Еремеев Валерий Викторович

Тот, кто умер вчера

Посвящается Ларисе

По коридору бежит маленькая фигурка. Нарисована она с большой любовью, даже несколько сентиментально. Если нажать клавишу «Up», она подпрыгнет вверх, прогнется, повиснет на секунду в воздухе и попытается что-то поймать над своей головой. Если нажать «Down», она присядет и постарается что-то поднять с земли под ногами. Если нажать «Right», она побежит вправо. Если нажать «Left» — влево. Вообще, ею можно управлять с помощью разных клавиш, но эти четыре — основные.

Виктор Пелевин. Принц Госплана

Часть 1

Псих. Начало

I

Раса — человек. Пол — мужчина. Подданство — гражданин мира…

Нет, речь не идет ни о полетах через гиперпространство, ни о звездных войнах, ни о параллельных мирах. Никакой мистики. Все совершенно реально. Реальнее и представить себе нельзя. Просто именно эти три понятия первыми пришли мне на ум, когда я появился на свет. Никто мне про них не говорил. Сами взяли и пришли. Как некая данность, не требующая доказательств. Как три опорные точки, отталкиваясь от которых я должен был включиться в процесс познания объективной реальности, существующей независимо от моего сознания и данной мне в ощущениях. В процесс я включился активно. Если бы я знал тогда, каким сложным и болезненным этот процесс окажется, может быть… Впрочем, разве у меня был иной выбор?

Рождение на свет нового человека — это всегда событие. Часто — радостное; порой — не очень; время от времени кое для кого даже весьма огорчительное.

Кто-то обрадовался моему рождению? Ответа на этот вопрос я не знал. Поэтому был склонен считать, что не обрадовался никто. Лишние хлопоты врачам. Лишние хлопоты работникам милиции. Конечно, у каждого, при условии, что тот не законченная скотина, появляется кто-то, кого будет радовать его существование. Кто-то, кто даже прошепчет ему на ухо: «Как хорошо, что ты есть…» И теплота этих слов еще долго будет ощущаться мочкой уха. Но все это происходит далеко не сразу… Потом… Со временем… Если до этого времени будет суждено дожить.

Огорчило ли кого-нибудь мое рождение? Пожалуй, да. Кое-кого огорчило. Но об этом я тоже узнал гораздо позже. А тогда, если бы мне пришло в голову сложить вместе все «за» и «против» и поделить на их количество, то вышло бы, что мое рождение было событием так себе. Рутинным рабочим моментом для тех же врачей или работников милиции. Таким рутинным и таким рабочим, что журналисты трех наиболее крупных местных информационно-периодических изданий («66-канал», «РИО-город» и «Новости города») обошли этот момент полным молчанием. О более мелких газетенках речь вообще не идет.

А ведь могли бы ради приличия черкнуть пару строк в рубрике «Происшествия». Что-то вроде: «В понедельник на берегу реки, в районе старогородского моста, обнаружен…» Впрочем, журналистов понять можно.

Так уж вышло, что мое рождение совпало с другим, действительно значительным в этих краях, событием: один из местных активистов «оранжевого» движения, господин А, в знак протеста против назначения нового председателя областной налоговой администрации, господина Б, на глазах у редких, спешащих по своим делам прохожих облился бензином и хотел поджечь себя. Не вышло. Что-то у него там не сложилось. То ли бензин оказался слишком суррогатным, то ли китайская зажигалка отпуск за свой счет взяла. Зато все местные газетчики долго и под разными углами обсасывали этот казус, так что на другие происшествия им не хватило ни времени, ни сил.

Не стоит думать, что я расстроен из-за недостатка внимания. Тоже невидаль — такой тип, как я. Таких где угодно можно встретить. И не только возле старогородского моста. Люди обливаются бензином гораздо реже. Особенно при нынешних ценах на него. Куда как проще с девятого этажа да фэйсом о мостовую. Дешево, быстро и сердито. И зажигалки не требуется.

Разумеется, про мост через реку, про зажигалку господина А, про топливно-энергетический кризис и прочее я тогда и знать ничего не знал. Мои первоначальные действия были обусловлены исключительно рефлексами, а отнюдь не знаниями, что как раз и давало мне право соотнести себя с новорожденным, за исключением момента, когда я осознал, что я — это я, а они, то есть все остальные, — это они. Но происходило это, правда, не в роддоме, а в отделении общей неврологии городской психоневрологической больницы.

Вы спросите, а как я сам отнесся к факту своего рождения? Скажу честно: оно, рождение мое, меня озадачило. Мне почему-то казалось, что все происходит как-то не так, как должно происходить. Налицо была явная патология, но в чем именно она выражалась, я, конечно, объяснить тогда не мог. Я это просто чувствовал.

Еще со мной рядом не оказалось мамы, нежной, ласковой мамы, которая прижала бы меня к себе, сунула бы в рот свою теплую, лопающуюся от молока сиську и сказала бы, как меня зовут. Не то чтобы мне хотелось кушать, скорее даже наоборот — тошнило, но дело было в принципе: у всех мамы есть, а у меня нет.

Вместо мамы ко мне приходили до умопомрачения чужие существа в белом, что-то говорили, засовывали в мой рот какие-то круглые горькие штучки, которые мне приходилось глотать, больно кололи иглами руки, потом заставляли ложиться на живот и опять кололи. Вскоре появился еще кто-то, но уже не в белой одежде, а то ли в синей, то ли в серой. На голове у него был странный головной убор: та часть, что непосредственно соприкасалась с головой, — красная, а та, что была выше и расширялась, — опять-таки сине-серая, мышиная. А посреди красного была блестящая штука, которую мне захотелось пощупать, только не было на это сил.

Возможно, я ошибаюсь, но помнится, что у меня в голове возник следующий стишок:

Стрёмный флэт, силуэт.

Пипл, пипл, что за зверь

в серой шкуре у дверей?

Ба, да это ж мент, в натуре!

А за ним еще менты…

Вот и все: кранты, винты[1]

Естественно, в тот момент смысл четверостишия был совершенно непонятен, поэтому я был склонен считать его как нечто доставшееся мне от одной из прошлых жизней. Сине-серо-красное существо меж тем склонилось надо мною и бесцеремонно посмотрело прямо в глаза, выражая тем самым желание познакомиться. Я тоже посмотрел существу в глаза. Они были усталые, воспаленные, а на коже вокруг них было уймище морщинок.

Существо два раза кашлянуло в кулак и произнесло:

— Добрый день.

Голос был глубоким, сочным, что вызвало по отношению к пришельцу некоторую симпатию. Не люблю, когда голоса напоминают дребезжание пустой консервной банки, привязанной к кошачьему хвосту.

«Привет, привет», — ответил я, правда, исключительно про себя, потому что открывать рот не было желания.

— Капитан милиции Бражко Семен Терентьевич. Мне поручили провести проверку по вашему случаю.

«Ну давай, давай, проводи свою проверку. Раз уж поручили».

— Вы помните, что с вами произошло?.. Как вы здесь оказались?

«Забавный поворот! Я-то как раз полагал, что именно ты и расскажешь, что же со мной произошло и как я здесь оказался. И вообще, «здесь» — это где?»

— Вы слышите меня?

«Слышу, слышу. Не видишь, что ли? Моргаю. Значит, слышу».

— Вы можете мне сказать, кто вы?.. Назвать свое имя?

Разговор быстро перестал быть интересным. Существо, назвавшееся капитаном милиции Семеном Терентьевичем Бражко, не знало, с кем оно разговаривает. Не могло назвать меня по имени. О чем тогда было с ним толковать? Потеряв интерес, я почувствовал навалившуюся усталость; веки утяжелились раз в двадцать и без всякого вмешательства с моей стороны опустились, оставляя капитана Бражко по ту сторону тьмы. Некоторое время в этой тьме еще слышались голоса.

— Это он от уколов еще не оправился. Я предупреждала: рано вы к нему… с расспросами… Черепно-мозговая травма — это вам не синяк на коленке. Приходите дня через три-четыре, — говорил кто-то женским голосом.

— А через четыре дня он будет в состоянии беседовать?

— Полагаю, да. Организм здоровый, крепкий. Но лучше, если я позвоню вам и скажу, когда можно приходить. Договорились?

— Вы позволите, я сниму отпечатки его пальцев? Надо проверить…

Что хотел проверить Бражко, я уже не расслышал. Помню только, как мою руку взяли и потянули куда-то в сторону и вверх. Что-то липкое прислонилось к ладони. На этом месте я окончательно провалился в сон и больше ничего не слышал.

Через два дня мне действительно несколько полегчало. Силы возвращались. Туман в голове таял. Мысли стали четкими, оформленными. Скоро я уже точно знал, что, в отличие от других новорожденных, имею достаточно взрослое тело и, исходя из этого, в маме совершенно не нуждаюсь. Огорчало другое: как и остальные новорожденные, я абсолютно ничего не помнил о своем предыдущем воплощении. Кем я был в нем? Как меня тогда называли? Кого любил? Кого ненавидел? Чего добивался и о чем мечтал? Даже имени и того не было, поэтому все, с кем я имел дело, называли меня официально: либо «пациент», либо «потерпевший».

Все это время мне интенсивно кололи какую-то гадость для улучшения кровообращения мозга. Это, как объяснила лечащий врач (с очень смешной фамилией — Заяц), нужно было для того, чтобы ко мне вернулась память. Не думаю, что она меня обманывала — после курса инъекций память действительно стала возвращаться. Проблема была в избирательности такого возвращения, ибо это была память не столько обо мне и моей прошлой жизни, сколько об окружающем мире. Так, например, я понял, что могу о себе позаботиться, что вовсе не являюсь пресловутой «tabula rasa», на которой можно выводить какие угодно граффити. Постепенно я вспомнил название страны, в которой жил, вспомнил, что для жизни в этой стране, равно как и в любой другой стране мира, надо иметь деньги — такие разноцветные, радующие глаз хрустящие бумажные листики. Вспомнил, что для того, чтобы иметь эти листики, надо либо работать, либо как-то их отбирать у тех, кто работает… Что люди как раз и делятся на две категории: лохов и элиту, то есть на тех, кто работает, и тех, кто отбирает, потому что, если не работать или не отбирать, можно запросто подохнуть с голоду. Не зная даже приблизительно, к какому разряду (к работающему или отбирающему) принадлежу, я все же был в курсе, что в мире существуют пластиковые карточки «виза-электрон», космические челноки «Челленджер», за милую душу взрывающиеся на первой минуте после старта, и трижды не нужный лично мне «Макдоналдс». Я вспомнил, что Вена — столица Австрии, вспомнил, на какие педали необходимо нажать в автомобиле, чтобы тот поехал, и что должно щелкнуть в охотничьем ружье, чтобы оно бабахнуло. Я понял, что знаю, сколько времени надо варить макароны, чтобы они не превратились в тестообразное месиво.

Я много чего вспомнил о мире как таковом, но с одним существенным пробелом — я не видел в этом мире себя. Самым загадочным образом я выпадал из жизни, словно меня никогда в ней не было, а в больничной палате, на второй от окна кровати, вместо человеческой личности, как субъекта отношений и сознательной деятельности с устойчивыми социально значимыми чертами, лежала просто некая совокупность навыков и умений.

Когда я наконец-то смог вставать с постели и самостоятельно посещать туалетную комнату, меня пригласили в процедурный кабинет, чтобы измерить рост и взвесить, а затем записать данные в историю болезни. Рост был вполне приличным — метр восемьдесят два сантиметра.

После этого я забрался на весы, и медсестра с круглой попкой и миловидной веснушчатой мордашкой принялась смотреть на расположение большой и маленькой гирек весов.

— Восемьдесят один килограмм двести пятьдесят граммов, — весело объявила она и, взмахнув рукой, уронила на пол карандаш.

В поисках потери она нагнулась. Вырез ее халата оттопырился, и неожиданно открывшаяся панорама вызвала в моих пижамных штанах некое движение. Таким образом, за неполные пять минут я узнал о себе целых три вещи: рост, вес и принадлежность к партии секс-большевиков. С одной стороны, не так уж и мало. С другой, не так уж и много, учитывая, сколько всего еще мне предстояло узнать. Вообще, занятная это штука — познавать себя, открывать в себе новые и новые грани. Занятная, если, конечно, не думать о том, что пройдут еще недели две, а то и меньше, тошнить меня перестанет, рана на голове затянется, заживет. И вот тогда придет серьезная полная тетя, заведующая отделением, Зелинская Людмила Федоровна и строго скажет:

— Ну все, полечились и будет. Пора на выписку.

А что тогда? Серьезно я об этом не думал, однако смутно представлял, что вариантов развития ближайшего будущего было всего два:

а) я пойду домой;

б) я не пойду домой, а стану человеком без определенного места жительства.

Отправиться домой я мог опять-таки в двух случаях: либо меня найдут мои родные и близкие, либо я вспомню сам, где именно находится мой дом. За то время, что я уже провел в больничных стенах, никто меня не нашел и, похоже, искать не собирался. Сам я тоже ни черта о себе не вспомнил, хотя старался изо всех сил. Какие-либо документы, которые бы позволили установить мою личность, отсутствовали. Поэтому свои шансы между возможностью оказаться дома или пополнить ряды бомжей я расценивал как пятьдесят на пятьдесят.

Все та же медсестра, чьи прелести помогли мне определить мою секс-партийную принадлежность, попросила следовать за ней и долго вела по коридорам больницы. Наконец мы очутились в слегка затемненном кабинете, хозяйкой которого оказалась очень крупная женщина, чем-то похожая на большую вылинявшую на солнце жабу-альбиноса с громадной задницей и толстыми варикозными ногами. Ей бы у Зураба Церетели натурщицей работать. Так нет же — женщина оказалась гипнотизершей. Звали ее Альбина Потаповна Перебейнос, что вполне соответствовало ее внешности.

Когда я сел в кресло, Альбина Потаповна заявила, что будет вводить меня в состояние транса, в котором я, возможно, вспомню картины из своей прошлой жизни. Глядя на большое, лоснящееся от жира лицо гипнотизерши, на пучки торчащих из ее ноздрей волос, напоминающих кисточки Ван Гога, я и в самом деле захотел уйти в транс и никогда из него не возвращаться — по крайней мере, пока Альбина Потаповна будет находиться поблизости.

В течение получаса гипнотизерша подвергала меня внушению, подносила к носу раскачивающуюся на цепочке никелированную штуку, за движениями которой я должен был наблюдать, но единственным результатом ее стараний было то, что у меня опять заболела рана на голове. Что касается транса, то ничего не вытанцовывалось. В конце концов Перебейнос заявила, что я «неподдающийся», и даже, похоже, обиделась на меня за это. Медсестра проводила меня обратно в палату.

Кроме меня в палате лежали еще двое больных. Один возле окна, другой ближе к дверям. Тот, что возле окна, звался просто Вахтанг, тот, что у двери, — Михаил Александрович Коваль.

Вахтанг свободное от процедур время проводил в обществе своего мобильного телефона. Он долго говорил в него слова на непонятном языке, а когда не говорил, то просто сидел, тупо уставившись на миниатюрный дисплей, и нажимал кнопки, отчего телефон время от времени начинал жалобно пикать.

Михаил Александрович Коваль телефона мобильного не имел и все время шелестел газетами, которые приносили ему из дому. Иногда, когда у Коваля кончались газеты, а Вахтанг ставил свой телефон на подзарядку, они начинали разговаривать. Постепенно к их беседам стал подключаться и я, так что мой случай на какое-то время стал главной темой для обмена мнениями.

Давным-давно Коваль с отличием закончил факультет биологии Университета имени Тараса Шевченко и имел все основания считать себя человеком образованным, о чем заявлял не без гордости. Впрочем, возможность похвастаться была единственной ценностью этой образованности, ибо Михаил Александрович Коваль работал каменщиком, строил дома и дачи для зажиточных людей. Собственно, вторая профессия и довела его до больницы: однажды во время работы ему на голову упала тяжелая доска, что привело к периодическому появлению сильных головных болей.

На тумбочке Коваля, словно в подтверждение его образованности, лежали две книги: «Хроники заводной птицы» Харуки Мураками в твердой обложке и сборник рассказов Чарльза Буковски в мягкой обложке. За все время я так и не увидел, чтобы он раскрыл хоть одну. Как уже отмечалось, Михаил Александрович читал газеты. На книжку Харуки Мураками (в твердой обложке) Коваль складывал прописанные ему лекарства, а Чарльзом Буковски (в мягкой) закрывал стакан с недопитой «Поляной Квасовой», чтобы не так интенсивно улетучивался газ и чтобы не заползали мухи.

Никто не знал, по какой специальности имел диплом Вахтанг, но в жизни, по его собственному выражению, он занимался тем, что «дэлал дэнги». На что он жаловался, тоже было не совсем понятно… «Какой-то очень неразборчивый диагноз написали, — пояснил он. — Целый час читал, ничего не понял». В больнице Вахтанг находился, потому что так решил его земляк, хозяин той конторы, где он «дэлал дэнги».

«Нам на фирму, — сказал Вахтангу его хозяин, — надо инвалид. Один инвалид у нас уже есть, это я, но надо еще. Тогда налог еще меньше будет. Поэтому иди, Вахтанг, и делай себе группу. Не переживай, я договорюсь с кем надо. Ты только должен два месяца в больнице лежать, чтобы все видели, как сильно ты болен».

В соответствии с уровнем образованности Коваля и Вахтанга распределялись и их роли в общем разговоре. Не имевший диплома, а если и имевший, то никак это не декларирующий, Вахтанг обычно задавал вопросы. Коваль на эти вопросы отвечал. Как правило, очень обстоятельно, делая ссылки на конкретные примеры. Получив ответ, Вахтанг принимался его комментировать, иногда тоже ссылаясь на примеры. После этого Коваль комментировал комментарии.

— Не пойму никак. Просто в голову не лезет, — сказал однажды Вахтанг относительно моего случая. — Как такое может быть? Чтобы человек про себя, про родных, про друзей, про работу не помнил, а про все другое помнил?

— Может, Вахтанг, еще как может, — с видом знающего человека снисходительно усмехался Михаил Александрович. — Человеческий мозг — самая большая на свете загадка. Его никто еще не разгадал. Сколько знаменитых психиатров это сделать пытались. Тут тебе и Юнг… и Фрейд, который Зигмунд… — Бывший биолог запнулся, поскольку остальные имена, похоже, выскочили у него из головы, но все-таки закончил: — И ничего у них так до конца и не вышло. Короче говоря, сплошная терра инкогнито. — Вахтанг промолчал, что дало возможность Михаилу Александровичу вырвать из небытия его собственного мозга еще одно ученое имя. — Или вот Павлов. Он хоть и не психиатр был, а физиолог, но… сколько он собак перерезал… Это же уму непостижимо! И толку? Так что по-разному бывает. Да у одной только амнезии знаешь сколько видов?

— Сколько?

— Много. Тут тебе и ретроградная амнезия, и фиксационная с истерической. — Пораженный небывалой эрудицией собеседника, Вахтанг пучил глаза, и тогда Коваль добивал его последним, контрольным, выстрелом: — А есть еще конфабуляция и провалы в памяти.

Вахтанг закрывал глаза и открывал рот.

— Ом… ам… ом? — произносил он, словно медитирующий буддист.

— Амнезия, — терпеливо повторял Коваль, — это термин такой… древнегреческий. Переводится как то, что отрицает память.

— Все, теперь понял. Со мной тоже один случай был. Как-то раз к земляку зашел. У него кафе совсем недалеко отсюда. Помню, как шашлык принесли и первую кружку вина пил. Потом дома проснулся. Дома большой беспорядок. Что, где, как лежит — не поймешь. Везде бутылки какие-то. Две голые женщины рядом спят. Одна — еще можно смотреть, а вторая — совсем страшная, понимаешь. Обеих, мамой клянусь, в первый раз вижу! Кто такие? Как они у меня дома оказались? Что я ночью делал, что пил, что кушал и с кем — ничего не помню.

— Бывает, — хитро посмеивался Коваль.

— Так это какой вид амнезии у меня был? — пытался загнать собеседника в угол Вахтанг.

— Эпизодический, — не моргнув глазом, отвечал Михаил Александрович.

Ввиду полного отсутствия личного опыта, отвечать на вопросы я не мог, особенно подробно, с конкретными примерами. Тем более не мог комментировать ответы. Поэтому чаще всего мне отводилась роль молчаливого слушателя с правом коротко отвечать на поставленные лично передо мной вопросы. Правда, первый вопрос задал все-таки я, когда понял, что могу разговаривать:

— Где я нахожусь?

— Здэс, — с бесполезной точностью ответил Вахтанг, который только что закончил подзаряжать аккумулятор своего мобильника и теперь проверял, сколько денег осталось у него на счету.

Коваль, к счастью, оказался не таким лаконичным. Отложив в сторону шуршащую газету, он ответил более обстоятельно, постепенно переходя от частного к общему — от номера палаты, названия отделения и больницы до названия города, страны и того политико-социального положения, в котором находилось государство.

Признаться, меня немного озадачил и расстроил тот факт, что я нахожусь в месте, называемом в просторечье «дуркой», и на всякий случай, дабы избежать дальнейших недоразумений, уточнил:

— Мы что, все трое — психи?

Мой вопрос вызвал у соседей взрыв гомерического хохота.

— Сам ты псих, — отсмеявшись, сказал «инвалид» Вахтанг.

Коваль же со свойственной ему обстоятельностью принялся объяснять, что вовсе не обязательно быть психом, чтобы оказаться в психиатрической больнице, что снаружи, на улицах города, если вдуматься, настоящих психов в процентном соотношении гораздо больше, чем во всех психбольницах, вместе взятых. Вахтанг, вопреки обыкновению, спорить не стал. Наоборот, он даже подкрепил тезис Коваля ссылкой на конкретный пример, в связи с чем нам пришлось выслушать целый рассказ про двоюродного дядю Вахтанга, который был совсем «ку-ку» по жизни, но никто его не рядил в сумасшедшие.

Именно после этого разговора нетактичный Вахтанг и стал называть меня Психом. Я не обижался. Как-никак, а настоящего имени я все равно не знал, а слово «псих», если вдуматься, звучало совсем не хуже, чем «пациент» или «потерпевший».

В день неудавшегося сеанса гипноза я в первый раз отважился обстоятельно рассмотреть себя в большом трюмо, стоявшем в общем холле, рядом с тумбочкой, на которой доживал свой век пещерный ламповый «Горизонт».

Объективному восприятию сильно мешала отросшая щетина или даже уже не щетина, а короткая борода, но кое-что разглядеть удалось. Лицо свое я нашел не очень красивым, а возраст определил где-то между тридцатью и сорока годами. Все зависело от того, насколько хорошо или плохо я сохранился. Решив при первом же удобном случае выпросить у Коваля ножницы и бритву, я сбросил с себя куртку больничной пижамы.

В отличие от лица, тело мне скорее понравилось. Я бы не стал утверждать, что как-то особенно силен, но мои мышцы свидетельствовали об определенной степени былой ловкости. В надежде отыскать хоть какую-то примету, за которую можно было бы зацепиться, я несколько раз покрутился вокруг своей оси, но ничего не высмотрел. Хоть бы татуировка какая-то из серии «Вася + Люся = любовь до гроба» или «Дембель-1990. Солнечный город Петропавловск-Камчатский». Но нет — абсолютный ноль.

Приход Бражко, капитана милиции с морщинистыми подглазьями, не дал моим изысканиям перед зеркалом развиться до степени нарциссизма. Для разговора мы вернулись в палату, потому что от долгого кривляния перед зеркалом у меня закружилась голова и стало мутить. Я занял свое привычное место в постели, а Бражко, присев рядом и положив на колени папку, которая послужила ему письменным столом, начал задавать вопросы. Помню ли я свои имя и фамилию? Помню ли, как оказался там, где меня нашли? Помню ли я, черт возьми, хоть что-нибудь?..

Записав в качестве ответов исчерпывающие «нет», Бражко сообщил, что с заявлениями по поводу пропажи человека с моими приметами никто в милицию не обращался. Вторая новость заключалась в том, что в розыске по подозрению в совершении противоправных деяний я не фигурировал, а отпечатки моих пальцев в милицейской картотеке отсутствовали. Последнее Бражко считал положительным моментом. Я же, со своей стороны, предпочел бы в картотеке быть — по крайней мере тогда бы было точно известно, кто я такой.

Благодаря Бражко я выяснил некоторые подробности своего «рождения». Оказывается, меня нашли два рыбака рано утром шестнадцатого мая на берегу реки. Верхняя часть моего тела лежала на суше, в то время как ноги полоскались в воде. Судя по тому, что мокрым я был весь, злоумышленник или злоумышленники, оглушив меня ударом по затылку, сбросили в реку. Однако, прежде чем окончательно потерять сознание, я каким-то чудом выбрался на берег.

— Что вы сами-то думаете, Семен Терентьевич, обо всем этом? — спросил я, уставившись на своего гостя.

Бражко убрал в папку письменные принадлежности и замер. У него был такой вид, будто он задумался над этим впервые, а напряженный мысленный процесс приносил ему определенные физические неудобства. Мне, признаться, стало жалко этого человека. Может, потому что я интуитивно отнес его к категории хотя и недалеких, но все же порядочных людей, не хватающих звезд с неба.

— Ну как… — не очень убедительно произнес капитан. — Вы — жертва неизвестных грабителей… Пока версия такая.

«Такая» версия мне не понравилась. Даже пока. Но причина была совсем не в сомневающемся Семене Терентьевиче. Я не верил, что вот так просто, без борьбы дал бы отправить себя в нокаут. Следов же борьбы на моем теле не было. Только один сильный удар по затылку.

— Вы позволите сфотографировать вас? Если мы опубликуем ваш снимок в средствах массовой информации, то, возможно, вас кто-то узнает, — сказал капитан.

Бражко поднялся и вынул из кармана кителя китайскую фотокамеру-мыльницу со встроенной вспышкой. Я поднялся, безропотно встал к противоположной от окна стене, где было самое лучшее освещение, и принял позу человека, претендующего на замещение вакантной должности в агентстве фотомоделей.

Визит капитана послужил толчком для новой темы в нашей палате — моей предполагаемой профессиональной принадлежности. Коваль был уверен, что раз нельзя никак узнать имя человека, то можно попробовать определить, чем тот занимался по жизни. С видом знатока он взял мою правую руку и внимательно ее рассмотрел со всех сторон. Вахтанг молча подошел и встал рядом.

— Вы не музыкант, — заявил Коваль.

Вахтанг согласно засопел.

Потом стали сравнивать мою руку с руками Коваля и Вахтанга. С Ковалем не обнаружилось ничего общего, а потому можно было утверждать, что я, во-первых, не биолог, во-вторых, не строитель загородных коттеджей. Гораздо больше сходства было с руками Вахтанга. Возможно, это объяснялось тем, что я тоже некогда «дэлал дэнги». Пока я размышлял на эту тему, самого Вахтанга вдруг осенило.

— Слушай, Псих, я знаю, кто ты! — воскликнул он.

— Кто? — в один голос спросили мы с Ковалем.

— Ты — военный.

— Почему военный?

— А у тебя спина такая прямая… Как бы это сказать…

— Выправка?

— Ага, выправка. И взгляд глупый.

Хорошая заявка! Обидеться, однако, я не успел — Коваль заступился за меня раньше.

— Во-первых, не глупый, а потерянный, — веско произнес бывший биолог. — Во-вторых, есть отчего. Помнишь, Вахтанг, ты сам рассказывал, как с бодуна проснулся и увидел в своей постели двух незнакомых баб? Интересно, какой у тебя самого тогда взгляд был?

Вахтанг хитро улыбнулся, но ничего не ответил.

— А ты сам подумай, — обратился ко мне Коваль. — К какому виду деятельности у тебя душа лежит?

— Я уже думал, — признался я. — Душа моя не лежит ни к чему. Либо ваш метод неправильный, либо в прошлой жизни я был законченным тунеядцем.

— Народный депутат, что ли?

— Да нет. Сказано же, мои отпечатки пальцев в картотеке уголовного розыска отсутствуют.

Довод был зубодробительный, и Коваль только покачал головой.

— Значит, военный, — не удержавшись, опять вставил Вахтанг.

Спор на этом закончился. Вахтанг вернулся к мобильному телефону, Коваль — к газетному кроссворду, а я отправился в общую ванную комнату, чтобы придать себе презентабельный вид.

II

После беспрерывно моросящих дождей и такого же мерзопакостного пронизывающего ветра наступил первый по-настоящему летний день. По небу проплывали клочковатые, как будто бы их рвали голодные небесные псы, сероватые облака, но это были уже не те облака, из которых выливается дождь. Воздух стал теплым, сухим. На глазах высыхали лужи, а в лесу из-под земли полезли первые сыроежки и маслята.

Я выздоравливал. Стремительно и неизбежно. Выздоравливал физически. Но память оставалась на прежнем, плачевном, уровне.

— Всякое бывает, — говорила лечащий врач, фактически повторяя Коваля. — Мозг — штука сложная. Возможно, вы вспомните все через час. Возможно, через месяц или через год.

— А возможно, и никогда.

Врач пожимала плечами и поясняла, что зачастую память возвращается при повторном стрессе из-за экстремальных условий. Это было понятно, но трудно реализуемо на практике. Не ходить же в самом деле ночами по улицам, ожидая момента, когда кто-нибудь опять стукнет тебя по голове и сбросит в реку.

Начиная с одиннадцати часов, когда большинство процедур заканчивались, парк, располагавшийся вокруг больничных корпусов, оживал. Тепло и солнце выманивали из каменных стен тех обитателей заведения, кому было позволено выходить. За некоторыми из них присматривали работники больницы.

Я тоже частенько выходил на свежий воздух. Иногда во время прогулок ко мне присоединялась медсестра Анна Югова, та самая, которая водила меня на сеанс гипноза. Она была молода и в меру привлекательна. В голове у нее гулял ветер, в крови — гормоны. Мне удалось с ней подружиться. Понимая, что язык был моим единственным козырем в наведении мостов с противоположным полом, я развлекал ее как мог, рассказывая выдуманные мною истории. Хотя, кто знает, может, все то, что я плел, действительно имело место и теперь порциями выползало из моего подсознания. Одно я понял наверняка: зрелому мужчине, даже если в его активе нет ни денег, ни квартиры, ни имени с фамилией, приручить молоденькую дурочку проще пареной репы. Главное, чтобы у дурочки были уши. А уж для того, чтобы повесить на них лапшу, необходимы лишь желание и толика усилий.

Каждый раз, приходя из дому, Анна приносила мне какую-нибудь приготовленную ею домашнюю снедь: голубчики, блинчики, котлетки. Готовила она не очень-то, но я все равно был благодарен: по сравнению с больничной баландой, от которой я стал почти прозрачным, ее стряпня выглядела шедевром кулинарного искусства. Еще она брала у знакомых книги и таскала мне — детективы в виде потрепанных покетов и «Черный обелиск» Ремарка 1950 года издания. А во время прогулок она рассказывала мне про некоторых больных — старожилов, попадающихся нам на пути.

Особенно меня впечатлила история о повстречавшейся как-то на прогулке худой особе с желтым, рано постаревшим лицом. Всего-то двадцати лет от роду, эта девушка имела такой вид, что могла бы претендовать на главную роль в фильме «Мумия возвращается-2». Наркоманка. В шестнадцать лет села на «кислоту». Оглянуться не успела, как у нее поехала крыша. Итог: две неудавшиеся попытки суицида. После второй ее запихнули в психушку. Санитаров, присматривающих за ней, она постоянно изводила чтением белых стихов собственного сочинения, где в ярких красках описывались виденные ею в состоянии кайфа образы иных миров и обитающих там мифических существ со звериным обликом, но человеческим интеллектом. Пациентка говорила, что хочет умереть, поскольку считает, что она родилась не там, где ей было предначертано. Она, дескать, должна была родиться в Южной Америке, в Перу, выйти замуж за потомка верховного инки, Атауальпы, и произвести на свет человека, который станет новым Мессией и спасет людей от самих себя. По ее словам, силы зла нарочно искривили ось судьбы, в результате чего она родилась в Украине. Теперь ей нужно было спешить. Каждый последующий год мог стать для человечества его последним годом, и в этом было трудно с ней не согласиться. Только вот в нового Спасителя верилось с трудом. Много их было, спасителей. Тех, кто называл себя так. Но если и спасали, то только самих себя — от тех, кого собирались спасать сами.

Однажды, когда Анна была загружена работой и я гулял по парку один, несостоявшаяся «богоматерь», проходя мимо, неожиданно окликнула меня:

— Эй, ты! Человек!

Я остановился.

— Это ты лежишь в четвертой палате, во-о-о-он в том здании, и ничего про себя не помнишь?

Я кивнул. То, что со мной разговаривала сумасшедшая, еще не было поводом отрицать очевидное.

— И тебя называют Психом?

Я опять кивнул.

— Тебе нельзя больше оставаться здесь, Псих… Беги… Беги изо всех сил… Подальше отсюда.

Она говорила визгливо, короткими фразами, похожими на те, с помощью которых истеричная бабенка разминает свои голосовые связки перед тем, как закатить скандал своему ненаглядному. Но вот ее взгляд, напротив, был доброжелательным и даже несколько обеспокоенным, словно других проблем, кроме как устраивать мою судьбу, у нее не имелось. Сопровождающие «богоматерь» санитары, ввиду отсутствия в действиях подопечной агрессии, не препятствовали разговору одного больного с другим. А может, они сами устали от изливавшегося на них обилия красноречия больной девушки и были рады, что она хоть ненадолго переключилась на другой объект.

— Боюсь, что бежать мне некуда, — ответил я, стараясь быть вежливым. — Но все равно спасибо за совет.

— Глупец! Несчастный глупец. Если останешься, будь готов к самому худшему и никому не верь. Что бы тебе ни говорили, не верь! Ни единому слову!

— Не кажется ли вам, что вы завели себя в логический тупик? Не верить никому — значит, не верить и вам тоже. Например, всему тому, что вы только что мне сказали.

Глупо, конечно, уповать на логику, имея дело с представительницей слабого пола. Какая уж там логика — одни эмоции. Вдвойне глупо вспоминать о логике, находясь в психиатрической больнице. Я сообразил это, лишь когда девушка рассмеялась, потом повернулась и отправилась восвояси, увлекая за собой свиту. Один санитар посмотрел на меня и пожал плечами, мол, что с нее возьмешь, над такими не потешаются.

Я и не думал потешаться, скорее наоборот. Гулять расхотелось. Дура дурой, а настроение мне испортить сумела. Умом-то я понимал, что все это лажа, но стало как-то не по себе. Вот уж не думал, что я окажусь таким мнительным типом.

Стараясь отогнать от себя мрачные мысли, я поплелся к своему корпусу. На скамейке возле входа сидел Коваль, как всегда, с газетой, только сложенной пополам. Я присел рядом и поведал о том, что услышал от «богоматери».

— Почему вас так сильно обеспокоили ее слова? — поинтересовался Коваль.

— Не понимаю, откуда эта особа может знать мой диагноз, номер палаты, где я лежу…

— Мало ли… Какой-нибудь врач из нашего отделения разговаривал со знакомым врачом из их отделения. Обычный разговор двух профессионалов. Каждый обсуждал свой рабочий материал. Девушка находилась рядом и все слышала. На таких, как она, обычно не обращают внимания, словно они фон или предмет интерьера.

— С чего она взяла, будто бы я должен отсюда бежать? Странно все это.

— Вы не принимаете в расчет тот факт, в каком заведении мы с вами находимся. Впрочем, за воротами больницы тоже странностей предостаточно… Вот только что в газете статью прочитал. Пишут про одного кретина, который, чтобы разжиться деньгами на опохмелку, решил растеребить трансформаторную будку, принадлежащую дачному кооперативу.

— И что?

— И все, — со значением произнес Коваль.

— Печальная история, — согласился я. — Он что, не понимал, куда лезет? Не страшно же было мудаку. Ну сколько денег он мог выручить? Стоило из-за этого так рисковать.

— Вас удивляет несоответствие степени риска со степенью предполагаемой выгоды, а меня удивляет нелепое сочетание в наших душах тупой, безрассудной храбрости и животного страха за свои, шкуры. Не боясь быть поджаренными электрическим током, воруем электропровода, телефонные кабели, а потом сами же сидим без света и связи. Не боясь греха ни перед Богом, ни перед людьми, разбираем кладбищенские ограды и памятники из цветного металла, но как только встает вопрос, чтобы пойти и начистить очередному «смельчаку» рыло, а потом подвесить его за яйца на первом попавшемся каштане за то, что он устроил нам такую сахарную жизнь, мы сразу же делаем в штаны от великого ужаса.

— Почему же так происходит?

— Гены такие. Это я вам как биолог говорю. Кончится все тем, что нас просто выбракуют как класс. Вымрем подобно динозаврам, и поделом… — Коваль подумал и добавил, меняя тему разговора: — Знаете, прошла целая неделя с тех пор, как к вам приходил капитан из милиции, а в газетах ни слова. И портрет ваш тоже не опубликовали. По-моему, это странно…

От слов Коваля я еще больше помрачнел. Оставив его, я уединился в палате, плюхнулся на кровать и попытался задремать, но ничего не вышло — отоспался на два года вперед. Тогда я взял с тумбочки Коваля книжку Буковски и прочитал целых три рассказа: «Все тёлки, каких захотим», «Десять суходрочек» и «Двенадцать летающих обезьян, которые никак не хотят правильно совокупляться». Настроение стало подниматься. Во-первых, потому что в сравнении с героями рассказов я находился куда в лучшей ситуации, во-вторых, я понял, что буду делать этой ночью. Этой ночью у Анны Юговой было дежурство…

Первый заход получился в достаточной мере скомканным и сумбурным, что, в общем-то, казалось вполне закономерным — как-никак, а в новой жизни я занимался подобным впервые, так что причин расстраиваться не было. Тем более что Анна не стала судить меня строго и, просто чмокнув в губы и стерев казенным вафельным полотенцем с лобка все, что ей там было оставлено, пошла ставить электрочайник.

Мы пили чай с вишневым вареньем. Анна угощала меня бутербродами и салатом из свежей капусты и огурцов. Подкрепившись, я опять попытал счастья. Вот второй раз прошло куда лучше, а под конец партнерша даже закричала, и, опасаясь, что она перебудит всех больных, мне пришлось закрыть ей ладонью рот.

Потом я лежал на животе, а Анна гладила меня по спине.

— Смотри, у тебя есть шрамы, — заметила она.

— Где?

Аня показала круглые, с неровными рваными краями, едва различимые при тусклом освещении шрамики на левом предплечье, плече и боку. Неудивительно, что, разглядывая свое тело в зеркале, я их не заметил.

— Что бы это могло быть?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Патологоанатом разберется.

Шутка мне не понравилась. Анна, мгновенно уловив мое настроение, поспешила сменить тему:

— А может, ты был на войне? Это вполне могут быть следы от пуль. Смотри, вот сюда вошло, а здесь вышло.

И точно, шрамы как на предплечье, так и на боку были с обеих сторон. Я вспомнил Вахтанга, предположившего, что я военный человек, и попытался увидеть себя со стороны, козыряющим перед толстым мордатым мужиком в серой папахе: «Так точно, товарищ полковник! Слушаюсь, товарищ полковник! Разрешите бегом, товарищ полковник?» Картинка мне не понравилась. Да что там не понравилась — мне стало до такой степени тошно, что я чуть было не вырвал прямо на Анну.

Поняв, что так дело не пойдет, я решил идти от обратного и представил себя молодым, подающим надежды офицером, стоящим на плацу с секундомером в руках. Вокруг меня бегали новобранцы в противогазах: «Быстрее, желудки! Быстрее, кому говорю! Вспышка справа, кинг-конги жиртрестовские!» Блевать на этот раз не хотелось, но и удовольствия тоже не было. Нет, не похоже, чтобы я был военным. Тогда кем же? Авантюристом, столь осторожным и везучим до настоящего времени, что ни разу не засветился в базе данных Министерства внутренних дел?

Анна обняла меня за шею… Медленные, размеренные ласки с небольшим оттенком пресыщенности вытеснили из меня все раздумья о своем прошлом. Такая моя прыть могла означать только одно — я реально выздоровел, а выписка — дело самого ближайшего будущего. Хорошо еще, что это была ночь с пятницы на субботу. По субботам и воскресеньям не выписывают. Значит, у меня было как минимум два дня до понедельника.

— Слышь, Ань. Ты можешь завтра, перед тем как домой идти, выдать мне одежду, в которой меня сюда доставили? — спросил я.

— Куда ты собрался?

— Ну как… Надо шмотки в порядок привести. И вообще, хотелось бы осмотреться на местности. Глядишь, что-нибудь да вспомню.

Смутившись, Анна показала на стоящий в углу комнаты желтый пакет.

— Вот твои вещи. Я брала домой почистить и постирать. Сегодня как раз принесла. Ты все равно бы не смог ничего надеть. Все было такое грязное, мятое…

Услышав, что она брала домой мои вещи, я испытал смешанное чувство. С одной стороны, в моем положении любая помощь была совсем не лишней. С другой, Анна явно возлагала на меня некие надежды, я даже догадывался, какие именно. Ничейный, невостребованный мужчинка — так почему бы не прибрать, пока плохо лежит? Жаль, но вряд ли я был тем самым человеком, с которым ее надежды будут реализованы. Еще раз кончить на лобок или бедро, это запросто, но дать что-то другое я, наверное, не смогу.

— Не сердись, что не предупредила, — заметив перемену в моем настроении, сказала Анна.

Конечно же, я не сердился, напротив, был благодарен ей за проявленную инициативу. Я даже был готов представить реальные доказательства благодарности, но Анна заявила, что на сегодня удовольствий вполне достаточно. Да и мне не худо было бы поберечь силы. Выпив еще полчашки чая, я отправился в палату.

Оказалось, что, кроме нас, не спал еще и Коваль. Он сидел на полу, держась за голову, издавая тихие звуки: «М-м-м». Бедняга, у него опять начались приступы. Возле окна со здоровым молодецким похрапыванием почивал будущий инвалид Вахтанг. Я кликнул Аню, и она сделала Ковалю укол.

Утром я примерил цивильную одежду. Свою собственную одежду, бывшую на мне в тот злополучный и поворотный в моей судьбе день: светло-голубые джинсы «Levi's», белую футболку, светло-бежевый пиджак и такого же цвета летние туфли. Гадать, кто мог так одеваться, не приходилось даже со степенью вероятности один к пятидесяти. Однако кое-что прослеживалось — хорошее качество шмоток, в особенности обуви. «Ливайсы» тоже были настоящими, купленными наверняка в фирменном магазине, а не привезенными челноками из Турции. Ясно, что какие-никакие доходы в прошлой жизни у меня были.

Одевшись, я отправился в холл к знакомому трюмо оценить, как выгляжу без больничной пижамы, а оценив, еще раз прочувствовал, что список людей, которые могли бы так одеваться, довольно большой: от врача-гинеколога из женской консультации до директора магазина по продаже автопокрышек. Кем я точно не был, так это гусаром. Во-первых, не та историческая эпоха, во-вторых, гусары денег с женщин, как известно, не берут.

Я взял.

В довесок к одежде Анна протянула малиновую купюру с портретом гетмана Ивана Мазепы.

— Возьми, у тебя же совсем ничего нет. Это немного, зарплата у медсестер — не позавидуешь. Ну, хотя бы проезд оплатить хватит, — сказала она и добавила, щадя мое самолюбие: — Это в долг. Отдашь, когда найдешь свой дом…

— Если найду, — буркнул я. — Спасибо.

— А вот это было у тебя в карманах.

Проследив за ее жестом, я увидел на тумбочке ключ на брелоке и грязноватую прямоугольную картонку, которая оказалась не чем иным, как визитной карточкой

— Не понимаю, почему капитан, который приходил, ни словом не обмолвился, что при мне были ключ и визитка?

— Они их просто не нашли, — объяснила Анна. — Эти вещи находились в маленьком внутреннем карманчике, почти в самом низу.

Она тронула меня за правую полу пиджака, с обратной стороны, где обнаружился небольшой кармашек. Видимо, обыскивающие меня менты были не очень дотошными. Может, потому что поняли, что я все-таки не до конца труп.

Ключ я сразу же засунул в карман, не став рассматривать, поскольку все равно не знал, где и за каким старым холстом с нарисованным очагом находится та дверь, которую он должен открыть, а вот визитной карточке уделил особо пристальное внимание. От пребывания в воде надписи, отпечатанные на ней, были порядком подпорчены. Отчетливо можно было прочитать первые слоги имени и фамилии. Имя, скорее всего, начиналось на «Ма», фамилия на «Кра». Телефонному номеру, напечатанному под именем, повезло больше. Это был шестизначный номер обычного городского телефона, впереди которого стояли еще несколько цифр в скобках.

— Это код города, — предвосхитила Анна следующий вопрос. — Номер местный, по нему можно попробовать позвонить.

Я согласился. Все цифры, кроме одной, третьей, в принципе, прочитывались. Все-таки древние арабы были мудрыми людьми: придумали всего десять, а не больше цифр, от нуля до девятки. Если перепробовать их все, то, в худшем случае, на десятый раз попадешь в нужное место. Первой моей мыслью было именно так и поступить. Я даже собирался кинуться на поиски аппарата, но, подумав, остановился. Допустим, я позвоню. Допустим, мне ответят. И что дальше? Что мне говорить? «Добрый день. Вас беспокоят из сумасшедшего дома. Я потерял память, но у меня в кармане ваша визитная карточка. Скажите, пожалуйста, кто я?» Хуже не придумаешь. Не говоря уже о том, что визитная карточка могла быть из тех, что в рекламных целях щедро суют в руки прохожим на улицах подрабатывающие студенты. Правда, Анна предположила, что данные на визитке вполне могут быть мои собственные, но в такую удачу верилось с трудом.

Подумав, я решил показать карточку капитану Бражко. Что ему стоило проверить все варианты телефонного номера и узнать соответствующие адреса?

— Надеюсь, ты не думаешь, что я специально рылась в твоей одежде, — вдруг забеспокоилась Анна. — Я сделала это машинально. В смысле машинально проверила карманы, потому что сначала хотела и пиджак постирать. Потом подумала, а вдруг совсем испорчу. Вещь дорогая, сразу видно. Я ведь не знала, можно ли его стирать или нет. Ограничилась тем, что почистила. Его бы в химчистку. Разводы от речной воды видны. Правда, если приглядеться.

— Какие бы ни были у тебя причины залезть в мои карманы, эта визитка первая и единственная по-настоящему ценная вещь, которая, возможно, прольет хоть какой-то свет на мою особу. Так что не бери в голову, — заверил я девушку.

Мой первый выход в большой мир совпал с окончанием дежурства медсестры. Мы вместе вышли за ворота больницы.

Передо мной стояли три задачи:

а) на людей посмотреть и себя показать;

б) побывать на месте, где меня обнаружили;

в) повидаться с капитаном Бражко и рассказать ему о найденной визитной карточке, а заодно потребовать отчета, что было предпринято по моему делу.

Проводив девушку до остановки и посадив ее в трамвай, я остался один на один с городом. Анна объяснила, как лучше доехать до старогородского моста, но мне хотелось размяться, поэтому я решил отправиться туда пешком, тем более что это было не так уж и далеко, а времени — хоть отбавляй.

Я шел в толпе спешащих куда-то по своим делам пешеходов. Нельзя сказать, что я чувствовал себя совсем плохо. Приятно было наконец оказаться на воле после насквозь пропитанной фармацевтическими снадобьями и энергетикой расстроенной человеческой психики больничной атмосферы, вдоволь надышаться запахом выхлопных газов ползущих по улицам автомобилей, ибо я, несомненно, относился к числу городских жителей, у которых от избытка озона начинает болеть голова. Так что пока мне было хорошо. Только где-то из подсознания скользкой змейкой уже пыталась выползти предательская мысль, что это мое состояние ненадолго, что все еще очень эфемерно и скоро закончится. В понедельник меня выпишут, и когда я снова окажусь за воротами, то на смену призрачному чувству свободы и опьянения городской суетой придет всепоглощающее чувство одиночества и неприкаянности, а вся эта цветовая гамма — яркие краски рекламных билбордов, улыбающиеся и серьезные лица людей — очень скоро сольется в некую серую, равнодушную к моей судьбе, а точнее, злобную харю, от которой захочется бежать сломя голову. Не последний вопрос: куда?

Названия улиц, по которым шел, я не помнил, но сами улицы, безусловно, узнавал. Не сразу, конечно. Так, шагая по тротуару и зная, что через сто метров надо будет свернуть, я не знал, что увижу за поворотом. Стометровка кончалась, я сворачивал за угол, и тут же перед глазами начинали мелькать слайды картинок дежавю. Тогда я понимал, что место, по которому я прохожу, мне, в принципе, знакомо. Такую прогулку можно было сравнить с тем, что вы испытываете, когда на полке книжного магазина видите незнакомую книгу знакомого вам иностранного автора. Одно или несколько его произведений вы читали ранее, и вам, в целом, это понравилось. Поэтому вы покупаете книгу и вечером, после ужина, поудобнее усаживаетесь в кресло, чтобы насладиться чтением. Первый абзац прочитывается легко, но почти одновременно с началом чтения у вас появляется и с каждым предложением крепнет уверенность, что все это вам уже знакомо. Вроде и словосочетания другие, но что-то где-то вы, безусловно, читали. Еще через несколько секунд вас вдруг осеняет, и тогда вы открываете последнюю страницу в поисках исходных данных и понимаете, что этот роман вы читали в прошлом месяце. Просто книга, которую вы держите в руках, выпущена другим издательством, и перевод с иностранного языка на родной выполнен другим переводчиком с собственным стилем изложения, который интерпретировал название романа по своему разумению.

Словом, город я знал, это было понятно. Непонятным было другое: почему в нем никто не знает меня? Допустим, я один как перст. Жены, детей, других родных не имеется. Соседи — не в счет. В наше время все стараются жить так, чтобы поменьше совать нос в проблемы других людей. Проблем и своих полным-полно. Но почему тогда меня не хватились на работе? Почему не заявили в органы, что пропал сотрудник? Я же, в конце концов, не похож на человека, живущего на пособие по безработице! Определенно, я должен был хоть что-то в этой жизни делать!

Как добрался до моста, я и не заметил. Перейдя на другой берег реки, я пересек проезжую часть, спустился по крутому откосу и минуты через три вышел к пляжу. Здесь не было ни привычных грибочков, ни топчанов, ни загорелых спасателей в лодках, ни толстой дамы с бородавкой на щеке, торгующей пивом, кока-колой и мороженым. На этой недлинной полоске берега, лишенной растительности, при желании можно было искупаться, не боясь поцарапать ноги стеблями осоки. Именно здесь рыбаки и нашли меня, наполовину лежащего в воде, что вызывало ассоциации с героем старого фильма «Чапаев», Петькой, который был сражен белогвардейской пулей на берегу реки Урал.

Сейчас рыбаков не было. Вместо них я увидел двух подростков, приехавших сюда на велосипедах. Уже искупавшись, они обсыхали, играя в подкидного дурака. Приход постороннего человека не произвел на них никакого впечатления. Походив немного по пляжу, я присел на корточки и опустил руку в воду. Зеленая вода была теплой.

Осмотревшись, стал думать над причинами, которые заставили меня прийти в это совсем не подходящее для вечерних прогулок место. По городским меркам его можно было бы вполне назвать пустынным: ни жилья, ни магазинов, ни ресторанов и прочих злачных заведений. Вдоль реки шла дорога с почти противотанковыми ямами на асфальте, через которые каким-то непостижимым образом умудрялись проезжать автомобили. За дорогой, если смотреть в левую сторону, находилось какое-то предприятие, отгороженное от мира кирпичной стеной, побеленной и пыльной, а как раз напротив пляжа — пустырь, заросший бурьяном и упирающийся в высокий гранитный откос. Только взобравшись на него, можно было увидеть крыши частных домов.

Словом, просто так, от нечего делать я здесь оказаться не мог. Даже если допустить, что в воду меня бросили в другом месте, все равно это было где-то рядом — долго плыть с раной на голове я бы не смог. Единственная версия, до которой я смог додуматься, заключалась в том, что пришел я сюда, чтобы с кем-то поговорить. Такая себе стрелка — подальше от людских глаз и посторонних ушей. С этим можно было увязать и характер полученной раны. Меня ударили по затылку, то есть напали внезапно, как будто из-за угла. Углов тут не было. Тут вообще не было ничего такого, что могло бы послужить сколько-нибудь серьезным укрытием. Пьяным я не был — алкоголя в крови не обнаружили, — стало быть, либо я оказался настолько глуп, чтобы допустить неожиданный удар, либо хорошо знал своего обидчика. И не только знал, но даже доверял ему, раз позволил находиться у себя за спиной.

Приближающаяся, словно плывущая по воде музыка отвлекла меня. Вниз по реке шел прогулочный теплоходик. Лето — пора отдыха. Может, меня не искали на работе, потому что я был в отпуске? Так ли это, станет ясно не раньше чем через пару недель.

До отделения внутренних дел, где работал Бражко, я добрался на маршрутном такси. К тому времени я уже сообразил, что совершил ошибку, отправившись сначала к реке, а не к капитану. «Даже если Бражко с утра на службе и был, то давно уже сплыл», — подумал я, войдя в вестибюль и увидев окошко с надписью «Чергова частина»[2]. Здесь царила скука смертная, мухи и «Взрослое радио».

Пожалуй, только в странах бывшего СССР, где по официальной статистике каждый десятый либо уже сидел в тюрьме, либо еще досиживает, можно встретить работника охраны правопорядка, слушающего блатной шансон.

— Я хотел бы поговорить с вашим сотрудником, капитаном…

— Сегодня суббота, — перебил меня тощий, как швабра, прапорщик.

— Спасибо, мне это известно. Но разве это не про вас в песне поется: «Часто слышу я упреки от родных, что работаю почти без выходных»? Вот я и подумал, что если график у вас ненормированный, то…

— Говорите, кто вам нужен.

— Бражко Семен Терентьевич.

Прапорщик удивленно уставился на меня, словно я только что потребовал аудиенции у самого министра внутренних дел.

— Зачем вам Бражко?

— Он ведет проверку по моему делу.

— Вы подозреваемый?

— Типун вам на язык. Я потерпевший. Мне нужно видеть Семена Терентьевича. Для меня это очень важно.

— Капитан Бражко умер шесть дней назад. Погиб.

Нормально, да? Теперь-то до меня дошло, почему никто не дал объявления в прессе. Капитан приказал долго жить, а тот, кому были переданы его дела, если вообще были переданы, наверняка имел немало своих, чтобы еще взваливать на себя дополнительный груз.

— Как он погиб?

Дежурный помедлил, но, видимо решив, что информация не относится к разряду конфиденциальной, все же ответил:

— Несчастный случай. Был сбит машиной, когда переходил проезжую часть.

— Я получил травму и потерял память. Бражко должен был помочь установить мою личность. Теперь я даже не знаю, что делать.

— Я тоже не знаю, — выразил солидарность тощий. — Я состою при дежурной части.

— Я заметил. Сутки через трое? Хорошо вам, наверное?

— Иногда через двое. Как получится. А вы приходите в понедельник. Будет начальник отдела. Он скажет, кому были переданы дела Семена Терентьевича. Это майор Остапенко Виталий Сергеевич… Постойте-ка! А вот, кажется, и он.

Повернувшись, я увидел входящего в вестибюль человека, который скорее походил на средней руки банкира, чем на работника органов. На нем были дорогие пиджак и брюки — темный низ, светлый верх. При галстуке. Волосы рыжие, конопатый, кожа лица бледная.

— Шефа нет? — на ходу спросил он дежурного.

— Нет. Приезжал минут на пятнадцать. Но еще рано утром.

— А Федорченко?

— Уехал полчаса назад.

— Блин. Просил же его подождать.

Рыжий остановился перед вертушкой, раздумывая, стоит ли ему теперь идти дальше. Дежурный, воспользовавшись заминкой, сообщил:

— Сергеевич, тут к вам человек. Бражко вел его дело.

— Человек? — Майор развернулся и бросил на меня взгляд профессора, который только что узнал от ассистента, что на стерильной поверхности обнаружен новый микроорганизм, и стал смотреть в микроскоп. — Это вы?

Я коротко, но точно изложил свою проблему.

— Да, я в курсе, — кивнул он. — Мы делаем все, что от нас зависит.

— Хотелось бы знать, что именно?

— Послали запрос в центральную базу данных по розыску пропавших без вести. Вот ждем результата.

— А на местном уровне? Мне знаком этот город. Я уверен, что я не приезжий. Я здесь жил.

— На местном тоже работаем. Дайте срок. Здесь у нас тоже не село. Четыреста тысяч душ.

— Вы даже не опубликовали мою фотографию в СМИ.

— Разве? Вы уверены?

— Уверен.

— Странно. Я думал, что Семен Терентьевич это сделал. Ну, мы разберемся.

— Объявите ему выговор посмертно?

Остапенко обиженно заморгал. Мне показалось, что он сейчас взорвется, но этого не случилось.

— Ну зачем вы так? Видит Бог, мы делаем все, что в наших силах. Напечатаем вашу фотографию, не волнуйтесь. Идите к себе в больницу, лечитесь, а мы будем делать свое дело.

Ненавязчиво и вежливо меня, по сути, послали ко всем чертям. С тяжелым чувством я вышел на крыльцо. Вспомнилось, как Вахтанг сказал пару дней назад: «Если хочешь завалить какое-нибудь дело, поручи его ментам». Наверное, поэтому я ничего не сказал майору о найденной визитке.

На стоянке перед зданием около знака «Только для работников УМВД» я увидел три автомобиля, среди которых выделялся красавец «Ниссан-Мурано» цвета бутылочного стекла. Когда я пришел, этой машины здесь не было. Не иначе как на ней прикатил рыжий трудоголик Остапенко.

Пора было возвращаться. Мой визит окончился ничем. Я сплюнул и ступил на залитый белым солнечным светом асфальт. О том, что самое интересное еще впереди, я и не подозревал.

III

Незнакомец был примерно одного со мной возраста, только ниже на полголовы, слегка сутулый, с чуть коротковатыми для его тела ногами. Таких обычно называют нескладными. Его голова была украшена острыми оттопыренными ушами и большим носом, что делало их обладателя чрезвычайно похожим на персонажей романов Толкиена. Я уже шел по территории больницы, когда этот субъект перегородил мне дорогу и, широко улыбнувшись, чем усилил толкиенистические ассоциации, произнес:

— Здравствуй, братан!

Первое, что мне пришло в голову, а нет ли здесь ошибки? Причиной этому было как раз его обращение ко мне «братан», то есть брат, если перейти на литературный язык. Я же видел свое отражение в зеркале и мог спорить на что угодно и с кем угодно, что, несмотря на мою общую некрасивость, гоблинов с орками в моей родословной точно не водилось. Если же ошибки не было и передо мной действительно стоял мой брат, то либо сводный, либо кому-то из нас двоих делали пластическую операцию.

«Гоблин» же тем временем уже развел руки с намерением заключить меня в братские объятия. Мне стало стыдно. Да что это я в самом-то деле! Столько времени ломал голову над загадкой, кто я такой, таскался полдня по жаре, пытаясь найти хоть кончик нити, ведущей к ответу, и вот теперь, когда появляется человек, который меня знает и говорит мне «братан», я ворочу от него нос только потому, что его рожа кажется мне чуть пострашнее моей собственной!

— Здравствуй, — сказал и я, делая шаг навстречу незнакомцу.

Мы обнялись: я — сдержанно, «гоблин» — радушно. Руки у него были сильные, объятие вышло крепким. Пока он похлопывал меня по спине, я думал о том, что совершенно не знаю, как вести себя в подобной ситуации, о чем нужно говорить. К счастью, незнакомец сам задал вопрос, обычный в разговоре между двумя людьми, один из которых больной, другой здоровый.

— Как себя чувствуешь?

— Лучше, чем две недели назад.

— Когда выписывают?

— Думаю, послезавтра.

— Чудесно! — воскликнул «гоблин», да с таким энтузиазмом, словно для него это была самая радостная новость за последние несколько лет. — А то мы все уже заждались тебя!

Я решился. Все равно шила в мешке не утаить.

— Вот что, брат… Если ты меня нашел, то думаю, тебе уже сказали, что у меня амнезия. Поэтому будет лучше, если ты для начала представишь мне себя и меня мне.

Словосочетание представить «меня мне» показалась забавным, и я не мог не улыбнуться. Гоблин, напротив, утратив радостный вид, стал очень серьезным.

— Значит, это правда, — вздохнул он. — А я до последнего надеялся, что вся твоя забывчивость просто понты, которые ты специально разводишь, чтобы…

— Это правда, увы. Вот ты сейчас стоишь передо мной, а я не знаю, кто ты. И я не знаю, кто я.

— Хреновые тогда наши дела, — признался громила и приуныл еще больше.

— Знаешь, для меня последние три недели стали сплошной загадкой. Так что давай не усугублять. Начнем сначала, хорошо?

— Сначала, говоришь? — переспросил мужчина, рассеянно глядя на кончики своих пальцев.

Его ухоженные ногти, как мне показалось, были покрыты бесцветным лаком. На безымянном пальце левой руки, с претензией на богатство, поблескивала золотая печатка, большая и совершенно нелепая. Судя по всему, что-то заставляло «гоблина» медлить. Если он продолжал не верить мне и думал о розыгрыше, то это было полбеды. Хуже, если он просчитывал, какие именно дивиденды сможет принести ему нынешнее состояние «братана», оказавшегося в психушке.

— Решаешь, какую именно версию правды мне преподнести? — прямо спросил я. — Только особо не старайся. Врачи уверены, что не больше чем через месяц я в любом случае все вспомню.

Да, я блефовал. А что делать? Меньше всего мне хотелось, чтобы этот человек, кем бы он мне ни приходился, держал меня за олуха царя небесного. Брат он мне или не брат, там видно будет.

— Что ты! Какой мне смысл тебя накалывать? — с обидой в голосе воскликнул «гоблин». — Говорю же, то, что ты все забыл, для нас может обернуться большой проблемой. Слишком много на тебе завязано… Если об этом узнают они…

Вот так, ни много, ни мало. Я думал, что теперь, когда меня нашел хоть кто-то знакомый, мои проблемы сойдут на нет. Оказалось, проблемы еще только начинаются.

— Кто «они»?

— Да есть тут… кое-кто… Впрочем, ты прав. Давай все по порядку. С чего начать-то?..

