахал, понимая, что не поможет. — У меня, между прочим, дед ведьмаком был!

Кусты закачались, выпустив облако черной мошкары. Пришлось спасаться бегом. Хорошо, хоть не осы… тот же дед много рассказывал. И про ос в том числе. Правда, тогда-то Олегу его рассказы казались глупыми придумками, но вот поди ж ты…

Залаяли собаки.

Мелкий комок шерсти даже выкатился под ноги, заставив Олега попятиться, ибо собак он не то чтобы боялся — не хватало еще, — но вот неприятно, когда тебя за штанину ухватить пытаются.

— Брысь пошла! — сказал он, и собачонка отступила, правда, разразившись истошным визгом. На визг выглянула женщина.

— Я её не трогал! — Олег на всякий случай отступил от собачонки.

Потом спохватился.

И сказал иным тоном, обычно на людей действовавшим весьма… определенно.

— Это Лопушки?

— Лопушки, — женщина разглядывала Олега с интересом.

— Отлично… замечательно. А гостиница у вас где?

— Гостиница? — брови женщины приподнялись. — У нас нет гостиницы.

— Ага…

И подумалось, что это он, конечно, промахнулся. Следовало бы сразу понять, что в подобной дыре гостиницы нет и быть не может. Он вообще тут задерживаться не планировал, но…

…машина осталась где-то там. И Олег даже не был уверен, что выйдет к этому самому «там», как и не был уверен, что спутниковое позиционирование сработает.

Но дальше-то как?

Звонить Белову? Требовать, чтобы прислал кого в срочном порядке? Стыдно как-то… нет, старый приятель до упреков не снизойдет, но и молчаливого укора в глазах хватит, чтобы понять, что вел себя Олег как последний придурок.

— А… может… кто пустит переночевать? Не бесплатно, само собой! — поспешил заверить Олег.

Деньги, они всегда способствовали решению мелких проблем.

И крупных.

И хорошо, что додумался налички снять. Что-то подсказывало, что с банкоматами в этой дыре дело обстоит примерно также, как и с гостиницами.

— Пустит… может, кто и пустит, — женщина оперлась на забор, огляделась, а после крикнула: — Ирка!

Олег даже присел от мощного голоса её. И собаки, что характерно, разом заткнулись.

— Чегой? — донеслось из-за другого забора.

— Возьмешь постояльца на ночь?

Олег поспешно закивал, показывая, что и вправду ему только ночь переночевать, а уж завтра… завтра он отыщет Калину. Поговорит. И… и вернется домой.

Именно.

— Это когой-то? — из-за забора показалась круглая женская голова, над которой поднимался пух седых волос.

— А он… пришлый, — махнула на Олега его недавняя знакомая. — Заплутал, небось.

— Машина где-то там… вроде по дороге ехал.

Прежде за Олегом такого не случалось: оправдываться. И сейчас он чувствовал себя на редкость глупо. И тянуло рявкнуть на этих вот… и на собак, особенно на ту, мелкую, что вновь под ноги сунулась, спеша обнюхать запыленные Олеговы ботинки.

— Вишь, поводило…

— Хорошего человека водить не будет, — важно заявила Ирка, оглядывая Олега тем цепким взглядом, которым он обычно людей смущал.

— Я заплачу, — сказал Олег. — Две тысячи?

— Пять, — заявила Ирка, поправляя съехавший платочек.

— Ну и цены у вас…

— Так ить… какие есть, — Ирка развела руками. — Зона свободной предпринимательской деятельности. А вообще дело твое, ночи ныне теплые, ты молодой.

Настолько молодым, чтобы проверять на собственной шкуре теплоту местных ночей, Олег себя не чувствовал.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда с вас еще и ужин.

— Идет, — Ирка отерла руки о фартук. — Только это… ты сперва в душ сходи, а то ишь, пыльный весь. И дух лесной нечего в дом тащить. В лесу ему место…

Она отворила калиточку, в которую и шмыгнула давешняя собаченция. Олегу же пришлось боком протискиваться. Сама Ирка или, как представилась она, Ирина Владимировна, оказалась женщиной того неопределенно-пожилого возраста, когда с равным успехом ей могло быть и шестьдесят лет, и девяносто, и все сто двадцать. Впрочем, сколько бы ни было, но в годах своих Ирина Владимировна сохранила что бодрость тела, что ясность мышления.

И ведра с водой она тащила с легкостью, будто весу в них вовсе не было.

Мыться пришлось в летнем душе. И вновь вспомнилось детство, когда он, Олег, еще понятия не имел, что бывают иные, куда более комфортные условия бытия.

Благо, за день вода нагрелась.

— На, от, — Ирина Владимировна кинула на оградку старую одежду. — Супруга моего покойного, пусть ему на том свете икается. А ты не мнись. Чистое все. Выглаженное. Свое ж вона как изгваздал. Ничего, сейчас в стиралку кину, к утру как новенькое будет…

Чужую одежду Олег надевал со странным чувством общей бредовости ситуации. Чтобы он… вот так… да он…

Под ноги сунулся рыжий кот тех размеров, которые поневоле заставили подозревать, что не все-то так ладно было в роду кошачьих, не обошлось там без рысей.

— Брысь, — не слишком уверенно произнес Олег.

Кошак развернулся и хвост поднял высоко, наглядно демонстрируя, что он думает о всяких там.

Вот зар-р-раза… и еще майка чужая, главное, и вправду чистая, пусть и выстиранная добела почти, оказалась впору. А мягкая. И пахнет травами.

И… может, он головой шибанулся?

Пока ехал?

Или шел?

Не может нормальному человеку нравиться чужая одежда. А Олег вот трогает, щупает… точно, шибанулся. Или зачаровали? Дед сказывал, что с лесовика станется душу подменить.

Он потряс головой, избавляясь от этих чужих мыслей, и решительно в дом вошел.

Пять тысяч… нет, конечно, не деньги. Для него. А вот для местных если…

— Садись. Яишенку будешь? Будешь… куда ты денешься. Разносолов у нас тут немашечки… а она на сальце жареная. Блины утрешние, но уж какие есть. Еще вот мяска сейчас скоренько…

Она говорила и двигалась неспешно, плавно, завораживая. Вдруг показалось, что не было на самом деле ничего-то. Никогда-то он, Олег Красноцветов, не выбирался за пределы деревни. И жил, и живет в старом бабкином доме, вот таком же, с плетеными половичками на полу, с печкою, которую надо бы побелить, с красным газовым баллоном, что прятался за простою двухкамфорной плитой.

Не было.

Ни университета. Ни работы в две смены, когда голова становилась тяжелой и хотелось даже не спать — сдохнуть… ни первых денег.

Ни вторых.

Той удачи, когда Олега взяли в фирму пусть и махонькую, но занимавшуюся делами серьезными. Ни… ничего иного.

— Ешь давай, болезный, — на деревянную доску встала сковорода. Чугунная. С высоким краем, с гладким нутром, где в море растопленного жира плавали белые острова жареных яиц. И сквозь них проглядывали коричневые сухие ломти сала.

Запах шел… одуряющий.

Это от голода. Он ведь только утром и позавтракал, а потому… потому, может, и не великие изыски, так и Олег не сказать, чтобы гурман.

— Ешь…

Ирина Владимировна головой покачала, глядя, как гость её незваный уплетает нехитрый ужин. И подумала, что надо бы весточку Святу послать.

А то ишь, чужаков развелось-то…

Домой я возвращалась часу этак в восьмом, честно отработав полный день. И надобно сказать, гречку ели все, даже Верещагина, выглядевшая донельзя усталой и разочарованной жизнью. На меня она не глядела, в отличие от Синюхина, занявшего место по правую руку Оленьки. Вот он то и дело бросал странные взгляды, хмурился, порой принимался губами шевелить, будто речь тренируя.

И глядеть на это было смешно.

Но я не смеялась. Я сделала, что должно, и домой собралась. Васятка весь извелся от нетерпения.

— В город можно съездить завтра, — некромант вызывался нас провожать, хотя никакой-то в том нужды не было. Места здешние мне были знакомы преотлично, но раз человеку хочется, отчего б и нет. — За продуктами. Если вы не передумали.

Я пожала плечами: с чего бы мне передумывать?

— Тогда, если вас не затруднит, составьте, пожалуйста, список, а то я как-то в делах хозяйственных ничего и не понимаю… — он поглядел на меня.

А я на него.

Васька же не упустил случая ткнуть кулачонком в бок. Вот ведь… я просто так смотрю. Что уже, нельзя поглядеть на хорошего человека? Он даже ничего…

И главное, не отпускает чувство, что где-то я его уже видела.

Где?

— А вы… — он замялся и поглядел на деревню, до которой оставалось всего ничего, вон, и дома видны. Только я с ним туда не пойду. У нас же как, пройдешься разок, так мигом и оженят.

А потом, для полноты ощущений, так сказать, и жизнь придумают. Всенепременно разнесчастную. Буду потом ближайшие пять лет доказывать, что вовсе не было у нас ни брака тайного, ни троих детей, которых мы в детдом отправили, и вообще что человек этот мне сугубо посторонний.

— Вы ведь из местных, да?

— Да, — сказала я, подумавши, что при всей своей тихой прелести жизнь в Лопушках не так и проста.

— Может… у вас какие-то истории есть? Легенды там.

— Хватает, — встрял Васятка, за что заработал щипок. А нечего вперед старших лезть. Но от щипка Васятка отмахнулся. — У нас тут каждый человек, считай, легенда.

И нос задрал.

Мол, вот я как умею говорить. А то, только и умеет, что говорить.

— Даже так? — некромант на Васятку не обиделся, но усмехнулся этак, по-доброму. — Замечательно. Но я, признаться, про усадьбу хотел… одно дело документы, а опыт подсказывает, что порой в них далеко не все попадает.

Я поглядела на некроманта.

На Васятку.

На Лопушки, которые были отвратительно близко, и соврать даже не получится, что идти до них три часа. И опять на некроманта.

— А… что в документах? — спросила я и ресницами взмахнула, как это Ксюха обычно делала, когда желала показаться не очень умною.

— В документах? — он тоже моргнул.

И покраснел ушами.

А Васятка вздохнул этак тяжко, как дед старый, и сказал:

— Своди его к речке, что ли… заодно и поговорите. Про документы.

И отпрыгнул раньше, чем я с затрещиною успела. Ловкий, засранец. Отбежал, язык показал и понесся к деревне, подскакивая, что козел тетки Василисы.

— Извините, — сказала я, чувствуя, что тоже краснею, причем не только ушами, но, кажется, всем своим организмом. — Он… непоседливый. Но не злой. Но к речке могу сводить. Если хотите.

Некромант стал краснее прежнего. Или это просто солнце так высвечивает? Наверняка солнце. Вона, зависло низенько, упреждая, что лето летом, а ночь по распорядку дня все одно положена. Ну, до темноты управимся.

— Хочу, — выдавил некромант. — Если… вы не спешите.

— Куда мне спешить, — я отмахнулась и поспешно, пока не передумала, взяла некроманта под руку. — Мне тут спешить совершенно некуда.

— Тогда… тогда это хорошо.

Он отмер.

И моргнул.

И… и уедет через месяц, забывши, как меня зовут. Сколько уже я слыхала подобных историй, о столичных гостях и девичьих надеждах, которые оборачивались порой серьезными проблемами, причем не только для девицы, но и для всей её родни.

Впрочем, о чем я сейчас думаю вообще?

Это… это день такой. И Ксюха с Линкой… и вообще… мы шли молча, отчаянно стараясь не смотреть друг на друга. Васятка бы посмеялся, когда б увидел.

И не только он.

— А давайте меняться, — предложила я, потому что молчание это сделалось совсем уж невыносимым.

— Меняться?

— Вы мне про документы, а я вам то, что мне тетка рассказала.

Она ведь не говорила, что это — тайна превеликая. А ему, глядишь, и полезно будет. И всем нам, если ту пакость, что в бочаге прячется, извлекут и увезут.

Именно.

— Хорошо, — он вдруг успокоился. — Думаю, это равноценный обмен. Правда… боюсь, что ничего особого не скажу. Поместье это принадлежало некоему Василию Андреевичу Энгельгарту, смоленскому помещику, человеку тихому, о котором известно лишь, что свезло ему взять в жены сестру того самого Потемкина, князя Таврического…

Странно. Одно дело, когда тетушка сказывает, и совсем другое знать, что оно на самом деле было. Или… не было?

Но ведь существовали они…

— Сестру князь любил и жаловал, не забывал, как и детей её. Но вот сам Василий Андреевич оказался человеком до крайности невезучим. Он не пил, не играл… во всяком случае о том информации не сохранилось. Однако и с деньгами обращаться научен не был. Как бы то ни было, вскоре после смерти Елены, так звали его супругу, он распродал большую часть земель, оставивши лишь это вот поместье. А после отписался Потемкину с просьбой приютить сирот.

Существовали.

Точно существовали…

— Потемкин согласился и забрал девочек. Помог устроиться в жизни.

— Добрый? — не удержалась я.

— Да… как сказать… но это к делу не относится, — некромант, кажется, опять смутился. Пускай. Я настаивать на том, что там относится, а чего нет, не стала. — Василий Андреевич преставился, дочери его разъехались по миру. За усадьбой приглядывали, но жить в ней не жили. Вот она и разваливалась потихоньку. Потом революция и смута. Национализация. И возрождение монархии. Про усадьбу совершенно забыли. И деньги на содержание перестали выделяться.

— А чья она вообще? — уточнила я.

К реке мы шли длинною дорогой, чтоб поговорить удобнее было. А то ведь оно как? В Лопушках все-то близко, не успеешь оглянуться, как у реки и окажешься. И что тогда?

Я и вела… как умела.

Умела я по-всякому, но в местах родных любая ведьма в силе прибавляет. Я не исключение. Вот и ложилась тропка под ноги лентою шелковой, петляла, кружила.

— Чья? Сложный вопрос… а знаете, я ведь и вправду, — некромант даже остановился от удивления. — Как-то и не подумал… полагаю, ничья.

— А так бывает?

Ладно, чтобы собака там брошенная или кот ничейный, с котами вообще это обыкновенное дело, коты, они сами по себе, безотносительно человеков существуют. Но вот чтобы усадьба…

— Я наведу справки, — он кивнул, соглашаясь, что мысль эта всецело здравая. — Думаю, что на балансе сельсовета числится. Или горисполкома. Может, под министерством культуры.

Может, и так.

— В теории, конечно, Потемкины могли бы права заявить, документы, подтверждающие право владения Василия Андреевича сохранились… или, возможно, кто-то из Энгельгартов… только зачем?

— Усадьба же.

— Древняя. Почти развалившаяся. Её восстановить надо, а поскольку здание старше двухсот лет, то просто снести и построить новую не выйдет. Историческая ценность. Следовательно, только реконструировать сообразно эпохе. И с разрешения министерства.

Я подумала и согласилась, что этакое счастье и вправду нормальному человеку и даром не надо. С министерством дело иметь — не у каждого человека настолько нервы крепкие.

— Да и… если бы была чья-то, понадобилось бы разрешение хозяев, — добавил некромант. — На исследования в том числе. И стало быть, ничья.

Усадьбу стало жаль.

Немного.

И до реки мы добрались. В этом месте Лопушанка, выбравшись на луг, закладывала на нем петлю, будто норовя оградить этот клочок земли и от леса, и от людей. Она врезалась в землю глубоко и за многие годы вымыла её, обнажив неожиданно крутые глинистые склоны. С дальнего края, неожиданно робкий, подбирался к реке лес. И тонкие хлысты молодых осинок дрожали даже без ветра.

— Красиво здесь, — сказал некромант, озираясь. — А купаться тут можно?

— Тут — вполне. Вон там даже глубоко будет. А вот если выше подняться, тогда уже не надо. Там и омуты, и… старый договор водяницы, конечно, помнят, но… всякое случается.

Помнится, лет этак пять тому заезжие решили в речке рыбку половить. И ладно бы по-людски, так ведь сперва сети, а там и глушануть попытались… в общем, нашли их далеко не сразу.

Разбирательство даже было.

Из самой Москвы приезжали. И тетку вызывали, на установление, так сказать, произошедшего.

— Ясно, — некромант покрутил головой. — Вы…

— Ты.

— Присаживайся, что ли… и рассказывай. Обещала.

Я присела на старую коряжину, что лежала на берегу, сколь я себя помню, и с каждым годом гляделась все более старой, но вот гнить и не думала. Была она сухой и теплой, и потому часто на ней любили греться что прыткие ящерки, что ленивые гадюки.

Надо бы предупредить этих, но я подвинулась и сказала:

— Тоже садись. Здесь тихо, только комары больно наглые. А рассказывать… это я от тетки услышала. Сколько в том правды — не знаю, но… вдруг да поможет.

Глава 16 В которой плетутся заговоры и зарождаются чувства

…как бы это ни парадоксально звучало, но я не злодей. Я просто творчески мыслю.

Из последнего слова одного достойного человека, суд над которым проходил в очень закрытом режиме

Деду ведьма не понравилась бы.

Определенно.

И категорически.

Ведьма была… обыкновенной. Даже не для ведьмы, для женщины, за спиной которой не выстроилась вереница благородных предков. И кровь-то в жилах ведьмы текла обыкновенная, красная. Хотя, конечно, она у всех такая.

Но деду ведьма точно…

А вот Николай разглядывал её исподтишка, радуясь, что ведьма слишком увлечена собственной историей, чтобы это вот разглядывание заметить. И, если вдруг заметит, всегда можно сделать вид, что он не специально, что тоже увлекся.

Историей.

А не вот тонкой прядочкой, которая выбилась из косы и легла, приникла к щеке. И не щекой этой гладкой да мягкой, которую до жути хотелось потрогать.

Не соринкой над бровью.

Не…

— Васятка уверен, что в бочаге клад, — ведьма оперлась локтями на колени, а подбородок на ладони поставила. И майка её короткая, застиранная, задралась. Николай не собирался смотреть, но…

Само получилась.

Спина белая.

Руки вот загорели уже, до темноты, до того цвета, который в обществе почти неприличным считается. А спина белая, молочная и с родинкой. Сквозь кожу проступают холмики позвонков, и вновь же тянет потрогать. Причем желание это яркое, как в детстве, когда ему, Николаше, жуть до чего хотелось потрогать отцовский клинок, тот, на который и смотреть-то было неможно.

— Как ты думаешь, в этом есть правда? — ведьма глянула снизу вверх, и в какое-то мгновение Николаю показалось, что все-то она про него поняла.

И вообще давно знает.

Ведьмы всегда знают правду. А эта…

— Правда? — он сглотнул вязкую слюну и взгляд выдержал. Глаза у неё не чисто зеленые, а будто мозаика из разных оттенков, тут и зелень легкая, еловых лап, и серый полупрозрачный цвет грозового неба, и золотые искры.

И…

И некромант он или поэт недоделанный?

— Думаю, что-то да есть… на самом деле проверить можно. Хотя я не слышал, чтобы с какой-нибудь из племянниц Потемкина несчастье приключалось.

— Я в сети лазила, — призналась ведьма. — Хотела найти что-то… они все живы были. То есть, не сейчас, а тогда еще. В общем, и замуж выходили, некоторые не по разу. Но такого, чтобы умерли где-то… если и умерли, то не здесь. Так что… или там правды нет.

— Нет, — согласился Николай.

И подумал, что, если осторожно вытащить из растрепавшейся ведьминой косы травинку, это не будет понято превратно.

Или будет?

— Думаешь?

— Знаю, — он вздохнул. — Старые рода не любят скандалов. И потому те же слухи о связи Потемкина с племянницами, конечно, до сих пор гуляют. Но Потемкины отрицают их напрочь. А поскольку после смуты многие архивы сгорели, то доказать что-либо невозможно. Не сохранилось ни личных дневников, ни писем, хотя отсылки к ним имеются. Так, разные байки… думаю, самим Потемкиным известно точно, но это дело семейное.

— Значит, клада нет?

Кажется, ведьма несколько огорчилась.

— Пока рано что-то говорить, но само место… аномальное, — признался Николай. — Честно говоря, я думал, что речь идет о слабых возмущениях. Естественные энергетические флуктуации. Такие зоны нестабильного силового поля и в Подмосковье имеются. Изучены и переизучены, но здесь другое. Возмущения, с одной стороны, достаточно сильные, чтобы влиять на структуру аналитической сети, а с другой, лично я их не ощущаю.

Ведьма задумалась.

И сама травинку вытянула.

Жаль.

— Значит, там может быть что-то?

— Вполне.

— И эта история…

— Может оказаться если не правдой, то частью её. Прошлое — сложная штука, — сказал Николай и устыдился этакой банальности. — На деле, та женщина могла быть вовсе не из Энгельгартов. Или из них, но не из основной ветви. Никто ведь не исключал иную родню. Тогда часто бывало, что в дом брали дальних родичей, особенно обедневших. Вот и… или вообще кто-то из любовниц Потемкина. Возможно, что и любовницей стала не по доброй воле. Потому и сбежала.

…судя по всему, не с пустыми руками, но прихватив с собой какой-то серьезный артефакт.

Вот только какой?

И зачем?

— С другой стороны, дом её принял.

И не только дом. Родовые артефакты не давались в чужие руки… хотя… если принять во внимание беременность, смешанную кровь и нарушения ауры… кажется, Николай начинает всерьез обдумывать, что же произошло тогда.

— Тебе еще с теткой Василисой поговорить надо, — ведьма поднялась. — Если кто и поможет, то она.

— А это…

— Линкина матушка. Она тут издревле… то есть, не она, а род её. Но если проникнется, то она родовую память поднимет.

Николай, признаться, удивился.

— Только проникается она редко. Говорит, что дурное это дело, прошлое тревожить. Но если вдруг… попробуй.

— Попробую.

Уходить не хотелось.

Было что-то в этом месте на редкость умиротворяющее. Река. И берега. Запах воды и тины. Стрекозы, что скользили над поверхностью, порой касаясь её. Но тени леса почти добрались до берега, да и солнце покраснело, того и гляди полыхнет закатом.

И возвращаться надо бы.

Не хочется, но надо.

Сеть проверить.

Убедиться, что работает и аспиранты не разбежались. А завтра уже, после того, как первичный этап завершится, можно будет провести глубокое сканирование. И если в бочаге действительно что-то лежит, то…

Экспедиция переставала быть скучной.

Инга смотрела на любовника, раздумывая, что в сущности своей ничем-то он от Красноцветова не отличается. Нет, внешне Белов иной. Стройнее. Изящнее. С претензией на стиль и любовью к дорогим игрушкам. А в остальном обыкновенный мужчина.

Амбициозный.

С переразвитым чувством собственной значимости и выпестованными обидами. И главное, верит же, верит, что она, Инга, влюблена в него. И вот теперь развалился, улыбается собственным мыслям, достраивает воздушные замки.

Пускай.

— Стало быть, уехал, — повторила она, возвращаясь к теме разговора, которая и вправду представляла какой-никакой интерес.

— Уехал, — подтвердил Белов. — С утра и сорвался. Наврал, что отдыхать, да только я для него ничего не бронировал. И секретарь тоже.

— А без бронирования?

— Без бронирования? — Белов снисходительно фыркнул. — Олежка наш и до ветру не сходит без предварительной договоренности. Он уже забыл, каково это, быть нормальным человеком.

И поглядел этак, с чувством собственного превосходства.

Инга погладила руку и отвернулась, скрывая раздражение. От Белова нужно будет избавиться. Нет, не сейчас. Сейчас он необходим и знает это.

Пускай.

— Ты… как? — он решил вдруг проявить заботу.

— Неплохо… беременность состоялась. Конечно, пока не подтвердили. Не подтвердят в ближайшие пару недель, но я знаю, что состоялась. И… сам понимаешь, рисковать я не могу, — она постаралась, чтобы голос дрожал. И на глаза навернулись слезы. — Мне… мне так жаль… но другого способа я не вижу… ты ведь понимаешь, отец…

Её обняли.

Погладили по спине, успокаивая. Зашептали на ухо, что это великая Инги жертва, которую она просто обязана принести во имя чего-то там. Что он, Белов, все понимает… и готов ждать.

Еще бы.

Ему этот ребенок нужен едва ли не больше, чем самой Инге. Конечно, куда слабой женщине с бизнесом управиться? Да самой, чтобы без помощи? Он поможет.

И план этот написан большими буквами на лбу Белова.

Он даже женится. Не сразу, само собой, ведь это будет слишком уж скандально, но потом. Позже. И ребенка усыновит.

И…

Интересно, в какой момент Инга перестанет быть нужной?

— Ты сильная женщина, — сказал Белов, нежно целуя. И Инга поверила бы… не в то, что она сильная женщина. Это она и без Белова знала. В то, что он её любит.

Поверила бы.

Если бы не доложили о маленькой квартирке, которая числилась даже не за Беловым, но за матушкой его. И о девице, что в этой квартирке уже пять лет живет.

Тоже в положении, к слову.

Почему-то последнее обстоятельство раздражало более всего. Ничего. Пускай. Париж и вправду стоит обедни. А Инга умеет ждать.

И на поцелуй она ответила со всею страстью, вложив и накопившиеся обиды, и боль, и все-то, что накопилось. А Белов не понял.

Решил, что это из-за любви.

— Нет, дорогая, — он отстранился-таки. — Это может быть опасно для ребенка… мы должны терпеть.

Инга кивнула. Потерпит. Вообще сейчас хотелось блевать, а не в постели кувыркаться, но это так, жизненные мелочи.

…бабушка еще когда предупреждала, что их дар обратную сторону имеет. Но тогда это казалось мелочью, не заслуживающей внимания.

— А если… — она отчаянно захлопала ресницами, хотя и отдавала себе отчет, что вовсе не выглядит прекрасной или невинной. — Если он… на ней женится?

— На ком?

— На той девице… как её… он ведь поехал за ней! — Инга позволила голосу дрогнуть. — Он ведь… ты же сам знаешь, насколько он упрям. И вполне может решить, что… она подходит ему лучше, чем я.

— Он, конечно, местами еще тот идиот, но…

— Нет, — Инга покачала головой, поморщившись: вот почему довольно неглупым людям порой так сложно объяснить элементарное. — Красноцветов к ней привязан и сильно. А еще полагает себя выше законов. Обещаний. И если решит, что она ему нужна, то ни перед чем не остановится. Представляешь, что будет тогда?

Белов поморщился.

Посторонняя девица в его планы не вписывалась. А Инга, прижавшись к голой руке его, зашептала:

— И сама она… ведь тоже вполне может забеременеть. И как быть? Он откажется от меня. Отпишет все ей… и тогда наши планы…

Она облизнула губы.

— Его надо остановить.

Ну же, Белов.

Ты ведь мужик. Ты должен решать проблемы. И ты клялся, что решишь. Вот только, как многие, когда речь зашла о настоящем поступке, что-то решимости поубавилось. И страшно. Виду не показывает, но ему страшно.

— Надо… решить эту проблему раз и навсегда, — Инга произнесла это жестко, глядя в глаза любовника, который побледнел еще сильнее.

И сглотнул.

Еще один трус на её голову.

— Думаешь, его… а если… он…

— Глупенький, — она ласково погладила его, успокаивая. — Я же не предлагаю тебе пристрелить его…

Белов выдохнул с немалым облегчением.

— Есть иные, куда более мягкие средства… — Инга замолчала, позволяя Белову проникнуться глубиной этой мысли. — Отправляйся следом. За ним. Поговори… выясни, что он хочет делать. Что собирается… и, если поймешь, что план наш… под угрозой.

Она делала паузы, помня, что примитивный мужской разум не способен воспринять большое количество информации сразу.

Белов моргнул.

И вид у него сделался несчастный-пренесчастный. Захотелось отвесить затрещину. И вот этот человек думает власть захватить? Он и в самом деле надеется, что кто-то выполнит за него его работу? Или с Олежкой произойдет несчастный случай? Инга и сама бы не отказалась. Но она была женщиной практичной, а потому несчастные случаи предпочитала готовить загодя.

И теперь поднялась с постели — Белов и не подумал удерживать. А в глазах его мелькнуло что-то… разочарование? Пожалуй. Да, Ингина фигура не может похвастать ни выразительностью форм, ни изяществом.

Она заставила себя выдохнуть, гася раздражение.

Пускай.

Он нужен.

Пока.

— Вот, — Инга вытащила из тайника крохотный флакон, в котором уместились две капли зелья. — Вкуса не имеет, запаха тоже. Стандартными анализаторами, даже расширенного функционала, не определяется.

Белов сглотнул.

И побелел сильнее обычного. Как есть трус. И впору ехать самой, но… после, если Белов не справится.

Должен.

Хотя бы потому, что, если не справится, убирать придется двоих.

— Послушай, — Инга опустилась на край постели. — Я понимаю, что он твой друг и тебе больно даже думать о подобном.

Ложь. Но Белов поспешно кивает, соглашаясь, что дело именно в этом. Она же делает вид, что верит этой лжи. Как все-таки сложно с мужчинами.

— Однако ты сам понимаешь, что еще год или два, и он тебя уничтожит. Он уже начинает сомневаться…

…что свидетельствует о наличии каких-никаких мозгов в Олежкиной голове.

— …а очень скоро страх его, паранойя, выйдет из-под контроля. И тогда… в лучшем случае ты окажешься там, где появился на свет.

…в заштатной деревеньке.

— И остаток жизни будешь перебиваться с хлеба на воду. Ты не хуже меня знаешь, как Красноцветов поступает с людьми, которые вызвали его неудовольствие.

Белов сглотнул, не сводя взгляда с пузырька.

— Он тебя уничтожит. А вполне возможно, что не только морально и финансово, но и физически.

Пальцы скользнули по позвоночнику. Напряжен. И плечи будто окаменели.

— Дело ведь даже не в тебе. Дело именно в нем. Он болезненно подозрителен. Нетерпим. Он полагает, что всего, чего он добился, он добился сам. Что ты — случайный человек в его жизни… и пока еще он готов поддаваться ностальгии, но как надолго его хватит?

— Ты… права, — прозвучало сипло.

Еще бы не была она права. Да на месте Олежки она бы давно уже избавилась от Белова. Слишком много тот знает. Слишком беспринципен, чтобы не воспользоваться этим знанием.

И ворует наверняка давно.

Сперва по мелочи… всегда начинается с мелочей. Но время идет, аппетиты растут. Это тоже нормально. И вот уже он сам себе кажется незаслуженно обиженным. А потому и делит Красноцветовские капиталы по своему разумению.

И знает, что проворовался.

И боится, ибо тоже не настолько глуп, чтобы не понимать: рано или поздно, но все всплывет. И такого Олежка точно не простит.

Хорошо.

И то, что Белов боится, тоже хорошо. Надо только, чтобы этот страх оказался сильнее иного.

— Я не хочу потерять тебя… — Инга старательно выдавила слезинку. — Нас потерять… и как бы ни было мне грустно, но… Олег не должен вернуться в Москву.

— Не должен, — эхом повторил Белов.

— Подумай… если что-то произойдет там, то… во-первых, кто там станет разбираться? А пока тело перевезут… тело должны обнаружить, но лучше, если не сразу.

Средство, конечно, надежное, и найти его не так просто, а спустя сутки, как её уверяли, и вовсе невозможно, но к чему лишний риск?

— К тому времени, как начнется следствие, будет сложно что-либо доказать… да и то… если вдруг… ты ведь знаешь… лучше будет, если и эта девица куда-нибудь… подевается. Тебе самому решать, куда именно.

Она размяла закаменевшие плечи.

— Это… это просто неприятный эпизод… вам ведь прежде случалось обращаться… к специалистам.

Белов вздрогнул.

И обернулся.

Надо же… теперь он не просто боится. Он в ужасе.

— Я понимаю, что времена, когда вы начинали, были… специфическими, — грустно улыбнулась Инга. — Или, думаешь, мой отец свят? Когда-то, к слову, он начинал с другом… с лучшим другом. Я была маленькой, но прекрасно помню дядю Славу. Он был частым гостем в нашем доме.

— И… что произошло?

— Взорвался. Вместе с семьей. Дело так и не раскрыто.

— Ты…

— Нет, конечно. Кто бы мне сказал подобное? Официально списали на Солжевских, мол, были у него какие-то дела общие… может, конечно, и были, но… после того взрыва компанию получил отец. Так уж вышло, что иных родичей у дяди Славы не осталось.

— Это… это… — он замер ненадолго. И встрепенулся, озаренный мыслью. — Почему бы нам тоже не обратиться…

— Потому, — Инга прижала к его губам палец, — что времена уже не те. И специалистов хороших не так и много. А те, которые есть… ты уверен, что они нам помогут и забудут? Что не сдадут Олежке? Или кому-то из кланов? Клановые давно приглядываются к вам. Нет, дорогой, ты должен сам.

Он вздохнул, уже смиряясь.

Пусть плечи все еще и оставались каменными, но Инга поняла: примет. Передумает мысль. Найдет десяток аргументов против и столько же — за. Но он слишком трусоват, чтобы отказаться.

И жаден.

И еще есть та девица, которая слишком уж подзадержалась в роли любовницы. О ней, к слову, надо бы узнать побольше. Только осторожно.

Отец опять же нервничает. Не нужно, чтобы он что-то заподозрил раньше времени. Хотя… не заподозрит. Он, как и многие, полагает, что место женщины — на кухне. Ну или в спальне, если уж приперло.

Инга подавила вздох.

Пускай… терпение и еще раз терпение. И тогда у неё получится. Сперва избавиться от Олежки, с которым в ином случае она попыталась бы ужиться, но он сам не захотел. Потом Белов поможет защитить капиталы от загребущих рук отца. Потом…

Потом — будет потом.

Но обязательно будет.

Глава 17 Где водятся хороводы, а еще принимаются важные решения

Жизнь щедро умудряла его опытом, и на склоне лет он был уже довольно опытным неудачником.

…из жизнеописания одного заслуженного деятеля культуры

Домой я успела до темноты. Некромант, который вновь взялся провожать, до самого дома довел. Я было даже подумала, что стоит пригласить человека на чай, но он спешно отговорился занятостью и сгинул.

Ну и пускай себе.

— Гуляешь? — во дворе меня ждали.

Ксюха устроилась на старой лавочке, почти скрывшейся в зарослях сирени — та разрослась изрядно. А Линка и вовсе на землю уселась.

— Гуляю, — согласилась я. — А что случилось?

— Олежка приехал, — вздохнула Линка и погладила Пирата, который сам под руку сунулся.

— Это который твой?

— Уже не мой.

— Представляешь, из лесу приперся! Пешком! — Ксюха тоже наклонилась и почесала Пирата за драным ухом. — Говорят, заплутало его…

— Странно тогда, что выплутало.

— Он ведь не совсем плохой, — заступилась Линка. — Он… просто бестолковый. И еще сволочь.

— Вот-вот, и говорю, что странно, что выплутало…

— И где он? — я опустилась на лавочку. Надо бы тетке сказать, что я дома, хотя та, мнится мне, и без того знает. Вона, в окне показалась рыжая Васяткина голова. И исчезла.

Теперь точно знает.

— Пока у тетки Ирины остановился, — сказала Линка.

Мы с Ксюхою переглянулись.

Надо же! Тетка Ирина чужаков не жаловала, а тут вдруг…

— И… что?

— Пока ничего, — Линка сорвала стебелек мятлика. — Не знаю… наверное, поговорить все-таки надо. Но не сегодня точно. Пусть немного освоится.

— Прятаться станешь?

Она покачала головой и ответила:

— Не стану. Мама права. Глупо это, бегать. От себя не убежишь, от него… можно, но тоже смысла особо немного. Особенно если дело все-таки во мне и силе. Поговорю. Сперва я, а потом, если не поймет, то и она… просто как-то… я и боялась, что он приедет. И надеялась.

— А чего надеялась?

Линка вздохнула.

— Любит она его, дурища, — ответила Ксюха с обычною своей важностью и для полноты понимания ткнула меня локтем в бок. А локти у Ксюхи, надо сказать, еще те, острые, неудобные.

— Любишь? — уточнила я.

— Не знаю… когда уезжала, то думала, что люблю. Всей душой и вообще. Но все равно все уже. Навсегда. Что… не прощу в жизни. И не хочу прощать. Но и отпустить не могу. А теперь даже и не знаю. И вот как мне быть?

Если бы знать.

Мне-то всяко проще. У меня Синюхин не вызывал ровным счетом никаких эмоций, кроме как сожаления за потраченное время. И чем больше я смотрела, тем сильнее осознавала, какою непроглядною дурой была.

Может, тетка и права?

От мужиков одни беды.

И только Васятка не в счет. И, может, дядька Свят, который скоро вернется и найдет, как поставить этого, заезжего, на место, пусть бы он трижды миллионером был и четырежды миллиардером. И еще дядька Берендей тоже хороший…

Как-то сложно все во взрослой жизни-то…

И я обняла Линку, а она положила голову на плечо. Ксюха же сказала:

— Луна ныне отходит. Может, пойдем на луг? Давно уже не хороводили…

— А и вправду, — раздался теткин голос. — Сходите. Заодно, коль случится, нарвите нивяника, только после полуночи. И гляди, не перепутай с ромашкою!

— Я уже большая.

Она мне эту ошибку до седых волос вспоминать будет, не иначе. А ведь они и вправду похожи!

— Идем, — Ксюха поднялась первой и за руку потянула. — У воды ныне хорошо будет… разве не слышишь?

И я поднялась.

Хоровод…

А и вправду, когда я в последний раз на луг ступала да босою ногой? Когда ловила ускользающую руку подруги, стараясь не разорвать узкий девичий круг? Когда делилась силой, силу же получая, а после, накружившись до изнеможения, лежала на траве и просто дышала, силясь допьяна напиться этой вот ночи.

Давно.

Еще до отъезда.

Москва всем хороша, а вот заповедных лугов в ней нет. И подруг. Те, с кем я водила знакомство, были вовсе не такими людьми, которых хотелось в круг позвать. Линка с Ксюхой ведь вроде бы тоже в Москве были, а… будто за сотни километров. Нет, сперва мы встречались, а потом как-то взяло и закрутило. Сперва дела, потом вранье.

— Идем, идем, — мы обе потянули Линку, которая сопротивлялась, но вяло, без души.

И после, решившись, первою пошла, побежала по улочке.

Я краем глаза заметила мелькнувшую тень, что жалась к забору. Игорек гуляет? Пускай, на луг все одно не сунется. Он все верно понимает.

Новая статья появилась в девять вечера. Нет, Олежка не собирался следить. Он и вовсе чувствовал себя престранно. С одной стороны, уставшим до невозможности, с другой, за этой усталостью скрывалось предвкушение отдыха.

Странное успокоение.

Желание лечь и не двигаться… опоила чем-то, ведьма старая.

Или нет?

Он, вытянувшись на кровати, на старой скрипучей кровати, еще панцирной, с панцирем, что характерно, новым и тугим, поднял руку, убеждаясь, что на часах все камни зелены. И стало быть, воздействия не было.

Мелькнула мыслишка, что не всякое воздействие заметить можно, но Красноцветов её отогнал. Чтоб какая-то сельская самоучка справилась со встроенным плетением «Брегета»? Тем паче не серийным, но авторскою разработкой… не смешно.

Так что… просто усталость.

Воспоминания эти.

В доме их точно так же громко тикали часы. Раздражали несказанно. А тут вот он лежит и слушает. И в голове пусто. Сердце в груди ворочается. И тяжело, и хорошо, и не хочется шевелиться. Но телефон пиликнул, и Олег дотянулся до трубки.

Мало ли…

Дела, они всегда внимания требуют. Впрочем, письма он просматривал одним глазом, а просмотрев, убедившись, что пока не случилось катастрофы, зачем-то заглянул на тот проклятый портал.

В общем, статья и появилась.

И главное…

Харя треклятого некроманта вызвала глухой всплеск ярости, которую Олег выплеснул бы, если бы было на кого. Но не было. На кровать запрыгнула трехцветная лохматая кошка, которая уставилась на Олега разноцветными глазами. Левый был желтым, правый — голубым.

— Ложись уже, — сказал Олег и одеяло приподнял. — Тепло тут.

Странно, но к кошкам он относился куда лучше, чем к людям. Может, в силу их кажущейся независимости и еще ввиду отсутствия обычной для людей подлости.

Кошка осторожно обнюхала одеяло, Олега и после свернулась клубочком, позволив себя прикрыть. А Олег… он снова телефон поднял.

Посмотрел.

Хмыкнул.

Молоденький.

Вот… ему, Олегу, уже почти сороковник… юбилей. Тоже отмечать придется и, желательно, с размахом, чтобы не подумали, будто у него финансовые проблемы. А стало быть, артисты, еда… нужных людей пригласить заранее следует.

От мыслей этих накатила дурнота и головная боль.

В детстве он мечтал, что однажды его день рождения справят так, что об этом все узнают. Вот, сбылось, а радости нет.

Он некоторое время разглядывал фотографию, с неудовольствием отмечая, что парень этот куда как собою хорош. Чувствуется та, иная, кровь. Благородное происхождение прямо на роже написано, в этом вот горбатом носу, который сломать бы. И Олег даже кулак сжал, но кошка заворчала, и он разжал.

В самом-то деле… глупо это.

Паренек… интересно, он Калину любит или так, играется?

С ней-то понятно. Решила, будто с Олежком дальше перспективы нет. Небось, донесли добрые люди про грядущую помолвку, вот и поняла, что отставку дадут. Сама ушла. Красиво. Так, чтоб упрекнуть после не вышло бы, ни жадностью, ни чем иным.

Украшения оставила.

Вот что за баба! Другая бы втрое больше вытянула б, а еще потребовала бы квартирку, обеспечение какое, эта же… не по-людски. Будто с него, с Олега, и взять-то нечего.

— Все они одним миром мазаны, — сказал он кошке, и та заурчала, успокаивая. — Я бы что, обидел бы? А она… вот так узнавать, что тебя променяли на кого-то помоложе, посмазливей — это неприятно.

Где-то в другой комнате заскрипели половицы. И Олег примолк. Но тишина давила, пробуждая воспоминания, от которых он, как казалось, отделался.

— Нет, я понимаю, что и сам хорош… надо было сказать, да только… как-то оно вышло так… — Олег попытался зацепиться за мысль и щелкнул пальцами. — Неожиданно. Нет, Ингин папаша — мужик конкретный. Толковый. И дела я с ним давно вел, но вот чтобы капиталы объединить, так такого не было. А тут… предложил. И я подумал, что мысль-то изрядная. Ему уже под семьдесят. Нет, это, может, и не сказать, чтоб много… хотя… кому вру. Много. Мне вот сорок только-только будет, а порой себя старой развалиной ощущаю. Бывает, проснешься поутру, и сил нет даже встать, не говоря уже о большем. Ему еще муторней. От дел бы отошел, да только кому их передашь? Инга, может, и толковая, а все одно баба… бабу всерьез просто не примут. Вот… а я посторонний. Но если женюсь, своим стану. И дети опять же. Мне пора о детях думать.

Мурчание стало громким, рокочущим.

— Я бы объяснил. Только… неудобно было. Получается, что обманываю. Я же никого и никогда… слово — кремень. Первый раз в жизни такое… я ж всерьез думал на Линке жениться, да как-то недосуг было. А тут Инга… нехорошо получилось. Думаешь, простит?

Он протянул руку, и кошка не стала дичиться, ткнулась в пальцы.

— Упрямая она. Другие вона, готовы были прогибаться, лишь бы не терять местечко, а она упрямая… и оттого обидно. Этот вон, не для неё… небось, Бестужевы поиграться позволят, но не больше. У него тоже невеста имеется, даже если он сам иначе думает. Там, подруга, все куда как серьезнее…

Кошка зевнула.

Человеческие проблемы волновали её постольку-поскольку. То есть, совершенно не волновали.

— Вот слушай… тут не интересно… ага… «кто он, таинственный некромант, завоевавший сердце первой красавицы Москвы»… мягко стелют. Хотя она и вправду красавица редкостная. Мне за неё знаешь, сколько предлагали? Твари! Да я сам кому хочешь заплачу и куплю… я так и сказал… вот, что там? «Пусть не вводит вас в заблуждение кажущаяся простота фамилии. Николаевы — род старый, пусть и никогда-то не обладавший ни властью, ни особым состоянием». Ага… а все одно гонору у них… вот почему у этих родовитых гонору столько? Наделили тебя боги силой? Так не твоя в том заслуга! Уродился ты таким. Повезло. А они… смотрят сверху вниз и еще посмеиваются. Надо мной! Я же все сам, своим горбом, кровью… жизнью порой оплатил. А они посмеиваются.

Кошка уставилась на Олега разноцветными глазами, в которых виделся упрек: мол, опять ты с глупостями.

— Не глупости это… просто… почему одним все с самого маленства, а другие, сколько ни кочевряжатся, а выше головы прыгнуть не могут? Вот… тебе хорошо, тебя это не волнует.

Кошка выпустила коготки, но аккуратно, воздерживаясь от порчи хозяйского добра.

— Так… ага… «вместе с тем нынешний Николаев приходится родным внуком Бестужева. И внуком единственным. Более того, как стало известно из достоверного источника, сам Бестужев неоднократно предлагал внуку принять родовую фамилию, а с ней — и право называться наследником. Однако столь же неоднократно получал отказ». Вот как… упрямый мальчишка, — Олег произнес это с некоторым удивлением. Все-таки отказываться от подобного… Бестужевы — это не просто так. Род старый. Могучий. И прочно вошедший корнями в императорское окружение.

А этот отказывается.

Да спросили бы Олега, он бы… но его не спрашивали.

Кошка вон вытянулась.

— И я вот говорю. Нечего ей ловить. Да, может, за Николаева ей бы замуж и позволили выйти. В конце концов, кто они такие? Я вот про них и не слышал. А Бестужевы — дело иное… тут уж… найдут способ избавиться от докуки. Потому и предупредить надо.

Эта мысль окончательно успокоила.

— Поговорить и предупредить, — Олег Красноцветов прикрыл глаза. Всего на мгновенье. Но сам не заметил, как уснул, под громкое тиканье часов да кошачье мурчание. Сон его был крепок и впервые за многие годы спокоен. Настолько, что, когда в комнату заглянули, Олег и не пошевелился.

Ирина Владимировна подошла к постели, поглядела на кошку, которая стала немного больше, а косматая шерсть её вовсе разгладилась, заблестела.

— Смотри у меня, — старая ведьма погрозила пальцем. — Не переусердствуй… видишь, совсем бедолагу заплутало. Но если человеком остался, то выплутается. А мы поглядим.

Кошка поднялась, потянулась, отставивши пушистый хвост, а после легким прыжком взлетела на грудь спящему. Тот замер на мгновенье, руку поднял, да и уронил, не имея сил. Кошка же растянулась на человеке и, пристроив голову на лапах, вновь заурчала.

Нежно.

С переливами.

— А Васеньке я скажу, чтоб не спешила, чтоб пригляделась… хороший же парнишка, пусть и бестолковенький… и сила вон дареная, но не принятая, видать, и знать не знает, и пользоваться не умеет, — сказала ведьма, проведя ладонью по кошачьему хребту. — Да, пусть приглядится. Чаю, в жертву принести всегда успеют.

Глава 18 В которой герои испытывают радость от встречи с родственниками

Всех повешу и сама повешусь. Буду болтаться на люстре и мешать родственникам смотреть телевизор.

…просто жизненные планы

Хоровод…

Стоило ступить на влажную траву, как меня повело, закрутило, обняло душистым ветром, силой… опомнилась я лишь тогда, когда, совершенно обессиленная, на траву упала.

Рядом рухнула Линка, широко раскинув руки.

— Хорошо-то как, — сказала она.

А я только и сумела, что промычать в ответ. Хорошо. Тело медленно наполнялось силой, той самой, правильной, в которой всего по капле, что тяжести земли, что непоседливости ветра, что лунного света или вот бледно-розового фарфора цветочных венчиков. И вьюнок, зацепившийся за высокие стебли люпина, покачивается, дрожит.

Хорошо.

— Мне завтра вставать рано, — вздохнула я, отчетливо осознавая, что снова не высплюсь.

— Хочешь, подменю? — предложила Ксюха.

— Неа…

Предлагала она искренне, и совершенно точно подменила бы, если б я попросила. Но… подумаешь, не высплюсь. Днем, когда эти ученые, чтоб их, разбредутся по усадьбе, найду в ней местечко потише и подремлю часок. В первый раз, что ли?

А ночи такие вот, ясные, редко случаются.

— Мы все равно к тебе в гости заглянем, — сказала Линка.

— Прятаться будешь?

— Долго не выйдет, — поддержала меня Ксюха. — И вообще, если тебе боязно, давай вместе сходим? Небось, при трех если, то ругаться не станет. Или не сильно станет.

Я кивнула.

Никогда живьем миллионеров не видывала.

— А хочешь, я его приворожу?

Мысль была бредовой, но какие еще мысли могут прийти в голову молодой ведьме, сполна хлебанувшей силы? То-то и оно… у меня-то и своей дури хватает, а вот если с кругом, так вообще…

— Не стоит, — тихо ответила Линка. — Это ведь все одно невзаправду. Да и…

Не договорила, вяло махнула рукой.

— Но знакомиться все равно пойдем вместе, — подытожила Ксюха, а после, закрывая неудобную тему, сказала: — К бате приходил тут один… все выспрашивал, где тут заповедные границы. И кто вообще заповедник устроил. Такой… нелепый человечишко.

— Лысый? — уточнила я.

— Ага.

— Это из «Березовых далей». Компания. Я его тоже сегодня видела. Он там строит чего-то. И тут, думаю, тоже хочет. Во всяком случае, Игорек так считает.

— Тут земля в цене расти будет, — сказала Линка, переворачиваясь на живот. — Раньше все к Москве стремились, но она-то не резиновая.

Мы кивнули.

И тоже перевернулись. Так оно, глядя друг на дружку, разговаривать удобнее.

— Вот… в Москве самой строиться нормально уже не выйдет. Хорошая земля в родовой собственности. А то, что есть, — на многоэтажки да жилые комплексы. Есть, конечно, элитные, да только… со своим домом не сравнится. Поэтому и люди, у которых деньги есть, начали Подмосковье осваивать.

— Мы — не Подмосковье.

— Технически — да, но с другой стороны, если трассу проложат напрямую, то до Москвы ехать — пара часов. А это, девочки, не так и много. Если с третьей, то места здесь и вправду хорошие. Вредных производств нет. Леса стоят. Воздух чистый. Вода тоже… но и не сказать, чтобы совсем глушь. Те же коммуникации частично имеются, а где нет, там и проложить не так дорого станет. Олежка уже строил что-то подобное. Находил деревни, чтоб не так далеко от Москвы или какого другого крупного города… что? У него бизнес. Он меня, конечно, не особо посвящал, но я не дура. Слышала, о чем говорит. Иногда, под настроение, и рассказывал кое-что…

Она вздохнула.

— Так вот, находил деревеньку. Расселял жителей. Многие весьма охотно меняли старые дома без удобств на квартиры, особенно, если не жлобиться. Олег, бывало, и в городе многоэтажки возводил под это дело. Говорил, так оно в конечном итоге дешевле выходит, чем если через городскую администрацию. Вот… и строил на месте деревеньки поселок. Нарезал участки приличные. Ландшафт обустраивал. Дома опять же, индивидуальной планировки. И расходились только так…

— Понятно, — сказала Ксюха. А мне вот понятно не было.

— А если кто-то… не хотел уезжать?

— Уговаривали.

— Как?

— По-всякому, думаю. Сперва торговались. Многим ведь надо было лишь повыгоднее продать старый дом и только. А если уж человек упирался, тогда… у Олежки связей хватало. Одна инспекция, другая… потом стройка начиналась. Редко у кого хватит нервов смотреть, как вокруг все раскапывается. Счета… поселок-то преобразовывался. Там какие-то юридические заморочки, но получалось, что люди становились частью товарищества, а значит, должны были платить, за то же благоустройство территории…

— Сволочь.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ — А то… но все так делают.

— И с нами, стало быть?

— Возможно, — не стала спорить Линка и села. Очарование ночи окончательно разбилось о неприглядную действительность. — К маме тоже заглядывали… не этот, другие… в костюмах. Представились юристами компании. Требовали предъявить договор. И еще уговаривали не упрямиться, показать пример… мол, тогда поспособствуют переносу… переезду…

— А разве… можно?

— Не знаю. Я… я ведь и не жрица пока, а так… может, и можно. Сюда же как-то переехали… если решусь, то мама, конечно, все покажет и расскажет. Только…

— Не решается?

— Страшно мне, — призналась Линка.

И мы согласились. Нам бы на её месте тоже страшно было бы.

— И… что будет?

— В суд повестка пришла. Районный. Там и посмотрим.

Я покачала головой. Времена… вот чтобы жрицу Моры да в суд вызвали? И как они там себе это представляют в конечном-то итоге?

— Ох, девчонки, — сказала Ксюха. — Не нравится мне все это… еще и Беспальный жалобу накатал.

— На меня?

— И на тебя в том числе. Он, оказывается, много на кого писал. Давно. И теперь комиссию создают. Чтобы нарушения расследовать. Отец это с дядькой Ефремом обсуждал.

— А ты подслушала?

— Самую малость. Должны же мы знать, в конце-то концов…

Должны.

Осталось понять, что делать с этим самым знанием.

А домой нас Игорек провожал. Я его почуяла, хоть и держался он в отдалении. И даже поздоровалась издали, хотя Игорек изо всех сил делал вид, что вовсе даже не провожает, что просто гулял он тут, а мы — так, случайная встреча.

Пускай.

Главное, что до дома я добралась, когда уже небо на востоке загорелось золотом. Нет, определенно, с этими ночными походами пора завязывать. А то сила силой, но здорового сна она не заменит.

Тетка уже ждала. И молча поставила передо мной огромную кружку травяного чая.

— Я нивяника принесла, — сказала я.

Рвали вместе. И получился целый пакет, который я заблаговременно с собой прихватила.

— Хорошо.

Свежий хлеб. Желтое масло. И крохкий сыр, который я посыпала солью.

— Теть, а теть, ты про Калинковичи слышала? Что там строят? И у нас хотят?

Она кивнула и присела напротив.

— Ты… Васятку одного больше не пускай ко мне, ладно? А то ведь мало ли. Как-то то ли от разговоров этих, то ли просто от всего, происходящего вокруг, но сделалось мне до крайности неспокойно.

Тетушка лишь улыбнулась и погладила меня по голове. Будто я маленькая. Но именно в тот момент я снова ощутила себя маленькой.

Растерянной.

Несчастной.

На глаза навернулись слезы.

— Справимся как-нибудь, — сказала тетушка. — Чай, не в первый раз.

— Не в первый?

Слезы высохли. Она же пожала плечами.

— Тут место такое, многим нравится. Еще с тех времен, как Лопушки возникли, находились желающие их к себе прибрать. Или думаешь, вольное поселение сильно кому-то по вкусу было? То один боярин подступался, желая помочь с охраною земель, то другой. Да только где они ныне? Лопушки же, вон, стоят. И стоять будут.

Произнесла она с этакой уверенностью, что мне даже полегчало.

Правда…

— А Линкину матушку в суд вызывают.

— Вызывают.

— И еще к дядьке Берендею приходили…

— И не только к нему, — тетушка поставила передо мной сковородку со шкворчащей яичницей. — Ешь, давай, а то там у себя точно завтракать позабудешь.

— К нам тоже приходили?

Яичница была такой, как я люблю, с выжаренным до твердости белком и желтыми озерцами жидкого желтка.

— Приходили.

— И… а я где была?

— В лесу. Брусничный лист собирала.

Так это ж когда было?

— Ко всем приходили. Сперва агентов прислали, чтоб дома скупить. Начали людям рассказывать, будто бы тут трасса ляжет, а еще завод поставят.

— Так ставят же!

— Не завод, а мануфактуру, по переработке растительного сырья, — тетка щелкнула меня по носу. — Травы будут принимать. И, говорят, не только их. Ходят слухи, что вот-вот разрешат в государевых аптеках ведьмиными зельями торговать. Конечно, по лицензии, но все неплохо.

Я кивнула.

Нет, со сбытом у тетушки проблем нет. Скорее уж с нехваткой времени, ибо желающих на её зелья с мазями больше, чем она изготовить способна. Теперь-то, конечно, я помогаю, но… мои — иные. А вот мануфактура… может, съездить и поглядеть?

Сила-то у меня имеется.

Знания тоже, даже со справкой если. Нет, в цех, конечно, не возьмут, а вот на приемку — вполне. На государевых же предприятиях и зарплата неплохая, и соцпакет стандартный. Да и с курсами всегда помогут.

— Вот и я о том же подумала, — сказала тетка. — Люди нужны будут.

Жизнь, кажется, налаживалась. С одной стороны.

— А… эти?

— Ничего. Наши продавать дома отказались. В Калинковичах они подобный фокус провернули, но тут — дело иное. И подход иной надобен. Вот и ищут способы.

— С судом?

— И с ним. Думаю, выдвинут обвинения в некорректном использовании силы.

— Комиссия же… — я помрачнела, как-то с тех самых пор, с неудачной своей защиты, появилось у меня по отношению к комиссиям некоторая предубежденность.

— И комиссии случались… ты маленькая была, не помнишь, как-то Жилинские тут санаторный комплекс ставить хотели. Комиссии, считай, дневали и ночевали. Из самой Москвы являлись, даже государева инспекция две недели жила.

— И?

— Пожила и уехала. А следом и прочие. Не бери в голову, деточка…

Если бы это было так просто.

Появлению дядюшки Николай не обрадовался. Вот совершенно. Зато определенно обрадовалась Ольга Ивановна, которая теперь вилась рядом с дражайшим родственником, что-то вдохновенно ему рассказывая. Дядюшка же, устроившись подле костра, слушал Верещагину превнимательно.

И спрашивал.

И порой ловил тонкую девичью ручку, дабы украсить её поцелуем.

Николай поморщился: вот не было печали. И, наверное, права матушка. Здесь им жизни не дадут. Наивен он был, когда верил в обратное.

— Дорогой племянник! — воскликнул дядюшка и поднялся чересчур уж поспешно, отчего толкнул Ольгу Ивановну и тут же подхватил её, не позволив упасть. — Прошу прощения, я порой становлюсь на диво неуклюж…

Ложь.

Но Ольга Ивановна охотно верит и не менее охотно прощает. И кажется, она вовсе с превеликой радостью осталась бы в дядюшкиных объятьях, ибо глянула на Николая с раздражением: мол, появился и все испортил.

— Дорогой дядюшка, — Николай чуть склонил голову. — Какими судьбами?

— Да вот… выдалась свободная неделька. И дай, думаю, подъеду, навещу… сестрица моя весьма беспокоится…

Оленьку он выпустил.

И улыбнулся.

Этак… хищно весьма.

— Бесконечно рад встрече, — бодро соврал Николай, мысленно от души пожелав дядюшке провалиться. Но тот, что характерно, проваливаться не стал, но заключил Николая в объятья, сдавил так, что кости затрещали, и тихо, на ухо, произнес:

— Прогуляемся?

Гуляли не под ручку, к преогромному Николая облегчению. И дядюшка ступал медленно, старательно, пожалуй, чересчур уж старательно вертел головой, отчего наблюдателю постороннему, если вдруг объявится тот, могло показаться, что интересует Беломира исключительно местный пейзаж.

Или развалины.

— Что-то случилось? — не выдержал Николай, когда довел дорогого родственничка до остатков ограды.

— Не знаю. Пока нет, но… отец опять чудит.

— Матушка предупреждала.

А еще подумалось, что вот он, Николай, пока не объявленный — дед требовал взять родовое имя — но все-таки наследник. И если с ним что случится, то выгодно это будет именно дяде.

— Брось, — тот хлопнул по спине, не сказать, чтобы сильно, но Николай едва пополам не согнулся. — Я тебе не враг.

— Друг?

— И не друг. Друзей у меня в принципе нет, а с тобой мы не так, чтобы и знакомы… родственник. Но вроде неплохой. Да и сестру я люблю.

— Ага…

— Тогда я был молодым и глупым. И еще надеялся заслужить одобрение отца. Вот и… Сашка и тот не решился открыто против него выступить. Но вас поддерживал. Не веришь — можешь спросить у матушки.

— Верю.

— Вот и ладно… понимаешь, пока есть ты, новая надежда рода, от меня он отстал. Но если вдруг что случится, то…

Дядюшка сплел пальцы и потянулся так, что Николай услышал отчетливый хруст костей. Неприятный звук.

— За тебя примется?

— Возможно. Но с меня взять нечего, так что скорее уж за твоих сестер. Они, конечно, женщины, а стало быть, годны лишь для одного…

Николай вспыхнул, но дядюшка поглядел этак, со снисходительной насмешкой:

— Поверь, отец думает именно так. И весьма постарается устроить их счастливую семейную жизнь с тем, чтобы получить как можно больше детишек. А там уж возьмется и воспитывать их. Правильно… а самое отвратное, что теперь он действовать будет исподволь. Научился.

Дядюшка крутанулся на месте, втянув теплый ночной воздух. И замер, застыл, прислушиваясь к чему-то. И столько было в позе его напряжения, что и Николай не удержался, выпустил темную волну силы, которая потекла, полетела… и истаяла, будто не было.

— Нехорошее вы место выбрали, — произнес дядюшка одними губами и отряхнулся. — Будь осторожен… тут… дело такое… тонкое. Идем.

И дядюшка решительно направился к лесу.

К ночному лесу, который и при дневном свете выглядел не особо дружелюбным, а теперь и вовсе казался темною громадиной. Гулко завыл ветер в кронах, закачались ветви старых деревьев. И пахнуло сырой землей, будто упреждая.

— Не знаю, кто из твоих на отца работает, но кто-то обязательно.

— Паранойя, дядюшка?

— Опыт, племянничек. Опыт… он бы не оставил тебя без присмотра. Так что готов поклясться, что кто-то тут да докладывает… и вряд ли девица.

— Почему?

— Потому что отец мой старого воспитания. И считает, во-первых, что женщин для подобных дел использовать подло. Но это ладно, с этим он бы смирился. Но есть во-вторых. В его представлении женщины слишком ограничены. А еще глуповаты, подвержены эмоциям в ущерб делу, да и в целом ненадежны.

Николай фыркнул.

И сдержался.

Ольга Ивановна Верещагина, возможно, не отличалась академическим складом ума, но и вовсе уж глупой она не была.

— Это я тебе так, для понимания полноты ситуации. Именно поэтому он и полагает себя вправе распоряжаться их судьбами, что моей сестры, что моих племянниц. Ведь если человек не понимает сам, как для него лучше, так разве ж можно оставить его без присмотра?

Это было произнесено странно-отрешенным тоном.

— То есть, или Синюхин, или…

— Или я могу ошибаться. Этого тоже исключать не стоит. Но… просто будь осторожен.

— Буду. И… спасибо.

— Пожалуйста, — пожал плечами дядюшка и принюхался. — Ишь ты… волшбу творят. Слышишь?

— Нет.

— Это потому что ты некромант… тоже повезло.

— С некромантией?

— Так бы он тебя еще раньше к рукам прибрал, — дядюшка с легкостью перепрыгнул через ограду. И все-таки… все-таки что-то этакое Николай ощутил.

Не волшбу, а будто… будто песню леса.

Далекую.

Едва различимую. То ли звон, то ли стон, то ли шелест крыльев. Или все вместе и сразу. И девичьи голоса вплетаются в эту вот музыку ночи, дополняя её.

Николай закрыл глаза и сделал вдох.

Воздух сделался влажным, густым, и пился, что вода родниковая.

— Хорошо здесь, — сказал дядюшка тихо и печально.

— Хорошо, — согласился Николай, стряхивая оцепенение. — Тут… речка недалеко, если хочешь.

— Отчего бы и нет… текущая вода — это хорошо… возле текущей воды подслушать тяжело.

— Все-таки паранойя.

— Все-таки опыт.

И до самой реки дядюшка ни слова не сказал. Так и шли, то ли лес слушая, то ли друг к другу присматриваясь. Следовало признать, что в сумраке дядюшка гляделся весьма себе органично, вписываясь и в лес, и в сам это странное непонятное место. Он двигался с той легкостью, которая выдавала немалый опыт подобных прогулок. И Николаю приходилось выкладываться, чтобы просто не отстать.

Остановился Беломир Бестужев у речушки. Правда, ведомый одному ему понятною дорогой, выбрался он вовсе не туда, куда ведьма водила. Нет. В этом месте река прорезала землю глубоко, ушла на самое дно расщелины, укрывшись под пологом растопыренных корней. И те, темные, переплелись сетью, защищая драгоценную воду от лунного света.

Тут было тихо.

И даже ветер замолчал. Где-то далеко тревожно ухнул филин.

А нога провалилась в мягкий мох по самое колено. Но хуже всего, что Николай ощутил знакомый отклик.

— Стой, — сказал он напряженно.

Темная сила его растеклась, чтобы впитаться в землю.

Мох.

И корни.

И кости там, ниже, под корнями. Множество костей, в которых сохранились капли недожизни…

— Назад, — сипло произнес Николай, отступая.

— Чуешь?

Дядюшка втягивал ночной воздух, чтобы выдыхать его громко, сипло.

— Здесь… Старое святилище. Неподалеку.

— Святилище?

— Морриган. Или Мораны. Моры. Белоликой… у неё много имен. И много святилищ, правда, редко какое остается живым. Но ты прав, дальше соваться не след. А вот рядом… самое оно место. Сюда он точно не сунется.

— Дед?

Николай огляделся. И плечами повел. Надо же… святилище. А почему в сопроводительных документах о том ни слова? И когда снимали план местности, когда проводили рекогносцировку, никто и словом не обмолвился о действующем — а он теперь слышал отклик — святилище Моры?

— И его… у моего отца есть старый… не знаю. Не друг. Это не те отношения. Но и слугой его назвать будет неправильно, — дядюшка опустился на покрытый мхом ствол и погладил его нежно. — Когда-то, в годы молодые, отцу пришлось выполнять… некоторые поручения императора. Именно тогда он и обзавелся кровником… из народа холмов.

Николай вздрогнул.

— Матушка не говорила.

— На самом деле теперь я думаю, что Игнат, — полукровка, все-таки истинный д’харэ скорее сожрал бы собственный язык, чем пошел бы служить человеку. Да и спустя годы от человека его вовсе уже не отличить. Вполне возможно, отец оказал услугу Темному двору, за что и получил столь… специфический подарок. Но служит он верно.

Кости ворочались там, в глубине, спеша выбраться к тому, кто способен услышать их.

— И сделает для отца все.

— В каком смысле?

— Во всеобъемлющем… — дядюшка наклонился, чтобы вытащить из-под штанины узкий клинок. Он провел по кромке пальцами, будто странным этим образом желая проверить её остроту. Цокнул языком. И перерезал запястье. — Кровью клянусь, что ни мыслью, ни словом, ни делом не желаю вреда тебе и сестрам твоим, равно как и моей сестре. Что не стану действовать ни тайно, ни явно против вас, без вашего на то согласия.

Кровь упала на мхи.

Потекла.

— И пусть место это будет мне порукой.

Кровь уходила глубже.

И кости затихли, а Николай ощутил присутствие чего-то несоизмеримо более древнего, чем все, чего ему доводилось касаться. И это вот, древнее, пробовало кровь.

Смотрело.

А дядюшка протянул клинок.

— Я слишком долго бегал… и понял, что устал. Да и не так много мне осталось.

Нож был небольшим, удобным для тайного ношения. Рукоять его, согретая теплом человеческого тела, сама легла в руку. А клинок вспорол кожу, выпуская кровь.

— Тебе, — только и сказал Николай, чувствуя, как с кровью тянут и силы. По капле, по струйке, по… в какой-то момент даже показалось, что вот сейчас выпьют досуха, но нет. Кровь остановилась сама собой. А сила… опустевший источник вновь наполнялся чернотой и столь быстро, что Николай даже испугался: справится ли.

Справится.

— Я позволил ему изуродовать себя… и Сашку… Наташа оказалась умнее нас обоих и вовремя сбежала. Но вернулась она зря. Все-таки женщины слишком жалостливы. Пускай. Теперь нельзя допустить, чтобы он подмял и вас.

Дядюшка погладил руку, на которой истаивал шрам.

— Хуже то, что у Сашки, кажется, был ребенок. И я по глупости своей проболтался о нем. И теперь нужно найти его раньше, чем сделает Игнат… найти и перепрятать. Поможешь?

Николай кивнул. Можно подумать, у него выбор имеется.

Глава 19 Где колка дров оказывает целебное воздействие на разум человеческий

Мужик сказал — мужик сделал. Поэтому мужики такие тихие и молчаливые!

Народная мудрость

Разбудил Олега петух. Громкий голос его проник сквозь деревянную стену, подушку, разбивая такой хороший спокойный сон.

— Твою ж… — Олег попробовал перевернуться на второй бок. Кровать заскрипела. Прогнулась. Тотчас стало жарко.

И неудобно.

И петух опять заорал.

— Вставай уже, — крикнула хозяйка. — Завтрак готов!

Завтрак.

Вставать.

Олег спросонья не сообразил даже, где находится. А поняв, мотнул головой и сел. Это ж надо… стоило бы охрану взять. И с охраной уже… охрана точно лишнею не будет.

Пашке позвонить опять же.

И…

Он потер сонные глаза и зевнул. Почему-то думалось обо всем лениво, отстраненно. И мысли эти продолжались уже за столом. Петух вновь завопил. Вот это голосище…

— Дров наколи, — велела хозяйка, выставляя крынку с молоком, тарелку, на которой высилась стопка пухлых блинов. Рядом встали миска со сметаной и вторая, с вареньем. — Ешь хорошо, а то до обеда я на огороде.

Олег кивнул.

Колоть дрова он совершенно не собирался. Но в какой-то момент вдруг обнаружил себя подле сарая, с топором в руках. Топор был старым, но наточенным до того, что в полено входил с легкостью, разделяя его на ровные чурочки.

— И что я творю? — поинтересовался Олег у кошки, которая растянулась на поленнице, поглядывая на человека с обычной кошачьей снисходительностью. — Занятия другого нет?

И не ответив себе, поднял топор, чтобы с каким-то воистину мазохистским удовольствием опустить на полено. Правда, на сей раз то не распалось пополам, но вцепилось в клинок.

— Вот так… — Олег хмыкнул.

И потянул за топорище.

А ведь не забыл… дома-то колоть приходилось часто. Старая печь требовала много дров, и даже зимой, когда топили не ими, но кусками жирного черного торфа, тетка все одно подкидывала дрова. С ними огонь живее.

К чему это?

Чурку он разбил на куски и уже на кошку глянул, мол, видишь. Могу еще.

Кошка отвернулась. Паскуда, как и все бабы. Но думалось об этом без обычной злости, да и вовсе, словно… словно и она, и раздражение, накопившееся за годы, и все-то, что было, ушло в топор. А потому Олег с радостью поставил новую колоду, замахнулся и ударил с коротким хеканьем. И снова, и снова… и, кажется, именно этого ему и не хватало.

Дурь, конечно.

Остановился он, лишь когда солнце поднялось уже высоко, зависло, приклеилось к небосводу. Палило нещадно. И пот тек по шее, спине и животу. Этот пот напрочь пропитал старую майку, выданную хозяйкою. И штаны тоже. Еще хотелось пить.

Олег огляделся.

И застыл.

— Доброго дня, — в старом платье, бледно-голубом, с вышивкою по горлу, Калина гляделась до странности незнакомой. Темные волосы свои она заплела в косу, которая выглядывала из-под соломенной шляпы.

— Доброго, — голос почему-то был сиплым.

— Пить хочешь? — она склонила голову к плечу.

— Хочу.

Пальцы вцепились в топорище. И пришлось сделать над собой усилие, чтобы отпустить топор. Не хватало… Олег вогнал его в колоду.

И сделал шаг.

А она подала высокий кувшин, до краев наполненный ледяною колодезной водой. Стоило сделать глоток, как занемели зубы, а горло и вовсе перехватило.

— Осторожно, — сказала Калина, глядя куда-то в сторону. — А то ведь и застудиться недолго.

— Не… застужусь, — Олег допил-таки до дна, ибо вода эта оказалась вкусной до того, что оторваться было невозможно. И ничего-то вкуснее он в жизни не пил. — Как-нибудь… спасибо.

— Пожалуйста.

Она оглядела двор, засыпанный ровными… почти ровными, все-таки давно он ничем-то подобным не занимался, чурочками.

— Помочь?

— Если не затруднит.

Олег и сам бы справился. Но тогда она уйдет. И… и где искать? И надо ли? Вот она, рядом, стоит, пахнет цветами и сеном, свежескошенною травой, что только начала вялиться на солнце, дымом и треклятой деревней, которая что-то этакое задумала, а что — не понять.

Калина вошла через махонькую калитку, которую Олег только и заприметил. Присев, она стала собирать чурки, которые с видом пресосредоточенным укладывала уже на поленницу.

— Ты… ушла.

— Ушла, — не стала отрицать она. — А ты пришел.

— Пришел.

До чего глупый разговор получается. Олег ведь иначе хотел.

— За мной? — она посмотрела в глаза, и он не выдержал, отвернулся, чувствуя, как вспыхивает знакомой злостью. Правда, и сгорела она быстро.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ — Сам не знаю.

— Ты жениться собрался.

— Собрался. Я должен был сказать. Извини.

— Ничего, — она отряхнула соринки, прилипшие к подолу. — Я понимаю. Это нужно для дела. Для бизнеса. За ней капиталы отца… перспективы… так?

Олег кивнул.

И ведь он собирался говорить вот это вот! Про капиталы и перспективы, про жизненную необходимость, про то, что серьезные люди не заключают браков по любви. И вообще, брак в первую очередь — сделка, а потом уже все остальное. А любви вовсе не существует. Ему самому все это казалось убедительным. А теперь вот, когда Калина говорила, куда-то вся убедительность взяла и подевалась.

Куда?

Чувствует себя дурак дураком. И мальчишкой, с которым случилась первая трагичная любовь. Хрен его знает, почему трагичная, но…

— Я бы только мешала вам, Олег. Ты, конечно, предложил бы мне… что?

И вновь смотрит прямо и строго, как первая учительница, которая, казалось, всех-то насквозь видела, а Олега — так особенно.

— Квартиру и содержание? Правда, как-нибудь так, чтобы никто не узнал, ведь ни к чему скандалы, верно? Тихое карманное существование в роли твоей игрушки? С ожиданием, когда я надоем.

— Ты…

— Игрушки надоедают. Даже самые любимые, — покачала головой Калина. — А еще твоя супруга…

— Еще не супруга.

— Объявление уже вышло. И отступить тебе не позволят.

Её улыбка была печальной и светлой.

— Не простят, если отступишь. И ты это знаешь. И я знаю.

Олег заворчал.

И ничего не ответил.

— А стало быть, в твоей жизни есть другая женщина. Я видела её. И она не потерпит соперниц. Любовниц, быть может. Таких, которые случайные. У всех ведь бывают слабости.

— Я тебе не изменял!

Сказал и вспомнил… вспомнил, за что стало стыдно тотчас, будто он, Олег солгал. И ведь врать-то приходилось. Любому взрослому человеку приходится врать. А все одно…

— Ты же от меня ушла и вот… — получилось, будто он оправдывается. Какого вообще он должен перед ней оправдываться?

— Это даже хорошо, — Калина подняла длинную щепку. — Поверь, тебе стоит вернуться.

— А если не хочу?!

— А чего хочешь?

Вчера он точно знал, чего хочет, сегодня же… вздохнул и сказал:

— Поможешь машину найти? Завтра… с утра если, а то сегодня вот дрова надо… я обещал. А Олег Красноцветов слово держит. Но завтра ведь поможешь? Машину найти?

Почему-то ожидал, что Калина откажет, но она кивнула. И добавила:

— Все одно не задерживайся надолго. А то ведь и навсегда застрять можешь…

…почему-то прозвучало угрозой.

На завтрак я сварила гречки. Нет, на самом-то деле, что еще варить, если варить больше нечего? И если Оленька Верещагина нос кривила, то прочие, включая мрачноватого типа, который представился Беломиром, ели спокойно, с пониманием.

— Только не говори, что на обед тоже гречка будет! — Оленька бросила тарелку на стол, и та зазвенела, закачалась, но была остановлена крепкою рукой.

— Больше нечего.

— Найди чего! — Верещагина топнула ножкой. — В конце концов, это… это невыносимо! Беломир, скажи ей…

— Скажу, что любые трудности закаляют, — сказал Беломир, усмехнувшись. — А уж гречка — сильнее прочих.

Закаляться гречкой Оленька не желала и, громко фыркнув, исчезла в своей палатке.

— Извини, но в город получится только после обеда… сеть надо свернуть, уж больно нестабильна, — некромант смутился.

А я кивнула.

После обеда, так после обеда. Помнится, наш шеф готовил свекольное гречотто, немалой популярностью пользовалось. Вот и попробую. Потом. Позже. А пока… глаза слипались, и зевок я с трудом сдержала. Посуду и вовсе мыла, засыпая на ходу.

Стоило бы домой пойти, но тратить время на дорогу показалось глупым. Я обошла лагерь, с завистью поглядев на аккуратные палатки. Подумала даже, что можно забраться, нет, не к Оленьке, а к Важену, но не решилась. А вот огромный куст старого шиповника поднял ветки, пропуская меня в колючее нутро.

И опустил.

Повинуясь слову, зашевелилась лебеда, поползла звездчатка, укладываясь мягким пушистым ковром. И тень старой стены укрыла меня от солнца. Я бросила на землю старое покрывало.

В конце концов, в годы юные я любила дремать вот так, забравшись в кусты.

И лето на дворе.

Тепло.

Не простыну… не должна, во всяком случае. Жаль, подушки с собой не прихватила. Правда, и так сойдет. И из земли, словно отозвавшись на мысли мои, вынырнул корень, выгнулся, подставляя себя мхам, что оплели его густою сетью.

— Спасибо, — сказала я и погладила корень, чей бы он ни был.

В сон я провалилась сразу.

И сперва тот был вполне себе обыкновенен, полон разорванных картинок и ускользающих мыслей, что потянулись в сон оттуда, из мира яви. Но они исчезли и…

…у деревьев тоже есть память.

И листья зашелестели над водой пруда. Тот вовсе не походил на нынешний бочаг, но был вполне обыкновенным прудом, из тех, которые часто создавались человеческими руками. Этот пруд имел свое место в саду, и вода качала тяжелые листья кувшинок. Под ними ниже мелькали тяжелые туши карпов, что порой поднимались к самой поверхности. Корни тополя пили воду. И помнили вкус её, слегка застоявшейся, самую малость тронутой цветением. Пруд тоже нуждался в уходе, как и сад.

— Госпожа, выпейте, — донесся голос словно издали. И тополь зашелестел. — Госпожа, вам нужно думать о ребенке…

— Я его не хочу, — ответила госпожа. И голос её показался напрочь лишенным жизни.

— Но он есть.

— Я его не хочу.

— Не упрямьтесь, выпейте.

— Зачем?

— Это укрепляющее зелье… если не хотите думать о ребенке, подумайте о себе. Он тянет из вас силы.

Во сне я увидела и эту женщину, в темном платье, довольно просторном, но не скрывающем округлившегося живота её. И вторую, в простой одежде.

— И, если не поддерживать их, вы умрете.

— Так будет лучше.

— Для кого, госпожа?

— Для всех.

Она была красива, эта девушка. Настолько красива, что, пожалуй, могла бы составить конкуренцию Калине. Только красота не принесла ей счастья. Я это знала. Там. Во сне.

— Ненавижу, — произнесла она не слишком уверенно.

— Кого?

— Всех. И тебя тоже.

— Меня-то за что?

— Ты ему служишь… молчи. Не отвечай. Не унижай меня ложью. Он велел тебе помогать, верно?

Та, вторая, отвернулась, скрывая раздражение, что промелькнуло на лице её.

— Видишь, я не так глупа, как тебе казалось… давай свое зелье.

Женщина протянула хозяйке кубок. И та осушила его одним глотком.

— А теперь иди… Иди! — она выкрикнула это, заставив меня вздрогнуть. И та, вторая, не посмела ослушаться. Она отступила в тень, оставляя подопечную наедине с собой и темною водой.

— Ушла? Ушла… недалеко… конечно, кто позволит мне… думает, я глупая, — женщина опустилась на корточки и протянула руку. Вода пришла в волнение, по поверхности побежали темные круги. — Думает, не понимаю… все понимаю. Мне позволено думать, что я ушла… скрылась, спряталась… кто мне позволит уйти далеко? Нет, он придет… когда срок наступит, он придет.

Я увидела вдруг отражение в воде, увидела её глазами и ужаснулась тому, до чего страшна вдруг стала эта женщина.

— И я буду ждать… я найду на вас управу. На вас всех.

Она оторвала взгляд от темной поверхности и, уставившись на меня, сказала:

— А подглядывать нехорошо!

Еще и пальцем погрозила.

Вечером мы сидели на старой лавочке, которая была не чьею-то, но общею, прячась в остатках старого сада. По-за кронами яблонь виднелись развалины дома, и впервые я подумала, что этот самый дом кому-то ведь принадлежал.

А кому?

И почему меня это волнует?

Мы сидели, Линка задумчиво грызла семечки, Ксюха глядела на небо, где уж высыпали первые звезды, а я рассказывала тот сон, пытаясь хоть так убедить себя, что не имеет он значения. Мало ли, что ведьме присниться может. Тетка наговорила сказок, потом я еще её рассказ повторила некроманту, и Васятка с его кладом заклятым, вот и сложилось одно к одному.

— Вот как, значит, — Ксюха коснулась моей головы. — Надо к бочагу идти.

Я вздрогнула.

Вот чего-чего, а возвращаться в лагерь совершенно не хотелось. Нет, никто-то меня не обижал, даже Верещагина сделала вид, будто совершенно меня не узнает и вообще негоже человеку важному обращать внимание на какую-то кухарку. Синюхин последовал её примеру. Некромант объявился только под вечер, после долго-долго извинялся и клятвенно пообещал, что вот прямо с утра мы в город и отправимся. Я сделала вид, что верю, и накормила его гречкой.

Просто гречкой, поскольку тушенки тоже не осталось.

— Сегодня?

— Нет, сегодня не выйдет, — Ксюха покачала головой. — Надо, чтобы луна ушла, тогда и пойдем. На полную луну не всякую воду услышать можно…

Где-то за оградою громко завыл волк.

— Слышала, Игорек вернулся, — встрепенулась Линка, отсыпав мне семечек.

— Вернулся.

— И как?

— Да… ушла любовь. К лучшему, — почти не покривив душой ответила я. Было все еще немного обидно, хотя разумом я понимала, что обида эта — пустая. И радоваться надо бы, что Игорек образумился.

— К папке опять приезжали, — Ксюха протянула руку. — Какие-то… важные. Маги. Силой так и плескало, стало быть, не захотели скрываться. Себя казали.

Она поморщилась.

— Говорили, что он себя ведет неправильно.

— А он?

— Сперва слушал, а потом пообещал голову оторвать да прикопать в лесочке.

Мы синхронно кивнули, согласившись, что мысль в целом дельная.

— Только вот не отстанут. Там один еще ко мне подходил. Знакомиться хотел, — то ли пожаловалась, то ли похвасталась Ксюха. — Звал покататься.

— А ты?

— Сказала, что уже накатанная по самое не могу, — Ксюха тряхнула головой, и тяжелая коса её сама собой рассыпалась на тонкие пряди. Волосы Ксюхины в лунном свете гляделись серебряными, что ожившая вода. И потекли, потянулись к земле. А под ногами заворочались, оживая, травы. — Посмеялся еще… но… папенька сказал, чтоб осторожнее были. И не гуляли по одиночке.

— Думаешь, рискнут?

Линка высыпала недоеденные семечки и руки отряхнула.

— Не знаю… не нравятся мне они.

А я поежилась. Стало вдруг холодно, и холод этот шел будто бы от земли, чего быть не могло.

— А твой как? — сменила тему Ксюха, расчесывая волосы костяным гребешком. И капли падали на листья, на травы, пригибая их, чтобы напоить иною, заговоренною силой. — Зачем вообще одна сунулась.

— Не знаю. Просто… правильно так было. Я поняла, что правильно. А он странный совсем будто… пришибленный какой-то. Сам на себя не похож. Дрова у тетки Иры колол, — Ксюха поймала каплю на ладонь и к губам поднесла. — Чтобы он и дрова… и главное, неплохо колол. Сказывается сноровка. А еще, думала, как меня увидит, так разорется.

— А он?

— Не разорался. Вообще никак… будто не было ничего.

— Может, его тетка чем своим попотчевала? — предположила Ксюха и мне протянула горсточку капель, больше похожих на крохотные жемчужины.

— Да нет, не похоже, чтобы замороченный. Замороченные — они соображают туго, и говорят не так. Он же нормальный, только… не пойму пока.

— Но договорились-то до чего?

— А ни до чего, — Линка обняла себя. — За машиной просил провести. Но завтра почему-то. Сегодня, мол, с дровами надо разобраться. Чтоб когда машину и на дрова какие-то… может, я ему в голове чего повредила? Но я ведь не нарочно!

Ксюха погладила Линку по руке, успокаивая.

— Завтра вместе и сходим. Вместе!

Линка кивнула, соглашаясь.

— Даже разговора толкового не вышло. Но уезжать отказался. А у него там свадьба. И невеста такая… думаю, скоро заявится. Или пошлет кого.

— Пусть шлет, — великодушно разрешила Ксюха. А потом ко мне повернулась: — Скажи тетке, что ручьи волнуются, что… срок пришел. И вода устала хранить чужое.

Глаза её расширились, а зрачки и вовсе растеклись, оставив от радужки тончайшую полоску. Дыхание участилось. Ксюха вцепилась в мою руку и стиснула так, что кости затрещали.

Нахмурилась Линка.

— Вода… вода жалуется… кто-то травит… травит воду, травит лес… плохо, плохо… — она вцепилась в это слово, повторяя его вновь и вновь. И мне стало страшно: вдруг да она такой и останется.

Но нет, Ксюха моргнула.

Качнулась было, но мы с Линкой её удержали.

— Что? — тихо спросила Линка.

— Вода… жалуется, — Ксюха отерла лицо, и с рук её посыпались темные капли-бусины. Они летели на землю, чтобы войти в неё. И тотчас я услышала плач трав.

Тонкий.

Надрывный…

— Надо, — Ксюха поднялась. — Отцу сказать… кто-то… воду травит… родники…

— И тетке, — я попыталась поделиться силой своей, но травы, еще недавно густые, темные, полегли желтыми стеблями.

Нет, они не совсем мертвы, отойдут, но…

— И матушке, — Линка тоже поднялась. — Ишь, придумали… если леса не станет, то статус заповедника можно будет снять. А лес уйдет, и… оборотни уйдут.

Словно отзываясь на слова её, печально завыли волки.

— Не уйдут, — Ксюха мрачно тряхнула головой. — Кто им позволит. И лес попорядкуем. Отец найдет, где неладно.

Вот в этом я не сомневалась.

Глава 20 Про живых, мертвых и тех, которые посередине, повествующая

Самые интересные истории те, которые никому-то и рассказать нельзя.

Жизненное наблюдение одного очень опытного репортера

К тетке я пробиралась бочком, осторожненько. Не то чтобы мне запрещали гулять, скорее уж я опасалась разбудить Васятку, который ныне был более тихим, нежели обыкновенно, что и вызывало некоторые опасения.

Тетка, как я надеялась, не спала. Сидела у окна, распустивши волосы, их и чесала простым гребешком. Гребень-то простой, а вот волосы — тяжелые, когда-то светлые — я помню — ныне они потемнели, и появились в косе первые серебряные нити, которые её ничуть не портили.

— Нагулялась? — поинтересовалась тетка тихо.

— Ага…

А маму я не помню. Вот совершенно. Нет, тетка показывала мне снимки и её, и её со мною, и нас втроем. Но… снимки — это совсем-совсем не то. Так что, матушку свою я не помню.

Косу же теткину — распрекрасно.

И голос её звонкий. Смех… она давно не смеялась. Почему?

— Ксюха сказала, что родники травят. И лес тоже травят, — сказала я, удержав вопрос, задавать который права не имела.

Тетка нахмурилась.

— Она видела. И… вправду травят. Ксюха воду позвала, и та черной с волос скатилась, — все-таки рассказывать я не умела. — А Линка думает, что собираются лес извести. Лишить статуса заповедника, а там оборотни уйдут и нас всех…

Я махнула рукой.

Стало грустно.

Надо же, было время, когда я полагала Лопушки самым что ни на есть крайним краем мира, за который дальше и падать-то некуда. Мечтала уехать. Сбежать и никогда-то не возвращаться. Вот ведь… а теперь страшно от мысли, что у тех, у других, может получиться.

— И еще сказала, что срок пришел. Вода устала хранить. А что — не сказала. Там и вправду клад? В бочаге? — последние слова я произнесла вовсе шепотом.

Вдруг да Васятка сквозь сон услышит. Слух у него больно избирательный.

Тетка усмехнулась.

Вздохнула.

И тихо произнесла:

— Пойдем, покажу что-то… — она поманила за собой.

Вышли мы в пристройку, где тетка травы сушила. Не только сушила, конечно, еще разбирала, сортировала, терла и составляла настои, варила зелья, мешала мази… здесь было тихо и пахло теми же травами, особенно сильно — ромашкой. Вечно она все иные запахи перебивает.

Тетушка указала на рабочий стол.

— Что вам про немертвую силу рассказывали?

Я поерзала.

Неожиданная тема. Нет, рассказывали, конечно, что случалось магам баловаться с силой запретной, но было сие во времена давние, когда особых законов, которые хоть как-то ограничивали бы силу магов, не существовало. Не говоря уже о том, что большая часть магов принадлежала к знати, а у знати с законами и ныне сложно.

Ну, то есть, официально хорошо.

А на деле…

— Есть сила живая, которая исходит от живого, — сказала я, вспоминая основы. — Это вода и ветер, и прочие стихии. Сам мир создает энергетическое поле. И люди, как и некоторые иные существа, используют его.

Тетушка кивнула.

И почему я чувствую себя двоечницей?

— А есть сила обратная, сила распада или смерти. Когда кто-то умирает, происходит энергетический выброс. Высвобождение внутренней энергии человека. Ну или иного существа. Но человека чаще. У него… структура сформирована.

— Душа, — поправила тетка.

— Нас учили, что дело в большей сложности энергетической структуры тонкого тела, и как следствие — накопленной им энергии, — выдохнула я цитату из учебника.

— В душе, стало быть, — тетка улыбнулась. — Вечно они все усложняют. Но да, эту энергию тоже можно использовать, что и делают некроманты…

— Или жрицы?

— Отчасти, — тетка подняла на ладони склянку с чем-то темным и густым. — Прежде считалось, что эта, темная сила, есть воплощенное зло. Но после Великой смуты, когда… много чего случилось, престол занял не просто человек царской крови, но некромант. Соответственно, волей-неволей пришлось пересмотреть некоторые старые догмы.

И силу темную провозгласили частью божественного промысла. А потому не в воле человеческой её отрицать. Как-то так. Признаться, на парах по богословию и натурной философии я спала. Главное, что некроманты более не считались отродьями тьмы.

В глазах закона, во всяком случае.

— Интересно, что решение это было на диво удачным. Темная — не значит злая… это настойка чернокореня на козлиной крови. И темной силе. Она остановит гниение раны. Любой раны. Чаще всего используют при ожогах, когда поражена большая площадь. Самое сложное при таких травмах — не допустить сепсиса. Организм ослаблен. Ворота инфекциям открыты. И даже стерильность помещений не всегда спасает. А вот настойка чернокореня на козлиной крови — вполне.

Она подняла другую баночку.

— Это омела, вновь же с кровью мешаная. Капли хватит, чтобы парализовать человека… обычно используют куда менее концентрированный раствор. Вызывает стойкую потерю чувствительности, что идеально при серьезных открытых ранах. А вот если добавить темный мох и вороний глаз, получится сложный яд, который используют при лечении онкозаболеваний. У него интересное свойство. Чем выше скорость метаболизма, тем сильнее поражение… впрочем, есть и куда более новые разработки.

— Я поняла.

Нам тоже рассказывали. И про медицину, где некромантия пришлась на удивление к месту, и про очистку территорий, зараженных темными энергиями, и про курганы, проклятья, про… про многие иное, где сила мертвая справлялась лучше живой.

— Хорошо, — тетушка поставила склянку в коробку. Вот ведь, а я и не знала, что она такие зелья делает. Впрочем, вряд ли сама, она-то как раз обыкновенная ведьма. Стало быть, с матушкой Линкиной.

И… что с того?

Ничего, пожалуй.

— Но что есть немертвая сила? — повторила она вопрос.

— Ну… исторически… описано всего несколько случаев, когда человек живой, одаренный, пытался продлить свое существование не за счет жизненной силы мира, что возможно, но с рядом ограничений, — я выдохнула. Оказывается, ничего-то не забылось из читанного. — А за счет мертвой.

Я сцепила пальцы и покосилась на тетушку, которая глядела на меня ласково-ласково.

— Наиболее известный исторический пример — помещица Дарья Салтыкова, которая приносила в жертву крепостных, пытаясь сохранить свои молодость и красоту. Но в конце концов просто сошла с ума.

— Просто ничего не бывает, — тетушка слегка нахмурилась.

— Ну… темная энергия вступила в конфликт со светлой… — я запнулась и сказала. — Вообще-то мы это только факультативно проходили. А так информации я не нашла.

— А искала?

— Искала, — призналась я, раскладывая тонкие стебельки кошачьей лапки. — Интересно же было!

— Интересно… любопытство сгубило кошку, да… но не тот случай… ты которые хорошие, в корзинку складывай, — велела тетушка. Вот не любила она, чтобы человек без дела сидел. Я кивнула и корзинку подвинула поближе, чтоб удобнее.

Надо будет напроситься в помощники. Небось, мазь для суставов варить планирует. Вижу банку и с барсучьим жиром, и еще корзинку с кусками чаги, а рядом коробку с сушеными, похожими на пучки волос корешками белоцветника.

Нет, нам читали правила.

И практикум был.

Но практикум — это одно, а тетка — совсем другое. Она портить продукт не позволит, а там… в конце концов, ведьмы не только в университетах учатся.

Точно напрошусь.

— Ты, верно, можешь видеть, что жрицам Моры многое дано. Что живут они долго и до самой глубокой старости время над ними не властно.

— Ты про тетку Василису?

— И про неё тоже. Теперь подобных им немного осталось, а во времена прежние в каждом городе имелись свои жрецы. И отнюдь не все они служили богам светлым. Хотя те тоже даровали многое, и здоровье, и долголетие. Не суть важно. Главное, что люди, глядя на иных жрецов, начинали задумываться. А мысли доводили… до всякого.

Кошачья лапка — растение махонькое, а высохнув, становится хрупким до невозможности. И попробуй подхвати его, отдели от пучка.

— И находились те, кто решал, не будучи благословен, заслужить милость богов богатыми дарами. Или там иным способом… — она задумчиво перебирала корни полыни. — Та же Салтычиха, о которой ты упоминала, была благословенной крови, но до неё богиня не снизошла. Должно быть, увидела истинную натуру, вот и не благословила…

Я вздрогнула.

Показалось… будто тень мелькнула за стеной. Мелькнула и исчезла.

— Но Салтыкова решила, что и без благословения справится. Имелись у неё записи от матушки. Да и видела она, полагаю, многое из того, что людям обыкновенным видеть не стоило. Сперва она просто пыталась добиться признания, потом… темная энергия, поглощаемая изначально светлым или нейтральным человеком, приводит к тому, что жизненные процессы в теле этого человека замедляются…

…и потому почти вся современная индустрия красоты основана на некромантии.

Это мы тоже проходили.

Факультативно.

То же зелье, которое тетушка показывала, вкалывают в кожу, отчего та разглаживается. Жуть, как по мне. Но мастер Савенникова, которая вела у нас прикладное зельеварение, сказала, что я просто слишком молода, вот и не понимаю.

Может, и так.

— Если воздействие недолгое, то проходит оно само собой. Но вот при постоянном притоке темной силы организм начинает изменяться, приспосабливаясь к ней. И сила становится основной питающей. Так получается существо, которое нельзя назвать в полной мере живым, но и мертвым оно не является.

— А…

Как по мне, тетка Василиса была вполне живою.

— Они истинные жрицы. Благословенные. А божественное благословение многое меняет. Они способны принимать силу и жить с нею. Именно, что жить. И то… в их роду редко случается больше одного ребенка.

Я открыла рот.

И закрыла.

Иные вопросы лучше не задавать. И тетка, верно, поняв, подвинула ко мне новый пучок травы. На сей раз полынь австрийская, вновь же тонкая да ломкая, но тут уж не столь важно сохранять её целой, полынь и в каждой крошке своей силу хранит.

— Салтыкова преобразила себя. Да, с одной стороны она сохранила молодость. Более того, она, останься все, как есть, прожила бы долго. Возможно, она вовсе жила бы, пока бы не нашелся кто-либо, сумевший оборвать эту жизнь. В конце концов, так и произошло. Её приговорили к заключению, а стало быть, лишили постоянной подпитки. Для неё все, что было после суда, являлось агонией. Долгой. Мучительной.

И… и все равно мне не жаль.

Она ведь стольких убила. И чего ради? Благословения? Молодости? Красоты.

— Но суть понятна. Человек под воздействием темной силы меняется… помимо Салтыковой были и другие.

— Дело Заверзина?

— Мелкий помещик, который решил добыть философский камень… нет, я о тех, чьи дела остались по-за историей, — тетушка глянула искоса. — Со стороны, Маруся, все ведь выглядит не так и страшно. Напротив, весьма и весьма привлекательно. Вечная молодость, вечная жизнь. Ни болезней. Ни страданий. Мертвое тело не способно болеть или страдать. А еще не испытывает боли. И раны на нем зарастают скоро.

Меня слегка передернула.

— Старые рода свято хранят тайны, — тетушка отвернулась и подвинула к себе коробку с круглыми голышами. На самом деле корень темнолилейника, редкой травы. Наше озеро он обжил изрядно, правда, добраться туда можно лишь с дядькой Берендеем.

Или вот со Святом.

Оборотням тоже тайные тропы ведомы.

Тетушка огладила корешок, который в этом каменном виде способен годами храниться, лишь силы прибавляя. Если, конечно, подле текущей воды хранить.

— И никому-то не будет позволено порочить светлое имя их, но… мы тоже помним.

— Ведьмы?

— И ведьмы, и оборотни. Некогда лишь им да некромантам было по силам одолеть немертвого. Вот и охотились. Они на немертвых, немертвые на них. Ныне, коль знаешь, оборотни и составляют личную охрану императора. Чуют они темную силу, ту, что запретная.

Я выдохнула.

Вот… меньше всего ожидаешь, что, перекладывая травки, узнаешь что-то этакое, из тайного да запретного. Тетушка глянула ласково, как на неразумную.

— В том никогда и никто не признается. Но сами они ведают правду. Как и то, сколь немертвые опасны. Что до твоего вопроса, то… для жизни немертвым надобна сила. Причем сила весьма определенная. И немалая. Если изначально выпитой жизни им хватает надолго, на год или два, то чем дольше существует немертвый, тем больше ему надобно.

Нет, ну нашла я тему для беседы на ночь глядя. И остается порадоваться, что Васятка крепко спит и ничего-то этакого не слышит. Он уж точно решил бы на нелюдь поохотиться.

Героически.

— Иные убивали и по нескольку человек в день, однако тогда уж всем-то вокруг становилось понятно, что неладно с человеком. И, несмотря на все вольности, к немертвым относились… без должного понимания.

Юмор у тетушки тоже специфический весьма.

— Еще государь Иван IV положил, что подобные существа не являются людьми боле, а потому истреблены быть обязаны. А если кто вздумает укрывать немертвого, то и он подлежит казни, в назидание прочим. Не скажу, что закон работал, но он был… — тетушка провела ладонью по столешнице. — А потому и нашли иной способ получать силу, не привлекая особого внимания.

И вот что-то мне подсказывает, что хрень редьки не слаще.

— Нашлись умельцы, которые сотворили артефакт, ныне признанный запретным. В оправдание скажу, что пытались сделать вещь, способную помочь больным.

Ага, хотели как лучше, а получилось, как всегда.

— Этот артефакт поглощает силу извне, в теории рассеянную, а после, пропуская и преломляя его через особые камни, передает реципиенту. Вот только выяснилось, что преломление это вовсе не концентрирует силу, как оно задумывалось, а меняет её. Да и поглощается она вовсе не из пространства внешнего, но от людей. И при длительном воздействии эти люди начинают болеть, а после и вовсе умирают.

Да уж… благими намерениями… что-то мне совсем нехорошо.

Я даже начинаю подозревать, что там лежит, на дне бочага. И как-то… пусть бы и дальше лежало, в самом-то деле.

— Еще интереснее получается, если люди связаны с артефактом. Небольшой обряд, и вот уже сила тянется напрямую. Отток больше, смертность выше, но для немертвого способ практически идеален…

— И… он там?

— Его называют «Сердцем Моры». И нет, я не уверена, но… помнишь, что я говорила? О тех людях, о которых писала моя бабка? Она видела их, а после хоронила. Кости. Быстрый распад свойственен немертвым. Когда темная сила покидает плоть, то ускоряются процессы распада, вот плоть и рассыпается прахом. К слову, отсюда истории об упырях. Правда в них есть.

Ага, вот теперь мне просто-напросто полегчало. Еще и упыри. А ведь тихая приличная деревня с виду!

— Есть еще кое-что… — взгляд тетки задержался на мне, и она вздохнула, смиряясь с принятым решением. — То, что лежит там, оно… твое, Маруся.

От, не было печали!

Глава 21. О том, что прошлое не так просто, каким кажется

…родственники так радовались полученному наследству, что пригласили на поминки тамаду.

