Кристин Ханна

Улица Светлячков

Эта книга посвящается «нам». Девочкам.

Подругам, которые оставались рядом год за годом, что бы ни случилось.

Я вас не называю, но вы себя узнаете.

Спасибо

Людям, с которыми связано столько воспоминаний, —

моему отцу Лоренсу;

моему брату Кенту; моей сестре Лоре;

моему мужу Бенджамину и сыну Такеру.

Где бы мы ни находились, вы всегда в моем сердце

Маме, которая вдохновила меня на множество книг.

В особенности на эту

Старый друг – лучшее зеркало.

Джордж Херберт

Firefly Lane by Kristin Hannah

Copyright © 2008 by Kristin Hannah

Книга издана при содействии Литературного агентства Эндрю Нюрнберга

Перевод с английского Ольги Рогожиной

© Ольга Рогожина, перевод, 2022

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2022

Глава первая

Их так и называли – «девчонки с улицы Светлячков». Давно это было, больше тридцати лет назад, но сейчас, когда она, лежа в постели, прислушивалась к гулу снежной бури за окном, казалось, будто с тех пор не прошло и дня.

За последнюю неделю (без сомнения, худшую в ее жизни) она совершенно разучилась отделять себя от своих воспоминаний. Слишком часто 1974-й возвращался во сне: она снова становилась школьницей, взрослеющей в тени проигранной войны, снова вместе с лучшей подругой мчалась на велосипеде сквозь темноту, настолько густую, что сама себе казалась невидимой. Даже их улица – в сущности, не более чем отправная точка в этой ретроспективе – оживала перед глазами в мельчайших подробностях: вот она серой асфальтовой лентой петляет между травянистых склонов, а в канавах по обе стороны стоит темная, мутная вода. Когда-то давно, еще до того, как они познакомились, ей казалось, что эта улица и не ведет никуда – так, обычная проселочная дорога, названная в честь насекомых, которых сроду не видывали среди непролазной зелени и необъятной синевы этих мест.

Лишь потом они посмотрели на эту дорогу глазами друг друга. Стоя плечом к плечу на вершине холма, смогли за стеной леса, за рытвинами и колдобинами, за далекими заснеженными горами разглядеть все те места, где однажды окажутся. Живя по соседству, они ночами выскальзывали из своих домов и встречались на дороге. Сидя на берегу реки Пилчак, курили краденые сигареты, вместе плакали под песню «Билли, не геройствуй»[1] и рассказывали друг дружке абсолютно все, сшивали свои жизни воедино, и к концу лета никто уже не мог толком разобраться, где заканчивалась одна девочка и начиналась вторая. Никто и не разбирался, их знали просто как Талли-и-Кейт, и больше тридцати лет эта дружба составляла фундамент их жизней – прочный, надежный, долговечный. Музыка с годами менялась, но клятвы, данные на улице Светлячков, оставались в силе.

Лучшие подруги навеки.

Они всерьез полагали, что это навеки, представляли, как старухами будут вместе сидеть в креслах-качалках на скрипучей веранде, вспоминать былые времена и весело хохотать.

Она, конечно, давно осознала свою ошибку. Вот уже год твердила себе, что все в порядке, что вполне можно обойтись и без лучшей подруги. Иногда у нее даже получалось в это поверить.

А потом она слышала музыку. Их музыку. «Прощай, дорога из желтого кирпича». «Меркантильная». «Богемская рапсодия». «Пурпурный дождь». Вчера в супермаркете у овощного прилавка ее настигла дурацкая магазинная версия песни «У тебя есть друг»[2], и она вдруг расплакалась – прямо над ящиком редиса.

Она откинула одеяло и осторожно, стараясь не потревожить спящего подле нее мужчину, выбралась из кровати. На мгновение замерла, разглядывая его в полутьме. Даже во сне он выглядел встревоженным.

Она взяла телефон, вышла из спальни и, пройдя по залитому тишиной коридору, ступила на веранду. Постояла, вглядываясь в бушующую непогоду, собираясь с духом. Затем набрала номер, такой знакомый, и все думала, что же скажет своей бывшей лучшей подруге, как начнет их первый разговор после многих месяцев молчания. Неделя была такая дурацкая… Жизнь на глазах разваливается… А может быть, просто Ты мне нужна.

Где-то на другом берегу темного, бушующего залива звонил телефон.

Часть первая

Семидесятые

Королева танцев

Юна и прекрасна,

Ей всего семнадцать[3]

Глава вторая

Для большей части страны 1970-й был годом беспорядков и перемен, но в доме на улице Магнолий вопреки всему царили порядок и постоянство. Сидя на холодном деревянном полу, десятилетняя Талли строила из конструктора «Линкольн Логс» домик для своих куколок «Лидл Кидлз»[4], которые мирно спали, устроившись на розовых бумажных салфетках. У себя в комнате она могла бы послушать «Джексон Файв» – у нее была пластинка и детский проигрыватель, – но здесь, в гостиной, не водилось даже радио.

Бабушка музыку не жаловала, о телевидении и настольных играх тоже была невысокого мнения. Почти весь день она проводила с пяльцами в руках. Расположившись, совсем как сейчас, в кресле-качалке у камина, она умело орудовала иголкой, а под Рождество относила скопившиеся вышивки – больше сотни, и почти все с цитатами из Библии – в церковь, где их продавали на благотворительных ярмарках.

А дедушка… его было совсем не слыхать. После инсульта он только и делал, что лежал в постели да время от времени звонил в колокольчик. Лишь в эти моменты Талли видела, чтобы бабушка куда-то спешила. Едва заслышав звон, она с улыбкой восклицала: «Боже ты мой!» – и убегала по коридору с такой скоростью, на какую только были способны ее обутые в шлепанцы старые ноги.

Талли взяла игрушечного тролля с желтыми волосами и Каламити из «Лидл Кидлз» и, тихонько мурлыкая «Мечтателя»[5], закружила их в танце. На середине песни в дверь постучали.

Это было настолько неожиданно, что Талли отвлеклась от игры и подняла голову. Кроме мистера и миссис Биттл, которые являлись по воскресеньям, чтобы отвезти их в церковь, к ним никто и никогда не заходил.

Сложив вышивку в розовый пакет и оставив возле кресла, бабушка направилась к двери вялой шаркающей походкой, которая стала ей свойственна в последние пару лет. Когда дверь открылась, повисла долгая пауза, и затем бабушка сказала:

– Боже ты мой.

Голос ее звучал странно. Покосившись на дверь, Талли увидела высокую женщину с длинными спутанными волосами, на губах которой то расползалась, то таяла улыбка. Женщина была красивая, такую красавицу нечасто встретишь, – с молочной кожей, тонким острым носиком, высокими точеными скулами и аккуратным подбородком. Ее влажные карие глаза то закрывались, то медленно открывались снова.

– Дочь объявилась после стольких лет, а тебе больше и сказать нечего?

Она протиснулась мимо бабушки, подошла к Талли и наклонилась:

– Это кто тут, моя малышка Таллула Роуз?

Дочь? Но ведь это значит…

– Мама? – восхищенно прошептала Талли, сама себе не веря. Она так долго этого ждала, так давно мечтала, что мама однажды вернется за ней.

– Скучала?

– А то, – сказала Талли, едва сдерживая радостный смех. Она была так счастлива.

Бабушка закрыла дверь.

– Пойдем на кухню? Я кофе сварю.

– Я не за кофе приехала, а за своей дочерью.

– Без гроша в кармане? – устало ответила бабушка.

Маму это явно задело.

– Допустим, и что дальше?

– Талли нужно…

– Уж, пожалуй, как-нибудь разберусь, что нужно моей собственной дочери.

Мама вроде бы пыталась стоять ровно, но выходило не очень. Все ее тело как-то вихляло, и глаза были странные. Она наматывала на палец длинную прядь вьющихся волос.

Бабушка подошла ближе.

– Ребенок – это большая ответственность, Дороти. Ты бы вернулась домой, пожила с нами немного, получше познакомилась с Талли и, может быть, тогда была бы готова… – Она на мгновение умолкла, нахмурилась и добавила совсем тихо: – Ты напилась.

Мама хихикнула и подмигнула Талли.

Талли подмигнула в ответ. Напиваться – это же ничего страшного. Дедушка тоже часто пил, пока не заболел. Даже бабушка порой позволяла себе бокал вина.

– Мам, у меня же день рожденья сегодня, забыла?

– День рождения? – Талли вскочила на ноги. – Подожди, я сейчас.

Она опрометью бросилась в свою комнату и под бешеный стук собственного сердца принялась рыться в ящике стола, торопливо выгребая и разбрасывая его содержимое, пытаясь отыскать то ожерелье из бусин и макарон, которое сделала для мамы еще год назад, на занятии в воскресной школе. Бабушка тогда нахмурилась, увидев его, и посоветовала не слишком-то рассчитывать на маму, но Талли ее послушаться не могла. Она только и делала, что рассчитывала на маму – вот уже много лет подряд. Сунув ожерелье в карман, она рванула обратно и, подбегая к гостиной, услышала:

– Да не пьяная я, дорогая моя маменька. Я дочку свою вижу в первый раз за три года. Любовь вставляет покруче алкоголя.

– За шесть лет. Когда ты ее здесь оставила, ей было четыре.

– Серьезно, так давно? – Мама казалась озадаченной.

– Возвращайся домой, Дороти. Я тебе помогу.

– Угу, как в прошлый раз помогла? Нет уж, спасибо.

В прошлый раз? Мама приезжала раньше?

Бабушка вздохнула, затем вся как-то закаменела.

– Долго ты собираешься на меня за это злиться?

– Такие штуки время не лечит. Пойдем, Таллула.

Мама, пошатываясь, шагнула к двери.

Талли нахмурилась. Совсем не так она это себе представляла. Мама ее не обняла, не поцеловала, даже не спросила, как у нее дела. И кто вообще уходит из дома, не собрав чемодан?

– Мои вещи… – начала она, указывая на дверь спальни.

– На кой черт тебе эта мещанская дрянь, Таллула?

– А?.. – не поняла Талли.

Бабушка притянула ее к себе, и Талли окутал ее запах – детской присыпки и лака для волос, – такой родной и уютный. Никто, кроме бабушки, никогда не обнимал ее, ни с кем другим она не чувствовала себя в безопасности, и ей вдруг сделалось страшно.

– Бабуля? – спросила она, отстраняясь. – Что происходит?

– Ты едешь со мной, – сказала мама и, чтобы не потерять равновесие, схватилась за дверной косяк.

Бабушка взяла Талли за плечи и легонько встряхнула.

– Телефон и адрес ты знаешь, так ведь? Если испугаешься или что-нибудь нехорошее случится, ты нам звони, ладно?

В глазах ее стояли слезы, и, видя, что бабушка, всегда такая спокойная и невозмутимая, плачет, Талли совсем перепугалась и растерялась. Что происходит? Что она успела сделать не так?

– Бабуля, прости, я…

Мама склонилась над ней и, схватив за плечо, грубо тряхнула:

– Никогда не проси прощения. Это выглядит жалко. Идем.

Она взяла Талли за руку и потянула к двери. Спотыкаясь, Талли последовала за ней вниз по ступенькам и дальше, через дорогу, к тому месту, где был припаркован ржавый микроавтобус «фольксваген» с огромным «пацификом» на боку, весь в виниловых наклейках в виде цветов.

Дверь открылась, наружу выплыло облако серого дыма. Внутри, среди мглистого сумрака, Талли различила трех человек. За рулем сидел чернокожий мужчина с необъятным афро, перехваченным красной повязкой. Позади него – блондинка в полосатых штанах, жилетке с бахромой и коричневой бандане и мужчина в клешах и засаленной футболке. Пол был устлан мохнатым коричневым ковролином, кругом валялись курительные трубки, пустые бутылки, обертки от еды и восьмитрековые[6] магнитофонные кассеты.

– Это моя дочка, Таллула, – сказала мама.

Талли терпеть не могла, когда ее называли Таллулой, но промолчала. Лучше потом сказать, когда они с мамой останутся вдвоем.

– Кайф, – сказал кто-то.

– Вылитая ты, Дот. Охренеть.

– Залезайте уже, – буркнул водитель. – А то опоздаем.

Человек в грязной футболке ухватил Талли за пояс и втащил в фургон. Она осторожно уселась, поджав ноги. Мама тоже залезла внутрь и захлопнула за собой дверь. В фургоне пульсировала странная музыка, Талли ничего не могла разобрать кроме слов что-то тут творится…[7] Из-за дыма все очертания казались дрожащими, расплывчатыми.

Талли подвинулась ближе к металлической стенке фургона, чтобы освободить место для мамы, но та подсела к женщине в бандане, и они немедленно принялись болтать о свиньях, о маршах, о каком-то парне по имени Кент[8]. Талли ничего в этом разговоре не понимала, а от дыма у нее кружилась голова. Когда человек, сидевший с ней рядом, начал раскуривать трубку, она не сумела сдержать вздох досады.

Услышав ее, он повернулся и выдохнул облачко серого дыма прямо ей в лицо.

– Расслабься, малышка, просто плыви по течению.

– Вы только гляньте, как моя мать ее вырядила, – с горечью сказала мама. – Ну просто куколка. Как может человек быть настоящим, если боится запачкаться?

– Точняк, Дот. – Сосед Талли выпустил изо рта дым и откинулся на сиденье.

Мама впервые посмотрела на Талли – по-настоящему посмотрела прямо на нее.