— Например, с моего имени.

— Тебя зовут Макс… Максим Владимирович Красилов.

«Максим, — мысленно повторил я несколько раз, как бы смакуя слово, — Максим». Ассоциаций с именем было только две. Первая, связанная со старым черно-белым фильмом о неунывающем, развеселом люмпен-пролетарии по имени Максим, который боролся с самодержавием в Российской империи. Второй ассоциацией была пошлая детская прибаутка: «Максим, пойдем поссым». Я невольно поморщился.

— Что, не нравится? — поинтересовался «гоблин».

— Бывает и хуже.

Еще я вспомнил про лежащую в кармане испорченную визитную карточку с буквами, образующими первые слоги имени и фамилии «Ма» и «Кра». Анна оказалась права — похоже, визитка была моя собственная, а не подаренная кем-то посторонним, как я решил вначале. Телефонный номер на карточке, выходит, тоже был моим. Впрочем, что мне теперь эта визитка, когда я встретился с человеком, который меня знает. Чисто теоретический интерес, не более.

Сам «гоблин» представился просто Сергеем, добавив, что друзья обычно называют его Сёджем. На английский манер. Фамилию свою он не назвал, но я пока и не настаивал. Дойдет очередь и до этого. Братьями, как я и подозревал, мы были исключительно в фигуральном, а не в кровном смысле слова. Знали друг друга лет пятнадцать. Были друзьями и партнерами. Несколько лет валандались по миру. Какое-то время жили на Западе, а теперь вот вернулись, осели в городе и затеяли бизнес, довольно серьезный. Были и враги, тоже серьезные, потому что, с тех пор как Сёдж и я появились в городе, любое наше действие натыкалось на неизвестно откуда идущее, но очень ощутимое противодействие. До некоторого времени мы справлялись и успешно преодолевали препятствия. И вот тогда…

В этом месте своего рассказа Сёдж неловко осекся и посмотрел на меня. Я насторожился, почувствовав, что на меня может быть вывалено нечто очень плохое.

— Что-нибудь не так?

— Да нет, все так, — замялся Сёдж. — Просто странно все это. Знаем друг друга давно, а считай заново знакомимся. Как в бразильском сериале.

Фраза прозвучала фальшиво. Наверняка он хотел сказать совершенно другое. К сожалению, это было очевидно даже для пациента психбольницы. Что-то он темнит, недоговаривает, подумал я и спросил:

— У меня есть близкие?

— Ну да. Я… твой самый близкий. Других нет.

— Сколько мне лет?

— Тридцать четыре. Мне на год больше. Но ты у нас все равно главный.

— И что, у меня нет семьи?

— Нет, — натянуто произнес он и после некоторого колебания все-таки добавил, потупив глаза: — Уже нет.

Я понял сразу, что речь идет не о банальном разводе. Неприятный холодок пополз по позвоночнику.

— С каких пор нет?

— С марта.

— Кто входил в мою семью?

— Супруга и ее девятилетняя дочь от первого брака.

— Как это случилось?

— Очень быстро. Во всяком случае так говорили очевидцы. Автомобиль, которым управляла твоя жена, взорвался. Правда, это случилось не здесь. Она тогда ездила в Крым. Там у нее были родственники, что ли.

То, что я почувствовал, услышав эти слова, не было скорбью. Скорее, меня охватила грусть, вязкая и густая, как туман. Такая грусть часто и беспричинно приходит в пасмурные ноябрьские утра.

— Сказать тебе, как ее звали?

— Нет, — честно ответил я, удивляясь своему нежеланию, потом все же добавил: — Пока не хочу. Потом расскажешь…

— Взрыв, как понимаешь, не был случайностью.

— Кто это сделал?

— Если бы я знал!.. Но ты-то, я думаю, знаешь. По крайней мере знал до того, как оказался в дурдоме. Уверен, что именно поэтому и оказался там. Покушение на твою семью стало для нас последним предупреждением. После этого нам пришлось быть очень осторожными. Ты вообще куда-то пропал. Снял другую квартиру, твой мобильник молчал. Неделями на связь не выходил. Изредка только позванивал из автомата. Только благодаря этим звонкам я знал, что ты жив и не бросил меня одного все расхлебывать. Последний раз мы с тобой разговаривали в первой половине мая. Потом я понял, что в тот день, вернее, вечер все и случилось. Ты мне тогда сказал, что наконец узнал имена выродков, которые постоянно устраивают нам западло, и, мол, теперь они у нас в руках. Я, естественно, спросил, о ком идет речь. Ты пообещал, что расскажешь завтра, а пока у тебя якобы назначена важная стрелка и тебе необходимо утрясти последние детали. Я предложил, чтобы кто-то из наших пацанов тебя подстраховал, но ты отказался. Это все. До вчерашнего дня мы о тебе больше не слышали. Искали, конечно. Я уже стал свыкаться с мыслью, что тебе тоже хана, но тут приходит сообщение от нашего человека. Есть у нас такой, в ментуре работает. Бизнес-мент. Он-то мне и сказал про тебя и про твою амнезию. Даже фотку показывал.

— Бражко?

— Что?

— Капитан Бражко? Семен Терентьевич?

— Никогда про такого не слышал. — Сёдж пожал плечами, но затем воскликнул: — А, понял! Это ты, наверное, про того человека, который с самого начала тобой занимался? Умер он. Несчастный случай какой-то, шут его знает. Повезло.

— Кому повезло? — не понял я.

— Ну не менту же! Конечно, нам! Потому что твое дело было передано нашему человеку. Мы еще раньше с ним связывались, когда тебя искали. Поэтому, как только к нему материалы попали, он сразу же позвонил нам. Хорошо, что…

— Подожди. Помолчи пока.

— Ладно, как скажешь.

Сёдж достал из кармана пачку «Честерфилда» и, прежде чем закурить, протянул ее мне. Я отрицательно мотнул головой. Помолчал. Необходимо было собраться с мыслями и переварить уже услышанное. Судя по всему, информации еще будет много.

Итак, я, Макс Красилов, вместе с другом Сёджем занимаюсь бизнесом. Как сказал бы Вахтанг, мы с ним «дэлаем дэнги», но кто-то нам очень мешает. Или мы ему мешаем, это с какой стороны смотреть. Этот кто-то убивает мою жену и падчерицу. Я отхожу от дел, шифруюсь по полной программе, так что даже самые близкие люди не могут найти меня, и пытаюсь узнать, кто это сделал. Кажется, мне удается кое-что выяснить, но… Вечером пятнадцатого мая, в воскресенье, у меня должна была состояться важная встреча. А утром шестнадцатого меня находят рыбаки на берегу реки. Характер травмы и само место говорят о том, что я доверял человеку, с которым встретился. Возможно, мы точно так же шли вдоль берега реки, как сейчас идем с Сёджем аллейкой больничного парка. Потом тот, с кем я разговаривал, замедлил шаги, оказавшись сзади, ударил меня по голове чем-то тяжелым. И забрал все, что у меня с собой было, имитируя ограбление. После этого меня попытались утопить в реке. Зачем? Чьи интересы представлял убийца? Тех, кто ранее убил мою семью? Но почему тогда на его месте не оказался кто-нибудь более профессиональный? Тот, кто меня бил, профессионалом явно не был. Слишком грубая работа. К тому же некачественная.

Сёдж шел рядом, по правую руку от меня. Вдруг он остановился и я потерял его из виду. Теперь, когда Сёдж оказался у меня за спиной, я вспомнил слова сумасшедшей наркоманки: «Что бы вам ни говорили, не верьте! Ни единому слову!» Мне сразу же стало не по себе: еще не хватало два раза наступить на одни и те же грабли! Я быстро шагнул вперед, почти прыгнул, одновременно оборачиваясь и готовясь отразить удар. Сёдж доставал из пачки новую сигарету.

— Ты чего, Макс? — удивленно спросил он.

Мне стало неловко за свой испуг.

— Да так… Нервы, наверное. А ты почему остановился?

— А куда дальше-то? Ведь забор же. Надо возвращаться.

Верно, я и не заметил, как мы постепенно забрели в самый дальний конец больничной территории. Сквозь ветки деревьев виднелся скелет башенного крана. Там была стройка. И не одна. Очевидно, это и был новый жилой массив «Слобода», о котором вещал рекламный щит, попавшийся мне на глаза во время прогулки: он призывал местных жителей покупать квартиры в кредит.

— У тебя есть план, что делать дальше? — поинтересовался я.

— Дальше? Выбираться тебе надо из этого места. Толку все равно никакого. Найдем за границей больничку покруче, чтобы тебе мозги на место вправили, а затем уже будем составлять планы. Да и опасно здесь. Тебе, считай, повезло, что мы тебя раньше, чем они, нашли. Ты мне по телефону в последний раз сказал, что теперь все их расклады знаешь и что они у тебя в кулаке. То, что ты жив, они так или иначе узнают. Главное, чтобы не догадались, что у тебя память отшибло. Повезло, что тот мусор концы отбросил. Все меньше свидетелей.

Мне не понравилось, как Сёдж отозвался о покойном Бражко, который ассоциировался у меня со старым добрым участковым инспектором, какими их изображали в совдеповских кинокартинах.

— А вы ему часом не помогли, а? Под машину попасть?

— Нет. Просто совпадение такое… удачное для нас. Хотя мысль, что надо принять какие-то меры, у меня была.

— Так ведь обо мне не только капитан знал. В моей палате еще два мужика лежат. Плюс весь персонал отделения. Какие против них меры примем?

Недовольство было слишком явное, чтобы Сёдж его не заметил. Он отступил на шаг и резко произнес:

— Хватит тебе юродствовать. О деле надо думать. Я тебе еще столько должен рассказать!

— Расскажешь. Только сначала ответь мне на один вопрос: мы — бандиты?

Сёдж засмеялся, и я рассердился еще больше.

— Слишком общее название, чтобы обозначить что-либо конкретное. Тебе не кажется? — Он криво улыбнулся. — Чересчур объемное. В нашем обществе есть те, кто называет себя политиками, чиновниками, милиционерами, предпринимателями. И ко всем указанным категориям можно смело применять то слово, которое ты сейчас употребил. Слишком размыты грани, чтобы я смог точно ответить на твой вопрос. Но если тебя интересует узкое значение слова «бандит», могу тебя успокоить. Мы не бандиты. Мы — бизнесмены.

— То есть мы не грабим на большой дороге?

— Вот-вот. На большой дороге мы точно не грабим.

— Но при случае можем послать к кому-то дядьку с пистолетом?

Что ответил Сёдж, я не услышал, ибо в котловане стали забивать сваи, заглушив его слова.

— Пойдем отсюда! — почти крикнул я, но тут почувствовал, как Сёдж, крепко ухватившись за мой воротник, уже вовсю тянет меня к себе, пытаясь прикрыть, и в то же время напряженно смотрит в противоположную сторону.

Затем я увидел в руке Сёджа пистолет. Его тело дернулось два раза, и что-то с силой ударило слева, задев мой пиджак. Позже я понял, что это была одна из пуль, пробившая тело Сёджа и чудом не зацепившая меня. Отпустив меня, Сёдж рухнул на гравий аллеи, успев при этом прошептать:

— Беги, дурак.

Бежать я не мог. Мои ноги словно приросли к земле. Как завороженный, я уставился в ту сторону, куда только что смотрел Сёдж. В пятнадцати шагах, возле большого куста сирени, стоял тот самый гипотетически упомянутый «дядька с пистолетом», конкретизированный в облике парня очень маленького роста, подстриженного под ежик, в синих спортивных штанах, запыленных внизу, и футболке навыпуск без рукавов. Пистолет, который он держал в руке, тоже был весьма реальным — большой и черный, с привинченным к стволу глушителем, отчего казался еще больше. Жизнь отбивала последние доли секунды: четыре, три, два, один, ноль…

Убийца нажал на курок.

IV

Микроавтобус «Газель» с убитой ходовой частью трясся по брусчатке центральной улицы города. Мимо пассажиров маршрутного такси проплывали витрины мини-, супер- и просто маркетов, бутиков и всякого рода шопов. Напротив желтого, как лимон, здания областной госадминистрации стояла оранжевая палатка, рядом с которой покачивался изогнутый дугой слоган: «Ющенко — у нас не ТАК!»

Я не знал, как там «не ТАК» было у людей, сидящих в палатке, но у меня точно все было не так. Все складывалось глупо, до абсурдности глупо, мерзко и пошло. Взять хотя бы этот день. Я встретил близкого мне человека. Человека, который называл меня «братом» и мог мне помочь. Но я отнесся к нему с большой настороженностью. Я не очень-то доверял ему, а его приблатненные ужимки откровенно раздражали меня. И вот в критический момент этот человек закрыл меня от пуль киллера, а сам при этом погиб.

Было ли мне страшно под дулом наведенного на меня пистолета? Не знаю. Помню только чувство глубокого разочарования. Ради чего, спрашивается, нужно было выплывать из реки, а потом три недели набивать желудок всякой медикаментозной отравой? Чтобы обрести свое потерянное «я»? Или чтобы быть застреленным каким-то циничным отморозком, имени которого ты даже не знаешь и для которого твоя простреленная тушка есть конечный продукт производственного процесса, разумеется, оплаченного?

Еще я помню, что из оцепенения меня вырвал «холостой» щелчок пистолетного курка. В интервале тишины, наступившей между двумя ударами строительного молота по свае, он был хорошо слышен. Пистолет киллера дал осечку! Я пригнулся к земле, подбирая выпавшее из рук Сёджа оружие, которым он не успел воспользоваться. Решив, что карты ложатся не в его пользу, коротышка в спортивных штанах, не тратя времени на передергивание затвора, развернулся и попытался спастись бегством. Бежал он недолго. Не поднимаясь на ноги, стоя на коленях возле тела поверженного товарища, я, практически не целясь, прижал руку с «Макаровым» к бедру и спустил курок, заранее уверенный, что попаду в цель. Позже я удивлюсь этому ощущению, но тогда мне было не до раздумий. Лишившись половины затылка, брызгая мозгами, киллер сделал по инерции еще несколько шагов и врезался физиономией в серый трансформаторный ящик, стоящий сбоку от аллеи.

Потом я поглядел на раненого. Его жизнь отбивала последние секунды.

— Западло, — прошептал он, прежде чем умереть, и смежил веки.

Никаких оснований ему не верить не было. Когда у тебя на глазах убивают последнего близкого тебе человека, это еще то «западло» или даже не просто «западло», а «западло», возведенное в третью степень. Однако я понимал, что нужно что-то срочно предпринимать. Бежать за врачами было бессмысленно. Вопрос о медицинской помощи на повестке дня не стоял, а патологоанатомы не относятся к медицинской службе «скорой помощи». Этим можно не торопиться.

Я осмотрелся. Вокруг никого не было, а тот факт, что в самом дальнем конце парка звук моего выстрела слился с шумом стройки, давал повод думать, что у меня есть пара минут форы, и это прибавило мне уверенности в правильности своих действий.

Поверхностный осмотр карманов Сёджа (на детальный не было времени) дополнительной информации не принес: я обнаружил только бумажник, в котором оказались тысяча двести долларов плюс четыре бумажки по пятьдесят евро, а также две электронные кредитные карточки. Не желая наводить сыщиков на мысль, что в перестрелке участвовал еще один человек, я оставил в бумажнике кредитки и двести долларов и положил его обратно в карман убитого.

На обыск киллера времени не осталось — в парке в любой момент могли появиться посторонние. Рукавом пиджака стерев отпечатки пальцев с пистолета, я вложил его в руку Сёджа.

— Извини, брат, — сказал я ему на прощание.

Судя по всему, Сёдж не был ангелом. Но он был последним близким мне человеком. Теперь я мог надеяться только на самого себя и кусать локти от досады, что столько драгоценных минут потратил на пустопорожние рассуждения о том, кто является бандитом, а кто нет, вместо того чтобы уделить внимание конкретным вещам. По сути, главного я так и не узнал: ни какой именно бизнес у нас был, ни названия нашей фирмы, ни имен людей, с которыми мы вели дела и к которым я мог бы обратиться за помощью.

Покинув больничную территорию через дыру в ограде, окольными путями, петляя среди строек, я вышел на улицу Пирогова и остановил маршрутку, идущую на вокзал. Пиджак, на котором остались следы крови, пришлось держать в руках, предварительно вывернув его наизнанку. Заняв место в самом конце салона, я прислонился головой к пыльному стеклу и начал строить планы на ближайшее будущее.

Вышел я в центре, возле здания «Укртелекома», купил телефонную карточку, блокнот, гелевую ручку, занял свободный таксофон и стал поочередно набирать возможные варианты номера, отпечатанного на побывавшей в воде визитке, надеясь, что именно тот номер, по которому мне не ответят, и будет моим собственным. Если же я жил не один, что маловероятно, то мой голос должны будут узнать.

«Сорок один… ноль шесть… пятьдесят четыре», — нажимая истертые кнопки, шептал я. Линия была занята. Подождав с минуту, я повторил набор. После нескольких длинных гудков трубку подняла женщина.

— Алло?

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— Это я… — А что еще я мог сказать?

— Кто я?.. Куда вы звоните?

— Э-э-э… Мне нужен Максим.

— Такой здесь не проживает. Вы ошиблись.

— Извините.

«Сорок один… шестнадцать… пятьдесят четыре».

— Алло? — Опять женщина.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— Это я, Макс.

— Ну, слава богу. А я уж и не надеялась, что вы позвоните. Боялась, а вдруг вы бумажку с моим номером потеряли. Или просто не захотели звонить… Знаете, за эти три дня, с тех пор как мы с вами познакомились…

Я положил трубку. В этом доме ждали другого Максима.

«Сорок один… двадцать шесть… пятьдесят четыре». Не ответил никто.

«Сорок один… тридцать шесть… пятьдесят четыре». Ответил ребенок, девочка.

«Сорок один… сорок шесть… пятьдесят четыре». Квартира какого-то старика. О Максиме ни сном ни духом.

«Сорок один… пятьдесят шесть… пятьдесят четыре». Бюро ритуальных услуг. Как кстати. Надо будет запомнить — может, пригодится.

«Сорок один… шестьдесят шесть… пятьдесят четыре». Никто не ответил.

«Сорок один… семьдесят шесть… пятьдесят четыре». Опять без ответа. Это уже третий.

«Сорок один… восемьдесят шесть… пятьдесят четыре». Мужчина. На просьбу пригласить к телефону Максима сказал, что такой там не живет.

«Сорок один… девяносто шесть… пятьдесят четыре». Стол заказов кафе «У Риты».

В итоге я записал три не ответивших мне номера. Осталось только набрать городскую справочную службу и выяснить, за какими адресами числятся эти номера. Набирать пришлось три раза: не в меру прыткая работница справочного бюро, назвав один адрес, торопилась тут же повесить трубку. Учитывая похожесть номеров, все три адреса находились в одном районе, а два даже на одной улице, в домах по соседству.

Электронные часы в здании почтамта показывали начало пятого. Я был уверен, что тела уже обнаружены и теперь на месте работали сотрудники милиции. Возвращаться в больницу было опасно. Но и совсем там не появиться тоже было нежелательно. Если бы я пропал с концами, то врачи дали бы знать органам, а те, недолго думая, связали бы мое исчезновение с перестрелкой и двумя трупами.

Я еще раз взвесил все «за» и «против» и пришел к выводу, что риск не особенно велик. Сёдж в лечебное отделение не заходил, с медперсоналом не общался, про мою амнезию узнал от информатора в органах. Встретились мы на улице далеко от корпуса. Во время прогулки никто из знавших меня навстречу не попался. Вообще никто не попался. Это было время «тихого часа». Враги? Этим нужно было для начала оправиться от поражения и зализать раны. Что-то у них в последнее время не все гладко получалось. Нет в их распоряжении настоящих профессионалов по «мокрым» делам. Сначала топили, но не утопили, а теперь вот с пистолетом полная лажа вышла. Разве настоящий профи пойдет на дело с азиатской бэушной пушкой? Откуда-то я знал, что китайские и корейские пистолеты используются профессиональными убийцами при условии, что оружие новое. Видимо, киллеры исходят из того, что стоит оно дешево и бросить не жалко. Бабахнул в клиента и выкинул, как пластмассовый одноразовый стаканчик.

Мне нужно было сочинить легенду, которая как-то объяснила бы мой неожиданный уход из больницы. Это оказалось несложно. В который раз, сняв трубку таксофона, я набрал номер своего отделения. Его я узнал от Анны. Дежурному врачу я представился как менеджер предприятия с невнятным названием, которое и сам теперь не помню, нечто похожее на «Транс-снаб-автоотгруз-транзит». Стал плести, что вот, дескать, нам на фирму нужен ночной диспетчер. А тут как раз мужчина пришел устраиваться на работу. Платим мы немного, но зато по ночам у него будет крыша над головой, а то ведь он потерял память и не знает, где его дом. Однако есть проблема — у человека нет паспорта. Мы, конечно, могли бы пойти ему навстречу и взять его к себе, тем более что красть ночному диспетчеру, кроме телефонного аппарата и журнала, все равно нечего, а помочь человеку надо. Так что в случае, если врач подтвердит, что у них в самом деле есть такой пациент, то мы его, пожалуй, возьмем, а он тем временем пусть оформляет новые документы.

Дежурная подтвердила. Мало того, она охотно, с мельчайшими подробностями описала мою внешность, не забыв упомянуть даже номер палаты, в которой я лежу. Похоже, она была довольна, что нашелся повод сбагрить меня с рук.

Вернувшись в больницу, я поблагодарил врача за поддержку, выслушал ее рекомендации относительно своего дальнейшего лечения и сказал, что обязательно загляну на неделе, дабы выписаться по всем правилам. После этого заскочил в палату проститься с соседями, где битых полчаса слушал рассказ Коваля о найденных вблизи больницы двух убитых мужчинах. Изображая на лице крайнюю степень заинтересованности, я периодически восклицал: «Да вы что! Не может быть!» Рассказ Коваля изобиловал самыми невероятными подробностями, не имевшими никакого отношения к реальности. Так, по распространившейся среди больных версии стрельба велась из автоматического оружия и грохот автоматных очередей был слышен во всей округе. Что бы там ни было, я уяснил одно: ни врачей, ни больных расспросами особо не тревожили. Завернув напоследок что-то о современных жестоких нравах и полном беспределе, я пожал Михаилу Александровичу руку и был таков.

По одному из значившихся в моем списке адресу находился небольшой частный домик, затерявшийся среди многоэтажек. С первого взгляда было понятно: жить в нем я никак не мог. Лучшим доказательством была маленькая лохматая шавка, в скуке сидевшая возле дверей, которая, окажись я ее хозяином, давно бы околела с голоду.

Следующим домом была длинная панельная хрущевка на улице, названной в честь 700-летия со дня основания города. Еще до того как оказаться у нужных дверей, я понял, что пришел по адресу. Подтверждением тому был пожилой мужчина с мусорным ведром, с которым я столкнулся в подъезде, возле почтовых ящиков. Сухо поздоровавшись со мной и придержав за предплечье, он по-стариковски принялся меня отчитывать за наплевательское отношение к остальным жителям дома. Моя вина состояла в том, что, прежде чем надолго уехать, я бросил на газоне перед домом свой автомобиль. Теперь вот хулиганы ему колеса прокололи, а работники ЖЭКа не смогли спилить старую высокую иву, потому что под ней как раз стоит злополучная машина. И если спущенные колеса — это только моя проблема, то угрожавшее безопасности жителей трухлявое дерево, которое в любой момент могло рухнуть им на головы, — проблема всех. Жители, дескать, несколько раз обращались в ЖЭК с просьбой спилить иву, и вот, когда рабочие наконец соизволили явиться, им помешал поставленный поддеревом автомобиль.

Извинившись, я заверил старпера, что лично займусь ликвидацией дерева, и поднялся на второй этаж к квартире под номером двадцать два. Нажимать на кнопку звонка для страховки после всего услышанного смысла не было. Замок щелкнул, двери бесшумно отворились, и в нос ударил застоявшийся запах. Я шагнул внутрь и, не заостряя внимания на мелочах, проверил все помещения: комнату, кухню и совмещенный санузел. В квартире никого, кроме меня, не было. Открыв настежь балконную дверь, чтобы впустить свежий воздух, я принялся за более обстоятельный осмотр единственной жилой комнаты. Разложенный диван с неубранной постелью, небольшой стол, два расшатанных стула, на спинках которых висело по рубашке — светло-серой и кремовой, маленький телевизор «АКАI». Одну из стен украшала картонка с репродукцией картины Сальвадора Дали «Полет шмеля вокруг граната за пять секунд до пробуждения». Бросалось в глаза отсутствие платяного шкафа. По всей видимости, его функции выполняла черная дорожная сумка, стоявшая на полу перед диваном. То, что все вещи, кроме указанных рубашек и обнаруженной позже зубной щетки в ванной комнате, были сложены, свидетельствовало о том, что живущий здесь человек был готов в любой момент покинуть место дислокации с минимальными затратами на сборы.

Я переместился в кухню. Несколько упаковок из-под вермишели быстрого приготовления, засохшие колбасные шкурки и две пустые смятые банки из-под пива «Славутич-премиум» в мусорном пакете, немытые тарелка и ложка в раковине служили дополнительным подтверждением, что в квартире обитал холостой мужчина, не любивший загружать себя кулинарными заботами. Холодильник «Атлант» хранил в своем чреве полбанки вишневого джема, кусок копченой колбасы, ржавый селедочный хвост на треснутом блюдце и початую бутылку виски «J&B». Стало быть, заграничные турне, о которых упоминал Сёдж, сказались на том, что я предпочитал иноземные горячительные напитки.

Ни к чему не притрагиваясь, я закрыл холодильник и вернулся в комнату к самому интересному и поэтому оставленному напоследок — сумке, содержимое которой я тут же вывалил на диван.

Перед моим взором оказались еще одни джинсы «Levi's», в точности такие же, которые были на мне, две смены белья, пара носков, пара белых футболок, черный свитер. Но самым главным был паспорт. Паспорт гражданина Украины с моей фотографией. Да, я действительно был Максимом Владимировичем Красиловым, родившимся в декабре 1970 года. Еще я обнаружил документы на пылившийся под окнами «мустанг», который так помешал аборигенам, и водительские права. Тут же были и деньги в разной валюте; по приблизительным подсчетам я имел на руках около двух с половиной тысяч долларов. Кроме того, я увидел несколько электронных кредиток «УкрСиббанка» и банка «Аваль».

На самом дне, в целлофановом файле, лежали бумаги и фотографии. На фотографиях были запечатлены двое мужчин, снятых при различных обстоятельствах, в основном в ресторациях, при входе и выходе из зданий, при посадке в транспортные средства и высадке из них. Бумаги содержали отпечатанный на принтере текст, быть может, комментарии к снимкам, читать который у меня в тот момент не было желания. Скажу лишь то, что среди вороха фотокарточек я заметил одну, отличающуюся от других. Снимок был групповым. На фоне экзотического дерева стояли симпатичная женщина с короткими волосами, маленькая белобрысая девочка в салатовом сарафанчике и я, улыбающийся, в пляжной рубахе навыпуск и шортах-бермудах. На обороте красивым почерком было написано: «Ла-Валетта. Август 2004».

Рассматривая снимок, я сделал поразительное и неожиданное открытие, заключавшееся в том, что меня почти не интересовали эти люди. Может, так всегда бывает с теми, кто теряет память, а может, я по жизни был человеком черствым, но теперь я испытывал к ним едва ли не равнодушие. Для меня это были обычные люди, о которых я ничего не знал. Казалось, из субтропического рая на меня смотрели совершенно чужие лица. А я сам, если хорошенько вдуматься? Разве это я был на снимке? Пожалуй, что уже не я. Какой-то чужой мужик, только очень на меня похожий, которого тоже звали Макс Красилов. Мертвый человек, некогда живший в моем теле, и только. Это его семья погибла при взрыве автомашины, а он сам утонул в реке. Какое отношение он имел ко мне? Я поселился в теле этого человека, равнодушный ко всем его прошлым раскладам.

— Извините, — сказал я людям на карточке то, что недавно говорил мертвому Сёджу, — но это не моя война. Уже не моя. Меня нет. Я умер.

Сразу стало легче. Решение было принято, и я знал, что буду делать дальше. Я уеду. Куда угодно, лишь бы не оставаться здесь. Документы у меня были. Деньги на первое время тоже.

Я сложил снимки и бумаги обратно в файл и зашвырнул его на дно сумки.

Вроде бы все. Никому ничего я теперь не должен. Что-то не так? Ага, машина. Посмотреть, что там с колесами, и оттарабанить ее на автостоянку. Чтобы глаза не мозолила.

За окном уже начинало темнеть. Захватив найденные в той же сумке ключи, я спустился во двор и скептически оглядел свое движимое имущество. Детище Ли Якокки, некогда поставившее на уши всю автомобильную Америку, выглядело старым и жалким. Должно быть, «мустанг» был ввезен из-за границы еще во времена перестройки. Во всяком случае сейчас на него уже никто бы не позарился. Кстати, дедок с мусорным ведром ошибся, употребив слово «колеса», — спущенным оказалось всего одно колесо, заменить которое оказалось проще простого. Запаска и все необходимое для этого имелось. Я устранил неисправность и, складывая инструменты в багажник, обратил внимание на лежащую там сумку, не такую, как в квартире, а поменьше. «Наверное, еще что-нибудь из вещей», — решил я, открывая молнию. «Опаньки! — воскликнул я про себя, когда заглянул внутрь. — Только этого мне и не хватало!»

В сумке в самом деле лежали вещи, но весьма специфического свойства. От всех остальных вещей они отличались тем, что совсем не годились для повседневного пользования среднестатистическими гражданами. Зато, если бы я, скажем, захотел угнать самолет куда-нибудь в Тегусигальпу[3], мне не пришлось бы ломать голову над материально-техническим обеспечением проекта, ибо все необходимое находилось сейчас передо мной. Не сумка, а мечта начинающего террориста. Три единицы стрелкового оружия: автомат Калашникова со складывающимся прикладом, пистолет-пулемет «Стечкин», малогабаритный «ПСМ», несколько гранат с отдельно лежащими, завернутыми в промасленную бумагу взрывателями, кусок чего-то твердого в газете, скорее всего, тротила, куча патронов, еще какая-то взрывающаяся хрень — словом, было отчего почесать в затылке, тем более что угонять самолеты я не собирался. Все, чего я хотел, так это взять билет на поезд или, еще лучше, на рейсовый автобус и тихо исчезнуть из города. Навсегда. Поэтому восторга по поводу неожиданно свалившегося на голову наследства я не испытал.

Было не по себе от мысли, что вся эта гора оружия, тянувшая на солидный тюремный срок, почти целый месяц преспокойно лежала в багажнике оставленной на улице машины! Куда бы это сбагрить? Отвести подальше и выкинуть? Но я не очень хорошо ориентировался в городе и не знал, куда именно нужно везти. К тому же был риск напороться на милицейский патруль, а патрули после известного события наверняка умножатся. Отнести на ближайшую помойку? Но сумку сразу же подберут бомжи или дворники. Они могут сообщить в милицию, поднимется шухер, и кто-то ненароком вспомнит, как один человек из дома напротив опускал сумку в контейнер.

Подумав, я выбрал, как мне казалось, оптимальный вариант — отнес сумку в квартиру и оставил на балконе среди прочего барахла, принадлежащего, без сомнения, людям, сдавшим мне квартиру. Пусть попробуют доказать, что это мои вещи. А завтра я подумаю о более подходящем тайнике.

Вернувшись к машине, я сел за руль. Навыки вождения утрачены не были, не считая того, что, пробуя тронуться с места, я пару раз заглушил двигатель. Для «мустанга» нашлось место на автостоянке за два квартала. Ее я заприметил, когда искал свой дом. На обратном пути я заскочил в магазин, купил пачку пельменей и пару булочек, но спокойно отужинать и завалиться отдыхать после первого активно проведенного дня не получилось. Когда я высыпал разварившиеся чудеса местной кулинарии в тарелку, раздался звонок. Сама мысль, что кто-то еще в этом мире мог мне звонить, казалась до того нелепой, что я не сразу понял, что этот раздражающий звук издает телефонный аппарат. Решив, что это либо хозяева квартиры, либо кто-то ошибся номером, я поднял трубку:

— Слушаю.

— Это Аня, — услышал я голос. — Анна Югова. Ну, медсестра из больницы.

Что ж, весьма неожиданно.

— Анна! Как ты меня нашла?

— Слава богу, это ты!

— Как ты меня нашла? — более настойчиво произнес я.

— По номеру, который был написан на той карточке. Я его запомнила без одной цифры. Видишь, я была права, что это все-таки твой номер. Значит, ты нашел свой дом. И я за тебя рада.

— Я тоже за себя рад.

Последняя, сказанная мной фраза прозвучала достаточно сухо. Какую бы симпатию я ни испытывал к этой птичке, теперь мое местонахождение было известно постороннему, а это мне не нравилось. Еще я боялся, что она станет напрашиваться в гости, а я был не в том состоянии, чтобы доставлять удовольствие противоположному полу.

— Что делаешь? — будто читая мои мысли, спросила Аня.

— Ложусь спать.

— Один?

— Если бы… У меня в гостях женская волейбольная команда.

— Ха-ха!

— Ну а если серьезно, я просто валюсь с ног. Скажи лучше, как ты провела день?

— Обычно. Полдня отсыпалась, потом стала делать вареники. Решила отнести немного тебе. Вечером было скучно, вот я и подумала, а не проведать ли мне тебя? А когда узнала, что ты ушел, вспомнила о визитке и догадалась, что ты последовал моему совету. Ты бы не ушел из больницы, если бы тебе негде было ночевать. Ну а потом я стала набирать возможные варианты цифр. Всем говорила: «Это Аня из больницы». Когда меня спрашивали: «Какая Аня?», просила прощения и вешала трубку. До тех пор, пока не попала на тебя. Видишь, какая я умная. А вы, мужчины, считаете нас, женщин, полными дурами.

— Я этого не говорил.

— Ты, может, и нет, но большинство других — да. Кстати, — вдруг спохватилась она, — насчет волейбольной команды. Ты точно один живешь? Может, я не вовремя? Ты скажи…

Вопрос был задан вовсе не из желания соблюсти правила хорошего тона, а исключительно для того, чтобы понять, есть ли у нее шанс продолжить наши отношения, не занято ли место. Я не мог сдержать улыбки. «Насчет дур сказать не могу, — подумал я, — но всем вам в конечном счете нужно одно и то же: чтобы как можно меньше холостых мужиков на земле осталось».

— Я живу один, не беспокойся.

— А как тебя зовут? Ты уже знаешь?

— Меня? М-м-м… — Зная, что первый слог моего имени Анне известен, я задумался, мысленно подыскивая какой-нибудь вариант, потому что называть свое настоящее имя было нежелательно.

Болтушка-медсестра сбила меня с мысли:

— Лично я смогла вспомнить только три возможных имени: Максим, Макар и Марат.

— Я знаю больше: Матвей, Мартын, Маркел, Мардарей, Мартиян.

— И это человек, который жалуется на свою память? Да ты эрудит!

— А есть еще Мавроди.

— Здесь ты не угадал. Мавроди — это фамилия, глупый.

— Все меняется… Имя Марат тоже когда-то было фамилией.

— Значит, ты Матвей, Мартын или Маркел?

— Майкл… Майкл Джексон, — сказал я, надеясь шуткой отвлечь девушку, однако Анна продолжала настаивать.

— И все-таки? — требовательно произнесла она.

— Марк. Марк Петрович Краснов, к вашим услугам.

— Хорошее имя. Серьезное и ко многому обязывает. Как же я могла забыть про него? — Похоже, Анна немного огорчилась.

В конце разговора мы условились встретиться на следующий день в одиннадцать часов возле входа в городской парк.

Укладываясь спать, я вдруг подумал, как все-таки странно, когда человек, который вынужден от всех прятаться, заказывает визитную карточку со своим именем и стационарным телефонным номером, но ломать голову над решением загадки уже не осталось сил. Не все ли равно, зачем я это сделал? Во всяком случае теперь это уже не мои проблемы. Еще я решил, что раз уж через день-другой мне придется уехать, не так страшно, что Анна знает мой телефон. Наоборот, если кто-то в поисках меня выйдет на Анну, то она направит его совсем в другую сторону.

О своем намерении уехать из города я сообщил девушке, когда мы сидели в летнем кафе возле паркового фонтана. Судя по тому, как нервно заплясала в ее пальцах трубочка для коктейля, новость застала Анну врасплох. Ненавижу расстраивать людей, которые мне симпатичны. Оттого и решил в чашку с горькой правдой добавить ложку сладкой лжи.

— Не грусти. — Я погладил ее по руке. — Я вернусь. Улажу некоторые дела и вернусь.

Анна улыбнулась. Через силу. Похоже, что она не очень-то мне верила. Наверное, я ошибся, когда посчитал ее слишком недалекой. Кое-что в голове у нее, несомненно, было.

— Все когда-нибудь да кончается, — вздохнула она.

— Точно, — подтвердил я и зауважал ее еще больше.

— И почему я должна расстраиваться? — не без вызова произнесла Анна. — Можно подумать, что на тебе белый свет клином сошелся. Хочешь — возвращайся, хочешь — нет.

— Вот видишь, как легко мы достигли консенсуса.

— Куда хоть едешь?

— Херсонская область, поселок городского типа Долгопрудный.

— У тебя там родные?

— Судя по найденным бумагам, да. Увижусь, поговорю. Может, вспомню чего.

О существовании поселка Долгопрудного я узнал пару часов назад из случайно подслушанного на трамвайной остановке разговора двух пожилых людей, но в одном я был уверен: это самое последнее на земном шаре место, где меня стоит искать в ближайшие сорок-пятьдесят лет.

— Когда ты собрался ехать?

— Завтра. Быстрее уеду, быстрее вернусь.

— Значит, вечер проведем вместе?

— Почему только вечер? Мы уже вместе. А сейчас только половина первого.

Анна посмотрела на миниатюрные желтые часики, как бы сомневаясь в точности моих слов.

— Сейчас я не могу. Я уже должна бежать. Надо повидать одного человека, дальнего родственника. Он здесь проездом, пробудет только два часа. Потом я снова свободна.

— Где мы встретимся?

— Давай у меня, если, конечно, хочешь. Посмотришь, как я живу. Это хоть и общага, но у меня отдельная комната. Я буду рада, если ты придешь ко мне в гости. К шести часам.

Ее предложение, разумеется, устраивало меня. Я не сомневался, что не только тот вечер, но и всю последующую за ним ночь мы проведем вместе, а если это случится не на моей территории, то лучшего и желать нельзя. Романтическое свидание в неухоженной квартире, на балконе которой устроен оружейный склад — это не в кайф. Отдельная комната, пусть даже в общаге, была куда лучшей идеей во всех отношениях.

— Не провожай меня, — сказала Анна, отбив мою попытку увязаться за ней хотя бы до выхода из парка. — Я пойду сама.

Я не расстроился. Сама так сама. Найду чем заняться. Прежде всего предстояло решить, куда именно мне ехать. Во-вторых, как ехать. Мест было много, и все они были одинаково для меня чужие. Нигде меня никто не ждал. Поэтому я решил ехать в Киев, мать городов русских. Приеду в столицу, а там уже прикину, что к чему.

Способов передвижения тоже было много. Люди летают на самолетах, ездят на поездах, рейсовых автобусах и автомобилях. Путешествуют автостопом. Скачут на лошадях и трясутся на ишаках. Крутят педали велосипедов и сплавляются на плотах. Да мало ли еще как. Всего не перечесть. В моей ситуации, однако, я видел только два варианта: железная дорога и междугородний автобус. От возможности воспользоваться «мустангом» я отказался. Автомобиль был официально зарегистрирован, что облегчало правоохранительным органам вычислить меня, возникни у них такое желание.

Через минуту размышлений я решил отказаться и от железки. Исключительно для того, чтобы при покупке билета не засвечивать свое имя. Оставался автобус. Требовать у людей паспорт при покупке билета автобусные кассиры, к счастью, пока не додумались.

Я отправился на центральный автовокзал и без проволочек купил билет на следующий день. Отправка — в десять часов утра. У меня будет достаточно времени, чтобы после пробуждения не спеша собрать манатки. Спрятав билет, я вскочил в троллейбус и через две остановки оказался в центре, возле уже знакомого мне здания «Укртелекома». Там же я заметил два культовых учреждения: костел и православный храм. Вспомнил о Сёдже. Кажется, у него на шее была цепочка с крестом. Разумеется, это могло ничего и не значить, но кто его разберет — судьба не дала нам достаточно времени, чтобы узнать друг друга получше. Я посмотрел сначала на костел, потом на храм, решая, куда двинуть. Я не знал, кем был Сёдж по вероисповеданию, но храм был ближе, и я пошел туда.

Шла воскресная служба. Слева от иконной лавки висел прейскурант духовных услуг. Я записал на бумажке слово «Сергей», заказал заупокойную молитву и отсчитал по таксе. Сдачу мне не дали, вместо нее сунули коричневую свечечку. Народу было много, и я передал свечку вперед, чтобы ее где-то приткнули. Торопиться было некуда, и я немного постоял, слушая службу и думая о товарище. Я не знал, как он жил, но знал, как умер. Красиво умер. Вряд ли моя жизнь в глазах Всевышнего стоит очень дорого, но тогда я искренне надеялся, что за меня Сёджу простится многое.

Выйдя на улицу, я был атакован несколькими нищими. Двум сунул мелочь, остальных послал к черту. Электронные часы на «Укртелекоме» показывали четырнадцать ноль пять. Не зная, чем себя занять, я побрел по улице, разглядывая витрины, пока не увидел кинотеатр. Отличное, между прочим, средство, чтобы убить время. К тому же без этой дебильной рекламы посреди ленты.

В синем зале шел «Авиатор» с Ди Каприо в главной роли, в красном — «Турецкий гамбит» по роману Акунина. Я выбрал «Гамбит». Во-первых, мне нравился этот роман (я его прочитал в больнице), во-вторых, до начала сеанса оставалось всего пять минут.

Фильм меня разочаровал. Я насчитал лишь два момента, которые меня реально зацепили: это стрельба в подсолнухах в начале фильма (хорошо поработал оператор) и песенная композиция в конце. Все остальное оказалось лишь жалкой пародией на книгу. Никогда бы не подумал, что можно до такой степени испохабить довольно неплохое чтиво. Главного героя, аскета и интеллектуала, создатели фильма превратили в вечно улыбающегося полудурка, что-то вроде героев Чарли Чаплина, дедуктивный талант которого сводился лишь к умению вычеркивать из списка подозреваемых, выбывших по причине преждевременной кончины, в надежде таким образом поймать турецкого шпиона. Под стать ему была и главная героиня, которая постоянно совала нос не в свое дело и так ужасающе визжала, что оставалось только жалеть, что никто не изобрел специальной волшебной палочки, с помощью которой зритель мог бы ненадолго оказаться в фильме. Уж я бы тогда заткнул ее верещащий рот.

Но больше всего удручало, что сценаристом оказался сам автор романа. Когда над твоим произведением изгаляется кто-то посторонний, это еще можно понять. Но когда ты сам…

V

Общежитие Анны располагалось на отшибе. Троллейбус долго ехал мимо бетонных заборов, скрывающих от позора обанкротившиеся заводы, мимо закопченных гаражей и унылых складских помещений. Я слез на конечной и осмотрелся. По левую руку, за проезжей частью, был стадион, за которым торчали в ряд три старые пятиэтажки. По правую, рядом с остановкой, — пивной ларек и два железных стола. За одним столом пили пиво и курили, за другим пили пиво и играли в карты, но, когда я поравнялся с заведением, все дружно оставили свои занятия и подозрительно посмотрели на меня. Я понял, что это и есть так называемый «пятачок», где аборигены и их гости при желании могли приобрести спичечный коробок с анашой, таблетки «экстези», ширку. Анна рассказывала мне об этой местной достопримечательности. По ее словам, каждый вечер, не особенно даже заботясь о конспирации, к «пятачку» подъезжали менты, забирали причитающийся откат и снова сваливали. Время от времени (когда горел план) случались облавы, но через два дня все «задержанные» опять оказывались на свободе, так как, заранее предупрежденные, они не имели с собой уголовно наказуемого количества дури.

Я перешел улицу. Прогрохотавший пустым кузовом грузовик обдал меня пылью. Если я правильно понял Анну, она жила во второй по счету пятиэтажке. Людей на улице почти не было. Пока я шел, мне навстречу попались только две пожилые гражданки, три собаки-дворняжки и один худой парень с серьгой в ухе и незажженной сигаретой. Парень попросил у меня огня. Я отрицательно мотнул головой. Он как-то странно посмотрел на меня и пошел дальше. Его взгляд мне не понравился.

Понятие «общага» ассоциировалось у меня с заведением, в длинных коридорах которого пахнет кухней и мокрыми пеленками, а кроме людей обитает всякого рода живность вроде кошек, мышей, крыс, клопов и тараканов. Однако общежитие, в котором жила Анна, не совсем соответствовало моим представлениям. Насчет насекомых сказать было трудно, но развешанных для просушки пеленок я не заметил, а кухней если и пахло, то вполне терпимо. Что касается живности, то кошки и собаки под ноги не бросались. Впрочем, жильцы тоже. То ли разъехались кто куда на выходные, то ли уткнули носы в телеящики, наслаждаясь видом страдающей комплексом старой девы няни Вики, но длинный коридор, в конце которого находилась комната Анны, был безлюден, как пустыня Каракумы.

Вкрадчиво постучав и изобразив на лице улыбку героя-любовника, я толкнул двери и вошел в комнату. Хозяйка сидела в кресле вполоборота к дверному проему. Чуть слышно играло радио.

— Анна? — Осекшись на полуслове, я понял, что ответа от нее не услышу.

Анна была мертва. Ее лицо было залито кровью. Какой-то говнюк выстрелил ей в голову.

Я прикрыл за собой дверь и просто стоял, прислонившись к ней спиной. И смотрел на Анну. Глупо, конечно. То есть я, безусловно, понимал, что надо что-то делать, принимать какое-то решение, но заставить себя пошевелиться не мог. Долго не мог. А когда смог, вышел в коридор, снял предохранитель с собачки английского замка, захлопнул дверь, стер платком отпечатки пальцев с ручки и спустился по лестнице.

На этот раз по дороге от общежития до остановки мне никто не попался на глаза. Я сел в троллейбус.

Возвращаясь на улицу 700-летия, я чувствовал себя летящим на открытый огонь мотыльком. Мыслящим мотыльком. Обычный мотылек не понимает, что он сгорит. Я понимал.

Понимал, что путь домой мне заказан, но все равно шел, всю дорогу не переставая винить себя в том, что произошло. Какими же глупыми казались мне теперь недавние мысли о том, что если мои недоброжелатели выйдут на Анну, то она направит их поиски в ложную сторону. При этом я совсем не думал, что может случиться с самой девушкой. Ну вот, они вышли. Направила ли их Анна в другую сторону? Не думаю. И где теперь сама Анна?

Недооценил я противников. Им понадобилось меньше суток, чтобы оправиться от своего поражения и снова нанести удар. Ни тени сомнения в том, что ее смерть связана со мной, не было. Все просто: упустив меня, эти уроды через кого-то из персонала отделения навели соответствующие справки и узнали о нашей с медсестрой дружбе. А заодно и ее адрес. Оставалось явиться к ней, направить на нее ствол — и вот уже они знают мой домашний номер телефона, что автоматически позволяло определить и адрес.

Вывод: на квартире на улице 700-летия меня уже поджидали. Я это знал, но все равно шел туда. Наверное, в тот момент я просто был не в себе и не то чтобы боялся — я жаждал этой встречи. Поэтому, когда увидел, что волосок, приклеенный мною утром к нижней части стыка дверей при помощи капельки джема остался нетронутым, я даже немного расстроился. Неужели никто так и не пришел по мою душу?

Ничего, ничего. Явятся непременно. Они просто боятся, ибо хорошо усвоили, что я отнюдь не беззащитная девушка, поэтому решили дождаться, когда я усну.

Состояние аффекта понемногу угасало. Я стал более рассудительным и хладнокровным. Оказавшись дома, я принес с балкона сумку с оружием — главное, из-за чего мне нужно было вообще сюда возвращаться. Теперь предстояло уйти. Но уходить было некуда.

«Да пропади все пропадом, — решил я. — Остаюсь! Псих я, в конце концов, или нет?!»

Я зарядил все три ствола. Тяжелый «Стечкин» и более мелкий «ПСМ» сунул за пояс, автомат повесил на грудь — и сразу же стал похож на чеченского полевого командира. Для полноты образа не хватало только камуфляжной формы и черной окладистой бороды. Достав одну из гранат РГД, осторожно вкрутил запал в корпус. Привязал гранату к ручке двери, а от кольца пустил проволоку, конец которой намотал на крючок вешалки. То же самое я проделал на всякий случай и с балконной дверью. Второй этаж не девятый, для умеющих людей это не высота. Окончательно взяв себя в руки, я работал так уверенно и спокойно, словно всю жизнь только и занимался тем, что ставил растяжки во всех мыслимых и немыслимых местах.

Сумки с вещами и боеприпасами я перенес в ванную комнату, а в саму ванну, предварительно вытерев ее насухо, бросил матрас, две подушки и одеяло. Забравшись в импровизированную постель, достал из файла фотографии и бумаги, которым не уделил должного внимания накануне. Нужно было сориентироваться в ситуации и подумать. А эти сволочи пусть приходят. Пусть только явятся. Я их встречу. Так встречу, что мало не покажется! Двери, через которые они попытаются войти, станут для них дверями в ад.

Фундаментом любой теории, а тем более практического плана действий должны быть конкретные, не нуждающиеся в доказательствах факты. В моем случае такими фактами являлись следующие: кто-то хочет меня убить; люди, которые пытались мне помочь (капитан Бражко, Сёдж и Анна Югова), погибли. Исходя из этих фактов-симптомов, можно было ставить диагноз. Звучал он так: «Я, Максим Красилов, нахожусь в дерьме по самую макушку». Признав это, я сразу же почувствовал заметное облегчение, сродни тому, что испытывает алкоголик, в первый раз признавшись вслух, что он алкоголик. Теперь оставалось разобраться с причинами, которые довели меня до такой жизни.

Как ни мало успел сообщить мне Сёдж, этого оказалось вполне достаточно, чтобы догадаться, что в дерьме я оттого, что кому-то очень мешаю. Или, возможно, кто-то меня очень боится. Так боится, что, невзирая на теперешнее мое состояние, хочет вычеркнуть меня из списка живых. Воспрепятствовать же этому можно только в том случае, если мне удастся либо сбежать, либо найти тех, кто желает моей гибели, и сделать с ними то, что они собираются сделать со мной.

Еще накануне первое «либо» казалось единственно правильным решением. Теперь я не был в этом уверен, потому что:

а) я уже пытался убежать, но получилось не очень удачно;

б) я знал, что, убежав от них, буду чувствовать себя дезертиром, предавшим память тех, кто погиб из-за меня;

в) если я убегу, то так и не узнаю, из-за чего разгорелся весь этот сыр-бор;

г) последние трагические события пробудили во мне азарт, амбиции охотника и желание отомстить.

Да и потом, почему именно я должен убегать? Разве я боялся? Нет, боялись меня. Меня! Макса Великого и Ужасного, который кому-то мог сильно испортить жизнь. И я решил остаться. Конечно, в том случае, если доживу до утра.

Чтобы скоротать время, ожидая, пока кто-то на свою беду пожалует ко мне в гости, я принялся изучать содержание найденных в сумке бумаг. Бумаги, как и фотографии, за исключением прошлогоднего снимка моей семьи, содержали информацию о двух людях: Борисе Вадимовиче Харлае, директоре охранной фирмы «Щит 2000», и Иване Францевиче Цесаренко, председателе кредитного фонда «Золотой сокол». Харлай был сухопар, широкоплеч, с грубыми, исключительно мужицкими чертами лица. А вот физиономия Цесаренко, напротив, была кругла и правильна. Эта округлость в сочетании с большими залысинами делала его похожим на совдеповского шпиона-ренегата, переметнувшегося к бриттам Суворова-Резуна[4].

Информация была и объемной, и своеобразной: адреса домов и офисов, графики работы и отдыха, маршруты движения и привычки, любимые занятия и слабости, наличие охраны и ее профессиональные качества. Словом, это были очень толково составленные отчеты, соединив которые с тем, что я нашел в багажнике «мустанга», можно было сделать вывод, что страшен я был именно для Харлая и Цесаренко. По всей вероятности, за этими двумя я и вел свою охоту, став для них Максом Великим и Ужасным. В отчетах содержались также биографические сведения об указанных персонах, причем с туманными ссылками на некоторые, не очень достойные, поступки, за которые в былое время можно было сесть лет эдак на восемь-десять. Отмечалось и то, что оба эти товарища прекрасно знали друг друга, а одно время даже хлебали из одного корыта, на котором были выгравированы три большие буквы: «МВД». Уйдя на заслуженный отдых, один из них занялся охранным бизнесом, другой возглавил кредитную организацию, целью которой была помощь работникам милиции в обзаведении собственным жильем. Речь, разумеется, шла о юридической цели, поскольку о том, что де-факто подобные фонды устраивают только для того, чтобы отмывать деньги, в наше время знают даже воспитанники детских садов. Можно было только догадываться, сколько денег прошло через загребущие руки Цесаренко.

Ночью меня так и не потревожили. «Странные у меня враги, — думал я, разминая затекшие от лежания в необычной кровати ноги. — Вроде и настроены решительно, всех подряд валят, а явиться сюда и пожелать мне спокойной ночи отчего-то не захотели». Или Анна ничего им не сказала? В это я не верил. Ведь тогда бы они ее били, пытали, а следов насилия на теле девушки я не заметил. Не считая, конечно, пулевого отверстия.

Размышляя над необычным поведением противника, я вспомнил роман Ремарка «Черный обелиск», который мне давала почитать медсестра. Там главный герой, служащий погребальной конторы, развлекает себя тем, что сочиняет для своих недоброжелателей, еще живых, эпитафии на памятники. Для особо злостного недруга он набросал примерно следующие строки: здесь покоится прах унтер-офицера такого-то, который скончался в тяжких муках после длительной болезни, предварительно похоронив всех своих родных и близких.

Может, я так сильно наступил кому-то на яйца, что убивать меня просто, без затей казалось нелепостью, вот и старались создать вокруг меня ад, оставляя живым до поры до времени. Такое объяснение было бы логичным, если бы не событие в парке психбольницы, когда меня хотели подстрелить вместе с Сёджем.

Вскоре мои мысли стали путаться, и я решил еще раз хорошенько все проанализировать. Итак, узнав от работника больницы (подкуп, липовое удостоверение сотрудника милиции, иная хитрость — словом, не важно как) о моей связи с Анной и ее адрес, убийца пришел к девушке домой и, угрожая пистолетом, заставил сказать все, что она обо мне знала. А что знала Анна? Ну, телефон, это понятно. А что еще? То, что я собирался покинуть город, иначе говоря — бежать. Не здесь ли скрывалась разгадка, почему поставленные мною «сюрпризы» на дверях оказались невостребованными? Для врагов я больше не был Максом Великим и Ужасным, а забывшим все на свете неудачником, решившим бежать, сломленным и запуганным человеком. Зачем было усугублять ситуацию еще одним трупом, если такое ничтожество, как я, больше не представляло опасности? И великодушные подонки решили отпустить меня на все четыре стороны. При условии, что я уеду. Но они должны были еще убедиться в правдивости слов мертвой медсестры. Значит, они где-то рядом и, конечно, наблюдают за моим домом. Если так, то не будем их разочаровывать.

Выпив чаю, я снял растяжки, вызвал по телефону такси и, подхватив сумки с вещами и оружием, вышел на улицу.

— На центральный автовокзал, — сказал я шоферу.

Ровно в десять я уже сидел на своем месте в сине-белом «Икарусе». Поначалу я собирался доехать до конечного пункта, затем поехать на железнодорожный вокзал и поездом вернуться обратно, но меня смущал арсенал, который пришлось бы таскать при себе. Оставить же сумку в камере хранения я не рискнул: если за мной следили, это могло выдать мои настоящие намерения. Бродить по столице со связкой гранат и тремя стволами тоже было опасно, поэтому я сошел на полпути, возле оформленного в национальном стиле придорожного кафе. Сжевав две резиновые сосиски и порцию картофеля фри, я стал ловить попутку обратно до города. Меня подобрала семья из трех человек на старой двадцать четвертой «Волге». Почти всю дорогу супруги громко переругивались, в то время как сидящий рядом со мной их десятилетний отпрыск болтал ногами, всякий раз норовя ударить меня как можно больнее.

Как бы там ни было, но в четвертом часу дня я снова оказался в городе и в тот же день по объявлению втридорога снял домик-времянку в частном секторе. Домик, окруженный яблоневым садом, располагался в стороне от проезжей части, что мне было только на руку. На следующий день, прямо с утра, я решил заняться сменой своего имиджа и отправился в парикмахерскую.

— Сделайте мне что-нибудь веселенькое, — попросил я, указывая на свою голову. — И покрасьте.

— В каком смысле покрасьте? — не поняла женщина-парикмахер.

— В прямом. Сделайте из меня высокого блондина в черном ботинке.

— Я парикмахер, а не сапожник, — возразила женщина, предварительно посмотрев на мою обувь. Либо она никогда не видела фильмов с участием Пьера Ришара, либо у нее напрочь отсутствовало чувство юмора.

— Тогда сделайте из меня просто блондина, — уступил я.

Она принялась за работу, а когда через час я посмотрел в зеркало, то увидел в нем Борю Моисеева. Я вздохнул и снова опустился в кресло.

— Стригите наголо.

— Не понравилось?

— Нет.

— Сами же просили «веселенькое». Я сделала все так, как вы сказали.

— Вы тут ни при чем. Просто я изменил свое решение.

— Так, может, вас снова покрасить в натуральный темный цвет? Сделать, как раньше?

— Делайте так, как вам говорят. И голову потом побрейте.

Парикмахерша многозначительно посмотрела на свою коллегу, покрутила пальцем у виска (думала, что я не вижу), но пожелание мое приняла к исполнению.

— Готово, — наконец объявила она, облив меня туалетной водой с резким запахом.

Я открыл глаза и повернулся к зеркалу: голова пускала солнечные зайчики. Место Бори Моисеева занял Федя Бондарчук. Это было лучше. Вознаградив мастера за труд и терпение, я отправился на рынок. Следовало сменить классические футболки и джинсы. Я купил пару летних брюк, модную рубаху навыпуск, надевающуюся через голову, как те, что носят жители африканского континента, и темные очки. Еще я приобрел приемник, журналы и запасся на четыре дня продуктами. Вернувшись в свою избушку, я стал отращивать щетину на лице. Вернее, щетина росла сама. Я же делал гимнастику, отжимался от пола, растягивал мышцы, слушал музыку, валялся на кровати, листал журналы. Для оружия я устроил тайник на чердаке дома.

В первую ночь на новом месте я увидел сон. Первый за то время, что я себя помнил. Он был яркий и, что существенно, не исчез из памяти после пробуждения, а хорошо запомнился. Мне снилось, будто бы я пробираюсь через высокую, почти до колен, траву. Место, куда лежал мой путь, оставалось за пределами сна, но я твердо знал, что мне кровь из носу необходимо куда-то попасть. И вот я шел, очень часто проваливаясь в скользкую грязную жижу, потому что травяной луг, через который пролегал мой путь, вдруг превратился в болото. Не без труда, но каждый раз мне удавалось выбраться наверх. Почувствовав ногами твердую почву, я продолжал идти, чтобы снова оказаться по шею в грязи. Такой вот странный сон.

Поросшее травой болото снилось мне на протяжении нескольких ночей. Я не удивлялся и не ломал над этим голову, потому что был занят конкретными вещами и слишком уставал под вечер, чтобы еще парить мозги над природой сновидений. Подумав, что мои сны могли быть обычной интроспекцией того, что происходило со мной, я решил, что лучше оставить все это последователям дедушки Фрейда. Разве в реальной жизни я не пробирался к некой туманной цели на ощупь, не зная, где твердь, а где омут?

VI

Отсидевшись несколько дней в ожидании, пока отрастет бородка, и не показывая носа дальше продуктового магазинчика, я наконец приступил к проверке информации о Харлае, руководителе охранной фирмы «Щит 2000», и Цесаренко, который возглавлял кредитный союз «Золотой сокол». Хотя, честно говоря, проверка — это громко сказано. Так, ошивался вокруг мест, где они обычно бывали, наблюдал, делал выводы. Сложность состояла в том, что я не мог слишком уж приближаться к указанным товарищам. Несмотря на мой новый имидж, риск выдать себя был очень велик. Но и того, что я успел заметить, вполне хватало, чтобы сделать определенные выводы. Словом, настало время, когда я стал подумывать, как лучше сделать с ними то, что я собирался сделать и раньше, до того как они пробили мне голову. Однако очень скоро произошло нечто такое, что в очередной раз перечеркнуло все мои планы. Если говорить на языке моего сна, я опять провалился в трясину.

В общем, тот день оказался богат на сюрпризы. Но началось все с моего сна: в одну прекрасную ночь он изменился. Если раньше я был в нем один, теперь ко мне присоединилось еще одно действующие лицо — девушка, стоящая на другом конце болота. Мне хорошо было видно ее лицо: молодое, смелое, привлекательное. Желто-соломенные волосы, яркие, до плеч. Слегка растянутые в улыбке губы в сочетании со строгими серыми глазами совсем не выглядели гротескно — наоборот, дополняли друг друга, придавая портрету законченность. Девушка делала мне знаки, манила к себе. Вероятно, она пыталась показать безопасную дорогу или, может быть, обманывала, чтобы утопить окончательно. До самого пробуждения я нерешительно топтался на месте, не зная, как поступить.

Затем меня разбудил стук в дверь. Просыпаться не хотелось, поэтому я еще с минуту истуканом сидел на кровати, продолжая грезить. Желание узнать, решусь ли я последовать совету желтоволосой особы, усиливалось еще и совершенно реальным предчувствием, что эту девушку я должен хорошо знать.

Постучали еще раз. Нагло и требовательно. Так стучат, когда приходят с ордером на арест. Я вскочил. Девушка, болото, противоположный берег, куда я так стремился попасть, вылетели наконец из головы, уступив место одному-единственному вопросу: «Кто стоит за дверями?»