Жизненная история

— …и вот представляете, появляюсь я… — голос дорогого дядюшки, изъявившего желание остаться при экспедиции, пока всего-навсего на недельку, может, другую, отвлекал несказанно.

Николай мотнул головой, пытаясь отрешиться от этого голоса, такого уверенного, насмешливого, и вообще сосредоточиться на деле, но получалось откровенно плохо.

Он потер переносицу.

А оттуда, снаружи, донесся заливистый смех Ольги Ивановны, окончательно сбив с мысли.

Николай сгреб таблицы, куда уже внес данные, которые явно свидетельствовали о серьезном отклонении от нормы — никак не объяснишь подобное статистической погрешностью — и поднялся.

Решительнейше.

В конце концов, порядок быть должен, а он, как руководитель этой растреклятой экспедиции, обязан этот порядок обеспечивать.

Правда, стоило выйти из палатки, и решительности поубавилось.

Горел костер.

Ярко и весело, то и дело выпуская в небо вихри искр. У костра, прямо на земле, устроился дядюшка, в этом свете выглядевший на диво молодым. И привлекательным. Верно оттого Оленька Верещагина — ныне именовать её Ольгой Ивановной никак не получалось — и глядела на него преблагосклоннейше. Сама она восседала на ящике из-под гречки, на который набросили покрывало.

Слева от нее устроился Синюхин, ни дать, ни взять — верный паж на страже интересов королевы. В руках он держал тонкую ветку с ломтем хлеба, который давно уже обжарился и ныне просто подгорал на слишком сильном огне.

— Доброй ночи, — мрачно произнес Николай.

— Дорогой племянник, — дядюшка широко оскалился. — Наконец-то ты решил присоединиться к людям. И вправду твое служебное рвение порой чересчур уж рвение.

— Зато у тебя оно напрочь отсутствует.

— Увы. Я вообще паршивая овца в благородном стаде, — дядюшка наклонился и поцеловал ручку Верещагиной, на что она отреагировала нервным смешком.

И показным смущением.

Дрогнула ветка в руках Синюхина…

— Время позднее, — сказал Николай и для верности постучал по наручным часам. — А завтра подъем ранний…

— Снова… — притворно вздохнула Верещагина и, слегка переигрывая, вскинула руку ко лбу. — Ни минуты покоя…

— И вправду, — дядюшка глянул с укоризной. — Ты, кажется, вообще в город собирался. За продуктами.

— Собирался.

И то неудобно получилось. Обещал ведь еще когда, но сперва эта встреча с дядюшкой, после сеть, которая так и норовила схлопнуться до срока, при том, что показания снимались как-то слишком уж медленно.

Верещагина с её постоянно заваливающимся контуром, который и студент-первокурсник построил бы, а она только ресничками хлопала и руки заламывала, всем видом показывая, что совершенно не понимает сути проблемы…

В общем, неудобно, да.

— Вот и езжай, а мы тут…

— Выходной устроим, — произнес Важен, выступая из темноты. И пусть пребывал он в человеческом обличье, но двигался с характерной для оборотней грациозностью. Да и глаза блеснули отраженным светом, отчего на долю мгновенья показались они алыми.

…а ведь дед давно уж ведет дела с горными кланами. И знакомствами оброс, связями. И может статься, что опасаться следует вовсе даже не тихого Синюхина, но вот этого ирбиса, настолько неподходящего на роль соглядатая, что это само по себе подозрительно.

— Порядок наведем, — поддержала Верещагина, разглядывая ногти. — В конце концов, нам тут несколько недель быть… нужно купить не только продукты.

— Пишите список.

— Я уж лучше сама, — она потерла пальчик и поморщилась. — Вряд ли вы сумеете найти здесь нужное… а сколько до Нижгорода?

— Часа полтора в одну сторону.

— Там, помнится, что-то было приличное из магазинов. Вы ведь не откажетесь меня сопроводить?

И уставилась на дядюшку так, что тот, кажется, растерялся.

— К сожалению…

— Я буду счастлив! — радостно воскликнул Синюхин, вскакивая.

— Вот и чудесно… а я по деревне прогуляюсь, — дядюшка хлопнул в ладоши. — Давненько не случалось бывать в местах подобных. Вы уж простите, Оленька, но магазины я с младенчества не люблю. Пугают они меня!

— Разве вас можно напугать? — деланно удивилась Верещагина.

— Естественно! Любой, самый бесстрашный мужчина, уж поверьте моему опыту, испытывает иррациональный ужас перед современными торговыми центрами. Они, если хотите, являются квинтессенцией мужского кошмара…

Николай покачал головой.

И отступил.

В конце концов… в конце концов, он не самодур. Люди здесь взрослые и… и ему тоже надо хорошенько подумать, что в городе прикупить.

Шкатулка, извлеченная тетушкой из тайника, была невелика и подозрений не внушала. То есть ни тебе черепов оскаленных, ни перекрещенных костей, ни символов разной степени зловещести.

Обыкновенная такая.

Не слишком большая, но и не сказать, чтобы маленькая.

— Открывай, не бойся, — тетушка присела рядом и смахнула травяную труху.

— Как… вообще…

Я провела пальцами по крышке.

Плоская. И украшена мозаикой. Цветы. Травы. Птички. Дерево откликается теплом и раздается едва слышный щелчок.

Выходит…

— На кровь да силу зачарована, — поясняет тетушка, правда, я бы не отказалась и от иных пояснений. И она поняла. Вздохнула. — Я сама узнала о том, лишь когда получила от матушки книги. И случилось это не так, чтобы давно. Ты ведь помнишь бабушку?

Я кивнула.

Она, конечно, умерла, когда мне было лет семь или восемь, но это уже приличный возраст, и потому бабушку Никанору я запомнила распрекрасно. И тот запах свежего молока, который привязался к её рукам, и сами эти руки, крупные да мягкие.

Платье из серого сукна.

Дорожку вышивки по подолу. И серые круги пялец, что зажимали лен. Голос тихий…

— Иголочка вверх, иголочка вниз. Смотри, запоминай… узор не суть важен, главное, что сама ты в этот узор вложить желаешь. Мысли твои, эмоции. Их и пришиваешь.

Бабушка изготавливала обереги, те самые, эффективность которых наукой не доказана, вот только ехали за ними со всей страны, да записывались наперед.

— Вот… я тогда-то не в самых лучших отношениях с матушкой была. Думала, что она не понимает. Все дети отчего-то думают, что родители их понять не способны. Особенно, когда дело любви касается.

Тетушка на неё похожа.

Тот же мягкий овал лица, те же крупные аккуратные черты.

И взгляд. И жесты. И…

А я выходит, не их гнезда.

— Еще мне всегда казалось несправедливым, что к сестрице моей Аленушке она иначе себя держала. С меня требовали, а ей дозволяли… и когда Аленушка заявила, будто в Москву учиться поедет, матушка лишь благословила её. А меня вот долго-долго отговаривала, что, мол, не надобна мне учеба.

— Обидно, — осторожно заметила я.

— А то… нет, не подумай, я Аленушку любила. Невозможно её было не любить. Она была яркая-яркая, что огонек… я же иная. Тогда-то и не задумывалась, отчего так.

Я все-таки откинула крышку, заглянув внутрь.

Черный бархат, тот самый, настоящий, который на старинных нарядах. И годы нисколько не повлияли на ткань. Но так заговоренная… она мягкая, шелковистая, так и хочется прикоснуться.

— Потом уж я поняла… там, в городе, мне было тяжко. Наши корни здесь. И только из упрямства держалась, не бросила. Все хотелось доказать, что и чего-то достойна, а не только того, чтобы быть сельской ведьмой.

Тетушка не торопила.

Я не торопилась.

Коснулась того, что лежало внутри. И камни полыхнули огненным цветом, признавая мое право их трогать.

— Потом… потом распределение и отработка. И любовь. Возможно, сложись все иначе, я бы и вовсе не вернулось, но… одно к одному.

— А мама?

— У неё все получалось легко. Дар был ярким… и мне бы тоже задуматься, откуда, но отца, так уж вышло, мы не знали, вот и решила, что она в него пошла.

Как и я.

Я вытянула браслет-змейку. Камни алые, камни прозрачные, что вода. Рубины? Алмазы? Оправа ледяная согревается моим теплом, а браслет обвивает руку, ластится, жалуясь, что давно-то о нем позабыли, что…

— Аленушка горела… и любовью тоже. Тот человек, которого она встретила, оказался не самым порядочным. Так она сказала. Замужем она никогда не была, да и имени мне, уж прости, не называла.

— То есть, про рано погибшего…

— Не говорить же ребенку, что отец его — сволочь, — резонно заметила тетушка. — Да и… тогда мне еще подумалось, что родовое проклятье виновато.

— Проклятье?

Еще и проклятье. Эк меня предки-то одарили. С обеих, стало быть, сторон. И запретный артефакт, и проклятье, и драгоценности вот, чую, тоже с подвохом.

— Никто-то из женщин нашей семьи счастлив в браке не был… да и вовсе в браке, сколь помню, не был.

Я раскрыла рот.

И закрыла.

Вместо этого вытащила серьги. Те же алые камни, вставленные в полукружья из алмазов.

— Ты поэтому дядьку Свята не подпускаешь?

— Не только. Но то тебя не касается, — строго сказала тетушка. — Что до прочего, то… со мною, видишь, приключилось то же, что с Аленушкой.

— А она… она и вправду умерла?

Нет, надо же уточнить на всякий случай, а то ведь с этими родовыми тайнами всякое случится может.

— И вправду, — тетушка отвернулась, скрывая слезы. А я сделала вид, будто бы не вижу их. — Я была рядом. Я…

— Что случилось?

— Толком не знаю, — призналась она. — Она позвонила мне, умоляя приехать. Поторапливала. Я и приехала, бросила все, примчалась, да… опоздала. В квартире Аленушки не было.

Она замолчала ненадолго.

— Там царил полнейший беспорядок. И пусть моя сестра не отличалась хозяйственностью, однако подобного она не допустила бы. Складывалось ощущение, что квартиру обыскивали и весьма тщательно. После выяснилось, что пропали некоторые вещи, в том числе документы. И следователь, который занялся этим делом, решил, что Аленушка сама сбежала. Ведь вещи-то исчезли личные.

Ожерелье походило на змею. Тонкое, в палец толщиной, оно было сделано как-то так хитро, что ни звенья, ни крепления между ними видны не были, и казалось, будто бы эта вот змея переливается, переползает с пальца на палец.

Только камни пылают ярко.

— Её и искать-то не хотели. И не стали бы, но… друг помог.

— Нашли?

— В больнице. Неизвестная. Поступила с травмой головы. Вероятно, стала жертвой ограбления. Она пробыла несколько дней в коме. Её пытались спасти. И врачи были хорошими, но… отек мозга, необратимые повреждения.

Слушать об этом было тяжело. Нет, я знала, что мать моя умерла, но вот знание это было абстрактным. А теперь вот конкретизировалось, выходит.

— Их искали? Тех, кто ограбил?

— Искали. И даже кого-то нашли, правда, тот человек до суда не дожил. Наркоман. И по показаниям его, он просто искал деньги на новую дозу. Аленушка же сопротивляться вздумала, вот он её и…

— Ты не веришь, — сказала я тихо.

— Нет.

— Почему?

Ожерелье переливалось. Лед и пламя. Несочетаемые стихии, как нам говорили, а тут вот они дополняли друг друга.

— Маруся, твоя мать была магом. И магом полной силы. Второй уровень. Как думаешь, если бы она и вправду решила сопротивляться, что бы случилось?

Я кивнула, прикусив губу.

Нет, случается всякое, но человека, отмеченного богами, убить не так-то и просто. Тем более наркоману и…

— Если бы её ударили сзади, можно было бы как-то объяснить внезапностью нападения или еще чем-то, но били спереди. Сперва в лицо. И сильно. У неё были сломаны нос и скуловая кость. Потом второй удар — выбиты зубы. И уже затем, когда она упала, череп проломили.

В какой-то момент ожерелье показалось мне отвратительным, будто… будто и вправду змея. Яркая. Сияющая. Опасная.

— Она сопротивлялась. На руках есть характерные повреждения. Но почему она тогда не использовала дар? Почему не поставила щит?

— Почему? — повторила я эхом.

— Вероятно, потому что не могла, — тетушка произнесла это тихо. — Там, в больнице, пока её нашли… больница заштатная, и целителей там нет, точнее имелся один, но слабый и вечно занятой. Её нашли в неблагополучном районе, в виде… весьма специфическом, потому-то и решили, что она одна из тех, кто тоже зависим. И лечить лечили, но… не особо, скажем так, усердно. А когда мы её отыскали, было поздно что-то искать по крови.

— Её… опоили?

— Или накачали. Есть разные способы лишить мага силы. Но косвенным подтверждением тому — крайне слабая регенерация. Маги куда более живучи, чем обыкновенные люди. И сила в какой-то мере защищает нас. А потому и травмы для нас не так опасны. История знает случаи, когда маги приращивали себе руки и ноги. Или восстанавливались после сильнейших ран. В тех же катастрофах, если обратиться к статистике, одаренные выживают в девяти из десяти случаев. Она вполне могла бы восстановиться…

…если бы кто-то не заблокировал её силу.

Нам об этом рассказывали. Вскользь, ибо очень неудобная тема. И о блокирующих браслетах, и о зельях, вызывающих расстройство концентрации внимания, и о многих иных.

— Ты…

— Я была в положении, деточка. И я хотела бы найти… пыталась что-то, но… ни подруги её, ни на работе, а служила она в частной компании, никто-то ничего не знал. Напротив, все в один голос утверждали, что Аленушка была спокойна и вполне себе довольна жизнью. Что ничего-то у неё не происходило. И главное, я могла повторить каждое слово. Мы ведь общались. Разговаривали каждый день. Обсуждали, почитай, все… и она ни словом не обмолвилась, что что-то происходит. До сих пор, бывает, вспоминаю, перебираю каждый наш разговор, и встречи, довольно редкие, но так ведь у каждой своя жизнь. И ничего…

Я положила ожерелье рядом с браслетом, чтобы вновь заглянуть в шкатулку. Там обнаружился еще перстень с крупным красным камнем.

И тонкая цепочка.

Медальон.

Портрет весьма красивой женщины, которая смотрела строго, будто наперед подозревая за мной недостойные мысли. Или не мысли? Главное, что под взглядом её мне было неуютно.

И кто это?

Моя… прабабка? Я пыталась понять, имеется ли сходство, но потом отказалась от мысли: женщина была одета по моде прошлых лет, а потому волосы её поднимались белесою горой, лицо было напудрено, а румянец — неестественен.

— А я… я ведь… я ведь большая уже была, так?

— Так, — согласилась тетушка.

— Но я не помню!

— Не помнишь.

— Почему?

— Когда… ты родилась, то матушка твоя была еще студенткой. И учебу хотела продолжить. А потому привезла тебя сюда.

Тетушка явно чувствовала себя виноватой, хотя её-то какая вина?

— Тебе здесь было хорошо, с бабушкой… и потом уже Аленушка решила не забирать. В конце концов, там что? У неё работа, на которой она сутками пропадала порой, а тебя куда?

Я кивнула, чувствуя, как подкатывает к горлу ком из слез.

— Она приезжала сюда. Часто. Так часто, как могла. И деньги отправляла… правда… — тетушка запнулась и нахмурилась. — Через меня. Странно. Она могла бы и сама, но всякий раз приезжала ко мне и деньги оставляла. Мы никогда-то и не просили, чай, не голодаем. Но… она привозила и просила отвезти.

— И ты…

— Отвозила. Я ездила чаще. Мне это было нужно. Помнишь, я про корни говорила? Я уже начала кое-что понимать, а потому наведывалась при каждом удобном случае. Так вот, ты же жила с моей матушкой и выглядела вполне счастливой. А потом… она умерла. И Аленушка тоже.

— Вместе?

— В один год. Это был очень нехороший год. И мне казалось, что хуже быть не может.

Только подозреваю, что тетушка ошиблась. Еще как может. Всегда может быть хуже.

— Матушка ушла вслед за Аленой… помнишь?

— Смутно. Почему-то все… — я коснулась головы. — Путается. Не знаю, будто в тумане. Я вот про то, что жила, то ли помню, то ли нет. То есть что-то помню, а что-то… и как бабушку хоронили, то совсем не помню. Вот.

Тетушка кивнула.

— Она зачаровала тебя.

— Зачем?

Кольцо я так и не решилась примерить. Уж больно темным кровяным казался камень. Я положила его подле комплекта. И цепочку с медальоном тоже. На обратной стороне обнаружилась надпись, но язык был незнаком.

— Что здесь…

— Моему сердцу, — сказала тетушка. — Это старый язык. Его редко используют, но одно время было весьма модно показывать свои знания. Да и дневники часто на нем велись. Как бы для избранных.

Ясно. В круг избранных мне пока рановато.

— Что до матушки, то она почему-то уверилась, будто бы Аленушкина смерть как-то связана с твоим отцом, вот и отвела тебя в лес, укрыла, заперла своею силой, а уж путаная память стала побочным эффектом.

Вот ведь… так живешь-живешь, а потом раз и узнаешь.

— И ты… не пыталась его найти?

— Нет. Я поняла, что не хочу. Что у меня и без того семьи не осталось. Только ты. И как было тебя потерять? Прости…

— За что?

— За все, пожалуй… я… после смерти матушки я получила книги. И дневники. Тогда-то и узнала, что мы с Аленушкой, пусть и считали себя сестрами, но таковыми не являлись.

Последним из шкатулки я достала венец, явно из общего комплекта: то же сочетание огненных рубинов и прозрачных алмазов.

— Потом я повторила обряд. И повторяла каждый год. Не знаю почему, но… я боялась, Маруся. Боялась, что однажды тебя найдут.

— Отец?

— Или тот, кто убил мою сестру, — она обняла себя. — Эти камни… в шкатулке лежали и деньги, и украшения попроще. Кое-что использовала моя прабабка, кое-что — её дочь… обе дочери, ибо ту она вырастила, как родную. После… так уж повелось, не знаю, может, и вправду проклятье. У них тоже были дочери. И… и не складывалось оно.

— Я… — я подняла венец, полюбовавшись сиянием камней. Завораживает. И тянет примерить. Но я не стану. Я ведь ученая. А первое, чему нас учили, — не примерять подозрительные артефакты. — Я могу почитать те книги?

— Конечно, — тетушка поднялась. — Ты ведь моя племянница все-таки.

И в этом я не усомнилась.

Глава 22 В которой появляется надежда отыскать потерянное

Не стоит недооценивать важность работы в команде. Она предоставляет массу возможностей свалить вину на другого.

…семинар, посвященный проблемам сплачивания трудовых коллективов

Беломир задумчиво посмотрел вслед племяннику, который укатил вместе с девицей. С такой вот… до крайности интересной девицей.

Причем сам он, сколь ни силился, не мог понять, что же такого в ней интересного.

Виду самого что ни на есть обыкновенного. Не высокая, не низкая, не худая и не толстая. Одно сплошное «не», поневоле задумаешься, как оно так получается. И главное, сама-то приятная, а вот черты лица… он попытался восстановить их и хмыкнул.

Надо же, ведьмин отвод.

И с чего бы?

— Абсолютно невоспитанное создание, — рядом возникла Оленька Верещагина.

— Кто?

— Эта… особа… признаться, я удивлена была, встретив её здесь.

— А вы знакомы?

Беломир посмотрел на Оленьку и очаровательно улыбнулся. Его улыбка всегда действовала на людей располагающе.

— О да… к сожалению… эта особа, представляете, украла мою работу! — сказала Оленька Верещагина.

Мила.

Родовита.

Воспитана. И даже с образованием. Исключительное сочетание, которое не должно бы оставить равнодушным, особенно, учитывая, что Оленька Верещагина сказочно собою хороша.

А может, и вправду жениться?

Покаяться прилюдно. Сказать, что бездна попутала или на что там собственную дурь валить принято? Главное, что поверят. И в бездну, и в раскаяние, и в желание его, Беломира, вернуться к обществу.

От этакой перспективы его даже передернуло.

Не так много у него жизни осталось, чтоб её на общество тратить.

— Вот-вот, — Оленька истолковала это по-своему. — Папенька был совершенно поражен! И хотел даже судиться, но я упросила не учинять скандала.

…и зачем на провинциальную девицу средних достоинств цеплять «ведьмин отвод», который требует немалых сил? А ведь старый, устоявшийся и висит давно. Кто бы другой и не заметил. И верно, не замечали. Просто… на краю все видится иначе.

— Вы ведь расскажете, как все случилось? — спросил он тем низким бархатистым голосом, который на девиц воздействовал весьма определенно.

Главное, не переборщить.

А то…

— Право, не знаю… — Оленька зарумянилась. — Это так… неприятно вспоминать… и мне бы не хотелось… может, вы объясните вашему… племяннику…

А это слово она почти выплюнула. Обижена? Небось, полагала, что очарует Николашу с полувзгляда, а он, поганец этакий, взял и не очаровался.

Нехорошо.

— Что именно?

— Не стоит держать подобных людей в лагере. Вы ведь понимаете… вчера она украла работы. Сегодня что-нибудь еще. Здесь ведь хватает вещей ценных! У меня, в конце концов, деньги… и не только деньги.

— Хотите, поставлю защитный контур на вашу палатку?

Вообще-то и сама могла бы. И должна бы…

— Буду весьма признательна, но… все равно… мне до крайности неприятно её видеть! — и ручки заломила, уставилась немигающим взглядом, в котором должна бы читаться страсть, но Беломиру видится лишь зеркало. И он отражается в нем.

Он терпеть не может собственных отражений.

— Я постараюсь…

…а ведь племянник смотрел на ту ведьмочку совсем не так, как должно бы смотреть на человека незнакомого. И что это значит? А ничего хорошего.

Главное, чтобы отец этого интереса не заметил.

— Но мне нужно знать все…

…ведьма выглядела задумчивой. И Николай испытывал преогромное желание заглянуть в её голову, в мысли, понять, что же настолько её… опечалило?

Озадачило?

Все и сразу.

Она переливалась силой и эмоциями, и ему оставалось лишь подсматривать, надеясь, что интерес этот останется незамеченным.

Вот она подалась вперед, вытянула губы трубочкой, словно собираясь поцеловать кого-то и вздохнула громко, шумно.

— Если ты скажешь, в чем дело, возможно, я смогу помочь, — решился Николай.

— Да… если бы я понимала, в чем дело, — как ни странно, отказываться от помощи ведьма не стала. Она обняла себя и откинулась на кресло. Вздохнула снова. И решилась:

— Скажи… ты что-нибудь слышал про «Сердце Моры»?

От неожиданности Николай едва руль не выпустил. Нет, он ко многому был готов. К жалобам на работу. Или вот на подруг. Или на что там еще женщины жалуются? На жизнь в целом? Но вот чтобы так…

— Слышал, — осторожно ответил он и покосился на ведьму. Та кивнула, будто иного ответа и не ждала. Потом заправила прядку за ухо и опять замолчала, правда ненадолго.

— И… что слышал?

— Вообще-то артефакт из числа запрещенных, — на всякий случай предупредил Николай.

И прислушался.

Нет, тьмой от ведьмы не тянуло, а ведь прикосновение к подобному оставило бы след.

— Это и я знаю. А что еще?

— Что еще… на самом деле не так и много. Эти артефакты были изготовлены по приказу Меншикова, если помнишь такого.

— Это который…

— Друг и соратник Петра Великого. По официальной версии действовал он исключительно по собственной инициативе, что все одно вызывает некоторые сомнения. Слишком много всего было затрачено…

Ведьма глядела внимательно.

— И некоторые исследователи… неофициально, так сказать, полагают, что настоящим заказчиком выступал именно государь…

— Который…

— Который обладал всей полнотой власти, — Николай остановился. Все же подобные беседы лучше вести не на ходу. — Однако вслух о подобном говорить не принято. Уж больно знаковая фигура, а потому некоторые недостатки, вроде стремления к вечной жизни, ей простительны.

Получилось донельзя едко. Дед бы всенепременно высказался на тему неуважения к славе предков. Вот сам Николай распрекрасно обошелся бы и без этой славы.

…надо будет отписать старому знакомому, поинтересоваться, нет ли вакансии. Контракт в университете годовой, стало быть, и расторгать нужды нет. Всего-то надо, что дождаться, пока срок выйдет. А там… но действовать следует осторожно.

Деду эта инициатива не понравится.

— Исследования велись долго. И потребовали не только финансов. Яков Брюс был известным некромантом. Некоторые полагают, что не только некромантом, но и жрецом, но это не подтверждено. В любом случае ему удалось совершить, если не невозможное, то близкое к таковому. Он создал структуру, способную преобразовывать энергию положительно заряженную или, так называемую естественную, в негативную. Для этого использовались алмазы, выращенные в специальных условиях.

Николай замолчал, раздумывая, стоит ли озвучивать подробности. Не слишком они приятные, пусть и документация по артефактам почти вся уничтожена. Однако и того, что осталось, хватало, чтобы понять, насколько опасные и дорогие это игрушки.

— Он кого-то убивал, да? — тихо спросила ведьма.

— Многих. Большей частью пленных. Войны тогда шли часто, материала для работы хватало.

Ведьма погладила себя по руке, успокаивая.

— Как бы там ни было, он сумел создать лишь три камня. И три артефакта. Если были и другие, то… их удалось укрыть от истории. Но сомневаюсь, что они были.

— Почему?

— Слишком уж… темные, — он посмотрел на свои руки, отметив, что те снова загорели и обзавелись парой заусениц. И маникюр попортился. Дед точно возражать станет.

…плевать.

До окончания контракта три месяца. Отпуск он не брал. Вот и возьмет положенный, весь и сразу. Скажет, что хочет подумать.

Дед, несомненно, решит, что думать Николай будет над его предложением, и обрадуется. Он слишком самолюбив, чтобы допустить мысль об ином варианте развития событий. Так что… Николай уедет.

В степь.

В Екатеринодаре как раз памятник открыли, героям-защитникам. Вот и посетит место славы, а заодно уж встретится с нужными людьми. Дед, конечно, отправит кого-нибудь следом…

…кажется, дядюшкина паранойя заразна донельзя.

— Тьма такого уровня весьма близка к первородной. Я допускаю, что правы те, кто полагал Брюса посвященным. Не Маре, само собой… у вас тут жрицы есть.

— Я знаю, — отмахнулась ведьма, будто говорил Николай о чем-то неважном.

— И не боишься?

— Чего? — её удивление было совершенно искренним.

— Ну… это ведь жрицы Мары… действующие…

— Людей они редко в жертву приносят. И тех… в общем, сложно все. Но наших не тронут. Никого не тронут. Без причины.

Николай кивнул, хотя спокойнее не стало. Скорее даже наоборот. И спина зачесалась. И сердце заныло, словно предчувствуя, что его вполне могут на алтарь положить.

— Там договор. Древний, — уточнила ведьма. — Но ты про другое говорил.

Говорил.

Странная тема для беседы. Те девушки, с которыми он пробовал встречаться, терпеть не могли, когда Николай заговаривал о подобных странных вещах.

Страшных вещах.

А ведьма вот слушает. Носик морщит и мизинцем кончик его почесывает. И щурится. Жмурится. И похожа на кошку, которая выбралась на нагретый солнцем порог да замерла в раздумьях. Вытянуться ли или дальше пойти.

Николай с трудом сдержал улыбку.

— Так вот… Мара мужчин не слишком жалует, поэтому остается вопрос, кому он был посвящен, но без божественного благословения сотворить подобное сложно. Кроме того, были и другие, после Брюса, которые пытались повторить.

— Не вышло?

— К счастью, — сказал Николай, и женщина-кошка согласилась с ним. К счастью… — Уж больно привлекательным это все выглядит. Вечная жизнь. Вечная молодость. Вечное… как бы то ни было, Брюс опоздал. Он завершил работу уже после смерти Петра… сложный период. Он явно не одобрил воцарение Екатерины I, поскольку попросился в отставку и, несмотря на то, что царица всячески выказывала ему расположение, при дворе не остался. Последние годы он жил в своем имении, где и проводил всякого рода изыскания. Думаю, к тому моменту камни, основа артефакта, уже вызрели, а остальное — дело техники.

Ведьма молчала.

Ждала продолжения.

А ведь она не сказать, чтобы красива. И странно, почему из всех-то женщин, Николая окружавших, его взгляд неизменно цеплялся именно за неё. Еще с той самой случайной встречи на ступенях университета. Она, должно быть, и не помнит.

Откуда ей помнить, если для неё день был обычным. Она спешила. Куда? Должно быть, домой. Как раз в библиотеке учебники выдавали. И она несла целую гору книг, из — за которой не видела ничего и никого.

И его не видела.

И сейчас… нет, видит, но воспринимает лишь… как кого? Работодателя? Знакомого?

Проклятье!

— После смерти Брюса, согласно завещанию его, и сам кабинет, и его содержимое становятся собственностью Академии наук, однако вот отдельный ларец отправляется государыне. Так камни увидели свет…

…наверное, тогда он мог бы подойти.

Предложить помощь. Это ведь естественно? Проводить. Донести те книги. А он стоял и смотрел, жадно так, будто зная наперед, что ничего-то не получится.

Тогда…

…и теперь вот рассказывает то ли сказку, то ли быль, а надо бы пригласить. Куда? Не важно. Хоть снова на берег реки. Или в кафе-мороженое. Почему-то ему казалось, что ведьма мороженое любит.

— Полагаю, Брюс оставил довольно подробную инструкцию, но Екатерина то ли не рискнула воспользоваться этим даром, то ли не поверила… возможно, что и то, и другое. Повторюсь, отношения у неё с Брюсом были крайне неоднозначными. Некромантов никогда не жаловали, и даже при Петре Брюс значился «советником», а уж о его прочих талантах предпочитали помалкивать. Как бы то ни было, но впервые об использовании камней стало известно по делу о девице Семьянихиной, которая состояла в свите Анны Иоановны и после кончины той призналась в использовании темной волшбы. В общем, будучи человеком осторожным, императрица сперва решила испытать средство на ком-то, выбравши для того девицу из ближнего круга. Испытание…

— Не удалось?

— Отчего же… Семьянихина страдала чахоткой и была обречена, а вот использование «Сердца Мары» излечило её.

— Тогда откуда дело возникло?

— Дело… дело возникло от нежелания Семьянихиной расставаться с источником силы. Она не без оснований полагала, что, если лишится артефакта, то погибнет. А умирать не желала. И потому задумала убить императрицу, что вполне удалось, и сбежать.

— Сбежать, как понимаю, не удалось.

— Увы… случилось расследование, правда, далеко не все документы о нем сохранились. И тогда-то об артефактах узнали люди, пусть к трону и приближенные, но… со своими желаниями. Общим решением Тайного Совета артефакты были отправлены в сокровищницу, под особый надзор, вот только туда не дошли. На некоторое время их след теряется, но после один всплыл в семействе Воронцовых… слышала о Воронцовых?

— Нет.

— И правильно, — не удержался Николай. — Были уничтожены. Все. И не без оснований. Официальный повод — сговор с англичанами и участие в заговоре против благодетельницы, государыни Екатерины II, но реально… на землях Воронцовых случился великий мор, причиной которого стало, как выяснилось, желание главы рода жить вечно. И не только его… в общем, усадьбу сожгли со всеми, кто в ней обретался.

Ведьму передернуло.

— Они не были в полной мере людьми. Ни сами Воронцовы, которые под действием «Сердца» изменились совершенно неузнаваемо, ни те, кто служил им. Тогда-то первый из трех артефактов и был уничтожен. Второй сгубил Орловых, но там часть семейства уцелела. Повезло… хотя власти они утратили изрядно. Третий же считается пропавшим.

— Поздравляю, — мрачно сказала ведьма, глянув исподлобья. — Можешь считать, что его обнаружили… ну… почти.

Потемкин сам позвонил. И главное, момент-то выбрал подходящий: в лагере воцарилась благодатная тишина. Оленька Верещагина-таки отъехала в сопровождении верного человечка, который поглядывал на неё с весьма определенным интересом. Следом отбыл и оборотень, заверивши, что к ночи вернется, а теперь у него дела.

Дети.

Уехали и все. Защитный контур поставили, но такой, что человек мало-мальски обученный его с легкостью обойдет. Правда, Беломир контура касаться не стал. Пускай себе. Он обошел лагерь по дуге, задержавшись у полуразрушенного дома.

И прищурился, разглядывая стены.

Виноград.

И плетения, укрытые за глянцевой темной листвою. Место это… не нравилось. Было оно на редкость поганым, что Беломир чувствовал всею шкурой, а вот понять, откуда исходила угроза, не мог. Он сосредоточился, сделал вдох, успокаивая нервный стук сердца. И вот тогда-то зазвонил телефон. Резкая трель его вывела из равновесия, и Беломир выругался. Вслух. Иногда не стоит отказывать себе в маленьких удовольствиях.

— Чего надо? — вежливо поинтересовался он, надеясь, что тон голоса в полной мере отражает его готовность к дружеской беседе.

— Утра доброго! — жизнерадостно отозвался Потемкин.

Стало быть надежды на то, что Алексашка усовестится и сгинет в неведомых далях, нет.

— Ты где?

— В рифму ответить?

Потемкин хохотнул.

— А ты весельчак!

— А то, — Беломир раздраженно пнул камень, что торчал из земли этаким белесым осколком. — Чего тебе надо?

— Ты ведь в этих… в Лопушках, верно? Возле старой усадьбы…

И Потемкин примолк, позволяя додумать остальное.

— Чего надо? — отделаться от него не выйдет. А с другой стороны всю эту игру Потемкин затеял не просто так. И стало быть, имеется у него собственный хитрый план, в котором и Беломиру отведена роль.

Беломир присел у камня и отгреб землицу, в которую тот уходил.

Белый мрамор.

Определенно.

Осколок статуи?

— Встретиться, — Потемкин все-таки обладал воистину нечеловеческим чутьем, а потому изгаляться перестал, но донес, что ему надо.

— И где?

— А вот там, где ты сейчас, и встретимся. На въезде к усадьбе. Пять минут и я буду…

И отключился прежде, чем Беломир успел послать его куда подальше. Все-таки Потемкин — хитрая зар-р-раза.

— Зар-р-раза, — повторил Беломир и сам вздрогнул, до того размытым, сиплым показался собственный голос. И по спине холодком потянуло.

Стало вдруг… неуютно.

Будто смотрит кто.

Неотрывно. Внимательно.

Кто?

Он огляделся и… пусто. Птицы и те не поют. Да и комарье притихло. А это само по себе показатель.

— Интер-р-ресно, — повторил Беломир, втягивая смесь цветочных ароматов, в которой вдруг почудилась резкая нота гнили.

Глава 23 Где поступает до крайности интересное предложение

…на работу он ходил с энтузиазмом, радостно позвякивая кандалами.

Из личной характеристики некоего Н.

Прибыл Потемкин без обычного своего пафоса, оставив нежно любимый «Мейбах» где-то там, за горизонтом. Оно и понятно, может, тот был и хорош, но всяко не предназначен для проселочных дорог в отличие от средненькой «Лады». Беломир должным образом оценил и неказистость автомобильчика, и запыленность его, и несколько измученный вид старого знакомого.

— Доброго, — повторил Потемкин, но благоразумно не стал протягивать руку, наоборот, за спину спрятал и обе.

Показалось, что там, за оградой, зашумел сад.

Загудели дерева, заскрипели угрожающе. Или не показалось? Вон, Потемкин отступил на шаг, с усадьбы не спуская превнимательнейшего взгляда. И маска светского пустобреха сползла.

Определенно, интересно.

Ради этого вот интереса и стоило приехать.

— Прогуляемся? — предложил Потемкин. — Тут места красивые… леса вот. И речка есть.

— Ну, если речка есть… — Беломир спиной чуял, что то, темное, дурное, скрывавшееся в усадьбе, оживает. И проверяя догадку, предложил. — А может, лучше к нам? Чайку поставлю…

— Спасибо, что-то не хочется, — вежливо отказался Потемкин и еще на шаг отступил. — Как-то вот… не люблю я развалины. Печаль навевают.

Что характерно, эти конкретные развалины отвечали Потемкину взаимностью.

— Тогда да, — Беломир решил пока приглядеться. Спросить всегда успеет. И Потемкин знает, что вопросы будут. Ответы, надо полагать, тоже заготовлены.

Шли рядом.

Потемкин шагал широко и, что характерно, вроде и от усадьбы, но по широкой дуге, и время от времени взгляд бросал, будто опасаясь, что развалины исчезнут.

Или наоборот, пожелают поближе знакомство свести.

Ни тот, ни другой вариант Потемкину радости не доставлял.

Беломир ждал.

Он всегда умел сдерживать любопытство. И был вознагражден.

— Это место принадлежит нам, — выдохнул Потемкин, добравшись до речушки, которая и речушкой являлась-то сугубо формально.

Крупный ручей, что прогрыз русло в земле.

— Рад за вас.

— Да… нечему радоваться, — Потемкин отер лицо ладонями. — Тут дело такое… семейное… кому другому я бы… хочешь от отца отделиться?

Неожиданное предложение. Мягко говоря.

— Я как бы уже…

— Не формально. По-настоящему.

Потемкин присел и потрогал траву. Беломир тоже потрогал. Мало ли, вдруг да он о траве чего-то там не знает. Но та была обыкновенной: в меру жесткой, слегка запыленной и с острым краем, который норовил оцарапать пальцы.

— Да, твой отец тебя вычеркнул из списка наследников, но фамилию не отобрал, а это знающим людям о многом говорит. В любой момент он тебя и обратно дернуть может.

— Это если я дернусь.

— Дернешься. Куда тебе деваться, — Потемкин криво усмехнулся. — Если не ради себя, то ради Натальи. Вы её всегда любили, потому и помогли сбежать.

— Никто…

— Да ладно. Будто кто-то поверит, что юная девица сама смогла бы все это провернуть… будь они одни, твой отец узнал бы еще до того, как Наташка из дому вышла. И нашел бы, чем образумить. Но это дело семейное. Мир, ты ведь неглупый человек. Именно поэтому и не переступил границу.

— Мне казалось, что как раз-то переступил.

— Нет, — Потемкин покачал головой. — Не переступил. Да, ты соизволил во всеуслышание заявить о своей ориентации и любви к человеку не подходящему, выбрав тех, кто подобного рядом не потерпит. И твоему отцу пришлось смириться с отставкой. Вот только людей ты выбрал правильных. История-то за двери министерства не вышла. В свете, конечно, судачат, но… осторожненько.

Заорала сойка. Нервный мяукающий голос её отвлек от Потемкина.

— И если Наташка позовет, ты вернешься… это одно. Второе — ты продолжаешь пользоваться деньгами Бестужевых.

— Это мой фонд.

— Твой. Но на капиталах Бестужевых. Или, полагаешь, старик не нашел бы способа перекрыть кран? Нет, он все понимает. И позволяет тебе играть в независимость. И хуже всего, что и ты понимаешь. И тоже соблюдаешь правила игры. Не надоело?

— А тебе что за печаль?

Появилась такая нехорошая мыслишка, что свернуть шею Потемкину не так и сложно. Он вот сидит, травку поглаживает, всецело на том сосредоточившись. И всего-то надо, что наклониться, положить одну руку на затылок, а вторую под подбородок, да и крутануть хорошенько.

Резко, главное.

Чтобы опомниться не успел.

— Сделка, — Потемкин поднялся и теперь его улыбка походила на оскал. — Ты мне, а я тебе… я помогу выйти из-под власти старика…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ — Как?

— Мой дед может выступить противовесом. И гарантом.

— А он еще жив?

— Живее многих, — хмыкнул Потемкин. — И поверь, с ним даже твой отец связываться не станет.

Это верно. Старый Потемкин, про которого каждый год шли слухи, будто бы Боги, наконец, призвали его, почти вечно живущего, к себе, давно уж обретался где-то на Севере, в родовых землях, выбираясь оттудова лишь на коронные торжества.

…и стоял он за плечом Императора по праву наставника его. И тайного советника, что, правда, тайной не было. Властью он обладал не то чтобы вовсе безграничной, но серьезной.

Мог бы…

— Я говорил с ним. Твоя матушка была родом из Очаковых. Старая фамилия, но небольшая. С другой стороны уже её матушка происходила из Потемкиных.

— Да неужели?

Уроки генеалогии Беломир не то чтобы любил, скорее уж терпел, как многие иные, включая обязательное музицирование. В отличие от музицирования, с генеалогией он старался.

Выходит, слабо старался, если этакая деталь ускользнула из памяти.

— Вполне себе… на самом деле Серафима Горелина, которая вышла замуж за Савелия Очакова была внебрачной дочерью моего деда. Он её не признал. Тогда.

— А теперь признает?

— Он обеспечил девочке неплохое образование, выделил приданое, отыскал годного мужа, который был вполне в курсе истории, а потому взял в жены девицу из мещан.

И не врет.

А ведь и вправду… когда-то этот момент изрядно удивил, почему Очаков женился на мещанке? И главное, портрет бабки имелся, и казался знакомым, а вот теперь Беломир понимал, на кого та походила.

— И как это мне поможет?

— Обыкновенно. Серафима еще жива.

— Да?

— Скажем так, твой отец отличается некоторым… снобизмом.

Это мягко говоря.

— И потому, женившись на твоей матери, он сделал все, чтобы ограничить её общение с той родней. И уж категорически выступал против вашего знакомства.

Потемкин отряхнул руки.

— Как бы то ни было, Серафима жива и вполне в разуме. А еще она унаследовала капиталы супруга… точнее формально супруга, но если быть справедливым, то возникли эти капиталы во многом её стараниями. Тетушка унаследовала семейную способность к коммерции.

— И?

— А вот наследников по прямой линии у неё, почитай, не осталось…

— И? — Беломир уже понимал, что именно ему предложат. Но пока предложение не озвучено, то… да и соглашаться ли?

— И потому она будет рада ввести в род человека достойного, который к тому же её крови… момент весьма удобный. С одной стороны, Бестужевы отказали тебе в праве наследования, чем избавили от обязательств по отношению к роду. С другой, налицо кровная связь, а потому никто-то не заподозрит неладное. С третьей, подумай, Очаковы, может, не ровня Бестужевым, но при поддержке деда на многое способны. Да и просто… денег у тетки хватит, чтобы спокойно жил и ты, и Наташка, и её девчонки. Слышал? Твой отец уже с Бельскими предварительный договор заключил, о помолвке?

— Что?

— Не слышал, — с притворным вздохом сделал вывод Потемкин. — Оно, конечно, вслух о таком не говорят, но насколько знаю, свадьбу планируют не откладывать.

Интересно.

Настолько интересно, что кулаки сами собой сжимаются. Стало быть, отец не изменился… хотя с чего бы ему меняться-то? Всегда и во всем он прав. А прочие… прочие просто дети неразумные, блага своего не ведающие.

— Как понимаю, если ты не в курсе, то и Наташка тоже…

— Она уедет.

— Вернут, — хмыкнул Потемкин. — Долгое ли дело… сперва в доме запрут. Или не в доме. Объявят, что у неё нервы. Расстройство после смерти супруга…

…и подберут правильного целителя, который давно уж понимает, как иные дела делаются. А стало быть, отыщет нужные зелья, и станет Наташка тихой, мирной и годной для воплощения в жизнь отцовских планов.

— Что до племяшек твоих, то они еще молоды, ими играть и того проще. Ради маменькиного блага на все пойдут.

Беломир стиснул кулаки, представляя…

— А вот станешь главой своего рода…

— Главой?

— Отчего нет? Тетушка-то в немалом возрасте уже, ей на покой охота. Бумаги, коль пожелаешь, оформят быстро. Государь поддержит.

Еще бы… и ведь вариант неплохой.

Хороший вариант, такой, за который руками и ногами, и… и на первый взгляд. А на второй не получится ли из-под одной руки да под другую попасть?

— К слову, государь будет рад, если славный род не прервется. И не для протокола, но твоим отцом он весьма недоволен.

Может, и так.

— Ищешь подвоха?

— Ищу, — признался Беломир.

— Ищи… на самом деле я бы предложил вам встретиться. С бабушкой. Думаю, будет интересно. Она весьма себе занятная особа.

— А о моих… наклонностях?

— Знает. Но не волнуйся, у неё нет привычки лезть в чужую личную жизнь.

Надо же, какой замечательный человек.

— Хорошо, — сказал Беломир, чувствуя всей шкурой, что ввязывается в весьма сомнительную историю. Но именно это предчувствие и заставило сердце биться быстрее. — На встречу я согласен. Что до остального… взамен что?

— Взамен… — Потемкин обернулся к усадьбе. — Взамен нужно, чтобы ты кое-что вернул…

К машине Олега вывела Калина. Не одна явилась, но с подругой, которая глянула на Олега так, что разом стало неудобно.

Глаза синие.

Огромные.

Волосы светлые в косу заплетены и толстенную. Олег никогда-то таких не видывал. Небось, с его руку будет. Сама-то статная, едва ли его не выше. И главное идет-то, что вода течет, мягко ступает. Травы под ноги её ложатся…

— Красноцветов, держи себя в руках, — сказала Калина строго и кулачком своим в бок пихнула. Он и очнулся.

И вправду, что за наваждение!

Девица… да, статная, фигуристая, таких в Москве, небось, и не увидишь. Теперь-то все больше худоба в моде, а эта… эта будто и не знает, что не модная. Идет себе, плывет, а на него и не смотрит. Оно и понятно, он ведь в чужих штанах да вытертой майке совсем не выглядит мужчиной, который внимания достоин. Небось, если б явился обычным своим видом, мигом бы переменилась.

Все всегда меняются.

— И ничему-то тебя жизнь не учит, — вздохнула Линка тяжко. А эта, подруженька её, улыбнулась краешком губ. И Красноцветов понял, что краснеет. Стремительно и густо, так, как никогда-то, с малых лет, почитай, не краснел.

— Я, между прочим… — хотел сказать что-то важное, но понял, что понятия не имеет, что именно.

Не о курятнике же тетки Ирины, в котором крыша прохудилась, а еще у дальней стены будто копался кто-то, то ли лисы, то ли хорьки. Главное, подкоп этот камнями засыпали, а потом тетка еще сверху солью зачем-то. Вот Красноцветов никогда не видел, чтобы лис поваренной солью отпугивали.

— Думаю, заняться социальным строительством, — сказал он, перепрыгнув через ручеек. Тот был узеньким, но пролег поперек тропы. А ведь Олег его не помнит.

И тропы этой.

Он подал руку, помогая перебраться Калине, следом и подруге её.

Ксения.

Ксюха.

Имя совершенно несолидное, и все-таки…

Она глянула из-под ресниц, и вновь почудилась в глазах насмешка, которая опалила, заставила вытянуться и живот подобрать. Живота-то у него нет, он ведь понимает, что тело надо держать в форме и спортзал имеется, и тренер личный, и диетолог… и почему-то все одно живот норовит втянуться, а плечи расправиться.

Калина головой покачала.

— На самом деле я собираюсь начать несколько проектов. Во-первых, больницу… детскую, — зачем-то уточнил Олег, вспоминая аргументы, которые ему приводили за это самое строительство. И главное, Белов красиво говорил.

Убедительно.

А у Олега в голове пустота полная.

— Больница — это хорошо, — сказала Ксения — не поворачивался язык её Ксюхой называть — и ручку забрала. — Больницы нужны.

— Нужны… но это профильная будет. Онкологическая, — Олег с облегчением вспомнил кое-какие подробности проекта. — В Москве такие есть, в Санкт-Петербурге тоже, еще в других городах, но все равно мало. Очереди в них стоят огромные, мест не хватает. Вот и разгрузим немного. Это даже не больница, это комплекс целый…

Калина хмыкнула.

— И с каких это пор ты добрым таким стал?

— Да не добрым, — почему-то врать совершенно не хотелось. — На самом деле льгота получится по налогам немалая. Да и репутация опять же…

— Титул хочешь?

— Хочу, — и мелькнула мыслишка, что желания эти при себе бы оставить. Что нужно другое говорить, вроде того, что газетам скармливают.

Про ответственность.

Желание служить народу.

— В политику попрешься?

— Ну… надеюсь, в Думу попасть, — зачем-то признался Олег. И на Калину глянул обиженно. Её штучки? — В большую политику меня все одно не пустят, там уж давно меж родами все поделено. И пускай. Мне в эту грызню соваться не с руки.

Сожрут и воспоминаний не оставят.

Нет, Олежка не настолько глуп.

Калина кивнула и с подругой переглянулись.

— Какая разница, почему, — сказала та. — Больницы и вправду нужны, особенно профильные. Если, конечно, она по-настоящему будет.

— По-настоящему, — почти обиделся Олег. Про него многое можно сказать было, но, если уж он брался за дело, то и делал его как следует.

И от прочих требовал того же.

Девицы опять переглянулись. А Калина… Калина здесь другая. Незнакомая. Нет, все еще красивая до того, что дух захватывает, вот только… взгляд его почему-то не желает на ней задерживаться.

Странно.

Олег же за нею явился. И остался тоже ради неё. И оставаться будет столько, сколько понадобится. И…

— Еще стипендии думаю сделать, целевые, — он отмахнулся от неудобных мыслей — никогда-то Красноцветову не нравилось в себе ковыряться. — Для целителей. Чтобы потом, после учебы, было кому работать. Сделаю отработку обязательную, года на три, но при нормальной зарплате, жилье опять же…

— Ты как будто к выборам готовишься, — Калина не выдержала и рассмеялась. — Листовки уже подготовил?

— Только основной проект.

— Значит, все-таки к выборам…

— Сперва в местное управление куда-нибудь, думаю, может, по Меженскому округу. У них там особо нет ничего, промышленность слабая, ископаемых тоже мало… ну и у этих, соответственно, интересов нет.

— Интересов нет… — протянула Ксения. — А если бы были?

— Смотря какие, — врать Олег не то чтобы не умел. Не любил. Да и необходимости не видел. Что-то подсказывало, верно, то самое чутье, некогда позволившее ему подняться, что ложь его почуют. — Если мелочь какая, то потягался бы. Далеко не все родовитых любят, можно было бы набрать пунктов как борец со вседозволенностью. А вот если серьезное… то нет, не рискнул бы. Это на словах перед Императором все равны.

— Но некоторые ровнее других, — закончила фразу Ксения. И рукой махнула. — Вон твоя машина.

Машина и вправду стояла. Правда, совсем не там, где Олег её оставил. Она почему-то оказалась не на дороге, а посреди поля. Или не поля?

Зеленая невысокая травка манила ступить.

— Погоди, — Калина перехватила за руку. — Болото. Как ты вообще живым выбрался?

По спине побежал холодок.

А ведь…

Машина не стоит, она… уходит? Ушла? Зарылась мордой в эту вот зеленую траву. Брюхо просело, зад поднялся.

— Не вытащим сами, — сказала Ксения.

— А ты… не можешь?

— Это болото. Болото — это другое. Надо дядьку Федора просить. И папку тоже, чтоб сподмог.

— Пожалуй… — Калина поглядела на машину. И на Олега. Снова на машину. Странно. Ему бы расстроиться, а то и вовсе в ярость впасть, как оно случалось, когда все выходило не по плану. А он стоит и думает, успеет ли подъехать неизвестный дядька Федор или нет. И хорошо, если бы не успел. Глядишь, был бы повод задержаться.

— Тогда я схожу, а вы тут…

— Может, вместе? — Олег нахмурился. — Лес вокруг. Одной не безопасно.

А они рассмеялись. Бестолковые. И Ксения сделала шаг, а потом исчезла.

— Это наш лес, — пояснила Калина, улыбаясь ласково-ласково. — Мы тут выросли.

— И что? Мало ли… дурных людей хватает.

Вот не нравилось Олегу мысль, что по этому самому лесу кто-то в одиночку разгуливать станет. И ладно бы мужик, который за себя постоять способен, так ведь Ксения, несмотря на стать, женщина.

Слабая.

Беззащитная.

— Красноцветов, Красноцветов… вот и что с тобой, таким дураком, делать-то? — Калина присела на высокую кочку.

— Застудишься.

— Как-нибудь… ехал бы ты домой.

— Не хочется, — признался Олег и тоже сел. — Вроде и надо бы, а… не хочется. Аж с души воротит.

— Про больницу ты серьезно или красовался?

— Серьезно. Могу документы скинуть, если хочешь. Только ноут там.

И на машину кивнул.

— Как ты его вообще бросил?

— Да… сам не понимаю. Тогда показалось, что деревня рядом, дойду, вернусь с кем и… — Олег развел руками. — Прости?

— За что?

— За… все, пожалуй, — он почесал макушку, на которой пробивались уже волосы. — Ты со мной не вернешься, верно?

— Нет.

— И… и теперь понимаю, что глупо это. Инга такого не заслужила, а ты и подавно… я вправду жениться собирался. Ты красивая.

— И только-то?

— Не знаю… я как увидел, так и решил, что моею будешь. А я привык получать, что хочу.

— Получил?

— Получил.

— И как?

— Да… как-то не знаю. Ты красивая.

— А ты дурак, — Калина покачала головой. — Раньше надо было расходиться. Чтобы без обид.

— Думаешь, получилось бы, чтобы без обид?

— Не уверена.

— И я…

На некоторое время стало тихо, только комариный звон и разбивал эту напряженную тишину.

— Ты ведь меня не любишь, — сказала Калина.

— Почему?! — это было даже обидно.

Как не любит?

Он ведь… он приехал за нею! Рискуя, между прочим, и репутацией, и планами этими… и шел по лесу. И дрова колол! А еще обещал крышу курятника глянуть. Там ерунда, всего-то пару досок снять, которые прогнили, и новые поставить. Вечером вот и сделает.

— Не любишь. И я тебя, как понимаю. Тогда, там, казалось, что это и есть любовь. Но вот тут все иначе немного. Будто… проснулась я, что ли? — она отмахнулась от комара. — А ты на Ксюху смотришь… только… учти, её уже раз обидели.

— Кто?

Кулаки сами сжались.

— Не важно. Важно другое, Красноцветов. Вздумаешь мучить её своими заскоками, — Калина улыбнулась широко и радостно. — Я сама тебе сердце вырежу.

И почему-то показалось, что сказано это было на полном серьезе.

Глава 24 В которой девичьи мечты не выдерживают столкновения с реальностью

Умная женщина никогда не кричит на мужчину. Приказы отдаются спокойно, четко и ясно.

Из мирового бестселлера «50 принципов счастливой семейной жизни, или Как правильно воспитывать мужа»

Наверное, не следовало ему говорить.

Ведь, если подумать, то кто таков некромант? Человек совершенно посторонний! А я ему тайны семейные беру и выкладываю. Ладно, не все. Про матушку я ему рассказывать не стала. И про шкатулку с украшениями. И… и про многое иное, с чем самой бы для начала разобраться, а уж потом вмешивать всяких там… некромантов. А про тетушкины догадки и давнюю историю — отчего бы и нет.

Если подумать, наследие оно или случайно получилось, но ничего хорошего это самое «Сердце Моры» не несет. Даже если у меня каким-то чудом получится достать его, что я делать стану?

На рынок снесу?

На инет-аукционе выставлю, который тот же самый рынок?

Ага, а потом буду доказывать Особому отделу, что это мое законное наследие, а не заговор против Его императорского Величества. Нет уж. Этакого счастья мне и даром не надо, и с доплатой не надо.

Я покосилась на некроманта, который молчал.

Сидел вот и молчал.

Думал.

И как знать, до чего додумается. Голова-то большая, мыслям самое раздолье. И совершенно некстати вспомнился вдруг Синюхин с привычкою его рассуждать вслух. А главное, не просто так, но чтобы я всенепременно присутствовала и слушала превнимательно.

Порой бесило вот…

Я слушала. Оно бесило, а я все одно слушала, убеждая себя, что это маленькое неудобство, которое не способно разрушить нашу большую любовь. Теперь-то понимаю, что как раз такие маленькие неудобства любовь рушат куда вернее глобальных потрясений.

— Во-первых, мы не можем быть до конца уверены, что в этом вашем…

— Бочаге?

— Бочаге сокрыто «Сердце Моры», так?

Я пожала плечами. Может, и не уверены, но почему-то мне кажется, что именно он там и лежит.

— У тебя есть свидетельства, но… чьи? Ведь твоя прабабка сама не видела артефакт, так?

— Так.

— Более того, она о нем и не упоминает даже. Следовательно, все выводы сделаны уже после. Так?

Я кивнула. И так, и этак… и то, к чему он клонит, не то чтобы не нравилось, скорее подозревала я, что малой кровью нам не отделаться.

— Во-вторых, что бы там ни лежало, но без специального оборудования извлечь это не получится.

— И… что мне делать?

— Зависит от того, желаешь ли ты заявить права на эту вещь, — он посмотрел серьезно-серьезно. Я же помотала головой и для верности, вдруг да некромант нынче пошел недостаточно понятливый, добавила:

— Нет.

— Подумай хорошо, — он повернулся ко мне, и сердце предательски екнуло.

Он ведь… и не старый.

Совсем не старый.

Симпатичный. Только взъерошенный какой-то весь, но… и ноги длинные мосластые. Раньше меня вот мужские ноги не особо привлекали, да и сейчас, абстрактно рассуждая, тоже не особо. Но именно в данный момент во рту вдруг пересохло. А в голове осталась одна-единственная мысль: а если поцелует?

Вот возьмет и…

И что мне делать? То есть, я не привыкла так, целоваться с почти незнакомыми людьми, но… но от этого грустно. И думать надо бы о серьезном, а я о ногах и поцелуях. Верно тетка говорила, что в голове у меня ветер гуляет.

Гуляет.

Там пусто по ходу. Самое ветру раздолье.

— Дело… довольно тонкое. Полагаю, в нем будут замешаны интересы родов, что создаст определенные сложности. Однако сейчас все-таки проще добиться справедливости… — целоваться некромант не стал.

К счастью.

Или… не к счастью?

Отвернулся. И я ощутила некоторое разочарование.

— Ты вполне можешь претендовать на эту вещь. Даже если там не «Сердце Моры», то всяко артефакт мощный. Темный, да, но очень мощный…

— И зачем он мне?

— Незачем, — согласился некромант. — Если лично, однако, если он не включен в список особо опасных предметов, запрещенных к личному владению, тогда ты можешь его продать. Поверь, сильные артефакты стоят весьма приличных денег.

Я сглотнула.

Деньги… то есть, не то чтобы мы сильно нуждаемся. Все-таки тетушка ведьма не из слабых, и… и я работать пойду. Но вот… много их тоже никогда-то не было. Настолько много, чтобы вовсе о деньгах не думать.

А Васятка растет.

Ему через лет пять тоже учиться надо будет. И не в колледже, куда многие одаренные едут, и мне бы туда податься, но нет, захотелось университета. А вот Васятка в университете к месту придется. Сила его, пусть пока дремлет, зреет, но дозревши наружу полезет.

А… с деньгами в столице проще, чем без них.

— А если… если все-таки…

— Если артефакт из особого списка, тогда настоятельно рекомендую сдать его короне, — спокойно ответил некромант. — Вам будет выплачена соответствующая компенсация. И тоже немалая. Корона… на некоторых вещах не экономит, что правильно.

Ага.

И… и надо думать, только руки холодеют.

— Но как я докажу? — я уцепилась за эту идею, которая избавила бы меня от мучительной необходимости выбирать. — Что это мое? Я ведь даже сама не уверена, что мое… и…

— Здесь сложнее, — он вдруг улыбнулся. — Однако… полагаю, хороший законник вполне способен разрешить данное затруднение.

Трижды ага. Хороший законник многое разрешить способен. На своей шкуре знаю. Ведь именно хороший законник тогда и говорил со мной о перспективах. Мягко, спокойно и дружелюбно… и аж замутило, стоило вспомнить.

— Нет, — я решилась, только представив, как буду снова говорить с каким-нибудь хорошим законником. И не раз, и не два… потом суд, разбирательство, во время которого многое выползет и что-то подсказывало, что будет истолковано не в мою пользу. — Не стоит.

— Ты… уверена?

— Нет, — сказала я честно. — Но почему-то мне кажется, что так будет лучше всего.

Деньги… деньги — это, конечно, хорошо, но далеко не все в мире можно купить за деньги. Да и… в конце концов, есть еще гарнитур с каменьями. Он ведь тоже немало стоит.

Всяко хватит одного студента выучить.

А может, и не одного, но… потом подумаю об этом.

— Есть и другой вариант. Порой родовые вещи привязывали на кровь. И если артефакт твой, то… это и без законника понятно будет.

Ага.

И угу. И…

— Сперва понять бы, что там лежит, — сказала я осторожно, ибо кажется, что мы делим шкуру неубитого медведя.

— Поймем. В любом случае я сниму… уже снимаю показания с бочага, кое-что еще… проверю. В общем, напишу докладную, будем эту штуку, чем бы она ни была, извлекать. А дальше уж по обстоятельствам.

Я кивнула.

Этот вариант меня, пожалуй, устраивал.

— Тогда так и поступим. В конце концов, заявить права ты сможешь в любой момент.

— Ага, — сказала я с некоторым сомнением.

…а поцеловать все-таки мог бы.

Наверное.

Николай подглядывал за ведьмой исподтишка.

Красивая.

Нет, не совсем верно. Это матушка красивая. И сестры. И другие дамы высшего света, с которыми ему приходилось общаться. А Маруся…

Вот остановилась перед рядами с рисом. Как по мнению Николая весь-то он был одинаков, но Маруся снимала то одну пачку, то другую, читала что-то, взвешивала в руке, порой шевелила губами. И эта её совершенно непритворная серьезность забавляла.

— Дорогой, — вздохнула она, казалось, разом позабыв о проклятом артефакте, наличие которого, к слову, вполне себе объясняло аномалию.

— Ничего страшного. Платит университет.

И положа руку на сердце, этот факт так и не подтвердился документально. Заявку на работу в бочаге лучше подавать в обход, через службу безопасности, ибо с университетских станется убрать её «под сукно». Или отговориться недостатком финансирования, а то и необходимостью проведения дополнительной оценки, которую можно проводить не один год.

Нет уж… надо иным путем.

Радомир не откажет. Если сам не возьмется, то всяко направит к нужному человеку.

Правда, сохранить в тайне всяко не выйдет, стало быть из университета уходить придется в любом случае. Не простят подобного, особенно, если под водой отыщется что-то и вправду серьезное.

«Сердце Моры»?

Вряд ли… слишком уж… неоднозначный артефакт. Подотчетный. И Николай подозревал, что тот, третий, признанный пропавшим, давно уж упокоился в чьей-то родовой сокровищнице.

А вот ведь…

…с другой стороны, что бы там ни было, оно в достаточной мере мощное и опасное, чтобы пробиться сквозь толщу воды. Артефактов подобного уровня не так и много.

— Соусы брать? — уточнила Маруся, глянув на тележку, заполненную доверху. — Еще с мясом что-то решить надо. У вас там стазис-ларь разряжен совершенно, так что много не возьмешь. Если только тушенкой.

— Сойдет и тушенкой.

Мысли Николая вертелись вокруг того самого списка, который, надо признать, внушал… уважение.

«Слезы девы», способные уничтожить все живое окрест.

«Скотья смерть», которая несет смерть отнюдь не животным или, правильнее будет сказать, не только животным…

— Верещагина не обрадуется, — на всякий случай предупредила ведьма, сняв с полки банку. — Сомневаюсь, что она будет есть тушенку.

— Если не будет, это исключительно её личные проблемы, — чем больше Николай думал, тем сильнее убеждался, что надо звонить Раду.

«Пробуждение», которое поднимет всех мертвецов окрест.

«Тьма Эдана», придумка островитян, но тем не менее вполне себе эффективная и в наших краях… список был невелик, но каждый пункт внушал… опасения.

И если все так, экспедицию придется свернуть.

Деревню эвакуировать.

Выставить оцепление. Древние артефакты — это не просто концентрированная сила, это еще до крайности поганый характер. Сколько он лежал? Без малого две сотни лет? И не просто лежал, но тянул силу, наполняясь ею…

— Можно договориться с дядькой Берендеем, он дичины поднесет когда-никогда…

Николай кивнул.

На дичину он тоже был согласен.

— Или в деревне кто… хотя сейчас лето, летом никто скотину бить не станет, — и ведьма решительно подцепила упаковку. — Помоги, пожалуйста…

Николай помог.

…древние артефакты опасны еще и своей нестабильностью. Этот же был экранирован водами, но если экран истончился…

По спине поползли мурашки.

— …еще масла надо бы, обычного и подсолнечного, но обычного лучше, если не по чеку, то у тетки Ирины, она хорошее делает…

Ведьма окончательно освоилась и теперь шла вдоль полок с видом решительным, кажется, нисколько не понимая, что и она, и все-то в этих Лопушках, стоят на краю гибели.

Николай подавил вздох и желание немедленно всех спасти, и толкнул тележку. Спасение спасением, но продуктовый вопрос стоял и вправду остро.

Оленька Верещагина была зла.

Нет, очень и очень зла. А еще чувствовала себя на редкость беспомощной, чего с ней давно уж не приключалось.

А кто виноват?

Маруся эта! Объявилась на её, Оленькину, голову… и мама опять недовольна. Маме позвонили, доложили… всегда-то и всё ей докладывают. И она изволила выразить свое недовольство весьма доходчиво.

Тоже…

Можно подумать, сама бы на Оленькином месте иначе себя повела. А туда же, с советами… надо было соглашаться. Проявить хозяйственность.

Инициативу.

Да в гробу Оленька такую инициативу видала!

— Ольга, позвольте выразить свое восхищение, — выдохнул Синюхин, уставившись на Оленьку с тем блеском в глазах, который несколько примирил с действительностью.

Вот… ну откуда бы Оленьке знать, что ей нужно было самой на это кухарство соглашаться! Да и как? Она ведь не умеет! То есть, умеет, конечно, меню составить, причем, как для обычного званого обеда, так и для цветного, буде мода вернется.

Но составить — это одно, а воплотить в жизнь — совсем-совсем другое.

Она сняла шляпку и примерила другую. Необходимости в покупке не было, однако душа требовала компенсации за моральные страдания.

…помнится, как-то подходил к Оленьке, еще когда училась она, один человечек с прелюбопытным предложением. Нет, тогда оно не показалось таким уж любопытным, виданое ли дело, чтобы девица из приличной семьи замуж за какого-то там купчишку выходила.

Даже если он миллионер.

Или миллиардер. Но теперь, теперь мысль не выглядела такой уж глупой.

Маменька потребовала соблазнить Николаева, а как его соблазнишь, если он к Оленькиной красоте равнодушный? Вон, Важен посмеивается даже над попытками её. А все почему?

Из-за ведьмы.

Появилась. Отвлекает всякими глупостями…

— Послушай, — шляпку Оленька не взяла. Слишком уж та была провинциально-простовата, — ты ведь с этой Марусей встречался?

Вопрос застал Синюхина врасплох.

Он замер, вытянув шею, уставившись на Ольгу круглыми глазами, в которых привиделся испуг. Хотя, казалось бы, чего ему бояться? А нет… неприятный человечишко. И ведь даром его Боги наделили щедрым, к нему бы еще характер соответствующий, глядишь, и вышел бы толк.

Но характера нет.

Матушку это только порадует, а вот Оленьке неприятно.

— Мне просто интересно, — смягчилась она и позволила себе принять предложенную руку. Взглянула на Синюхина тем особым взглядом, который не оставляет мужчин равнодушными. И ресницами взмахнула для верности. — Что могло быть общего у такого талантливого перспективного ученого и этой… простушки.

Хотелось выразиться жестче, но, во-первых, девицам из хороших семей хамство не к лицу, а во-вторых, как знать, вдруг да он к этой Марусе еще симпатии испытывает.

— Мы… некоторое время… — Синюхин дрожать перестал и грудь выпятил, правда, с нею обозначился и живот, а уж чего Ольга терпеть не могла, так это наличие у кавалеров таких вот округлых мягких животов. — Были вместе.

— Да? — она сказала это с придыханием. — Но почему?

— Так… первая любовь… вы позволите пригласить вас в кафе? — он-таки набрался смелости и сам испугался того.

Но Ольга позволила.

Почему бы и нет?

Правда, кафе местное, конечно, было не чета московским, убогонькое, но что уж есть.

— Мы встретились на общем собрании. Для первого курса которое устраивают. Помните?

Ольга пожала плечами. Она не помнила. Она вообще первый курс помнила весьма смутно и большей частью сессию и матушкин гнев, ибо выяснилось, что учиться куда сложнее, чем Оленьке казалось.

— Мы оба были неместными. И знаете, это сложно. Покидать дом, уезжать в большой мир. Оказывается, что мир этот куда больше, чем представлялось, и совсем твоим ожиданиям не соответствует.

Вот с этим Оленька согласилась.

Она тоже ожидала иного… бал, скажем. Представление. Танец. Человек, который влюбится в неё с первого взгляда. И она, конечно, ответит взаимностью, но не сразу, ибо девушке хорошего рода отвечать взаимностью сразу некомильфо.

Сватовство.

Свадьба.

Оленька даже знала, какой эта свадьба будет. А тут какие-то Лопушки и равнодушный Николаев.

— На этом мы и сошлись. В какой-то момент времени мне казалось, что я влюбился. Я даже подумывал сделать ей предложение.

…в Оленькиных мечтах ей тоже делали предложение. В парке. На той аллее, где высадили сакуры, присланные с приданым императрицы Макумиро. И весной, всенепременно весной, когда эти самые императорские сакуры зацветали.

Иначе какой смысл?

Надо будет еще фотографа пригласить, чтобы запечатлел этот момент.

— Однако потом я пришел к пониманию, что мы слишком разные люди… — продолжал бубнеть Синюхин, вмешиваясь то ли еще в мечты, то ли уже в жизненные планы. — Маруся слишком… как бы это выразиться… приземленная. Она не способна вдохновить мужчину, а вы ведь понимаете, как это важно…

…еще можно у прудов. Там лебеди и камни, и тоже романтика, хотя у прудов многие снимки делают, что тоже не совсем правильно. Вот зачем было открывать императорский парк простолюдинам?

То-то и оно…

Нет, все-таки лучше аллея и сакура. И попросить папеньку, чтобы договорился эту аллею перекрыть, а то ведь тоже будут шастать всякие, мешаться под ногами, и на снимках тоже. Конечно, дорого станет, но если с подходящею кандидатурой…

Ольга посмотрела на Синюхина, с сожалением признав, что подходящею кандидатурой для женитьбы на Оленьке его не сочтут.

Вздохнула.

В мечтах сакуры роняли розовые лепестки, а перед Оленькой на коленях стоял человек…

…ее взгляд, рассеянно скользивший по посетителям кафе, зацепился за Николаева.

Николаева, который отправился что-то там закупать.

И ведьму, которая тоже отправилась что-то там закупать.

И теперь они, верно, закупившись, сидели в кафе и о чем-то беседовали. Так… премило беседовали, что Оленька ощутила, как внутри поднимается волна дурной силы. И выходит, что она, Оленька Верещагина, недостаточно хороша, а эта вот ведьма…

— …я понял, что достоин большего! — громко произнес Синюхин и даже кулачком по столу ударил. Ольга вздрогнула и очнулась.

Вот же… с-сволочи.

Глава 25 О разговорах застольных и телефонных

Интуиция — поразительное чутье, подсказывающее женщине, что она права, независимо от того, права она или нет.

…из статьи в журнале «Популярная психоаналитика, или Познай себя»

Пойти в кафе предложила ведьма. Потом. Когда продуктовая гора — а Николай не представлял, сколько всего, оказывается, нужно для того, чтобы прокормить четырех человек — перекочевала из тележки в багажник авто.

— Тут кафе есть, — сказала ведьма, сдунув прядку, что выбилась из косы. — Неплохо готовят. И недорого. А вам бы поесть нормально надо. Пока ведь доедем, пока разгрузимся…

И Николай поспешно согласился. Вдруг да передумает.

Потом стало немного совестно: это ему бы предложить, а он, как обычно, задумался, замечтался, пропустил все. Кафе оказалось небольшим, но вполне симпатичным. Лишенное обычного для столицы пафоса, оно отличалось каким-то совсем уж местечковым почти домашним уютом. В нем нашлось место и клетчатым скатертям, и льняным салфеткам с вышивкой, шторкам, прихваченным широкими полосками.

Соломенным циновкам.

И детским акварелям на стенах.

— Я сюда подумывала устроиться, когда вернулась, — ведьма заняла столик у окошка. Вид открывался на парковку, но и это не раздражало. — Правда, не вышло. Оно семейное, и повар со стороны не нужен. Советую рагу в горшочках с грибами. Хорошо травы подбирают.

— Тогда… доверюсь вашему вкусу.

Ведьма глянула исподлобья.

— Твоему, — поспешил исправиться Николай. — Ты закажи, а я… позвоню одному человеку.

— Тогда рагу?

— И рагу. И… мяса побольше. Мясо я люблю.

— А что еще?

— Все люблю, — Николай улыбнулся. — Кроме, пожалуй, фаршированных перцев. Кошмар моего детства.

Ведьма кивнула с пресерьезным видом.

— Тогда обойдемся без перцев.

Старый приятель ответил сразу, будто только и ждал, когда Николай о нем вспомнит. И выслушал внимательно, впрочем, он всегда-то был внимателен.

— Кому-то еще говорил? — уточнил Род, когда Николай закончил излагать проблему.

— Нет.

— Хорошо. А… по месту работы?

— Тоже нет.

— Отлично… — Род замолчал ненадолго, явно обдумывая ситуацию. — Вот что… пока молчи. Сеть свернул?

— Да.

— Верни на место, только перенастрой. На низкопотоковую энергию. Сможешь?

— Смогу. Но… это может быть небезопасно, — счел нужным предупредить Николай.

— Может, — согласился Род. — Но… дело такое… игра идет крупная, а потому действовать нужно крайне осторожно. Есть информация, что кое-кто желает изменить текущее положение.

Николай передернул плечами. Вот только интриг с заговорами ему не хватало.

— Слушай… а как ты со своим дядей? Ладишь?

— А он при чем?

— При деле.

— То есть, он приехал потому что…

— Приехал? — Род явно обрадовался. — Вот и чудесно. Изложи ему, что знаешь. А я после попытаюсь покопаться в этой истории… и как, говоришь, ведьму звать?

— А она при чем? — впутывать Марусю в дела государственные не хотелось совершенно. Более того, казавшаяся еще недавно до крайности привлекательной идея обратиться к Роду на глазах утрачивала всякую привлекательность.

— Возможно, что и ни при чем, — согласился Род. — Однако… если она и вправду наследница, а артефакт старый, то…

…в другие руки он не пойдет.

По спине поползли холодные ручейки пота.

— Успокойся, — Род заговорил жестко. — Никто не станет рисковать людьми. И если получится обойтись без неё, то обойдемся.

— А если нет?

— Тогда постараемся сделать все быстро. Поднимете это дерьмо, потом перенастроите привязку. Если твоя девочка и вправду, как ты говоришь, не настроена на владение, то согласится.

— Я должен буду предупредить её.

— Должен, должен… предупреждай, — Род вздохнул и, помолчав, поинтересовался. — Стало быть, в универе надоело?

— С чего ты взял?

— С того, что мне звонишь, а не по протоколу докладываешь. Ты ведь понимаешь…

— Понимаю, — Николай оперся на стену и закрыл глаза. А потом признался. — Тошно тут. Душно. Чувствую себя идиотом полным. Обещали одно, вроде никто не отказывается, но…

— И исполнить обещанное никто не спешит. А на тебя навешивают всякую фигню, вроде кураторства или отчетности.

— Еще немного, и я поверю, что это твоих рук дело.

Род хмыкнул.

— Нет. Это не мы. Но ты прав, оно не само собою.

— Дед?

Можно было и не спрашивать. Николай сжал кулак. И разжал. Драться со стариком? Это даже не смешно. Тем паче, что он не был уверен, что выйдет из этой драки победителем.

— Поговори с Беломиром.

— О чем?

— Обо всем… заодно передай, что хватит дурака валять. Ждут его. Многие. Скажи, что помирать можно и с пользой для государства.

Это было совсем даже не понятно, но уточнять, кто именно и где ждет, Николай не стал. От многих знаний многие печали, но вот… темы для беседы с дядюшкой у него появились.

И не только с дядюшкой.

Как ни странно, готовили в кафе очень даже неплохо. Может, меню не хватало утонченности с изысканностью вкупе, но вот еда радовала.

Так и ели.

Молча.

Некоторое время. Потом Николай все-таки решился.

— Возможно… — он облизал вилку, потом вспомнил, что делать этак не следует, во всяком случае прилюдно, и слегка смутился. Потом опять же вспомнил, что матушки, которая бы заметила этакий конфуз, рядом нет, и успокоился. — Возможно, понадобится ваша… твоя помощь.

— В чем?

— В том, что касается артефакта, — он и локти на стол поставил, потому как так сидеть было удобнее, особенно, если наклониться. И ведьма вот тоже наклонилась.

Еще немного и они столкнуться головами.

— Дело в том… — Николай перешел на шепот. Нет, артефакт защитный он еще когда вернулся активировал, и теперь столик их от прочих всех отделяла незримая силовая завеса. Так что, если кто и захочет подслушать, то вряд ли выйдет. — Что древние артефакты в большинстве своем создавались с привязкой на кровь. То есть, если не под конкретного человека, то под род. Делалось это, чтобы соперник, если и удастся ему завладеть артефактом, не мог им воспользоваться.

— Я читала, — также шепотом ответила ведьма. И от шепота её по спине побежали мурашки.

— Это хорошо… часто… особенно на очень редких и дорогих вещах, кроме привязки устанавливали защиту. Допустим, попытается кто-то артефакт активировать, а тот активируется, но этого вот самого, который пытается, уничтожит.

Ведьма зябко дернула плечами.

— И вы думаете…

— Думаю, что в данном случае наследство — это совсем не… в аллегорическом понимании, а в конкретной отсылке. Если вещь принадлежала той женщине, кем бы она ни была…

— Племянницей Потемкина?

— Весьма сомневаюсь, — покачал головой Николай. — Судьба всех Потемкиных вполне себе известна, то есть никаких таинственных исчезновений. Более того, и сам великий фаворит тоже упокоился при вполне ясных обстоятельствах.

— Значит…

— Ничего не значит, — он решился коснуться её руки, ну, то есть так получилось, что коснулся. Холодное стекло блюда и горячая кожа.

Контраст.

— Эта женщина имела какое-то отношение к Потемкиным, иначе не вернулась бы сюда хозяйкой. Да, ваша… прабабка могла ошибиться, но не сильно. Дом не пустил бы совсем уж чужака. Я видел контуры. Они тоже настроены были на кровь. Даже сейчас дом не позволит себя изучать. Когда же он был более, скажем так, целым, то и защищал бы себя с большей эффективностью.

Ведьма задумалась.

— То есть… скорее всего она там жила?

— Скорее всего.

— И… и потом вернулась? Но если жила, то не прислугой… на прислугу внешний контур не настраивали бы. Стало быть, она из хозяев, но… а если не Потемкины? — в глазах ведьмы блеснула искра интереса. — Он ведь, сам помещик если, он тоже был из дворян… и про его-то родню ничего не известно! И если так, то… то, может, она была кем-то его крови? Поэтому и известно мало. Своих племянниц Потемкин пристроил, а вот её…

— Вполне возможно, — наверное, стоило бы сказать, что теории — это всего-навсего теории, строить их куда проще, чем искать подтверждение, но Николай промолчал.

— А еще… тот, кто за ней приехал. Если не Потемкин… он был бы тоже из числа тех людей, пропажа которых не останется незамеченной. Следовательно… следовательно нужно искать кого-то видного, приближенного к императрице, иначе он бы не имел возможности получить артефакт, однако в то же время не настолько нужного, чтобы искать его.

Ведьма посмотрела и смутилась.

И руку забрала.

— Это невозможно, да?

— Не знаю, — честно ответил Николай, постаравшись скрыть огорчение. — Но… мы попробуем.

— Попробуем.

— И еще, — мысль пришла в голову внезапно и показалась на диво привлекательной. — Если вы… то есть, если ты не откажешься сдать кровь, то я попробую провести сравнение.

— Сравнение?

— Генеалогическое, по ДНК-маркерам. Это исследование… не сказать, чтобы очень секретное, скорее просто не принято говорить о нем вслух, но ведется уже лет пять как. Его императорское Величество создал специальный комитет с тем, чтобы составить полное генеалогическое древо российских родов. И карты… но…

— Далеко не все готовы участвовать?

— Именно. Однако если учесть, как долго высший свет роднился меж собой, особенно Высокие рода, то… все они в какой-то мере друг другу родственники. Возможно, кровь подскажет, где искать отца. А если повезет… митохондриальное ДНК{2} только начинают исследовать, но кое-какие образцы есть.

— Это то, которое по материнской линии?

— Именно, — Николай улыбнулся. Было приятно, что она знает о таком.

— Тогда… наверное… кровь — это логично, так ведь?

— Так.

— Тогда… стоит согласиться?

Он покачал головой:

— Это не мне решать. И… в принципе, даже если сдашь, это еще не значит, что анализ даст результат. Или… что этот результат можно будет использовать. Да и…

— Потенциальные родственники вряд ли обрадуются, да?

Николай склонил голову.

Именно.

А если и обрадуются, то… от иных родственников стоит держаться подальше.

Выпроводить Белова получилось не сразу.

Он вздыхал. Мучительно заламывал руки, а лицо его при том приобретало выражение на редкость несчастное, растерянное. Нижняя губа отвисала, нос будто бы делался больше. Четче обрисовывались носогубные складки и становилось очевидно, что мужчина этот вновь мается сомнениями.

Для того и приехал, чтобы Инга их разрешила.

Чтобы утешила. Успокоила.

Сказала, что ему вовсе не обязательно делать это своими руками. Что за ночь у Инги чудесным образом отыскался исполнитель, и вообще она передумала, а все пойдет своим чередом.

Красноцветов вернется.

Сыграет свадьбу. И тихо скончается в положенный срок, дабы не затруднять хороших людей своим убийством. Инга же, поплакав, примет предложение руки и сердца, а после скромно отойдет в тень, оставивши свое наследство Белову.

Обойдется.

Она размяла пальцами переносицу. И закрыла глаза, расслабилась, ощущая, как напряжение покидает тело. А ведь она в положении, волноваться нельзя… и может, действительно погодить?

Всего один звонок, и Белов вернется.

С радостью.

Ляжет на коврике у двери верным ревнивым псом. Красноцветов же…

…беременность на сроках столь ранних — огромный риск. Её ныне не всякий целитель установит, не говоря уже о том, что прерваться она способна в любой момент.

Инга накрыла живот ладонью.

Матушка, конечно, утверждала, что это не касается их рода, однако… сомнения, сомнения и одни лишь сомнения. Ей бы времени. Немного. Всего пару недель. Но что-то подсказывало, что нет у Инги этих недель, что спешить нужно, пока Красноцветов не совершил какую-нибудь глупость, которая возьмет и поломает Инге все планы.

Она прислушалась к себе.

Все… в порядке. Пока.

Склянка с зельем была на месте. Инга не без труда вытащила пробку, принюхалась и скривилась. Вот почему эта дрянь, мало что на вкус противна, так еще и воняет?

Запах показался резче обычного.

Нет, для токсикоза тоже рановато, но, кажется, изменения в теле её начались, и это хорошо.

Три капли в стакан.

И залить минеральной водой. Цвет та меняла медленно, и наблюдая за этими переменами, Инга успокаивалась. Мужчины… с ними сложно… но пока мир принадлежит им, приходится подстраиваться.

Она выпила зелье одним глотком и зажмурилась, пережидая волну то ли холода, то ли жара.

Надо.

Терпение.

Потом вытащила из нижнего ящика стола жестянку монпансье. Хоть как-то да перебьет гадостный вкус во рту. И затем только подвинула к себе старинный черный аппарат.

Глянцевые бока его сияли, оправленный в серебро рог возлежал на подставке, а диск из мамонтовой кости поворачивался с характерным треском. В детстве Инге очень нравилось слушать его. И теперь она окончательно успокоилась.

Трубку на той стороне взяли не сразу. Инга успела сосчитать до десяти. И от десяти.

— Бабушка, — сказала она с легкою улыбкой, представляя ту, которую была действительно рада слышать. — Я соскучилась…

— Я тоже, дорогая, — бабушкин голос был мягким, теплым, и Инга зажмурилась.

…ах, почему отец не позволил ей остаться? Выдернул, вырвал… будто бы она ему нужна была. Нужна, конечно, чтобы маму наказать. Он и наказал. Всех.

Ничего.

Инга сочтется. За все.

— Как ты?

— Получается, — Инга погладила бок аппарата, который многие полагали не более, чем забавной игрушкой. И отец в том числе… конечно, он ведь оплачивал тот счет с аукциона.

Антикварный телефонный аппарат.

Очередной каприз подросшей дочери, которая, впрочем, готова исполнить свой дочерний долг. Так почему бы не пойти навстречу?

— Не совсем так, как я планировала, но… получается. Только… я устала, — пожаловалась Инга.

— Тогда приезжай.

— Но…

— Дорогая, — показалось, бабушка здесь, стоит за спиной, и теплые её ладони вновь лежат на плечах Инги, обещая защитить от всего и сразу. — Месть, конечно, твое право, но она дорого тебе обойдется.

— Им дороже.

— Возможно, однако ты не думала, что можно отступить?

— Нет.

Не думала. И сейчас подобной мысли не допускает. Отступить и… оставить все, как есть? Позволить им… ему… жить дальше? Менять жен и любовниц? Купаться в роскоши? Считать себя во всем главным, во всем правым?

Ненависть ослепила.

Лишила дыхания.

— Тише, — сказала бабушка. — Тише, дорогая… я рада тебя слышать. Но знай, если ты вдруг передумаешь, если захочешь вернуться, я всегда буду ждать тебя.

— Я… хочу!

— Тогда приезжай.

— Он не позволит, — Инга покачала головой. — Ты ведь знаешь… он не позволит. Он увез меня тогда. Он убил маму. Он… и тебя убьет, если только заподозрит, что мы разговаривали. Что… я тебя не забыла. Нет, бабушка, я не хочу так… не хочу скрываться всю жизнь. Прятаться. Дрожать… и оглядываться тоже не хочу. Не хочу бояться за тебя или за себя. Ждать, простит ли он или явится, отнимет моих детей…

Рука сжалась в кулак.

— Я не хочу, как мама, умереть от тоски… и поэтому… я вернусь, бабушка, обязательно вернусь. Когда уничтожу его.

— Хорошо, — бабушкин голос прозвучал печально. — Я буду ждать, дорогая… когда бы ты ни решилась, я буду жать.

И там, на другом конце провода, которого не существовало, ибо время проводов ушло в прошлое, наступила тишина. Инга не сразу заставила себя разжать руки. Потом долго сидела, глядя на артефакт, который вовсе не ощущался артефактом.

Сидела и улыбалась.

Слегка покачивалась. Потом робко, нерешительно, обняла себя.

Она справится. Она… должна.

Ради своей дочери.

Глава 26 Где родовая честь сталкивается с деревенской непосредственностью

Нельзя доверять женщине, которая не скрывает свой возраст. Такая женщина не постесняется сказать всё что угодно.

Жизненное наблюдение

На заросшей грязью машине, которую-таки удалось выдернуть из болота, сидел петух. Тот самый голосистый, донельзя доставший Красноцветова. И теперь петух устроился на крыше его «Мерса», откуда поглядывал окрест с чувством собственного превосходства.

— Поцарапаешь — шею сверну, — доверительно сказал Красноцветов.

Петух встрепенулся, раззявил клюв и огласил окрестности громким кукареканьем. Затем отряхнулся, распушивши какое-то совсем уж неестественного окрасу оперение. Вот сколько Красноцветов ни пытался, не мог припомнить, чтобы в нормальной деревне были этакие, красно-желтые петухи.

Он обошел машину, пытаясь понять, она вообще подлежит реставрации или проще новую купить? Грязь уже успела обсохнуть на солнышке, и теперь бока «Мерса» покрывала толстая корка серой коросты. Из неё торчали веточки и листья, куски мха и чего-то еще, вовсе уж неопределимого.

— Помыть надо, — задумчиво произнесла Ксения, — а то потом схватится, так вовсе тяжко будет.

Мыть стали тут же.

Правда, пришлось воду тащить из колодца, ибо шланг-то имелся, да вот напряжение в нем было слабым, и вода лилась, но по капельке.

— Лето, — сказала Калина, будто это что-то да объясняла. А видя, что Олег не понимает, добавила. — Люди поливают огороды. Сушь уже который день стоит. Ксюха, долго еще продержится?

Ксения, устроившаяся на заборе, — вот такой женщине не забор надобен, а кресло мягкое, чтоб с высокой спинкой, как трон царице. Кому другому он бы сказал.

И кресло купил бы.

И еще украшений всяких, а тут… глянул, и слова в горле застряли будто бы.

— Пока дождя не чую, — сказала Ксения. — Может, через недельку?

— Клубника горит, да и огурцы тоже. Мамка сказала, что цвет весь осыпается, хотя поливаем, — вздохнула Калина, и печаль в голосе её была непритворною. — Поливать вообще намаешься…

Честно говоря, слабо представлял себе Олег эту женщину, огурцы поливающей. Тем более что воду и вправду пришлось поднимать из колодца.

— Станция тут старая, и башня водонапорная, наверное, лет шестьдесят уж как стоит. Вот и давление никакое. Не хватает её на всех, — Калина опустила ведро в колодец, а потом налегла на ручку всем своим весом. Вот… бестолочь.

— Дай, — ручку Олег перехватил.

Нечего тут.

Проворачивалась та с протяжным скрипом. Цепь дрожала от натуги, а ведро медленно ползло вверх. Из дыры колодца тянуло прохладой, и слышно было, как плещется там, глубоко внизу, вода.

— А вы жаловаться пробовали? — поинтересовался он для поддержания беседы. — Или петицию писать, чтобы станцию обновили.

— Пробовали, — ответила Ксения, которая на заборе сидела, ножкой покачивая. И ножка эта донельзя мешала на деле сосредоточиться.

Ответственном.

Если он ведро упустит, смеху не оберется. Всю жизнь потом…

— А петиции каждый год шлем, только ответ один, мол, денег в бюджете нет, ремонт запланирован и непременно состоится, но вот когда, не известно.

— Понятно.

Нет, Красноцветову не должно бы быть дела ни до станции этой, ни вовсе до Лопушков с их проблемами. Он… он, если подумать, сделал, что хотел.

Приехал вот.

Встретился с Калиной.

Поговорил и даже выяснил все, что хотел. Самое время вернуться. Распрощаться с деревенькою этой, дать напоследок пинка петуху, да пожелать им всем тут счастья.

Вместо этого Олег ухватился за скользкую ручку. От воды пахло свежестью, и он не удержался, приник, отхлебнул, сколько мог.

Леденющая.

— Осторожно! — Калина покачала головой. — Там же родники подземные, она и в жару стылые. Застудишься, лечи тебя потом.

— Не застудится, — сказала Ксения и подошла к ведру.

К Олегу.

Подошла и остановилась, в самые глаза заглянув.

— Умойся, — велела.

И Олег зачерпнул этой ледяной воды, от которой пальцы немели. А потом еще и еще. Она стекала по лицу, по волосам, пробивалась тонкими струйками за шиворот. Она лизала спину, опаляла живот и грудь, но он продолжал умываться.

Отмываться.

Буквально чувствуя, как стирается слой за слоем… что?

Он остановился, лишь когда ведро опустело.

— Что? — Ксения повела плечом. — Тоже грязь. Старая, заскорузлая. Надо было убрать, пока намертво не пристала.

И на Калину поглядела так, со скрытым смыслом.

— А теперь? — поинтересовалась Калина.

— Теперь… отошла. Почти вся. Но как дальше, тут пусть сам думает, — глаза Ксении сделались темны, что два колодца. И глядеться в них было страшно, большею частью от того, что он точно знал — теперь его видят.

Видят таким, каков он, Олег, есть.

Со всеми мыслями и желаниями, с грехами, грешками и той самой грязью, о которой он волею собственной забыл, а она не забылась.

Не исчезла.

И… было стыдно.

— Чего замер? — Калина ткнула кулаком в плечо. — Воду доставай. Или машину мыть передумал?

Олег мотнул головой.

Не передумывал, и ведро вновь скользнуло в колодец. Зазвенела цепь, закрутилась ручка, получив свободу. И заорал во весь дурной свой голос петух.

— Тише ты, оглашенный, — шикнула Ксения. — Ишь… верно, скоро заполыхает.

— Ага, — Калина кивнула. — Как пить дать… надо тетку упредить, а то будет, как в прошлый раз. Помнишь? Курятник начисто отстраивать пришлось.

Верещагина поймала меня под вечер, аккурат после ужина. Я только и успела, что посуду собрать да замочить в тазу. Еще подумала, что надо бы как-то вопрос с водой решить, поскольку бочка, из которой я её, собственно, и брала, практически опустела. А таскать воду самой… сомневаюсь, что входит это в мои обязанности.

Да и до речки далековато. Если с грузом.

Вот над этим важным вопросом я и раздумывала, точнее, над тем, как бы озвучить проблему, чтобы не выглядело это совсем уж наглостью, когда появилась Оленька. Она заглянула под тент, натянутый над полевою кухней, и, увидевши меня, скрестила руки на груди. Нахмурилась. И ножкой топнула.

— Ты! — сказала она.

— Я, — честно призналась я, подхвативши сковородку. На ней я лук жарила, а потому была сковородка несколько жирною, а еще приятно увесистой. Я-то, конечно, нападать не собиралась, но что-то вот подсказывало, что разговор у нас пойдет совсем даже не мирный.

— Как ты мне надоела! — Верещагина закатила глаза.

И я тоже посмотрела.

Тент. Обыкновенный. Поставили его остов от палатки, правда, неполный, а потому тент поднимался с одной стороны, оставляя три других открытыми. Привязывали его хорошо, да и остов крепили с душой, но все одно конструкция в целом получилась донельзя хлипкою.

Говоря по правде, без этакой защиты я себя спокойнее чувствовала.

— Ты, — Верещагина, осознав, что зритель ныне пошел на диво неблагодарный и к тонким намекам не восприимчивый, вытянула руку и пальцем в меня тыкнула. А еще дворянка, называется! — Убирайся!

— Сейчас посуду помою и уберусь, — я решила быть миролюбивой.

— Немедленно!

— Сама посуду помоешь?

Она ножкой топнула.

— Насовсем!

— То есть, ты передумала и готовить тоже сама будешь? — почему-то происходящее начало доставлять мне удовольствие. Ишь, вспыхнула. А я, между прочим, серьезно. Уйти-то не сложно, но кто всех завтраком кормить станет?

Это я и спросила.

— Найдется кому! — на щеках Оленьки вспыхнули алые пятна. — А ты… ты…

— Я?

Она сделала шаг и едва не упала, споткнувшись о котел. Котел, к слову, явно предназначался для экспедиций куда больших, чем нынешняя, ибо вмещал в себя литров этак двадцать. Но притом внешний вид его свидетельствовал о жизни непростой, полной испытаний и невзгод. Я понятия не имею, зачем его Важен приволок. А поймать треклятого ирбиса, чтобы уволок обратно, не выходило.

На ужине он присутствовал, а после взял и исчез, будто не бывало.

Оленька брезгливо скривилась и отступила. А после тряхнула копной светлых волос и иным, куда более спокойным, тоном произнесла:

— Ты ведь не такая дура… Маруся, верно? На редкость плебейское имя, но тебе подходит… Маруся из деревни Лопушки…

А вот это уже обидно.

— С другой стороны, конечно, печально осознавать, что у тебя-то и выбора не было. Не мы решаем, где и кем родиться. Знать, крепко нагрешила душа твоя, — губы Оленьки дрогнули. — Но ты ведь знаешь, что судьбу свою следует принимать со смирением. Кому-то блистать, кому-то…

Взгляд её скользнул по кухне.

— …котлы чистить. Или надеешься, что будет, как в сказке?

— В какой? — что-то веселья поубавилось. Я покрепче стиснула рукоять сковородки.

— В любой… прекрасный принц женится на простушке и делает её принцессой. Но сказки, дорогая, это лишь сказки. Даже если на тебе вдруг принц женится, то принцессой тебе не быть. Ты так и останешься Марусей из деревни Лопушки.

— И? — вот она всерьез думает, что меня этим обидеть можно?

Нет, раньше я бы, безусловно, обиделась. И рыдала бы потом в подушку. И до утра искала бы слова, чтобы ответить, чтобы резко и хлестко. Теперь же, как ни странно, ощутила полное спокойствие.

Абсолютно несвойственное мне спокойствие.

— И… что тут скажешь… он не женится. Да, Николай тебе симпатизирует, это видно невооруженным глазом, но он взрослый человек и понимает, что там, где есть долг, нет места симпатиям.

Она вздохнула с притворной печалью.

— Так что, дорогая моя Маруся, все, что тебя ждет, — милый романчик и разбитое сердце, а еще пустые надежды. Подумай, надо ли оно тебе?

— А тебе?

— Мне? Мне позволили приглядеться к будущему супругу. Оценить его, так сказать, в естественной среде обитания.

— И как?

— Неплох, но со вкусом беда. Ничего, это мы потом поправим…

Будущему супругу, стало быть. Конечно. У Оленьки Верещагиной не может быть просто романов. Только серьезные. С прицелом на будущее и договорным обеспечением между родами. А я… я… Маруся из Лопушков. На мою долю если что и придется…

— Шла бы ты, — сказала я, пытаясь подавить клокочущую внутри ярость. — А то ведь кухня место такое…

— Какое?

— Опасное, — я сунула сковородку к грязной посуде. — Мало ли что приключиться может.

— Ты мне угрожаешь? — а вот теперь Оленька вполне искренне удивилась. В её чудесном мире никто и никогда ей не угрожал.

— Просто… предупреждаю. Кухня — не место для высоких особ. И высоких отношений. Тут ведь все по-простому…

Желание сделать пакость крепло.

— …по-деревенски.

Но я его подавила.

Это… слишком по-детски. Да и вообще не знаю, с чего она взяла, будто у меня роман. С того, что мы в кафе обедали? Но…

Не важно.

Что бы она там себе ни придумала, переубедить Верещагину не выйдет. Да и не хочу я переубеждать. И вообще… да пошла она лесом!

Пожелала искренне, от души, и стало даже как-то легче.

— Что ж, — я вытерла руки полотенцем. — А и вправду, знаешь… деревенская я, городским премудростям не обученная. Красть вот не умею…

Верещагина полыхнула алым цветом.

— …наверное, потому как умение это — ну очень родовое. Небось, изрядно славы прибавило…

Она открыла рот.

Зашипела.

— Даже интересно стало, наследное или так, приобретенное?

— Ты… ты… ничего не докажешь, — она вдруг оказалась рядом. — Слышишь? А вздумаешь болтать…

— Не вздумаю, успокойся. Куда мне, деревенской, против городских-то адвокатов? Но ведь дело даже не в этом, — я глядела на Верещагину и думала, что вот было же время, когда я ей завидовала. Искренне так. И тому, до чего хороша она собой. И тому, как легко ей все давалось.

И…

А теперь не завидую. Поумнела, что ли?

— Но ведь дело не в том, что и как думают остальные… хотя и они-то… слышала народную мудрость? На чужой роток не накинешь платок…

Из горла Верещагиной донесся клекот.

— Поэтому будь уверена, обсуждают. И тебя, и семейку твою, и… и будут обсуждать долго. А главное, что ты сама знаешь правду. От себя-то не спрячешься.

Она отшатнулась.

Попятилась.

— Ведьма!

— Ага, и справка имеется, — согласилась я. На душе вдруг стало спокойно-спокойно. И даже благостно. В конце концов, я-то дурного не делала.

А что до других, то пусть эти другие сами за себя думают.

— Ты… ты еще пожалеешь! — Верещагина сжала кулачки, и подумалось, что вот-вот она бросится, но нет, то ли умнее оказалась, то ли трусливее. — Пожалеешь… да я… я тебя сгною! Я сделаю так, что тебе и в коровнике работы не найдется… ты…

— Знаешь, а и вправду измельчали рода, — я плюхнула в ведро моющего средства. — Боярская дочь с кухаркой воюет… вот предки-то радуются.

Сдавленно пискнув, Верещагина попятилась, а после вовсе бросилась прочь. Надо же, какие они, городские, нежные…

Глава 27 В которой наносятся визиты и задаются вопросы

Детей интересует вопрос: откуда всё берётся? Взрослых — куда всё девается?

Жизненный парадокс

Я проснулась от стука в окошко. И не только я, потому как Васятка тоже вскинулся было, но я шикнула:

— Спи давай.

— А ты? — Васяткины глаза в потьмах блеснули желтизной.

— А я тоже, — я подавила зевок. — Сейчас… приду.

Выбираться из-под одеяла желания не было, вот совершенно, но я себя заставила. Наглаженный солнцем пол пощекотал ступни, беззвучно отворилась дверь, впуская тяжелый аромат ночи. И я почесала нос, чтобы не чихнуть.

— Идешь? — мрачно поинтересовалась Линка, которая все-таки чихнула и так оглушительно, что нетопырь сорвался с крыши и полетел нервным дерганым полетом.

К дождю никак.

— Куда? — я старательно перебирала в голове все обещания, данные когда-либо. Но вроде как никуда-то мы сегодня не собирались.

— Надо… в лес сходить. Поговорить за Ксюху.

— Сегодня?

Линка потерла переносицу.

— Ночь хорошая ныне.

— А… волос нет. По крови если?

— И по крови, и вообще… она богиня. Так найдет.

Что ж, если так, то, конечно, надо. В конце концов, завтра отосплюсь, опыт уже имеется и куст для сна подходящий.