– Запомни это, малыш. Жизнь, она не про то, чтобы печь печеньки, драить полы и детей рожать. Она про то, чтобы быть свободной. Делать что хочешь. Быть кем хочешь, хоть сраным президентом США, если приспичит.

– Новый президент нам бы не помешал, это факт, – отозвался водитель.

Женщина в бандане похлопала маму по бедру:

– В самую тощщку. Том, хэй, бонг мне передай? – Она пьяно захихикала. – О, почти стихи.

Талли нахмурилась, чувствуя, как в животе оседает прежде незнакомый ей стыд. Она-то думала, что платье красивое и смотрится на ней так славно. И стать хотела балериной, а вовсе не президентом.

Но маминой любви она хотела еще сильнее. Она подвинулась поближе к матери, так, чтобы можно было до нее дотянуться.

– С днем рождения, – сказала она тихонько и, сунув руку в карман, достала ожерелье, над которым так долго трудилась, намучилась с ним, если честно, – другие дети давно ушли играть, а она все сидела и приклеивала к макаронам блестки. – Это я для тебя сделала.

Мама выхватила ожерелье у нее из рук и сжала в кулаке. Талли все ждала, когда она скажет спасибо, наденет его, но так и не дождалась; мама просто сидела, покачиваясь в такт музыке, и разговаривала со своими друзьями.

В конце концов Талли закрыла глаза. Из-за дыма ей хотелось спать. Почти всю свою жизнь она скучала по маме. И совсем иначе, чем скучаешь по кукле, запропастившейся неизвестно куда, или по подружке, которая перестала приходить в гости, потому что ты жадина и не делишься игрушками. Ей не хватало мамы. День за днем она носила в себе эту ноющую пустоту, а ночами чувствовала, как та распускается острой, живой болью. Если только мама вернется, обещала она себе, я буду очень хорошей девочкой. Самой лучшей. Она надеялась загладить свою вину, исправить то, что когда-то сделала или сказала не так. Больше всего на свете Талли хотела, чтобы мама ей гордилась.

Но сейчас она совсем растерялась. В ее мечтах все было иначе – там мама брала ее за руку и они уходили вместе, только вдвоем.

– Вот мы и пришли, – говорила мама, пока они поднимались к дому по склону холма. – Дом, милый дом. – А потом целовала Талли в щеку и шептала ей на ухо: – Как же я соскучилась. Я уехала, потому что…

– Таллула. Просыпайся.

Вздрогнув, Талли очнулась. Голова раскалывалась, в горле саднило. Она попыталась спросить: «Где мы?» – но с губ сорвался лишь жалкий хрип.

Взрослым это показалось ужасно смешным. Хохоча, они высыпали из фургона на улицу.

Здесь, в центре Сиэтла, было полно народу, все кричали, скандировали, размахивали плакатами «Занимайтесь любовью, а не войной» и «Ни черта мы не пойдем!». Талли в жизни не видела такой кучи людей в одном месте.

Мама взяла ее за руку, притянула поближе.

День прошел как в тумане, вокруг скандировали, пели, снова скандировали. Талли ни на секунду не переставала бояться, что случайно отпустит мамину руку и потеряется в толпе. Когда явились полицейские – за поясом у каждого пистолет, в руках дубинка, на лице пластмассовое забрало – стало только страшнее.

Но толпа мирно текла по улице, а полицейские мирно за ней наблюдали.

Уже стемнело, Талли выбилась из сил и проголодалась, голова разболелась, а они все шли и шли, сворачивая с одной незнакомой улицы на другую. Люди теперь вели себя иначе – свернули плакаты и достали выпивку. Иногда Талли удавалось расслышать обрывки разговоров, даже целые предложения, но смысл от нее ускользал.

– Видали этих свиней? У них руки чесались кого-нибудь мордой по асфальту повозить, да хрен там, мы мирное шествие, чувак. Не имеют права. Дот, алё, дай другим дунуть, ишь присосалась.

Кругом захохотали, а мама громче всех. Талли никак не могла понять, что происходит, и голова у нее ужасно болела. А толпа все прибывала, люди смеялись, танцевали. Неизвестно откуда на улицу полилась музыка.

А потом Талли вдруг поняла, что больше никого не держит за руку.

– Мама! – закричала она.

Люди были повсюду, но никто не ответил, даже не повернулся. Она проталкивалась сквозь толпу, мимо чужих тел, звала маму, кричала что было сил. А когда совсем охрипла, вернулась к тому месту, где видела маму в последний раз, уселась на тротуар и стала ждать.

Она вернется.

Слезы жгли глаза, катились по лицу, а она все сидела и ждала, стараясь быть храброй.

Но мама не вернулась.

Она не раз пыталась припомнить, что делала дальше, что с ней происходило, но воспоминания ускользали, окутанные, точно туманом, жужжащим роем чужих людей. Она помнила лишь, как проснулась на грязной каменной ступеньке и увидела посреди опустевшей улицы полицейского на лошади.

Он нахмурился, глядя на нее со своего высокого насеста, и спросил:

– Девочка, ты здесь одна?

– Да, – только и смогла выдавить Талли, прежде чем расплакалась.

Когда он привез ее обратно в дом на Квин-Энн-Хилл, бабушка обняла ее, поцеловала в щеку и сказала, что вины ее тут нет.

Но Талли знала, что это неправда. Она плохо себя вела, что-то сделала не так. В следующий раз, когда мама вернется, она будет лучше стараться. Пообещает ей стать президентом и никогда-никогда больше не позволит себе ни перед кем извиняться.

Талли отыскала плакат с президентами США и выучила их всех, по порядку. Месяцами она рассказывала каждому, кто готов был слушать, что станет первой женщиной-президентом, и даже бросила балетную школу. В день, когда ей исполнилось одиннадцать, пока бабушка зажигала свечки на именинном торте и тоненьким, прозрачным голоском пела «С днем рожденья тебя», Талли все поглядывала на дверь, думая: «Вот сейчас», но в дверь так и не постучали, телефон так и не зазвонил. Распаковывая подарки, она изо всех сил старалась улыбаться. На столике перед ней лежал пустой альбом. Так себе подарок, если честно, но бабушка вечно дарила что-нибудь в этом духе – придумывала для Талли занятия, от которых не слишком много шума.

– Она даже не позвонила, – сказала Талли, подняв глаза.

Бабушка устало вздохнула.

– У твоей мамы немало… трудностей. Человек она слабохарактерный и давно сбилась с пути. Тебе пора бы перестать притворяться, будто это не так. Важно, чтобы ты сама была другой, сильной.

Этот совет Талли слышала уже миллион миллионов раз.

– Знаю.

Устроившись на потертом диване в цветочек, бабушка притянула ее к себе и усадила на колени. Талли обожала так сидеть. Она прижалась к бабушке потеснее, опустила голову на ее мягкую грудь.

– Бог свидетель, я бы очень хотела, чтобы твоя мама изменилась, но она пропащий человек. Это давно ясно.

– Поэтому она меня не любит?

Бабушка посмотрела на Талли. За очками в темной роговой оправе ее бледно-серые глаза казались огромными.

– Она тебя любит, просто на свой манер. Поэтому и возвращается.

– Не очень-то похоже на любовь.

– Это верно.

– По-моему, я ей даже не нравлюсь.

– Это я ей не нравлюсь. Много лет назад кое-что случилось, и я не… Впрочем, какая уж теперь разница. – Бабушка крепче прижала к себе Талли. – Уверена, когда-нибудь она будет локти кусать, что все эти годы ее не было рядом.

– А я смогу показать ей альбом.

– Вот и славно, – отозвалась бабушка, не глядя на нее. Помолчав, она добавила: – С днем рождения, Талли, – и поцеловала ее в лоб. – А теперь я пойду посижу с дедушкой, ему что-то сегодня нехорошо.

Когда бабушка вышла, Талли осталась сидеть на диване, уставившись на пустую первую страницу нового альбома. Это же будет идеальный подарок для мамы – показать ей все, что она пропустила. Но чем его заполнить? Своих фотографий у нее было совсем немного – почти все сделаны чужими мамами на чужих днях рождения или в школьных поездках. У бабушки глаза уже не те, ей с этими крохотными видоискателями не управиться. А мамина фотография вообще была всего одна.

Талли взяла ручку и старательно вывела число в правом верхнем углу страницы. Затем нахмурилась. Что еще написать? Милая мамочка, сегодня мне исполнилось одиннадцать лет…

С этого дня она начала собирать в альбоме нехитрые свидетельства своей жизни. Школьные фото, фото со спортивных соревнований, корешки от билетов в кино. Год за годом она тщательно документировала каждый свой счастливый день, старательно описывала, где была и что делала, и приклеивала билетик или квитанцию в качестве подтверждения. Постепенно она стала немного приукрашивать события, чтобы показать себя с лучшей стороны. Не врала, всего лишь чуть преувеличивала. Добавляла разные мелочи, чтобы мама могла по-настоящему ей гордиться. Альбомы заполнялись один за другим. На каждый день рождения она получала новый, и так продолжалось, пока ей не исполнилось четырнадцать.

Тогда что-то в ней переменилось. Она сама толком не знала, что именно. Грудь у нее выросла раньше, чем у остальных девочек в классе, может, дело было в этом; а может, ей просто надоело переносить свою жизнь на страницы альбомов, которые никто и никогда не просил полистать. В четырнадцать она решила: хватит. Сложила свои детские альбомы в картонную коробку и сунула ее в дальний угол шкафа, а бабушку попросила новых не покупать.

– Ты уверена, моя зайка?

– Угу, – ответила Талли.

Отныне она не будет и вспоминать о своей матери, отныне ей плевать. В школе она стала говорить всем, что мать утонула, катаясь на яхте.

Эта ложь принесла освобождение. Одежду она теперь покупала не в детских магазинах, а в молодежной секции – короткие футболочки в облипку, которые подчеркивали новообретенную грудь, джинсы-клеш с низкой посадкой, отлично сидевшие на заднице. От бабушки их приходилось прятать, но больших ухищрений это не требовало: надеваешь пуховый жилет потолще, прощаешься в дверях покороче – и можно выходить из дома в чем душа пожелает.

Она быстро заметила, что если одеваться как следует и вести себя определенным образом, то все самые классные ребята захотят с тобой тусоваться. По пятницам и субботам она говорила бабушке, что останется ночевать у подружки, а сама отправлялась кататься на роликах в Лейк-Хиллз, где никто не задавал вопросов про семью и ни у кого во взгляде не читалось «бедненькая Талли». Она научилась курить взатяг, не кашляя, а после отбивать запах жвачкой.

К восьмому классу она сделалась одной из самых популярных девочек в средней школе, завела множество друзей, и это ей здорово помогало. Жизнь бурлила, не оставалось времени думать о женщине, которая ее бросила.

И все же изредка она чувствовала себя… не то чтобы одинокой… но какой-то не такой. Оторванной от мира. Будто все люди вокруг – просто массовка.

Сегодня был как раз такой день. Она сидела на своем обычном месте в школьном автобусе, со всех сторон гудели разговоры. Казалось, абсолютно все болтали о своих семейных делах, а Талли сказать было нечего. Она не знала, каково это – подраться с младшим братом, поехать с мамой за покупками, поругаться с родителями и сидеть дома в наказание за то, что огрызалась. Когда автобус наконец затормозил возле ее остановки, она поспешно вскочила, но перед выходом нарочито громко прощалась с друзьями, махала им, заливисто хохотала. Притворялась; в последнее время она только и делала, что притворялась.

Когда автобус уехал, она поправила рюкзак на плече и поплелась к дому. И, едва повернув за угол, увидела фургон.

Он был припаркован напротив бабушкиного дома – все тот же красный, побитый жизнью «фольксваген». Даже виниловые наклейки с цветами на месте.

Глава третья

Было еще темно, когда зазвонил будильник. Кейт Маларки застонала и осталась лежать, уставившись на скошенный потолок. Ее тошнило от одной мысли о школе.

Восьмой класс как-то с самого начала не задался, и весь 1974-й вышел отстойным, целый год социального вакуума. Слава богу, хоть учиться осталось всего месяц. Только вряд ли на каникулах что-то изменится.

В шестом классе у нее было сразу две лучших подружки – они все делали вместе: выступали на конных соревнованиях, ходили в кружки, катались на велосипедах. Но летом, когда им исполнилось по двенадцать, все вдруг закончилось. У подруг просто крышу снесло, по-другому и не скажешь. Они курили травку перед уроками, часто прогуливали школу и не пропускали ни одной вечеринки. А когда поняли, что Кейт ничего этого делать не хочет, перестали с ней общаться. Совсем. Да только «хорошие» ребята в школе все равно обходили ее стороной – за то, что раньше дружила с укурками. Поэтому теперь ее единственными друзьями были книги. Она столько раз читала «Властелина колец», что многие сцены помнила почти наизусть.

И уже одно это не слишком способствовало повышению социального статуса.

Со вздохом она выбралась из постели. В крохотной кладовке второго этажа, которую только недавно переделали в ванную, она быстро приняла душ и заплела свои прямые светлые волосы в косу, затем надела очки – дурацкие, в роговой оправе. Такие давно вышли из моды, теперь все носят круглые, вообще без оправы, но папа сказал, что денег на новые очки пока нет.

Спустившись по лестнице, она подошла к задней двери, обернула штанины своих расклешенных брюк вокруг икр и сунула ноги в черные резиновые сапоги огромного размера, которые всегда стояли на крыльце. Переступая по грязи, точно Нил Армстронг по поверхности Луны, она приблизилась к хлеву на другом конце двора. Их старая кобыла, чуть прихрамывая, подошла к изгороди, поприветствовала хозяйку тихим ржанием.