Обувшись (я всегда спал одетый, позволяя себе только разуться), я снял с предохранителя «ПСМ», но, подумав, что не следует мелочиться, заменил его на лимонку. Крадучись, прошел по узкому, пахнущему сыростью коридорчику.

— Кто там? — громко спросил я, почти крикнул.

— Надя, — послышался скрипучий голос.

— Какая еще Надя?

— Как какая? Хозяйка ваша.

— Надежда Андреевна?

— Я это! Я!

Моей хозяйке (она жила в кирпичном доме по другую сторону сада) было около семидесяти, и называть ее Надей человек моего возраста не мог.

Я дернул предохранительное кольцо. Проволочные усики чуть слышно треснули, разгибаясь. Могло так статься, что за спиной у Надежды Андреевны стояли люди, руки которых сжимали рукоятки пистолетов. Пряча правую руку за спину, я щелкнул замком.

Надя действительно пришла не одна. Ее сопровождала такая же бабулька, как и она сама.

— Извините, что мы тревожим вас в выходной день, — сказала хозяйка.

«Денег что ли хочет, — мелькнуло у меня. — Показалось, что мало затребовала за жилье. Так этот сарай не стоит и половины того, что я ей отвалил».

Я не угадал. Нужны были не деньги, а физическая помощь. В доме напротив умерла женщина, такой же божий одуванчик, как и те, что пришли ко мне. Похороны должны были состояться в одиннадцать часов. Покойная жила совсем одна, и родственников у нее не было. Все, что от меня требовалось, это помочь еще нескольким добровольцам вынести покойницу из дома и погрузить в катафалк.

Меньше всего мне хотелось кого-то хоронить, пусть даже умершую своей смертью старушку, но отказать было неудобно. Пообещав прийти, я закрыл двери и стал вставлять на место кольцо гранаты.

В доме усопшей я появился, когда уже культовый чиновник с жесткой, торчащей, как подрезанный веник, бородкой, перескакивая через строчки, читал молитвы. Он явно торопился, и я подумал, что либо его ждали другие клиенты, либо он понимал, что здесь ему много не обломится.

По окончании обряда я и еще пятеро мужчин вынесли гроб на улицу и погрузили в автобус, выделенный предприятием, на котором старушка работала перед пенсией. Вся процессия состояла из нескольких человек, жителей ближайших домов. Посчитав свою миссию выполненной, я направился домой, но был бесцеремонно задержан мужчиной в спортивном трико.

— Эй, куда? Мы без тебя ее до ямы не дотащим.

«Сделав доброе дело, не кайся», — решил я и полез в автобус. Только на кладбище, когда стали закапывать могилу, я потихоньку отделился от кучки провожающих и, убедившись, что никто на меня не смотрит, пошел к выходу, потому что возвращаться вместе со всеми не хотелось.

Шагая по неширокому проходу, я удивлялся тому, что и после смерти люди часто продолжают выпендриваться друг перед другом убранством могил или пышностью похорон. И это в нищей стране, в то время как в богатых Соединенных Штатах покойники довольствуются одной каменной плитой, оград и тех нет.

Так, посматривая на кресты и прочие гранитно-мраморные атрибуты — некоторые из них могли свободно претендовать на роль произведений искусства, — я вдруг остановил свой взгляд на свежей, заваленной венками могиле. Понадобилось полминуты, чтобы понять, что именно привлекло мое внимание: на вершине холмика был установлен портрет улыбающегося человека с весьма своеобразным лицом. Портрет опирался на временную, обычно используемую до установки памятника табличку с начертанными черной краской печатными буквами: «Шамрай Сергей Михайлович. 01. 03. 1968 — 04. 06. 2005». Слабый ветерок чуть трепал траурные ленточки на венках. На одной такой ленточке желтым по черному было накарябано: «Капитану милиции Шамраю С. М. от коллег по уголовному розыску».

Я подошел ближе, присел на корточки возле холмика и протер глаза, отказываясь верить себе. Не помогло: с матовой застекленной фотографии на меня смотрело лицо Сёджа.

Возможность двойников или просто похожих друг на друга людей исключалась — дата 04. 06. 2005 соответствовала дате гибели Сёджа. Я почувствовал, как моя башка (слово «голова» в данном случае не подходило) стала превращаться в подобие кухонного миксера, который в один миг перемешал всю намеченную мною четкую программу действий в бесформенную массу.

«Вот тебе и субъект отечественного предпринимательства, — думал я. — Вот тебе и бандит в широком значении этого слова. Мой единственный близкий друг и деловой партнер Сёдж оказался сотрудником уголовного розыска! Воспользовался моей болезнью, чтобы втереть мне очки!»

«Но не забывай, — мелькнуло в голове, — будь этот человек даже министром внутренних дел, он заслонил тебя от пули. Уже поэтому не стоит чернить память о нем».

Все это было правильно. И память о Сёдже, точнее Сергее Шамрае, я чернить не собирался. Однако проблема была, и эту проблему следовало решить.

— Будь на месте — сказал я, обращаясь к портрету. — Я сейчас…

Возле центральных ворот кладбища находился небольшой базарчик, на котором торговали всеми необходимыми причиндалами для проводов в иную жизнь. Много было венков, веночков, корзинок с цветами из пластмассы, фольги, материи. Я остановился возле первого же прилавка.

— Вам для кого? — спросила пожилая женщина-продавец.

— То есть? — не понял я.

— Ну, покойник ваш кто? Пожилой, молодой, среднего возраста? Мужчина или женщина? Родственник, друг или знакомый по работе?

— Есть разница?

— А то! — воскликнула женщина, словно я был ненормальным, не разбирающимся в элементарных вещах человеком. — Например, если это пожилая женщина, то покупать надо…

Не дослушав, я пошел вдоль ряда торгующих, пока не набрел на розы. Грустного цвета, цвета переспелой малины, они, на мой взгляд, как нельзя лучше подходили к данной ситуации. Я купил девятнадцать штук и отнес их Сёджу.

— И что все это значит, брат? — спросил я его.

«Думай. Сам понимаешь: теперь с меня взятки гладки», — молча ответили мне с глянцевого портрета застывшие глаза.

Думал я долго. И чем дольше, тем больше вырисовывалось версий-догадок. Самая безобидная заключалась в том, что никто меня не обманывал — Сергей Михайлович Шамрай действительно был моим другом и бизнесменом. А то, что при этом он служил в ментовке, так этот факт не должен был удивлять меня: в наше время еще похлеще бывает. Недаром же сам Сёдж на вопрос, не бандиты ли мы, ответил, что, дескать, сейчас слишком размыты грани, чтобы знать это наверняка. Или, как говаривали когда-то в Одессе, «непонятно, где кончается Беня и где начинается полиция». К тому же вполне могло статься, что я не знал о его двойной жизни. Сёдж мог быть законспирированным агентом и, выдавая себя за моего коммерческого партнера, копал под кого-то, например, под того же Харлая или Цесаренко. Хуже всего, если все то, что мне сообщил Сёдж во время нашей единственной встречи, было неправдой от начала и до конца. В последнюю версию душа просто отказывалась верить — фальшивость Сёджа автоматически тянула за собой фальшивость документов, квартиры, «мустанга» с содержимым багажника и старичка с мусорным ведром. Неужели все это было подстроено? А смерть Сёджа? Она-то была настоящей! А его попытка защитить меня от пуль?

Я опять вспомнил про визитку. Не зря у меня тогда появилось ощущение, что в ней что-то не так. Если я ото всех скрываюсь, если я «шифруюсь», то на кой она мне понадобилась? Разве что вызвать огонь на себя, например, «потерять» визитку в нужном месте, чтобы ко мне домой пришли враги, где их бы уже ждал большой сюрприз?.. Не знаю.

Подстегиваемый желанием разобраться, я нетерпеливо постукивал по поручню в салоне городского автобуса. Добравшись до улицы 700-летия, я купил в канцтоварах возле остановки простой карандаш и сильную лупу. После этого нашел знакомый дом и поднялся к квартире. На всякий случай позвонил и, подождав две минуты, открыл дверь своим ключом, который сохранил.

Квартира была в том же состоянии, в каком я оставил ее в утро своего мнимого бегства из города. Разве что слой пыли на мебели стал еще толще. Я зашел в кухню. Там, в дверце холодильника, стояла заполненная на треть коричневой жидкостью бутылка с английскими буквами на этикетке «J&B». Ранее я к ней не прикасался — пару раз мне хотелось выпить, но я благоразумно воздерживался, помня советы врачей о том, что спиртное в моем состоянии вещь весьма нежелательная. Поймав бутылку за самый конец горлышка, я поставил ее на середину стола, осторожно открутил пробку, понюхал. Запах соответствовал этикетке. Расстелив на столе газету, я ножом расколол карандаш и вытащил сердцевину. Лезвием принялся растирать над газетой грифель до тех пор, пока не образовалась черная графитовая кучка. Перед тем как приступить к главному этапу, я взял чайную чашку и с кончика ножа посыпал фарфоровую поверхность в том месте, где прикасался мой большой палец. Сдул порошок в раковину. На чашке остались хорошо заметные даже без лупы, причудливо изогнутые полоски, узор которых совпадал с узором на подушечке пальца. «Работает», — решил я.

Туже самую процедуру я повторил с округлыми боками бутылки, за исключением того, что, кладя ее набок и поворачивая, я действовал еще осторожнее, касаясь только горлышка и дна. Обработав часть поверхности графитом, я рассматривал бутылочное стекло в лупу, потом поворачивал бутылку и снова сыпал, пока стеклянный круг не замкнулся. Отпечатков пальцев на стекле не было. Вообще не было. Никаких. А ведь должны были быть! По меньшей мере двух человек — меня и продавца в ликероводочном отделе. Ни один нормальный человек не будет, выпив треть «скотча» в своем собственном доме, стирать с пузыря отпечатки, прежде чем засунуть его в холодильник. Значит, бутылку в квартиру принес кто-то другой, что и требовалось доказать.

Я еще раз осмотрелся, глядя на окружающие меня предметы по-новому. Все, до самых мелочей, было сделано так, чтобы ни у кого не осталось сомнения, что это жилье одинокого, холостого мужчины без особых претензий. Мужчины, единственное желание которого заключалось в том, чтобы быть как можно больше незаметным для посторонних, который сидит на чемоданах и готов в любую минуту сняться с места и поехать дальше. Причем сами «дизайнеры» оказались людьми очень скромными, потому что, закончив с оформлением интерьера, постарались удалить все следы своего тут пребывания.

Я скомкал выпачканную в графитовом порошке газету, кинул ее в раковину и поджег. Достал паспорт, но, сколько ни смотрел, не обнаружил ничего, что выдавало бы подделку. Типографской краской не пахло, края были потертые, внешний вид вполне соответствовал дате выдачи. Либо работали мастера высшего класса, либо паспорт, как и водительские права, в самом деле принадлежали некоему Максиму Красилову. Умельцам по ксивам оставалось только переклеить фотографию. А самого Красилова, может быть, и на свете давно уже нет.

Кухня наполнилась едким дымом горелой бумаги. Я растворил настежь обе половины окна, выходившего на высокую иву, под которой некогда стоял «мустанг». Вспомнил пожилого человека, выносившего мусор, и поежился, чувствуя, как на меня медленно накатывает ужас. Похоже, я был на грани срыва. Не от того, конечно, я готов был запаниковать, что старикашка оказался подставным лицом, — у ведущих серьезную игру серьезных людей на подхвате могут быть не только пенсионеры, но и свои, подставные, водопроводчики, страховые агенты и налоговые инспекторы. Ужасным был сам факт появления старичка у меня на пути в тот самый момент, когда я зашел в подъезд дома. Значит, меня здесь ждали. Ждали и контролировали каждый мой шаг. Как в телешоу «За стеклом».

Как я ни старался взять себя в руки, желание убежать куда глаза глядят все еще было сильным. Ухватив злополучную бутылку «J&B» за горлышко, я залпом, не чувствуя вкуса, сделал три больших глотка. Вставило почти сразу, в глазах появилась легкая туманная дымка, и мандраж постепенно сошел на нет. Дыхание стало тише, а возникшие проблемы уменьшились, как говорят банкиры, на целых десять пунктов. Я даже подумал, а не паранойя ли это? Как следствие недавней травмы? В конце концов, стопроцентной уверенности в том, что при помощи карандашного грифеля можно выявить отпечатки человеческих пальцев на бутылочном стекле у меня не было.

Я отхлебнул еще, потом вышел на площадку и позвонил в квартиру слева. Двери открыл мужчина с опухшим лицом. От него несло чесноком и портвейном.

— Привет, я ваш сосед. Недавно поселился, — представился я.

Мужчина разочарованно посмотрел на мои пустые руки.

— Ну и что? Познакомиться хочешь? Так кто ж всухую знакомится?

— Так это я запросто. Только вечером. А сейчас дела у меня.

— Ну тогда и делай свои дела, а вечером подходи. — Мужчина сделал вид, что хочет закрыть дверь.

— Эй, вопрос есть. Кто хозяин этой квартиры? — Я показал на «свою» дверь.

Мужчина удивленно похлопал ресницами, но, поскольку я тоже молчал, все же разродился встречным вопросом:

— Не понял, какой хозяин? Ты же здесь живешь… Сам сказал.

— Сам-то сам, только квартиру эту я снял.

— Снял и не знаешь у кого?

— Так ведь через агентство. И договор с ними заключал. Вот за коммунальные расходы, за газ и воду хочу заплатить, а где книжки лежат, не знаю.

— Ну и не плати тогда. Я сам пять лет не плачу. Теперь, я слышал, весь долг за счет замороженных вкладов погасить можно будет. А те, кто платил, локти себе кусают.

— У меня другой случай. У меня договор.

— Ну, как знаешь.

— И все-таки насчет хозяев. Кто они?

— Пес их знает, хозяев этих. Раньше тут семья жила. Так они еще лет десять назад квартиру кому-то продали. Кому именно, я не знаю. Время от времени тут появляются разные люди. Кто месяц поживет, кто дольше. Но чтобы постоянно кто жил, таких нет. Иногда месяцами никто не появляется. А может, это твое агентство и есть хозяин? Знаешь что, ты в ЖЭК сходи. Они же должны знать. Кстати, у тебя в карманах пятерика лишнего не завалялось? За совет. Первого числа сразу отдам.

Вместе с деньгами я дал соседу достаточно точное описание пожилого типа с мусорным пакетом, но тот лишь покачал головой, сказав, что никого похожего нет не только в подъезде, но и во всем доме.

— Если вечером еще лишняя пятерка отыщется, заходи в гости, не стесняйся, — крикнул на прощание сосед, прежде чем скрыться за дверью.

Я махнул ему рукой, вернулся в квартиру и стал выстраивать цепочку, которая привела меня в этот дом. Цепочка образовалась быстро, но конец ее привел отнюдь не к Сёджу, а к Анне Юговой, с чьей подачи я и узнал «мой» адрес. Именно эта мартышка вручила мне «найденные» ею ключ и визитную карточку. Потом выдвинула идею, что данные на карточке принадлежат мне. А чтобы, не дай бог, не возникло подозрений, меня не стали тыкать носом в «очевидное». Для правдоподобности даже циферку на телефонном номере и имя с фамилией стерли, вроде как водой размыло.

Я вспомнил Анну и ее первоначальное равнодушие ко мне, когда скуки ради пытался с ней заигрывать. Но потом ее словно подменили. Такая приветливая стала, хоть к ране прикладывай. Гулять выводила под ручку, коллег не смущаясь. Значит, ее просто купили, сделав в этой игре пешкой. Она должна была постараться убедить меня прийти в эту квартиру. А потом пешкой пожертвовали. Было ли это задумано изначально, чтобы замести следы, или же она слишком многого захотела? Теперь это было не важно. Важно было другое — какую миссию уготовили мне согласно сценарию? Убийство Харлая и Цесаренко? Допустим, но зачем такие сложности? Куда проще обратиться к профессионалам этого дела. Ведь были же у них люди, которым человека убить, что высморкаться. Взять, к примеру, смерть той же Анны.

Не вписывалось в концепцию и покушение в больничном парке, закончившееся смертью Сёджа. Досадная накладка? Недоразумение? Не зря одним из последних слов Сёджа было слово «западло», что в переводе с блатного языка на литературный означает грубое нарушение обычаев или правил. Может, по сценарию Сёдж не должен был умирать? И кто-то дерзко нарушил договоренность? Вопросов у меня было множество, чего не скажешь об ответах.

Кем же я был в этой игре, правил которой не знал, а о целях только догадывался? Пусть не пешкой, а конем, ладьей — все равно было малоутешительно. Ведь даже ферзей по окончании игры снимают с доски и бросают в ящик. Существовали ли способы выйти из этой игры до того, как, отхватив куш, выигравшая сторона начнет снимать с доски уцелевшие фигуры? Не участвовать в ней? Бросить ее, убежать, уехать? Но ведь я и собирался уехать. Вот и билет в кассе предварительной продажи купил. Но, увидев мертвую Анну, изменил решение.

За несколько часов до этого я встретился с ней на Театральной площади. Под часами. Мы гуляли по парку. Обедали в кафе. Все было размеренно и без суеты. И вдруг, посмотрев на часы, Анна заторопилась. Умчалась, не дождавшись десерта. Кого-то она там собиралась встретить. Но ведь сначала-то не спешила? Спешить она стала только после того, когда узнала о моих планах! Вот он, ответ: Анна, в чью задачу входило присматривать за мной, узнав о моем намерении выйти из игры, должна была срочно поставить в известность своих работодателей. Нужно было помешать моему отъезду, да так, чтобы я ничего не заподозрил. Для этого и пожертвовали девушкой. Бедняжка не ожидала, что станет тем самым аргументом, который заставит меня включиться в игру, чтобы наказать ублюдков. Жестокий расчет оказался правильным. Те, кто все это организовали, не только контролировали мои действия, но и знали, чего от меня можно ожидать в тех или иных условиях. Проще говоря, они эти условия и создавали.

Прежде чем покинуть квартиру, я хорошенько проверил кухню. Результаты поисков утешали — видеокамер я не нашел, а значит, можно было надеяться, что про мои дактилоскопические изыскания никто не узнает. Необходимо было делать вид, будто я продолжаю пребывать в полном неведении и следую установленным правилам игры.

Спускаясь по лестнице, я чувствовал себя препакостно, но это была уже не паника. Во всяком случае, пока были живы Харлай и Цесаренко, мне ничего не угрожало. Еще я подумал, что ничего плохого не случится, если я заберу с автостоянки оформленный на имя Макса Красилова «мустанг». Погибать, так красиво.

Толкая тяжелую дверь подъезда, я обратил внимание на приклеенную листовку с изображением распятия. Церковь Воскресшего Христа призывала желающих на воскресную проповедь. Я вспомнил «богоматерь» из психиатрической больницы и ее слова: «Вам нельзя больше оставаться здесь… Бегите… Бегите изо всех сил… Подальше отсюда… Будьте готовы к самому худшему и никому не верьте. Что бы вам ни говорили, не верьте! Ни единому слову!» Открытие было настолько поразительным, что я замер на месте: наркоманка с изможденным желтым лицом знала, что ожидало меня в недалеком будущем. Ее слова оказались пророческими.

VII

Минут сорок я просто катался по городу. Проверял ходовые качества машины, свои навыки вождения и наличие «хвоста». Слежки не заметил, а если она и была, то ее вели на очень высоком профессиональном уровне. «Чему быть, того не миновать», — решил я и повернул в сторону психиатрической больницы.

Обойдя стороной отделение неврологии, я направился туда, где лежали спокойные помешанные, надеясь отыскать подходящего человека, у которого можно будет навести справки относительно «богоматери». Мне повезло: один из сопровождавших девушку в тот памятный день санитаров, крепко сложенный, рослый детина с большим родимым пятном на левой половине лица, как раз перекуривал возле входа в корпус. Я не особо переживал, что санитар узнает меня. Мы виделись мельком, да и внешность теперь у меня была несколько иная, чем раньше.

— Привет, эскулап, — сказал я, остановившись напротив.

Выпустив дым дешевой «Оптимы», он сплюнул себе под ноги, и тут только я заметил, насколько тупой у него взгляд. Зря я, желая польстить, назвал его эскулапом. Вряд ли ему было известно, что означает это слово. Еще подумает, что я оскорбляю его каким-то особо изощренным способом. Необходимо было срочно исправлять допущенную ошибку.

— Антон Шевчук. Независимый журналист, — представился я. — А вы здесь работаете?

Он кивнул, и я понял, что контакт установлен. Правда, у меня оставались сомнения, а не немой ли он.

— Я пишу на разные интересные темы, ну там про НЛО, про барабашек, про тайны египетских пирамид. А сейчас готовлю очерк об отклонениях человеческой психики. Мы можем поговорить?

— Хочешь взять у меня интервью? — встрепенулся санитар, и я мысленно поздравил себя с удачей: этот человек умел разговаривать.

— Ну, не совсем интервью. Тебя, кстати, как звать-то? — спросил я, решив тоже перейти на «ты».

— Олег.

— Понимаешь, Олег, это будет не то чтобы интервью. Скажем, меня интересуют некоторые твои подопечные, те, у которых отклонения особенно яркие и могли бы представлять интерес для читателей.

На губах санитара появилась лукавая улыбка, и я подумал, что он не настолько туп, как мне поначалу показалось.

— Если ты журналист, тебе должно быть известно такое понятие, как медицинская этика, — произнес он.

— Еще бы. — Я с готовностью кивнул. — Я знаю, что человек, нарушающий нормы этики, наносит себе душевную травму. Поэтому давай так: ты мне даешь информацию, а я со своей стороны компенсирую тебе моральный ущерб. Идет?

— И какая это будет компенсация?

— Денежная. Хорошая. Но имей в виду, обычные придурки меня не интересуют. Моим читателям нужно нечто яркое и необычное.

В том, что я остановил свой выбор на санитаре, а не попытался найти контакт с кем-нибудь из врачей, не было ничего удивительного. Из общения с покойной медсестрой, да и из собственного, пусть небольшого, опыта я знал, что самой влиятельной кастой в дурке являются как раз не врачи, а младший медицинский персонал. Именно санитары делают погоду в отделениях, где лежат сумасшедшие, так как являются своего рода посредниками между больными и врачами. Ни один псих, даже самый безмозглый, никогда не будет с ними ссориться.

— У нас есть женщина, которая думает, что она Дева Мария. Подойдет? — спросил санитар, подтверждая правильность хода моих мыслей.

— Дева Мария? — Я сделал вид, что раздумываю. — Ну ладно, Дева так Дева. Раз уж ничего лучше в вашей богадельне не нашлось.

— И что тебя конкретно интересует?

— А все.

Я сказал правду, ибо понятия не имел, что именно мне нужно знать о «богоматери». Я просто чувствовал, что она как-то связана с тем, что произошло со мной. Поэтому меня интересовало все.

— Все! Ишь ты! Может, тебе еще историю болезни притарабанить?

— Ну, если это не очень сложно, то давай историю, — согласился я, не замечая иронии.

— Это сложно… — Санитар снова улыбнулся, потом подумал и добавил: — Но возможно.

Мы условились встретиться на следующий день, когда у него закончится смена, в кафе-баре «Каштан», расположенном недалеко от больницы. За устную информацию я пообещал заплатить ему, а если он сделает ксерокопию истории болезни, то это обойдется мне еще во столько же.

— И отдельно вернешь то, что я потрачу на ксерокс, — добавил он, прощаясь. — Двадцать пять копеек за лист.

— Ага. Квитанцию только приложить не забудь.

Я спускался по аллее к главным воротам, гадая, смогу ли извлечь хоть какую-то пользу из завтрашней встречи и не будет ли это напрасной тратой денег. Столь важный для меня вопрос я так и не успел прояснить, потому что именно в этот момент, когда я спрашивал себя, что, например, можно узнать из истории болезни сумасшедшей, в воротах показались два человека. Увидев их, я поспешил свернуть в сторону.

Спрятавшись за толстой липой, я ждал приближения парочки, парня и девушки, а когда они поравнялись со мной, понял, что зрение меня не подвело — девушка была удивительно похожа на ту, которую я видел во сне.

Они прошли мимо. Я вышел из укрытия и проводил их взглядом. Нет, я не мог ошибиться: те же желтые волосы, те же четкие, запоминающиеся черты лица. На девушке была белая, облегающая бедра юбка чуть выше колен, белый топ и, несмотря на жару, грубая светло-голубая джинсовая куртка. Я двинулся следом, стараясь сохранять дистанцию, и понял, что явление Принцессы Грёзы, как я сразу мысленно окрестил девушку, было не единственной странностью. Вторая странность заключалась в том, что она и ее спутник, тучный блондинистый парень, шли туда, где только что побывал я сам. Долго маячить перед больничными корпусами не хотелось, поэтому, когда за ними закрылись двери спокойного отделения, я сменил тактику, отправившись дожидаться их возвращения за пределами лечебного заведении, в салоне «мустанга».

Ждать пришлось очень долго. Я даже решил, что они покинули больницу другим путем, и уже ругал себя за глупость, как вдруг они появились. Принцесса Грёза выглядела грустной и уставшей. Сопровождающий ее толстяк нес пухлую кожаную папку и с серьезным видом что-то втолковывал девушке, свободной рукой слегка прикасаясь к ее локтю. В этом его жесте я сразу же усмотрел признак того, что он неровно дышит к моей Принцессе, и только за это сразу же невзлюбил его, хотя и понимал, что с моей стороны это полная дурость. Нельзя ревновать человека только потому, что он напоминает увиденный во сне образ. Тем более что в реальности добрая фея вполне могла оказаться ведьмой.

Парочка уселась в трехдверный «гольф». Парень запустил двигатель, и автомобиль плавно тронулся. Выждав несколько секунд, я последовал за ними. Мы миновали колхозный рынок, проехали вдоль набережной и свернули на памятный старогородский мост. Затем поднялись на гору и некоторое время двигались по длинной прямой улице.

«Гольф» затормозил возле небольшого двухэтажного особнячка. Я сбавил обороты, проехал мимо и остановился через сто пятьдесят метров, рядом с обшарпанным магазином, который я, ориентируясь на вывеску, принял за первый на постсоветском пространстве секс-шоп. Как оказалось, это был всего-навсего старый мебельный магазин, в котором на вывеске «МЕБЛI»[5] отсутствовала первая буква.

Парень тем временем галантно подал спутнице руку, помогая ей выйти из машины. Они перебросились еще парой слов, и Принцесса, открыв калитку, скрылась из виду. Толстяк с унылым видом закурил сигарету, постоял немного, потом плюхнулся в свою лайбу, развернулся и был таков. Я за ним не поехал. Его спутница интересовала меня куда больше.

Решив ждать, я запасся терпением, но оно мне не понадобилось — очень скоро Принцесса опять вышла на улицу. Теперь на ней было потрясающее, обтягивающее фигуру платье. Рядом с ней остановилось такси и повезло ее в ту же сторону, куда совсем недавно поехал «гольф». Из того, что я увидел, следовало как минимум два вывода: во-первых, двухэтажный особняк был для моей Принцессы домом, а во-вторых, по неведомым мне причинам она морочила голову своему тучному спутнику и не очень-то хотела, чтобы он знал о ее дальнейших передвижениях.

Такси привезло пассажирку в один из спальных микрорайонов. Через тонированное стекло «мустанга» я смотрел, как девушка долго о чем-то говорила с сидевшими на скамейке возле высотного дома старушками, а потом исчезла в одном из подъездов.

Спустившись, она снова поговорила с какой-то женщиной и, прежде чем удалиться, внимательно посмотрела в мою сторону. Опасаясь, что меня рассекретят, я больше не стал преследовать Принцессу, но поздним вечером снова был возле ее дома.

В окнах на первом этаже горел свет. Когда я приблизился вплотную к забору, бродившая во дворе цепная собака громко меня облаяла. Тогда я сказал песику «до свидания» и отправился домой.

Кафе «Каштан», в котором санитар Олег забил мне стрелку, оказалось обычным пивным шатром с рекламой «Рогань», главное преимущество которого, в отличие от других подобных заведений, заключалось в наличии туалета типа сортир, что существенно убыстряло круговорот жидкости в природе.

Работница заведения протирала бокалы, не сводя взгляда с экрана небольшого телевизора, стоявшего на стойке.

— Темного, светлого? — спросила она, не оборачиваясь.

— Бутылку минеральной воды.

— Может, пепельницу?

— Спасибо, не надо.

Посмотрев на меня, как на раненного в голову (так на самом деле и было), женщина отправилась выполнять заказ. Часы показывали одиннадцать. Других посетителей, кроме меня, не было — начинать пить было еще рано, похмеляться — поздно.

Цедя минералку, я тоже смотрел на экран телика. Шел штатовский сериал, в котором главная героиня, секретный агент непонятно какой службы, в черных кожаных штанах, лихо расправлялась с представителями криминального мира, укладывая их одного за другим целыми штабелями.

Олег, опоздав на добрых полчаса, пришел не один.

— Леха, — представил он спутника и, заметив мой удивленный взгляд, поторопился пояснить: — Он тоже в деле.

— Ты принес то, что обещал?

— Я-то принес. — Санитар выложил на стол полиэтиленовый пакет. — Где деньги?

Мне стало смешно. Эти типы явно не наигрались в детстве и теперь, должно быть, воображали себя пихающими дурь наркобаронами. Надув от важности щеки, я показал им деньги, да так, словно это был набитый баксами кейс, а не восемь смятых пятидесяток. Леха протянул к ним руку, но я быстро спрятал их в карман.

— Покажи бумаги.

Вместо бумаг он достал сигарету и похлопал по карманам в поисках спичек. Спичек не было.

— Огня нет?

— Нет. Бумаги давай.

Олег нехотя протянул мне пакет.

С первого же листа я понял, что это совсем другая история болезни. Достаточно было взглянуть на дату рождения больной — 1954 год. «Богоматерь» была моложе лет на тридцать.

— Вот что, парень, — жестко сказал я, — не знаю, в каком архиве или мусорном ящике ты нашел эти сокровища, но это не то, что мне нужно.

— Может, хватить морозиться? Какая тебе разница — то или не то? Ты чего хотел-то? Психичку интересную? Так вот тебе интересная — думает, что она первая женщина-космонавт, Валентина Терешкова. Тебе не по фигу, про кого писать?

— Кому нужна сейчас твоя Терешкова? Да половина моих читателей и не знает, кто она такая. Другое дело — «богоматерь». Это во все времена актуально. Мне нужна «богоматерь».

— Ну не смог я достать ее историю болезни, не смог.

— Вот и ходи голодным, раз не смог.

Я поднялся, чем вызвал возмущенный протест у обоих. А Леха даже сделал попытку схватить меня за руку.

— Эй, ты куда, чувак! Погоди, перетрем.

— После.

Но им хотелось не после, а сразу, и только приход официантки, принесшей моим собеседникам две кружки с пивом, приостановил ссору.

— Мне в туалет надо сходить, — пояснил я. — Я вернусь. Договоримся.

— Надо, так иди, — неожиданно миролюбиво согласился санитар, и я понял, что эти два динозавра всерьез собрались выставить меня на деньги.

По их мнению, я сам совал голову в петлю — людей не было, а туалет — как раз то место, где им никто не мог помешать, даже работница забегаловки. Оглянувшись возле дверей сортира, я увидел, что ребятки уже следуют за мной.

Леха вошел первым. Уверенный в своем физическом превосходстве, он и не помышлял об элементарных правилах осторожности, а когда понял (понял ли?), что нужно бы поберечься, было уже поздно. Короткая автомобильная монтировка, которую я на всякий случай прихватил с собой и держал в рукаве, сочно хряпнула его прямо по переносице. Потеряв сознание, парень свалился на грязный пол, угодив лицом в желтую лужицу переработанного человеческим организмом пива. Его товарищ, уже осознав, что происходит нечто внепланово-нехорошее, застыл в дверном проеме, но включить реверс не успел, так как я схватил его за ворот и втащил внутрь. Острый конец монтировки уперся ему под подбородок. Вообще-то, для пущей острастки приставлять орудие надо было ниже пояса — именно так делала героиня в кожаных штанах из вышеупомянутого сериала с одним из своих врагов (вместо монтировки у нее, правда, был пистолет). Но обезьянничать мне не хотелось. В этом прижатии оружия к ширинке мне виделось что-то чисто женско-шовинистическое. Хорошо, приставив пистолет, угрожать отстрелить яйца, когда у тебя самой их нет.

— Поговорим, Олежек?

— Да, — с дрожью в голосе ответил санитар. Попробовал бы он сказать «нет».

— На кого работаешь?

Вопрос слишком уж киношный. Но что сказано, то сказано.

— Ни на кого, — пролепетал Олег. — То есть… я в больнице работаю.

— Министерство здравоохранения, как твой работодатель, меня не интересует. Кто велел тебе напасть на меня?

— Никто. Мы с Лехой решили, что ты «ботаник», и хотели тебя кинуть. Ты извини нас, мы не думали…

— Конечно, извиню. Леху я уже извинил и тебя сейчас извиню. Особенно если врать будешь.

— Не вру я. Зуб даю, не вру! Просто добыть историю той женщины, ну «богоматери», не получилось, а отказываться от бабок, которые ты пообещал, глупо.

— Почему не получилось?

— Во-первых, ее не оказалось на месте.

— «Богоматери»?

— Истории.

— А во-вторых?

Олег ответил не сразу, мне даже пришлось слегка надавить ему на подбородок.

— Испугался. Понимаешь, когда я тебе сдуру пообещал принести историю болезни, я и в самом деле думал, что принесу, а потом прикинул, что к чему, и решил, а не пошел бы ты… Опасно это.

— Значит, ты у нас задним умом крепок? — Я усмехнулся. Санитар промолчал. — Чего боялся-то? Врачи застукают?

— Врачи ни при чем. С ними бы я договорился. Дело в том, что у этой «богоматери» очень уж родственники непростые.

— Ясно, что непростые. Какие еще могут быть у Богоматери родственники?

— Шутишь, а я серьезно говорю. Когда нашу «богоматерь» иногда забирают домой, за ней такие быки на джипе приезжают, что сразу видно: свяжешься — труба. Вдруг им не понравится то, что ты в своем очерке напишешь, и они узнают, кто тебе информацию слил? Я даже в страшном сне не могу представить, что со мной могут сделать.

— Как зовут пациентку?

Санитар помялся, но все-таки прохрипел:

— Людмила Хахалина.

— А что, Хахалин — имя в городе известное?

— Не знаю. Никогда о таком не слышал. Но все равно лучше тебе с этой барышней не связываться.

— Все сказал?

— Все.

— Мало. Ну да ладно… Ничего не поделаешь… Придется сделать у тебя в черепе дырку. Как потом напишут в заключении эксперты, от удара тупым твердым предметом…

— Стой! Я вспомнил. Вчера к ней приходили… Двое. Мужик с бабой.

— Кто именно?

— Не знаю. Карлович, это наш завотделением, сказал, что врачи из столицы. Только не похожи они на врачей. Да и молодые еще. Ладно, если бы студенты. А то врачи. Побыли у нее в палате минут десять и вышли. Потом еще у Карловича долго сидели. Я думаю, что они оба из милиции. Девка, может, и нет, а у того, что с ней был, на лбу написано, что он мент. Может, Карлович как раз и брал историю болезни, чтобы им показать?

На полу заерзал, приходя в себя, Леха. Ухватившись рукой за писсуар, он не без труда принял сидячее положение, повертел по сторонам залитой кровью физиономией.

— А что здесь произошло? — выдавил он из себя.

Кажется, моего полку прибыло. Леха тоже относился к тому типу людей, которые имеют привычку забывать некоторые события, когда их бьют по голове тяжелыми предметами.

— У тебя был солнечный удар, — пояснил я и, повернувшись к Олегу, спросил: — Как выглядели эти двое?

— Он полный, крупный. Волосы светлые. Она тоже светлая. Рост ниже среднего. Губы красивые такие… рабочие.

Последнее слово, сказанное в адрес Принцессы, мне не понравилось. Я отнял от горла парня монтировку, быстро переложил ее из правой руки в левую и кулаком правой двинул пошляку в подбородок. Он потерял равновесие и упал на продолжавшего сидеть на полу Леху. Пакет с ксерокопией истории «первой женщины-космонавта» выпал у него из рук. Я поднял его.

— Это я заберу с собой, — сказал я санитару, который от обиды и негодования дико вращал глазами. — И запомни, если хоть кто-то узнает о нашем с тобой разговоре, я покажу это твоему начальнику и тебя вышвырнут с работы. А когда ты окажешься на улице, я снова найду тебя и оторву тебе все, что можно будет оторвать.

Предупреждение было совсем не лишним. Я не хотел, чтобы из чувства мести санитар рассказал обо мне близким Хахалиной.

Я вышел наружу и направился к машине, на ходу думая о том, что дело, в которое меня втянули, запутывается еще больше. Принцесса Грёза, несколько раз приснившаяся мне, оказалась реальной. И эту реальную Принцессу, похоже, интересовало то же самое, что и меня — сумасшедшая Людмила Хахалина, у которой, судя по всему, была солидная крыша. Санитар Олег предположил, что это ее родственники. С другой стороны, может, она и впрямь славится тем, что обладает даром предсказывать события, и за ней приезжают, чтобы проконсультироваться. В этом не было ничего странного. Сочетание сурового, почти звериного прагматизма с суеверием вполне характерны для современной деловой, читай криминальной, элиты. И не только для современной. Говорят, что даже у атеиста Леонида Брежнева был подаренный далай-ламой живой талисман — кот, который якобы спасал его от несчастных случаев.

VIII

Почти каждый день я бывал «на работе». Таким термином я обозначал свои регулярные бдения возле штаб-квартир и других мест пребывания Харлая и Цесаренко. Но если раньше я был склонен обвинять их в гибели моих близких и интересовался ими только в качестве потенциальных мишеней, то теперь мой интерес лежал в несколько иной плоскости. Этим двоим, и мне вместе с ними, угрожала опасность. Поэтому нужно было понять, смогут ли они стать для меня пусть временными, но союзниками — в случае, если я войду с ними в контакт и открою некоторые карты.

Вообще, пожелай я и вправду завалить любого из них, проблемы бы не возникло. Вернее, возникла бы, но только на стадии, когда надо было уносить ноги. Что же до их защищенности, то она была исключительно символической, разве только от случайных хулиганов или грабителей. Но не от пуль стрелка.

Борис Харлай, начальник охранной фирмы «Щит 2000», был ярким подтверждением пословицы про не имеющего сапог сапожника. То есть охраной он не пользовался. Видимо, считал, что и сам справится. Выглядел он и вправду внушительно. Машиной управлял сам. Только в тех случаях, когда предполагалась большая пьянка, брал водителя. Цесаренко, тот, наоборот, передвигался в сопровождениц двух широкоплечих типчиков, но я очень сомневался, что от них будет большая польза, случись что-то серьезное. Слишком уж много ошибок я насчитал в их действиях.

Слежка за мной все-таки велась. Правда, довольно своеобразно. Ее я замечал только тогда, когда оказывался поблизости от Харлая и Цесаренко. Уже на следующий день, после того как я начал пользоваться колесами, мне удалось установить, что наблюдение велось на трех автомобилях: красном «КIА», желтом грузо-пассажирском микроавтобусе «фольксваген» и малиновом двухсотом «мерседесе», которые последовательно сменяли друг друга и исчезали, как только я брал курс домой. Во всех других случаях слежки я не видел. Складывалось впечатление, что наблюдатели специально старались не слишком меня напрягать и действовали очень осторожно, чтобы я, не дай бог, не заметил подвоха. Уверенности, что они до сих пор не определили мое местожительство, у меня не было, хотя я и вел себя очень осмотрительно, а «мустанг» решил оставлять на стоянке, расположенной далеко от моего дома.

На следующий день после разборок с санитаром Лехой я решил еще раз побывать возле дома Принцессы и посмотреть на нее, когда она вечером будет возвращаться домой. Было нечто такое, что тянуло меня к ней, хотя выразить это словами или на худой конец оформить мысленно я бы не рискнул. Просто я чувствовал, что неспроста она приходила ко мне во сне. Этому ощущению, если отбросить мистические соображения, было только одно объяснение: я знал ее раньше, до того как потерял память.

В тот вечер мне не повезло — Принцесса не появилась ни в шесть часов вечера, ни в семь, ни в половине десятого. В десять я решил сдаться. Может, в тот день она вообще никуда не ходила и весь день просидела дома. «Глупо все это, — подумал я. — Лучше будет, если завтра я вернусь сюда с самого утра. По крайней мере, так у меня будет больше шансов узнать, чем она занимается. Девушка отправится на работу, а я пойду за ней. Сейчас же пора домой».

Маршрутки в этом районе в поздний час ходили редко, и я решил пройтись в самый конец улицы, где вероятность поймать какой-нибудь транспорт была больше. Не успел я сделать несколько шагов, как был остановлен сердитым окриком:

— Стой!

Окрик исходил из сине-серого «уазика» с надписью «ДПС» на борту. Обе боковые двери были открыты, менты сидели внутри. Объяснений по поводу своего «стой» они, похоже, давать не собирались, и я решил отправиться дальше, но тут опять прозвучало грозное:

— Стоять, сказано!

Не обращая внимания, я шел дальше. «Уазик» затарахтел двигателем, развернулся, догнал меня, преградив дорогу. Из дверей высунулась самодовольная круглая морда мента. Всего их в машине было трое.

— Кажется, был приказ стоять!

— Кажется, мы с вами на брудершафт не пили.

— Инспектор патрульной службы старший лейтенант Онуфрийчук, — криво улыбнувшись, все-таки представился он. — Документы предъявите, пожалуйста.

— А в чем, собственно, дело?

— Ни в чем, просто проверка документов.

— Я что-нибудь натворил?

— Разберемся. Куда вы идете?

— Просто гуляю. А что, это запрещено?

— Умный, да? Вы в курсе, что мы можем задержать вас до выяснения?

Я был в курсе. Как и в курсе того, что, когда мент злой, с ним лучше не связываться. Поэтому я протянул ему паспорт.

— Вот так бы сразу, Красилов Максим Владимирович, — усмехнулся Онуфрийчук, довольный моим моральным поражением. — А то больно грамотные… замечания делать. Только куда ваша грамотность девается, когда с вами что-то случается и вы к нам бежите: «Милиция, помогите».

Инспектор закрыл паспорт и протянул мне:

— Можете идти. Желательно домой. Время позднее, хулиганья на улицах полно.

— Постой, — с заднего сиденья вдруг подал голос его напарник. — Как ты сказал, Красилов Максим? Так на него же ориентировка есть!

Я и опомниться не успел, как из машины на меня уставился автоматный ствол.

— А ну, стоять на месте! Руки на капот, живо!

Пока Онуфрийчук держал меня на прицеле, его напарники, тяжело сопя, как два бурундука в брачный период, обшарили мои карманы и надели на запястья наручники.

— Значит, Красилов Максим Владимирович? — переспросил старший лейтенант.

— Ну.

— Семидесятого года рождения?

— Да. Что, неясно написано? Может, все-таки объясните, что за цирк здесь происходит? — потребовал я.

— Цирк в том, что Максим Красилов давным-давно сыграл в ящик, — охотно пояснил старший лейтенант и приказал: — Петров, сажай этого клоуна в машину!

Меня затолкали в «уазик».

— Куда его? — спросил водитель. — В КПЗ на Чекистов, 72?

— Сейчас выясним.

Онуфрийчук связался по рации с дежурным.

— Задержан человек с паспортом Красилова Максима Владимировича… Что? Нет, не на машине… На ногах, на чем… Ну как, шел по улице, мы остановили, попросили предъявить паспорт. Посмотрели — все, как в ориентировке. Только без автомобиля. Так мне что, его отпустить, если он пешком? Ладно, понял… Все. Отбой. — Старлей посмотрел на часы. Поморщился. Стал рассуждать вслух, ни к кому конкретно не обращаясь: — Смена скоро кончается. Пока доедем, пока оформим… Футбол пропустим. Сегодня наши с турками играют… У нас какое ближайшее отделение? Седьмое, кажется?

— Седьмое, — подтвердил водитель.

— Повезем туда. Сдадим дежурному. Те, кто им интересуется, пусть его и забирают. Поехали!

— А кто мной интересуется? — спросил я, не сдержавшись.

— Завтра узнаешь. Петров, если он еще будет задавать вопросы, огрей его дубинкой!

— Есть огреть дубинкой! — радостно откликнулся сержант.

Мне сразу же расхотелось разговаривать. Случись со мной подобная история где-нибудь на гнилом Западе, я бы уже давным-давно сам прибежал к властям за помощью и защитой. Но я был не на Западе. Я жил в государстве, где бывшие некогда популярными бренды, как дядя Степа, участковый Анискин и майор Пронин, безнадежно устарели и вызывали умиление только у живущих вчерашним днем неудачников. В государстве, где ночь, проведенная в милиции, могла любому человеку выйти боком.

— Фамилия, имя, отчество?.. Год рождения?.. Где живешь? — спрашивал дежурный мент, чтобы определить меня в вверенный ему «обезьянник».

После каждого вопроса я только пожимал плечами, поскольку ответить честно не мог при всем своем желании. Объяснять же что-либо было бесполезно. Да и не хотелось.

— Я тебя в последний раз спрашиваю: фамилия, год рождения, адрес! — повышал голос дежурный.

— Робинзон Крузо. Год рождения не помню. Адрес: Северный полюс, второй поворот направо, вход со двора, звонить четыре раза. С лыжами просьба не входить, снимать на улице.

— Под дурака косишь? Ты это брось!

— Оставь его в покое, — вмешался доставивший меня пэпээсник. — Закрой мужика, а завтра его от вас заберут.

IX

Когда за мной захлопнулись железные двери камеры, у меня возникло ощущение, будто я опять нахожусь накануне нового жизненного поворота. В который уже раз за свою недолгую жизнь. Чувство, охватившее меня, было угнетающим. Нечто похожее, должно быть, чувствовали китайцы, придумавшие проклятие, которое теперь используют для самых пакостных своих врагов. «А чтоб тебе жить в эпоху перемен!» — говорят они, а уж страшнее этого, по их мнению, ничего не может быть. Перемены происходили и со мной, но что меня ожидает за очередным поворотом, я не знал и на всякий случай решил хорошего не ждать.

Растерев запястья, на которых остались следы от наручников, я огляделся. Помещение, куда меня поместили, собственно камерой трудно было назвать. Скорее, это была ниша, примерно два на полтора метра, без окна. Свет давала лампа дежурного освещения. Кое-где можно было разобрать накарябанные на стене надписи, большинство из которых были просто автографами со словами из серии «Здесь был…», «Здесь зависал…», «Здесь парился…». В некоторых граффити в поэтической форме высказывалась надежда на лучшее будущее пополам с отчаянием.

Чего стоил, например, такой шедевр:

Мы с приятелем ху…ми

Выбивали косяки.

Неужели, мля, посадят

За такие пустяки?!

Особняком стояло четверостишие, видимо, оставленное заезжим гастролером из ближнего зарубежья:

В Ярославское СИЗО

Залетели гуленьки.

Залететь-то залетели,

А оттуда — ху…ньки.

Вдоль стен были приделаны две деревянные скамейки. На них можно было лежать, поджав ноги, но только в том случае, если внутри будет находиться не более двух человек. Я был здесь один, однако другие аналогичные помещения были заселены не в пример плотнее. Публика, как я успел заметить, когда меня вели по коридору, состояла в основном из местных забулдыг и хулиганья.

Как плоха та проститутка из кооператива «Сосулька», обслуживающая отрезок на кольцевой дороге и не мечтающая подняться на уровень обслуживания VIP-персон, так оставляет желать лучшего узник, не помышляющий о побеге. Вот и я, усевшись на скамейку, стал соображать, как бы выкрутиться из создавшейся ситуации. Конечно, я не отбрасывал мысль о возможности своего обращения в правоохранительные структуры, только это будет позже и по моей собственной инициативе, но никак не сейчас. Мне казалось, что человек в моем положении слишком уязвим, попади он в руки не очень добросовестного служителя Фемиды. Легко представить, сколько нераскрытых дел можно повесить на человека, который не помнит своего прошлого! Я даже не знал, по какой причине был задержан. Просто как подозрительный тип, который проживает под чужим именем и раскатывает на чужой тачке, или же как бывший пациент психиатрической больницы, который ушел из нее в тот день, когда там застрелили двух человек.

Не имея собственного опыта побега из мест заключения, я попытался обратиться к опыту человечества, но ничего путного в голову не пришло. Разве что вспомнились литературные персонажи — Эдмон Дантес и Павка Корчагин. Увы, ни тот, ни другой случай для моей ситуации не годились. Дантес готовил побег долгие годы, а в моем распоряжении была всего одна ночь. Павку вообще выпустили по ошибке.

Где-то на периферии моей памяти появился еще Дэвид Копперфильд, умеющий выбираться из самых сложных ловушек, но это было совсем из другой оперы.

В «обезьянник» меж тем опять доставили нескольких местных забулдыг, пьяные голоса которых я хорошо слышал. Некоторые из них, видимо, были совсем уж вдрабадан, потому что они продолжали качать права, обзывали дежуривших ментов всеми полагающимися для такого случая ругательствами. Получив свою порцию ударов дубинками, все новоприбывшие были благополучно распиханы по клетушкам. Я же продолжал оставаться один и, изнывая от скуки, то и дело приставлял к дверям ухо, стараясь уловить разговор дежурных, но их слов разобрать не удавалось.

Только совсем поздно, ближе к полуночи, мое одиночество было нарушено. Новый сиделец оказался пьяным мужичком с ободранным до крови лицом. Живописный гардероб моего соседа наглядно свидетельствовал о том, что перед тем как его подобрали патрульные, он почивал прямо на сырой земле. Будучи совершенно не в себе, мужчина лишь издавал какие-то звуки, отдаленно напоминающие мычание. Свое присутствие новый сосед ознаменовал тем, что от души высморкался на стену, поочередно закрывая пальцами ноздри, затем вытер об штаны склизкие пальцы, плюнул два раза на пол, отпустил под нос популярное в здешних стенах ругательство про легавых козлов, упал спиной на скамейку и захрапел, забывшись сном праведника.

В камере немедленно распространился запах отторгнутой пищи и окаменевших носков. Не в силах выносить булькающий храп, я раздраженно толкнул лежащего. Не подействовало. С таким же успехом я мог бы пинать мешок с цементом.

В этот момент за дверями послышались шаги. Я не хотел, чтобы меня видели праздношатающимся из угла в угол, поэтому принял горизонтальное положение, натянул на голову пиджак и притворился спящим.

Квадратное окошко открылось.

— А здесь двое, — раздался голос. — Того, что справа, задержали пэпээсники. Его завтра от нас переведут. Нарушение паспортного режима. Жил под чужим именем и пытался идиота из себя корчить. Другого подобрали на улице. К утру протрезвеет, составишь протокол и выгонишь взашей.

Окошко закрылось, но дежурные, старый и новый, по-прежнему стояли под дверью.

— Ну все, Толян. Все двенадцать задержанных налицо. Принимай. И спасибо тебе, что согласился подменить. Сам понимаешь, у меня дежурство, а жену в роддом увезли. Ждали только на будущей неделе, а она уже собралась. Я Перепелкину звонил и Яцко… не захотели подменить. Только ты. Так что за мной два дежурства в твою пользу.

— Не переживай. Все нормально. Дуй в свой роддом, а то к самому главному опоздаешь. Желаю, чтобы был пацан.

— На кой мне пацан, у меня их уже двое… Оба оболтусы.

— Ну тогда пусть будет девка.

— Вот за это спасибо. Бывай, погнал я.

Выслушав этот нехитрый житейский разговор, я опять вспомнил о варианте «а-ля Павка Корчагин». «А почему бы и нет?» — рассудил я. Сменщик-то, решивший посреди дежурства прийти на выручку своему коллеге, моего лица не видел. Зато мой уставший соседушка одного со мной роста, разве что малость потолще. Совсем чуть-чуть.

Преодолевая брезгливость, я стянул с соседа штаны, не забывая во время процедуры прислушиваться, не приближается ли к дверям клетушки бдительный дежурный. Переодевание, хоть и оказалось хлопотным делом, прошло без помех. Только когда стал перекладывать пьяного сокамерника на свое место, тот перестал храпеть, разомкнул веки, поморгал осоловевшим глазом и буркнул:

— Ты кто?

— Дед Пихто, — пояснил я и, чтобы привести его в прежнее бессознательное состояние, отвесил ему короткий, но хлесткий удар в челюсть.

Успокоив пьяного, я несколько минут стоял перед шероховатой стенкой, собираясь с духом. Наконец, глубоко вздохнув, провел левой щекой по колючей штукатурке. Боль обожгла лицо, а на стене осталась кровавая полоса. Кажется, вышло. Через какое-то время царапины подсохнут, щека припухнет — будет в самый раз.

Под утро, когда я уже сидел на скамейке, для пущей убедительности образа держась обеими руками за голову, загремели ключи, проскрипели дверные петли. Уставший и равнодушный голос произнес:

— Что, Сидоренко, не спится? Вставай, на выход.

— Ой, мля! — ответил я.

— Вставай, вставай. Темницы рухнут, и свобода нас примет радостно у входа, — подбодрил меня на редкость образованный дежурный с погонами капитана милиции. — Ну и рожа у тебя.

— Анальгина нету?

— Ишь ты! Может, еще сто граммов попросишь?

— Не помешало бы.

— Извини, не припас. Дома тебе будет и анальгин, и все остальное.

Выходя, я обратил внимание, как капитан глядел на отвернувшегося к стене соседа по камере, но подходить к нему близко не стал. Я прошел в конец коридора, где на длинной скамейке сидели с опухшими лицами еще три человека, один другого краше, а напротив них — второй мент. Я не помнил, был ли он накануне вечером, когда меня привели, или нет, поэтому старался держаться к нему боком. Мне вручили уже наполовину заполненный бланк протокола.

— На.

— Что с этим делать?

— Заполни графу «Объяснение».

— Что писать? Я в первый раз в таком состоянии. Перебрал…

— Все вы в первый раз. Что писать, говоришь? Что все пишут. Вот у них спроси, товарищи опытные.

Я посмотрел в протоколы опытных товарищей. Объяснение у всех были стандартные, ограничивающиеся одной фразой: «Вчера вечером я выпил триста грамм водки и опьянел». Я старательно переписал все нужное, но, желая быть хоть немного оригинальным, заменил водку коньяком.

Собрав все протоколы, дежурный стал выдавать вещи. Я получил грязную расческу, в которой не хватало доброй половины зубьев, связку ключей, кошелек с несколькими монетами и пропуск производственного объединения «Маяк» на имя Сидоренко Дмитрия Ивановича, инженера-электрика с такой расплывчатой фотографией, что сам черт не разобрал бы, кто там запечатлен.

— Вот здесь еще распишитесь, — сказал капитан, раздавая всем бумажные клочки, — в том, что все вещи вам возвращены в целости и сохранности и претензий вы не имеете.

— Постой, начальник, а где остальные деньги? У меня вчера много было, — сам не зная почему, с неожиданной наглостью выпалил я.

— И я… У меня тоже деньги оставались! — подал голос еще кто-то из троицы.

— Что было — то сплыло, — сухо отрезал дежурный, — пить надо меньше. Давайте подписывайте, и чтобы через минуту духу вашего здесь не было. А будете выпендриваться, еще на сутки закрою, без жратвы и прогулок в сортир. Все, повторять не собираюсь!

Повторять и не требовалось. Особенно мне. Покидая ментовку, я оглянулся на выпустившего меня капитана. Честно говоря, не без сочувствия: тяжелый ему предстоял денек. Как поется в песне: «Капитан, никогда ты не будешь майором».

Выйдя на улицу, мои спутники блаженно щурились опухшими глазами на поднимающееся над домами солнце.

— Эх, пивка бы сейчас, — мечтательно сказал один.

— Лучше портвейна. С пива только ссать хочется. Портвейна бы в самый раз. Оно бы хорошо было. Может, сбросимся на банку?

— Какой сбросимся? — ответил до сих пор молчавший третий. — Мусора все дочиста выгребли.

Оставив алкашей наедине с их проблемами, не прощаясь, я свернул в первый попавшийся закоулок и прибавил ходу. Хватиться меня могли в любую минуту, поэтому надо было спешить. Мелочи инженера Сидоренко как раз хватило на оплату троллейбуса. Другую часть пути пришлось преодолевать пешком. По дороге я старался обходить те улицы, где, по моему мнению, можно было наткнуться на милицейский патруль. Не считая морального дискомфорта, от того что редкие, спешащие на работу прохожие шарахались в сторону, едва завидев мою расцарапанную физиономию, домой я добрался благополучно. По сравнению с тем местом, откуда я пришел, моя убогая времянка казалась едва ли не райским местом. Согрев два ведра воды и смыв с себя неприятный запах камеры, я растянулся на койке и мгновенно уснул.

Проснулся я, когда на город стали уже опускаться сумерки. Пора было собираться. Собираться на встречу с Принцессой.

Часть 2

Принцесса Грёза

I

В Японии существует традиция — в некий специально отведенный день японцы избавляются от всех вещей, напоминающих о неудачных, канувших в Лету связях. Фотографии, сувенирчики, прочие безделушки рвутся, разбиваются, ломаются, сжигаются, выбрасываются — словом, уничтожаются на корню. Если же «давит жаба» или вещичка имеет реальную ценность, то можно попробовать выставить ее на одном из специально устраиваемых по такому случаю аукционов. Все это сопровождается развлекательными мероприятиями на манер народных гуляний, пожиранием суши и разливанным морем саке.

Хорошая традиция. Полезно время от времени вычищать авгиевы конюшни души. От этого и дышится легче, и сомнения не мучают. Трудно идти вперед с грузом камней за плечами. Вот только нет у нас такой традиции. Образ Плюшкина Николай Васильевич не из пальца высосал. Годами готовы хранить всякую рухлядь неизвестно с какой целью.

Будь я японкой с узкими глазами, возможно, не чувствовала бы себя так мрачно в тот памятный день. Что ж, сама виновата, раз непонятно зачем оставила себе ключ от квартиры человека, разбившего мое сердце. Ключ, который я нашла в кармане пальто, когда, пользуясь выходным днем, решила перебрать свои зимние вещи.

Должна сказать, характер у меня еще тот. Весьма специфический. Дурной, в общем. Мой отец, правда, характеризует его в мягкой форме. Он говорит, что я человек настроения. Ладно, пусть будет так. Я согласна. Когда мне хорошо, хорошо всем, кому повезет оказаться рядом. Зато если у меня на душе кошки скребут — держитесь от меня подальше.

Отца в тот день дома не было, поэтому отдуваться пришлось матери. Теперь уже не помню, что именно послужило поводом для ссоры, но только я, захватив чашку с кофе, горячий бутерброд, пачку «Vogue» и хлопнув кухонной дверью так, что задрожал весь дом, отправилась на веранду завтракать в одиночестве.

«Как глупо и бездарно проходит моя жизнь, — думала я, сжимая в пальцах длинный гвоздик дамской сигареты. — Не жизнь, а одно сплошное недоразумение. Двадцать четыре года на свете живу, без пяти минут старуха. И что? Куда ни кинь взгляд — ни в личной жизни, ни в карьере никакого просвета. Словом, серая мышь, живое подтверждение народной мудрости об отдыхающей на детях природе».

— Не многовато ли будет? — с укором спросила появившаяся в дверях мать, имея в виду третью по счету выкуренную мной сигарету.

Я не ответила. Не потому, что продолжала сердиться (отхожу я быстро), а просто думала совсем о другом. Мои мысли были очень далеко как в пространственном, так и во временном отношении — в желтом октябре 2004 года. Я хорошо помнила тот длинный и неинтересный разговор-собеседование с городским прокурором Львом Андреевичем Притулой. Особенно этот его вопрос в конце:

— Почему все-таки вы, Алеся Владимировна, решили пойти работать в прокуратуру?

Идиотский вопрос, между нами, девочками, говоря. Будто он сам не знал почему! Но еще более идиотским был серьезный вид этого клоуна, когда он смотрел на меня в ожидании ответа.

— Вижу в этом свое призвание, — голосом прилежной ученицы отчеканила я, даже глазом не моргнув. — И считаю, что на данный момент это самая нужная и актуальная профессия.

— В самом деле? А почему вы так считаете?

— Общество, в котором мы живем, болеет. Законы никто не соблюдает. Если это не сделаем мы, ну, то есть не заставим граждан соблюдать закон (я сказала «мы», потому что вопрос о моем трудоустройстве был фактически уже решен), то никто этого не сделает.

— Именно так, Алеся. Хорошо, что у вас такие мысли, — улыбнулся прокурор, обменявшись со мной долгим понимающим взглядом. «Дура ты набитая, — читалось в его глазах. — Ты здесь потому, что мы с твоим папашей старые добрые знакомые. Не то стояла бы сейчас в очереди для постановки на учет в службу занятости».

«Сам дурак, — подумала я. — Каков вопрос, таков и ответ. Карьера консультанта-распространителя в системе сетевого маркетинга меня как-то не прельщает».

Словом, собеседование прошло на ура, но эйфории по этому поводу я не испытывала: во-первых, результат был известен заранее, во-вторых, если я при выборе своей будущей профессии и имела право голоса, то только совещательное.

Так уж вышло, что все мои предки по отцовской линии были связаны с правоохранительной работой. Кого только не было в моем развесистом генеалогическом древе! Про подьячих Разбойного приказа при царе Алексее Михайловиче Романове ничего не скажу — в такую глубину веков я не заглядывала, но чиновников полицейского департамента Российской империи, перековавшихся при новой власти в сотрудников народной милиции, следователей ОГПУ и борцов с расхитителями социалистической собственности во времена «золотого века» эпохи застоя в моем роду хватало. Мой папа, Ищенко Владимир Игоревич, до недавнего времени занимал высокую должность в региональном управлении внутренних дел и, выйдя в отставку, стал юрисконсультом крупного совместного предприятия.

«Не зря у нас фамилия Ищенко, — любит повторять он, — всегда что-то ищем, выслеживаем, вынюхиваем».

Не знаю, кто как, но лично я, слыша такие слова, всегда представляла себе образ ищейки, этакой полуженщины, полусобаки, на манер кентавра, которую держат на поводке и тыкают носом в старый задубевший валенок, чтобы она смогла по запаху найти хозяина, и содрогалась от ужаса. С такой направленностью воображения я должна была стать кем угодно, но только не следователем. Однако так уж вышло, что великая честь продолжить семейную традицию выпала именно мне. На то было по меньшей мере четыре причины.