— Погодь, я только тетку гляну…

— Там она, — Линка махнула рукой в темноту, — с мамой говорили. Сейчас возвернется.

— Тогда погодим.

Не то чтобы я боялась уйти без спроса, тут тетка ругать не станет, но вот Васятку бросать не хотелось категорически. Оно, конечно, Васятка про бочаг больше не заговаривал, но…

— Правильно, — ответила Линка, когда я ей сказала. И добавила. — К бочагу тоже заглянем.

— Там… эти.

И Верещагина.

Синюхин. Некромант опять же, который что-то там задумал.

— Ничего, мы тихонечко. Иди, обувайся, а то ноги поколешь.

Васятка тихо сопел в подушку и гляделся обманчиво мирным. Но я не поверила ни мирности этой, ни сопению.

— Притворяться не умеешь, — сказала я, натягивая матерчатый тапок.

— Умею, — возмутился Васятка. — А ты… куда?

— По делу. Ты и вправду спи…

Нет, можно было бы и наговором, тогда б он в сон провалился, сам того не понявши. Только мне это показалось каким-то бесчестным, что ли.

И я просто погладила встопорщенные Васяткины вихры.

— Спи, это и вправду наши дела… один человек Ксюху обидел.

— И вы его проклянете? — радостным шепотом поинтересовался Васятка.

— Проклинать кого-то запрещено законом. Но просто попросим богиню.

— А богиню просить законом не запрещено?

— Ну… — я подумала, что все-таки в суть некоторых вещей Васятке рано вникать. — Это смотря как просить…

А тетка вернулась и ничего не сказала, кивнула лишь, после же протянула круглую ковригу хлеба.

— Негоже с пустыми руками.

И мне стало очевидно, что все-то она знает. И про Ксюху, и про нас с Линкой, стало быть, знает не только она. А раз знает и не отговаривает, то… мы все делаем правильно?

Или нет?

Или каждый сам в ответе за деяния свои?

— Тетя, — я вдруг поняла, что боюсь. Никогда-то, даже в ту ночь, когда мы к алтарю ходили и кровь свою лили, не было страшно. А теперь прямо сердце ледяною рукой сдавило. — А… а она ведь должна знать? Про маму и… и если… спросить.

— Спросить можно, — в темноте было не разглядеть выражения теткиного лица. — Однако не жди, что ответят. И…

…и негоже к богине с пустыми руками идти. Хлеб у меня есть, но он теткин, её руками сотворенный. Этого хватит, чтобы уважение оказать, но вот если я хочу спросить.

Или…

Оказавшись во дворе, я махнула Линке рукой: мол, сейчас. Не знаю, что вело меня, то ли страх, то ли дурь, то ли дикая надежда, причем понятия не имею на что, однако я вытащила ту самую шкатулку.

Её возьму.

А там… там видно будет.

Шли мы молча. И я слышала неровное Линкино дыхание. Сама она скользила тенью, и ни травинки не шелохнулось под ногой её. Лес встретил торжественной тишиной. Вздымались в небеса сосны. И лунный свет, пробиваясь сквозь сплетения ветвей, красил мхи белым цветом.

Заплакал козодой.

И замолчал.

А чаща расступилась.

Поднялись ввысь кусты ежевики, подобрали колючие ветви, что юбки. Затрясли стеклянною листвой осинки. Стало холодно.

Вот, что я запомнила с того раза: холод. Пронизывающий. Выматывающий. Долгий. Этот холод не ушел даже после того, как мы выбрались с заповедной поляны. Он, этот холод, тянул обратно.

Нашептывал, что только здесь, в этих зеленых мхах, я обрету покой.

И когда я почти уже согласилась, холод сменился жаром.

Я поежилась и потерла плечи, разгоняя кровь. Посмотрела на Линку. Бледное, куда бледнее обычного, лицо её выражало решимость. А вот пальцы, которыми Линка сжимала мешок, подрагивали.

— Давай, помогу… — я положила пакет с хлебом на траву.

— Не надо. Я должна сама. Должна…

— Ты… решила?

— Решила.

— Но… может… — я не знала, что еще сказать. Отговаривать? Но не здесь же, не в месте силы, этак и богиню разгневать недолго. Да и как отговорить, если Линка с малых лет, почитай, знала, что её ждет?

И не только её.

Жутко от этого.

— Не может, Марусь, — она покачала головой и сделала глубокий вдох. — На самом деле все не так и плохо. Ты знаешь, они ведь не мучаются… они… не понимают, что происходит. Те, на кого снисходит милость богини.

— А если не снисходит?

— Тогда… понимают. И мама говорит, такие долго мучаются, но на то тоже Её воля. Сперва хлеб.

— А… мне можно?

— Можно. Она ведь не злая. На самом деле не злая.

Только несет смерть и разрушения. Но что поделаешь, даже у богини есть своя судьба. Вслух я ничего не сказала, но вытащила из пакета хлеб. По поляне поплыл сытный запах его.

— Когда-то Морриган почитали, как ту, кто в одной руке держит меч, а в другой — серп. И под ноги её равно ложатся что сжатые колосья, что жизни, — голос Линки звучал тихо, но меж тем заполнял всю поляну. И от слов её зашевелились мхи, и расползлись рваными ранами, выпуская белесые нити костей.

Их я тоже видела.

Да что там видела, мы втроем собирали их, пытаясь сложить всамделишный скелет, но ничего-то не вышло. Надо же… я ведь была здесь. И не только я. Линку помню в цветастом сарафанчике, который она задрала и засунула в трусы, чтобы подол не мешался. А еще Ксюху с шортиками в клубнички. Очень они мне нравились. Особенно блестящая подвеска-клубничка…

И помню, как сидели на этих мхах.

Болтали.

Украшали чей-то череп венком из полевых цветов… и когда это было?

Голову пронзило острой болью, будто кто-то незримый предупредил, что не все воспоминания так уж безопасны.

— Я… поняла, — я облизала губы и подошла к длинному камню, который на алтарь не походил. — Спасибо… как бы оно ни было раньше, спасибо. Я понимаю, что если не помню, то так надо. И мне было хорошо здесь. Это-то я помню.

Хлеб лег на мхи.

— Это не я пекла. Я… не знала, что приду. Потом, в другой раз, я принесу что-нибудь, хотя хлеб у меня не очень получается, зато профитроли выходят великолепными. Вы… вы не уверена, что знаете, что такое…

Я осознавала, какую чушь несу. И, наверное, было бы проще почитать молитву, ведь они специально для того и созданы, чтобы людям было удобнее разговаривать с богами. Но нужных Море молитв не существовало.

А я…

Я погладила камень.

И прижала ладонь.

Сказала:

— Моя кровь даром… и не только кровь, — я поставила шкатулку на камень. — Я не знаю, какова будет цена, но это то, что у меня есть…

Камень полыхнул. И руку обожгло быстрой болью, впрочем, она схлынула, что морская волна, оставив странное чувство онемения. И это онемение захватило руку до самого плеча.

А если она вот так, руку возьмет?

Случалось ведь… и руку, и разум, и саму жизнь.

Но…

Камень отпустил меня.

— Прости. Мне, кажется, не хватает веры. Что в богов, что в людей. Я… если будет таково решение, то приму его, — я склонила голову. — Но я… мне надо знать.

Что?

То, что случилось много лет тому? Или то, что произошло вовсе не так уж давно? Или… еще что-то?

— Думаю, одно связано с другим. И… кто и зачем убил мою маму?

Камень остывал, но то, иное присутствие, не оставляло.

— Она… даст ответ позже, — тихо произнесла Линка, касаясь моего плеча. И я смогла дышать, пусть судорожно, тяжко, но смогла.

А еще отступить.

Упасть на мягкие мхи, пусть сквозь перины их ощущались кости, но… костей я не боялась.

Линка же подошла к камню и поклонилась. Молча развязала мешок, вытряхнув из него угольно-черного петуха. Я такого в деревне не видела. Линка провела по камню ладонью, а после прижала её, уже кровящую, к петушиной груди. И встрепенувшаяся было птица замерла.

Стало быть, богиня дарует свою милость не только людям.

Наверное, следовало бы отвернуться. Ей и без того непросто. Но я смотрела.

На Линку, черты которой поплыли, показывая иные, куда более прекрасные.

Ужасные.

На нож в руках её.

На кровь.

Камень.

И…

И потом, позже, мы сидели на берегу реки. До рассвета оставалась пара часов, не так и много, но и не сказать, чтобы мало. Хватит, чтобы помолчать. Мы молчали.

И, кажется, по лицу Линки текли слезы. А я не находила слов утешения, да и сама, кажется, лишилась способности говорить. И только когда небо прорезалось золотом, Линка вздохнула, судорожно, разом высвобождаясь от боли.

— Он… ничего-то не почувствовал.

— Это хорошо.

Петуха было жаль.

— И его все равно бы в суп отправили.

— Конечно… петухи, они вообще долго не живут… и… — я просто обняла Линку, а она положила голову на мое плечо.

— Когда мама привела меня сюда в первый раз, мне было года два, наверное, но я помню. Помню, как мне было хорошо, как не хотелось уходить, как я плакала, вырывалась, а потом просилась, просилась… и мама приводила. Мне было пять, когда я положила на алтарь отрезанную косу. Помнишь?

— Помню.

Лысая Линка — еще то событие. И да, следом я свою косу отрезала. Да как косу, так, мышиный хвост… а потом еще, помню, побила Николашку, который вздумал обзываться. И Ксюха его тоже побила… ну а чего он, мы же не вшивые, мы для Линки.

Раз уж её обрезали.

— Через год я… принесла хлеб. И ягоды. Потом… много чего было потом.

— А ты…

— Приходилось. И знаешь, раньше как-то не казалось это чем-то из ряда вон… не людей, нет, — спешно уточнила Линка, хотя я и не спрашивала.

О некоторых вещах лучше бы и не спрашивать.

— Сперва были куры. И вот еще козы… козел… козлы, к слову, почти не поддаются внушению. С коровами легче. И с быками даже.

— Быками? — вот это было, мягко говоря, странно.

Зачем богине быки? А с другой стороны, зачем ей петух? Или вот козлы? Неужто там, где она существует, живности не хватает?

— Это один человек… с просьбой обратился. К матушке. Я лишь помогала. Мне тогда было четырнадцать, и я твердо знала, кем буду.

— А потом?

— Потом повзрослела и перестала знать. Теперь опять вот все поменялось. Наверное… мама ведь не отговаривала, когда я сказала, что поеду учиться, — Линка пошевелила босыми пальцами. — Я видела, что она огорчилась, что не хотела отпускать, но не отговаривала ведь. И даже знаю, почему.

— Почему?

— Потому что теперь я понимаю, что нельзя убивать просто так. Это не работа… и даже курицу. Или петуха вот. Не говоря уже о людях. А ведь они бывают. Дважды в год точно, согласно договору… привозят.

Я сглотнула.

Не уверена, что мне можно знать о таком.

— В этом нет тайны, — успокоила Линка. — Договор древний, но всякий раз новый император его подтверждает. И его указом сюда отправляют… в общем, многие и добровольно идут.

— Добровольно?! — вот уж… не представляю, что должно быть в голове человека, чтобы он добровольно положил свою жизнь на алтарь Мары.

— На самом деле все несколько сложнее. В договоре… я его наизусть знаю, каждое слово. Причем писанное еще на том, мертвом языке, — призналась Линка. — Так вот, если говорить просто, то жертва — это всегда шанс встретиться с Нею.

— С…

— Да.

— И зачем?

— Она смотрит. Она судит. Мама говорит, что некоторые раскаиваются в содеянном и тогда получают прощение. А другие считают себя невиновными, но такие редко встречаются. На её памяти лишь однажды богиня отказалась от жертвы.

— И…

— Этот человек ушел. Просто взял и ушел. Его не останавливали. И потом уже вышел высочайший указ о помиловании. И даже вроде бы второе расследование было, которое доказало, что он и вправду не виновен.

Надо же, оказывается, и так бывает.

А небо на востоке вовсю полыхало. И стало быть, пора прервать этот разговор, пока я не узнала слишком уж много. И пока Линка не пожалела о рассказанном.

— Они знают, что алтарь — это шанс. Крохотный, но шанс. А потому добровольцев хватает. Ну и… есть и свободные, те, кто желают что-то получить в обмен на жизнь.

— Что?

— А что мы хотели получить? — Линка посмотрела на меня, и я… я смутилась.

И вправду, что?

Мести? Справедливости? Чтобы богиня покарала того человека, который обидел Ксюху? Но ведь, наверное, можно было бы и иначе. С другой стороны, и жизнь взамен мы предложили лишь петушиную.

— Я рассказала ей обо всем. И попросила… помочь советом. Но она промолчала. И тут не угадаешь, то ли совета не будет, то ли что-то иное. Но иногда не в силах человеческих дотянуться до горла своего врага.

Линка облизала сухие губы.

— Иногда… мама рассказывала, что, когда она еще была молодой, как я, и ходила под рукой своей матери, тогда появился человек, который потребовал отвести его к алтарю. А уже там сам вскрыл горло. И богиня приняла его жертву. Он умер во мгновение ока, улыбаясь столь счастливо, что впервые матушка испугалась. Мхи поглотили его тело, но она видела, что на лбу этого человека проступил знак подковы. Стало быть, богиня взяла его в свою свиту…

Линка выдохнула и встала, подав мне руку.

— В день же Зимней охоты случилось несчастье с родом… не помню, с каким родом.

Солгала.

Знает.

И, наверное, знает куда больше, чем говорит. Но не скажет. А я не стану спрашивать, ибо такова цена нашей дружбы. Она же дороже этого вот по сути ненужного знания.

— Его не стало. Был особняк. Родовой. Защищенный. Охраняемый. Были хозяева, полагавшие себя сильными магами. Был праздник. В какой-то газетенке тогда написали, будто слышали волчий вой да крики, но потом выдали опровержение. Охрана уцелела, только… они не помнили той ночи. Как и прислуга. И все-то, кто был в доме, и остался жив. Богиня справедлива. Она забрала жизни магов, и их жен, и тех детей, чей возраст превысил четырнадцать лет.

— Почему?

— Договор старый. И нормы возрастные тогда несколько иными были, но… это редкость, Маруся. О таком записывают в книгах.

— А… в чем еще записывают в ваших книгах?

— Обо всем.

Мы шли по тропе, по росным травам, и я сняла кроссовки, чтобы не промочить. Да и не нужна сейчас обувь. Земля просыпается, поет, и сила колобродит по рассветному лугу. И в этой силе живой искупаться бы. Я зачерпнула рос, протянув их Линке.

— Умойся.

И сорвала бессмертник, как только пророс он на этом лугу? А к нему подмаренника цепкую веточку, и еще клевера, белый и луговой. Незабудок хрупких. Венок складывался сам собою. Это даже не ведьмовство, это так, чтобы призраки отступили, и печали, и тоска сердечная.

— Спасибо.

— В основном пишут, кого и когда приносили в жертву. Какие получали просьбы. И были ли ответы на эти просьбы, — Линка остановилась и жалобно спросила: — А можно я с тобой пойду?

— Куда?

— Да… к этим твоим. Могу картошку чистить. Что-то… просто не хочется домой. Понимаешь?

Я кивнула.

Понимаю.

— Можно. Картошка — дело серьезное.

Линка поправила венок и, раскинув руки, крутанулась.

— Хорошо-то как… только петуха жаль. С другой стороны, матушка говорит, что плоха та жрица, которая не понимает истинной ценности приносимого дара.

Лица коснулся теплый ветер.

Потянул за ленту в растрепавшейся косе.

— Но вообще пишут много чего… тебе что-то конкретное нужно?

— Да, — согласилась я. — Если… твоя матушка позволит.

Вот мнится мне, что выброс темной силы и многодневная буря, оставившая после себя кучу мертвой живности, событие в достаточной мере серьезное, чтобы в хрониках жриц нашлось для него место.

Глава 28 Про идеальный шторм и неидеальных людей

Будь гением, делай все через жопу!

Призыв к молодым и талантливым

Беломир Бестужев стоял над бочагом, вытянув руки. Глаза его были закрыты. На лбу прорезались складки. А по вискам ползли крупные капли пота.

Николай ждал.

Со стороны, говоря по правде, дорогой дядюшка выглядел презабавно, но веселиться желания не было. Что бы он там ни делал, артефакту это не нравилось. Сеть дрожала от испытываемого напряжения, грозя вот-вот обвалиться. И цифры на мониторе выскакивали вовсе уж невозможные.

Но Николай фиксировал.

А заодно прислушивался к собственным ощущениям. Нет, прав был многоуважаемый профессор Ройшах, когда говорил, что хороший некромант сам себе лучший анализатор. И что не стоит слишком уж на приборы полагаться. Из-за взглядов этих профессора считали изрядным ретроградом, посмеивались и пророчили скорый уход на давно заслуженный отдых.

Он и вправду ушел.

Правда, не на отдых, а в Особый отдел императорской службы безопасности, что несколько поубавило смешливости.

Плевать.

Дело не в приборах.

Демонстрируемый ими рост напряжения совершенно не чувствуется. Как и дичайшие скачки, которые должны были бы привести как минимум к стихийному выбросу третьего класса. Но не приводили. А вот эта яма, возникшая спонтанно, будто энергия взяла и самоликвидировалась?

Нет её.

А есть некие едва ощутимые флуктуации, центром которых и является проклятый бочаг. Ощущение такое, что между Николаем и артефактом стоит серьезная преграда.

Вода?

Естественный растворитель, а еще универсальный поглотитель энергии.

— Хватит, — сказал Николай, когда стрелки описали идеальный полукруг, чего вновь же быть не могло, даже на модулированных лабораторных системах.

И дядя отступил.

Руки упали. Он покачнулся, но устоял, наклонился только, упершись руками в колени. Несколько мгновений так и стоял, дыша ртом, и по лицу текли уже не капли, но ручьи пота. Майка промокла насквозь, приклеившись к хребту.

— Не знаю, — просипел он, когда вернулась способность говорить. — Что там за дрянь, но… надо уводить этих твоих.

— Что ты чувствовал?

— Я? Тьму, дорогой племянничек… тьму высшей пробы, с которой сталкиваться у меня нет ни малейшего желания, — он разогнулся и смахнул ладонью пот. — Так и скажи… нет, я сам скажу… ты… пока мал и глуп.

— О да, мне повезло, что есть ты, который стар и мудр, — не удержался Николай, глядя на танец стрелок. Воздействие на бочаг прекратилось, а они все-то никак не успокоятся.

И главное, нутро его говорит об обратном.

Артефакт, растревоженный чужою силой, вновь замыкался, а стрелки плясали.

— Еще как, — дядюшка осклабился во весь рот. — Еще как…

Он похлопал себя по штанам.

— Закурить есть?

— Не знал, что ты куришь.

— Обычно нет, но… состояние больно поганое. Прогуляемся?

— А сумеешь?

— Сумею. Меня так просто не возьмешь, дорогой племянник… я еще… Потемкиных тряхнуть надо. Они точно знают, что там хранится. Правда, не совсем понятно, почему только сейчас зашевелились.

Сигарет у Николая не было, но зато нашелся чупа-чупс, который тоже был принят весьма благосклонно. Дядюшка зубами разорвал обертку и сунул леденец за щеку.

— Ты, дорогой племянничек, только если девице своей конфеты дарить решишь, потрудись купить нормальных, не позорься.

— Я…

— И помалкивай. Главное — помалкивай.

— Где?

— Везде. В принципе. По жизни. Молчание и вправду золото, особенно когда имеешь дело с близкими людьми, — кажется, упражнения привели дядюшку в довольно меланхолическое расположение духа. Он потянулся, старчески покряхтывая, и сказал:

— Это, в конце концов, твое личное дело, но, поверь, чем меньше людей знают о твоих симпатиях, тем легче будет этим симпатиям жить.

И нельзя сказать, чтобы в сказанном не было толики правды.

Но Николай промолчал, а дорогой дядюшка к великой радости не стал развивать неудобную тему.

Шли недалеко, до ограды. И теперь Николай четко ощутил ту невидимую линию, что отделяла усадьбу от внешнего мира.

— Погань… — Беломир вдохнул полной грудью.

— Где?

— Да везде… но конкретно там, в колодце…

— Это колодец?

— По ощущениям если, то эта хрень неизвестная, в которой вообще дна, как такового, не ощущается. Но такое ведь невозможно?

— Невозможно, — подтвердил Николай и добавил. — С точки зрения физики и материального мира.

— Ага, — произнес это Беломир как-то так, что стало очевидно: не слишком-то он доверяет законам физики и этого самого материального мира.

— Еще что?

— Еще… в том и дело, что ничего… это я у тебя спрашивать должен, что там, точнее, что там быть может, поскольку сам знаешь, моя сила иного плана. Если же говорить о воде, то сродство с ней не исчезло полностью, однако сама эта вода настолько пропитана тьмой, что почти не поддается воздействию. Отклик слабый. И… пить её я бы не советовал. Купаться, впрочем, тоже.

— Заслон?

— Думаешь, не ставил?

— И я ставил, — признался Николай. — Только продержались они недолго.

— И мои. Главное, не могу понять, что произошло. Структура была стабильной. На редкость стабильной. Отток энергии на нижней границе нормы, рассеивание в своих пределах.

— Но потом структура схлопнулась?

— Именно, что схлопнулась, — согласился дядюшка. — Хорошее словечко… Потемкина надо трясти.

— Надо.

— Но правды он не скажет. Точнее, всей правды… подозреваю, что всей он и не знает. А вот со старым побеседовать бы, да… пока не дотянемся.

— Ты вообще кто? — поинтересовался Николай.

— Я? Племянничек, у тебя любовью мозги отшибло? Я твой дядюшка, единственный и любимый.

— Ты понял.

— Да… скажем так, когда Сашка пошел в армию, то я подумал, что вариант-то неплохой. У отца, конечно, руки длинные, но не настолько. Армия — достаточно закрытая организация, в которой свои правила.

А ведь сторожевые контуры дрожат, пытаясь восстановить плетение. Прорехи в нем достаточно велики, однако и плетение высокого уровня, такие способны к регенерации. Любопытно было бы проследить за процессом, но что-то подсказывало, что не выйдет.

— И вот я наивно решил, что там будет лучше.

— Не было?

— Да… не знаю. У меня характер иной. Сашка, он ведь всегда серьезный и ответственный. А я… я оказался вроде и к месту, но и занозой в заднице. Веришь, сам не хотел, но вечно в какие-то истории влипал. В общем, не сладилось. Точнее, не ладилось, пока не сделали мне прелюбопытное предложение.

Дядюшка замолчал ненадолго.

— Особый отдел… спецоперации, которые требуют и силы, и умения, и еще толики той дури, которая мешает людям ровно сидеть на заднице. Отцу, конечно, никто ничего говорить не стал. По официальной версии я в очередной раз влип в неприятности, за что и был выслан на Севера, полярных медведей гонять.

— А… по реальной?

— На Северах тоже бывал. И в степях. И где только ни бывал. Сперва учеба. Углубленного, так сказать, профиля. Потом задания… потом… и свою пятерку набрать позволили.

Он сделал судорожный вдох.

После и выдохнул.

— Похоронил всех. Тогда же… тот прорыв, он ведь… его ведь предсказывали. Такие умники, вроде тебя. Сидят в особом отделе. Аналитики, чтоб их. И предсказывают, в каком месте жопа мира приключится. Только все полагали, что есть еще время. Флуктуации эти… — он повел рукой в воздухе, рисуя волну. — Вроде бы подкритического уровня. Все, что я с отчета запомнил, так это подкритический уровень. Должны были испытать новую технологию гашения.

— И она…

— Погасила. Частично. Станцию как раз разворачивали. Мы в прикрытии. Степь, она ведь не только курганами опасна. Восток вообще дело тонкое, и многие там не рады имперской руке. Свои обычаи, свои традиции, многие из которых нам, мягко говоря, не понятны, не говоря уже о том, что частенько вступают в противоречие с законами империи. Не суть важно… главное, что порой случаются конфликты, о которых пресса не пишет. Не положено ей.

Он поднял с земли желудь, который сдавил в пальцах. И тот раскололся, а после вовсе осыпался ледяным крошевом.

— Мы стояли с другой стороны, наветренной, да и сам лагерь укреплен был, пусть и говорили, что пустое, что наше присутствие — скорее формальность, ибо даже среди умников необученных раз-два и обчелся. Но я в кои-то веки решил по правилам чтобы… неспокойно было. А понять, с чего неспокойно, не мог.

— Инстинкты.

— Ага… будешь умничать, в лоб дам.

— Вы грубы, дорогой дядюшка.

— А то… так вот, в тот день… помню, как сейчас… хороший был денек. Солнышко светит, небо ясное. Наши умники матюкаются, мол, день горячий, а кому охота по степи в самую жарень прыгать? Я периметр проверил, потом… вышли. Эти-то еще когда вешки свои поставили. Про систему не скажу, видел лишь черные ящики запечатанные, но силой от них несло. Мои вот тоже чувствовали. И старались держаться в стороночке. Вышли на позиции. Эти только-только расставлять начали, как земля содрогнулась. Сперва-то я решил, что оно просто землетрясение, бывает, конечно, хотя и… а потом откат пошел. Тогда-то и сообразил, что где-то рвануло.

— Рвануло?

— Копать курган долго, да и многие тоже под заговорами стоят, чтобы ворам, если полезут, икалось долго и со вкусом. И местные знают, они-то как раз лезть стерегутся, а вещицы курганные и в руки не возьмут. Те же, которые охотники, спешат, ибо если кто из степных прознает про копателей, то велик шанс, что похоронят их в том же кургане, который они вскрыть пытаются. Вот и придумали взрывчаткою верхний слой снимать вместе со всеми заговорами, а там уж дальше быстро и по обстоятельствам.

Какая дикость несусветная. И в голове-то не укладывается, что вот так можно. Курганы — это же не просто древние могильники, это…

— Да и местные, коль поймут, что ворота открыты, то не полезут. Местные, они там дольше нашего, и знают больше, пусть даже умники вроде тебя полагают это знание байками.

— Уже не полагают.

— Уже… так-то да… в тот раз… в общем, я велел нашим в лагерь возвращаться, они вроде сперва согласились, а потом один закричал и в глаза себе вцепился. Повалился на землю, катался в припадке. Тогда-то Веленский, он за старшего был, и велел разворачивать глушилку немедля.

— Он же погиб при взрыве в лаборатории. Я читал его работы. Хотел познакомиться. А он погиб.

— Ага… можно и так сказать. Та еще лаборатория… под открытым небом, — Беломир добавил еще несколько слов и закрыл глаза.

Так и стоял, дыша, пытаясь избавиться от тьмы, которую теперь Николай видел. И даже удивительно было, как он не замечал её, столь явную, прежде.

Эта тьма поселилась в груди, расползлась, впиталась в кости.

Вспомнилось вдруг, что кости до крайности удобный материал с высокой степенью сродства к энергии. Впитывают отлично, хранят и того лучше. И потому так часто используются в артефакторике.

…особенно запретной.

— Он отказался уводить своих, — дядюшка смахнул с шеи комара. — Да и они… пусть умники, но отличные ребята, если подумать. Мы помогали разворачивать эту штуку.

— Взрыв…

— Взрыв. Идиоты решили взять легкую добычу. Потом уже нашли… то, что осталось, ну и прочих. На место-то выезжают копатели, но они далеко не сами по себе. Суд был. Закрытый. Тем, кто причастен, вышку дали…

— За незаконные раскопки?

— За терроризм. Пусть ничего такого они не умышляли, но… людей ведь множество полегло.

— Значит тот выброс, это просто… дурость чья-то?

— А то, — Беломир сорвал белый цветок на тонюсеньком стебелечке. — Дурость как она есть. Было бы проще все свалить на злой умысел, но правда в том, что… понимаешь, дурость опаснее любого умысла. Заговор, если он есть, можно как-то отследить, предотвратить, а дурость… дурость страшна своей непредсказуемостью. Тогда именно Веленский закричал, чтобы сигнал подавали. Что будет выброс. Темный шторм. Идеальный шторм. Так он сказал, что бы за хрень это ни была, но верю, идеальнее некуда.

— Ты… выжил?

— Я? Я сперва даже не понял, в какое дерьмо мы угодили. Но инструкция… что в армии хорошо, так это инструкции на все случаи жизни. Я подал сигнал, незадолго до того, как, собственно, началось все. Пару мгновений, и связь накрылась. Я тогда начал осознавать глубину жопы, но все еще надеялся на лучшее…

…люди всегда продолжают надеяться на лучшее. Это Беломир уже успел усвоить, как и то, что сам ничем-то от других не отличается, что тогда, что теперь. Он поднял голову, отметивши, что луна пошла на убыль. То-то волки попритихли, небось, в разум возвращаются.

…оборотней в отряд не брали, отчасти именно из-за этой их циклической неустойчивости, а еще из-за плохой восприимчивости к зельям, которыми накачивали прочих.

Контролируемая модификация, чтоб её.

Запрещенная всемирной конвенцией, как и многое иное, правда, почему-то запреты эти существовали где-то далеко, вне закрытого мира маленькой Базы. У нее ни номера не было, ни названия.

Плевать.

Он подписал согласие. Добровольно подписал. С полным, как тогда казалось, осознанием последствий. Их ему растолковывали долго и муторно. Само собой, под кровную клятву, но почему-то чем больше растолковывали, тем сильнее хотелось поучаствовать в этом вот… эксперименте.

Херня.

Не было эксперимента. Была уже хорошо обкатанная технология, которая позволяла вывести одаренных на новый уровень.

Только вот цена… цена тогда казалась приемлемой.

Бестолочь.

Правильно Сашка говорил. Жаль, некому было слушать. Сам ведь себе Беломир казался по-настоящему крутым, впервые круче старшего брата.

— Я успел достучаться и до Сашки…

…кровная связь, которая скорее легенда, ибо к чему использовать древние методы, когда сотовая связь имеется. Или вот спутниковая даже. Спутники — это надежно.

Не в преддверии темного шторма.

— Успел предупредить. Передать… расчеты Веленский делал на коленке.

Даже не расчеты.

Он замер, застыл, белый с потемневшими разом глазами. И вытянул руки, растопырил пальцы. А потом сказал:

— Ветер погонит эту дрянь на Екатеринодар. Надо уводить людей… и поспешим.

И никто-то из дюжины лабораторных крыс, которых и сам Мир, и люди его втихую презирали, не отступил.

— Сашка ответил, что прикроет. Велел возвращаться, но мы знали, что не сможем.

— На что оно похоже? — тихо спросил племянник. — Видео я не нашел.

— Откуда ему взяться? Электроника вся на первой волне вылетела, на той, которая даже еще не темная. Просто свободная энергия.

…он читал отчеты.

Тогда, когда пытался все понять, осознать… только не получалось. Ни понять. Ни осознавать.

— Наши пришли к выводу, что в кургане лежали спящие артефакты, скорее всего, очень мощные и на кровь завязанные. Но вполне активные. Лежали и…

— Подпитывались энергией.

— Точно. И напитались под завязку. А потом взрыв. Нарушил защитные контуры.

— Возможно, произошло наложение энергетических потоков.

— Вот… то же самое говорили. Короче, этот, как его…

— Силовой резонанс.

— Он самый, — Беломир кивнул. А племянник таки шарит. Хороший мальчишка и… не надо, чтобы повторил Беломировы ошибки. Как и Сашкины. С него собственных хватит. — Следом за первым взрывом по округе шибануло этой вот, чистой энергией, а уже потом начала подниматься тьма. На что похоже… на пыльную бурю, только пыль черная.

И небо вдруг потемнело.

Солнце стало из желтого красным, и они все, еще недавно надеявшиеся, что эта вот, притащенная ими чудо-машина спасет, защитит, сработает, как надо, испугались. Кто-то всхлипнул. Кто-то громко начал молиться богам, а Веленский громко произнес:

— Становимся в круг. Сейчас будет первый выброс, самый мощный. Расстояние, конечно, немалое, но если удастся направить поток в накопители, то ослабим его. А дальше уже остаточные…

И его слова заставили очнуться.

— Тьма, она приближалась медленно, словно знала, что никуда-то мы от неё не денемся. Она завивалась черными вихрями, но нестабильными, то распадались, то снова возникали. И ползли… Веленский звал их. Тянул. К нам.

Над черными ящиками поднялись столбы энергии, и вихри устремились к ним, словно к маякам.

— Не выдержат, — сказала Лизонька, хрупкая девушка мечтательного вида, в которую тайно были влюблены, почитай, все из команды Беломира. И, решительно тряхнув белыми кудрями, она достала нож. — Вариантов, господа, немного, так что…

Он полагал себя быстрым, Беломир Бестужев. Не без оснований.

Умным.

Способным.

И… всех способностей не хватило, чтобы остановить удар. Клинок вошел меж ребрами, и Лизонька улыбнулась, печально так. Она хотела сказать что-то…

…её наградили орденом Темной луны, высшая награда для некроманта. Только что-то родители Лизонькины не выглядели счастливыми.

Рассказывать об этом было просто. Наверное, потому как рассказ был не первый и даже не десятый. Еще когда разбирательство шло, Беломира наизнанку вывернули что следователи, что мозголомы, потом еще психотерапевт, пытавшийся убедить, что все-то нормально и даже замечательно, а жизнь продолжается.

Продолжается, но… какая-то не такая.

Неправильная.

— Второго я попытался скрутить, но Веленский сказал, что так надо, что все одно поляжем, так хотя бы с пользой. Чем больше энергии получит контур, тем дольше он продержится. И наша задача отвести удар от города настолько, насколько сможем.

— Вы смогли.

И глядит племянничек так, с жалостью, но хотя бы не пытается сказать, будто все понимает. Знает, что ничего-то на самом деле он не понимает.

— Нет… их ведь не так много было.

— Добровольная жертва — это не просто сила, а воззвание к богам. Хотя звучит и вправду… не очень, — Николай развел руками, словно извиняясь, что влез в чужую историю.

— Не очень. Но тогда о богах не думали, только о том, как удержать этот самый контур. Знаешь, такое чувство, будто находишься внутри стеклянного куба. Стенки тоненькие, а снаружи тьма давит. И давит. И… раздавит, дай только добраться.

Она, против ожиданий, не приходила во снах.

Снов вообще не было. Уже потом Беломир понял, что сны пропали много раньше, еще на Базе, и порадовался этакому побочному эффекту. Хоть какая-то польза от дряни, которой его накачали.

— Веленский остался последним. Мои… ребята тоже хотели. Мы бы все… и первым я бы и сам, но он сказал, чтобы не смели, что у нас другая энергетика, что… слишком иными нас сделали, а потому можем спровоцировать конфликт. И приказал убираться.

— И вы…

— Знаешь, я к тому времени считал себя опытным бойцом. Много повидал. И всякого. И ребята тоже. Но вот впервые стало не просто страшно. Скорее уж жертвоприношение выглядело вполне удачной альтернативой выхода в бурю.

…темную-темную бурю.

Шелест то ли песка, то ли жвал. Ощущение не-жизни, до крайности любопытной, а еще желающей любопытство удовлетворить.

— Уходить, если подумать, было некуда. А глушилка наша… в общем, она и вправду сработала. Первая волна пошла на нас, и это дало время Сашке развернуться. Веленский…

…едва держался на ногах и, кажется, из чистого упрямства. Из закрытых глаз по щекам катились слезы, оставляя на коже красные дорожки.

Кровь текла из ушей.

Из носа.

Он и человеком-то не выглядел, куклой, которую вот-вот доломают. Но держался. Вцепился в плечо Беломира и держался.

— Скоро… волна иссякнет. Моей жизни хватит, чтобы удержать… щит. Точно хватит. Между первой и второй волной будет зазор. Сколько по времени, не знаю. Но будет. Уходите. Шанс… возможно, будет… машины… электроника не выдержала. Точно. А грузовик должен. Идите на восток. Самый слабый контур. Чем дальше от центра, тем больше шансов…

И руку поднял.

Та дрожала, и видно было, сколь тяжело дается некроманту это простое движение.

— Помоги, — попросил он. — А то ведь уроню.

И Беломир помог.

Да, пожалуй, и вправду счастье, что он потерял саму способность видеть сны.

— Он сунул книжку. Перстень свой. И еще что-то… не знаю, все изъяли, я даже не помню когда. Но его жизни и вправду хватило. Буря улеглась так же быстро, как и поднялась. А следом треснул купол. Мы завели старый грузовик, забрали наших, нельзя было оставлять их, понимаешь?

Николай кивнул.

Наверное, и он сочтет Беломира безумцем, что несколько обидно. Будь он безумцем, все стало бы много проще.

— И самое странное, что у нас получилось. Гнали… как сумасшедшие гнали… я шкурой чувствовал, что затишье ненадолго, что эта погань просто играет, но мы почти добрались. Дороги не было, летели по степи, честно, просто вперед, чтобы подальше. Вот и… потом машину вдруг повело. А небо опять стало чернеть. И мы кувыркнулись, на грузовике, с грузовиком…

Пашка там и остался, за рулем, с рулевой колонкой, смявшей ребра. Он бы выжил, возможно, случись такая авария в городе, но она произошла в степи.

Между двумя ударами бури.

— Вам не стоило забирать мертвецов…

— Ага, — согласился Беломир. — Это мы тоже поняли…

Песок был не черным, но серым. Он поднялся жесткой стеной, закружил, завыл, вцепился в шкуру, грозя стесать ей напрочь. И Бел приказал прятаться за грузовиком.

Тент имелся.

Хоть какая-то защита, пусть не от тьмы, так от песка. И показалось, что шанс есть. Если песок серый, то из эпицентра убрались, а значит…

— Она поднялась первой, наша Лизонька.

…и оторвала голову Игорьку, который тихонечко вздыхал и порой подкидывал Лизоньке в палатку шоколадные трюфеля.

У них и так ничего не вышло бы, оба это понимали, но… она принимала трюфеля и даже смотрела как-то по-особенному.

А потом умерла. Поднялась. И оторвала голову. Легко, будто бы обычному человеку, а обычным Игорек не был.

…Мишка не растерялся, вогнул всю обойму, да без толку.

— Сложно убить восставшего во время темной бури, — философски подытожил Беломир. — У нас был… особый инструмент, да только без толку. А сила… моя отозвалась слабо.

Ему удалось прихватить мертвецов льдом. Заклятье, дававшееся обычно легко, осушило до дна.

— Будь я огневиком, было бы проще, но и так ладно… приказал выдвигаться. Понадеялся, что потеряют след, что пойдут к эпицентру, куда сила тянет.

…с большего так оно и получилось. Наверное, именно это решение и позволило Беломиру выжить.

— Шли мы тоже наугад. Вперед. Друг за другом. Пытаясь не потеряться в круговерти. И… вторая волна действительно была не такой мощной, как первая…

…но Серега споткнулся. А потом исчез в раскрывшейся навстречу человеку тьме. И та захлебнулась криком.

А вот за Димкой Малявиным пришла Лизанька. Изменившаяся до неузнаваемости, опутанная тьмой, она встала на пути и протянула руки. Он же, вместо того, чтобы стрелять, шагнул навстречу.

Костик еще только заорать успел:

— Куда!

И выстрелил.

Стрелять надо было в голову, но то, чем стала Лизанька — тело её родителям не выдали, соврали что-то про героическую смерть, но Беломир не мог отделаться от ощущения, что они знали правду, — двигалось быстрее пули.

И Димка развернулся, направив ствол против Костика… а Беломир снова не успел.

— Честно говоря, я бежал… как загнанный волк бежал. И думал уже не о героизме, а о том, что сдохну позорной смертью. И что умирать не хочу. Выжил… просто в какой-то момент все вдруг закончилось. И я понял, что все. Песок вокруг. Степь, которая вдруг стала пустыней, словно и с неё содрали травяную шкуру. Песок, песок и только песок… и солнце. Я стоял, стоял, а потом отключился. Очнулся уже в каком-то кочевье… то есть, я так думаю, но не уверен. Слышал заунывный вой шамана, но в себя вернуться не дали. Потом опять отключка. И уже госпиталь.

Белые стены.

Химозный запах. Цепкие лапы медицинских приборов. И ощущение, что он, Беломир, не человек, но бабочка на иголке.

— Честно говоря, я не знаю, как вообще выжил…

Племянник вновь посмотрел, на сей раз прямо и в глаза. А потом сказал:

— А ты и не выжил. Тебе просто отсрочку дали.

Надо же… догадливый какой.

Глава 29 Где речь идет о картошке и воспоминаниях

…икалось матом. Теща вспоминала.

Из рассказа простого обывателя

Картошку Линка чистила умело, снимая тонюсенькие полупрозрачные полоски кожуры, которые завивались спиралями и падали в мусорное ведро. Сами картофелины получались гладкими и желтыми.

Хорошая.

У дядьки Беркута самая лучшая в округе картошка, пусть бы и участок махонький, а вот поди ж ты. Наши-то поговаривали, будто он особое слово знает, и все норовили это слово вызнать. А дядька лишь усмехался да приговаривал, что дело не в словах, но в заботе.

Может и так.

Утро было тихим.

Лагерь спал. Ну… я так думаю, что спал, потому как подходить к палаткам мы не стали.

— А здесь переменилось, — сказала Линка, отправляя очередную картофелину в таз.

Я кивнула.

Изменилось и… понять не могу, что именно. Как-то оно… спокойнее стало. И беспокойнее одновременно. А главное, как оно может быть такое, совершенно не понятно. Мой взгляд то и дело обращался к дому, который больше не казался ни странным, ни уродливым.

Напротив, теперь я испытывала к нему сочувствие.

Бывает, что бросают не только людей, но и дома. Этот… этот устал от одиночества. Именно оно и подточило силы, вытянуло, выпило досуха, оставив умирать вдали от хозяев. И тянуло к дому, подойти, коснуться шершавой стены его, прижаться к ней, прислушаться к тому, как бьется в камне сила.

Может, и поправить.

— Нехорошо… надо маме сказать будет, — Линка смахнула капли со лба и поднялась, потянулась. — Она сюда приходила.

— Когда?

— Так… дней пару. С теткой своей.

Надо же, а ведь тетка упоминала, что собирается пойти, но я опять прослушала.

— И что?

— Ничего. Сходили… матушка сказала, что скоро срок выйдет.

— Чего?

— Договора.

— Линка! — вот любит она помучить, каждое слово тянуть приходится. Линка вытерла нож куском ветоши и покрутила в руках, почему-то подумалось, что этаким ножом чужое сердце вырезать несподручно. И горло он резать будет плохо.

Он для картошки предназначенный.

Мысли были совершенно бредовые, но в духе нынешней ночи.

— Я мало поняла, кроме того, что она не слишком рада. Сказала, что некогда сюда принесли вещь, которой здесь не место, но её попросили спрятать, заплатив высокую цену. И богиня согласилась укрыть. И вот теперь срок договора выходит, и эта вещь окажется на свободе.

Ага.

— А что за вещь? — раздался мягкий-мягкий голос, и Линка развернулась, резко так, текуче. Рука с ножом взлетела и разом опала.

— Кто знает, — спокойно сказала Линка, разглядывая человека, который, кажется, нисколько-то не испугался. Во всяком случае, не выглядел Беломир Бестужев, дядюшка некромантов, испуганным.

Это он зря.

Может, Линка и глядится этакою хрупкою красотой, но… в общем, если нужно будет, она и картофельным ножом горло вскроет. А в древности, помнится, жрицы Моры и без ножей обходились, руками одними.

— Вы? Или ваша… матушка? Простите, не был представлен. Беломир Бестужев…

— Из тех самых?

— Из них, но… скажем так, я паршивая овца в благородном стаде.

— Уверены, что дело в овце, а не стаде? — Линка приподняла бровку, и взгляд её сделался таким… таким от… прямо захотелось огреть её по голове чем-нибудь тяжелым.

— С этой точки зрения я ситуацию как-то не рассматривал, — улыбка Бестужева сделалась шире, счастливей, он склонился, а Линка руку протянула этаким прецарственным жестом.

Так.

Надобно успокоиться.

Она взрослая. Да и Бестужев не выглядит неопытным юношей, готовым влюбиться с первого взгляда. Так что… так что сами разберутся. А у меня завтрак.

Я блинов напечь хотела, вот надобно и заняться. Блины тем и хороши, что, если на двух сковородках работать, времени на посторонние мысли не остается совершенно.

Не говоря уже о том, чтобы следить.

…а ведь стоило предположить, что Линкино появление незамеченным не останется. Это её еще Важен не видел.

И Синюхин.

И… и Верещагина. Что-то мне подсказывало, что Верещагина особенно обрадуется.

— И все-таки… я понимаю, что не след первого встречного посвящать в семейные тайны… — тихий урчащий голос Бестужева мешал сосредоточиться на блинах. Или, может, наоборот, блины отвлекали от подслушивания? — Однако ситуация крайне неоднозначная, и мы были бы благодарны за помощь… весьма благодарны.

И вновь ручку целует, скотина белобрысая.

А Линка смотрит снисходительно и с какою-то жалостью, но ножик из другой руки не выпустила. И главное, я-то знаю её хорошо, а потому задумчивость во взгляде мне совсем даже не нравится.

— Не стоит волноваться, — некромант перехватил сковородку, которая выскользнула из моей руки, — а нечего подкрадываться! Вот что за привычки у этой семейки! Но он перехватил, зашипел, ибо сковородка была горячею, да бросил на столешницу. — Дядюшка для женщин безобиден.

— Ага…

Вот прямо на лбу эта самая безобидность и написана. Крупными буквами.

— Он… скажем так… — некромант помахал рукой в воздухе.

— Дай сюда, — я перехватила ладонь, которая покраснела, и погладила её осторожно. Силы капля, а краснота отступила. — В следующий раз не надо за сковородки хвататься.

— Так упала бы.

Он смотрел на меня так… так… аккурат, как его дядюшка на Линку. Или все-таки иначе? Главное, что под взглядом этим мне было до жути неуютно.

И главное, я тоже смотрю.

А еще руку его поглаживаю, хотя ожога уже и нет, как и смысла в поглаживании.

Кто-то прокашлялся, и я руку поспешно убрала. А некромант нахмурился.

— Блины горят… — Важен отвел взгляд в сторону, но наткнулся на Линку с Бестужевым и опять прокашлялся. А потом сказал. — Пойду-ка я… пройдусь. Аппетиту нагуляю…

А блин и вправду сгорел.

Один.

Один если, это ведь не страшно. Остальные нормально дожарились хотя бы потому, что никто их жарить не мешал.

Белова Олег заприметил издали. Да и как его не заприметишь? И главное, заявился в черном костюме-тройке, туфли лаком сияют, волосы уложены.

На носу очочки круглые.

И сам дурак дураком. Почему-то в деревне последнее ощущалось особенно остро.

Белов медленно шествовал по улице, крутил головой да поглядывал поверх очков, которые и нужны-то ему были исключительно для цельности образа. Ну, как он сам объяснял. А Белову, стало быть, объяснил личный стилист, этот самый образ придумавший.

— Эй, — окликнул Олег старого приятеля. — Меня ищешь?

Он оперся на забор, который слегка захрустел и прогнулся, но устоял. Крепкий еще, хотя кое-где доски менять и нужно бы.

Белов обернулся.

И споткнулся.

— Ты…

— Я, — Олег махнул рукой. — Заходи, гостем будешь…

Как-то, правда, это странновато прозвучало, и запоздало вспомнилось, что и сам Олег здесь тоже не на хозяйских правах.

— Ты… — Павлуша очочки снял.

И протер.

Водрузил на нос. Нахмурился.

— Олег, с тобой все хорошо?

— Да замечательно просто! — Олег махнул рукой. — Давай уже, коль поговорить приехал, не орать же на улице.

Белов к калитке подошел да и замер, уставившись в крупного огненно-рыжего петуха, который устроился на столбике у этой самой калитки.

— Он… живой?

— Живее всех живых, — ответил Олег и не удержался, дернул петуха за хвост, правда, тотчас выпустил, зашипев от боли, а на ладони вспыхнули алые пятна.

— Дурак, что ли? — тотчас, словно из ниоткуда появилась тетка Ирина, которая подхватила обиженно квохчущего петуха на руки да и погладила, утешая. — От ведь послали боги гостюшку… в хату идите, пока еще кого из скотины не обидели.

И ушла.

С петухом.

— Что это было? — осторожненько поинтересовался Белов, провожая тетку Ирину взглядом.

— Да… кто его знает, — честно ответил Олег и на руку подул, а потом вспомнил, как в детстве делал, когда случалось обжечься, и лизнул. Стало вроде полегче. — Но лучше делать, что говорят. Да и чайку попьем, а то замаялся я. Только от руки ополоснуть надо.

И не только руки.

Курятник править он сам решил, ибо слово давал, а мужик слово свое держит. Оно, конечно, можно было бы нанять кого, но что-то подсказывало, что, несмотря на эффективность, решение будет неправильным. Да и что там править? Олег сумеет.

Он ведь не белоручка.

В доме пахло пирогами. На столе поблескивал стальным боком самовар, над которым поднимался парок. Тут же, на белоснежной скатерти, стояли глубокие плошки с вареньем и медом, возвышалась стопка пухлых блинов, а под расшитой салфеткой и хлеб лежал.

Домашний.

Вот что Олег успел отметить, так это хлеб, который тут не покупали, но пекли. И был этот хлеб на диво вкусен.

— Гм… не самое подходящее для тебя место, — Белов брезгливо скривился. И снова-то показался он лишним человеком, что в этом вот доме, что в его, Олега, жизни.

Красноцветов потер ноющую ладонь о штаны.

На петуха он, странное дело, не злился. Сам виноват, полез к птице, а что уж птица не из простых, так догадаться можно было. Вона, в нормальных-то курятниках противогорючими плитами пол не устилают, равно как и стены.

— Да нормальное, — Олег упал на стул. — Садись куда. Чай у тетки Иры особый.

— Тетки Иры… Олег, ты вообще в своем уме?

— Вполне.

А что? Хороший чаек ведь, духмяный. А судя по запахам, к обеду и щи подойдут, да не простые, а в печи томленые. Уже от одной мысли о щах в животе заурчало со страшною силой.

— Да садись уже… Инга послала?

— Сам решил, пока ты глупостей не наделал, — Белов все-таки опустился на самый край стула, осторожно, будто ожидая от этого стула подвоха. Вот ведь, невозможный человек.

Ему от чистого сердца, а он кривится.

И чай нюхает, будто Олежка отравы ему поднес, а не чай.

— Знаешь, говоря по правде, — признался Красноцветов, высыпая в кружку сахар, полную ложку, с горкой, как в детстве. И не надобно думать, что этак сахар черпают лишь плебеи, а людям воспитанным сахар надо доставать из сахарницы тоже воспитанно. — Я уже перестал понимать, что глупость, а что нет.

— Этого я и боялся.

— Вот… ты не спеши, Пашка… вспомни, как мы на речку бегали! Тетка меня отправила картошку полоть или там жука собирать, а у тебя дед опять нарежется и с топором по двору бегает, и ты кустами, кустами…

Белов скривился. Он себя, прошлого, вспоминать не любил.

— И на речку… и там до самой ночи. Помнишь, как карасей ловили? А как пекли на костре?

— И давились костями.

— Да ладно, хорошо ведь было…

— Возможно, — Белов так и не решился чай пригубить. Ну и сам дурак. — Но это прошлое, Олег. А в настоящем тебя ждут.

— Кто?

— Инга.

— Инга… — Олег поморщился. Вот ведь, и почему-то мысли, казавшиеся там, в Москве, правильными, теперь выглядели наивными, как и сам он. — Инга… злится?

— Нет, ты знаешь её, она очень сдержанный человек.

— Ага…

И сдержанный. И воспитанный. И женой стала бы хорошей. Подходящей. Для какого-нибудь сдержанного и воспитанного человека, который стал бы любить её.

Уважать.

И…

Неудобно получится. До крайности.

— Но она взволнована. Уже и слухи поползли. Ты ведь понимаешь, что, оставаясь здесь, ставишь под удар не только её?

— Ну…

Понимает.

И старый партнер будет недоволен. А он еще та скотина, если подумать. Хотя как раз на него и плевать, с ним Олег как-нибудь справится. И даже если выйдет размолвка, то… что? Потеряет пару миллионов? Можно подумать, в первый раз.

А вот перед Ингой и вправду неудобно.

Она ведь надеялась.

Верила.

И свадьбу готовит. А обмануть в ожиданиях женщину, которая готовит свадьбу — это… это неправильно. Рука заныла, и Олег опять её лизнул.

— Может, лучше к врачу? — тихо поинтересовался Белов.

— Не, к вечеру пройдет… помнишь, мы картошку на костре жарили? Сначала тырили у Севрюхина, а потом жарили. Он еще потом жаловаться ходил, и меня тетка крапивой выдрала. А твой дед был опять ужратым и послал Севрюхина куда подальше.

Олег фыркнул, вспомнилось, как весело и с задором выражался Белов-старший.

— Тогда еще Ленька с нами был… Леньку-то помнишь?

Белов посмурнел.

— К чему это?

— Мы с ним поспорили. И на спор тягали картошку из костра. Я пальцы все попалил. И он. Сидели потом, руки в речке держали. А ты сказал, что облизать надо, мы и лизали, как два дурака…

…Ленька в лесу заблудился, да схватились его не сразу, ибо мать Ленькина подрабатывала в городе, при чужом доме, и в свой заглядывала раз в десять дней. А бабка давно уж пребывала в маразме. Может, если б раньше искать стали, глядишь, и нашли бы.

— Я вот думаю, почему мы с тобой его не хватились, а? Ну, Леньку? Вот бабка его — понятно. Вера Павловна… лето было, в школе каникулы и она уехала. В отпуск.

— Зачем это? — голос Белова дрогнул.

— Не знаю. Просто… вспомнилось. Здесь все вспоминается, особенно если воды испить. Знаешь, какая в воде сила?

— Ты бредишь.

— Да нет, Пашка, я будто… не знаю, очнулся, что ли? Жить жил. Там. Раньше. И все-то помню распрекрасно, да только оно такое вот… ненастоящее. Понимаешь?

Белов мотнул головой.

— Будто и не мое. Будто сунули меня в ту жизнь и заставили по их правилам. А я ж по правилам никогда не любил. Так вот, теперь Ленька вспомнился… я о нем столько лет, а мы же лучшими приятелями были.

— Я с тобой дружил.

— Ты. И еще Ленька. Мы втроем всюду.

Белов поджал губы.

Ишь ты, сколько лет прошло, а все ревнует. Он Леньку-то недолюбливал, причем нелюбовь эта была взаимною. Ленька Белова вечно подначивал, что, мол, тот трусоват.

Не трусость — осторожность это.

Да…

— А потом он сгинул, а мы… почему мы никому не сказали?

— Кому? — тихо поинтересовался Белов, подвигая чашку к себе. — Моему деду, который трезвым-то не бывал? Или мамке, что пила не меньше? Бабке… у меня ж, кроме меня, еще четверо было, за которыми смотреть надо. И работать, кроме неё-то, некому. Или вот твоя тетка? Она стала бы слушать?

— Нет, — вынужден был признать Олег.

Тетка… тетка дожила-таки до первых его денег. И Олег отправил её в круиз. Не из большой любви, не было никогда промеж ними любви, но чтобы доказать, что он, Олег Красноцветов, вовсе не ничтожество, что может и… и потом уже, когда тетка слегла, ей уход обеспечил. Лучший, какой только мог на тот момент. А сестра двоюродная все ныла, что мамку, мол, все одно не спасти, а деньги можно ей давать.

Она досмотрит.

Или просто давать и нанять кого из деревни, кто за малую копеечку согласится.

Потом уже на похоронах продолжила причитать, что..

Ну её. Не сложилось родственной любви, хотя время от времени сестрица вновь начинает секретарей осаждать, жалуясь на жизнь да бедность. Хотя отчисляют ей исправно.

И с жильем Олег помог.

И…

— То-то и оно…

— А сами почему не пошли? — не отступал Олег и хмурился, пытаясь докопаться до причины. Ленька ведь был? Был. А потом сгинул.

И…

Они ведь вместе. И лес… как бы он в лесу сгинул, если лес этот хожен-перехожен? Изучен вдоль да поперек? И ведь лес не глухой, не чащоба, а обычный деревенский, прозрачный да изученный до каждого дерева. И мысль эта теперь не давала покоя.

А еще понимание, что он, Олег, не помнит.

Все-то помнит, а дня, когда Ленька пропал, нет… и прочих дней.

— Не знаю. Может, и пошли. Не помню я! — неожиданно Белов сорвался на крик. — Хватит! Олег, ты… ты не о том думаешь! Ленька пропал и пропал! Бывает. Случается везде… и вообще, если совесть гложет, посмотри статистику по пропавшим.

— Гляну, — серьезно сказал Олег. — И статистику тоже. Только сперва узнай мне, кто тут за водонапорную станцию отвечает.

— Ты… серьезно? — Белов отер лицо дрожащею рукой.

— А то! Совсем распустились. Огород народу поливать нечем, а у них денег на ремонт нет. Представляешь? И еще узнай про стройку. Кто-то там затеял поселок коттеджный возводить, вот и выясни, кто и зачем, — он размял руки, которые ныли, и чай допил, сунул в рот блин, пожевал, наслаждаясь вкусом.

…а ведь тетка не злою была.

Олег теперь понимает. Усталой. Одна да на хозяйстве, и муж её бросил, еще когда бросил, свалил, оставив с дочкой и больной матерью, за которой тетка смотрела. А потом так же смотрела за Олегом, потому как другой родни у него не осталось. И он ни фига не был благодарным за присмотр. Видел только злость и обиду, а ведь ей, наверное, тоже другой жизни хотелось.

Хорошо хоть с круизом успел.

Олег очень надеялся, что тетке понравилось.

…и статистику он глянет, надо будет аналитикам работенку подкинуть, пусть проведут анализ, как общий, так и географический. А то ведь где это видано, чтобы дети пропадали, а никому до этого дела не было? Ленька…

…он вспомнит.

— В общем, план такой…

— Нет, — впервые перебил Белов. — Олег, ты опять загорелся. С тобой такое случается, увлекаешься какой-то идеей, упираешься в неё, что баран в ворота, и ни шагу назад.

— Ты меня бараном обозвал?

— Ты и есть баран! Боги! — Белов вскочил и руками взмахнул, что весьма возмутило хозяйскую кошку, которая тихо себе дремала. Вот Олегу тоже не понравилось бы, если бы он спал, а кто-то решил руками махать да вопить. Кошка зашипела, и Белов благоразумно отодвинулся. — Посмотри на себя! Ты… забрался в какую-то глушь, вырядился в рванье…

— Оно не рваное, — возмутился Олег. — И вообще, я курятник чинил… что, прикажешь, в нормальной одежде?

— Ты послушай себя! Ты курятник чинил! Ты и курятник… — Белов опять руками взмахнул, правда, без прежнего энтузиазма. — Я начинаю думать, что ты не в своем уме.

— Ну… а что не так с курятником? — Олег сунул блин за щеку. — Вот… слушай, там еще крышу надо поправить. Снять старый шифер и новый положить, пару листов всего. У тетки Иры есть, но один не сдюжу.

— А дальше что? Займешься этой… водонапорной башней? И стройкой по соседству?

— Ага, — план был годным.

— Может, еще в депутаты местечкового совета пойдешь?

— Ну… ты ж сам говорил, что можно и политикой заняться.

Белов закрыл лицо ладонью.

— Не такой, Олежка, не такой… нормальной серьезной политикой… а ты… ты действительно это…

— А чем тебе не нравится? — мысль, высказанная Пашкой, показалась вдруг до странности привлекательной. Надо будет посмотреть, кто тут город держит и можно ли его потеснить. И вообще выяснить, как тут с выборами дело обстоит.

— Всем, Олег! Я… я приехал тебя образумить!

— Ну?

— Там твой бизнес. Инга. А тут… тут только шалава…

— Она не шалава, — Олег нахмурился. — Она хорошая девчонка, которой я жизни попортил прилично.

— И теперь тебя совесть замучила?

— Не совесть, — Олег протянул руку и дотронулся до кошачьей спины, и кошка приоткрыла желтый глаз, заурчала ласково. — Но подумай, что я хорошего в жизни-то сделал? Хотя бы за последний год? Ну, кроме курятника.

Из горла Белова вырвался странный звук.

— Вот реально… да сядь ты, Пашка, поговорим, наконец, как люди, а то в последние годы будто… очумел совсем. Смотри, сколько я за последний год заработал?

Белов призадумался.

— До фигища, верно? — пришел ему на помощь Олег. — И что дальше? В этом году заработаю еще больше… и в следующем, если Боги будут милосердны. Но… она правильно сказала.

— Кто?

— Ксения. Что толку с денег, если пользы от них нет.

— Кому нет? — Белов-таки сел, упер руку в стол и лицо закрыл.

— А никому… вот смотри, у меня дом… дома… много домов. Много машин. Много всякой фигни, которая по-настоящему и не нужна-то. Вот… вот на кой мне часы за пару сотен тысяч?

— То есть, решил податься в бессребреники? Этак и святым станешь.

— Это вряд ли. Святым никогда не был. Я обычный человек, Пашка. Подловатый. Трусоватый. Жадный. И не только это… — блины у тетки Ирины были на диво хороши. Особенно если их в варенье макать, которое вишневое, жидкое. Оно пропитывало блин насквозь, а потом еще стекало быстрыми капельками. — Но… понимаешь… я осознал, что у меня до хрена денег, а они… куда они потом? Ну, как помру?

— Детям?

— Детей еще нет.

— Будут, — мрачно произнес Павел.

— Ладно… у меня и детям хватит. И не только моим. К слову, что там с больничкой?

— С какой?

— С той, которую строить должны. Помнишь? Совместный проект… онкоцентр. Ты еще уговаривал вложиться, а я, дурак, не хотел…

— Ничего.

— То есть?

— Верентьев, с которым должны были участвовать, отступился, государство финансирование урезало, обещали одно, а на деле из бюджета едва ли третью часть от нужной суммы дадут.

— И ты…

Олег сдавил в руке вилку, и металл поддался.

— Посчитал, что ожидаемые преференции не покроют затрат. Мы лучше вложимся в реконструкцию роддома, еще можно будет послать оборудование в пару деревенских больничек. Пресса осветит нужным образом. Может, съездите с Ингой на открытие какое-нибудь или там в приют. У нас народ очень любит, когда благотворители в приют ездят.

— Открой.

— Что открыть?

— Проект этот… нет, лучше иначе. Сперва пришли мне бумаги, — Олег загнул палец. — Заодно смету. И вообще раскладку. Где там открывать планировали, какая ожидается нагрузка, потянет ли местный бюджет содержание. Возможно, частично стоит сделать гибридным центром, с платными услугами, это ослабит нагрузку. Но строить надо.

— Ты… серьезно?

— Надо, — Олег поскреб ухо. — Я обещал.

— Кому?

— Ксении… она… — он мечтательно улыбнулся и глаза прикрыл. — Ты… нет, лучше я сам… позвоню Инге. Она хорошая. Она поймет. Пусть просит, чего ей надо, я все отдам, но… понимаешь, не могу я на ней жениться. Вот не могу и все.

Зазвенела чашка, встретившись с полом, да и раскололась. Вот ведь незадача. Этак тетка Ирина и от дома откажет. Почему-то этот факт беспокоил Олега куда сильнее возможной обиды старого партнера.

Глава 30 О старых обидах и новых решениях

Есть люди, в которых живёт Бог; есть люди, в которых живёт Дьявол; а есть люди, в которых живут только глисты.

Из наблюдений одного опытного хирурга

Оленька не собиралась уходить глубоко в лес. Помилуйте, она вовсе была сугубо городским человеком, который к лесу относился с немалым подозрением. Она… она просто решила прогуляться.

До ограды.

Успокоиться. Да, определенно, ей следовало успокоиться. Но кто бы мог подумать, что эта вот тварь настолько выведет Оленьку из себя. И главное, главное… сама-то… она еще во время учебы раздражала несказанно. Вся такая провинциальная, удивленная, с вечно растерянным выражением лица и отвисшей нижней губкой, отчего складывалась ощущение, что девица того и гляди расплачется. Нет, здесь и выражение лица было иным, и ощущение… заговорила.

Пожалеет еще!

Оленька топнула ножкой. В конце концов… в конце концов, к чему все эти танцы с обольщением? В высшем свете иные правила.

Маменька отправит Бестужевым предложение, и… и они примут! Не могут не принять. Она прислонилась спиной к какому-то дереву и заставила себя дышать глубоко и спокойно. И в самом-то деле, чего Оленька разнервничалась? Говорит? Говорить всякое можно, правда в ином. Правда в том, что она, Оленька, жила и осталась жить в Москве, а эта провинциальная выскочка вернулась туда, где самое ей место. Тут и останется.

В Лопушках.

Эта мысль принесла несказанное облегчение, Оленька даже улыбнулась. Матушка повторяла, что всегда надо держать лицо.

А Оленька…

Она подняла телефон и вздохнула. С матушкой поговорить придется, потому что… потому что Бестужев, кажется, совершенно не отдает себе отчета в происходящем. Рука подловато дрожала, и Оленька сделала еще один вдох.

И другой.

Матушке сложно будет объяснить. Но… но и оставлять все, как есть, невозможно.

— Да, дорогая? — матушка подняла трубку сразу. Голос её был холоден, и вовсе появилось хорошо знакомое ощущение, что она, Оленька, опять отрывает родителей от важных дел.

Она подавила в себе желание извиниться и повесить трубку.

— Мама… тут… все идет не по плану, — тихо сказала Оленька.

— Плохо тебя слышу. Говори громче.

Оленька почти воочию увидела, как матушка поморщилась.

— Я… — она оглянулась, подумав, что говорить здесь — не самая лучшая идея. Кто-нибудь может и услышать. Да, определенно, может.

И получится до крайности неудобно.

Тогда-то она и переступила через остатки стены. Еще выразилась мысленно… недостойно. Камни торчали из земли, да и обломков вокруг валялось много, этак и ногу подвернуть недолго. Зато с той стороны обнаружилась тропинка, которая весело сбегала с холма и прямиком в лес.

В лесу говорить было легче.

И Оленька говорила.

Рассказывала… как-то вот легко стало говорить и рассказывать, и даже матушкино молчание нисколько не мешало.

— То есть, — сказала матушка, когда Оленька замолчала. — Ты звонишь, чтобы сказать, что не способна поставить на место какую-то провинциальную ведьму?

— Мама…

— Мало того, что мы вынуждены были… искать срочный вариант, чтобы не опозориться на защите, поскольку оказалось, что ты категорически не способна написать сколь бы то ни было внятную работу, так еще теперь выясняется…

Оленька отняла телефон от уха, раздумывая, не стоит ли его уронить.

И вот так всегда! С самого детства! Что бы ни случалось, виновата в случившемся оказывалась сама Оленька. И потому однажды она просто перестала рассказывать.

С дипломом тоже…

Она ведь искренне хотела написать работу.

Писала даже. А научный руководитель хвалил. Потом, правда, матушка решила глянуть, и… и оказалось, что хвалил он вовсе не потому, что работа хорошая, а потому что у Оленьки фамилия.

И что сам-то он не особо в науке понимает. В той, которая наука, а не говорить красиво. И… и вот.

— Так еще это может стать достоянием общественности, если девица и вправду решит тебе мстить…

— Но ведь ты говорила, что доказать она ничего не сможет!

— Доказательства нужны в суде. А в суд, как понимаю, никто не собирается обращаться. И да, она подписала бумаги об отказе от претензий.

Оленька тихо выдохнула. Вот дура…

— Но это еще не значит, что она обещала молчать.

— Да пусть хоть…

— Прекрати, — матушка никогда-то не повышала голоса, но ей и нужды в том не было. Хватало этого вот ледяного тона, который промораживал, считай, насквозь.

Оленька замолчала.

— Ты не понимаешь. Если эта история выплывет, то репутации Верещагиных будет нанесен удар. Более того, я уже сожалею, что согласилась на эту авантюру. Все-таки позор позору рознь. Одно дело неудачная дочь, случается и у лучших.

Оленька проглотила обиду, хотя больше всего хотелось закричать, затопать ногами, прорваться, наконец, сквозь эту завесу равнодушия.

…только дедушка её и любил по-настоящему.

— …и совсем другое, когда она от собственного ничтожества идет на обман и подлог.

Обида вдруг… нет, не исчезла, преобразилась в нечто иное, до сего момента Оленьке незнакомое.

— Это была твоя идея.

— Твоего отца, — поправила матушка.

— Можно подумать, он что-то сделает без твоего благословения, — Оленька потрогала грудь. Внутри что-то болело, нудно и муторно. Надо бы провериться, но… зачем? Если вдруг она, Оленька, умрет, то всем только легче станет. Мертвые сраму не имут, кажется, так говорят. И матушка вздохнет с облегчением: не придется краснеть за неудачную дочь. Отец… может, вздохнет где-нибудь.

Как-нибудь.

Чтобы матушка не услышала. Нет, скорбь они будут изображать, ибо так принято. И еще станут всем рассказывать, какие надежды она, Оленька, подавала.

— Я возвращаюсь, — тихо сказала она.

— Что? — матушка, говорившая что-то там о долге перед родом, осеклась.

— Возвращаюсь. Домой. И мама… дедушка оставил четкие инструкции. Если ты не отдашь мне мои деньги, я подам в суд.

Она никогда-то прежде не смела перечить. Да что там перечить, Оленька и в мыслях не могла матушке возразить. А теперь… в груди болело.

В душе тоже.

И…

— Думаю, этот скандал тоже многих… порадует.

— Прекрати.

— А если ты полагаешь, что у меня духу не хватит. Знаешь, дедушка меня кое-чему все-таки научил.

— А тебя можно чему-то научить?

— Можно, — Оленька погладила ствол ближайшего дерева. — Он сказал, что нет смысла бегать от собственных страхов. Все одно догонят. Так может… знаешь, я ведь могу сама обратиться в Ученый совет. Подать прошение о пересмотре результатов защиты. Рассказать, как оно было…

— Ольга!

Она никогда-то не называла Оленьку ласково, полагая ласку глупостью. Только так, строго и по полному имени, оттого Оленька и вздрогнула.

Усомнилась на долю мгновенья.

И стиснула телефон до боли в пальцах. Нет уж. Хватит с неё… не оправдывает надежды? Пускай себе. Пусть ищут тех, кто оправдывает. А она… она просто уедет. К морю. Она всегда хотела жить у моря. Просто жить.

День за днем.

Чтобы дом свой. И терраса. И еще кота завести можно. Она давно просила, но ей не позволяли, ибо животное — это ответственность. А Оленьке смотреть за ним некогда будет. У Оленьки ведь уроки и вообще…

— Ты не посмеешь.

— Посмею, мама, — она оперлась спиной на этот вот шершавый и грязный ствол. А потом вдруг спросила. — Ты меня любишь?

— Опять ты с этими глупостями…

— Это не глупости. Я просто знать хочу, ты меня любишь? Или… я всегда только мешала, да? Дедушка вот любил. Он бы не стал со мною так…

— Ольга, ты снова мыслишь нерационально.

— Нерационально, — согласилась Оленька, слушая, как бьется собственное её сердце. Зато почти и не болит уже. Это ведь хорошо, что не болит. — Я всегда такой была. Слишком нерациональной. Помнишь, я хотела пойти на филологию?

— Глупости. Никто из Верещагиных не растрачивал себя по пустякам.

— И стихи писала, но ты тоже сказала, что это ерунда…

— Рифмовать строки каждый может.

— Наверное.

— Ольга, сейчас не время для детских обид!

— Именно, пришла пора для взрослых, — Ольга потрогала свое лицо. — Скажи, мама, а ты счастлива? Замужем за папой? Ты ведь выбирала его так… рационально.

— Ольга!

— Но вы теперь так старательно друг друга избегаете. А когда вместе, то и словом не перекидываетесь. И эта тишина, если бы ты знала, как она угнетает… так вот, я подумала, что не хочу вот так. Точнее, не подумала…

— Это точно, — ввернула матушка.

— Но просто поняла. Не хочу. И он меня не хочет.

— Кто?

— Бестужев. Он ведь и не смотрит-то на меня, как на женщину. И Синюхин тоже не смотрит. Как на женщину. Как на перспективную партию, которая могла бы помочь в его работе, да, смотрит. А как на женщину нет… так зачем? Нет, не отвечай, а то я собьюсь и запутаюсь. Я ведь такая… несобранная, верно? И вот, допустим, вы нас вынудите пожениться. У меня никогда-то не спрашивали, чего я хочу, но он… он ведь не простит. Ладно, тебе или своему деду, он мне не простит. И что нас ждет? Крепкий союз людей, где один другого ненавидит?

— Ты все преувеличиваешь, — голос матушки предательски вздрогнул. — Ты милая девочка, которой выпал шанс составить неплохую партию.

— Нет, мама, — Ольга покачала головой. — Я не хочу партию составлять.

— А чего ты хочешь?

— Надо же, ты все-таки спросила… хочу… просто жить. В доме на берегу. Помнишь, у дедушки был такой? Он тебе никогда не нравился, слишком удален от города, от работы. Ты его продала?

— Нет.

— Отдашь?

— Ольга…

— Мам, он ведь, кажется, тоже мне отошел. По завещанию. Так что… давай и вправду не будем выносить сор из избы. Я вернусь. Заберу свое. И уеду. Буду появляться на коронных торжествах, играть в семью, а ты всем соврешь, что я с головой ушла в какие-нибудь изыскания и вот-вот совершу прорыв в науке. Ну или правду скажешь, что меня эта наука задолбала несказанно, а потому я послала её куда подальше. Но правду ты точно не скажешь. Пускай… соврешь, тебе не привыкать…

Связь оборвалась.

В трубке раздались гудки, и Оленька слушала их, так внимательно и жадно, будто надеялась за этими гудками услышать, что она… права?

Мама никогда прежде не позволяла себе настолько терять самообладание, чтобы прервать разговор.

— Я… — она рассеянно погладила кору и отключилась. — Я вернусь. Сегодня же…

Дерево качнуло ветвями.

— Вернусь… сначала в Москву. Потом… потом уеду, и буду жить так, как я хочу…

Дерево заскрипело. И Оленьке подумалось, что пора бы вернуться если не в Москву, то в лагерь. Вещи собрать. И перемолвиться словом с Николаевым, который совсем даже не Николаев, но почему-то упрямится. И теперь Оленька смутно начала догадываться, откуда это упрямство.

Наверное, он просто знает, что Николаеву позволено куда больше, нежели Бестужеву.

Оленька ему скажет.

Объяснит.

И перед ведьмой… она поморщилась. Надо бы извиниться. Объясниться. Но она, наверное, не настолько еще изменилась, чтобы извиняться, а потому просто уедет.

— Да, — сказала она, убирая трубку в карман джинсов. И от комара отмахнулась, который подлетел к самому уху и теперь звенел в это ухо. Раздражает.

Она огляделась.

И нахмурилась.

Нет, тропка лежала под ногами, но лес вокруг вдруг показался иным. Темный. Густой. Огромные дерева поднимались, смыкаясь над Оленькиной головой. И сквозь зеленый щит листвы солнце почти не проникало. А проникнув, терялось в темных мхах. То тут, то там из мохового полога торчали острые копья кустов. Кажется, орешник…

Или граб? Нет, граб — это дерево, Оленька помнила… по ботанике с ней занимались отдельно, но без особого успеха. Боги милосердные, сколько лет она убила, пытаясь кому-то что-то доказать.

— Ну уж нет, — сказала Оленька и переступила через бревно. А потом через другое, поросшее не только мхом, но и какими-то рыжими грибами на тонких ножках. — Хватит с меня всего этого…

Она шла по тропинке, и шла, и… и кажется, должна была прийти, но дерева становились все выше, кусты — гуще, а чаща темнее.

Глава 31 Которая повествует о делах времен далеких

Лучше быть хорошим человеком, который ругается матом, чем тихой воспитанной тварью.

…из рассуждений о любимых родственниках

Беломир Бестужев обошел меня с одной стороны, потом с другой. И вытянув палец, ткнул им в спину.

— Кого-то ты мне напоминаешь, — сказал он с некоторым сомнением. — Но понять не могу, кого именно.

— Потемкиных? — вот некромант не ходил, а сел себе на ящик и сидел, как приличному человеку положено. Разве что глядел на меня неотрывно, и под взглядом этим я чувствовала себя… Марусей из Лопушков.

— Нет, от Потемкиных тут ровным счетом ничего, — Беломир поскреб ногтем переносицу. — Но с кровью, племянничек, ты хорошо придумал, только передам по своим каналам.

И глянул так, выразительно, прямо трепетно в душе стало, а еще страсть до чего интересно, что за каналы такие.

— И записи мы вместе посмотрим.

Я нахмурилась.

Вот, как чуяла, надо было молчать. И про записи жриц, и про… интересно, украшения остались там, на поляне, или ушли во мхи, как уходили кости и жертвы? И можно ли будет пойти посмотреть? Или то, что позволено детям, взрослым делать уже не стоит?

Спросить у Лики?

Заодно про то, что она в Бестужеве нашла. Вон, и проводить себя позволила, и говорили о чем-то душевно так… небось, её этому, олигарху, точно не понравится.

— Обойдешься, — сказала я решительно и руки в подмышки спрятала. А потом посмотрела на некроманта. — Мы так не договаривались…

— А как договаривались? — влез Бестужев, который кружить не бросил.

Я же поняла, кого он мне напоминает: да Пирата тетушкиного с его привычкою подкрадываться к добыче исподволь. Тоже вот так ходит кругами и поглядывает ласково. Ага.

Нашел птичку.

— Послушайте, милая девушка, — Бестужев вдруг опустился на одно колено, что Николаеву категорически не понравилось. И руку еще мне протянул. Нашел дуру. Я покрепче локти к бокам прижала. И нахмурилась. А этот только знай, усмехается. — Понимаю ваши сомнения, но спешу разрешить их.

И над раскрытой ладонью вспыхнул имперский орел.

Двуглавый.

И при коронах. А уж змею, что позволяла орлу за себя держаться, я сразу узнала.

— Вы…

— Вообще был в отпуске. Бессрочном. Но сказали, что и у бессрочных отпусков свой срок имеется, — еще шире улыбнулся Бестужев. — А потому высочайше поручено разобраться мне с вашим… артефактом.

— Он не мой, — руку я все-таки вытащила, искоса глянув на Николаева, который в свою очередь буравил взглядом дядюшку.

— Боюсь, что все-таки ваш. До тех пор, пока не произведена привязка к кому-либо еще.

— И… как её произвести?

— В большинстве случаев хватает акта доброй воли, — пояснил Николаев и руку мою перехватил, не позволив коснуться дядюшкиной ладони. Нет, если Бестужев улыбнется еще шире, у него точно щеки треснут. — Хозяин артефакта просто лично вкладывает его в руки нового владельца.

— И кровью поливает.

— Поливает?!

— Пара капель. Ваших и того, кому вы артефакт передадите.

— А… кому?

Бестужев лыбиться прекратил и плечами пожал:

— Тут уж, как высочайшая комиссия укажет. Вы в самом деле не против передать эту… вещь в казну?

— Я уже сказала, — получилось немного раздраженно, и я вздохнула, пояснив. — Извините, день такой… нервный немного.

Меня, само собой, извинили.

— Я не знаю, что там, но оно… нехорошее.

— Еще насколько нехорошее, — подтвердил некромант, кажется, не собираясь расставаться с моей рукой. И главное, что я-то ничего против не имела.

А это нехорошо.

Очень нехорошо.

У него вон невеста имеется, и… и я прекрасно понимаю, что, сколь бы я ни обижалась на Верещагину, но она права. Я — Маруся из деревни Лопушки, и место мое в этой вот деревне.

А он уедет.

И забудет.

Даже если не сразу, то все одно забудет. Так на что рассчитывать? На краткий роман, после которого останется тоска и обида? Нет уж… но почему-то не хватает сил просто забрать руку.

Вот и сидим, что два дурака.

— Так вот, я… все равно не сумею с ним сладить. Да и если вдруг случится беда? Как быть?

— Поразительное благоразумие, — сказал Беломир, но отчего-то без усмешки.

— Надеюсь, компенсацию положат достойную? — это уже некромант решил проявить заботу, а я вот просто сижу и молчу, что воды в рот набравши.

— Достойную, достойную… корона умеет быть благодарной, но кровь все одно отправим по моим каналам. Проверим тихо, не привлекая внимания.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Он вытащил откуда-то плоскую жестяную коробку, расписанную розами. Розы, правда, несколько подвытерлись, да и коробка смялась с одной стороны, но внутри обнаружилась вторая, из тончайшего синеватого стекла.

— Прошу. Печать активна, — Беломир повернул коробку крышкой, а я кивнула.

Активна.

Стало быть, содержимое бокса будет стерильным, и… и все равно страшно! С детства ненавидела эту вот сдачу анализов. Желание убрать руку было почти непреодолимым, но некромант перехватил меня за запястье и сказал:

— Больно не будет.

Ага, как же… будто я не знаю. В поликлинике вон тоже всегда тетка-лаборант врала, что больно не будет, а потом тыкала в палец со всей силы. И болело!

— Мы можем подъехать в лабораторию, — кажется, что-то такое отразилось на моем лице, если некромант пошел на попятную.

— Не можем, — а вот его родственник был настроен решительно. — Чем меньше людей знают, тем оно… безопаснее.

— Для кого? — уточнила я.

Нет, сдача крови, конечно, не самое приятное занятие, но чтобы об опасности говорить… или я чего-то про анализы не знаю?

— Для дела. И для вас… все-таки, пока не определим, к какому вы роду принадлежите…

Тончайшая игла коснулась пальца, и я ощутила холод. Такой вот пронизывающий холод. На пальце вспухла алая капля, которую Бестужев ловко подхватил тонкой пробиркой.

— И из вены тоже надо будет, — сказал он, вновь блеснув белоснежными зубами. Издевается, что ли?

— Зачем?

— Мало ли… это так, на первичные маркеры, но не всегда получается.

Моя кровь шла по пластиковому тоннелю, а я смотрела, совершенно завороженная этим процессом. Холод отступил, но боли тоже не было. Запоздало вспомнилось, что я ведьма, а стало быть, должна легко управляться с такой мелочью, как ранка. Крохотная ранка. А я …

— А вот более серьезные исследования потребуют и большего запаса крови. Хорошей крови, — Беломир заглянул в глаза. — Ты ведь не откажешься, девочка?

И с каких пор мы на «ты» перешли?

— Не откажусь, — да и можно подумать, у меня выбор есть.

— Вот и славно, — он прижал к пальцу кусок ватки, пропитанный травами. — Посиди. И не бойся, я, может, и не доктор, но анализы взять сумею.

Почему-то это заверение ничуть не успокоило.

Но я сидела, глядя, как собранную кровь отправляют в стазис, а из коробочки появляется тонкая нить жгута и новая пробирка, закрытого типа.

— Руку сама выбирай, — сказал Бестужев. А я почему-то посмотрела на некроманта, будто он мог подсказать мне, какую руку надо протянуть.

— Я здесь, — Николаев пересел. — Давай левую, если вдруг…

И показалось, что голос его дрогнул. Переживает? С чего бы это?

— Кстати, можем потом провести эксперимент, — Бестужев перехватил мне руку жгутом. И я привычно согнула её, заработала кулаком, выдавливая вены к коже.

— Что-то мне это уже не нравится, — проворчал некромант, обняв меня. И… и как на это реагировать? Возмутиться? Или сделать вид, будто так и надо?

Возмущаться глупо, а вид…

— Не волнуйся, мы тихонечко…

Кому это было сказано, осталось непонятным, но игла осторожно вошла под кожу и… и больно не было. Совсем.

— В поле много чего делать приходилось, так что… курсы медицинские я закончил. И корочки, между прочим, имеются, — Бестужев поднял палец.

А я, глядя, как пробирка заполняется темной густой кровью, зачем-то сказала:

— Мою маму убили.

И слова эти тихие заставили Бестужева застыть, а рука некроманта, которую он и не подумал убирать, ощутимо напряглась.

Я же посмотрела на них и продолжила:

— А если… если это связано?

Теперь от улыбки Бестужева я откровенно вздрогнула. Он же велел:

— Рассказывай.

Я и рассказала.

В этот раз для сна я выбрала старое место. Честно говоря, хотелось не столько спать, сколько укрыться ото всех и подумать.

Хорошенько подумать.

Заросли малины самое подходящее для того место. Благо, Бестужев решил не медлить и отвезти куда-то там мою кровь, которой набрал целых три пробирки. Он бы и больше взял, да некромант воспротивился. Мол, головокружение со мной случится или еще какая напасть.

Он мне и палатку свою предложил, чтобы отдохнуть.

Я отказалась.

Не настолько близко мы знакомы, чтобы я в его палатке спала. То ли дело, малинник. Малинник, можно сказать, нейтральная территория. Главное, если одной.

Некромант нахмурился, но возражать не стал. И настаивать. И вообще кивнул, мол, взрослая я уже, сама разберусь, где мне отдыхать и выпитую иродами кровушку восстанавливать. А вот Бестужев напоследок конфетку сунул.

Карамельку «Барбарис».

Сказал еще этак, доверительно:

— Племянник у меня вроде славный, да только дуб дубом иногда. На от, после кровопускания всегда сладкого хочется.

А я подумала, что в размышлениях карамелька лишнею точно не будет. И признаться, люблю «Барбариски». Вот и забралась, и к превеликому удивлению своему обнаружила, что свято место пустым не осталось. Появились откуда-то и покрывало, и плед, и даже подушка.

Кто это такой заботливый?

Плед я понюхала, впервые, верно, пожалев, что не оборотень, ибо кроме запаха лежалых вещей ничего-то не разобрала. Ну и ладно, всяко удобнее так, чем на голой земле.

Спать я не собиралась, но стоило прилечь, и я провалилась в сон.

В странный сон.

Во-первых, я совершенно точно знала, что сплю, а во снах подобное редкость. Во-вторых, то, что меня окружало, казалось невероятно ярким.

Настоящим.

Малина вот. Тонкие её ветви поднимались из зарослей крапивы да сныти. На ветвях этих уже висели ягоды, которые только-только краснеть начали. Еще пара дней и собирать можно будет.

Кружили пчелы.

Порхали бабочки. И по дорожке шла хорошо знакомая мне женщина. Она все еще носила просторные платья, пусть теперь те висели на худом теле незнакомки. Остановившись подле кустов, она вдруг улыбнулась той своей безумной улыбкой, которую я уже видела, и прижала палец к губам, будто приказывая мне сидеть тихо.

Я кивнула.

— Госпожа, — раздался голос. — Госпожа…

Женщина покачала головой, и улыбка её исчезла, а глаза… глаза вдруг сделались темны, что небо грозовое. Мне, признаться, стало не по себе.

Это ведь сон.

Или… нет?

— Госпожа, — компаньонка спешила по тропинке. — Вам нужно подготовиться.

— К чему?

— Господин едет. Я чувствую его!

— Еще бы, — бросила женщина куда-то в сторону. Но сама повернулась к компаньонке. — Ты ему сказала?

— Госпожа, не гневайтесь…

Компаньонка присела в реверансе и голову склонила.

— Ты… и всегда говорила. Поэтому нам позволено было уехать… конечно, как иначе? А теперь он вернется и… что?

— Госпожа?

— Хватит уже, — хозяйка поместья вскинула тонкую руку. — Странно даже, что он выдержал столько.

— Он вас любит, госпожа.

— Он нежить, а нежить любить не способна.

— Вы слишком строги, — компаньонка устала изображать из себя статую и разогнулась.

И переменилась.

Её пухлое лицо посерело, щеки ввалились, а губы сделались ярко-красными, будто она вдруг, позабыв обо всем, намазала их алой помадой.

— Господин всегда любил вас. Господин…

— Сколько их осталось, а? Тех, кого ты взяла с нами? Мы выезжали вшестером, но потом Франка умерла на том постоялом дворе. Уснула и не проснулась, верно?

— Случается, — теперь в голосе компаньонки послышалось раздражение.

— Там же ты воспользовалась случаем и наняла еще троих дурочек. Потому что на следующем постоялом дворе не проснулась уже Маришка. Затем настал очередь Нишки, которая сумела позвать на помощь. Или, думаешь, я не знаю, на кого она пыталась указать?

— У неё случился удар, — не слишком уверенно возразила компаньонка. А по кроваво-красным губам скользнул темный язык.

Меня передернуло. Наверное, если бы я точно не знала, что сплю, я бы заорала от ужаса. А так вот… стою, смотрю, ничуть не сомневаясь, что все-то мне показывают.

Но для чего?

— Ты их привязывала к себе, верно? А потом пила…

— Мне тяжело находиться вдали от господина, но я служила верно, госпожа, — это было произнесено с полной убежденностью в своей правоте. А затем женщина добавила: — Если бы вы не вели себя столь глупо, никто бы не умер.

— Да неужели? Или, скорее, я бы просто не узнала об этих смертях. Но да… наверное, в чем-то ты права. Незнание изрядно успокаивает совесть.

Она подобрала юбки.

— Как скоро он явится?

— Господин близко.

— Как скоро?! — окрик был жесткий.

— Сегодня… на закате.

— Хорошо. Пошли кого-нибудь в деревню…

— Зачем?

— Пусть люди уходят.

— Господин тоже голоден, — возразила компаньонка, которая уже не казалась мне ни заботливой, ни опекающей. — Как и его воины. Они… долго ждали воссоединения. И теперь им понадобится пища.

— Знаешь, что в вас больше всего поражает? То двуличие… ты так искренна с этой девочкой-ведьмой, что я почти тебе верю. А она и вовсе верит. Она… не чует твоей истинной натуры.

— Я стараюсь, госпожа.

— И с сельскими… ты им улыбаешься, беседуешь. Шутишь порой. Но при том сожрешь, не моргнув и глазом.

— Это всего-навсего крестьяне.

— И поэтому их можно убивать?

— Вам, госпожа, тоже прежде было несвойственно излишнее милосердие, — произнесла нелюдь с плохо скрытою насмешкой.

— Дать пощечину прислуге или сожрать её — разница есть. Но да, в чем-то ты права… порой, чтобы увидеть чудовище в себе, надо познакомиться с настоящими тварями… идем.

Она развернулась.

И направилась к дому. И лишь у моих кустов задержалась ненадолго, ровно затем, чтобы коснуться листа. Бледная рука протянулась к ягодам, а я, сама не понимая, что творю, потянулась к ней.

Во сне сложнее всего ощутить именно прикосновения.

Но у нас удалось.

И жар, исходящий от рук её, опалил мои пальцы. Губы женщины дрогнули. И мне показалось, что я услышала:

— Следуй за мной.

Я…

Я хотела проснуться. Я рванулась из этого сна, и показалось, что почти вырвалась, однако вместо малинника лишь очутилась в комнате.

Просторная.

Светлая.

Стены обтянуты тканью, и я помню, что ткань дорогая, что прислали её из Петербурга, и матушка радовалась, мол, не забыл дорогой брат.

Матушка?

Это не моя память, это…

…нам говорили, что кровь способна на многое, что и современная наука до конца не знает края этим самым способностям. И выходит… если так, то… я связана с этим местом?

Я осторожно коснулась стены и поняла, что ничего-то не ощущаю. Ткань выцвела, пошла пятнами. Это от сырости. Дом долго пустовал и топили его по зиме слабо, если и вовсе топили. Слуги без хозяина быстро страх теряют.

Это снова не мои мысли.

Надо отделять, а то ведь этак и заблудиться могу. Наука таких случаев не знает, но мало ли чего она там еще не знает.

Дом.

Комната.

Обои. От ткани пахнет плесенью. Мебель вот тяжелая, массивная, хотя и украшена, что резьбой, что медальонами из кости. Правда, те потрескались и того гляди осыплются.

Зеркало.

Огромное, в роскошной золоченой раме. Оно стоит напротив окна, и свет падает, почти растворяя темное стекло. В зеркале я вижу лицо той, уже знакомой женщины, которая кем-то мне доводится.

Кем?

Сердце стучит-стучит. Но теперь мне страшно уйти, не досмотрев этот то ли сон, то ли явь, до конца. Женщина сидит на низком пуфике перед зеркалом. Она переоделась. И платье из небесно-голубой переливчатой ткани подчеркивает неестественную бледность её.

Разобранные волосы светлым покрывалом лежат на плечах. И гребень в руках компаньонки скользит по прядям.

— Вы прекрасны, госпожа. И господин будет рад встрече… господин вас любит.

— Вы не способны любить.

— …господин одарит вас столь щедро, как никого-то прежде… вы обретете дар вечной жизни и вечной молодости, чтобы встать по правую руку его и править державою мудро.

— Державою? — светлая бровь приподнимается. Женщина играет удивление.

— Немка больна. Скоро она оставит мир, и тогда…

— На трон сядет её сын.

— Он слаб и бестолков. Многим не по вкусу этакий государь. Многие… готовы поддержать господина. Тем паче теперь, когда у него и у вас появился наследник…

Я сосредотачиваюсь всецело на этой комнате, пытаясь запомнить каждую малую деталь. Туалетный столик. И множество флаконов на нем. Пузырьки и пузыречки, разноцветное стекло, глиняные горшки, затянутые тканью, изящные кувшинчики из фарфора.

Шкатулки.

Открытая банка с пудрой, поверх которой белым облаком лежит пуховка.

— Да и немка подпишет духовную. А против воли государыни никто не пойдет, особенно…

— Говори уж.

— Наследник слаб, и никто-то не удивится, если вдруг его немочь станет смертельной. А господин воспользуется правом. Законным правом.

— И зачем ты мне это рассказываешь?

— Чтобы вы знали, — пальцы нелюди ловко управлялись с волосами. Она смачивала их чем-то, чтобы завернуть наверх, создавая из тонких прядей удивительной высоты башню. Моя же… прапрапрабабка сидела с прямой спиной, не отрывая взгляда от зеркала. — Чтобы вы поверили силе господина.

— В силе его я как раз и не сомневалась, — сказала женщина. — Стало быть… его объявят наследником? А дальше что?

— Он взойдет на трон.

— А… мой дорогой… батюшка, — показалось, что слово это она выплюнула. — Говорили, он женился на немке?

— Ложь. Даже если и нет, то… ему недолго осталось. Господин обретет прежнюю силу и вернется, и тогда-то не останется никого, кто не склонит голову.

— То есть, несогласных он убьет, — женщина слабо улыбнулась. — Заканчивай уже, нам ведь надобно встретить его… достойно.

Глаз её дернулся. А улыбка так и застыла на лице. Нежить же… вот ей бы в парикмахеры пойти, или как там ныне они, в стилисты, цены бы не было. Чтоб за пару минут на голове этакое буйство создать, тут талант нужен. А она башню из волос посыпала пудрой.

Затем и лицо женщины тоже щедро напудрила.

Нарисовала те самые неестественные яркие румяна, которые у меня всегда-то недоумение вызывали.

— Мушек не нужно, — отмахнулась прапрапрабабка.

— Госпожа должна быть прекрасна в момент, когда её коснется милость.

— Когда её превратят в нежить, — женщина повернулась одним боком. И другим. А потом, словно спохватившись, уточнила. — А мое… дитя?

— Господин будет счастлив.

— Не сомневаюсь.

Вот только тон говорил об обратном.

— Ради наследника господин и позволил вам удалиться, и допустил, чтобы вы унесли с собой его вещь. Он желал это дитя. И понимает, что в нынешнем своем состоянии иных у него не будет, — с бесконечным терпением пояснила компаньонка. — Его кровь. Его сила. Его дар…

По спине поползли мурашки.

Прямо во сне. И стройными шеренгами.

— Он воспитает наследника должным образом…

— Чудесно, — улыбка женщины в зеркале отличалась той безмятежностью, что свойственна безумцам. — В таком случае нам следует встретить господина… достойно.

Она поднялась.

А я выпала из сна. Вот взяла и просто-напросто очнулась в малиннике. Причем сердце мое бешено колотилось, а руки что было сил вцепились в подушку.

Я разевала рот, пытаясь отдышаться.

Когда же вышло, то я просто села и… расплакалась.

Глава 32 Где героям поступает крайне интересное предложение

Лучше всего темнят люди со светлой головой.

Печальное откровение некоего господина Н., неоднократно осужденного за мошенничество в особо крупных размерах

Белов все-таки позвонил.

А ведь Инга просила. Объясняла. И ведь слушал, понимал, кажется, как важно сыграть все правильно, не вызывая подозрений, но тут взял и позвонил.

Ей же пришлось ответить.

— Да? — сказала она, надеясь, что тон её в достаточной мере дружелюбен, чтобы Белов не ощутил раздражения.

Мужчины существа нежные.

Особенно те, которые твари. А Белов был тварью. Редкостной. Инга перевернула лист, чтобы не видеть счастливого лица девицы, полагавшей, будто ухватила птицу счастья за хвост.

Девица была хороша.

Молода.

И ребенок пошел в маму. Каким будет тот, которого носит сама Инга? Отец не раз и не два высказывался по поводу внешности, предлагал операции оплатить, мол, глядишь, тогда и жених сыщется. Ничего, и без операции сыскался.

— Инга… ты… тут… такое! — выдохнул Белов.

— Какое?

…девица вновь была в положении, кажется, твердо вознамерившись привязать к себе Белова. А он и не возражал. Прикупил еще одну квартиру, между прочим, на деньги Красноцветова. И счет открыл. Ребенку. Но вновь же не за свои.

— Он свихнулся! — это Белов произнес с придыханием и, как показалось, восторгом. — Нет, он совершеннейшим образом свихнулся!

— Неужели?

— Он живет у какой-то старухи, колет ей дрова, ремонтирует курятник, а тут вообще заявил, что пойдет в местный совет от округа.

— Даже так? — в душе вспыхнула искорка интереса.

— Собирается заняться ремонтом местной водонапорной башни или станции, я так и не понял, а может, всего и сразу. Еще тут стройка рядом, велел собрать информацию…

— И что плохого?

— Больницу свою открывать собирается.

— Больница — это хорошо.

— Это дорого! — возмутился Белов. — Тем паче такая, какую он хочет! Мы ведь все просчитывали и сочли проект нерентабельным, а он теперь решил в благотворители податься.

— С чего? — теперь Инга заинтересовалась по-настоящему. Красноцветов производил впечатление… да обыкновенное.

Расчетливый хитрозадый делец, как папочка. Двуличный. Способный играть на публику удобные роли, а на самом деле… подонок.

Как папочка.

Инге и задышалось легче. А проект она помнила. Да что там, помнила. Она его и подсунула, не особо надеясь, все-таки вложений он требовал немалых. И удивилась даже, когда его приняли в разработку.

И не удивилась, когда проект закрыли.

А теперь вдруг…

— Влюбился он.

— В эту… как там её… — Инга сделала вид, что запамятовала, хотя ни одна женщина не забудет имени соперницы.

Калина.

Узколицая темноволосая красивая настолько, что поневоле начинаешь ощущать рядом собственную неполноценность. Особенно, когда папочка взгляда с нее не сводит.

Сволочь.

— Не Калина, новая какая-то девица, — Белов дышал часто, возбужденно. Кажется, его распирало от новостей. — Явилась тут… ты бы видела!

Инга не видела, и её это радовало.

— Ничего особенного, этакая типично деревенская бабища… — он вздохнул, как показалось, с притворным сожалением. — Высокая и с сиськами.

Допустим, сиськи у Инги тоже имелись.

— А он… просто в лице меняется, когда её видит. С Калиной такого не было. Тут же словно обухом по голове ударенный.

Инга закрыла глаза.

Любовь?

У Красноцветова и любовь? Надо же, случаются чудеса… в любовь он не верил, впрочем, как и сама Инга, а тут вдруг… может, приворожили? С одной стороны, конечно, вполне вероятно, с другой… с другой выгодно. Разве не интересная ситуация?

— И подруга этой вот самой Калины… я узнавал. Сирота. Живет с отцом… — продолжал вещать Белов, а Инга думала.

Подруги…

Две подруги из деревни не поделили олигарха. Одна не желала уступать, вторая приворожила. А тут и отрава. Привороты — еще та погань. Показания Белова будут в тему. И за уликами дело не станет.

Наверное.

И надо только сказать, чтобы поспешил, но почему-то язык словно прилип к нёбу.

— Я приеду, — Инга накрыла ладонью живот.

— З-зачем?

— Посмотрю. Да и онкоцентр был моим проектом, если ты не забыл.

По молчанию на том конце трубки Инга поняла, что забыл. И потом снова забудет, потому как не имеет это значения.

— Заодно и обрадую…

— Он передумал на тебе жениться, — это Белов произнес с нажимом. — Сказал, что готов договориться. На отступные… хорошие отступные, но…

Хорошие отступные?

Инга прикрыла глаза. И почему-то предложение это не показалось обидным. Наоборот… если взять… если взять не деньгами. У Красноцветова хватит сил потеснить отца, да и… если они начнут выяснять отношения, вспомнят старые обиды.

Им будет не до Инги.

Она же…

— Я приеду, — сказала Инга куда более решительно. — Не вздумай ничего предпринимать. Ясно?

Белов засопел.

…как бы не натворил глупостей.

— Я приеду, — Инга произнесла это куда мягче и ласковей. — Посмотрю и… мы подумаем, что предпринять, ладно?

…а если Белов начнет возражать…

Инга собрала листы бумаги, чтобы отправить их в шредер. Так оно вернее. Да, с Беловым она как-нибудь справится. В конце концов, он ведь хочет жениться на своей красавице?

Вот и пускай.

Олег вогнал топор в колоду и распрямился, потянулся, чувствуя, как ноют от боли мышцы. Но боль эта была приятной.

— Выпей, — Ксения поднесла воды, и Олег с радостью принял запотевший влажный кувшин. Вода в нем оказалась ледяною.

Сладкой.