– Привет, Горошинка, – отозвалась Кейт и, бросив в кормушку охапку сена, почесала мягкое бархатное ухо. – Я тоже по тебе скучаю, – добавила она, и это была чистая правда.

Еще два года назад они были неразлучны, Кейт каталась на Горошинке все лето, взяла кучу наград на сельской ярмарке Снохомиша.

Но жизнь порой так быстро меняется. Теперь она хорошо это понимала. Сегодня твоя лошадь здорова, а завтра уже состарилась и хромает. Сегодня дружишь с человеком, а завтра вы друг другу чужие.

– Пока, – сказала она и в темноте поплюхала по дорожке обратно к дому.

Оставив облепленные грязью сапоги на крыльце, она открыла дверь и тут же оказалась в эпицентре хаоса. Мама, в застиранном халате в цветочек и пушистых розовых тапочках, стояла у плиты с ментоловой сигаретой в зубах и лила тесто в прямоугольную электрическую сковородку. Ее каштановые волосы до плеч были стянуты ярко-розовыми ленточками в два тощих хвостика.

– Кейти, накрой на стол, – велела она, не отрывая взгляда от сковородки. – Шон! Спускайся сию минуту!

Кейт повиновалась. Едва она закончила, мама принялась разливать молоко по стаканам.

– Шон, завтракать! – снова прокричала она и на этот раз добавила волшебные слова: – Молоко уже налито!

Секунды не прошло, как восьмилетний Шон вихрем слетел по лестнице, рванул к бежевому в крапинку столу и, споткнувшись по пути о щенка лабрадора – нового члена семьи Маларки, – весело засмеялся.

Усаживаясь на свое обычное место за столом, Кейт мимоходом бросила взгляд в гостиную, а оттуда, сквозь большое окно над диваном, – на улицу. И увидела кое-что весьма неожиданное: к дому напротив поворачивал грузовик.

– Ого. – Не выпуская из рук тарелку, она выскочила в гостиную, замерла у окна и уставилась на дом, отделенный от них дорогой и тремя акрами принадлежавшей им земли. В этом доме уже сто лет никто не жил.

Она услышала за спиной шаги матери – та звонко прошлепала по кухонному линолеуму с кирпичным узором, потом мягко прошелестела по мшисто-зеленому ковролину гостиной.

– Кто-то въезжает в дом напротив, – объяснила Кейт.

– Правда?

Нет, неправда, я вру.

– Вот будет здорово, если там поселится семья с девочкой твоего возраста. Подружитесь с ней.

Кейт еле сдержалась, чтобы не огрызнуться. Только мамы считают, что в средней школе вот так в два счета заводят друзей.

– Ага, запросто.

Она резко повернулась и вместе с тарелкой вышла в коридор, где и прикончила свой завтрак на глазах у Иисуса, глядевшего на нее со стены.

Мама, разумеется, притащилась за ней следом. Встала у гобелена с изображением «Тайной вечери» и молчит.

– Чего? – рявкнула Кейт, когда ее терпение лопнуло.

Мама едва слышно вздохнула.

– Почему мы теперь вечно ругаемся?

– Ты первая начинаешь.

– И каким же образом? Говорю «привет, как дела»? Да уж, вот ведь мегера.

– Не я это сказала.

– Знаешь, это не моя вина вообще-то.

– Что не твоя вина?

– Что у тебя нет друзей. Если бы ты…

Кейт молча развернулась и зашагала прочь. Честное слово, еще одна речь в духе «ах, если бы ты чуточку постаралась», и ее стошнит.

Мама в кои-то веки не последовала за ней. Она вернулась на кухню, крикнула:

– Поторапливайся, Шон. Школьный автобус Маларки выезжает через десять минут.

Брат захихикал. Кейт, поднимаясь по лестнице, закатила глаза. Так тупо. Одна и та же дебильная шутка каждый день, а он все смеется. И чего он вечно такой довольный?

И следом за вопросом в голове тут же пронесся ответ: потому что у него есть друзья. А с друзьями все становится проще.

Она пряталась в своей комнате, пока не услышала, как заурчал во дворе двигатель старого «форда». Ей вовсе не хотелось, чтобы в школу ее подвозила мама, которая, стоило Кейт вылезти из машины, во весь голос вопила «пока-пока» и остервенело, точно игроки в программе «Цена удачи»[9], махала рукой. Ездить в школу с родителями – значит добровольно поставить крест на собственной репутации. Лишь когда колеса прошуршали по гравию, Кейт спустилась, помыла посуду, собрала вещи и вышла на улицу. Светило солнце, но подъездную дорожку после вчерашнего ливня совсем развезло, лужи на ней стояли размером с автомобильную покрышку. Старики, днями и ночами торчавшие в местном магазине хозтоваров, наверняка уже постановили, что наводнения не избежать. Грязь засасывала подошвы ботинок – жалких подделок под модные фирменные, – идти приходилось медленно. Кейт так внимательно глядела под ноги, стараясь не запачкать свои единственные радужные носки, что девушку, стоявшую у дома напротив, заметила, лишь когда дошла до самой остановки.

А девушка была ужасно красивая. Высокая, с большой грудью и рыжевато-каштановыми кудрями, она была похожа на Каролину Монакскую – такая же светлая кожа, пухлые губы, длинные ресницы. И одета отпадно: джинсы сидят низко-низко, застегиваются всего на три пуговицы, а по бокам вшиты такие огромные клинья вареной джинсы, что клеш получается просто нереальный; на ногах туфли на пробковой платформе – высотой сантиметров десять, не меньше, а из-под розовой, с широченными рукавами блузки в деревенском стиле выглядывает полоска голого живота.

Кейт прижала учебники к груди, мучительно сожалея о том, что вчера вечером не сдержалась и расковыряла несколько прыщей. А также о том, что джинсы на ней старомодные и прямые, как рельса.

– П-привет, – сказала она, замерев напротив новенькой. – Автобус с этой стороны останавливается.

Шоколадно-карие глаза, обведенные сверкающими синими тенями, без всякого выражения взглянули на нее из-под густо накрашенных ресниц.

Показался автобус. Закряхтел, заскрипел и наконец, вздрогнув, остановился. Один мальчик, в которого Кейт когда-то была влюблена, высунул голову в окно, прокричал:

– Эй, Чмоларки, штанов покороче не нашла? – и расхохотался.

Понурив голову, Кейт забралась в автобус. Плюхнулась на сиденье в первом ряду – как всегда одна, – уставилась себе под ноги и стала ждать, когда новенькая пройдет мимо, но больше никто в автобус не сел. Лишь когда дверь с грохотом закрылась и автобус тронулся, Кейт посмела обернуться и выглянуть в окно.

Но самая крутая девчонка на планете уже исчезла.

Сразу видно – Талли здесь чужая. Перед выходом она часа два думала, что надеть, выбрала безупречный наряд, будто прямиком со страниц «Севентин»[10], – и прогадала по всем пунктам.

Едва подъехал автобус, она приняла решение: в этом захолустье она в школу ходить не станет. От Снохомиша до центра Сиэтла всего час пути, это верно, но с тем же успехом можно было отправиться на луну. Все здесь не по-людски.

Нет.

Не дождетесь.

Она промаршировала по гравийной дорожке обратно к дому и с такой силой толкнула дверь, что та, распахнувшись, грохнула об стену.

Никогда не повредит добавить чуточку драмы, в этом Талли давно убедилась, – просто чтобы расставить акценты, подчеркнуть непримиримость своей позиции.

– Ты, видно, совсем обкурилась, – громогласно заявила она и лишь секунду спустя осознала, что в гостиной нет никого, кроме грузчиков.

Один из них на мгновение замер, устало покосился в ее сторону:

– А?

Талли протиснулась мимо, так сильно пихнув шкаф, который грузчики держали на весу, что те вполголоса выругались. Ей было плевать. Она страшно разозлилась, казалось, вот-вот лопнет от гнева – ужасно мерзкое чувство.

Много чести – злиться из-за выходок ее так называемой матери, которая всю жизнь только и делала, что раз за разом ее бросала.

Мать сидела на полу в спальне, вырезала какие-то картинки из «Космо». На голове, как обычно, гнездо: косматая грива спутанных волнистых волос перехвачена кожаной лентой с бусинами – такие вышли из моды лет сто назад. Даже не взглянув на Талли, она перевернула страницу; со следующего разворота усмехался, прикрывая рукой член, совершенно голый Берт Рейнолдс[11].

– Не буду я ходить в эту отсталую школу для деревенщин.

– Нет? – Мама снова перелистнула страницу, потянулась за ножницами и принялась вырезать цветы из рекламы шампуня. – Ну ладно.

Талли едва не завопила в голос.

– Ну ладно? Ну ладно?! Мне четырнадцать лет!

– Мое дело тебя любить и поддерживать, милая, а не палки в колеса вставлять.

Талли закрыла глаза, сосчитала до десяти.

– Я здесь никого не знаю.

– Так узнай. Я слышала, в своей старой школе ты была мисс Популярность.

– Ну, блин, мам, я…

– Дымка.

– Да не стану я звать тебя Дымкой!

– Как скажешь, Таллула.

Она подняла взгляд, чтобы убедиться, что Талли все ясно. Ей, разумеется, было ясно.

– Я здесь чужая.

– Ты ведь знаешь, что это неправда, Талли. Разве может дитя земли и небес быть где-то чужим? В Бхагавадгите говорится…

– Проехали.

Талли отвернулась, не дослушав. Очередная укуренная мудрость, которой место на психоделическом постере, ей была не нужна даром. В гостиной она ненадолго замешкалась, стащила из сумки матери пачку сигарет «Вирджиния слимз» и снова вышла на улицу.

Всю следующую неделю Кейт издалека наблюдала за новенькой.

Талли Харт была не такой, как все, – она казалась увереннее, невозмутимее, будто бы ярче остальных ребят, что бродили по вылинявшим зеленым коридорам школы. Гулять ей разрешали хоть всю ночь, к тому же она ни капельки не боялась, что ее застукают за курением в лесу позади школы. Все только об этом и говорили, Кейт постоянно слышала восхищенные перешептывания. Среди подростков Снохомиша, родители которых работали кто на молочной ферме, кто на бумажной фабрике, Талли Харт была диковинкой. Каждый хотел с ней подружиться.

Внезапная популярность соседки заставила Кейт еще острее почувствовать собственное одиночество. Она и сама толком не понимала почему. Знала только, что каждое утро, пока они стояли на остановке, совсем рядом и все же невозможно далеко друг от друга, разделенные зияющей пропастью молчания, ей мучительно, невыносимо хотелось, чтобы Талли ее заметила.

Впрочем, этому не бывать.

– …пока «Шоу Кэрол Бернетт»[12] не началось. Все готово. Кейт? Кейти?

Кейт, очнувшись, подняла голову. Она заснула прямо за кухонным столом, над учебником обществознания.

– А? Ты что-то сказала? – спросила она, поправляя на носу очки в толстой оправе.

– Я приготовила запеканку для наших новых соседей. Сходи отнеси.

– Но… – Кейт отчаянно пыталась придумать отговорку, любую, лишь бы отмазаться, – они ж неделю как приехали.

– Ну что поделаешь, раньше не получилось. Всё дела, дела.

– У меня домашки куча, пусть Шон сходит.

– Сомневаюсь, что Шон там с кем-нибудь подружится.

– Можно подумать, я подружусь, – с тоской отозвалась Кейт.

Мама повернулась к ней. Каштановые волосы, которые она старательно завила и начесала утром, к вечеру снова повисли унылыми прядями, следов макияжа почти не осталось. Ее круглое, пухлощекое лицо выглядело бледным, потускневшим. Фиолетово-желтая, вязанная крючком жилетка – прошлогодний подарок на Рождество – была застегнута сикось-накось. Не сводя взгляда с Кейт, она подошла и села за стол.

– Можно я кое-что скажу, а ты не будешь кусаться?

– Это вряд ли.

– Мне жалко, что у вас с Джоанни все так получилось.

Кейт чего угодно ожидала, но не этого.

– Да ну, ерунда.

– Нет, не ерунда. Я слышала, у нее теперь своя компания, и довольно непутевая.

Кейт хотела было ответить, что ей все равно, плевать с высокой колокольни, но вдруг с ужасом почувствовала, как защипало в глазах. Накрыло воспоминаниями: вот они с Джоанни на ярмарке, катаются на каруселях, вот сидят возле конюшни, обсуждают, как весело будет учиться в старших классах. Она пожала плечами.

– Угу.

– Иногда в жизни бывает трудно. Особенно если тебе четырнадцать.

Кейт закатила глаза. Можно подумать, мама хоть что-то понимает в проблемах подростков, представляет, как это тяжело.

– Ни хрена себе новости.

– Я сейчас притворюсь, что этого слова от тебя не слышала. Это будет нетрудно, ведь больше я его никогда не услышу, правда?

Кейт вдруг страшно захотелось быть похожей на Талли. Талли не сдалась бы вот так запросто. Наверняка бы еще и закурила на глазах у матери, посмотрела, что она на это скажет.

Мама пошарила в бездонном кармане юбки и достала сигареты. Прикуривая, она все не сводила взгляда с Кейт.

– Ты знаешь, что я тебя люблю, во всем поддерживаю и никому не позволю тебя обижать. Но, Кейти, я не могу не спросить: чего ты ждешь?

– В смысле?