Первая. В стране, в которой я живу, высоко ценится преемственность семейно-кастовых традиций. Сын бродяги становится бродягой, сын генерала — генералом, сын прапорщика — прапорщиком, сын министра — министром.

Вторая. Папа, дамских дел мастер, так и не сподобился сделать ни одного отпрыска мужского пола.

Третья. Моя старшая сестра Нинка рано вышла замуж. Ее супруг — человек хозяйственный, работящий и трезвомыслящий, поэтому проблема выбора кем быть, чтобы зарабатываемый кусок хлеба с салом был толще, длиннее и шире, перед ней не стоял так остро, как передо мной. В нашей семье только двое деток, и надо же было кому-то нести на себе проклятие рода Ищенко.

Четвертая причина, и последняя, — главная. Мне было все равно.

Как видите, уговорить меня поступить на юридический факультет университета моему папе труда не составило. На юрфак поступила, училась так себе, не очень хорошо, но и не плохо, а когда получила диплом и вернулась в город, отец, используя старые связи, пристроил меня в городскую прокуратуру на должность следователя.

Итак, в тот вышеупомянутый день я, содержательно пообщавшись с прокурором, заполнив анкету, написав заявление, автобиографию и оставив все это вместе с ксерокопией диплома в отделе кадров, вышла на улицу и первым делом посмотрела на небо. Влажные, мышиного цвета тучи закрывали город от и без того слабых отблесков стареющего солнца. На висевшем неподалеку рекламном щите расплывалась в уверенной улыбке сытая репа участника предвыборной президентской кампании. В воздухе пахло осенью, дождем и пессимизмом.

Один мой знакомый по факультету как-то раз, выпив лишнюю бутылку пива, принялся разглагольствовать насчет моей внешности. Если верить его словам, то я, что называется, девушка на любителя, то есть отношусь к такому сорту, что:

а) впервые увидев меня, можно пройти мимо;

б) впервые увидев меня, можно пройти мимо, но бросить при этом беглый взгляд;

в) поравнявшись со мной и бросив беглый взгляд, можно замедлить ход и посмотреть еще раз более внимательно, а уж потом пройти мимо, но, проходя, обязательно еще раз оглянуться;

г) поравнявшись со мной, бросив беглый взгляд и замедлив ход, можно остановиться и, найдя какой-нибудь предлог, попытаться завязать непринужденную беседу.

Несмотря на то что этого говоруна я отправила подальше, вынуждена признать, что доля истины в его словах была. Конечно, все эти варианты зависели от множества факторов. Например, насколько тот, кто проходил мимо, торопился, насколько он был робок или, наоборот, нагл и уверен в себе и, наконец, насколько я сама была расположена к тому, чтобы кто-то задерживал на мне свой взгляд, а тем более останавливался и даже пытался заговорить. Впрочем, последний фактор был скорее из области теории — знакомиться на улицах я не любила, никогда этого не делала, а пытавшихся завязать со мной непринужденную беседу отшивала сразу и одним махом.

И надо же было такому случиться, что именно в тот пасмурный осенний день произошло то самое исключение из всех писаных и неписаных правил, о которых принято иногда говорить: «Это судьба».

«Исключение» было старше меня по меньшей мере лет на двенадцать-пятнадцать (мне всегда нравились мужчины постарше). Я обратила на него внимание, когда стояла на остановке в ожидании маршрутного такси. То есть обратила внимание не на него, а на то, что, ожидая маршрутку, совершенно не мокну. И это при том, что моросил дождь, а у меня не было зонтика. Подняв голову, я увидела над собой большой черный зонт и, повернувшись чуть влево, заметила того, кто этот зонт держал. Высокий шатен с карими глазами. Внешность… Как бы поточнее выразиться? Ну, в общем, это как сложить вместе Мика Джаггера и Жан-Поля Бельмондо, а затем из полученного портрета вычесть популярность, алмазные зубы и банковские счета. Вот примерно так он и выглядел. Короче, жуть.

Учтиво, но без улыбки кивнув, я отвернулась, терзаемая двумя прямо противоположными чувствами. С одной стороны, мне было неприятно. Какая беспардонность — приставать к честной девушке прямо на улице! С другой, он и не приставал вовсе. Он просто держал зонт. Весьма кстати, замечу. Хорошо, когда на тебя ничего не капает сверху. Мужчина даже не пытался заговорить со мной, хотя я мысленно считала секунды до того момента, когда он раскроет рот и выдаст до неприличия банальную реплику: «Вы так вымокли и замерзли. А не согреться ли нам вместе?» Ну или что-то вроде этого.

Секунды складывались в минуты, минуты летели, я продолжала потихоньку стареть, а обладатель зонтика так и стоял застывшим истуканом. Готовая модель для дипломной работы выпускника художественного училища: гипсовая статуя «Мужчина с зонтиком». Подошла моя маршрутка. «Болван», — подумала я вместо благодарности и отправилась садиться. Тип с зонтиком остался на улице.

Сидячих мест не было, но как только я вошла, со второго ряда вскочил некто маленький и прыщавый, по виду студент.

— Девушка, садитесь.

Это было уже слишком. Сговорились все, что ли, поиздеваться надо мной? Прекрасно ведь известно, что в маршрутках никто никому не уступает место. Даже если у вас одна нога и та деревянная. Я никак не могла понять, что творится с миром или, что еще хуже, со мной. Один спасает меня от дождя, не делая попыток что-либо получить взамен, другой — «девушка, садитесь». Неужели я так плохо выгляжу, что всем хочется меня жалеть?

— Остановите! — неожиданно для самой себя крикнула я водителю.

— Чего? — не понял тот.

— Остановите, я передумала!

Под глухое ворчание пассажиров я выскочила в дождь и заспешила обратно на остановку. Мужчина с зонтиком еще не исчез. Стоя спиной к тротуару, он что-то покупал в киоске. Увидев меня, он лишь растерянно улыбнулся, поэтому мне пришлось взять инициативу в свои руки.

— Здесь ходят только три номера маршруток. Все три прошли. Ни в одну вы не сели, — сказала я.

— Вообще-то, у меня машина. Я остановился, чтобы купить газеты. Увидел, что вы стоите и…

— Очень жалкий вид?

— Совсем не жалкий. Только мне показалось, что вы сами этого захотели.

— Я?

— Ага. Вы так посмотрели на меня… Ну, призывно.

Я посмотрела на него?! Призывно?! Вот нахал! Да что он о себе вообразил?! Да я даже не видела, как он подъехал! Как вышел из своей машины походкой делового пингвина, словно это был «Мазератти-Спайдер», а не забрызганная грязью от колес до крыши «Шкода-Октавия».

— Возможно, вам показалось, что мы с вами раньше встречались? — спросила я.

— Вряд ли, у меня хорошая память на лица.

Похоже, одного наводящего вопроса было мало. Мне даже стало любопытно, всегда ли его так глючит или только в тех случаях, когда идет дождь. Пришлось попытаться еще раз.

— Наверняка вы решили, что мне жутко одиноко в этом мире…

Он рассмеялся, а мне стало обидно. Я пожалела, что не уехала.

— Я сказала что-то смешное?

— Нет. Просто ни вы, ни я не умеем знакомиться на улице. Разве не забавно?

«В отличие от тебя, я хотя бы пытаюсь», — подумала я.

— Да вы и не похожи на человека, который заводит уличные знакомства, — продолжил он.

— Это правда, я никогда не знакомлюсь на улице. — Я кивнула и тут же представилась: — Алеся… Алеся Владимировна Ищенко.

— Саша… Александр Ярославович Подольский. Можно подвезти вас домой? Вам далеко?

— А если далеко, откажетесь от своего предложения?

— Конечно нет. Но если близко, выберу дорогу подлиннее.

Вот так все и началось. Мы были вместе остаток осени, всю зиму и две первых недели марта. Думаю, мы были неплохой парой. Во всяком случае, нам было интересно друг с другом. А потом наступил конец. Резкий, нежданный и донельзя глупый. Сначала я винила его. Потом винила себя. Потом опять его. В результате все это перепуталось, я устала, решила все забыть, а свою нерастраченную энергию сосредоточить целиком на работе — наилучшем средстве борьбы с личными неурядицами. Однако и там не очень-то выходило. На меня, как на самую неопытную, взваливали только элементарные, не требующие профессиональной подготовки обязанности, для выполнения которых не стоило пять лет париться в университете. Мне поручали разносить по учреждениям запросы, работать с ксероксом, набирать на компьютере писанные чужой рукой документы. Только если раньше, когда я была с Сашей, это меня трогало мало, лишь бы день до вечера, то после нашего с ним разрыва стало задевать за живое. Повышение же моего профессионального уровня никого из старших коллег не волновало, тем более что сам прокурор и его заместитель оказались людьми очень болезненными и почти всю зиму просидели на больничных листах, взвалив надзор за соблюдением законности на среднее и младшее звено.

Только с приходом цветущего апреля, когда пошла на убыль первая волна кадровой перетряски, начальство, поздоровевшее и порозовевшее, вернулось в кресла и стало руководить по-новому, в соответствии с требованиями дня. Главным таким требованием являлась борьба с незаконным возмещением субъектам предпринимательской деятельности налога на добавленную стоимость из государственного бюджета. Собственно, этим занимались все правоохранительные ведомства. Даже региональные контрразведчики и те, оставив в покое ловлю шпионов, подключились к изучению налоговых деклараций.

Каждый день в девять часов утра я отправлялась в городскую налоговую инспекцию и возвращалась оттуда нагруженная килограммами ксерокопий актов, появившихся в результате плановых проверок предприятий. Вся эта кухня была для меня настолько неинтересной и утомительной, что в один прекрасный день я набралась смелости, подошла к заместителю прокурора Ивану Григорьевичу Семенову, хорошему папиному знакомому, и заявила, что у меня к экономике душа не лежит. Заместитель прокурора, которому в тот момент было не до меня, туманно что-то пообещал и поспешил выпроводить нежданную гостью из кабинета.

Вот с таким отрицательным жизненным сальдо и в таком «веселом» настроении я пребывала в тот поворотный в моей судьбе субботний июльский день.

Мои страдания на веранде были прерваны телефонным звонком.

— Леся, тебя! — крикнула мать. — С работы!

Это было так неожиданно, что я даже подумала, что ослышалась. В первый раз за все время кто-то испытывал потребность в моей персоне в выходной день. «Ну не бумага же у них в ксероксе застряла», — гадала я, беря в руку трубку.

— Алле. Ищенко слу…

Мой заинтригованный голос был грубо оборван короткими лающими фразами заместителя прокурора:

— Ищенко?.. Собирайся… Готовность пять минут… За тобой заедут… Все.

II

Надев первое, что попалось под руку, не успев толком накрасить губы, наложить тушь и взбрызнуть себя туалетной водой, я выскочила за ворота. В служебном «опеле», кроме водителя, я увидела самого Ивана Григорьевича Семенова, следователя по особо важным делам Владимира Степановича Шевченко, за глаза называемого Пиночетом, и незнакомого мне молодого тучного блондина, внешностью напоминающего сенбернара-спасателя.

— Говоришь, экономика не по душе? — в ответ на мое приветствие произнес Семенов. — Что ж, будешь теперь работать под началом Владимира Степановича.

— Спасибо, — ответила я, хотя и сомневалась, стоит ли за это благодарить. Репутация следователя Шевченко среди коллег была далеко неоднозначной. — А что случилось?

— На территории психбольницы найдены два трупа. Оба с огнестрельными ранениями. Похоже на криминальные разборки. Вот и посмотрим, понравится ли тебе такая «экономика».

Пиночет, строгий мужчина, одной ногой уже находившийся на пенсии, даже не глянул в мою сторону, весь углубившись в созерцание «блина» спутниковой антенны, установленной на крыше нашего дома. Его мимика была при этом такой, словно во внерабочее время он председательствовал в добровольном обществе борьбы против использования спутниковых антенн.

Обещанная Иваном Григорьевичем «экономика» не понравилась больше, чем все, вместе взятое, из моих прежних обязанностей. И если от деклараций по НДС тошнило в переносном смысле слова, то от всего, что я увидела на месте происшествия, меня скрутило по-настоящему. Честно говоря, картина для неподготовленного новичка была сражающей наповал.

Вид первого трупа, правда, был еще ничего: лопоухий брюнет с большим носом лежал на спине и по-философски спокойно смотрел в голубое небо. Если бы не лужица крови рядом, можно было бы подумать, что человек просто прилег отдохнуть. Зато второй труп, обнаруженный в пятнадцати метрах от первого, со своим полностью развороченным затылком выглядел не в пример ужаснее, поэтому, прижав ко рту платок, я попятилась к кустам. Заместитель прокурора глянул на меня исподлобья, но от комментариев вслух воздержался. Что ж, и на том спасибо.

«Съездив в Ригу», я, стараясь не смотреть на трупы, сделала большой полукруг и встала позади Ивана Григорьевича, беседовавшего со старшим экспертом-криминалистом. Их бригада прибыла на место раньше нас.

— Чем порадуешь, Антоненко?

— Две новости, Иван Григорьевич. А уж радоваться или огорчаться — это вы сами решайте, — отозвался эксперт, лысый не по годам дядька со спокойным лицом флегматика.

— Ну! — сердито поторопил Семенов.

— Похоже, на этот раз искать убийцу вам не придется. Эти двое укокошили друг друга. Сто процентов не гарантирую, надо еще провести баллистическую экспертизу, но пока впечатление именно такое. Была перестрелка. Этот, — эксперт указал пальцем на раненного в голову, — стрелял два раза. Первая пуля навылет пробила его противнику легкое, вторая застряла где-то в позвоночнике. Полагаю, была попытка сделать третий выстрел, чтобы добить раненого, но пистолет дал осечку. Плохой ствол, между нами говоря. Азиатская версия «ТТ». После осечки стрелявший бросился бежать, но раненый смог пальнуть вдогонку. Стрелял, скорее всего, вслепую. Вряд ли в таком состоянии можно хорошо прицелиться. Однако пуля, Иван Григорьевич, дура. Летит куда вздумается. Хочет — попадает в цель, хочет — не попадает. В данном случае попала. Парень за себя отомстил.

И без того мрачный Семенов стал еще мрачнее. Даже такой новичок в системе, как я, и то понимала почему. Просто убийство — это всегда плохо. Но перестрелка с убийством могла быть во сто крат хуже. Вся довольно благоприятная статистика, которую с таким трудом удалось достигнуть, рискует полететь к черту, а вместе с ней премии и надбавки за особые заслуги.

— А какая новость у тебя еще хуже?

— Кажется, один из убитых, первый, в которого стреляли, — эксперт кивнул на лежащего на спине мужчину, — сотрудник органов внутренних дел.

— Что, значит, кажется? — услышав неожиданную новость, взревел Семенов. — Его уже опознали? Как его зовут? Из какой конкретно он службы? Ты мне факты давай!

— Слышу, не глухой. Факты, Иван Григорьевич, вы со своих следопытов требовать будете. Они должны личность устанавливать. А моя задача — экспертизу провести и заключение выдать. Это и будут мои факты. Что же касается убитого, о котором я толкую, то я знаю его исключительно визуально. Видел несколько раз в городском управлении. А как звали, не скажу, потому что не сподобился с ним тесно общаться. В одном уверен: он из нашей системы. Однако удостоверения личности при нем сейчас нет, увы.

— Я его знаю, — откликнулся тучный блондин. — Это капитан Шамрай из уголовного розыска. Мы с ним вместе на курсах были. Звать Сергей. Отчество… Михайлович, кажется… но не уверен.

— А ты, Владимир Степанович, что скажешь? — спросил Семенов, обращаясь к следователю по особо важным делам, который успел бегло осмотреть место происшествия.

Шевченко слегка приподнял и опустил плечи. Худощавый, с темной от загара лысиной и жесткими хмурыми глазами, он скорее походил на эсэсовца в отставке, какого-нибудь постаревшего Холтоффа из «Семнадцати мгновений весны», коротающего годы на спокойной кокаиновой фазенде среди колумбийских лесов, нежели на грузного Пиночета.

— Нужно подождать окончательных результатов экспертизы, — ответил он тоном человека, который все делает основательно, не торопясь.

— Некогда ждать! Солнце встанет, роса очи выест. Кому-то наш капитан здорово перешел дорогу. Если убийство заказное, то что нам с того, что мы имеем труп исполнителя? Все равно придется заказчика искать. И чем быстрее мы начнем это делать, тем лучше. Надо немедленно поднять все дела, которыми занимался этот Шамрай.

— Кто обнаружил трупы? — спросил Шевченко.

— Женщина какая-то, по-моему, работник больницы. Вон на скамейке возле сержанта дожидается, — ответил Антоненко и вернулся к двум своим помощникам, чтобы закончить работу.

— Пойду поговорю с ней, — сказал старший следователь.

— Иди. — Заместитель прокурора кивнул ему и повернулся к белобрысому оперативнику: — А ты, Андрей, дуй в управление уголовного розыска. Надеюсь, к тому времени когда ты там окажешься, я смогу связаться с полковником Мартыненко. Надо поднять всех, с кем работал убитый капитан. Найти их хоть на даче, хоть где. Чертов выходной! Всех, всех надо поднять. И эту Фросю с собой прихвати, пусть привыкает. Боюсь только, ничего путного из нее не выйдет. Правду говорят: природа на детях отдыхает. Где она, кстати?

Пиночет-Шевченко некультурно показал ему пальцем за спину.

— А, ты здесь? Полегчало? — повернувшись, спросил Иван Григорьевич. То, что я слышала, как он за глаза назвал меня Фросей и вообще при всех унизил, его нимало не смутило. — Поедешь с Субботой.

— С какой субботой?

— С оперуполномоченным, старшим лейтенантом Субботой, — пояснил Семенов, тоже ткнув пальцем в сторону «сенбернара». — Вы что, до сих пор не познакомились?

Мы, то есть следственная группа, работали до позднего вечера субботы и все воскресенье. Делалось все возможное, но, несмотря на это, раскрыть преступление по горячим следам не удалось. Во многом из-за отсутствия этих самых горячих следов. Кто мог быть заинтересован в смерти капитана Шамрая, было непонятно. Если бы погибший, скажем, занимался расследованием опасного уголовного дела, получал угрозы и все такое прочее, то круг подозреваемых резко сужался и можно было бы сделать хоть какие-то предположения. Но в течение всего последнего года службы капитан уголовного розыска Шамрай Сергей Михайлович просиживал штаны в аналитическом отделе и к расследованию уголовных преступлений имел лишь косвенное отношение.

С другой стороны, Шамрай, судя по данным его личного дела и исходя из показаний сослуживцев, был человеком неординарным. Как работник системы, он поначалу высоко ценился и товарищами, и начальством. Ментовскую карьеру Шамрай начинал опером в районном отделении и уже через год самостоятельно вычислил и взял особо опасного рецидивиста, бежавшего из мест заключения и скрывавшегося в городе. Затем он участвовал в раскрытии нескольких громких дел, где тоже показал себя в выгодном свете. Одно беспокоило — при чистых руках и горячем сердце Сергею Михайловичу недоставало холодной головы. Два раза по факту превышения Шамраем служебных полномочий при добывании доказательств проводились служебные расследования, и в результате он получил дисциплинарные взыскания: выговор и строгий выговор.

Однажды Шамраю и трем его помощникам удалось сесть на хвост группе гастролеров — угонщиков машин. Ядро группы составляли четыре человека, и все они были благополучно взяты, за что Шамрай получил погоны майора и должность начальника оперативного отдела. Однако, когда через три месяца решением суда трое из четверых задержанных были оправданы за недостаточностью улик, а четвертый получил условный срок, характер Шамрая испортился. И до этого известный своей излишней прямолинейностью, он стал невыносимо грубым и неуживчивым. В приватных разговорах с коллегами часто говаривал, что судебная система прогнила насквозь, судей не раз и не два называл «непугаными продажными шкурами», а единственный действенный метод борьбы с преступностью, по его собственным словам, был следующий: «Посадить всю нечисть на баржу, отогнать на самую середину Черного моря и утопить к еб…ной матери». Еще хуже, чем к судьям, Шамрай относился к адвокатам, считая, что за деньги те могут оправдать даже черта с рогами. Как-то раз, прямо у себя в кабинете, он устроил словесную перепалку с защитником одного задержанного. Дошло едва не до драки. Адвокат, естественно, накатал жалобу. Шамрая привлекли к административной ответственности, понизили в звании и сняли с должности начальника отдела. Позже, от греха подальше, и вовсе перевели с оперативной работы на аналитическую.

В процессе расследования выяснилась одна весьма неприятная деталь — пистолет системы «Макаров», который сжимал в руке мертвый капитан Шамрай, не являлся его табельным оружием, а был похищен год назад в соседнем областном центре у участкового инспектора. Небольшим облегчением было то, что украденный ствол не «засветился» ни в одном убийстве, но каким образом он попал к капитану, оставалось решительно непонятно. Поневоле закрадывалось сомнение, а такие ли чистые руки были у покойного, как он сам старался это показать?

Основных версий было две. Первая. Капитан Шамрай в неофициальном порядке, втайне от сослуживцев, продолжал вести оперативную работу и, видимо, сумел выйти на крупную рыбу, но сам при этом дал себя обнаружить, за что и поплатился. Вторая. Сергей Михайлович встал на криминальный путь, и его по каким-то причинам убили подельники. Правом на предпочтительность пользовалась первая версия, потому что обыск, проведенный дома у погибшего, ничего криминального не выявил. Не было у Шамрая и сверхнормативных доходов, которыми обычно сопровождается любая мало-мальски успешная преступная деятельность. Вдова капитана, очень обиженная на коллег супруга, которые не ценили его, от сотрудничества отказывалась. На все поставленные вопросы о связях Сергея Михайловича отвечала подчеркнуто односложно и не без вызова: «не знаю», «не видела», «не помню», «вылетело из головы».

Очень быстро была установлена личность второго убитого, коим оказался двадцатичетырехлетний Геннадий Котик. Еще будучи несовершеннолетним, он привлекался к уголовной ответственности за разбойное нападение. Отделался условным сроком. Несмотря на отсутствие постоянной работы, деньги у него водились. Знакомых у Котика было мало, друзей не имелось вообще. Его побаивались. Среди тех, кто его знал (в основном это были бывшие соученики по профтехучилищу), ходили слухи, что Гена Котик за деньги решает разные «деликатные» проблемы. Данный случай подтвердил, что слухи были отнюдь не беспочвенны. Однако ни одного из клиентов Котика, который бы решал с его помощью проблемы, пока разыскать не удалось.

Во вторник в кабинете Семенова состоялось совещание, на котором кроме членов следственной группы присутствовал начальник городского управления уголовного розыска полковник Мартыненко Адам Сергеевич. Именно под его началом служил погибший капитан. Адам Сергеевич заметно нервничал. Мне было жаль седого полковника, которому до пенсии оставалось совсем немного. Его и так едва не уволили после известных событий. Он удержался на месте благодаря лишь заступничеству коллег, но его положение оставалось шатким: достаточно было легкого толчка, чтобы он упал. Таким толчком вполне мог оказаться украденный пистолет в руке погибшего капитана. Что ни говори, но звание офицера Министерства внутренних дел не оправдывает незаконное владение огнестрельным оружием.

Совещались около часа.

— Насколько я понимаю, — наконец подытожил Семенов, — основных направлений у нас два: дальнейшая проработка связей киллера Геннадия Котика и проверка всех личных контактов самого Шамрая. Ну и по пистолету тоже работать надо.

— Есть еще одно направление, — неожиданно для всех и для самой себя произнесла я.

Все уставились на меня, и я почувствовала, как заливаюсь краской.

— Ну говори, говори. Чего замолчала? — подбодрил Иван Григорьевич. — Что там у тебя за направление?

— Мы совсем не работали со свидетелями происшествия.

— А что, у нас есть свидетели? — ехидно поинтересовался сидевший на углу стола Суббота. — Надо же!

— Почти в каждом деле есть свидетели, — почти процитировала я капитана Жеглова из фильма «Место встречи изменить нельзя». — Мы их просто не искали. В больнице находятся десятки пациентов. Многим из них разрешено выходить на прогулку, а в тот день стояла теплая погода. Кто-то мог видеть, что происходило на самом деле. А выстрелы? Ладно, один пистолет был с глушителем. Но другой?.. Неужели никто не слышал третьего выстрела? Я думаю, что надо еще раз пройти по отделениям больницы, поговорить с каждым ходячим больным, с работниками, которые в тот момент находились на дежурстве. Этого сделано не было. Расспросили несколько человек и этим ограничились.

Говоря, я запиналась, но изо всех сил старалась справиться с охватившим меня волнением. Мое заявление было встречено скептическим хмыканьем, только на лице Ивана Григорьевича промелькнуло нечто похожее на заинтересованность.

— Ну хорошо. — Зампрокурора сделал вид, что согласился. — Обойдем мы всех пациентов и медиков. Допустим, что даже найдем свидетеля, который видел все собственными глазами, что маловероятно. И что это нам даст? Картина того, что произошло в субботу днем, и так ясна.

— Да ничего она не ясна! — Со страхом мне удалось справиться, и теперь я принимала вызов. — Почему, например, Шамрай оказался именно там, где оказался, а не в другом месте? Или его смерть имеет какое-то отношение к больнице? И еще. Вот мы нашли тело Шамрая с украденным пистолетом в руке и сразу решили, что он тоже преступник. А если все было совсем не так?

— И как же, по-твоему?

— Возможно, там был кто-то еще. Допустим, некто назначает капитану встречу. Капитан этому человеку доверяет, поэтому приходит, не догадываясь, что это ловушка, подстроенная, чтобы его убить. Они разговаривают, потом в назначенное время появляется киллер и три раза стреляет в Шамрая. На третьем выстреле пистолет дает осечку, но и двух пуль оказывается достаточно. Киллер понимает, что им самим собрались пожертвовать, чтобы сбить следствие со следа. Он пытается убежать, тем более что оружие у него неисправно, но ему это не удается. Тот, третий, убивает Котика из украденного пистолета, который затем вкладывает в руку Шамрая. Свои отпечатки, разумеется, перед этим стирает. Вот и все. И никому в голову не придет искать третьего, понимаете!

— Данные экспертизы показывают, что пуля, попавшая в затылок Котику, летела по траектории снизу вверх, то есть стреляли из лежачего положения. В крайнем случае, чуть приподнявшись. Вам, девушка, надо сначала материалы дела изучить, а уж потом гипотезы выдвигать, — строго произнес полковник Мартыненко.

Признаться, от Адама Сергеевича я подобного не ожидала. «Для него же старалась, — подумала я. — Хотела как лучше, а этот индюк надутый еще шпильки мне вставляет. Вот дадут тебе пинком под старый обвислый зад, будешь тогда знать». Проглотив обиду, я решила не сдаваться.

— Материалы я изучала, — с достоинством ответила я. — Но человек, убивший Котика, тоже мог стрелять с земли.

— Да там счет на доли секунды шел! А у тебя получается, как на стрельбище. На исходную шагом марш! Упор лежа принять! — Андрей Суббота язвительно рассмеялся.

— Можно подумать, что человеку нужно много времени, чтобы упасть на землю, — возразила я.

— В таком случае как же ты, изучив материалы, объяснишь следы оружейной смазки на одежде Шамрая? Идентичной той, что обнаружена на пистолете, который Шамрай сжимал в руке? — усмехнувшись, спросил Андрей и уточнил: — У пояса, с левой стороны, а?

Аргумент был убийственный. Про смазку на одежде я помнила, но в своих рассуждениях как-то упустила этот факт. И теперь на виду у всех села в калошу. На глаза стали наворачиваться слезы. «Все, хватит с меня, — решила я. — Сразу, как только кончится это проклятое совещание, напишу заявление. Пусть в архив переводят. Буду бумажки с одной кучки на столе в другую перекладывать… Хотя в архиве тоже голова нужна: бумажка бумажке рознь, а я ведь дура дурой».

Поддержка пришла с неожиданной стороны. Кашлянув, заместитель прокурора Семенов веско произнес:

— Давайте не будем выносить строгих оценок, коллеги. Все мы когда-то начинали. Тем более что Алеся Владимировна частично права. Не исключено, что место, где погиб Шамрай, было выбрано по вполне определенным причинам. С чего бы это капитана милиции занесло на территорию больницы? Вот что, Ищенко, коль скоро идея эта принадлежит вам, то вы и займетесь ее проверкой. Не возражаете, Владимир Степанович?

Пиночет отрицательно повел подбородком, показывая, что ему все равно. Он с самого начала был не в восторге от навязанной ему помощницы.

— Вот и отлично, — подытожил заместитель прокурора. — Алеся Владимировна, сходите еще раз в больницу и опросите как пациентов, так и медперсонал. Может, Шамрай навещал кого-то из больных. Будем надеяться, что вам удастся найти человека, который что-то видел или слышал. Опросите по возможности всех. Разумеется, тех, кто еще не разучился думать. Помните: заведение специфическое.

Когда расходились с совещания, Андрей Суббота подошел ко мне.

— Идем в буфет, кофейку выпьем, — предложил он.

Как коллега, Суббота оказался не самым плохим товарищем, но поскольку во время совещания он постоянно оппонировал мне, я была на него обижена. К тому же, как вы уже поняли, я относилась к числу людей, которые не сразу прощают другим свои собственные ошибки. Что поделаешь, человек грешен по своей природе. И я не исключение.

Сделав надменное лицо, я произнесла, чеканя каждое слово:

— Сами идите и пейте, товарищ старший лейтенант.

Не ожидая подобного афронта, Суббота даже отпрянул в сторону.

— Не понял, Леська. Ты чего, обиделась? На что? Обычное совещание. Обошлось даже без мата и оргвыводов, а это больше исключение, чем правило. Нормально побазарили.

— Я вам не Леська, а Алеся Владимировна. Запомните на будущее.

Оставив старшего лейтенанта вникать в смысл моих слов, я гордо удалилась.

Последующие три дня я находилась в свободном плавании. Пиночет отчета не требовал, заданий не давал, видимо решив не вмешиваться в мою активность и посмотреть, что из этого выйдет. Большую часть рабочего дня я отсутствовала; приходила часам к четырем, садилась за свой стол (временно я занимала место в кабинете Шевченко, хотя это было против правил), пересматривала сделанные за день записи бесед со свидетелями, если так можно было назвать тех людей, с кем я встречалась. Чертила схему территории больничного парка, рисовала кружочками людей, обозначая, кто и в какое время находился там в субботу одиннадцатого июня. Только один раз за все время я обратилась к Шевченко за разъяснением.

— Если мне нужно послать официальный запрос в районное отделение внутренних дел, должна ли я поставить в известность Ивана Григорьевича или я могу сделать это сама?

— Можешь и сама. Ты же ведь лицо процессуальное, — усмехнувшись, ответил Владимир Степанович.

Сделав вид, что не заметила иронии, я уселась за видавший виды компьютер и бойко забарабанила по клавиатуре. Впрочем, от меня не укрылось и то, что ирония во взгляде Пиночета, когда он, отрываясь от своих бумаг, смотрел меня, все больше и больше уступала место заинтересованности. Он явно верил в то, что все мои потуги к чему-нибудь да приведут, и не скрывал этого. Скорее всего, наблюдая, с каким упорством его подопечная пытается решить поставленную перед ней невыполнимую задачу, он поневоле начинал испытывать ко мне нечто такое, что отдаленно напоминало уважение. Если он вообще был способен на это чувство.

Придя в пятницу в начале девятого и обнаружив, что я сижу за столом с раскрытым блокнотом и никуда не собираюсь уходить, Пиночет смерил меня долгим внимательным взглядом, прежде чем произнести:

— Ну-с, молодая и интересная, судя по вашему виду, вы уже созрели для доклада?

Меня передернуло от этого его «ну-с». Не люблю архаизмов. От них несет плесенью.

— Созрела, Владимир Степанович. Свидетелей перестрелки найти не удалось. Шамрая никто не видел.

— Что и требовалось доказать.

— Но я, к сожалению, не смогла поговорить с одним человеком.

— Что это за человек?

— Пациент неврологического отделения больницы. В субботу он выходил на улицу. Долго отсутствовал. А теперь и вовсе исчез.

— Что значит исчез? Вы были у него дома?

— В том-то и дело, что его адреса никто не знает. Равно как и его имени.

— Как же его тогда лечили?

— Очень просто. Вы позволите вернуться к самому началу? — вежливо осведомилась я и пояснила: — Чтобы не сбиваться.

— Пожалуйста.

— Так вот. Этого человека нашли рано утром шестнадцатого мая на берегу реки. Он был без сознания: черепно-мозговая травма. Кто-то нанес ему сильный удар в область затылка. В результате он попал в травматологию, а через два дня его перевели в неврологическое отделение психбольницы. Когда пострадавший пришел в себя, выяснилось, что у него развилась амнезия, то есть он потерял память и ничего о себе сказать не может. Каких-либо документов при нем не было, ценных вещей тоже. То есть либо ограбление, либо… — произнесла я и сделала паузу, — имитация ограбления. — В этом месте Пиночет одобрительно крякнул, а я подумала, что он не такая уж сволочь, как кажется на первый взгляд. — Этим случаем занимались работники районного отдела милиции, — продолжила я и уточнила: — Четвертое отделение. Проверку было поручено провести инспектору Бражко. Он взялся за дело активно, но через два дня погиб в результате наезда, когда поздно вечером возвращался домой со службы. Заключение: несчастный случай, неумышленное убийство. Ни водителя, ни транспортное средство, на котором был совершен наезд, не нашли. Все материалы по данному делу были переданы другому сотруднику, у которого и своих дел хватает. После этого пациентом с амнезией никто не занимался. В субботу, получив у дежурной сестры свою одежду, он вышел в город и отсутствовал несколько часов, в том числе и в то время, когда были убиты Шамрай и Котик. Около четырех часов, то есть примерно через полтора часа после их перестрелки, он вернулся в больницу и сказал лечащему врачу Екатерине Семеновне Заяц, что должен выписаться. За исключением амнезии, он действительно уже здоров; его даже хотели выписать в пятницу, но пожалели и оставили на выходные, потому что его никто так и не хватился, а идти ему совсем некуда. Однако теперь он сам хотел выписаться, мотивируя свою просьбу тем, что ему удалось найти какую-то работу. Очень выгодную для его случая. Во-первых, его работодатель был согласен взять его на какое-то время без документов. Кстати, этот работодатель сам звонил в больницу и справлялся, действительно ли у них лежит такой человек. Во-вторых, пациент с амнезией, с его собственных слов, получал не только работу, но и крышу над головой, что для нынешнего состояния пострадавшего, согласитесь, совсем немаловажно. Врач не могла его удержать силой, но сказала, что он обязательно должен явиться еще раз на последний осмотр. Ну и справку о выписке ему нужно было получить. Без нее он бы не смог оформить временные документы. Пациент обещал прийти, но до сих пор так и не появился.

— А может, у него просто отпала в этом надобность? — предположил Шевченко. — Может, он все вспомнил и нашел свой дом? Вместе с документами. Вы об этом не думали?

— Это еще не все. Пребывая в больнице, этот человек близко сдружился с медсестрой Анной Юговой. Она даже брала домой его вещи постирать. Югова не замужем, живет в малосемейном общежитии. В воскресенье днем Югова пришла на работу и оставила у дежурной заявление на отпуск, чтобы та передала его по инстанции. В понедельник позвонила на работу заведующей отделением и сказала, что у нее чрезвычайные обстоятельства. Обычно заявление на отпуск пишут за две недели, а то и раньше, чтобы бухгалтерия успела отпускные насчитать. К тому же зарплата у медсестер не очень, и если хочешь куда-то поехать, то…

— Это понятно, — перебил Шевченко.

— Заведующая отпускать Югову не хотела — слишком все неожиданно да и по телефону этого не делают, — но все-таки отпустила, поскольку девушка в ультимативной форме заявила, что в противном случае она уволится. Работник она хороший, и если хлопнет дверью, то найти замену ей будет непросто: мало кто согласится работать за гроши. Словом, ей дали добро. Я была у нее в общежитии. Ее комната закрыта. Соседи не видели девушку с утра воскресенья. Где она, никто не знает. Ни с кем своими планами Югова не делилась. У родителей, которые живут в райцентре, в шестидесяти километрах от города, ее нет. Все это очень странно.

— Вы что же, ездили в райцентр? — уточнил Пиночет.

— Да. — Я скромно потупила глазки. — Ездила.

— Вот что, Ищенко, — сказал старший следователь, переходя на «ты». — Меня, конечно, радует твое рвение, но поверь, то, что ты сейчас рассказала, притянуто за уши. Все эти якобы «странности» могут иметь вполне естественное объяснение. Например…

— Владимир Степанович, я еще не сказала главное. Мне удалось выявить факт, который свидетельствует, что должностные лица, проводившие расследование гибели капитана Бражко, нарушили свои служебные обязанности. Хочется думать, что это была просто халатность, хотя…

— Конкретнее.

— Я сама еще раз опросила людей, живших по соседству с Бражко. Георгий Иосифович Сыч, военный в отставке, в момент наезда на капитана курил на балконе. Видеть проезжую часть он не мог, потому что его балкон расположен на углу дома, но зато он слышал, как завелся мотор, как автомобиль, заскрипев покрышками, резко тронулся с места, после чего последовал удар и крик человека. Понимаете? Автомобиль не ехал издалека! Он стоял возле дома Бражко! Такое впечатление, что инспектора ждали. Но самое интересное, что показания Сыча никак не учтены в деле, хотя он мне сказал, что оперативники с ним беседовали. Однако под протокол допросить не удосужились. А ведь его показания в корне меняют всю картину происшествия.

— А ты не интересовалась в райотделе, почему так получилось?

— Решила сначала поставить в известность вас.

— Хорошо. — Шевченко удовлетворенно кивнул головой. — Разберешься с этим вопросом. Возьми объяснение у каждого, кто участвовал в предварительном расследовании, а затем подготовь проект постановления.

— Какой проект?

— Какой получится. В зависимости от результатов проверки.

— Я?!

— Нет, я!

— Ладно, как скажете. Кстати, я вызвала Сыча повесткой на десять часов. Сюда, к нам.

— И это тоже правильно. — Старший следователь опять кивнул.

— У меня есть еще кое-что интересное, — добавила я, чувствуя себя фокусницей, достающей из цилиндра все новых и новых кроликов. — Я беседовала с супругой Бражко. Капитан Бражко и капитан Шамрай близко знали друг друга. Шамрай бывал у них в доме. Кажется, они когда-то вместе работали, хотя это надо уточнить… Теперь, пожалуй, я все сказала. Давайте выстроим цепочку. Итак, в психиатрической больнице находится человек, чудом спасшаяся жертва нападения неизвестных. Дело расследует капитан Бражко, который вскорости погибает, причем, возможно, его убили умышленно. Через неделю на территории больничного парка в перестрелке погибает капитан Шамрай, при котором находят похищенный пистолет. Шамрай и Бражко знакомы. В тот же день человек с амнезией покидает больницу, а на следующий день спешно уходит в отпуск медсестра Анна Югова, с которой больной успел сдружиться. Никто в настоящее время не знает местонахождения Юговой. На вопрос, где пребывает потерявший память пациент, тоже никто не может ответить. Сам он в больнице так и не появился, хотя обещал. Честно говоря, я не знаю, какая может быть причинно-следственная связь между всеми этими событиями, но одно то, что все они произошли на строго определенной территории со строго очерченным кругом лиц, заставляет серьезно задуматься.

Следователя наконец проняло. От его беспристрастности не осталось и следа. В первый раз я увидела, как он довольно улыбнулся и с удовлетворенным выражением на лице откинулся на спинку стула. Глаза его подернулись дымкой. Значительно позже Шевченко сам признался, о чем думал в тот момент. Он думал, что даже если все, сделанное мной, не прольет свет на причины гибели капитана Шамрая, обнаруженные изъяны в работе сотрудников районного отдела внутренних дел свидетельствовали о том, что время было потрачено не напрасно. Задумавшись, он решал, стоит ли меня хвалить. По его мнению, люди делятся на два сорта: одних похвала стимулирует, других… другим же она противопоказана. Сразу расслабятся, будут почивать на лаврах. Он еще не определил, к какому типу относится сидящая перед ним девочка, но не хотел, чтобы она почивала на лаврах. Поэтому он выбрал нейтральную формулировку. То есть вроде бы и похвалил, но тут же сразу и опустил до уровня плинтуса.

— Вот что, Ищенко. Пока я тобой доволен. Пока. Надеюсь, что останусь доволен и впредь, — строго произнес он. — Так что постарайся.

— Постараюсь, но гарантировать ничего не буду.

Моя фраза его, кажется, позабавила. Улыбнувшись, он снова посерьезнел.

— Ты, Алеся, в прокуратуре уже несколько месяцев, — сказал Шевченко. — Но уверен, ты обо мне слышала и раньше, до того как перейти к нам в отдел. Скажи, что говорят обо мне другие сотрудники? Я-то знаю, просто хочется от тебя услышать.

Вопрос был странным. Непонятно было, к чему клонил старший следователь.

— По-разному отзываются… В основном это крайности. Одни говорят, что вы мировой мужик, в смысле человек порядочный и справедливый. Другие… — Я замолчала.

— Что другие?..

Ну ладно. Сам напросился.

— Другие придерживаются мнения, что такого изверга еще надо поискать.

Пиночет опять загадочно улыбнулся.

— Твоя информированность избавляет меня от необходимости говорить лишние слова. Одно добавлю. Ненавижу, когда меня обманывают. Сотрудник, который будет со мной юлить, никаких других чувств, кроме презрения, у меня не вызывает. И для него я действительно стану извергом. Если будешь об этом помнить, мы поладим.

— И вы станете по отношению ко мне порядочным и справедливым?

— Я ко всем справедлив. В той мере, в какой они это заслуживают. Тебе, когда ты училась на юрфаке, на лекциях говорили, что в тюремной среде есть такой термин — «прописка»?

— Это когда в камере или бараке появляется новый заключенный и все смотрят, как он себя покажет.

— Правильно. Так вот, «прописка» есть везде, в любом коллективе, только в другой форме, но об этом не всегда говорят. Считай, что свою прописку здесь ты прошла. А про все, что ты мне докладывала относительно расследования, составь подробную докладную на имя прокурора.

Сообщение о том, что рапорт уже готов, казалось, не вызвало у него никаких эмоций. Первое впечатление прошло, и Шевченко снова превратился в беспристрастного начальника.

— У тебя есть описание этого пациента? — спросил он, оторвавшись от чтения.

— Описания нет. Соседи по палате сообщили, что Бражко фотографировал его, поэтому я не стала тратить время на выяснение внешности пострадавшего, зная, что увижу снимки. Однако в деле, с которым я ознакомилась в райотделе, их почему-то не оказалось. Равно как и негативов. Теперь опять придется идти в больницу. Что ж, сама виновата. Впрочем, Екатерину Заяц все равно надо допросить по всей форме… Вы пойдете на доклад к прокурору, Владимир Степанович?

— Разумеется. Как только он появится. Пока его нет. А что? Не терпится, чтобы я похвастался твоими подвигами?

— Не терпится… осмотреть жилье Анны Юговой. А для этого нужна санкция Льва Андреевича.

— Хорошо, я скажу ему об этом.

Пока Пиночет ходил к начальству, я занималась бумажной работой. Возвратившись, Шевченко принес конкретные указания прокурора: с ментами, расследовавшими гибель инспектора Бражко, разобраться; версию исчезнувшего из психбольницы больного проработать. Однако санкцию на обыск комнаты медсестры Анны Юговой так, гад, и не дал.

— Твердых оснований для обыска у нас пока нет, — дословно передал сказанное прокурором Пиночет. — Больше похоже на голые домыслы… Это его слова, но должен признать, что Лев Андреевич где-то прав. Ты сама посмотри, что творится. Милицию трясут, налоговую с таможней трясут. Вполне может статься, что мы следующие на очереди. В этой ситуации лучше перебдеть, чем недобдеть. Такая вот политика, Алеся. Подождать надо несколько дней. Думаю, твоя медсестра сама объявится.

III

Долго ждать не пришлось. В воскресенье мне позвонили домой. Я была в саду.

— Леська, тебя к телефону! С работы! — радостно крикнул отец.

Еще бы ему не радоваться. Сбывалась мечта о том, что у одного из его детей не будет ни отдыха, ни личной жизни. Хотя личной жизни у меня и так не было.

Звонил Андрей Суббота. Я больше на него не дулась.

— Привет, что поделываешь?

— Слушаю твой противный голос. А минуту назад сидела на дереве и объедалась черешнями.

— Считай, что ты уже наелась и больше не хочешь. Объявилась твоя медсестра. Правда, довольно своеобразно. Ее соседи, которые живут за стенкой, обратили внимание на неприятный запах. Забеспокоились, вызвали милицию. Взломали дверь, а там… Короче говоря, мы уже все здесь. Подтягивайся. Получишь море незабываемых впечатлений.

— За мной заедут?

— Нет. Все машины заняты. Придется своим ходом. Шевченко сказал, что адрес ты знаешь.

Положив трубку, я быстро сменила шорты на джинсы и насела на папашку, чтобы он на нашей семейной лайбе доставил меня в нужное место. Старик никак не хотел расставаться с газетами, но мне на помощь пришла мать, и общими усилиями мы вытурили его из любимого кресла и заставили выбросить белый флаг.

Второй этаж общежития кишел работниками правоохранительных органов. Как я ни храбрилась, но духу подойти к мертвой медсестре ближе чем на двадцать метров у меня не хватило. Всю информацию об осмотре места преступления я предпочла получить из вторых рук, для чего отозвала в сторонку Андрея Субботу. В саму же комнату я вошла только после того, как труп хозяйки увезли в морг, чем вызвала острое недовольство Пиночета.

— Мы с тобой, деточка, — проворчал он, — занимаемся расследованием особо тяжких преступлений. А особо тяжкие преступления — это почти всегда убийства. А убийства — это трупы. А трупы имеют препротивное свойство часто быть несвежими. Особенно летом, в жаркую погоду. И раз уж ты избрала это своим хлебом, то нечего нос воротить.

— Виновата, исправлюсь, — буркнула я в ответ.

— Еще как исправишься. В морг за результатами вскрытия пойдешь сама.

По-моему, это было лишним.

— Так они сами акт принесут! Зачем мне туда идти?

— Они принесут! Дождешься! Да если их не торопить, неделю будут кота за хвост тянуть. А предварительные результаты должны быть готовы уже к четырем часам. Сегодня! Поэтому будешь стоять у них над душой и капать им на мозги! У тебя это хорошо получается.

— Это еще почему?

— Потому что вот уже неделю ты проделываешь это со мной. И довольно успешно, я тебе скажу.

— Раз так, то ладно, — согласилась я. Другой альтернативы все равно не было.

Ближе к вечеру мы собрались в кабинете прокурора. О том, что дело об убийстве милиционера Шамрая имеет продолжение, Лев Андреевич Притула узнал по мобильной связи во время пребывания за городом, на пикнике, и, разумеется, тут же включился в руководство процессом. В прокуратуру он прибыл, не заезжая домой, источая запах дыма, сухого вина и шашлыка. Спортивный костюм фирмы «Адидас» и пьяноватые глаза делали его похожим на актера, принимавшего участие в кинопробах на главную роль в фильме «Ельцин в Барвихе».

Пиночет докладывал о результатах предварительного расследования. Притула внимал. Мы молча слушали.

— Жертва — Югова Анна Сергеевна. Смерть наступила в результате пулевого ранения в голову. С момента смерти прошло несколько дней. При такой температуре воздуха трудно определить точное время смерти. И вообще, со временем тут закавыка. Патологоанатом в заключении написал, что это произошло предположительно пятого июня, то есть в прошлое воскресенье. Но мы точно знаем, что шестого июня, в понедельник, Югова звонила в больницу заведующей отделением по поводу отпуска.

— Ну, значит, ее убили в понедельник, — заключил Притула. — Тем более что эксперт сам до конца не уверен. Какая же тут закавыка?

— Лично я предпочел бы воскресенье. Чуть позже я объясню свою точку зрения. Убийца стрелял из «ПСМ», пуля калибра пять сорок пять найдена. Выстрел сделан с близкого расстояния — метр или немногим больше. Поскольку другие жильцы выстрела не слышали, можно утверждать, что оружие было с глушителем. Двери не сломаны, значит, своего убийцу хозяйка впустила к себе сама. Следов физического насилия на теле не обнаружено. В затылочной части черепа есть гематома, но это скорее от удара головы о край стола уже после выстрела. Не больше чем за два часа перед смертью девушка принимала мясную пищу. Обнаружена небольшая доза алкоголя. Мы предполагаем, что днем Югова была на свидании с мужчиной. Они ходили в ресторан или кафе. Об этом свидетельствует тот факт, что Югова была при полном параде: макияж, маникюр, соответствующая одежда. Осмотр ее комнаты выявил одну интересную деталь — не так давно девушка, похоже, прибарахлилась. Обнаружено несколько новых вещей: кофточки, юбочки, джинсы. И все это еще ни разу не надевалось. Туфли демисезонные. Тоже новые, в коробке. Белье. В общей сложности на три с половиной тысячи долларов покупок. Для медсестры со ставкой в триста двадцать в месяц это, безусловно, деньги. Вся ее старая одежда гораздо скромнее. Да, еще духи на комоде — «Анаис-Анаис», тоже недавно купленные. Вот Алеся Владимировна, наш главный эксперт по парфюмерии, говорит, что такой флакон тянет самое меньшее на две с половиной сотни.

— Описание предположительного убийцы есть?

— Нет, к сожалению.

— Чтобы в общежитии никто не обратил внимание на постороннего?! Не верю!

— А это и есть та закавыка, о которой я говорил. Дело в том, что большинство жильцов — люди нездешние, из районов. В выходные разъезжаются по родительским домам и общежитие пустеет. Если Югову убили бы в воскресенье, то это объясняло бы, почему мы не нашли ни одного свидетеля.

— А с заведующей кто тогда в понедельник разговаривал?! Максим Галкин?! Вы просто плохо искали, Владимир Степанович, вот и все объяснение!

Шевченко нахмурился и гордо промолчал, уставившись на прокурора каменным взглядом.

— Только не надо делать такое лицо, будто все вы тут альберты эйнштейны, а я один чушь порю! — вспылил Притула. — Надавите тогда на заведующую, если считаете ее показания лживыми. Это ведь она заявляет про понедельник. Работать надо лучше… вашу мать!

Прокурор встал и обвел всю нашу компанию суровым взором. Его глаза остановились на заместителе.

— Продолжайте, Иван Григорьевич. Завтра доложите мне о сдвигах в деле. И сдвиги эти должны быть очень существенными!

Дождавшись, когда за спиной Притулы стукнула дверь, Семенов широко улыбнулся. Это было в его духе. Он всегда улыбался после прокурорских головомоек. Даже шутил.

— А что это наше юное дарование сегодня молчит? Что думаешь, Алеся Владимировна?

В отличие от Семенова, к головомойкам я пока не привыкла, к тому же еще не успела прийти в себя после визита в морг, поэтому комплимент насчет юного дарования остался неоцененным.

— Думаю, что смерть Бражко, Шамрая и Юговой — это звенья одной цепи. А центральным элементом, который их связывает, является исчезнувший человек с амнезией.

— Ну, это и коню понятно.

— То, что сегодня понятно и коню, еще вчера называлось «голыми домыслами».

— Огрызаться будешь дома, общаясь с мамой и папой, Ищенко. Ты по делу излагай, — сказал Семенов, но опять-таки совсем не зло.

— Надо искать Психа, — заявила я.

— Какого еще психа?

— Человека с амнезией. Психом его соседи по палате прозвали.

— Он что, буйным был? — не понял Семенов.

— Да нет. Не важно. Полагаю, Иван Григорьевич… то есть мы полагаем… — сказала я и выразительно посмотрела на Шевченко, — что нападение на этого человека с ограблением не связано. О подлинных мотивах можно только гадать. Допустим, Псих мог знать нечто, что компрометирует какое-то определенное лицо, пусть это будет Икс.

— И по этой причине Икс хочет во что бы то ни стало убрать Психа? А как же капитаны Шамрай и Бражко?

— Инспектор Бражко мог быть убит за то, что, разбирая дело Психа, вышел на Икса. Либо Икс сам через Бражко пытался добраться до Психа, но капитан от сотрудничества отказался и тем самым стал представлять для преступника опасность. Участие Шамрая пока неясно, но и тут кое-что прослеживается. Возможно, Шамрай сам неофициально копал под Икса, знал о существовании Психа, а в больницу пришел, чтобы с ним встретиться. Икс сделал все, чтобы эта встреча не состоялась, послав своего человека убить Шамрая, а если получится, то обоих.

— Псих потерял память и не знает, какую опасность он мог представлять для преступников?

Я замялась, и инициативу тут же перехватил Пиночет.

— Возможных ответов три, — сказал Шевченко. — Первый: Икс про амнезию Психа не знал. Второй: Икс знал, но опасался, что, встретившись с Шамраем, Псих вспомнит если не все, то многое. И, наконец, третий: Псих мог сознательно морочить врачам голову, считая, что мнимая потеря памяти снизит уровень опасности, которой он подвергается со стороны Икса. В пользу последней версии говорит один факт: в общежитии проживает некая Илона Кушнир, бывшая близкая подруга убитой Юговой. Согласно ее показаниям, ранее Югова охотно обсуждала своих кавалеров, их достоинства и недостатки. А вот про увлечение пациентом отделения Югова почему-то подруге не рассказала. Интересно, с чего это Югова вдруг изменила своим привычкам? Может, потому что сам Псих запретил ей болтать лишнее? Допустим, что он симулянт и ему нужна помощь, поэтому он начинает ухаживать за легкомысленной медсестрой. Он убеждает ее помогать ему, скрыв, однако, ту степень опасности, которой подвергает себя Югова, связавшись с ним.

— Почему этот Псих не обратился за помощью в милицию, если боялся?

Пиночет промолчал, всем своим видом показывая, что на глупые вопросы отвечать не намерен. За него ответил Суббота, процитировав из «Русского радио»:

— «Если ваш друг попал в беду, звоните «02»… Он там».

— Да уж, — согласился Семенов. — Ну а как вы собираетесь искать этого вашего Психа?

— Есть предположение, что он устроился на работу ночным диспетчером в автотранспортное предприятие. Врачу Заяц звонил представитель предприятия, просил подтвердить личность Психа, что она и сделала с превеликим удовольствием. К сожалению, точное название предприятия она не запомнила. Какое-то сложное сокращение слов. Возьмем в регистрационной палате список фирм, которые занимаются грузо-пассажирскими перевозками и будем проверять все подряд. Вон Суббота со своими операми этим и займется. Еще сделаем фоторобот. Негативы фотографий Психа так и не удалось обнаружить.

На том и порешили. Всем было разрешено идти домой отдыхать.

В понедельник, с самого утра, я отправилась в психиатрическую больницу. В который раз за последние девять дней. Нужно было выбрать двух-трех людей с хорошей зрительной памятью, чтобы они помогли составить портрет человека по прозвищу Псих.

От утренней прохлады не осталось и следа, солнце жгло, как положено хорошему солнцу, а я, будто приехавшая с Северного полюса дура, вынуждена была надеть джинсовую куртку, дабы скрыть висящую под мышкой кобуру с короткоствольным револьвером «Корд-3», копией штатовского «Смит-Вессон», сделанной на местном оружейном заводе. Оружие еще в пятницу мне навязал Семенов. «Три человека убиты. Береженого Бог бережет», — строго сказал он, когда я вздумала было отнекиваться.

Андрей Суббота показал, как заряжать эту штуку и провел инструктаж по технике безопасности.

— Пули пластиковые, — говорил он. — Но если пальнуть с близкого расстояния, то человека можно заколбасить за милую душу.

— Не думаю, что это мне поможет, — заметила я, следя за его действиями. — У меня так никогда не получится.

— Тебе не поможет, начальству поможет.

— Каким образом?

— Если тебя убьют, не придется нести ответственность за то, что никто не позаботился о твоей защите.

Я фыркнула и попыталась засунуть пистолет в сумочку, чем вызвала у Субботы приступ издевательского смеха.

— Даже не думай. Кто-нибудь на улице сумку вырвет… Что тогда?

Скажу сразу, что мое заявление относительно неумения обращаться с оружием не отражало реального состояния дел, а было продиктовано чисто женским желанием казаться слабее. Мой папа, в бытность своей работы в органах, иногда брал меня с собой на стрельбище, так что я была в курсе, что именно надо делать, чтобы пистолет бабахнул.

Но одно дело — стрелять, другое — таскать оружие с собой. Больше всего неприятностей доставляли ремни от кобуры, которые натирали плечо. Я летом бюстгальтер и то редко когда надевала, а тут такую сбрую на себе носить. Первой из уже знакомых персон отделения неврологии мне попалась Екатерина Заяц, бывший лечащий врач Психа. Отведя ее в сторонку, я вручила повестку и заставила расписаться. Увидев, как она нервно мнет в пальцах желтый бланк, я поспешила успокоить ее, заявив, что вызов связан исключительно с тем, что мы возлагаем на нее надежды и рассчитываем на ее помощь в составлении фоторобота бывшего пациента.

— Одной вам будет сложно, — рассудила я. — Можете сами выбрать себе помощника. Кто, на ваш взгляд, тесно общался с интересующим нас пациентом и мог бы без затруднений описать его?

Заяц на минуту задумалась.

— Господи, многие его видели. Ну хотя бы этот… как его… Коваль из четвертый палаты. Сосед его. Они с ним частенько общались.

— А он что, еще в больнице?

— Сегодня выписываем. Но пока на месте.

Коваля я застала в палате. Он уже успел переодеться в цивильное и теперь укладывал немногочисленные вещи в два полиэтиленовых пакета.

— Здравствуйте, Михаил Александрович. Я следователь Ищенко из прокуратуры. Я приходила в больницу на днях. Помните?

Коваль согласно кивнул.

— Вижу, вас можно поздравить с выздоровлением.

— Скорее с выпиской, — прокряхтел он. — К сожалению, это не одно и то же. А вы здесь по той же причине, что и в прошлый раз?

— По той же. И я очень рада, что успела застать вас. Необходимо составить фоторобот вашего исчезнувшего соседа. Вы ведь видели его каждый день. Поможете?

— Насколько мне известно, у вас должны быть его снимки. Милиционер из районного отделения фотографировал его.

— Пленка при проявке случайно засветилась, представляете, — соврала я, не желая признаваться налогоплательщику, что упомянутые фотографии исчезли бесследно вместе с пленкой.

— Ладно, отчего же не помочь.

Я протянула ему повестку.

— Тогда подходите к трем часам в городское управление внутренних дел. Пирогова, 41. Покажете дежурному это, он вам скажет, куда идти.

— Я все понял. Буду обязательно.

— Спасибо.

— Да не за что. Скажите… Извините, как вас?..

— Алеся.

— Скажите, Алеся, а этот человек, он что, и вправду преступник? А то ведь совсем не похож.

— Ну, пока только можно твердо сказать, что у него серьезные неприятности. Поэтому его необходимо найти. В его же собственных интересах.

Закончив с Ковалем, я выполнила еще одно дело, после которого можно было уходить. Дело было маленьким — все та же работа почтальоном, заключающаяся во вручении повестки заведующей отделением Зелинской, причем отнюдь не для составления портрета ее бывшего больного. К ней у нас был отдельный разговор.

На крыльце я опять столкнулась с Ковалем. Нагруженный пакетами, он уже шел домой.

— Никак не можем расстаться, — улыбнулся он.

Я кивнула.

Вместе мы направились к воротам. В пятнадцати шагах от корпуса навстречу нам попалась худая, как лучина, девушка. Взгляд ее стеклянных глаз был устремлен в никуда, и она бубнила себе под нос что-то нечленораздельное, смахивающее на молитву. Подол ее длинного больничного халата шуршал по асфальту. Пациентку сопровождал санитар. Я вздрогнула, представив себя на ее месте.

— Говорят, когда Бог хочет наказать человека, он лишает его разума. Что могла сделать эта девушка, чтобы заслужить такое наказание? Подозреваю, что она гораздо моложе, чем выглядит, — произнесла я, заметив, что и Коваль тоже обратил внимание на эту парочку.

— Ну почему наказать? — возразил он. — Например, наши предки верили, что умалишенные — это люди, которые отмечены особой любовью Бога и обладают даром пророчества. Недаром их называли блаженными, то есть наделенные благом.

— Тоже мне благо. И как может человек, который не в состоянии ответить за свое настоящее, делать прогнозы на будущее?

— Сам он ничего не делает. Его языком говорят высшие силы.

— Разве что высшие силы.

— Вот вы смеетесь, Алеся. А между прочим, пророчество этой девицы относительно интересующего вас лица, кажется, сбывается.

— Вы имеете в виду Психа? — насторожилась я.

— Да.

— И какого рода это пророчество?

— Встретив Психа во время прогулки, она сказала, что знает, где он лежит и за что страдает. Назвала его по прозвищу. Потом настоятельно посоветовала ему покинуть больницу. Бежать, проще говоря. Иначе, по ее словам, ему будет очень плохо.

— Откуда вы знаете?

— Он сам мне рассказывал об этом.

— И вы считаете, что из больницы он исчез, потому что прислушался к этому предупреждению?

— Нет. Исчез он только на следующий день. И не исчез, а ушел. По-человечески. Со всеми попрощался. К предупреждению же отнесся скорее скептически. Мало ли что может наговорить сумасшедшая.

— Ну, спасибо за информацию. И за сотрудничество, — сказала я, остановившись.

— Вы раздумали уходить?

— Пожалуй, придется задержаться еще ненадолго. А вы, пожалуйста, не опаздывайте. Помните, в три часа дня.

— Приду обязательно. До свидания.

Заведующий спокойным отделением Владимир Карлович Перельзон отнесся к моему визиту очень настороженно.

— Младший следователь городской прокуратуры Ищенко Алеся Владимировна. Я расследую дело об убийстве, которое случилось на территории вашей больницы, — официально представилась я и показала ему удостоверение.

— Да, да, я слышал, — кивнул Перельзон. — Два молодых человека. Какая трагедия для их семей! Это ужасно, когда погибают молодые! Но я не понимаю, почему такое важное дело расследует младший следователь? Я вовсе не хочу вас обидеть, нет, все мы были молоды, я тоже когда-то давно был интерном со ставкой в сто рублей… Но все-таки?..

Не хотел, но обидел. Поджав губы, я процедила не без легкой угрозы:

— Делом занимаются много людей — и опытных, и тех, кто еще опыта набирается. Я же просто девочка на побегушках.