— Осторожно, а то еще застудишься, — Калина, сидевшая на другой колоде, наблюдала за Олегом с насмешкой, а вот Ксения зарделась.

И отступила.

И…

И надо бы пригласить её. Но куда? В Москве он бы в театр позвал. Или в консерваторию. Подобных женщин по кабакам не гуляют, но исключительно по консерваториям. А в Лопушках тогда что? Тут консерваторий не наблюдается.

Построить-то можно, но… долго это.

— А я вам говорю, что ничего-то продавать не собираюсь! — раздался визгливый женский голос. — Отстаньте уже, ироды!

— Опять, — вздохнула Ксения и покачала головой. — Не успокоятся никак.

— Кто? — Олег тоже на голос повернулся и сощурился подслеповато. Солнце било прямо в глаза, и ладонь, приставленная к голове, мало помогала.

— Да… эти… риэлторы, — Калина встала. — К тетке Марье теперь пришли.

— Папа их прогнал, — Ксения поставила кувшин рядом с колодцем. — Но сказал, что цепкие, не отстанут.

— Помнишь, я тебе рассказывала, что коттеджный поселок делают. И что к нам приходили.

Олег кивнул.

И потер щеку, на которой уже проступила щетина. Побриться надо бы, но как-то вот не вдохновляла старая бритва, выданная теткой Ириной вместе с пачкой лезвий «Спутник», которые лежали лет этак пятнадцать. А за новой съездить было как-то недосуг.

— Вот и зачастили что-то.

— Я вам говорю! — голос сделался громче и визгливые ноты в нем резанули ухо. — Отстаньте от меня! Я тут жила, я тут и помру!

Тетка Марья, вернее для посторонних Мария Афанасьевна, стояла перед калиткой, всею немалою статью своей перекрывая дорогу к дому. За спиной Марии Афанасьевны поднимались кусты, из которых то тут, то там проглядывали цветочки.

— Послушайте, — вещал круглолицый человек в сером деловом костюме. — Это невероятно выгодное предложение!

За его спиной дома не было. За его спиной высились два здоровенных мужика того мрачного вида, который навевал мысли о том, что щедрое предложение лучше бы принять.

Вот только Мария Афанасьевна имела на сей счет собственное мнение.

Она уперла руки в бока, и в правой виделся черенок от мотыги.

— Тебе чего не понятно, болезный? — спросила она чуть тише, но в голосе раздалось весьма характерное рокотание, а глаза пожилой дамы блеснули желтизной.

Но и риелтор был не из простых.

Он чуть втянул голову в плечи и продолжил:

— Мы даем хорошую цену. Поверьте, чем дольше вы будете упрямиться, тем меньше в конечном итоге получите! Это место ждут перемены.

— А то, — не выдержал Олег и почесал ладонь о щетину.

А что, удобно.

— Простите? — риелтор обернулся к нему и одарил профессионально-сияющей улыбкой. — С кем имею честь беседовать?

— Олежка я, — сказал Олег и несколько смутился, потому как давненько ему не случалось вот так представляться. Как правило люди, искавшие его общества, прекрасно знали, с кем им предстоит дело иметь.

— Олег, стало быть… вы тут живете?

— Временно. Гощу. У тетушки…

Ведь не врет же. У тетушки Ирины он и вправду в гостях. Временно. Пока свой дом не поставит. Тут, сказывала тетка, есть усадьба старая, а Олег как раз собирался что-то такое прикупить.

Хорошо получится.

Ксения, она вряд ли захочет далеко уезжать, а тут и усадьба, и… и консерватория. Консерваторию можно даже не в Лопушках, а в районном центре организовать. И ездить по случаю.

Олег сунул палец в ухо, что всегда помогало избавиться от мыслей лишних. И сейчас помогло.

— А ваша тетушка не желала бы подписать договор? — тут же сориентировался риелтор. — Смотрите, мы предлагаем отличный вариант обмена дома на квартиру…

— Нашли дураков, — проворчала Мария Афанасьевна, хлопнувши киркой по ладони. И звук вышел мягким, выразительным, от него и риелтор, и охрана вздрогнули.

— Вы можете сами выбрать планировку квартиры в новом элитном комплексе…

— Покажи, — Олег протянул руку.

И договор ему предоставили.

Хороший такой договор. Грамотно составленный. С некоторым, хотя следует отметить, что вполне обычным, количеством подводных камней.

— Стало быть, двенадцатиэтажка…

— Именно! В самом почти центре…

— В стороне от транспортных развязок. Тут до ближайшего автобуса полчаса идти…

— Это временно. У нас имеется договор с городской управой об организации дополнительного маршрута специально…

— И в какой стадии находится строительство?

— Поверьте, «СамСтрой» работает очень и очень быстро…

— И все-таки?

Молчание.

— Фундамент хоть залили?

— Уже приступили к возведению стен… — обиженно произнес риелтор.

— Ага, и какой процент квартир продано?

— Это… это закрытая информация! — возмущение заставило риелтора выпрямиться. И подбородок задрать. Стало быть, с продажами у них хреново. Вот и решили сразу две дыры заткнуть, переселить деревеньку, вероятно, даже не одну, а заодно провальный проект спасти.

Олег покачал головой и бумаги вернул.

— Во-первых, — сказал он, обращаясь к Марии Афанасьевне, что не спешила отступать за границу забора, но слушала превнимательно. Стало быть, сказанное к вечеру по деревне разнесется. — Вам предоставляют не квартиру. Точнее, квартиру, но получите вы её после введения дома в эксплуатацию. А когда это произойдет…

— Согласно плану в декабре нынешнего года! Это есть в договоре!

— Во-вторых, в договоре указана возможность… как бы это… изменения сроков сдачи, вот, — Олег вспомнил нужную строку. — Без применения штрафных санкций по отношению к субподрядчику. А это значит, что стройку и заморозить могут.

Мария Афанасьевна покачала головой.

— В-третьих, если вдруг это случится, то жалобу вы подать не сможете, ни на фирму, что организовывала размен, ни на субподрядчика.

— Надо же, как интересно… — произнесла Ксения презадумчиво. — То есть, дома отдать сейчас, а въехать в квартиры как-нибудь потом?

— Именно, — подтвердил Олег.

А риелтор засопел и оглянулся на провожатых, которые держались чуть в стороне и ждали инструкций. Подумалось, что драку затевать он не станет.

Не прилюдно.

Посередь бела дня да при Марии Афанасьевне, что трепетно оглаживала рукоять мотыги.

— Поймите, — риелтор вырвал договор из рук Олега. — Именно эта схема и позволит вам рассчитывать на действительно качественное жилье! Вы переедете в город!

— Чегой я там не видала, — проворчала Мария Афанасьевна, мотыгу, впрочем, не выпустив.

— Центральное отопление, канализация…

— Мил человек, так мы и туточки, чай, не дикарями живем…

— Отличная инфраструктура! В городе и поликлиника, и больница… в вашем возрасте актуально!

— Это ты на чтой намекаешь? — нахмурилась Мария Афанасьевна.

— Доктору гораздо проще будет добраться к вам туда, чем сюда.

— Сюда тоже добирается, — отмахнулись от аргумента. — И вообще, у нас туточки ведьма имеется, на кой ляд нам ваш дохтур. Говорю же ж, иди-ка ты, дорогой, туда, откудова явился. И передай, что никто-то из наших в город не хотит. А если кто хотит, то пущай едет…

И повернулась спиной, пошла медленно, вразвалку.

— Она…

— Медведица, — шепнула Ксения. — Это двоюродная бабушка. Моя.

И зарделась слегка.

— Папина тетка, — уточнила зачем-то Калина. — Её отца…

— А отец…

— Медведь, — Калина явно насмехалась, а Олег подумал, что… в общем, медведей он всегда уважал. Сильные звери. Умные.

Надо будет познакомиться.

Просто… на всякий случай, только сперва одежды прикупить и бритву тоже. Да, бритву нужно нормальную, потому как тем самым «Спутником» только резаться и можно.

— Послушайте, — риелтор вдруг подскочил, потеснивши Калину, и подхватил Олега под руку. От этакой наглости Красноцветов онемел даже. — Я понимаю, что вы хотите как лучше, но вы мне кажетесь человеком разумным.

— И что?

Он пошевелил пальцами. Вяло подумалось, что, ежели дать в морду этому вот, цепкому, то драка начнется. Потом разбирательство.

Еще и пресса набежит…

На кой ему такое?

— Мы могли бы сотрудничать… поверьте, мои поручители умеют ценить полезных людей.

— Ага…

— От вас многого не требуется. Просто… скажем так, побеседовать с местными, объяснить им, что предложение хорошее. И за каждый подписанный контракт вы получите премию… очень хорошую премию?

Калина отстала, и Ксению попридержала, сказав что-то.

А ведь…

Она многое способна рассказать, если уже не рассказала… и как быть?

— Предложение ведь отличнейшее! Смотрите, уже есть планы квартир, возможность выбрать этаж. И мы готовы пойти навстречу, скажем, увеличив площадь жилья, если квартира будет, скажем, на первом и двенадцатом…

…наверное, совсем дела погано идут, если даже этаж выбрать можно.

— …оговорить ремонт, точнее наличие его, что цену поднимет, но с другой стороны…

Риелтор, кем бы ни был, но деньги свои отработать пытался. Да что-то подсказывало, что не выйдет.

— Боюсь, ничего не получится, — Олег осторожно высвободил свою руку, отметив, что удерживать её не стали, а этот, в сером костюме, еще и ладони вытер. Ну да, Олег слегка взопрел и запылился, так ведь работал же ж. — Здесь люди очень к домам своим привязаны.

— Это пока есть к чему привязанным быть, — ответили ему с улыбкой. — А то ведь, понимаете, всякое случится может…

Хуже всего было то, что Олег и вправду понимал.

Глава 33 О девичьих беседах и планах

Грустной жопой радостно не пернешь.

Наблюдение, сделанное заслуженным алкоголиком Мишкой в затянувшемся похмелье

Синюхин обнаружился ка кухне, куда я отправилась воды выпить, ибо после этаких снов, которые вовсе не сны даже, жажда обуяла неимоверная. И даже вид Синюхина, устроившегося на старом котелке, на который он заботливо газетку положил, чтоб штаны не вымазать, жажду эту нисколько не успокоил.

Напротив.

Пила я жадно, много, едва ли не захлебываясь.

— Все-таки манеры твои, как и прежде, оставляют желать лучшего, — произнес Синюхин и очочки снял. Говоря по правде, зрение у него было отменным, и очки он носил исключительно солидности ради. Еще на четвертом курсе начал, когда доверили на практикумах ассистировать. Тогда-то и пожелал выделиться.

Мы вместе эти очочки покупали.

Он перемерил с дюжину оправ, громко вздыхая над теми, что подороже, только денег от вздохов все одно не прибавилось, отчего Синюхин впал в тоску и неделю со мной сквозь зубы разговаривал.

И почему я терпела-то?

— Какие уж есть, — ответила я спокойно.

— Я хочу с тобой поговорить.

— Говори.

— Серьезно!

— Говори серьезно, — вытащив телефон, я убедилась, что время обеда близится, а у меня и конь не валялся. С другой стороны, суп готовить недолго, а картошки мне Лика целый таз начистила, хватит и на второе, и на ужин. — Только помоги…

Кастрюлю я на плиту-то могла поставить, но все одно тяжеленная.

Синюхин не шелохнулся, только процедил сквозь зубы:

— Я не обязан.

— Не обязан, но ведь можешь.

И отвернулся. Ну да, не царское это дело, на кухне убиваться. Ладно, сама справлюсь. Почему-то подумалось, что Николаев вот не отказался бы. И вовсе он, кажется, не особо различий делает между мной и остальными.

Горельный камень зашипел.

Вода закипит быстро. Костей варить не буду, а вот тушенки добавлю, специально брала свиную, с жирком, чтобы суп был понаваристей. Теперь луковицу, резать не стану, но потом, как бульон сварится, вытащу да выкину. Не все лук в супе любят, но без него бульон не такой прозрачный.

Морковь я чистила сноровисто.

Синюхин молчал.

И чего, спрашивается, приперся? Инспекцию учинять?

— И все-таки я должен поговорить с тобой!

— Говори, — морковь я ополоснула и принялась нарезать тонкой соломкой. Вот ножи бы еще поточить. В ресторане-то отличные были, резали морковь, что бумагу, а у этого лезвие нет-нет и застрянет.

Синюхин сопел.

Я даже подумала, что он обидится и уйдет, была у него такая вот привычка, уходить, если что не по нраву. И замолкать. И молчанием выражать свою обиду.

Боги, какое счастье, что он меня бросил! А ведь расстраивалась по-настоящему. Что, однако, любовь с женским разумом делает, да…

Морковь я обжарю, добавлю корень сельдерея, а травы уже напоследок.

— Я не могу понять, чего ты добиваешься!

— Я? — я удивилась и даже сковородку чуть было мимо плиты не поставила. — Супа добиваюсь. Ты какой больше любишь, рисовый или с макаронами?

Вода в кастрюле закипала, самое время тушенку отправлять, и лук с нею, а там и морковь подоспеет. Супу что? Сварить быстро, но главное, чтобы настоялся. Из приправ… лавровый лист, перец душистый и черный, а потом куркумы добавлю для золотистого цвета, и паприки немного копченой.

— Ты понимаешь, о чем я говорю!

— Нет, — вот совершеннейшую правду сказала.

— Твои заигрывания с Николаевым выглядят нелепо.

— Заигрывания? — вооружившись шумовкой, я замерла над кастрюлей.

— То, как ты на него смотришь, как вечно крутишься рядом… а в кафе? В кафе ты с ним едва ли не целовалась!

— Но не целовалась же! — возразила я, нахмурившись. Пена — дело такое, чуть промедлишь, пропустишь, и все, светлого бульона не видать.

— Но не отказалась бы?

— Не знаю, — Синюхина хотелось позлить, и желание это было исключительно ведьминским. А что? Я ведь право имею. — Может, и не отказалась бы.

— Думаешь, он поможет вернуться?

— Вряд ли, — я подхватила белое облачко, которое на шумовке расползлось липкой грязью. — Да и не уверена, хочу ли я возвращаться.

— То есть как?

— Обыкновенно. Что там хорошего-то? Допустим… дадут мне диплом. А дальше куда? К тебе на кафедру?

Он засопел громко.

— Если она у тебя будет. Ты, конечно, исключительно талантлив, — это я сказала безо всякой насмешки, ибо, может, Синюхин и был козлом, но козлом весьма одаренным. — Однако таланта недостаточно. У тебя ведь нет родовитых предков, силы и поддержки семьи, а стало быть, рано или поздно, но ты поймешь, что место твое — в чьей-то свите. Работать и тихо складывать лавры к ногам хозяина, надеясь, что усилия оценят. Да, тебе позволят защитить кандидатскую. Может, даже докторскую сделаешь, но… и только-то.

— А этого мало? — он заскрипел зубами.

— Не знаю, может, и достаточно. Только… я больше туда не хочу. Не мое там место.

— А здесь твое?

— Здесь? Да, мое, — это я ответила с полной уверенностью.

— Тогда зачем тебе Николаев?!

— Нравится, — и это тоже было правдой. Я глянула на Синюхина с жалостью. Неужели он, будучи почти что гением, не способен понять вещей столь простых.

— Нравится… — это прозвучало эхом. — А говорила, что меня любишь!

— Ты тоже говорил, что любишь, — я пожала плечами и, убедившись, что пену сняла всю, отложила шумовку. Да и огонь убрала до минимума, вот теперь пусть все и варится, а я пока рис промою.

Да и картошку ставить пора.

К ней котлет нажарю, благо, вчера и фарша прихватили, надо использовать, а то стазис стазисом, да долго не продержится.

— Я и любил! Пока ты не повела себя недостойно.

— Я?

— Ты… украсть чужую работу…

— Ты ведь знаешь правду.

— Я знаю, что факты против тебя. И эти факты. Ты не думала, что Верещагины могут обидится? И в суд подать.

— Это вряд ли, — картошку я перемывала, складывая в котелок. Изнутри тот был почти чистым, а вот снаружи пугал угольной чернотой. — Побоятся.

— Чего?

— Огласки. Знаешь, я тут пожила, поумнела… наверное, стоило вот так напороться, чтобы ума прибыло. Моя ошибка в том, что я тогда испугалась. Отступила. Мне бы наоборот, на своем настоять, потребовать разбирательства, которое обязан был бы учинить инспектор. И разбирательство это было бы отнюдь не формальным…

— Ты… — он и руку к груди прижал, представив этакое развитие событий. — Ты бы…

— Я не посмела. Решила, что все-то против меня. Тем паче помнишь, что ты говорил? Вот… сглупила. А иначе… иначе была бы я с дипломом, а Оленька со справкой.

— Они бы тебе не простили.

— Возможно, — вот в способности Верещагиных поднасрать ближнему, я верила. — С другой стороны, они там, а я здесь. С третьей, все равно они там, а я здесь. Подам документы в колледж, пройду аттестацию, а я её пройду. И хватит.

— Убогие у тебя планы.

— Уж какие есть. Так чего тебе надо-то?

Фарш я понюхала, убеждаясь, что он вполне свежий. Так, сейчас рис сварится, и суп можно будет снимать. Вот что не нравится мне в местной плите, так это скромные две комфорки, на которых с готовкой не больно-то разгонишься. Но пока суп настоится, я с котлетами управлюсь.

— Надо?

— Ты пришел. Сидишь. Мозг вот мне ковыряешь. И только затем, чтобы прочитать мне лекцию о правильном поведении?

Синюхин оттопырил губу, но не уходит.

Интересно, к слову, почему? Прежде он бы уже трижды дверью хлопнул, а тут вот… может, просто двери не хватает? Без хлопанья уход будет недостаточно эффектным?

— Что у тебя с Николаевым? — наконец, задал Синюхин мучивший его вопрос.

— А тебе зачем знать?

Нет, можно было бы ответить, что ничего-то нет и не предвидится, однако вместо этого я посмотрела на бывшего превнимательно. С чего вдруг этакий интерес-то? Ревность? Сомневаюсь. Для ревности любить надо, а я не уверена в принципе, что Синюхин когда-либо меня любил.

Возможно, конечно, был привязан, но привязанность и любовь — разные вещи.

— Я… о тебе беспокоюсь, — он явно хотел сказать что-то другое, но передумал, и скривился. Он терпеть не мог, когда все шло не по плану. — Он для тебя неподходящий человек.

— Почему? — я склонила голову.

Интересно.

И вправду интересно. Сперва Верещагина, теперь вот и он. Дальше что? Важен подойдет читать мораль о смысле жизни?

— Потому… ты знаешь, кто он?

— Некромант? Ученый?

— Бестужев! — выдохнул Синюхин. — Он еще имя не принял, но примет обязательно.

— Неужели, — сыграть удивление не получилось. Что поделать, актриса из меня была так себе.

— Да! И… он наследник рода! Думаешь, ему позволят спутаться с какой-то там… ведьмой-недоучкой?

— Думаю, он не из тех, кто позволения спрашивать станет, — у меня возникло почти непреодолимое желание приложить Синюхина черпаком да по лбу.

— И что? — он сполз с котелка и оправил брюки, осмотрелся, нет ли где сажи. Надо же, помнится, прежде он относился к вещам с куда меньшей аккуратностью. Или это потому, как знал, что в любом случае я постираю да заштопаю? — Он может думать, что ему позволено все, а на самом деле… уже почти подписан контракт!

— С кем?

— На помолвку… какая разница, главное, что никто-то в здравом уме против контракта не пойдет.

— Про контракт он ничего не говорил.

— А должен был? — Синюхин посмотрел с чувством собственного превосходства. — Кто ты такая, чтобы он перед тобой отчитывался?

И вправду, наверное, но все равно… обидно, пожалуй.

— И еще, — он подошел вплотную и взял меня за руку, а потом, глядя в глаза, сдавил эту руку так, что от боли я онемела. — Меня просили передать тебе… точнее довести до тебя, что не надо мешать серьезным людям.

— Так и сказал? — Ксюха нахмурилась и потянула себя за косу.

— Ага, — подтвердила я, вытягиваясь на траве. — И добавил, что если я не понимаю, то мне объяснят. Но этих объяснений я могу и не пережить.

— Вот… сволочь! — Ксюха косу трепала, не спеша отпускать.

— Еще какая… знаешь, а ведь оно все было… то есть, оно не появилось из ниоткуда. И его привычки, и… остальное тоже. Только я их не замечала. Предпочитала не видеть. Самолюбия его. И прочего… даже мороженое он покупал для себя. И мое мог съесть, если оставляла. И вообще моими вещами распоряжался, как своими собственными. А его мне трогать было нельзя, испорчу ведь. Знаешь, особенно за карандаши обидно, вечно таскал. Я приду на практикум, рисовать надо, а нечем. И тогда-то это мелочным казалось, из-за карандашей обижаться. Я мелочная?

— Нормальная, — отмахнулась Лика, которая была странно задумчивой, то ли с недосыпу, то ли из-за Бестужева. Я надеялась все-таки, что дело именно в недосыпе.

С недосыпом сладить всяко проще.

— Но знаешь… — она повернулась ко мне. — Если дошло до разговора этого, то все не так и просто.

— То есть?

— Вот скажи, если бы и вправду был этот контракт, стали бы тебя запугивать? Да никто бы вообще внимания не обратил, будь все так. Подумаешь, романчик. Мало ли с кем чего на деревне приключается.

— Наверное, — прозвучало как-то…

— Спроси, — предложила Ксюха.

— Кого?

— Некроманта своего.

— Он не мой!

— Но тебе нравится?

Я подумала и вынуждена была признать.

— Нравится. Он… хороший.

Линка фыркнула. А Ксюха вздохнула и, покосившись на Линку, призналась:

— Мне вот тоже нравится…

— Красноцветов?

Она кивнула и покраснела. Я же открыла рот. И закрыла. Когда только успели-то? Вот, что работа с людьми-то делает! Сколько всего пропустила.

— Заметно? — поинтересовалась Ксюха отчего-то шепотом.

— А то… он на тебя вот тоже… знаешь, сколько жили, а на меня он так не смотрел. И чтобы заробел вдруг? Да такого в жизни не случалось! — Линка выглядела не столько обиженною, сколько удивленной. И тут же спохватилась. — Если у вас чего выйдет, то я только рада буду, но…

— Ничего не выйдет.

Ксюха подтянула ноги к груди и обняла колени.

— Почему?

— Во-первых, ты сама говорила, что у него невеста есть. А в чужую семью…

— Невеста — еще не семья, — возразила Линка. — Да и то, будь там любовь, я бы сама тебя отговорила бы, но любви нет, расчет голый. А тут я вижу, что впервые у него мозги отказывают.

— А с тобой?

— Со мной… со мной сложно. Мне, наверное, тогда нужен был кто-то, за кем спрятаться можно. И просто жить в свое удовольствие, ни о чем не думая. А он… ты же знаешь, против нас сложно устоять.

Я кивнула, подтверждая, что так оно и есть. А еще подумала, что старший Бестужев вокруг Линки кружил, а вот некромант, если и глядел, то отнюдь не с восторгом.

Это что-то значило?

Или ничего?

— Вот и не устоял. Он не хотел противиться, я себя не сдерживала. Мама сказала, потому он и дуреть стал, что чары мозги застили…

— А тут?

— А тут уже не застят. Да и тебя встретил.

Ксюха все еще сомневалась. И сомнения я видела.

— Я ведь… ты же знаешь… может, и получится все поправить. А если нет? Если детей у меня не будет? Что тогда?

— Тогда… поговори с ним. Начистоту, — палец Линкин ткнулся в Ксюхино плечо. — Пусть сам думает. И ты тоже поговори со своим…

— Он не мой!

— …некромантом.

Наверное, совет был неплохим. Только… только как исполнить-то? Подойти и спросить этак, невинно, мол, не подскажете ли, не собираетесь ли вы тут жениться, а то у меня на вас планы имеются.

— Маруся! — Васяткин голос избавил меня от необходимости вести диалог. — Маруся…

— Тут я.

— Там… горит… — Васятка, верно, от самой деревни бежал. И теперь остановился, пытаясь отдышаться. — Горит…

— Что горит? — Линка поднялась.

— Так… дом… горит… тетки Василины… и еще который… деда… Василя… мама… сказала вас найти…

Нашел.

И вечер окончательно перестал быть томным.

Глава 34 Где обстоятельства складываются не самым лучшим образом

У женщин есть характер. Просто каждый день другой.

Из откровений о женской сути

Оленька шла.

И шла.

И… шла. В какой-то момент она явственно осознала, что заблудилась.

— Вот ведь, — сказала она обреченно и на корне пристроилась, пытаясь сообразить, что делать дальше. Нет, смешно, чтобы ведьме и в лесу заблудится.

Не бывает такого.

Или…

Оленька взяла телефон. Геометку на лагерь она сразу поставила, исключительно в силу привычки, и теперь… теперь можно посмотреть на неё да порадоваться собственной предусмотрительности. Связи не было.

Оленька встала.

Подняла руку.

Связь не появилась.

Вздохнув, она окинула взглядом ближайшие деревья на предмет того, удобно ли будет на них взбираться. Вдруг вспомнилось, что тогда, в детстве, она очень любила лежать на толстой ветке яблони. Дерево было старым и разлапистым, а еще на диво удобным.

И росло-то у дома.

И ствол у него-то был раздвоенным, пригодным для карабкания, не то, что тут.

— Допустим, — сказала Оленька вслух, сунув мобильник в карман. — Допустим, связи нет, потому что вышка тут одна и далеко, а еще полог леса. Тогда… забравшись на дерево, я могу… могу что? Построить маршрут?

Она отмахнулась от комара.

— И дальше что?

Наверное, разговаривать самой с собой было несколько ненормально, но рядом не было никого, кто бы мог Оленьку подслушать.

— Забираться через каждые сотню метров? Или надеяться, что полог станет не таким густым? Или вообще по памяти. По памяти я уже шла.

Она погладила кору ближайшего дерева.

Сосна была огромной и уходила куда-то ввысь. Нижние ветви её давно иссохли и обломались под самый ствол. Верхние были зелены, но начинались где-то там, наверху.

Нет, сосна не вариант.

— Тогда… тогда можно позвонить кому-нибудь. Только не маме. Вот она посмеется, да… в лесу заблудилась, — Оленька вздохнула. Себя было жаль, но жалость — не то, что нужно. — Нет уж… лучше Николаеву. Или Важену. Он козел, но оборотень… в том смысле, что сволочь, но не в козла, в ирбиса оборачивается. А они леса знают. По следу найдет.

Она кивнула, признав, что план вполне себе годный.

Осталась сущая безделица — отыскать дерево, которое сгодилось бы для его реализации. И Оленька принялась обходить их одно за другим, всякий раз с сожалением признавая, что не сдюжит.

Но вдруг проснулось прежнее упрямство.

…а ведь её учили быть послушной девочкой, она и старалась. Очень старалась. И не виновата ведь, что способностей не хватало.

— Подойдешь, — Оленька с нежностью погладила яблоню-дичку, которая едва ли не терялась средь огромных сосен. И была чужой, как… как сама Оленька в семье Верещагиных.

Может, фамилию сменить?

Нет, такого оскорбления матушка точно не простит.

— Потом… подумаю, — Оленька вытерла вспотевшие ладони и, подпрыгнув, вцепилась в ветку. Попыталась закинуть ногу, но не получилось. Более того, от резкого движения руки соскользнули, и Оленька плюхнулась на землю.

Благо, падать на мхи было мягко.

— Да уж, — она перевернулась на спину. — В детстве это было как-то… проще, что ли?

Она поднялась.

И на руки поплевала. Правда, Оленька понятия не имела, зачем это надо, но в кино показывали. Авось, поможет. Впрочем, вторая попытка провалилась, а вот третья — и откуда в ней это? — удалась. На ветку Оленька забралась, пыхтя и ворча, что приличных девиц из приличных семей учат вовсе не тому, что в жизни надо.

На ветке она растянулась, вцепившись в неё руками и ногами.

И дальше что? На следующую? Но… оттуда падать будет выше. И как знать, не сломает ли чего-нибудь Оленька при падении.

Тут и в животе заурчало, напоминая, что ужин давным-давно прошел.

…её ведь будут искать, верно?

Не так много людей у Николаева, чтобы не заметить Оленькиного отсутствия. И… и надо лишь подождать.

Но сотовый она достала.

Просто, чтобы убедиться, что связь так и не появилась. И… и лучше, если искать начнут пораньше. Раньше начнут, раньше найдут.

Именно.

Связи все еще не было.

Оленька задрала голову, вглядываясь в небо. А ведь лес сосновый… что там говорили? Сосна — растение светолюбивое… да, именно. И потому сосновый лес — разреженный. Тут, конечно, между сосен и березы встречаются, и даже ольху Оленька видела, там, на опушке, но их не так и много, чтобы создать сомкнутый полог.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ — И это значит… это значит, что связи нет не из-за слабого сигнала, — она заставила себя отлипнуть от ветки.

Оленька села, упираясь спиной в ствол и раздумывая, стоит ли подниматься выше. С одной стороны, если причина в аномалии, то… то может статься, что подъем позволит Оленьке выйти из зоны действия этой самой аномалии. С другой, аномалия должна была бы глушить сигнал там, у древней усадьбы, но там как раз связь нормальною была.

С третьей… не сидеть же ей на ветке до скончания времен! В самом-то деле…

— Если осторожно… — она оперлась руками на ветку, которая оставалась неподвижной, да и толстою была, а стало быть, есть шансы, что вес Оленькин она выдержит. — Потихонечку… полегонечку…

На спину что-то шмякнулось и, кажется, пробежало по волосам.

— Тихо, — Оленька заставила себя унять крик, готовый вырваться из горла. И дышать ровно.

Не дергаться.

Потом поорет, когда спустится. А упало… что тут может упасть? Жук? Паук? Она взрослая девица, стыдно такой пауков бояться.

Правда, появилось премерзкое ощущение, что кто-то бегает по спине, но Оленька заставила себя о пауках не думать. Насколько это получится.

Она поднялась. Застыла, пытаясь привыкнуть к тому, что под ногами не земля, а ветка.

…тренер по гимнастике заставлял по бревну ходить. Бревно было тонким, Оленька — неуклюжей, и тренер постоянно ругался. А еще палкой бил, когда она горбиться начинала. Но мама считала, что гимнастика развивает грациозность, и надо тренера слушать. Пригодится в жизни.

— Вот, — выдохнула Оленька, силясь справиться с сердцем, которое разошлось не на шутку. — И пригодилось…

Она подняла руки.

Замерла.

Носочек вперед. Ноги… контролировать. И спину тоже. А руками нащупать следующую ветку. И помнить, что падать будет немного выше.

…с бревна она тоже падала, особенно когда училась на руки становиться.

Вышло.

Ветка была поуже.

И потоньше.

И прогнулась под Оленькиным весом. Но ничего, удержала. Правда, связи все одно не было. Зато нашлось птичье гнездо с остатками скорлупы.

— И дальше как? — спросила Оленька саму себя, а потом, в приступе несвойственной ей лихости, забралась еще выше.

И еще.

И… связи все одно не было. А вот земля показалось невообразимо далекою. И вспомнилось, что спускаться всегда тяжелее, чем подниматься.

— В пору на помощь звать, — сказала Оленька, раздумывая, в какой именно момент она свалится. А сомнений в том почти и не было. И, воплощая в жизнь новый план, закричала: — Ау!

Ответом стал встревоженный треск сороки.

Ну и как быть?

— Ау! — заорала Оленька чуть громче. — Есть тут кто? Живой?

Сорока трещала совсем близко. И… и вдруг стало не по себе, словно… словно тьмой из могилы повеяло. Так говорила Оленькина нянюшка, которая у деда жила, ибо матушка полагала, что девицам пяти лет няньки уже без надобности.

Нянюшке дед тоже содержание положил.

И прочим слугам.

Матушка, помнится, ворчала, что совсем он из ума выжил, на пустое деньги тратить. Есть ведь социальные страховки, и пенсии накопительные для тех, кто постарше. И вообще императорские программы соцобеспечения, а он вот взял и положил.

Надо будет написать нянюшке.

Или позвонить?

Сорочий стрекот стал еще ближе. И вот бело-черная птица уселась на ближнюю ветку, уставилась на Оленьку круглыми глазами.

— Я тут просто сижу, — сказала Оленька, на всякий случай на ветке растягиваясь. Она вцепилась в неё руками и ногами, потому что… стало страшно.

И вправду из могилы.

…а на похороны деда матушка Оленьку взяла, поскольку это было бы признаком неуважения и разлада в семье. Разлад-то давно был, но посторонним о том знать не следовало.

И Оленьку взяли.

Только к гробу не пустили. К чему? И к могиле тоже… и потом она тайком сбежала, на следующий день, ибо тогда еще умела бунтовать, хотя бы вот так.

А маменька за побег долго выговаривала. И потом еще поминала часто, мол, вот оно, наглядное подтверждение Оленькиной испорченной натуры, в которую знания не лезут, одно лишь непослушание.

Сорока отозвалась протяжной трелью.

А из лесу вышел человек.

Оленька хотела было крикнуть, но… сорока посмотрела на неё. И Оленька сильнее прижалась к ветке. И ноги подняла, подумав, что если человек посмотрит наверх, то всенепременно увидит висящие ноги. А это… человек огляделся.

И вытащил телефон.

Поморщился.

Сплюнул.

— Эй, ты тут? — голос его был громким и резким, и сорока вновь забеспокоилась. А Оленька… разум подсказывал, что сейчас самое время позвать на помощь. Этот человек явно из местных, и стало быть, может вывести Оленьку к людям.

Но почему…

Сорока подобралась ближе.

— Молчу я, молчу… — шепотом произнесла Оленька и тут же застыла, ибо человек обернулся. Впрочем, оказалось, что оборачивался он вовсе не на Оленькин голос: из лесу вышел второй.

Тот был невысок, полноват, лысоват, а еще выглядел настолько прилично, что в душе сразу возникли подозрения. И они окрепли, когда человечек споткнулся и выразился… в общем, приличные люди так не разговаривают.

— Ну, чего?

— Все сделано, — сказал первый, закуривая сигарету. Сразу запахло дымом, и Оленька почесала нос. — Погоди… к ночи повеселеет.

Тот, лысоватый, кивнул. И рукой замахал.

— На меня не дыши, — велел он, и Оленька мысленно согласилась: дурные привычки одних людей не должны мешать другим. Тот, первый, с сигареткой, отвернулся, только хмыкнул этак, пренасмешливо. А потом пепел стряхнул в бумажный кулек и сказал:

— Только этого мало будет.

— Думаешь?

— Народишко тут упертый, да и… сам понимаешь, привыкли, что все-то их прикрывают…

Сплюнул под ноги.

— Ничего, если понадобится, то повторим.

— А это вряд ли, думаю, после сегодняшнего дома стеречь станут.

Оленька прижалась к дереву, умоляя закрыть. Что-то ей подсказывало, что эти двое свидетелю беседы не обрадуются.

— Ничего, приедет инспекция, там и посмотрим…

— Посмотрим, — тот, что с сигаретой, шею потер. — Только… жена, как жива была, так говорила, что тут все непросто… оборотни…

— Да небольшое там поселение, — отмахнулся толстый. — И в стороне стоит. Так что их мы и не заденем. Наоборот, появится поселок, будет и работа приличная, инфраструктура…

— Ты мне-то эту лабуду не загоняй.

— Я…

— Они здесь все друг с другом повязаны. А верховодят двое… две бабы. Одна ведьма местечковая, которая с вожаком оборотней спуталась, а другая вроде как жрица, но это не точно.

— Чья жрица?

— Моры.

И над поляной повисла тишина. А Оленька закрыла глаза. Тогда, в детстве, она ведь умела говорить с яблоней, чтобы держала, и от солнца защищала, и вовсе… и это ненаучно, сила должна исходить от разума.

Нет, с разумом у неё как-то не сложилось.

А сила…

…слабосилок, как только уродилась? Может, потому что недоношенная? — матушкин раздраженный голос на мгновенье заглушил другие. — Тем более те кисты… все-таки следовало настоять на более глубоком воздействии, а не ждать, пока сами рассосутся.

Оленька и не помнила, когда и при каких обстоятельствах подслушала этот разговор. А вот… вот был он, без сомнений, был…

— Ты… уверен?

— Жена… в общем, они тут еще когда поселились, государевой волей… потом уже заповедник сделали.

— Заповедник мы не тронем. А со жрицей надо будет договориться.

— Вряд ли выйдет. Уж больно зловредная баба. И себе на уме…

— А попробуй. Если не получится, то и жрицы не вечны, — это было произнесено свистящим шепотом.

— И не боишься?

— А ты?

Тот, что с сигаретой, затушил её, после убрал в карман. Как и кулек с пеплом. Следов, стало быть, оставлять не желает.

— Я… я давно за ними приглядываю. Местные их опасаются. Но это… Васильев, стереотипы. Давно уж боги к людям не сходили. Потому, думаю, что от той силы и не осталось ничего.

— Вот и я о том же… мы жалобу подадим, попросим пересмотра старых договоров, но это когда еще будет…

— Дочка её из города вернулась. Да с хахалем, который вроде как при деньгах, но думаю, что врут. Человек при деньгах не станет у старухи столоваться. Хотя машинка знатная, но, думаю, взял в кредит, чтоб бабам пыль в глаза пускать. Если матери не станет, девку можно будет поприжать. Надавить.

Сорока затрещала, и человек дернулся.

Взгляд его скользнул за птицей, которая перелетела на другое дерево. И Оленька сглотнула. Спасибо… и птице. И лесу. И…

— Да не дергайся, тихо тут…

— Не скажи… Игорек вечно в лесу торчит, как бы… — ноздри человека раздулись, и Оленька испугалась, что сейчас он почует её запах. И человек чихнул, но…

Не почуял.

Только лес загудел и, отзываясь на Оленькину мольбу, резко, сильно запахло живицей.

— В общем, так… с мальчишкой я разберусь. Тимоха все сделает верно, а ты уж тоже смотри, не оплошай… чтобы было кому встретить.

— Встретят.

— И помни, искать их будут хорошо.

— Не найдут, — сказал тот, лысоватый, вытирая испарину.

А Оленька ему как-то сразу вот и поверила.

Сердце заколотилось быстро-быстро. Она… она вдруг ясно осознала, что, если эти двое, которые внизу, поймут про неё, про Оленьку, про то, что слышала она и видела, ей… не поможет ни имя родовое, ни вереница предков.

Её…

Её ведь тоже не найдут.

И, закрыв глаза, она взмолилась, богам ли, лесу, главное, что загудели, зашумели ветви, потянуло то ли холодом вековым, то ли жаром скрытым. И эти двое смолкли, правда, ненадолго. Вот, один головой тряхнул, будто от наваждения избавляясь.

— Наш человек говорит, что есть основания территорию урезать, да и Потемкины помогут, так что… не оплошай.

— За себя говори. Главное, — тот, что с сигаретой, пальцами потер. — И помни, если что… молчать не стану.

Ответом ему была кривая усмешка.

А лес… лес ответил Оленьке. Никогда-то прежде не отвечал, а тут вдруг взял и… разве возможно такое?

Глава 35 О пожаре

В отличие от интеллекта, который может быть и искусственным, дурость всегда натуральная.

«Вестник программиста», из статьи о новых тенденциях в мире высоких технологий

Сперва ударил колокол. Звук этот, громкий, протяжный, выбил Олега из полудремы, в которой он пребывал.

Соскользнула с груди кошка.

Зазвенела чашка, выпавшая из рук тетки Ирины. А колокол ударил снова.

— Пожар, никак… — тетка схватилась за грудь. А Олег нахмурился. Как-то оно…

— Сидите тут… или нет, лучше во двор…

— Иди, — тетка отмахнулась. — Мы не полыхнем… иди… сподмогни.

Огонь Олег увидел издали. В прозрачных сумерках пламя выделялось рыжиной. Над короной огня плясали искры, и Олег сперва подумал, что уж больно красивый, просто-таки киношный огонь получился. А потом уже услышал крики.

Суету.

И спохватился.

— Противопожарные артефакты… — крикнул он тетке, но та лишь сунула в руки рыжего петуха, который теперь жечься не стал, но поглядел на Олега круглым желтым глазом.

— Иди… отнеси, — тетка Ирина в спину подтолкнула. — Глядишь, и спасешь чего…

Спасать было нечего, это Олег понял с первого взгляда. Два дома, самых крайних, горели ярко и жарко. Огонь уже сожрал крыши и ныне страстно догрызал стены. Жар от него исходил такой, что люди, собравшиеся со всей деревни, не решались подступить к забору.

Кто-то тянул шланги, правда, напора в них почти и не было.

— Пожарные… — заикнулся было Олег.

— Вызвали, но пока доедут, — сказал молодой хмурый парень и обеими руками пригладил шерсть, что встопорщилась на загривке.

— Ясно…

Ясно ничего не было, но петух в руках заворочался, заквохтал, норовя выбраться.

— Сиди ты тихо, — Олег погладил жесткие перья. — Сейчас…

Он ничуть не удивился тому, что люди расступались, пропуская то ли его, Олега Красноцветова, вошедшего в сотню самых богатых людей Империи, то ли петуха, чьи перья начали светиться.

Свет был неровным, дрожащим.

А жар крепчал.

Олег вяло отметил, что этак и сам полыхнет. А еще что пожар явно рукотворный, от обыкновенного столько жара не будет.

Он оказался у калитки.

Огонь, доедавший остатки дома, протянул тонкие нити к ограде, и та уже пошла веселыми искорками. Идти дальше глупость и самоубийство, но…

Петух вдруг распрямился, полоснув шпорами по рукам, и заорал.

А после расправил крылья, хлопнул ими, ударив по лицу. Вот тварюга-то… но искры опали. А петух, спланировав на землю, обернулся.

— Дальше сам? — понял Олег и кивнул. Что ж, если в деревне нет антипожарных артефактов, то и петух сойдет. Наверное, это натуральное сумасшествие…

Петух оттолкнулся от земли, подпрыгнул и распластал крыла, которые вдруг расправились, раскрылись. Развернулись рыжие перья, а от них будто кружево легло. И хвост потяжелел, и…

И про фениксов Олегу доводилось слышать.

Редкая птица.

В неволе не размножается, а потому если и живет, то исключительно в особых условиях. Выходит, что в курятнике условия особые?

Феникс заклекотал.

И поднялся выше.

И выше.

И оказался над самым домом. Его хвост сделался невообразимо длинным, перья завивались причудливыми узорами, и пламя тянулось к ним.

Больше.

И…

Олег зачарованно наблюдал, как феникс опустился на остатки крыши, и пламя взметнулось, обнимая его. А после исчезло.

Взяло вдруг и исчезло.

Разве бывает так?

Разве…

— Отец рассказывал, — произнес тот же парень, окончательно успокаиваясь. И черты лица его сделались почти человеческими. — Но не думал, что оно и в самом деле вот так.

Феникс же, явно отяжелевший, поднялся, чтобы перелететь на соседний дом. А Олег подумал, что феникс, может, и не противопожарный артефакт, но тоже неплохо.

Меж тем ставшие непропорционально огромными крылья поглотили новое пламя, феникс выгнул шею и издал тонкий протяжный крик, в котором было что-то донельзя знакомое, петушиное.

— Ишь, орет… — то ли восхитился, то ли возмутился кто-то в толпе.

А в следующее мгновенье феникс рассыпался. Взял и рассыпался.

И…

Что Олег тетке Ирине скажет?

— Да погоди ты, — его перехватили, не позволив переступить за незримую черту. — Пусть остынут слегка.

И вправду, жар несколько поутих, но не унялся вовсе.

— А… петух? То есть, феникс?

— Да что ему станется? Хотя… может, яйцо снесет.

— Петух?

— Феникс! — поправил тот же парень. — А что, огня тут изрядно было, так что может и свезти, только…

Он оглянулся на людей.

И Олег посмотрел. Те стояли, тихо переговариваясь, и голоса их сливались в одно гудение.

— Игорек, — представился парень и руку потянул. Олег пожал её осторожно и поморщился, выходит, феникс-таки опалил его. А Олег и не заметил.

— О, тебе надо к тетке Акулине сходить, пускай даст чего.

— Да само как-нибудь, — отмахнулся Олег. Не хватало еще из-за ерунды людей дергать. И беспокоило его совсем иное. — Надо инспекцию кликнуть, потому как не само оно.

Пожары случаются, не такая уж это редкость, если подумать, но чтобы занялось сразу два дома, да еще так, что ныне от домов этих лишь угли и остались.

— А… люди? — сердце вдруг кольнула тревога.

— Пустые они, — успокоил Игорек, ноздри которого раздувались. — Баба Василина еще когда к сестре поехала, гостевать, а дед Василь в городе ныне, продукцию сдает. Обычно он после у кума останавливается на денек. Гуляют. Он-то не пьющий, но раз в пару месяцев позволяет себе отдых.

— И кто об этом знал?

От сердца отлегло. Нет, пожар, конечно, беда… и надо будет узнать, страховали ли дома, а заодно уж проследить, чтобы страховая от выплат не отвертелась, ибо случается порой с ними помрачение рассудка или иная какая напасть.

— Знали все. А со страховой… боюсь, что нет, — Игорек поманил за собой. И Олег, оглянувшись на людей, которые о чем-то живо спорили, последовал за новым знакомым. — Тут особо никто в эти городские штуки не верит. Отец когда-то уговаривал, да отвечали, что, мол, все в руках богов.

— И как теперь?

— Как-нибудь отстроятся, если всем миром. Отец поможет, да и староста наш. Ему регулярно на счет отчисляют, на всякие там надобности.

— Я помогу.

Игорек глянул искоса, но спрашивать ничего не стал. Кивнул лишь. А вот дальше пошли по кругу. И парень скользил с обычной для нелюди легкостью. Само обличье его будто потекло, преображаясь, но так и не преобразилось, застыло на грани. А Олег вновь себе удивился.

Оборотней он… не то чтобы не любил, всяко они полезнее тварей иных, особенно если использовать грамотно, но вот рядом чувствовал некоторую обычную для нормального человека неловкость. Ныне она взяла и сгинула, будто вовсе не бывало.

Напротив, теперь он глядел за парнем с немалым интересом.

И легкою завистью.

Сам-то Олег никогда, даже в молодости, не отличался ни легкостью походки, ни ловкостью вовсе.

— Следов нет, — Игорек остановился перед кустами, по-за которыми открывалась деревня. — И это странно. Особенно здесь.

— Почему?

— Потому что лес тут наш, понимаешь? Местный. Мы его знаем, он знает нас. А чужаков он не любит.

Олег как-то взял и поверил. Отчего бы и нет, особенно после петуха, который фениксом становится. А уж лес, лес это вовсе обыкновенно.

— И след бы сохранил. А тут его нет.

— И что это значит?

— Значит, — Игорек поскреб заострившееся ухо и вдруг смутился. Правда, ненадолго. Он уставился желтыми волчьими глазами, и под взглядом его Олег оцепенел. — А то и значит, что шли не отсюда. Я, конечно, еще днем гляну, но… видишь, какие кусты? Если бы кто из лесу шел, непременно поломал бы.

Кустарник и вправду рос густо. А из кипенных зарослей его то тут, то там поднимались хлыстовины деревьев. Пока молодые, тонкие, они держались один подле другого, и ни человеку, ни зверю не пробиться было сквозь эту щетку.

Стало быть…

— Свой, — пришел Олег к тому же выводу. — Кто-то из местных, кто знал, что, во-первых, дома пустовать будут…

…и это хорошо, только человеческих жертв для полноты картины не хватало.

— А во-вторых, где ключи держат. Они ж их где-то там хранили, верно?

Еще одна не изжившая себя местечковая привычка. Тетка, та тоже, уходя на работу, прятала ключ под большим камнем, о чем знал не только Олег. Да никого-то это знание не беспокоило.

— Верно, — согласился Игорек, и ухо его дернулось. — Баба Василина обычно в сенях укрывала, там полочка у нее, на которой горшки, вот под вторым и хранила.

Этакая осведомленность тоже не удивила.

А и вправду, отчего хорошему человеку не похранить ключ от дома под горшком на полке?

— А вот дед уже в сараюшке…

…и взять эти ключи несложно, можно и ими открыть, можно и дубликаты сделать. Но скорее всего возиться не стали, заодно и убедились, что хозяев нет.

Пришли.

Подкинули артефакты, потому-то и полыхнуло так…

— Плохо, — сказал Олег, потерши щеку. Щетина отросла. Этак он бородищей обзаведется, надо бы что-то да делать.

— Плохо. Нашим я скажу. Линка… обмолвилась, что ты знаешь, как они действовать будут?

— Знаю или нет, но предположу.

— И? — в желтых глазах нет ни тени угрозы, скорее уж искреннее любопытство. А Олега подмывает спросить, кем же этому Игорьку Линка доводится.

Другом?

Или…

И ревности нет, только печаль, что все так вышло. И что он, Олег Красноцветов, дураком был. Надо будет перед Линкою извиниться.

Инге позвонить.

Самому.

Объяснить. Рассказать. Попросить прощения, что вот так… Белов-то поручение исполнит, но… это иное. Да. Именно.

— И… вы мне так доверяете?

— Нет, — Игорек опять ухом дернул, но уже левым. — Будь моя воля, я б тебя за шкирку выволок…

Искренне, и оттого можно ответить усмешкой на оскал.

— Но тетка Ирина тебя приняла, да и феникс её тоже. На редкость злобная тварюга, — сказал и потер затылок.

— Клюнул?

— Ага… давно уже, но веришь, порой чувство, что голова до сих пор гудит. А Линка опять же сказала, что ты козел, но с головой. И слово свое держишь.

Наверное, стоило бы обидеться за козла, однако вместо этого Олег кинул взгляд на деревню, что виделась близкою, руку протяни, и сказал:

— Инспекция, если все схвачено, скажет, что имело место самовозгорание. Скажем, неправильная эксплуатация плиты, замыкание проводки. Еще могут заявить, будто бы дело в незаконном хранении артефактов. У них же ничего не было?

— Не знаю. Но вряд ли.

— Вот… а найдут остатки какого-нибудь «огневика», особенно если старого, военных времен. И спишут, мол, нашли в лесу, а сдать не сдали. Вот снаряд и рванул. Страховая, само собой, по такому заключению в выплате откажет… хотя у вас страховой нет.

— И хорошо, как смотрю.

— Не всегда. Начнут расследование. Оно затянется. Инспекции ездить будут. Захотите дома поднять, так не позволят.

— Почему?

— Сперва, скорее всего, наложат запрет на время, когда идет следствие. А потом и само следствие приостановят ввиду недостаточных данных. И запрет не снимется. Если же вдруг снимут, то комиссии пришлют. Землеустроителей или там водную инспекцию, ресурсоведов опять же. Пожарников. И каждая свои требования выдвинет. Весьма вероятно, что окажется, будто планы строений даны были неверно. И границы участков определены не по правилам. Штрафы выпишут… и да, если пожарные установят, что причина возгорания — артефакты, тогда и по ним выпишут. Причем готов поклясться, что по верхней границе.

— Понятно, — Игорек тряхнул головой.

— Их задача сделать вашу жизнь невыносимой.

— Пусть… попр-р-робуют, — рычание оборотня было низким глухим и пробрало до костей. Но Олег не дрогнул. Почему-то страха он тоже не испытывал.

— Попробуют, не сомневайся.

Олег огляделся и присел на поваленное дерево, руки вытянул, хотя в кромешной тьме не разглядеть-то было их.

— В таких ситуациях часто используют бюрократический ресурс. Если фирма пришла давно, то, скорее всего, сумела договориться с городскими властями. Конечно, сумела, вон, дали разрешение на высотку, а так просто его не получишь. В домах, которые выше девяти этажей, часто возникают проблемы с коммуникациями. Надо новые проводить, а это дорого, дешевле подключить к городским, и плевать, что они старые и просто мощностей не хватит.

Игорек слушал превнимательно.

— Тут бы документики глянуть, я попробую… и законников позову. Что делают… комиссии всякие. Собрания… решения… скажем, начнут проверять, все ли у вас платят налоги. Или вот наличие лицензий на осуществление той или иной деятельности. Загруженность школы. Соответствие её нормативам. Конечно, нарушения найдут. За каждое — штраф. Школу прикроют. Потом… потом начнут выдавливать самых слабых. Скажем, к матерям-одиночкам прицепится социальная опека, будет доказывать, что живут дети в нечеловеческих условиях. И плевать, что остальные живут в условиях не лучше. Тут… понимаешь, даже если штрафы уплачивать, все одно игра на нервах. Затяжная война, которую выносят немногие. Большей частью люди предпочитают все-таки уйти.

Звучало, говоря по правде, мерзковато.

— И тут важно понять, что как только первый человек согласится принять предложение, за ним пойдут и другие. Давление на оставшихся усилится. Заодно начнется стройка.

— Даже если…

— Представь, что у тебя за забором роют котлован. Машины работают и днем, и ночью… пыль, грязь. Рабочие… твой забор случайно ломается, но доказать, что это не случайно, не выходит. Тебе даже компенсацию предлагают. И доводят до истерики, криза… на этой стадии ломаются почти все.

— С-сволочи.

— А то.

— И ты… так?

— Честно, не знаю. Думаешь, я сам занимаюсь? Я определяю общую стратегию, а дальше уже управляющие есть. Но… полагаю, что и они не слишком церемонились.

Оборотень вновь зарычал.

— Спокойно, — Олег поднял руки. — Тебе ведь сказали, что я еще тот козел… хотя… компенсацию я всегда давал нормальную, и сколь знаю, особо никто и не упирался. На самом деле люди не слишком-то держатся за деревню. А если уж к жилью работу предложить с нормальной зарплатой и соцпакетом, то скорее возникает вопрос, куда их всех трудоустроить…

— И трудоустраивал?

— Почему нет? Рабочие руки всегда нужны, — пожал плечами Олег. — Пойми, я не благотворитель. Мне нужны рабочие. И желательно такие, которые будут держаться за свое место. Если человек делает то, что мне надо, я готов платить за работу. Нормально платить. Поверь, с моих предприятий сами не уходят.

— Рад за тебя, — не слишком радостно сказал оборотень. — А нам-то что делать?

— Для начала вызову своих юристов, пусть отрабатывают.

— И помогут?

— Дело не в том, кто прав. Дело в убытках. Земли у них пока нет… надеюсь.

— То есть?

— Если кто-то поджег дома, то, возможно, он и свой участок продал. Но одного мало, да… нет, с одним участком они ничего не сделают. А вот если увидят, что вместо быстрой зачистки территории ждет долгое и нудное разбирательства, тогда вполне могут пересмотреть планы.

— А платить твоим юристам кто будет?

— Я и заплачу.

— И с чего ты добрый такой?

— Ну… — Олег подул на ладони, которые начали ныть. — Я не добрый. У меня на вас планы…

Оборотень хмыкнул, но как-то… насмешливо, что ли? Ну его…

Глава 36 Где речь идет об опасных женщинах

Прежде чем диагностировать у себя депрессию и заниженную самооценку, убедитесь, что вы не окружены идиотами.

Совет мудрого человека

Беломир Бестужев к женщинам относился с некоторой долей подозрительности. Особенно к таким вот, чересчур красивым, которым самое место на подиумах, а они в деревне подвизаются.

Сарафанчики надевают.

Волосы в хвост собирают, будто бы так и надобно. Но сами-то знают, что хороши. Точно знают.

Вот конкретно эта знала наверняка.

А еще ей что-то понадобилось от Беломира, иначе с чего бы она ждала его. И главное, тени сомнения не возникло, что ждала. Присела вот на травке, веночек плетет, песню напевает, но взгляд её нет-нет и поднимается на тропу. И главное, место выбрала удачно, так, что и тропа видна, и лес. Не пройдешь к усадьбе незамеченным.

Он-то, в принципе, и не собирался, но… привычка — дело такое.

— Выходи, — сказала Калина, увязывая тонкий стебелек незабудки среди прочих. — Я тебя слышу.

— Это вряд ли, — Беломир выступил из сотворенной тени.

— Не ушами. Силу твою. Тебе, к слову, не говорили, что обращаться к ней пореже следует. В твоем-то состоянии?

И глянула снизу вверх так, что взглядом полоснула. Будь он помоложе, отступил бы. Но нет, устоял, голову склонил в притворном покаянии.

— Говорили, — и поклон отвесил. — Да только смысл? Сколько веревочке ни виться, а все одно…

— Ты поэтому женщин избегаешь? — она венок замкнула, перекинула длинную травинку, увязывая цветочную петлю воедино.

— Гм, мне казалось, что мы не настолько хорошо знакомы, чтобы обсуждать подобные вещи.

Не то чтобы Беломир смутился. Для этого все-таки нужно чуть больше неудобного вопроса и излишне любопытной девицы.

— Не знаю. Ты ведь в наши дела нос суешь. Зачем к богине приходил?

— Жрица?

— Еще нет, — она покачала головой и венок примерила, но тот оказался слишком велик, соскользнул на плечи душистым воротником. Калина его сняла и протянула. — Тебе хорошо будет. А жрицей пока матушка моя… надобно вас познакомить.

По спине пробежал холодок.

— Но я заглядываю… на осенние костры, пожалуй, и поделюсь своей кровью. А там будет, что будет, — сказано это было с печалью.

И…

…определенно, не стоило верить красивым женщинам.

— Она велела тебя найти.

— Матушка?

Калина покачала головой, и холодок стал ощутимей.

— Будто у меня иных забот нет. Мне в другом месте быть бы, но иногда отказать… невозможно, — она слегка поморщилась. — Ты пришел. И ушел. Ничего не оставил. Нехорошо это. Невежливо.

— Мне… жаль, — вполне искренне сказал Беломир, а ему протянули руку и попросили:

— Помоги подняться, ноги затекли. Устала я тут сидеть. Где был? Еле дождалась.

Вот ведь, и знакомы-то всего ничего, а она уже с вопросами. Но Беломир хмыкнул:

— В город ездил. Нужно было со старым другом встретиться. Отдать кое-что.

— Кровь Марусину?

— А…

— Она жаловалась, что пол-литра сцедил.

— Да там и ста миллилитров не будет! — возмутился Беломир. Вот… женщины.

— Может, и так…

— Слушай, а тебя в принципе ничего не смущает?

— А что должно? — она разминала ноги.

— Ну… как бы… ночь на дворе. И темень. А ты сидишь тут, веночки плетешь.

— Надо же чем-то себя занять, — пожала плечами Калина. — А что ночь, так… самое время. Идем.

И за руку потянула. Мелькнула мыслишка, что ничем хорошим этот поход не закончится. И надо бы отказаться вежливо. Но что-то подсказывало, что не позволят.

— Или боишься?

— Боюсь, — Беломир не сделал ни шага. — Я взрослый адекватный человек. Я боюсь идти ночью к жертвенному камню темной богини.

— Думаешь, сердце вырежу?

— А не вырежешь?

— Ну… — Калина ненадолго задумалась. — Если такова будет её воля, то, возможно, и вырежу.

— Вот-вот, — Беломир прижал руку к груди. — Понимаешь… как бы тебе объяснить. Я еще пожить хотел бы. Наверное. Честно… сам не знаю.

— Запутался?

— Есть немного.

— Она поможет. И… нет, твоя смерть ей без надобности. Но в тебе есть то, что ей нужно.

— Как-то вот… только не обижайся, но звучит это не слишком обнадеживающе.

— Я не обижаюсь. Но… — Калина склонила голову. — Это надо тебе. Не ей. Древняя тьма тебя сожрет.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Беломир хмыкнул. Надо же… как просто. Древняя тьма. Никаких негативных энергетических потоков, локальных аномалий саркомоподобного типа развития и прочей научной лабуды, которой умники пытались прикрыть очевидное: они понятия не имели, что происходило с Беломиром.

И как это остановить.

И вообще…

— Древняя тьма — хороший аргумент.

— Ты долго её носишь, — Калина подхватила его под руку, и жест этот получился до крайности хозяйским.

— Да уж прилично.

— Устал?

— Есть немного.

— Ты сильный. Другого кого сожрала бы.

— И меня сожрет, — особых иллюзий Беломир не испытывал. Впрочем, как и страха. Он свое отбоялся. А умирать не страшно, только бы еще Наташку вытащить.

И племяша найти.

Или племянницу.

А здесь… здесь не обойтись без помощи. В сельсовете зарегистрировано две дюжины детишек потенциально подходящего возраста.

Глянуть бы на них.

Свою кровь Беломир почует, с тьмою ли древней или без неё, но… дальше-то что? Может, от непонимания и медлил. Ведь, если подумать, живет себе где-то женщина. Хорошо или плохо, но как-то ведь живет. А тут он со своим признанием.

И отец следом.

С него ведь станется, получив новую надежду рода, прибрать её к рукам. Особенно если мальчишка… одаренный мальчишка. И… и обманываться не стоит. За Беломиром приглядывают точно так же, как и за Николаем. А стало быть, любой неосторожный поступок может боком выплыть.

Сашка не зря семью прятал.

И теперь Беломир не был уверен, стоит ли её искать.

Шли… молча. Будущая жрица задумалась о чем-то вечном и глубоком, что, впрочем, не помешало ей напялить венок на голову Беломира. Он как-то сразу и проникся, вспомнив, что в древности жертвы богам украшали.

Давешняя поляна открылась с другой стороны. И главное, Беломир точно помнил, что добраться до нее не так и просто, а вот поди ж ты, только до лесу дошли, и вот нате вам, поляна.

Мох в лунном свете кажется черным.

Камень белым.

И кости из мха выглядывают, серебрятся. Красиво. По-своему.

— Иди, — Калина руку выпустила и к камню подтолкнула.

— И… делать-то что?

— Не знаю. Сам придумай.

Придумай? Да он с детства фантазией не отличался. А тут богиня… и что она говорила? Пришел и ушел. Не поздоровался, подарка не оставил.

Невежливо.

А ведь женщина и…

— Доброго дня… то есть, ночи, — сказал Беломир, откашлявшись. Оглянулся на жрицу, которая, присев на коряжину, снова плетением венка занялась.

То ли любила это занятие, то ли посчитала, что одного венка для украшения жертвы будет маловато.

— Прошу простить меня за неучтивость. Я и в мыслях не имел обидеть вас…

…вот как-то глупо со стороны, наверное, выглядит. Стоит он перед камнем навытяжку и разговаривает в пустоту. И главное, пустота эта ощущается.

А камень…

Камень белый, что из молока отлитый, и гладкий такой, и тянет прикоснуться… и… надо что-то подарить. А вот что? В карманах карамельки треклятые и только-то… карамелькой богиню угощать как-то совсем не комильфо, но рука сама тянется, сыплет все, что есть, вместе с крошками и мятым талончиком, завалявшимся невесть с каких времен.

Нелепые подношения касаются камня, чтобы исчезнуть.

А Беломира обдает горячею волной, с ног до головы. И дышать становится невозможно, а то темное, спеленутое зельями целительскими, приглушенное, но живое, вдруг вскидывается навстречу. И боль пронзает тело, корежит, сбивая с ног.

Он упал бы.

И упал.

Только руки выставил в последний миг. И камень сам нырнул под ладони. Беломир лишь успел удивиться тому, до чего тот был горячим.

И твердым.

А из горла, из носа хлынула кровь. Кровь, кажется, именно то, что нужно, а не эти вот… карамельки. Успел подумать и…

…снов он не видел. Давно.

И теперь понял, что это совсем не сон даже. Это по-настоящему. И что сном, пожалуй, было все то, что происходило после того, как Беломира убили.

А его убили.

Они шли.

Долго.

Наверное, в объективном времени не очень, но там, в серых песках казалось, что они вечность уже бредут. И в уши вновь ударил крик Сереги, которого утянули в круговерть тьмы. А она вдруг взглянула на Беломира сотнями глаз.

Разглядывая.

Запоминая.

— Нет уж, — сказал он, облизав пересохшие губы. — Хрен вам, а не… я так просто не дамся.

Маг он или так, погулять вышел?

Правда, сила отзывалась слабо, придавленная темной бурей. Да что сила, каждый вздох давался с трудом.

— Хрен… вам.

Он вдохнул так глубоко, как только мог, давясь песком и черной силой. Едва не закашлялся.

Не успел.

Буря улеглась, отползла, открывая дорогу мертвецам. И те брели, ковыляли навстречу, не спеша, точно зная, что никуда-то Беломир не денется.

Он и не собирался.

…надо же, а ему казалось, что ничего-то не помнит. Это все разум хитрит, норовит спастись от безумия. Спрятал память. А теперь распахнул, что гостеприимный хозяин сундуки. Мол, бери, пользуйся.

Беломир вскинул руки.

Пальцы сами собой сложились родовым знаком, а клинок врезался в бедро. Правильно, наставник говорил, что нельзя быстро, что кровь должна идти, но не опустошить тело во мгновение ока, ибо тогда волшба будет слабой.

Мертвецы завыли. А вокруг Беломира заклубилось облако стужи.

Снег был холодным.

Буря…

…Сашка вот тоже вызвал, разменяв всего себя на ледяную стену, ту самую, что встретила удар тьмы. Встретила и выдержала. А следом и другие. Род — это не просто имя. Это сила, которую получаешь в дар от предков, а с нею и право воззвать к этому дару.

Бестужевы взывали дважды.

Но жизнь заплатили лишь одну. Почему?

Он вдруг очнулся, поняв, что стоит перед белым камнем на коленях, и его выворачивает, то ли кровью, то ли той тьмой, что поселилась внутри. Главное, рвало долго и со смаком, и рвота исчезала точно так же, как до того исчезли ириски и кровь.

И…

Все-таки…

Почему он выжил?

Чья-то теплая ладонь легла на затылок, успокаивая. И Беломир опять отключился. Да уж… предчувствия не обманули. Нельзя верить красивым женщинам. Особенно если они жрицы злой богини.

Дед позвонил ближе к полуночи, когда Николай и придремал уже, здраво рассудив, что здоровый сон — вещь необходимая. Где-то там, на грани сна и яви, ухала сова, жалобно плакал козодой, да и вовсе мир наполнялся привычными ночными звуками.

Николай слушал.

И дремал.

А потом зазвонил телефон, разрушая хрупкое равновесие.

— Да, — сказал Николай, сожалея, что уснуть-таки не удалось.

— Доброго вечера, дорогой внук, — церемонно произнес дед.

Стоило услышать скрипучий этот голос, как остатки сна слетели, а глубоко в душе появилось нехорошее такое предчувствие.

Николай сел.

И подавил зевок.

— Доброго, — сказал он, испытывая лишь глухое раздражение.

— Весьма рад слышать…

— Дед, что нужно?

Он буквально видел, как скривился старик.

— Дурно тебя Наташка воспитала, — не удержался Бестужев-старший.

— Да нормально, — второй зевок подавить не удалось. — Просто… время позднее. И думаю, если звонишь, то что-то да случилось. Такой занятой человек, как ты, дедушка, не стал бы тревожить в столь поздний час по пустякам.

Получилось как-то… двусмысленно, что ли.

В трубке же раздалось сопение деда. А ведь сколько ему? Не молод, конечно, но и не сказать, чтобы удручающе стар. Маги живут дольше обычных людей, особенно те, кто имеет возможность обращаться за помощью к целителям.

Дед имеет.

Он регулярно появляется во дворце, и ни одного-то заседания Совета не пропустил. И там уже, под золочеными сводами, Бестужев удивительным образом преображается, словно все годы и горести остаются где-то за воротами императорского дворца.

— Случилось, — произнес дед этак, со смыслом. — Расскажи-ка, внучок, чем ты таким прелюбопытным занимаешься?

— Да вот… аномалию изучаю.

— Какую?

— А тебе зачем?

— Любопытно.

— Дед, — Николаев выбрался из палатки и полной грудью вдохнул теплый ночной воздух. Пахло… пахло застоялою водой и тьмою, но этот, последний аромат, кажется, чувствовал лишь он. — Не финти. Говори уже прямо, что тебе надо.

— Беломир объявился?

— Да.

— И как?

— А как надо?!

— Коля!

— Я уже третий десяток как Коля, — огрызнулся Николай. — Нормально. Жив. Бодр. Передает привет…

Дед фыркнул.

…а ведь он многое знает, о том, чего не найти в архивах, даже если архивы эти — императорские, тем паче последние особенно пострадали во время войны, а до войны смута приключилась, до нее же — еще одна война. И… многое сгорело.

Утрачено.

Или сокрыто от посторонних глаз.

— Скажи, дедушка, — Николай выдавил это слово из себя. — А с чего ты вдруг таким интересом к науке проникся? Или не к науке?

— Мир чем занимается?

— Да ничем. Бродит по округе, комарье цепляет, девкам головы дурит.

— Девкам? — подобрался дед.

— Не в том смысле, он просто… — Николай махнул, не зная, как подобрать правильное слово. — Дурит и только.

— И как? Глянулась какая?

— Ему?

— Тебе.

Вопрос заставил насторожиться.

— Дед, а дед… — Николай пнул кочку. — Ты ж, верно, сам все знаешь… донесли? Или твой… как его… отправил бродить окрест?

Дед крякнул.

— Скажи, пусть уж приходит, нечего ему по лесу шариться, местные и без того нервничают. Еще пальнет кто с дури…

— Ничего, выдюжит, — отрицать очевидное дед не стал.

— И все одно. Пусть уж придет. Глядишь, и пригодится сила его.

— Нашли, стало быть?

— Практически, — Николай покрутил головой, но было тихо. Стояли темными горбами палатки, и разглядеть, есть ли кто в них, не представлялось возможным.

…он надеялся, что Верещагина, куда бы она ни ушла, вернулась-таки.

Обижена.

И делает вид, будто знать не знает Николая. Оно и к лучшему, но уходить в лес…

…может, стоит заглянуть?

— Рассказывай, — велел Николай. — Что знаешь.

И поддел:

— Если, конечно, знаешь, а не так…

— Обмен?

— На что?

— Я тебе про камни проклятые, а ты мне про то, кого тут Мир сыскал.

— А кого должен?

— Решайся, — дед пропустил вопрос мимо ушей. — Я ведь многое знаю, внучок… и знанием поделиться могу. Не один ты в нашем роду с темной силой был, оно-то верно, что Бестужевы большей частью стужей повелевают, но и некроманты водились… особенно один наш предок отличился. Был любимым учеником Якова Брюса, коль слышал про такого.

— Слышал, — признался Николай, уставившись на палатку. — Как не слышать.

— Вот…

И дед замолчал, позволяя Николаю самому сделать выводы. Вот же… интересно, что ему от дядюшки понадобилось. Да и… ото всех.

— Знаешь, а ведь они от тебя уйдут, — сказал Николай.

— Кто?

— Сестры. И мама. И я тоже. Беломир уже ушел. Ему недолго осталось. Ты знаешь?

В трубке раздался протяжный хрип.

— И с кем ты тогда останешься? Деньги, власть… деньги и власть. Надеюсь, этого тебе хватит, чтобы счастливым быть, — Николай медленно обходил палатку полукругом.

— Да что ты, мальчишка… понимаешь!

— Ничего, наверное. И понимать не хочу. Не хочу становиться наследником древнего и уважаемого рода, если после этого я стану собственностью этого рода. Не хочу жениться на подходящей женщине, которая родит правильных детей. Не хочу выдавать сестер замуж опять же за людей нужных. А потом смотреть, как они несчастны…

— Думаешь, за ненужными будут счастливы?

— Может, и нет. Но это будет их выбор, дед. Их жизнь. Не твоя. И ты, допускаю, умнее, опытнее, видишь то, чего не видим мы, но… это ты видишь. А мы просто хотим жить. Понимаешь?

— Такая же бестолочь, как твоя мамаша…

— А за маму я и в морду дать могу, — Николай поднял шишку и подбросил на ладони. — Все идет к тому, что тебе надо решить, чего ты хочешь, семьи или власти.

— А ты?

— Я уже сказал. Что до предложения… спасибо за подсказку. Доносить на дядю я не стану, не знаю, что там у вас приключилось, но разбирайтесь сами. Позвони ему. Поговори. И… может, он тебе поверит. Хотя не факт. По-моему, он считает, что ты и с того света нами управлять станешь.

Теперь в трубке раздался хриплый смешок.

— Может, и стану.

— Обойдешься. Я в конце концов, некромант. С живыми у меня, может, и не очень получается, а вот с мертвецом как-нибудь да разберусь.

— Наглый ты.

— Какой уж есть. Сам же говорил, кровь дурная…

— Наша, Бестужевская… — дед уже откровенно хохотнул. — Может, и вправду стоило породу поправить…

И замолчал.

Тишина длилась долго. Николай успел отметить, что в лагере как-то совсем уж… безлюдно.

Спят они?

Или…

— Ладно… я кой-чего велю поднять. Глянешь, и сыщется полезное.

— Спасибо.

— И мамке своей передай, чтоб не дергалась. Ишь, удумала девок за границу слать! Там один разврат и попрание традиций. Пущай тут учатся, хоть под присмотром будут. И да, скажи, что переговорю, не будут им ничего-то супротив чинить, но пусть только попробуют имя Бестужевых опозорить! Лично в библиотеке запру и не выпущу, пока наизусть не выучат!

— Что? — уточнил Николай.

— А все! Взяли тут волю… и девка твоя мне не нравится. Вона, Верещагина славная какая, и жена из нее получилась бы приличная, он же ж ведьму какую-то отыскал… кому сказать… из Лопушков… ведьму…

Николай почти увидел, как дед укоризненно качает головой.

— И эти тоже… от деда родного и за границу… никакого порядку!

Николай хмыкнул.

И неожиданно сказал:

— Звони… иногда. Наверное.

— Позвоню.

Дед вновь замолчал, на сей раз ненадолго.

— А про Мира ты…

— Серьезно. Он под тьмой ходит. Внутри та, да и вообще… с ним давно уж неладно. Не так. Но ты сам поговори. Просто поговори. Как с сыном.

Дед только крякнул.

И отключился.

Даже спокойной ночи не пожелал, вот ведь… а сам про традиции.

Глава 37 О том, что далеко не все и не всегда идет по плану

Если тебя выписали из сумасшедшего дома, это еще не значит, что тебя вылечили. Просто ты стал как все.

Суровая правда, озвученная бессменным директором дома призрения

Я смотрела на дымящиеся развалины, над которыми дрожало марево горячего воздуха, и пыталась понять, как вообще возможно такое.

Из-за чего?

В случайность возгорания я вот совершенно не верила. И от мыслей, эмоций, переполнявших меня, я начинала трястись. И не только я. Васятка, подрастерявши обычной своей суетливости, прижался к ногам. А я обняла братца, застыла, слушая, как колотится его сердечко.

— Плохо, — тихо сказала Ксюха, подобравшись сзади. И прохладная её рука легла на плечо. В темноте лицо Ксюхино казалось совсем белым, неживым, и только глаза запали. — Плохо, плохо…

— Ксюш? — я перехватила руки её, которые мелко-мелко дрожали.

Запястья были просто-таки ледяным.

— Ксюша, давай, я тебя домой отведу? Вася, найди…

— Она с теткой Василисой, — сказал Васятка, на месте подпрыгнувши. — Я видел! Я с вами.

— Нет, — что бы ни происходило с Ксюхой, вряд ли это было с пожаром связано. Случалось ей пожары видеть, и ничего, переживала как-то.

А тут…

— Найди их. Скажи, что Ксюхе плохо, а я её…

Я не была уверена, что удастся довести домой. И поискала взглядом дядьку Берендея, но в толпе его не было. И рядом не было.

И это тоже…

— Что случилось? — зато Игорек появился, а с ним и тот, другой, который за Калиной приехал. Он-то Ксюху на руки подхватил, да с той легкостью, что я просто удивилась.

Она ведь, пусть и не медведица, но все одно кровь сказалась.

А этот…

— Врача надо, — хмуро сказал он.

Сам-то в саже.

И поцарапанный. И смешно смотрелся бы в одежде с чужого плеча, да только смеяться отчего-то не тянет.

— Не поможет, — Игорек покачал головой и оскалился. — Это другое. Врач не поможет.

— А целитель?

Этот, который уже совсем и не Калины — куда, к слову, она запропастилась-то? — держал Ксюху и напряженно вглядывался в лицо её.

— Не знаю, но… что-то с родниками, — Игорек отряхнулся. — Надо к старому руслу идти.

— Так иди! — рявкнул мужчина. И тише добавил. — Один только не лезь…

Игорек хмыкнул.

Отступил.

И исчез.

А я сказала:

— Идем…

…ей не домой надо, надо к реке. Да побыстрее. Или… если колодец? В колодцах-то воды подземные идут, есть шанс, что Ксюха очнется.

Или…

…Васятка тетку отыщет.

Женщина на руках Олега казалась неживой. И от этого сердце в груди обрывалось. Раньше он понять не мог, как оно так, чтобы сердце обрывалось. Теперь вот понял.

Сполна.

И внутри, в груди холодело от мысли, что эта вот женщина возьмет и умрет. Хотелось орать. Требовать. Или вертолет вызвать, чтоб в Москву доставили. А там клиника. Врачи. Целители.

Только вместо этого он идет за босой девчонкой в драных джинсах.

Идти получилось недалеко, аккурат до двора тетки Ирины, что ждала у калитки. И увидев Олега, точнее ту, что лежала на руках её, тетка охнула, всплеснула руками и велела:

— Скорей давай… нет, не сюда, туда неси. И воду тяни!

Воду?

Скрипела натянутая струною цепь, дрожало ведро, и Олег только и думал, что, если оно сорвется, придется искать новое. Время тратить. И… не сорвалось. Ледяная вода плеснула на руки, а тонкая ручка впилась в разодранные ладони.

…дурак.

Целитель нужен, а не вода…

…только целитель не успеет, даже на вертолете.

Женщина, которая самим миром предназначалась ему, Олегу, вдруг вытянулась, захрипела, рот раззявив. И тетка Ирина спешно ткнула локтем в бок:

— Лей!

А та, другая, девчонка, что села у ног Ксении, посмотрела на Олега, шепнув:

— Лей.

Он и вылил.

Одно ведро.

Другое.

Третье.

Олег сбился со счета, но тянул и лил, и тянул снова. Ведро летело в колодец, громыхая, а он потом тянул, боясь лишь, что воды в колодце окажется недостаточно, что возьмет она и закончится. Или…

…а во дворе становилось людно.

— Что случилось? — этот голос существовал где-то вовне, ибо сейчас мир Олега сузился. В нем, в этом мире, только и осталось, что колодец.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Ведро.

И женщина, чьи волосы серебрились, словно из лунного света сотканные. Она больше не хрипела, не стонала, но лежала тихо и только грудь её, облепленная мокрой тканью, вздымалась.

— Видать, родники попортили… — это уже тетка Ирина. — Ироды… страху на них нет.

— Будет, — третий голос, жесткий и ледяной.

— Свят куда-то исчез, — пожаловался третий. — Не могу дозвониться. Игорек говорит, что никто-то не вернулся из группы. А давно пора.

— Плохо.

— Плохо, — согласились с теткой все.

— А…

— Отольет, видишь, уже не только водою лечит… не мешайте, девоньки. Тут, глядишь, и без вас сложится…

Сложится.

— …идите-ка лучше, побеседуйте с этими… строителями. Это ж надо-то до чего наглые! Совсем страх потеряли.

— Побеседуем, — ответил тот же ледяной голос. А второй добавил.

— Только уходить как-то… неспокойно мне.

— Справимся. Как-нибудь.

Руки рассадило до крови, и кровь эта мешалась с водой, сплеталась, и теперь Олег видел эту самую воду совсем иной. В ведре тонули звезды.

И кровь.

Крови не хватало, а вот звезд было с избытком. И тяжеленные, зар-р-разы! Но он подхватывал ведро онемевшими пальцами, переворачивал, и вода медленно лилась на бледный лик. И кровь несла.

Его.

Ему не жаль. Пусть хоть всю заберет, что кровь, что силу… дед говорил, будто и Олега боги одарили, подождать лишь надобно. И чтобы потом, как деда не станет, Олег на могилку его наведался, принял силу. А он не приехал. Тетка не пустила.

А потом, когда уже мог сам, без тетки, то и…

Забыл?

Решил, что не важно?

Идиот… сейчас бы пригодилась та, ведьмаковская сила. Её отдать можно было бы, воде. С кровью вместе. А без силы крови одной мало. И…

…и снова звенит цепь, раскручивается. С гулким громким звуком падает ведро, как только не разбивается о здешнюю воду. И Олег налегает на ручку, давит, толкает. Мышцы гудят, что та цепь… а он полагал, будто в форме.

Точно идиот.

Там, в спортзале, другое. А тут жизнь надо… отдать? Он никогда-то не готов был отдать жизнь. Может, просто было не за кого.

А теперь?

Теперь, выходит… и ведь отдал бы. Если бы точно знал, что поможет. Только не знает. И целителям не позвонил. Пашке тоже… Пашка странный стал.

Когда?

Почему-то вся жизнь вдруг показалась пустой, будто… будто не было её. Коли Олег цел останется, что вряд ли, надо будет могилку дедову отыскать. Заглянуть. Просто… на жизнь пожаловаться и на собственную дурь. И покаяться, что ошибся дед.

Не вышло из Олега ведьмака. Впрочем, человека тоже, а это хуже… если сдохнет, то… больничку точно не построят. И этих уродов, которые дом спалили, не прижмут.

И…

Вода лилась. Густая. Черная. На воду-то не похожая, скорее уж нефть или деготь, или еще какая пакость, но лилась. Так медленно.

И губы его, Олега, женщины раскрылись, сделали глоток. Еще один и…

…а была бы сила, с силой бы…

Он стоял, глядя в темные её глаза. И пытаясь удержаться на грани. И почти получилось, когда вдруг повело, а земля скользнула из-под ног, норовя сбросить. Он хотел устоять.

Всегда ведь получалось.

Он крепкий.

А тут…

— Тише, бестолковый, — теплые пальцы тетки Ирины впились в руки. — Лежи… ишь ты… Василина, глянь, никак ведьмачок?

Его уложили на мокрую землю.

— И ты лежи, ишь, неугомонная, помирать вздумала. Батьку на кого бросила? Вот то-то…

— Я… что случилось, Ирина Владимировна?

— Это я у тебя спросить хотела, что с тобой случилось.

— Не знаю, — от звука этого голоса губы Олега сами собой в улыбке растянулись. И стало быть, не зря. И руки, и сила… и если помрет, то тоже не зря.

Может, ему за это и не дадут Алмазную звезду, так она на хрен Олегу сдалась. Главное… главное, что Ксения жить будет.

…а вот консерваторию он построить не успел.

Плохо.

Красноцветова в дом тащили вдвоем. Я взялась за ноги, а Ксения, мокрая, бледная, что тень, за плечи. И ведь только-только сама лежала, а теперь вот…

— Мой он, — сказала она тетке Василине, когда та вздумала приблизиться. И так сказала, что Линкина матушка только кивнула.

Отступила.

И сделала знак рукой, а какой — не понятно.

Ну да… после спросим. И у Ксении тоже. Я поглядела на подружку, убеждаясь, что умирать она если и собиралась, то точно не сейчас.

А Красноцветов оказался тяжелым. Я даже едва не уронила, но Ксюха нахмурилась и пришлось держать. Вот если спину потяну или надорвусь, то… прокляну.

Как есть.

Ведьма я или так?

Однако вот ничего, дотащили. И в кровать вперли, правда, я несколько сомневалась, что стоит оно того. Красноцветов вон, мокрый весь, грязный, то ли в земле, то ли в саже, то ли в крови. А может, во всем и сразу. Однако же Ксюха нежно погладила его по щеке небритой.

Вздохнула.

Посмотрела на меня растерянно и сказала:

— Он… хороший.

— Ага, — не стала спорить я. В конце концов, может, и вправду неплохой. Вон, и феникс его признал, а тварь это на диво склочная, из наших-то мужиков к нему редко кто подойти отваживается, да и баб не всех к себе подпускает, пусть с ними и помягче. А Красноцветов на руках его нес.

И огня не побоялся.

Игорек опять же его бы с Ксюхой не отпустил, когда б сомневался.

Игорек!

— Погодите, — Ирина Владимировна осадила меня. — Не лопочите, а то ишь…

И пальчиком сухоньким погрозила.

— Что с ним? — Ксюха лопотать не собиралась, косу свою огладила, и как у неё выходит? Раз и волосы сухие? С моих течет и капает на дорожки.

Совестно даже.

— А ничего, сила пробудилась. Ему еще когда дадена была, да только, видать, не принял. Может, не захотел, может… не знал. Она и жила подле, помогала, оберегала… гляди, Ксения, с ведьмаком просто не будет. Упертые они, ироды.

И ладонь сухую на лоб Красноцветова положила.

— Ничего, я как-нибудь… — Ксения вздохнула и обняла себя. Волосы волосами, а вот одежда на ней мокрая. И на мне. Этак застудиться недолго. — Родники…

— Потравили их, а чем — не понять. Но ничего, Игорек пошел.

— Как бы… — Ксения запнулась.

А я поняла: кто бы ни пакостил, он вряд ли глуп. И гостей будет ждать. И… и куда подевался дядька Свят? Он ведь должен был вернуться.

Должен.

А не вернулся.

…и Калина. Она ведь с нами к деревне бежала, а потом куда-то взяла и потерялась. Куда?

— Не переживай, детонька, — теплая ладонь легла на затылок. — Все-то сладится. На от лучше, вытрись.

Ирина Владимировна протянула Ксюхе полотенце.

А на меня глянула строго-строго.

— А ты иди-ка домой, не мешайся тут.

Я сразу и почувствовала себя лишней. И… и пошла. Домой. Правда, дома было пусто. И эта пустота несколько… нервировала.

Где тетка?

А Васятка?

А… я быстро стянула мокрую одежду, отправив её в корзину с грязным бельем. Завтра заряжу стиралку. Растершись до красна, я натянула сухие джинсы и майку, набросила ветровку и…

Где их искать?

Куда вообще идти? И что делать? Я сунула в рот краюху хлеба, потому что есть вдруг захотелось с неимоверной силой. Запила водой и…

…вода летела с ладоней да на черную гладь пруда. В ней не отражалось ни мое лицо, ни той женщины, за спиной которой я очутилась.

Я видела лишь воду.

Слышала её шепот.

И сквозь него — плач младенца… он лежал на вытянутых руках женщины, которая глядела на ребенка задумчиво и печально. Она все уже решила.

— Он близко, — сказала она шепотом.

Для меня.

И обернулась.

И бледное напудренное лицо её исказила злобной гримасой.

— Ненавижу!

Младенец заплакал громче. И звук этот расколол царившую вокруг тишину.

— Ненавижу, — она переложила ребенка на сгиб руки и повторила с удивлением. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу…

Она шептала, раз за разом, пытаясь убедить себя, но не имея сил. А я смотрела. Просто смотрела, надеясь, что на сей раз пойму.

Плач стих.

И женщина прижала палец к губам. А на шее её огнем вспыхнули камни. Я сразу узнала ожерелье, и венец тоже, и перстень, который женщина стянула зубами, а потом, воровато оглянувшись, сунула под кружевное одеяльце.

— Ненавижу, — беззвучно повторяли губы. Она сорвала ожерелье, и венец вытащила, кажется, не слишком заботясь, что волосы зацепились за край его. Венец оказался слишком большим, чтобы спрятать его под одеяльцем, да и рубиновый ошейник норовил выскользнуть. И женщина, выругавшись сквозь зубы, просто бросила их в корзину.

А младенца положила сверху.

— Вот так… — её безумный взгляд вновь остановился на глади пруда. И женщина тихонько засмеялась, а у меня от этого смеха просто колени задрожали.

И не только колени.

Я отчаянно захотела проснуться, но тут же себя одернула: что бы ни происходило, оно… оно происходило не просто так.

Женщина же, подхватив корзину с младенцем, заспешила прочь.

— Госпожа! — донеслось от дома. — Госпожа…

Смех захлебнулся.

— Госпожа!

Уйти ей не позволили. Та, другая, то ли компаньонка, то ли надсмотрщица, выросла вдруг на тропинке.

— Что вы делаете, госпожа?

И я содрогнулась.

Одно дело читать о нежити в хрониках да рассматривать картинки, понимая, что все это — дела давние, а в современном просвещенном мире подобное невозможно.

…возможно.

— Всех сожрала? — весьма спокойным тоном поинтересовалась женщина, впрочем, не отпустив корзинку. — Что ж…

Та, другая.

Серое платье.

И кровь на губах. Платье чистое, а на губах вот кровь. И губы эти яркие, что клюква на снегу. Они растягиваются в улыбке, слегка виноватой.

— Так будет лучше. Свидетели ни к чему.

— Что ж господину-то ничего не оставила?

— Он… найдет себе пищу.

— Меня?

— Отдать свою кровь — великая честь.

— Только никто не поинтересовался, хочу ли я этакой чести.

— Куда вы несете дитя, госпожа? — она будто не услышала.

— Прочь. Разве не понятно? Сначала я думала утопить его. Это ведь выход, неправда ли? И его, и себя… он бы так разозлился!

— Нельзя, госпожа.

— Потом… потом я поняла, что и вправду нельзя. Не смогу. Я надеялась, что одолею ту глупую клятву. Чего бояться последствий, если все одно умру? Но он… ты… вы все… вы позаботились, чтобы я не смогла причинить ему вред. Или себе.

— Господин любит вас.

— О да, — она нервно хохотнула. — Любит… пускай. И я подумала, что если так, то пусть это дитя вырастет человеком.

— В нем кровь господина.

— Ничего, бывало и хуже. Та ведьма, которая думает, будто знает тебя, она ведь должна зайти? Она всегда приходит.

— У ведьмы сильная кровь.

— Конечно… но ты её еще не убила. Ведьма — не та, кого позволено убивать. Думаю, твой хозяин не понял бы. Что ж… я не хотела, чтобы так, но… с другой стороны, почему бы и нет?

Рука женщины скользнула за корсаж и вытащила тонкую булавку, на конце которой горел алым цветом камень. Он был огромным и… живым?

Он бился.

И даже сквозь полог времени я ощущала бездну силы, сокрытую в нем.

— Госпожа, — теперь это слово вырвалось рычанием из глотки нежити.

— Именно. Он взял клятву крови, что я не причиню себе вреда. Или ребенку. Пускай. Вреда не будет. Одна сплошная польза.

Она пробила кончиком булавки палец.

И рычание нежити стало глухим тяжелым.

— Возьми, — а вот голос женщины изменился. — Силой, данной мне, повелеваю… возьми это дитя. И… денег положить не забудь. Деньги у тебя ведь есть? Есть, не сомневаюсь.

Нежить была категорически не согласна. Но… зацепившись взглядом за камень, она уже не могла отвернуться. Её губы приоткрылись, а выражение лица сделалось таким… зачарованным?

— И деньги отдай. Скажи, чтобы уходили.

— Г-господин…

— С господином я тоже встречусь. Не сомневайся, — и женщина гордо задрала подбородок. — А теперь иди…

Глава 38 Которая рассказывает, что порой живым приходится нелегко

Да здравствует раздвоение личности — кратчайший путь к душевному равновесию.

Одно частное мнение, с которым категорически не согласилась традиционная медицина

Беломир очнулся от воды. Вода текла на лицо, вода… собралась под ним. Вода прибывала, и он лежал то ли в луже, то ли в озере. Было мокро, холодно и надо было бы встать, но он просто лежал.

— Живой? — поинтересовалась женщина с белым лицом.

— Не уверен, — он облизал пересохшие губы и попытался ухватить хоть каплю.

— Раз болтаешь, значит, живой.

Его подхватили под затылок, потянули.

— Оторвешь…

— Если твоя голова слабо держится, то это не моя проблема. Садись.

Он был бы рад.

Он попытался, но тело вдруг скрутило судорогой, и его, кажется, снова вырвало. Стало стыдно. И за слабость в том числе.

— На вот, — ему все-таки помогли сесть и даже сунули в руки флягу. — Пей. Не спеши.

— От-рава? — уточнил Беломир с надеждой.

— Обойдешься. Тебе жить и жить…

— Не было печали.

— Пей, — женщина устала ждать и прижала флягу к губам.

Отвар.

Травяной. Горький до невозможности. И эта горечь проваливается внутрь, выжигая то, что не выжгла еще иная, божественная сила.

Мстительные.

Он ведь не специально без подарка. Просто… так получилось… без подарка.

— Вот так… еще глоток… за маму… за папу…

— За папу не буду, — попытался возмутиться Беломир, но ему не позволили.

— Надо… пей до дна… вот так… и хорошо.

Кому-то, может, и хорошо, но не ему.

— А… вода?

— Что-то произошло, — жрица флягу убрала и протянула платок. — Так не должно было быть. Но если вода, то случилось.

Логично.

Вода прибывала. Около алтаря образовалось уже небольшое озерцо. Мхи пропитались влагой, впрочем, как сам Беломир и эта вот, темноволосая, которая хоть бы добила бы, что ли, чтобы не так погано.

Он попытался встать, но вышло лишь на четвереньки.

— Давай помогу? — то ли спросила, то ли предложила жрица и, не дождавшись ответа, подставила узкое острое плечо.

А Беломир подумал и не стал отказываться.

Чем раньше он выберется с этой поляны, тем раньше разберется, какая бездна тут вообще происходит. И… и горечь отступала, а с нею уходила боль. Не то чтобы она была всегда, скорее… появлялось то странное, давно утерянное ощущение правильности тела.

Чистоты его.

Как будто…

— Она… что сделала?

— А я откуда знаю, — Калина тянула его за собой. — Ты не болтай, а иди. Если живой, стало быть, так надо. И богиня не обрадуется, если ты вдруг утонешь.

— Ага…

— Не думай, у неё хватит сил вернуть, но… подозреваю, тогда не обрадуется не только она.

— Угу…

Им удалось добраться до края поляны. И там уже, опираясь обеими руками в матерое дерево, Беломир просто стоял. Силы… возвращались. Медленно.

Но возвращались же.

А стало быть, скоро он сможет отпустить ствол.

— Ты бы одежду снял, — сказала Калина, сама скидывая сарафан. И… он, может, и болен, но не настолько же. — Мокрая. Застудишься.

— Как-нибудь, — Беломир отвернулся. Почему-то было неловко, словно обычная его циничность взяла и куда-то подевалась вместе… с прочим.

— Как-нибудь, как-нибудь… что? Холодно. Не хочется воспаление подхватить.

— Ага…

— И ты раздевайся.

— Сейчас.

Чувство неловкости не проходило.

— Когда-то давно… очень давно, когда мир был совсем другим, люди не испытывали страха перед наготой.

— Я не боюсь! Но… как-то оно… вдруг кто увидит.

— И?

— Твоя репутация…

Она рассмеялась.

— Я жрица. Поверь, одного голого мужика недостаточно, чтобы повлиять на мою репутацию.

— А… скольких надо?

— Чего?

— Мужиков. Голых. Чтобы на репутацию повлиять.

Калина задумалась и…

…и что-то в кустах изменилось. Будто кто-то там был… кто? Беломир хотел глянуть, но для этого пришлось бы расстаться со стволом. А он не чувствовал пока себя готовым к подобному подвигу.

— Не знаю… сколько бы ни было, но местные поймут.

— А не местные?

— Плевать, — отмахнулась Калина. — Ну? Сам разденешься или помочь?

— Сам!

Она отошла.

Не к тем кустам, где точно кто-то был, а к другим. И исчезла в лесу, впрочем, ненадолго. Вернулась уже с охапкой цветов, которые протянула Беломиру. И взглядом еще окинула таким, оценивающим.

— Я… между прочим больше как-то вот… к мужчинам.

— Ага, я заметила.

Сказала и отвернулась.

Вот ведь… зар-раза.

— Пожуй, — велела.

— Что?

— Сперва тот, который с синими цветами. И цветы, и листья…

— Ты… уверена? — Беломир оторвал цветочек и сунул за щеку. Нет, место, конечно, странное и сама ситуация, но вот… почему-то не отпускало ощущение, что градус бредовости растет.

— Уверена. Тебе силы нужны, а земля поможет. И давай, некогда мне тут с тобой нянчиться. Там случилось что-то…

И ножкой топнула.

Изящной ножкой… в общем, Беломир уставился на букет, который был не то чтобы велик. Он узнал мать-и-мачеху, клевер и, кажется, донник. Но насчет последнего Беломир уверен не был. Впрочем, какая разница? На вкус цветы были… не так, чтобы совсем плохи. Но вот стебли в зубах застревали.

Хотя и вправду…

Полегчало.

Он даже дерево отпустил. И разделся. Промокшая одежда липла к коже, отчего эта кожа леденела. Да и потряхивать стало, то ли от божественной благодати, то ли от холода.

— Идем, — велела жрица, ничуть не сомневаясь, что просьба эта, больше на приказ похожая, будет исполнена.

Беломир хмыкнул.

И пошел.

Следом.

Вот как раз следом, стараясь именно по следу и ступать. Опыт подсказывал, что на тропах, особенно таких вот, начарованных, которые сами под ноги лезут, всякое произойти может. А потому… потому с каждым шагом сил прибавлялось.

Ледяных.

Бестужевских. А он уж и забыл, каково это… нет, что-то там оставалось, но скорее уж как воды на дне треснувшего кувшина. Вроде и есть, а не напьешься. И Беломир привык, притерпелся, решив, что эта беда — и не беда вовсе, так, невеликая неприятность.

А теперь…

Сила текла.

Вьюгою зимней, поземкой кралась, ластилась, покусывая босые ступни, и вот уже вода, что под ними хлюпала, побелела, затвердела, легла на землю льдистым кружевом. А Беломир вдохнул полной грудью и, не способный сдержаться, запрокинул голову и закричал.

Жрица остановилась и головой покачала этак, укоризненно.

Пускай себе. Он… он, может, и ненадолго — никогда нельзя быть уверенным в милости богов, но вновь ощутил себя живым.

С дерева Оленька слезла не сразу. Эти двое… один бросил что-то на поляну, поднявшееся мглистым то ли облаком, то ли туманом. Второй знак сотворил, от которого прокатилась волна силы.

Следы заметают.

И…

И надо сидеть тихо-тихо. Вон, сорока скачет, стрекочет, аж захлебывается, будто спешит внимание от Оленьки отвлечь, что, конечно, совершеннейшая глупость, ибо не может быть у птицы осознанной мыслительной деятельности.

Но…

Сперва ушел толстячок. Просто подошел к кустам и будто бы в них растворился. Тот, второй, постоял еще минут пять.

— Тоже мне… — сказал он под нос. — Умник…

А потом достал из кармана телефон, тот самый копеечный аппарат, которого, как поняла Ольга, не жаль будет. Симку вставил. Поднес к носу. Нахмурился.

Связи, стало быть, и у него нет.

— Чтоб вас всех… — он убрал телефон в карман куртки. — Как же меня тут все достало…

И потом уже ушел. А Оленька осталась сидеть да глядеть, как расползается по поляне сизое облако, как путается оно в травах. И от вида его, от понимания, что она, Оленька, влезла куда-то совсем уж не туда, становилось дурно.

А потом… потом налетел ветер и разорвал, разметал серое облако. Над головой загудели сосны, будто обсуждая услышанное, а сорока вновь оказалась перед Оленькиным носом. И теперь в птичьих круглых глазах ей примерещилась насмешка.

— Я… не боюсь, — шепотом сказала Оленька, поглядывая вниз. — Я… так… вот… потихонечку… сейчас слезу и пойду… куда-нибудь. К людям.

Язык присох к нёбу.

И пить захотелось.

Есть тоже, но пить куда сильнее. Оленька… себя стало неимоверно жаль. Она ведь… она хорошая! И не заслужила вот так, чтобы заблудиться. И надо подождать, тогда её найдут.

Сорока подпрыгнула ближе и вдруг клюнула в руку.

— Ай! — сказала Оленька, руку одернув. Было не столько больно, сколько обидно. — Кыш! Кыш пошла!

Она замахала на сороку руками, но та отозвалась нервным клекотом. А вот ветка, слишком уж тонкая, чтобы быть надежною опорой, закачалась.

— Я… я же свалюсь! Расшибусь! И… вообще! — Оленька кое-как села, стараясь не терять склочную птицу из виду. — Я… между прочим… не просто так! Знаешь, какой шум поднимется, если со мной что-нибудь произойдет?

Сказала и подумала, что никакого.

Что после разговора с матушкой та лишь обрадуется, если Оленька вдруг возьмет и сгинет. Она, может, всю Оленькину жизнь на то надеялась, ведь сгинувшую Оленьку можно будет использовать, в отличие от живой. И деньги свои она не потребует.

И не будет род позорить бездельем да общей к жизни неприспособленностью.

Стало обидно. А еще… еще Оленька не позволит им вот так… возьмет и слезет! Сама! Ведь если залезла, то и назад можно.

Получилось.

Оленька пыхтела, ругалась, в том числе и на себя, ободрала все руки, изгваздалась изрядно, но ведь слезла же! И…

— Видишь, я могу! — сказала она сороке, что наблюдала за Оленькиными потугами, сидя на ветке. Птица отвернулась, сделав вид, что куда больше её занимает чистота собственных перьев. И только круглый глаз поблескивал.

— Вот так всегда, — проворчала Оленька. — Как в ошибку, так всяко носом ткнуть надо, а если что хорошее, то можно и не заметить.

Руки она вытерла о джинсы, здраво рассудив, что те в достаточной степени грязны, чтобы пара пятен не сделала погоды. А ладони, глядишь, чутка чище станут.

Она огляделась.

Вздохнула.

И сказала себе:

— Идти куда-то надо…

Но куда? В лесу если не темень, то почти. Солнца не видать. И ничего-то вокруг не видать. И… и сколько Оленька на дереве провела, если вдруг ночь наступила?

А главное, почему её не ищут?