– Ты целыми днями торчишь дома, читаешь и делаешь домашку. Разве так с людьми знакомятся?

– Да никто не хочет со мной знакомиться.

Мама ласково погладила ее по руке:

– Не стоит сидеть и ждать, пока кто-нибудь другой придет и изменит твою жизнь. Вот ради чего женщины вроде Глории Стайнем жгут бюстгальтеры[13] и устраивают демонстрации в Вашингтоне.

– Ради того, чтобы я могла завести друзей?

– Ради того, чтобы ты могла стать кем угодно – кем захочешь. Ведь вашему поколению так повезло. Можете выбирать, кем быть. Но иногда ради этого приходится рискнуть. Сделать первый шаг. Я одно могу сказать: сожалеть в жизни приходится только о том, на что когда-то не решилась.

В голосе матери Кейт вдруг почудилось что-то непривычное, в слове «сожалеть» звякнула нотка грусти. Но, впрочем, что могла мама знать о кровавой борьбе за популярность в старшей школе? С тех пор, как она сама была подростком, сто лет прошло.

– Ага, как же.

– Это правда, Кейтлин. Однажды ты поймешь, что я вовсе не так глупа, как тебе кажется. – Она улыбнулась и снова коснулась руки дочери. – Вот будешь в первый раз просить, чтобы я посидела с твоими детьми, тогда и поймешь – если, конечно, ты такая же, как все женщины.

– Ты о чем вообще?

Мама рассмеялась, хотя Кейт ничего смешного в этом не видела.

– Я рада, что мы поговорили. А теперь иди, знакомься с соседкой. Вы подружитесь.

Ага. По-любому.

– Рукавицы только надень, горячо.

Класс. Еще рукавиц не хватало.

Кейт подошла к плите и уставилась на красно-коричневое месиво в прямоугольной форме. Медленно, точно во сне, оторвала кусок фольги, накрыла запеканку и подвернула края, затем натянула толстые стеганые рукавицы, которые сшила тетя Джорджия. С запеканкой в руках она подошла к задней двери, сунула ноги в свои убогие, прикидывающиеся модными ботинки и по вязкой, чавкающей дорожке зашагала к соседнему дому.

Дом, построенный в форме буквы «Г», низкий и длинный, точно приплюснутый, стоял задом к дороге. Крыша из дранки вся поросла мхом. Некогда белые стены давно не видели краски, водосточные желоба забились листьями и сучьями. Здоровенные кусты рододендрона заслоняли почти все окна, разросшийся можжевельник окружил дом колючей зеленой стеной. За этим садом много лет никто не следил.

Кейт остановилась у двери, сделала глубокий вдох.

С трудом удерживая запеканку одной рукой, она стянула со второй рукавицу и постучала.

Пожалуйста, пусть никого не будет дома.

Почти сразу же внутри раздались шаги.

Затем дверь распахнулась, и перед Кейт предстала высокая женщина, одетая в свободное, струящееся платье. Лоб перехвачен расшитой бисером лентой. В уши продеты разномастные сережки. У нее был странный расфокусированный взгляд, точно у близоруких, которые без очков ничего не видят, но ее красота – пронзительная, хрупкая – все равно бросалась в глаза.

– Да?

Странная, пульсирующая музыка раздавалась будто бы со всех сторон одновременно; внутри стоял полумрак, лишь красные и зеленые лава-лампы озаряли комнату жутковатым свечением.

– З-здравствуйте, – заикаясь, пробормотала Кейт. – Моя мама вам запеканку приготовила.

– Ништяк. – Женщина качнулась назад, едва не упала.

И вдруг из-за ее спины появилась Талли, вернее сказать, вылетела, двигаясь с уверенностью и изяществом, которые пришлись бы впору кинозвезде, а не четырнадцатилетней девочке. Одетая в ярко-синее короткое платье и высокие белые сапоги, она выглядела достаточно взрослой, в самый раз, чтобы водить машину. Ни слова не говоря, она схватила Кейт за локоть, втащила ее в дом и провела через гостиную в абсолютно розовую кухню – розовым было все: стены, шкафы, занавески, столешницы. Когда Талли наконец посмотрела на нее, Кейт почудилось, что во взгляде ее темно-карих глаз промелькнуло что-то очень похожее на стыд.

– Это твоя мама? – спросила она, не придумав, о чем бы еще завести разговор.

– У нее рак.

– Ой. – Кейт понятия не имела, как на это реагировать. – Как жалко.

Кухню затопило тишиной. Не смея поднять глаза на Талли, Кейт разглядывала стол. Она в жизни своей не видела столько «вредной» еды разом. Печенье, сладкие хлопья для завтрака, пачки кукурузных чипсов, попкорн, покупные кексы с разными начинками.

– Ого. Вот бы мне мама разрешала все это есть.

Она тут же пожалела, что вообще раскрыла рот. Прозвучало это ужасно тупо и по-детски. Чтобы не стоять столбом, разглядывая каменное лицо Талли, она опустила запеканку на кухонную столешницу.

– Осторожно, горячая еще, – предупредила она и тут же поняла, что опять сморозила глупость – и так ясно, что горячая, не зря же она заявилась в рукавицах с кита размером.

Талли наблюдала за ней, прислонившись спиной к розовой стене и раскуривая сигарету.

Кейт с опаской покосилась на дверь в гостиную:

– А ее не волнует, что ты куришь?

– Ее вообще ничего не волнует, слишком сильно болеет.

– А-а.

– Хочешь затянуться?

– М-м… нет, спасибо.

– Ну да. Я так и думала.

Со стены на них смотрели часы в виде кота. Кот водил из стороны в сторону глазами, помахивал хвостом, отмеряя секунды.

– Ну, тебе, наверное, пора домой, ужинать, – сказала Талли.

– Да, – согласилась Кейт, чувствуя себя еще большим задротом, чем прежде, – точно.

Талли снова провела ее через гостиную; ее мать теперь лежала на диване, раскинув в стороны руки.

– Пока, соседская девочка, которая старается быть гостеприимной.

Талли рывком распахнула дверь. Обнажился мутный багровый прямоугольник закатных сумерек, который казался слишком ярким, каким-то ненастоящим.

– Спасибо за еду, – сказала она. – Я готовить не умею, а Дымка вон сама уже готовенькая, если ты понимаешь, о чем я.

– Дымка?

– Моя мать. Теперь она так себя называет.

– А-а.

– Вообще было бы круто уметь готовить. Или хотя бы повара нанять, типа того. Ну, в смысле, раз у мамы рак.

Талли посмотрела прямо на Кейт.

Скажи, что можешь научить.

Рискни.

Но она не решилась. Слишком уж большого унижения это могло стоить.

– Ну… пока.

– Увидимся.

Кейт шагнула мимо нее и слилась с сумерками.

Уже на полпути к дороге Талли окликнула ее:

– Эй, погоди!

Кейт медленно обернулась.

– Тебя как зовут-то?

Вспышка надежды.

– Кейт. Кейт Маларки.

– А-а, Маларки-Чмоларки? – рассмеялась Талли.

Кейт эта дурацкая школьная дразнилка смешной не казалась. Она снова отвернулась.

– Прости, я не хотела, – сказала Талли, но смеяться не перестала.

– Ну да, как же.

– Ладно, хочешь, обижайся на всякую хрень, дело твое.

Кейт молча пошла прочь.

Глава четвертая

Талли смотрела ей вслед.

– Зря я это сказала, – произнесла она вслух, и под бескрайним небом собственный голос показался ей совсем тоненьким, незначительным.

Она и сама не знала толком, зачем сказала это, почему ей вдруг захотелось высмеять соседку. Со вздохом она вернулась в дом. Ее тут же окутал запах марихуаны, в глазах защипало от дыма. Мать лежала, распростершись, на диване, одна нога на подушках, другая на кофейном столике. Нижняя челюсть отвисла, в уголках губ блестели капельки слюны.

И эта девочка из соседнего дома все видела. Талли обдало жаркой волной стыда. Да про нее в понедельник вся школа говорить будет. Мать Талли Харт – обдолбанная хиппи.

Поэтому она и не приглашала никого в гости. Если уж берешься хранить секреты, храни их в укромном месте, подальше от посторонних глаз.

Она бы что угодно отдала, лишь бы иметь мать, которая готовит запеканки для соседей. Так вот почему ей захотелось поиздеваться над фамилией девчонки из дома напротив? От этой мысли Талли рассердилась и с силой захлопнула дверь.

– Дымка. Вставай!

Всхрапнув, мать села на диване.

– Ш-ш-што случилось?

– Ужинать пора.

Дымка откинула с лица мочалку свалявшихся волос и с трудом сфокусировала взгляд на часах, висевших на противоположной стене.

– Мы в богадельне или где? Кто ужинает в пять?

Талли немало удивилась, что мать вообще в состоянии разобрать, который час. Она вернулась в кухню, отрезала два куска запеканки, разложила по тарелкам и снова вышла в гостиную.

– Держи. – Она вручила матери тарелку.

– Это откуда? Ты приготовила?

– Вот еще. Соседка принесла.

Дымка медленно обшарила комнату мутным взглядом.

– У нас есть соседи?

Талли не ответила. Все равно мать вечно забывала, о чем идет речь. С ней невозможно было поддержать осмысленный разговор, и обычно Талли было плевать – вести беседы с матерью ее тянуло не больше, чем смотреть черно-белые фильмы, – но именно сейчас, после того как в доме побывала та девчонка, Талли очень остро ощутила разницу между ними. Будь у нее настоящая семья – настоящая мать, которая печет запеканки и таскает их соседям, – она бы не чувствовала себя так одиноко. Она опустилась в одно из кресел-мешков горчичного цвета, стоявших по бокам от дивана, и осторожно спросила:

– Интересно, что бабушка сейчас делает?

– Небось клепает очередную идиотскую вышивку, «Иисус в твоем сердце» или что-нибудь в этом духе. Типа, спасает душу. Ха. Как в школе дела?

Талли резко вскинула голову. Она поверить не могла, что мать интересуется ее делами.

– Куча народу, все хотят со мной тусоваться, но… – Она нахмурилась. Можно ли подобрать слова, чтобы объяснить, чего ей не хватает? Ясно было только одно: одиночество ходило за ней по пятам даже в толпе новых друзей. – Я все жду…

– А кетчуп у нас есть? – Уставившись на свой кусок запеканки, мать тыкала в него вилкой и чуть покачивалась в такт музыке.

Почувствовав болезненный укол разочарования, Талли разозлилась на себя. Развесила уши! Можно подумать, не знает, что за мать ей досталась.

– Я к себе, – бросила она, выбираясь из кресла.

И, прежде чем захлопнуть дверь своей комнаты, услышала, как мать задумчиво бормочет:

– Может, не кетчуп, а сыр?

Ночью, когда все давно уже легли спать, Кейт крадучись спустилась по лестнице и, надев огромные резиновые сапоги отца, выскользнула на улицу. Это вошло у нее в привычку – бессонными ночами выходить на задний двор. Над головой раскинулось необъятное, усыпанное звездами небо. Под этим небом она чувствовала себя крохотной, несущественной. Девочка-подросток, совсем одна на пустой улице, которая даже не ведет никуда.

Горошинка с тихим ржанием подошла ближе.

Кейт, усевшись на изгородь, достала из кармана куртки морковку.

– Привет, моя хорошая.

Она перевела взгляд на другую сторону улицы, туда, где стоял соседский дом. Уже полночь, но свет еще не погасили. Наверняка у Талли вечеринка, все крутые ребята собрались. Танцуют, смеются, обсуждают, как классно живется на свете, когда ты настолько крут.

Кейт все бы отдала, лишь бы ее хоть раз пригласили на такую вечеринку.

Горошинка ткнулась носом в ее колено, фыркнула.

– Знаю-знаю, размечталась.

Со вздохом Кейт слезла с изгороди и, напоследок похлопав кобылу по шее, пошла обратно к дому.

Несколько дней спустя, после ужина, состоявшего из печенья и сладких кукурузных хлопьев, Талли отправилась прямиком в ванную. Там она целую вечность стояла под горячим душем, затем тщательно брила ноги и подмышки, затем сушила голову феном, долго и обстоятельно, пока волосы, разделенные пробором пополам, не сделались безукоризненно прямыми и гладкими. Покончив с этим, она подошла к шкафу и уставилась внутрь, гадая, что надеть. Это первая в ее жизни вечеринка старшеклассников – выглядеть нужно на все сто. Из средней школы больше никого не позвали, только ее. Потому что она – особенная. Ее пригласил на свидание сам Пат Ричмонд, главный красавчик футбольной команды. Дело было в среду, они тусовались в закусочной, Талли со своими друзьями, он – со своими. Хватило одного взгляда. Пат тут же отделился от группы парней и направился в ее сторону.

Талли, увидев это, едва не хлопнулась в обморок. Музыкальный автомат заиграл «Лестницу в небеса»[14]. Романтичнее не придумаешь.

– Я могу влипнуть в неприятности только за то, что решился с тобой заговорить, – сказал он.

Талли, изо всех сил пытаясь выглядеть взрослой и умудренной опытом, ответила:

– А я люблю неприятности.

Он улыбнулся так, как никто и никогда не улыбался ей прежде. Впервые в жизни она поверила, что все, кто называет ее красавицей, ни капли не преувеличивают.

– Хочешь пойти со мной на вечеринку в эту пятницу?

– Попробую освободить вечер. – Талли ответила фразой, которую как-то услышала из уст Эрики Кейн в сериале «Все мои дети»[15].