— Вот как? И какие же «побегушки» привели вас ко мне?

Злорадно усмехнувшись, я достала бланк с печатью и подписью прокурора и в пропущенную строку вписала три слова «Перельзон В. К.».

— Повестка в прокуратуру. Время и номер кабинета указаны. Распишитесь вот здесь.

Перельзон, разволновавшись от такого поворота, снял очки с толстенными линзами, (при взгляде на них напрашивалось слово «пуленепробиваемые»), покрутил в руках и опять надел. Потом засуетился в поисках авторучки, хотя перед ним в стаканчике стояли целых шесть штук плюс два фломастера. После уставился на меня.

— Повестка? И за что мне такое счастье?

— А там написано. Вызываетесь в качестве свидетеля. По делу номер такому-то, статье такой-то криминального кодекса Украины.

— Свидетель — это тот, кто видел. А что я видел? Что я мог видеть, если в это время находился в отпуске? Мы с супругой ездили отдыхать на Шацкие озера. Я вышел на работу только вчера.

— Меня интересует одна из ваших пациенток.

— Тогда давайте поговорим прямо здесь. А то сразу повестка, дело, криминальный кодекс. К чему все эти сложности?

— Боюсь, здесь поговорить не получится. Вы мне ничего не скажете. Сошлетесь на врачебную этику, медицинскую тайну и, что самое интересное, будете абсолютно правы.

— Но ведь вы даже не пытались. Врачебная этика — это важно, однако смерть двух людей еще важнее, не так ли? Ох, Алеся Владимировна, если бы вы знали, как мне не хочется идти в вашу контору.

Легкая неприязнь, возникшая по вине самого Перельзона, прошла, уступив место любопытству.

— А что так?

— Да уж, было дело. Во время перестройки я и двое моих приятелей-медиков организовали предприятие, медицинский кооператив. Нутам платные сеансы психотерапии, консультации всякие. Мы думали, что можно. Сам Горбачев сказал, что все, что не запрещено, разрешено. А где было написано, что запрещено организовывать медицинский кооператив? Но потом к нам пришли компетентные товарищи и объяснили, что нужно иметь какие-то разрешения, лицензии, которых у нас не было. Налог опять-таки. Непонятно было, кому, куда и сколько. Мне тогда в вашу прокуратуру, будь она здорова, пришлось полтора года ходить, по три раза в месяц. Я теперь даже с завязанными глазами к вам дорогу найду. Вот так… Говорите, какая вам нужна больная?

— «Богоматерь». Во-первых, хочу взглянуть на ее историю болезни. Еще вы должны рассказать мне о вашей пациентке все, что знаете. А также сообщить имена людей, которые могут знать о больной больше, чем вы. Меня интересует все, что связано с этой девушкой. Да и поговорить с ней не мешало бы.

— Сегодня вряд ли получится. У нее в данный момент обострение.

— Странно, я ее видела в парке.

— Прогулки ей не противопоказаны. Ведет она себя спокойно. Обострение заключается в том, что она никого не узнает и ни с кем не разговаривает. С одинаковым успехом вы могли бы задавать вопросы вот этой вазе. Лучше вы оставьте мне свой телефон, а я позвоню, как только можно будет прийти и побеседовать с ней.

Вернувшись, я принялась докладывать Пиночету:

— Хахалина Людмила Викторовна, восемьдесят пятого года рождения, диагноз: параноидальная шизофрения. Наркоманка. Правда, баловалась она не наркотиками, а психотропными веществами, психоделиками, как их еще называют.

— Да какая разница?

— Наркоманами занимаются наркологи, а этими — психиатры. Как-то раз я читала в Интернете статью по этому поводу. Знаете, оказывается, у психоделиков куча защитников! Мол, привыкания они не вызывают, а их запрет со стороны правительств есть преступление перед человечеством. Известно, что у обычных людей задействована только очень малая часть мозга. Остальная же часть бездействует. Так вот, некоторые ученые утверждают, что ЛСД — это основное психотропное вещество, помогающее включить в работу дополнительные мозговые клетки и значительно расширить человеческое сознание, в результате чего у человека появляются такие возможности, какие ему в нормальном состоянии даже не снились. Правда, некоторые, более осторожные апологеты, все же признают, что есть возможность угодить в сумасшедший дом. Кто-то даже высчитал, что степень риска такая же, как попасть в аварию при езде в час пик по центру города. Вот Людмила Хахалина как раз в такую аварию и попала. Сознание расширила, а вновь сузить — шиш с маслом.

— Не пойму, к чему ты клонишь? Хахалина, используя свое суперрасширенное сознание, увидела опасность, угрожающую Психу, и на своей манер пыталась его предупредить?

— Я рассказываю, потому что вы сами спросили, какая разница между наркотиками и психотропными веществами. Что касается всего остального, предлагаю на выбор три варианта: один, как вы говорите, мистический и два реальных. Мистический. Блаженная «богоматерь» в самом деле может угадывать будущее и попыталась предупредить Психа об опасности обычным путаным манером, каким грешат все остальные предсказатели, включая таких авторитетов, как Иоанн Богослов и Мишель Нострадамус. Второй. «Богоматерь» предсказывать будущее не умеет, а просто услышала разговор двух медиков из соседних отделений, обсуждающих пациентов, и дала волю своему шизофреническому бреду. Третий. «Богоматерь» услышала разговор, но не двух медиков, а людей, с медициной не связанных, зато имеющих отношение и к Психу, и к капитану Шамраю. Лично я думаю, что вариант номер три вполне реален. Хахалина могла действительно знать, что Психу угрожает опасность. Но узнала она об этом вовсе не из своих бредовых видений, а от другого человека. От близкого человека.

— Ее близкие связаны с криминалом?

— Все может быть. Смотрите, мать Хахалиной умерла, отец непонятно где. Заботится о ней дед по линии отца. Он хоть и дед, но, со слов Перельзона, мужчина крепкий и вполне еще может своих малых детей заиметь. У них в роду, видимо, в моде ранние браки. Звать его Хахалин Герман Цесович. Человек обеспеченный и очень непростой. После того как у внучки начались проблемы с головой, таскал ее по заграничным клиникам, но все напрасно. Видать, крепко она в параллельных мирах зависла, не вытащить. Потом привез ее сюда. Какое-то время она жила у него дома, но после того как дважды попыталась покончить с собой, ее опять поместили в больницу, уже в здешнюю. Боялись, что дома не уследят. В больнице она под постоянным присмотром. Отдельная палата, еда из ресторана. Все условия. Но я не об этом. Иногда дед Хахалин забирает внучку на несколько дней на природу, в свой загородный дом, воздухом подышать. Вот там-то она и могла слышать разговор своего деда с кем-то еще на интересующую нас тему. А что? Девушка она не от мира сего, постоянно в облаках витает… Чего при ней осторожничать? Кто же знал, что частично она все-таки способна иногда спускаться с небес на землю. Кроме того, вызывает подозрение сама личность этого деда. Уж больно он деловой.

— В чем это выражается?

— Ну как… Вот вам его имя о чем-нибудь говорит?

— Мне — нет.

— И мне тоже. А заведующий отделением, между прочим, произносит его имя с благоговейным придыханием. Сказал, что, по слухам, этот человек входит в тройку самых богатых людей нашего региона, но при этом всегда держится в тени. В политических скандалах не участвует. В депутаты, мэры, президенты не лезет. На уровне среднего обывателя его имя никому ни о чем не скажет.

— Скромность — это качество, которое характеризует человека скорее положительно.

— Это никак его не характеризует. Есть люди, очень любящие выпендриваться на глазах у широкой общественности. Смотришь на таких и думаешь: во дает человек. И не подозреваешь, что все его слова и ужимки объясняются тем, что кто-то, о ком никто ничего не знает, дергает его за ниточки. А что, если и Хахалин такой себе кукловод? Как бы нам навести о нем справки?

Пиночет постучал пальцами по крышке стола, вздохнул и решительно снял трубку внутреннего телефона. Набрав тройку и две единицы, произнес:

— Женя, ты на месте? Очень занят? Можешь зайти на минутку? Разговор есть.

Вскоре в кабинет явился советник юстиции второго ранга Евгений Петрович Лысак, занимавшийся расследованиями правонарушений в области экономики. Это под его началом я работала до того, как перейти к Шевченко. Он принадлежал к той же возрастной категории, что и Шевченко, но, в отличие от последнего, постоянно молодился, красил появившуюся в волосах седину, а во всех своих движениях старался продемонстрировать стремительность и энергичность, что, впрочем, у него не всегда хорошо получалось.

Поздоровавшись за руку с Шевченко, он кивнул мне:

— Привет, ренегатка.

— Добрый день, Евгений Петрович. Как поживает налог на добавленную стоимость?

— Отстала ты от жизни, Ищенко. Налог на добавленную стоимость — это день вчерашний. У нас теперь новое веяние: все на борьбу с выдачей зарплат «в конвертах». Ну, что у вас стряслось? Почему вы такие кислые сидите?

— Это мы в целях конспирации. На самом деле мы очень веселые и жизнерадостные, — ответил Шевченко. — Вот ты, Женя, все про всех знаешь. Алеся Владимировна интересуется неким гражданином Хахалиным Германом Цезар… Цесовичем. Не проходил ли такой по твоей части?

— А если и проходил, то что?

— Тогда расскажи. Нам будет интересно послушать.

— А что там интересного? Мелкий субъект предпринимательской деятельности. До неприличия серая личность.

— Мелкие через тебя не проходят. Рассказывай давай!

Лысак сделал вид, будто собирается с мыслями.

— Итак, — задумчиво произнес он, — Хахалин Герман Цесович, 1946 года рождения. Владелец очень скромной фирмочки, но с очень претенциозным названием. Дай бог памяти точно воспроизвести… Как это там?.. Ага!.. Научно-производственное инновационно-технологическое торгово-посредническое частное предприятие «Алмаз». Под офис снимают небольшую конуру по адресу Грушевского, 4. Штат фирмы тоже очень скромный: директор — сам Хахалин, бухгалтер — его супруга Хахалина Жанна Федоровна, а также секретарь, менеджер, шофер и приходящая уборщица. Как они такими силами умудряются какие-то там инновации внедрять и организовывать научное производство — загадка века. Но ведь умудряются. За последние десять лет не было ни одного крупного проекта с привлечением иностранных инвестиций или значительных бюджетных средств, в котором «Алмаз» не засветился бы. Правда, не на главных ролях, а в качестве субподрядчика или даже субсубсубподрядчика, но с завидным постоянством. Как в пьесе: «Фигаро тут, Фигаро там». Например, капитальный ремонт центрального моста через реку и трамвайной колеи. Да что там мост! Мелочь. А демонтаж стратегических бомбардировщиков в середине девяностых и ракетных шахт не хотите?! А закрытие атомной станции?! И везде, правда на заднем плане, фирма «Алмаз». Сейчас вот принимают посильное участие в проекте по строительству юго-западного автобана.

— А в поле зрения прокуратуры он когда попал?

— Когда имущество Н-ской ракетной армии раздербанили. Тогда скандал получился. Соединенные Штаты стали возмущаться, что половина денег, отпущенных ими на это дело, ушла неизвестно в какую черную дыру. Ну и стали мы, значит, проверять всех этих подрядчиков и субподрядчиков. Чтобы разобраться кто, кому и куда, но…

Лысак остановился, чтобы перевести дух.

— Но… — поторопила я.

— Ты, конечно, знаешь, что обозначает слово «табу»?

— Это когда запрещено что-то делать.

— Не совсем. Табу — это когда запрещено даже думать, что можно что-то сделать. Это когда сама мысль о возможности что-либо предпринять считается кощунственной и нелепой, то есть не имеющей право на существование.

— Трогать «Алмаз» было табу?

— Да.

— Но ведь сейчас другое время.

— Запомни, дорогуша, время всегда одно и то же. Было, есть и будет. Времени по барабану. Течет себе от прошлого к будущему. И официальной команды по поводу отмены табу еще не поступало. А то, что говорят с высоких трибун, — это еще не команда. С перепугу можно что угодно сморозить. Сегодня одно, завтра другое.

— Вы говорите, что в подчинении Хахалина мало людей. Мне известно, что у него большой эскорт.

— А на него целая охранная фирма вкалывает. Де-юре это самостоятельное предприятие. Хотя, возможно, создана она была исключительно для его охраны.

После небольшой паузы Лысак с деланным любопытством посмотрел на меня и сказал:

— Красивая ты девка, Леся. А шея какая у тебя! Приятно, наверное, парням такую шею целовать.

Я рассердилась. Это уже граничило с хамством.

— Между прочим, это не ваше дело!

— Верно. Не мое, увы. Но и мне будет жалко, если ты ее сломаешь. Правда… жалко.

— Хватить тебе страх наводить, — сказал Пиночет.

— И ты туда же! Ну, я понимаю Ищенко. Молодая, глупая. Но ты-то старый волк!

— Иди ты!

Лысак послушался и ушел.

— И что же нам теперь делать? — Я бросила на Пиночета потерянный взгляд.

— Попробую поговорить с прокурором. Жираф большой, ему видней. Как скажет, так и будет. Психа надо искать, в этом ты права. По всей вероятности, он ключ ко всему. Поиски, кстати, ведутся?

— Предприятий, которые занимаются грузовыми и пассажирскими перевозками, в городе хоть пруд пруди. Предположительно Псих мог устроиться на работу именно туда. А городское УВД выделило всего двух оперативников для поисков.

— Где Суббота?

— Занят составлением фоторобота Психа, — не сразу ответила я, так как продолжала находиться под впечатлением, навеянным последними жутковатыми словами Лысака.

Угадав мое настроение — да там и угадывать-то было нечего, все и так очевидно, — Пиночет протянул мне ключ.

— Это тебя немного утешит, — спокойно произнес он. — Ключ от твоего кабинета. Двести тринадцатый. Тот, что в самом конце, слева.

— КПЗ?! — удивилась я. — Ничего другого не нашлось?

— Сойдет. Можешь устраиваться. А ко мне сейчас должны прийти.

IV

Выделенное мне в пользование помещение назвать рабочим кабинетом можно было, только обладая известной долей фантазии. Аббревиатура КПЗ, как называли его работники прокуратуры, расшифровывалась просто: комната психологической загрузки. Время от времени коллеги собирались здесь по поводу чьего-нибудь дня рождения или без особой причины, когда возникало желание загрузиться, то есть принять на грудь чего-нибудь крепенького.

Я критически оглядела свое — наконец-то! — законное рабочее место (длинный, даже чересчур длинный стол и добрый десяток стульев вдоль стены компенсировали отсутствие другой мебели) и принялась составлять список необходимых для облагораживания интерьера вещей. Список получился большой, так что по длине он мог потягаться с избирательным бюллетенем. Вещи в списке условно были разбиты на три группы:

а) те, которые, возможно, выдаст завхоз;

б) вещи, которые хочешь не хочешь, а придется принести из дому;

в) вещи, которые придется клянчить у Пиночета. Например, несколько цветочных вазонов: три фиалки и две хлорофиты (все равно он не умеет правильно за ними ухаживать), лишний письменный набор, хранящийся у него в шкафу (давно на него глаз положила), и темную тумбочку, стоящую слева от его стола (она у него явно лишняя, он об нее только спотыкается).

Покончив со списком, я один за другим выдвинула все ящики стола. Они были пусты, за исключением самого верхнего, в котором обнаружились разбросанные скрепки, шариковая ручка без ампулы и пустая упаковка из-под презервативов «Life Style». «Пожалуй, надо как следует вымыть стол, — решила я. — Мало ли чем на нем занимались».

Раздобыв в соседнем кабинете тряпку и чистящее средство, я стала усердно тереть столешницу и не заметила, как в помещение вошел посторонний.

— Эй! — услышала я. — Скажи, а кто такая у вас Алеся Владимировна Ищенко?

Я обернулась. Рядом стоял рыжий пижон в дорогом костюме. Раньше я его никогда не видела. Этот тип выглядел так, словно шел просаживать деньги в казино, но по случайности оказался в прокуратуре.

Смысл вопроса был не до конца ясен, поэтому я уточнила на всякий случай:

— Кто такая в смысле, где ее можно найти? Или в смысле, что она за человек?

— Хотя бы «где». А уж что за человек, я и сам увижу.

— Ищенко — это я.

— Ты?! Вы?! А я решил, что вы… уборщица. Таблички на дверях нет.

— Я только сегодня сюда вселилась.

— Это заметно. — Не дожидаясь приглашения, пижон пододвинул к столу один из стульев и сел как раз напротив меня.

Я швырнула тряпку в угол.

— Если у вас ко мне дело, то для начала представьтесь.

— Нет у меня к вам никакого дела. Это у вас ко мне дело. Я — майор Остапенко из райотдела. Мне передали, что вы хотите меня увидеть. Будто бы проверку какую-то проводите?

В его голосе явно угадывалось недовольство по поводу того, что я отрываю столь занятого человека по пустячному поводу.

— Не какую-то, а проверку на предмет полноты и качества предварительного расследования по факту гибели капитана Бражко, вашего подчиненного. — Я открыла портфель и извлекла нужную бумагу. — Вот постановление.

С нарочитым усилием, не скрывая брезгливости, Остапенко взял бумагу с отпечатанным постановлением. Прочитал и расписался под словом «Ознакомленные», напротив своей фамилии.

— Херней занимаетесь. Проверка… Да что там проверять! И так все ясно. Расследование мы провели. Материалы были переданы по инстанции. Они, насколько мне известно, на стадии передачи в архив. Впрочем, проверяйте, если других дел нет… Я в прокуратуре многих знаю. А тут говорят, что, мол, какой-то Ищенко меня к себе приглашает. А это, значит, вы. Вижу, недавно работаете?

— Это к делу не относится. Скажите, Остапенко, почему именно вы вели предварительное расследование по факту гибели вашего подчиненного?

Причина была хорошо известна, но надо же было с чего-то начинать. Я вооружилась бумагой и шариковой ручкой.

— Виталий Сергеевич, — поправил меня Остапенко. — Лучше, если вы будете обращаться ко мне по имени-отчеству. Обращение «товарищ» отжило, «господин» еще не прижилось и звучит дико. Просто по фамилии — это как-то слишком прямолинейно. Я ведь все-таки старше вас. И по возрасту, и по положению. А то, что вы меня проверяете, так это только на какое-то время. Кто знает, где завтра будете вы и где буду я? Так что давайте будем предельно вежливы.

— Хорошо, Виталий Сергеевич.

— Бражко был сбит машиной, когда шел домой. А жил он недалеко от места службы. Его район подлежит нашей юрисдикции. Поэтому ничего удивительного в том, что изучением обстоятельств несчастного случая, происшедшего с моим подчиненным, занимался я, нет. Хотя, разумеется, сначала был приказ вышестоящего начальника. Словом, все как положено.

— Как именно вы действовали, когда оказались на месте происшествия?

— Оказавшись на месте происшествия, мы действовали энергично, умело и грамотно. Я с тремя помощниками, оперуполномоченными Скрипкой, Баньковым и Зозулей, тотчас стал обходить квартиры, чтобы учинить опрос жильцов по всем правилам, которые вам должны быть хорошо известны… — Остапенко остановился, заметив, что я еле сдерживаю улыбку. — Я сказал что-то смешное?

— Извините. Нет. Просто слово, которое вы употребили… «учинить». Как в «Братьях Карамазовых». Там, где описывается убийство Федора Карамазова.

— Это рок-музыкант?[6] Я и не знал, что его убили. Я в последнее время телевизор редко смотрю. Времени не хватает. Работы непочатый край.

— Карамазов — это персонаж романа Достоевского. Был такой автор детективного жанра. В девятнадцатом веке.

— Ну да, конечно, теперь вспомнил. Он еще про маньяка писал, который старух богатых мочил. Думал, что он типа Наполеон.

Оставив литературоведческие подробности, я приступила к главному. Вся беседа заняла часа два. Все интересующие вопросы были заданы, ответы, прозвучавшие во время беседы, аккуратно записаны. Я протянула бумагу Остапенко. На, дескать, ознакомься.

— Ничего не упустили? — на всякий случай уточнила я, наблюдая, как Остапенко расписывается: мало того что он держал ручку в левой руке, он еще очень замысловато выгибал кисть.

— Нет, — уверенно ответил майор. — Я могу быть свободен?

— Пока нет. Это была первая часть нашей с вами беседы. Настало время перейти ко второй.

— Что еще? Мне работать надо.

С невозмутимым выражением лица я достала чистый лист.

— Вы не включили в дело содержание вашей беседы с гражданином Сычом. Интересно, почему?

— Каким еще Сычом? Никакого Сыча у нас не было. Это еще кто?

— Жилец из сорок восьмой квартиры, Георгий Иванович Сыч.

— Может быть, и жилец. Всех не упомнишь.

— Он свидетель.

— Был бы он свидетелем, его показания зафиксировали бы в деле. Раз показаний нет, значит, никакой он не свидетель.

Пришлось предъявить майору ксерокопию протокола допроса Сыча.

— Ага… угу… ну да… точно, — вчитываясь, бормотал Остапенко. — Кажется, припоминаю. Попадался нам такой.

— Ну и?..

— Что и?

— Вопрос все тот же: как вы объясните, что показания свидетеля Сыча не были вами учтены?

— А так и объясню, что вы слишком высокого мнения об этом ханурике. Из него такой свидетель, как… Не буду говорить, из чего молоток.

— Отчего же ханурик? Мне он показался вполне трезвомыслящим человеком.

— Может, здесь у вас он и был трезвомыслящим, но, когда я с ним разговаривал, он с большим трудом сохранял вертикальное положение.

Я вспомнила, что военный-отставник и сам говорил о чем-то таком. Что, мол, он обычно не курит, но так как в тот вечер немного принял на грудь, то взял сигарету и вышел на балкон, где случайно услышал, как произошел наезд. К сожалению, его домашние в тот вечер были на даче и опровергнуть, что принял он немного, не могли.

— Допустим, Сыч был выпивши. Допустим, он был пьяным в стельку. Но даже в этом случае вы не должны были пропускать его слова мимо ушей. Вы умный человек и не могли не знать, что в предварительном расследовании важна любая мелочь, любая соринка, любой плевок, любое сказанное очевидцем слово, даже если очевидец лыка не вяжет, а само это слово больше походит на поросячий хрюк… Вам, Виталий Сергеевич, придется написать объяснительную записку с изложением причин, почему вы решили не приобщать к делу показания свидетеля. И вообще, почему вы соврали мне?

Остапенко расслабленно откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и широко улыбнулся.

— Шестьдесят третья.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду.

— Что шестьдесят третья?

— Статья Конституции Украины. Гражданин не несет ответственности за отказ давать показания или объяснения относительно себя самого или членов семьи. Так что ничего я писать не буду.

— Это действительно ваше право. Хотя в данном случае это не принесет вам никакой пользы. Напротив, тот факт, что вам нечего сказать в свое оправдание, свидетельствует о вашем халатном отношении к своим обязанностям. Постановление будет соответствующим.

— Да ради бога, — нервно ухмыльнулся майор. — Постановляйте что хотите. Ну, лишат меня премии или объявят выговор. Переживу как-нибудь. Не я первый, не я последний. А по поводу показаний Сыча, я вам вот что скажу. Как говорится, не для протокола. Я принял их к сведению. То, что их не подшили к делу, вовсе не означает, что мы не работали по версии «умышленное убийство». Я хорошо знал Бражко. Это надежный и опытный коллега. Я и мои люди делали все, чтобы найти преступника, хоть смерть его и была квалифицирована как несчастный случай. И даже сейчас, когда дело формально не в моем ведении, я продолжаю искать убийц Семена Терентьевича. Я ведь все-таки оперативник, а не кабинетная крыса, не вылезающая из бумаг.

— Крыса — это я?

— Я этого не говорил, — криво улыбнулся Остапенко.

— Значит, о показаниях Сыча вы умолчали, руководствуясь исключительно благородными намерениями и заботясь об имидже своей службы? Дело — верный глухарь, так пусть уж лучше это будет несчастный случай, наезд по неосторожности, чем что-либо другое. Так?

— О сомнительных — вы забыли добавить это слово — показаниях Сыча. О крайне сомнительных. Но в целом вы мыслите верно. Это говорит о том, что со временем вы станете хорошим специалистом. Опыт — дело наживное. А молодость… Ею надо пользоваться, пока она есть.

— Как пользоваться?

Я задала этот вопрос, сама не знаю зачем. Но я не напрашивалась, это точно. Собеседник же воспринял вопрос именно так.

— Ну, не знаю. — Остапенко пристально посмотрел на меня. — Может, встретимся где-нибудь на нейтральной территории? Выпьем вина. Поговорим. Я охотно поделюсь с вами некоторыми своими профессиональными секретами.

— Я подумаю.

— Подумайте. Вам сколько для этого времени надо? Неделя, два дня, сутки?

Я не собиралась обижать майора. Но эта его напористость или, точнее, наглость, показная уверенность в своем завтра, которой на самом деле не было, вызвали целую волну злобы, так что мне стало трудно контролировать себя. Да и его «крыса» дала о себе знать.

— Хватит и одной минуты. Только вы, Виталий Сергеевич, ногу опустите. Сядьте, как раньше. А то запах ваших носков сбивает меня с мысли.

— Носки у меня новые, сегодня только надел, — растерялся он.

— Ну, значит, это у вас изо рта. Сильно не выдыхайте.

Остапенко понял. Поднялся. С перекошенным от злости лицом выдавил:

— Напрасно ты так, Ищенко. Сегодня я у тебя в кабинете, завтра ты у меня. По-всякому может обернуться. В такой системе работаешь… соображать должна.

— Должна, но не получается. Тупая я, товарищ майор.

— Очень жаль. Тупость, она, как правило, границ не имеет. Можно далеко зайти.

— Это верно. Далеко. Хотите знать, куда зашла я? Например, к предположению, что и не халатность это была вовсе.

— Не понял. Ты что хочешь сказать?

— А ты подумай, майор, подумай. — Я тоже перешла на «ты».

С минуту в кабинете царило напряженное молчание. Красное от «праведного» гнева лицо Остапенко нависало надо мной. И все-таки ему удалось взять себя в руки: пальцы, сжатые в кулаки, разжались, губы растянулись в улыбке. Он небрежно плюхнулся на стул.

— Я все понял: рвение проявляешь, да? Выслуживаешься? Только все равно ничего не докажешь. Слово заслуженного мента против слова алкоголика? Кому больше веры?

Отвечать я не стала. Что я могла ему еще сказать?

— Можете идти, майор. До свидания.

Остапенко поднялся и, не попрощавшись, вышел. Я медленно приблизилась к окну. Посмотрела на улицу. Хотелось знать, выйдет он сразу или задержится в здании, — например, для того чтобы попасть на прием к Притуле и наговорить на меня кучу гадостей. И все же я была уверена, что вела себя правильно… Почти правильно.

Тяжело хлопнула большая дверь на входе. Остапенко сошел по ступенькам и забрался в сверкающую иномарку. «Да, — подумала я, — ему в самом деле не нужна квартальная премия. А еще говорят, ментам платят мало… Словно кошки в душу нагадили. Такое вот чувство. Чертов Остапенко и чертов Пиночет, который мне его подсунул, хотя наверняка знал, что этот человек не простой. Себе небось для беседы оставил заведующую неврологическим отделением Зелинскую. Кстати, Шевченко с ней тоже, наверное, закончил. Сходить к нему, узнать, как продвигаются дела? Заодно доложить о своих».

Пиночет был один. Шелестел по своему обыкновению бумагами под звуки приемника.

— Ну, как Остапенко? — вяло поинтересовался он.

— Я вам так скажу: если бы мне нужно было выбирать между Остапенко и походом в морг, я выбрала бы второе. Этот человек — хам и наглец.

— Я не об этом. Как прошла беседа?

Я рассказала.

— Что ж, — спокойно произнес старший следователь. — Все логично. Это называется борьбой за хорошие показатели. Доказательств коррупции у нас нет. Самое большее, что мы можем ему предъявить, это халатное отношение к выполнению обязанностей. И то, если докажем. Да и не будет никто с ним связываться. Есть и у Остапенко покровители.

— Поэтому вы и спихнули его мне? Сами связываться не захотели? Покровителей опасались?

— Думаете, займись вы Зелинской, вам бы повезло больше? Она, между прочим, поехала в прокуратуру области с жалобой на меня.

— Шутите? В чем она вас обвиняет?

— В политическом преследовании, разумеется. В чем еще сейчас модно обвинять прокуратуру и милицию?

— Не поняла.

Пиночет охотно рассказал. Первым вопросом, который он задал Зелинской, был следующий: не хочет ли она что-либо поменять или уточнить в своих показаниях? Заведующая отделением ответила отрицательно. Шевченко спросил ее прямо, а точно ли медсестра Югова звонила ей в понедельник? На этот раз ответ был положительный. Да, Югова звонила ей в понедельник. Тогда Пиночет ознакомил ее с выводами экспертизы, однако заключение, что смерть наступила в воскресенье, на показания свидетельницы не повлияло. Заметив по ходу, что экспертов не худо было бы уволить, а на их место найти настоящих профессионалов, Зелинская продолжала настаивать на своем. Пришлось еще раз напомнить ей об ответственности за дачу ложных показаний, после чего повторить первоначальный вопрос. В ответ Зелинская устроила настоящую истерику. Дескать, все это было специально подстроено, чтобы заставить ее уйти с поста заведующей. Все потому, что на прошлогодних выборах она агитировала не за того кандидата. О трупах на территории больницы Зелинская как будто бы забыла.

Рассказ Пиночета был прерван появлением Андрея Субботы.

— Ух, — устало произнес он с видом человека, только что разгрузившего машину цемента. — Совсем запарился я с этими двумя. Коваль кричит, что у Психа прямой нос был, Заяц же утверждает, что он был картошкой. Один — что подбородок острый, другая настаивает, что круглый. Чертов фоторобот. Думал чокнусь, пока эти двое к консенсусу придут.

— Представляю, что у вас получилось, — проворчал Шевченко.

— А вот, пожалуйста, полюбуйтесь. — Андрей положил на стол пачку листов. — Смесь бульдога с носорогом.

Я взяла верхний. Псих, каким его запомнили лечащий врач и сосед по палате, оказался угрюмым человеком с худощавым, заросшим щетиной лицом, толстоватыми губами. Его черты чем-то напоминали мне моего Александра Подольского, то есть каким бы он мог быть, если бы его продержали пару неделек где-нибудь взаперти. Как ни странно, но на этот раз воспоминание о герое моего романа неприятных ассоциаций не вызвало. Я даже улыбнулась, представив Сашу сидящим в клетке. Может, потому что я и сама посадила бы его на недельку на цепь за те душевные муки, которые он мне причинил.

— В морге узнайте, — велел Шевченко, — нет ли похожего среди неопознанных трупов. А то мы его ищем, а он, возможно, давно уже среди мертвых числится.

— Хорошо, — отозвался Суббота. — И вот еще что. Заяц одну вещь про этого пациента вспомнила. На его теле есть следы двух пулевых ранений. На левом плече и на боку. Раны очень давнишние, обе навылет. Тип-то, похоже, уже стреляный. В обоих смыслах… Эй, Леська! Ты куда это?

— Я кабинет открытым оставила. Сейчас вернусь.

Открытый кабинет был только поводом. Оставшись наедине, я достала мобильный и вошла в телефонную книгу в поисках контактных номеров Саши Подольского. К счастью, я их не успела удалить. Номеров у меня было два: мобильный и городской, квартирный. Сначала я набрала квартиру, но никто мне не ответил. Прежде чем набрать мобильный, я некоторое время колебалась, понимая, что в случае, если он мне ответит, придется что-то говорить, так как мой номер у него все равно высветится. Я же хотела просто удостовериться, что с ним все в порядке. Почему? Да потому что у Саши тоже были шрамы на теле. И тоже давнишние. В тех же самых местах, что и у Психа. На боку и на плече. Навылет. Да и черты его лица смутно походили на полученный фоторобот.

Резко выдохнув, я нажала на кнопку набора, одновременно слушая, как колотится мое сердце.

— Абонент находится вне зоны досягаемости, перезвоните, пожалуйста, позже, — ответил издалека механический голос.

V

Поразмыслив, я решила не говорить Пиночету о своих подозрениях насчет личности Психа. По крайней мере до тех пор, пока не буду знать наверняка. Еще я опасалась, что, если начальство узнает о моем близком знакомстве с одним из фигурантов дела, меня запросто могут отстранить от расследования.

Остаток дня и весь вечер я пробовала связаться с Александром, но результат был прежним. Я поняла, что прояснение ситуации требует более действенных мер, нежели просто держать в руке телефон и с тупым упрямством нажимать кнопку «Повтор». Поэтому, явившись следующим утром в прокуратуру, я сказала, что хочу на несколько часов отпроситься с работы, чтобы решить назревшие личные проблемы.

— Хорошо, — согласился Пиночет. — Но только после двенадцати. Сначала съездишь в больницу.

— Зачем?

— Только что, перед твоим приходом, звонил Перельзон. Ты ведь хотела с Хахалиной встретиться? Так вот, он говорит, что сегодня вроде бы можно. Надо пользоваться случаем, пока у пациентки не началось очередное обострение. Только одну я тебя не отпущу. Вместе с Субботой поедешь…

Я не возражала. Так было и веселее, и удобнее, потому что Андрей был на машине. Однако, к моему большому разочарованию, посещение больницы ничего нам не дало. Хотя на все вопросы больная Хахалина отвечала очень охотно, выжать что-нибудь полезное из ее ответов не представлялось возможным. Так, например, на самый главный вопрос, откуда ей было знать, что пациенту из четвертой палаты неврологического отделения угрожает опасность и он должен немедленно бежать из больницы, Хахалина ответила, что такая опасность угрожает всем живущим и что бежать нужно всем.

— Куда бежать? — не понимала я.

— К свету, — скрипела Хахалина. — Только в нем можно найти спасение.

— Хотя бы скажите, в какой стороне этот свет?

— Если человек слеп, как ему объяснить, где свет?

В таком приблизительно ракурсе и прошел весь разговор.

— Теперь куда? — осведомился Андрей Суббота, когда мы не солоно хлебавши вышли за ворота больницы.

— Кому куда. Тебе — пахать дальше, а у меня до вечера отгул.

— Хочешь, я тебя подвезу?

Я решила, что неплохо было бы сначала оказаться дома, принять душ и переодеться.

— Хочу. Отвези меня домой.

Мой дом был далеко, и я подумала, что Андрей включит задний ход, но, как мне показалось, он даже обрадовался. У меня мелькнула мысль, что старший лейтенант, вероятно, вздумал мной увлечься, но моя голова была слишком занята, чтобы серьезно задуматься над этим.

Коричневое такси высадило меня на улице Примакова, где жил Александр Подольский. Андрея я отпустила еще раньше, как только приехала домой. Не хотелось злоупотреблять его расположением, да и о моем дальнейшем маршруте ему знать было совсем не обязательно.

В парадном, где находилась Сашина квартира, ничего не изменилось. Те же вымазанные краской (чтобы не украли) лампочки, те же надписи на пластиковых стенках лифта, та же старая, забытая кем-то детская коляска на площадке между пятым и шестым этажами.

Саша жил на шестом. Я приложила палец к кнопке звонка и надавила. Звук был резким и не в меру громким. Успев подзабыть об этой особенности Сашиного звонка, я вздрогнула. Открывать мне, похоже, никто не собирался, поэтому пришлось это сделать самой. Это было нетрудно. Замок был все тот же и прекрасно работал. «Is anybody here?» — едва не спросила я голосом героини американского ужастика, которая перешагивает порог дома, где кишмя кишат привидения.

«Here» не было никого. А толстый слой пыли на мебели и зеленая плесень в оставленной на плите кастрюле с макаронами подтверждали, что тут уже давно никто не появлялся. Не меньше месяца, а то и больше. Интересно то, что меня совсем не мучили сомнения по поводу вторжения на частную территорию без соответствующей санкции должностного лица. Отчасти это объяснялось тем, что я чувствовала себя в праве это сделать. Разве не сам хозяин вручил мне запасные ключи? И не забрал. Замки тоже не сменил. Стало быть, мой приход сюда вполне легитимен. Да и беспокоило меня совершенно другое: вероятность того, что Саша и Псих — один и тот же человек, продолжала возрастать, неуклонно стремясь к ста процентам.

Побывав в гостиной и спальне, я толкнула двери последней, самой маленькой комнаты, которую Саша называл кабинетом. Там стоял стол с компьютером, вокруг которого царила та же пустота, что и во всей квартире. Стараясь поменьше следить, я не собиралась заходить глубоко внутрь. Однако же мне пришлось это сделать, когда я заметила возле компьютера фотографию в прозрачной рамке из оргстекла. Раньше ее там не было. Да и вообще, все эти рамочки и портретики были совсем не в Сашкином стиле. Уступив естественному желанию узнать, что это за персона, которой удалось занять настолько много места в сердце моего бывшего бойфренда, что он даже изменил своим привычкам, я приблизилась к столу.

Кровь прилила к вискам, пульс участился, а по телу разлилась приятная, волнующая теплота: я узнала саму себя. Кто бы мог подумать! Неужели до сих пор меня не забыли? Даже не верилось. Тем не менее на снимке была именно я. Вернее, мы. Вдвоем. Глянцевая рожа Александра Подольского как ни в чем не бывало улыбалась мне со стола. И я рядышком. Обнимала его за шею, словно не было на свете ничего лучше.

Последние остатки обиды, если таковые еще были у меня, исчезли навсегда, уступив место обеспокоенности за судьбу близкого мне человека. «Сашенька-Сашуля, во что же ты вляпался? В какую беду попал? Где ты?» — спрашивала я, мысленно обращаясь к его изображению.

Ответов я не знала. Да что я вообще о нем знала? Мало, до обидного мало. Руководствуясь дурацким принципом — чем меньше знаешь человека, тем меньше шансов в нем разочароваться, — я нарочно не особо расспрашивала Александра о его прошлом. Ну не дурой ли я была?! Сам он тоже старался не распространяться о себе. Я была в курсе, что он занимается предпринимательской деятельностью. Фирма, которой он владел сообща с товарищем, занималась продажей компьютеров, мобильных телефонов и бытовой техники. Был женат, развелся за год до нашего знакомства. Его бывшая чучундра в свое время повадилась ездить на работу в Германию, да так и осталась там, потому что нашла себе бюргера и вышла за него замуж. Бюргер был настолько старым, что помнил не понаслышке и проведенные в бомбоубежище ночи во время налетов союзной авиации, и свое членство в Гитлерюгенд.

Саша упоминал, что во время службы в армии попал в Афганистан, где был ранен всего за неделю до вывода наших войск. Закончил военное училище и был офицером. Жаль, но я так и не выяснила, каким именно офицером. Военный, гэбист, эмчеэсник? Мало ли офицеров на свете. Кажется, причиной его ухода на гражданку послужил какой-то конфликт с командиром. Вспомнились его туманные высказывания насчет неких уродов, делающих деньги на чужой крови. Я нарочно не стала ничего уточнять: не хотелось портить ему настроение. Ведь нам так хорошо было вместе! Оказавшись на гражданке, Александр переехал в наш город и занялся коммерцией. Сначала просто как агент, а затем, когда нашел компаньона, зарегистрировал собственное дело. Раскрутились они удачно. Больших миллионов не зарабатывали, но на более-менее достойную жизнь хватало. Компаньона звали Сергей Серов. Один раз я была у Саши в офисе, где он и познакомил меня с этим человеком.

Вспомнив о фирме, я вдруг подумала, а почему бы не позвонить и туда? Как я раньше об этом не догадалась! Тем более что номер его офиса я помнила прекрасно. Он был очень простым: две четверки, две шестерки и две пятерки. Я достала трубку.

— Фирма «Техникс» к вашим услугам, — ответили мне на другом конце хорошо поставленным женским голосом.

— Соедините меня с Александром Подольским, — попросила я, сохраняя последние капли надежды, что все происходящее является каким-то грандиозным совпадением.

— Александр Ярославович у нас больше не работает.

— Как это не работает? Разве он не владелец фирмы?

— Ваш вопрос не относится к моей компетенции. Извините.

— Минуточку. Могу я услышать господина Серова?

— Сергей Иванович будет на месте через полчаса. Вы можете ему перезвонить.

Порывшись в сумочке, я достала записную книжку и нашла рабочий телефон Натальи Александровны Семчук, начальника отдела учета и регистрации субъектов предпринимательской деятельности налоговой инспекции города. В свое время, пока меня не перевели к Пиночету, я была частой гостьей в ее кабинете. Такой частой, что ее передергивало от одного моего вида, хотя женщиной она была вполне милой.

Затем я проверила, сколько денег осталось у меня на счету. Количество средств не радовало, но Сашиной городской линией в любом случае пользоваться было нельзя. Надеясь на лучшее, я набрала нужный номер. Семчук была на месте.

— Наталья Александровна? Это Леся из прокуратуры. Помните такую?

— Еще бы. Как раз сегодня о вас думала. Что это вы меня вдруг забыли? — рассмеялась в трубку Семчук. — Чем могу?..

— У вас еще есть ваш умный компьютер на столе?

— А то как же. Я без него как без рук.

— Можете посмотреть руководителя и учредителя одного предприятия? ООО «Техникс».

— Идентификационный код знаете?

— Нет.

— Ладно, попробуем просто по названию, — согласилась Семчук и после двухминутной паузы сообщила результат: — Вот есть один «Техникс», но не ООО, а ЧП. Частное предприятие. Учредитель Серов Сергей Иванович. Он же директор. Жаль, что вы не знаете кода. Тогда бы мы точно знали, та ли это фирма, которая вам нужна.

— Это она. Только хозяева сменили форму собственности. Там было два учредителя.

— Подождите, я зайду в «историю плательщика»… Верно, у них была перерегистрация, после чего ООО превратилось в ЧП. Теперь я вспомнила. Там один учредитель уступил свои акции другому и вышел из состава учредителей. Все официально оформлено: протокол собрания, изменения в уставе.

— Давно это было?

— М-м-м… в апреле.

— Я пришлю вам официальный запрос, а вы подготовите мне справочку по этому поводу. Хорошо, Наталья Александровна?

— Разве я могу отказать прокуратуре? Тем более вам, Лесенька.

Поблагодарить Семчук я не успела — деньги кончились, связь оборвалась. Поразмыслив над только что услышанным, я решила, что ничего не будет плохого, если я наведаюсь в «Техникс» лично. В неофициальном качестве, как хорошая знакомая Саши Подольского, которая якобы ни сном ни духом о происшедших на фирме изменениях.

Спрятав телефон, я невольно вспомнила, как впервые оказалась в Сашиной квартире. В тот день еще кое-что было впервые. Наша первая близость, первое признание в любви. Мое признание. Я сказала ему об этом, как только переступила порог этой квартиры. Зачем? Да просто хотелось его чем-то удивить, ошарашить. Чтобы сразу и наповал.

— Знаешь, почему я согласилась прийти в твой дом? — спросила я, когда он помогал мне снимать плащ.

— Знаю, — с обычной долей самоуверенности самца произнес он.

— Тогда скажи.

— С моей стороны это будет нескромно.

— Ничего, переживу. Говори.

— Ты здесь, потому что я тебе нравлюсь.

— Нет. Я здесь потому, что я люблю тебя.

Он как раз нагнулся, чтобы поцеловать меня, но, сбитый с толку моими словами, остановился.

— Разве можно полюбить человека за такое сравнительно короткое время?

— Вот уж кого нельзя полюбить, так это человека, о котором тебе все известно, — возразила я. — А которого не знаешь — можно. В этом и заключается весь фокус.

— Но тогда есть риск разочароваться.

— В девяносто девяти и девяти десятых процентах именно так и бывает, — согласилась я. — Но к любви это не имеет никакого отношения.

— И все же, я думаю, тебе только кажется, что ты меня любишь.

— Кажется, не кажется… Какая разница?

— То есть как какая? В одном случае — это правда, в другом — фикция!

— А что, по-твоему, любовь?

— Мало ли что. Каждый понимает это по-своему.

— А как по-твоему? — не унималась я.

— Ну, это… — Он развел руками и задумался, стараясь подобрать подходящее определение. — Это такое интимное чувство, испытываемое одним человеком к другому.

— Все ясно. Пятый класс, вторая четверть. Любовь — это когда два человека разводят друг друга по полной программе. И оба в этот взаимный разводняк верят. А все потому, что эта их вера обусловлена определенными химическими реакциями в организме. Поэтому никакой другой любви, кроме кажущейся, не бывает. И чем же тогда отличаются между собой «люблю» и «кажется, что люблю», если и в том, и в другом случае я испытываю одинаковые чувства? Если у меня внутри происходят те же самые химические процессы?

— Значит, сегодня тебе кажется одно, завтра — другое?

Он нахмурился, а я задумалась, не слишком ли сильно я его загрузила? Интеллектуальную прелюдию надо было сворачивать.

— Всякое может случиться, — осторожно произнесла я. — Поэтому, вместо того чтобы болтать, пользуйся случаем, пока можно. Поцелуй меня быстрее. Как женщину…

— Ты первый мужчина в моей жизни, — призналась я спустя некоторое время.

— Да ну? — не поверил он, и, признаюсь, не без оснований. — Впрочем, если тебе кажется, что все дело в химических процессах, то я, конечно, согласен. Пусть я буду первым.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, но тогда… это нельзя было назвать близостью. Скорее небольшим хирургическим вмешательством. Просто хотелось убрать преграду, отделяющую меня от взрослой жизни. Чтобы потом не за что было переживать, нечего было терять. Я даже имени того человека не помню. Он хотел этого, и я ему позволила. Сознательно. Чтобы облегчить себе дальнейшую жизнь.

Да не забыла я его имя. Он был моим однокурсником. Мы тогда здорово напились шампанского, и я сама его совратила. Через два дня он заявился ко мне с цветами и билетами на «Океан Эльзы». На концерт я сходила, но потом сказала парню прости-прощай.

Я вдруг вспомнила наш разрыв с Сашей.

В день, когда это случилось, мне удалось вырваться с работы раньше обычного. Предупреждать любимого о том, что приду, необходимости не было — я уже имела ключ от его квартиры. И вот, у самого парадного, я столкнулась с любимым, который целовал какую-то фифу бальзаковского возраста. Кстати, последнее обстоятельство меня разозлило больше всего. Подавив желание стукнуть обоих чем-то тяжелым, я развернулась и пошла прочь.

Когда я оказалась дома, Саша уже названивал мне, как сто пожарных машин.

— Ты, наверное, хочешь сказать, что это все не то, что я думаю? — задала я риторический вопрос.

— Это действительно не то, что ты думаешь. Та женщина — моя бывшая жена. Несмотря ни на что, мы сумели сохранить нормальные отношения. Я же тебе рассказывал. Она была здесь проездом. У меня остались кое-какие ее вещи, и она заезжала, чтобы забрать их. Мой поцелуй был просто дружеским жестом.

— Целуйте друг друга хоть до упаду. Меня это уже не трогает.

Александр повесил трубку первым, и это привело меня в бешенство. Его счастье, что мы разговаривали по телефону.

Прошел месяц. Я успокоилась, соскучилась и решила дать ему шанс вымолить у меня прощение. «Может, и вправду, — думала я, — у него с той стриженной под ежика куклой ничего не было». Я позвонила ему в офис.

— А, это ты, — произнес он безразличным голосом. — Перезвони мне попозже, через час. У меня совещание.

И повесил трубку, скотина. Это уже выходило за рамки допустимого. Нет, я понимала, что у него совещание и все такое прочее, но разве это я должна была перезванивать? Разве я уже не сделала свой первый шаг к примирению? Прождав напрасно до самого вечера звонка Подольского, я набрала его номер, а когда он ответил, дала отбой. И опять он даже не подумал связаться со мной, хотя мой номер обязательно должен был определиться.

Всю ночь я проплакала в подушку, а под утро дала себе слово забыть этого неблагодарного человека. Как видите, забыть не удавалось. И все потому, что один из фигурантов первого порученного мне настоящего дела мог оказаться Александром Подольским. И чем больше выяснялось обстоятельств, тем больше это грозило обернуться правдой.

Я забрала со стола фотографию в рамке и, кинув ее в сумку, вышла из квартиры. Спустилась вниз. Снаружи дома, как и внутри, тоже ничего не изменилось. Те же клумбы под окнами первого этажа, обложенные половинками силикатных кирпичей, те же рябины, достающие ветвями до окон третьего, выкрашенные жэковскими работниками скамейки с неизменными бабульками. Напротив дома стояло все то же трансформаторное здание, возле которого нашел свой последний приют салатовый «запорожец» без двух задних колес. Все та же старая облезлая иномарка с конем на радиаторе, выглядевшая, если ее сравнивать с «запором», апогеем автомобильного строительства. Хотя нет, иномарок с конем раньше здесь не было. Но, тем не менее, она казалась мне знакомой. Может, потому что на такой же ездил персонаж фильма «Служебная собака К-9», которого сыграл Джеймс Белуши. Кажется, он называл свою машину «мустангом».

— Здравствуйте, — сказала я пожилой женщине, которая сидела на лавке и грызла семечки, одним глазом наблюдая за копающимся в песочнице бутузом, другим изучая меня. — Я ищу своего друга. Его зовут Александр Подольский. Вы знаете его? Он живет в этом подъезде. Он такой…

Я задумалась, как более доходчиво описать Сашу, на тот случай, если женщина не знает его по имени, но та перебила меня:

— Я вас помню. И друга вашего знаю. Только я давно уже не видела его.

— Как давно?

— С весны, наверное. Где-то так. Сначала вы перестали появляться, а потом месяца через два и он исчез.

Ничего другого я, честно говоря, и не ожидала. Надо было решить, как лучше добраться до офиса «Техникса». Снова брать такси слишком накладно, к тому же по дороге необходимо было разжиться телефонной карточкой. Пока я стояла, на глаза опять попался вышеупомянутый «мустанг», и вот тут я стала потихоньку прозревать: ну конечно, точно такую же машину я видела возле психиатрической больницы. И возле моего дома тоже было что-то похожее, хотя стопроцентно утверждать я не могла. Сквозь затемненные стекла машины невозможно было разглядеть, есть кто-то внутри или нет. Скользнув на всякий случай взглядом по номерам, я направилась в сторону ближайшей остановки.

VI

С момента нашей единственной и короткой встречи с Серовым прошло много времени, но он узнал меня сразу. Даже улыбку форматом с дверной проем изобразил — вот, мол, как он страшно рад видеть экс-подругу экс-компаньона. Небольшого роста, подтянутый, гладко выбритый и красиво подстриженный, он выглядел так, как, наверное, и должны выглядеть хозяева предприятий средней руки.

— Чем я могу вам помочь, Алиса? — поинтересовался Серов, усадив меня в кресло напротив своего рабочего стола.

— Алеся, — поправила я. — Можно просто Леся.

В кабинете, кроме Серова, находился еще один тип, прежде мне незнакомый. Уткнувшись носом в монитор компьютера, он сидел тише воды, ниже травы как раз на том месте, где раньше работал Александр. Я обратила внимание на его умные карие глаза и аккуратную чеховскую бородку на овальном лице. Он же, как мне показалось, изо всех сил старался быть незаметным и всем своим видом словно бы говорил: «Ничего, ничего, просто представьте, что меня здесь нет». Сам Серов на него тоже не обращал внимания, да и мне он не мешал.

— Саша Подольский пропал, — сразу сказала я.

Серов нервно вздернул брови.

— В каком смысле пропал?

— Его нигде нет. Я не могу его найти. Поэтому и пришла. Может, вы знаете, где он?

— А разве вы с ним не того… Не расстались? — удивился Серов.

— В принципе, да. Но мы продолжали оставаться друзьями, — соврала я. — Но вот уже почти полтора месяца как о нем ни слуху ни духу.

— Галина! — закричал Серов, а когда секретарша появилась в дверях, велел: — А ну-ка найди мне Александра Ярославовича!

— Подольского? — переспросила та, покосившись на меня.

— Подольского! Только живо!

Секретарша исчезла так же быстро, как и появилась.

— Признаться, я и сам, — продолжил Серов, — давненько о нем ничего не слышал. Даже удивительно. Хотя простились, в общем-то, не врагами.

— Странно, что он решил выйти из дела.

— А разве он вам ничего об этом не говорил? — удивился собеседник. — Видимо, ваши отношения были не настолько дружескими.

Я только вздохнула, а Серов замолчал.

— Ничего странного в решении Саши не было, — после минутной паузы сказал собеседник. — Удивительно то, что разошлись все-таки хорошо, без скандала. А трения между нами появились давно.

— Я ничего об этом не знала. Впрочем, Саша не из болтливых.

— Да, он такой. Не болтливый. И упрямый.

— О чем же были ваши споры, если не секрет, Сергей Иванович?

— О подходах к современному бизнесу. Саша — хороший организатор, и где-нибудь на Диком Западе он был бы первоклассным менеджером, но у него имеется один существенный недостаток, с которым совершенно невозможно вести бизнес на нашем грёбаном постсоветском пространстве. Сами знаете, как у нас заведено: чтобы что-то получилось, каждого чинушу надо умаслить. А Подольский никак не хотел мириться с реалиями сегодняшнего дня. Это сильно мешало делу. Твердолобый он, негибкий. Словно с другой планеты человек. Говорил, что ему «претит лизать задницы всяким полупидерам», вы уж извините, но это цитаты. Так что всем этим приходилось заниматься мне. Нет, я не возражал, пусть. Ему и без того было чем заняться. Хуже, что он пытался мне еще и мешать. До прошлых президентских выборов мы, можно сказать, нормально работали. Но после!.. Мой романтический компаньон слишком буквально понял все оранжевые постулаты и как-то в марте послал на три буквы одного важного функционера, который намекал на благодарность с нашей стороны. Гордый, помню такой был. Я имею в виду Подольского. Как же, смелость проявил. А через неделю из-за его смелости у нас партия товара на таможне зависла. Покупатель бабки уже перевел, нервничает, штрафные санкции вот-вот начнут капать, а мы никак вопрос о растаможке товара решить не можем. Так я перед этим функционером несколько дней на карачках ползал, за Подольского прощения просил. Подарками его по самую шею завалил, урода, лишь бы дело с мертвой точки сдвинуть. Насилу умаслил. После этого случая мы с Сашей разругались и я на полном серьезе предложил ему разделить бизнес. Несколько дней мы с ним не разговаривали, а потом он сам ко мне пришел. Сказал, что понимает меня. Еще сказал, что нам, пожалуй, действительно лучше разбежаться. Только жаль рвать на куски такую хорошую фирму, в которую он тоже вложил частицу себя. Поэтому предложил купить его долю. Он объяснил, что у него есть где-то под Ильичевском недостроенный дом. Наследство какое-то вроде бы от деда досталось. Там, дескать, хочет поселиться, потому что всегда хотел жить у моря. Дом достроит, займется виноделием. Короче говоря, я согласился. Слушайте, а может, он действительно того… уехал?

Вошла секретарша Галина и сообщила, что по записанным у нее телефонам Подольского отыскать не удалось.

— Ты все равно продолжай, — велел Серов.

— Сергей Иванович, — сказала я, стараясь быть максимально убедительной, — думаю, что с Сашей случилось несчастье. Не мог он в самом деле так просто взять и уехать, ни с кем не попрощавшись. Уверена, что это не в его духе. Или в его? Вы ведь его лучше знаете, чем я…

— Да вроде не в его… — вынужден был признать Серов.

— Решено, я напишу заявление в милицию!

В процессе разговора я внимательно следила за Серовым, и если выражение его лица было обычным для человека, которого не мучит совесть, то с руками творилось что-то непонятное. Они никак не могли оставаться на одном месте: то мяли клочки каких-то бумажек, то теребили «Паркер», пару раз уронив его на стол. После слова «милиция» авторучка опять упала. Чертыхнувшись, Серов наконец отложил ее в строну. Я поднялась.

— Спасибо, Сергей Иванович, что уделили мне внимание.

— Да погоди ты, Леся! Дай подумать! — просительно произнес Серов и пристально посмотрел на меня. — Слушай, а ты ведь тоже… ну, в органах работаешь. Или нет?

— В прокуратуре. Однако это ничего не меняет. Поисками пропавших людей я не занимаюсь. К тому же я человек слишком маленький, чтобы просто снять трубку и приказать кому-то разыскивать Сашу. Как и всем другим гражданам, мне придется писать заявление.

— Зачем спешить с заявлением? Давай сделаем так. Через шесть дней будет ровно пять лет, как мы с Сашей зарегистрировали фирму «Техникс». Своеобразный юбилей. Когда мы в последний раз виделись с ним, он сказал, что обязательно придет поздравить сотрудников. Что бы там ни было, это и его праздник тоже. Давай подождем. Саша — человек слова, и если он не придет, если хотя бы не позвонит, то значит, с ним действительно что-то случилось. Вот тогда можешь идти в милицию. А то устроим бузу раньше времени… Договорились, Леся?

— Договорились, Сергей Иванович.

— Ну вот и славно. — Серов даже повеселел, а потом, понизив голос до заговорщического шепота, произнес: — Не мое это, конечно, дело, но только зря ты тогда на Сашку обиделась. Ничего с его бывшей женой у него не было.

— Что же он не объяснил? — растерялась я.

— Он хотел, но ты не стала слушать.

— Я была на него сердита. Мог и подождать, пока я успокоюсь.

— Когда ты успокоилась, сердился уже он. За то, что ты ему не веришь. Говорю же, упрямый. Впрочем, чего это я. Взрослые люди, сами должны разобраться. Найдется твой Сашка. Вот увидишь.

Я поднялась.

— Дай то бог! Еще раз спасибо, Сергей Иванович.

— Всего хорошего, Алеся. Звони.

Выйдя из офиса, я осмотрелась по сторонам: «мустанга» нигде не было. Не заметила я его и тогда, когда ехала в «Техникс». «Может, в самом деле совпадение, — подумала я. — И все-таки завтра утром надо сказать Субботе. Пусть пробьет номер. Наверное, таких машин в нашем городе не очень много».

Часы показывали без двадцати шесть. В магазине, рядом с офисом «Техникса», я пополнила телефонный счет и опять набрала Наталью Семчук из налоговой. Та, к счастью, была еще на работе.

— Это опять Ищенко из прокуратуры. Извините, что не успела вас поблагодарить за информацию и попрощаться, деньги кончились.

— Все нормально, Алеся.

— Наталья Александровна, у вас компьютер еще включен?

— Как раз собиралась выключать.

— А можете глянуть, когда именно был зарегистрирован этот «Техникс», о котором мы с вами говорили?

— Минутку… «Техникс»… Ага… Значит, зарегистрирован он пятнадцатого ноль третьего в две тысячи первом году. А через неделю они встали на учет в налоговой.

«Сейчас конец июня, — подумала я. — Фирма была основана в марте две тысячи первого года. Четыре года назад с хвостиком. Это какой же такой пятилетний юбилей собрался праздновать Серов через шесть дней?»

Итак, складывалось впечатление, что в поисках своего бывшего товарища Серов был нисколечко не заинтересован. Вернее, он был даже против этого, раз умышленно пытался оттянуть срок подачи моего заявления в милицию. Может, Сергей Серов и есть тот гипотетический «Икс»? Или нет?

Я даже не успела спрятать телефон в сумочку, как он заиграл. Номер не определился, но по первому же слову, произнесенному скрипучим голосом, я поняла: Пиночет. Свой номер я ему не сообщала, должно быть, это Суббота его слил.

— Решила свои личные проблемы?

— Ну, в общем, да. Решаю. А что?

— Есть две новости. Первая. Несмотря на сегодняшний ваш провал с Хахалиной и все «табу», мне удалось убедить начальство проработать твою версию с ее дедом. Им займутся коллеги из УБОПа. И наружку к нему приставят с завтрашнего дня. Довольна?

— Угу. А вторая новость?

— Запоминай адрес… Улица Ленских Событий, самый ее конец. Между домами номер восемьдесят четыре и номер девяносто один есть замороженная стройка. Отправляйся туда. Тебя уже ждут.

— А что там?

— Там труп.

У меня замерло сердце.

— Псих?!

— Почему Псих? Нет, просто труп. Алкаш какой-то. Возьмешь дело в свое производство.

— Какое отношение имеет этот труп к убийству милиционера Шамрая?

— Никакого.

— А почему мне туда ехать?

— По кочану! Потому что я так сказал! Пора бы знать, Алеся Владимировна, что за каждым нашим следователем числится несколько дел одновременно. До поры до времени ты была исключением. Но теперь ты притерлась, пообвыклась, поэтому впрягайся… Не мне же, старику, ехать куда-то к черту на кулички да еще ночью.

— Я вас поняла. Еду.

— Да, забыл сказать. Труп расчлененный. Все его составные части кто-то аккуратно упаковал в полиэтиленовые пакеты и сбросил в котлован между сваями. Словом, желаю хорошо повеселиться.

Ну не сволочь ли он?! Одно слово — Пиночет.

Когда я прибыла на место, «веселье» уже было в полном разгаре. Как авторитетно заявил судебно-медицинский эксперт, человека долго и старательно били по голове тупым предметом, от чего и наступила смерть. Чтобы определить личность пострадавшего, не пришлось даже особо напрягать мозговые извилины, равно как и прибегать к дедуктивным методам. Местная дворничиха, которой была предъявлена голова, сразу же опознала жителя близлежащего дома, гражданина Рыбаченко, спивающегося слесаря-сантехника, который в качестве приработка не брезговал осмотром мусорных контейнеров в поисках пустых бутылок, тем самым отнимая «хлеб» у означенной труженицы метлы. Взломав двери его квартиры, мы обнаружили сожительницу покойного, мирно почивающую сном праведницы среди батареи пустой тары из-под портвейна. Расчленив тело, чтобы потом вынести из дома по кускам, она даже не удосужилась смыть кровавые следы с панельных стен — столь велико было желание уже в одиночку продолжить прерванную кровавой ссорой попойку.

— Вот, Лесенька, это как раз то самое, что называется на нашем жаргоне неблагозвучным словом «бытовуха», — поучал меня следующим утром Пиночет. — Раскрываемость среди таких преступлений, как правило, довольно высока. Впрочем, это их единственный плюс. А минусы… минусы ты сама увидишь.

— Владимир Степанович, возможно, за мной следят, — вспомнила я и поведала про белый «мустанг».

Вдвоем с Пиночетом мы отправились к Семенову, где мне пришлось еще раз повторить сказанное. Было видно, что ни тот, ни другой в вероятность слежки не верили. Честно говоря, я и сама сомневалась. Кому я нужна? Разве что папе с мамой.