— Если допустить, что солнце садится на западе, то с противоположной стороны будет восток. Тогда… справа север? Или слева? — Оленька растопырила руки, пытаясь добиться понимания, но потом вынуждена была признать, что с ориентированием на местности у неё дела обстоят ничуть не лучше, чем с наукой в принципе. — Да и что нам это даст? Ничего.

Она протянула руку и ничуть не удивилась, когда давешняя сорока спорхнула с дерева. Цепкие птичьи лапы сжали запястье. И Оленьке подумалось, что сорока только выглядит милой нарядной птицей. Вон, здоровая какая. И клюв огромный. Если таким в глаз долбануть, то без глаза остаться можно.

Впрочем, кажется, ни о чем таком сорока и не думала. Живо перебирая лапами, она поднялась выше, устроившись на Оленькином плече.

— Может, подскажешь, куда идти? — поинтересовалась Оленька.

— Скажешь, — веско заметила сорока.

И вспомнилось, что дед говорил, будто вороны — птицы умные. Но вороны. И еще галки. И… кто там к врановым относится? Оленька ведь учила, да только…

— Мама говорит, что голова у меня такая… в одно ухо влетело, в другое вылетело, — сказала Оленька сороке, которая слушала внимательно. Вот впервые, пожалуй, кто-то, кроме деда, так внимательно Оленьку слушал. И она осторожно, не желая спугнуть гостью, коснулась перьев. Те были гладкими и неожиданно теплыми. — Так что… не знаю, родственница тебе ворона или нет, но я была бы весьма благодарна, если бы ты меня куда-нибудь вывела.

Сорока щелкнула клювом, а потом спорхнула с плеча на ветку. И вновь на Оленьку уставилась.

— Туда идти? — уточнила Оленька. — Ладно…

Нет, следовало бы все-таки остаться на месте или… или на помощь позвать. Или вообще пойти на запад в надежде, что, если двигаться строго по прямой, то не сильно с пути свернешь. А она, Оленька, за вороной вот отправилась.

С кем не бывает?

Глава 39 Где случайная встреча многое меняет

Один своевременный подзатыльник способен заменить несколько часов воспитательной беседы.

Из личного опыта многодетного отца

Так уж вышло, что Инга добралась до деревушки за полночь. Наверное, это было не слишком разумно, стоило бы отложить поездку до утра, но…

…позвонил отец.

— Где твой идиот шляется? — спросил он тем раздраженным тоном, от которого Инга прежде совершенно терялась. — Смотреть надо за женихом.

— Папа?

— Сама дура полная, вся в мамашу, и жениха нашла такого…

Инга прикусила губу, сдерживаясь. Не хватало ответить, что жениха ей как раз отец подыскал.

…может, стоило бы его отравить? Не сейчас, еще раньше, может, когда даже мама жива была. К слову, почему она не стала-то? Побоялась, что расследование начнется?

И что у неё мотив.

Или…

Главное, если бы его не стало, то… то Инге жилось бы куда легче. Да и не только ей.

— Что-то случилось? — спросила она как можно мягче. Вот чего отец терпеть не мог, так это слез и слабости. Инга не сразу это поняла.

Не сразу научилась жить.

Не сразу.

— Случилась. Ты газеты читаешь?

— Прости, но… не успела.

— И чем ты таким занималась? Опять какую-то ерунду придумывала… баба… все вы одним миром мазаны. Твой Олежка за своей шлюшкой подался. И ладно бы тишком, но теперь все об этом знают. Передай уроду, что он мне крепко задолжал. И что если не найдет, как дело поправить, то я с него шкуру спущу.

И трубку бросил.

Инга прижала телефон к груди, застыла, пытаясь унять тревожный стук сердца. Так и сидела несколько минут, может, даже целую вечность. Руки дрожали. По спине ползли капли пота, а эхо такого ненавистного голоса продолжало звучать в ушах.

Она заставила себя сделать глубокий вдох.

Стиснула кулаки.

И выдохнула.

Ничего. Ждать недолго. И… и нужно поговорить с Красноцветовым. В конце концов, Инге есть что ему предложить. А ему кое-что нужно от Инги. Чем не повод договориться?

Статья, так взбесившая папеньку, отыскалась легко.

Инга хмыкнула.

И вправду… раздражающе. Наверное, воспринимай она этот брак немного иначе, она бы разозлилась. Или оскорбилась. Женщину всегда оскорбляет, когда её мужчина смотрит с подобным вот восторгом на другую женщину.

«Новая любовь олигарха? Красноцветов и вправду променял барышню на крестьянку?»

Барышней чувствовать себя было отрадно, но вот девушка на крестьянку… в общем, может, и подходила бы. Крупная. Статная. Широкая в кости. Подобный образ нынче не в моде, как и старое платье в цветочек.

…мама носила платья в цветочек, еще когда они жили у бабушки. И шляпки соломенные, которые сама Инга украшала цветами, стараясь напихать их побольше под ленту. Тогда она еще ничего не знала о стиле и дизайне, и была счастлива.

А у Олега лицо глупое, как эта вот статейка.

Сколько пафоса, однако. И про невесту брошенную упомянули, которая глотает слезы.

Инга фыркнула. Не дождетесь. Свои слезы она давно уже проглотила, и теперь предпочитала, чтобы плакали другие. Она долистала страницу, поморщилась от избытка рекламы, раздражавшего едва ли не больше, чем все эти накрученные эмоции.

Комментарии и смотреть не стала: нервы дороже.

Отец… о да, отец взбесился. Не из-за того, что у Красноцветова то ли новая любовь, то ли новая любовница и сей факт может обидеть Ингу. Плевать отцу на обиды Инги. Он себя чувствует оскорбленным. Как же, старый приятель взял и потоптался по чувствую достоинства.

Плевать.

Надо не о них. Надо… Инга погладила плоский живот. Еще пару недель ни один целитель не подтвердит беременность. Стало быть…

Говорить?

Промолчать? У Красноцветова нет детей, и ребенок может стать тем аргументом, который все вернет на круги своя. Вот только… надо ли это самой Инге?

Она задумалась.

…отец беременности точно не обрадуется. Нет, если бы сперва свадьба, а потом беременность, тогда да. А вот наоборот… орать станет. И не только. Руки он распускать любит, хотя в последние годы отрывается больше на своих подружках. Инга давно уже научилась держаться на расстоянии.

…уехать?

Договориться с Красноцветовым и уехать? Выторговать… что он там хотел? Свободы? А заодно уж про Белова скинуть информацию, пусть разбираются. Пусть все они разбираются друг с другом, но…

…а если Белов расскажет? Не про беременность, но про отраву?

Инга поморщилась.

Нехорошо получится. С другой стороны… она вполне сама способна рассказать. И предупредить. Не очень хорошо, но намерения — это совсем иная статья, нежели действия. И скандала Олег не захочет. Тогда…

Она завела машину.

Темнело.

Позади остался городишко, в котором можно было бы найти если не приличную гостиницу, то хотя бы какую-нибудь. Впереди лежала дорога, широкая, гладкая, по которой машина катилась с легкостью. В голове же теснились мысли.

А все-таки влюбленные мужчины глупеют.

И глупеют резко.

Наверное, радоваться надо, что ей, Инге, так и не случилось влюбиться. Только радоваться не выходило.

В какой-то момент она то ли задремала, то ли внимание просто поплыло, но дорога вдруг выскользнула из-под колес, и машину повело. Крутанулся руль, норовя ударить по пальцам. Всхлипнули колеса, зарываясь в грязь, и Ингу бросило вперед. Тут же с тихим хлопком сработала подушка безопасности, вдавив в кресло.

— Твою ж… — сказала Инга, добавив пару слов покрепче. — Надо было успокоиться. Надо было…

Подушка сдулась.

Ремень отстегнулся. И дверь открылась. Наверное, будь скорость выше, все сложилось бы не так благостно, но выбравшись из авто, Инга вынуждена была признать: ей повезло. Поворот в этом месте был резким, а вот знаков, о нем предупреждающих, ей не попалось. То ли сперли, то ли просто не сочли нужным поставить. Дорога-то одна, а стало быть, хорошо известная.

Всем.

Кроме приезжих.

Благо, что поворачивала она на ровном поле, что опять же было совершенно не понятно: к чему было создавать вот этот острый угол, если дальше, преломляясь, дорогая вновь уходила куда-то в поля. Машина, съехав с обочины, застряла. Это Инга поняла сразу, как и то, что сама же застряла с этой вот машиной.

Колеса закопались во влажную землю, и та просела, позволяя автомобилю зарыться мордой в заросли кукурузы. Та поднималась достаточно высоко и в лунном свете казалась вовсе непролазною.

Вспомнился вдруг старый-старый фильм.

По спине побежали мурашки. И пришлось сделать над собой усилие, чтобы не завизжать от страха и злости. И… и почему все вот так?

Инга обошла машину кругом.

Туфли вязли в грязи, и это тоже было ненормально. Лето выдалось на редкость засушливым, откуда вода? Почему её так много-то?

Инга вытащила телефон.

Придется звонить. И… кому?

Олегу?

Не обрадуется. Да и хотелось бы сюрпризом, а если Инга позвонит, то какой сюрприз. Он точно видел статью и придумает опровержение. Или еще что-нибудь. Мужчины — те еще хитрые засранцы. А Инге оно надо? Инга хочет честных переговоров. И стало быть…

— Привет, — Белов поднял трубку сразу, будто только и ждал, что звонка Инги. И она разом успокоилась. В конце концов, Инга ведь не в кино, где в кукурузе прячутся безумные дети. Она… она просто попала в небольшую аварию.

Случается.

Никто ведь не пострадал, включая машину. Она бы, может, и попыталась выбраться, но уж больно земля мягкая. Стало быть, нужна помощь.

— Я тут… думала приехать, но, представляешь… — говорила Инга нарочито бодро. — И теперь стою на обочине дура дурой… думаю, тут движение не такое, чтобы кто-то на буксир взял.

— Не пострадала? — сухо уточнил Белов.

— Нет, все замечательно.

— Точно?

— Точнее некуда.

И обидно стало, что беспокойство это вовсе не за Ингу, но за капиталы, которые должны будут отойти её ребенку. А ведь… ведь еще слишком рано о чем-то говорить. И эта беременность… на ранних сроках многое случиться может.

— Хорошо. Где ты стоишь? Хотя нет, лучше координаты скинь, будет точнее. Садись в машину и жди. Я скоро.

Вот и все. Инга убрала телефон в сумочку и осмотрелась.

Поля.

Слева поля. Справа поля. И дорога между ними петляет. Это странно, но… чего в мире не случается. Над полями луна, которая уже на убыль пошла, хотя все одно полная еще, желтовато-масляная. Звезд россыпи. И хорошо. Воздух свежий, теплый, дурманит.

Ветер гуляет по полям.

Шелестит.

И шелест этот убаюкивает, обещая, что ничего-то дурного не случится, что все-то будет хорошо. Инга закрыла глаза, подставляя лицо ветру.

Она доберется до Лопушков.

Она поговорит с Олегом.

Хочет жениться на этой крестьянке? Пускай себе. Только пусть сделает так, чтобы собственный Инги отец куда-нибудь да подевался. Лучше бы в бездну к демонам, но можно просто так, чтобы он напрочь забыл о существовании дочери.

А она вернется домой.

К бабушке.

И там родит доченьку. И они будут жить втроем, тихо и спокойно. Инга улыбнулась этакой мечте, чтобы тотчас спрятать её в глубины разума: не стоит давать посторонним и намека на то, что у тебя мечты имеются. Это Инга уже усвоила.

Она так и стояла. Сама не знала, долго ли, когда услышала плач.

Тихий такой.

Надрывный.

И совсем рядом.

— Есть тут кто? — спросила Инга громко. По спине пополз озноб, да и в принципе как-то стало вдруг… неуютно. Следовало бы вернуться в машину.

Запереться.

Но плакали рядом. И женщина… женщины часто плачут. У самой Инги тоже слезы под горло подступили. Беременность, не иначе, действует. Может, целители её и не заметят, но гормональная перестройка организма уже началась.

Определенно.

— Эй, вы тут?

Плакали в кукурузе.

— Нет, это категорически неразумно… недопустимо… — Инга включила фонарик и попыталась высветить хоть что-то. Высветились толстенные стебли с широкими листьями. Кукуруза росла плотно, густо, и пробраться через неё будет нелегко.

Да и не собиралась Инга пробираться.

— Помоги… — донеслось со стороны поля.

— Кто вы?

— Помоги…

И кукуруза закачалась, зашелестела, хотя ветра не было.

— Я… сейчас… — Инга сделала шаг и едва не растянулась в грязи. Воды будто бы больше стало, и она, мешаясь с рыхлой черной землей, превращала ту в жижу. Каблуки туфель мигом ушли вниз, да и сами туфли увязли.

Пришлось снимать.

Грязь была холодной, и… и надо Белова дождаться. Он, конечно, еще тот защитник, но вдвоем всяко не так страшно.

— Помоги…

Голос раздавался совсем рядом.

И Инга, обругав себя за малодушие, решительно направилась к нему. Луч фонаря скользил по стеблям, выхватывая то один, то другой. А главное, что с каждым шагом становились они будто бы больше.

— Да что тут… эй, вы где?!

— Помоги… — голос раздался за спиной. Инга обернулась. Скользнуло белое пятно фонаря, задержавшись на узком лице женщины, которая явно не была человеком.

— Добрый вечер… точнее ночь.

Инге случалось иметь дело… да с кем только не случалось ей иметь дела, особенно когда отец решил, что вполне способен обойтись и без услуг специальных агентств. Инга же есть.

Не зря её учили.

Вот пусть и занимается домом. Приемами. И прочей чисто бабской хренью. Она занялась. И, наверное, действительно научилась многому, если теперь не отступила, не отшатнулась.

Женщина пугала.

Она была бледной, но не прозрачной, как призрак, скорее уж это была стеклянная бледность замерзающей воды.

Точно из водяного народа. Узкое лицо с резкими чертами. Длинные волосы, которые рассыпались по плечам, и пряди казались спутанными, грязными, будто… будто тянули черноту от земли.

— Инга, — сказала Инга, прижав обе руки к груди. И поклонилась. — Чем я могу помочь.

— Помоги, — шепнула женщина.

Глаза её тоже казались черными. И наверняка происходившее нельзя было назвать нормальным, но…

— Чем?

— Привязали, — женщина, кажется, тоже успокоилась. — Поймали, привязали… заставили… я домой хочу!

И она заплакала. Крупные слезы катились из глаз, падали на землю, а следом тихо падали высокие стебли кукурузы.

— Тише, — сказала Инга, прижав палец к губам. — Просто скажите, что сделать. Позвонить кому-то?

…кому?

…министерство по делам малых народов? Милицию? Прокуратуру? Особый отдел? И… и что она скажет? Что стоит посеред поля с водяницей.

Та покачала головой и слезы смахнула, а потом подняла руку и поманила Ингу за собой. Вот точно идти будет неразумно, но… Инга пошла.

Босые ноги проваливались в ледяную воду.

Этак она заболеет. А ей нельзя, она…

…посреди поля медленно пробивалось озеро. Оно было пока небольшим, метра три в поперечнике. Но черная вода его медленно наползала, отвоевывая пространство у кукурузы. Стоило воде коснуться стеблей, и те падали, скрываясь в черной глади.

— Там, — указала водяница на озеро. — Камень. Привязали. Забрать надо.

— И-извините, но… понимаете, я плавать не умею. Совершенно.

Нырять в озеро Инге не хотелось. И плавать она действительно не умела.

Водяница несмело улыбнулась и сказала:

— Я сама. Ты… домой увези, хорошо?

— Домой — это куда?

— Найди Берендея. Отдай…

— Где найти?

Все-таки инструкции были на диво расплывчатыми.

— В Лопушках, — все-таки сочла нужным уточнить водяница. — Не бойся. Он грозный, но хороший. Передай, что мне жаль. Я и вправду надеялась, будто у нас получится.

— Передам.

Инга протянула руку и коснулась ледяных пальцев. Надо же… настоящие. Чуть влажные. И она красивая, водяница. Куда красивей самой Инги. Только эта красота не вызывает ни ревности, ни зависти.

Только сожаление.

Раз и она несчастлива, то… то радоваться надо, что любовь обошла Ингу стороной. Да как-то не выходит. Почему-то. Неразумно это… и все из-за беременности. У беременных часто эмоции прыгают.

Водяница же нахмурилась.

Шагнула к Инге.

И… и вспомнились истории об утопленниках, которые и плавать умели, и тонуть не собирались. И о водяном народе, что договор вроде бы и чтит, как и уголовный кодекс, да только поди-ка докажи, что случаются нарушения.

— Не бойся, — рука, вдруг разом потеплевшая, легла на живот Инги. И водяница, прислушавшись, улыбнулась легко-легко, радостно даже. А потом наклонилась и дунула. Показалось, что всю-то Ингу насквозь стужей пронзило, а после та сменилась южным ветром, что стужу отогнал и согрел.

— Подарок. Ей. Береги.

Стало быть, и вправду девочка… жаль. Девочкам жить сложно, но… если с бабушкой и в доме том, который пахнет свежею смолой, а еще там солнце заглядывает по утрам. Если… вдали от мужчин с их глупыми войнами да не менее глупыми претензиями.

— Сберегу, — пообещала Инга. — Но камень твой? Как мне его добыть?

Водяница кивнула.

Отступила.

И исчезла, рассыпавшись сонмом водяных искр.

Правда, удивиться Инга не успела. Вода в черном озерце забурлила, закипела, поднялась темным столбом. Он, широкий у основания, вытягивался иглой, выше и выше, будто вода желала добраться до самых небес. А потом вдруг передумала и вернулась к земле, вновь обернувшись зеркальной гладью рукотворного озерца. На берегу вновь показалась водяница, правда, на сей раз она была вовсе прозрачной.

И хрупкой.

И…

— Помоги, — шевельнулись губы, а в сложенных лодочкой ладонях блеснул камень. Темно-синий, гладкий и… сапфир?

Или просто кажется? Наверняка, кажется. Темный крупный, то ли сердце, то ли оплавленный кусок стекла.

Он упал в руки Инги.

И опалил холодом. Правда там, внутри, на заключенную в камне силу, отозвалась другая. И тошнота прошла, и… и появилось желание оставить камень себе.

Водяница же отступила.

Шаг.

И еще.

И… и она спряталась в воде. Просто… сроднилась с нею. И стало пусто. Тихо. Только треклятая кукуруза шелестит на ветру.

— Эй, — окликнула Инга. — А мне бы назад как-нибудь вернуться…

Тишина.

Только сила бьется в камне, а он… надо спрятать. Но куда? Инга сунула в карман жакета, прижав для верности ладонью.

Как ни странно, к машине она вышла, хотя могла бы поклясться, что дороги совершенно не помнит. А вот поди ж ты…

У машины же нервно приплясывал Белов.

— Где ты ходишь? — он сорвался на визг, и Инга поморщилась, подумав, что не следовало вовсе вовлекать его в серьезные дела. Слишком уж нервный.

Взвинченный.

И понять бы, в чем дело, явно не в этой недоаварии.

— Да… вот… понадобилось, — сказала Инга, играя в смущение.

— Я тут полчаса стою.

— Заблудилась немного… прости, пожалуйста, — прикасаться к Белову не хотелось совершенно. И Инга вздохнула, накрыла ладонью живот. — Иногда… бывает. Крутит так. И еще изжога. Представляешь? С самого утра. Есть не могу, тошнит сразу…

…вот чего мужчины напрочь не выносят, так это рассказов о женской немощности. И Белов не исключение. Правда, смягчился.

— Садись за руль, попробую вытащить. И все-таки зря ты… хотя, может, и к лучшему. Олежку, кажись, на пожаре то ли придавило, то ли угорел. Я так и не понял, в чем проблема. Но лежит пластом. Самое время, если что… но меня к нему не пустили. А вот ты…

Глаза Белова блеснули предвкушением. И по спине побежал холодок. Показалось вдруг, что она, Инга, ошиблась, неправильно оценила этого вот человека.

Глава 40 О том, что прошлое порой совсем уж отпускать не желает

…конечно, дорогой, у тебя должно быть свое мнение. И сейчас я тебе его расскажу.

Из неподслушанного диалога

Оленька не собиралась идти по следу. Просто… просто сорока виновата! В конце концов, она Оленьку за собой позвала, а Оленька… Оленьке просто хотелось выбраться.

И она шла.

Шла.

А потом устала и присела. И всего-то на минутку глаза прикрыла, от усталости и печали, а когда же открыла, то с ужасом обнаружила, что понятия не имеет, где находится. Вокруг царила темнота. Та самая густая лесная темнота, полная шорохов и не понятных, но явно опасных звуков, которой человек городской боится.

Оленька вот боялась.

И от ужаса икнула. Потом еще раз.

— Ты… — сказала она, правда, не уверенная, что сорока никуда не подевалась. — Это ты виновата! Могла бы разбудить…

Что-то рядом вздохнуло, совсем по-человечески.

И от вздоха этого Оленька подпрыгнула. Крутанулась.

— Я… я между прочим, ведьма!

Ухнул филин.

Или сова?

Или вовсе какая-нибудь страшная тварь, про которую она, Оленька, читала, но потом забыла, поскольку в городах страшные лесные твари не водятся.

— Успокойся, — сказала она себе, прижавшись к стволу. — Ты же ведьма в конце-то концов!

Голос дрожал и был противно-писклявым. И колени тряслись, а в животе образовалась неприятная тянущаяся пустота.

Она ведьма!

Ведьма!

И… и надо сосредоточиться. Вспомнить. Тот же наговор на «глаз кошачий» или… «совиный»? Тот, который в темноте позволяет видеть. Она же проходила! И экзамен сдавала. По наговорам даже сама, потому что было в наговорах что-то такое, приятно-напевное, и на душу они ложились.

И…

Оленька ущипнула себя за руку, потом же щипок пожалела.

— …как да в море-окияне, на острове Буяне… — слова сами всплывали в памяти, вились строка за строкой. — Филин сидит медноклювый…

Тьма рассеивалась потихоньку. Вовсе она не непроглядная. Скорее уж будто кто на лес вуаль набросил. И легла она по-над вершинами сосен, укрыв их от лунного света.

Оленька моргнула.

И смахнула нечаянную слезу. Это… это так. Пустяк. Главное… зверей нет, ни ведомых, ни неведомых. Так, деревья, кусты да травы… вон, светится белым серебром ночная ветреница.

Редкий цветок.

Оленька опустилась на колени. Одно дело в учебнике видеть, а совсем другое — вот так любоваться полупрозрачными хрупкими лепестками.

От чего они?

То ли от суставов больных помогают, то ли глаз отводят. Что у нее за голова-то такая, в которой ни одно знание не удерживается? Впрочем, стоило руку протянуть, и лепестки в неё сами легли.

— Спасибо, — сказала Оленька.

Она протянула ладошку другому цветку, и третьему, и… кажется, сама того не заметив, пошла по дорожке, созданной серебристым покровом лепестков.

И когда их набрались полные горсти, Оленька вспомнила.

Конечно!

— Лети-лети, лепесток, через запад на восток… — еще один заговор, уже выходящий за рамки программы, но прочитанный исключительно из любопытства, всплыл в памяти. Оленька поднесла руку к губам и дунула. — Найди…

…кого?

Матушку?

Вот уж точно не долетит, а если и вдруг… матушка не признает нетрадиционных методов магического искусства, полагая, что сила исключительно в науке. Нет, ей бесполезно.

Николаеву?

Или… ведь можно пожелать, и лепесток выведет её, Оленьку, из лесу. И почему она медлит?

— Найди того мальчика, о котором они говорили, — произнесла Оленька шепотом. А потом добавила. — Пожалуйста…

…она вовсе не воительница, и вообще трусиха.

Где-то в глубине леса ухнула сова, наверное, потешаясь над Оленькой. Но лепестки закрутились, завертелись и полетели куда-то влево. А Оленька… она не воительница.

Ведьма.

На редкость бездарная и к высоким материям не способная. Пускай себе. Зато вот… зато она успеет вовремя. Ведь если иначе, то точно не успела бы.

Пока бы выбралась.

Пока отыскала кого-то, кто бы поверил, пока… нет, так оно вернее.

Я очнулась возле бочага.

Я просто открыла глаза и увидала черную-черную воду, которая не отражала лунный свет, как и вообще ничего. Я смотрела в эту черноту и думала, что если заглянуть в неё, то увижу, что было дальше.

Я бы и заглянула.

— Не шевелись, — сказали шепотом.

Тогда-то я и поняла, что меня держат. Мягко. Осторожно. Крепко. Захочешь — не вырвешься.

— Теперь отступаем. Осторожно. Берега тут скользкие.

И Николаев потянул меня за собой. А я… я потянулась. Правда, не сводя взгляда с непроглядной этой черноты, которая защищала… что?

Мое?

Мое. Определенно, что бы там ни было, оно принадлежало мне.

— Дыши глубже. И спокойнее. Можешь считать про себя. Лучше, если по нисходящей и от тысячи.

— Почему? — говорить было тяжело.

Но стоило произнести слово, и полегчало. Боги… мое? Нет уж, я не хочу, чтобы оно моим было.

— Потому что так больше внимания требуется. А чем сильнее разум занят какой-то задачей, тем сложнее его зацепить. Давай, аккуратно.

Я аккуратно.

Мы медленно пятились от бочага, который… который позволил мне отступить. Сейчас. Но он всенепременно позовет вновь, и я приду.

— Мне страшно, — сказала я, потому что считать никак не получалось, я сбилась на первой же сотне. — Как я вообще здесь оказалась?

Я ведь дома была!

— Понятия не имею, — честно ответил Николаев и рук не разжал.

Так мы и пятились, шаг за шагом, шаг за… пока не допятились настолько, что проклятый бочаг вообще исчез в зарослях чего-то там. Правда, ощущение моей с ним связи никуда-то не подевалось, но с ощущением уже можно жить.

— Я тоже… понятия не имею.

— Верю.

— Я дома была.

Некромант перестал пятиться, но рук все одно не разжал.

— У нас там пожар случился. Скорее всего, подожгли… дома подожгли. Два, — я подняла руку и пальцами показала, что домов и вправду было два. — Сгорели мигом, хотя феникс потушил… если бы не потушил, занялись бы и прочие.

— У вас и феникс тут есть?

— Тут чего только нет, — я нервно хохотнула. — А потом еще Ксюхе стало плохо. Она водяной крови, и стало быть, что-то с родниками. Игорек пошел смотреть, а мы водой отливали. Линка вообще сгинула куда-то. Такой бардак…

Я вывернулась, обернулась, глядя на человека, который не позволил мне шагнуть в темноту. А я бы шагнула. Всенепременно.

— Я… кое-что видела.

Стоять и обниматься… то есть, когда тебя обнимают, исключительно ради твоей безопасности, конечно, приятно, но немного неудобно. Потому что хочется обнять в ответ, но как-то неудобно. Там, дома, едва ли не катастрофа, а я обниматься с посторонним некромантом.

И совсем другое дело, когда не просто обниматься, но по серьезному вопросу.

Видения — это же серьезно?

Особенно такие, после которых напрочь голову отключает. И надо бы тетку спросить. И еще Линкину матушку, потому как чуется, что неспроста все, и если память крови сама очнулась, то… то в голове вот путается все. Много слишком.

Я ведь не хочу древних тайн и проклятых артефактов, драгоценностей, которые то ли богиня приняла, то ли нет. Я просто жить хочу.

Стоять вот ночью.

Обниматься.

Быть может, поцеловать или быть поцелованной. Найти работу. Васятку в школу отправить, а потом, глядишь, и в университет. Он сильный, сильнее меня, и справится. А мы с теткой останемся в Лопушках, заживем тихо, обыкновенно. И быть может, она все-таки примет от дядьки Свята не только подарки, но и сердце, поверит…

— Что не так? — тихо спросил некромант.

— Все не так, — призналась я. И, наверное, в другое время я бы ничего-то не рассказала. О подобном не говорят посторонним людям, даже если они по неведомой причине ощущаются близкими да родными. — Все… совершенно не так!

Но в душе сумятица.

А еще я слышу, как там, под водяной гладью, стучит, грохочет просто-напросто алое сердце на булавке. Нельзя накалывать сердца, даже каменные, на булавки.

Нехорошо это.

И сердце это ждет меня, а я боюсь! Вот я взяла и… рассказала.

Про видения.

Драгоценности.

Про… многое.

А он стоял и слушал. Не сводил с меня взгляда, ловил каждое слово, а главное, не размыкал рук. И хотя бы ненадолго, но можно было представить, что руки эти — навсегда. И защитят, укроют.

Спасут.

— Вот значит, как… — тихо сказал некромант.

— Как? — уточнила я. — Это… это ведь оно? «Сердце Моры»?

Спросила и замерла в ужасе, предвкушая ответ.

— Нет, — он покачал головой и кольцо рук разомкнулось. — Идем. Сможешь опознать драгоценности, если покажу?

Я кивнула, уже чувствуя, что вляпалась в дела куда более серьезные, чем мне представлялось.

— Хорошо… отлично. И… послушай, Маруся… мне придется сделать пару звонков. Ты ведь посидишь? У меня в палатке посидишь? — уточнил Николаев и тут же поспешил заверить. — Я буду рядом, но тебе не стоит оставаться одной. Если артефакт разбудили…

— Разбудили?

— Он явно активен, и поэтому ты слышишь зов. А если учесть, что до того он пару сотен лет лежал себе спокойно, то напрашивается вывод, что произошло что-то, что это спокойствие нарушило.

— И… что?

Николаев определенно не хотел говорить. Нахмурился вот. И на лбу пролегла длинная такая морщина. Однако все-таки решился.

Сказал.

— Артефакт темный. И пробуждающая сила тоже должна быть темной. Понадобилась бы кровь. А еще чья-то жизнь.

Вот… и надо оно мне было, знать?

— И это отнюдь не алтарь! Алтарь у вас тоже здесь давно существует. Подозреваю, что его сила и укрыла артефакт от поиска…

— А…

— Искали всенепременно. Должны были бы… хотя опять же, мне нужно кое-что уточнить. Ты посиди, ладно?

Я кивнула.

Посижу. Что мне еще остается делать-то? Разве что не думать о темной-темной воде и красном-красном сердце.

— Тогда… нет, — он хлопнул себя ладонью по лбу. — Сперва драгоценности… давай…

Николаев потянул меня к палатке, а потом почти силком в эту палатку впихнул, чтобы следом самому заползти. Замок, правда, не стал опускать, то ли опасаясь оставаться со мной совсем уж наедине, то ли оберегая нервы мои.

— Извини, тут немного… беспорядок, — он поднял мятую рубашку и смутился. — Садись… куда-нибудь. Места немного, но она теплая. И комаров отпугивает.

— А… — я вдруг поняла, что именно меня смутило. — Где все?

— Кто?

— Ну… Верещагина…

…вот уж не соскучилась.

— И Важен. И…

— Важен говорил, что отправится в поселок, вроде как к старейшинам ваших оборотней. Может, задержался.

— Может, — я старалась не слишком глазеть по сторонам. — Но… дядька Свят еще не вернулся. Игорек пытался звонить, но не вышло. Это его сын и мой… брат почти. Старший.

А то ведь может неудобно получится. Еще подумает чего-нибудь не того, тем более в деревне про нас давненько слухи ходят. С другой стороны, какое мне, казалось бы, дело до того, что о нас подумают?

— Синюхин вроде вешки ставил по своей работе, сказал, будет данные сличать. А Ольга Ивановна, полагаю, с ним.

— Вряд ли.

— В смысле?

Я осторожно присела на махонький стульчик. В палатке было… да как в палатке. Вон рюкзак в одном углу, вон спальный мешок скатан. Книги лежат стопкой. Ноут на зарядке. Одинокая лампочка, пристегнутая к крышке, покачивается, тревожа тени.

Провода уходят куда-то вверх, соединяясь с портативным генератором снаружи.

— В смысле он не её полета птица. Слишком мелок. Хотя и не отказался бы, даже не от брака… — я щелкнула пальцами и отмахнулась от неприятных мыслей, а то ведь выходит, что сплетничаю. Но тут же вспомнились Линкины наставления. — Она ведь ваша невеста.

— Кто? — удивился некромант и, как показалось, вполне искренне.

— Ольга Верещагина.

— Впервые слышу, — он пожал плечами, вздохнул и высказался. — Может, мой дед и не отказался бы, но меня спросить забыли.

— А если спросят?

— Скажу, что сам себе невесту выберу.

…из подходящих девушек. И… и почему меня это волнует?

— Но давай-ка к драгоценностям вернемся, — некромант тоже поспешил отойти от неприятной темы. И присел рядом, на пол, правда, пол в палатке был особый, утепленный и со специзоляцией, а потому сидеть на нем, думаю, было вполне удобно. — Гарнитур, который ты описала…

Он уткнулся носом в телефон.

А я… я не спешила.

Смотрела. Нет, не на телефон. На некроманта. Он вовсе даже не нескладный. Очень складный. И черты лица правильные. Правда, резковатые немного, но разве это плохо? Худой, даже тощий, но вновь же не сказать, чтобы худоба эта была болезненной.

Светлые волосы.

Светлые брови. И кому-то он может показаться бесцветным, но сейчас на загорелой коже эти, выцветшие почти добела волосы, казались невероятно яркими.

И мне нравится наблюдать за ним. Исподволь. Я понимаю, что… пусть не Верещагина, но ему сыщется другая невеста, тоже хорошей крови. И рода хорошего. Талантливая. Годная, чтобы представить высокому обществу.

А я…

Я просто ведьма из Лопушков, еще и с темным прошлым, как оказалось.

— Вот… похоже? — он развернул экран.

Я покачала головой.

— И близко нет, там камни другие… такие… есть на чем?

Мне подали блокнот и карандаш. И почему я сразу гарнитур не нарисовала?

— Понятно… — очень тихо произнес некромант.

— Что?

Он отвернулся, а спустя минуту — я и расстроиться не успела, сильно, во всяком случае, — протянул мне телефон.

Это не было фотографией.

Точнее, было, но фотографией портрета некой весьма важного вида особы. Мне показались знакомыми, что пухлое это лицо с едва наметившейся линией второго подбородка, что поза, что… с другой стороны, парадные портреты весьма похожи друг на друга.

— На украшения смотри. Они?

Я, наконец, сообразила, чего от меня ждут.

И кивнула.

— Они.

В отличие от женщины, которая казалась донельзя искусственной, камни у неизвестного живописца получились очень даже натуральными.

— И это…

— Рубиновый гарнитур императрицы Екатерины II, — сказал некромант тем тоном, от которого у меня по спине мурашки побежали.

Вот… одно дело знать, что у тебя в сараюшке лежат камни драгоценные, и совсем другое — что это не просто так камни, а рубиновый гарнитур императрицы.

Я сглотнула.

И уставилась на некроманта круглыми глазами. А он уставился на меня. И тоже сглотнул. И… и сказал жалобно так:

— Ты ведь никуда не уйдешь?

— Не уйду.

Куда мне… не на поляну же к богине, требовать подарок обратно.

А если… если теперь у меня потребуют? Гарнитур ведь императорский, а стало быть — собственность короны и… и так обвинить могут в похищении, незаконном хранении и еще невесть в чем.

— Кажется, мне нужно посоветоваться с одним человеком. В общем, если кто и знает что-то, то он, — Николай осторожно погладил меня по руке. — Переживать не стоит.

Ага.

Не стоит.

Чего уж тут переживать? Поздно уже…

— Я его отдала, — сказала я шепотом.

— Кому? — он тоже шепотом говорил и за руку держал, успокаивая. Но успокаиваться не получалось. А если меня в воровстве обвинят?

И тетку тоже.

И…

— Богине, — я выдохнула. — Мне нужно было спросить, и я… я отнесла. На алтарь. Наверное, камни все еще там, потому что, честно говоря, не очень хорошо все помню. Но забирать… не уверена, что получится. И надо. И… если я их отдала, то что теперь будет?

— Ничего, — некромант улыбнулся. — Надеюсь, богине понравилось.

С этой точки зрения я вопрос не рассматривала. Но вздохнула. И подумала, что должно бы… нет, гарнитур-то императрицы, но богиня-то всяко выше.

— К камню мы сходим. Просто посмотреть. Но сперва я должен позвонить.

И телефон осторожно вытянул. Я его так и стиснула в кулаке.

— Только не уходи.

— Не уйду.

— И если вдруг позовет, то… ты скажешь?

Я кивнула.

Скажу.

Если успею. Но есть подозрения, что не успею, что возьму вот и просто-напросто отключусь. Кажется, что-то такое пришло в голову и некроманту. Он нахмурился и сказал:

— Я маячок повешу. Не возражаешь?

Я покачала головой.

Подозреваю, что, даже если бы я вдруг стала возражать, маячок все одно повесили бы.

— Тогда… мне капля крови нужна.

— Зачем? — вот теперь я удивилась.

— Не уверен, что аномалия просто-напросто не сожрет классический конструкт. А вот на крови привязку разрушить непросто. Погоди.

Он наклонился и вытащил откуда-то из-под стульчика коробку, в которой обнаружились темные камушки, обломки чего-то белого, кажется, костей, и длинные зловещего вида иглы.

— Просто амулет, — сказал некромант и воткнул иглу себе в палец, а потом выдавил кровь на кость. — В степи такие матери детям делают. Или вот муж жене. Или жених невесте. Двойная привязка. Я почувствую, если что-то с тобой неладно. А ты — если вдруг со мной. Мы ведь оба с силой.

Я протянула руку.

Как-то… двусмысленно. Я не ребенок, и не жена, и…

— Мне так спокойнее будет, — извиняющимся тоном произнес некромант. — Я просто шкурой чувствую, что тот, кто разбудил артефакт, попробует его получить. А для этого нужен истинный владелец. На первом этапе хотя бы.

Как-то это прозвучало мрачновато. И руку я подставила добровольно, отвернулась, чтобы не видеть, да и укола не почувствовала. А вот как капля крови в кость проникла, очень даже почувствовала. И не сказать, чтобы чувство было приятным.

А потом…

Некромант взял хрупкую косточку и разломил на две половинки. Причем аккуратно так разломил. Потом половинку протянул мне.

— Прижми к коже.

— Где?

— Где хочешь, но чем ближе к сердцу, тем надежнее.

Ага… я сунула кость под рубашку, чувствуя себя если не круглой дурой, то округлой точно. Он тоже свой кусок спрятал. А потом пропел что-то на незнакомом языке, низком и тягучем, и каждый звук голоса его выплетал дорожку силы.

Я почувствовала, как плавится под пальцами кость.

И обжигает.

И уходит сквозь кожу, чтобы застыть под ней круглой бляхой.

— Вот так, — сказал некромант, широко улыбнувшись. — Теперь я буду спокоен.

Он — возможно.

А вот… вот как-то появились у меня смутные подозрения, что поставить эту метку проще, нежели снять. Но озвучить их я не успела: Николаев выбрался из палатки

Глава 41 В которой получается заглянуть то ли в себя, то ли еще куда

И только кот по-настоящему легко втирается в доверие.

Жизненное наблюдение, сделанное вахтером одной очень серьезной государевой конторы

Олег горел.

Он всегда боялся огня.

Он понятия не имел, откуда появился этот страх. Олег никогда не видел пожаров. Он не обжигался. Он… просто боялся огня. И теперь вот горел.

Олег вытянул руки, глядя, как пламя пожирает кожу, и подумал, что помимо жара должен был бы испытывать и боль. Но боли не было.

Стало быть, сон.

Мысль эта окончательно успокоила. И Олег просто вытер руки о штаны. А потом обратил внимание, что штаны-то грязные. Опять где-то изгваздался. Тетка разозлится. Она всегда злилась, когда Олег одежду портил. Но он же не нарочно! Просто… просто получалось так.

Надо будет к реке сходить, застирнуть, небось, дни-то жаркие, мигом высушит. Оно, конечно, лучше бы в стиральной машинке, но та старая, бочкой, и тетка её включать запрещает. Машинку вовсе достают исключительно для постельного белья. И тогда приходится стоять рядом с этою бочкой, глядеть, чтоб шланг не выскочил, а потом и ручку крутить, проталкивать сквозь валики мокрые простыни.

Да, лучше на речку.

Сон.

Он давно уже вырос. Но во сне жарко. Солнце слепит. А на речке — самое оно. Говорят, грибы уже пошли, что вряд ли, ведь сушь стоит страшенная. Какие грибы на сушь? Но если получится собрать, глядишь, тетка сильно ворчать не станет.

Или вовсе не станет.

Вздохнет этак, печально, глянет исподлобья и велит уроки делать. Потом, правда, сама вспомнит, что лето же. Ну её…

К речке он побежал, одновременно отмечая, что вновь сделался собою, прежним, тощим и неуклюжим. Лядащим, как тетка говорила. И штаны эти помнит. Их потом собака подрала, когда они с Беловым полезли в сад дядьки Никифора за яблоками. Кто ж знал, что тот кобеля своего на ночь с цепи спускает? Белову-то ничего, Белов-то скоренько на забор взлетел. Он никогда-то от заборов не отходил.

Осторожный.

— Сволочь, — сказал кто-то.

И тогда Олег увидел Леньку, который сидел на бережку. Ишь ты, уже и рыбы наловил, начистил и нанизал на веточки.

— Соли принес? — деловито уточнил Ленька, поворачивая веточки. Огонь горел не сильно, но и не слабо, самое оно, чтобы пропеклось.

— А то, — Олег вытащил из кармана сверток. — Чего ты Белова не любишь?

— Трус потому как.

Ленька глядел снизу вверх и что-то с ним не так было, а что — не понять.

— Ты вообще куда пропал? Тебя все обыскались! — упрекнул приятеля Олег.

— А про это ты Белова спроси… только хорошо спроси, а то ведь знаешь… надоело мне тут до крайности.

Он протянул ветку с зажаренной рыбой. И Олег почувствовал, как рот слюною наполняется.

— Не смей, — строго сказали ему, и он руку разжал. Ветка с рыбой упали на землю. Олег обернулся.

Никого.

А когда назад поглядел, то уже и Леньки не было, а у костерка дед сидел. На корточках. Старый совсем… тогда Олег не понимал, насколько дед стар. Теперь же отчетливо увидел и глубокие морщины, прорезавшие дедово лицо, и выцветшие глаза его.

Волосы седые, которые он собирал в хвост. И это было странным.

— Никогда ничего не бери у мертвецов, — сказал дед. — Забыл?

— Забыл, — признался Олег.

А рыба тоже исчезла.

Соль вот осталась, на тряпице.

— Эх, от дурная девка… — дед покачал головой. — Не привела, стало быть?

— Не привела, — Олег сразу понял, о чем речь. — Я и сам должен был бы. Потом. Как один стал. А я вот… простишь?

— Как не простить, — дед усмехнулся. — Но теперь-то тебе сложнее будет.

— Расскажешь?

Олег огляделся.

Берег… знакомый берег. Сколько раз он тут бывал, порой не по делу, но просто так, отойти в тиши и от тетки, и от сестрицы своей двоюродной с её вечным брюзжанием. А ведь она немногим Олега старше была, но все ворчала, ворчала… больше матери своей.

— Расскажу, что можно, — дед указал. — Садись. И не бойся. Меня не бойся. Свою кровь не обижу, даже тут.

— А тут — это…

— Тут — это там.

— Понятно, — усмехнулся Олег.

— Поймешь. После. Иное надобно шкурой прочувствовать, а уж потом слова искать. Ибо пока не прочувствуешь, слова бесполезны. Так вот… ведьмаки мы.

— Мы?

— И я, и отец мой, и дед, и прадед… долгехонько род силу копит, но так уж вышло, что я от родового пути отступился. Сердцу ведь не прикажешь… а я пробовал. Думал, дурак, что если жену с умом выберу, то оно только лучше будет.

— И… как?

Подумалось, что жил дед один-одинешенек, и дома-то от женской руки ничего не осталось. Да и тетка свою мать не вспоминала никогда, будто и не было её вовсе. Тогда, в детстве, это не казалось странным. Как и не казалось важным.

— Никак. Выбрать выбрал. Да только выбрать — одно, а жить — другое. Оно ведь как, не с родственными связями живешь, не с деньгами да регалиями, но с человеком.

— Моя… бабка, стало быть…

— Из родовитых, — согласился дед. — Некогда мой прадед оказал услугу одному роду. Давненько сие было, но у родов память крепкая. Вот, когда я решил долг взыскать, очень уж обидно стало, что при силе своей да умениях я без титула живу, мне и сосватали девку рода знатного, но захиревшего. Я и имя её принял, свое позабыл…

Дед смолк. И Олег вдруг испугался, что этот разговор оборвется. И он никогда-то не узнает… а ведь если бабка родовитая, и дед имя принял… и почему Белов об этом не рассказал? Он ведь еще когда родословную составлять взялся. Сам сказал, что, ежели хорошо прошлое потрясти, то, глядишь, и сыщется кто голубой крови. А с этим и в Дворянское собрание проще войти будет.

Искал.

И… не нашел?

Почему?

— А о том сам думай, — сказал дед. — Что до прочего, то… не прав я был, имя сменивши. Свою судьбу с ним отдал, чужую принял. Род древний, да бестолковый на диво. И родила она мне не сыновей, а дочек.

…его, Олега, матушку да тетку.

— …и ни у одной жизнь не сложилась, — закончил дед. — Благо, хоть твоя матушка сына принесла. Мне бы тебя сразу забрать, да сперва боялся, что не управлюсь с малым-то. И своих бед хватало. Дело мое прогорело. Должен остался людям многим. Сила… сила тоже неспокойною сделалась, вот и пришлось продавать, что есть, да возвращаться домой. Дома-то всяко легче.

С этим Олег согласился.

И подумал, что и вправду стоит вернуться. Дом-то теткин, может, сестрица и не продала. Нет, она бы, конечно, продала бы, когда б нашелся покупатель. Но кому там покупать? Деревня захиревшая, еще тогда почти помершая.

А если и продала, он, Олег, обратно выкупит.

Мысль эта принесла почти физическое облегчение. Точно. Выкупит и собственный дом поставит. Чтоб корнями в землю ушел.

— И верно, — дед глянул снизу вверх, искоса. — Только сперва ко мне наведайся. Силу-то, конечно, примешь, да притомилась она. И иное наследство взять надобно. Там, в доме. Придешь — подскажу.

— Приду, — пообещал Олег. — Если жив останусь.

— А тут уж постарайся. Негоже род наш прерывать. Я, конечно, глупостей изрядно натворил, но… что сумел, то искупил.

— Моя… бабка… она…

— Жива, что ей сделается, — махнул рукой дед. — Как… стало ясно, что дела мои не поправятся, то и поспешила откланяться. Я ведь не любил её. Никогда-то. И она меня. Но заботился вот. Все хотел показать, что не зря она за меня пошла, что не хуже я. В долги влез… долго лез, упорно, чтоб только угодить. То имение родовое, заложенное, выкупить, то дом в Москве восстановить, то приодеть, в свет вывезти, чтоб не хуже, чем у иных… теперь-то понимаю, что пыль в глаза пускала. Она. А я дураком был, да… дочек-то родила. И оставила. Просто одного разу возвращаюсь домой, а там пусто… и наряды прибрала, и шубы, и драгоценности. Дом свой продала, как и имение. За нею-то значились. А мне, стало быть, дети и долги.

— Ты не искал её?

— Искал. Не мести ради, но дочки горевали по матушке. А она… развода попросила. Я и дал. Хочет со своим хахалем в браке жить? Пускай себе. Тогда-то и понял, что все променял на ведьмино золото.

Дед вздохнул.

— Дочек-то растить пытался, но… не вышло. Твоя матушка первой сбежала, а там уже и младшенькая… может, если б я помягче был, оно б так не получилось. Ну да чего гадать… — дед махнул рукой и разом посерьезнел. — Срок выходит. Пора тебе.

— Куда?

— Туда, — он указал на лес, что вдруг показался на диво недружелюбным. Стоит темною стеной. — Иди. И помни, кто ты есть.

Олег бы и рад, да сперва понять бы на самом деле, кто он есть.

— Иди, иди, — дед махнул рукой. — А то тут легко задержаться можно. Тебя вон ждут. И… придет час, не ошибись с выбором.

Это он про что?

Если про женитьбу, то как ошибиться? Олег все для себя решил. Оно и вправду… титул, не титул, дадут, не дадут. На кой ляд он вообще Олегу нужен? Сколько лет без титула прожил, столько еще и проживет. С Ингой оно, конечно, на диво неудобно вышло, но тут уж как-нибудь сладит.

Она женщина разумная.

Да и Олег не дурак. Договорятся. А вот Ксения… тут думать надобно, как подойти, чтоб не получилось криво.

— Вот… дурень, — сказал дед и руки выпрямил, отчего Олегу в грудь ударило, опрокинуло, потянуло к лесу.

И вытянуло.

Он распахнул глаза резко, как и вдох сделал. А задышавши, удивился тому, что дышать-то способен. И еще тому, что кошка, устроившаяся на груди, та самая, трехцветная, разом спину выгнула.

— Ты чего? — спросил Олег.

— Ничего, — ответила кошка, спрыгнув. То есть, сперва-то он решил, что кошка, но тут же сообразил: нет, не она.

Ксения.

Сидит и… и сидит. Рядом. Смотрит серьезно так. С упреком, будто он чего плохого сделал. Оно, конечно, может, Олег и хорошего немного натворил, но зачем же вот так-то?

— Она просто лишнее забрала, — сказала Ксения.

А Олег подумал и предложил:

— Замуж за меня выходи.

Он ведь серьезно!

— У тебя же невеста имеется. Две даже, — она произнесла это не зло, с насмешкой, будто бы все-то про него знала, понимала и видела. — Третьей зовешь?

— Единственной, — он попытался привстать. Тело было… будто камнями засыпано. — Я… мне жаль, что так с Линкой получилось. Сам не понимаю, как оно вышло. И вообще… а с Ингой я поговорю. Объясню. И… я не люблю её, а она меня.

— А меня, стало быть, любишь? — глаза у Ксении полупрозрачные, светлые, что вода в ручье. И глядеться в них хочется, а наглядеться сил нет.

— Это не любовь. Это хуже, — честно ответил Олег. — Я просто знаю, что без тебя мне жизни нет.

Правду, между прочим, сказал чистую. И ему поверили.

Вздохнули тихонько.

Коснулись осторожно лба, будто проверяя, не бредит ли он. А он не бредит. Он… он, может, только сейчас понимать начал, чего ради люди живут.

— Хочешь, тут усадьбу выкуплю. И консерваторию построю.

— Зачем? — вот теперь Ксения удивилась.

— Буду тебя туда водить. На концерты. Правда… я не особо умею слушать.

— Это тебе просто еще никто правильно не играл.

— А ты?

— Сыграю, — пообещала она. — Только сперва поговори со своей Ингой, хорошо?

Он кивнул.

Поговорит. А Ксения, подняв кошку, что не ушла-то далеко, но крутилась подле кровати, добавила:

— Только… детей у меня, скорее всего, не будет, — произнесла она тихо. — Поэтому думай…

Думать?

А чего тут думать. Олег никогда чадолюбием не отличался, да и вообще… где он, и где дети. Как-нибудь решится…

Глава 42 Где родственные связи оказываются весьма полезны

…в детстве я был очень рисковым ребенком и писал домашку сразу в чистовик.

Из воспоминаний одного видного политического деятеля

Дядюшкин телефон хранил молчание, а вот дед отозвался сразу. Правда, Николай долго думал, стоит ли его вообще тревожить, но после решил, что все-таки стоит.

Дело…

Непростое.

— Дед, — сказал он, и впервые получилось произнести слово просто, так, как нужно. — Что ты знаешь о рубиновом гарнитуре императрицы?

— Которой? — уточнил дед.

— Екатерины. Второй. Утерянном. Колье из рубинов, к нему диадема, парные браслеты, кольцо и…

— Подвеска. К колье. С крупным камнем. С очень крупным красным алмазом, — голос деда стал ниже. — Он там?

— Камень?

— Не смей прикасаться!

— Да я его в глаза не видел! — сказал Николай совершенно искренне, но потом подумал и добавил. — Во всяком случае пока…

— Вот как увидишь, так не смей прикасаться. И… погоди, Игнатка поможет.

— Да я как-нибудь сам…

Дед прямо высказал, что он про этакую самостоятельность думает, и главное, в словах не стеснялся, разом отчего-то позабывши и о чести родовой, и о правилах хорошего тона. Стало быть… стало быть, не ошибся Николай со звонком.

Он присел.

И велел:

— Рассказывай.

Дед ответил не сразу, но все же заговорил.

— Донельзя мутная история… как ты знаешь, императрица… которую далеко не все таковою признавали, ибо пусть и венчали её на царство с супругом вместе, однако после смерти оного Екатерина не приняла истинного венца. И это говорило о многом.

— О чем?

— Ты ж большой мальчик, догадайся. Истинный венец был сотворен тем же Брюсом, дабы хранить кровь Петрову.

…и является, судя по всему, артефактом весьма мощным. А стало быть, существовала некая вероятность, что артефакт этот способен самозванца наказать.

— …притом, что была на Катьке вина… была… и не хмурься. Нашему роду многое ведомо. Мы верно служили, пусть не царям, царей много и не всякие из них для царства годны, но земле этой. Время сложным было… захочешь, дам почитать архивы.

— Может, и захочу, — проворчал Николай, подозревая, что одним чтением дело не ограничится, да и… надо ли совать нос в дела давние?

— Захоти, захоти… историю-то в школе чутка иную преподают. Приличную, — это слово дед выделил тоном. И Николай услышал, как что-то щелкнуло. — На деле-то иначе… многое иначе… на деле-то супруг Катькин пусть и правильной крови, да разума слабого. И многое натворить способен был. Потому-то и позволили ему… приболеть. А уж после, не видя иного способа, возвели императрицу на престол. Сперва-то она тихою была, благодарною, вот многие решили, что удобная фигура. Но время показало, да…

Он замолчал. Этак поневоле поверишь, что дед самолично те времена застал.

— Потемкины опять же… тогда возвысились. Появились с безвестности, тепериче вон носы дерут, мол, древний род. Как же, куда древнее… ушлые они, что тогда были, что теперь. Некроманты.

— Потемкины? — вот теперь Николай удивился.

— Они. Не все, дар у них сильный, но редкий. Они об том, само собой, не спешат распространяться. И учат по-домашнему. Ходит слух, что старший в роду самолично выбирает того, кого полагает годным на принятие силы. И его уже наставляет.

В это Николай поверил.

Отец тоже учил многому из того, о чем в университете то ли не знали, то ли делали вид, что не знают.

— Сам понимаешь, известно об этом не так много. Подобные тайны родовые берегут со всем тщанием. Но вот видно, что иным Потемкиным дозволено многое, а кому-то невесту подбирают придирчиво. Ко мне вот недавно обращались. Алексашку хотят окрутить.

— И…

— Отказал, — сказал дед, вздохнувши. — Оно, конечно, и при силе, и при государе, и богаты, да… только не живут у них родовитые невесты долго. Алексашкина матушка двоих родила, но старший в младенчестве преставился, а после младшего и она отошла. Я своей крови не враг, что бы вы там себе ни думали.

— Мы не думаем.

— Думаете. Неблагодарные, — проворчал дед. — Воли вам, свободы… чтоб дурость творить ото всей широты души… в мои-то времена… я-то поперек отца и слова молвить не смел. А вы!

— Времена изменились.

— Времена, может, и изменились, а вот Потемкины прежние… лисы. Так вот, тот, самый первый из рода их, который прибился ко двору, сумел Катеньке понравиться. Да так понравиться, что разом потеснились Орловы, полагавшие себя незаменимыми. Они-то пытались избавиться от конкурента, да едва сами не сгинули всем родом. И сгинули бы, когда б не намекнули Катьке, что этак дела не делают. Нехорошо, когда древний род может взять и исчезнуть. Опасно зело. Для всех.

Николай кивнул, хотя дед не мог его видеть.

— Потемкину тоже прочили их судьбу. Мол, сегодня один фаворит, а завтра другой. Только он хитрее оказался. Понял, с кем его судьба свела. И сам принялся подбирать подходящих мальчиков, которые не позволяли государыне затосковать. А заодно уж были весьма благодарны за помощь. И главное, мальчики были хорошими, но… глуповатыми. Ни один не способен оказался друга сердечного заменить. Так и жили.

— А гарнитур этот?

— Гарнитур… с ним прелюбопытная штука вышла. Долго ходили слухи, что подарил его именно Потемкин, чего он вовсе не отрицал. Но не просто так, а на рождение дочери.

— Дочери?

— Государыня ведь женщина, а потому… случалось всякое. Об одном бастарде известно доподлинно, а вот наличие дочери всячески отрицалось.

— Ага… — только и сказал Николай.

— Следует отметить, что, конечно, Катька была старше Потемкина на десять лет, а уж когда роман начался, ей и вовсе было за сорок. Но… понимаешь, в подобных делах, внучок, никто точно свечку не держит. И сорок лет для одаренной, а она была-таки одарена, не такой уж древний возраст, даже в те годы, да и отношения могли начаться куда раньше. Просто тайно… главное, что гарнитур был, и девочка имелась, которая воспитывалась сестрой князя Таврического.

— Сестрой? Той, которая…

Что-то начинало вырисовываться, вот только пока весьма и весьма непростое.

— Дальше еще интереснее… когда Елена преставилась, то девочку вместе с племянницами Потемкин забрал в Петербург.

— И совратил.

Дед закашлялся, а после сказал строго:

— В обществе где не ляпни.

— Стало быть, не совращал?

— Кто ж его знает. Нравы тогда были иные…

— Строгие и благородные? — не удержался Николай. — Когда старших ослушаться не смели.

— Ишь, языкастый… так вот, не суть важно, что там с племянницами было. Дочь свою Потемкин бы не тронул, чай не дурак. А вот за других не скажу…

— Других — это кого?

— Поговаривали, что девица из рода Потемкиных, некая Дарья, о которой только и известно, что имя, и что предположительно отцом её был Потемкин, а матерью — особа в достаточной мере знатная, чтобы не обрезать фамилию{3}, должна была вступить в брак со внуком Якова Брюса.

— А у него внук имелся?

Про дочерей Николай слышал. И всплыло вот в памяти, что дочери эти преставились еще во младенчестве. Но внук…

— По слухам опять же был у него сын. После смерти супруги Брюс жил одиноко, однако мужчиной был видным, вот… и получилось. Кто являлся матерью, сие не известно, однако наш предок поминает некоего Брюсова сына, впрочем, имени не называя, как человека до крайности опасного.

Нет, все-таки копаться в делах минулых — еще то сомнительное удовольствие. То ли был, то ли не был, то ли сын, то ли так, проходил рядом.

— Я, конечно, велю поглядеть, так-то не помню… все не упомнишь, — пожаловался дед. — Хотя… помнится, матушка твоя некогда собиралась работу писать, что-то там про артефакты екатерининской эпохи. Вот! У неё и спросишь!

— А ты все?

— Не дождешься, — хохотнул дед. — Не все, но… весьма интересно, что эти двое, Дарья и внук Брюса, просто сгинули, будто бы их и не было вовсе. А вот с ними сгинул и рубиновый гарнитур, который матушка-императрица весьма жаловала. И не просто жаловала, в последние годы носила, почитай, не снимая. Добавим, что после исчезновения оного здоровье её крепко пошатнулось…

— Думаешь…

— Дарья Потемкина числилась во фрейлинах. А если предположить, что и вправду являлась родной дочерью императрицы… — дед выразительно замолчал.

— Ей могли подарить этот гарнитур.

— Или, скорее, она могла его украсть.

— Украсть?

— Катька была весьма эгоистичною особой. Если гарнитур и вправду был артефактом, причем увязанным на здоровье матушки-императрицы, то она его не отдала бы. Ни дочери. Ни внучке. Ни… она к детям своим относилась весьма прохладно. И поверь, будь она здорова, короны Павлу не видать бы. Но не о том… интересно иное. Алый камень необычайной величины был поднесен императрице много позже основного гарнитура. И уже придворные ювелиры думали над тем, как вписать его в комплект.

— Вписали?

— А то… что еще? Вопросов эта история вызывает великое множество. Почему никто не бросился искать сбежавшую девицу? И её жениха, который то ли был, то ли не был? Но гарнитур-то имелся… и исчез. Возможно, конечно, что артефактом он не был, а потому царица его и вправду подарила. А что занемогла потом — лишь совпадение. В жизни немало совпадений случается. И уже болезнь помешала ей и дальше следить за судьбой дочери. Та пропала… с гарнитуром. Так считалось долгое время.

— Но? — Николай шкурой чувствовал, что дед не договаривает.

— Но… но лет этак десять, может, больше… встретился мне один человечек, который божился, будто бы собственными глазами видел браслет… на левую руку, что характерно. С сердечной жилой, да… и человек надежный.

— И…

— А вот где и у кого видел… знаешь, наберу-ка я ему, раз такое дело. Уточню.

— Спасибо, — Николай поблагодарил деда вполне искренне.

— Пока не за что… пока не за что… но ты, коль чего такого отыщешь, руками уж не трогай. Непростая вещица. Непростая… а Наташку набери. Да…

Советом Николай воспользовался. Правда, было слегка-то совестно, время ведь позднее.

Беломир добрался до речушки, чтобы, забравшись в ледяную воду, окунуться с головой. А потом он также жадно пил эту самую темную, слегка горьковатую, воду. И не мог напиться. И остановился-то только потому, что дальше пить было невозможно.

Он стоял, дышал и… пытался понять, что с ним случилось.

Божественная сила?

Провидение?

Повезло? Или наоборот?

Жрица устроилась на бережку.

— Одеться все-таки надо, — сказал Беломир, к этому самому бережку подбираясь. — У тебя, может, репутации нет, а у меня есть… еще увидит кто?

— Увидит, — жрица широко зевнула, прикрыв рот ладонью. — И что?

— Отцу донесет. Тот обрадуется. И решит, что я одумался. Женить захочет.

— Сурово он.

— А то… — Беломир ополоснул лицо и руки. И осторожно поинтересовался: — А ты замуж не хочешь?

— Смотря с какими намерениями уточняешь.

— Ну… чтоб знать.

— Тогда не слишком, — жрица потянулась. — Выходи. И пошли. Тут недалеко заимка есть, там и оденешься.

Заимка оказалась крохотной хижиной, то ли выросшей меж корнями древних дерев, то ли вросшей в них. Домишко этот, сложенный из неошкуренных бревен, заросший толстой моховой корой, гляделся весьма естественно. Внутри пахло деревом и зверем.

— Дядька Берендей закладывал, — сказала жрица, с легкостью откинув крышку огромного сундука. Из него она вытащила рубаху из небеленого полотна, которую и натянула. Рубаха оказалась длинной, пусть и не до пят, но почти. — Ищи. Тут одежды хватает.

Спрашивать, откуда та взялась, Беломир не стал, как и копаться в сундуке. Не та ситуация, чтобы излишнею переборчивостью страдать. От ткани пахло так же, как от дома, деревом и самую малость — зверем. Чья-то майка легла на плечи и оказалась даже свободной, а вот штаны были чуть широковатыми, но Беломир лишь потуже затянул пояс.

Так-то лучше.

— Садись, — велела жрица и указала на лавку. А после протянула кубок, наполненный доверху. — Пей.

Беломир выпил.

Снова травы. И горькие, и сладкие, и сладость эта вяжет рот. Еще немного, и его, кажется, стошнит. Но тут уж гордость свое взяла. А потому он молча вцепился в протянутую краюху хлеба.

— Ту отраву, что тебя искорежила, так просто не вытянешь, — сказала жрица, присаживаясь рядом. И тонкие пальцы её перехватили запястье, сдавили, будто она желала прорвать кожу. — Но дальше уже проще. Будешь пить зелья, да и вообще напишу, что надо.

— Спасибо.

— Не за что, — она глянула искоса и вздохнула. — Ты ей понравился.

— Это… хорошо? — на всякий случай уточнил Беломир.

На смену тошноте пришел голод, и ему пришлось заставлять себя есть медленно.

— Не знаю. У неё… иные представления о том, что есть правильно. Но у тебя сильная кровь. А ты не представляешь, до чего непросто найти мужчину с сильной кровью, чтобы он еще и ей понравился.

Она вздохнула.

И руку отпустила.

— То есть, жениться все-таки придется?

— Мой род не должен прерваться. Так я понимаю. Тут… — жрица несколько смутилась. — Дело в том, что я не слышу её, как, допустим, тебя. Не могу поговорить. Спросить. То есть спросить-то могу, но не факт, что правильно пойму её ответ. Она не требует брака. Она… она просто как бы… указала… что ты мужчина сильной крови. Правильной. Нужной. И все. Если мы сейчас разойдемся, она не разгневается. Ни на тебя, ни на меня… но… в то же время…

Теперь жрица разом растеряла свое величие, да и вовсе Беломир вдруг понял, насколько та молода. И несчастна. И захотелось обнять, успокоить.

Но он давно уже научился справляться со своими желаниями.

— Вряд ли от меня будет толк.

— Потому что тебе не нравятся женщины? — она кривовато усмехнулась.

— Да нет… нравятся. И женщины тоже, но… — он с сожалением собрал крошки в ладонь. — Проблема в том, что кровь эта уже никогда не годится. Понимаешь… есть проект… изменения людей. Магов. Улучшения. Развитие дара. Силы. Физической и магической. Не только это.

Слова приходилось подбирать осторожно. Не обо всем стоит рассказывать женщине, даже красивой, особенно красивой, и такой внимательной.

— Когда-то я добровольно согласился поучаствовать в одном… проекте, скажем так. И меня изменили. Честно говоря… в общем, нас предупреждали, что дети у нас вряд ли будут, а если вдруг, то не стоит надеяться, что здоровые. Все-таки изменения вносились глубокие.

— Ты поэтому…

— Проще так, чем объяснять всем, что ты урод. К тому же обреченный. Нет, я сперва пытался отцу сказать, но он решил, что это глупость. Потом… после Сашкиной смерти, тоже пытался жить, как говорили, нормальной жизнью… ну, когда понял, что в принципе жить буду. А отец давить стал. Наследники нужны. От меня. Какие, мать его, наследники? Пару раз говорил, потом… потом разругались, и я решил, что особо разницы нет. Да и в голове её действительно не было. Не поверишь, вспоминаю, что было, и как будто не со мной. Пройдет?

— Понятия не имею.

Калина.

Ей идет это имя. Яркое, как ягоды калины в темно-зеленых кипенных листьях.

— Но знаю, что если богиня сказала, то… — она нарисовала в воздухе фигуру, больше похожую на скрипичный ключ. — То опасаться больше нечего.

Беломир кивнул.

И отодвинулся. На всякий случай.

Нет, не то чтобы он богине не верил. Чревато это не верить богине, которая взяла и… но пока он до нормальных целителей не доберется, пока… в общем, лучше будет держаться в стороне.

А то ведь испортить жизнь девчонке проще простого.

Глава 43 О том, что смотреть под ноги бывает полезно

Бог простит. В конце концов, это его работа.

Откровение одного почти истинно верующего человека

Оленька провалилась.

Шла-шла и провалилась. Это все сорока! Бестолковая птица. Вот у приличных ведьм совы там или вороны, те, которые черные и мудрые. А сорока… прыгала, прыгала, стрекотала, и Оленька поверила, что в этом стрекотании смысл скрыт глубокий.

Поверила.

И пошла.

Понадеялась, что птица её выведет к людям. Но только, кажется, глубже в лес забрела. Брела, брела… и провалилась. Сперва провалилась нога. И Оленька еще решила, что это так, просто в кочку. Бывает же? Бывает. К этому времени она устала невероятно, а потому даже не выругалась.

Не так, как могла бы.

Только дернула ногу, чтобы убедиться: та застряла. И Оленька тогда без сил опустилась на кочку, сказав:

— Сейчас, вот освобожусь и дальше пойдем.

А сорока устроилась над Оленькиной головой и замолчала, только уставилась круглыми глазенками. Наверняка, знала, что там, под корнями. Оленька же… сидела.

Просто сидела.

Минуту.

Или даже две. Вряд ли дольше. Сидела и думала, что влипла во все это по собственной глупости. И не надо было маму слушать, еще раньше не надо было, а она слушала. Никогда не умела настоять на своем. Бестолковая она. И бесхарактерная.

Стало обидно. И Оленька, вцепившись в собственную ногу под коленом, дернула её. Что-то захрустело, правда, не под ногой, а под Оленькиной попой, а потом она, собственно говоря, и провалилась.

Пискнуть не успела.

А там уже пищать стало совсем поздно, и она, Оленька, еще головой ударилась. Крепко. Потому что отключилась. И лежала, лежала… когда же пришла в себя, то поняла, что находится под землей. И тут сыро. Мокро. И кажется, кто-то дышит.

Рядом.

Она не закричала только потому, что кричать не было сил. Сердце заколотилось быстро-быстро, а пальцы сложились знакомым узором. И заговор Оленька шептала без звука, но прошептала, правда, не особо надеясь, что поможет.

Однако тьма чуть расступилась.

…зрение магическое имеет природу иную от зрения оптического, — зазвучал в голове скрипучий голос мастера-физиолога. — И в то же время наблюдается определенное сходство. Как наш глаз поглощает световые волны, так само тело поглощает энергетические, которые тоже…

Что именно «тоже», Оленька не вспомнила, как ни силилась, но перевернувшись на живот, она пошевелила ногами. Обе были свободны. Правда, штаны промокли, и кофточка её, и вся-то одежда, кажется, до самых трусов.

Проклятье! Её уже должны были найти.

И спасти.

И…

Дыхание все еще слышалось, но не рядом. Это… как её… оптическая иллюзия? Нет, если оптическая, тогда на глаза. А это… это получается, слуховая.

Что там еще говорили про зрение?

Ага… кажется, что все предметы в той или иной степени излучают силу. И воспринимается именно интенсивность излучения…

Оленька потерла лоб.

Почему её до сих пор не нашли? В лагере хватает вещей… да любую взять стоит, сплести поисковое заклятье и просто… из носа вытекла сопля.

Этак Оленька простудится!

Соплю она вытерла мокрым рукавом и осторожно пошевелила ногами. Если шевелятся, уже хорошо. И… и надо бы встать. Осторожненько так. Осмотреться… хотя на что тут смотреть-то? А дыхание слышится и будто бы совсем рядом.

Может, если окликнуть…

Нет, от мысли этой Оленька все-таки отказалась. Мало ли кто там дышит. Может, чудище какое, причем, в отличие от сказочного, оно любовью к разбудившему не проникнется, а сожрет. Оленька бы тоже чего-нибудь сожрала, но…

Пальцы ощупывали стену.

Каменная.

Странно. Куда бы она, Оленька, ни проваливалась, но откуда здесь камень? Она нахмурилась. Да, там, сверху, был лес. Густой. Дикий. Но под лесом-то что? Может вообще лес на камне вырасти? И главное, сама стена неровная, а будто узором покрыта.

И Оленька, смахнув то ли грязь, то ли плесень — лучше не думать, что там такое под пальцами, — попыталась в эти узоры вникнуть.

А ведь…

Она видела что-то такое!

Вот этот символ, на солнышко похожий… солнце и есть. А вот этот круглый — луна. И деревья… рисунки древние? И что с того?

То… то, что место, в котором она очутилась, тоже древнее. И что это дает? А… а то, что поисковые заклятья, скорее всего, не сработают.

Стена слабо светилась, причем у пальцев Оленьки даже сильнее, а там, где Оленька не касалась, свечение гасло. А если… если немного силы? Капельку всего? Оленька сглотнула. Здравый смысл подсказывал, что не стоит играть с древними непонятного происхождения местами, но не стоять же ей вот просто так в кромешной темноте?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Где еще дышит кто-то.

Она поделилась с силой, и с удивлением смотрела, как та расползается по камню, подсвечивая то один, то другой символ.

Это же…

Не славянские руны! Это… кельты? Кажется. Оленька честно учила историографию магии, но почему-то та, выучившись, куда-то сгинула. Но откуда взяться кельтам близ деревни Лопушки? И не просто так… руны шли аккуратными столбиками, стало быть, высекали их с твердым пониманием сути процесса.

Прочитать бы.

Но… следовало признать, что Оленька на это не способна. Она могла бы записаться на факультатив, многие ведь записывались, и матушка еще пеняла, что это только Оленька у неё такая нелюбопытная. Теперь вот любопытство проснулось, но, кажется, несколько поздновато.

Оленька провела пальцем по ближайшей руне.

Резкие…

И значение многих утрачено, точнее, народ холмов, который по сей день использует древнюю рунопись, не спешит делиться знанием с людьми.

Вот бы…

Мысль показалась на диво бредовой, и Оленька даже сама, без матушкиной помощи, сполна осознала полную её бредовость. Откуда здесь взяться тем, кто давно уже не люди?

Она провела по руне пальчиком, и по второй, и по третей, не слишком задумываясь над тем, что делает. Главное, что это занятие странным образом успокаивало. А сила уходила в камень.

А вот эту Оленька знает!

Руну.

Или не совсем руну. Точно не руна, будто… будто несколько треугольников переплелись воедино, но… будто… не грязь, не копоть.

Кровь?

Их покрывала пленка засохшей крови. Это Оленька поняла по отклику. Древней засохшей крови и… и стало быть, место — не просто место, хотя, конечно, кто станет прятать под землей… храм?

Чей?

Она отступила от стены.

Ворон.

И то ли змея, то ли длинная рыба, что плывет под лодками. А после встает, раскрывши треугольную пасть. Вновь птица, столь огромная, что крылья её накрывают войско.

И летят стрелы, которые почти стерлись от времени.

— Храм, — тихо сказала Оленька, чувствуя, как оборвалось сердце. — Это ведь… это…

Она закусила губу, чтобы не ляпнуть лишнего. Маменька всегда повторяла, что Оленька совершенно безголовое создание, не думает, о чем говорит. И она права, наверное, ведь сейчас Оленька не представляет, о чем следует говорить в древнем храме.

В живом храме.

Был бы он мертвым, сила бы не откликнулась, а так… он ощущался.

Оленька закрыла глаза и сделала глубокий вдох, вбирая окружающую её энергию всем телом. Это… не совсем научно, но сила откликнулась, пусть нехотя, словно… словно место спало.

Да, именно.

Оно спало.

Давно.

Со времен последней битвы, когда дети Морриган проиграли-таки фоморам и вынуждены были покинуть тварный мир, впрочем, закрыв и его…

…Оленька читала легенды?

Нет, такого она точно не читала, но если позволить силе проникнуть внутрь…

…неразумно позволять чужой силе проникать внутрь. Она ведь способна Оленьку изменить. И это просто-напросто опасно! Оленька всегда отличалась благоразумием. Пожалуй, единственное её положительное качество. А тут…

Сила текла.

Ровным потоком, слезами дев, что обрезали волосы, дабы сплести из них тетивы…

…какие тетивы в современном мире? Но следовало признать, что в современном мире девам пришлось бы куда сложнее. Из волос автомат не сплетешь.

И Оленька улыбнулась.

Тому, кто говорил. Она не желает оскорбить, она…

— Возьми мою силу, — сказала она, прижимая обе руки к знаку. — Возьми мою кровь… в дар.

Потом запоздало вспомнила, что стоило бы ограничить, а то ведь и всю взять могут, до последней капли. Но ладони опалило, и древний символ запылал ярким светом.

Морриган?

Единая в трех ипостасях. Неистовая Бадб.

Коварная Нуаду.

И Маха, чьи руки покрыты перьями стрел.

…откуда…

Не важно.

— Я… я просто заблудилась, — сказала Оленька, убрав руки со стены. — Я… не самый хороший человек. Не умная. Скорее даже наоборот. А еще трусливая.

Не стоит признаваться в трусости той, которая паче других достоинств ценит личную храбрость. Но и лгать существу иного плана по меньшей мере глупо.

— И, наверное, я просто хочу вернуться домой. И… предупредить. Здесь происходит что-то в высшей степени неправильное. Понимаете? Вряд ли… я сама не понимаю. Но…

Она сделала шаг.

И споткнулась.

О щит.

Круглый такой щит, несомненно, древний, которого не было, а он взял и появился, бросился под ноги.

— Это… мне? Спасибо, конечно, большое, но я… я как-то… совсем не воительница. У меня даже по физкультуре стоит удовлетворительно… единственная… мама злилась, что…

Щит она подняла.

А потом и шлем.

И…

— Это уже чересчур.

Древний доспех стоял у стены. Или висел? Сам по себе… темный, гладкий. Жуткий со стороны если. Панцирь будто поглощал свет. Наручи щетинились шипами, как и те штуки, которые следовало надевать на ноги.

— Нет, — Оленька помотала головой. — Я… я ведь домой хочу! Какая битва!

В голове загремела буря клинков. Оглушил вой ветра, принявшего на крыло тысячи стрел, засмеялась богиня.

— Помилуйте… вот право слово! Вы только не обижайтесь! Но… но какая из меня воительница? Я же… я это и не подниму! И…

…доспех пришелся впору.

А еще стоило приложить к себе кирасу, и кофта высохла. И главное, Оленьке ничего-то делать не пришлось, стоило коснуться, и он сам…

— Вот мама удивилась бы, — сказала она, пытаясь примостить шлем. Шлем, в отличие от доспеха, упрямился, и его можно было понять. Он наверняка был очень героическим шлемом, и битв повидал немало, и достоин был героя.

А тут не герой, тут Оленька.

— Ну… извини, — сказала она тихонько и погладила расписанную рунами щеку. — Я ведь не сама… я ведь не специально. Давай… давай потом, когда выберусь, я подыщу кого-нибудь другого. По-настоящему героического?

И шлем сел.

А щит лег на спину. И удивительно, Оленька, которая совсем даже не отличалась выносливостью — знать бы вовсе, чем она отличалась, кроме глупости, — веса не ощутила.

— Я… никогда не воевала, — предупредила она секиру, которая сама в руки легла. Зато подумалось, что теперь ей никакое чудовище не страшно.

Даже проснувшееся.

Инга как-то сразу поняла, куда идти.

Она вышла из машины первой, отмахнувшись от Белова, который решил вдруг проявить небывалую услужливость. Дорогу он показывать взялся.

Да эта дорога…

Инга шла, и с каждым шагом она будто… будто домой возвращалась! И пусть дом этот ничуть не походил на бабушкин, но… дело ведь не в нем.

— Инга!

Она не стала оборачиваться и, остановившись посреди улицы, самой обыкновенной деревенской улицы, закрыла глаза.

Душа пела.

Инга уже и забыла, что она способна петь. А тут…

— Инга, — Белов схватил за руку. — Инга, пожалуйста, постарайся держать себя в руках.

Что?

Он что, опасается, что Инга истерику устроит? Глупость какая. Она и прежде-то… а уж теперь… впрочем, весьма скоро причина беспокойства Белова стала ясна.

Девушка.

Очень красивая девушка, пусть и далекой от современного идеала красотой, но все же… лучше, чем на том снимке. Много лучше. Инга залюбовалась. Округлое лицо с крупными чертами. Глаза такие ясные. У самой Инги цвет и тот не понятен, то ли серый, то ли голубой, но мутный-мутный.

Волосы…

…Инга всегда с волосами маялась, тонкими они были, хрупкими, сколько ни лечи. Вот и пришлось стрижку сделать. У девушки же волосы лились светлой рекой, и она эту реку гладила, впрочем, не выпуская руки Красноцветова. Тот же, пусть и лежал смирнехонько, с девы этой взгляда не сводил.

Надо же.

Все-таки существует любовь.

Инга сглотнула. И даже подумала, что стоит отступить, что подождет разговор и нечего лезть к людям, которые так заняты друг другом. И она бы вышла. Несомненно, вышла бы, но… Белов помешал. Ткнул Ингу в спину и сказал:

— Видишь?

— Вижу, — тихо ответила Инга. — Доброй… ночи. Извините, что я вот так, без спроса… и вообще.

Стало вдруг стыдно.

И за планы давние, и за недавние. И все это вдруг разом показалось непередаваемой глупостью. А ведь она всегда гордилась своим умом. Бывает же…

— Инга? — Олег сел. — Откуда ты…

— Да… так… подумала, что нам стоит поговорить. Обсудить все…

— Наверное, и вправду стоит, — Олег посмотрел на свою девицу с такой надеждой, что Инга не выдержала и отвернулась. А потом тихо попросила, в сторону.

— Мне бы еще некого Берендея найти…

— Зачем? — поинтересовалась девица тем мрачным тоном, который ясно давал понять: симпатиями она к Инге не прониклась.

— Ему просили кое-что передать.

— Кто?

— Да… а собственно говоря… — почему-то стало обидно. Она, Инга, все бросила, поехала на ночь глядя, чтобы взять и… а они тут…

— Я его дочь, — сказала девица, явно ощутив раздражение. — Он сейчас ушел, а когда вернется, не знаю.

— Дочь?

Надо же, как бывает. И что… что делать?

Инга вытащила и сумочки камень.

— Тогда, наверное, вам тоже можно… она… она еще сказала кое-что.

— Инга?! — взвыл Белов, который явно рассчитывал на несколько иное развитие событий.

Неужели и вправду думал, будто Инга скандал учинит. А если так, то почему не попытался остановить её? Странно.

Или… собственную игру затеял?

— Это…

— Вам, — Инга положила камень в протянутые лодочкой руки. — Я, честно, не слишком понимаю. Но меня просили помочь. И я вот… что смогла. Там, на поле. В кукурузе. Озеро. Темное такое. Это вряд ли нормально. Хотя в кукурузе я не разбираюсь совершенно.

Она запнулась.

Руки девушки вдруг показались холодными, как та вода.

— Спасибо… — шепотом произнесла она.

— Инга, — сказала Инга и робко улыбнулась. — Не стоит меня… бояться. Я… наш брак и вправду был бы большой ошибкой.

И с выдохом призналась:

— Для всех.

— Извините, — девушка прижала камень к сердцу, и щеки её слегка порозовели. — Я… я не хотела… не думала… не собиралась.

— Вам просто повезло.

— Повезло?

Кажется, сама она везением это не считала.

— Повезло, — повторила Инга. — И дальше все будет хорошо. Честно! Но… нам и вправду стоит поговорить.

Олег, казавшийся несколько растерянным — все-таки мужчины до крайности ограничены в восприятии женщин, — сел. И кивнул. И уточнил лишь:

— Здесь?

— Почему нет, — Инга осмотрелась. — Разве что… я бы чего-нибудь съела.

— Я… сейчас, — девушка не отпустила камень. — Я…

— Иди уже, — в дом заглянула старуха самого ведьминского вида. — Успеешь еще… туточки без тебя сладится. И без тебя тоже.

Сказала и махнула на Белова тряпкою. А тот и попятился.

Глава 44 Повествующая о том, что порой сложные вещи на проверку оказываются простыми

Живи, как можешь, раз нельзя, как хочется.

Печальный призыв человека, который осознал, что действительность вступает в некоторое противоречие с детскими мечтами

Олег Красноцветов знал, что когда-нибудь ему придется говорить не только с Ингой, но и с её отцом, который к этакому повороту сюжета отнесется без должного понимания. Но одно дело говорить когда-нибудь потом, и совсем другое — теперь.

Инга.

Приехала.

Зачем?

От кого узнала? Хотя… гадать нечего. Белов. Старый приятель, который… почему-то мысль эта, о приятельстве, царапнула.

Что не так?

— Ты не слишком хорошо выглядишь, — сказала Инга, нахмурившись. — Возможно, стоит позвать целителя? Или хотя бы врача.

— Нормально, — отмахнулся Олег.

Никогда-то он не любил ни целителей, ни врачей. И теперь-то точно нужды в них нет. Все с ним нормально. И слабость пройдет. Прошла почти уже. Он и сидит-то сам. И до стола доберется. А тетка Ирина уже самовар свой включила.

Самовар пыхтит, над короной серебряной пар подымается, а в наглаженных до блеска боках вся комната видна. И он, Олег, тоже.

— Пашка — гад, — сказал он, переползая на стул. — Донес?

— Донес, — не стала спорить Инга.

Она тоже выглядела утомленной. И бледной какой-то. Лицо вот грубое, некрасивое. Он раньше не замечал, что она не особо красивая, просто… женщины умеют выглядеть.

Инга точно умела.

А теперь умение это взялось и куда-то подевалось.

— Я хотела тебя убить, — сказала она, присев на второй стул. И наполнила чашки заваркой.

Долила кипятку.

— Меня? — Олег удивился.

Но поверил сразу. Такие женщины, как Инга, не лгут.

— Я спала с Беловым.

— Давно?

— Изрядно… или, вернее, он спал со мной. Он… ненадежный человек, Олежка.

— А ты, стало быть, надежный? — и вновь же, странное дело, злости он не испытывал. Скорее удивление. Он ведь… он ведь ничего-то плохого ей не сделал.

А она убивать.

— Я никогда не называла себя твоим другом.

— Ага, невестой…

— Я предложила взять меня в жены? — чашку она держала осторожно, пусть бы даже была эта чашка из толстого стекла, такого, которое и нагревается не сразу. — Вы с отцом все решили, а меня поставили перед фактом, что ты на мне женишься. И вы объедините капиталы.

— И ты… обиделась?

— Нет, скорее решила, что это хорошая возможность.

— Убить?

— Получить свободу, — чай она понюхала. И Олег свой тоже. Травы. Вот какие — тут он не скажет. Интересно, а ведьмак должен разбираться в травах или не особо?

А если должен, то где этому учат?

И вообще…

…он наймет себе кого-нибудь. Велит Белову… хотя… нет, Белову, который спал с невестой Олега, он точно ничего приказывать не станет. И ладно бы, когда б о любви речь шла. Любовь Олег бы понял.

Теперь.

— Ты его любишь?

— Белова? — уточнила Инга. — Нет. И он меня не любит. Тоже использовал. У него есть женщина, к которой, как я думаю, он привязан. Она и ребенка родила, и второго ждет. Но насколько все серьезно — не скажу.

— Дети — это всегда серьезно.

Инга почему-то отвернулась. И губу закусила. Замолчала. Застыла этак, с чашкою, хоть ты портрет пиши. А ведь он собирался заказать. Свадебный. Даже с каким-то там известным малевальщиком договорился.

Белов договорился.

Олегу ведь самому не с руки.

— Ты зачем призналась? — спросил он.

— Сама не знаю. Наверное, потому что дура. Все бы могло получиться неплохо… мы бы поженились. Ты бы умер. Белов помог бы разобраться с… имуществом.

— Ага…

— И с отцом тоже. Он бы, конечно, попытался получить все, но вместе с Беловым я бы устояла.

— А потом избавилась бы и от Белова?

— Вероятнее всего, да. Или он от меня, — Инга осторожно отхлебнула и зажмурилась. — Несладкий… люблю несладкий. А в обществе неприлично отказываться от сахара. Знаешь, чем больше думаю, тем яснее понимаю, что роды я бы не пережила.

— Роды?

— Я беременна.

Наверное, нехорошо встречать подобную новость матом, но…

— Извини, — буркнул Олег и осушил кружку одним глотком. Горячий чай опалил горло и…

— Послушай, — Инга поглядела с жалостью. — Я… не собираюсь чего-то требовать. Мне не нужен брак с тобой. Он плохо закончится или для тебя, или для меня, или для нас обоих. Для ребенка тоже мало радости жить в семье, где родители друг друга ненавидят.

— Ну… я тебя не ненавижу.

— Я тебя тоже. Пока… на самом деле эта беременность все и изменила, — Инга свою чашку отставила. — От тебя мне нужно одно. Защита.

— От кого?

— От отца. Я хочу уехать. Но он не позволит. Он… сделает со мной то же, что сделал с мамой.

— Что?

— Убьет, — спокойно ответила Инга и откинулась на спинку стула.

А… а ведь она говорит уверенно. И, наверное, в этой беременности можно усомниться. Когда они там переспали? Еще ведь рано говорить? Или нет?

Проклятье.

И…

…не врет. Он вдруг ясно ощутил это, как и силу, окружавшую Ингу плотным облаком.

Выходит, она тоже…

…нет, сила какая-то… непонятная.

— Когда-то мы с мамой бежали. Я плохо помню детство. Помню большой дом и то, как в нем было страшно. Он издевался над ней. Бил. Грозил… и она не выдержала. Ушла. Потом мы жили у бабушки. Мама моей мамы. И там было хорошо.

Лицо её дрогнуло, а свет задрожал. И показалось, что он того и гляди погаснет.

— Правда, длилось это недолго. Он нас нашел. И забрал меня. Просто взял и забрал. Сказал, что если мама хочет, то может вернуться. Он, так и быть, примет её. Но я буду расти в его доме.

Старый знакомый был человеком жестким. Мог бы поступить подобным образом? Мог. А сам Олег? Ведь если подумать, вариант неплохой.

Инга родит ребенка.

Они с Ксенией воспитают. И наследник появится. И все-то проблемы решатся разом. Кроме Инги, но и с нею можно… договориться.

Или нет.

— Меня увезли силой. И я несколько раз пыталась бежать, но…

— А твоя мама?

— Вернулась. Правда, не прошло и полгода, как она умерла. Упала с лестницы… она никогда бы сама не упала, но меня отослали. В школу. И там, если подумать, было неплохо, только он понял и не позволил остаться. Всего-то год пробыла, и отец потребовал, чтобы я жила дома.

Она все-таки допила чай.

И продолжила.

— Он… рядом с ним я теряюсь совершенно. Нет, меня он не бьет. Больше не бьет. Есть кого, кроме меня. Держит рядом. Контролирует. Я… думала сбежать в брак, но ни один из потенциальных женихов его не устроил. А тебя он предложил сам. Подозреваю, отец тоже имеет планы на твое имущество.

Все, кажется, имеют планы на Олегово имущество.

— Он был в ярости, когда звонил. Поэтому постарайся выжить, — сказала Инга. — Тогда, возможно, и у меня получится.

— Значит, ты…

— Я уеду, Олег. Ребенок… захочешь участвовать в его воспитании… — она накрыла рукой живот. — В её воспитании…

— Дочка?

— Да.

— Ты…

— У моего рода есть свой дар, — а вот теперь, улыбнувшись, она показалась вдруг невообразимо прекрасной, будто сквозь привычные черты лица проступило иное, сокрытое внутри. — Это будет девочка… и ей повезет.

Инга замолчала.

— Да, — она сама же свое молчание нарушило. — Ей повезет быть любимой.

Сидеть было…

Беспокойно.

Я сидела. Вот честно сидела. Положила руки на колени, чтобы руки эти не потянулись куда-нибудь не туда. С руками оно часто бывает, только отвлечешься малость, а они уже что-то крутят, вертят, щупают.

Не хватало.

Но время тянулось.

И тянулось.

Что мед, такой полупрозрачный еще, но уже густеющий. И появилось чувство, что я увязну в этом меду. И останусь в палатке до конца дней своих.

Сердце забилось.

А еще я услышала плач. Детский такой. Тонкий. Надрывный…

Я вскочила. И заставила себя сесть. Спокойно, Маруся. Откуда здесь детям взяться? Неоткуда… и стало быть, что? Стало быть, морочат. Кто? Понятия не имею. Но бежать на этот плач не стоит. Не такая уж я дура, чтобы вот так воздействию поддаваться.

Или все-таки…

Тяжело слушать.

А плачут уже совсем рядом, будто невидимое это дитя подходит ближе и ближе.

И еще ближе.

И вот уже за тонкой тканью палатки я будто тень вижу. И от тени этой мне становится не по себе. А плач смолкает, сменяется сопением, таким сосредоточенным, что…

…где некромант?

Я, конечно, обещала его дождаться, но как-то это ожидание получается не совсем таким, как думалось.

Сопение исчезло. И раздалось с другой стороны. И… и оно, чем бы ни было, ходит вокруг! А внутрь забраться не может! Если бы могло, уже бы… а оно ходит и… и проверяет на прочность?

Точно.

Некромант должен был бы защитить свое жилище. Вот и защитил. А себя? А если то, что там… если оно… напало?

Я вскочила. И заставила себя сесть на место. Если и напало, то некроманты — это ведь не просто так… плох был бы некромант, который не смог бы справиться с мелкою нежитью. А он хороший.

И некромант.

И…

Сопение вновь стихло. Зато опять заплакали. Рядом где-то…

— Ишь ты, — раздался знакомый голос, и я выдохнула с немалым облегчением. Стало быть, живой! Если говорит. Мертвые-то, я помню, не способны к разговорам. — Откуда только взялся…

Потом полыхнуло силой.

И стало тихо.

— Марусь? — с опаской поинтересовался некромант, забираясь в палатку.

— Тут я, — я и руку подняла, будто на уроке сидела. — А ты?

— И я тут.

— А там?

— Плакуша была. Знаешь, что это?

— П-проходили, — я повела плечами. Как-то одно дело в учебнике читать о морочницах и плакушах, и совсем другое на собственной шкуре ощутить, что такое «низкочастотные звуки, оказывающие влияние на психику». То ли психика у меня слабовата для подобного, то ли… — Факультативно.

— Странно, конечно, — некромант сел на полу и ноги скрестил по-турецки, вытащил из кармана карамельку и почему-то смутился. Но спросил: — Будешь? «Взлетная».

— Если «Взлетная», то буду. С детства их люблю.

— А я еще мятное драже.

— И я. Васятка, тот цветное больше, а мне мятное всегда нравилось, — карамельку я взяла, но спохватилась. — А ты?

— Еще есть. Ношу с собой запас. Просто… говорили, что от воздействия падает сахар в крови. Можно, конечно, перетерпеть, он сам восстановится, но мне больше карамельки по вкусу.

И сунул свою за щеку.

И я последовала примеру. Карамелька была кисловатой и успокаивающей, потому что в мире, где есть карамельки «Взлетные», которые в нашей лавке продавали на вес и можно было даже по штукам попросить, не может произойти ничего дурного.

Глобальные заговоры и бедствия, они с карамельками плохо уживаются.

— Обычно плакуши на кладбищах заводятся, — некромант повертел обертку, явно не зная, куда её девать. Я вот свою в карман упрятала, а ему так поступить, похоже, воспитание не позволяло. Вот и сложил пополам, а потом еще раз.

И еще.

— Особенно, если кладбище старое и заброшенное.

— А если учесть, что здесь тоже хоронили… ну тех, которые приехали за ней?

— Нежить не считается.

— А может, и людей…

— Может, — согласился некромант и задумался, правда, ненадолго. Мотнул головой и сказал: — Все равно не сходится. Ладно, аномалия, она, если подумать, сама по себе и жить не мешает, но плакушу заметили бы. Его сложно не заметить. Или он сам бы, поняв, что добычи нет, пошел бы людей искать.

В этом имелась толика здравого смысла.

— Да и просто чувство такое, что недавно его сотворили.

— А их можно сотворить?

— Можно, хотя и непросто. Нежить, она ведь не сама по себе взялась. То есть какая-то появилась, конечно, в результате воздействия некротической энергии на живые организмы, но таких существ немного, да и в полной мере нежитью их называть неправильно. Но это так… проблемы систематики.

Я кивнула.

В ботанической систематике тоже много спорных моментов, хотя, наверное, с растениями все-таки проще, чем с нежитью.

— Так вот, многие создания — это наследие прошлого, сумрачных веков, когда маги имели больше свободы, чем сейчас, а по сути вовсе творили, что хотели… — он потер щеку и пожаловался. — Комары тут совсем озверевшие!

И я с ним согласилась.

Так и есть, ни стыда, ни совести.

— Мне это все не нравится, — мрачно произнес некромант.

— Комары?

— И комары тоже. Но все… плакуша, которой неоткуда было взяться. Да и… зачем? Если тебя сожрать, то… ты бы справилась. Плакуши для детей и стариков опасны, и для дураков. Но ты не дура.

Слышать это было приятно.

Даже пятки зачесались. Наверняка, от прилива гордости к организму.

— Стало быть смысла в том, чтобы поднимать плакушу, нет никакого. С другой стороны, пробуждение древнего артефакта — дело сложное. И кровавое. Жертвоприношение всегда сопряжено с потерями силы, следовательно…

Он задумался.

— Плакуша могла завестись там?

— Да.

— Но почему она здесь тогда?

Что-то сомнительным мне представлялось, что в лагере кого-то жертвоприносили. Во всяком случае, некромант должен был бы заметить.

— Пришла по следу? — предположил он, уставившись на меня светлыми глазами.

— Моему?

— Возможно, хотя… думаю, что того, кто во всем этом участвовал. Плакуша хищник, конечно, но туповатый. А еще способный питаться крупицами энергии. Кто бы ни… он бы оставил след. Точно оставил бы.

— То есть… — я, наверное, дурой не была, если додумалась до такого. — Кто бы…

— Я решил, что экспедицию организовали ради Верещагиной, чтобы меня познакомить, свести с ней. Женить.

Он тряхнул головой.

А места в палатке маловато. Определенно недостаточно для метаний. И размахивать руками тоже не след.

— А если… если все не так? Если… им нужно было не её отправить, а… другого человека. И просто экспедицию.

Он застыл, перекатываясь с пятки на носок и с носка на пятку.

— Что-то, что бы объяснило… выброс… как тогда, много лет назад… раскопали курган и получили темную бурю. Подняли старое… никто ведь не знал, что было в том кургане. Никто не стал выяснять. У кого выяснишь, если никого не осталось?

Вот что-то чем дальше, тем меньше во мне жизненного оптимизма остается.

— И, если ситуация повторится… в меньшем масштабе. Погибнет, скажем, не город, но…

— Деревня?

— Даже не погибнет. Эвакуировать проще, но территория будет заражена.

И тут зазвонил телефон.

Глава 45 В которой кое-что проясняется, но отнюдь не к радости

С нами такого случиться не может — это фраза номер один в списке знаменитых последних слов.

Из личного опыта одного любителя экстремальных видов спорта

Не складывалось!

Все не складывалось, если только… как же не хватало дядюшки, знать бы еще, куда он запропастился, когда так нужен. Николаев вскочил.

И поднял выпавший телефон, мысленно выругался, поскольку вот с дедом говорить… придется. Тот тоже не станет беспокоить по чем зря. Стало быть, важное.

…строители.

…деревня.

…алтарь Моры.

…проклятая усадьба. Все и сразу. И главное, ведьма, которая тихонько сидит, смотрит, будто чуда ждет. А дядюшка… чтоб его. Вернется, Николай ему все выскажет, про родственную заботу и ответственность в том числе.

— Да, — прозвучало раздраженно. — Что?

— Вот, имел беседу с твоей матушкой… ставлю громкую связь. Ты там не один ведь?

— Нет.

— От и ладно, от и хорошо… — показалось вдруг, что дед до крайности доволен этой вот «неодинокостью» Николаева, чего быть не должно бы. — Наташенька, познакомься с девочкой.

— Здравствуйте, — сказала ведьма и поерзала.

А Николаев подумал и тоже включил громкую связь. Чего уж теперь-то?

— Здравствуй, милая, здравствуй… зовут-то тебя как?

— Маруся, — сказала Маруся, на Николая покосившись, будто он виноват.

— Дед, тут… скоро выброс будет. Я так предполагаю. Что бы там ни лежало в бочаге, это хотят получить и…

…и утаить от короны.

Тогда все сходится!

Плевать им на земли, и на людей тоже. Темный выброс. Буря. Сотни погибших. И нужен козел отпущения, которым и станут строители. Наверняка вину свалят на них.

Взрыв организуют.

Или еще что-нибудь, главное, такое, чтобы след был четким и ясным, отбивающим всякие сомнения. И… сходится. Одно с другим сходится.

Темный алтарь…

…как альтернативный источник энергии. И вновь же выброс можно будет объяснить близостью алтаря.

…особенно, если жриц не станет.

А жриц не станет. Слишком опасно сохранять им жизнь.

Плохо.

— Дорогой, — матушкин голос прорвался сквозь паутину мрачных мыслей. — То, что вы ищете, официально не существует.

…дядюшка.

Появился ведь не случайно. Зачем?

…кровь и сила. Одно дело пробудить артефакт от спячки, и совсем другое — подчинить его. Крови нужно много больше, как и силы. С этой точки зрения и он, Николай Николаев, тоже ресурс.

Верещагина.

Оборотень… оборотни. Рядом.

Маруся упоминала, что оборотни не вернулись.

— …еще до смуты ходили слухи о сотворенном Брюсом артефакте, куда более серьезном, нежели «Сердце Моры».

— Куда уж серьезнее, — мрачно произнесла Маруся и за косу себя дернула.

А она?

Случайный игрок или… кто-то не оставил этой истории права на случайность.

— Поверь, девочка, — проскрежетал дед. — Всегда есть куда. И хорошо, если найдется, кому остановить… очень хорошо.

— Так уж получилось, что в свое время я весьма плотно интересовалась именно Брюсом. Твой отец полагал, что лишь малая часть его разработок, так сказать, известна… следует помнить, что жил он во времена если не смутные, то весьма с ними схожие. Государь желал перекроить страну, причем изменения шли стремительные, особенно по представлениям современников. И далеко не все из них эти перемены поддерживали. Добавим недовольство европейских домов, которых тоже не слишком радовало усиление России. И получим серьезное противодействие.

— Наташка, покороче, — рявкнул дед. — Неспокойно мне… Игнатка замолчал.

Интересно, сколько жизненной силы в нем, в том, кто на половину не человек? Наверняка изрядно.

— Короче… на государя покушались. И обычным способом, и… используя родовые умения, а они, как понимаешь, были весьма разнообразны. Следовательно, встала необходимость в сотворении защиты. Так появились коронные регалии, которые и ныне считаются вершиной магической мысли. Главным образом оттого, что использовались и вправду родовые умения… родов, что ныне считаются полностью ушедшими.

Матушка выдохнула.

— На крови их делали, говори уже прямо. А то ишь… наплетут, поди-ка, разберись, об чем разговор.

— На крови, — не стала отрицать матушка. — Тех, кто покушался на государя. С привлечением жрецов и… жертвоприношениями.