– Заеду за тобой в десять. – Он наклонился ближе: – Если, конечно, тебя отпускают гулять так поздно.

– Улица Светлячков, дом семнадцать. И я гуляю когда захочу.

Он снова улыбнулся.

– Кстати, я Пат.

– Талли.

– Ну, Талли, увидимся в пятницу, в десять.

Она до сих пор сама себе не верила. Предыдущие два дня только и думала, что о первом своем настоящем свидании. До этого она гуляла с парнями разве что в компании или ходила на школьную дискотеку. Но тут дело совсем другое, Пат вообще, считай, взрослый мужчина.

Они ведь могут полюбить друг друга – Талли в этом не сомневалась. И тогда, взявшись за его руку, она перестанет чувствовать себя такой одинокой.

После долгих терзаний она наконец выбрала наряд на вечер.

Джинсы клеш с низкой посадкой, трикотажный розовый топ в обтяжку с большим вырезом, открывающим грудь, любимые туфли на пробковой платформе. Красилась она почти час, наносила косметику слой за слоем, пока отражение в зеркале не сделалось по-настоящему сногсшибательным. Ей хотелось, чтобы Пат увидел, какой красоткой она может быть.

Прихватив материну пачку сигарет, она вышла из комнаты.

В гостиной мать, оторвавшись от журнала, уставилась на нее мутным взглядом:

– Эй, уже пощщти десять, ты куда собралась?

– Один парень на вечеринку позвал.

– Он у нас?

Ага, конечно. Так я его и пригласила зайти.

– Мы у дороги договорились встретиться.

– А-а. Ну ладно. Будешь возвращаться – не сильно шуми, я уже спать лягу.

– Хорошо.

На улице было темно и прохладно. По небу мерцающей дорожкой тянулся Млечный Путь.

Талли остановилась на обочине у почтового ящика и стала ждать, переминаясь с ноги на ногу, чтобы хоть немного согреться. Голые руки покрылись мурашками. Кольцо настроения на среднем пальце из зеленого стало фиолетовым. Она попыталась припомнить, что это значит.

На холме по другую сторону дороги стоял, сияя в темноте, уютный соседский домик. Из окон топленым маслом разливался свет. Наверное, сидят сейчас за большим столом, играют в «Монополию». Интересно, что они скажут, если взять и заявиться однажды в гости – просто позвонить в дверь, мол, здрасте?

Послышался гул мотора, затем вдали сверкнули фары. Тут же напрочь забыв о семье из дома напротив, она выскочила на дорогу и принялась махать.

Зеленый «додж-чейнджер» затормозил с ней рядом; казалось, машина вся вибрирует, пульсирует звуком. Талли залезла на пассажирское сиденье. Музыка играла так громко, что она сама себя не слышала.

Улыбнувшись ей, Пат ударил по газам, и они с космической скоростью рванули вперед по тихой проселочной дороге.

Вскоре Пат свернул на грунтовку, и Талли поняла, что они на месте. Посреди огромного поля несколько десятков машин с горящими фарами образовали широкий круг. Кто-то оставил включенным радио: Bachman-Turner Overdrive орали из динамиков, что «заняты делами»[16]. Пат припарковался неподалеку, у небольшой рощицы за оградой.

Везде тусовались старшеклассники – вокруг костра, вокруг огромных бочонков с пивом, оставленных прямо на траве. Земля была усыпана пластиковыми стаканчиками. Чуть поодаль, возле амбара, какие-то парни играли в тач[17]. Стоял конец мая, то есть до лета еще жить и жить, и почти все были в куртках. Талли пожалела, что не оделась потеплее.

Пат, крепко держа ее за руку, пробрался сквозь толпу парочек к одному из бочонков и налил им обоим пива.

Талли взяла протянутый ей стакан и следом за Патом вышла из освещенного фарами круга. Отыскав тихое местечко, Пат расстелил на земле свою спортивную куртку и жестом предложил ей сесть.

– Я когда тебя в первый раз увидел, глазам не поверил, – сказал он, усаживаясь рядом и отхлебывая из стакана. – Ты самая красивая девчонка в городе. Все парни тебя хотят.

– Но пришла-то я с тобой, – ответила Талли, улыбаясь. Она тонула в темных озерах его глаз.

Пат сделал огромный глоток, поставил полупустой стакан на землю и, наклонившись, поцеловал Талли.

Ее уже целовали раньше, несколько раз, в основном на дискотеках, – дождавшись медляка, парни начинали суетливо, нервно искать ее губы своими. Никакого сравнения. Губы Пата творили волшебство. Она блаженно выдохнула его имя. Когда Пат, подавшись назад, взглянул на нее, его глаза лучились чистой любовью.

– Я так рад, что ты пришла.

– И я.

Он опрокинул в рот остатки пива и поднялся:

– Надо заправиться.

Пока они стояли в очереди к бочонку, Пат, повернувшись к ней, вдруг нахмурился:

– А ты чего не пьешь? Я думал, ты умеешь по-настоящему отрываться.

– А то!

Талли нервно улыбнулась. Она еще ни разу не пробовала алкоголь, но не отказываться же, нельзя, чтобы Пат подумал, будто она какая-нибудь отличница-недотрога, это ему точно не понравится, а она страшно, отчаянно хотела ему нравиться.

– До дна, – сказала она и в один присест осушила стакан. Тут же, не сумев сдержаться, рыгнула и смущенно рассмеялась.

– Кайф, – одобрительно кивнул Пат и налил им еще по пиву.

Со вторым стаканом было проще, пиво уже не казалось таким мерзким, а к третьему она совершенно перестала чувствовать вкус. После пива она с готовностью хлебала дешевое вино из бутылки, которую откупорил Пат. Целый час они сидели на его куртке, прижавшись тесно-тесно друг к другу, пили и болтали. Он без конца трепался о каких-то своих друзьях, которых она даже не знала, но, впрочем, какая разница. То, как он смотрел на нее, как держал ее за руку, – вот что по-настоящему важно.

– Пойдем, – прошептал он ей на ухо, – потанцуем.

У Талли, едва она поднялась на ноги, закружилась голова. Она никак не могла удержать равновесие и, пока они танцевали, без конца спотыкалась. А потом и вовсе растянулась на траве. Пат засмеялся, схватил ее за руку, помог подняться и повел в укромное, романтичное местечко среди деревьев. Талли, хихикая и спотыкаясь, ковыляла за ним следом и лишь вздохнула, когда он вдруг обернулся, обнял ее и поцеловал.

Ей было так хорошо, по всему телу разливалось тепло, кожу покалывало. Она прижималась к Пату, точно кошка, наслаждаясь этим чувством. Вот сейчас он прервет поцелуй и, чуть подавшись назад, посмотрит ей в глаза и скажет: «Я люблю тебя», прямо как Райан О’Нил в «Истории любви».

Может, она даже назовет его мажором[18], признаваясь в любви в ответ. И своя песня у них будет – «Лестница в небеса», конечно. Они станут всем рассказывать, что познакомились, когда…

Язык Пата разжал ее губы, проник в рот и принялся орудовать внутри, точно инопланетный зонд. Ей больше не было хорошо, ей было странно, неприятно. Она хотела сказать: «Хватит», но ничего не получилось, звука не было, Пат словно высосал весь воздух из ее легких.

Руки шарили по ее телу – скользили по спине, по талии, дергали на ней лифчик, пытаясь расстегнуть. Послышался омерзительный хлопок, и туго натянутые бретельки вдруг ослабли. Рука добралась до ее груди.

– Не надо… – пролепетала Талли, пытаясь отцепить от себя его руки. Она совсем другого хотела. Она хотела любви, романтики, волшебства. Хотела, чтобы ее любили. А вовсе не… этого.

– Нет, Пат, не надо…

– Да ладно ломаться, Талли. Сама знаешь, что хочешь.

Он толкнул ее, и она упала на спину, прямо на землю, больно ударившись головой. На мгновение перед глазами все поплыло. А когда мир вернулся в фокус, Пат уже стоял на коленях у нее между ног. Ее ладони, сложенные вместе, он одной рукой прижимал к земле.

– Вот это мне по вкусу, – сказал он, раздвигая ей ноги.

Задрал топ, уставился на ее обнаженную грудь.

– О да…

Накрыл одну из ее грудей рукой, больно ущипнул за сосок. Потом рука скользнула вниз, под пояс ее джинсов, в трусы.

– Не надо, пожалуйста… – Талли вся извивалась, отчаянно пытаясь вырваться, но это, казалось, только сильнее его возбуждало.

Пальцы скользнули ей между ног, резко толкнулись внутрь, задвигались в ее теле.

– Ну же, детка, расслабься, тебе понравится.

Талли почувствовала, как по щекам побежали слезы.

– Не надо…

– О-о да… – Он навалился на нее, придавил к мокрой холодной траве своим весом.

Слез было так много, что она сама чувствовала на губах их соленый вкус, но Пату, похоже, было все равно. Его поцелуи переродились во что-то совсем иное – склизкое, сосущее, зубастое; но боль, которую они причиняли, вдруг показалась едва ощутимой, когда по животу ударила пряжка его расстегнутого ремня и в тело резко вонзился его член…

Она крепко зажмурилась, не чувствуя ничего, кроме этой боли, разрывавшей плоть между ног, царапавшей внутренности.

А потом все кончилось. Пат скатился с нее, улегся рядом, прижал ее к себе, поцеловал в щеку, как будто то, что произошло между ними, называлось любовью.

– Эй, да ты плачешь. – Ласковым движением он убрал волосы с ее лица. – Ты чего? Я думал, ты хочешь.

Она не знала, что ответить. Как и все девочки, она частенько представляла себе, как именно лишится девственности, но ни разу в ее грезах это не происходило вот так. Она уставилась на него, не веря своим ушам.

– Хочу? Вот этого?

Морщинка досады расчертила пополам его гладкий лоб.

– Хорош, Талли, пойдем танцевать лучше.

От этого его тона – почти робкого, будто он и вправду не мог взять в толк, с чего она так взбеленилась, – стало только хуже. Она, видно, поступила плохо, вертела перед парнем хвостом, а как дошло до дела – сдала назад. Вот что бывает с девчонками, которые такое себе позволяют.

Еще с минуту он лежал рядом, глядя на нее, затем поднялся и натянул штаны.

– Как знаешь. Короче, мне выпить надо. Пошли.

Талли отвернулась, легла на бок.

– Отвали.

Она чувствовала, что Пат еще рядом, смотрит на нее.

– Ну, блин, ты так на меня вешалась, я подумал, ты хочешь. Нельзя делать вид, что на все готова, а потом обламывать. Пора взрослеть, малолеточка. Сама виновата.

Ни слова не говоря, Талли закрыла глаза и испытала облегчение, когда он наконец ушел, оставил ее в покое. В кои-то веки она была рада остаться одна.

Лежа на голой земле, она чувствовала себя разбитой, уничтоженной, но мучительнее всего было осознавать, что она сама в это вляпалась по глупости. Примерно через час она поняла, что вечеринка на исходе – машины потихоньку разъезжались, гудя моторами, с шорохом разбрасывая гравий из-под колес.

А она все лежала, никак не могла заставить себя пошевелиться. Сама виновата – с этим не поспоришь. Тупая малолетка. Любви ей захотелось.

– Дура, – прошипела она, сумев наконец приподняться и сесть.

Медленно оделась, встала. Но, едва выпрямившись, почувствовала, как подкатывает тошнота, и ее тут же вырвало – прямо на любимые туфли. Когда рвотные позывы отступили, она наклонилась, подобрала сумку и, прижав ее к груди, тяжело заковыляла обратно к дороге.

В такой час машин совсем не было. Вот и хорошо. Хотя бы не придется никому объяснять, почему у нее в волосах застряла куча сосновых иголок, а туфли заляпаны рвотой.

По пути домой она снова и снова возвращалась мыслями к тому, что случилось, – вспоминала, как Пат улыбался ей, приглашая на вечеринку; как нежно поцеловал ее в самый первый раз; как говорил с ней – будто она что-то для него значила; а потом вспоминала того, другого Пата, его грубые лапы, настойчивый язык, цепкие пальцы, его твердый член и резкие движения, которыми он раз за разом загонял его внутрь.

И чем больше она думала об этом, тем плотнее смыкалась вокруг нее стена одиночества.

Если бы она могла довериться кому-то, все рассказать. Возможно, стало бы легче, хотя бы чуточку. Да только поговорить было не с кем.

Мало ей двинутой матери, мало того, что отца она в глаза не видела, – теперь обзавелась еще одним секретом, который придется хранить подальше от чужих глаз. Люди ведь скажут: надо было головой думать, прежде чем идти на вечеринку со старшеклассником.

Приближаясь к дому, она шла все медленнее. Ей казалась невыносимой одна мысль о том, чтобы вернуться туда, остаться один на один со своим одиночеством – в этом доме, который должен был служить ей убежищем, но никогда им не был, с этой женщиной, которая должна была любить ее, но никогда не любила.

Серая соседская лошадь подошла к изгороди и тихонько заржала.

Талли перешла дорогу и поднялась по склону холма. Остановившись у изгороди, она вырвала из земли пучок травы и поднесла к лошадиной морде.

– Держи, мой хороший.

Лошадь понюхала траву и, фыркнув, потрусила прочь.

– Она морковку любит.

Талли резко вскинула голову и увидела соседскую девчонку, сидевшую на изгороди чуть поодаль.

Несколько минут прошло в молчании, тишину нарушало лишь тихое ржание старой кобылы.

– Поздно уже, – сказала соседка.

– Ага.