— Номер записала? — вяло поинтересовался помощник прокурора.

— Нет.

— Запиши, если еще раз увидишь эту машину. Проверим.

— Номер я не записала. Я его запомнила, — уточнила я на всякий случай.

— Вот как? Тогда скажи Субботе. Пусть для твоего спокойствия проверит номер в ГАИ.

У меня появилась идея.

— А может, это Остапенко решил меня попугать?

— Зачем Остапенко тебя пугать? — удивился Семенов.

— Злой он на меня. К тому же…

— Ищенко подозревает, что факт невключения в дело о смерти Бражко свидетельских показаний Сыча мог быть не просто халатностью со стороны майора Остапенко, — пояснил мою позицию Пиночет.

— Глупости! — отрезал Семенов, повысив голос. — Остапенко — нормальный мент. Отдельные дисциплинарные проступки с его стороны, конечно, не исключены, но чтобы он был связан с криминалитетом… Нет, я в это не верю.

— А фотопленка с Психом куда подевалась, которую Бражко снимал?

— Не знаю. В общем, проверь номер автомобиля. И ты убедишься, что все твои фобии надуманы.

Созвонившись с Субботой и продиктовав ему номер «мустанга», я вернулась к делу расчлененного гражданина Рыбаченко. Обещанные Пиночетом минусы я увидела очень быстро. Главным из них был даже не вид искромсанного на куски тела, а дикость и бессмысленность убийства. Я никак не могла понять причину такой жестокой расправы. Когда убивают за деньги, за наследство, за власть, из-за карьеры или там из-за боязни разоблачения — все это тоже страшно и мерзко, но хоть как-то можно логически объяснить. Что касается случая с сантехником, то здесь оставалось лишь развести руками. Да и сама подследственная, которая призналась в совершении убийства, как только проспалась и смогла худо-бедно соображать, ничего объяснить не могла. По ее словам выходило, что во время попойки, когда они с сожителем сидели в кухне, она вдруг встала, схватила со стола деревянную скалку и начала бить собутыльника по голове. Избиение продолжалось до тех пор, пока тот не перестал дергаться.

— Может, он вам угрожал, оскорблял вас? — все пыталась понять я, составляя протокол допроса. — Он вас бил?

— Нет, Артем Сидорович меня не бил. Вот Олежка, это мой бывший, тот — да, часто рукам волю давал. А Артем Сидорович, он всегда смирный. Правда, жадный был покойничек. Если когда сигарета последняя, так всегда сам курил, мне не оставлял.

— Так вы поэтому его убили?

— Милая, — просипела убийца, и ее испитое лицо скривилось в улыбке, — да не помню я. Сколько можно повторять? Ты сама придумай и запиши что-нибудь, если для тебя это так важно.

— Вы хоть раскаиваетесь?

— Я-то? — Подследственная задумалась, раскаивается она или нет, и через некоторое время все-таки кивнула головой. — Ой, ну конечно, раскаиваюсь. Ведь теперь посадят, а в тюрьме, говорят, плохо жить. На воле жизнь тоже не сахар, но все-таки получше, чем там. Ходишь себе куда хочешь. Да, так и пиши: дескать, раскаиваюсь.

Вся человеческая низость, полная деградация личности, скатившейся до первобытного уровня, предстали перед моими глазами. И все это приходилось выслушивать, протоколировать, оформлять. Так требовал закон. Еще никогда в жизни мне не доводилось столько писать.

Надо ли говорить, что расследование по делу о смерти милиционеров Шамрая и Бражко, а также все, что касалось Александра и его компаньона Серова, временно пришлось отодвинуть на второй план. Только часам к четырем поступил звонок от Андрея Субботы.

— С тебя сто граммов и пончик, Алеся Владимировна. Я проверил тачку и вот что выяснил… «Форд-Мустанг», белого цвета, номер 297 — 44 ГО числится за неким Максимом Владимировичем Красиловым, прописанным по адресу: улица Столичная, дом 68, квартира 157. Налоги за дороги платятся регулярно. Серьезных нарушений правил движения за хозяином не зарегистрировано.

— Ну, на полпончика ты, конечно, заработал, но не больше. Ведь подобную информацию собрать, думаю, несложно. Достаточно одного звонка в ГАИ.

— Погоди, это еще не все. Максим Красилов проходит по нашей базе данных. Наркоман. Его несколько раз задерживали с дозой. Количество наркотика, обнаруженного при нем, на открытие уголовного дела не тянуло, а за употребление не судят. Но главный прикол в том, что в декабре прошлого года Красилов умер. В квартире на улице Столичной давно живут другие люди. Она была продана еще при жизни Красилова. Итак, требуется выяснить, кто сейчас разъезжает по городу на «мустанге», зарегистрированном на его имя.

— Узнаем. Надо только дать ориентировку на автомобиль. Немедленно.

— А вот без тебя я никогда бы не догадался, — усмехнулся Андрей. — Дал я ориентировку. Мне обещали, что в случае обнаружения «мустанга» нас сразу же поставят в известность, так что готовь пончики.

На радостях я тут же помчалась с открытием к Владимиру Степановичу. Вот, мол, вы мне не верили, а зря.

— Что ж, — прокряхтел Пиночет, — наверное, у тебя и в самом деле нюх на всякое такое.

— Неужели вы по-прежнему продолжаете думать, что это простое совпадение? Кто-то незаконно пользуется автомобилем умершего человека, но со мной это никак не связано?

— А ты думаешь, что связано?

— Не знаю.

— Ну вот и я не знаю. Поживем — увидим. Чего сейчас гадать? Как там дело о расчленёнке? Движется?

— Вашими молитвами. Писать устала. Пальцы не слушаются.

— Пиши, Леся, пиши, — подбодрил Пиночет. — Больше бумаги, чище жопа — вот основная заповедь хорошего следователя.

В следующий раз Суббота позвонил поздно вечером, около одиннадцати часов. Я уже была дома.

— Только что говорил со своим знакомым из ППС: есть Красилов! Правда, без машины. Задержан случайно. Заметив одинокого запоздалого прохожего, патрульные решили проверить у него документы. Оказалось, что он не только чужой машиной пользуется, но и паспортом.

— Ошибка возможна?

— Теоретически возможна, но практически маловероятна. Совпали не только фамилия, имя и отчество, но и год рождения. Он сейчас в седьмом отделении отдыхает. Завтра его переведут в городской изолятор, будем разбираться.

Голос у Субботы дрожал от радостного возбуждения. Я же была слишком уставшей, чтобы оценить новость по достоинству. Да и Шевченко сегодня был очень убедительным, доказывая, что я тут ни при чем. Опустившийся наркоман заложил за ханку документы и личный транспорт, а вскорости, не успев рассчитаться, умер. Новый хозяин просто переклеил фотографию. Вот и вся арифметика.

— Я звонил часов в десять, тебя еще не было дома. Как там у тебя, нормально? — спросил Суббота.

— К сестре ездила, недавно вернулась.

— Я спрашиваю, у тебя все нормально?

— Нормально, нормально. Спать хочу, а ты не даешь.

— Я почему спрашиваю, — продолжал Андрей, — Красилов был задержан в твоем районе. В десяти-пятнадцати минутах ходьбы от твоего дома. Еще одно совпадение?

Нет, для совпадений это был явный перебор. Ладно, завтра разберемся.

VII

Строгая, лишенная ярких красок комната для допросов. И мы с Пиночетом сидим в ней, словно два монаха-отшельника, уставших от мирской суеты. Сюда даже шум городских улиц не проникает — решетчатое окно смотрит во внутренний дворик следственного изолятора. Скоро к нам присоединится человек, называющий себя Максимом Красиловым. Перед тем как отправиться за ним, служащий СИЗО, отрекомендовавшийся майором Угловым, протянул Владимиру Степановичу пакет из плотной желтой бумаги.

— То, что было при нем, — пояснил он.

— Все-все? — уточнил Пиночет, взвешивая пакет в руке. — Оружия у него не было?

— Вероятно, не было, раз не нашли. Впрочем, вопрос не ко мне, — дипломатично ответил Углов, давая понять, что он охраняет содержащихся в этих стенах, но не отлавливает их на улицах. — Все согласно описи: паспорт, ключи, очки солнцезащитные, телефонная карточка и деньги — триста девяносто два доллара.

— Разумеется, это не Красилов, — заключил Пиночет, посмотрев в документ. Перед тем как идти на допрос, он запрашивал в архиве информацию и поэтому знал, как выглядел при жизни настоящий Красилов.

Перебрав вещи, Шевченко засунул все обратно в пакет. Мне не показал ничего, даже снимка на документе, а я и не просила. Во-первых, через минуту я увижу оригинал, во-вторых, не позволяла гордость. И так пришлось достаточно унизиться, чтобы Пиночет взял меня с собой.

Утром я шла на работу как на собственную свадьбу. Едва не бежала. Потому что и секунды не сомневалась в том, что именно мне будет поручено первой допросить задержанного человека. И тем больший шок я испытала, узнав, что мой начальник рассудил совсем иначе.

— В СИЗО поеду я, — заявил Шевченко, — а ты продолжай распутывать дело о расчлененном Рыбаченко.

— Господи, да там все давно распутано! Кой-какие бумаги осталось оформить — и можно передавать в суд.

— Прекрасно, вот и оформляй.

— Между прочим, если бы не моя беспримерная наблюдательность, то никакого лже-Красилова…

— Скажи лучше: если бы не его оплошность… — перебил меня Пиночет. — Короче, что ты от меня хочешь?

— Хочу допросить этого человека!

— И о чем ты его будешь спрашивать?

— Наверное, о том же, что и вы.

— Наверное, — передразнил Пиночет, — наверное… Послушай, Ищенко, когда человек пользуется фальшивыми документами, чтобы покатать свою задницу на старой американской машине, — это одна степень ответственности. Гораздо хуже, если за всей это липой стоит куда более серьезный криминал.

— Ага! Значит, вы тоже думаете…

— Ничего я пока не думаю, — бесцеремонно оборвал меня старший следователь. — Это ты думаешь, что Красилов возьмет и все тебе выложит. С какой стати? Такая валюта, как «за красивые глаза», давно не котируется.

— И вам не выложит.

— Согласен. Но тебе-то этот орешек точно не по зубам. Вот так, подруга моя кислая.

Не без труда, но я все же уломала Пиночета, чтобы он взял меня с собой. А так как мое самолюбие при этом было порядочно уязвлено, то за всю дорогу до изолятора я не проронила ни слова.

Громыхнула дверь, и, подталкиваемый конвойным, в помещение вошел, нет, скорее ввалился на еще нетвердых ногах человек. Волосы, его были всклокочены, на щеке — две глубокие царапины, в мутных глазах ясно угадывались признаки страха и отчаяния. Я почувствовала разочарование: меньше всего этот мужчина походил на филера-следопыта, если с его стороны, конечно, такой вид не был следствием искусного перевоплощения.

— Это еще кто такой? — спросил Шевченко с оттенком брезгливости.

Задержанный залопотал что-то несвязное, сбивчивое. Я мало что поняла из сказанного, а Владимир Степанович и не пытался. Его взгляд устремился было на прапорщика-конвоира, но, быстро скользнув по нему, окончательно остановился на Углове.

— Это кто? — повторил Пиночет, понизив голос почти до шепота, что у него выражало крайнюю степень гнева.

— Мало ли кто, — не растерялся флегматик майор. — Личность не установлена. Согласно изъятым у задержанного документам, живет под именем давно умершего человека. Что-нибудь не так?

— Патрульные в рапорте не говорили, что задержанный был пьян.

— А может, он… это…

— Что это?! Что это?!

— Бомба замедленного действия. У меня один знакомый был. Вместе пьем, все косые, а ему хоть бы что. Только через несколько часов, когда все протрезвляются, ему как вставит!

Пиночет поднялся, подошел к Углову и раскрыл перед его носом паспорт.

— По-вашему, это его фото?

Посмотрев на снимок и на того, кому полагалось быть оригиналом, Углов покачал головой.

— Вроде бы не похож…

— Тогда приведите того, кто вроде бы похож. Я пришел сюда затем, чтобы допросить человека, которого доставили к вам сегодня утром из седьмого отделения милиции. Приведите его! И только, ради бога, никого больше с ним не перепутайте.

— Извиняюсь, — слегка повысив голос, возразил офицер и показал на арестанта. — Но это и есть человек, доставленный из седьмого отделения.

Я решила, что пора вмешаться, пока они не подрались, и обратилась непосредственно к главному виновнику «торжества»:

— Назовите ваше имя. И объясните, при каких обстоятельствах вы были задержаны сотрудниками милиции.

— Сидоренко Дмитрий Иванович, — оживился задержанный. — Слава богу, я вижу, что у вас недоразумение приключилось. А я уж грешным делом подумал… это… ну что натворил что-то вчера… когда под градусом был. Оказывается, это вы меня перепутали. А я ведь смирный очень. Случается, что иногда переберу, но я тогда сразу домой и… спать.

— Выходит, вас доставили в седьмое отделение за то, что вы находились в нетрезвом виде?

— В какое отделение, не знаю. Но, понятное дело, доставили… Виноват. Пить много нельзя, знаю, но что делать, если жизнь страшная такая… А когда сто пятьдесят примешь, то кажется ничего еще.

— Это понятно. Что дальше было? Что вы делали в отделении?

— Ничего. Спал в камере. А утром меня двое ваших коллег с автоматами выволокли, в машину кинули и сюда привезли. Я спрашиваю их, мол, что я такого сделал, а мне говорят, что скоро узнаешь… Вот и…

— Это все, что вы помните?

— Все.

— В камере, кроме вас, был еще кто-то?

— Не знаю. Но когда меня забирали те двое, я был один… Кажется… один.

— Я это так не оставлю, — донесся до меня многообещающий шепот Шевченко.

Исчезновение лже-Красилова шеф воспринял как личное оскорбление. Еще бы, готовился, материалы из архива запрашивал, тащился через полгорода, а тут на тебе. Надо было сматываться, чтобы ни за что ни про что не попасть под раздачу.

— И не надо оставлять, — согласилась я. — Разрешите мне уйти. Тут вы, наверное, без меня справитесь.

Пиночет не ответил. При общем молчании я вышла из комнаты.

Я утрясала формальности по делу Рыбаченко, думая о моменте, когда придется сказать шефу, что разыскиваемый Псих — это мой бывший любовник. Собственно, момент уже давно настал, нужно было «сдаваться» и переключать активность на господина Серова, вот только Пиночет был очень занят тем, что удовлетворял свое эго, упиваясь кровью ментовской братии. Разумеется, я тоже была зла на «поганцев мусоров» (выражение Владимира Степановича), глупость и безответственность которых позволили лже-Красилову ускользнуть, но злость свою я старалась не показывать. Достаточно того, что это делал мой начальник. Настояв на своем личном участии в служебном расследовании, Пиночет доказал, что не зря носит свое прозвище: уже к вечеру того же дня двое дежурных, непосредственно выпустившие задержанного, были с позором уволены, еще один был понижен в должности. Не выгнали его только потому, что он оказался многодетным отцом. Все это, понятное дело, подкреплялось немереным количеством документации, к процессу написания которой Пиночет подключил и меня.

Через день после инцидента, поздно вечером, я возвращалась домой, не чувствуя под собой ног. Утешало одно: родители уехали отдыхать в Алушту и весь дом находился в моем полном распоряжении. Никто не будет на меня ворчать за немытую после завтрака посуду и неубранную постель. Мечталось о приятной прохладе душа, о большом бутерброде и зеленом чае. И о том, как будет здорово завалиться на диван и уснуть под убаюкивающий звук работающего телевизора.

Прикрыв за собой калитку, я прошла к дому. Нашего лохматого барбоса Вулкана, всегда бежавшего мне навстречу, весело звеня цепью, не было, но я не удивилась. Разомлел за день и теперь спит в своей будке. Животные страдают от жары даже больше, чем люди. Возле дверей я остановилась и полезла в сумку за ключами.

— Эй, девица-красавица, повернись! — произнес кто-то за спиной.

Вскрикнув больше от неожиданности, чем от испуга, я обернулась, твердо уверенная, что это Сергей, муж сестры, который оставил у нас какие-то свои рыбацкие причиндалы и обещал на днях за ними зайти. Очень похоже на него — подойти сзади и напугать, сказав что-то громким голосом.

Но это был не Сергей. В трех шагах от меня спокойно стоял худой человек с кривой улыбкой на тонких губах. Он резко поднял руку, и я услышала, как хрустнуло у него в лопатке. «Не старый еще, а уже отложения солей в суставах, — подумала я не к месту, ибо в лицо мне уставилось черное, источавшее смерть дуло. — Нет, этого не может быть. Все это реально только по отношению к кому-то другому. Только не ко мне».

Увы, все это происходило со мной. Человек целился в меня, а я просто стояла и смотрела на него, как загипнотизированная, не пытаясь ни бежать, ни хотя бы как-то уклониться от выстрела. Время для меня остановилось.

Есть мнение, что в критические моменты жизни человека время для него может течь совсем по-другому, иначе, чем для других. Оно как бы растягивается подобно резине, давая человеку шанс найти спасительный выход. Не всем. Только некоторым, и к ним можно было отнести меня. Во всяком случае, времени у меня было достаточно, чтобы вспомнить, что на моем плече висит кобура, достать из нее пистолет и навести ствол на противника. Револьвер хорош тем, что, взяв его в руку, можно сразу стрелять. На выстрел сил не хватило. Моральных сил.

— Бросай оружие! — приказала я. — Живо!

Усмешка незнакомца из спокойной превратилась сначала в испуганную, потом в презрительную, а после и вовсе в страшную, людоедскую. Он, как мне показалось, что-то прошептал, и ствол, который из-за несколько опущенной руки смотрел прямо в мою правую грудь, снова поднялся на уровень головы. Я зажмурилась и нажала на курок. Отброшенный пулей, мужчина упал спиной на куст крыжовника.

В себя я пришла, оттого что кто-то тыкал мне в нос какой-то ерундой с очень резким запахом. Открыв глаза, я сообразила, что лежу дома в гостиной, как мне и мечталось, на диване перед телевизором. Только телевизор не работал. Чайной чашки и крошек от бутерброда на журнальном столике возле дивана тоже не было, зато в комнате присутствовали посторонние — два милиционера с нашивками «ППС» и женщина-врач, которая и держала в руке резко пахнущий ватный тампон.

— Где я? Что со мной?

— Все в порядке, — улыбнувшись, сказала женщина. — Это просто шок. Сейчас сделаем вам укольчик.

Тут я с ужасом вспомнила о том, что убила человека. Сев на диване, я подумала, что первым делом необходимо сообщить начальству, что они чуть было не лишились ценного сотрудника. Время для звонков позднее, но таковы правила.

После укола я не без труда отыскала трубку телефона и позвонила Андрею Субботе. Рассказав ему все, я попросила связаться с Пиночетом, уверенная в том, что Суббота питает ко мне слабость и не откажет, понимая, какой стресс мне пришлось пережить. Сама тревожить Владимира Степановича я не решилась — старичок небось уже проглотил свой отвар против запора и завалился на боковую.

Расспрашивая патрульных, я выяснила, что о стрельбе им сообщил по телефону не назвавший себя мужчина. Это мог быть сосед или случайный прохожий. Прибывший на место наряд милиции обнаружил два тела, живое и мертвое, и вызвал машину «скорой помощи».

Ближе к полуночи появились Шевченко и Суббота, смотревшиеся со стороны как Дон Кихот и Санчо Панса. Только вместо лошади и осла у них был «гольф» старшего лейтенанта. Удивительно, что из них двоих заспанным выглядел как раз Суббота, а вот Шевченко, в модной рубашке, пахнущий, как и положено настоящему мужчине, дорогим одеколоном и хорошим коньяком, несмотря на позднее время, был бодр и полон сил. В каком это, интересно, злачном месте проводил вечер мой начальник?

Суббота принялся расспрашивать милиционеров. Пиночет — меня. Не прошло и пяти минут, как позвонил сам Притула.

— Живая? — пробасил прокурор и, не дождавшись ответа, спросил: — Шевченко там? Дай его!

Я позвала Пиночета, и тот сообщил Льву Андреевичу то, что успел услышать и увидеть. Это был как раз тот случай, когда я не скрывала радости, что о происшествии прокурор предпочел узнать из вторых рук. Успокоив Притулу, Владимир Степанович повернулся ко мне:

— Родители твои где?

— На отдыхе.

— Жаль. Боюсь, придется побеспокоить.

— Да вы что?! Ну зачем трепать им нервы? Все равно ведь узнают. Пусть хоть отдохнут нормально.

— Ты не замечала, отец твой, он как… не нервничал в последнее время? Может, неприятности на предприятии, юридическими вопросами которого он занимался?

— Все нормально было. А какое это имеет отношение?..

— Пса твоего отравили. Значит, убийца знал про собаку, готовился основательно. Плюс этот ряженый Красилов, который крутится рядом. Неспроста же все это! Вот я и думаю, может, через тебя кто-то на твоего отца хочет наехать?

Я грустно вздохнула: мой начальник готов был строить какие угодно версии, но даже отдаленно не мог предположить, что причиной всему не мой отец, а я сама. Отчасти это было простительно. Он ведь не знал ни о Саше Подольском, ни о Серове, ни о пятилетием юбилее фирмы «Техникс», которого на самом деле не было. Я понимала, что дальше тянуть было нельзя, пора признаваться, но в тот момент мне больше всего на свете не хотелось этого делать. Мое признание наверняка вызвало бы у Шевченко вспышку гнева, противостоять которой у меня просто не было сил. Хватит и этого неожиданного покушения. К тому же сказывалось действие укола, от которого жутко хотелось лечь и заснуть.

В комнату вошел Суббота.

— А говорила, что не умеешь стрелять, — сказал он. — Прямое попадание в лоб, летальный исход. Точно, как в аптеке.

— Помолчи, — попросила я и, забыв о приличиях, забралась в кресло и поджала под себя ноги. Поскорей бы все уходили.

— Неужто жалеешь? А у него, между прочим, был обрез ружья «ИЖ». Заряжено жаканом. Знаешь, что это? Такой большой кусок свинца. Его используют, когда на диких кабанов охотятся. Я вот подумал, а вдруг это и есть тот самый тип, что следил за тобой?

— Это не он, — отрезал Пиночет с видом человека, который только что сделал некое открытие, но пока предпочитает о нем молчать.

— Да?! Ну, вам с башни виднее. Кстати, парня сейчас увезут в морг. Проститься никто не желает? Нет? Я так и думал.

— У тебя пистолет есть? — спросил Субботу Владимир Степанович.

Старлей похлопал себя по поясу.

— А как же мне без него. Без пистолета мне страшно.

— Превосходно. Ищенко нужна охрана. Останешься с ней до утра. А завтра утром проводишь на работу. — Пиночет повернулся ко мне: — Отдыхай, Алеся. Завтра продолжим. Выспись как следует, а часам к одиннадцати приходи. Хорошо?

Я благодарно посмотрела на следователя. Так в самом деле было лучше. На следующий день в спокойной обстановке я все ему и расскажу.

— Что молчишь? — спросил Шевченко, заметив мой пристальный взгляд.

— У вас на рубашке губная помада, — сказала я. — Не там… С правой стороны, на плече.

Пиночет посмотрел в указанном направлении и вдруг неожиданно для меня покраснел, как младший школьник.

VIII

К девяти часам я была на работе как штык, решив кредит благосклонности Владимира Степановича употребить не на утренний сон, а на более важные вещи. Что-что, а это мне было крайне необходимо. Еще на улице, встретившись с кем-то из следователей, я узнала хорошую весть: Притулы, которого зачем-то вызвали в столицу, не будет два дня. Значит, не придется тратить время на объяснения перед высоким начальством, тем более что и общения с Пиночетом хватало с лихвой. Однако все надежды на спокойную рабочую обстановку лопнули, как мыльный пузырь. Шевченко был раздражителен сверх всякой меры и постоянно брюзжал. То ли из-за испорченного вечера, то ли пес его знает из-за чего. Рапорт о вечернем происшествии пришлось переписывать три раза, поскольку он никак не мог устроить моего начальника: то он казался Пиночету слишком коротким, то, наоборот, полон не относящихся к делу деталей, которые можно обернуть не в мою пользу.

Когда я принесла рапорт в третий раз, то увидела у него в кабинете Андрея Субботу и еще двух оперуполномоченных, занимавшихся поисками Саши Подольского, который до сих пор проходил у них как Псих. Об этих поисках, вернее об отсутствии их результативности, и шел разговор. Я появилась как раз в тот момент, когда один из оперов докладывал, что ни в одном автотранспортном предприятии похожего человека на работу диспетчером не брали. И не только диспетчером.

— Оно ему нужно, диспетчером устраиваться, — буркнул Пиночет, сделав мне знак присоединяться.

— Сами же велели диспетчеров проверить, — уныло произнес опер. — Вот и проверяли.

— Еще я велел позаботиться о том, чтобы фоторобот Психа был опубликован в средствах массовой информации. И что?

— Мы позаботились, — ответил за всех Суббота.

— Не заметил. Если не считать «Афиши», которую почти никто не читает. А в других изданиях? А на ТВ?

— ТВ не наш уровень. Это вам надо было с ними договариваться… Хотя, согласен, виноваты. Исправимся. Сегодня же сам этим займусь.

— Отставить.

Пиночет поднял трубку телефона и набрал номер.

— Это я, Слава. Как насчет моей просьбы? Так я пришлю ребят. Отлично. — Он дал отбой и обратился к оперативникам: — Сначала пойдете в фотолабораторию. Возьмете у Славы Прокопчука фотографии. Уж не знаю, сколько он их там напечатал, только надо сделать побольше ксерокопий, чтобы они были у каждого участкового и чтобы он мог обойти все вверенные ему дома. Соответствующее письмо на участки я подготовлю. Вторая, на этот раз исключительно ваша, задача — автостоянки. Необходимо найти ту, на которой оставляли «Форд-Мустанг» белого цвета, номер 297 — 44 ГО. Если у вас это получится, круг поисков значительно сузится. Значит, он и живет где-то неподалеку.

— Я так понимаю, Психа мы уже не ищем, а ищем лже-Красилова? — догадался Суббота.

— Правильно понимаешь. Так вот, сообразительный ты наш: Псих и есть лже-Красилов. Ясно?

При этих словах я уронила на пол карандаш и, чтобы никто не успел проявить галантность, быстро за ним нагнулась. На самом деле эти несколько секунд были мне необходимы, чтобы привести в порядок лицевые мышцы. Нет, я готова была поверить, что с Сашей случилась беда, что он оказался в сложной ситуации, что он потерял память. Но как так вышло, что Саша жил под именем умершего человека? Что фотография на паспорте, по свидетельству экспертов, была переклеена на очень высоком уровне? Что он зачем-то следил за мной, а когда его арестовали, сумел облапошить ментов, как детей малых, и теперь находился в розыске?

Не обращая на меня внимания, Владимир Степанович продолжал объяснять:

— С самого начала, как только я увидел паспорт, мне показалось, что лицо Красилова кого-то мне напоминает. Но только вчера, когда ты, Андрей, спросил, уж не Красилов ли стрелял в Ищенко, я понял, что и на паспорте, и на фотороботе одно и то же лицо. Должен был сразу это понять. Если бы вы фоторобот сделали качественный.

Шумно двигая стульями, оперативники стали подниматься.

«Сейчас или никогда», — подумала я и произнесла:

— Андрей, задержись. — В который раз я цеплялась за Субботу как за палочку-выручалочку, надеясь, что его присутствие поможет мне вынести гнев Владимира Степановича.

Суббота посмотрел на меня, затем на своих товарищей.

— Валите к фотографу. Потом на ксерокс и клепайте копии, чтобы на всех хватало. Я к вам позже подключусь.

Мы остались втроем. Набрав в легкие побольше воздуха, я выдохнула, выкладывая на стол свою и Сашину фотографию, которую унесла из его квартиры.

— У меня есть кое-что получше, чем увеличенный снимок с документа. Человек рядом со мной и есть пресловутый Псих.

В кабинете воцарилась тишина, которую первым нарушил Андрей.

— А что, похож, — сказал он. — Мы как, Владимир Степанович, эту фотку на ТВ вместе с Алесей Владимировной дадим? Или все-таки обрезание сделаем? По мне так лучше обоих. Жалко картинку портить. Она так сексуально за него держится. Или знаете что?..

Шевченко с такой свирепостью посмотрел на оперуполномоченного, что тот сразу прикусил язык и сник.

— Его зовут Саша. Александр Ярославович Подольский, — начала объяснять я. — Мы познакомились в сентябре прошлого года. Встречались несколько месяцев. В марте расстались. С тех пор я его не видела. Фотография сделана в декабре, за неделю до Нового года.

Было бы забавно смотреть, как белеют губы Владимира Степановича, как наливаются кровью его глаза. Забавно, если бы не так страшно.

— Закрой уши, — еле слышно прошептал Пиночет.

— Как закрыть?

— Руками. Я сейчас скажу несколько слов, слышать которые тебе совсем не обязательно.

— Материтесь, чего уж там. Я потерплю, — разрешила я и, ожидая расправы, втянула голову в плечи.

Спасение пришло со стороны разразившегося трезвоном телефонного аппарата. Пиночет взял трубку.

— Да!.. Что?! Не понял!.. — несколько раз рявкнул он, но закончил вполне примирительно: — Ну хорошо, мы скоро будем.

Сделав отбой, он встал, схватил висевший на спинке стула пиджак, поправил узел галстука.

— Поехали, Ищенко! Ты, Андрей, тоже!

— Куда? — поинтересовалась я.

— Куда ты любишь ходить больше всего на свете.

— В морг?!

— Да. Патологоанатом хочет нам что-то показать.

Пиночет зря злорадствовал: никогда раньше я не ехала в морг с такой охотой. Дорогой молчали, правда, в конце я все-таки не удержалась, чтобы уточнить:

— Хочу, чтобы вы знали: я ничего не собиралась от вас утаивать. Просто сначала хотела убедиться, что Псих и Подольский — это один и тот же человек. Вы же сами меня учили не торопиться с выводами, пока не появятся конкретные факты.

Мы как раз приехали, и Владимир Степанович не ответил. Может, не хотел. В сопровождении Игоря, статного молодого патологоанатома, который куда лучше смотрелся бы на сцене стриптиз-клуба, нежели в анатомическом театре, я еще раз подумала о том, что чувствую себя в этом месте отнюдь не так дискомфортно, как раньше. Неужели началась профессиональная деформация? Оставалось надеяться, что причиной тому был перенесенный мною стресс.

— Узнаете? Ваш? — спросил Игорь, кивнув на один из столов.

— Да. Этот тот, которого я убила, — подтвердила я.

Медик бросил на меня испытующий взгляд.

— Вы в этом хорошо уверены? В том, что убили его?

— Да, я стреляла. Я это хорошо помню. Вот у него на лбу рана.

— Это так. И вы в него действительно стреляли, — сказал Игорь и покачал головой. — Но если бы вы промахнулись, то и тогда бы он умер. Без вашей помощи. Как показали результаты вскрытия, вы стреляли в уже умирающего человека, возможно, даже в труп.

— Это что, розыгрыш?! — не поверила я.

— Как такое может быть?! — воскликнул Пиночет.

— Новый фильм ужасов: «Алеся Ищенко, истребитель зомби», — коряво пошутил Суббота.

— Сейчас увидите. А ну, кто там! Помогите! — позвал Игорь.

На выручку патологоанатому подоспел другой медик, и они вместе развернули тело спиной к нам. Игорь ткнул пальцем в неширокий разрез в левом боку, ближе к спине.

— Колото-резаная рана, — пояснил он, — оставленная длинным острым предметом. Смерть наступила от внутреннего кровоизлияния в области сердца.

— Ничего не понимаю! — искренне воскликнул Суббота. — Смертельно раненный киллер пришел убивать младшего следователя прокуратуры Ищенко. Надо же, какая у этого человека любовь к профессии! Наверное, про таких говорят: «Сгорел на работе».

— Замолчи, Андрей, — попросила я, стараясь припомнить детали минувшего вечера. Оказывается, время, отпущенное мне для противостояния нападавшему, не растягивалось. Киллер просто умирал. Стоя. У него не было сил выстрелить.

— Но я никого рядом не заметила. Кто-то же должен был воткнуть этот нож! Ведь он не мог прийти уже с ножом в боку!

— Думаю, нож метнули, — сказал Игорь. — Об этом свидетельствуют характер и расположение раны. Если ваше внимание было сосредоточено на нападавшем, то, естественно, кроме него, вы никого не видели.

— Вспомнила! Как только он прицелился, я услышала какой-то хруст. Или треск. Я еще подумала об отложении солей… Значит, это был звук от удара ножом. Поэтому он не смог меня убить и… я выстрелила первой.

Из морга мы направились ко мне домой, чтобы разобраться на месте. Я показывала, где я находилась, а где стоял пришедший по мою душу киллер. Киллера играл Суббота. Очень скоро все стало на свои места.

— Он находился за калиткой, — констатировал Шевченко. — Думаю, следил за тобой. Убийца же пришел заранее, успел отравить собаку и ждал в засаде. Следивший, увидев, что твоя жизнь в опасности, пришел на помощь.

— А когда я потеряла сознание, забрал нож?

— На ноже были отпечатки его пальцев. Сама понимаешь: надевать перчатки времени у него не было.

— Мне бы такого ангела-хранителя! — восхищенно присвистнул Суббота. — Крут! Определенно крут!

— Я, кажется, догадываюсь, кто это может быть, — сказала я.

— Я тоже, — подхватил Пиночет, уже не злым, а своим обычным ворчащим тоном. — Хочу спросить тебя, Ищенко, знаешь ли ты, что наша жизнь короткая? Иногда даже очень короткая?..

— Еще бы! Вчера у меня была прекрасная возможность в этом убедиться.

— Тогда помни: если ты хочешь что-то в жизни успеть, надо начинать с главного. Что касается второстепенного, то там как получится. А главное сейчас заключается в том, что ты, младший следователь Ищенко, лично знакома с основным фигурантом уголовного дела, над которым мы сейчас работаем. Тебе известно его имя, наверняка ты знаешь его адрес и много чего другого о нем. И вместо того чтобы начать именно с этого, ты несколько дней морочишь нам голову какой-то Хахалиной, этой обкурившейся маразматичкой, и ее дедом, которому мы разве что соли на хвост насыпать можем! Когда ты об этом узнала?

— О том, что Псих — Саша? Заподозрила, увидев фоторобот. Потом про шрамы от пулевых ранений узнала. Потом…

— Адрес знаешь? — подключился Андрей. — Может, он там?

— Я была у него дома. Его там, похоже, уже давно нет. Я уверена, что с ним действительно случилось несчастье.

— Ищенко! — рыкнул шеф. — И ты одна, никого не предупредив, поехала домой к человеку, который, возможно, замешан в убийстве?!

— Я поехала к человеку, которому нужна помощь. Я спрашивала соседей. Они сказали, что последний раз видели его в первой декаде мая, то есть примерно перед тем как на него напали. И обстановка в квартире свидетельствует о том, что там больше месяца никого не было. Мусор старый на кухне. Пыль. Как видите, все сходится.

— Какая обстановка в квартире? Какая еще пыль, Ищенко?

— На мебели, Владимир Степанович. Толстый слой.

— Палку я сейчас возьму толстую, чтобы научить тебя, как себя вести. Да как ты могла! Без санкции! Без понятых!

— У меня была санкция! Санкция хозяина в виде запасных ключей, лично им мне врученных. К тому же я постаралась не оставлять следов своего присутствия.

— Следов она не оставляла! Здорово! Не прокуратура, а шайка домушников. Нет, я тебя уволю, Ищенко!

Сама того не ожидая, я вдруг разозлилась и перешла в нападение:

— Ну и увольняйте. Сами ковыряйтесь в этом дерьме! Без меня!

— Ого! — удивился Суббота. — Она уже стала выражаться. Осталось еще научить ее курить и пить водку, и тогда наша Алеся станет настоящим следаком. Может, все же не стоит спешить с увольнением, а? Такое дарование загубим.

— Ты, Суббота, помолчи. А то вслед за Ищенко пойдешь. В адвокаты. У тебя, как я вижу, талант, — накинулся на него Пиночет.

— Владимир Степанович, давайте в дом зайдем, — предложила я, сменив тактику. — А то ругаемся тут на виду у всех. Скоро люди собираться начнут.

Дома, несмотря на энергичные протесты Пиночета, поощряемая благодушным сопением Субботы, не упускавшим случая вкусно поесть, я приготовила бутерброды. За чаем я рассказала Шевченко и Субботе про Подольского, про «Техникс» и про Серова, обманувшего меня насчет юбилея фирмы. Помедлив, я добавила, что Серова можно прорабатывать по двум версиям. Первая: Серов попытался убить компаньона, потому что не хотел расплачиваться с ним за приобретенную долю бизнеса. Попытка не удалась, но Серов уверен, что Саша лежит на дне реки и, пока тело не найдено, его никто не хватится. А тут вдруг появляюсь я и говорю, что сообщу об исчезновении Подольского в органы. Серов понимает, что в этом случае он первым окажется под подозрением. У него есть мотив. Не желая ходить на допросы, а может сомневаясь в своих силах и боясь расколоться, он решает убрать меня с дороги. Для этого и придумывает юбилей, чтобы оттянуть время. Версия, конечно, тривиальная, но не без недостатков. Она не объясняет ни поспешного ухода Подольского из больницы, ни наличия у него машины, чужих документов, денег (и это у человека, потерявшего память!). Не объясняет она и слежку за мной, и роль «ангела-хранителя», исполняемую Подольским.

Версия вторая, собственно, была не версией, а лишь ее зародышем: Подольский мешал Серову по другим причинам, о которых мы пока не догадываемся. Подольский мог прибегнуть к помощи Шамрая, за что последнего и убили.

— Я вот думаю, кто снабдил человека, потерявшего память, чужими документами, автомобилем и деньгами? — спросил Андрей Суббота.

— Не исключено, что тот, кто снабдил Шамрая украденным пистолетом, — предположил Владимир Степанович. — Чего гадать? На Серова надо переключаться. Причем немедленно. А то как бы он не двинул куда подальше после неудачного покушения.

IX

Серов никуда пока не двинул. Сидел как ни в чем не бывало в офисе «Техникса», принимал и провожал визитеров, разговаривал одновременно по двум телефонам. Работал, словом.

— Сергей Иванович, к вам пришли, — дрожащим голосом объявила бледная секретарша Галя и посторонилась, пропуская меня в кабинет шефа.

Торопливо попрощавшись с телефонными собеседниками и пообещав непременно связаться позже, Серов недобро на меня посмотрел, но все-таки привстал, чтобы поприветствовать.

— Алеся?!

— Удивлены?

— Мы договорились, что вы предварительно позвоните. И потом, рано ведь, не так ли? Еще два дня…

— Я полагаю, что удивление ваше имеет другую природу: я до сих пор жива.

Изумление Серова казалось вполне искренним. Если бы я знала, что в юные годы он играл в школьном театре главные роли, у меня по этому поводу не возникло бы никаких вопросов.

— Не понял.

— Я объясню.

Хозяин фирмы «Техникс» собрал разложенные бумаги в одну стопку и с силой бросил ее на край стола.

— Ну вот что, Алеся, давайте-ка отложим объяснения на другое время, — сказал он с плохо скрытым раздражением. — Сегодня у меня был очень напряженный день. Я устал, чтобы решать еще всякие ребусы.

— Готовились к юбилею фирмы?

— К юбилею? А, ну да… и это тоже.

— Который произойдет через полтора года?

Серов растерялся, но очень быстро пришел в себя. Хлопнул ладонями по крышке стола.

— Хорошо, вы меня поймали. Но, видите ли… у меня была уважительная причина. Вы все поймете, когда узнаете о ней. Хоть я и не обязан ничего вам объяснять, но так и быть. Для подруги Саши Подольского несколько минут у меня найдется. Вы садитесь, не стойте.

— Спасибо, постою. А вот вы в самом деле рискуете сесть. Причем надолго.

— В смысле?

— В том, о котором вы подумали. В прямом смысле.

Пока Серов вращал глазами, думая о значениях емкого слова «сесть», в кабинет, уже устав торчать в приемной, ввалился старший следователь Шевченко в сопровождении сотрудников уголовного розыска. Такие, по его собственному выражению, «театрализованные представления» были Владимиру Степановичу не по душе, но он уступил, разрешив мне устроить небольшую прелюдию.

Предъявив соответствующие официальные документы, Шевченко сообщил владельцу фирмы о цели своего визита. Узнав, что у него в офисе, а вслед за этим и дома будет проводиться обыск, а он сам подозревается в организации двух покушений на убийство, Серов, не сдерживая эмоций, заявил о своей невиновности, а затем плавно перешел к не менее эмоциональному возмущению, закончившемуся требованиями о присутствии адвоката. Требования были законными, и через три минуты в кабинет явился тот самый темноглазый человек с бородкой, который сидел за компьютером во время моего первого посещения «Техникса».

— Чечель Вячеслав Ефимович, — с достоинством представился он.

— Вы очень быстры. Разрешение заниматься юридической практикой у вас имеется? — осведомился Шевченко.

— Не беспокойтесь, имеется. Я юрисконсульт фирмы «Техникс». Можете мне объяснить, что происходит? Или указы президента, запрещающие подобные наезды налоговой милиции, для вас не писаны?

— Это не налоговая, Слава. Меня подозревают в убийстве Саши Подольского! — возмущаясь и жалуясь одновременно, выкрикнул Серов. — Какая чушь!

— Это правда? — спросил Чечель, обращаясь к Шевченко, поскольку с первого взгляда угадал в нем старшего.

— Правда. Так что вашему шефу не юрисконсульт по хозяйственным вопросам нужен. Ему требуется адвокат по уголовным преступлениям.

— Понадобится, найдем и адвоката. Пока и меня достаточно. А вам скажу, что мой клиент имеет право не отвечать на ваши вопросы. Вы поняли, Сергей Иванович? Просто молчите.

— Ценный совет, — улыбнулся Пиночет.

Перед тем как замолчать, Серов выдвинул еще одну просьбу-пожелание: ему бы очень хотелось, чтобы я не присутствовала при обыске. Пожелание было обосновано тем, что человек я нечестный, что я обманула его в свой прошлый приход, обставив все так, будто бы пришла как частное лицо. На самом деле мною руководила не тревога за жизнь Саши Подольского, а лишь желание подставить Серова.

Пиночет и я вышли в приемную.

— У тебя есть чем заняться? — поинтересовался шеф.

— Поеду в управление уголовного розыска. Пока вы оформляли ордер, я звонила туда. Узнала, что установлена личность покушавшегося на меня преступника. Фамилия его Милаев, а имя просто-таки киллерское: Никита. Никита Милаев. По его месту жительства уже проведен обыск. Официальные материалы попадут к нам не раньше чем через сутки. Будет лучше, если я предварительно ознакомлюсь с отчетами на месте.

— Езжай. А мы здесь и без тебя справимся. Уступим Серову. Пусть потешится, пока есть возможность.

Найти общий язык с заместителем начальника оперативной части майором Погребищевым оказалось несложно. Майор был человеком открытым. К тому же он знал моего отца. Наблюдая, как я листаю следственные материалы, он охотно давал пояснения и отвечал на вопросы.

— В протоколе написано, что на квартире Милаева нашли мобильный телефон. В рабочем состоянии. Номера бы проверить. Еще сделать запрос оператору мобильной связи, чтобы дали распечатку всех входящих и выходящих звонков.

— Не в первый раз замужем, Алеся Владимировна. Уже сделали, — широко улыбнулся майор.

— Как думаете, у него могли быть более удачные попытки убить человека? Или я первая?

— Это мы выясняем. Сказать наверняка пока не могу. Вот, помню, прошлой осенью был убит частный предприниматель Петр Свинарчук. Он владел рядом коммерческих киосков на крытом рынке. Поздно вечером, когда он проверял работу реализаторов, в киоск постучали. Свинарчук выглянул в окошко и был убит выстрелом в лицо. Судя по пороховому ожогу, выстрел был произведен из обреза охотничьего ружья, в упор. Стреляли жаканом. В общем, похоже, но заключение баллистической экспертизы еще не готово.

Я вспомнила киллера, его гаденькую улыбку, жесткие и пустые глаза, темное пятно ствола, направленное мне в лицо.

— Милаев тоже целился прямо в лицо, — сказала я.

— Я дал указания поднять материалы того дела. Если будут обнаружены похожие детали…

— Если предпринимателя убили на крытом рынке, значит, его расследованием занимались в четвертом отделении УВД? — не дослушав майора, поинтересовалась я.

— Они и занимались. Ну и еще районная прокуратура.

— В четвертом отделении есть майор Остапенко Виталий Сергеевич. Вы знаете его?

— Слышал, даже видел, но близко незнаком. Возможно, он тоже принимал участие в расследовании. Точно не скажу.

— У Милаева раньше приводы в милицию были?

— Еще бы. И не только приводы. Милаев нам очень хорошо известен.

— Расскажите.

Оказывается, Милаев давно был на заметке у милиции. Правда, не в качестве киллера, а как однажды судимый за грабеж человек. Информация, благодаря которой можно было бы делать выводы об этом человеке, тоже имелась. Картинка получалась примерно такая.

Никита Дмитриевич Милаев очень долго не мог определиться со своим жизненным призванием. Все, за что бы он ни брался, кончалось тем, что его либо били, либо сажали в тюрьму. Серой и безрадостной была вся его жизнь: неблагополучная семья, неблагополучный район, неблагополучная школа с прямой дорогой в не столь отдаленные места. Ворота зоны распахнулись перед Милаевым на двадцатом году жизни, когда он получил четыре года ИТК за попытку взять на гоп-стоп запоздалого прохожего. Прохожий оказался работником милиции, в два счета заломил горе-грабителя и доставил куда следует. Колония Никите не понравилась. Там было холодно, постоянно хотелось жрать, поэтому, не предприняв ни малейшей попытки влиться в ряды блатных, Никита старательно клепал цинковые ведра, выполняя и перевыполняя производственные нормы в надежде заслужить досрочное освобождение. Досрочное освобождение он заслужил и был отпущен по амнистии, отсидев в общей сложности три года и полтора месяца.

Однако, оказавшись на воле, он как-то очень быстро забыл все полученные уроки и снова стал посматривать по сторонам, где что плохо лежит. В конце концов, сколотив из преимущественно малолетней шпаны не то бригаду, не то просто ораву, Милаев решил наведаться в одно загородное кафе и потребовать «процент за защиту». Но времена были уже давно не те, и получилась промашка. У хозяина кафе имелась своя защита. Как раз в тот момент когда Никита пытался убедить владельца в необходимости дележа, к заведению подкатили на двух «мерсах» восемь мордоворотов. Обладателям превосходной реакции и длинных ног повезло больше — они успели выскочить на улицу и скрыться в лесополосе. Остальным, в том числе и самому Никите, повезло меньше, но все же повезло — приехавшие братки из группировки, которая как раз и крышевала весь загородный общепит, находились в исключительно хорошем настроении. Поэтому для Никиты все закончилось сущим пустяком в виде тривиального мордобоя и сломанной челюсти.

Зализав раны, Никита через знакомого устроился в фирму по ремонту и продаже подержанных автомобилей, где и проработал без малого шесть лет до самой нашей с ним встречи.

— Мы, признаться, думали, что он махнул рукой на все криминальные потуги, так нет же… — Погребищев сделал паузу, чтобы еще раз хорошенько затянуться сигаретой.

— Из того, что вы столько знаете про Милаева, вытекает, что этот человек был источником оперативной информации, да?

— Бывало и так. По своему профилю, — уклончиво ответил майор.

— По автомобилям?

— Пару раз он давал наводку на краденые машины. Может, слышали, как чуть больше года назад за один раз взяли одновременно несколько человек, угонявших дорогие авто?

— С подачи Милаева?

— Не только. Но он тоже приложил к этому если не руку, то пару пальцев.

— Пришлось сильно давить, чтобы склонить к сотрудничеству?

— Не особенно. Фирма, где он работал, тоже продавала машины. Правда, не угнанные. Это сотрудничество можно рассматривать как борьбу с конкурентами.

— А банду угонщиков брали вы?

— И я тоже. Но главную роль сыграл покойный Сережа Шамрай. Он тогда стал начальником отдела, хотя и ненадолго. Я занял должность после него. Хороший был человек. Если бы не его горячность, далеко пошел бы.

Я задумалась. Выходило, что Милаев, стучавший на конкурентов в органы, мог лично быть знаком с Шамраем. А может, и с Бражко… И с майором Остапенко, который со своими людьми расследовал убийство частного предпринимателя Свинарчука. Последние никого не нашли. Почерк похож на почерк Милаева. В Анну Югову стреляли из пистолета с глушителем, а не из обреза. Но тоже почти в упор, в лицо. Кроме убийств и постукивания в органы, Милаев еще работал в автомастерской. Там, где очень удобно заделывать вмятины на автомобиле после удара. Например, после наезда на капитана Бражко. А то и вовсе воспользоваться чужой машиной на время преступления.

— Мне нужно дело о смерти Свинарчука.

— Нет проблем. Оформляйте письменный запрос. Как только его поднимут из архива, оно в вашем распоряжении.

Освободилась я за полчаса до окончания рабочего дня, но вместо прокуратуры решила отправиться прямо домой, хотя была уверена, что Пиночет задержится на рабочем месте как минимум до восьми. Ну и пусть. Я заслужила право на отдых. Оказавшись дома, я подумала, что надо покормить Вулкана, но тут вспомнила, что никакой собаки у меня больше нет. Стало грустно и почему-то стыдно. Я позвонила Владимиру Степановичу и призналась, что оставила поле боя раньше определенного КЗОТом времени. Еще я рассказала про Никиту Милаева и поделилась мнением, что нить явно тянется в четвертое отделение.

— И дирижирует этим всем майор Остапенко? — подвел итог Пиночет.

— Про дирижерство не буду утверждать. Но допускаю, что он один из основных музыкантов. Как насчет первого пульта?

— Проверим. Только тебе самой в это дело влезать не стоит. Я найду, кто этим займется.

Не прощаясь, Шевченко повесил трубку. А через пять минут позвонила мать и стала рассказывать, как они с отцом хорошо отдыхают. Настроение у меня сразу поднялось.

— А как у тебя дела, Леся?

— Ничего нового, скука смертная, — машинально ответила я.

— Целую тебя.

— Я тоже. Папе привет.

Я неспешно поужинала и уже мыла посуду, когда в дверь позвонили. Выглянув в окно, я увидела крупную фигуру Андрея Субботы.

— Ты чего? — удивилась я. — Ведь в случае обнаружения очередного расчлененного трупа можно было бы и позвонить, а не приходить лично.

— Пришел заступить на пост.

— Делать нечего? Или личной жизни нет?

— Что такое личная жизнь в сравнении с долгом? Приказа о снятии с тебя охраны пока не поступало. Шевченко настаивает, чтобы я пожил с тобой по крайне мере до тех пор, пока не вернутся твои родители.

— Шевченко настаивает?.. Пожить со мной?.. Ты хоть понимаешь, как это двусмысленно звучит?

— Нормально звучит. А что, человек я холостой, без обязанностей. Для меня это не в тягость.

— Ну ладно, человек без обязанностей, постарайся только поменьше показываться мне на глаза. Я люблю свободу, и мне не нравится, когда по дому шастают всякие посторонние личности.

— А как насчет прогулок в туалет?

— Не чаще одного раза за вечер.

Вечер прошел спокойно. Я смотрела по DVD продолжение «Властелина колец», а мой страж по уши окунулся в мир компьютерных игр. Всякий раз, когда Субботе удавалось проскочить на очередной уровень, до меня доносились его радостные вопли.

Утром, войдя к Шевченко, чтобы сказать привычное «здрасте», я почувствовала в своем начальнике некую перемену. Что-то случилось. Присмотревшись повнимательнее, я поняла, что именно меня встревожило.

— Что с тобой, Леся? — осведомился Шевченко.

— Я-то в порядке. А… А вы? Вы случайно не на пенсии с сегодняшнего дня?

— Почему ты так решила?

— Всякий раз, когда я прихожу по утрам, вы работаете с делами. Разумеется, если не опаздываете… Ну, в смысле… не задерживаетесь. В первый раз за то время, что я вас знаю, вы на рабочем месте читаете газету.

Владимир Степанович воспринял это как комплимент его трудолюбию и заулыбался.

— А это и есть материалы дела. Газета «66-й канал» от 30 сентября прошлого года. Обнаружили в кабинете Серова, в его личном сейфе. Хранилась вместе с другими важными документами. Пытаюсь понять почему. Пока не получается.

— Кстати, как там Серов?

— Лучше всех. Молчит, как Олег Кошевой. Следует советам своего адвоката. Правда, на вопрос, почему наврал тебе про юбилей, он ответил. И весьма убедительно. Дескать, у него были намечены важные переговоры с зарубежными поставщиками, в результате которых фирма «Техникс», возможно, станет официальным дилером в нашем регионе, а это более выгодные расценки и условия оплаты за получаемый товар. Переговоры он хотел провести до того, как закрутится карусель с поисками его бывшего компаньона Подольского. Он отдавал отчет, что будет первым, к кому придут с вопросами. Переживал, мол, что если партнеры узнают о его проблемах с законом, то не захотят с ним сотрудничать. Мы проверили: переговоры действительно имели место. Позавчера к нему прибыли два представителя совместной немецко-венгерской фирмы «Selentium» GMBH. Вечером была культурная программа — ресторан, сауна и все такое прочее. Вчера в первой половине — переговоры и подписание контракта. Потом они уехали. А через час завалились мы. Когда ты приходила к нему, он еще не знал точную дату приезда гостей, поэтому и определил срок на глаз, шесть дней. Официального обвинения мы ему предъявлять не стали, но на сорок восемь часов все-таки задержали. Если за это время не найдем ничего нового, придется отпустить.

Попросив у Шевченко прошлогодний номер «66-го канала», я пошла на свое рабочее место, которое, к слову, со времени моего появления здесь сильно изменилось и более не напоминало комнату провинциального общежития. На окнах висели шторы, на подоконнике стояли цветы в горшках, на стенах красовались календарь и две картины, а на столе, кроме письменного прибора, занял свое место старый, зависающий через каждые сорок минут компьютер.

«66-й канал» был обычным еженедельником, из тех что издают в областных центрах. Кричащие заголовки первых трех-четырех страниц: «Зарплаты бюджетникам повысились на 30 процентов», «Деловой мир подает руку городу», «Налоги снизятся, ВВП удвоится» — внушали оптимизм, а заодно морально подготавливали читателей к страницам номер пять и семь: «Труп в мешке», «Долговая яма для коммунальщиков», «Гигантский астероид превратит Землю в космическую пыль!», «Людоеды-близнецы больше года терроризировали поселок». Завершающие страницы отводились под выдуманные или позаимствованные в Интернете интервью со звездами, под гороскоп и кроссворд. Все опубликованное я прочитала от корки до корки, но ничего интересного для себя не обнаружила. Помедлив, я раскрыла газетный вкладыш с рекламными объявлениями. Именно здесь я и нашла ответ. Даже удивилась, почему это Шевченко сам ничего не заметил? Набрав его внутренний номер, самодовольно заявила:

— Все очень просто. В газете помещена реклама «Техникса». Слушайте: «Компьютеры и офисная техника. Акция: при покупке одного ПК вы получаете возможность приобрести лазерный принтер всего за 50 процентов его стоимости».

— Тьфу! — отозвались на другом конце. — Ты думаешь, Шевченко такой идиот, что рекламы не заметил? Заметил. Это не та причина, по которой Серов берег газету.

— А если таким образом он удовлетворяет свое самолюбие? Разве не приятно раскрыть газетку и прочитать, какой клёвый у тебя товар. Приятно?

— Не катит. Рекламу они давали и до тридцатого сентября прошлого года, и после. И не только в «66-м канале». Или найди другое объяснение, или верни мне газету.

Бросив трубку, я снова зашуршала пожелтевшими листами. «Может, он сам хотел что-то купить? Для себя, для дома или семьи… Мало ли», — думала я, продолжая вчитываться в тексты с объявлениями. Внимательным образом изучив разделы «Сдам», «Сниму», «Куплю», «Продам», я перешла к «Услугам», что по сути было то же самое, что и «Продам», только речь шла о нематериальных объектах, будь-то настройка пианино или частные уроки рисования. Объявления были как пространные, так и очень лаконичные, например: «Склепка, спайка, сварка» или «Дипломные, кандидатские, докторские». Вот так, отсчитал по таксе, смотришь — уже и доктор. Смысл отдельных текстов был не совсем понятен. Я так и не просекла, что же именно предлагал «опытный колдун, маг и экстрасенс», когда заявлял, что он «выкатывает яйцами, выливает на воск, вытряхивает на пепел, выплевывает на огонь, выбрасывает на ветер». Или вот такое объявление: «Серьезный, опытный мужчина поможет решить неразрешимые проблемы. Риск приемлем». Попробуй догадаться, что предлагает товарищ: выгуливать вашего бультерьера, идти вместо вас на ковер к начальству, когда оно не в духе, отучить супруга от походов налево, либо…

Догадка кольнула в мозг вместе с уверенностью, что телефонный номер под текстом я уже видела. Причем не так давно. Я достала блокнот и сверилась с записями, сделанными во время визита к майору Погребищеву. Уже в следующее мгновение я вскочила с места и помчалась к Пиночету.

— Владимир Степанович, прочитайте вот это! Прочитали? Атеперь держитесь за стул. Номер под объявлением — номер мобильника, который найден в квартире убитого киллера Никиты Милаева! Поняли, что это означает?

Прочитав еще раз объявление, Пиночет поднял глаза.

— Не имеющий необходимых связей в криминальном мире, но желающий захватить свою нишу на рынке киллерских услуг, Милаев не нашел ничего лучше чем дать объявление в газете? Лихо! А Серов, наткнувшись на объявление, на всякий случай сохранил газетку? — риторически спросил он.

— Которая ему пригодилась спустя девять месяцев. Теперь мы смело можем предъявить Серову обвинение.

В следующем допросе Серова, как и в предыдущем, я не принимала участия, хотя очень этого хотела. Когда Сергей Иванович был доставлен к Пиночету, он, естественно, тут же потребовал присутствия адвоката, из-за чего допрос пришлось отложить на целых полтора часа. Как показали дальнейшие события, такая отсрочка оказалась только на руку следствию, потому что именно в это время с Пиночетом связался майор Погребищев и сообщил, что его подчиненные обнаружили еще пару фактов, свидетельствующих о виновности Серова.

Прибывший адвокат, все тот же Вячеслав Чечель, пошушукавшись с Серовым, объявил, что его клиент намерен и далее хранить молчание.

— Если, кроме молчания, вы, как адвокат, ничего другого не можете посоветовать, то говорить буду я, — заявил Шевченко. — Вы, конечно, помните, что во время обыска в офисе вашего клиента, в его личном сейфе, в присутствии понятых, был обнаружен старый номер газеты «66-ой канал»?

— Ну и что? Газета и газета.

— Это вчера она была просто газетой. А сегодня, проверив опубликованный в газете материал, мы наткнулись на одно интересное объявление. В нем в завуалированной форме предлагаются услуги киллера. Вот с таким текстом. Не угодно ли посмотреть?

Чечель прочитал первым, потом передал текст подзащитному.

— Мало ли что можно подразумевать под неразрешимыми проблемами. Может, человек предлагает помочь взять кредит в банке? — пожав плечами, сказал он.

— Номер под объявлением — это номер мобильного телефона Милаева, убитого при покушении на жизнь следователя Ищенко.

— Допустим, но в газете не только объявление Милаева. Там много и другой информации. То, что газета находилась в сейфе господина Серова, не говорит о том, что мой клиент интересовался услугами киллера.

— Только что мне сообщили результаты проверки поступавших Милаеву звонков. Ровно за двое суток Милаеву на мобильный звонили из телефонного автомата.

— Ну и что?

— Из автомата, который установлен в вестибюле здания, где снимает офис и фирма «Техникс». Возле будки вахтера. А теперь скажите еще раз «ну и что».

Чечель промолчал.

— Жаль. Если бы вы снова спросили: «Ну и что?», я бы добавил, что дежуривший в тот день вахтер видел, как ваш подзащитный Серов говорил по таксофону. Точное до минут время он не припомнил, но сказал, что это было где-то между шестнадцатью и семнадцатью часами. Таким образом, все совпадает. Кроме вахтера, у нас есть еще один свидетель — работник другой, соседней с вами организации. Он тоже видел Серова и даже удивился, зачем тому понадобился таксофон, если в офисе есть телефоны, мобильный, наконец. Кстати, в описи вещей, обнаруженных в бумажнике Серова, значится телефонная карточка «Укртелекома». А если к вышесказанному добавить наличие мотивов как для убийства Подольского, так и следователя Ищенко, мы получим достаточное количество материала для передачи в суд. — Шевченко сделал паузу, протягивая адвокату ворох бумаг. — Здесь все необходимые заключения, ознакомьтесь.

Пробежав глазами по документам, Чечель серьезно посмотрел на следователя.

— Вот вы все повторяете: убийство, убийство… А ведь из данных материалов не следует, что Подольский был убит.

— Верно, его удалось спасти.

— Тогда где же он сам? Где его показания?

— Из-за полученной травмы Александр Подольский потерял память. Но можете не радоваться, вашему клиенту это вряд ли поможет. Серов обвиняется не в убийствах, а в покушении на убийства. Вот постановление прокурора.

— Постановление?

— Да, постановление, — кивнул Шевченко и, повернувшись к до сих пор молчавшему Серову, зачитал текст. Перед тем как прочитать последнюю фразу, помедлил и с силой закончил: — В виду характера предъявленных обвинений избрать мерой пресечения заключение под стражу… Молчите? Что ж, молчите дальше… Конвой! Уведите арестованного!

В этот момент у Серова наконец-то прорезался голос:

— Эй, подождите! Так нельзя! Давайте разберемся!

— Как же мы можем разобраться, если вы не желаете со мной разговаривать?

— Я… Я передумал! Я все сейчас объясню! Я не виноват и никого не собирался убивать! Я в первый раз вижу эту газету и никогда не клал ее в сейф! Я не знаком с киллерами!

— Вы согласны отвечать на вопросы?

— Согласен. Только для того, чтобы вы убедились во вздорности обвинений.

— Адвокат ругать не будет?