Серьезными, надо полагать, если боги откликнулись.

— Коронные регалии, скажем так, известны, но… мало кто знает, что Брюс не успел. Кое-что он передал Петру, однако этого оказалось мало. Последнее покушение удалось, хотя опять же в истории…

— В… твою историю, — высказался дед.

— Было использовано заклятье темной стороны и столь мощное, что существующая защита просто-напросто не сработала. Брюс в письме своему старинному другу оговорился, что нашел способ решить проблему, что… сердце отступника окаменело. Полагаю, в буквальном смысле.

В глазах Маруси Николаев увидел вопрос.

И кивнул.

В некромантии всякое возможно. И энергетическое преобразование структуры носителя, хотя… еще одно запрещенное и почти утраченное по нынешним временам знание.

— Это письмо я отыскала в архивах твоего отца. Николаевы никогда не держались трона, но всегда были сильными некромантами. И кое-кто их рода учился у Брюса.

А вот этого Николай не знал.

— Твой отец тоже не слишком интересовался историей, но меня поддерживал.

— Дурень.

— Сам ты, папа… такой, — огрызнулась матушка, что было вовсе для неё не характерно. — На деле же… мне удалось найти остатки дневника, почти уничтоженного, но все же… кое-какие записи. Восстановить. Брюс и вправду создал артефакт, который назвал «Средоточием тьмы».

— Красиво, — тихо сказала Маруся и тут же добавила. — По-моему, чем красивей их называют, тем более поганый у них характер…

— Именно! Умненькая девочка, — восхитился дед.

И этакое восхищение заставило насторожиться.

— Судя по всему этот артефакт обладает воистину безграничной мощью. И человек, им обладающий, даже сам не имея дара, способен управлять нежитью. Способен создавать нежить. Способен…

Матушка замолчала и вздохнула:

— В общем, в зависимости от фантазии.

— Не приведите боги такого и с фантазией, — добавил дед.

А Николай с ним согласился от всей души. Что-то страшновато становилось ему от подобного сочетания: посторонние фантазии с артефактом, способным… он не только деревеньку уничтожит.

— У Брюса не было сыновей. И в принципе детей. Это установлено со всей достоверностью. Более того, он, осознав силу своего творения, испугался.

Лучше бы он испугался до того, как творить начал.

Мысль была мрачной. И неосуществимой.

— Он передал «Средоточие» короне, правда, так и не решившись включить в число драгоценностей короны. Однако заклял на кровь.

— Чью?

— Петрову, — сказала матушка. — Только дети и внуки, правнуки… ну и так далее, так вот, лишь они способны владеть и управлять «Средоточием» и оставаться притом людьми.

Повисшая тишина была… тяжелой.

И вот спрашивается, чего я, собственно говоря, нервничаю? Точно не из-за дел многосотлетней давности, к которым, если подумать, и отношения не имею-то.

То есть, имею, но очень уж опосредованное.

Некромант стоит. Сгорбился. Оно и понятно, палатка хорошая, но все ж не такая и большая, а он длинный очень. И стоит, локти прижав, пальцы трет, смотрит то ли в стену, то ли сквозь неё. А на лице — не задумчивость, мрачная решимость. С таким выражением только подвиги и совершать.

А я не хочу подвига!

В подвиг.

И вообще…

— Так, погоди, — этот голос сиплый, с хрипотцой, заставляет меня ежится. Я не знаю, кому он принадлежит, но знакомиться совершенно не тянет. А тянет тихонечко-тихонечко отойти. Пока не заметили. Но поздно — меня и заметили, и запомнили.

И… что там Верещагина говорила?

Почему мне страшно становится.

— Петрова?

— Петрова. В этом нет сомнений. Брюс был не просто предан своему покровителю. Есть предположение, что они были связаны куда… теснее…

— Наташка!

— Папа, я о клятве души говорю, это у тебя вечно в голове какие-то пошлости!

Тот, который с хрипотцой, закашлялся.

— Клятва души? — уточнил некромант, на меня покосившись. А я что? Я ничего. Сижу вот смирнехонько, ручки на коленях, спина прямая, как в школе учили. — А она существовала?

— Существовала. И существует, — ответил тот, который по ту сторону телефона. — Но используют крайне редко. Все же приноситься она должна истинно доброй волей. Да и обязательства налагает немалые. На обе стороны причем.

— А… что это? — поинтересовалась я шепотом.

У некроманта.

Но ответил не он.

— Это, девонька, клятва служить не человеку, но роду. И от рода же данная. Служить верой и правдой, не щадя ни крови, ни жизни, ничего-то… ромейская придумка. Некогда только душники и служили императорам. И Рим держался. Пока императоры помнили, что и на них есть долг. А как забыли, так все и рухнуло. Ныне-то клятва души редкость. Да и в те времена не часто встречалась. Стало быть вот оно как…

— Поэтому и не спешил Брюс служить Екатерине, несмотря на все её попытки сблизиться. Но… не о том. Из всех детей Петровых выжили лишь обе дочери, причем незаконные.

Я вновь постаралась притвориться, будто меня нет.

— Катька-то женой когда стала. И под венец шла уже с детьми. Иных-то боги давали, да и забирали скоро. А вот Лизка с Аннушкой и выросли, и замуж вышли, и вернулись… Лизка власть приняла{4}. Правила долго и не сказать, чтобы вовсе бестолково. Ну да замуж она не вышла. Официально если.

— А неофициально? — уточнил Николаев.

— Неофициально имелся у неё любимец, Разумовский, с которым она, как поговаривают, обвенчаться изволила и даже детишек завела. Но сколь правда… если и были оные, то прятали их куда как серьезно. Однако…

Старик замолчал, задумавшись.

— На трон она позвала племянника, сына старшей своей сестры Анны{5}. Хотя уже тогда точно было известно, что мальчик он довольно непростой. Если бы были родные дети, думаю, она нашла бы способ передать наследство им.

— Нашла бы… хватило бы устранить болезного наследника, а после организовать коронацию. Регалии бы отозвались на кровь. Им-то особо до законности рождения дела нет.

— Стало быть, детей не было…

— Или к тому времени Елизавета решила, что не желает им своей судьбы. Как знать… в любом случае, эта ветвь угасла.

Я потерла плечи.

Кровь Петра и… и в голову такое не бери, Маруся! Тоже мне, потерянная принцесса из деревни Лопушки.

— А вот дальше… дальше интересно. С супругой своей у Петра отношения не сложились, что верно, но и сказать, чтобы женщин он вовсе избегал, будет неправильно. Скорее уж женщины его привлекали весьма своеобразные.

Интересно, с меня потом подписку возьмут о неразглашении высоких секретов? Или просто тихо прикопают где-нибудь в лесочке? И почему второй вариант мне кажется куда более реалистичным?

— С девицей вы, вероятно, угадали… по всему выходит, что она дочь Екатерины и Потемкина, потому-то и не стали поднимать скандал, равно как и искать драгоценности. А вот отец ребенка…

— Сын Петра? — не выдержал Николай.

— Именно… сын Петра III, дитя царской крови, укрытое по слову Брюсову…

— Погоди, — Николай вскинул руку. — Когда Брюса не стало, Петр сам был ребенком.

— Клятва духа, дорогой внучок, тем и хороша, что распространяется не только на человека, её принесшего, но и на род весь…

— Но у Брюса не было сыновей!

— Зато имелся внучатый племянник, весьма деятельный молодой человек, который воспитывался дядюшкой и всячески ему помогал. А после был даже приставлен к молодому государю опекать его, учить и всячески заботиться. Вот и позаботился. Он исчезает незадолго до гибели Петра. Вполне возможно, останься он близ государя, переворота бы не случилось, к добру ли оно, к худу ли… как бы то ни было, но что произошло, то произошло. Его пытались отыскать, но безуспешно. Потому-то и сочли мертвым. А поскольку сам он не был ни магом, ни некромантом, равно как и власти особой не имел, то искали не слишком усердно.

И все-таки на сказку похоже.

— Я попробую найти следы…

— Отыскали уже без тебя, Наташка… думаю, что отыскали. Сие прошлое. Если предположить, что уехал он не просто так, но желая защитить дитя, то многое становится понятным. Вполне возможно, он собирался пристроить неудобного младенца в семью, как часто бывало, и вернуться. Однако не успел. Случился переворот, государь погиб, а государыне лишние дети от покойного супруга были… не нужны.

— И… что дальше? — не удержавшись, спросила я.

— Дальше? Дальше мы только предполагать можем, — ответила женщина.

Мать Николаева.

Интересно, какая она? Нет, в сети наверняка можно найти фото, и, может быть, я даже поищу. Потом. Когда все закончится.

— Скорее всего, мальчик рос… воспитывался как-то… может быть, он и не знал о своем происхождении. Прав на трон он все одно не имел, ибо ветвь Петрова тогда казалась надежною. Однако же таланты проявлял. Его определенно обучали.

— Ты не права, Наташка. Знал он. Может, не с самого начала. «Средоточие тьмы», которое в Петербурге хранилось, как-то же попало в его руки. Полагаю, он и вправду вырос под чужим именем, а после то ли власти пожелал, то ли справедливости, то ли всего и сразу, но артефактом завладел.

— И влюбился.

— Она… — я не выдержала, заговорила. — Она не называла его имени. И та, другая, которая нечеловек, тоже именовала его Господином. И… он ведь мог не только… если он и царицу тоже? Не драгоценности виноваты, а именно он? То есть… — боги, до чего я косноязычна! А ведь мне бы красиво высказаться, хоть какое-то впечатление произвести.

Зачем?

Сама не знаю.

— Да, вполне возможно, что, оказавшись при дворе, наш неизвестный правнук Петра мог бы и на государыню воздействовать. Точно не известно, какими возможностями обладает артефакт, но определенно немаленькими. Самое важное, что, вероятнее всего, прочие регалии не смогли бы защитить от воздействия.

И вновь стало тихо-тихо.

— Екатерина вовсе имела к регалиям довольно опосредованное отношение, — вновь раздался мягкий женский голос. — Скорее всего, её включили в семейный круг как жену, а после и мать… второе вероятнее. У матери и ребенка есть общая кровь, а сложные артефакты обладают определенной гибкостью. Так что какая-то защита у неё была, но не даром для Екатерины создали отдельный комплект регалий. Тогда это подали, как необходимость совершенствования, мол, прежние устарели морально…

Мне показалось, что за стенкой палатки мелькнула тень.

Или не показалось?

Я осторожно протянула руку и коснулась Николая.

— Правда в том, что работу Брюса и не повторить-то, не говоря об улучшении…

— А вот с девкой он зря связался.

— Это доказывает, что он был вхож в ближний круг. Девушка была фрейлиной императрицы. А поскольку та явно была в курсе родства, то и относилась соответствующим образом. И жениха искала, но девушка исчезла… а следом и он исчез. Можно попытаться установить имя…

— Ничего не даст.

— Возможно, но…

— После, Наташка, после… погоди…

Что-то звякнуло.

Пиликнуло.

А за тонкой стеной палатки раздался смешок. И бормотание. Будто кто-то кого-то уговаривает. Голос был тихим, слегка шепелявым, и от него у меня по спине поползли мурашки. Захотелось вдруг спрятаться, чтобы как в детстве, под кровать.

— Гораздо интереснее, что произошло потом… двое встретились. Вероятно, влюбились, — продолжила мать Николаева, и я вцепилась в звук ей голоса, заглушивший бормотание. — В итоге девушка оказалась в интересном положении и бежала.

— Зачем ей было бежать?

— Возможно, она опасалась, что государыня не одобрит брак. Государыне случалось гневаться на тех, кто оступался.

— Она… — я заткнула уши пальцами, но помогло слабо. — Она его боялась. Я… не знаю, почему. Я только кусками вижу. Но она очень его боялась. И не от государыни убегала, а от него.

— Тоже вполне возможно, — согласилась Бестужева. Или правильнее все-таки называть её Николаевой? — Убить такое… существо непросто.

— Она была уверена, что он перестал быть человеком.

— И это допустимо. Более того… — моя собеседница ненадолго задумалась. — Полагаю, что именно в этом и может быть причина. Изменения человеческого тела под влиянием темной энергии известны и описаны довольно подробно. Вариаций множество, но практически все авторы сходятся на том, что детей такие люди иметь не могут.

— А хочется… — добавил старик. — Что? Наследники и нежити нужны. Во всяком случае, пока в ней есть что-то человеческое…

— Или… нет? — мысль, которая пришла в голову, была столь же безумна, как и все остальное. — Он отдал ей артефакт, чтобы тот воздействовал на ребенка и… и может, он хотел не столько наследника, сколько особенного ребенка? Такого, который…

— Неуязвим? И силен? Некромант, способный властвовать над полчищами нежити? — Бестужев хохотнул. — Да уж, девонька… хотя… кто знает.

Никто.

К счастью.

— Понимаете, то… я не уверена вообще, что это не бред, но тогда получается… получается… что та девочка… он не получил её. А женщина его уничтожила. Но как, если… если он — хозяин артефакта? — мне удалось хоть как-то, но сформулировать мысль. А вот бормотание стало едва слышным. Оно царапало кожу, оно отвлекало, раздражало, но стоило прислушаться, как я раз за разом убеждалась, что его вовсе нет.

— Интересный вопрос, но здесь возможен вариант. Наш… наследник, назовем его так, менялся. И, скорее всего, добровольно. Искушение велико. Но вместе с изменениями он сам постепенно подпадал под власть артефакта. Чем меньше становилось в нем человеческого, тем больше он… скажем так, отличался от того, кого следовало защищать. Артефакты нельзя назвать в полной мере разумными, однако они способны ко многому. Поэтому, когда сложилась ситуация выбора, он его сделал.

— И выбрал женщину?

— Не совсем… насколько я знаю, она погибла?

Я кивнула, пусть даже меня не могли видеть.

— И случился выброс силы, — уточнил Николаев. Он вдруг встал рядом и руку на мое плечо положил, то ли меня успокаивая, то ли опираясь.

— Был ребенок. И, если женщина додумалась переподчинить артефакт младенцу, а сама была связана с младенцем кровно, она могла активизировать защиту.

— А поскольку защищать пришлось от очень сильной нелюди, то произошел выброс, — завершил дед.

И кто-то громко, мерзко засмеялся, отчего мне стало совсем уж не по себе.

Глава 46 Где дети искренне пытаются слушаться взрослых

Как же трудно воспитывать кота в одиночку!

Признание одной старой девы

Васятка не собирался убегать из дому.

Не дурак он, что бы там Маруся ни говорила. И мамку слушает. Не из страха, само собою. Вот еще, нашлось с чего бояться! Тем более что ему-то уже почти одиннадцать, большой. И понимает, стало быть, что мамка, когда ругается, то не со зла, а от общей жизни неустроенности.

Переживаниев.

За него. И за Марусю тоже. За Марусю, небось, особенно. Васятка что? Подумаешь, с литературой у него отношения не складываются? Зато с математикой все отличненько. Ну а тогда, когда в школу вызывали, так вовсе по-за ерунды, которую даже не Васятка придумал.

Маруся же…

Васятка был рад, что она вернулась, а вот мамка, та только вздыхала. И Маруся тоже вздыхала. И все вокруг вздыхали, будто иного дела у них не было. Ну да и пускай…

Сбежала вон куда-то. А куда? Мамка тоже ушла. Сказала, что ненадолго, а уж сколько времени минуло, но нет никого. И жутковато в пустоте. Но Васятка не боится. Нисколько. Сидит от. Ждет.

…в окно стукнул камешек. Потом еще один, а потом к стеклу вовсе рука прижалась.

Тимохина.

Ну уж нет! Теперь Васятка Тимоху точно слушать не станет.

— Спишь? — Тимоха змеёю влез в открытое окно, едва не столкнув мамкин горшок. В горшке рос старый кактус, разлапистый и колючий, и мамка говорила, что когда-нибудь он зацветет. Но кактус цвести не спешил, зато охотно плодил деток: вытянутых и тоже сплошь колючками покрытых.

— Сплю, — соврал Васятка и к стене отвернулся для надежности.

— Ну и дурак.

— Сам дурак!

— Там дома сгорели!

— Знаю.

Васятка вновь повернулся, потому как разговаривать спиною было неудобно. Да и от Тимохи всякое пакости ждать можно. И еще подумалось, что зазря мамка окно не закрыла. Или это Маруся? Маруся давно уже, еще когда не уехала, частенько через окно сбегала, думая, что никто-то не узнает. Может, другой бы кто и не узнал, а вот мамка, та всегда ворчала.

И на Васятку.

А Васятка делал вид, что знать ничего не знает. Он ведь не предатель! И не был никогда.

— Я там был, — похвастал Тимоха.

— И что? Я тоже был.

С мамкой, которая за собой потянула, но велела не отходить.

— А феникса видел?

— Видел. И не раз. Я его даже кормил! Вот!

Правда, тот никакой благодарности к Васятке не исполнился и все норовил клюнуть, особенно, когда Васятка руки к хвосту потянул. Только погладить! От честное слово.

— Кто его не кормил, — фыркнул Тимоха. — А это видел?!

И достал из-за пазухи перо. Феникосово! Васятка это сразу понял. А кто бы не понял? Будто у какой иной птицы может подобное быть, чтобы тонкое, сплошь золотое и еще светилось в темноте! От этого пера в хате даже так ярко стало, что глаза заслезились.

— Откудова?

— Оттудова, — важно сказал Тимоха, устраиваясь на подоконнике.

— Дай глянуть! — Васятка руки протянул, но Тимоха только фигу скрутил.

— Дай на дай! — ответил он и перо укрыл. — Я, замежду прочим, знаешь, сколько лазал, пока отыскал?

— Сколько?

— Много! Феникс, как пожар тушит, завсегда перья роняет, — важно сказал он и живот погладил. — Сбрасывает избыток энергии. Мне папка говорил.

— Врешь ты все.

— Сходи проверь сам, — фыркнул Тимоха. — Если не веришь.

— Еще чего…

— Трусишь?

— Не трушу!

— Не трусишь. Просто ссышь. Маменькин сынок, — Тимоха сполз с подоконника. — Как знаешь… горело знатно, там не одно перо найдется… я от покопаюсь, а потом на аукцион кину. Знаешь, сколько срубить можно? На комп точно хватит! И папка ворчать не станет, а то вечно у него денег нет… у него и нет, зато у меня будут.

Он спрыгнул.

И до Васятки донеслось:

— А ты сиди дома, ссыкло мамкино…

И вот как после этого было усидеть-то? То есть сперва Васятка оскорбился. Потом… потом подумал и опять оскорбился. Был бы Тимоха тут, Васятка ему показал бы, что вовсе он не ссыкло. Но Тимохи не было, как и фениксова пера, которое ему досталось совсем уж не по-справедливости.

Феникса Васятка ведь кормил! И прошлым летом, и тут бы тоже, если бы не боялся, что клюнет. И выходит…

Он натянул штаны.

Прислушался.

В доме было тихо. Ни мамки, ни Маруси, которая бы точно не позволила уйти. Он даже выглянул осторожно, чтоб убедиться: вдруг да на кухне сидят? Но нет, и там было пусто и тихо.

И если…

Может, во дворе? Но тогда бы Тимоху почуяли. Стало быть, и вправду далеко пошли. А Васятку не взяли. Обидно, да… и Васятка вытащил старые сандали. Не босиком же бегать. Он бы и босиком мог, но не по пожарищу. Там, небось, еще горячо.

В окно он выполз ловчее Тимохи и, оказавшись в палисаднике, застыл. Вдруг да… но нет, ни мамкиного окрика, ни Марусиной руки, которая б вразумляющую затрещину отвесила, не случилось. И самой затрещины.

Васятка посмотрел на окно.

Если бы не перо… без пера бы он точно дома остался, а после уж подыскал случай, чтоб Тимохе морду начистить, а то тоже вздумал с обзываниями. Но перо… перо ведь всамделишнее! И взять его Тимохе неоткуда, кроме как с пожарища. Небось, в обыкновенном обличье и перья у феникса обыкновенные. А ему иные нужны.

Они же ж страсть до чего полезные.

И дорогие.

На комп точно хватило бы. Или даже на два, чтоб мамкин обновить, а то у ней ноут старый и Васятке к нему близко подходить неможно. Еще бы телик, чтоб как у Тимохи, на всю стену. Тимоха тогда бы унялся хвастать. И телефон новый. Новые. Для всех.

Васятка шмыгнул носом.

Нарушать маменькин запрет было страсть до чего боязно, но он бы… он бы купил. И заказал. И потом сюрпризом. Небось, мамка обрадовалась бы.

А он…

Он же ж не в лес! Он же ж на пожарище, а это деревня. В деревне, чай, безопасно. Что тут дурного случиться может? Тимоха бегает. И Васятке, стало быть, можно.

Он решился и нырнул в дыру. Как в дыру… так, досочка сдвигалась и можно было выползти, что Васятка и сделал. Он же ж юркий. И быстрый. До пожарища разом домчался, подивившись еще, что время позднее, а никто не спит. Вона, во всех окнах свет.

Как бы не увидел кто.

Мамке донесут.

Нет, она-то узнает все одно, да Васятка и сам сознается, он же ж не дурак. Но то потом, когда отыщет… а то и вовсе продавать не станет, перьями поделится. Да, так оно будет лучше всего.

От пожарищ тянуло жаром.

Васятка остановился.

Тут… как-то темно и жутко до жути. И нет никого. Даже Тимохи. Или… просто не видать? Он же ж перо нашел, стало быть, не так уж и печет. А почему нет никого? Перья — это же ж ценно… или не знают? Или, может, ждут, когда остынет? А поутряни туточки будет не протолкнуться от народу?

Тогда надобно спешить.

И Васятка нырнул за остатки ограды.

Огляделся.

Все одно жутко… вон, от дома пару стен осталось. И пышет от них так, что того и гляди вновь пламя займется. Но идти надо. Куда феникс садился? Или… он потом ронял, взлетаючи? И… сперва Васятка все по краю обойдет, приглянется, а там уж и решит, что делать.

Вот.

И пошел, ступая осторожно: двор-то заросший, этак и на гвоздь налетишь, или еще на что. Не… не понятно, как Тимоха отыскал перо. Или… оно же ж светится! Васятка даже ладонью по лбу хлопнул. Вот дурень-то! Не надо копать, надо приглядеться просто, не блеснет ли где искорка желтая.

Он и пригляделся.

И прищурился даже, чтоб сподручней гляделось. А оно и вправду блеснуло. Сперва Васятка даже пропустил, но вот снова будто засветилось что, правда, не подле дома, но и лучше оно, потому как к дому не подобраться, но чуть в стороночке. Может, ветром отнесло?

И…

Дома стояли на отшибе, за ними начинался еще не лес, но дичающие сады выбрались по-за ограду, выпустили поросль малины.

Но опять блеснуло!

И даже засияло!

На самой опушке.

Васятка замер и обернулся. Деревня… да рядом деревня! Вона, дома виднеются, и свет в окнах. И отчего-то близость что домов, что этого света, окончательно успокоила. Вправду, чего это он? Он же ж не ссыкло! И лес местный, он тихий… попробовал бы кто шалить, дядька Свят мигом успокоил бы.

А стало быть…

Васятка решительно перебрался через ограду, которая с этой стороны вовсе даже от пожара не пострадала.

Вот, теперь он видел и само перо. Упало в лопухи да скатилось под тугой зеленый лист. Близехонько, только руку протяни.

Ну дойди сперва.

Он дошел.

И наклонился. И даже взял в руки не без трепета: до того хрупким нежным казалось перо. Тронь такое и растает. Но нет, не растаяло, удержалось.

— Какая…

Васятка еще подумать успел, что попросит мамку не продавать. Что… небось, в доме оно пригодится! Если фениксово перо в доме держать, то пожар ему точно не грозит.

Подумал и…

Стало вдруг больно-больно, и грудь сдавило так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он стал заваливаться, но упасть не позволили, подняли.

И перо отобрать попытались. Но тут уж Васятка руку не разжал. Не хватало! Он его нашел…

— Да уймись, потом заберешь… — сказал кто-то нехороший.

Васятка голос запомнил. На всякий случай.

— Знаешь, сколько оно стоит?

— Знаю, что если не уберемся, то за шкуры наши и гроша ломаного не дадут. Второй где?

— Там он…

И дальше дослушать не получилось. Но перо свое Васятка все равно не выпустил. Не хватало еще.

…Оленька шла.

И шла.

И кажется, она совершенно потерялась в этом каменном храме, который, конечно, можно было считать величайшей археологической находкой столетия, но данный факт как-то вот совершенно не успокаивал. Как по Оленьке, находка могла быть не настолько великой.

Она бы согласилась и на находку поменьше.

Раза этак в три-четыре. А то ведь что? Коридор тянется, тянется, потом поворачивает, и снова тянется, и опять поворачивает, плодит притом боковые ходы, в которые она пробовала заглянуть, но углубиться так и не решилась. В конце концов, это было неразумно.

— И все-таки, — в какой-то момент она устала идти, к тому же появилось стойкое ощущение, что это не коридор такой длинный, а она, Оленька, ходит по кругу. — И все-таки… героизм героизмом, но… мне бы выбраться…

Ей не ответили.

То ли древняя богиня посчитала свой долг выполненным, то ли решила, что подвиг Оленька должна совершить сама. Она бы и совершила. К злости добавилась прежде несвойственная Оленьке усталость. И еще секира эта так и норовит из рук выскользнуть, хорошо бы, если не на ногу. Собственные ноги Оленьке были дороги.

Но вдруг потянуло свежим воздухом.

Оленька даже крутанулась, пытаясь понять, откуда тянет-то. Из бокового прохода? И… идти? Или… если уж она в прямом коридоре заблудиться сумела.

— Да аккуратней! — голос раздался так близко, что Оленька вздрогнула и прижалась к стене. Правда, надежды, что тот, который говорил, вдруг возьмет и не заметит фигуру в древних доспехах да с секирой, было немного. — Тащи давай…

— Жутко тут.

— Древний храм все-таки, — важно ответили, и этот голос Оленька узнала. А узнав, едва не запищала от радости, правда, та, быстро вспыхнувшая, столь же быстро и угасла. — Аккуратнее! Кладите их туда.

Их?

И зачем класть?

И вообще, откуда Синюхину взяться в этом храме? Причем он точно знает, что это место — храм, причем древний. А стало быть…

— Остальные где? — и говорит так… жестко.

Непонятно.

— Так…

— Ирбиса проверьте, не хватало еще, чтобы до срока очнулся.

Оленька сглотнула.

— Потише, некромант недоделанный… — пробурчал кто-то.

И Оленька выдохнула.

Это все та же иллюзия, пусть не оптическая, но эта, слуховая или как её там. Главное, что, кто бы ни говорил, он, точнее, они, находятся не рядом, а за стеной. И стена эта высока, надежна, а стало быть, если Оленька будет вести себя тихо, то её не заметят.

Правда, почему-то эта мысль показалась на диво неправильной.

— Что? Надо, чтобы заметили?

— Потише, друг мой, — а вот и еще один, этого Оленька тоже не знала. — Стоит ли распылять гнев свой на людей, что слишком примитивны, чтобы понять всю важность твоей работы.

Вот…

Она оторвалась от стены и, оглядевшись — вокруг мало что изменилось, — осторожно двинулась к проходу. Тот раскрылся навстречу уютной темнотой.

Надо…

Потихоньку.

— Времени мало, — проворчал Синюхин. А ведь полное ощущение, что разговаривает… да прямо здесь и разговаривает. Или не здесь?

Оленька остановилась.

А если…

Нет, заклинание почуют. Синюхин ведь талантливый засранец, чем и привлек матушкино внимание. Но… но засранец.

Точно.

Вон, и секира согласна, уже не то что вырваться не желает, но к рукам прилипла, будто опасаясь, что Оленька её возьмет да выпустит. Ага… еще чего! Она погладила широкий клинок и сразу почувствовала себя уверенней.

— И собрано всего ничего… оборотни — это хорошо, но мало! Нужна большая кровь! И маги… вы обещали, что маги будут!

— Будут несомненно, — сказал тот, другой.

А коридор длился и… и стена его, расписанная все теми же рунами, уже не казалась сплошною. На этой стене будто светились желтые точки.

Дырки!

Как Оленька не поняла-то сразу? Поэтому и слышно все так… и не только слышно. Она попробовала приникнуть к одной из дыр и зажмурилась: с той стороны был свет и довольно-таки яркий.

Так, надо закрыть глаза и снять наговор.

Не магией, но усилием воли. Ведьмы такое могут. И Оленька сможет. И… и получилось! Не сразу, но все-таки получилась! Может, она, Оленька, и не гений, но…

…пещера.

Или зал?

Или пещера, из которой сделали зал? Это предположение показалось Оленьке самым правильным. Она даже кивнула для верности. Так и есть, некогда здесь была пещера, а потом её превратили в часть храма. Своды стесали, украсили рунами… жаль, что она так безответственно относилась к «Руническому письму», глядишь, могла бы прочесть.

Хотя… кельтские руны читали отдельным курсом, факультативным. Вот знала бы Оленька, что пригодится… в жизни ни в какую экспедицию не поехала бы.

— Что поделаешь, — произнесла она шепотом. — Ну не героиня я!

Шлем сполз на глаза, и пришлось поправлять.

— Пока вы можете начать процесс подготовки…

Тот, кто говорил, был молод.

И хорош собой. До того хорош, что Оленька взяла как-то вот и узнала. Потемкин! И главное ведь, их друг другу представляли, и она даже подумывала, что вот с ним-то могла и жизнь прожить.

Вот… дура.

— …поскольку сам процесс займет определенное время, и мы успеем доставить основные позиции, — говорил Потемкин равнодушно, хотя всем видом своим демонстрировал преогромное уважение, почтение даже, которое к собеседнику испытывает.

Лжец.

Но чтобы понять это, нужно знать правила светских игр. Синюхин не знал, а потому грудь тощую выпятил, губу оттопырил, нахмурился, важности нагоняя.

— Еще рано!

— А поздно не будет? — в словах Потемкина скользнула насмешка.

А Оленька осторожно подошла к другому отверстию. Вид на пещеру чуть изменился, и теперь кроме стены, украшенной выводком факелов, стал виден и алтарный камень.

Огромный такой.

Черный.

Гладкий.

И с цепями, причем, в отличие от всего прочего антуража, цепи не гляделись древними.

— Вы мне не доверяете? Между прочим, это я нашел упоминания о месте силы, которое…

— Что вы, что вы, — замахала руками Потемкин. — Как я могу усомниться в вашей компетенции? Вы показали себя на редкость знающим специалистом…

Сволочь.

И Синюхин не лучше.

— А вот Оленьку упустили… — это Потемкин произнес в сторону.

— Не моя вина. Я предупреждал, что эта дура заинтересовалась Бестужевым.

— Кто бы мог подумать…

Опять дура! Обидно, право слово. До того обидно, что прямо-таки тянет приложить кого-нибудь, можно и секирой.

— А еще подевалась куда-то… — проворчал Синюхин. — Я пошел за ней, а она… словно сквозь землю провалилась!

Провалилась.

Как есть провалилась.

Оленька прошла еще дальше.

Теперь она видела камень полностью, и простой, он совершенно заворожил её. Так и потянуло прикоснуться, погладить, успокоить… он ведь волнуется.

Камню не нравятся люди, которые нарушили покой его. И этого места. Камень спал. Давно. Долго. И теперь он не желал просыпаться, но кровь уже пролилась.

Чья?

Камень не ответил.

— Не стоит переживать, найдется… но вы уверены, что все пройдет… должным образом.

— Если информация, мне предоставленная, верна, то да…

— Конечно. Зачем мне вас обманывать? В таком-то деле… и все же настоятельно рекомендую вам отдохнуть…

Дальше.

И эта часть пещеры освещена хуже. И почти ничего не видно. Оленьке приходится стоять долго, привыкая уже к полумраку. Но теперь она видит стальные прутья, вросшие в каменную плоть.

— …и проверить наших гостей. Не то чтобы стоит опасаться их, но все же будет не слишком хорошо, если кто-то очнется до срока.

Кто?

Тот, кто виднеется за прутьями. А кто именно — не разобрать.

Дальше.

И… темнота.

И в следующем отверстии тоже. И… и надо бы себя оградить, повесить хотя бы отвод глаз, а то пока Оленьке везло, но как знать, сколько еще продлится это везение.

Она прошла еще чуть дальше, подумав, что если стена примыкает к пещере, то должен быть вход в эту пещеру. Или выход. Не важно. Главное, она должна попасть туда и…

Что?

Глава 47 Об опасностях эвакуации

Держусь от греха подальше, но стараюсь не терять его из виду.

Жизненное кредо

Николай почувствовал, как меняется энергетическое поле вокруг. Аномалия, до того дремавшая, пришла в движение. И это было нехорошо.

Очень нехорошо.

Что бы ни происходило, это началось.

— Так, девонька… — голос деда отвлекал. — Теперь касаемо твоей матушки…

Ведьма напряглась.

И… Николай взял её за руку. Просто, чтобы поддержать. И чтобы успокоить. Он бы сказал еще, что деда не стоит бояться. Опасаться — да, разумно, но бояться… он не такой и страшный.

— Оно, конечно, пока по верхам… уж больно мало времени, но что есть… история действительно мутная. Протоколы пустое… на редкость пустое… скажи, а твоя… родственница не упоминала о продаже камней?

— Нет, — ведьма стиснула пальцы и посмотрела с тревогой.

— Гм… а браслетов было два или один?

— Один.

— Точно?

Ведьма кивнула.

— Точно, — сказал за неё Николай.

— Вы думаете…

— Я думаю, что тут не обошлось без твоего батюшки… уж прости.

— Я… понятия не имею, кто… я… долго думала, что вообще… — она запнулась. — Что он умер. Или уехал. Или… потом, как стала старше, что просто случайная связь. Бывает же.

— Бывает, — согласился дед неожиданно мягко. А Николай сказал:

— Кровь отправляли. На анализ.

— Куда?

— Так… по дядюшкиной линии…

— Ага, еще не оставил своего, поганец этакий… мало ему досталось, — проворчал дед. — И что?

— И ничего. Не вернулся пока. И телефон недоступен.

— Как не вернулся? Игнатка же ж сказал, что на месте, вышел от… часов пару как. Должен был бы добраться.

Плохо.

Очень плохо.

Настолько, что…

— Кто из наших на тебя работает? — Николай прислушался к изменениям. Тьма… тьма шептала, пока беззвучно, жалобно, словно просила защитить её от людского произвола.

— Николаюшка…

— Деда, тут все… плохо. Подозреваю, что нас выбрали на роль жертвы. И хотелось бы знать, на кого можно рассчитывать.

Дед понял все быстро и сразу.

— Ирбис.

— Понятно, — Николай попытался зацепить тонкий почти детский голосок. У него всегда выходило разговаривать. Иные норовят подчинить, видя в том задачу некроманта. И выходит, конечно.

Но всегда лучше разговаривать.

— Уходите оттуда.

— Будет прорыв, деда, — вздохнул Николай. — И… даже если уйдем, то все равно будет.

— Мои люди недалече…

— Все одно не успеют. Как и Беломировы… те, кто… кто еще знает, где Беломир служил?

— Так… никто. Он не особо… даже я не сразу узнал. Уже потом, после скандала, когда пытался привести этого засранца в чувство, тогда и велено было оставить.

— Кем?

— А кто мне повелеть может, внучок? — мягко поинтересовался дед. — Но… люди его точно быть должны, что хорошо. И тот, кто игру затеял, о том не ведает. Тоже хорошо. И про Игнатку…

— И что ты ему приказал?

— Наблюдать. Не вмешиваться без особой нужды. Беречь кровь. Любой ценой.

Дышать даже легче стало.

Немного.

Если дедов Игнатка и вправду той, иной, крови, то справиться с ним будет непросто. Если только… если только его не ждут.

Тьма заплакала.

— Хорошо… то есть плохо… так, дед, если вдруг… маму береги. И сестер.

— Николай!

— Цыц, дура, не мешай… сберегу, уж будь уверен.

— И не смей их душить!

— Задушишь вас, как же… — проворчал дед. — А ты, засранец, только попробуй преставиться. С того света достану!

— Это вряд ли. Я некромант.

Голос тьмы теперь звучал явственно. И был обиженным.

Тише, девочка… тише. Я выслушаю. Все выслушаю.

— Что? — шепотом спросила ведьма. И Николай покачал головой.

— Ничего, и на некроманта управа найдется, — заявил дед решительно. — А ты давай там… не дури.

Николай хотел бы не дурить.

Но тьма волновалась.

Это неправда, что она безразлична. Нет, она полна переживаний и слез, боли, собранной по крупицам, отданной людьми, но никуда-то не исчезнувшей. Она хранит в себе последние вздохи и страх перед смертью. Удары сердца, которое не желает останавливаться.

Горячечный шепот.

Она готова отдать, но… кому?

— Надо идти, — Николай знал, что нужно делать, но знание не успокаивало.

— Что вы… — голос деда донесся издалека.

— Если все так, то… шанс один. Забрать артефакт до того, как они попытаются его подчинить. Ты сможешь.

— Я… попробую, — сказала ведьма жалобно.

— Сможешь.

И тьма зашептала, что да, что сможет, что… давно пора. Её ведь звали. Давно-давно. Звали-звали, а она все не шла. Другие шли, которые нужны не были, а она — нет. И…

…рука холодеет. И пальчики подрагивают.

— А если… если вы ошибаетесь?

Тьма не способна на ошибку.

Тьма знает точно. Нужно лишь ей поверить. Если духу хватит. У Николая хватит.

Это неправда, что злодеи не испытывают сомнений. Вот Александр Потемкин испытывал. Правда, следует сказать, что злодеем он себя не считал, хотя сполна осознавал, что скоро им станет.

С общепринятой точки зрения.

Дед с хрипом поднялся.

— Сиди, — попытался урезонить его Александр, но дед лишь отмахнулся. Он давно привык решать все сам. И ныне вот, тяжко опираясь на трость — непростую трость, — ступал. Ноги в мягких тапочках скользили по темному камню беззвучно. Да и двигался он пусть тяжело, но так, что сомнений не оставалось — устоит.

— Этот твой… сделает, как надо?

— Сделает.

— Точно?

— Деваться ему некуда, — сказал Александр, осторожно приблизившись к деду. Тот покосился, но гонять не стал. — Крови он точно не боится. Проверяли.

Дед нежно провел по расписанной рунами стене.

— Кто бы мог подумать… — сказал он шепотом, и шепот этот утонул в полумраке. Дед давно уже плохо переносил яркий свет.

И шум.

И… ему бы помереть лет этак десять тому, а лучше двадцать, если не сто, унеся с собой ту самую тайну, которая вот-вот испоганит жизнь Александра. И бьется мыслишка, что отступить не поздно пока.

Да, кое-что сделано, но к этому, сделанному, он, Александр, отношения не имеет.

А к тому, что произойдет…

Дедова рука вцепилась в ухо и повернула.

— Ай…

— Опять сомневаешься?

— Сомневаюсь, — доказывать, что дед ошибся и никаких-то сомнений он, Александр, не испытывает, было бесполезно. Вранье дед чуял.

— Чего?

— Да… зачем оно нам надо? Оно ведь… оно не наше! И переподчинить… если и вправду артефакт такой мощности, то у нас просто не выйдет! А стало быть, угробим тучу народу и… чего ради?

— Чего ради? — прошипел дед.

— Да! А если… если кто узнает? Проклятье… да я не понимаю, как вообще дал себя во все это втянуть! — он вцепился в волосы. И получил по рукам. Тростью.

В голове загудело, то ли от удара, то ли от силы, трость наполнившей. Та, сменившая изрядное количество хозяев, давно уж напиталась тьмой до самого края. Если тот существовал.

— А ты как думал, внучок? — издевательски поинтересовался дед. — Силу получить? И дальше что?

— Я…

— Бесполезное поколение. И твой отец таким же был. Только и годны, что баб портить и брехать… брехать вы всегда горазды. А вот думать… — навершие трости ткнулось в лоб. — Не дети, а сплошное разочарование…

Спорить расхотелось.

Александр вспомнил, что происходило с теми, кто разочаровывал деда. Благо, матери он позволил умереть тихо, а вот отец…

Колени подкосились.

По спине побежали ручейки пота.

И во рту появилась знакомая сухость. Надо… надо слушать деда. Дед ведь… он мог бы избавиться от Алексашки, или хотя бы просто отослать куда, как порой случалось. Но не стал. Разглядел что-то, одному ему понятное.

Выбрал преемником.

Не стоит разочаровывать.

Опасно разочаровывать.

Он… он и не будет. В конце концов, он никого не тронет, он…

— Бестолочь… — проворчал дед и вцепился в руку. — Но многого от тебя не требуется. Всего-то проследить, чтобы этот недоумок не напортачил. Пусть выпускает силу, а потом…

…силы понадобится много.

Очень много.

И от одной мысли о грядущей гекатомбе замутило, но Алексашка лишь склонил голову. И… и дед прав, некромант этот, возомнивший вдруг себя равным лишь на том основании, что ему повезло найти подходящее место, тоже станет неплохим источником.

Как и…

Он помог старику опуститься в инвалидное кресло.

— Не подведи меня, Сашенька, — сказал дед, глядя в самую душу. — Запомни, что бы мы ни делали, мы делаем это во благо рода!

Алексашка кивнул.

— И когда ты займешь мое место…

…впервые, пожалуй, появились сомнения, что это произойдет, но Алексашка опять кивнул.

— …ты продолжишь делать все, чтобы род Потемкиных процветал!

Куда ему деваться?

Даже у злодеев есть обязательства.

— А пока иди… времени и вправду не так, чтобы много… приведи своего приятеля. И девку тоже… девка хорошая, женить бы тебя, но, боюсь, не выйдет… со жрицами добром надобно договариваться, а какое уж тут добро.

Дед махнул рукой и громче сказал:

— Иди уже, не заставляй ждать!

Алексашка и послушал.

Он вышел из пещеры, едва не столкнувшись с одним из тех, кто вечно стоял подле деда. Огромный безмолвный человек, лица которого не получалось запомнить, хотя однажды Алексашка нарочно пытался. И память у него неплохая, но вот ведь…

…от человека тянуло смертью.

И человеком-он в полной мере не был. Но…

…а если деду артефакт для другого нужен? Эту мысль Алексашка позволил себе уже снаружи, когда вдохнул сыроватый ночной воздух. Он-то и вымел из головы страх, зато породил сомнения.

Если дед вовсе не собирается силу передавать?

Если…

…он, Алексашка, тоже может стать хорошим источником, который даст старику еще пару лет жизни. А если с артефактом у него выйдет, то…

По спине вновь поползли ручейки пота.

Нет уж.

Он… он, может, и не светоч мысли, да и вовсе некромант посредственный… не его вина, что род слабеет, да… но… и убить себя Алексашка не позволит.

Именно так.

Он бы ушел, появилась этакая глупая мысль, но за спиной вдруг выросла серая громадина и тихий бесцветный голос сказал:

— Господин велел помочь.

— Тогда… помогай, — Алексашка заставил себя улыбнуться. Пожалуй, это первое, чему он вообще научился: улыбаться.

Что бы ни произошло, улыбаться. Даже если мутит от страха. И сейчас помогло. Кажется. По этому не поймешь, поверил ли он улыбке.

— Знаешь, где они? Тогда веди, что стал столбом… и постарайся без крови. Нам вся пригодится.

Чужаки пришли в деревню из леса.

Сперва-то никто и не понял, что происходит. Во всяком случае, Олегу хотелось думать, что не понял не только он. Ибо когда дверь вдруг распахнулась, он просто удивился.

А потом на пороге появился человек в камуфляже и сказал:

— На выход.

В руках человека был автомат, а над макушкой его мерцало марево защитного купола. Олег моргнул, понадеявшись, что ему просто-напросто мерещится, но…

Ирина Владимировна молча поднялась.

— И не дурите, — добавил гость.

Лицо его было закрыто зеркальным забралом шлема. Но вот руки лежали на оружии так, что становилось ясно: человек этот точно знает, как с оным обращаться.

— Что происходит, — ровным тоном поинтересовалась Ирина Владимировна.

И как ни странно, ответ она получила.

— Эвакуация. Высокая вероятность прорыва. Вещи оставьте. Некогда.

На улице…

Грузовики.

Военные. Широкие колеса. Тот же камуфляж. Высокие борта. Откуда взялись?

— Не верю я им, — тихо произнесла рядом медведеобразная старуха. — Небось, придумали, чтоб из домов да повыгнать…

Меж военными суетился худощавый тип в костюме, который, в отличие от военных, лица своего не скрывал. И голос его звонкий разносился над деревней.

— Прошу сохранять спокойствие! Проходит спасательная операция! Прошу…

— А кто беспокоится-то? — ответили ему.

К грузовикам потянулась вереница людей. Растерянных. Злых. Но паники Олег не увидел. Скорее некую деловитую готовность действовать. Правда, пока не ясно, как именно.

Его подтолкнули в спину.

Военная… операция?

Но почему вот так?

Где знаки различия? Где командир? Где хоть кто-то, помимо этого вот цивильного, что трясет пачкой бумаги да скороговоркой зачитывает выдержки из Уложения. Правда, опять, в суете этой не понятно, какого именно…

— Вам туда, — тот военный, что стоял за спиной Олега, указал на второй грузовик, стоявший чуть в стороне.

Инга вцепилась в руку.

— Погодите, мне надо найти…

— Потом. Времени нет, — путь преградил еще один с автоматом. И тут же рядом оказался гражданский.

— Просим проявить благоразумие! Не стоит создавать…

— Никто ничего не создает, — Олег стряхнул его руку, а вот Ингу удержал. Не хватало ей еще перенервничать.

…и с папашей её он найдет способ разобраться.

Потом.

— …проследуйте на указанные места…

Олег огляделся.

И все-таки… что-то здесь не нравилось, причем категорически. А первый грузовик уже зарокотал. И голос мотора разорвал ночную тишину.

…а ведь он не слышал, когда грузовики приехали. Стало быть, под защитой передвигались? Почему?

— Прошу, — гражданский потянул Олега к машине. — Умоляю вас, времени немного, вот-вот случится прорыв…

— Олег, — тихо произнесла Инга. — Эвакуируют всех и…

И из грузовика выглянула Ксения.

— И вы тут? — спросила она.

А Ингу уже подсадили, и Ксения помогла ей забраться наверх. Там было не то чтобы людно. Олег узнал и хозяйку свою, что устроилась подле знакомой, которая так и держала в руках тяпку, да на прочих поглядывала хмуро. Рядом присела женщина того бледного слегка заморенного вида, который навевал мысли о непростой судьбе и жизненных тяготах. За нею сгорбился вовсе старик.

Сидели на тюках.

И давешний военный, заглянув внутрь, сказал:

— Держитесь, сейчас пойдем.

Рядом сжала руку Инга. И другую — Ксения.

— Я папу не нашла, — жалобно сказала она. — И Игорька тоже нет…

— Все будет хорошо, — Инга погладила её по руке. — Может, в другой машине едут. Или вовсе… они ведь из местных, тут все знают?

Ксения кивнула.

— Стало быть, могли и привлечь.

Эта мысль, кажется, совершенно успокоила Ксению. И та решилась-таки посмотреть на Ингу.

…надо будет рассказать.

Про ребенка.

И вообще про все. Разве что кроме того, что Инга убить его думала. Это дело их личное. Думала да передумала. С кем не бывает.

— Все, успели, — последним в грузовик забрался тот самый гражданский, который так и не выпустил бумажек. — Сейчас доедем, разместимся… пересчитаемся. Вы уж извините…

Он пригладил встрепанные волосы.

— Просто… пришлось все в спешке делать, вот немного и выглядит…

…неправильно выглядит.

Категорически.

Олег опустился на тюк с чем-то мягким. Огляделся.

— Врешь, — прогудела старуха с тяпкой.

— Я? Простите… но необходимость и вправду… по тревоге подняли, а меня…

…по тревоге?

И где они стояли, эти грузовики? Инга ехала со стороны города, должна была бы приметить. Или… ладно, допустим, есть где-то поблизости военная база. Но почему тогда не предупредили население? Чего уж проще, старосту набрать или кого из местных, благо, есть телефоны.

Оповестить.

Дать время собраться. Подготовиться.

А они…

— Вы уж извините… — вновь сказал гражданский, и что-то неуловимо изменилось во взгляде его. А по нервам резануло ощущение грядущей беды. Но гражданский наклонился, выпустив бумаги, и те разлетелись по полу грузовика, чтобы, соприкоснувшись с ним, обратиться дымом.

Белым густым дымом.

Кто-то охнул и… Олег попытался усидеть. И не дышать. И подняться даже успел, но получил тычок в бок, от которого подкосились колени, и он рухнул, прямо в этот дым.

— Так-то оно спокойнее будет, — проворчал гражданский и крикнул кому-то: — Трогай, давай, а то господин будет недоволен…

Глава 48 В которой кое-что проясняется

…меня так закалила семейная жизнь, что я совершенно перестал бояться загробной.

Из тоста, произнесенного на золотой свадьбе счастливым супругом

Гостей Беломир почуял. Поднялся. Сказал:

— Уходить надо.

— Нет, — покачала головой жрица и, прислушавшись к чему-то, добавила. — Это за нами идут. И проще будет пойти с ними.

— Да неужели.

— Мы им нужны. И о твоих способностях знают. Так что сделай вид, что ты… опасаешься. Скажем, за меня.

— Сделаю. А потом?

Если тот, кто идет сюда, не дурак, а дураком Потемкин, несмотря на маску свою, никогда-то не был, то позаботится он о блокировке. А под блокировкой не больно-то подвиги совершишь.

— Знаешь, — жрица подала простую флягу, и Беломир сделал глоток. От глотка этого в голове зашумело, и слабость нахлынула. — Люди постоянно делают одну и ту же ошибку.

— Какую? — что бы ни было в треклятой фляге, теперь Беломир чувствовал себя… да вот как раньше. И выглядел, надо полагать, соответствующим образом.

— Думают, что уж они-то сумеют переиграть богов.

Сказано это было с печалью.

Ну… Беломир играть с богиней не собирался. Как-то вот… на собственной шкуре понял, что сие чревато.

А в дверь постучали.

И вошли.

Не дождавшись, между прочим, приглашения, что было в крайней степени невежливо. Ну да… плевать им на вежливость.

— Доброй ночи! — нарочито бодро произнес Алексашка Потемкин, а вот тот, который вошел следом, ничего не сказал.

— Доброй, — притворяться не пришлось.

И радость Беломир выказывать не стал.

— Что-то ты бледен, друг мой… никак хуже стало? — Алексашка вперился внимательным взглядом, будто желая проникнуть в самые мысли.

Он, конечно, прозорливый гад, но не менталист.

К счастью.

— Представишь меня сей прелестной даме?

— Калина, это, как подозреваю, источник наших грядущих проблем… Александр Потемкин.

Потемкин изобразил шутовской поклон.

— А это Калина…

— Жрица богини Моры… — уточнил Потемкин.

— Пока нет, — Калина поднялась и, взяв Беломира под руку, сказала. — Идем.

— Куда?

— Туда, куда вы нас собрались отвести.

Уголок губы Потемкина дернулся.

— Или… все изменилось? — она позволила себе выдержать внимательный взгляд Потемкина. — И вы решили, что не станете участвовать в этом?

— Боюсь, выбора у меня нет.

— Пока есть. Крови на вас немного.

Теперь дернулся и глаз.

А тот, кто стоял за спиной Потемкина, заворчал, будто предупреждая, что время разговоров ушло.

— И вправду поспешить надо… Мир, ты извини, ты… неплохой человек, но вот… так уж сложилось. Кстати, не подскажете, где ваша подруга?

— Которая?

— Которая ведьма.

— Понятия не имею, — ответила Калина. И ответ приняли. Пока. А ведь поганец держится уверенно, словно точно знает, что ничто и никто не помешают ему.

— Ты не думай, — Алексашка держался рядом, но не так близко, чтобы рисковать шкурой. Хотя… пожалуй, Беломир дотянулся бы.

Шею свернуть — дело легкое, особенно такую, которая сама в руки просится. Но… не сейчас.

— Я никому не хотел зла… и сейчас не хочу. Но дела рода того требуют…

Прозвучало до крайности неубедительно.

— Дед велел, а я… я давно уж делаю, что он велит. Так… безопасней.

— Для кого?

— Он некромант. Из тех, старых, про которых теперь только страшные сказки рассказывают… и я тебе скажу, что не так уж они, если подумать, и страшны. Реальность, она куда похуже будет.

— Господин будет недоволен, — прогудело существо, что шло последним. И взгляда своего превнимательного с Беломира не спускало, будто только от него и ждало подвоха.

Может, чувствуй он себя получше, и рискнул бы.

Только не сейчас, когда ноги заплетаются, а перед глазами плывет. Чем она его… и зачем, главное? А не спросить. Не хватало еще слабость выказать. Вот и приходится держаться, сосредоточиться на том, чтобы не споткнуться, не упасть.

…все-таки не следует верить женщинам.

Определенно.

— Господин… велел доставить их. Мы и доставляем. Видишь, тихо, спокойно и без лишней паники. Или думаешь, ты его заломаешь с легкостью? Дед слишком давно считает себя самым умным, самым сильным, самым… — Алексашка осекся. — Пускай. Но я и вправду не хотел в этом участвовать. И сейчас не хочу! Только… кто меня спросит?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

И решился, подошел ближе, несмотря на страх свой, несмотря на ворчание нелюди, от которой повеяло силой. Вцепился в руку и шепнул на ухо:

— Вырви ему глотку, остальных я успокою…

И отступил.

— Скажите, — мягкий голос жрицы разбил напряженную тишину. А ведь нелюдь слышала. Или нет? Донесет? Несомненно. Алексашка рискует. И знает, что рискует. И… неужели сам не чает живым выбраться? Он ведь трусоват. Всегда таким был, правда, предпочитал говорить, что дело не в трусости, но в осторожности природной. Пускай. Главное, что теперь ему отступать некуда.

Стало быть…

Довели до края.

— Скажите, а зачем вам Маруся? Вы ведь про неё спрашивали? Или про Ксюху? Правда, где бы она с вами могла пересечься…

— Маруся… вот скажи, Мир, кто в здравом уме даст ребенку настолько нелепое имя? — хохотнул Алексашка, радостно вцепившись в новую тему. — Особенно ребенку древней крови? Деда оно бесит несказанно… Маруся…

— Стало быть, вы…

— Брат. Сводный. Или как там, чтобы по правильному? Отец мой набедокурил. Он ведь не особо сильным был, но вроде как толковым считался. В науку пошел. Дед, конечно, не особо… Потемкины всегда в стороне держались, но отец клятву дал, что родовыми умениями делиться не станет. Сдержал, к слову если… так вот, преподавал он. И романчики со студентками крутил. С кем не бывает? А одна влюбилась. И забеременела. Ну… с ней побеседовали, стало быть, что нехорошо серьезного человека обременять проблемами…

Беломир покачал головой.

А ведь приличные люди, если со стороны посмотреть. Небось, отец, что бы там про него ни говорили, в жизни не позволил бы вот так, кровью разбрасываться.

И уж тем более обижать беременную.

Удавить заботой — это да, это он мог бы. Или благом родовым изуродовать.

— Выплатили отступные и велели забыть, как звали… в общем-то, некоторое время так и было, а потом у девочки взял да дар проявился, — Алексашка хлопнул в ладоши, и звук этот заставил вздрогнуть, вырывая из пут какого-то недосна. Это что, его, Беломира, еще и заморочить пытаются. — Наши способности, чтоб ты знал, несколько… иные. Опасные для людей обыкновенных. Вот матушка и испугалась. Написала. Умоляла помочь. Отец и откликнулся. Жалостливый он был. А еще жадноватый, что сказать… да и вообще дерьмо-человек. Матери изменял постоянно. Поигрывал. Проигрывал безмерно и так, что дед жестко содержание ограничил, дабы не вышло чего… вот. Да только отец одолжать повадился. Сперва у одних, после у других… вскоре в нашем кругу все более-менее серьезные люди знали, что Потемкину одолжать нельзя. Он на других перекинулся, а там и вовсе дошел до низких людишек.

Алексашка остановился и, оглядевшись — лес вокруг казался одинаково безлюдным, — махнул рукой в чащу:

— Туда нам. Он и к зельям пристрастился кое-каким… думаю, дед все одно его убрал бы, может, чуть позже… так вот, она предложила за помощь вещицу одну прелюбопытнейшую. Драгоценный браслет из рубинов. Стоимости немалой.

— За обучение?

— Ну… она думала так, а отец решил, что проще силу запечатать. Ну на кой бабе темная-то? Вот и… провел ритуал. У другого кого не вышло бы, а он своей кровью.

Интересно.

Настолько интересно, что очевидный факт — в живых их не оставят — стал еще более очевидным.

— Браслет он отнес одному человеку… а тот человек понял, что, где браслет, там и остальное будет. И решил девку тряхнуть… да не смотри ты так, накачать её собирались. Отец пригласил на встречу, якобы, чтобы обсудить дальнейшие планы. Там кое-чего подсыпал. Да и сам принял. Ну и… потянуло на старое. А девка стала отбиваться. Он пришел в ярость… в общем, подрались, и он ей голову проломил. Пришлось следы заметать.

Алексашка замолчал и остановился.

— Воздух тут… поет просто. Потом… потом до деда дошло. Ему этот браслет принесли… и отца сдали. Как дед орал! Он никогда-то голоса не повышает, а тут… браслет оказался непростым, а из наследия нашего, Потемкинского, утраченного. Из коронных драгоценностей.

— Так из коронных или из вашего?

— Не сбивай с мысли, — отмахнулся Алексашка. — Ну… в общем, дед тогда с отца шкуру снял. В прямом смысле слова… и я смотрел. Там не только со шкурой… там долго. Мать просто упокоили.

— За что?

— За то, что плохо смотрела за мужем. Да и вообще она о многом знала, но помалкивала.

— А…

— Она тоже из Потемкиных, дальняя ветвь. И деду решать, кому и какой срок отведен. Но она ушла тихо, без боли, — это Алексашка произнес с какой-то отвлеченной нежностью.

А ведь когда все приключилось, он был уже не ребенком. Подростком, пожалуй, но…

— Сперва дед хотел девчонку себе забрать, но… не знаю, почему передумал.

— Не нашел?

— Никто её особо не прятал. Да, ведьмин морок наложили, но это так, мелочи… для деда. Может, решил, что проще со стороны. И подготовиться время будет.

— К чему?

— Сейчас узнаешь, — сказал Алексашка печально. И тихо добавил. — Прости… другом назвать не могу. Друзей я не заводил. Опасно для них, но… ты мне и вправду всегда нравился.

— А ты мне не особо, — Беломир подумал и решил, что ситуация вполне располагает к искренности. — Но постараюсь свернуть тебе шею быстро.

— Буду премного благодарен.

Я стояла на краю бочага, глядя в черную воду его. И она больше не казалась водой, скорее представлялась этакою густою жирною жижей, что медленно шевелилась, будто желая выползти на берег.

Мне было страшно.

Сердце колотилось о ребра. Того и гляди, проломит грудную клетку и рухнет вниз. А еще я не могла отвести взгляда. И эта вода, она…

— Сделай глубокий вдох, — некромант встал за мной, и рукою обнял, то ли опасаясь, что я с дури ухну в эту дегтярную воду, то ли просто желая успокоить. — Сделай вдох и досчитай до десяти.

— Ага.

— Потом выдохни. И снова вдохни. Постарайся не бояться.

Если бы оно было так просто. Раз и не бояться.

…или не влюбляться.

— Я ведь… я…

— Ты не ведьма, Маруся, — сказал он. — В тебе наша сила. И не понимаю, почему я раньше её не чуял?

Наша?

У нас с ним нет общей силы. И вообще ничего общего. Он… он наследник рода Бестужевых, как бы это ни отрицал. У него дед великий и мать тоже, пусть не великая, но родовитая. А я… я… сирота, если подумать, горькая.

Бестолковая.

И даже не ведьма.

— Тише… знаешь, она в тебе прячется.

— Кто?

— Сила. Сидит тихо-тихо… у нас когда-то кот был. Давно уже. Я плохо помню, точнее, почти и не помню, не скажу, откуда он взялся. Главное, жил почти все время на улице, а в дом пробирался осторожно. Может, боялся, что погонят? Но никто и никогда ведь не гонял. Он приходил, ел, а потом забирался в кровать. В мою. Ложился рядышком и сворачивался клубком.

Вот стоя на краю бездны самое время воспоминаниям предаваться.

— Потом… потом мама моя сказала, что не было никакого кота. Точнее, такого, как я видел. Кошка вот была. Трехцветная. А кота, который угольно-черный и с зелеными глазами, нет.

— И… что это значит?

Но я цепляюсь и за его слова, и за руку, потому что тьма, лежащая в бочаге, приходит в движение. Сперва медленно, она пробирается вдоль берегов, лишь обозначая очертания будущего водоворота. Я задерживаю дыхание.

Мне страшно.

Мне до того страшно, что я готова убежать. И я убежала бы.

— Моя сила пыталась со мной познакомиться. Так сказал отец. И еще, что он сам видел пса. Дворового. Который в дом не забирался, но всегда на улице ждал…

— Если бы я была некромантом, я бы знала!

Это ведь логично, так?

Невозможно не знать, если ты чуешь мертвую силу и… и просто невозможно!

— Меня ведь даже проверяли! И в поликлинике… каждый год медосмотры!

— Не надо её бояться.

— И потом перед поступлением… при подаче документов… всегда смотрят на соответствие! Я… я бы просто не прошла! Точнее, не пустили бы меня на общий поток, если бы…

Я впиваюсь в его руку ногтями, я готова вырвать клок из его тела, лишь бы не смотреть на эту вот… не вода, густая, тяжелая, и все же…

— Твою силу закрыли. Думаю, это единственный способ. Кто-то, то ли твоя матушка, то ли твой отец, но просто взял и запечатал её. Так бывает.

— Ага…

Он движется все быстрее, пока это ускорение лишь ощущается, но еще немного.

— А твои родичи наложили на тебя заклятье. Твоя бабушка ведьмой была, верно? Вот она и поделилась. Ведьмы такое могут.

Могут.

Ведьмы чего только не могут. Но…

— Она ведь время от времени водила тебя в лес?

— А ты… да… к дубу. У нас есть тут дуб, который хранит всех. Откуда он взялся, никто и не знает.

Лучше говорить, тогда не придется слушать, потому что вода эта пела, и песня её заунывная напрочь лишала силы воли. Я и дышать-то могла через раз.

Но дышала.

— Вот видишь, там, скорее всего, она обряд и проводила. Укрыла ведьминым щитом, силой поделилась. А потом, возможно, всю и отдала.

— Она умерла из-за меня?!

Водоворот вздрогнул и от крика моего закружил быстрее. А края его поднялись по-над берегами.

— Спокойно. Не из-за тебя. Ты же знаешь, каждая ведьма сама свой срок определяет.

— Это сказки!

— Она решила уйти. Были причины. А силу тебе отдала. Ты ею и пользовалась.

…пока всю не использовала.

И теперь.

Что теперь?

— Теперь ты должна поладить с собственной силой и достать артефакт.

Всего-то! А я уж думала, мир спасать придется…

Нервный смешок заставил водоворот замедлиться. Интересно, а если он раскрутиться еще сильнее? И поднимется? И станет не водоворотом, а этаким… торнадо? И сразу, будто отзываясь на мысли мои — как бы их, дурных, из головы-то вытрясти, — водоворот закрутился быстрее.

— Как?

— Просто почувствуй её… извини, но я тут тебе не помогу. Понимаешь, сила растет вместе с магом.

Ага, то есть моя — потенциально взрослая.

— И чем чаще маг к ней обращается, тем крепче связь.

А со связью у нас грустно.

Совсем.

Я ведь… я не чувствую её. И ведьмину тоже. Наверное, та, что бабушкой дадена, вся и вышла. Но как тогда…

— Я не слышал, чтобы кто-то запечатывал силу так надолго. Да и другую сверху…

Она ревнует.

Злится.

Тьма.

Не надо. Я ведь… я ведь тоже не знала о ней. И, если бы знала, разве стала бы отрицать? Это ведь глупо, отрицать собственную силу.

— Пусти, — попросила я некроманта.

— Обычно запечатывают совсем маленьких детей, которые не способны справиться сами. И то стараются ненадолго…

А нас вот на годы разлучили.

Но он руку все-таки убрал. А я… водоворот тьмы поднимался выше и выше. И это выглядело жутко, но страх мой куда-то сгинул, будто и не было его. И вправду, нас ведь еще когда учили, что сила — часть мага. Так чего её бояться? Это то же самое, что бояться себя.

Именно.

— Ты — это я, — сказала я тьме и протянула руки. — Ты… меня слышишь?

Слышишь, слышишь… эхо пошло дрожью по воде, и вихрь замер. Не бывает такого. Я знаю, что не бывает. Движение — залог существования вихрей. А еще потоки воздуха. Но он взял и… и наклонился. На раскрытые ладони упали капли, черные-черные.

Густые.

Горячие.

Я вздрогнула, вдруг да… но нет, капли прошли сквозь кожу, чтобы разлиться внутри теплом. Как будто… как будто я с мороза пришла, и теперь вот домой.

Точно.

Я закрыла глаза и покачнулась, раскинула руки, позволив себе упасть туда, вниз. И откуда-то издалека донесся крик некроманта. А потом этот глупец за мной прыгнул.

Как он до лет-то своих дожил?

Тьма рассмеялась.

И подхватила обоих. Верно. Разве можно не верить себе? Никак нельзя. И ему тоже. И теперь уже я сама велела поднять нас. И крутанулась, засмеялась, подхватив потоки ожившей тьмы. Так! А теперь еще быстрее, и еще… и…

Наверное, так и сходят с ума.

Пускай.

Глава 49 Где добро оказывается в несколько затруднительном положении

Любовь делает человека чище. Во всяком случае заставляет мыться, бриться и иногда менять носки.

Наблюдение, сделанное одной ведьмой в несколько подзатянувшемся поиске личного счастья

Оленька добрела-таки до конца коридора, чтобы упереться в стену. От злости она и ногой топнула. Потом спохватилась: вдруг да это топанье услышат? Но нет, там, на той стороне, было тихо.

Относительно.

Кто-то стонал.

Кто-то возился, но разглядеть, кто именно, не получалось. Вот если бы залу обойти… если подумать, то почему бы и нет? Кто бы ни обустроил храм, он вряд ли ограничился б одним коридором, а значит…

Она решительно развернулась и, закинув секиру на плечо, зашагала к началу. А выбравшись в главный коридор — Оленька решила называть его именно так, — огляделась. Так и есть, вон еще один ход виднеется, левее первого. И к нему она устремилась.

Не зря.

Здесь было темно.

Нет, свет пробивался сквозь знакомые уже дыры, но слабо, ибо источник его находился на другом краю пещеры. Однако…

Кто-то сопел.

Ворочался.

Ворчал.

Кто?

— Тихо, — рявкнул кто-то и так, что Оленька отшатнулась от отверстия. Ну и замерла. На всякий случай. — Ишь…

— Не ори, — ответили ему.

— Господин…

— Господин велел, чтобы был порядок. А тут он и есть. Не видишь, спят все. А от твоего ора, глядишь, просыпаться начнут. Тогда-то господин и спросит, какого тебе не молчалось.

И снова воцарилась тишина.

Значит… значит, Синюхин с Потемкиным здесь не одни. И логично ведь. Синюхин вряд ли сумел бы с кем-то справиться, стало быть… сколько их?

И оружие наверняка есть.

Огнестрельное.

А у неё древний доспех и еще секира.

— Верещагина, — вдруг раздалось из дыры. — Ты тут?

— Тут, — ответила Оленька, чувствуя, как сердце падает куда-то в желудок. Или это просто от голода? Нет, раньше ей случалось разгрузочные дни устраивать, но этот как-то подзатянулся. — Важен?

— Узнала.

— Да… и… что?

— Синюхин… — Важен добавил пару слов, наглядно демонстрируя, что именно думает о Синюхине. — Позвал… говорит, сбой какой-то… я пошел. И вот.

— И вот.

— А ты…

— Я в лесу заблудилась, — призналась Оленька. — А тут…

— Люди. Не сказать, чтобы много. Не понимаю, что делать с ними собираются.

Вот тут Оленька уже могла помочь:

— В жертву принесут.

Сказала и испугалась: вдруг да Важен от такой новости распереживается? Внимание привлечет. Или вовсе расскажет, что…

— Тише, — спокойно ответил Важен. — Не дергайся.

— Я…

— Запах у тебя изменился.

Запах?! Боги, о нем Оленька и не подумала. А если кто-то…

— Оборотни все здесь. Под зельем каким-то. Мне его тоже дали, но на меня оно не особо действует, — Важен завозился. — Ты… можешь освободить?

— Как?

— Ты ж ведьма! Сплети разрыв-чары, чтоб цепи снять… или хотя бы их ото сна? Тут много… по ходу весь молодняк попал. Вот ведь…

И опять добавил пару слов, которые нельзя произносить.

— Я… я попробую! — признаваться в том, что она не ведьма, а одно недоразумение, Оленьке не хотелось категорически.

Но и врать нехорошо.

Не в такой ситуации.

— Попробуй. Погоди… сейчас пройдут.

Шаги Оленька услышала, что называется, кожей. И замерла. Дышать-то перестала, опасаясь, что и дыхание её, само её присутствие тоже будет заметно. А эти… эти прошли. Остановились. Развернулись…

…надо вспоминать.

Они ведь проходили заклятья. Разные. В том числе и те, которые способны разрушать материю… неорганическую. Или органическую? Если руки скованы металлом, тогда понятно, но… какой металл? Там ведь надо на стандартном заклятье учитывать валентность. Или не валентность, а исходную степень окисления? В лабораторных им таблицы давали.

А тут откуда таблицу взять?

И телефон не тянет, в гугле не посмотришь.

Оленька подавила всхлип. Вот… а ведь лабораторную она на отлично сделала. И… и что теперь с этим «отлично»?

…а если не металл, но веревки? Они ведь тоже могут быть разные, органика или синтетика. А органика, та… надо бы анализ предварительный провести. Но что-то подсказывало, что времени на это нет.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ — Успокойся, — велела себе Оленька и губу прикусила. — Если… если так не получается, то, может, иначе?

Она ведь ведьма, а значит… ей бы дотянуться до той веревки или металла.

Ей бы…

— Верещагина?

— Тут я.

— Ушли.

— А… ты можешь подняться? — тихо спросила она. — Мне бы коснуться…

— Через стену?

— Тут дырка, но маленькая… палец пролезет. У тебя веревка?

— Железо.

Железо? Это… это и плохо, и хорошо. Железо, оно почти всегда одинаковое, если ты, конечно, не из подгорного народа. С веревками сложнее пришлось бы. На синтетическое волокно чары почти не действуют.

— Тогда… тогда сиди. Я попробую.

Оленька зажмурилась, что было силы. Почему-то зажмуренной думалось легче. Что там из заговоров? На разрыв. Нет, еще разорвет с грохотом, неудобно выйдет.

Она осторожно поставила секиру, которая категорически не желала расставаться с Оленькиными руками.

— Ненадолго. Мне просто освободить надо. Для битвы. А то какая героическая битва без воинов?

Аргумент секира поняла и приняла. Оленька же пошевелила пальцами…

…надо успокоить сердце.

И сосредоточиться.

Выбросить из головы сомнения. И тот факт, что маменька полагает наговоры пустым занятием. Что нужны они лишь тем, кто не способен напрямую оперировать собственной силой.

Оленька не способна.

Пускай.

— Мать сыра земля, ты мать всякому железу… — слова вновь же потекли легко, сами всплывая в памяти, и пальцы зашевелились, выпрядая пряжу из тонких нитей силы. — А ты, железо, поди в мать сыру-землю…

Нити лились.

Нити вились. Нити потянулись к секире.

— Нет, — Оленька остановила их и, смяв в клубок, поднесла его к отверстию в стене. — Туда иди… как рожь на полях зреет, так ржа железо точит…

Она отпустила заклятье и то упало, оплело железные путы, а потом вдруг потянулось, поползло, выпуская гибкие плети, словно побеги.

Мамочки…

— Ну ты… Верещагина, — Важен поднялся и тряхнул гривой. — Даешь… а разбудить их сумеешь?

— Н-не знаю, — Оленька дрожала. Она… она видела сотворенное заговором заклятье, которое никуда-то не делось, не рассыпалось, сожрав Важеновы оковы. Напротив, оно окрепло и… и теперь питалось иным железом, которого в пещере, кажется, имелось изрядно.

И…

И она ошиблась?

Выходит, что так… как остановить? Да и надо ли останавливать?

Олег очнулся, когда его потянули.

Куда?

Зачем?

Он хотел было выругаться, но вовремя себя одернул, заставил расслабиться, даже всхрапнул, что, правда, получилось совершенно случайно.

— Ишь, дрыхнут, — за храп наградили пинком под ребра. — А нам тут возись с ними. Не мог позже?

— Сам знаешь, велено было действовать тихо. А мужик, видно, тертый, глазастый. Как бы бузить не начал.

— Окоротили бы… ты тоже не стой.

— Чего? Я свою работу сделал. Вон… все, кто с метками. А вы таскайте.

Олег подумал, что, если жив останется, самолично этому уроду шею свернет. С метками…

— Может, их того… на всякий случай? — поинтересовался кто-то.

— Чем?

— Ну… не знаю.

— Стяжка есть…

И Олега перевернули на живот. Руки дернули, заломили, и пришлось сделать над собой усилие, чтобы не сопротивляться. Сейчас все одно бесполезно. Дадут прикладом по башке и все, если вовсе… знать бы, во что он ввязался.

И когда.

Что вообще за хрень в этих Лопушках творится? Да чтоб он еще раз без охраны в провинцию сунулся!

Руки стянули и жестко.

— Не передави, — сказал кто-то.

— Да ладно, можно подумать, он жаловаться станет. Если и станет, то богине… чай послушает, — хохотнули в ответ.

И вновь перевернули.

— Что тут творится? — этот голос заставил Олега замереть. Был он холодным. Властным. Так разговаривает человек, который уверен в своей силе. — Почему разгрузка остановлена? И аккуратней, не повредите материал.

Олега подняли.

Понесли куда-то. Не его одного. Он подумал было открыть глаза, но после отказался от идеи. Тот, кто наблюдал за процессом — а человек определенно не ушел, — мог и заметить.

Он был магом.

Теперь Олег это… не видел, скорее ощущал, как и остальных. Именно на ощущениях он и сосредоточился. Вот двое, что несут его. Тот, который держит под мышки, обыкновенный человек, болезный ко всему, будто тьмою тронутый. И тьма эта видится Олегу этакой плесенью. Второй одарен, но силы мало, на самом донышке, а вот плесени, напротив, много. Насквозь ею пророс.

— Куда их?

— На нулевой уровень… сейчас наш их рассортирует в порядке очередности.

Пугало не столько то, что его, Олега Красноцветова, еще недавно полагавшего себя почти неуязвимым, вот так куда-то тащили, сколько то, что тащили не только его.

Людей в машине было…

Инга!

Стоило подумать, и он ощутил её. И не только её. Будто искра в облаке солнечного света укрылась. Облаке теплом, живом. И как Олег прежде не замечал этого тепла?

Проклятье… а ведь за ним приехала! Осталась бы дома, не попала бы. И он дотянулся до этой силы, хотел успокоить, да только едва не задохнулся от жара.

— Дергается, падла, — его уронили и снова пнули.

— Спокойней. Испортите материал, займете его место, — произнес кто-то.

Темный человек.

Вот насквозь темный. И тьма эта испугала бы того, другого Олега, но у нынешнего был свет. И тепло. И… Ксения тут же, рядом лежит.

Живая.

Инга тоже живая… Ирина Владимировна? И она здесь. И та соседка её, которая держит оборот. И, в отличие от прочих, она тоже в сознании.

Конечно. Оборотни ведь немного иначе устроены.

Тише.

Олег не знал, поймут ли его. Он… он вообще плохо понимал, что с ним происходит. Но женщина расслабилась. А до него донеслось лишь укоризненное молчание: мол, сразу было понятно, что чужаки.

С чужаками разговор короткий.

— Кладите его сюда…

Тот же голос. И… не нравится Олегу ни голос этот, ни человек.

— Пойдет в первой партии… носить будете по одному.

— Одежду сымать?

— Мне все равно.

— Да угомонись ты, Пищарь, еще с одежей возиться…

— Мало ли, вдруг да… глянь, девки какие… попользовать бы…

— Смотри, чтоб тебя потом не попользовали.

— Да ладно, магик сейчас того, готовиться уйдет, а туточки никого. Неужели не хочешь?

Олег кулаки сжал, решив, что путы там или нет, но обидеть своих женщин он не позволит. И сквозь полусон донеслось одобрительное ворчание медведицы.

— Угомонись, сказал. Тебе что, самому на алтарь захотелось? Господин не шутил.

— Да… ладно тебе.

Выстрел прозвучал на диво тихо.

— Дали же боги идиота в напарники, — проворчал тот, что остался в живых.

— Что у вас тут творится?

— Да так… естественный отбор.

Тот, другой, хмыкнул.

— Приберись тут потом. А ведь я говорил, что с людьми работать надо, а не набирать кого ни попадя… — это ворчание донеслось уже издали.

Затем раздался вздох.

И такой вот звук, будто кого-то волокли.

— Вот-вот… понаберут кого ни попадя, потом таскай их, — проворчал оставшийся в живых охранник. — Идиоты кругом…

Стало тихо.

Настолько тихо, что Олег услышал, как бьется собственное сердце. Потом подумал, что этому сердцу недолго осталось, что, куда бы их ни притащили, живыми не выбраться.

Что…

…охранник убрался.

И Олег пошевелил пальцами. А хорошо связали. Крепко.

— Сюда ползи, ведьмак, — раздалось со стороны. — Ишь… ир-р-роды!

Олег перекатился, но как-то неудачно, так, что плечо полоснуло болью. Зато получилось на колени встать. И он пополз, опасаясь лишь того, что не успеет.

Успел.

Добрался.

И женщина, почти сменившая обличье, сказала:

— На них не злись. Охрана. Делают, чего велено. За что и поплатятся. В таких делах свидетелей не оставляют.

Темный коготь пролез между кожей и пластиковой струной, стянувшей руки. А потом струна ослабла.

— Надо… людей выводить, — Олег с наслаждением потер запястье, на котором проступила красная линия. — Я… останусь, а вы… вы ведь знаете местные леса? Выведете?

Она кивнула.

И потянула руки в стороны. Стяжка, которой перехватили запястья старухи, лопнула.

— Только поспешить надо, — Олег огляделся.

Где бы они ни находились, место это было донельзя странным. Будто пещера темная, стены то ли исписаны, то ли изрезаны. Из освещения — пара факелов, закрепленных у самого потолка.

Горят.

Чадят. Выедают воздух.

Старуха, которую уже старухой назвать и язык не поворачивался, склонилась над Ингой. Потянула. Заворчала:

— Ишь ты… надо же… не думала, что повидаю этакое чудо. А ты, ведьмачок, чаруй…

— Что чаровать?

— Мне откудова знать-то? Я ж не ведьмак. Давай, твори тропу, чтоб свои пришли, а чужие не сумели.

Ага… легко сказать. Да только… какой из Олега ведьмак? Не ведьмак, название одно… но если другого шанса нет, то… то он должен.

И сумеет.

Не было такого, чтобы Олег Красноцветов чего-то да не сумел.

Глава 50 В которой настоящее встречается с прошлым

Ромашковый чай хорошо успокаивает. Особенно если его выплеснуть кому-нибудь в рожу.

Жизненный совет

Если падать в Бездну, то рано или поздно поймешь, что любое падение по сути своей — полет. Так и здесь. Я раскинула руки, и те превратились в крылья.

Черные.

Какие еще могут быть крылья у некроманта?

Женщина-некромант… глупость несусветная! То есть, они, конечно, встречаются и даже обучение проходят, но… но это редкость! Некромантия противна самой женской сути. А я вот… меня вот… угораздило.

Везет же тебе, Маруся.

Я так думала, пока летела.

А потом еще подумала, что тьма моя слишком давно меня ждала. И мне без неё тоже было плохо. Маятно. Хорошее слово. Как раз точно описывает мое состояние.

Ма-ят-но.

Когда в душе разлад и на сердце тоже.

Нет, я не обижалась на матушку. И на отца. Я его знать не знала, а стоит ли обижаться на незнакомого человека? То-то и оно. А матушка… я найду тех, кто её убил.

Тьма поможет.

И она согласилась, окутала меня теплым облаком. Моя… и стоило бояться? То-то же. Теперь я не боюсь. Волнуюсь, как волнуются перед грядущей встречей с давним другом.

Больше чем другом.

И от волнения меня пробирает дрожь, которая распространяется на крылья, и… и мне не дают упасть.

— Тише, Маруся, — меня подхватывают, и оказывается, что чужие крылья тоже могут держаться на моей тьме. Эти крылья огромны и сильны. Их хватит, чтобы поднять в воздух двоих. — Сосредоточься.

— На чем?

— На чем хочешь. Это твоя сила. И тебе надо её собрать.

Всю? Всю-всю до капли? Ведро опрокидывается, вода разливается. Бабушка, я не специально. Но бабушка не слышит. Бабушка занята. Она сидит в центре комнаты, на домотканом половичке, вокруг которого раскладывает травы.

…белая полынь. Её хранят в особой плетеной корзинке, под кроватью. И трогать эту корзинку запрещено строго-настрого.

Я хватаю тряпку, спешу убрать воду, пока бабушка занята. Не то чтобы ругаться станет, но мне до крайности неловко. Неуклюжая я.

— Брось, детонька, — говорит бабушка, поднимая полупрозрачную веточку. — Иди сюда, садись.

Память.

Тетушка говорила, что обряд проводился… да вот пока я жила с нею, он и проводился, но ничего не помню! А потом? Когда уехала? Я ведь возвращалась на каникулы. И даже потом, работая, тоже возвращалась?

— Возьми, — бабушка растирает ветку пальцами, и полынная труха сыплется в ладони. — Закрой глаза.

— Зачем?

Она лишь качает головой.

Ягоды омелы, белые, маслянистые. Раздавишь такую, и потянется она соплей. Омелу не люблю. Паразит. Но следует признать, что сама по себе омела очень полезное растение.

— Надо, дорогая. Садись. Закрой глаза.

Я подчиняюсь.

И липкий сок омелы касается моего лба.

Бабушка рисует знаки…

…память.

Память — это сложно. Запутано. Бабушку помню. А маму… маму я не помню! И паника вновь накрывает меня с головой. Крылья подламываются, но мне опять не дают упасть.

— Тише…

— Я просто…

…мама закрывает глаза ладошкой, спасаясь от солнечного зайчика. Я смеюсь. У меня в руках круглое зеркальце, и я ловлю свет.

Это… смешно?

— Хватит, Маруся… — мама подхватывает меня на руки и кружит. — А ты тяжелой стала! Большой такой…

Она касается теплыми губами щеки и только потом меня отпускает.

— Собирай вещи, — говорит она. — Нам пора ехать.

И я бегу вприпрыжку. Я счастлива! Мама заберет меня к себе. И мы будем жить вдвоем! Только вдвоем! Она обещала. Давно, правда, но я ждала. И вот мама готова исполнить свое обещание.

У меня сумка.

Я пытаюсь понять, что именно надо сложить. Нет, бабушка уже положила и майки, и трусы, и даже платье, которое не новое, но для дома сойдет. А я смотрю и… почему-то страшно.

Почему?

Я ведь так хотела уехать с мамой. И уеду. А бабушка? Что с нею будет? Она останется совсем-совсем одна? И от этого тоже грустно. Я сажусь на кровать, прижимая сумку к себе.

— Аленушка, ты уверена? — бабушкин голос доносится из-за расшитых шторок, что отделяют одну комнату от другой. — Может, не стоит торопиться?

— Мама, выхода особо нет, ты же видишь, что с ней происходит! Это… это неправильно!

— Просто сила.

— О да… темная сила! Вчера она на кладбище ушла.

Я?

Не помню.

— Сколько раз ты её забирала оттуда? А эта проклятая усадьба. Её туда тянет. Нам удалось перехватить, но это не может продолжаться вечно!

— Просто сила зовет.

— Именно! А не станет силы, тогда она будет нормальной.

— Не будет, — жестко сказала бабушка, и у меня руки задрожали. — Твоя дочь уже нормальна. Для некроманта.

Некроманта? Это… это я, да? Но я ведь… про некромантов я слышала. Нам в школе рассказывали. А потом еще Петька, у которого отец в городе и некроманту служит. Настоящему. У него дом на костях стоит, а вместо светильников — черепа человеческие. И из глаз их колдовской зеленый свет бьет.

Петька клялся, что все так и есть.

И еще, что будто бы тот некромант силу в жабах черпает. Их ему на каждый обед несут. Сырыми. Сырыми и глотает.

Гадость какая!

И это выходит, что мне…

…сколько мне было тогда? Сознание вновь расслаивается, я вижу себя со стороны, растерянного ребенка, которому позволили подслушать разговор. А что именно позволили, тут у меня-взрослой сомнений нет. Они ведь могли закрыться.

Мама забыла.

Бабушка…

— Тебе бы найти учителя.

— Кого?

— Кого-нибудь. Неужели так сложно? Хочешь, я средь своих поспрошаю.

— Её заберут, — теперь в голосе матушки звучала обреченность. — Ты не понимаешь…

— Объясни.

— Старик заберет её. И выпьет. Он… он давно ищет себе преемника… только… он сына выпил. Тот был одаренным. Некромантом. А потом перестал. Силу всю вытянули. Вот и сломался. Когда мы еще… начали встречаться, уже тогда от некроманта почти и не осталось ничего. Теперь и вовсе. Я не узнала его даже. Но он не стал бы врать.

— Думаешь?

— Зачем ему? Я ведь ничего не просила. Я… просто посоветоваться. Учителя… ведь, если сам некромант, мог бы сказать. А он… он говорит, что старик одержим вечной жизнью. Что если узнает про Марусю, то в жизни не оставит нас в покое. Выдвинет претензию. Признает. Заберет. И… погубит.

— В тебе говорит страх.

— А ты не боишься, мама?

— Чего?

— Их… они… не люди. Уже не люди. Я много повидала. Была наивной дурочкой, но… понимаешь, для таких, как они, закон не писан. И ни один суд не встанет на нашу сторону. А если вдруг и случится чудо, то… плевать они хотели на решение суда. Нет, это… это единственный способ. Он запечатает силу. И та уснет.

— Как надолго?

— Не важно. Но лет десять он точно обещал. А там… Маруся станет старше. И тогда сможет сама выбирать… или вообще… её не заберут!

— Тише.

— Я… мы вернемся завтра.

— Ты веришь этому человеку?

— Что мне остается делать? Он… он назвал цену. И у меня есть, чем заплатить.

— Эти драгоценности…

— Знаю, мама. Я… я их отдам. Честно! Но сперва позабочусь о дочери.

…драгоценности.

Крылья крепнут, а тьма под ними уже не кажется такой надежной. Она смеется, грозит уронить. Нет. Я не позволю. И уже сама требую:

— Показывай!

Память крови? Есть такая. Но память силы надежнее. И пусть та дремала, но теперь-то очнулась. И я имею право знать правду.

Я имею право знать!

Мне страшно.

Я никогда-то не бывала в городе прежде. Мы ехали всю ночь, и сперва было интересно, а потом скучно. Еще и воняло. По вагону ходили какие-то люди. Кто-то даже пел заунывным голосом. Но к поезду я привыкла. А город закружил, захлестнул толпой. И я вцепилась в мамину руку.

Она же не посмотрела на меня.

Она кого-то искала в толпе взглядом. Потом вздохнула и сказала:

— Идем.

И потянула меня сквозь этих людей, которые маму пропускали, а меня будто и не видели. Я пыталась не отстать, но не успевала. И от расстройства заплакала. Почему-то мой плач подействовал на людей странно, они вдруг схлынули, а мама… мама остановилась.

Обернулась.

И лицо её сделалось страшным.

— Маруся, прекрати! — крикнула она. А я расплакалась еще сильнее. Слишком много было всего вокруг. Слишком…

— Маруся, успокойся, — мама прижала меня к себе. — Все хорошо… хочешь, мороженое купим?

— Я пить хочу!

— И пить купим.

Дальше воспоминания были мятыми. Кафе какое-то. И сладкая вода. Мороженое. Булочка. Мама купила много всего, но столько в меня не лезло.

Машина.

Такси.

Мы ехали и ехали. И я смотрела в окно на проплывающие мимо улицы, на людей, на всех и сразу. Потом… дом. Темный. Грязный. И мы поднимаемся по крутой лестнице. В этом доме плохо пахнет, но я уже не жалуюсь. Я готова терпеть вонь, лишь бы остаться с мамой. И только крепче цепляюсь за руку её.

…где это мы были? Адреса детская память то ли не удержала, то ли просто не обратила внимания на буквы. Читать я училась позже.

Квартира.

На звонок открывают сразу. И вид мужчины, что застыл в дверном проеме, приводит меня в ужас. Он выглядит огромным.

…обыкновенный. Я могу смотреть на него взрослой. И удивляться тому, что вижу. Мятая рубашка, украшенная россыпью мелких пятен. Грязные штаны. И босые ноги.

Волосы взъерошены.

Он был красив. Когда-то. И, наверное, красота в нем привлекла. Или сила? Сила ощущается, точнее остатки её.

— А… ты…

— Ты обещал встретить!

— Не заводись, — он отвернулся. — Заходи…

— Маруся…

— Давай без этих сантиментов. У меня уже есть один щенок, хватит, чтобы долг перед родом зачли, — он ступал осторожно, сомневаясь в самой своей способности ходить. Ноги шаркали по грязному полу. — Принесла?

— Принесла, — матушка отвела меня в зал. Правда, здесь не было ни роскошной лаковой стенки, как у бабушки, ни даже дивана. Пустая комната с серыми обоями и грязным столом. На нем-то и полыхнули алым пламенем рубины.

— Надо же… не соврала, — человек произнес это равнодушно.

— Я, в отличие от тебя, не лгу!

— Было бы чем гордиться… дура ты. Дурой жила, дурой и помрешь. Ладно, сажай её на стол.

— Сюда?

— Ты еще один видишь?

— Но… ты собираешься делать это здесь?!

— А ты чего ждала? — он некрасиво осклабился. — Родовой усыпальницы? Или ритуального зала? Оно, конечно, можно… старик свежую кровь очень жалует…

Он поднял браслет.

…отец?

Вот это человекообразное существо мой отец? Я, маленькая, почти ничего не понимала. К счастью. Я, взрослая, пребывала в искреннем удивлении. Что такого мама нашла в этом уроде?

— Все просто, — смилостивился он, погладив камни. — Это даже не обряд. Это право рода.

И меня посадили на стол. Я не хотела. Я опять испугалась и захныкала, от голоса этого человек поморщился.

— И вправду сильна. В общем так, слово я сдержу…

— Еще бы, — сказала мама в сторону.

…стало быть, она подстраховалась? Чем? Клятву взяла? И хорошо, не будь клятвы, он бы обманул.

— Но это не выход, — он словно и не заметил оговорки. — Девка сильна. И с годами будет становиться только сильнее… вот старик…

Он хихикнул.

— Сила будет пробовать её на прочность. И учить её все одно надо, сила рано или поздно, но пробьется. Так что подумай. Я бы мог. Не бесплатно, конечно… но, помнится, к этому браслету пара быть должна.

Мама кивнула.

— Вот и отлично. Принесешь и договоримся. Под клятву, само собою… раз ты так клятвы жалуешь.

Мне хочется кричать. Нельзя верить! Не ему, не этому человеку с пустыми глазами. Где он сейчас? Что с ним стало?

Но тяжелая ладонь ложится на голову.

— Глаза закрой, — приказывает он. И я подчиняюсь.

Страшно.

И еще больно. Я бы точно закричала, если бы не этот человек. Он ждал крика, а потому я лишь покрепче стиснула зубы. А он что-то делал, там, внутри меня, отчего становилось дурно.

Очнулась я уже в другой комнате, еще более грязной, чем та, первая. Здесь и пахло хуже. И обои висели клочьями, словно старая шкура. В углу высилась груда коробок, а в них ползали тараканы.

— Как ты, милая?

Я лежала на диване. И мама гладила голову. Голова болела неимоверно. И хотелось одного — спать. Наверное, я и заснула, потому что в себя пришла уже в поезде.

И потом — в бабушкином доме. И даже нисколько не огорчилась, когда мама сказала, что должна уехать. Она всегда уезжала, и пускай. Я больше не хотела в город.

— Это пройдет, — я снова слышала чужой разговор. — Он сказал, что слабость — это нормально, что… он обещал её научить.

— Ничего хорошего из этого не будет. Вернула бы ты драгоценности.

— Кому?! Боги, мама, не начинай снова… пусть не он, тут ты права. Я найду другого учителя. Маруся поправится, и мы уедем.

— Куда?

— Не знаю… подальше. Может, на Север. Там всегда специалисты нужны. А я хороший специалист. Будем жить вдвоем. Давно нужно было… ты пока присмотри, а я… я с делами разберусь. Только Кулечке не говори, хорошо? Переживать станет. А ей сейчас и без того непросто.

— Что, рассказала?

— Рассказала.

— И что рассказала?

— Мама… это… прости, но…

— Глупые вы, — вздохнула бабушка. — От судьбы бегать… скажи, что дома ей всегда рады. Что бы у нее там ни получилось. Хорошо бы, чтобы получилось, но… тут уж дело такое. Камни не дадут.

— Ты про…

— Них.

— И почему тогда ты тоже… не отдала?

— Хотела, но… сестре обещала, что тебя не обижу. А они, как ни крути, твое наследство. И тебе решать.

— Я… отнесу их на алтарь. Отдам. Потом. Позже. Они ведь дорогие. Я знаю. И если продать, то… хватит и на переезд, и на квартиру там. И на учебу. Я… я хочу лишь, чтобы моя дочь, чтобы она ни в чем ни нуждалась.

Почему-то мне представилось, как бабушка укоризненно головой качает.

— Думаю… мне бы неделю, может, две, и я вернусь. Только не говори, ладно? Если станете отговаривать, то… то отговорите. А я вот прямо чувствую, что надо уезжать.

Не успела.

Это знаю я, нынешняя, но я тогдашняя просто закрыла глаза. Мне было так… плохо.

…взмах.

Выше.

И тьма обнимает, утешая, нашептывая, что уж теперь-то мы вместе, что…

…вода льется по лицу, по лбу, унося жар. И я открываю глаза.

— Тише, девонька…

Над головой гремят листья дуба. Зеленые какие. Смотреть на них больно.

— Что скажешь?

— А что тут скажешь, — вздыхает кто-то, и я не сразу узнаю тетку Василису, до того молодой она кажется. И красивой. Линка на неё похожа, но все одно другая. — Бестолочь…

— Кто?

— Оба. Разве ж можно так, намертво, силу закрывать? Она ж все одно прибывает, наполняет тело, а выхода нет.

— И что делать?

У тетки Василины круги под глазами, отчего глаза эти кажутся огромными. И черными, что бездна. Я… я дружу с Линкой, она тихая и не любит со двора уходить. Будто у нас заблудиться можно. А еще я обещала её в лес сводить, на поляну, куда лось приходит.

Я ему соль таскаю.

Он старый и больной, и рога у него огромные. И на таких рогах мы вдвоем уместились бы, а еще для Ксюхи местечко бы осталось.

— То и делать. На кровь заперто, кровью и отворим. Попробую со своей связать, а там, чай, Она поможет… силу и вправду придержать надо бы. Много её. Ребенку не управиться. Сделаем так, чтобы уходило к… тому, что под водой укрыто. Не самый лучший вариант, конечно, но другого я не вижу. Артефакт на кровь завязан, стало быть, откликнется.

Озеро.

Я только моргнула, и вот уже стою на берегу, над самою гладью черной, смотрюсь в неё и вижу себя, исхудавшую, бледную, что тень. И бабушку за спиной, а еще тетку Василису в алом облачении, которое и красивое, и страшною её делает.

Но страшно мне не было.

— Протяни руку, — попросила она. И я послушно вытянула.

Вода была ровной.

И черной.

Страсть до чего хотелось потрогать её.

— Можешь закрыть глаза. Я порежу тебе руку, помнишь, мы говорили?

Не помню. Но та, другая, я кивнула. Стало быть, в отличие от меня, она как раз-то и помнит.

— Хорошо. И тогда твоя кровь упадет в воду. Так надо, чтобы тебе стало легче.

Легче?

Да, я ведь болею. Давно. Давно? Кажется… трава уже желтеть стала, значит, на улице осень, а я помню еще лето. И выходит, что я пропустила, когда эта самая осень и произошла.

Я не стала закрывать глаз или отворачиваться.

И больно не было.

Совсем.

Только темная капля, почти такая же черная, как вода, сорвалась с запястья и устремилась к бочагу. И от прикосновения её по водяной глади побежали круги.

Круги разрастались.

И в какой-то момент сам бочаг задрожал, показалось даже, что он выплеснется, но…

— Все, — сказала тетка Василина. — Что могли, то сделали. Но… чем больше будет она силы давать, тем… то, что там лежит, оно еще не проснулось. Но это лишь вопрос времени.

И выходит…

Выходит, время вышло?

Наверное. Не знаю.

Не…

Могу знать.

А что я могу?

Сложить проклятые крылья тьмы и руку протянуть, чтобы забрать то, что принадлежало мне.

Глава 51 О божественном и обыкновенном

Во время катастроф женщин и детей эвакуируют первыми, чтобы в тишине спокойно подумать над решением проблемы.

…из одного неосторожного интервью

Инге было жарко.

Невыносимо жарко, как бывало только в самый разгар лета, когда от солнца не спасали ни блокировка на окнах, ни системы климат-контроля, ни стабилизирующие температуру артефакты. Правда, всем-то другим они помогали, а вот Инга каждый год маялась.

И теперь тоже.

Её просто-напросто распирало от жара, и потому, чтобы не сгореть, она очнулась. И не поняла, где находится.

Что вообще произошло.

Они ведь… деревня была. А до того дорога. И поле. Озеро. Потом уже деревня. Олег. Разговор, который прошел куда легче, чем Инга себе это представляла.

Решение её.

И… эвакуация.

Она поморщилась. Грузовик? Был грузовик. И девочка та, что помогла забраться. Борта высокие, Инга не привыкла к подобному…

…но где она?

Место на пещеру похоже. Освещено слабо, но не сказать, чтобы вовсе уж тьма непроглядная. Глаза к этому сумраку привыкли довольно быстро. А еще Инга поняла, что лежит на полу.

На камне.

И лежать до жути неудобно. Рука затекла, и бок болит. Но главное… нет, с ребенком все в порядке. И можно выдохнуть. А еще вытащить руку, вот так, осторожно, стараясь не привлекать к себе внимания. Чьего? Этого Инга не знала, но знала точно, что это внимание напрочь лишнее.

Она заставила себя дышать спокойно, а когда рядом прошел человек, и вовсе замерла. Проклятье… где бы она ни была, это место Инге категорически не нравилось. Она прислушалась.

Люди.

Тот, что прошел, повернул обратно. Идет спокойно, как человек, точно знающий, куда и зачем… охранник? Кого он охраняет? Их? Эвакуация… чем бы это ни было, но точно не эвакуацией.

— Как тут?

— Спят, — отозвался охранник. — Долго еще?

— Наш умник утверждает, что часов пару…

Это он зря. Хотя… Инга всегда-то была почти невосприимчива к зельям. Она старалась дышать медленно и спокойно, не выделяясь среди прочих.

Прочих?

Рядом, кажется, лежала та девушка, в которую влюбился Красноцветов. И мелькнула нехорошая мыслишка, что сейчас донельзя удобный момент избавиться от этой вот… молодой и красивой.

Везучей.

Ингу никто и никогда не любил так, да и вряд ли полюбит, но…

Нет уж, хватит с неё. И Инга, осторожно выпрямив руку — связать их не связали, верно, решив, что опасности женщины не представляют, — дотянулась до прохладной кожи. И с радостью эту прохладу впитала.

Так.

Спокойно.

Теперь надо дождаться, когда охранник отойдет. Ведьма… дар у Инги слабый, почти неопределяемый, но и к лучшему. Что-то подсказывало, что любой мало-мальски значимый всплеск силы засекут. И тогда сонным туманом дело не обойдется.

А ей надо… знать бы еще, что ей надо.

Инга послала осторожный импульс. А потом, сосредоточившись… как бабушка учила? Сила не вовне, сила внутри, и Инга сама лишь не желает ей пробуждения.

Не желала.

А теперь пожелала, потому что… потому что если сила эта не очнется, то плохо будет всем. Но та отозвалась легко и сразу, будто только этого и ждала.

Может, и ждала.

Но…

…отец тоже ждал. И держал Ингу подле себя, надеясь на пробуждение. И водил по целителям, по центрам, требовал обследовать. Её и обследовали, раз за разом убеждаясь, что ведьма она до крайности слабая.

Ведьма, может, и слабая, а вот жрица…

…она вернется домой.

И до рассвета выйдет на тот заповедный луг, куда водила её бабушка. И поклонится солнцу, и зачерпнет горсти света, столько, сколько сумеет удержать. А потом, когда держать станет невмочно, просто позволит силе выплеснуться.

Потом.

Если выживет.

Девочка под рукой дернулась и резко вдохнула. Инга поспешно закрыла ей рот ладонью.

— Тише, — шепнула она на самое ухо. — Не привлекай внимания.

Девочка кивнула.

Поняла?

Хорошо… и где остальные? Шаги охранника раздались в другом конце пещеры. А она немаленькая и… и зачем их привезли? Вряд ли затем, чтобы ордена с медалями вручить. А стало быть, надо убираться.