– Мне нравится тут сидеть по ночам. Звезды такие яркие. Иногда, если очень долго смотреть в небо, начинает казаться, что они парят вокруг, как светлячки. Может, поэтому улицу так назвали. Ты, наверное, думаешь, что я совсем ненормальная, раз несу такую чушь.

Талли хотела ответить, но не смогла. Где-то глубоко-глубоко внутри ее била тяжелая, крупная дрожь, и все силы уходили на то, чтобы стоять спокойно.

Девчонка – Кейт, так ее вроде бы звали – грациозно соскользнула с изгороди. На ней была безразмерная футболка с «Партриджами»[19], рисунок весь потрескался и начал отслаиваться. Она подошла ближе, чавкая резиновыми сапогами по грязи.

– Выглядишь не очень. – Из-за зубной пластинки во рту звук «ш» получился свистящим, шепелявым. – И от тебя блевотиной воняет.

– Я в порядке, – ответила Талли, каменея.

– Точно? В порядке?

Талли, к собственному ужасу, разрыдалась.

Кейт на мгновение замерла, разглядывая ее сквозь свои задротские очки в толстой оправе. А затем, ни слова не говоря, крепко обняла.

Талли дернулась, почувствовав прикосновение, – оно было неожиданным, непривычным. Хотела было отстраниться, но не смогла заставить себя сдвинуться с места. Она и не помнила, когда ее в последний раз вот так обнимали, и вдруг поняла, что всем телом прижимается к этой странной девчонке и боится разжать объятия, будто Кейт – ее единственный якорь, без которого ее унесет далеко-далеко в открытое море, туда, откуда нет возврата.

– Она поправится, обязательно поправится, – сказала Кейт, когда рыдания потихоньку стихли.

Талли, нахмурившись, подалась назад. Она не сразу поняла, о чем речь.

Рак. Кейт решила, что она переживает из-за матери.

– Хочешь, поговорим об этом? – сказала Кейт и, достав свою пластинку, положила ее на поросшую мхом опору изгороди.

Талли уставилась на соседку, не моргая. В серебристом свете полной луны она вгляделась в зеленые глаза, увеличенные толстыми стеклами очков, и, увидев в них лишь безграничное сострадание, так мучительно захотела открыться, что ее едва не затошнило. Только она понятия не имела, с чего начать.

– Пойдем, – сказала Кейт и повела ее вверх по холму к крыльцу дома. Усевшись на ступеньку, она подтянула колени к груди, спрятала ноги под подолом своей заношенной футболки. – У моей тети Джорджии был рак. Отстой, конечно. Она облысела совсем. Но зато выздоровела.

Талли села с ней рядом, поставила сумку на землю. Блевотиной и правда здорово воняло. Она закурила, чтобы хоть как-то замаскировать запах.

– Я только с вечеринки, которую на речке устраивали, – вырвалось у нее.

– В смысле, с вечеринки старшеклассников? – На Кейт, судя по голосу, это произвело большое впечатление.

– Меня Пат Ричмонд пригласил.

– Из футбольной команды? Ого! Мне мама не разрешит и в одну очередь в столовке со старшеклассником встать. Она чокнутая просто.

– Никакая она не чокнутая.

– Она считает, что восемнадцатилетние парни офигеть какие опасные. Называет их «членами на ножках». Скажешь, не бред?

Талли отвернулась, обвела взглядом поле и сделала глубокий вдох. Она поверить не могла, что собирается рассказать обо всем соседской девчонке, но правда жгла изнутри. Если не вытряхнуть ее наружу – сгоришь дотла.

– Он меня изнасиловал.

Зеленые глаза Кейт впились в ее лицо, Талли это чувствовала, но продолжала сидеть неподвижно, глядя прямо перед собой. Ее стыд был настолько огромным, настолько неодолимым, что невозможно было заставить себя повернуться, увидеть его отражение в чужих глазах. Она ждала чего-то, каких-то слов – что ее обругают, назовут дурой, – но Кейт все молчала. В конце концов Талли не выдержала и искоса взглянула на нее.

– Ты в порядке? – спросила Кейт.

Эти простые слова заставили Талли заново пережить случившееся. В глазах защипало, все вокруг расплылось бесформенными пятнами.

Кейт снова обняла ее. И Талли, впервые с раннего детства, позволила себе найти утешение в чужих объятиях. Наконец отстранившись, она попыталась улыбнуться.

– Я тебя чуть в слезах не утопила.

– Надо кому-нибудь рассказать.

– Нет, ни за что. Все только скажут, что я сама виновата. Это секрет, ладно?

– Ладно, – нахмурившись, неохотно согласилась Кейт.

Талли вытерла глаза и, вспомнив про свою сигарету, сделала очередную затяжку.

– С чего ты ко мне так добра?

– Показалось, что тебе одиноко. А я знаю, каково это, уж поверь.

– Знаешь? Но у тебя же есть семья.

– Им приходится меня любить. – Кейт вздохнула. – А ребята в школе от меня шарахаются, как будто я заразная. Раньше у меня были подруги, но… Хотя ты вообще, наверное, не понимаешь, о чем я. Тебя-то в школе любят.

– Хочешь сказать, вьются вокруг и делают вид, будто меня знают.

– Я бы и на такое согласилась.

Повисла тишина. Затянувшись в последний раз, Талли потушила сигарету. Они с Кейт ужасно разные – будто бы составлены из одних контрастов, совсем как залитое лунным светом поле перед домом, – и все же с ней так просто. Талли едва не заулыбалась – и это сегодня-то, в худший день ее жизни. Такое что-нибудь да значит.

Они просидели на крыльце почти час, то говорили, то просто слушали тишину. Ничего важного не обсуждали – никаких больше секретов, обычная болтовня.

В конце концов, когда Кейт зевнула, Талли поднялась на ноги:

– Пора мне валить.

Они вместе дошли до конца подъездной дорожки. Кейт остановилась у почтового ящика.

– Ну пока.

– Пока.

Талли на мгновение замешкалась, чувствуя себя ужасно неловко. Ей хотелось обнять Кейт на прощанье, может, даже прижать к себе покрепче и объяснить, что без нее эта ночь была бы куда ужаснее, – но она так и не решилась. Проявлять уязвимость опасно, уж этому мать ее научила, а унижения ей на сегодня хватило, больше не вынести. Развернувшись, она пошла к дому. И, едва оказавшись внутри, отправилась прямиком в душ. Пока плети горячей воды хлестали ее по плечам, она думала обо всем, что случилось, – обо всем, чему она позволила случиться, просто потому что хотела сыграть крутую девчонку, – и плакала. А потом выключила воду, выключила слезы, тут же застрявшие тугим комом в горле, и, собрав все воспоминания об этом вечере, затолкала их в дальний угол подсознания – туда же, где хранила детские воспоминания о матери, раз за разом бросавшей ее. И дорогу к ним постаралась поскорее забыть.

Глава пятая

После того как Талли ушла, Кейт еще долго лежала без сна. Затем сбросила одеяло и вылезла из постели.

На первом этаже она нашла все, что требовалось: небольшую статуэтку Девы Марии, церковную свечу в красном стеклянном подсвечнике, коробок спичек и старинные бабушкины четки. Притащив все это обратно в спальню, она устроила небольшой алтарь у себя на комоде и зажгла свечу.

– Господи, – попросила она, склонив голову, сложив ладони в молитве, – пожалуйста, позаботься о Талли Харт и помоги ей справиться с этим несчастьем. И еще, пожалуйста, пусть ее мама выздоровеет. Я знаю, Ты сможешь им помочь. Аминь.

Затем она несколько раз повторила молитву к Деве Марии и отправилась обратно в постель.

Всю ночь ей снилась Талли, их разговор, и она ворочалась с боку на бок, гадая, что ждет ее утром. Стоит ли подойти к Талли в школе или издалека улыбнуться ей? Или, может, надо притвориться, что ничего не было? У популярности есть свои правила, тайные законы, которые пишут невидимыми чернилами, чтобы никто, кроме девчонок вроде Талли, не мог прочитать. Меньше всего Кейт хотелось облажаться и выставить себя на посмешище. Она слышала, что иногда популярные ребята тайком общаются с задротами – например, если родители дружат, – здороваются с тобой, улыбаются и все такое, но только когда вы не в школе. Может, у них с Талли как-то так все и будет.

В конце концов она бросила бесплодные попытки уснуть и встала. Надела халат, спустилась на первый этаж. Отец, сидевший в гостиной с газетой, поднял на нее взгляд и улыбнулся:

– С добрым утром, Кейти Скарлетт! Иди обними своего старика.

Кейт забралась к нему на колени, прижалась щекой к грубой шерсти его рубашки.

Отец заправил ей за ухо прядь волос. Он выглядел усталым – работал очень много, брал двойные смены на заводе «Боинга», чтобы накопить на ежегодную семейную вылазку на природу.

– Как в школе дела?

Он это вечно спрашивал. Однажды, давным-давно, Кейт честно ответила: «Не очень, пап», ожидая, что отец поддержит, даст совет ну или хоть как-то отреагирует, но он промолчал. Услышал то, что хотел услышать, а не то, что она сказала. Мама говорила, это из-за того, что он так вкалывает на заводе.

Кейт могла бы и обидеться на его рассеянность, но почему-то лишь сильнее его полюбила. Отец никогда на нее не орал, не просил быть повнимательнее, не напоминал, что она сама кузнец своего счастья. Это мама вечно поучает, а отец просто любит ее, несмотря ни на что.

– Отлично, – ответила она и широко улыбнулась, чтобы вышло поубедительнее.

– Еще бы, – отец поцеловал ее в висок, – ты же у нас первая красавица в городе, скажешь нет? Не зря тебя мама в честь такой известной героини назвала.

– Да уж, у меня со Скарлетт О’Хара невероятно много общего.

– Посмотрим, – усмехнулся отец. – Тебе, юная леди, еще жить и жить.

Кейт посмотрела ему в глаза:

– Думаешь, я буду красивая, когда вырасту?

– Кейти, – ответил он, – ты уже красавица каких поискать.

Она сберегла эти слова, припрятала в кармашке – как те круглые полированные камушки, которые носят с собой и гладят, чтобы успокоиться, – и, пока собиралась в школу, то и дело прикасалась к ним, перекатывала на ладони.

К тому моменту, как она собралась, дом опустел. «Школьный автобус Маларки» уже уехал.

Она так нервничала, что пришла на остановку намного раньше обычного. Каждая минута тянулась целую вечность, а Талли все не было, она не появилась, даже когда автобус тряско выкатился на дорогу и затормозил у остановки.

Уронив подбородок на грудь, Кейт поднялась по ступенькам, плюхнулась на сиденье в первом ряду.

Все утро в школе она искала Талли глазами, но так и не увидела. Во время обеда, проскочив с подносом мимо группы популярных ребят, которые потехи ради то и дело пролезали к раздаче без очереди, она уселась за один из длинных столов в дальнем углу. В противоположном конце столовой школьники смеялись, пихали друг друга, болтали, но здесь, в резервации для изгоев, стояла удручающая тишина. Кейт, как и остальные обитатели резервации, сидела, упершись взглядом в поднос.

Этому навыку, необходимому для выживания, все изгои обучались довольно быстро: школа – зона боевых действий похлеще вьетнамских джунглей, лучше сидеть тихо и не высовываться. Кейт с таким тщанием разглядывала свой обед, что, услышав над головой «привет», вздрогнула и едва не свалилась со стула.

Талли.

День выдался прохладный, но она все равно была в коротенькой юбке, высоких белых сапогах, черных колготках и топе без бретелей. На шее висело несколько ожерелий с «пацификами». Волосы на свету отливали медью. У бедра болталась огромная сумка из макраме.

– Ты никому не рассказывала про вчера?

– Нет. Конечно нет.

– Значит, подруги?

Кейт сама не поняла, чему удивилась сильнее – этому вопросу или уязвимости во взгляде Талли.

– Подруги.

– Отлично. – Талли достала из сумки пачку кексов в ярких обертках и уселась напротив. – Так вот, насчет макияжа. Тебе явно требуется помощь, и я это не из вредности говорю. Правда. Просто я в моде разбираюсь. У меня талант. Можно молока твоего отопью? Класс. А банан ты собираешься есть? В общем, могу к тебе зайти после школы…

Кейт стояла у входа в аптеку и оглядывалась по сторонам – не идет ли кто-нибудь из маминых знакомых.

– Ты уверена?

– Абсолютно уверена.

Ответ не очень-то успокаивал. Официально они дружили всего один день, но Кейт уже успела усвоить: у Талли полно грандиозных замыслов.

И ее замысел на сегодня – сделать из Кейт красотку.

– Ты что, не доверяешь мне?

Вот и он, заветный вопрос. Едва Талли произнесла его, Кейт поняла, что проиграла: крыть такое нечем. Не может же она сомневаться в своей новой подруге.

– Доверяю, конечно. Просто мне не разрешают краситься.

– Слушай, я профессионал. Так накрашу, что твоя мама даже не заметит. Ну пойдем.

Талли уверенно зашагала между полок, выбирая тени и румяна, которые пойдут Кейт, а на кассе – внезапно – сама за все заплатила. И на робкие возражения ответила:

– Ну мы подруги или нет?

Выходя из аптеки, она пихнула Кейт плечом.

Кейт, рассмеявшись, пихнула ее в ответ. Вместе они дошли пешком до своей улицы: сперва по городу, затем вдоль реки. И все это время болтали не переставая – о шмотках, о музыке, о школе. Наконец они свернули с дороги к дому Талли.