Серов бросил взгляд на Чечеля, который сурово смотрел на него, качая головой.

— Сергей Иванович, вы ничего не обязаны делать. Суд не признает вас виновным. Доказательств недостаточно, — сухо произнес юрисконсульт.

— Да! А все это время, до тех пор, пока он не признает меня виновным, я буду сидеть в камере? От души благодарю!

— Я немедленно начну ходатайствовать об изменении меры пресечения.

— Иди и ходатайствуй. Прямо сейчас начинай. А я буду разговаривать со следователем.

— Сергей Иванович!

— Что Сергей Иванович! Пусть молчит тот, кто виновен. А я буду говорить правду, потому что мне нечего бояться.

— Давайте попробуем, — оживился Шевченко. — Когда вы последний раз видели своего компаньона Александра Подольского?

— Бывшего компаньона, — счел нужным поправить следователя адвокат. — Сергей Иванович и Подольский не работают вместе с апреля.

— Бывшего компаньона, — проявил покладистость Владимир Степанович — Когда вы в последний раз видели своего бывшего компаньона Александра Подольского?

— В первой декаде мая. Точно сказать не могу. Где-то после майских праздников он забегал в офис, чтобы забрать кое-что из своих вещей.

— Что вы делали вечером пятнадцатого мая?

— Не помню.

— А разве это не в порядке вещей? — опять встрял Чечель. — Сколько времени прошло! Я тоже не помню, что делал пятнадцатого мая. Спорю, что и вы…

— Почему Подольский решил выйти из бизнеса? Ведь «Техникс» процветает, разве не так?

— Это имеет отношение к покушению на вашего работника? — деланно возмутился адвокат.

— Вы отказываетесь отвечать, Серов?

— Нет. Не отказываюсь. Когда-то это должно было случиться. Ну, в смысле, что мы с Сашей должны были разойтись. Нам становилось все труднее и труднее работать вместе.

— Вы конфликтовали?

— Как сказать… Да, у нас были конфликты.

Несмотря на энергичные протесты Чечеля, Серов почти слово в слово повторил сказанное некогда мне: про разные взгляды на бизнес, про мешающую делу бескомпромиссность Подольского и, наконец, про строгого функционера, с которым Подольский испортил отношения, что сразу же негативно отразилось на бизнесе.

— Как зовут этого функционера? — поинтересовался Пиночет.

— Это к делу не относится.

— Здесь я решаю, что относится, а что нет.

— Послушайте, Шевченко, если вы думаете, что я собираюсь застревать у вас надолго, то ошибаетесь. Я никого не убивал. Я выйду отсюда и продолжу заниматься своим делом. И не в моих интересах называть вам какие-то конкретные имена. Тем более что эти люди все равно не пострадают, чего не скажешь обо мне.

— Сколько вы заплатили Подольскому за его акции?

— Сто долларов.

— Да ну!

— Вы уже прекрасно изучили все наши бумаги. Те, что изъяли при обыске в офисе.

— Но меня интересует не то, что проходит по бумагам, а сколько было на самом деле.

— Сто долларов, — упрямо повторил Серов.

— И за сто долларов он собирался достроить дом под Одессой и купить виноградник?

— На какие средства Подольский собирался строить, это его собственные проблемы, но никак не проблемы моего подзащитного, — заявил заскучавший Чечель.

— Ладно, проехали, — в очередной раз не стал настаивать Владимир Степанович. — Договор вы хранили в сейфе, который стоит в вашем кабинете, так?

— Ну да. Вы же знаете.

— Сейф имеет кодированный замок…

— Да.

— Кто, кроме вас, знает номер кода?

— Никто. Это мой личный сейф.

— Каким образом в ваш сейф попал старый номер «66-го канала», если вы его туда не клали?

— Не знаю.

— В таком случае вынужден констатировать, что вы сделали это сами.

— Если я и сделал это, то машинально, не отдавая себе отчета.

— Вы читаете «66-й канал»?

— Бывает.

— Может, вас заинтересовало что-то в этом номере?

— Не помню. Но уж никак не объявление киллера… Послушайте, Шевченко, вот вы говорите о мотиве. Но ведь к тому времени как Подольский пропал, фирма уже принадлежала мне. Фирма уже была моя! Все расчеты между нами были произведены!

— Фирма-то ваша. А вот что касается расчетов, не знаю. Ежу понятно, что вы обязаны были выложить ему не указанную в договоре сумму, а намного больше. Полагаю, что существовало дополнение к договору, возможно расписка, согласно которой вы должны были заплатить реальную цену. Естественно, после произведения всех расчетов расписка подлежала уничтожению. Так что неизвестно, когда вы договорились произвести полный расчет. До пятнадцатого мая, после которого Подольский с проломанным черепом оказался в больнице, или позже. Визит знакомой Подольского, Алеси Ищенко, всполошил вас. Тело бывшего компаньона, как вы надеялись, спокойно лежит где-нибудь, например на дне реки, и никто не думает его искать. Если бы Ищенко заявила о пропаже в милицию, то первым, к кому бы пришли, были вы. Опять-таки по причине наличия у вас мотива. А зачем вам все это было надо? Поэтому, чтобы покончить с девушкой, вы наняли Милаева, к услугам которого, возможно, прибегали и для того, чтобы устранить Подольского. А чтобы не засвечивать свои номера, вы воспользовались таксофоном.

— Черт бы вас побрал! Да, я пользовался таксофоном. Но где доказательства, что я звонил именно киллеру?

— В пользу этого говорят все остальные факты. Я их вам уже перечислил. Впрочем, согласен выслушать вашу версию. Куда вы звонили?

— Вас это не касается.

— Это все, что вы можете сообщить нам?

Серов опять замолчал.

— Вам известны люди по фамилии Шамрай и Котик?

Тот же результат.

— Вы попали, Серов. Неужели вам это непонятно? Однако облегчить свою участь никогда не поздно.

— Наговаривать на себя я не собираюсь!

— Как хотите. В случае, если вы передумаете, бумага и ручка для вас найдутся всегда.

После допроса Серова Шевченко связался со мной и попросил зайти. Я почти сразу выскочила в коридор. Увести Серова еще не успели, так что я наткнулась на него. Заметив меня, он замедлил шаг и посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд я выдержала. Мне не в чем было себя упрекнуть. Я его не подставляла и дело липовое не шила, хотя он и смотрел так, словно я собственноручно изваляла его в грязи.

— Вы не правы… вы не правы, — зло прошептал он, когда мы поравнялись.

Я зашла в кабинет шефа, который и посвятил меня в некоторые подробности допроса Серова.

— Есть какие-нибудь результаты наблюдения за Хахалиным? — поинтересовалась я, возвращаясь к главной теме расследования.

— Скорее нет, чем да. Дедушка «богоматери» ведет жизнь тихую, я бы даже сказал скромную. Дом — работа, работа — дом. По телефону очень много говорит. Судья дал разрешение на прослушку, но все попытки подключиться к его линиям потерпели фиаско — коммуникационная зашита этого скромного фирмача намного превосходит возможности технического отдела УМВД города. Но не все так печально… Обыск на квартире твоего друга Подольского проводили. Ты, наверное, в курсе.

— Да, — ответила я, удивляясь, зачем Пиночет повернул разговор в прежнее русло. — Без меня проводили.

— А тебе что там было делать? Ты ведь раньше нас успела побывать в его квартире. Так вот, помимо прочего, при обыске обратили внимание на фотографию. Представь себе: группа суровых, коротко подстриженных людей на лоне природы, костер, гитара. Второй слева — твой Александр. А в самом центре некто Василий Родионович Довгаль. Тебе это имя ни о чем не говорит?

— Впервые слышу.

— Довгаль руководит охраной деда Хахалиной, поняла? Вернее, он руководит охранным предприятием «Фаланга-Сервис», ну а предприятие практически полностью обеспечивает безопасность Германа Хахалина.

— Значит, Саша Подольский и главный секьюрити Хахалина вместе служили? Интересно.

— Именно вместе. В спецподразделении СБУ[7] по борьбе с терроризмом и организованной преступностью. Довгаль был командиром Подольского. Еще нам известно, что Довгаль уволился на гражданку после некоего скандала.

— Как и Саша. Ему ведь тоже упоминания о службе были почему-то неприятны.

— Правильно. Я вот думаю, а что, если «богоматерь» услышала о пациенте из четвертой палаты не от деда, а от его охраны? Когда те везли ее домой к деду? А сам Герман Хахалин, может быть, и ни при чем?

— Владимир Степанович, что еще известно о прошлом Довгаля?

— Пока это все. СБУ, конечно, не ФСБ, но и там своих секретов хватает. Попробуем найти официальные пути. Ладно, ты себя этим не заморачивай, оставь другим. У тебя своих дел хватает.

С этими словами Пиночет вывалил на стол три пухлые папки.

— Запрашивала дело про убийство предпринимателя Свинарчука? Получи. И не потеряй. Я за него расписался.

Взяв папки, я пошла работать.

Грех, наверное, так думать, но чем глубже я залезала в материалы этого дела, тем больше во мне росла антипатия к Свинарчуку, чья личность после прочтения всех протоколов и рапортов получалась очень неприглядной. В качестве заключительного вывода вполне бы подошла цитата из «Мастера и Маргариты», когда Азазелло говорит о бароне Майгеле: «Как же его не застрелить? Его обязательно надо застрелить».

Двадцатисемилетний частный предприниматель Петр Свинарчук владел несколькими киосками на крытом рынке, в которых торговали всем понемногу — от пива и сигарет до презервативов. Киоски работали круглосуточно, и самым любимым занятием Свинарчука были ночные ревизии: очень уж он любил нагрянуть ночью на какую-нибудь точку с проверкой. Он знал, что продавцы, проработав у него месяца три, приспосабливались продавать не его товар, а свой собственный — как правило, спиртное и сигареты, купленные у оптовиков. Заметив, что выручка, особенно ночная, начинала неуклонно снижаться, он какое-то время не вмешивался, ожидая, когда продавец окончательно потеряет бдительность. А затем внезапно появлялся среди ночи со своим напарником Алексеем Даценко, по прозвищу Колбаса, который, как утверждал один из свидетелей, был человеком на редкость глупым, страшным и жестоким. Именно он исполнял при Свинарчуке карательные функции.

Обнаружив левак, реализатора для устрашения избивали, причем возраст и пол здесь никакого значения не имели, а потом объявляли о штрафе и заставляли подписать бумагу, нечто вроде долгового обязательства. В этом «документе» виновник обещался погасить долг. Но если нужной суммы не находилось, а ее, как правило, не находилось, то должник либо долгое время вынужден был работать даром, либо лишался части своего имущества. Свинарчуку эта практика ужасно нравилась.

В тот роковой для себя день он тоже решил устроить очередную наскок-ревизию. Все шло прекрасно. Стояла теплая ночь бабьего лета, небо пестрело звездами, которые как никогда были такими близкими, что, казалось, их можно было собирать в рукав. А под прилавком у реализатора Андрея обнаружилось десять литровок «Союз-Викгана».

Не дожидаясь, пока Андрей до конца выплюнет свои окровавленные зубы и сможет встать на ноги, частный предприниматель читал ему нечто вроде лекции, которую, надо полагать, читал уже многим, потому что речь Свинарчука, обычно косноязычного, звучала гладко, словно заученная наизусть.

— Ай, ай, ай, Андрей, почему ты так нехорошо со мной поступаешь? Помнишь, как ты пришел ко мне? Как ты просил любую работу? У меня не было для тебя работы. Но я себе сказал: «Помоги этому человеку, и, может, когда-нибудь он придет тебе на помощь». Я дал тебе работу. Мало того, что ты меня обманул, так ты еще обманываешь покупателей, этих уважаемых людей, которые всегда правы. За свой товар я отвечаю. А ты можешь ответить за свой? А если кто-то выпьет твоей водки, а потом заболеет или умрет, кто будет отвечать? Петя? Петя пойдет в тюрьму вместо тебя?

Сильный стук в зарешеченное окно сбил его ораторский пыл и не дал закончить речь. Свинарчук прищурился: на улице стоял, пошатываясь, человек, по всей видимости, один из тех, кто всегда прав. Предприниматель, показав жестом, что киоск закрыт, отвернулся, чтобы продолжить прерванный спич, но человеку, судя по его нетерпению, уж очень приспичило накатить, и он еще два раза сильно стукнул по решетке.

Свинарчук выругался и открыл окошко.

— Ты что, читать не умеешь? Видишь, написано «Переучет»… Или тебе…

Закончить он не успел, потому что прямо в окно полыхнуло огнем. В ту же секунду Свинарчук с пробитым лбом повалился на груду картонных ящиков.

Лица стрелявшего никто не запомнил. Леха Колбаса сразу после выстрела упал на пол, а Андрей, который и без того лежал под прилавком, никаких чувств, кроме благодарности, к убийце не испытывал.

Версий выдвигалось несколько. Свинарчук не хотел делиться, и его убили рэкетиры. Свинарчука убили (или заказали) бывшие у него в долговом рабстве продавцы. Свинарчук пал от рук пьяного психа за отказ продать пузырь спиртного. Информацию собирали опера, работающие под началом майора Остапенко, а само дело, которое вел районный следователь Крупицкий, было оформлено тяп-ляп. В каждой строчке, написанной этим человеком, невооруженным глазом была видна такая апатия и наплевательское отношение — одним висяком больше, одним меньше, — что я бы удивилась, если бы убийцу нашли. Я также обратила внимание на отсутствие версии про убийство на почве личных отношений. Разве у Свинарчука не было личных отношений? Разумеется, были. Как у каждого человека.

Поскольку Свинарчук погиб двумя неделями раньше, чем вышла газета с объявлением Милаева, я отправилась в редакцию «66-го канала», чтобы выяснить, были ли опубликованы подобные объявления в других номерах. Заведующая отделом объявлений подняла как предыдущие, так и последующие номера, выходившие в течение трех месяцев. Ни до, ни после ничего подобного не было. Факт, что номер от тридцатого сентября был единственным, в котором засветился Милаев, шел вразрез с моей версией о причастности этого человека к смерти предпринимателя. Обескураженная, я, тем не менее, решила довести проверку до конца, в связи с чем отправилась к Тамаре Федоровне Свинарчук, матери убитого. Именно она, еще нестарая женщина, после смерти сына худо-бедно тянула его бизнес. Меня так и подмывало спросить, продолжает ли она пользоваться услугами Лехи Колбасы.

Рассказывая о сыне, Тамара Федоровна не проявляла никаких эмоций. Возможно, это объяснялось тем, что семейка предпринимателя отличалась толстокожестью, что, в общем-то, характерно для многих современных людей.

— Ваш сын брал у кого-нибудь в долг деньги? — среди прочего поинтересовалась я.

— Не брал. У него, кажется, брали.

— Что значит кажется? Сколько брали?

— Женщина брала. Много. Я точно не знаю. Петя не любил посвящать меня в свои дела. Когда его убили, я посчитала все, что после него осталось, и стала дальше торговать. Жить-то надо. А что он в долг давал, так это пропало. Никто ничего не вернул. Сколько и с кого спрашивать, я не знаю.

— Должны же остаться какие-то записи? Или расписки?

— Расписок не было. Была тетрадь. Петя ее «бухгалтерией» называл. Так и говорил, «моя бухгалтерия». Только тетрадь эту милиция забрала.

Странно, никакой «бухгалтерии» я в деле не обнаружила. О ней даже не упоминалось.

— Зойка эту женщину знает, — продолжила Тамара Федоровна. — Она ее к Пете и привела.

— А кто эта Зойка?

— Она джинсы женские продает. Бывшая потаскушка Петькина.

— Вы хотели сказать невеста.

— Какая там невеста? Потаскушка.

— Хорошо, не важно пока. И что она, эта Зоя? Вы с ней говорили? Пытались узнать, кто был должен вашему сыну?

— Не говорила. Разве она мне скажет? Да и не смогу я ничего доказать.

С Зойкой-стервой разговаривать пришлось мне. День был не базарный, Зойка томилась от жары и безделья в своем ларьке, когда я нарисовалась перед ней с удостоверением следователя. Помня данную Тамарой Свинарчук характеристику, я пояснила причину своего прихода и на всякий случай добавила, что я, мол, человек хороший, но ненавижу, когда мне врут. Поэтому, если почувствую неискренность, я ее убогую лавчонку подведу под штраф, закрою и вообще разнесу, так что от нее следов не останется. Сил и связей хватит. Сказанное было не слишком законным… Но что мне было делать? Сверху палило солнце, снизу жарил асфальт, ноги болели, голова раскалывалась, и так хотелось окунуться с головой в прозрачное прохладное море. Как я жалела, что отказалась поехать с родителями!

Короче, палку я перегнула. Зойка вдруг расплакалась, и мне пришлось в срочном порядке менять кнут на пряник.

— Я ничего не скрывала, — продолжала всхлипывать Зойка, когда я немного ее успокоила. — На все вопросы ментов честно ответила. После того как Петра убили…

— Дело о его смерти взято на доследование. Возникла необходимость кое-что уточнить. Поэтому вам придется еще раз все вспомнить.

Отхлебнув из бутылки кока-колы и закурив сигарету, Зоя рассказала, что женщину, занявшую у Свинарчука деньги, звали Натальей Подвысоцкой. Зоя познакомилась с ней на дне рождения у подруги, а когда у Подвысоцкой возникла нужда в деньгах, она пришла к Зое и спросила, не знает ли та, у кого можно взять кредит. Ну а Зоя посоветовала обратиться к своему бойфренду Свинарчуку. Дал ли он Подвысоцкой деньги, а если дал, то на каких условиях, Зоя не знала. Свинарчук действительно ни с кем не любил трепаться про свои денежные дела. Зато Зоя была в курсе, что примерно через месяц после смерти Петра Наталья выехала на ПМЖ за границу.

Надо ли говорить, что и о Подвысоцкой во всех трех папках дела не было сказано ни слова.

— Вы точно помните, что говорили о Подвысоцкой следствию?

— Ну конечно. Не только говорила, но и писала.

— Вот как, значит, писали.

— Ну да! Честное слово! Могу перекреститься, если хотите.

— Да сидите вы, верю.

Пообещав Зое, что, когда у меня сотрутся джинсы, новые я обязательно куплю у нее, я пошла в областной ОВИР. Только там, разбирая заполненные рукой Натальи Подвысоцкой анкеты, я поняла, что день прошел не напрасно — я нашла то, что хотела найти. Я нашла связь!

Наталья Подвысоцкая и Никита Милаев были одногодки. Они ходили в одну и ту же школу. И это еще не все! Они были соседями! Позже, став взрослой, Подвысоцкая переехала, но в то время, когда она жила с родителями, она была соседкой Милаева. У родителей Никиты была квартира номер двадцать девять, у Подвысоцких — одиннадцать. В одном доме.

Связавшись с Пиночетом и доложив ему, что не зря хожу к банкомату за зарплатой, я отправилась домой. Закончился еще один рабочий день. Дома меня ждал прохладный душ и отдых. Возле дома — старший лейтенант Суббота, о чем мне было сообщено по SMS. Я привыкла к его приходам и перестала раздражаться по этому поводу. Может, так в самом деле было лучше. Тем более что Суббота действительно старался как можно меньше мозолить мне глаза. Вылезая из маршрутки, я подумала, что в холодильнике пусто и надо будет послать старшего лейтенанта в магазин за продуктами. Не все ему на компьютере играть. Пусть и он пользу приносит.

X

Если у вас возникнет надобность что-нибудь спросить, не важно что, например, как пройти в библиотеку, а на вашем пути будут стоять две молодые женщины — моя сестра Нина и я, — то в девяноста девяти случаях из ста вопрос будет задан именно ей. Нина — яркий тип бывалой, опытной женщины. Не в смысле потасканной, прошедшей огонь и воду, а именно опытной. В самом лучшем значении этого слова.

Даже не знаю, откуда это у нее. Вроде бы и старше меня всего на два года, и жизнь ее никак не трясла, не мучила — окончила школу, выучилась на бухгалтера. Я-то хоть пять лет в университете проучилась в другом городе. А она?.. И все-таки по сравнению с ней я выгляжу глупышкой. Мужа себе она такого же выбрала: живот круглый, щеки круглые, усы длинные, висячие, в прищуренных глазах — сплошное ноу-хау. Образование — полкурса техникума, но руки золотые. Специалист по евроремонту. Старший в бригаде. К ним за три месяца в очередь записываются. И все, что ни заработает, в семью тащит. Дом — полная чаша. Молодец, одним словом. Яркий кандидат в члены среднего класса, если таковой у нас когда-то появится.

Нинка с Сергеем появились через пять минут после моего прихода. Я даже переодеться не успела.

— Мы ненадолго, посмотреть, как ты тут справляешься, — заявила сестра, поднимая крышки пустых кастрюль.

Я поставила на плиту чайник. Чай у меня еще был. Вода тоже.

— А где Вулкан? — поинтересовалась Нинка.

— Погулять выпустила, — соврала я.

— И то правильно. Пусть потрахается. А ты-то как?

— Что я?

— Когда погулять себя отпустишь?

— Иди ты знаешь куда!

— Ладно тебе. Я просто хотела сказать, что зря ты все-таки в Крым не поехала. Взяла бы отпуск, недели две, отдохнула бы. Мать звала же.

— Не сыпь мне соль на рану, — огрызнулась я.

Она была права. Честно говоря, вначале я сама думала поехать, на работе никуда бы не делись, отпустили бы, но планы пришлось изменить. И я даже знала из-за чего. Вернее, из-за кого. Из-за Саши Подольского. Захотелось досмотреть эту пьесу до конца. И чтобы непременно конец оказался хорошим.

— А то давай к нам, пока родителей нет, — не унималась Нинка. — Нормально питаться будешь. От тебя ведь одна тень осталась.

— Да разве у меня своих рук нет? Только готовить не успеваю.

— Ты просто ленишься. Замуж тебе надо. Тогда и поймешь, что к чему. У тебя хоть на примете есть кто?

Сделать вид, что сержусь, я не успела. До сих пор молчавший Сергей пришел мне на помощь.

— Да что ты ее замуж выпихиваешь? Успеет. Пусть пока свободой насладится. А то выйдет замуж и все: туда не пойди, с тем не встречайся, этому не дай. Правильно я говорю, Леська?

— Не знаю. Тебе виднее.

Хлопнула входная дверь: Андрей Суббота вернулся из супермаркета.

— Леся, какого черта ты дверь на замок не закрыла? Сколько раз говорить!

Нина и Сергей уставились на меня во все глаза.

— Андрей, иди сюда, — позвала я. — Покажи, что принес.

Суббота ввалился в комнату, нагруженный двумя пакетами.

— Здрасьте, — вымолвил он. — У тебя гости. А я думаю, что за машина перед домом торчит?

— Нина — моя сестра. Старшая. Ее муж — Сергей. Андрей — мой коллега, — представила я.

Мужчины пожали друг другу руки, а Нина, предложив оставить мальчиков в комнате, а самим заняться приготовлением ужина, подхватила пакеты и увлекла меня на кухню. Я усмехнулась, видя, как ей не терпится устроить мне допрос.

— Я и не подозревала, что тебе нравятся толстенькие, — сказала сестра.

— Андрей не толстый, он милый, — возразила я. Истинные причины присутствия в доме Субботы раскрывать не хотелось, волей-неволей пришлось поддерживать легенду о коллеге-любовнике.

«Мальчики» тоже даром времени не теряли: пока мы возились в кухне, они по новой сбегали в магазин, откуда вернулись нагруженные бутылками сухого вина. Во время ужина Нинка то и дело задавала вопросы на засыпку, в основном Субботе, чтобы понять, насколько далеко зашли наши с ним отношения. Андрей покрывался испариной, но благополучно обходил опасные места, за что я была безмерно благодарна ему.

Словом, вечер получился не самым скучным. И не самым трезвым. Мужчины, правда, почти не пили: Сергей был за рулем, Андрей, который все еще продолжал выполнять обязанности дисциплинированного охранника, соврал, что у него гастрит, но тут же забыл о своей «болезни», когда очередь дошла до копченого цыпленка и филе селедки в остром соусе. Зато мы с сестрой так налакались «Тамянки», что в десять часов, когда Сергей сказал, что пора расходиться, я даже не проводила родственников до дверей. Легла на диван и слушала, как Нинка-зараза предлагала Андрею уехать с ними — мол, они довезут его, куда он скажет. Очень уж ей хотелось узнать, собирается ли он остаться на ночь или нет. Андрей отделался отговорками, объяснив, что живет он далеко и что вызовет такси, как только удостоверится, что со мной все в порядке.

Наконец, к моему облегчению, хлопнула входная дверь. Я закрыла глаза. Вино булькало в желудке, но я не была очень уж пьяна — просто хотелось остаться одной. И когда в комнату вернулся Андрей, я сделала вид, что сплю. Осторожно, чтобы не потревожить мой сон, он накрыл меня пледом и удалился. Я слышала, как он поднялся на второй этаж, в кабинет, где стоял компьютер. Звук его шаркающих по паласу шагов напомнил мне о Серове. Я снова представила, как его вели по коридору прокуратуры. Эта картинка врезалась мне в память. Он шел понурившись, едва передвигая ноги, словно его заковали в кандалы. Весь вечер я только и делала, что отгоняла мысли об этом, стараясь слушать болтовню сестры. Теперь сестра ушла. Картинка осталась. И вместе с ней сомнения: а вдруг Серов ни в чем не виноват?

Чтобы отвлечься, я стала думать о том, чем занималась сегодня. Фантазия помогла мне представить, как в конце прошлого лета в гости к Никите Милаеву зашла давнишняя знакомая Наташа Подвысоцкая, с которой он некогда жил в одном доме и с которой устраивал вылазки в чужие сады и огороды. Вот они распивают на двоих бутылку дорогой водки, принесенной Наташей, и вспоминают юные годы. Интересно, была ли там постель? Скорее всего, нет. Может, когда-то Никита и мечтал о близости с ней, но в тот момент никаких сексуальных желаний располневшая не по годам бабенция с золотыми кольцами-шайбами на толстых пальцах и золотыми же передними зубами у него не вызывала. Да и не за этим она явилась. Наталья объяснила, что просто обходила всех, кого знала, чтобы попрощаться, так как в ближайшее время собиралась выехать с мужем на ПМЖ в солнечную Италию и уже продала квартиру. Осталось только закончить кое-какие дела. Одно из этих дел, между прочим, заключается в том, что она должна вернуть долг, двенадцать тысяч долларов, одному предпринимателю. Деньги у нее, конечно, есть, но она уезжает в чужую страну, а там они нужнее. Захмелевшая подруга юности как бы невзначай, полушутя замечает, что если бы вдруг нашелся человек, который смог бы избавить ее от этого долга, то она с удовольствием отстегнула бы ему четверть сбереженной суммы.

Естественно, Никита никак не реагирует на эти, на первый взгляд, невинные слова — мало ли что может ляпнуть пьяная баба. Об этом он вспоминает только на следующий день, звонит ей и спрашивает, серьезно ли она говорила о двадцати пяти процентах?

Наталья подтверждает, и они договариваются о следующей встрече, чтобы обсудить детали. После встречи с Подвысоцкой Никита отправляется на вокзал, садится в электричку, а через сорок минут уже отпирает висячий замок небольшого, покосившегося от времени щитового дачного домика.

Там, на пыльном чердаке, подальше от любопытных глаз спрятан обрез охотничьего ружья…

Свинарчук убит, Наталья честно отсчитывает Никите положенные четыре тысячи баксов и уезжает. Никита счастлив. Ему кажется, что он наконец-то нашел свое призвание. Вот, оказывается, кто он. Не грабитель, не жалкий вымогатель, не сексот. Он — киллер, санитар каменных джунглей! Потеряв голову от гордости за себя, Милаев дает объявление в газету следующего содержания: «Серьезный, опытный мужчина поможет решить неразрешимые проблемы. Риск приемлем», а под объявлением помещает номер мобильника. Кому надо, тот поймет. А риск минимальный. Даже если его и вычислят, пусть докажут, что конкретно он имел в виду.

Проходит время, и однажды к нему является один очень серьезный дядя, назовем его, к примеру, Остапенко. Нет, майор решил пообщаться с Никитой не по поводу объявления, которое он, скорее всего, и в глаза не видел. Он приходит, потому что принимал участие в расследовании убийства предпринимателя Свинарчука, в связи с чем у него есть к Милаеву очень интересное предложение, которое заключается в том, что он, Остапенко, не станет приобщать к делу кое-какие показания кое-каких свидетелей в обмен на некоторые услуги со стороны Никиты. По профилю. Давай, давай, соглашайся, урод. Разве не об этом ты всю жизнь мечтал?

Мои фантазии были настолько яркими, что почти разогнали весь хмель. Поняв, что заснуть сразу вряд ли получится, я поднялась с дивана и принялась убирать тарелки, которые затем отнесла в кухню и свалила в мойку.

На шум воды в газовой колонке спустился Суббота.

— Можешь меня поздравить, я уже на восьмом уровне, — похвастался он. — Помочь?

— Если хочешь. Бери полотенце и вытирай тарелки.

— Тебе не спится?

— Да не идет у меня из головы этот Серов. Может, зря мы на него наехали?

— Пить тебе, Леся, нельзя, вот что я скажу. Добрая ты становишься. А следователю это противопоказано.

— Я не добрая, я просто пытаюсь рассуждать. Мы полагаем, что Серов заказал меня, потому что не хотел, чтобы я инициировала поиски Подольского, который, как он думал, утонул. Так? Допустим, киллер свою работу выполнил. Так неужели Серов серьезно надеялся, что если меня не будет в живых, то самого Подольского так никто и не хватится? Что его труп будет лежать на дне реки до скончания века? Взрослый мужчина, он вряд ли не знает, что реки всегда возвращают людям то, что те в них кидают.

— Ну, может, и не знает.

— И ни одного детектива по телевизору не смотрел?

— Так было бы, если бы Серов сам пытался убрать Подольского, а значит, знал бы про реку. Но Серов мог поручить убийство тому же Милаеву, который, напортачив, соврал заказчику, что тело сжег или закатал в бетон, и заверил, что никто никогда не найдет его останки.

— Судя по истории болезни Подольского, его ударили по затылку. Значит, он доверял тому, кто с ним был. Мог он доверять Милаеву, которого видел, скорее всего, впервые в жизни?

— А если на него предварительно навели ствол?

— Да такого дохляка, как Милаев, Саша бы в два счета уделал! И с чего бы он поехал с ним в какое-то пустынное место?

— А с чего бы он поехал в это пустынное место с Серовым? Наверняка нашелся предлог. И как объяснить, что Серов отказался комментировать свой звонок?

— Пока не знаю.

— Ты пойми, Леся, Серов заказал тебя не потому, что он знал о смерти Подольского. Просто ему не хотелось, чтобы вокруг него и его фирмы началась ментовская возня. Поняла?

— Тоже верно. Но…

— Может, тебе и вправду в адвокатуру перейти, пока не поздно? Ты из любого подонка Робин Гуда сделаешь. Запомни, наша задача — это дело до суда довести. А уж потом судьи пусть мозги сушат, сажать его или нет. И если сажать, то насколько… О, кажется, телефон звонит.

Мать. Судя по голосу, она была не на шутку взволнована.

— Леся?! У тебя все в порядке?

— В порядке. А что? — насторожилась я.

— Ничего, просто хочу напомнить, что… — Мать мялась, не зная, как лучше сказать о том, что ее беспокоило. — Словом, ты ведь уже взрослый человек и отдаешь отчет в своих поступках.

— Отдаю, мама. Не волнуйся. Спокойной ночи.

Нинка! Вот сволочь! Уже успела настучать, что я вожу в дом посторонних мужиков! Всегда она так.

— Спокойной ночи, Лесенька. Надеюсь, ты будешь разумной. Ты ведь понимаешь, о чем я?

Мама, мама… Конечно, я тебя понимаю.

XI

— Надеюсь, ты будешь разумной. Ты ведь понимаешь, о чем это я? — два дня спустя говорил высокий загорелый человек, сверля меня взглядом.

— Понимаю, Александр Антонович… Можно идти?

Не ответив, он просто отвернулся, давая понять, что временно забыл о моем существовании. Я вышла…

Загорелый человек был новым прокурором города. Он появился в тот же день, когда стало известно, что Притулу «ушли». Куда именно «ушли», наверх или вниз, никто не знал. Знали лишь, что очень рано, задолго до начала рабочего дня, если верить охранникам на вертушке, водитель Притулы упаковал все личное барахло шефа, находящееся в кабинете, в три большие картонные коробки, погрузил в машину и отбыл в неизвестном направлении. Сам Притула так и не появился. Как отбыл по вызову в столицу, так больше его никто не видел. Ни тебе прощальных речей, ни торжественных проводов.

Через час коллектив собрали в актовом зале, и областной прокурор представил нам нового шефа. Преемником Льва Андреевича стал двадцатидевятилетний следователь Александр Антонович Зажирко, ранее работавший в следственном отделе налоговой милиции.

— С равным успехом могли назначить и тебя, Леся, — так высказался по поводу нового прокурора Андрей Суббота. — Встреть я этого Александра Антоновича где-нибудь в пустынном коридоре, никогда бы не догадался, что это прокурор, и запросто мог бы надавать ему лычек.

— Меня не назначат. Я ведь не в Сумской области родилась.

Александр Антонович выступил, точнее прочитал с листа доклад, почти слово в слово повторяющий опубликованную в прессе речь генерального прокурора, правда переделав ее под городские реалии. Суть выступления заключалась в том, что работаем мы по-старому, то есть плохо, оттого-то и дела у нас разваливаются, до суда не дойдя, и авторитета у нас никакого нет.

— Будем работать по-новому, коллеги, — широко улыбнулся Зажирко, в первый раз оторвав глаза от бумажки. — Будем зарабатывать авторитет.

Вяло похлопав новому начальству, мы пошли работать, и я очень скрупулезно допросила под протокол вызванных ранее мать убитого Свинарчука, продавщицу джинсов Зою, сводного брата уехавшей за границу Натальи Подвысоцкой и двух соседей киллера Никиты Милаева. Брат и соседи подтвердили, что Милаев с Подвысоцкой были близко знакомы, в смысле тусовались в одной дворовой компании.

Очень скоро выяснилось, что упоминавшийся прокурором новый подход — это не успевший состариться и забыться старый. Ни с того ни с сего был отправлен на несколько дней в командировку Владимир Степанович Шевченко. Все его возражения, что дело, которое он ведет, находится на контроле в Генпрокуратуре, на новое начальство действия не возымели.

Еще через сутки Зажирко добрался и до меня. Получив от секретарши просьбу подняться к шефу, я шла по коридору и вспоминала недавний телефонный разговор с майором Остапенко. Он сам позвонил мне и на очень высоких тонах обвинил в том, что я натравила на него проверяющих из отдела безопасности и борьбы с коррупцией в органах внутренних дел. Дескать, из-за меня у него одни неприятности. В свойственной ему хамской манере майор напомнил о переменчивости жизни, о том, что сегодня я его, а завтра он меня, присовокупив, что он мент честный и работал в органах еще тогда, когда я была способна только пеленки пачкать. Последнее замечание вывело меня из себя, и я нагрубила ему в ответ.

— Давно у нас работаешь, Ищенко? — выпятив нижнюю губу и постукивая длинными пальцами по столу, спросил Зажирко.

Мало того что новый начальник «тыкал», что было само по себе унизительно, так еще этим своим «у нас» он старался показать, что в его лице персонифицируются все органы правопорядка. Налоговая милиция или прокуратура — все это было «у нас», то есть у него, у прокурора.

— «У нас» я работаю почти десять месяцев, — сказала я с ударением в начале фразы.

— Да нет, ты пока не «у нас», — с готовностью принял мяч прокурор. — Ты пока «у них».

— Почему «у них»?

— Потому что «у нас» принято уважительно относиться к своим товарищам.

Я не стала притворяться перед прокурором, делая вид, будто не понимаю, откуда дует ветер.

— Если вы имеете в виду майора Остапенко, то уважать мне его пока не за что. А мое личное отношение к нему вполне нейтральное, то есть нормальное.

— Когда ты прибегаешь к оскорблениям и вообще всячески унижаешь человека, заслуги которого перед государством несколько больше, чем твои, это нормально? Ты так считаешь?

— Вас дезинформировали: я его не оскорбляла и не унижала, чего не скажешь о самом Остапенко. Признаю, что говорила с майором на повышенных тонах, но только потому что он меня спровоцировал.

— Молчи, Ищенко! Я хорошо знаю Виталия Сергеевича. Это очень порядочный человек. Я верю ему, а не тебе.

— И что мне теперь делать?

— Самое меньшее, что ты можешь сделать, это немедленно найти Виталия Сергеевича и извиниться.

— А большее?

— Направь свою энергию на настоящих преступников.

— Именно этим я и занимаюсь. Обнаружены некоторые обстоятельства, которые ставят Остапенко в двусмысленное положение. Ситуация требует прояснения. Тем более если он честный человек.

— Не надо никаких прояснений. Ты извинишься перед Виталием Сергеевичем, а после забудешь о его существовании.

Я промолчала, гадая, была ли это инициатива только Зажирко или же за Остапенко вступились его покровители из столицы. Скорее всего, второе. Вряд ли такой слизняк, как новый прокурор, был способен на самостоятельные решения.

Выбор был невелик и предельно ясно очерчен: либо я должна унизиться до извинений, либо меня отстранят от дела, а то и вовсе попрут с работы. Поразмыслив, я решила позвонить майору. Набирая номер Остапенко, я думала о том, что сказать этому человеку, дабы по меньшей мере не потерять лицо. Решение пришло на четвертой цифре: я попрошу у него извинения только за вчерашний тон. В конце концов, мне действительно стоило быть более сдержанной, несмотря ни на что.

— Виталий Сергеевич? Ищенко беспокоит, — стараясь не проявлять эмоций, через силу выговорила я.

— Алеся! Я как раз собирался вам звонить! — совсем непривычно и с неожиданной приветливостью отозвались на другом конце.

— В прошлый раз я нагрубила вам. Прошу извинить…

— Пустое, я сам был неправ.

Опасаясь, что могу упасть от удивления на пол, я быстро села на стул. Неузнаваемый же Остапенко продолжал:

— Нам надо встретиться, Леся. Есть тема для обсуждения. Что вы скажете насчет «Челентано»? Через час.

В «Челентано», одном из центральных кафе, всегда было людно, так что я могла не бояться, что Остапенко задумает сделать мне какую-нибудь пакость. Разумеется, я дала согласие и, сгорая от любопытства, поехала на место. По дороге я думала, какая муха укусила самовлюбленного майора, который вдруг так изменился и вспомнил о приличиях.

Приехала я чуть раньше и, сев за столик и заказав апельсиновый сок, стала поглядывать на часы. Минут через десять со мной связался Суббота.

— Ты где? — коротко спросил старший лейтенант.

— В «Челентано». У меня стрелка с Остапенко.

— Ничего себе совпадение! Что ж, можешь расслабиться. Он не придет.

— Черт!

— Не ругай его. У него уважительная причина.

— Причина? Какая еще причина?

— Он выстрелил себе в голову… И умер. Представляешь?

К месту происшествия я примчалась, как на крыльях, поэтому успела увидеть тело майора до того, как его увезли в морг. Темно-зеленый «Ниссан-Мурано» стоял на тихой, спускающейся к реке улочке, возле старого, находящегося на капитальном ремонте дома. Остапенко сидел на водительском месте с неестественно откинутой назад головой. Правая рука покойного, запястьем упирающаяся в переключатель скоростей, продолжала сжимать рукоятку пистолета. В салоне воняло отработанным порохом и коньяком. Там же, на соседнем кресле, валялась наполовину пустая бутылка из-под коньяка «Kvint».

На месте происшествия толпились люди, среди которых я узнала нескольких сослуживцев майора. Взгляды, которые они бросали в мою сторону, весьма красноречиво говорили о том, что они обо мне думают. Мне даже показалось, что кто-то за моей спиной очень тихо произнес: «Сука».

Почти одновременно со мной подъехал и прокурор Зажирко. Выслушав доклад старшего, он сделал мне знак подойти.

— Довольны? Вы этого добивались?

— Не понимаю…

— С этой минуты я отстраняю вас от дела.

— Вы даже не собираетесь меня выслушать?!

— Комиссия по проведению служебного расследования вас выслушает, — отрезал прокурор и демонстративно развернулся ко мне спиной.

Дабы лишний раз не нервировать Александра Антоновича и некоторых других коллег, не очень крепких умом и скорых на необоснованные решения, я отошла в сторонку и, скрипя зубами от нанесенной обиды, стала ждать, когда освободится Андрей Суббота, который как раз опрашивал какую-то пожилую женщину. Наконец он подошел ко мне.

— Остапенко должен был встретиться со мной, — сказала я. — Он хотел о чем-то поговорить. О чем-то очень серьезном.

— Да? Значит, у него изменились планы. И вместо того чтобы ждать тебя в «Челентано», он приехал сюда, хорошенько выпил для храбрости и…

— Ты видел труп?

— А как же. Конечно, видел.

— Значит, ты знаешь, что он держал пистолет в правой руке?

— Знаю. Все знают.

— А знаешь ли ты, что Остапенко был левшой?

— Ты что, серьезно?

— Серьезнее не бывает. Напомни об этом коллегам, а то они уже готовы распять меня на площади возле городского совета.

Факт, что Остапенко держал пистолет в правой руке, не повлиял на ход дела, и основной рабочей версией расследования считалось по-прежнему самоубийство. В отношении меня было предпринято служебное расследование, которое возглавил важняк из областной прокуратуры Томчишин Евгений Ильич.

— Видите ли, Ищенко, — говорил он, — стрелять Остапенко мог как правой, так и левой рукой. У нас даже есть показания его сослуживца… э-э-э… Зозули, старшего лейтенанта Зозули, который замечал, что порой Остапенко пользовался правой рукой так же ловко, как и левой. К тому же стреляться в автомобиле, держа при этом оружие в левой руке, было неудобно — мешала боковая дверь. А правой руке ничего не мешало, поэтому он и взял пистолет в правую.

— Вы полагаете, что такой толстокожий и самовлюбленный бугай мог выстрелить себе в голову?

— То, что я полагаю, совершенно не важно. Выстрелил или не выстрелил — это расследуют другие люди. Моя задача выяснить, было ли с вашей стороны превышение служебных полномочий, и если да, могло ли это довести майора до самоубийства? При условии, конечно, что самоубийство будет доказано. Вы согласны?

Мне оставалось лишь пожать плечами. Мое мнение никакого значения не имело.

— В ходе расследования вы оказывали психологическое давление на майора Остапенко?

— Нет. Скорее он оказывал давление на меня.

— В чем это выражалось?

— Советовал не заниматься ерундой. Так он называл расследование. Намекал на свои возможности, которые мог пустить в ход, если я не оставлю его в покое. Говорил, что все в жизни переменчиво, что если сегодня я следователь, то завтра, возможно, стану подозреваемой. Относительно последнего он оказался прав.

— У нас несколько другие сведения. Его сослуживцы утверждают, что майор Остапенко никогда не кичился своими связями и тем более никогда не грозился к ним прибегнуть. Напротив, он был очень уравновешенным и скромным человеком.

— Еще бы. Он был сама скромность.

— Как вам только не стыдно! Погиб человек, а вы иронизируете!

— Извините, больше не буду.

— За час до гибели Остапенко разговаривал с вами по телефону?

— Да.

— Кто кому звонил: вы ему или он вам?

— Я.

— Зачем?

— Я хотела принести извинения.

— Ага! Извинения! Все-таки было за что!

— Не было. Просто Александр Антонович думает, что было. Именно он вынудил меня это сделать.

— По какому поводу вы собирались принести извинения?

— Я повысила на Остапенко голос. Это случается со всеми, сплошь и рядом. Какое уж тут превышение полномочий!

— Значит, повысили!

— Да, но это была моя реакция на слова майора Остапенко, хамские и беспардонные.

— Ладно, вы позвонили к нему на работу… И что?

— Я извинилась.

— А он?

— Похоже, для него это не имело такого значения, как для Александра Антоновича. Не думаю, что майор продолжал на меня злиться. В тот момент у него был голос человека, который нуждается в помощи. Он сказал, что сам собирался связаться со мной, но я будто бы опередила его. Потом спросил, могу ли я с ним встретиться для важного разговора. Мы назначили встречу в «Челентано», о чем я уже докладывала. Потом я узнала, что его нашли мертвым.

— Как вы думаете, что именно вам собирался сказать Остапенко?

— Не знаю.

В очередной раз придвинув ко мне бумагу и подождав, пока я распишусь под ответом, Томчишин продолжил:

— У меня другие сведения. Вот рапорт старшего лейтенанта Зозули, который последним из подчиненных видел живым начальника отдела. Он также присутствовал в кабинете во время телефонного разговора Остапенко с вами. Послушайте, что он пишет: «Поговорив по телефону, майор Остапенко сделался мрачен. У него был вид уставшего и надломленного человека. На нем не было лица. Таким я никогда раньше его не видел. Положив телефонную трубку, Виталий Сергеевич произнес буквально следующее: “Эта змея меня совсем доконала. Я больше так не могу”».

— Возможно, он говорил с кем-то другим. Мало ли на земле змей.

— Нет, он говорил именно с вами. Зозуля показал, что Остапенко называл свою собеседницу Алесей, да и время разговора совпадает. Что вы думаете по этому поводу?

— Без понятия. А вы что думаете?

— Я не думаю, я разбираюсь.

— Потрясающая у вас логика — разбираться и при этом не думать. Врет ваш Зозуля.

— Интересно получается. Все врут — одна вы правду-матку говорите.

Каждый свой вопрос Томчишин записывал на листе бумаги, под ним — мой ответ и заставлял меня расписываться под каждым абзацем. Это было настолько утомительно, что, когда наконец он ушел, я почувствовала жуткую усталость.

XII

Андрей Суббота, как всегда, явился ко мне вечером.

— Разве меня до сих пор охраняют? — осведомилась я с подчеркнутой иронией.

— А кто сказал, что я пришел тебя охранять? Мне просто нужен твой ПК.

— Не до конца прошел «Wolfenstein»?

— Ты смотри: угадала. Там есть место, где меня постоянно убивают. Даже не успеваю просечь, откуда шмаляют.

— Где именно?

— Почти в самом конце уровня. Возле десятого бункера.

— Все ясно. Там есть такое серое строение с правой стороны. На крыше снайпер. Это он тебя валит. Надо вернуться назад и найти вентиляционный ход. Так ты сможешь его обойти.

— Спасибо.

— «Спасибо» на хлеб не намажешь.

— Тогда могу кое-что рассказать… Например, знаешь ли ты, что Никита Милаев имел привычку брать автомобили, оставленные на ремонт? Разумеется те, что были на ходу и не очень дорогие. Чтобы покататься вечерком.

— Меня это больше не интересует. Я не у дел.

— А если я скажу, что нашел человека, который в день гибели капитана Бражко собственными глазами видел, что Милаев выезжал из мастерской на старом «опеле», у которого был помят кузов и бампер? «Опель» находился на ремонте.

Я отошла от дверей.

— Ладно, играй в своего «Вольфа».

— Как, сразу?! А пожрать?

— Если картошку почистишь.

— А ты пожаришь?

— А я пожарю.

Есть мне не хотелось, так что я едва притронулась к своей порции. Зато Суббота трескал за четверых, а в конце взял с плиты сковородку и принялся интенсивно соскребать с нее остатки картофеля. Безучастно наблюдая за ним, я думала о своих проблемах.

— Слушай, ты Зозулю случайно не знаешь? — спросила я после паузы.

— Какого именно?

— Их что, несколько?

— Лично я знаю троих, — ответил Андрей. — В дежурной части первого РОВД есть старший прапорщик Виктор Зозуля. Другой Зозуля — начальник отдела в областном управлении, подполковник. С этим я, правда, незнаком.

— Я говорю о старшем лейтенанте Зозуле, бывшем подчиненном Остапенко.

— Вот ты о ком! Впрочем, я и сам мог бы догадаться. Его, кстати, как и меня, Андреем зовут. А что?

— Что-то хитроумное мутит твой тезка.

— Странно. Вроде нормальный парень. Мы с ним соседями были, когда я еще в ментовской общаге жил. Помню, этот Зозуля веселый такой был, прикольный. Он хорошо умеет голоса политических деятелей пародировать. Как настоящий артист. Особенно Брежнев у него хорошо получался. Бывало, на чьем-то дне рождения встанет тост говорить, развернет заранее приготовленную бумажку и давай голосом дорогого Леонида Ильича: «Дагагие товагищи! В этот знаменательный день, когда наша пагтия идет на гавно… идет на гавно…» Тупо смотрит в бумажку, потом «догадывается», в чем дело, и продолжает: «Идет нога в но… гу с другими коммунистическими пагтиями мира… Давайте выпьем!» Разве не смешно? Я, наверное, просто не умею рассказывать.

— Нет, ты у нас рассказчик хоть куда, — возразила я и поинтересовалась: — А женщин твой сосед по общежитию умел пародировать?

— Женщин? А почему бы и нет? Раз мужчин мог, то наверняка мог и женщин.

— Что ж, пожалуй, ты заработал право на игру, — заявила я. — Еще как заработал.

Суббота захлопал ресницами.

— Почему заработал? Хотя нет, я, конечно, согласен с тем, что заработал, только объясни, что такого ты выжала из моих слов?

— Убийцу майора Остапенко.

— Зозуля?! Совсем спятила!

— Не думаю. Вероятно, я была не права по отношению к майору. Он хоть и хам, но не преступник. Ведь Зозуля тоже принимал участие в расследовании смерти Свинарчука, так ведь? Значит, у него была возможность скрыть некоторые обстоятельства. Потом Зозуля использовал Милаева, чтобы убрать Бражко, потому что ему нужно было выйти на пациента с амнезией. Зачем-то ему понадобился человек, который ничего не помнит. Не без участия Зозули убили и медсестру Югову. Это он, имитируя ее голос, звонил заведующей отделения Зелинской. Я уверена в этом.

— Постой, но заявление на отпуск медсестра принесла сама.

— Принесла. В воскресенье. И отдала дежурному врачу, чтобы тот передал по инстанции. Допустим, Югову убедили, что она должна приглядывать за Психом, то есть за Подольским. Она не догадывалась, какая опасность ей грозит, и, возвращаясь домой, вряд ли думала о том, что ее там ждет убийца. А уж потом, в понедельник, Зозуля позвонил в больницу от имени медсестры. Преступники хотели оттянуть время, чтобы Юговой не хватились сразу. Напряженные отношения между мной и Остапенко он тоже решил использовать. Тот факт, что я подозревала Остапенко, и то, что подразделение по борьбе с коррупцией начало проводить проверку, заставили покойного майора несколько иначе взглянуть на действия своих подчиненных. Виталий Сергеевич, видимо, сам заподозрил Зозулю. Думаю, именно об этом он хотел сообщить мне, когда назначил встречу. Зозуля почувствовал опасность и, перехитрив Остапенко, поспешил убрать его. Однако он совершил ошибку, вложив Остапенко пистолет не в ту руку. Потом он стал врать комиссии, что вот, мол, майор в равной степени мог пользоваться обеими руками. Я понимаю, есть мастера, способные стрелять по-македонски, с обеих рук, но не в том случае, когда надо прострелить себе голову. К тому же Зозуля соврал насчет того, что Остапенко, поговорив со мной по телефону, выглядел полностью раздавленным и отчаявшимся. Что ж, расчет правильный. Теперь меня никто и слушать не станет. Служебное расследование — это только начало. Покровители Остапенко не успокоятся, пока не рассчитаются со мной за его смерть, которая, как они думают, произошла по моей вине. Так что недолго мне осталось работать в прокуратуре. Пойду в народное хозяйство.

— Не хнычь, не все так мрачно. Разберемся мы с твоим Зозулей. И с теми, кому он прислуживает, тоже разберемся, — попытался утешить меня Суббота.

— Ладно уж, утро вечера мудренее. Дай мне побыть одной. Иди воюй.

— Все нормально?

— Нормально, нормально. Иди.

Суббота вышел из кухни, но через секунду я опять услышала его голос:

— Лесь, тут у тебя мобильник в сумочке звонит.

Вздохнув, я пошла в прихожую и достала телефон. Высветившийся входящий номер ни о чем мне не говорил.

— Алло.

— Алеся?

У меня перехватило дыхание — прошлое теплой волной нахлынуло на меня, заставив вновь увидеть тот осенний день, серые тучи на небе, остановку и улыбающегося мужчину, держащего надо мной большой черный зонт. Нет, я еще не забыла, как звучит голос Александра Подольского.

— Алло? — опять переспросили в трубке. — Алеся Владимировна?

— Да, это я! Говори! — воскликнула я, но тут же спохватилась. Я знала Подольского, который ухаживал за мной, которого я любила и который говорил, что любит меня. Сейчас мне звонил другой Подольский, который жил под чужим именем, убежал из-под стражи и теперь находился в розыске. Насколько Подольский номер один соответствует Подольскому номер два, я не могла знать.

— Я слушаю. Кто говорит? — чуть сдержаннее спросила я.

— Я предполагал, что вы ответите именно так. Вы ведь узнали меня?

В трубке послышался слабый смешок. Я промолчала.

— Хорошо, если хотите, можете называть меня Максом, — сдался звонивший.

— Красиловым?

— Если угодно, могу быть и Красиловым.

— Откуда ты… вы узнали мой номер?

— Это было несложно: обыскал вашу сумочку. В тот вечер, когда вы потеряли сознание. Невежливо, каюсь, но нужно же было знать, с кем я имею дело. Я прочитал ваше служебное удостоверение, а также посмотрел номер мобильного.

— Спасибо.

— За то, что рылся в ваших вещах?

— Что оказались радом в тот вечер. Только до сих пор не пойму, зачем вам понадобилось следить за мной?

— Все очень просто. Я потерял память… Вы, думаю, знаете. А когда случайно увидел вас на улице, то у меня появилось ощущение, что я вас знаю, вернее, должен знать. Поэтому и стал следить. Хотел поговорить. По этой же причине звоню сейчас. Уверен, что вы меня знаете. А я знал вас… ну, до того как… У вас есть то, что мне нужно. Я имею в виду информацию. В свою очередь я тоже могу кое-что вам поведать. Поверьте, нам есть что сказать друг другу.

— Почему же вы пропали на несколько дней?

— Не забывайте, что я в некоторой степени в бегах. И потом, к вам было невозможно подобраться. Вас очень хорошо охраняли.

— В самом деле! — воскликнула я, не в силах сдержать улыбку.

— Да нет, я не имею в виду толстяка, который сейчас находится в вашем доме. Я о других. Их было по меньшей мере двое. Они следили за вами и часто менялись.

— Следили?! За мной?! Но я ничего не замечала!

— Неудивительно. Я сам заметил их в последний момент и едва не поплатился своей свободой, когда попытался приблизиться к вам.

— Так за мной следят или охраняют?

— Скорее следят. Полагаю, что таким образом надеются поймать меня. Вы выступали в роли своеобразного живца. А вы не знали? Если так, то это не очень приятная новость, да?

— Не знала. Они и теперь…

— Со вчерашнего дня я никого не вижу. Наверное, их перебросили на другой объект. Вы, очевидно, оказались бесперспективной.

Александр был прав. Новость в самом деле неприятная: сначала за тобой наблюдают без твоего ведома, потом бросают, как только тебя отстраняют от дела и ты перестаешь быть кому-то нужной.

— Завтра я буду ждать вас… — продолжил Саша, но я перебила его тоном, не допускающим возражений:

— Нет, Саш, откладывать не будем. Жду тебя дома, сейчас. Ты ведь недалеко?.. Думаю, недалеко.

— Значит, я Саша. Что ж, для начала неплохо. Однако вы не одна. А я бы предпочел поговорить без свидетелей.

— Не получится. Я не знаю, что у тебя на уме. Поэтому приходи сейчас. Или боишься? Такой крутой и боишься…

— Хорошо, только последний вопрос: мы на «ты» или на «вы»?

— Когда-то были на «ты». Сейчас как хочешь.

— Мне нужна твоя помощь, Леся.

— Ты же ничего не помнишь! Как ты можешь знать, что я тот человек, который готов тебе помочь?

— Я этого не знаю. Я это чувствую. Если я ошибаюсь, тем хуже для меня. Буду через тридцать секунд.

Я не сомневалась, что он где-то рядом. Предупредив Андрея, что у меня будут гости, но, не сказав, кто именно, я пошла в прихожую, открыла двери и… оторопела от неожиданности — на пороге стоял сутулый пожилой бомж, в грязных джинсах и растянутом свитере. На плече у него висела засаленная болоньевая сумка, а поцарапанное лицо украшала неряшливая поповская борода. Лохматая седая шевелюра вызывала ассоциации с киношным Будулаем.

— Привет, это я, — произнес знакомый голос.

Ничего не подозревая, старший лейтенант с удивлением разглядывал гостя, бросая косые взгляды на его торчащие из рваных резиновых кед грязные большие пальцы. Пока он хлопал глазами, пришедший снял фальшивую бороду и парик, чем несколько приблизил свой вид к тому Александру, какого я знала.

— Что это значит? — спросил меня Андрей.

— Это значит, что у меня в гостях Максим Красилов, он же Александр Ярославович Подольский.

Последние три слова я произнесла для Саши. Пусть это будет еще одним авансом с моей стороны. Мне также пришлось сделать предупредительный жест Субботе, который, услышав имя гостя, тут же потянулся к поясной кобуре. Гость, не обращая на него внимания, уселся в кресло и положил на колени свою сумку.

— Не бойся, я не напущу тебе блох. Я не ночую в подворотнях, — извиняющимся тоном сказал Саша. — Это просто маскарад. Иначе я не смог бы наблюдать за тобой.

— А у тебя неплохо получается. Никогда не подозревала за тобой таких способностей.

Я говорила совершенно искренне и втайне не могла не восхититься тем, что в моей жизни был такой отчаянный мужчина. А может, и не был, а есть?

Не спеша и очень детально Саша рассказал нам все, что с ним произошло, начиная с момента, когда он пришел в себя в больнице. Мы слушали внимательно, не перебивая, и только один раз, когда он рассказывал о гибели Шамрая, я воскликнула, обращаясь к Субботе:

— Вот видишь, а мне не верили, что там был еще третий!

Саша посмотрел на меня, недовольный, что его прервали. Андрей никак не отреагировал. Он продолжал напряженно следить за Подольским, поскольку все еще опасался подвоха. Скованность стала отпускать его только после того, как Саша начал рассказывать о покушении на меня.

— После побега я понял, что в одиночку противостоять собравшимся надо мной темным силам я не могу. Нужен был союзник. На ком остановить свой выбор, я не знал. Можно было открыть карты Харлаю или Цесаренко, которых мне предназначили в жертвы. Но они вряд ли бы поверили неизвестно откуда взявшемуся человеку и, скорее всего, просто избавились бы от меня. Поэтому я решил поговорить с тобой, Леся. Недаром же ты мне снилась.

В тот вечер я стоял, укрывшись за старой липой, наискосок от твоего дома. Я должен был дождаться, когда ты войдешь во двор, закроешь за собой калитку и только тогда окликнуть тебя. Я хотел, чтобы во время первого разговора между нами был разделительный барьер. И ты бы меня не слишком опасалась, и у меня было бы больше шансов улизнуть, если бы твоя реакция оказалась неадекватной. Время шло, но ты так и не появлялась. Впрочем, я уже знал про твою привычку приходить поздно, поэтому продолжал терпеливо ждать. Все равно спешить было некуда.

Вскоре я действительно услышал звук приближающихся шагов, но они не были похожи на шаги спешащего домой человека. Это оказался мужчина, и он мне не понравился. Шел он медленно и в то же время как-то напряженно. Было в нем что-то от крадущегося за добычей кота. Поравнявшись с деревом, человек остановился и осмотрелся по сторонам. Нас разделяло всего два метра, и я даже почувствовал терпкий запах его одеколона, увидел, как внимательно он вглядывается в темные окна твоего дома. Постояв с минуту, незнакомец опять двинулся вперед, а когда оказался напротив дома, то перешел улицу и задержался возле калитки. Как только залаяла собака, он что-то кинул во двор, и она замолчала. Подождав минут пять, мужчина открыл задвижку в калитке и исчез в сумраке двора.

Собака больше не лаяла. Я понял, что затевается что-то нехорошее. Я не был вооружен. Весь мой арсенал составлял старый нож, который я нашел на чердаке времянки, в которой сейчас живу. Он был кустарного производства, некрасивый и ржавый, но я заметил одно его положительное качество — превосходный баланс. Это когда клинок и ручка уравновешивают друг друга, из-за чего нож можно легко превратить в метательное оружие. Я очистил его от ржавчины, наточил. И в тот вечер он был у меня с собой. Когда ты вошла во двор, я быстро перебежал улицу и приблизился к ограде. Я успел вовремя: убийца уже целился в тебя. Я, не раздумывая ни секунды, метнул в него клинок. Когда прозвучал выстрел и вы оба упали, я решил, что он убил тебя, и стал проклинать себя за медлительность. К счастью, ты просто потеряла сознание. Перед тем как уйти, я осмотрел содержимое твоей сумочки, потом вызвал милицию.

Его рассказ длился почти час.

— Очень хотелось бы, чтобы вы мне верили, — произнес он в конце.

— Я тебе верю, — поспешила сказать я. Суббота не был таким категоричным и предпочел промолчать.

— До сих пор я так и не разобрался, во что меня втянули, — глухо произнес Саша. — Надеюсь, что вы теперь знаете больше, чем я, и поможете мне.

— Боюсь, многое до сих пор неясно, но кое-что действительно вырисовывается, — кивнула я.

Ночь рисковала затянуться, и я предложила выпить по чашке кофе. Когда вернулась из кухни, увидела, что Александр в одной руке сжимает гранату-лимонку с выдернутым кольцом, другой пытается это кольцо вставить на место, а смертельно бледный Суббота наблюдает за его манипуляциями.

— Ну вот и все, — улыбнувшись, сказал Подольский и протянул лимонку Субботе. — Положи куда-нибудь подальше. Надо же, как рука затекла.

Только сейчас до меня дошло, что Александр выдернул чеку давно, наверное, сразу после того как сел в кресло. То-то его правая рука постоянно находилась под сумкой. Бедный! Неужели после всего случившегося он в каждом видит врага и никому не верит?

— Ты считаешь, что в этом была необходимость? — спросила я.