Вот только как?

— Мы… где? — тихо-тихо спросила девочка.

Ксения.

Так её зовут. Красивое имя. Мягкое. Собственное Инге не очень нравилось, может, потому что отец выбирал? Он ей постоянно напоминал, что все, что в ней есть хорошего, — только имя. И то его стараниями.

— Понятия не имею, — честно ответила Инга, перевернувшись на живот.

И замерла.

Услышат?

Нет. И охранника не ощущается. Вышел? Скорее всего.

— Это… — в полумраке глаза Ксении блеснули белым. — Нехорошее место. Темное.

— Темное, — согласилась Инга, выдыхая жар.

…а ведь бабушка еще когда предупреждала, что шила в мешке не утаишь. Силу, выходит, тоже. Но… если не получается утаить, то, возможно, выйдет использовать?

Инга огляделась.

Выбраться потихоньку? Пещера казалась довольно большой, и если и имелись выходы из неё, то Инга их не видела. Только тот, который ушел к охраннику.

Охранник явно не один.

Сколько?

Сколько военных было в машине? А в другой, которая увезла людей в город? Если увезла. Если в город. По спине поползли струйки пота. Во что бы они ни ввязались, ясно одно: живыми не выпустят. Стало быть… думай, Инга.

Думать у тебя всегда получалось.

— Что ты можешь? — спросила она тихо, отчаянно прислушиваясь к тому, что происходило вокруг. Но ничего-то иного, кроме тихого равномерного дыхания не слышала.

— Я?

— Ты дочь водяницы, правильно? Значит, и силу должна унаследовать. Какую-то. Что ты можешь?

— Воду слышать. Открыть родник. Или закрыть. Поднять реку. Или вот отвести. Привести… играть еще умею. На арфе.

— Очень полезно, — не удержалась Инга.

А Ксения вздохнула и тихо-тихо спросила:

— Ты меня ненавидишь?

— Тебя?

— Я ведь… и Олег… и я не буду претендовать.

— Ну и дура.

— Почему? — а вот теперь девочка обиделась.

— Потому что, если не претендовать на свое, оно быстро станет чужим. И вообще в этой жизни за свое надо и когтями, и зубами, и…

Она замолчала и сжала прохладную руку.

Думай… про личное и потом поговорить можно, главное, чтобы это «потом» вообще было.

Итак, уйти заметно не получится. А если не получается незаметно, надо делать заметно. Но так, чтобы получилось точно…

…свет внутри горел.

Свет и вода.

Вода… но как использовать? Или… погодить пока. Красноцветов! Возможно, он сообразит, но…

…от прикосновения к ноге Инга едва не заорала. Благо, хватило выдержки.

— Тихо! — сказал сумрак знакомым голосом. — Вы как?

— Живы пока, — мрачно ответила Инга. И Красноцветов не разочаровал:

— Пока.

Он подполз поближе.

— Кто еще тут? — спросила Ксения.

— Ирина Владимировна, и соседка её… остальных не знаю.

— С даром они, — Инга, наконец, поняла, что общего в людях, её окружающих. — И… ты?

— Ведьмак я. Вышло так.

— Ясно…

…многое стало понятным, но проще ли… с другой стороны в нынешней ситуации лучше быть с ведьмаком, чем без него.

— Правда, я ничего не умею, — поспешил добавить Красноцветов.

— Вот и научишься, — Инга закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Получалось откровенно плохо, но… раздались шаги, и все замолчали. Охранник прошелся вдоль пещеры, остановился у противоположного её края, чтобы развернуться. Он замер ненадолго…

…всматривается.

Пытается понять, что не так. Он опытный. На такое дело иного не взяли бы. И… и он пока ощущает неладное. Шкурой. А может, ему просто не по вкусу место это?

Камень.

Подземелье.

Факелы… кто в современном мире использует факелы? А с другой стороны, пламя — младший брат огня. И когда Инга позвала, огонь откликнулся.

Сразу.

Надо было уезжать и… и, может, вдвоем с бабушкой они бы нашли способ. Сумели бы…

…пламя почти гаснет, и пещера погружается во тьму.

А где-то далеко раздается протяжный всхлип, будто кто-то вот-вот расплачется. Звук этот высокий, дерущий по нервам, и Ингу до самого сердца пробивает, охранник же резко оборачивается. Но за его спиной никого нет. Стена да и только.

— Твою ж… — он добавляет пару слов покрепче. А после и вовсе осеняет себя Знаком Воина. Зря. То, в чем он участвует, к войне не относится. А потому вместо успокоения Знак лишь усиливает беспокойство.

И охранник отступает.

Он заставляет себя идти медленно, то и дело останавливаясь, но все равно отступает. И уже там, у прохода, ускоряет шаг.

Хорошо.

В ближайшее время не вернется.

— Это… вы? — уточнил Красноцветов.

— Факелы, — Инга села. В конце концов, не в её положении на камнях разлеживаться. Этак и простудиться можно.

— Вода… здесь река неподалеку, — Ксения оперлась на протянутую руку и тоже села. — Что… делать?

— Знать бы, сколько их.

— С оружием? Дюжина наберется, — эта женщина просто возникла из темноты. И в лице её оставалось мало человеческого. — От них железом разит.

Теперь, скинув обличье старушки, она была страшна.

— Вы…

— Особый отдел, — она тряхнула седыми волосами, которые превратились в густую медвежью шерсть. — Сигнал подала, но… куда уйдет — тоже вопрос. Быстро помощи ждать тоже не след.

Она пошевелила нижнею тяжелой челюстью, которая вытянулась, впрочем, как и верхняя, будто пережевывая вопрос.

— Надобно людей выводить.

— А дадут? — усмехнулся Красноцветов.

— Нет.

— Да и куда выводить, — Инга вот совершенно не представляла, куда идти.

— Кто тут еще? — Красноцветов тоже сел, верно, решив, что дальше притворяться мертвым смысла особого нет.

— Не знаю…

— Я знаю, — Ксения закрыла глаза. — Дядька Свят… вода его помнит. И другие, кого он повел…

— Повел и, стало быть, не довел. Вот ведь… — старушкам не положено выражаться подобным образом, даже если они медведицы. — И где они?

— Тут, но… у воды… вода, она иначе все видит. Понимаете?

Все кивнули, хотя вряд ли кто-то и вправду понимал.

— А твоя вода… — мысль, что пришла в голову Инге, шла в разрезе с классическими представлениями о магии. — Она… сможет кое-что передать? Оборотням? Если она их видит, то…

— Здесь река рядом, и камень, он ведь тоже не совсем плотный, а вода, она и пар…

— Сможет?

— Не знаю. Думаю. А что?

— Силу, — Инга выдохнула свет, которого внутри было слишком много, в подставленные лодочкой ладони.

— Надо же… — медведица покачала тяжелой головой. — Темных видела, а чтобы светлую…

Инга отвернулась.

Светлая?

Да какая она светлая… пряталась, интриговала. Чуть человека не убила. И убила бы, если бы вдруг не… не изменилась? Нет, она не светлая. Она обыкновенная.

А сила растворилась в крупной капле.

Капля ушла в камень.

И…

— И дальше что?

— Погодим, — осклабилась медведица, подвигаясь ближе. — Вы, девоньки, давайте под бок, не хватало, чтобы озябли.

Она потянулась, и по всему телу прошла дрожь изменения. Инга про такое слышала, да и кто не слышал-то, но слышать одно, а оказаться рядом с огромным зверем — совсем другое. Но шерсть, изрядно побитая сединой, была густой и теплой.

— Если получится, — голос медведицы теперь звучал низко и гулко. — То им вскорости крепко не до нас станет.

Инга на это очень надеялась.

Васятка огляделся.

Темно.

Вот как в заднице… про задницу он подслушал, тогда смешным показалось. А теперь пришло понимание, что в полной он, Васятка, заднице.

Мама расстроится.

Если узнает.

И Маруся тоже. Стало быть, надо выбираться из этой вот задницы, где бы она ни находилась. Он ловко перевернулся на бок и только тогда заметил перо, которое так и сжимал в кулаке.

Не обманул Тимоха.

Или…

Васятка повертел головой.

Не-а, Тимохи нет… и все-таки… он же ж не просто так появился, похвастать. Похвастать, конечно, Тимоха любил, но на кой ему Васятку звать, когда он сам мог собрать все перья.

Подстава, стало быть.

Ну вот ему…

Васятка скрутил кукиш и перо убрал за пазуху. Тепленькое. А вот в темноте ему не нравится. Вот бы сделать так, чтобы все видать было и без пера. Только подумал, как сразу и посветлело. Ну не как днем, но все равно лучше, чем было. Васятка покрутил головой. Где он? В пещере будто бы какой… откудова тут пещеры? Он все вокруг облазил и, когда б пещеры имелись, знал бы.

Или это тайные?

Жуть до чего интересно. А рядом с ним люди спят. Много людей… Васятка подергал лежащего рядом человека за руку. Не шевелится. И тот, что дальше… а это же ж Тишка! И тоже спит. Чтоб Тишка да… он дернул его за ухо.

Не помогло.

И… кто тут еще? Никитка? Его Васятка знал. Никитка тоже из оборотней, все ходил, хвастал, что скоро полностью перекинется и тогда его в лес возьмут. Взяли, стало быть.

Васятка встал на четвереньки и быстро пополз дальше. Он переступал через тела, время от времени останавливаясь, чтобы подергать, то за волосы, то за уши, но без особой надежды. Оборотни спали.

Крепко.

И даже дядька Свят, который нашелся тут же. Рядом с ним Васятка надолго задержался. И так пытался разбудить, и этак, и… едва не расплакался от обиды.

— Малыш? — тень выросла за спиной. — Тихо. Не пугайся.

— Я не пугливый, — Васятка решил, что кричать не станет. И вообще… он ничего не боится, даже теней.

— Это хорошо. Я Важен. Из лагеря. Помнишь? Твоя сестра у нас готовит.

— Васятка, — сказал Васятка, разом успокоившись.

Ну, почти.

— Малыш, ты…

— Я не малыш!

— Хорошо, — согласился Важен. — Ты из местных?

— Ага.

— А где мы?

— Не знаю, — Васятка носом шмыгнул. — Я перо искать пошел. Тимоха позвал. Дома горели, а феникс тушил. А он сказал, что огня много было, и, значит, перья пороняет. Фениксы, они всегда так!

— Нашел?

— Ага, — Васятка вытащил перо из-за пазухи.

— Чудесно… даже очень. Оленька?

— Тут я, — донеслось из-за стены. — Извини, не получается пока… я пытаюсь, а…

— Тише, ты только не паникуй.

— Я не паникую, я…

— Тихо, — велел Важен и упал на пол, Васятку придавивши. Тот хотел было возмутиться, но услышал вдруг шаги. И застыл сам.

Не дурак.

Человек прошелся по пещере, чтобы остановиться рядом с дядькой Святогором. И пнул его. Вот скотина!

— Что, командир, свиделись? — спросил он, наклоняясь. — Для тебя нехорош был…

…что-то изменилось.

Сперва стало вдруг мокро-мокро, и даже тот нехороший человек — а пленных пинать неблагородно — чихнул. И проворчал… в общем, слова Васятка запомнил.

На будущее.

Главное, при мамке не сказать ненароком. Она, чуялось, не одобрила бы.

Только подумал, как от мокроты стало вдруг жарко. И жар этот до самых до печенок пробил. Небось, и в бане-то так не парило! Васятка рот раскрыл и задышал, силясь с жаром управиться.

Заворчал тот, который лежал на Васятке.

Заворчал и… шерстью покрылся.

Вовсе облик сменил. Васятка хотел удивиться, да не успел, потому как с пола взметнулась темная фигура. Захрипел охранник, а Васятку прижали к теплому боку.

— Тише…

Хрип стих.

И…

— Дядька Святогор! — пискнул Васятка, кинувшись к огромному зверю. — Вы проснулись…

— Выходит, — зверь тряхнул гривой. — Проснулся. Что тут… мать вашу… происходит.

И еще добавил пару слов из тех, которые Васятка запомнил. На будущее, само собою.

Глава 52 Где потерянное находится

Не стой, где попало, а то опять попадет.

Мудрое наставление

Я очнулась на берегу бочага. Точнее, того, что от этого бочага осталось. И вовсе он не бездонный. Так, будто чаша в земле. На дне чаши осталась темная лужица, но все одно не такая темная, как была. Просто вода.

Просто…

Я перевела взгляд на руку, в которой лежало каменное сердце. Какое оно… яркое. И стучит-стучит… громко так стучит. Просто оглушает. Зачем? Успокойся.

Я погладила камень.

Так-то лучше.

И обернулась.

— Теперь… все? — спросила я, глядя на… на человека он походил весьма отдаленно.

Кто сказал, что тьма страшна?

Она красива.

Она… она многоцветна. У черного сто тысяч оттенков, и каждый — особенный. И теперь я разглядывала черное-черное пламя, что объяло человека, развернувшись за спиной его парой крыл.

— Это… ты?

— Я.

— А я… я тоже так выгляжу?

Мне отчаянно захотелось прикоснуться что к крыльям его, что ко тьме. И я протянула руку. Его тьма отпрянула, но потом сама потянулась. А моя навстречу. И, наверное, это тоже странно, смотреть, как две тьмы замерли, не рискуя коснуться друг друга.

Приглядываясь.

Прислушиваясь.

И все-таки…

— Ты красива. Я всегда знал, что ты красива.

Наверное, это должно льстить, но здесь и сейчас я… я чувствую себя совершенно иной. А еще знаю, что он говорит правду. Тьма, она не способна лгать.

— Всегда?

— А ты меня совсем не помнишь?

Я покачала головой. Если тьма говорит правду, то и мне не стоит лгать.

— Я увидел тебя там, в университете. Ты шла. С книгами. Книг было много, и стопка все время норовила развалиться. Я мог бы помочь. Но смотрел. Извини.

За что?

— И потом… я все собирался подойти, но как-то… не знаю.

Тьма дрожит.

Ей неудобно. И все-таки прикосновение. Это… странно. Более чем странно. Нет, я ничего-то не узнала о нем. Ни картин из прошлого. Ни мыслей. Ни эмоций. И все-таки я узнала многое.

Его тьма пела.

И звук был низким. Этот звук заставлял звучать и мою тьму, порождая престранную мелодию, которую я готова была слушать вечно.

— А потом ты уехала.

— Мне пришлось.

— Я бы тебя нашел. Наверное. Позже. Я собирался, но… я нерешительный?

Да. И нет. Он просто… просто именно такой, как нужно. Тьма знает. И я ей верю.

— Знаешь, я пытался понять, почему именно ты. Там ведь хватало девушек.

И будет хватать.

Всегда.

Он наследник Бестужевых. А я… кто я? Незаконнорожденная дочь незаконнорожденного потомка Петра? Это даже не смешно.

Но тьма не соглашается. Она еще не едина, и единой не станет, ибо тьма, в отличие от людей, не способна утратить индивидуальности.

— Но мне нужна была лишь ты… и это тьма.

Хорошее объяснение.

Правильное.

— Она… получается…

— Есть разные теории. Но теории пишут большей частью те, кто мало что понимает в практике, — когда он улыбается, тьма меняет голос. И мне нравится это. И я готова улыбаться в ответ. — На деле отец говорил, что мы сродни оборотням, если встретим того, кто нам предназначен, станем много сильнее.

Тьма соглашается.

Это правильно. Двое всегда сильней одного. А нас не двое, нас четверо. Если и тьму считать.

— Он говорил, что маму выбрала именно она, что… она не совсем, чтобы разумна, но имеет свою волю. И мне это казалось преувеличением, но теперь… — мой некромант раскрыл ладонь, и тьма распустилась на нем черным лотосом. — Теперь я, кажется, начинаю понимать.

Я тоже.

А на моей ладони лежал камень. Этот камень был большим. И угольно-черным. Здесь. В мире тьмы. Но здесь все было в черно-белых тонах, поэтому я не удивилась.

— И что нам делать теперь? — я сжала руку некроманта.

— Возвращаться, — ответил он.

И мы вернулись.

Мир за время нашего отсутствия ничуть не изменился. Разве что ночь сделалась более прозрачной, а бочаг опустел. На дне его поблескивала вода, но проверять, сколько её там, совершенно не хотелось.

Я сделала вдох, и ночной горячий воздух опалил легкие. Я закашлялась и, наверное, упала бы, если бы не некромант, перехвативший внезапно ослабевшее тело.

— Дыши, — велел он. — К этому привыкнуть надо.

— А ты… уже…

— Выпускал крылья?

— Это так называется.

— По-разному. Кто-то говорит о приливах, кто-то — о пробуждении, кто-то о контролируемом выбросе силы.

— Про крылья мне больше нравится, — сказала я, возвращая способность говорить.

И дышать, само собой.

Без дыхания говорить сложно.

— Мне тоже.

Мир стабилизировался.

— Здесь это сделать сложно. Сил не хватает. Обычно возможно, когда фон соответствует. В степях вот… в степях тьма рвется на волю и приходится её сдерживать. Правда, получается так себе, но…

Камень на моей ладони больше не гляделся угольно-черным.

Темно-красным, цвета густой венозной крови, с искрами, что прятались внутри. Искры эти, как и камень, хранили саму тьму, и, глядя на неё, я вдруг поняла, что расстаться с камнем будет невероятно сложно.

И зачем расставаться?

Он ведь мой!

Он создан для меня и только для меня. По праву, по…

— Спокойно, — Николай перехватил мои руки. — Маруся, это древний артефакт. Он обладает собственной волей. И теперь он пробует тебя на прочность. Подчинишься? Будет плохо. Всем.

Он сказал это так печально.

И я вновь посмотрела на камень. Воля? Еще недавно я бы отнеслась к подобному утверждению прескептически. А теперь вот поверила.

Увидела дрожащую пелену, окружавшую камень. Почувствовала её горечь на губах. И поверила.

Нет.

Мое? Пускай. Стало быть, я вправе распорядиться моим наследством так, как сочту нужным.

— Я… отдам его, — сказала я, убирая камень в карман. Возможно, это не совсем правильно, засовывать древние и очень могущественные артефакты в карман, но не таскать же его в кулаке!

— Правильно, девочка, — раздался тихий скрипучий голос. — Отдай… тебе он ни к чему.

Оленька не очень поняла, что происходит.

Сперва стало мокро и настолько, что, казалось, сам воздух вдруг превратился в воду. Оленька испугалась даже, что вот-вот в этой воде и захлебнется, но нет, обошлось. Потом вода разом нагрелась, что в бане. А бань Оленька никогда-то не любила.

За что?

Жарко. Душно. И вообще…

Она чихнула. И даже почесала шею рукоятью секиры. Потом вспомнила, что секира боевая и для чесания шей не предназначена, и усовестилась.

— Извини.

Жар схлынул, оставив странную бодрость, будто… будто и не было ни блуждания по лесам, ни подвалов этих. Хотелось петь, плясать и совершить подвиг. Последнее желание и вовсе показалось Оленьке на редкость странным.

Она даже встряхнулась.

А потом… потом за стеной кого-то убили. Оленька вздрогнула. И… облизнулась? Она… облизнулась?! Да… и секира засветилась слабым зеленым светом, словно намекая, что нечего дурью маяться, когда люди делом заняты.

Но… как она вообще…

— Верещагина, — в стену стукнули. — Ты там.

Оленька кивнула, а потом уже сообразила, что видеть её не видят. И сказала:

— Я тут.

— Хорошо. Тут… малец один, забирай его и уходите.

— А ты…

Раздалось низкое утробное урчание.

— А мы тут погуляем… посмотрим, кто шутить вздумал. Только… погоди, надо как-то мальца…

— Я не пойду! — раздался тонкий детский голос.

Оленька вздохнула: с детьми вечно проблемы какие-то.

Раздался резкий звук выстрела. И крик. И… и еще кого-то убили. Там. За стеной. А она тут! И это неправильно! Категорически неправильно.

— Отойди! — рявкнула Оленька, перехватив секиру поудобнее. Полыхнув ярким светом, та обрушилась на камни. Наверное, с памятниками архитектуры и находками столетия так обращаться не след, но…

Она извинится.

Потом.

А пока… пока душа требовала подвига. Или хотя бы кого-нибудь убить.

…выстрел заставил Олега вздрогнуть. И медведица подняла голову, осклабившись.

— Началось!

А слева, и справа, и вовсе, сколько хватало глаз, зашевелились люди.

— Это, это, — словно извиняясь, сказала Ксения. — Вода, она… я попыталась её сконцентрировать, но она там… повсюду… и вот.

Кто-то поднял голову.

Кто-то застонал. Раздались вздохи, охи, лепет…

— Тихо, — рявкнул Олег, прислушиваясь к чему-то. Это пробуждение точно не останется незамеченным. Стало быть, кто-то появится проверить…

Медведица отступила в тень и велела:

— Сделай потемнее.

И тут же, повинуясь то ли слову её, то ли Ингиному жесту — а говорили, будто силы в ней нет! — факелы почти погасли. Пещера погрузилась в непроглядную тьму, а потому человек, переступивший порог её, замер.

Этот человек боялся.

И Олег ясно чуял его страх. А вот заметить, как качнулась тьма навстречу, он не смог. Просто был человек и не стало.

Только факелы вновь запылали ярко, озаряя и человека, и медведицу, которая деловито вылизывала массивную лапу.

— Я возьму, коль ты не против, — сказала Ирина Владимировна, поднимая автомат. Огладила, перекинула ремень через шею. И вид-то такой, будто всю жизнь только с автоматом и ходила.

— Там у него…

— От не надо учить только! — оборвала медведицу Ирина Владимировна. И склонилась над телом. Обыскивала она его сноровисто, выказывая немалый опыт.

Вот и что за деревня-то такая?

Или… может, не зря в прежней жизни Олег старушек опасался? Теперь, коль жив останется, опасаться будет еще больше.

— Ведьмак, сумеешь отвод глаз положить? — поинтересовалась Ирина Владимировна, покрутив пистолет, который протянула кому-то, смутно знакомому.

— Попробую. Но… я еще только учусь.

— Так учись быстрее, — сказали ему, правда, не зло, скорее уж наставительно.

…отвод.

Глаз.

Что-то такое Олег читал… нет, не вспомнить. Да и не книги надо слушать, а… как дед говорил? Сила… силу он чует, только она пока, что третья рука, вроде и полезно, только хрен его знает, как с нею управиться.

— Погодите вы, лопотухи, — рядом с Олегом возник старичок в мятом пиджачке, на лацкане которого поблескивала синяя капелька то ли значка, то ли камня. — А ты, парень, не слухай этих баб. От успокойся.

— Я спокоен…

— Факелы, — бросила медведица, и снова сделалось темно.

А потом повторилось. Как в ночном кошмаре, из тех, что имеют обыкновение возвращаться. Человек на пороге. Тень за спиной.

Смерть.

Её присутствие Олег ощутил остро. И не испугался.

— Просто представь себе тропинку, такую, которую видишь от ты… и возьми за руку невестушку…

В ладонь легла рука Ксении.

— И вторую свою… от так… а ты, солнышко, за нею становись… правильно. И вперед не суйтеся. Их и выводи. Пока дорога в твоей голове, она тебе только и видна будет.

— А вы?

— А мы уж как-нибудь так… раз в гости позвали, то надобно уважить хозяев, — сказал старичок и пальцами пошевелил. А те пальцы сделались вдруг тонки да темны, и ногти почернели, вытянулись.

В лицо старика Олег смотреть не стал.

— Видишь, умненький мальчик… и девочки хорошие. Сбереги обеих.

— Постараюсь. Только…. Куда я выведу?

— А ты не веди. Пусть дорога ведет. Ты ей подскажи, и…

…и она вправду легла, дорога на камне, то ли полотном, то ли нитью, главное, что была она широкой. На ней бы всем места хватило.

— Не надо, — сказала Ксения. — Дедушка Ефрем… он не пойдет.

— А он вообще кто?

— Кощеич… это вроде упырей, только упыри, они нежить. А он — нелюдь.

В чем разница, Олег спрашивать не стал, решив, что любопытство свое позже удовлетворит. Если жив останется. А надо бы… или вот… плохо, завещания не оставил.

И на Пашку надежды нет.

Пашка, выходит, еще тот засранец. А у него ребенок. И Ксения. И… и как-то тоже надо будет сказать. Если, конечно, жив останется. В какой-то момент даже появилось трусоватое желание остаться. Лучше уж героическая смерть, чем объяснение с двумя женщинами, ни одной из которых терять не хотелось.

Но…

— Идем, — он сжал тонкие пальцы Ксении. — Правда… не знаю, куда.

Глава 53 О том, что жертв для жертвоприношения тоже нужно уметь выбирать

Мало кто способен вынести бремя богатства. Особенно чужого.

Печальный факт

В жертвенном зале пылали огни.

Много огней.

Беломир с любопытством огляделся — помрет он или нет, это еще как сказать, а вот в месте, подобном этому, вряд ли случится побывать. Факелы… с сотню факелов. Тоже, небось, на заказ изготавливали. И понятно. Энергетический фон такой, что любая электроника ляжет.

С факелами оно всяко надежней.

Огонь поднимался и над каменными чашами вида предревнего.

— Вот… — только и сказал Потемкин, как-то странно горбясь. — Тут… все.

Все?

Люди… люди тоже были. Личная гвардия? Похоже на то. Наемники, конечно, народишко беспринципный, но и ненадежный.

А дело…

Дело ожидалось кровавенькое. У Беломира просто-таки руки зачесались свернуть Потемкину шею. Но он же ж профессионал. Удержался. И желание отложил.

Потом свернет.

Успеется.

Так вот, людишек было не сказать, чтобы много, с дюжины две. Но при оружии. Да и маги имелись. Стало быть… стало быть, бить следовало там, наверху. Но тогда вниз пришлось бы прорываться с боем же. А так… сами привели.

Показали.

Вежливо.

Еще матушка учила, что вежливость, она людей располагает.

— Что это за место? — поинтересовался Беломир, решив, что сдерживать любопытства не стоит. Оно ведь как? Разговор разговором. А потом стрельба начнется. Смертоубийство.

И порасспросить некого станет.

А кого еще можно будет, того по особому отделу упекут.

— Храм, — тихо сказала Калина. — Очень древний. И… меня сюда приводили. В детстве. Давно. Правда, я забыла, но теперь вспомнила.

Она осторожно коснулась стены, и от прикосновения этого побежали искры.

— Вы бы… — Потемкин воровато оглянулся. — Руки бы убрали. А то ведь могут решить, что умышляете… они… деда слушают.

— А дед твой…

— Дед где?

— Господин вышел, — ответил тот из гвардейцев, который стоял ближе всех. Голос на диво бесцветный, ровный. У людей такого голоса не бывает или, по крайней мере, быть не должно.

— И… что велел?

— Ждать. Готовиться.

— К чему? — уточнил Беломир и получил ответ от Потемкина:

— К жертвоприношению.

Ну да, а кого приносить станут, тут не уточнялось.

— Вы… извините… Калина, верно? Дед просил вас подумать.

— Над чем?

— У нас имеется некромант… дрянной человечишко, но полезный. Именно он нашел упоминания о храме. Отсылки. То есть, мы знали, что храм есть, но где… а он помог отыскать. И в принципе, если говорить технически, он способен провести саму процедуру…

— Процедуру? — Калина приподняла бровь.

— Однако будет лучше, если работать станет профессионал.

— Вы бы к маме моей обратились.

— Обращались. Она… увы, проявила непонятное упрямство.

— И? — сколько было силы в этом слове.

Потемкин отступил даже. На всякий случай. А вот охрана шагнула навстречу.

— Помилуйте, пока ничего-то с ней не произошло… пришлось усыпить. Вы же понимаете, что мы не могли позволить себе рисковать делом, оставив жрицу в сознании. А вот что будет дальше, зависит исключительно от вас!

— И какие есть варианты? — поинтересовалась Калина.

Спина у неё прямее стала.

А вот рука, что лежала на сгибе локтя Беломира, не дрогнула даже. Это не нормально, когда у хрупкой девушки в подобной ситуации руки не дрожат. С другой стороны, и девушка-то, если подумать, не из нормальных.

— Мы либо договариваемся и сотрудничаем, либо… я буду вынужден принять некоторые… превентивные меры.

— И чего вы хотите?

— Я уже сказал. Вашей помощи. Все-таки одно дело, когда к Ней обращается некромант-недоучка, и совсем другое — жрица.

— Я еще не жрица.

— Самое время испросить благословения… и подумайте. Вы ведь не сделаете ничего-то, чего не делали раньше…

— Убивать людей мне не приходилось. Или вы благоразумно вознамерились ограничиться животными?

— Увы… боюсь, животных потребовалось бы неоправданно много. Поэтому…

— Люди. И сколько? — деловитый вопрос, произнесенный тоном, не оставляющим сомнений: специалист желает уточнить нюансы технического задания.

— По нашим расчетам на получение силы, достаточной для отклика, необходимо… — Потемкин запнулся, явно неготовый произнести неудобное слово. И нашелся-таки, выкрутился. — Использовать энергию как минимум сорока человек. Однако нам удалось собрать материал… с резервом.

— Это хорошо… — Калина размяла руки. — А с чего вы вообще уверены, что вам ответят?

— Проведенные исследования показывают, что подобная жертва не останется без внимания.

— Не останется, — улыбка у неё была презагадочной. — Но… Её внимание — вещь такая… не всякий сподобится выжить.

— Поэтому нам и нужен проводник воли.

— И вы полагаете, что я соглашусь?

— Хотелось бы.

— А если нет?

— Нам придется на вас… воздействовать. Не поймите превратно, я предпочел бы обойтись без подобного… без всего этого, — последние слова Потемкин произнес тихо и будто бы в сторону. — Но вот мой дед, у него иное мнение.

— И как он планирует воздействовать?

— Скажем… вам ведь не понравится, если вашу матушку убьют? Причем можно ведь сделать так, что смерть её будет долгой и мучительной. А следом отправятся ваши подруги. Можно пытать их. Или детей. Или…

— То есть, вы собираетесь пытать детей?

— Я? Нет. У меня для этого духу не хватит, — признал Потемкин. — Но у рода есть специалисты.

— А вы будете только смотреть?

— Как получится.

— Получится… что ж. Я согласна.

— То есть?

— Вы же хотели добиться моего согласия. Вот и добились.

— Вы… хорошо подумали? — Потемкин явно не ожидал подобного ответа.

— Все-таки хотите кого-нибудь попытать? Чтобы убедиться?

— Нет, но… обратного пути не будет. Мой дед… он очень специфический человек. И не поймет, если вы вдруг в процессе передумаете. Или решите нас подвести. Если вы согласитесь, вам придется принести клятву. Понимаете?

Калина склонила голову.

И показалось, что сделала она это не столько в знак согласия, сколько желая спрятать усмешку. А вот Потемкин не заметил.

Или сделал вид, что не заметил?

Он все-таки на редкость хитрая задница.

— В таком случае… — в руке его появился крохотный нож. — Может, соблаговолите повторить за мной.

Калина соблаговолила. А Беломир подумал было, что стоит вмешаться, но на плечо легла тяжелая рука. И кто-то сильный, возможно, почти такой же сильный, каким был Беломир, сказал:

— Не бузи.

Беломир подумал и согласился: не стоит.

Пока.

А потом где-то то ли далеко, то ли глубоко грохнул выстрел.

Васятка мало чего успел разглядеть. А жаль! Небось, пацанам и сказать-то нечего. Темень. Тени в темени, которые мечутся. И кто-то закричал, не тут, а дальше. Потом стрельнули.

И еще.

— Ты, глянь за мальцом, — сказал дядька Святогор, вновь возвращаясь в исконное обличье.

И не простое, а боевое!

Васятка аж подпрыгнул от восторга, потому как одно дело, когда оборотень просто в зверином обличье, и совсем другое, когда он такой… такой… просто сердце в пятки ушло от восторга.

Огроменный!

Зубищи — с палец, если не с руку Васяткину. Глазища красным огнем пылают. Когтищи… про когтищи он не додумал, потому как тот, который Васятку держал, наверняка тоже оборотень, за спину его задвинул. А по зале пронесся тихий рык. Правда, от рыка этого волосья на спине зашевелились, но вот громким он точно не был.

А жаль.

Васятка бы поглядел, как эти оружных дерут. Ишь, придумали, оборотней опаивать! Или чего они там утворили. Додумать не успел, ибо громко, оглушающе грохнул выстрел.

И то ли от выстрела, то ли еще от чего, но стена взяла и осыпалась. А в дыру влезло… в общем, Васятка даже рот разинул.

И себя ущипнул.

Чтоб точно не спать. А после еще подумал, что теперь-то ему точно пацаны не поверят. Сам бы Васятка в такое не поверил бы, даже если б рассказчик землю жрал. Вот кому сказать, чтоб из пролома в стене выступил… выступила.

Воинша?

Или как правильно назвать? Оно же ж видно, что девица. Но в доспехе. И с секирою. А на голове шлем зеленым светится, такой жутенький. И был бы еще б жутчее, если б с него этот гребень сняли, который не на гребень похожий, а на щетку. Такой мамка аккурат полы моет.

А тут вот.

Воинша махнула секирою и так, что оборотень перекувыркнулся, а после и подпрыгнул.

— Верещагина!

— Ой, извини, Важен, я не нарочно! — сказала она, в секиру обеими руками вцепившись. — Это она все… и вообще.

— Ага… — оборотень отряхнулся, обличье меняя.

И Васятка снова рот раскрыл. Пожалуй, что он на Тимоху уже и не злится. Когда б не Тимоха, он бы такого не увидал.

— Верещагина! — прорычал оборотень, который был не волком, а котом.

Ну… в общем, таким котом, на которого ни одна собака пасть не раззявит. Сам здоровенный, может, даже больше дядьки Святогора. Спину выгнул. Хвостом по бокам бьет. Лапищи с когтями. Глаза зеленые, на эту, воиншу, вперились.

А масти светлой.

Белой будто бы. И в пятнышки, но тоже светлые. Васятка даже шерсть пощупал. Подумал, что, может, выдрать клок, для доказательств, но как-то не решился. Все-таки чужак. Еще не так поймет.

А тот рыкнул.

— Уводи мальчишку.

— А ты?

— А я… пойду побеседую с нашим умником… с-скотина.

Хотел еще что-то добавить, но застеснялся.

— Вы выражайтесь смело, — подбодрил оборотня Васятка. — Я уже туточки многого наслушался… и никуда не пойду.

И нос рукавом вытер.

Для солидности.

В балладах, небось, сопливым героям не место.

Он понадеялся, что воинша откажется: ну где это видано, чтобы воины да от битвы бегали, но нет, она секиру на плечо положила и сказала:

— Идем, мальчик.

— Я Васятка! — сказал Васятка и грудь выпятил. — И никуда я не пойду!

Он еще хотел добавить, что уже не маленький и все понимает, как где-то там, в глубинах горы, громыхнуло. И грохот был таким, что с потолка посыпалась крошка, а Важен упал на землю, лапы растопыривши.

— Вот же ж… — сказала воинша и тоже выругалась.

Правда как-то… без души, что ли. Но Васятка тоже запомнил. Оно ведь как, мамка сама говорила, что никогда не знаешь, чего тебе в жизни пригодится.

А потом раздался вой. Утробный. Нечеловеческий.

И Важен не выдержал. Ответил на вой рыком, от которого Васяткины волосы дыбом встали, а воинша и вовсе всхлипнула, но на ногах удержалась. Васятка же перо свое достал, погладил и сказал:

— Идем воевать, что ли…

Людей они почти вывели.

Олег шел первым, и тропа сама ложилась под ноги. Была она зыбкою, что туман болотный, и пахло здесь так же, стылым болотом, мертвой землей. Но Олег сосредоточился не на запахе — на тропе.

По камню.

По коридору, что наполнен был тенями да огнями. На огнях этих, по-за которыми скрывались тени. И тени метались. Кто-то падал, кто-то вскрикнул. Кто-то силой плеснул, которая докатилась до тропы и в ней увязла. Хотя и заставила эта сила Олега споткнуться. Но ничего. Удержался на ногах.

Как-то.

Пускай.

Главное, удержался. За ним и остальные. Молчаливая Инга, чье дыхание наполняло пещеру светом, и это было до боли странно, но хорошо. За нею Ксения. Олег слушал стук её сердца, голос его.

За Ксенией — тетка Ирина.

И…

…сзади закричали тоненько так, жалобно. Правда, крик тотчас оборвался, а вот тропа вновь задрожала.

— Погоди, — сказала Инга, и ладони её коснулись головы, отчего голове тотчас стало жарко. — Давай, дальше… выше.

— Я не умею.

— Просто веди.

— Куда?

— К дубу, — сказала Ксения. — Дуб защитит. Он старый.

— Тогда… иди ты вперед. Возьми его за руку. А ты просто привяжи тропу к ней, — Инга говорила так, будто точно знала, что нужно делать. Может, и вправду знала. Олег спрашивать не стал, но посторонился, пропуская Ксению вперед.

Здесь, на тропе, она казалась полупрозрачною, что вода родниковая. И водой была. А еще прохладой. Инга же виделась солнечным жаром.

— Ты… кто? — спросил Олег.

Тропа к Ксении пошла, признав за нею право выбирать дорогу.

— Инга.

— Нет, ты… по себе кто. Я ведьмак. Ксения…

— Водяница я, — сказала Ксения. — Наполовину. И оборотень самую малость. Но ипостась не сменю, просто… оборотни нестабильны, вот и у меня не то чтобы два обличья, скорее уж я могу с водой говорить и могу жить среди людей.

— Такое редкость, — согласилась Инга.

— Вот. А ты кто?

— Я… не знаю. Матушка моя, как и бабушка, жрицами были. Лалы Огненной…

Тропа плыла. Тропа разделила два мира, и в том, что остался по-за гранью, творилось что-то страшное. До Олега донесся тонкий дребезжащий звук, потом запахло смертью, и сила её выплеснулась в туман, став частью его.

— Они прошли посвящение.

— А ты?

— Нет.

— Почему?

— Отец… выпил мать. И меня не пожалел бы, — Инга произнесла это ровно, отстраненно. — Мама… она любила его. И он любил её. Сначала. Мне бы хотелось верить в это. И она так говорила. А потом он получил силу. И благословение. И стал меняться. Больше денег. Больше власти. Но все одно мало. Он хотел еще больше. И еще… и тянул из мамы силы. Она давала. А когда все отдала, то сделалась не нужна. Он убил её.

— Почему она…

— Не попросила о помощи? Кого? — Инга остановилась, и тропа задрожала. — Во-первых, она его любила. Даже когда ушла, все одно продолжала любить. Мы… только один раз выбрать можем.

Счастье, что она выбрала не его, Красноцветова. Неудобно получилось бы.

— Во-вторых, на ней было благословение Лалы. Она не могла убивать. Лала… не та богиня. Поэтому я и не ходила к ней. Вдруг бы тоже… благословили.

Инга замолчала.

А тропа оборвалась. Резко. Хлестко. Ударив по рукам и нервам. И Олег пошатнулся, а может, вовсе упал бы, когда б не руки, его подхватившие. С одной стороны холодные, что вода в ручье. С другой — обжигающие, что солнечный пламень.

— А вы говорили, — произнес кто-то, кого Олег не мог увидеть, ибо туман продолжал жить, но уже в глазах. — Что все готово! Да они едва не ушли!

— Не ушли же, — ответили этому человеку.

Проклятье.

А ведь почти получилось.

Кто-то там, на краю Бездны, засмеялся. И Олег содрогнулся от этого смеха.

Глава 54 О чудовищах и людях

Всякий уважающий себя шизофреник обязан время от времени обсуждать текущие проблемы с собой, любимым.

Наблюдение, сделанное директором сумасшедшего дома

Теперь я знаю, как выглядят чудовища.

Нет, я и раньше видела. На снимках в учебнике. И на рисунках. В колбах университетского музея, где в банках с мутным формалином плавали кликуши да болотники, мелкие злыдни, похожие на мутировавших крыс, и волосники, выглядящие и вправду комками волос. Я даже трогала чучело большого зубана, что стояло в том же музее. И помню, как сердце замирало от осознания собственной лихости.

Но вынуждена признать, что до сегодняшнего дня я понятия не имела, как выглядят настоящие чудовища.

Это вот походило на человека.

Очень старого человека.

Но только на первый взгляд. А чуть присмотришься — и вправду чудовище. Забралось в сморщенное иссохшее тело, обжилось, научилось пользоваться что тонкими руками, что пальцами тоже тонкими. Они шевелились беспрестанно, а руки подергивались, и казалось, что это тварь, внутри сидящая, все никак не успокоится. Тесно ей в человеческом обличье.

Вот и ерзает, дергает его.

— Здравствуй, детонька, — сказало чудовище преласково.

— Здравствуйте, — ответила я.

Глаза у него серые, почти прозрачные.

Лицо… когда-то оно было, наверное, красивым. Чудовища тоже могут быть привлекательными. А теперь вот, годы спустя, оно превратилось в маску.

— Выросла-то как! — восхитилось оно.

— Я старалась.

Чудовище окружала тьма. Плотная. Густая. Она существовала вне явного мира, но теперь я могла видеть и её. При желании. Тьма клубилась. Она облепила тело, она пустила сквозь него тончайшие нити, будто проросла внутрь. И смотреть на это было неприятно.

Тьма спряталась в голове.

И в груди.

И весь-то он был тьмой.

— Помню тебя еще махонькой… мой сын был дураком. Твой отец.

— У меня нет отца.

— Обижена? Он никогда-то умом особым не отличался. Но уж случается… Боги меня детьми не наградили — наказали… так вот, старшенькие хотя бы с головой, это да… способненькие. Правда, дара семейного им не досталось. А вот младшенький, поздненький. Уж не чаял, что у меня дети быть могут. Внуки имелись, а тут вдруг нате вам… но мой, моя кровь. И с даром. Я обрадовался. Все ж род наш именно темным даром крепок, пусть о нем и не ведают.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— А чтобы поняла… приняла семью.

— У меня уже есть семья.

— Кто? Деревенская ведьма средней руки, Бестужевская любовница? Так она сегодня есть, а завтра… или ты на этого вот рассчитываешь? — чудовище кивнуло на Николая, что молча стоял за моею спиной. — Думаешь, ты ему нужна?

— Нужна, — тихо сказал он.

Не чудовищу. Мне. А я поверила. Я видела его иным. И тьма тьме лгать не станет.

— Да неужели… и скажи еще, что ты на ней женишься. Хотя… сейчас женишься. Девиц-то с темным даром по пальцам перечесть можно, и каждая уже просватана или обещана. А тут свободная. Но раньше-то, когда дар спрятан был? Неужто тоже женился бы? Или бы зазорным счел? Как же…

Николай стиснул мою руку.

Зря. Я ведь… я теперь знаю правду. И просто знаю. И… и моя тьма не примет другого. Как и его. Наверное, теперь я понимаю Игорька как нельзя лучше. Если вот так, наперед известно, предопределено, то насколько это проще?

Или сложнее?

Потом подумаю.

— Вы о моем отце говорили, — что бы ни собиралось сделать чудовище, оно это сделает. Но лучше бы — позже… что там говорил старый Бестужев?

Помощь придет.

Обязательно.

— Говорил… очень он меня разочаровал. Столько сил вложено. Я ведь его учил. Сам учил. Всему, что знал. А он… дар был, но ума не было. Ни ума, ни характера. Ничтожество полное, — чудовище сплюнуло. И ведь оно злится! До сих пор злится на того человека, о котором я только и знаю, что маме с ним категорически не повезло. — Я ему жену отыскал подходящую. Тоже с даром… если бы ты знала, до чего сложно найти крепкую девицу да без претензий. И что? Этот поганец и здесь напортачить сумел… связался… только одного ребеночка и родила, хотя да, одаренного… пусть не особо, но лучше, чем ничего. Порой важно кровь сберечь. Вот и сберегли.

Он подходил.

Медленно шел, вразвалку, и вдруг подумалось, что мы можем убежать. Просто развернуться… чудовище ведь старое! Не догонит!

— Не спеши, детонька, — оно осклабилось, и блеснули белые ровные зубы. — У нас много есть общего… твоя вот ведьма. Кем ты её полагаешь?

— Тетей.

— Тетя… между вами нет общей крови.

— Знаю. Это не имеет значения.

— Глупость какая, — отмахнулось чудовище. Впрочем, чудовищам всегда было сложно понять людей. — Только кровь и имеет значение.

— То-то вы свою кровь бросили, — не удержался Николай. Или… он желает еще больше разозлить чудовище?

Потянуть время?

Что-то подсказывало, что не выйдет. Что оно, стоящее напротив нас, прекрасно знает и о гвардии Бестужевых, и… о многом ином.

— Что ты понимаешь, мальчишка…

— Так каким он был, — я перебила чудовище. — Мой отец? И почему вы маму убили? Что она вам сделала?

— Ничего, детонька… и это не мы. Думаешь, я бы позволил вот так глупо убить ту, что могла бы… нет, все получилось нелепо. Череда случайностей… против случайностей что мы можем?

Выходит, и чудовища бывают бессильны.

— Он дал мне сына, наследника… решил, что на том все, долг выполнен, и совсем отошел от дел. Я тоже решил себя не мучить. Понадеялся, что уж с Сашкой-то выйдет нормально. Купил должность, чтоб уж совсем не позориться. Кто знал, что он встретит студенточку? Да не просто студенточку… эта история началась много раньше. Верно, судьба их свела, давая мне шанс. А из-за этого дурака я его упустил!

Оно произнесло это низким рокочущим голосом, от которого моя тьма задрожала.

И я задрожала.

И сам мир сделался будто бы бесцветнее. Но заставив сделать вдох, я попросила:

— Расскажите…

— Расскажу, девонька. Но… не здесь. Здесь вскоре донельзя людно станет. Да и время подходит. Время, чтоб ты знала, вещь такая… порой и мгновенье способно мир переменить. Так что коли желаешь послушать, то идем.

— А… если нет?

— Оставайся, — сказало чудовище. — Но тогда знай, что шлюшка Бестужевская и щенок её до утра не дотянут… и этот вон. Твой избранничек. Он ведь тоже не усидит? И ладно. У Бестужевых кровь хорошая. Крепкая. Самое оно, чтобы Её порадовать…

Чудовище вскинуло руку.

— Идем, — сказало оно. — Камушек не потеряй, девонька. Хотя… вряд ли у тебя теперь выйдет.

Многое стало ясным. Во всяком случае то, что касалось не тайн мироздания, но его, Николая, странной привязанности к одной весьма конкретной ведьме.

Это не любовь.

Это… больше, чем любовь.

А ведь отец то ли предупреждал, то ли, наоборот, желал успокоить. Мол, не спеши. Тьма сама выберет. Выбрала.

И… Николай разочарован?

Расстроен?

Как бы не так. Он давно уже свыкся, сросся с той своей, другой частью, о которой большинство думает, будто это та же сила, что и у остальных. Может, конечно, она и та же, Николай в конце концов не всеведущ, может, и стихийники тоже вот так.

Может.

А у него тьма. И предопределенность. Ведьма, которая вовсе не ведьма. Теперь ведьмин отворот слетел, слез старой кожей, позволяя силе вернуться. И та, беспокойная, истосковавшаяся, клубится по-за спиной хозяйки. То крылья сложит, то стечет туманом.

Сила переживает.

И Николай тоже переживает, ибо тот, кто смотрит на них, силен. Он тоже из истинных, из тех, кто знает правду: тьма живая.

Разная.

А еще она сама выбирает, кому служить. И та, что обжила старика, давно уж сроднилась с ним. Она жалеть не станет. Она… будет оберегать его.

Справится ли Николай?

Сложно сказать.

Но пока он просто взял ведьму, что перестала быть ведьмой, за руку. И сказал:

— Мы вытащим их.

— А то… я же не злой, — старик услышал, но оборачиваться не стал. Он шел медленно, тяжко, опираясь на кривую, какую-то опаленную палку. Но Николай подозревал, что слабость эта — иллюзия.

Многое иллюзия.

— Мне лишние смерти ни к чему. Договоримся, и все сладится. Ты мне вот игрушечку эту, я тебе твою тетку с племянничком… и даже суженого не трону.

— Так уж и не тронете?

— А на кой оно мне? Бестужев, конечно, еще тот поганец, но за свою кровь… все мы за свою кровь держимся.

Правду сказал. Некроманты вообще стараются не лгать без нужды. Тьма этого не любит.

— Тогда как все-таки получилось, — Николай погладил бледную руку ведьмы.

Не ведьмы.

Уже не ведьмы.

Никогда не ведьмы. Именно поэтому и остановился он тогда, на ступенях. Тьма учуяла слабое эхо той, другой, себя. Пусть спрятанной за ведьмиными заклятьями, спеленутой, запертой.

Но услышала.

— Получилось… так и получилось… твой отец всегда-то был охоч до баб… жена терпела. Разумная женщина. Жаль, что преставилась, уж с ней не думал… вышло так оно. Так вот, и в университете этом… а что, рожа смазливая, подать себя умеет. Вот и не было отбоя. То одна, то другая, сами ноги раздвигают.

— Вы…

— Не знаю, чего уж там у них приключилось. Верю, что матушка твоя надеялась на большее, но вышло, что вышло. Я про роман не знал.

— Так уж и не знали?

— Неужто думаешь, девонька, у меня дел иных нет, кроме как за девками сына приглядывать? Чай, невеликое дело. Потому-то и о тебе я знать не знал, пока… та история не приключилась.

— Какая?

От усадьбы отошли в лес, и лес этот раздраженно загудел. Ему не нравилась тьма, и люди тоже не нравились, особенно один.

Николай и сам бы от него избавился, но что-то подсказывало, что не выйдет.

— Позвонил мне знакомец один… хороший человек, благодарный. И сказал, что младшенький мой засветился в одном деле. Нехорошем деле… об убийстве… имя назвал потерпевшей, да только оно мне ничего не сказало. А еще добавил, будто делом Бестужев весьма интересуется. Что вроде бы убитая кем-то там доводится нынешней пассии Бестужева. Вот так-то…

Ведьма не пыталась вырвать руку.

Шла.

Задумчивая. Сосредоточенная. Сжимающая в руке темный-темный камень, от которого фонило силой и так, что собственная Николая тьма приходила в немалое волнение.

— Пришлось заниматься. Конечно, мне говорили, что связался Андрюшенька с нехорошими людьми. И случалось его… выручать, но вот одно дело слышать, другое — видеть, во что он превратился. И ничтожество ничтожеству рознь, деточка.

Пришли.

Николай ощутил это раньше, чем по взмаху стариковской руки закружили листья. Под листьями обнаружился камень того древнего вида, который разом пробуждает мысли о нехорошем.

— Становитесь. И не надо трястись, дурного не случится. Иначе в храм не попасть, — старик махнул рукой.

На камень уместились, правда, теперь Потемкин стоял близко, на расстоянии вытянутой руки. От него остро пахло смертью и болью, и тьма отползла, признаваясь в собственной слабости.

А ведь он… не просто старик.

Сколько ему?

Сотня лет? Больше?

Или, наоборот, меньше? Проклятье. Никогда-то Николай подобным не интересовался. А теперь вдруг вперился взглядом в это изрезанное морщинами лицо, пытаясь угадать возраст.

Не вышло.

Зато камень полыхнул силой и… они провалились. То есть, это походило на падение, но им не являлось. Будто дрогнула, полетела вниз кабина невидимого лифта, остановившись где-то там, в глубине.

В пещере.

Огромной пещере, освещенной факелами.

— Вот и прибыли… вы, детоньки, оглядитесь… а я… Алексашка! — громкий голос заполнил пространство. — Ты где, поганец? Иди с сестрой поздоровайся. Никакого воспитания!

Алексашка Потемкин выглядел… измученным.

Истощенным.

И тьма его уже не была тьмой, скорее серым туманом, рваным облаком, окутывавшим фигуру.

— Вот… обнимитесь.

— Воздержусь, — сказала Маруся. — Извините.

— Ничего… будет еще время, попривыкнете. Так вот, этот дурак и рассказал мне, что случился у него романчик, да ладно бы только он, но привел оный роман к последствиям, которых нормальные люди избегают, озаботившись применением специальных средств. Что денег он девице дал да и забыл о ней на пару лет. А после она возникла вдруг и попросила помочь. Дар у дитяти пробудился, да ранний, сильный. С таким непросто сладить. И этот идиот вместо того, чтобы прийти да покаяться, решил дар запечатать.

Старик укоризненно покачал головой.

А Николай огляделся.

Пещера… определенно искусственного происхождения. Слишком уж правильная она. Два круга, смыкающиеся друг с другом. Первый — метров сорок в диаметре.

Гладкие стены.

Ниши… но пустые. Факелы, закрепленные между нишами, подчеркивают эту пустоту. Что там стояло? Статуи? На полу остались камни, но немного, то ли изначально статуи убрали, то ли разбили, а камни выбросили, приводя храм… в порядок?

Относительный.

Пол гладкий, выложен плитами, но подогнаны они друг к другу весьма плотно. И знаки, высеченные на камне, уцелели. Эти знаки складывались в сложный рисунок, отдельные элементы которого были вполне узнаваемы, но вот общий смысл ускользал.

Николай отметил и алатырный камень. Темный, гладкий, огромный, на таком не то что одного — дюжину человек уложить можно. По краям камня виднелись русла дорожек для стока крови, которые уходили в пол. И… кому бы ни был храм посвящен, божество явно не относилось к добрым.

Впрочем, иначе тьма не чувствовала бы себя в этом месте столь спокойно.

— Запечатал… я сам смотрел. Хорошие печати. Крепкие. Чудом ты выжила, — сказал старик, усмехаясь.

Вторая пещера, тоже круглая, примыкающая к первой, терялась в сумраке.

— Вы… меня нашли?

— Как было не найти. Должен же был я поглядеть, авось бы и вышел толк.

— И как? — спросила Маруся с вызовом.

— Решил, что не выживешь… оно, конечно, жаль, да только печать он поставил намертво. И знал, поганец, что творит. А уж что старуха твоя да жрица способ нашли, так то повезло…

— То есть, вы… вы знали, где я?

— Знал.

— И… кто я?

— Тоже знал… браслетик-то твоя матушка приметный весьма отдала. Андрюшке. А этот дебил им с людишками расплатился дрянными. И те людишки подсказали, что наверняка иные есть украшеньица. Вот и порешил он их вытряхнуть. Деньжат ему было обещано немало, да…

— И… где они?

— А то мне неведомо. Может, в ирии, но что-то сомневаюсь. Скорее уж огненная бездна сожрала, — сказал Потемкин.

За алтарем обнаружился Синюхин, правда, в жреческом облачении был он непривычно серьезным, вот Николай не сразу и узнал.

— Вы их…

— Во-первых, я не мог допустить, чтобы имя Потемкиных изваляли в грязи. Твой отец переступил черту. И был наказан. Но наказал его я.

Алексашка Потемкин отчетливо вздрогнул.

— Вот он скажет, — кривой палец ткнулся в его плечо. И Потемкин вздрогнул снова. Но кивнул. — А уж ту-то погань… решили, что вытянут украшения. Опоили матушку твою. Допрашивать начали. А девка боевой оказалась. Ну и зашибли ненароком, придурки. Знал бы…

— Сами бы допросили?

— Зачем? — он глянул на Николая снисходительно. — Сила, она, конечно, хороша, но порой вопрос можно решить иначе. Я бы тебя признал. И ей бы положил что содержание, что… нашел бы, чем привязать к семье. Девочка, вон, толковенькая была. Это она с Андрюшкою ошиблась. А уж там, глядишь, и пришли бы драгоценности сами, с тобой ли, или благодарностью.

А ведь у него вполне могло бы получиться.

Он ведь и не похож на чудовище. Он умеет казаться если не милым, то внушающим доверие. И матери Марусиной внушил бы. Опутал бы её, обласкал. А там уж…

— Все было бы куда проще.

— Почему… почему вы просто их не забрали? — спросила Маруся, глядя в белесые глаза. — Вы ведь знали, у кого они хранятся…

На этот вопрос у Николая ответ имелся:

— А еще знал, где хранится кое-что куда более ценное. Но это ценное не далось бы ему в руки, верно? И вы решили подождать еще немного. Погодить. Посмотреть, что получится. Благо, ваш сын вынудил хранителей действовать. И сила Маруси уходила к артефакту, его пробуждая и… привязывая, так?

— Умненький.

Старик вздохнул.

— Вот почему одним и дети умные, и внуки сообразительные, а другим по жизни маяться со всякой… неучью.

Николаев хмыкнул.

— И теперь вы хотите, чтобы она не просто отдала вам артефакт, но чтобы сменила привязку?

Старик склонил голову.

— Вы отдаете себе отчет, сколько понадобится… силы.

И крови.

Тьма, она ведь не поддастся на уговоры. И только потому еще он, Николаев, жив. Как жива и Маруся. Стоит, прикрывает ладошкой древний артефакт, а тот затаился.

Выжидает.

Древние артефакты — они такие.

Старик же прищурился. И… стало очевидно: отдает. И потому-то не спешил, готовился, выбирал… место, людей… с местом вот еще не понятно.

— А храм этот, — Николай огляделся. — Он здесь давно?

Показалось, что старик промолчит. Но нет, усмехнулся, очевидно, довольный тем, что соступили со скользкой темы, и ответил.

— Так… всегда был, испокон, считай, веков. Только вот ныне укрыли его, спрятали от людей. Да силу не удержишь. Некогда моя прапрабабка писала о «месте чудесном, исполненном темной силы, каковую след поставить во служение». Да и не она одна, но вот… забылось, потерялось. И нашлось. Ко времени. Все, что ни случается, оно ко времени… а времени уже, почитай, не осталось. Полночь давно минула, рассвет скоро… это неправда, что ночь — лучшее время для жертвоприношений. Перед рассветом самое оно, когда грань меж мирами истончается.

Он замолчал, задумался, уставившись в одну точку. Правда, прежде чем Николай успел прикинуть, сумеет ли свернуть старику шею, очнулся.

— Так-то… теперь все просто… осталось малое. Сменить привязку.

— И… что надо делать? — тихо спросила Маруся, поглядев с такой надеждой, что стало неудобно. Николай бы… он бы помог, если бы знал, что делать.

А он понятия не имел.

И стоял дурак дураком. С карамелькой в кармане.

— Ничего-то сложного. Все-то за тебя сделают…

— Жертвы принесут, — тихо сказал Николай. — Им нужна сила. Много силы. Темной. И потому они будут приносить жертвы. В месте, где и в былые времена приносили жертвы…

— Не только в былые, — отмахнулся старик. — Он ведь действует. Просто… о том вспоминать не принято.

Пусть так.

— Жертвы?

— А без них никуда… сила нужна. Ты эту силу возьмешь и направишь, а после прикажешь ему признать нового хозяина.

— А… если откажусь?

— Тогда… — улыбка старика сделалась пренепреятною. — Это сделают за тебя. Жертв понадобится больше, раза в два… а твоя тетка с её щенком первыми пойдут.

Маруся сглотнула.

— Не разочаровывай меня, девочка, — добавил старик. — Чревато…

Глава 55 Где все идет не совсем по плану

…при выбрасывании хлама главное не начать его рассматривать.

«Полезные советы»

В общем, Беломир еще когда понял, что любая военная ли, спасательная ли операция, сколь бы хорошо ни была она разработана, рано или поздно превращается в хаос. И задача тех, кто планирует операцию, сделать так, чтобы момент этого хаоса наступил как можно позже.

Получалось не всегда.

Он сунул палец в ухо и поскреб внутри. В голове чесалось, причем было ощущение, что зудит именно череп и именно изнутри. Наверное, в былые времена Беломир даже обеспокоился бы этаким престранным явлением. Но теперь лишь сунул палец в ухо и огляделся.

А старый приятель икнул и сказал:

— Извини, но… ты ведь будешь сопротивляться.

После слов этих в плечо воткнулась игла, причем хорошо вошла, в мягкие ткани. Беломир оглянулся. Надо же, нежить, а как ловко с уколами управляется. В больничке, небось, цены бы не было.

— Блокиратор? — по телу прокатилась волна слабости.

Прокатилась и…

— Так надо, — Потемкин отвел взгляд, а после, шагнув ближе, пусть и с опаскою — и правильно, желание свернуть этому поганцу шею было почти непреодолимым, добавил: — Дед велел…

А потом исчез, оставивши Беломира наедине со жрицей.

Как, наедине… в сопровождении дюжины военных, причем не со шприцами, но с автоматами. Дернешься и мигом словишь полное упокоение.

На упокоение Беломир готов не был.

Но руку поднял, поскреб плечо.

— И что дальше? — поинтересовался он у жрицы, которая разглядывала руку. Клятву она принесла и, что характерно, на крови, которая теперь сочилась из тонкого пореза. — Дай сюда, а то истечешь еще…

Платка не нашлось, но от майки кусок оторвался.

Правда, майка была не слишком чистой, но лучше так, чем глядеть, как кровь льется.

— Ей не нравятся эти люди, — сказала жрица и посмотрела светлыми ясными глазами. Будь Беломир помоложе, он бы непременно в них провалился и утонул бы.

— Это хорошо или плохо?

— Смотря для кого.

…цель Беломир увидел сразу. И понял, что будет крайне непросто добраться до горла вот этого старика, обманчиво немощного, ковыляющего с видом таким, что было не понятно, как он вовсе на ногах держится. Старик волочил ноги, громко шаркал и… глядел превнимательно.

А взгляд холодный.

Характерный такой. За стариком виднелся бледный Потемкин и не менее бледный племянничек, а уж за ним и ведьма, которая, кажется, ведьмою быть перестала.

Момент хаоса определенно близился.

— Привет, дедуля, — сказал Беломир, перевязывая рану жрицы тряпкою. — Обнял бы на радостях, да вот, боюсь, поймут неправильно.

— Все дуришь?

— А что еще делать? — Беломир погладил ладонь.

И жрица покачала головой. То есть… ну да, глупо было бы вот так… а выходит, что не всю дрянь из крови-то вычистили. Или въедливой она оказалось, или… тело изменилось?

Беломир никогда-то не вникал в подобные тонкости. И ныне не станет.

— Так… мне тут баили, что мы родня, если по матушке… не обнимешь внучка?

Не обнимет.

И близко не подойдет. Старый. Опытный зверь. Точно знает, какое расстояние безопасно. И те, что за спиной Беломира стоят, напряглись. Одно неверное движение и… пуля его если и остановит, то не сразу.

Влажные пальцы сжали руку, успокаивая.

Не время.

Не сейчас.

А когда? Глядишь, шею свернуть и… все развалится. Алексашка, поганец этакий, стоит за дедовым плечом. И вид совершенно несчастный. Сам сгорбился, скукожился, сделавшись на десяток лет старше. А ведь и вправду… вон, седина даже на висках пробивается. Морщины. Будто не молодой парень, а…

Додумать не успел.

— Жрица.

— Где моя матушка? — спокойно поинтересовалась жрица.

— Там… спит. Упертая. Отказалась сотрудничать. А Потемкиным не отказывают… чревато. Но ты, вижу, куда как благоразумней. И правильно, деточка… с Потемкиными лучше дружить.

Губы расползлись в усмешке.

А где-то там, в глубинах пещеры, ухнул выстрел и… и что-то еще случилось, но Беломир так и не понял, что именно. Стало будто бы жарче.

И старик дернулся.

Обернулся… махнул рукой, отпуская часть гвардии.

— А ты всех внуков жрешь или только избранных? — поинтересовался Беломир нарочито громко. Что бы там ни происходило, оно происходило явно не по плану.

И это хорошо.

— Алексашка вон скоро закончится… в нем и силенок-то на самом донышке осталось. Ты, наверное, точно так же отца его выпил… и, Алексашка, он тебе не дед. Прадед или прапрадед, тут точно сказать не рискну, главное, что живет эта тварь давно. Куда больше срока, богами людям отведенного.

Тишина.

Больше не стреляют и… и нет, что-то происходит. Это Беломир ощущал по движению силы, которую ныне воспринимал остро, будто… шкуру с него сняли.

Может, и вправду сняли.

Но ощущал.

А еще знал, что не только он. Дернулся было Алексашка и застыл, склонил голову, втянул в плечи. Повел головой мертвец за спиной хозяина, но, не получивши приказа, замер. А вот старик… слишком давно он жил, слишком давно тянул силу, вот и утратил способность её чуять.

Хорошо.

Чем больше хаоса, тем выше шансы выжить. Ну… или спасти кого-нибудь.

— Только ничто не дается даром. Вот и он, чтобы жить, убивает. Своих детей. Как есть чудовище. Сперва, наверное, совесть мучила. Немного. После он убедил, что достоин. Или что полезнее никчемных отпрысков… так ведь?

Сколько ненависти во взгляде. И странно, что Беломиру до сих пор рот не заткнули. Но раз не заткнули, надо пользоваться.

— Но правда-то в том, что ты их, одаренных, приближал к себе, а после силу тянул. Вот и выходили… если из одаренного силу вытянуть, он болеть станет. Телесно ли, разумом ли, главное, что не проходит такое бесследно. И с каждым поколением, главное, силы все меньше и меньше… правда, Алексашка?

— Я…

— Первым пойдешь, — сказал старик, разворачиваясь. — И этим скажи, чтоб порядок навели, а то ишь… вздумали геройствовать.

Беломир хотел сказать что-то, но ударили.

Сзади.

По голове.

Больно! Он оборачиваться начал, готовый дать отпор, да второй удар свалил с ног. А остальных Беломир уже не почувствовал.

Наверное, к счастью.

Поперек тропы встал старик.

Сухой.

Седой.

Изможденный. Он возник из ниоткуда и усмехнулся гнилыми зубами. А потом набрал воздуху и дунул на Олега. Тот устоял. В первый раз. А во второй тропа взяла да и растворилась. И они упали.

Как стояли, так и…

На камень.

Олег только и успел, что подхватить своих женщин, удержать. Тихо выругалась Ирина Владимировна, приземлившись на четыре руки. А давешний старик, который, в отличие от тропы, никуда-то не исчез, сказал:

— Пора.

И загудели, забили барабаны. А следом на плечи навалилась неведомая сила. Она давила, гнула к земле, требовала упасть на колени да смириться с участью.

Нет уж.

Никогда.

Может, он, Олег Красноцветов, и не аристократ, но и не хрен собачий. Устоит. Сумеет. Удержит. Сила давила, сила…

— Не спеши, — сказала Ксения, взяв за руку.

— Обойдутся, — Инга сжала другую, и по крови побежал огонь, а к нему и вода добавилась. И теперь-то Олег сумел поднять голову, сделать вдох, правда…

— Ишь ты… сильны, — старик широко усмехнулся. — Хорошая жертва.

А после руку поднял и будто воздух ею толкнул. От толчка этого Олег повалился на спину, ударившись о камень. И с ним рядом упала Инга.

Зашипела по-змеиному.

Согнулась, скрутилась клубком Ксения… нет уж… он перевернулся на живот.

— Тише ты, оглашенный, — сказала Ирина Владимировна, которая единственная на ногах осталась. — Не по твоим силам мертвец этот.

Сказала и села тихонько.

— Девок пожалей, своей войной до капли выпьешь.

— Нас и так тут… выпьют, — сказала Инга. Говорила она шепотом, да как-то, словно на словах спотыкаясь. Судорожно вздохнула Ксения и… Олег ничего не нашел лучше, как обнять их обеих.

Умрут?

Он бы ладно. Он пожил. И вообще мужик… если бы можно было свою жизнь обменять, Олег бы обменял, не задумываясь. Да только этот, что наблюдает с жадной насмешечкой, к обменам не готов.

Всех сожрет.

И деньги ему предлагать бессмысленно.

…откуда-то из-за спины донесся протяжный вой, который сменился сухим стрекотом выстрелов. Стреляли часто. Стреляли… близко.

Вой сменился рыком.

Визгом.

И старик нахмурился. От этого вдруг стало страшно. И страх заставил Олега сжаться. Захотелось спрятаться, стать ничтожным, незаметным…

— Начинайте, — сказал старик, отвернувшись. И только тогда к Олегу вернулась способность дышать. А следом нахлынул стыд. Он, Красноцветов, полагавший, что не боится никого и ничего, вдруг да…

И тут снова загремели барабаны.

Оленька услышала людей задолго до того, как они появились.

Сперва раздались выстрелы.

Вой.

Эхо шагов. Падение.

— Верещагина! — рыкнул Важен, мотнув гривой, и над нею, белесой, заклубилась сила. — Уходите…

Выстрелы звучали близко, и Оленька подумала, что против автомата с секирой, конечно, можно, но как-то… неразумно, что ли? И обхватив мальчишку, шагнула к стене. Она собиралась исчезнуть в провале, но не успела.

И мальчишка еще дергался.

И…

Она сунула его за спину. Может, конечно, Оленька и совершенно никчемная, как ведьма, но все одно… додумать не успела. В пещере появились люди.

Много людей.

Много людей в черной страшной униформе. И с оружием. Правда, то было каким-то… не таким.

Взревел Важен, припадая к земле. Длинный хвост хлестанул по бокам и… он взвился в прыжке. Рявкнул выстрел. И… Важен рухнул.

— Тихо, — велела Оленька, прижимая мальчишку к стене. И сама закрыла глаза, как в детстве, когда закрытые глаза да еще одеяло — единственный способ спрятаться от того, кто живет под кроватью.

Важен успел приземлиться.

И клыки его сомкнулись на чьем-то горле… а ведь маменька говорила, что экспедиция недалекая, совершенно безопасная…

…запахло кровью. И снова выстрелы, но… какие-то все равно неправильные.

Из-за игл.

Важен ощетинился ими. И… и качнулся.

Попробовал устоять на ногах. Оскалился. Зарычал, заставив этих, в форме, отступить. Но все-таки рухнул.

Судорожно выдохнул мальчишка.

Да и сама Оленька стиснула секиру. Она… что она? Одна, против автоматчиков. И… и их нет. Их здесь просто-напросто нет… ушли. Куда? Не известно. Главное, что… их нет.

Она повторяла это раз за разом, изо всех сил представляя, что пещера пуста. И… получилось?

— Бери его.

— Здоровый, зверюга… не очнется?

— Да в него столько всадили…

— Мало ли, в тех вон тоже всадили. Умник обещал, что нескоро очухаются, а вон как получилось.

— С умника спросят. А ты свою работу делай. Волоки. Дело начинается.

Какое?

Не важно. Главное, что их нет. Ни Оленьки, ни…

— Хозяин велел мальчишку найти…

— И где его искать?

Мальчишка застыл, верно, сообразив, что их не видят. Вот и хорошо, вот пусть и не видят… их тут вообще нет. Сейчас эти, в форме, уйдут, и Оленька… Оленька что-нибудь придумает.

Постарается.

— Где-нибудь ищи. Не стоит злить господина…

И убрались.

И… выходит, дыры в стене тоже не заметили? Хотя, конечно, в пещере темно, а они с факелами. От факелов света не так и много. Выходит… ерунда какая-то выходит.

Некоторое время Оленька просто стояла, пока её не пихнули в спину.

— Идем? — спросил мальчишка.

— Идем, — Оленька подумала, что от стояния и вправду толку немного. И шагнула к провалу.

— Ты куда?

— Туда, — она указала. — Там общий коридор.

— Тогда ладно, — почему-то показалось, что у этого мальчишки свои планы имеются. Но в дыру он проскользнул, что ящерка. И Оленьке пришлось поторопиться, чтобы за ним успеть.

Успела.

И вновь, оказавшись в коридоре, огляделась.

— А дальше куда? — мальчишка приплясывал.

— Понятия не имею, — вынуждена была признать Оленька. — Тут он по кругу идет. А как наружу — не знаю.

— Нам наружу и не надо, — мальчишка бодро зашагал вперед.

Сообразительный. И про дырки догадался. Вон, у каждой задерживается и смотрит. Оленька тоже смотрит, только… людей с оружием очень много. И ей со всеми не справиться, даже если вдруг случится у неё помрачнение рассудка, потянет в бой.

Пока не тянуло.

Секира и та примолкла, словно в раздумьях.

— Послушай… — она с трудом поспевала за мальчиком. — Наш единственный шанс — позвать на помощь.

— Кого?

— Кого-нибудь! Не знаю… я… там позвонить ведь можно! Наверху. В полицию.

— Ага… лег твой телефончик. Знаешь, какая тут силища? Точно всю электронику вынесло, — и добавил пару слов из тех, которые детям знать не положено.

Оленька возмутилась.

И затрещину отвесила.

— Ты чего дерешься?!

— А ты чего ругаешься. И… тише, если мы их слышим, то и они нас.

— Пускай! — мальчишка насупился. — Нам все равно их надо… одолеть.

И сказал это как-то грустно, безнадежно.

— Можно подняться, дойти до деревни. В теории она недалеко быть должна. А там позвонить в полицию…

— И пока они доедут, тут трупы одни останутся, — мальчишка вздохнул и обнял себя. — Я… не знаю, что делать.

— И я, — сказала Оленька.

— Тогда пошли. Потом, глядишь, и придумается. Главного найти надо. Если убить главного, то остальные разбегутся. Должны. В кино так.

— Ну если в кино, — Оленька неожиданно для себя улыбнулась. И успокоилась. Мальчишка прав. Пока они бегать станут, живых здесь не останется.

Это она чувствовала ясно.

Как и то, что происходящее совершенно не нравилось храму. И он, храм, желал, чтобы Оленька… что? Остановила? Сотню профессиональных бойцов одной секирой?

Ладно, сотни здесь нет, но и того, что есть, хватит сполна.

А она не боец!

У нее даже по физкультуре отметка вымучена деканом, а не собственными Оленькиными заслугами. Она всхлипнула, до того жалко себя стало, да еще и перспектива героической гибели нарисовалась, не добавляющая душевного оптимизма.

Мальчишка погладил Оленьку по руке и сказал:

— Может… ты за помощью иди, а я воевать?

— Не хватало, — Оленька слезинку смахнула. Чтобы она, Оленька Верещагина, бегала, когда какой-то пацан деревенский… нет уж. Дюжина, сотня, но… у нее доспех.

Секира.

И острое желание кого-нибудь убить.

— Идем, — сказала Оленька и решительно зашагала вперед. Если что-то и будет происходить, то в жертвенном зале. А стало быть, им туда.

Глава 56 В которой приближается точка хаоса

Перед тем как ловить ртом снежинки, убедись, что все птицы улетели на юг.

Совет опытного романтика

На Ингу смотрели.

Кто-то огромный и… ласковый. Как мама. Конечно. Так мама смотрела, когда сидела на краю кровати. И еще волосы гладила. И уговаривала закрыть глаза. Инга и закрывала, но не до конца. Она за мамой подглядывала, а та…

…мамы больше нет.

Но есть бабушка.

И дочка.

Будет.

Если у Инги получится выжить. А ей очень хочется выжить. Чтобы уехать туда, где залитый солнцем луг, и белый камень, и пахнет летом, всегда летом, даже в самый разгар зимы. Где бабушка собирает колосья, чтобы перехватить их лентой.

Где…

Теплая ладонь коснулась волос.

— Мама, — шепнула Инга. — Мамочка… мамочка, я столько глупостей наделала, если бы ты знала.

Она знала, та, что смотрела на Ингу.

Та, которой быть не могло в подобном месте. Слишком много тьмы. Слишком много крови. Слишком…

…тьма не способна существовать без света, как и он утратит свою суть без тьмы. Основа основ.

Бабушкин голос.

Бабушкин гребень скользит по волосам, и от каждого прикосновения становится легче, будто крылья за спиной вырастают. А и вправду… только их никто-то, кроме Инги, не видит.

Пока.

Она открыла глаза, уже совершенно спокойная.

Знающая.

Пожалуй, именно это и отличало их с бабушкой от прочих людей. Да еще сила. Здесь… пусть будет… если тьмы без света не бывает, то тьмы изрядно собралось. Инга же не против побыть для неё светом.

Для всех.

А людей прибавлялось.

Сперва пещеру окружили автоматчики в черной форме, глядеть на которую было неприятно, и Инга не глядела. Только… все равно получалось. Вот тащат огромную тушу зверя… медведь?

— Папа! — всхлипнула Ксения, готовая сорваться с места, но Олег удержал.

И правильно.

Эти, с оружием, боятся. И злые от своего страха. Еще ударят девочку ни за что ни про что.

— Он живой, — сказала Инга. — Спит только.

…и та, другая медведица, что в пещере с ними обернулась. И еще оборотни… волки. То есть, весьма условные волки, ибо в природе не бывает зверей подобного размера.

— Они… тоже спят?

— Скорее уж парализованы, — это произнесла старуха, что держалась рядом. — Зелье какое-то… видишь, и обличье не сменили.

И головой покачала.

— Но живы? — успокоившись, уточнила Ксения.

— Живы, — Инга могла ей ответить.

…и остальные.

Людей добавлялось. И все они, в отличие от них, спали.

— Это же… Марусина тетя! — воскликнула Ксения и подалась вперед, но Красноцветов снова её удержал. — А Васятка? Васятка где…

— Это кто?

— Брат Маруси. Он… он ребенок совсем!

Детей не было. Инга покрутила головой и, убедившись, что никого-то из детей не видит, сказала:

— Наверное, не здесь.

И хорошо.

А еще хорошо, что тела складывают кучно.

— А эти почему не спят? — поинтересовался нехороший человечек в алом облачении.

— Так… смирные? — предположил автоматчик, вперившись в Ингу взглядом. И она поспешно закивала, сгорбилась, затряслась, всячески демонстрируя ужас.

Верно, получилось, если человечек махнул рукой:

— Ладно, с них и начнем… а потом подносите по одному. И тела убирайте. Постарайтесь не создавать заторов…

— С-скотина, — сказал в спину автоматчик, а Инга согласилась, что, возможно, он прав.

А еще подумала, что самому автоматчику категорически не нравится происходящее. Что он, конечно, привык подчиняться, но сейчас в душе его крепли сомнения.

И страх.

Он знал, что ни ему, ни кому-то еще не позволено будет покинуть пещеру. Как знал, что выбор стоит между смертью тихой и смертью болезненной.

Инга вздохнула.

Матушка всегда-то умела людей понимать. И принимать. А вот у Инги этого не было. Во всяком случае, жалости она не испытывала.

— Нам… надо ближе туда, — она указала на камень, что виднелся в отдалении.

Встав на четвереньки, Инга поползла. Пробираться приходилось по телам, что лежали плотно, иные вовсе кучей. За ней наблюдали.

Красноцветов, который точно не хотел ближе к алтарю. Чуял его, пусть и спящего.

Ксения.

Автоматчик… отвернувшийся в другую сторону. Что ж, пусть так. Спасибо.

Инга все-таки добралась до края тел, именно затем, чтобы увидеть.

Эта часть зала будто возвышалась над другой. Пять ступеней всего, а будто путь на отвесную стену обрыва.

Над обрывом клубится сила. Темная. Растревоженная. Будто рой подняли. Инге жутко от того, что она видит. Но только она? Остальные чувствуют.

Люди.

И ежатся. И…

Кого-то подняли, потащили к алтарному камню, что пил горячий свет факелов. Положили. Растянули. И барабаны застучали быстрее, нервозней.

Мамочки…

Беломир отключился.

В какой-то момент. Правда, не сказать, чтобы надолго. Когда он пришел в себя, то понял, что жив. И совсем даже не обрадовался. Ныли ребра. И почки, кажется, тоже отбили. И все тело по ощущениям было чужим, переломанным. Но руки шевелились. Ноги тоже.

Достаточно.

Его вздернули.

Потащили. Кинули спиной на камень. Он хотел было сказать, что действовать надо мягче, но потом подумал, что не стоит. Все одно уже недолго осталось.

Руки захлестнули цепи, что характерно, тоже новые, блестящие. Непользованные. Но крепкие. Он подергал одну так, порядка ради, ибо приличной жертве положено вырываться и взывать о помощи.

На худой конец — о справедливости.

— Ишь ты, — восхитился кто-то. — Крепкий мужик.

— Отходите, — велели ему, и над головой Беломира возникла тень. Он голову и задрал, решив, что теперь можно, на алтаре бить не должны, как-то оно неуважительно по отношению к тому, кому жертву приносят. Тень превратилась в знакомого типа.

Как его… Синюхин.

И ведь, главное, он сразу Беломиру не понравился. Прямо-таки до скрипа в зубах и острого желания набить морду. Беломир решил, что если выживет, то больше не будет отказывать себе в малых удовольствиях.

Синюхин затянул какое-то заклятье.

На редкость занудное заклятье, и читает он его… неправильно? А это Беломиру откуда известно? И главное, ведь язык смутно знаком, но ощущение неправильности… будто фальшивит, что ли? Точно фальшивит, засранец этакий.

Обидно.

Тут жертвоприношение века, а они не подготовились.

— Фальшивишь, — сказал Беломир, и Синюхин споткнулся.

— Господин, может, его… — вмешался в беседу кто-то третий.

— Не стоит, — махнул рукой Потемкин-старший, который и человеком-то не выглядел.

И не выглядел.

И не был.

Это открытие уже не удивило. Верно, Беломир окончательно потерял способность удивляться. Просто сделал в памяти отметку.

— Так фальшивит же! — громче возмутился Беломир.

— Замолчи! — в бок пихнули.

— Неуважительно, между прочим…

— Да я… — Синюхин задохнулся от возмущения. — Я годы практиковался в старом языке.

А, вот в чем дело. Старый язык… да он слово через два правильно произносит. Кто его вообще учил? И учил ли? Язык холмов в университете не преподают.

— Кажется, ваш черед, госпожа жрица, — сказал с насмешечкою старик, который… точно знал, что так будет.

Хитрый старый… не лис. Лисы — животные приличные. А на этого и слов-то нужных не подобрать.

— Да я… я…

— Отойди, — жрица поднялась к алтарю и, склонившись над ним, провела ладонями по лицу. От прикосновения её обдало жаром, и кровь будто вскипела.

Не только кровь.

Дышать стало тяжко, будто каменная плита упала на грудь. Но тяжесть будто исчезла. И жрица тихо произнесла:

— Верь нам.

Верит.

В конце концов, что еще делать остается? Цепи разорвать и в бой? С цепями Беломир справится. Силу свою он чуял, как и то, что рано…

Для чего?

Она же завела песню. И на сей раз слова ложились древним узором, восхваляя ту, что некогда ступила на эти земли, обагрив их кровью.

Она не сама пришла. Её привезли люди.

Когда?

Давно. Пусть не на заре мира, но во времена столь далекие, что и песен о них не осталось. Те люди бежали. Но и в беге этом не забывали о той, которая была им…

Богиней?

И матерью. Кровь от крови. Слово от слова. Сила от силы.

Взлетели тонкие руки, сжимая узкую полосу клинка. А ведь красиво. Настолько красиво, что глаз не отвесть. Беломир и не отводит. Умирать не страшно. Он знает. Он уже пробовал. Жалко только… не себя. Сестрицу. Загорюет. И племяшки.

Отец опять же.

Он, конечно, та еще сволочь, но ведь отец. И…

Клинок вонзился в грудь. Сделанный из черного камня, того, который плавили в первородном огне драконы, он был тонок и остр.

Кто-то выдохнул. Кто-то, кажется, всхлипнул. Зря. Умирать не страшно. Страшно бросать их вот так… кто защитит? И жрицу тоже. Молоденькая совсем. Клятву опять же дала. Понять можно. Гражданская. Кто бы не дал? Кто бы выбрал не своих близких, а какого-то сомнительного…

А она стоит, улыбается.

И кровь еще кипит в груди. Но не больно почему-то. Совершенно не больно. Только цепи мешают. Беломир их и стряхнул. Чтобы Бестужевы да в цепях умирали? Не бывать такому.

Он выпустил силу. И проклятое железо разлетелось на осколки.

Беломир сел.

И вдохнул. Неудобно. В груди что-то мешает, но…

— Не трогай, — сказала жрица.

Он и не стал. Нож? Пускай себе. И хорошо, и правильно. Только на краю так бывает, что сила раскрывается в полной мере. Так вот, наверное, чувствовал себя Сашка, выпуская ледяную бурю. Сашка справился. И у Беломира выйдет.

С раскрытых ладоней хлынула стужа.

Полетела.

Завыла.

Закружила. И кто-то потрясенный охнул… а кто-то, наверное, тоже потрясенный, нажал на спусковой крючок. Звук выстрела пробился сквозь вой ветра.

Плохо.

Гражданские тут. И жрица. Беломир дернул плечом, сосредоточился… металл не любит холода. Становится на диво хрупким. Вот так, пусть и превратится в лед.

А потом…

Он шагнул навстречу тому, кого собирался убить. И даже, что характерно, угрызений совести не испытывал. С совестью у Беломира давно уж свои отношения сложились.

А старик, осклабившись, шагнул навстречу.

— Силен.

Это Беломир прочитал по губам. И согласился. Он и вправду силен. А теперь вот силой делится. Ему, если подумать, силы не жаль. И когда вокруг старика заклубилась тьма, на пути её встала стена из полупрозрачного льда.

Только…

Тьмы было так много.

Она исходила из тощего тела, выплескивалась, сочилась, собиралась на полу темной лужей. И голос жрицы, которая продолжила читать заклятье, звенел сквозь вой рукотворного ветра.

Все стало понятно.

Жертва будет принесена, но… осталось решить, кто станет жертвой.

Беломир осклабился.

А старик ответил оскалом. Он точно знал, что сильнее. Что ж, это знание многих подводило.

Олег понял, что не зря не любил магов. Вот, если подумать, какому нормальному человеку придет в голову жертвоприношение устраивать?

Храм этот опять же.

Силы тянет. И страшно. Самому себе стоит признать — он, Олег Красноцветов, полагавший себя бесстрашным, ныне дрожит и готов зубами в руку вцепиться, чтобы от ужаса не заорать.

Ведьмак?

Ведьмаки ничто, а маги… одного вон в жертву принесли. Олег сам видел, как Калина в грудь его клинок вогнала. И еще подумал, что по-хорошему это ему на алтаре лежать надобно. Подумал. Содрогнулся. Порадовался, правда, недолго, потому как стало очевидно, что их всех тут ожидает. Ну а потом все пошло не так.

Неправильно.

Сперва жертва вместо того, чтобы умереть в мучениях, просто стряхнула цепи и поднялась. Причем с клинком в груди. Вспомнилось аккурат, что тетка поговаривала, будто ведьмакам во времена прежние головы отрезали перед тем, как хоронить. Ему это тогда глупостью казалось, байками, а выходит, что не зря отрезали.

Без головы с алтаря подняться куда как сложнее.

И главное, стоит маг, усмехается, покачивается слегка. А над ним сила клубится, белая, ледяная. Олег залюбовался бы, да сила выплеснулась, потянула стужей, накрыла льдом всю-то пещеру. И камень подернуло сединой изморози.

Стало холодно.

Так холодно, что зубы смерзлись. И не только ему. Что люди, что звери, лежащие, инеем покрылись.

Кто-то выстрелил.

В мага.

Идиот. Надо было сразу голову… мысль засела. Крепко так засела. И Олег пытался от неё отделаться, а не получалось. Не мысль — заноза. И вот как с ней быть?

Он обнял девчонок.

Прижал к себе.

И пополз к медведю. Тот большой. Горячий. И с шубой. В шубе, глядишь, не заледенеют. Снова хлопнул выстрел. А потом оружие рассыпалось серебряными искрами. Этого Олег видеть не мог, но все одно видел. Что тоже было донельзя странно.

Конечно.

Металл на холоде становится хрупким. Часы вот руку обожгли. Дорогущие, но металл… и Олег успел содрать, кажется, вместе с прилипшей к ним кожей. Но кожа — малая цена. Кто-то из автоматчиков вон оружие бросил, на колени упал и покатился с воем.

Да что тут вообще…

Не важно.

Главное, что магов Олег, выходит, не зря недолюбливал. Особенно дворян. Он добрался-таки до лежащего медведя, который не подавал признаков жизни, и поспешно затолкал куда-то под лапу Ксению. Она и пискнуть не успела. Инге тоже место нашлось, медведь-то был огромный. Только она, укрывшись, схватила Олега за руку.

— Он не справится!

Кто? А…

— Надо… помочь.

Взревел ветер.

Разве возможна буря в пещере? Выходит, что возможна. Стены вон белые, слюдяные стали. И пол. И, кажется, сам Олег. Лицо вон все закаменело. Он даже потрогал, убеждаясь, что кожу покрыл панцирь льда. Помочь…

— Надо… у меня сила есть. И у тебя… если не поможем…

…тьма пожрет бурю.

Тьмы вон много.

Тьма… она расползается гнилым пятном, портит такую красивую смертельную белизну.

— Как? — у Олега получилось перекричать рев ветра. И он захлебнулся кашлем. Кажется, даже если победит добро, хотя он не слишком понимал, что здесь можно считать добром, Олег не выживет.

И пускай.

Он согласен. Главное…

Он повернулся лицом к буре. И поднялся, опираясь на лобастую башку зверя. И… и руки вытянул. Сила? Жаль расставаться, но… глядишь, тот, другой, в жертву никого приносить не станет.

И вообще…

Олег сделал глубокий вдох. Не получилось из него ведьмака. И хрен бы с ним, да… выдох. Ветер воет. Тьма ползет. Буря… силу буре… вот так, вплетая по нитям, подкармливая с ладони. Ладони заледенели. И пальцы синюшные, смотреть страшно. Правда, еще страшнее смотреть туда, где тьма сражается со снегом. Так что… Олег просто покормит бурю.

На плечо легла узкая горячая ладонь.

— Ты… куда… вылезла…

Злости на этих баб не хватает. Сидела бы под медведем, глядишь…

— Не пыхти, Красноцветов, — ответила Инга. — Один не справишься. А вместе… она поможет. Ей… не нравится, когда вот так.

Кто?

А какая разница, главное, что в Олега хлынул поток горячей силы, текучей и… вода и пламень? Получается лавовый поток.

— Концентрируй и направляй!

Легко сказать. Он бы и готов, да не умеет. Его, между прочим, не учили и… сила собиралась внутри, под сердцем, огненным клубком, новорожденною бурей, которой надо дать окрепнуть. А получится ли? Получится, если Олег потерпит.

Он и терпит. Стиснул зубы. Держится. Не позволяет огню вырваться на волю. Вдох и выдох. Вдох… хрустит лед, а тьма подбирается ближе. И тот, уродливого вида старик, хохочет. Так заливисто, так…

Хрена ему…

Огненная буря раскрывает крылья, и Олег только и успевает, что крикнуть:

— Ложись.

А потом буря обретает собственную жизнь.

Глава 57 Где наступает время подвига

Детство — та чудесная пора, когда бежишь в кровать из туалета и радуешься, что тебя никто не съел.

Из автобиографии одного весьма солидного мага

Оленька едва успевала за мальчишкой. Нет уж, у нее собственных детей не будет. Они… непослушные. Юркие. Наглые. И еще с вечными соплями. И теперь вот, остановившись, Васятка прильнул к стене, уставился в дыру. И дыхание-то задержал.

А за стеной что-то происходило.

Что-то до крайности нехорошее. Оленька чувствовала. Она, может, и не слишком умная, зато вот чувствовала все распрекрасно! И то, нехорошее, оно угрожало храму.

Месту.

Оленька сделала глубокий вдох, чувствуя, как поднимается что-то изнутри, такое непонятное, дурное и даже пугающее. А потом сказала:

— Отойди-ка!

Может, секира изначально была предназначена совсем для иного, но стены она крушила преотличнейшим образом. Стоило ударить, и вот уже стена осыпалась. В лицо пахнуло сперва холодом, потом жаром, а потом…

Потом Оленька ощутила, как на плечи падает неимоверная тяжесть, и еще удивилась: потолок-то она не крушила. Потолок-то остался.

А следом за тяжестью вдруг стало спокойно.

Правильно.

И она легким танцующим шагом двинулась туда, где должна была быть — в эпицентр бури.

Я любила кино.

Боевики там. Все взрывается, падает, кипит. Огонь и лава. И… и ничего не понятно, что происходит. Вот и тут полное ощущение, что в боевик попала. Причем не лучшего качества.

Тьма.

И лед. Буря, что кипит вокруг нас, грозя поглотить. А потом утихает, теряя силы, чтобы уступить место иной, которая горячая. И вот уже заледеневшее лицо мое горит. А я… я просто стою.

Смотрю.

И ничего не понимаю.

Надо что-то делать. Помочь как-то… кому и как?

Я сунула руку в карман. Из-за него все! Из-за кровавого камушка, который… который способен… тьма в нем стучится, просится на волю. И сердце отвечает на этот стук. Оно то алым становится, то гаснет, то снова… ну же!

Я твоя хозяйка!

Я… приказываю…

Камень стал нагреваться. Я… приказываю! Я не умею приказывать. Да и по какому праву… кто я? Прапраправнучка Петра? Смешно, даже если так, то той крови во мне капля. Она уже давно размылась другой. И… и тогда мне только остается, что умереть.

Спокойно, Маруся.

Это… это не мои мысли.

Страхи мои, а мысли — нет. И давит на разум, рождает сомнения. Кто?

— Ты? — я поднесла камень к глазам. Он полыхал алым и черным, и, кажется, серым тоже. Он злился. Требовал свободы.

Её же мне обещал.

А еще власть. Невероятную власть над всем сущим. Ибо не было под солнцем мира яви твари такой, чья воля бы устояла перед тьмой первозданной.

Вот, в чем дело.

Он и вправду был жрецом, тот, кто сделал этот камень. Жрецом и отступником, который посмел взять то, что ему не принадлежит. Зачем он так поступил? Понятия не имею. Но теперь я видела истинную тьму, ту, что неподвластна воле человеческой.

Кровь?

Кровь ничто, а тьма вечна. Она была и будет. И не хватит у меня силы воли обуздать «Средоточие тьмы». Но вот…

— Помоги мне, — попросила я шепотом.

И Николаев не стал задавать вопросов. Просто вновь распахнулись за спиной крылья, и ледяные иглы ветра пронзили их, чтобы отступить.

Даже ветер чует родню.

А я… мне… надо только добраться до алтаря. Недалеко ведь, дюжина шагов, если не меньше…

Раз и два.

Старик оборачивается. Его лицо искажает гримаса гнева, напрочь стирая все-то человеческое, что было в этом лице.

Три.

Тьма, потрепанная льдом, встречает вал огня. И факелы слепнут, потому что в пещере становится светло, как днем.

Четыре.

Старик вытягивает руку. Кожа с лица его оползает, плавится жаром, а одежда вспыхивает. Защитные чары не способны устоять перед бурей.

Пять и шесть. Он не чувствует боли. Или превозмогает её? Не знаю… главное, что с плавящихся пальцев его стекает волна силы. И эта волна разрезает что свет, что лед, сплетшиеся в каком-то противоестественном союзе.

Семь.

Он идет ко мне.

Он тянет эти руки. И губы шевелятся. Я даже знаю, что он говорит:

— Дай…

Я держу камень обеими руками.

— Он не твой.

Меня не слышат. Или не понимают. Второе вернее. Но алтарь уже близко. И кровь на нем горит, такая яркая. Кровь не бывает настолько яркой. И мне даже кажется, что меня обманули.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Восемь.

Николай встает за моей спиной, преграждая путь старику. Только… тот сильнее. Много сильнее. И мне бы поспешить, но ноги, что ватные… я иду сквозь воду.

Сквозь силу, которая воде подобна.

Я…

Калина тянет руки навстречу. И в глазах её я вижу слезы. Что за… она никогда-то не плакала. А теперь вот-вот разрыдается. Это неправильно.

Девять.

Осыпается стена. Совершенно беззвучно. Или я просто утратила способность слышать? Возможно. Главное, что я вижу, как стена осыпается, а в пролом выходит… существо.

Еще одно.

Десять.

Оно движется легко, будто танцуя, и вот взлетает секира, катится по полу чья-то голова. Чья? Того существа, которое служило старику.

Не одно.

Воин танцует. И я любуюсь этим танцем. Красиво… и снова не понятно. Идти. Еще пара шагов. Алтарь совсем рядом. Он чистый. Всегда чистый, сколько бы крови не пролилось.

А чужая тьма догоняет.

Она бросается, грозя накрыть темным валом, окутать, опутать, выпить досуха. И мне страшно. Настолько страшно, что я спотыкаюсь. И падаю.

И упала бы, но…

— Васятка?!

Откуда он взялся.

— Вставай, Марусь. Тут битва, а ты валяешься… — сказал Васятка пресерьезно и поднял руки, а потом хлопнул. От хлопка этого задрожали стены, и мне подумалось, что если нас всех тут вдруг засыплет, то это будет вполне даже логично.

Но я встала.

И… я некромант? Если так, то… надо позволить тьме меня защитить. Она слабее, но нам только и нужно, что время… алтарь чуть дальше, чем мне представлялось. Но я иду.

Мы идем.

И под ногами кружится пепел мертвых душ. Поднимайтесь! Волей моей… я не претендую на власть, но я не дойду. Просто-напросто не дойду.

Далеко ведь.

Еще шага три. А за спиной… мне страшно оборачиваться.

— Ну же, Марусь… — Васятка держит, не позволяя мне упасть. А треклятый артефакт пьет силы. И… и пускай. — Ты же сможешь! Мамка огорчится, если не сможешь…

И не только она.

И… я опять споткнулась. Упала. И падая уперлась ладонями в алтарь. Звякнул камень, вырвавшись из руки. А я растянула губы и сказала:

— Тебе, Мора…

С губы сорвалась красная капля и, коснувшись камня, ушла в него. А я… я все-таки потеряла сознание.

Николай понял, что умрет.

Понимание было ясным. А перспектива чудесного спасения весьма отдаленной. Но… это еще не значит, что он сдастся так легко.

Николай сделал вдох, отрешаясь от творящегося вокруг хаоса. Все-таки следовало признать, что некромантия куда более спокойный дар и такого разрушения, как стихии, не причиняет.

Сила откликнулась.

Потекла, формируясь в темный щит, которым Николай прикрыл Марусю. Что бы она ни задумала… не важно, главное, удержать.

Щит и держал.

Ледяной ветер.

И жар.

И тьму, изрядно истерзанную стихиями, но живую, а, главное, покорную воле твари, которая давно перестала быть человеком. Как этого никто не увидел? Или… видели? Но сочли перемены не столь уж серьезными, а самого Потемкина — полезным? Дед будет доволен. Никогда-то он Потемкиных не любил, а тут такое…

…если узнает.

— Ты… — щит содрогнулся и почти разлетелся на части. — Что ты…

Старик оскалился. Он выглядел по-настоящему жутко. Это в иных романах личей представляют глубоко интеллигентными, непонятыми костным обществом созданиями. А ныне Николай видел перед собой весьма древнюю хитрую тварь.

И сильную.

Тварь клацнула зубами, которые вытянулись и пожелтели. Глаза её запали глубоко в глазницы. Нос облез, оставив на лице темный провал. На щеке появилась язва.

— Вы… поплатитесь.

Когтистые руки зацепили разлитую силу, сплетая из неё по-настоящему смертельное заклятье. Николай ударил, стараясь не ослабить щита.

Его сила разлетелась на капли, чтобы стать частью другой.

— Что, некромант, такому не учат? — лич осклабился еще больше. И захихикал, мерзенько так. — А такому?

Шею захлестнула темная петля.

И сдавила, лишая способности дышать.

— Эй ты… смотри, что я с ним сделаю…

Голос лича потонул в вое ветра. И хорошо. Маруся не услышала. Она шла. Упорно. Медленно. С трудом переставляя ноги, но шла. И Николай надеялся, что дойдет, потому как чудес не случается, но люди без них на многое способны.

Например, удержаться.

Вцепиться руками в чужое проклятье. Дернуть. Дернуться… и оказаться рядом с тварью.

— Подойдешь… внучок-то мой…

За спиной Потемкина вырос его внук. С безумными глазами, с ножом в руке, но… старик выбросил руку, сдавив горло. Он подтянул слабо сопротивляющегося парня к себе и впился губами в губы.

Николай дернулся.

И ударил.

Что было сил, ударил, надеясь если не причинить нелюди вред, то хотя бы заставить её отступить. И получилось. Лич бросил жертву, и та сползла на пол.

А он оскалился, потянул за хлыст из тьмы, заставив Николая сделать шаг.

И еще один.

…а Маруся почти дошла. И хорошо. Стало быть, надо держаться. Героически. Глупо. Но держаться. Цепляться за остатки воздуха в легких, за…

— Поиграем? — предложила нежить.

А в следующее мгновенье за спиной её возникла тень. Один клинок вошел в спину, второй — перехватил горло. Для человека раны были смертельны.

Для человека.

Тварь обернулась, правда, ослабив хватку. И Николай сумел сделать вдох. А после и вовсе разорвать петлю на шее. Он упал на одно колено, почти пропустив момент.

— Игнат, — сказала тварь с пониманием. — Дитя холмов…

Странно.

Люди не могут говорить с перерезанным горлом. А нелюди могут? До недавнего времени считалось, что речь — явный признак человека, и только личи способны воспроизводить некоторые звуки.

Личи.

Или… немертвые твари.

Николай тряхнул головой и заставил себя распрямиться. И дышать. Тварь… тварь жила. Существовала, поскольку жизнью назвать состояние её язык не поворачивался. Но…

Она двигалась.

Почти столь же стремительно, как и тот, кто решился выйти против неё. Теперь он тоже мало походил на человека…

Николай огляделся.

Ледяная буря отгремела. Огонь тоже сполз к стенам, не тронув живых. В стенах древнего храма звучали отголоски силы. И сила эта пела. Низкий вибрирующий звук, зародившийся где-то там, в глубинах, пробивался выше, к людям. Он пронизывал тело, заставляя сжимать зубы крепче. И кто-то, кто еще держался на ногах, упал, зажимая ладонями уши.

От звука этого мутило.

Выворачивало.

Николай держался.

И лич.