– Если б бабушка увидела, в каком тут все состоянии, она бы взбесилась, – сказала Талли, сконфуженно оглядывая рододендроны размером с дирижабль, целиком заслонявшие стену. – Дом вообще-то ей принадлежит.

– Она к тебе приезжает?

– Не-а. Проще подождать.

– Чего?

– Когда мать снова про меня забудет.

Она обошла трио мусорных баков, перешагнула через гору неубранных газет и открыла дверь. Внутри стоял густой дым.

Мама Талли лежала на диване в гостиной, прикрыв глаза.

– З-здравствуйте, миссис Харт, – сказала Кейт. – Я ваша соседка, Кейт.

Миссис Харт попыталась приподняться, но, похоже, была слишком слаба.

– Привет, наша соседка.

Талли схватила Кейт за руку и потащила прочь из гостиной, а едва они оказались в ее комнате, с грохотом захлопнула дверь. Тут же зарывшись в стопку пластинок, она откопала альбом «Прощай, дорога из желтого кирпича» и поставила в проигрыватель. Когда зазвучала музыка, она швырнула Кейт выпуск «Тайгер Бит» и подтащила к зеркалу стул.

– Ну что, готова?

Волнение, едва поутихшее, снова охватило Кейт. Ей за это точно попадет, но разве можно завести друзей и стать популярной, ни разу не рискнув?

– Готова.

– Отлично. Садись. Начнем с волос. Чуть осветлим некоторые пряди. Морин МакКормик[20], между прочим, так и делает.

– А ты откуда знаешь?

– Прочитала в «Тин»[21] в том месяце.

– Ну ее-то волосами, наверное, профессионалы занимаются.

Кейт открыла «Тайгер Бит» и попыталась сосредоточиться на статье («Идеальная девушка для Джека Уайлда[22] – что, если это ты?»).

– Эй, возьми свои слова обратно. Я инструкцию два раза прочитала!

– Какова вероятность, что я останусь лысой?

– Нулевая. Почти. А теперь помолчи, мне надо еще разок в инструкцию заглянуть.

Талли разделила волосы Кейт на пряди и принялась распылять на них осветляющий спрей. Прошел почти час, прежде чем она наконец осталась довольна результатом.

– Будешь у меня вылитая Марша Брейди.

– А каково это, быть популярной? – Кейт вовсе не собиралась спрашивать, но слова как-то сами собой сорвались с языка.

– Скоро узнаешь. Только про меня потом не забывай.

Кейт прыснула:

– Очень смешно. Ой, эта штука жжется.

– Да? Не к добру это. И волосы что-то выпадать начали.

Кейт удалось сдержаться и не состроить гримасу. Если ради того, чтобы дружить с Талли, придется немного походить лысой, она и на это готова.

Талли включила фен и направила струю раскаленного воздуха на волосы Кейт.

– У меня месячные начались, – проорала она. – Так что по крайней мере я не залетела от этого мудилы.

Храбрится – Кейт поняла это по голосу, увидела по глазам.

– Я за тебя молилась.

– Правда? – спросила Талли. – Ого. Спасибо.

Кейт не придумала, что на это ответить. Для нее молиться было все равно что чистить зубы перед сном – так уж заведено.

Талли выключила фен и улыбнулась, но тут же лицо ее приняло озабоченное выражение. Наверное, из-за того, что пахнуло паленым волосом.

– Так. Иди в душ, смой это все.

Кейт послушно отправилась в ванную. Несколько минут спустя она вылезла из-под душа, вытерлась, снова натянула одежду.

Талли схватила ее за руку и повела обратно к зеркалу.

– Как волосы, выпадают?

– Ну, некоторые да, – признала Кейт.

– Если облысеешь, я тоже налысо побреюсь. Слово даю.

Талли снова включила фен и взялась за расческу.

Кейт даже смотреть было страшно. Она сидела с закрытыми глазами, и голос Талли постепенно сливался с жужжанием фена.

– Открывай глаза.

Кейт медленно подняла голову. С такого расстояния она все прекрасно видела и без очков, но по своей близорукой привычке наклонилась ближе, чтобы как следует рассмотреть девушку в зеркале. В ее светлых волосах, безукоризненно прямых, разделенных идеально ровным пробором, сияли пряди, обесцвеченные почти до белизны. В кои-то веки волосы выглядели шелковистыми и мягкими, а не просто тонкими и прилизанными. Травянисто-зеленые глаза из-за осветленных прядей казались ярче, нежно-розовые губы притягивали взгляд. Она смотрелась почти что красавицей.

– Ого, – только и смогла выдавить она, чувствуя, как в горле встают комом слезы благодарности.

– Это ты еще не видела себя с накрашенными ресницами и румянами, – сказала Талли. – А прыщи на лбу консилером замажем.

– Я твоя подруга навеки, – прошептала Кейт почти неслышно, но, заметив, как Талли улыбнулась, поняла, что ее все же услышали.

– Круто. Теперь давай тебя красить. Бритву мою не видела?

– Это еще зачем?

– Как зачем? Для бровей, конечно. А, вот она. Ну, закрывай глаза.

Кейт повиновалась не раздумывая.

– Окей.

Кейт зашла в дом, даже не пытаясь прятать лицо – столько в ней было уверенности. Впервые в жизни она чувствовала себя красивой.

Отец сидел в своем мягком кресле в гостиной. Услышав ее шаги, он поднял голову.

– Господь всемогущий. – Он грохнул стаканом о деревянный столик с гнутыми резными ножками. – Марджи!

Мама вышла из кухни, вытирая руки о фартук. На ней была обычная будничная одежда: полосатая синтетическая блузка, оливковая с рыжим, брюки клеш из коричневого вельвета, а поверх всего этого мятый фартук с надписью «Место женщины на кухне… и в сенате». Взглянув на Кейт, она замерла. Медленно развязала фартук и бросила его на стол.

В повисшую внезапно тишину тут же ворвались, спотыкаясь друг о друга, Шон и собака.

– А Кейти на скунса похожа! – заявил Шон. – Фу-у!

– Скоро ужин, иди мой руки, – резко сказала мама и добавила, когда он не двинулся с места: – Сейчас же.

Шон, ворча, поплелся наверх.

– Марджи, ты ей разрешала сотворить с волосами такое непотребство? – спросил папа.

– Я разберусь, Бад. – Мама, нахмурившись, подошла к дочери: – Это девочка из дома напротив сделала?

Кейт кивнула, отчаянно стараясь не забыть, какой красавицей себя чувствовала еще секунду назад.

– Тебе нравится?

– Да.

– Ну тогда и мне нравится. Помню, тетя Джорджия меня как-то покрасила в рыжий. Бабушка от ярости аж побагровела. – Она улыбнулась. – Но надо было спросить, Кейтлин. Ты же у меня ребенок еще, хоть вы, девочки, и думаете, что взрослые. Так, а с бровями что?

– Талли их побрила. Это чтобы форму придать.

Мама попыталась сдержать улыбку.

– Понятно. Вообще-то их обычно выщипывают. Надо было тебе показать, но я все думала, что рано. – Она оглянулась в поисках сигарет. Нашла пачку на столике, достала одну и закурила. – После ужина научу. Думаю, не выйдет беды, если ты будешь в школу красить ресницы, и блеск для губ тоже можно. Я покажу, как краситься, чтобы выглядело естественно.

Кейт крепко ее обняла:

– Люблю тебя.

– А я тебя. А теперь займись тестом для кекса. И, Кейти, я рада, что вы подружились, но смотри у меня, больше правила не нарушать, ладно? Так и в неприятности влипнуть недолго.

Кейт тут же вспомнила о Талли и той вечеринке.

– Хорошо, мам.

Всего за неделю Кейт вдруг сделалась популярной. Одноклассники восхищались ее новой прической, больше не отворачивались от нее в коридорах. Она дружила с Талли Харт, а значит, считалась крутой по умолчанию.

Даже родители заметили разницу. За ужином Кейт вела себя совсем иначе, болтала без умолку. Истории сыпались из нее одна за другой. Кто с кем встречается, кто кого обыграл в тетербол[23], кого оставили после уроков за футболку «Занимайтесь любовью, а не войной», где стрижется Талли (в Сиэтле, у какого-то чувака по имени Джин Уорез[24], круто, да?) и что за фильм будут показывать в автокинотеатре в выходные. Даже после ужина, когда они с мамой мыли посуду, Кейт продолжала рассказывать про Талли.

– Я так хочу, чтобы вы познакомились. Она офигенно крутая. Ее все обожают, даже торчки.

– Торчки?

– Ну, обдолбыши? Укурки?

– А. – Мама взяла у нее стеклянную форму для запекания и принялась тереть ее полотенцем. – Я… поспрашивала насчет этой девочки, Кейти. Она несколько раз пыталась купить сигареты у Альмы в аптеке.

– Ну так это для ее мамы, наверное.

Мама поставила сухую форму на бежевую крапчатую столешницу.

– Просто сделай мне одолжение, Кейти. Хоть вы с Талли и дружите, не забывай, что у тебя своя голова на плечах. Не хочу, чтобы она тебя втянула в неприятности.

Кейт швырнула самодельную, связанную крючком посудную тряпку в мыльную воду.

– Я с тебя просто офигеваю. А кто мне морали читал, мол, «иногда приходится рискнуть»? Сначала годами нудишь, что надо заводить друзей, а стоит мне с кем-то подружиться, в шлюхи ее записываешь?

– Я вроде бы никого не записывала в…

Кейт бросилась прочь из кухни. Топая по лестнице, она ждала, что мама окликнет ее, потребует вернуться, скажет, что она наказана – никаких больше гулянок, но за ее эффектным выходом со сцены последовала лишь тишина.

Она закрылась в своей комнате, для пущего драматизма хлопнув дверью. Села на кровать и стала ждать. В этот раз она в кои-то веки проявит твердость, пусть мама первая идет извиняться.

Но мама все не приходила, и часам к десяти Кейт начала чувствовать себя довольно гадко. А вдруг мама обиделась? Она вскочила, принялась мерить комнатку шагами.

Тут в дверь постучали.

Кейт бросилась обратно к кровати и постаралась состроить скучающую мину.

– Да?

Дверь медленно открылась. Показалась мама, одетая в длинный, до пола, красный велюровый халат, который в прошлом году получила на Рождество.

– Не против, если я зайду?

– Как будто я могу тебе запретить.

– Можешь, – тихо отозвалась мама. – Так ты не против?

Кейт пожала плечами, но подвинулась на кровати, освобождая для нее место.

– Ты знаешь, Кейти, иногда в жизни…

Кейт не смогла сдержать стона. Серьезно? Очередная нотация про тяготы жизни?

К ее удивлению, мама вдруг рассмеялась.

– Ладно, ладно, обойдемся без речей. Наверное, ты для этого уже слишком большая. – Она подошла к алтарю на комоде. – В последний раз я у тебя такой видела, когда тете Джорджии делали химиотерапию. А сейчас за кого нужно молиться?

– У мамы Талли рак, а еще ее изн… – Она прикусила язык, в ужасе от того, что чуть не выболтала чужую тайну. Она привыкла рассказывать маме все на свете, но теперь у нее есть лучшая подруга, так что придется быть поосторожнее.

Мама села рядом с ней на кровать, как делала после каждой ссоры.

– Рак? Тяжелое испытание для девочки твоего возраста.

– Ее вроде не напрягает.

– Правда?

– Да ее вообще ничего не напрягает. – В голосе Кейт послышалась гордость.

– В каком смысле?

– Ты не поймешь.

– Что, старая слишком?

– Я этого не говорила.

Мама легонько коснулась ее лба, убирая волосы, – такое знакомое прикосновение, естественное, как дыхание. Кейт от этого каждый раз будто возвращалась в детство.

– Прости, если тебе показалось, что я осуждаю твою подругу.

– Да уж, есть за что просить прощения.

– «А ты, мама, прости, что нагрубила», угу?

Кейт не смогла сдержать улыбки.

– Угу.

– Вот что, давай-ка пригласишь Талли к нам на ужин в пятницу?

– Она тебе понравится, точно говорю.

– Не сомневаюсь, что понравится. – Мама поцеловала ее в лоб. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, мам.

Еще долго после того, как мама ушла и в доме все стихло, Кейт ворочалась с боку на бок, слишком взбудораженная, чтобы заснуть. Ей не терпелось пригласить Талли. А после ужина можно будет посмотреть «Я мечтаю о Джинни»[25], или поиграть в «Операцию», или потренироваться наносить макияж. Может, Талли даже захочет переночевать? Они бы…

Тюк.

…всю ночь проболтали о мальчиках, о поцелуях, о…

Тюк.

Кейт села на кровати. Это не птица ходит по крыше и не мышка шуршит в стене.

Тюк.

Это мелкий камушек бьется в стекло!

Скинув одеяло, Кейт бросилась к окну и распахнула его.

Талли стояла на заднем дворе их дома, придерживая рукой велосипед.

– Спускайся, – сказала она слишком громко и помахала в воздухе рукой – мол, поторапливайся.

– В смысле, тайком сбежать, что ли?

– Ну, э-э, да.

Кейт в жизни ничего такого не делала, но теперь уже поздно было включать задрота. Крутые ребята нарушают правила и по ночам тайком сбегают из дома. Это любой дурак знает. А еще любой дурак знает, что именно так влипают в неприятности. Вот об этом-то ее мама и предупреждала.

Не забывай, что у тебя своя голова на плечах.

Кейт было плевать. Важнее всего Талли.