— Не знаю. По всей видимости, нервы. Слишком часто меня пытались обмануть за последний месяц. А у твоего коллеги такое суровое лицо.

— Он не только коллега, но еще и друг. Если ты решил довериться мне, то должен верить и ему. Его зовут Андрей. Познакомьтесь.

Саша протянул руку, и Суббота, на мгновение замешкавшись, сдержанно пожал ее. «Ну и слава богу, — мелькнуло у меня в голове. — Нам ведь еще столько предстоит обсудить».

XIII

Явившись утром на работу, я не могла не удивиться тому, как быстро меняется отношение коллег к человеку, который оказался в опале. Еще вчера «Лесенька, Лесенька», а сегодня сухой кивок вместо утреннего «здравствуй». Даже охранник на вертушке при моем приближении нырнул под стойку, чтобы только не встречаться со мной взглядом. Я поднялась на второй этаж, прошла в конец коридора, заранее достав ключ от кабинета, чтобы побыстрее юркнуть в него.

— Ищенко! — окликнул голос за спиной.

Я обернулась и не поверила своим глазам. На пороге своего кабинета стоял Шевченко.

— Владимир Степанович, вы приехали!

— Приятно, что мои подчиненные соблюдают правила трудового распорядка, а то я боялся, что в мое отсутствие вы все от рук отобьетесь. А ну-ка, зайди ко мне.

Я не ожидала, что мой начальник вернется так быстро и, разумеется, была довольна.

— Как командировка?

— Удачная, даже более чем. Надеюсь, что и у тебя все в полном порядке.

— Шутите? У меня тут полный завал.

— В самом деле? — Пиночет улыбнулся.

— Еще какой! Дело вот шьют. — Я старалась говорить с иронией, в тон с Шевченко, хотя на душе скребли кошки. — Остапенко нашли с простреленной головой, слышали?

— В курсе.

— Так вот, есть мнение, что это я его до самоубийства довела. А вы, вероятно, и не догадывались, какой рядом с вами монстр. Слабонервного майора не пожалела. — Я с горечью усмехнулась и добавила: — А на самом деле его убили. И я даже знаю, кто это сделал.

Шевченко помотал головой, словно отказываясь верить услышанному.

— Вот тут ты ошибаешься.

— Подождите делать выводы. Я вам сейчас такое расскажу!

— Знаю я, что ты скажешь. Вместо Остапенко оборотнем оказался его подчиненный, старший лейтенант Зозуля. Ему удалось перевести стрелки на своего непосредственного начальника, а заодно и тебя подставить. Он же имитировал самоубийство. Однако с правой рукой маху дал.

— Верно, — озадаченно протянула я. — А вы откуда знаете?

— Я же твой наставник. Положение обязывает. Еще я знаю, что Зозуля майора Остапенко не убивал. То есть майора вообще не убивали.

— И вы туда же, Владимир Степанович! Не поверю я, чтобы майор по своей воле мог свести счеты с жизнью!

— Живой он, твой Остапенко, живой! Сидит сейчас на конспиративной квартире МВД, телевизор смотрит, в потолок плюет. Его сослуживцам было объявлено, что родственники Остапенко увезли его тело в другую область, на родину. Это чтобы инсценировкой похорон не заниматься. Хлопотно больно… Что с тобой, Леся! Ты это… сядь.

Пиночет пододвинул стул и помог мне сесть. Я же не могла прийти в себя от шока. Надо же, не жизнь, а сплошное кино. Не знаешь, к чему быть готовой через полчаса.

— Значит, инсценировка?!

— Да.

— Гады вы все, вот что я вам скажу.

— Ну-ну, успокойся. Идея эта принадлежит самому Остапенко. Он понял, что кто-то из его отдела сотрудничает с криминалитетом, но не мог выяснить, кто именно. Под подозрением оказались трое. Поэтому было решено устроить представление. Наврав председателю комиссии о тебе и о том, что для Остапенко было не важно, с какой руки стрелять, Зозуля себя выдал. Виталий Сергеевич — левша стопроцентный. Он специально ствол не в той руке держал, чтобы посмотреть, как Зозуля отреагирует.

— Зозулю арестовали?

— Пока нет. Надо же выяснить, кто его настоящий хозяин. Хотя связь уже прослеживается.

— Довгаль? Который заведует охраной Хахалина?

— Ты догадлива. Мы теперь знаем гораздо больше об этом человеке. Честно говоря, с этим и была связана моя командировка.

— Постойте, значит, служебное расследование, моя опала… Это что, тоже часть спектакля?!

Пиночет слегка кивнул.

— Знаете, Владимир Степанович, у меня такое чувство, будто бы меня изнасиловали.

— Не обижайся.

— Вам легко говорить «не обижайся»…

Зазвонил внутренний телефон. Шевченко снял трубку, послушал и коротко ответил:

— Сейчас будем. — Затем повернулся ко мне: — Пошли, Ищенко.

— Куда?

— К Александру Антоновичу. Разгребать твои завалы.

Кроме самого Зажирко в его кабинете находились два человека, которых я раньше никогда не видела.

— Вы уже успели ввести Ищенко в курс дела? — осведомился прокурор, обращаясь к Шевченко, едва мы успели переступить порог.

— Отчасти.

— Превосходно. Остальное она поймет по ходу беседы. Присаживайтесь. — Прокурор повернулся к своим гостям и сказал: — С Владимиром Степановичем вы уже знакомы, а это та самая Ищенко, младший следователь. Познакомься, Алеся Владимировна, это сотрудники управления службы безопасности — Гуменный Игорь Олегович и Воробьев Иван Николаевич. Начнем наше оперативное совещание. Какой там у нас главный вопрос на повестке дня?

— Главный вопрос, где сейчас Подольский. Его показания нам бы сейчас ой как пригодились, — подал голос Гуменный.

Возникла пауза, которой я сразу же воспользовалась.

— Показания Подольского у меня есть, — сообщила я. — Он сам вышел на меня прошлым вечером. У нас состоялась долгая беседа, и я, с разрешения Подольского, записала ее на диктофон. Кассета у меня с собой. — Я хлопнула по сумочке, которую так и не успела занести в свой кабинет. — Благодаря его показаниям очень многое становится ясным… Задержать его я не пыталась. К тому же это вряд ли бы удалось. Он сильный мужчина, а я слабая женщина. Но я могу связаться с ним в любой момент. Он оставил номер мобильного.

Я достала кассету и положила на стол, но никто, кажется, даже не посмотрел на нее. Взгляды Зажирко и его гостей были прикованы к моему лицу. Куда смотрел Пиночет, я не видела, он сидел рядом. В воздухе запахло очередным моральным изнасилованием. Так оно и получилось.

— Я очень рад, что вы сами рассказали нам о встрече с Подольским, — взял слово прокурор. — Иначе я бы просто не знал, что и делать. Похвально и то, что вы, как хороший товарищ, не вмешиваете в это дело старшего лейтенанта Субботу, который тоже был у вас в гостях вместе с Подольским.

Разговор стал принимать непонятный оборот. Впрочем, все ведь знали, что Суббота был приставлен ко мне в качестве охранника.

— Это была моя идея отпустить Подольского. Никуда он не денется. Мы нужны ему не меньше, чем он нам. И еще: я ему верю…

— Никто вас с Субботой не обвиняет. Вы правильно действовали.

— Вас что, содержание беседы не интересует?

— Содержание вашей беседы с Подольским нам известно. И запись у нас есть покачественнее, чем ваша, — сухо ответил Гуменный.

— Мой дом прослушивался?

— Это было необходимо. Мы предполагали, что Подольский попытается связаться с вами, поскольку он уже не раз собирался это сделать. За вами было установлено негласное наблюдение. Да и для вашей безопасности так было лучше. Однако Подольский оказался еще хитрее, чем мы думали: он засек наших людей. Тогда мы решили зайти с другой стороны: прослушивать ваш дом и телефоны, а охрану убрать.

— Я поняла. Где сейчас Саша?

— У нас, разумеется. Мы взяли его ночью неподалеку от вашего дома. Но вы не беспокойтесь. Обошлось без эксцессов. При задержании Подольский вел себя спокойно. Он в хороших условиях. Во всяком случае не в следственном изоляторе. Я бы назвал это скорее домашним арестом.

Пока Гуменный говорил, прокурор стучал пальцем по столу.

— Ну хорошо, — нетерпеливо произнес Зажирко. — Мы сказали Ищенко все, что она должна была знать. Что дальше?

— Поскольку Довгаль, который является главным подозреваемым, был старшим офицером службы безопасности, принято решение передать его дело на расследование нам, Александр Антонович, — ответил Гуменный.

Зажирко аж разрумянился от удовольствия.

— Ну и слава богу, — выдохнул он. — Обрадовали вы меня. Прямо как гора с плеч.

— Разумеется, в той части, которая начинается со смерти милиционеров. Ну а кто и почему ударил Подольского по голове, это уже ваша прерогатива. Версия, что эти два случая не связаны между собой, кажется, подтверждается.

Получив распоряжение прокурора о передаче дела, мы с Пиночетом в сопровождении эсбэушников спустились на второй этаж. Я до сих пор многого не понимала, но возможность расспросить Владимира Степановича представилась только после того, когда Гуменный и Воробьев, нагруженные материалами дела, покинули здание прокуратуры, оставив взамен несколько листов с отпечатанным образцом акта передачи и описи документов.

— Что-то я не поняла, Владимир Степанович, о какой это версии упоминал Гуменный? Учтите, после всего, что вы со мной сделали, я имею право знать.

— Он имел в виду, что покушение на Подольского, после которого он потерял память, и все, что случилось с ним потом, никак между собой не связаны. То есть Серов сам по себе преступник, Довгаль сам по себе. Ты же сама говорила, что не видишь связи между Серовым и Шамраем. Или с Хахалиным.

— Говорила.

— Предполагается, что ее и нет. Серов не захотел платить Подольскому за его пай в раскрученной фирме и поэтому нанял Милаева. А вот когда Подольский очнулся в больнице и понял, что ничего не помнит, им заинтересовались совсем другие люди.

— Довгаль?

— Да, он. Информацию, касающуюся пациента психбольницы, то бишь Психа, он узнал от своего подручного Зозули, который был в курсе, чем занимаются его коллеги.

— А Бражко был убит, потому что заподозрил Зозулю?

— Необязательно. Просто его смерть дала возможность затянуть установление личности Подольского. Твой Саша не должен был узнать свое настоящее имя, потому что Довгаль приготовил для него специальный сценарий.

— Убить Цесаренко и Харлая? Не слишком ли сложная комбинация?

— Сложная, зато верная. Правда, наши старшие братья из СБУ предполагают, что Довгаль мог руководствоваться некими личными мотивами. Не забывай, Довгаль хорошо знаком с Подольским. А некоторые факты их биографии… — Шевченко, сделав паузу, достал из пачки сигарету и закурил.

— Какие факты, Владимир Степанович?

А факты были следующими. Василий Родионович Довгаль в охране служил столько, сколько, наверное, себя помнил. В восемнадцать лет он был призван на срочную службу и попал во внутренние войска. Первыми клиентами, которых он охранял, чтобы не разбежались, были зеки Н-ского исправительного учреждения в Хабаровском крае. Сразу по окончании службы он поступил в училище Комитета государственной безопасности и стал охранять Советский Союз и его граждан. Чтобы тоже не разбежались. Когда Союза не стало, Василий Родионович принялся за охрану Украины. Надо сказать, довольно успешно, потому что в девяносто восьмом году он был назначен командиром спецподразделения «Бета». Стабильное, без рывков, но все-таки успешное восхождение по карьерной лестнице кончилось для полковника Довгаля неожиданным увольнением в отставку.

— А ведь совсем немного до генеральских лампасов не дотянул, — рассказывал Шевченко. — И что интересно, именно те люди, которые продвигали Довгаля, его же с позором выгнали. Только не спрашивай меня, кто они. Я все равно не знаю.

— Значит, надежд не оправдал, — кивнула я. — А что это за «Бета» такая? Никогда о ней не слышала.

— Секретное спецподразделение по борьбе с терроризмом и организованной преступностью. То есть было секретное. Вскоре после увольнения Довгаля отряд был расформирован.

— Причины увольнения?

— История едва ли не анекдотическая. Мне так ее и рассказали. Как анекдот. Я даже не уверен в том, что все услышанное мною на сто процентов отвечает действительности. Суть такая. Подразделение отрабатывало учебную операцию по захвату секретной базы террористов. Ничего особенного — обычный рабочий момент. Под «террористический штаб» была отведена расположенная в лесу бывшая воинская часть. Бойцы должны были высадиться на ее территорию с двух вертолетов и нейтрализовать «защитников». Да, одно уточнение. У тех, кто был на земле, тоже была своя задача, и они тоже имели соответствующую подготовку. Так что игра была жесткой. По непонятной причине у пилотов головного вертолета оказались не те координаты, и весь отряд был высажен на другой объект, с воздуха мало чем отличающийся от первого. Но только с воздуха. Если первая настоящая «база» была некогда заброшенным складом ракетного топлива, от которого остались только пустые цистерны да бочки, то вторая являла собой специализированное охотничье угодье, куда иногда приезжали пострелять члены генералитета. Чувствуешь разницу?

— Еще бы. А что дальше?

— Ну, отряд приказ выполнил. Бойцы Довгаля отделали под орех попавшихся под руку солдат, которые обслуживали базу, вывели из строя электростанцию. Но даже и это можно было как-то замять, если бы не одно обстоятельство — на базе, точнее в сауне, после удачной охоты в теплой компании как раз расслаблялась одна из «мохнатых» лап Василия Родионовича. Представляешь картинку?! Визжащие от страха голые «массажистки», стол с первоклассной выпивкой и закуской, «террористы», обмотанные простынями. Ну, положили всех лицами на мокрый кафельный пол, после чего командир отряда связался со штабом Довгаля и отрапортовал примерно следующее: «Штаб террористов уничтожен. Главари захвачены. Кстати, тут один из них рацию у меня из рук вырывает. Вас хочет». — «Ну дай ему, — милостиво разрешил Довгаль и не без гордости представился: — Полковник Довгаль. С кем я говорю?» — «Бывший полковник», — услышал он в ответ знакомый голос. Короче, Довгаля уволили, да и сам отряд через какое-то время ликвидировали.

— И что было дальше после его увольнения?

— Сначала ничего особенного. Вернулся на родину. В смысле сюда, к нам в город. С год смотрел телесериалы и выращивал на даче овощи. Потом организовал и возглавил охранную фирму «Фаланга-Сервис». В настоящее время работает на Хахалина.

— Саша тоже принимал участие в захвате «террористов»?

— Нет. Накануне Подольский подал рапорт об увольнении. А приказ на увольнение был подписан как раз в день, когда проводились учения.

— Саша упоминал, что причиной его ухода на гражданку был конфликт. Может, конфликт с Довгалем?

Шевченко пожал плечами.

— В любом случае между ними слишком много общего. Общая служба. Один и тот же город, куда они перебираются, выйдя в отставку. Правда, работа разная. Создав охранную фирму, Василий Довгаль собрал возле себя много своих бывших подчиненных по «Бете». В том числе участников памятных учений. Кроме Подольского.

— И что теперь будет, Владимир Степанович? Я имею в виду, что будет с Сашей?

— Ничего ему не будет. Если, конечно, все, что он тебе рассказал, правда. Думаю, что с его помощью служба безопасности хочет провести спецоперацию. Надо же выводить на чистую воду и Довгаля, и Зозулю, и всех остальных, кто с этим связан. Доводы, пусть они даже будут образцами логики и смысла, к делу не приложишь. Нужны реальные доказательства.

— Я вот еще чего не понимаю. Ну, Милаев откуда взялся, понятно. Но кто нанял Гену Котика? И кого он на самом деле собирался убить — Шамрая или Подольского?

— Ты слишком много от меня хочешь. Не знаю. — Пиночет посмотрел на часы и сменил тон: — Мы с тобой тут разговоры разговариваем, а дело стоит. Работать надо, а не болтать. Серова с нас никто не снимал. Надо заканчивать с оформлением материалов и передавать дело в суд.

— Он так и не признался?

— Думаю, и не признается. Уперся. Ладно, судья разберется. Улик достаточно.

Я опять подумала о Серове. Вспомнила, каким он был, когда я видела его в последний раз. Грустный, вялый, шаркающий, как старик.

— Можно мне еще раз попробовать его допросить?

— Попробуй, если получится. Попытка — не пытка, — согласился Шевченко.

XIV

Серов был в своем репертуаре.

— Нет, я не собираюсь с вами говорить! Если хотите, пусть меня допрашивает тот, седой, но только не вы! — запротестовал он, едва увидев меня. — И пусть пригласят адвоката.

— Давай, давай, проходи, — подтолкнул Серова сопровождающий его сержант и едва ли не насильно усадил подследственного на стул.

Мы остались одни. Серов поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза.

— Чем я вам так не угодила, Серов? — искренне поинтересовалась я, выдержав его взгляд.

Серов отвернулся и с безучастным выражением уставился на стену.

— Между прочим, это вопрос личного характера, к делу он не относится, так что можете ответить. Ну скажите, чем? — настаивала я.

— Сами знаете. Вы бесчестный человек. Вы меня обманывали, когда приходили ко мне. Ну, посадите вы меня, невиновного, и вам что, за это орден дадут?

— Я приходила в «Техникс», потому что меня действительно волновала судьба Александра. И я надеялась, что вы мне поможете пролить свет на его исчезновение. А подозревать вас по-настоящему я начала только после того, как вы соврали мне, сказав о пятилетнем юбилее фирмы. Так кто кого обманывал, Сергей Иванович?

Серов ничего не ответил. Я достала и положила на стол два фотоснимка, которые сделали по моей просьбе в фотолаборатории специально для разговора с Серовым.

— Взгляните, Сергей Иванович. Эти фотографии были сделаны в разное время и в разных местах. На одной — частный предприниматель Петр Свинарчук, недавно убитый, на другом — медсестра Анна Югова, тоже убитая. Так они выглядели до встречи с наемным убийцей Милаевым.

— Это что, такой способ психологического давления? — спросил Серов, краем глаза взглянув на снимки.

— Просто хочу сказать, что если бы не удачное стечение обстоятельств, то у меня были бы все шансы оказаться среди них. Поэтому право обижаться принадлежит мне, но я не обижаюсь, а просто выполняю свои обязанности. Я — следователь, вы — подозреваемый в двух покушениях на убийство. Давайте исходить из этого.

— Да поймите вы, Леся… Или нет, вы теперь следователь Ищенко. Поймите, что сказать мне вам абсолютно нечего, кроме того, что я уже сказал. Ни в одном из названных преступлений я не виновен. Вопреки всем вашим «бесспорным» уликам. Свой обман я объяснил вполне убедительно. Что касается звонка… Да, я звонил по этому дурацкому автомату, признаю… Только не надо хвататься за авторучку, я все равно ничего не подпишу. Ведь звонил я не киллеру, а другому человеку, имя которого называть не буду по очень веским причинам частного характера. Газета с объявлением… К моему величайшему сожалению, я не могу объяснить, как она попала в сейф.

— Если вы назовете человека, которому звонили из таксофона, и мы получим подтверждение, что так оно и было, одним аргументом против вас станет меньше.

— Не назову.

— Плохо. Не знаю, честно говоря, что с вами делать.

— Я знаю. Отпустите меня в камеру.

— В камере лучше?

— Я обязан отвечать?

— Не обязаны… Хорошо, Сергей Иванович, давайте зайдем с другой стороны. Представим, что вы невиновны. Вопрос: кто, кроме вас, мог положить в сейф газету? Это ведь ваш личный сейф?

— Сказал же, не знаю.

— Ну а у кого могла быть такая возможность?

— Понятия не имею! Думал уже, много думал. Код замка известен только мне. Время от времени я его меняю. Есть у нас и два других сейфа — к ним имеют доступ работники бухгалтерии и старшие менеджеры. Но этот мой, личный. Он и стоит возле моего стола.

— А если, допустим, кому-то удалось подсмотреть код?

— Каким образом? Сейф небольшой, стоит с левой стороны стола. Рядом шкаф. Сотрудникам или посетителям он не виден.

— А ваш адвокат, то есть юрисконсульт Чечель, он что, с вами в одном кабинете работает?

— Да нет. Просто в его кабинете часто компьютер вырубается. Там розетка к другой линии подключена, и тогда предохранители срабатывают. В общем, я не вдавался в детали, но когда это случается, мне приходится пускать его к себе. Работать-то надо, а Сашино место так и осталось свободным… — Серов тяжело вздохнул. — Отпустите меня в камеру. Я на самом деле паскудно себя чувствую.

Я тоже чувствовала себя паскудно, когда шла с допроса. От утренней легкости, которую я испытывала, узнав, что для меня все закончилось благополучно, не осталось и следа. Во-первых, я утратила веру в виновность Серова. Вроде бы все против него: мотив — раз, газета — два, таксофон — три, а уверенности больше не было. Еще я очень беспокоилась за Сашу. Он мог за себя постоять, я в этом убедилась, но на душе было тревожно. Хотелось только одного: поскорее бы все закончилось.

Из следственного изолятора я поехала на улицу Красного Казачества, где находилась фирма «Техникс». В трехэтажном здании, сразу за двойными парадными дверями, был просторный холл, переходящий в длинный коридор. В самом начале коридора стояла будка вахтера. Честно говоря, я не совсем понимала, зачем в дневное время здесь нужен вахтер, ведь вход в здание, в котором кроме «Техникса» располагалось еще несколько фирм, был свободным. Таксофон, по которому звонили на номер Милаева, висел на стене слева. Я подошла к вахтеру, большому, грузному мужчине с седой, небрежно причесанной шевелюрой.

— Добрый день.

— Здравствуйте.

— Федорченко Павел Арсеньевич?

Вахтер не спеша отложил газету, которую до этого читал.

— Ну, Федорченко, — медленно произнес он.

— Следователь прокуратуры Ищенко. Вы дежурили в прошлый вторник?

— Да, я. Меня уже спрашивали. Это по поводу Сергея Ивановича?

— По поводу. Вы точно уверены, что видели, как он звонил по таксофону?

— Конечно. Я в вахтерах уже четвертый год. Устроился, как только на пенсию вышел. Четыре года — срок достаточный, чтобы запомнить лица служащих. Даже чужих. А с Серовым я знаком, потому и удивился, когда он сюда спустился звонить. Из тех, кто здесь работает, почти никто не пользуется аппаратом. Зачем, когда можно из кабинета звякнуть. Да не только я его видел. Еще Захаров, электрик.

— А кроме Серова, еще кто-нибудь звонил в районе четырех часов дня?

— Нет. Не помню, чтобы звонили. Правда, я отлучался минут на семь-десять.

— Куда отлучались?

— Да у нас за домом контейнеры мусорные стоят. Бумагу, которую туда выбрасывали, раньше поджигали, но скоро люди стали жаловаться, что дым в окна просачивается. Сами знаете, какой едкий дым бывает, когда бумага горит. Особенно если бумага чуть влажная. Ну и перестали жечь. Но иногда бывает, что кто-то спичку бросит или пацаны специально подожгут. Вот и вменили вахтерам в обязанность огонь тушить, если вдруг загорится. Хотя, если с другой стороны посмотреть, разве это наше дело?

— А что было во вторник?

— Да кто-то из работающих в здании людей позвонил мне и сообщил, что вот, мол, опять мусор чадит. Взял я тогда ведро, набрал воды, вышел во двор. Минут до десяти отсутствовал. И главное, ничего не горело. Ошибочка вышла.

— Кто звонил, знаете?

— Нет, не могу сказать. Это я только по лицам знаю всех, кто здесь работает. А по голосам в телефоне распознать не могу.

— А сам звонивший не представился?

— Нет.

— Это был мужчина?

— Скорее, да. Аппарат-то у меня старый, все время в трубке что-то трещит, поэтому трудно бывает понять, что тебе говорят. Но думаю, что это был мужчина.

— Что ж, Павел Арсеньевич, вы мне очень помогли. И у меня к вам просьба… О нашем разговоре никому ни слова. Лады?

— Ну что ты, дочка. Разве ж я не понимаю. Вы ведь не ради голого интереса сюда ко мне пришли. Значит, надо было.

— Надо, Павел Арсеньевич, еще как надо, — подтвердила я, вытаскивая из сумочки телефон.

Попрощавшись с вахтером, я вышла из здания и стала связываться с Субботой. Андрей долго не откликался, я целых три раза нажимала кнопку вызова, пока по моим барабанным перепонкам не ударил его недовольный, почти кричащий голос:

— Дашь ты мне поспать, в конце концов, или нет?

— Не поняла. Я думала, что ты где-то на задании, а ты дрыхнешь.

— Я тоже думал, что я на задании. Потом оказалось, что я на ходу засыпаю после всех этих бессонных ночей. Короче, я смылся домой, чтобы поспать часок. И этот часок еще не кончился. Так что извини. Если кто будет искать меня, скажи, что я в засаде.

— Э-э, я тебе дам в засаде! Не забывай, что я тоже не спала. Но, заметь, не прячусь по засадам.

— Ты не спала только одну ночь, а я недосыпаю уже несколько. Ты забыла, что я тебя охранял все эти дни?

— Меньше на компьютере надо было играть, охранник. Иди в душ и умойся. Есть тема. И ее надо обмозговать. Времени у нас мало, работы много. Через сорок минут встречаемся у меня в кабинете.

Вячеслав Ефимович Чечель нетерпеливо поерзал на стуле.

— Вижу, что дисциплина в вашем ведомстве оставляет желать лучшего, — проворчал он. — Адвокат уже на месте, а его клиента до сих пор еще не привели. Между прочим, у меня и другие дела есть, кроме того, как сидеть и на вас смотреть.

— А кто вам сказал, что будет производиться допрос Серова?

— Но вы же попросили меня прийти. Или это ошибка?

— Не ошибка, — улыбнулась я. — Мы действительно попросили вас явиться, но Серов здесь ни при чем. Вы приглашены на беседу в качестве свидетеля.

— Я… свидетель?!

— Ну да. Накануне мы допрашивали как свидетеля секретаря «Техникса» Галину Чуйко. Позавчера — менеджера по персоналу. Чем вы лучше их? Вы ведь тоже работаете в фирме «Техникс». Разве не так, Андрей Николаевич?

— Угу, — грубо промычал сидящий в углу Суббота, персонифицирующий злого следователя, в то время как я старалась говорить поласковее, словно являлась агентом по продаже недвижимости.

— Допрашивайте, если вам заняться больше нечем. Только побыстрее, у меня дел по горло. На фирме проблемы, к тому же интересы Сергея Ивановича представлять надо.

— Не похоже, что вы особо перетрудились. Я имею в виду Сергея Ивановича. Почему вы, например, не попытались изменить Серову меру пресечения на подписку о невыезде?

— Лишняя трата времени. Я ведь не вчера родился, понимаю, что с таким обвинением никто его не выпустит.

— Почему же тогда вы обманули своего клиента, сообщив ему, что пытались, но прокурор не позволил?

— Ну не мог же я отнять у него надежду, — нисколько не смутившись, ответил Чечель. — Говоря по правде, я даже не знаю, как всеми этими уголовными тонкостями заниматься. Я ведь чистый хозяйственник. Я посоветовал подзащитному, чтобы он побыстрее нашел себе другого адвоката, занимающегося делами по обвинениям, которые вы ему инкриминируете. Вот только Сергей Иванович почему-то медлит.

— Может, потому что вы ему этого не говорили? Напротив, заявляли, что прекрасно справитесь с его защитой сами.

— Чушь.

— Так по крайней мере утверждает ваш клиент.

— Сергей с вами разговаривал? Не верю! Зачем вы мне лжете? — Скорчив физиономию, Чечель даже привстал от возмущения.

— А ну сидеть на месте! — рявкнул из своего угла Суббота, да так, что у меня самой зазвенело в ушах, а Чечель, испугавшись, буквально вжался в стул.

— Что же вы так кричите, Андрей Николаевич, — пожурила я старшего лейтенанта, — вы ведь не один. А вы, Вячеслав Ефимович, не обращайте внимания. Андрей Николаевич очень хороший человек, но часто не может сдержаться. Если каждый день иметь дело с отбросами, нервы, знаете ли, начинают портиться… Итак, на чем мы остановились? Ага, вы нам не верите. А если я вам показания Серова предъявлю, поверихе? Странный вы адвокат. Создается впечатление, будто вы совсем не заинтересованы в том, чтобы ваш шеф оказался на свободе.

— Заинтересован. Просто я плохо разбираюсь в криминальных делах.

— Не скромничайте, Вячеслав Ефимович, не скромничайте. Опыт, пусть и небольшой, у вас имеется. Напомнить, как начиналась ваша карьера? Вы представляли интересы шестнадцатилетнего преступника, который попал под суд за попытку разбоя. Все кончилось удачно, условным сроком. Это уж потом вы переключились на хозяйственное право.

— Ну, был у меня в жизни такой эпизод… И что?

— А то, — повысил голос Суббота, — что этот малолетка, получивший вашими стараниями условный срок, рос, рос, пока не вырос в наемного убийцу!

— Убийцу?!

Я перехватила эстафету.

— Да, Вячеслав Ефимович. Не так давно ваш бывший подзащитный Геннадий Котик убил капитана милиции Шамрая.

— Что ж, мне очень жаль, но… какое это имеет отношение ко мне?

— Прямое, — опять вступил в разговор старший лейтенант. — Как юрисконсульт, вы, конечно же, знали все подробности сделки между Серовым и Подольским. «Техникс» — фирма процветающая, поэтому, чтобы заплатить партнеру за акции, Серову пришлось раскошелиться. И вы решили присвоить деньги. Как? Вы заманили Подольского в уединенное место, якобы для очень секретного разговора, и разбили ему голову. Потом вы забрали документы и ключи, а тело столкнули в воду. В тот же вечер вы побывали в квартире Подольского, нашли всю наличность, полученную им от Серова, и присвоили себе.

Через несколько дней от одного из ваших соседей вы узнали, что тот, будучи любителем рыбной ловли, вместе со своим товарищем нашел на берегу реки раненого человека, которого потом забрали в больницу. Поняв, что Подольский выжил, вы начали наводить справки. После того как вам удалось выяснить, где именно он лежит, вы обратились к своему давнему знакомому Гене Котику, потому что боялись, что к Подольскому вернется память. Котик за умеренный гонорар согласился убить Подольского, но в день, когда он выследил пострадавшего, тот был не один, а в компании с другим мужчиной. Боясь, что другой возможности не представится, Котик решил убить сразу двоих, но товарищ Подольского оказался милиционером. В завязавшейся перестрелке капитан Шамрай и Котик погибли, а Подольский исчез в неизвестном направлении.

Вскоре к Серову пришла следователь Ищенко, и вы стали свидетелем их разговора. Конечно, вы не знали, где в тот момент находился Подольский, но, поскольку лично вас до сих пор не потревожили правоохранители, понимали, что ваша жертва ничего не помнит. Поэтому вы надеялись на лучшее, а лучшее — для вас — заключалось в том, что своим обманом про несуществующий юбилей фирмы Серов сильно себя подставил. Таким образом, у вас появилась прекрасная возможность перевести стрелки на своего шефа.

Сейчас вы надеетесь на то, что находящийся под следствием Серов даст вам доверенность на ведение дел в «Техниксе», что в перспективе позволит вам заполучить фирму.

Прошлой осенью вам на глаза попалась газетка с необычным объявлением. Тогда у вас еще был Котик, но газетку вы все-таки сохранили и благодаря ей нашли Никиту Милаева, которому заказали следователя Ищенко. Котик-то был уже мертв. Пуская вас к себе в кабинет, Серов и не догадывался о том, насколько внимательно вы следите за каждым его движением. По поведению, по обрывкам фраз вы догадались, что у Серова роман с замужней женщиной. Звоня к ней домой и опасаясь попасть на мужа, потому что в их доме установлен телефон с определителем, Серов пользуется телефонным автоматом. Также было и в день накануне покушения на Ищенко. Сообразив, что это можно использовать против своего шефа, вы решили выманить вахтера во двор, а сами позвонили Милаеву на мобильный. Что касается газеты, то вы ее просто подкинули в момент, когда Серов открыл сейф, но его внимание было отвлечено. Для вас это не составляло никакого труда, ведь вы постоянно находились рядом.

Когда Суббота закончил, в кабинете долгое время были слышны только всхлипывания Чечеля. Поначалу его слезы я расценила как капитуляцию, но уже через пару минут выяснилось, что с выводами я поспешила.

— Вы очень жестокие люди, — проговорил Чечель, продолжая всхлипывать. — Вы кричите на меня, выдумываете небылицы. Вам это так не пройдет. Я найду на вас управу.

— Вячеслав Ефимович, — как можно мягче произнесла я, — своими рыданиями вы не дали Андрею Ивановичу закончить. Если бы вы выслушали его до конца, вам бы не пришлось употреблять такие слова, как «небылицы». Кроме будки вахтера и телефона, там еще есть банкомат «Правэкс-банка», не так ли?

— Допустим.

— Все банкоматы, установленные в городе, находятся под видеонаблюдением. — Я положила на стол коробку с видеокассетой. — Звонок на телефон Милаева был сделан в шестнадцать часов двадцать две минуты. На этой кассете, которую нам любезно предоставила служба безопасности банка, прекрасно видно, что в шестнадцать двадцать две именно вы пользовались таксофоном. Вы проиграли, Вячеслав Ефимович. Имейте же мужество это признать.

Чечель поочередно посмотрел на меня и Субботу и печально выдохнул, пододвигая к себе лист бумаги:

— Я хочу сделать признание.

По моей спине стекали струйки пота — настолько велико было напряжение. Хорошо, что он не потребовал показать ему пленку. Банкомат действительно находился под наблюдением, но, во-первых, просматривался только очень узкий сегмент холла, непосредственно перед банкоматом, во-вторых, записи, не представляющие интереса, долго не хранились и стирались буквально на следующие сутки.

Часть 3

Псих. Окончание

I

Каждое утро, кроме выходных дней и праздников, в семь часов пять минут утра директор фирмы «Щит 2000» Борис Харлай вместе с супругой выходил из дому, чтобы отправиться на работу. То утро не было исключением.

Как только высокая фигура Харлая появилась на ступеньках парадного, я быстро опустил стекло, высунул наружу ствол «АКС» и с расстояния тридцати метров разрядил ему в грудь целый рожок. Тело Харлая подскочило, скатилось с бетонного крыльца и скрылось в куче картонных ящиков из-под бытовой техники, натасканных для игр местной детворой.

В лучших традициях постсоветской эпохи первоначального накопления капитала я бросил автомат на асфальт и нажал на акселератор. Душераздирающие вопли мадам Харлай «Люди, убили!», «Люди! Милиция!» еще долго продолжали звучать в моих ушах. Надо отдать ей должное — играла она натурально. Не знай я всей подоплеки, сам бы поверил, что все произошло на самом деле. Первоначально хотели обойтись без нее, но Харлай настоял на ее участии. Во-первых, нервная система у его жены была дай бог каждому, все-таки восемнадцать лет в ментуре проработала. Во-вторых, Харлай всегда подвозил супругу на службу, и, если бы появился один, это могло бы вызвать подозрения. Можно было, конечно, «завалить» его возле офиса или в другом каком-нибудь месте, но решили, что возле дома предпочтительнее из-за упомянутых картонных ящиков. Они частично скрывали его тело от посторонних взглядов, и оставалась видна только нижняя половина. К тому же это позволяло Харлаю, играя роль трупа, дышать полной грудью. Чтобы он, падая, не расшиб затылок, под коробки заранее положили мат, и там же была припрятана банка с имитатором крови.

Выбравшись из лабиринта дворов на большую дорогу, я проехал еще с полкилометра и свернул во двор, где должен был бросить «угнанную» семерку. На соседней улице меня ждал «мустанг». Проезжая по улице Пирогова мимо милой сердцу психиатрической больницы, я заметил в зеркале заднего вида знакомый красный «KIA». Опасения, что я останусь без зрителей, были напрасны. Надо сказать, что я не без основания испытывал чувство гордости — так, наверное, чувствует себя актер, успешно отыгравший первый акт дебютной пьесы. Через четыре перекрестка «кореец» отстал, передав эстафету грузо-пассажирскому «бусику», который вел меня до самой площади Гагарина. Теперь, стало быть, очередь за его легковым собратом, подумал я, но малинового «мерседеса» за собой не обнаружил — он ждал меня впереди, в ста метрах от офиса фонда «Золотой сокол». Пристроив «мустанг» между двумя машинами, я забрал с соседнего сиденья бумажный пакет и вышел наружу. Выждав несколько минут, пока не открылся продуктовый супермаркет, я зашел внутрь, в кафетерий.

Приветливо улыбнувшись первому клиенту-мужчине, поскольку это должно было предвещать удачную торговлю, продавщица приняла мой заказ на молочный коктейль, а я устроился у стойки, выбрав самое удобное для наблюдения за улицей место. Через десять минут на перекрестке должна была появиться машина с Иваном Францевичем Цесаренко.

Если с Харлаем проблем практически не возникло, то уломать Цесаренко и получить его согласие на участие в операции сотрудникам спецслужбы стоило больших трудов. Трусил он ужасно.

— Риска для вас не будет никакого, все под контролем, — в который раз повторял ему майор Гуменный. — «Бумер» ваш тоже не пострадает. В операции будет использована другая машина, мы просто поменяем номера.

— А можно сделать так, чтобы ничего не взрывалось? Смотрите, я приезжаю, выхожу из машины, в меня стреляют холостым патроном, я ойкаю и падаю. Потом приезжают менты, машина «скорой помощи», меня накрывают с головой, грузят и увозят. И все. А? — предлагал Цесаренко свой вариант развития событий.

— Нельзя.

— Но почему?

— Да потому, что нельзя. Потому что «скорая» может увезти сразу только в том случае, если жертва покушения осталась жива. А если нет, то, прежде чем забрать тело, проводятся следственные мероприятия. Необходимо…

— Нечего мне рассказывать, что необходимо! А то я сам в милиции не служил!

— Тем более. Просто вы забыли, что, пока будут проводиться все необходимые мероприятия, а это займет в лучшем случае часа полтора, вам придется лежать на асфальте без движения, не моргая и не дыша. Вы уверены, что продержитесь?

— Я? Больше часа… Ну… Если бы меньше, то… Не знаю…

— Вот видите. А ведь место возле вашего офиса людное, зевак будет полно, в том числе и тех, кто хочет, чтобы вы действительно стали трупом. И если мы не убедим их в вашей смерти, все полетит к чертям. Поэтому у нас с вами очень сложная задача. В первую очередь мы должны убедить ваших недоброжелателей в вашей гибели, и, кроме того, они не должны видеть вашего тела. А это можно достичь только тем способом, о котором я вам рассказывал. У вас нет другого выхода. Вместо вашего охранника с вами будет наш человек. Он поможет, если что.

— А водителя вы тоже поменяете?

— Нет. Это наверняка вызовет подозрения. Ваш водитель должен справиться. Думаю, на него можно положиться.

— Хорошо, — тяжело выдохнул Цесаренко, — я согласен.

В семь тридцать Иван Францевич Цесаренко сел в приехавшую за ним машину, заняв переднее пассажирское сиденье, как он всегда это делал. Он любил ездить спереди, хотя и понимал, что это противоречит правилам безопасности. Еще через двадцать две минуты я увидел, что его БМВ с темными стеклами остановился на повороте. Я вышел на улицу.

Уступив дорогу другим транспортным средствам, как того требовал дорожный знак, БМВ повернул на узкую, забитую машинами улицу, быстрая езда по которой была просто невозможна. На это и делался весь расчет. Делая вид, будто собираюсь перейти на другую сторону, я подождал автомобиль Цесаренко и, когда БМВ поравнялся со мной, развернул бумагу, достав небольшой, размером с пятидесятиграммовую баночку «Nescafe», цилиндрический предмет. Быстро поставив его на крышу ползущего со скоростью черепахи «бумера», я пошел прочь. Почти сразу за спиной бухнуло — звук был похож на работу «стреляющего» мотора. БМВ, с крыши которого вился синий дымок, медленно въехал на тротуар, прокатился несколько метров и, негромко цокнув радиатором о столб, замер.

Взгляды прохожих были устремлены в его сторону, на меня же никто не обратил внимания, что дало мне возможность задержаться и полюбоваться на дело своих рук. Из офиса к автомобилю уже бежали два сотрудника службы безопасности, переодетые в форму простых охранников. Как и было предусмотрено в сценарии, они заглянули в салон, вытянули оттуда водителя и второго охранника, совершенно невредимых, разве что имевших вид несколько оглушенных людей. Их лица и одежда были испачканы красным и белым. Оказавшиеся рядом зеваки тоже заглянули внутрь, после чего, побледнев от ужаса, быстро отскочили в сторону. «Что там?» — спрашивали их более робкие прохожие и слышали в ответ: — «Там человека убили. Голову напрочь срезало. Вся тачка в мозгах перепачкана». Приехавший милицейский патруль быстро оттеснил посторонних и выставил отцепление.

Покушение было инсценировано следующим образом. Выйдя из дому и сев на свое привычное место спереди, Цесаренко по дороге с помощью сотрудника СБУ перебрался на заднее сиденье, а оттуда в багажник. С его небольшим ростом это было не так уж трудно, а чтобы спинки сиденья, отгораживающие багажник от салона, не помешали маневру, с ними основательно поработал механик из органов. Вместо Цесаренко на переднее пассажирское кресло водрузили безголовый силиконовый манекен, облаченный в такой же костюм, как и у предполагаемой жертвы.

Посвященные в секрет криминалисты, сохраняя на лицах невозмутимую серьезность, трудились над «трупом» целых два часа. Наконец манекен со всеми подобающими почестями был погружен в машину «скорой помощи».

— Можете вылезать, Иван Францевич, — сказал Гуменный, когда БМВ был отбуксирован в спецгараж СБУ. — Вы молодец. И водила ваш парень толковый, справился. Теперь можете расслабиться.

Цесаренко не ответил. Как выяснилось через несколько секунд, он уже расслабился. Открыв багажник, сотрудники госбезопасности увидели спящего Цесаренко, а возле него на две трети пустую бутылку «Абсолюта».

Обо всем этом я, разумеется, узнал позже. А в тот день, поняв, что все прошло нормально, без накладок, я забрался в машину и спокойно влился в поток автомобилей. Моя активная часть кончилась, оставалось только ждать.

II

Гости пришли только на следующий день, под вечер, вернее даже под конец вечера, потому что успели сгуститься сумерки. Я, честно говоря, уже и не надеялся на встречу с ними и подумывал, что майор Гуменный и его коллеги ошиблись в расчетах.

— Как бы они не завалили меня за ненужностью, — говорил я Гуменному, когда тот излагал мне свой план.

— По идее не должны. То есть Довгаль, конечно, планирует вас убрать, но не сразу. Сначала он обязательно должен вступить с вами в контакт и открыть свои карты. Или я ничего не понимаю в его логике.

— Надеюсь, что понимаете.

— Очень боитесь?

— Полтора месяца по лезвию хожу, глупо бояться. С другой стороны, хотелось бы еще пожить.

— Все будет хорошо. Вас будут страховать.

И вот они пришли. Нагло, бесцеремонно, без предварительного звонка или письменного уведомления. Все произошло неожиданно и быстро. Вечером мне понадобилось выйти во двор, я открыл подъездные двери и тут же получил сильный удар в живот. От боли я скорчился, но меня ударили еще несколько раз. Потом две пары сильных рук подхватили меня, втащили в комнату и бросили в угол.

Сначала посторонних было трое. Двое мужчин с квадратными подбородками и косой саженью в плечах стояли рядом, по обе стороны от меня. Прямо по курсу находился третий, самый старший из троицы. Зацепив рукой единственный табурет, он уселся на него. Как раз посреди комнатушки. Фотографию этого человека мне показывал Гуменный. Это и был отставной полковник Василий Родионович Довгаль, в прошлом — мой сослуживец-начальник, в настоящем — директор охранного агентства «Фаланга-Сервис», услугами которого пользовался дедушка «богоматери», предупредившей меня об опасности.

Со стороны кухни послышался шум, и в комнате появился еще один гость. В руке у него была сумка с оставшимся у меня оружием.

— В прихожей нашел, — пояснил он, глянув на меня с живым интересом.

— С собой возьмем. Ему оно больше не понадобится, — велел Довгаль и, поняв, что я полностью готов для разговора, улыбнулся мне: — Ну, привет.

— Я вас не знаю.

— Не страшно. Главное, что я тебя знаю.

— Кто вы?

— Я твой товарищ. И остальные. Мы все твои друзья.

«Друзья», не особо скрывая своих кровожадных намерений, противно захихикали. Я сел на пол, прислонившись к стене, и угрюмо произнес:

— Тамбовский волк тебе товарищ.

— Злишься, что тебя слегка помяли? А как ты хотел? Нет, мы, конечно, могли бы постучаться в двери, как приличные люди делают, но ты бы стрелять начал. Парень ты резвый. Всегда таким был. Вон что мы у тебя нашли. — Он кивнул на сумку. — Вот такие дела, братишка.

— Не боитесь меня так называть? А то ведь не живут долго братишки мои. Один тоже говорил: «Брат, брат». Убили его.

Довгаль постарался изобразить притворную скорбь.

— Знаю я, о ком ты толкуешь, знаю. Сёдж тебя спас. Это тебя тогда убивать пришли. Хороший он был человек…

Довгаль замолчал, а вместо него подал голос тот, что нашел оружие:

— Что с ним долго разговаривать, Родионыч? Делаем в нем дырку и уходим.

Лицо Довгаля из деланно-слащавого превратилась в строгое и неприкрыто злое.

— Я, кажется, никому слова не давал! Успеем с дыркой. Мне потянуть хочется. Насладиться. Если бы ты только знал, Сашенька, как долго я ждал этой минуты.

— Чего это вас так разобрало? Наверное, сильно вас обидел, да? — осведомился я.

— Расскажу я тебе одну историю, — начал он, не обращая внимания на мою иронию. — Несколько лет назад я был начальником над группой людей. Мы вместе служили государству, и получалось у нас неплохо. Я уважал и любил своих ребят. А они платили мне тем же. Что бы ни случилось, я знал: они выполнят любой мой приказ и я всегда могу на них положиться. Особенно мне нравился один подающий надежды капитан. Несмотря на разницу в возрасте, мы, можно сказать, были друзьями. Я всегда выделял его среди остальных. Однако именно он меня предал.

— Предал, это как?

— Он не выполнил мой приказ.

— Может, приказ был плохим?

— Мои приказы плохими не бывают. Их всегда выполняют. Всегда. А если не выполняют, то…

— Понятно. А капитаном этим был я?

— Капитаном был ты.

— Что же случилось дальше?

— Дальше я велел тебе писать рапорт и убираться на все четыре стороны. Рапорт ты написал. А нам предстояли учения. Ты, пользуясь доверием к тебе со стороны пилота вертолета, напоил его и внес коррективы в полученные им накануне координаты высадки нашего отряда. Ты сорвал учения и поставил крест на моей карьере. Я поклялся отомстить тебе, но потерял твои следы. Ты не представляешь, как я обрадовался, когда мне сообщили, что мы с тобой живем в одном городе. Это случилось в марте. С тех пор я стал наблюдать за тобой, думая, что бы такое сделать с бывшим сослуживцем. Мне хотелось чего-то особенного, чтобы ты на себе прочувствовал то, что довелось испытать мне.

Случай вскоре представился: месяца не прошло, как я узнал, что ты, потеряв память, оказался в больнице. И вот тогда я направил тебя на путь, ведущий к пропасти. Ты ведь у нас такой честный, такой чистый. Каково тебе сейчас узнать, что люди, которых ты вчера убил, не сделали тебе ничего плохого? Они не были с тобой даже знакомы. Ты не Максим Красилов. Я забрал твою предыдущую жизнь. И заменил ее на другую. В ней ты убийца, которого ищут. Потому что на тебе кровь невинных.

Довгаль отшвырнул табурет и возбужденно заходил по комнате, потирая руки. Остановившись в шаге от меня, он произнес:

— Думал, открою тебе момент истины, а потом шлепну. Но сейчас решил — нет, живи. Живи и вечно скрывайся. Как крыса.

— Ты что! — воскликнул один из товарищей Довгаля. — А если ментам заложит?

— Не заложит. А заложит, так сам и сядет. Против нас у него ничего нет. Одни слова… Все, убираемся отсюда.

— Постойте! — Несмотря на драматизм ситуации, я не смог сдержать любопытства. — Ответьте на один вопрос: почему именно эти двое — Харлай и Цесаренко?

— Харлай, он все-таки конкурент мой. Раз уж убивать, то хоть с пользой. Так сказать, совместить приятное с полезным. Что касается Цесаренко, то это было желание покойного Сережи Шамрая, Сёджа. Он ведь легавым был, чтобы ты знал. Одно время копал под фонд «Золотой сокол», через который деньги, предназначенные для строительства квартир милицейским работникам, и прочие блага в офшор перекачивались. Доказать вину Цесаренко Шамрай не смог. По характеру Сёдж был этаким революционером-романтиком. Однажды прочитал в криминальной газете, что якобы в России была некая тайная организация, «Белая стрела». Ее члены — сотрудники силовых ведомств, а цель — физическая ликвидация мафиозных крестных отцов, тех, которых к суду никак нельзя привлечь. Я в эту ерунду не верил, ведь самих себя они ни за что стрелять не будут. Сёдж тоже не совсем верил, но идея ему нравилась. Я, собственно, на этом романтизме его и подловил. Мол, давай вместе со мной займемся устройством справедливого общества. При тебе он должен был выполнять функцию друга-советника, так сказать, направить тебя в нужное русло. И присматривать потом. Его гибель усложнила ситуацию, но зато игра стала просто захватывающей. Пришлось перестраиваться на ходу, импровизировать. Я уже не жалел, что он погиб. Ты справился прекрасно. Что ни говори — моя школа! Не представляешь, как было приятно наблюдать за тобой. Закрытые бои без правил — игра в солдатиков по сравнению с этим. Мы даже ставили на тебя по маленькой. Я вот выиграл десять с половиной штук баксов. Мелочь, но приятно. Особенно мне понравилась твоя затея с миной направленного действия. Смог же смастерить, сукин сын.

— Неужто я постоянно был в поле вашего зрения?

— Не всегда. Большей частью в пределах владений Харлая и Цесаренко. Приходилось быть осторожными. Ты мог обнаружить слежку и начать сомневаться. Были целые периоды, когда ты выпадал из поля зрения. Например, после твоего мнимого отъезда из города. Тогда я подумал, что ты сдался и решил сойти с дистанции. Послал ребят, чтобы перехватили тебя в столице. Но тебя в автобусе не оказалось. Долгое время я не знал, где ты. А потом сообщили, что видели тебя возле офиса «Золотого сокола».

— Шеф, нам пора, — напомнил один из спутников Довгаля.

Довгаль посмотрел на часы и, кивнув, усмехнулся:

— Счастливо оставаться.

Стоявшие рядом по разу пнули меня ногами… Или по два раза. Не скажу точно, но удары были сильными. Помню только, что именно в этот момент услышал автоматную очередь. Звук был такой, словно ствол автомата обернули ватой.

— Подольский… А, Подольский…

Открыв глаза, я увидел лицо склонившегося надо мной майора Гуменного. Мне помогли встать на ноги, посадили на кровать. Тело болело, но голова и прочие внутренние органы, похоже, были целы.

— Где эти гаврики? — заплетающимся языком спросил я.

— Их взяли, как только они вышли на улицу. Один, правда, успел достать оружие и хотел заскочить обратно в дом, но ему дали по ногам очередью, так что он сразу раздумал убегать. Теперь они не отвертятся. Запись получилась просто шикарной.

Гуменный ликовал. Тоже, небось, видел себя в недалеком будущем примеряющим штаны с лампасами.

— Я хочу спросить, Игорь Олегович, — сказал я, потирая болевшие бока. — Довгаль говорил, что я будто бы отказался выполнить приказ. Что это был за приказ?

Майор не спешил с ответом, и мне пришлось настоять на своем.

— Я должен это знать.

— Ну хорошо. Однажды Довгалю позвонил его куратор сверху, он же и его покровитель, и передал, что для отряда «Бета» есть настоящее дело. Поступило сообщение: группа грабителей проникла в банк «Каштан-Кредит». Взяты заложники. Отряд подняли по тревоге, и бойцы выехали на место. Здание банка к тому времени было оцеплено. Как доложил старший в оцеплении, грабители приехали на микроавтобусе, ворвались в операционный зал, взяли в кассе деньги и собирались смыться, но тут как раз проезжала патрульная милицейская машина. Увидев выбегающих вооруженных людей в масках, патрульные попытались их остановить и прямо из машины открыли огонь. Сидевший за рулем «бусика» был убит, а остальных грабителей оттеснили обратно в здание. Там они и закрылись. Потом налетчики стали выдвигать требования: импортный автобус с затемненными стеклами, который их довезет до аэропорта, самолет… В общем, как в голливудском кино. На все про все дали два часа. В противном случае грозились перестрелять заложников. Для устрашения выкинули на улицу тело мертвого милиционера-охранника. Правда, потом оказалось, что его убили еще раньше, при налете. Сколько грабителей было на самом деле, никто не знал, видели вроде четверых. Количество заложников — тоже неизвестно. План здания отсутствовал. Поскольку налет произошел в воскресный день, связаться с управляющим никак не удавалось. Довгаль приказал начать немедленный штурм.

— Как, даже не вникнув в обстановку?!

— В том-то и дело. Позже выяснилось, что таково было требование куратора: штурмовать и никаких слюнявых предложений сдаться или, еще хуже, переговоров. Сопротивляющихся убивать на месте. Потом к нам поступила информация, что куратор «Беты» был близким приятелем одного из ведущих акционеров банка. Акционеру очень не понравилось, что какие-то отморозки покусились на его деньги, и ему не терпелось, чтобы им был преподан надлежащий урок. А если кого-нибудь из числа заложников убьют, ну там пришедшего поменять валюту или бухгалтера какого, так это, мол, не страшно. Главное, чтобы крупные вкладчики остались довольны. В конце концов, бухгалтеров они себе новых найдут. Бухгалтеров много. Словом, Довгаль дал приказ: готовность к штурму восемь минут. Все его поняли, кроме тебя. Ты стал возражать: штурмовать в лоб нельзя, погибнут невинные люди, поэтому, пока менты ведут переговоры, нужно изучить схему помещений, составить план. А там, глядишь, и штурмовать не придется: нервы у грабителей не выдержат и они сдадутся. Такие случаи бывали. Довгаль возражений не принял, сказал, что схему иметь необязательно, дверь и так видна, надо выбить ее взрывчаткой и войти. А заложники, если не дураки, на пол лягут. Ты заупрямился, и Довгаль, недолго думая, отстранил тебя от операции. Банк штурмовали без тебя. Четверо налетчиков были убиты, потери отряда — один раненый. Также под перекрестным огнем погибли два посетителя и кассир банка. Еще трое получили ранения разной степени тяжести. Дирекция банка выразила соболезнования родственникам погибших. В понедельник куратор отправил бумагу президенту о присвоении Довгалю генеральского звания. А ты подал рапорт. Что было дальше, тебе уже известно.

— Это правда, что я сорвал учения?

— Не знаю. Довгаль уверен, что да.

Я вспомнил о Принцессе, то есть об Алесе Ищенко. Я обещал позвонить ей, как только все закончится. Однако хотелось большего, хотелось снова увидеть ее.

— Я свободен, Игорь Олегович?

— Не вижу оснований задерживать тебя дальше. Нам, конечно же, еще придется встретиться, но не сегодня. Можешь остаться здесь. Или отправляйся домой. У тебя ведь есть свой дом?

— Можно я сегодня возьму «мустанг»? Он, правда, не мой… И документы на него фальшивые… Но мне очень надо побывать в одном месте. В последний раз… А?

— Догадываюсь, о каком месте ты говоришь. Ладно, что уж с тобой делать, бери, — вздохнул он. — Столько времени ездил.

Вместе с Гуменным мы вышли на улицу. Я подошел к машине, на ходу нащупывая ключи, которые все еще лежали у меня в кармане.

— Александр Ярославович, — остановил меня Гуменный. — Алесе Владимировне от меня привет передавайте.

Я хотел поднять руку в знак того, что понял, но не успел: сбоку грохнуло, «мустанг» превратился в столб белого огня, а его дверь, соскочив с петель, ракетой обрушилась на меня.

III

He знаю, чувствовал ли я боль. Знаю только, что было темно. Как долго это продолжалось, не ведаю. Зато прекрасно помню, что, когда темнота сменилась… Трудно сказать, чем она сменилась, но в тот момент я вдруг почувствовал, как тревога и напряжение последних месяцев сменились ощущением легкости и свободы. Я решил, что умер.

Блаженство длилось некоторое время, но тоже кончилось, и меня окутала темнота, к которой теперь добавился еще и звон в ушах. Я подумал, что, записав себя в покойники, поторопился с выводами, и открыл глаза.

Наш грешный мир предстал передо мной в виде сероватой, давно нуждавшейся в побелке стенки. Смотреть на нее было неинтересно, поэтому я просто уснул, на этот раз без всяких загробных видений.

Проснулся я от того, что почувствовал чье-то присутствие. Я открыл глаза: рядом со мной сидела Леся и держала меня за руку. Она не видела, что я проснулся. У нее было красивое лицо, которое совсем не портила печаль в глазах. Точно такие же глаза были у нее в день нашей первой встречи. Тогда она стояла под дождем, грустная и независимая. До неприличия независимая. Женщина не должна быть такой независимой. Это неправильно. Поэтому я и раскрыл над ней свой зонт.

Я шевельнул рукой. Алеся, заметив, что я проснулся, улыбнулась.

— Вижу, это уже начинает входить у тебя, Александр Ярославович, в систему. Смотри, как бы плохая привычка не выработалась.

— Я вернулся, Леся.

Алеся нагнулась и положила голову мне на грудь.

— Я так боялась, что опять потеряю тебя, — услышал я ее шепот.

— Ты меня не потеряешь. Я вернулся. Совсем. Понимаешь? Я все вспомнил. Все-все.

Разговаривать дальше нам не позволили. Появилась сердитая врачиха, строго сказала, что волноваться мне никак нельзя, и предложила Алесе покинуть палату. Перед тем как уйти, Алеся поцеловала меня.

— Поправляйся. Я приду завтра.

Алеся приходила каждый вечер после работы, превращая мое пребывание в больнице в праздник. От нее я узнал все недостающие подробности. Оказывается, «мустанг» был заминирован. Мину заложили под водительское кресло. Детонатор управлялся дистанционно, а замаскированный под брелок пульт управления находился у Довгаля. В планы доброго дяди Васи вовсе не входило оставлять меня живым. Просто ему хотелось, чтобы все выглядело красиво и от меня даже следов не осталось. А когда при обыске «брелок» у Довгаля забрали, кто-то любопытный, вертя его в руках, случайно активировал взрыватель. Как раз в тот момент, когда я подходил к машине. И на том спасибо, что это не случилось минутой позже.

В один из дней проведать меня пришел Серега Серов. Рассказывал, что дела в фирме идут неплохо, что Чечель признался во всем и теперь сидит.

— Деньги твои он вернул, но они у ментов сейчас. Боюсь, что теперь придется уплатить все налоги. Я уже распорядился задним числом приложение к договору состряпать.

Когда появилась Алеся, Серов сразу ушел. Он все еще по инерции продолжал на нее дуться, хотя это было глупо.

— Видела сегодня Гуменного, — сообщила она. — Заходил к нам в прокуратуру.

— Что он? — вяло поинтересовался я. — Орден еще не отхватил?

— Скорее наоборот. Получил на всю катушку за то, что лично не проследил, чтобы «мустанг» на взрывчатку проверили. Привет тебе передал. Рассказывал, что Довгаль, узнав, что Харлай и Цесаренко живы, никак не хотел верить, что его переиграли. Этот Довгаль под прикрытием охранной деятельности целую банду сколотил. За ним много всего набирается. А ты во второй раз его сделал.

— Но никаких координат высадки я не менял. Вертолетчики, должно быть, сами напутали, а на меня свалили. Хотя знаешь, даже жалко, что это не я. В принципе, неплохая это идея.

— Мне показалось, что Гуменный имеет на тебя какие-то виды. Что думаешь?

— Думаю… А ну их, этих твоих мусоров. Давай, пока мы вдвоем, не будем о них вспоминать. Я сегодня с врачом разговаривал. К сентябрю обещали выписать. Как тебе бархатный сезон на море? Ты вроде бы в отпуске еще не была? Или у тебя другие планы?

— Неужели ты думаешь, что я сидела бы здесь, будь у меня другие планы?

— Кто тебя знает? Может, у тебя по отношению ко мне комплекс вины.

Алеся возмущенно взмахнула ресницами.

— Комплекс вины, говоришь?! У меня! К тебе! А ты, значит, белый и пушистый?!

Она была так трогательна в своей обиде, что я не удержался, обнял и повалил ее на кровать. Хорошо, что у меня была отдельная палата.

— Пусти меня немедленно! — отбивалась она. — Тебе прописан покой! Знали бы твои врачи, что ты тут делаешь, выгнали бы тебя в три шеи!

Возле дверей послышались шаги, Алеся вырвалась и поправила сбившиеся волосы.

— Симулянт!

Человек прошел мимо, к нам никто не завернул.

— Я люблю тебя, Леська.

В уголках ее глаз еле заметно сверкнули небольшие слезинки.

Целовала ресницы слеза,

Гладил волосы, плечи закат.

И хотелось вернуться назад,

Вновь хотелось туда, где гроза[8].

Словно про нас написано. Уверен, что все это время, когда мне приходилось жить под чужим именем и играть в навязанную игру, я подсознательно стремился вернуться в тот дождливый октябрь. Не зря же мне снилась она — моя Принцесса. Поэтому я и вернулся.

1

Стихи А. Полярного. (Примеч. авт.)

2

Дежурная часть (укр.).

3

Столица Гондураса, международный аэропорт.

4

Суворов Виктор (Резун Владимир Богданович, 1947 г. р.) — писатель, историк, бывший офицер ГРУ, профессиональный разведчик.

5

Мебель (укр.).

6

«Братья Карамазовы» — украинская рок-группа.

7

Служба безопасности Украины.

8

Стихи О. Коротнюк. (Примеч. авт.)

Content

Еремеев Валерий Викторович Тот, кто умер вчера

Часть 1 Псих. Начало

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Часть 2 Принцесса Грёза

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Часть 3 Псих. Окончание

I

II

III

1