И тот, кто стоял напротив лича… тварь, окончательно утратившая всякое сходство с человеком, выбросила руки, вцепившись в Игната. Когти её пронзили плоть.

Смех ненадолго перекрыл гудение.

И хрип.

И… и когда из вихря силы выступила фигура в древнем доспехе, Николай не удивился. Сил на удивление не осталось. Но фигура взмахнула секирой, весьма древней секирой и, судя по сиянию, её охватившему, непростой.

Взмахнула.

И сама покачнулась, ибо секира гляделась тяжелой. А может, это существо тоже устало, как устал сам Николай. Главное, что лич тоже покачнулся, а потом голова его взяла и скатилась на пол. Полетела, кувыркаясь, сперва к ступеням, потом со ступеней.

К людям.

И тот, который стоял на четвереньках, ткнул в голову пальцем, чтобы спросить:

— Вот что за хрень тут творится-то? Чтобы я еще раз да в провинцию…

Николай подумал и согласился: как есть, хрень.

И в провинции.

Провинция, оказывается, куда более опасна, чем дикие степи. Да… а дед и не догадывался. Отчего-то при мысли о том сделалось смешно. И Николай расхохотался. Смеялся он долго. Наверное. Очнулся от пощечины.

— Не раскисай, племянничек, — сказал дядюшка, закашлявшись. И кашлял, что характерно, кровью. Николай успел подхватить его.

— На алтарь неси! — велела Марусина подруга.

— Может… не надо?

— Неси, — рявкнула она. И Николай подчинился.

Подчинился бы, если бы силы остались. Но сил только и хватало, чтобы держать. Тотчас с другой стороны возник Игнат, который дядюшку перехватил. На Николая глянул, кивнул, мол, все идет, как должно. А Николай что? Он спорить не станет.

Но рук не разжал.

Так и потянули.

Уложили. Почему-то особенно долго ноги не укладывались, все норовили сползти. А со сползшими ногами на алтаре — как-то неуважительно. И Николай раз за разом укладывал их, а они падали. Он укладывал… пока руку не перехватили.

— Не мешай ей, — его обняли и к нему прижались, дрожа всем телом. И он тоже обнял. Замер. Так и стоял, слушая гул, который был уже не гулом, а… будто песней.

Николай закрыл глаза.

А ведь красиво… слушал бы и слушал. Он и слушал. Он сам не знал, как долго, но… кто-то зашевелился, поднялся. И рядом раздалось:

— Выбираться-то отсюда будем? А то людишки вон нервничают. Как бы дурить не начали.

Рядом с ним стоял окровавленный мрачного вида тип с лысой головой и неровным черепом. Будто кто-то этот череп взялся лепить, но потом передумал, бросил, оставив таким, как есть — во вмятинах.

— Будем, — ответил Николай. — А людишкам…

Он обвел пещеру.

Люди… весьма условно люди… лежали на полу. Не шевелились. Надо будить, но сил все еще нет. Пусть и дышится легче. Другие держались у стен, которые в форме. Этих уцелело немного, кого-то поглотила буря, кого-то тьма… и правильно, было бы сложнее.

— Скажи, что если жить хотят, то пусть думают… лучше пойти свидетелями, чем обвиняемыми, — Николай отер лицо и сделал глубокий вдох.

Место было… правильным.

Для некроманта.

Хорошо, что он некромант. Потрепанная тьма зализывала раны, и он потянул к себе остатки той, другой, что расплескалась и ныне таяла, лишившись хозяина. Тьма — капризный питомец, но она поползла, потекла к Николаю, наполняя тело силой.

Хорошо.

— Простите… — тонким голосом произнес воин в доспехах. — А… может… кто-то объяснит, что тут вообще произошло?

Воин выронил секиру, и та упала с оглушительным звоном.

Огляделся.

И зажал обеими руками рот.

— Это… это не я! — сказала Оленька Верещагина, избавляясь от шлема. — Это… это ведь… невозможно!

— Маруся! Видела?! Видела?! Как она рубила! — из-за спины воина высунулась вихрастая голова.

— Васятка!

— Ага! А меня вот… украли. А потом нашли. И я дядьку Свята тоже нашел. И… всех нашел! А Оленька их зарубила…

Вот не стоило ему этого говорить. Все-таки Оленька Верещагина была особой с тонкой душевной организацией, а потому мысль, что она кого-то там зарубила, оказалась излишне шокирующей.

И Оленьку стошнило.

Потом еще раз.

Васятка вздохнул и заметил:

— Как-то оно… не героически, что ли?

Глава 58 О чудесах, которые порой случаются

Самое умное растение — это хрен. Он все знает.

Альтернативная ботаника

Беломир чувствовал, как уходят силы. Все-таки нож в сердце — еще тот аргумент против бытия. И то странно, что он, Беломир, так долго продержался. С ножом в сердце, как правило, отходят быстро.

Он чувствовал, как его уложили на алтарь.

И даже глаза закрыл, смиряясь с неизбежным. Но на грудь легла горячая рука, и невозможная женщина, наклонившись к самому уху, поинтересовалась:

— Замуж возьмешь?

Беломир открыл один глаз. Он все-таки умирает.

— Если жив останусь.

— Куда ты денешься, — сказала женщина и второй рукой обхватила рукоять ножа. А потом потянула, медленно так. Беломир чувствовал, как клинок выходит из тела. И, проклятье, это чувство было самым гадостным в жизни его.

Но сердце, было остановившееся, застучало.

Легкие расширились, вдыхая застоявшийся воздух, щедро приправленный ароматами крови и дерьма. А где-то под лопаткою закололо. Нехорошо так закололо. Предчувствием скорой счастливой семейной жизни.

Беломир глаза закрыл.

Может, все-таки помрет? Но в ушах будто бы смех раздался. Звонкий такой. Веселый. Богиня… все они бабы… нет, он нисколько не хотел оскорбить.

И, наверное, даже благодарен.

За то, что избавила от могильной тьмы. За сны, которые вернутся и, коль повезет, когда-нибудь не кошмарами. За возможность исправить те глупости, которые он сотворил.

За все благодарен.

Но жениться…

— Из меня выйдет на редкость дерьмовый муж, — счел нужным предупредить Беломир.

— Ничего, — его погладили по волосам, ласково так. Непривычно. — Думаю, мы поладим…

Сказано это было с какой-то обреченностью, от которой возникло нехорошее чувство, что поладить-таки придется. Богиням не перечат.

— Я… могу встать? — поинтересовался Беломир.

Мало ли, вдруг чудесные воскрешения требуют последующей госпитализации.

— Если хочешь.

— Не знаю.

В целом лежалось неплохо даже. А что, камень теплый, нагретый. И лежать спокойно. Беломир руки на животе сцепил, но открыл второй глаз. Гудит… как-то странно гудит.

Внутри.

Внизу.

— Ты знала, что так будет? — спросил он во поддержание беседы. А жрица присела на алтарь, отерла нож о платье — кровь на клинке, что характерно, была.

— Догадывалась. То, что я принесу жертву, еще не значило, что жертва эта будет принята. Они…

— Меня заставили! — раздался тонкий писк, прерывая такую хорошую беседу. — Меня… шантажировали! Вы должны понять…

Понять не получалось.

И Беломир поморщился. Впрочем, тому, орущему, сказали:

— Заткнись, пока я тебе шею не свернул.

Доходчиво.

И главное, действенно, ибо человечек заткнулся.

— Они воспринимали храм, как какой-то механизм. Вроде тех автоматов, что чипсы продают. Или там воду. Кидаешь монетку, получаешь бутылку. Или пакет. Или что-нибудь. А это место так не работает.

Жрица подала руку, и Беломир осторожно взялся за тонкие белые пальцы. Поцарапалась где-то. И сама бледная… надо будет её на море отправить.

Женщинам море нравится.

— Богиня, она ведь видит. Всех. И тех, кто приходит просить, и тех, кем просят… и она свое слово сказала еще там, наверху…

Голова слегка кружилась. Оно, конечно, понятно… живы? Николай стоит, обнимает свою ведьму, в которой что-то крепко переменилось, а что именно — не понять. Главное, живы.

Оба.

Хорошо.

Беломир покрутил головой, прислушиваясь к тому, как приятно потрескивают позвонки.

…рядом с Николаем… надо же, вылитый Сашка… точно… и скрыть не выйдет. Хотя… может, и не надо. Хороший мальчишка.

Светленький.

Около него стоит, покачиваясь, придерживаемая Игнатом Оленька Верещагина. Она бледна и страшна до того, что глаз не отвесть. Волосы всклочены, покрыты чем-то бурым, кажется, кровью. И секира в крови. И… и не стоит злить женщин.

Определенно.

Страшные создания. Даже без секиры.

…а этот бритоголовый не знаком, но оглядывается спокойно, стало быть, крепкие у мужика нервы. Руку вон подал, помогая выбраться из-под медведя женщине в помятом брючном костюме. А вторая, в сарафане, сама вылезла.

— Ксюха! — воскликнула его, Беломира, невеста — надо привыкать к этой мысли, хотя бы потихоньку — и бросилась той навстречу. Обняла, прижала к себе. — Красноцветов, и без тебя не обошлось…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Знакомая фамилия.

И… быть того не может! Или может? Хотя… Беломир прикрыл глаза, сделал глубокий вдох и сказал:

— Детки, надо бы отсюда линять, пока есть возможность…

Почему-то спорить никто не решился.

…Алексашку Потемкина Беломир сам поднял. Тот дышал. Ровно. Спокойно. Улыбался даже, словно во сне. Хотя сон этот скорее на кому походил. Ничего, на Базе откачают.

Что-то подсказывало, что без базы не обойтись.

А на верху горел рассвет. Пылал алым и золотым. И золотом этим хотелось дышать. Беломир и дышал полной грудью. Просто стоял над спуском и дышал.

Дышал, не способный надышаться.

И даже появление людей в форме — где их раньше носило-то — ничего не изменило. Почти ничего.

Мы сидели в палате.

В городской больничке, куда нас всех отправили вертолетом. И Васятка, вцепившись мне в руку, поскуливал от переполнявших его эмоций. Я же глядела, как уходит вниз земля, и темный лес, такой знакомый, превращается в лоскутное покрывало.

Глядела и думала.

Обо всем и сразу. Правда, думалось как-то через силу, поэтому и думать-то я бросила, просто смотрела.

Вертолеты… вертолетов было много. И людей с оружием, которые, правда, держались крайне вежливо, но все одно напрягали одним своим присутствием.

Эти люди забрали Синюхина. И того, который был моим братом. И еще других людей, что пришли с чудовищем. Те не сопротивлялись, не столько от осознания бесполезности сопротивления, сколько потому, что потерялись.

Растерялись.

Их ведь тоже коснулась тьма, и пусть не успела сожрать до конца, но обглодала изрядно. Сложно им будет вернуться. Если позволят.

Нет, лучше и вправду было глядеть на землю. Поля-лоскутки, облака… город вот, сонный, почти погасший. Больничка.

Крыло, которое очистили, и мне было от этого неудобно, будто бы я виновата, что людей выселяют из палат. В конце концов, в этом и нужды нет. Я здорова.

Цела.

И Ксюха тоже. И Калина, которая казалась непривычно задумчивой. Впрочем, Васятка тоже вот растерял былой бодрости. А Верещагина — её доставили с нами — свернулась калачиком на кровати и тихо плакала. То есть, может, просто лежала, но мне почему-то казалось, что плакала.

Горько так.

Безнадежно.

И я не выдержала. Села рядом, погладила закованную в броню спину, и сказала:

— Ты нас спасла.

Верещагина застыла. Вряд ли она ощутила прикосновение. Но дыхание сбилось.

— Если бы не ты, нас бы убили. Всех. А ты спасла.

— Я… я теперь все помню! — сказала она шепотом. — Не помнила сначала, а потом вспомнила… как… каждого… и радовалась еще. Мне нравилось убивать!

Она не повернулась к нам.

— Бывает, — философски заметила Калина.

— Я… — Верещагина шмыгнула носом. — Я не хочу! А если мне вот так… понравилось? И потом захочется? Ну… в нормальной жизни?

Проблема. Доспех, секира и шлем, которые положили подле кровати, аккуратненько так, с опаскою явной, в нормальную жизнь не вписывались.

— Я сойду с ума! И меня запрут в психушке! — она все-таки позволила страху выплеснуться.

И села.

Вытерла расцарапанными руками глаза.

— Не сойдешь, — Линка тоже подошла и велела: — Подвинься.

Верещагина и подвинулась.

И вовсе она теперь не красивая. Сама бледна, щеки горят болезненным румянцем. Волосы сбились, ссохлись, слиплись чем-то бурым, уродливого вида. И думать не хочется, чем именно.

— Это просто одержимость, — сказала Линка.

— Что?

Почему-то показалось, что услышанное Верещагину ничуть не успокоило.

— Одержимость. Считай, что ты избрана богиней как одно из её воплощений.

Глаза распахнулись.

— Я?

— Ты.

— Богиней?

— У нее много имен. Морриган. Мора. Мара. Туманная дева. Хозяйка мечей…

— Секир?

— И секир. Когда-то давным-давно… Ксюха, иди к нам, — Линка забралась на кровать с ногами. А Ксюха подчинилась, села рядышком и взяла меня за руку. — Так вот, когда-то давным-давно случилась большая война. Между людьми и богами. И дети Богини потерпели поражение. Они вынуждены были бежать. Кто-то ушел в мир иной, лежащий по-за вратами яви, и перестал быть человеком.

— Не совсем, — этот голос заставил меня подпрыгнуть. Вошедший человек — а выглядел он вполне человеком, поклонился. — Прошу простить меня, прекрасные девы, но мой долг быть подле вас…

— Зачем? — Васятка, который сел прямо на пол, нахмурился.

И секиру к себе прибрал.

Защитник…

…а тетку тоже нашли. Николай сказал. Без неё я бы не согласилась улететь, но он сказал, что нашли. И тоже в больницу доставят. Доставили уже. Её и Василису. Их накачали блокираторами и сонным зельем, а потому они знать не знали, что случилось.

И хорошо.

Вот проснутся и узнают.

Ругаться станут… наверное. Пускай ругаются. Главное, чтобы проснулись.

— Дабы беречь вас, ибо такова воля господина. Но если позволите, я поведаю то, что помнит мой народ.

— А вы… — Верещагина поспешно отерла слезы и даже попыталась улыбнуться, потом, верно, вспомнила, что улыбка не очень положение спасет, и вздохнула.

— Д’харэ, — сказал человек. — На половину. Когда-то моя мать встретила человека, которого сочла достойным, чтобы разделить с ним ложе. А когда появился я, она решила, что так тому и быть, ибо, волею Богини, дети у д’харэ случаются редко.

Васятка секиру поглаживал нежно. И мечтательное выражение его лица настораживало.

Не хватало, чтобы ему в голову какая-то глупость взбрела!

— Но кровь мира яви мешала мне. Там, под Холмами, все немного иное. И я не смог принять тот мир, как и он не принял меня. Тогда мать моя отправила меня к отцу.

— Бестужеву? — уточнила я зачем-то, хотя, казалось бы, какая разница?

Человек склонил голову.

Странно все-таки. Он и вправду совсем-совсем не отличим от человека. Разве что черты лица кажутся несколько резковатыми. И разрез глаз неправильный. Да и сами глаза черные, без разделения на зрачок и радужку. Пугает.

— Мой отец готов был признать меня по законам людей. И, если я пожелаю, признает.

— Но ты не желаешь?

— Не желал. До недавнего времени. Мне довольно было служить. Но…

— Что-то изменилось? — спросила Линка, почему-то покосившись на Верещагину. А та всхлипнула и обняла себя.

— Изменилось. И я говорил с отцом. Он позволит мне жить своим домом.

Наверное, это важно.

И… и все равно он на Николая не похож, хотя приходится ему… да, дядькой. Странно-то как… хотя вполне вписывается в то, что происходит.

— Только построив свой дом, мужчина может взыскивать расположения женщины, — сказал он, не сводя взгляда с Верещагиной.

А та зарделась.

Так запунцовела, что мне прямо неудобно стало рядом сидеть. И Линка закашлялась. А потом деловито поинтересовалась:

— И все-таки что там, с историей?

— С историей? — он улыбнулся. — Ничего… но неправильно называть детей Дану нелюдьми. Все-таки человеческого в них осталось куда больше, чем они сами желают признать. И я это вижу. Теперь.

— Раньше не видел? — уточнил Васятка.

— Нет. Но права та, которой дозволено говорить с Держащей копья. Кто-то ушел под холмы, кто-то решил, что земли-за-морем годны, чтобы найти новый дом там. Те, кто ушел вниз, берегли кровь, не смешивая её с кровью иных народов. Им казалось, что так они сохранят благословение великой Матери, но…

— Не получилось?

— Средь д’харэ давно не рождались те, кто способен слышать. Они не утратили силы, которую столь бережно хранили, но и новой не обрели.

— Они?

— Я решил, что все же я скорее человек, нежели д’харэ, — спокойно ответил Игнат. — Те, кто ушел за море, смешали свою кровь с кровью живущих там. И стали частью нового мира, однако притом утратили память о корнях своих.

Он замолчал.

Ксюха же вздохнула и поглядела на дверь. Кого она ждет? Хотя… догадываюсь. И не скажу, что догадка мне по вкусу.

— Храм был построен в незапамятные времена. И не столько храмом он был, сколько убежищем в мире новом, незнакомом. Ибо путь к нему был тяжек, и из сотен кораблей, что отошли от Зеленых холмов, уцелела едва ли третья часть.

— Откуда ты знаешь?

— Кровь моего отца несла ту память. Возможно, кто-то из предков его принадлежал к детям Дану, что, собственно, и сделало возможным само мое появление на свет, — спокойно ответил тот, кто не был человеком, но и не являлся д’харэ. — В архивах же рода многое можно отыскать. В них сохранились и баллады, написанные на старом языке. Точнее, переписанные, причем человеком, который язык этот знал. И почти не допускал ошибок. В этих балладах повествовалось о тяжком пути. О штормах. Фоморах, не желавших упускать добычу. Еще о новых землях, которые сперва показались безлюдными, но вскоре дети Дану поняли, что это не так. О войнах, горевших в незапамятные времена. О многом. Я отправил списки этих баллад матери. И она поднесла их Благой госпоже, дабы та включила историю в книгу памяти Дану. Правда, как пример утраченной силы. Им не понять, что, поделившись кровью, дети Дану получили взамен немало.

Что-то я совсем перестала понимать.

Но слушаю.

Сказки слушать легко. Отвлекают от реальности, которая далеко не так проста, как эти истории.

— Дети Дану заключили мир. И помогли Госпоже обрести новое место силы. Потом прошли годы, многое забылось. Еще больше было утрачено безвозвратно, но храм…

— Остался, — тихо произнесла Линка. — Мама приводила меня туда. Давно. Но я тоже забыла об этом, а когда оказалась внутри, то вспомнила. Мама тоже рассказывала… истории. А еще, что именно здесь я могу выбрать путь. Только выбора, если подумать, особо и нет.

Д’харэ смотрел на неё молча.

И Линка дернула плечом.

— Там, наверху, тоже алтарь… в какой-то момент все смешалось, и в древний храм мы спускаемся только по особым случаям. Он спит. Правда, теперь… не уверена, что получится сохранить его покой.

— Господин…

— Почему ты не называешь его отцом? — перебила Верещагина, нахмурившись. И глаза её нехорошо блеснули. Я даже отодвинулась. На всякий случай. Теперь она злится, так мало ли, вдруг да о секире вспомнит.

— Не привык, наверное. Изначально было проще. У д’харэ иные обычаи. Младшие служат старшим. Это долг. И великая награда, — он прижал ладонь к груди. — Мой… отец никогда не требовал служения, но моя суть мешала воспринимать его иначе.

— Ага… — огонь в глазах Верещагиной погас. — Ты и дальше…

— Нет. Мы говорили. Мой долг исполнен. Я не чувствую его больше. А привычка осталась… у д’харэ привычки возникают так же легко, как и у людей, — мне показалось, он усмехнулся. — Отец… сказал, что старый договор еще действует. Император помнит о нем. И храм… его захотят изучить, но дозволять ли изучение — решать хранителям.

— Мама дозволит, — Линка почесала нос. — Да и восстанавливать бы надо. Там все стены переломаны.

— Я не специально! — воскликнула Верещагина. — Я… я вообще плохо себя помню. То есть, помню-то все преотлично, но… это не я!

— В тебе живет дух Бадб неистовой. Дитя битвы…

— Да какое из меня дитя битвы! — Верещагина возмутилась. — Господи… я маме никогда возразить не умела! А тут же… хотя…

Она поглядела на меня искоса, вздохнула и сказала:

— Извини. Я… я должна была отказаться участвовать во всем этом. Но мама… ты не знакома с моей мамой. К счастью.

Она вздохнула еще более тяжко.

А я подумала, что если так, то хорошо, что я не знакома с мамой Верещагиной.

— Если хочешь, я помогу составить апелляцию. И признаюсь в подлоге… пусть будет скандал.

— Будет, — согласилась Линка. — И признаешься, как миленькая… ты уже ведь все решила, верно? До того, как в храм попала.

— Ну… не совсем. Я решила уехать. Надоело все… вечно я не такая, как надо! — она опять нахмурилась и сделала глубокий вдох. А потом поинтересовалась: — И что? Теперь вот так всегда будет? Мне ведь реально хочется за секиру взяться!

— Не берись, — сказала Линка.

— Не буду, но нервы лечить пора. С вами точно… — она тряхнула головой. — Думаешь, поэтому она… или потому, что больше некого взять было?

— Думаю, если покопаться в твоей родословной, кто-то из детей Дану в ней отыщется.

Верещагина открыла рот. Подумала. И закрыла.

— И… — осторожно поинтересовалась она. — Что теперь? Мне остаток жизни с секирой ходить? Притом думая, как бы не прибить кого ненароком?

Меня, к слову, этот вопрос тоже заинтересовал несказанно. Почему-то появилось такое вот нехорошее ощущение, что прибить Верещагиной захочется прежде всего меня.

— Вы суть воплощенная ярость богини, — спокойно произнес Игнат. — А стало быть, неподвластны суду человеческому.

Взгляд Верещагиной сделался еще более задумчивым. А мне поплохело. Выходит, если я, конечно, правильно поняла, что, если Верещагина кого-нибудь да прибьет, ей за это ничего не будет?!

Где справедливость, спрашиваю?!

— Только не вздумай с этим играть, — сказала Линка, словно мысли мои подслушавши. — С богиней не шутят.

Верещагина кивнула.

И доспех погладила.

— А он ничего… тепленький… маме вот позвонить надо, — последнее она произнесла тихо-тихо. Очевидно, что против родной матушки воплощенная ярость богини Морриган помочь не могла. — Я…

Верещагина поднялась, пошатнулась и с благодарностью оперлась на предложенную руку.

А я подумала, что, наверное, эти двое нашли друг друга.

Хорошо это?

Не знаю.

Главное, из палаты она выходила, ступая медленно и без обычного своего пафоса. А мужчина, что поддерживал Верещагину, смотрел на неё… в общем, наедине с матушкой ли, с яростью ли богини, но её точно не бросят.

А меня?

Вопрос застрял где-то в горле, и я обняла Ксюху. Так легче. А Ксюха меня. И всех нас обняла Линка.

— Ой, девоньки, — сказала она. — Мамка, как в себя придет… точно за ремень возьмется.

— Все же хорошо? — Ксюха нахмурилась.

— Да… как сказать… этот храм — место силы, и можно туда только посвященным. Я же не посвященная. Была. А теперь как?

— Теперь посвященная.

— А вы?

— И мы… и еще куча народу, — подозреваю, что договор там или нет, но храм этот изучат до самого распоследнего камушка. Скажут, мол, для реконструкции надобно.

— Никто ведь не пострадал… почти, — Ксюха погладила косу. — Олег говорит, что есть раненые, много, но тяжелых всего два человека, да и те не из наших. Оборотней выведут из комы…

И дядька Свят разозлится, не столько потому, что все вот так вышло, сколько от того, что защитить не сумел. Он всегда-то гордился тем, что оборотни деревню берегут.

А тут… не уберегли.

— Да ладно вам, — подал голос Васятка, до того сидевший настолько тихо, что я про него и забыть успела. Он же сунул вихрастую голову между мной и Ксюхой. — Добро победило! Теперь пожениться надо.

— Кому? — поинтересовалась Ксюха.

— Зачем? — уточнила Линка.

— Всем. Ну, чтоб как в сказке, — Васятка зевнул во всю ширь рта. — Марусь… я усталый, утро уже, а не спал, почитай. Хватит вам языками молоть, отдыхайте.

И на кровать повалился.

Вот ведь… иродище.

Глава 59 Где дела идут своим чередом

Женское счастье — это когда все дома и все спят.

Из неподслушанного разговора

Представитель Службы безопасности Его Императорского величества оказался человечком невысоким, пухлым и вида совершенно безвредного. Он скорее походил на немолодого бухгалтера, которого за некою высшею государственной надобностью запихнули в мундир.

И оттого в мундире он чувствовал себя до крайности неловко.

Сперва.

Он и с Николаем-то говорил, старательно отводя взгляд, вздыхая и извиняясь, словно испытывая крайнюю степень неловкости, что случается меж людьми. Однако стоило опуститься в храм, и человек этот разом преобразился. Движения его сделались скупы, а взгляд — внимателен.

— Интересно, — сказал он, обошедши пещеру. Правда, к алтарю приближаться не стал, проявив редкостное для человека благоразумие. Впрочем, вытянув шею, он разглядел и алтарь.

Снимок сделал.

Попытался, ибо массивный незнакомой модели аппарат его отказался работать.

— Вот даже как… что ж… прошу прощения, — сказал он и поклонился, низко, уважительно. Еще и руку к груди прижал. — Я здесь по велению долга и в мыслях не имею оскорбить.

— Она не оскорбилась, — сказал дядюшка, все еще мятый, взъерошенный и бледный, но для покойника выглядящий на редкость бодро. — Это остаточный фон.

— Учтем.

Гость одарил Беломира долгим взглядом, потом кивнул и бросил:

— Жду отчет.

— Как только, так сразу… вы покойников вынесете?

— Вынесут. Все вынесут, и покойников, и…

Он запнулся, явно сообразив, что не след дразнить богиню в её храме.

— …все лишнее, чему тут не место. А завтра пришлем бригаду стены восстанавливать. Вот, Беломир, скажи, ты же вроде взрослый человек. Понимать должен, что нельзя древние храмы рушить! Это, между прочим, историческая ценность. Ковальский узнает…

По дядюшкиному лицу будто судорога прошла.

— …он тебе выскажет все, что думает по этому-то поводу…

Неведомый Ковальский сразу представился человеком взрослым. Впрочем, весьма скоро гость прервал беседу, чтобы вновь одарить высочайшим вниманием Николая.

— Стало быть… вы утверждаете, что Потемкин-старший превратился…

— В лича, — подсказал Николай.

— В лича, — это слово гость произнес так, что было видно: в существование личей он, как и официальная наука, не верит.

— Сперва я полагал его просто немертвым, — пояснил Николай, ибо шкурой чувствовал, что от него ждали пояснений.

А он бы поспал.

И поел.

Переоделся бы. А еще заглянул бы в больничку, чтобы убедиться, что все-то в порядке. Но кто ж позволит? Там, сверху, у скрытого входа уже разбили лагерь. И военные суетились, что твои муравьи. Они деловито растянулись, оцепив и храм, и верхний алтарь, и усадьбу. Возле опустевшего бочага выросли башенки силовых установок незнакомой конструкции. Подобные же появились и в лагере, впрочем, ненадолго. То ли не работали, то ли…

— Однако потом понял, что он, как человек, умер, однако нечеловеческая сущность не пожелала смиряться с… неудачей, — Николай запнулся, не зная, как еще назвать смерть. — Думаю… исключительно предположения…

Николая удостоили кивка, подбадривая.

— Так вот, некогда Потемкин был просто человеком. Некромантом немалых способностей. И… человеческих тоже, иначе никогда бы не занял положения столь высокого.

…а уж нежить к императору и подавно не подпустили бы.

— И получив власть, он…

— Несколько увлекся? — подсказал господин, имени своего так и не назвавший.

— Именно.

— Он болел. Он… был хорошим наставником. И военным. Но службу оставил, чтобы быть подле Его императорского Величества, когда тот предложил стать Потемкину наставником тогда еще Его императорского Высочества. Именно тогда Потемкин и обратился к целителям за помощью.

— Но ему не помогли?

— Отчего же. Они сделали все, что возможно, однако во время службы он подхватил редкое проклятие. Действие его удалось замедлить, но не обратить полностью. Ему предрекали сперва десять лет жизни, после… больше. Он удалился от двора, благо, Его императорское Высочество выросли и более не нуждались в наставниках… ежедневно не нуждались. Но Потемкин сумел сохранить весьма близкие отношения…

И это прозвучало угрозой.

— Ты мне племянника не пугай. А ты, Николаша, привыкай. Там у каждого второго с каждым первым близкие отношения.

— Там — это где?

— В свете, — буркнул дядюшка. — И главное, эти близкие отношения никому-то не мешают гадости творить. Так-то…

Он развел руками.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ — Его императорское Величество огорчены.

— Проклятье многое объясняет. Желание жить. Поиск… способа. Тьма способна помочь там, где не справились целители, — Николай задумался. — Изначально… полагаю, он просто пытался отсрочить смерть. Тем более что и вправду не видел подходящего наследника. Но игры с тьмой ничем хорошим не заканчиваются. У Потемкиных, к слову, вполне вероятно имеются некоторые артефакты из… особого списка.

— А то, — ответил дядюшка. — Тут проще сказать, у кого их нет.

Укоризненный взгляд особиста он проигнорировал.

— Возможно, Потемкин использовал их, чем и… ускорил процесс преображения.

— В последние годы он избегал появляться в Петербурге, — задумчиво произнес господин. — Возможно…

…опасался, что отыщется кто-то излишне внимательный в ближайшем окружении.

— Без сомнений, что все началось не один десяток лет тому. Он выпил собственного сына, взялся за внука. Не пощадил бы и внучку, — Николай потер плечо.

Тьма затягивала раны.

Она излечится куда быстрее человека.

— Что ж… печально слышать… мы проведем дознание…

— Ага, — сказал дядюшка в сторону. — Верю… особенно артефакты ищите. А то мало ли.

— Поищем.

И Николай поверил, что и поищут, и найдут.

Изымут. И вряд ли уничтожат. Все-таки подобные вещи своего рода предметы искусства, да и… мало ли, что в государственном хозяйстве пригодится.

— Насколько реально было… — особист щелкнул пальцами. — Воплощение его задумки? Эту… вещь в принципе возможно переподчинить?

— Реально, — на этот вопрос Николай готов был ответить. — Вполне. Он собирался принести в жертву людей и людей одаренных. Чем ярче дар, тем выше выброс силы. У него хватило бы умения сконцентрировать энергию и наполнить артефакт, разрывая привязку, особенно с учетом того, что Маруся не стала бы цепляться.

— Маруся… — особист это произнес престранным тоном. И тут же поднял руки. — Простите, никто не собирается предъявлять девушке претензий.

— Каких?

— Никаких… более того, могу сказать, что проведенный анализ крови, — теперь он глядел на дядюшку и с немалым упреком. Правда, к чужим упрекам дядюшка оказался на диво безразличен. — Позволяет сделать однозначный вывод о принадлежности вашей Маруси к… императорской фамилии.

Николай почему-то не обрадовался.

Вот совершенно.

И кажется, что-то такое отразилось на лице его, если господин в очочках — все-таки мог бы приличия ради и представиться — замахал руками.

— Тема весьма… неоднозначная… как понимаете, подтвердить родословную будет непросто, если, конечно, вы зададитесь целью…

— Нет, — ответил дядюшка.

— Вот и отлично… со своей стороны могу сказать, что есть явное совпадение по ряду маркеров с Потемкиными…

— Тоже обойдемся.

— В таком случае, корона обязана возместить ущерб. И вознаградить за самоотверженность. Опять же, компенсация…

— Да не тяни кота за… — дядюшка покосился и добавил чуть тише. — Хвост. Что предлагаете?

— Титул. Скажем, потерянное дитя какого-нибудь старого угасшего рода. Благо, таких хватает. Его императорское Величество указ подпишет. Выделит из фондов компенсацию… возможно, какие-нибудь земли.

— Не какие-нибудь… а вона, пусть Потемкины усадьбу отпишут.

Господин кивнул. Стало быть, отпишут.

— И леса окрестного кусок.

— Не наглей. Тут заповедник.

— Вот на условиях сохранности заповедника. Еще освобождение от налогов, род-то молодой…

— А ничего не треснет? — вполне искренне возмутился особист.

Николай отошел.

Надо будет поговорить с Марусей. Рассказать… хотя она и так знает. Но, может, ей хочется, чтобы не просто титул, а… все-таки родственница императору, пусть и дальняя. С другой стороны, столь дальних родственников у императора и без Маруси хватает.

Николай обошел алтарь.

Красиво получилось.

Белый камень. Красный камень. Как капля крови, что застыла навек… и артефакт живет, пульсирует тьмой. А ведь у Потемкина могло бы получиться. Что уж проще? Храм взорвать, заметая следы, а после свалить все на недобросовестных застройщиков, которые обманули честного Советника. И спровоцировали выброс темной силы.

Выброс он бы и сам сотворил, если бы вдруг оказалось, что взрыва недостаточно.

Николай обеими руками коснулся алтаря.

Закрыл глаза.

Спасибо.

Если кому и говорить… в голове раздался легкий смех. И на плечи будто пуховое покрывало опустилось.

И за это тоже… и за Марусю.

А еще Николай знает, в какой храм понесет свое дитя. То, которое когда-нибудь обязательно появится на свет. Богиня ведь не откажет присмотреть?

Кому еще присматривать за детьми некромантов, как не ей?

Инга чувствовала себя… да глупо.

Сидит, укутанная в какое-то одеяло, а вокруг медсестры суетятся. Над ними молчаливым утесом вздымается Красноцветов. А на другой кровати, в такое же одеяло завернутая, сидит Ксения. И смотрит печально-печально.

Жалобно даже.

От этого становится совершенно не по себе. И еще жарко.

— Хватит, — сказала Инга, отмахнувшись от очередного стакана то ли с водой, то ли с зельем. — Я в полном порядке. Она тоже. И нам надо поговорить.

Медсестры остановились и все, как одна, уставились на Красноцветова. И что этот гад успел им пообещать? По дому в частное владение?

С него станется.

Но вот Красноцветов кивнул, и палата опустела. Тоже талант, если подумать.

— Я… я не буду мешать, — сказала Ксения, попытавшись сползти с кровати. Но Красноцветов не позволил. Хоть на что-то у него мозгов хватило.

Усадил.

Буркнул:

— Ты не мешаешь.

Еще бы наорал на девочку, дубинища… Инга нахмурилась и повторила, куда как мягче:

— Ты и вправду не мешаешь. Более того, без тебя и разговора-то толком не получится.

Все вздохнули.

Синхронно.

— Для начала повторюсь. Замуж за тебя я не выйду, — Инга ткнула пальцем в Красноцветова, чтобы не осталось сомнений, за кого именно она не выйдет замуж. — Я вообще замуж не собираюсь. Ни за кого.

Хватит с неё мужиков.

И глупостей тоже.

Без того ошибок вон натворила.

— Сейчас я хочу выбраться из этих… Лопушков.

— Это не Лопушки, — пискнула Ксения.

— Знаю. Не важно. Лопушки внутри, — Инга постучала пальцем по голове. — Так вот, я хочу выбраться и уехать. Мне есть куда… у меня… бабушка. Отец не слишком любит вспоминать о ней и уехать не позволит.

— Разберусь, — сказал Красноцветов мрачно. И глядит-то так, исподлобья. — Как у тебя вообще вышло…

— Я же говорю, бабушка моя жрицей была, и матушка тоже благословение получила. Правда, ей не помогло… отец… он тянул из неё силы. Я уже говорила? Говорила… пока все не вытянул. Жрицы Лалы, они… в этом суть. Делиться. Силой. Радостью. Здоровьем. Он все себе забирал. Ну и… как не стало, в общем, ничего хорошего.

Ксения покачала головой.

— Он и ко мне приглядывался, да все твердили, что силы у меня нет.

— А она…

— Ведьминой и вправду нет, но… что-то да передалось. К счастью, он не понял, а вот теперь скрыть не получится, — Инга положила руку на живот. — Отпустить меня он, может, и отпустит, но потом вернется, чтобы забрать ребенка.

— Хрен ему, — сказал Красноцветов.

— Ты… не знаешь, на что он способен. Он не самый лучший человек, и…

— А конкретное есть что? — Красноцветов все-таки сел. Рядом с Ксенией. И за руку взял. Выходит, не такой он и бестолковый, как казалось. — Может, данные какие…

— Данные? Данных хватает… — Инга позволила себе улыбку. — Я давно готовилась. Есть… уклонение от налогов, отмыв денег. Далеко не все его доходы легальны.

…и Красноцветову ли не знать.

Сам такой.

Или еще не совсем такой, если держит руку Ксении осторожно, бережно даже.

— …а методы законны. Но… тут нужны толковые люди, чтобы подать правильно. И нет, деточка, совесть меня мучить не станет. Будь я темной, как твоя подруженька, я бы давно его на тот свет отправила. И подумывала, честно. Планировала даже, — губа дернулась, обнажив зубы. — Да только… во мне и его кровь. А это могло обернуться совсем… нехорошо.

— О нем не беспокойся.

Красноцветову хотелось верить.

И Инга, быть может, даже позволит себе. Веру. В одного конкретного человека.

— Хорошо… — она помолчала, ибо говорить о таких вещах сложно, особенно если правду. — Одна из наших способностей — дарить жизнь. Достаточно желания и… капли солнечных слез. Беременность случится с одной… встречи. Я и воспользовалась этим даром.

Она выдохнула.

И окончательно успокоилась.

— Я собиралась использовать ребенка, чтобы получить твои капиталы. Вот… почему ты просто не сгинул тут, а?

— Извини, — Красноцветов развел руками.

— Хорошо, что не сгинул. Теперь я понимаю, что и отец не упустил бы шанса. Да и твой Белов…

— Засранец.

— Еще какой… но отец ты, если хочешь, можешь сделать анализ. Потом. Когда ребенок родится.

Красноцветов заворчал.

Вот дурак. В благородство поиграть решил.

— Сделаешь. Захочешь признать или нет — дело твое… и что касается тебя, девонька, раз уж я жрица, то грешно этим не воспользоваться, — Инга сползла с кровати и остановилась, пытаясь справиться с нахлынувшей слабостью. Красноцветов вскочил. — Руку дай… и нечего так глядеть. Не съем я. И не развалюсь. Не дождетесь.

Руку он подал. И бухтеть не стал.

Хорошо.

Ксения сама выползла из кокона, в котором, к слову, было достаточно уютно. Вот свое одеяло Инга придерживала. Без одеяла ей было как-то… нехорошо.

Да и вообще обстановке изрядно не хватало торжественности.

Но она просто положила руку на живот Ксении, точнее на хлопковую пижаму, в которую девушку обрядили и прислушалась. Так и есть. Ощущалась внутри какая-то неправильность.

Инга её исправила.

Как?

Как-то вот взяла и исправила.

— Горячо, — тихо сказала Ксения. — Извините.

— Ничего… теперь все будет хорошо.

— А… ты?

Оно и вправду, не такая Инга и старая, чтобы «выкать».

— Я? Я уеду. И буду жить, наконец, так, как всегда хотела… воспринимай меня… не знаю, как бывшую жену? Или вроде того.

Ксения кивнула.

— И ты, — Инга ткнула пальцем Олега в грудь. — Чтоб девочку не смел обижать…

— Я дочку не брошу!

— Не бросай. Кто ж тебе запрещает-то?

— Я фонд создам. И тебе… чего надо?

— Покоя, — тихо ответила Инга. — Покоя и тишины. Хотя бы на время.

Наверное, это было странно, но правильно, и, добравшись до кровати — слава всем Богам, Красноцветов не стал метаться со своей помощью, — Инга на неё забралась.

Легла.

Закрыла глаза. И подумала, что это даже хорошо, что телефон сдох… она совершенно не была настроена отвечать на звонки. Она… она просто полежит.

Немного.

Стоило закрыть глаза, и пахнуло летом, солнцем, тем самым зачарованным лугом, на котором, под старою березой, что даже зимой не утрачивала своей зелени, стоял заветный камень.

Камень был старым.

И порос зеленым мхом столь густо, что казался одетым в тяжелую шубу. Инга погладила ей. Теплая какая. И улыбнулась.

И сказала, что камню, что березе:

— Я вернулась… почти. Уже недолго и…

…где-то глубоко внизу бухнуло сердце земли.

Глава 60 В которой все потихоньку проясняется, выясняется и успокаивается

Если можно, а тем более нужно, то как-то и не хочется.

Суровая правда жизни

Инга заснула. Легла и заснула. И Красноцветов, подхватив Ксению на руки — слабенькая она, чтобы ходить, — вынес её из палаты. Огляделся. И, заметив человека в форме, кивнул.

Оно, конечно, вроде и закончилось все, да только спокойнее, если с охраной. Он бы и свою вызвал, да не положено.

Так и сказали, сунув под нос корочки с имперским орлом. Олег же не дурак с особистами спорить. Разберутся как-нибудь…

Врачей вон навезли.

Целителей.

Самое оно приглядеться, поискать толковых для будущего центра.

Олег указал взглядом на палату, и охранник слегка склонил голову. На этаже их, выделявшихся черным цветом формы, набралось с дюжину. Бродят, что вороны…

— А ты где устроилась? — спросил он, поняв, что понятия не имеет, куда идти. Местечковая больничка, конечно, не сказать, чтобы велика, но и бродить по ней глупо.

— Там. Рядом. С девочками…

— Как они?

— Да неплохо. Отпусти.

— Еще чего. Пол холодный, а ты без тапочек. И вообще… — он подумал, что и сам-то без тапочек, да и вовсе в полосатой больничной пижамке, явно ношеной, да еще и маловатой чутка. Но лучше так, чем собственная, измаранная в грязи одежда.

Одежду забрали военные.

И все-то, что было при Олеге. Держались они вежливо, и Олег решил, что с него не убудет. Оно ведь с государством дружить полезнее.

Пашку бы отыскать, распорядиться, чтоб привез. И одежды, и… в принципе. Хотя, глядишь, завтра и выпустят.

Или послезавтра.

Главное, что в принципе выпустят.

— Выйдешь за меня замуж? — тихо спросил Олег.

— А… ты…

— Ингу ты слышала. Вот ведь… все беды от таких баб. А с виду тихая, мирная… — он покачал головой, а Ксения рассмеялась. — Выходи… хорошо жить станем. Хочешь тут, хочешь поедем куда?

— Куда?

— А куда скажешь.

— Я… не смогу, — она уткнулась в плечо Олега. — Мне надо… кое-что сделать.

— Что?

— Отпустить маму.

— В смысле?

— Водяницы не совсем люди, точнее, совсем не люди. Они живут долго, очень долго, а потом уходят. Иногда насовсем, а иногда… тот камень, который Инга принесла, он из воды. И если положить в родник, то родник оживет, а потом, когда-нибудь, в нем появится водяница.

— Тогда родник надо выбрать хороший.

— Но пока она маленькая, ей нужна сила. И тот, кто будет родник хранить. Отец один не справится. Он воду не слышит.

— Ну… — Красноцветов подумал. — Тогда надо тут дом ставить. Не проблема.

— А…

— Да денег у меня хватает, поставим. Что до дел, то кое-что и отсюда решить можно, а там… управляющие мне на кой? Пусть вон управляют, а я следить буду. Ну и… как получится. Так выйдешь?

Ксения зажмурилась.

Сделала глубокий вдох.

И сказала:

— Да!

Вот… теперь бы еще найти кого…

Олег обернулся и, зацепившись взглядом за охранника, который делал вид, что совершенно не слушает их, сказал:

— Нам бы жреца. И кого из этих… бюрократов.

— Олег!

— Что? А то вдруг да передумаешь…

— Глупый ты…

Может, и так, да только Красноцветов своего не упустит. А то ведь женщины такие, чуть отвернешься, а у них уже планы на жизнь поменялись.

Нет уж.

Мне не спалось.

Вот вроде бы как сутки на ногах. И магическое истощение в легкой форме, сразу тремя целителями подтвержденное, и переживания, нервы, которые никуда-то не делись.

Руки вон подрагивают.

И слабость страшная. Ощущение такое, что, стоит глаза закрыть, мигом в сон провалюсь. Обманчивое. Глаза я закрывала. И лежала тихо-тихо, прислушиваясь к Васькиному сопению. Вот кто сомнениями не маялся, но лег и уснул.

Калина… ушла в свою палату.

И Ксения.

А мы вот с Васяткой вдвоем остались. И от этого было страшновато. Нет, мне сказали, что тетушка жива, что с нею-то все в порядке и будет тоже в порядке. Потом. Когда закончится детоксикация, поскольку из организма нужно вывести всю ту дрянь, которой её накачали.

Об этом думалось.

И о том, что случилось внизу. И еще о том, что надо бы сказать, какая я теперь. А страшновато. Некроманты… нет, их больше не считают порождениями тьмы, да и костер мне не грозит, скорее грозят открывающиеся перспективы, потому что некромантов немного.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Некроманты — ценный государственный ресурс. Нам в университете говорили. И… и ощущать себя ресурсом, пусть даже и ценным, было неприятно.

И как теперь?

Опять учиться?

И где? Возвращаться в родной универ? Нет… не хочу. Не заставят. Или…

Я тихонько встала с кровати. Замерла. Но Васятка только губами причмокнул и пробормотал что-то совсем уж непонятное.

Хорошо ему.

А у меня опять бессонница… и попросить, что ли, зелья какого? Нам ведь предлагали. Я отказалась, а теперь жалею.

Из палаты я выходила на цыпочках, по стеночке, потому как слабость никуда не подевалась. Но и сидеть внутри было невозможно. Ко всему день на дворе. И люди… людей хватало. Что в белых медицинских халатах, что в черной униформе, что без формы, но в одежде обыкновенной, и это само по себе подозрения внушало.

— Маруся? — окликнули меня.

И я обернулась.

А пижама сидела на некроманте… нелепо. Хотя сомневаюсь, что я выглядела краше в широкой больничной сорочке. Халат бы к ней, но не выдали. И то…

— Не спишь?

— Не могу.

— Попросить, чтобы снотворное дали? — он обеспокоенно. Я покачала головой и сама взяла его под руку. Для надежности. Что-то подсказывало, что если вдруг со мною обморок приключится, то в больнице я застряну надолго.

А вот если под руку некроманта взять, то оно как-то… спокойнее.

— Просто не сидится. Там. Нас в сад выпустят? Тут сад есть. Небольшой.

И запущенный. А может, не сад, но парк, главное, что был за больницей закуток с живой зеленью. Пара старых вязов, клен, что по осени одевался багрянцем, разросшиеся кусты жасмина и лавка, возле которой приткнулась массивная урна. Лавку давно облюбовали курильщики, и пахло здесь не только зеленью и цветами, но и табаком.

Я присела.

— Что теперь будет? — пожалуй, именно этот вопрос волновал меня больше всего. — Я ведь… артефакт… мы договаривались…

— Корона не в обиде, — Николай присел рядом. — Скажем так, даже Император не рискнет оспаривать решение богини.

Это хорошо.

С одной стороны. Слишком темной, слишком жуткой была вещь, что осталась в алтаре. С другой… это богине претензий не выскажешь, а мне так можно.

— Относительно тебя мой дед возьмет на себя переговоры. И не сомневайся, компенсацию выбьет максимально возможную.

— Я не о ней думаю, — я обняла себя. На улице было жарко, полдень скоро, но меня все одно подзнабливало. — Вообще… я ведь теперь некромант, так?

— И немалой силы, — Николай улыбнулся.

— И что мне с нею делать?

— Что хочешь.

— Ничего не хочу.

Хотела я вернуться в палату, лечь рядом с Васяткой, обнять его и лежать так, возможно, до скончания времен. Или нет? Сама не понимаю.

— Это от усталости.

— Мне учиться надо будет, да?

— Да.

— Я не хочу в университет… была там история…

— Знаю, — меня остановили мягко. — Дед выяснил. И… весьма скоро в университете появится новое руководство.

— Не стоило.

— Дело даже не в тебе, Маруся, — он сказал это ласково-ласково, и я тихонько вздохнула. — Дело в том, что человек, который допустил подобное, просто не может руководить университетом. В конце концов, он под покровительством Его императорского Величества, а стало быть, эта история бросает тень и на корону.

Как-то легче не стало.

— Дед сказал, что уже идет речь о создании ревизионной комиссии. Будут поднимать все дела за последние лет десять…

Определенно не стало.

— Но университет и не обязателен. В конце концов, базовое образование у тебя есть, а все то, что касается специфики силы… думаю, разберемся.

На душе стало теплее.

И спокойнее.

Если он собирается разбираться, то… то не уедет. Сегодня. И завтра. И еще какое-то время.

— Дело даже не в образовании, — я, наконец, поняла, что именно было не так. — Я… я просто не хочу опять сталкиваться… с этим!

— И не столкнешься. Скорее всего. Настолько развитая нелюдь — явление до крайности редкое. Я вообще удивлен, что случилось увидеть.

— Нет… не только нелюдь. Восставшие мертвецы, упыри, нежить… вот не мое это! Я людей лечить хотела! Всегда… как тетя!

— И лечи, — Николай обнял меня. — Некроманты не так часто выбирают медицину, но уж те, которые идут… ты ведь ведьма. Была. Должна бы знать!

Я мысленно дала себе пинка. Конечно, тетушка ведь рассказывала. Она рассказывала, а я слушала, только как-то не так, что ли.

— Но тогда подучиться все равно нужно будет, медицинский профиль — совсем не мой. Да и целительством ведает иное заведение, но тебе будут рады.

Хотелось бы верить.

И я поверю.

Потом. Когда усталость пройдет. Нет, надо было бы снотворного попросить. И попрошу. Вот договорим и сразу попрошу, чтобы, как в сказке, проспать три дня и три ночи.

От этой мысли разом полегчало.

— И еще… дед хочет поговорить с твоей тетушкой.

— Васятка, да?

— Да. Подозреваю, разговор будет сложным.

Это я уже знаю.

— Но мы не позволим ему вмешаться.

— Мы — это кто?

— Я. И дядюшка мой. Мама опять же… мама очень за тебя беспокоится.

— Почему? — я нахмурилась. Как-то подозрительным вдруг показалось этакое беспокойство чужой мамы о моей особе.

— Она мечтает, что я женюсь.

— На мне?

— На ком-нибудь.

Чудесно. Я, выходит, вполне подхожу на роль «кого-нибудь»? Николай, кажется, сообразил, что ляпнул что-то не то.

— Не обижайся.

— На что? — я тут же обиделась, кажется, исключительно из чувства противоречия.

— Я не слишком умею объяснять. Наверное, поэтому педагога из меня не вышло, но… таким, как я или ты, нам сложно найти пару. Тьма не всякого принять готова.

— Тьма?

— И она тоже. Просто… без неё ничего не получится.

Ага.

То есть, наверное, это что-то да значит. Я сама, кажется, не так давно завидовала предопределенной любви оборотней. И вот, пожалуйста… только теперь почему-то не завидно.

— Когда отец увидел маму, другие женщины просто перестали для него существовать.

— То есть… — у меня уши стали горячими. Я даже пощупала, чтобы убедиться, что полыхают они исключительно в моем собственном восприятии.

— Я тебя заметил еще там, в университете.

— Ты говорил.

— Заметил, а подойти постеснялся. Нашел сто причин этого не делать. И… дурак был.

— Был?

— Был. Больше я тебя не упущу.

Сказано это было с мрачной решимостью.

— Знаешь… — у меня вырвался нервный смешок. — Звучит это как-то… слишком уж… сурово.

— Как есть, — Николай криво улыбнулся. — Не думай. Я не стану тебя торопить. Пусть все идет, как идет, но… твоя тьма тоже меня признала.

А значит, вариантов у меня немного.

И… и почему мне вообще не хочется думать о вариантах? Я широко зевнула и легла на лавку, устроив голову на коленях Николаева.

…Маруся Николаева…

А что? Звучит вполне себе. Без лишнего пафоса.

О чем я вообще думаю? О будущем. Взрослые серьезные люди всегда думают о будущем. И я не исключение… да. В этом и дело.

— Может, вернемся? — обеспокоенно сказал Николай.

— Не хочу. Я тут полежу. На солнышке… — внезапная мысль кольнула. — Слушай… а если некромант, то это не значит, что я на солнышке лежать не могу?

— Не значит.

Я скорее ощутила, чем увидела снисходительную его улыбку.

— Даже загорать можешь, если желание будет.

Загорать… загорать — это хорошо. Просто замечательно.

— А…

— Кровавые ритуалы совершать тоже не обязательно. Более того, их крайне не рекомендуется совершать…

— Чудесно, — не чувствовала я в себе тяги к кровавым ритуалам. — Но я про другое… драгоценности, те, которые рубиновые… я их тоже Богине отдала. Как думаешь, не станут требовать?

— У Морриган? Сомневаюсь.

— У меня!

Смешно ему. А я… я и с даром своим не расплачусь.

— Не жаль тебе? — серьезно спросил Николай и пальцы свои в волосы запустил, перебирает, гладит. Хорошо-то как… я глаза и закрыла.

Ненадолго.

— Нет. Они… то, что я видела… они прокляты. Возможно, конечно, дело не в них, но… мама, бабушка… её бабушка… я понимаю, что они оставались одни. И… если предположить… прабабка их украла у своей матери, и та могла ведь разозлиться? И разозлилась… и вот мы не счастливы. Мама уже знала, что дело в них, но расстаться не решилась, — я выдохнула. — А мне будет проще самой. Да и медальон остался… вряд ли он имеет какую-то ценность, тем более изъяли.

— Вернут, — пообещал Николай. — Я деду скажу. И все вернут.

Я зевнула.

И хотела сказать, что тогда ладно, если деду, но не успела: все-таки усталость взяла свое, и я провалилась в сон…

Когда Оленьке принесли телефон, она позвонила матушке. Просто… матушка должна же волноваться за своего ребенка? Так Оленьке казалось, но спустя пару минут разговора возникло почти непреодолимое желание взяться за секиру.

Или хотя бы трубку в стену швырнуть.

Разве можно вот так…

Она положила телефон на тумбочку при кровати и уставилась на него. Телефон продолжал бормотать что-то матушкиным голосом о потерянной репутации, о том, что в этой потере — исключительно её, Оленьки, вина. И что роду придется отказаться от Оленьки, иного выхода нет.

А еще инспекция предстоит.

И ревизия.

И другие какие-то ужасы. В научных кругах слухи поползли, и опять же Оленька виновата. Нет, не в том, что пускала, просто уродилась она тупенькой.

Никчемною.

И теперь этой никчемностью своей всех погубила. Так что лучше Оленьке исчезнуть. Куда-нибудь далеко-далеко, чтобы никто-то в Петербурге, да и вовсе в Империи о ней не слышал.

Не вспоминал.

И…

Она всхлипнула и вытерла ладонью сухие глаза. Вот еще, плакать… да она… она не просто так Оленька… уже не Верещагина, но… воплощение богини.

И секира у неё имеется волшебная.

А девушка с секирой в жизни не пропадет.

— Госпожа? — Игнат нахмурился.

Опять он вошел, а Оленька и не заметила. Она поспешно протянула руку к телефону и отключилась.

— Что-то произошло?

— Нет… да, — Оленька вдруг передумала. Ей так надоело притворяться, будто бы все хорошо. — Это мама… сказала, что я больше не Верещагина. Что род от меня отказывается. Что… это я сама все придумала, с подменом работ и вообще… будто не понятно, что меня и слушать не стали.

— Обман — это плохо.

Он произнес это серьезно, и Оленьке стало вдруг невероятно стыдно.

— Я… понимаю. Теперь. И не хочу врать. Я уже дала показания. Рассказала, что знаю… диплом мой, скорее всего, признают недействительным. Возможно, штраф дадут… — она тяжко вздохнула, поняв, что проблемы только начались. — А платить его чем? Мне дед оставил кое-что, но… если от рода отрешили, то денег точно не дадут.

— Если госпожа позволит, я могу заняться этим вопросом.

— Не госпожа, — Оленька мотнула головой. — Какая я тебе госпожа… какая я в принципе… ай.

Она махнула рукой.

— Я даже не знаю, кем я по паспорту теперь буду.

— Если… вы позволите, я могу заняться и этим вопросом.

— Почему? — в чужую доброту, точнее, в доброту этого конкретного человека верилось слабо.

Вот не походил он на тех, кого принято называть добрыми. Скорее уж наоборот. Охрана и та отступала, когда Игнат появлялся в коридоре, будто чуяла… опасное.

И Оленька чуяла.

Но это опасное нисколько не пугало.

— Богиня одарила вас своим благословением, Ольга…

— Отчества у меня теперь тоже нет.

— Возможно, это к лучшему.

— К лучшему?

— Когда я вынужден был покинуть дом и оказался в мире, принадлежащем людям, сперва я растерялся. Я испытывал лишь ярость и обиду. И не желал видеть ничего-то вокруг. Но постепенно ярость улеглась. И я понял, что передо мной открыты многие возможности.

— Какие? — Оленька в упор вот не видела перед собой возможностей.

Бал? Да её теперь ни в одном приличном доме не примут. Более того, она вовсе, можно сказать, исчезнет для общества, если даже решит остаться в Москве или Петербурге.

А деньги? Наследство деда…

— Не стоит волноваться, — Игнат опустился на корточки и заглянул в глаза. — Ни одна беда не стоит ваших слез.

Она… не о таком мечтала. Но все равно приятно.

— Еще скажите, что влюбились.

— Влюбился.

— В меня? — Оленька посмотрела на свои руки, которые еще покрывали царапины. — Или в ту, которая носила доспех? Я ведь — не она! Я… совершенно обыкновенная, понимаете? Напрочь обыкновенная. Не слишком умная. Невезучая, похоже… красивая, но… много тех, кто куда более красив.

А главное смотрит внимательно.

— И дар у меня слабенький.

— Это к лучшему.

— Почему?!

— Дар людей слаб, когда сильна кровь Дану, — спокойно ответили ей. — Не будь её, вы бы, возможно, сумели поднять секиру Бадб Неистовой, но вряд ли выжили бы после этого.

— Да? — о таком Оленьке не говорили.

С ней вообще мало говорили.

Даже девушки, которые поначалу вроде бы отнеслись к ней если не как к своей, то всяко не чужой, теперь вдруг сторониться стали.

— Да. И я знаю разницу. А еще знаю, что далеко не все созданы для великих свершений.

Почему-то прозвучало это совсем даже не обидно.

— И вряд ли найдется в мире мужчина, который рискнет взять в жены Неистовую…

— А вы… вот так и готовы?

— Я получил свой дом. Не один. Отец… решил, что я готов принять свою долю наследства. Я не знал, что имею право. У людей порой до крайности запутанные законы, особенно что касается наследства. Но теперь у меня есть, куда привести женщину. Если, конечно, она захочет.

Оленька не знала.

Она… она даже толком не поняла, что именно ей предлагают.

— Ваш отец не обрадуется, если вы… возьмете в жены… — она запнулась. А вдруг он подумает, что Оленька уже согласна? А она не согласна!

Она не настолько отчаялась, чтобы вот так выходить замуж за первого встречного.

Даже если этот встречный… он не похож на других мужчин, что появлялись в Оленькиной жизни. Совершенно не похож. Он… спокойный.

И серьезный.

И кажется, точно знает, что делать. Дедушка таким был. Нет, не внешне, но по характеру. Рядом с дедушкой Оленька тоже чувствовала себя защищенной.

И… нужной.

— Мой отец предоставил мне свободу.

Ага, Оленькина матушка тоже. Оленька покосилась на телефон. Идти-то по здравому размышлению некуда.

— Но он не обрадуется.

— Возможно. Однако он дал мне право выбора. Я выбрал. Что до остального, то имя Бестужевых все-таки многое значит в мире людей.

Надо же… Оленька и глаза прикрыла.

Бестужевы.

И тут Бестужевы… а главное, смешно получится. Матушка так хотела выдать её за Бестужева.

Ерунда какая-то.

— Я вас не тороплю, — сказали ей.

И Оленька поверила. А еще окончательно успокоилась. В конце концов, у нее доспех имеется и секира. И этот вот, который сидит, смотрит и уходить, кажется, совсем не планирует.

К счастью.

Глава 61 О том, что далеко не все получается так, как задумано

Самое обидное — это когда ты придумал в голове диалог, а собеседник говорит не по тексту.

Жизненное наблюдение

Отец явился лично.

И главное, как узнал? Откуда? Впрочем, у него имелись не только деньги, но и связи, причем серьезные.

— Вот ты где, — произнес он тем хорошо знакомым тоном, который заставлял Ингу цепенеть.

Она и оцепенела.

Она… она погулять вышла, потому как и далее оставаться в палате, пусть несколько преобразившейся, было невозможно. Вышла и вот…

Появилось острое желание сбежать.

Или позвать на помощь.

Если она позовет, то охрана, которой стало много меньше, чем в первые дни, появится. И…

Отец схватил Ингу за руку и сдавил.

— Собирайся.

— Куда? — у неё хватило выдержки говорить спокойно.

— Домой. Опозорила… только и разговоров. Уж на что твоя мамаша была бесполезною, так ты её переплюнула. Допустить, чтобы Красноцветов женился на какой-то девице?

Все-таки женился? Хоть в ком-то Инга не разочаровалась.

— Только и разговоров… ничего, я этому ублюдку еще покажу, а ты…

— Мама не была бесполезной, — Инга расслабила руку и сделала вдох. Лето догорает. Надо спешить, успеть вернуться до того, как поклонится земле золотая рожь. — Именно её силы тебе и позволили… жить. Выжить. Она спасла тебя. А ты её убил.

Отец сдавил руку и показалось, что еще немного и кость треснет.

— Она была жрицей, и ты это знал. Ты очаровал её. Влюбил. И воспользовался. И мною воспользоваться хотел, да не вышло…

— Потому что ты — просто глупая курица. А она тоже курицей была, но с силой.

— Не курицей. Она тебя любила. А я — нет, — Инга склонила голову, глядя на человека, которого больше не боялась.

Совершенно.

Это ведь так просто… в одной руке серп, в другой — меч. И та, что была под землей, она тоже близка и понятна. И отзовется на просьбу Инги. Вот только… почему так сложно попросить?

Лицо отца наливалось опасной краснотой. Он сопел. И… и никогда-то он Ингу не бил. Точнее, давно уже не бил. Она не давала повода.

А теперь дала?

И неужели действительно ударит.

— Я нашел тебе мужа, — сказал он, дернув так, что Инга с трудом удержалась на ногах. — Свадьбу сыграем завтра…

— Нет, — она попыталась высвободить руку, но пальцы сдавили еще сильнее. — Мне больно!

— Женщина должна знать свое место, — наставительно произнес отец. — Если женщина не знает, то женщине следует напомнить…

— Что место её рядом с мужчиной, который будет беречь и защищать… — произнес кто-то из-за спины Инги. И она вздрогнула. От неожиданности.

Обернулась.

Она… нет, этого человека она не знала. Видела. Он был в больнице и, кажется, разговаривал с другими, с местными, хотя совершенно точно сам местным не являлся.

— Нехорошо делать больно женщине, — произнес он с упреком.

Высокий.

Выше Инги. И выше Красноцветова, что куда более важно. Огромный. И на скалу похож. Бывают такие люди, которые с виду — ожившие горы.

Бритый череп.

Ломаные уши. Нос тоже был сломан, а после вправлен, но не ровно.

— Важен, — представился он. — Нас знакомили, но вы, наверное, меня не помните.

— Не помню, — совершенно искренне сказала Инга.

А вот что отец сказал, то в приличном обществе повторять не принято.

— Петербург, — напомнил Важен. — Галерея. Вы еще рассказывали о современном искусстве. Я даже вазу купил. Страшную.

— Извините… — Инге почему-то стало неудобно, хотя она уж точно никого не заставляла покупать.

— Мой агент говорит, что покупка удачная, она с той поры втрое в цене выросла. Еще подрастет и продам. Пугает она меня.

Было сложно представить, что этого… человека, хотя все равно в нем ощущалась сила гор, можно чем-то да напугать.

— Отпусти, — сказал он, глядя на отца пристально. И тот разжал руку. Взял и разжал.

И попятился даже.

Правда, вскоре опомнился, отряхнулся и сказал:

— Инга, мы уезжаем.

— Нет, — она покачала головой. Она и вправду уедет. В конце концов, сколько их можно тут держать? Она рассказала уже обо всем, что только знала. И ей пора.

Ей бы успеть.

Скоро рожь загуляет, забродит под ветром, и наступит время плести косы из ломкой соломы, увязывать снопы да звать хлебного волка, чтобы он не подрал жнецов.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Пусть даже жнут и комбайны.

— Инга!

— Хватит, отец. Я устала от тебя, — она закрыла глаза. А ведь не обязательно просить богиню. Зачем, если она и сама способна справиться. Инга протянула руку и коснулась жесткой ткани костюма. Вот сколько она себя помнила, отец носил костюмы. Не важно. Главное, там, под этой тканью, билось сердце.

Инга слышала его.

И не только сердце… теперь она слышала все.

— Ты уйдешь и оставишь в покое что меня, что Олега, — она ткнула пальцем, и сердце остановилось. Ненадолго. А потом снова застучало, правда, отец успел почувствовать.

Понять.

— Ты… не можешь!

— Почему? — она испытывала преогромное желание оборвать эту нить.

Но…

— Ты… как твоя мамаша… как её мамаша… вы ведь не можете!

— Можем. Я тоже думала, что не можем. А теперь понимаю, что дело не в возможностях. В выборе. Остальное — стереотипы, отец… жизнь всегда неразрывно связана со смертью. Поэтому… просто уходи. И сделай так, чтобы я о тебе больше не вспоминала. А то ведь… — Инга позволила себе улыбнуться.

И вдохнула.

Боги… Богиня, та, что идет по земле и поит её кровью, чтобы дать силу травам, а после срезать эти травы, поддерживая великий водоворот жизни и смерти… какой Инга была глупой.

Как долго терпела.

Боялась.

— Ты еще пожалеешь! — отец отступил. И глядел хмуро. — Ты… думаешь, что теперь вот так вот… но…

— Нехорошо угрожать женщине, — сказал Важен, который уходить не спешил, но наблюдал и за Ингой, и за отцом её с немалым интересом. — Да и не безопасно. Женщины, они ведь на все способны.

Способны.

Только… почему мама не решилась? Из страха за Ингу? Из-за любви?

А бабушка?

Или просто… кто сказал, что жрицы не подвластны стереотипам? Инга ведь и сама… пока в храме не побывала. В том, в который ей еще предстоит спуститься, ибо нехорошо уходить, не оставив дары.

И не попрощавшись с хозяевами.

Инга повернулась спиной к отцу. А Красноцветову сказать надо будет. Пусть присмотрит за своей девочкой, а то ведь с отца станется напакостить исключительно из желания самоутвердиться.

— Погодите… — её догнали, но прикасаться не рискнули. А вот ступал человек-гора почти беззвучно.

— Вы оборотень?

Конечно, спрашивать о таком малознакомого человека не слишком вежливо.

— Ирбис, — прозвучало рычаще. — А вы?

— А я нет.

— Вообще-то я князь… настоящий.

— Безмерно за вас рада.

— Не верите?

— Верю…

— А хотите мороженого? — он остановился и Инга тоже. Зачем-то.

— Хочу, — неожиданно сказала она. — Только шоколадного! И без ванилина. Я не слишком его люблю…

Откуда он возьмет тут мороженое? Но Важен кивнул и исчез. Вот стоял и тут же исчез. Даже как-то… страшновато стало. Нет, больничка рядом, и парк при ней весьма условен, просматривается насквозь, а все одно… неспокойненько.

Впрочем, отсутствовал Важен недолго.

И мороженое принес.

Шоколадное. В рожке. А еще на палочке. И в лимонной глазури. И…

— Вы ограбили мороженщика?

— Неа, купил. Я же князь. Как-то не с руки мороженщика грабить. Просто не знал, какое вам больше понравится.

— Все, — решила Инга. — Я съем все.

В конце концов, теперь можно больше не считать калории и не думать о фигуре, как и о том, что отцу покажется, будто она, Инга, короветь начала.

Начала.

И пускай себе.

— Хорошо, — зубы ирбиса были белы. — Правильно, когда у женщины хороший аппетит.

— А вы…

— Важен я.

— Это я уже слышала. Только, извините, все равно не помню, — Инга даже почувствовала почти искреннее раскаяние. Она и вправду ведь не помнит.

И странно.

Как можно было забыть настолько огромного человека?

— Ничего… — поспешил успокоить тот. — Я ведь понимаю… рядом с вами таких, как я, небось, много…

Инга фыркнула.

Но мороженое взяла. Сперва то, что на палочке, и… остальное растает ведь! Но Важен щелкнул пальцами, и над мороженым просыпался белый иней.

Не растает.

Чудесно.

— Вы садитесь, только… — он скинул кожанку, которую носил поверх больничной пижамы — и странно, где они нашли пижаму на его размеры. А кожанку бросил на лавку. И тогда уж позволил Инге сесть.

— Сколько вам лет?

— Тридцать, — сказал он, несколько смутившись. — Мы… позже взрослеем. Лет этак до двадцати вовсе с гор никого не пускают, а то ведь мало ли… бывает, что силы много.

— У вас много.

— Ага… я в двадцать пять только и поехал учиться. Когда со зверем справился.

— И как оно?

— Странно. Вроде я и старше прочих, а дури столько же. Было.

— И куда подевалась?

Важен развел руками.

— Повывелась. А вы…

— Ешьте мороженое, — посоветовала Инга. — Вдвоем если, то вкуснее.

— И вправду.

Садиться он не стал, верно, решив, что лавочка эта тесновата для двоих. И хорошо. Пока… Инге почему-то нравилось общество этого оборотня. Рядом с ним ей было спокойно.

И даже уютно.

— Он вернется, — сказал Важен, облизывая пальцы. И в этот момент лицо его сделалось таким… характерно-кошачьим.

— Отец? Возможно… но, скорее всего, не сам. Пошлет кого-нибудь.

— Он вас продал.

— Да? — и почему Инга не удивилась.

— Нашему роду, — уточнил он.

— Да? — а вот теперь удивилась, но весьма вяло.

— Отец решил, что мне пора жениться. И когда… ваш брак расстроился, то использовал возможность. Не злитесь на него.

— Я не злюсь, — как ни странно, Инга сказала чистую правду. Злости вот не было совершенно, разве что легкое недоумение: почему люди не способны понять, что… нельзя вот так! С другими людьми.

Или с нелюдьми.

С нелюдьми тоже нельзя.

— Отец просто хотел, чтобы я был счастлив.

— Со мной?

Важен кивнул.

Виновато так…

— Я ведь старше на пару лет. И не слишком красива.

— Какой дурак это сказал? — поинтересовался ирбис.

— Зеркало.

— Выкиньте это зеркало. Я вам другое подарю…

Князь, то есть будущий… ирбис. И род богатый. Почему Инга его не помнит? Хотя… очевидно. Тогда её мысли были заняты совершенно иными вещами.

Эта безумная одержимость…

К счастью, сейчас она свободна. И может просто сидеть и есть мороженое. С женихом… смешно. Или нет?

— И что собираетесь делать? — на всякий случай уточнила Инга. — Увезти меня в горы?

— Вы там не будете счастливы. А рядом с несчастной женщиной и мужчина будет несчастен.

Интересная логика. Отец с ней поспорил бы. Хотя… Инга задумалась. А ведь он и вправду не слишком-то счастлив. Богат. Влиятелен. Но несчастлив.

Хорошо.

Кто сказал, что жрицы света напрочь лишены мстительности.

— Тогда что?

— Поеду с вами.

— Куда?

— Куда скажете.

— Вот так возьмете…

— Ну… — он поскреб голову. — Может, не совсем так… у меня аспирантура еще, хотелось бы работу доделать, хотя с темой можно и…

Он сделал непонятный знак рукой.

— Но если позволите, поеду.

— А если нет?

— Тоже поеду, но держаться буду в стороне.

— Я беременна.

— Знаю.

— Откуда?!

— Запах изменился. Уж извините, — оборотень развел руками, посмотрел на ту, в которой еще был стаканчик с мороженым, и протянул его Инге.

— И это вас не смущает? — она насторожилась. В мужское благородство Инга не слишком-то верила.

— А должно? Дети — это хорошо. Там, где один, там и второй, и третий…

Надо же, до чего прыткий-то! Уже все распланировал. Надо бы разозлиться и мороженым кинуть, для пущей злости демонстрации. Или не надо? Мороженого жаль. Инга его еще не доела.

— Я титул и право наследования младшему брату отдал, — серьезно сказал Важен. — Еще когда тебя в первый раз увидел. Ты солнечная. А мне не хватает света. Не гони. Как оно сложится, кто знает, но… защитник тебе пригодится.

Наверное.

И… солнце было ярким, горячим, день хорошим, мороженое — вкусным, а потому Инга просто кивнула.

В конце концов, прогнать она всегда успеет.

Глава 62 Где выползают на свет старые тайны

Положительные эмоции — это когда на все положить.

Из контрольной работы одного весьма перспективного студента-психолога

Олег надеялся, что у Белова хватит мозгов воспользоваться ситуацией и свалить. А он явился. В больничку. Халат накинул поверх пиджака.

И вид скорбный.

Скотина.

А ведь свалил бы и… Олежка не стал бы искать. Как есть не стал бы. И на деньги, которые Белов прихватил бы — а без денег сваливают только дураки, — тоже закрыл бы глаза.

Ради дружбы.

— Здравствуй, — сказал Белов, присаживаясь на стульчик.

— Привет, — Олег сидел на кровати и думал, что если просто Белову нос сломать, то, может, легче станет?

— Мне сказали, что завтра тебя выпустят.

— Ага.

— И я решил навестить вот, — Белов гляделся бледным.

И похудел будто бы.

Глаза запали. А взгляд…

— Это ведь ты Леньку убил? — тихо поинтересовался Олег.

— Что? — Белов вздрогнул.

— Ты. Больше ведь некому. Я все думал, пока тут вот… заперли. И телефоны отобрали. И в сеть выхода нет. Только и оставалось, что думать. И вот думал день-деньской, и потом еще ночь, и снова день.

— Ты… глупости какие-то несешь.

— Не глупости, Пашка… не глупости. Помнишь? Нас трое было. Я, Ленька и ты… мы вдвоем, а ты с нами. Вечно чуть в стороне. Ленька тебя недолюбливал.

— Он сволочью был!

— Я не лучше.

— Лучше! Когда ты один, мы… вдвоем всегда ладили! Ты и я. А он… издевался.

— Ну да, было такое. Он тебя поддразнивал.

— Поддразнивал? Да он… он натурально издевался. Или думаешь, я забыл? Все-то помню… и как он меня в сарае запер, а потом начал рассказывать, сколько там крыс и как они жрать станут.

…Белов всегда был трусоват.

— Или как змею подкинул в сумку. Как в школе… — Пашка задохнулся и замолчал.

— И поэтому ты его убил.

— Я не хотел. Я просто… он все хвалился, что ничего-то не боится. Что я ушлепок, а он, стало быть, герой. Вот и… позвал его. На болото.

— И бросил.

— Отвел дедовой тропой, по которой мы клюкву ходили собирать. И убрался… сказал, что вернусь позже, что посмотрим, как он будет…

— И не вернулся?

— Вернулся… не сразу. Я же… я не хотел его убивать! Сам дурак! Мог бы дождаться… я… я вечером пришел бы! Пришел ведь! А его там нет!

— Нет, — Олег сделал глубокий вдох.

— Он ведь сам… сам в болото попер! Вечно никого не слушал, думал, что умнее прочих. А он не умнее. Он такой же! Таким же был! И попер. Утонул.

— Но ты никому об этом не сказал.

— А должен был?! — с вызовом произнес Белов.

— Не знаю. Наверное. У него ведь мать была.

— И что?

— Да и… мы дружили.

— Вы дружили! Вы с ним, Олег, дружили. А я был так… терпели и только. Он влиял на тебя! Плохо влиял! И…

— И ты знал, что он не усидит на том острове, верно? — спросил Олег очень тихо, наперед зная ответ. — Ты знал, что он полезет в болото и утонет. И что найти его там не найдут. Особенно если не просто на острове оставить. Особенно… мой дед был ведьмаком, а у тебя кто?

Молчание.

— Про бабку поговаривали, будто она ведьма. Сомневаюсь, конечно, ведьма за алкоголика не пошла бы. Но что-то она такое знала. Чему-то научила… кого ты приманил к острову?

Пашка молчал.

Упорно. И с видом таким, что становилось ясно: ничего-то Олег не добьется.

— Ты ничего не докажешь, — выдавил Белов.

— Тут ты прав. Не докажу. Пускай… хотя бы скажи, где его искать? Похоронить надо по-человечески.

Белов скривился.

— Сентиментальным стал? — бросил он презрительно. — Это на тебя женитьба подействовала? А ведь я знал, что ничего хорошего из этой поездки не выйдет. Поперся в какие-то Лопушки, нашел девку…

— Помолчи, а?

— Да ты посмешищем стал, Олежка! И этого тебе не спустят. Нет, Олег, твое время вышло…

Пузырек появился в его руках. Вот ведь, фокусник недоделанный, и где его прятал-то? А главное, пузырек хрупкий, сдави пальцами и треснут, рассыплются пылью тонкие стенки, выпуская темный дым.

Опасный дым.

— Вот, стало быть, как? — тихо спросил Олег.

Странно. И ведь знал… знал, а не верил. С людьми такое бывает, что не хочется им верить в предательство близких.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ — И чем я тебе помешал-то?

— Дурью своей невообразимой! Всего-то и надо было, что колечко Инге на палец надеть!

— А потом вы меня все одно убрали бы. Только она думала, что тобой управляет, а на деле все наоборот, верно? Это ты ей идею подкинул от меня избавиться. А потом что? Избавился бы и от неё? Обвинил бы в моей смерти. А там… под скандал многое совершить можно было бы. К примеру, активы на себя перевести. Конечно, все бы ты не получил, но большую часть — вполне.

На губах Белова появилась кривоватая улыбка.

— Ты всегда был проницательным, Олег. Правда, дурноватым. Неуправляемым. Подозрительным. Ты привык думать, что всего добился сам. Но чего бы ты стоил без моей помощи? Без моих советов?

— Не знаю, — честно сказал Олег.

— Я ведь… я ведь заслужил свою долю! Честную! И когда-то ты обещал совладельцем сделать. А потом? Сколько лет прошло, и подзабылось, да? И я всего-навсего наемный рабочий, так?

— Нет.

— Ты перевел мне кое-что, но это мелочи, жалкие крохи, а по справедливости если, то мне половина принадлежит!

Выходит, все просто из-за денег.

Никаких глубинных страстей, никаких тайн кромешных, но просто деньги. Почему-то от этого было обидно.

— Ничего. У меня все еще получится.

— Вряд ли…

— Инга в приступе ревности отравила тебя. Или из-за обиды… или желая обеспечить своему щенку будущее…

— Я и без того о ребенке позабочусь.

— Не позаботишься. Не успеешь, Олежка… и ты прав, ведьмой была не моя бабка. Прабабка… я кое-что застал. Она меня одного почитала толковым, а прочие — гнилье, пустые ветви. Да…

Пузырек-таки треснул.

— То, что Инга дала, хорошо… найдут с её отпечатками. А это…

Дым пополз с ладоней Белова да на пол.

— Девку твою… тоже недолго задержится. Но с ней марать руки не стану, найму кого. А то и вовсе исчезнет с концами. Девка видная, охотники сыщутся.

Змея свивала жирные кольца, становясь плотнее.

Обретая плоть.

Она подняла тяжелую треугольную голову, уставившись на Олега черными угольками глаз. В них чуялась иная, смутно знакомая сила.

— Пусть будет так, — тихо произнес Олег.

— …а что до остального, то… ты прав. Вы мне все надоели! Надоело притворяться, делать вид… гнуть спину! Надоело!

Он крикнул это слишком уж громко, и черные кольца распались, а змея обернулась, столь стремительно, что само это движение её ускользнуло от восприятия Олега.

Пашка и двинуться не успел.

— Нет, — только и произнес он, глядя на черную змеиную голову, что впилась в ладонь. — Нет, нет, нет… такого быть не может! Не может… я…

Он вдруг вскочил и пошатнулся.

— На помощь! — заорал Олег, чувствуя, как истончается нить жизни.

Он ведь не хотел вот так!

Не хотел!

Пашка друг… и они бы договорились. Может, перестали бы быть друзьями, но… договорились бы… и Пашка ушел бы. Получил бы свою долю. Он прав, Олег ведь когда-то обещал, а потом взял и запамятовал.

Нечестно.

— Пашка…

Змея пошла туманом, а под тапочками захрустели осколки пузырька.

— Пашка, не смей…

— Дурак ты… — совершенно ясно сказал Пашка и усмехнулся. — Дурак… я бы… и вправду… не вернулся… незачем… старое место. Жертва.

И умер.

Взял вот так просто и… умер!

Сволочь он, Белов. Но почему-то все равно было больно. Наверное, он, Олег Красноцветов, и вправду сделался слишком уж эмоционален.

Отец глядел хмуро, исподлобья, и от взгляда его пронизывающего Беломиру становилось не по себе.

— Я ж… какая теперь разница! Обошлось же! — сказал Беломир, чувствуя себя на редкость виноватым.

Отец молча перекинул трость из правой руки в левую. Трость была хорошей, гладкой, с простою рукоятью и…

Рукоять эта взметнулась, чтобы опуститься на лоб.

— Мозги отшибешь! — возмутился Беломир.

— Было бы там что отшибать. Стало быть, пошел по особому отделу?!

— Предложили…

— А ты и рад соглашаться? На испытания? Нашли себе овцу…

— Сашка ведь был! Я же ж даже не наследник!

— Не наследник он! — голос отца загрохотал, и Беломир поежился. — Бестолочь! Бестолочь ты круглая, а не наследник!

Трость ударила по плечу, хотя и не в полную силу.

— Сперва позволил над собою измываться. Потом помирать приехал! И ладно бы прилично, как люди серьезные помирают, нет, устроил тут… поминки с концертом!

— Я тогда не в себе был!

— А кто был в себе? Я, что ли?!

— Ну… — Беломир попятился. — Ты всегда…

— Один идиот героически помер, второй… почти помер и решил напоследок опозорить перед всеми…

— Я не нарочно! Ты просто с женитьбой этой пристал, как лист репейный! — трость Беломир перехватил. — Но успокойся уже, все-то в порядке…

— В порядке?! — взревел отец, правда, трость отобрать уже не пытаясь. — В порядке?! Да внука моего едва в жертву не принесли! И сына…

— Не принесли же, — примиряюще произнес Беломир. — Оно ж… даже к лучшему получилось. Я вот женюсь.

Трость убралась от плеча, правда, чтобы другим концом ткнуться в ногу.

— Больно! — возмутился Беломир.

— То есть, уродовать себя — не больно, а отцовское поучение — так больно?

— Это смотря какое поучение!

Затрещина получилась… крепкой. И кто там говорил, что старший Бестужев сдал, ослаб и вовсе готов мир покинуть? Не раньше, чем небо на землю падет.

Почему-то мысль эта обрадовала несказанно. Все-таки… отец.

И появился.

Раньше государевых людей появился. И следил за ними, за государевыми, ревностно, а еще родовых юристов послал, чтоб уж точно не обманули царевы люди бедных детишек.

— Так женишься? — внезапно успокоившись, поинтересовался отец.

— Женюсь.

— И на ком?

— На хорошей доброй женщине… — Беломир осекся. — Ну… может, конечно, не очень и доброй… жрица она. Моры.

Отец крякнул, задумался ненадолго, а после расплылся в предовольной улыбке. Этак поневоле заподозришь, что все случившееся — его рук дело.

Или не рук.

— Чудесно… — он потер руками. — Просто чудесно… свадьбу сыграем в Петербурге… надеюсь, понимаешь, что все должно пройти на высочайшем уровне. Надобно приглашения разослать, особенно Его императорскому Величеству…

Беломир закатил глаза.

— Платье тоже… куда это невеста без платья? Белое…

— Она жрица!

— Тогда красное, но чтобы по фасону, ясно!

— Отец!

— Да?

— А может, мы по-тихому…

Вот как-то сомневался Беломир, что его жрица обрадуется этакому пафосу. Да и… не только пафосу. Сплетни пойдут. Слухи. И найдется кому намекнуть невесте, что жених-то с подвохом. А жениху, что и невеста не больно-то хороша, не так и родовита, не знатна, не… в общем, от мыслей подобных заныли зубы.

— Наташка по-тихому, ты по-тихому… потом только и слышишь шепоток за спиной, что… — отец махнул рукой. — Не боись, найду чем заткнуть говорунов. А Его императорское Величество, чай, не откажется посаженным отцом быть.

— Понимаешь… — Беломир замялся. — Я не уверен, что им понравится.

— Кому?

— Калине. И матушке её. А ссориться со жрицами… — он повел плечами.

Отец же призадумался.

— Все одно, — он упрямо головой мотнул. — Может, свадьба и не пышной, но люди должны видеть. Знать.

— Что?

— Что род Бестужевых все еще силен.

— Ага, — Беломир сел и вытянул ноги. — Сильнее некуда… и будет силен, если дурить не вздумаешь.

Трость мелькнула у самого носа, и Беломир перехватил её без труда.

— Не надо, отец. Я не хочу ругаться. Почему-то мы с тобой только и делаем, что воюем. И мы, и Наташка вот. Николай. Может, не в нас дело?

Отец трость забрал, оперся тяжко, вперился взглядом.

— И не надо тут играть в радеющего батюшку да неблагодарных детей. Благодарные мы, но… это наша жизнь. И мы её сами хотим жить, — сказал Беломир, взгляда не отводя. — А тебе просто делом заняться надо.

— Каким же?

— Уж точно не девицам женихов искать. Этим пусть Наташка забавляется. А ты… что я говорю. Потемкиных больше нет, стало быть, коалиция их того и гляди рассыплется.

…и гадать нечего, что сыплется она во многом батюшкиными стараниями.

— Место за государевым плечом свободно… — Беломир выразительно замолчал.

— Не учи рыбу плавать.

— Так плавай! Ты там, мы тут, и жить будем в мире да согласии.

Отец засопел, но после подумавши, верно, что не в чинах его на глупых детей обижаться, рукой махнул да присел рядом.

— Что вообще с Потемкиными будет?

— А что с ними будет? Ничего… Алексашку вон в лечебницу отправили. Императорскую. Но прогноз такой, что навряд ли он оттуда выйдет. За остальными вины особой нет. За кем есть, тот заплатит.

— Но тихо?

— Короне не нужны скандалы.

Так всегда было и будет.

— Некроманта этого… за ним кое-что вскрылось. Так что от суда не уйдет. От казни тоже. И прочие, кто замаран… из местных тоже вот нашелся один. Признался, к слову. И в поджоге. И в эвакуации этой… и в иных делах. Надолго сядет.

Беломир кивнул. Хорошо, если так.

— Ты-то как? — спросил отец тихо.

— Нормально. Давно уже настолько нормально не было.

— Молчал почему?

— Не знаю, — это Беломир сказал вполне искренне. — Сперва… сам понять не мог, что со мною. Потом как-то не удобно было, что ли. И просто… понимал, что дурак, сам вляпался. И выбраться никак было. Так чего уж тут? Только и оставалось отойти. У тебя вон Наташка была. Прости?

— Прощу, что уж с тобой, дураком этаким еще делать.

Беломир осклабился широко.

— Но не думай, что туточки отсидишься… вона, место есть в малом Совете…

— Отец!

— Ты просто подумай. Тебе ж тут тоскливо станет…

Может, со временем и станет, но пока Беломиру хотелось только тишины.

— Что с пареньком делать будем? — задал он вопрос, меняя тему.

— А чего сделаешь? Кровь-то сверим, но больше для порядку… вылитый Сашка. Тоже дурак. Мог бы сказать, упредить… нешто я зверь какой? — вот теперь в голосе отца звучала вполне искренняя обида.

— Нет, но… и развода ты бы не дал. А еще отобрал бы ребенка у матери. Из искренних побуждений. Ведь ты о нем лучше позаботишься. Разрушил бы все, что можно. Так ведь?

Отец склонил голову.

— Теперь-то не полезешь? — уточнил Беломир.

— Постараюсь. Только… все одно признаем.

— Турбины обидятся.

— Пускай обижаются, — отмахнулся отец. — Договоримся. И с матерью его. На диво разумная женщина, да… правда, жаль, что ведьма природная, далече отсюдова не уедет. Но ничего, мы и тут обустроимся. Школу вона нормальную поставить надо. И дом им, а то страх глянуть, где живут…

— Займусь, — пообещал Беломир.

— От и ладненько… и еще, я землю-то у Потемкиных выкупил, у фирмы той подставной. Аналитики говорят, что, конечно, задумка неплохая, с коттеджным поселком, да её до ума довести надобно. Вот и доведешь…

— Я?

— А кто? Или думал, будешь сидеть да коровам хвосты крутить? Вот заодно и себе дом поставишь, чтоб было куда жену привесть, и за мальчонкой присмотришь. Ах да, еще фабрику тут присмотрел недалече, недостроенную, по переработке лекарственного сырья.

— Её-то зачем?!

— Чтоб была… есть мысль развернуть производство, после передадут папочку, почитаешь… лицензии-то получим, не проблема, а на особую линию некромант нужен толковый. Но у нас их ныне целых два, так что…

Беломир закрыл глаза и подумал, что горбатого и вправду только могила исправит.

Почему-то это не злило.

Вот совершенно.

Эпилог

Платье было красным. Темным, цвета тяжелой венозной крови, светлеющим к подолу, чтобы обратиться в тонкие языки пламени. Расшитые драгоценными камнями, языки эти оживали при малейшем движении, и казалось, что Калина и вправду того и гляди вспыхнет.

— Чувствую себя куклой, — мрачно сказала она, вперившись взглядом в зеркало.

— Красивая, — вздохнула Ксюха, которая устроилась на подлокотнике кресла. Сама-то она в легком брючном костюме казалась совсем молоденькой и непривычно-хрупкой.

— Очень красивая, — поддержала я.

— Но кукла.

— Ты? — вот кто уж никогда куклой не был, так эта Калина.

Она придирчиво осмотрела свое отражение в зеркале, а я ощутила легкий укол зависти.

— Если бы вы знали, как мне это все надоело… — она подняла руку, и на запястье блеснул алым светом рубиновый браслет.

Не тот.

Те исчезли, как ныне принято считать, безвозвратно. И правильно. Нехорошо отбирать подарки у богинь. Но эти драгоценности, поднесенные Бестужевым-старшим, были хороши.

Настолько хороши, что последние две недели в сети только их и обсуждали.

Ну и Калину, само собой.

Драгоценностями восхищались, а что касается Калины… в общем, комментарии я старалась не читать. Справедливости ради, мне доставалось не меньше.

Баронесса из Лопушков.

Баронесса, мать его… какая из меня баронесса? Вот и общество на том же сходилось. И, наверное, если бы не Николай, мои нервы не выдержали бы.

А с ним все воспринималось как-то… проще, что ли?

— Ты его хотя бы любишь? — поинтересовалась Ксюха.

И она получила свою порцию сомнительной славы. Правда… потом почему-то пару изданий сменили хозяев, кто-то разорился, а кто-то весьма быстро и радикально изменил взгляды, решив, что в целом-то история любви олигарха и девушки из глубинки — глубоко романтична и прекрасна.

Особенно если от упомянутого олигарха держаться подальше.

— Не знаю. Я… боюсь ошибиться, — Калина огляделась и, признав, что садиться в дизайнерском наряде — не лучшая идея, осталась стоять. — Мне уже казалось, что я любила, а оказалось, что казалось… но с Миром легко. И спокойно. Большей частью… но мне кажется, что вчера он кого-то упокоил.

Ксюха пожала плечами: мол, дело житейское.

— Главное, чтобы не доказали…

— Дуэль была. Дуэли разрешены, — возразила я.

И упокоил исключительно за дело. Я бы тоже упокоила, но мне нельзя. Мне надо сохранять спокойствие и контролировать силу, которой порой было слишком уж много.

…поэтому комментарии в сети я старалась не читать.

— Дуэль, стало быть… — задумчиво протянула Калина. — А мне сказал, что с друзьями посидит…

— Вот что ты так? — Ксюха ласково погладила Линку по руке. — Может, и не врал. Может, вправду сидел. Потом.

— Пил за упокой, — поддакнула я, но, кажется, не слишком удачно. — И вообще… если сильно все надоест, разведешься.

Наверное, такое невесте тоже не следует говорить, особенно перед свадьбой.

— Нет уж, — Линка подобрала юбки. — Я женщина приличная. Никаких разводов. Только честное вдовство.

Ну… тоже не сказать, чтобы невозможный вариант.

Ксюха фыркнула. И мы рассмеялись. Все втроем. И смеялись долго, кажется, до слез.

— Девочки, — Ксюха первой смахнула слезы. — А мой… в общем, я не специально узнавала, просто получилось так… тот, ну… прежний…

И порозовела.

— С ума сошел.

— Совсем?

— Подробностей не знаю, но пишут, что на премьере какой-то стал на людей кидаться, потом выл… вроде бы убегал от кого-то или чего-то… — она поглядела выжидающе.

А мы с Линкой переглянулись.

— Ну… — Линка покрутила браслет. — Ты же говорила, что он употреблял и не только алкоголь? Вот и поехала крыша. Переживаешь?

— Не особо. Знаете, как будто… отпустило, что ли? Будто оно вообще все было, конечно, со мной, но где-то в другой жизни. А теперь…

— Счастлива?

— Очень.

И хорошо, ибо Красноцветов мне нравился. Не хотелось бы его убить. Да и не вышло бы так просто, все-таки ведьмаком он оказался сильным.

…Ксюха говорила, что тоже учится, но в частном порядке. Что правильно, с силой, особенно такой, не шутят. Это я уже успела понять. И местное кладбище тоже… в общем, после этого я и стараюсь не читать комментарии в сети. А Николай с тетушкой приглядывают. На всякий случай. Хотя с кладбищем случайно получилось.

Я не хотела.

Честно.

— А Инга что?

— Ничего… ходят слухи, что замуж выйдет, но Олег говорит, что если и так, то не в ближайшее время. Она пишет иногда. Она… хороший человек. Добрый.

— У тебя все хорошие.

Ксюха пожала плечами, мол, что поделаешь. Она такая, какая есть.

— Ладно, девочки, — Линка бросила последний взгляд в зеркало и коснулась прически. — Хочешь или нет, а пора… вот я говорила Миру, что за его отцом глаз да глаз нужен… небольшая свадьба… небольшая… всего-то двести человек… и не надо смеяться, Марусь, тебя тоже такое ждет. Небось, и платье заказал.

— Думаешь?

— Уверена. Он из той породы людей, которые точно знают, как правильно жить другим. Поэтому готовься.

Готовиться не хотелось.

Замуж… еще не решила. Нет, с Николаем у нас давно отношения вышли за рамки дружеских, да и были ли они когда-нибудь просто дружескими? Наверное, нам много проще, чем остальным.

Ведь есть тьма.

И ночь.

И понимание, что именно этот вот человек — он твой, весь, от первого удара сердца до последнего вдоха. И что никто-то другой не нужен.

Проще.

И страшнее. Но сегодня не тот день, чтобы думать о плохом.

— Так все-таки вы уезжаете? В степи, — поинтересовалась Линка, перекидывая длинную алую фату через руку.

— Дай сюда! — Ксюха возмутилась этакому небрежному обращению. — Стой ровно… вот так…

Фату она набросила на лицо, как и положено.

— Скорее всего да, хотя еще не все решено, или… думаю, решено, осталось лишь документы подписать. Николай говорит, что не обязательно ехать сразу вдвоем, что он сперва осмотрится, вопросы с жильем решит и прочим… объект-то секретный.

…и невест на него не пускают. Поэтому нужно что-то решать, и я знаю что, но… я не хочу такую свадьбу! Две сотни гостей. У меня нервы слабые. И сила нестабильна. И…

— Но вряд ли надолго. Мне там особо делать нечего, главное, чтобы силу стабилизировать. А там есть предложение в медицинский. Ждать будут.

…тихонько распишемся.

На следующей неделе. Малым кругом. Девочкам скажу, но потом, после свадьбы, чтобы не отвлекались.

— А тетка как?

— Дом новый обустраивает и с дедом ругается. И оба Васятку воспитывают, так что… весело, — я вздохнула. — Я буду скучать. Без них. И без вас.

— Тоже мне, — Ксюха улыбнулась. — Не навсегда ведь… ты же вернешься. Когда-нибудь.

Когда-нибудь — наверное.

Главное, что у меня есть, куда возвращаться.

Конец

Комментарии

1

История вполне реальная. У фаворита императрицы и вправду находились на содержании племянницы, к которым он испытывал не совсем родственные чувства.

2

Клеточные митохондрии имеют свое собственное ДНК, отличное от ДНК ядра клетки. И передаются ребенку только от матери. Т. е. исследование митохондриального ДНК позволяет установить генеалогические связи по материнской линии.

3

Весьма часто бастардам знатного рода давали фамилию, схожую с отцовской. Так в истории имеется некая девица Темкина, по легенде та самая дочь Екатерины II от графа Таврического. Мать девочки не известна, но вот Потемкин на содержание девочки выплачивал весьма немалые суммы.

4

Речь о государственном перевороте, в результате которого на трон взошла Елизавета Петровна, дочь Петра 1 от Марты Скавронской (позже ставшей Екатериной 1)

5

Речь о сыне Анны Петровны, дочери Петра 1, от герцога Карла-Фридриха Голштинского. Ребенка назвали Карл Петер Ульрих, но история его знает как Петра III.

Content

Карина Демина
Однажды в Лопушках

Глава 1. Где происходит возвращение к истокам

Глава 2. В которой детские шалости оборачиваются взрослыми проблемами

Глава 3. О новых знакомствах и неудачных стечениях обстоятельств

Глава 4. Где случается встреча, в том числе с прошлым

Глава 5 В которой сказывается о делах житейских и местах диких

Глава 6 О тайнах прошлого, которые к настоящему дело имеют

Глава 7 Где есть и не друг, и не враг, а так

Глава 8. В которой речь идет о горячей родственной любви

Глава 9 Где работа находит работника

Глава 10 Рассказывающая о делах минувших

Глава 11 В которой повествуется о том, как сложно бывает мужчинам понять женщин

Глава 12 Где в голову порой пробиваются мудрые мысли

Глава 13 О тяжком труде кухарки и некоторых случайных встречах

Глава 14 Где речь идет о сложных родственных взаимоотношениях

Глава 15 О потерявшихся людях и ничейных усадьбах

Глава 16 В которой плетутся заговоры и зарождаются чувства

Глава 17 Где водятся хороводы, а еще принимаются важные решения

Глава 18 В которой герои испытывают радость от встречи с родственниками

Глава 19 Где колка дров оказывает целебное воздействие на разум человеческий

Глава 20 Про живых, мертвых и тех, которые посередине, повествующая

Глава 21. О том, что прошлое не так просто, каким кажется

Глава 22 В которой появляется надежда отыскать потерянное

Глава 23 Где поступает до крайности интересное предложение

Глава 24 В которой девичьи мечты не выдерживают столкновения с реальностью

Глава 25 О разговорах застольных и телефонных

Глава 26 Где родовая честь сталкивается с деревенской непосредственностью

Глава 27 В которой наносятся визиты и задаются вопросы

Глава 28 Про идеальный шторм и неидеальных людей

Глава 29 Где речь идет о картошке и воспоминаниях

Глава 30 О старых обидах и новых решениях

Глава 31 Которая повествует о делах времен далеких

Глава 32 Где героям поступает крайне интересное предложение

Глава 33 О девичьих беседах и планах

Глава 34 Где обстоятельства складываются не самым лучшим образом

Глава 35 О пожаре

Глава 36 Где речь идет об опасных женщинах

Глава 37 О том, что далеко не все и не всегда идет по плану

Глава 38 Которая рассказывает, что порой живым приходится нелегко

Глава 39 Где случайная встреча многое меняет

Глава 40 О том, что прошлое порой совсем уж отпускать не желает

Глава 41 В которой получается заглянуть то ли в себя, то ли еще куда

Глава 42 Где родственные связи оказываются весьма полезны

Глава 43 О том, что смотреть под ноги бывает полезно

Глава 44 Повествующая о том, что порой сложные вещи на проверку оказываются простыми

Глава 45 В которой кое-что проясняется, но отнюдь не к радости

Глава 46 Где дети искренне пытаются слушаться взрослых

Глава 47 Об опасностях эвакуации

Глава 48 В которой кое-что проясняется

Глава 49 Где добро оказывается в несколько затруднительном положении

Глава 50 В которой настоящее встречается с прошлым

Глава 51 О божественном и обыкновенном

Глава 52 Где потерянное находится

Глава 53 О том, что жертв для жертвоприношения тоже нужно уметь выбирать

Глава 54 О чудовищах и людях

Глава 55 Где все идет не совсем по плану

Глава 56 В которой приближается точка хаоса

Глава 57 Где наступает время подвига

Глава 58 О чудесах, которые порой случаются

Глава 59 Где дела идут своим чередом

Глава 60 В которой все потихоньку проясняется, выясняется и успокаивается

Глава 61 О том, что далеко не все получается так, как задумано

Глава 62 Где выползают на свет старые тайны

Эпилог

Комментарии