– Иду.

Она закрыла окно, огляделась в поисках одежды. К счастью, комбинезон нашелся тут же в углу, аккуратно сложенный, накрытый сверху черной толстовкой. Стянув с себя пижаму со Скуби-Ду, она быстро оделась, затем на цыпочках вышла в коридор. Когда Кейт крадучись пробиралась мимо двери в спальню родителей, сердце так бешено стучало, что даже закружилась голова. Лестница на каждый ее шаг отвечала угрожающим скрипом, но все же ей удалось спуститься незамеченной.

Возле задней двери она ненадолго замерла, успела подумать: «Мне за это влетит» – и тут же повернула ручку.

Снаружи ждала Талли. А рядом с ней – самый клевый велик, какой Кейт когда-либо видела. Седло у него было крохотное и узкое, от руля, изгибавшегося вниз, тянулась куча каких-то кабелей и тросов.

– Ого, – выдохнула Кейт. Ей на такой велик не накопить – хоть все лето ягоды собирай.

– У него десять скоростей, – сообщила Талли. – Бабушка подарила в том году на Рождество. Хочешь прокатиться?

– Нетушки.

Кейт тихонько закрыла за собой дверь. Затем выкатила из-под навеса свой старый розовый велосипед с самым обычным рулем, огромным седлом в цветочек и белой корзиной спереди. В нем не было ни капли крутости, на таких великах маленькие девочки катаются.

Но Талли будто и не заметила. Они вскочили на велосипеды и покатили прочь от дома по мокрой, кочковатой подъездной дорожке. Выехав на улицу, повернули налево. У Саммер-Хилла Талли сказала:

– Смотри. Повторяй за мной.

На бешеной скорости они рванули вниз по склону холма. Волосы Кейт развевались за спиной, глаза слезились. По обе стороны от них темные кроны деревьев перешептывались на ветру. В бархатно-черном небе мерцали звезды.

Талли отклонилась назад и раскинула руки в стороны. Смеясь, взглянула на Кейт:

– Попробуй.

– Не могу. Слишком быстро.

– В этом вся суть.

– Опасно же.

– Да ладно тебе, Кейти. Отпусти руль. Бог трусливых не любит, – сказала Талли и затем тихонько добавила: – Доверься мне.

Теперь у Кейт не было выбора. Дружить – значит доверять друг другу. А Талли со слабачкой водиться не станет.

– Ну, давай, – сказала она себе, стараясь, чтобы голос звучал решительно.

А потом сделала глубокий вдох, пробормотала короткую молитву и отпустила руль.

Она летела вниз по склону, плыла сквозь ночное небо. Воздух пах конюшней, лошадьми, влажным сеном. Где-то совсем рядом раздавался смех Талли, и Кейт хотела было улыбнуться, но вдруг что-то пошло не так. Ее переднее колесо наехало на камень, велосипед сперва взбрыкнул, точно рассерженный бык, затем завалился набок, зацепив велик Талли.

Кейт закричала, потянулась к рулю, но было поздно. Она летела – теперь уже по-настоящему. Дорога бросилась ей наперерез, крепко ударила при встрече, и, проехавшись по асфальту, Кейт обрушилась в грязную придорожную канаву.

Кубарем прокатившись по тому же маршруту, в нее врезалась Талли. Велосипеды с грохотом повалились на землю.

Оглушенная, Кейт уставилась в ночное небо. Все тело пульсировало болью. Лодыжка, похоже, сломана. Распухла, дотронуться страшно. Кожу в нескольких местах содрало до мяса.

– Вот это круто! – Талли восхищенно расхохоталась.

– Ты совсем уже? Мы чуть не убились.

– А я о чем?

Кейт попыталась приподняться, поморщилась от боли.

– Надо вылезать из этой канавы. А то еще машина проедет, и…

– Ну ты скажи, разве не круто? Надо будет в школе всем рассказать.

Рассказать в школе. Из этого выйдет целая история, и Кейт в ней достанется одна из главных ролей. Все будут слушать разинув рты – ого, ничего себе, – будут говорить: «Вы ночью сбежали из дома? С Саммер-Хилла без рук? Да ну, хорош сочинять…»

И тут Кейт тоже рассмеялась.

Держась друг за друга, они поднялись на ноги, подобрали велосипеды. К тому моменту, как они перешли на другую сторону дороги, Кейт уже едва замечала, что ушиблась и поранилась. Она вдруг почувствовала себя совсем другим человеком – более смелым, безбашенным, готовым на все. Подумаешь, влетит – кого это волнует? Подумаешь, лодыжку вывихнула, подумаешь, коленку разбила – зато какое приключение! Она последние два года только и делала, что соблюдала правила и сидела дома по вечерам в выходные. С нее хватит.

Они бросили велосипеды на обочине и похромали к реке. Выбеленный лунным светом пейзаж казался прекрасным – серебряные волны, острые, зубастые камни на берегу.

Талли уселась на ствол поваленного дерева, полусгнивший, заросший мхом, окруженный мохнатым ковром густой травы.

Кейт села рядом, так близко, что их колени почти соприкасались. Они разом подняли головы к усыпанному звездами небу. Плеск речной воды, звонко устремлявшейся им навстречу, звучал задорно, точно девичий смех. Мир вокруг замер, затих, и даже ветер будто бы затаил свое прохладное дыхание и оставил их совсем одних в этом волшебном месте, прежде казавшемся таким непримечательным – мало ли у реки излучин, которые затапливает по осени.

– Интересно, кто придумал название нашей улицы, – сказала Талли. – Ни одного светлячка тут не видела.

Кейт пожала плечами.

– У старого моста есть улица Миссури. Может, кто-то из первопоселенцев заскучал по родным краям.

– А может, дело в волшебстве. Волшебная улица. – Талли повернулась к ней: – И тогда получается, это судьба: мы должны были подружиться.

Ее слова звучали так непреклонно, что Кейт пробрал озноб.

– Пока ты к нам не переехала, я думала, что это просто дорога, которая никуда не ведет.

– Теперь это наша дорога.

– Когда вырастем, можем поехать куда угодно, куда захотим.

– Мне без разницы, где быть.

Кейт почудилась в голосе подруги какая-то затаенная печаль, которой она не могла разгадать. Когда она повернулась, Талли глядела в небо.

– О маме думаешь? – осторожно спросила Кейт.

– О ней я стараюсь не думать.

Повисла долгая пауза, потом Талли сунула руку в карман, достала пачку «Вирджинии слимз» и закурила.

Кейт очень старательно делала вид, что ничуть не возражает.

– Хочешь затянуться?

Выбора не было, и Кейт это прекрасно понимала.

– Э-э. Давай.

– Если бы у меня была нормальная мать… ну, в смысле, если бы она не болела, я хоть могла бы ей рассказать, что со мной случилось на той вечеринке.

Кейт, едва вдохнув дым, судорожно закашлялась.

– Часто об этом вспоминаешь?

Талли откинулась назад, прислонилась спиной к бревну и забрала у нее сигарету. После паузы она сказала:

– Кошмары снятся.

Кейт ужасно хотелось сказать что-нибудь дельное, да только она не знала что.

– А твой папа? С ним нельзя поговорить?

Талли отвела взгляд.

– Я не уверена, что она вообще в курсе, кто мой отец. – Ее голос звучал едва слышно. – А может, он узнал про меня и сбежал.

– Это как-то сурово.

– Жизнь вообще суровая. Но зачем мне они, когда у меня есть ты, Кейти? Ты мне помогла это пережить.

Кейт улыбнулась. Воздух между ними мешался с вонючим сигаретным дымом, от которого слезились глаза, но ей было плевать. Ее лучшая подруга здесь, с ней рядом, – вот что самое главное.

– Для этого друзья и нужны.

Следующим вечером, дочитывая последнюю главу «Изгоев»[26], Талли услышала, как мать орет на весь дом:

– Талли! Открой, блин, дверь!

Она грохнула книгой о стол и, спустившись в гостиную, обнаружила мать распростертой на диване перед теликом: в руках бонг, на экране – «Счастливые дни»[27].

– От тебя до двери два шага.

Мать пожала плечами:

– И что?

– Ну хоть бонг свой спрячь.

Дымка театрально вздохнула и, свесившись с дивана, сунула бонг под стоявший рядом столик. Только слепой не заметит. Но на большее она, по-видимому, была не способна.

Талли пригладила рукой волосы и открыла дверь.

На пороге, держа перед собой запеканку, укутанную фольгой, стояла невысокая, темноволосая женщина. Карие глаза ее были подчеркнуты ярко-синими тенями, на круглых щеках лежали, пожалуй, слишком плотным слоем румяна розового оттенка, призванные создавать иллюзию высоких скул.

– Ты, наверное, Талли. – Голос у нее оказался неожиданно высокий. Девичий, энергичный, очень идущий к ее глазам, в которых блестели задорные искорки. – Я мама Кейт. Прости, что явилась без звонка, у вас занято было.

Талли вспомнила про телефон у материной постели, про вечно снятую трубку.

– А-а.

– Я вам с мамой принесла запеканку с тунцом на ужин. Ей, наверное, сейчас не до готовки. У моей сестры пару лет назад был рак, так что я знаю, о чем говорю.

Она улыбнулась, но через несколько мгновений тишины ее улыбка померкла.

– Ты меня не пригласишь зайти?

Талли оцепенела. Добром это не кончится.

– Э-э, да, конечно.

– Спасибо.

Миссис Маларки протиснулась мимо нее и вошла в дом.

Дымка все так же лежала, распластавшись, на диване, с горкой марихуаны прямо на животе. Она ошалело улыбнулась, попыталась подняться, но не сумела. Рухнув обратно на диван, она несколько раз тихонько выругалась и тут же захихикала. В доме нещадно воняло травой.

Миссис Маларки замерла на месте. В замешательстве наморщила лоб.

– Я Марджи, ваша соседка, – сказала она.

– А я Дымка, – сообщила мать Талли, снова пытаясь подняться. – Очень приятно. Просто офигеть как.

– И мне.

Ровно одно чудовищное, неловкое мгновение они молча разглядывали друг друга. Талли была уверена, что острый взгляд миссис Маларки уже приметил все: и бонг под журнальным столиком, и прозрачный пакет с травой рядом на полу, и пустой, опрокинутый винный бокал, и коробки из-под пиццы на столе.

– Хотела вам сказать, что я почти каждый день дома, так что буду рада помочь, отвезти вас к врачу, в магазин сходить – что попросите. Я хорошо себе представляю, как на людей действует химиотерапия.

Дымка недоуменно нахмурилась:

– А у кого рак-то?

Когда миссис Маларки повернулась к Талли, той захотелось забиться в какой-нибудь уголок, свернуться калачиком и умереть.

– Талли, покажи нашей офигенной соседке с запеканками, где у нас кухня.

Талли почти бегом рванула на кухню. Стол в этом розовом аду был завален упаковками от фастфуда, в раковине громоздилась немытая посуда, кругом стояли набитые окурками пепельницы – и мать ее лучшей подруги все это увидит, все эти жалкие свидетельства ее жалкой жизни.

Миссис Маларки прошагала мимо, нагнулась к духовке, поставила форму с запеканкой на решетку и, толкнув дверцу бедром, повернулась к Талли.

– Кейти у меня хорошая девочка, – сказала она наконец.

Ну вот, приехали.

– Да, мэм.

– Молилась за твою маму, чтобы она поправилась. Даже алтарь у себя в комнате соорудила.

Талли пристыженно молчала, уставившись в пол. Как объяснить, зачем она соврала? Да разве можно такое объяснить нормальной матери вроде миссис Маларки, которая любит своих детей? К стыду, сжигавшему Талли изнутри, присоединилась зависть. Может, если бы у нее самой была нормальная мать, она не соврала бы вот так запросто – ей вообще не пришлось бы врать. А теперь из-за этой лжи она потеряет единственного человека, который ей дорог, – Кейти.

– Ты считаешь, это нормально – обманывать друзей?

– Нет, мэм.

Талли так сосредоточенно разглядывала пол, что вздрогнула, когда чужая рука мягко прикоснулась к ее подбородку, заставила поднять голову.

– Ты будешь хорошей подругой для Кейти? Или такой, от которой жди беды?

– Я ей ни за что на свете не причиню зла.

Талли столько всего хотела еще сказать, готова была упасть на колени и поклясться, что впредь будет хорошим человеком, но слезы стояли так близко, что она не смела даже шевельнуться. И вдруг, взглянув в темные глаза миссис Маларки, она увидела в них то, чего совсем не ожидала, – понимание.

В гостиной Дымка, спотыкаясь, подошла к телевизору и переключила канал. Из кухни Талли хорошо видела экран, освещавший груды мусора в захламленной комнате: Джин Энерсен[28] рассказывала о главных новостях дня.

– Ты ведь сама всем занимаешься? – спросила миссис Маларки почти шепотом, точно боялась, что Дымка подслушивает. – Платишь по счетам, ходишь за продуктами, убираешься. Кто вам дает деньги?

Талли с трудом проглотила вставший в горле комок. Прежде никто не угадывал так точно всю правду о ее жизни.

– Бабушка раз в неделю присылает чек.

– У меня отец страшно пил, и все в городе знали. – Голос миссис Маларки звучал ласково, и так же ласково смотрели ее глаза. – И вел он себя жутко. Вечерами по пятницам и субботам моей сестре Джорджии приходилось выволакивать его из бара и тащить домой. А он всю дорогу отвешивал ей оплеухи одну за другой и ругал последними словами. Она все сносила – подставлялась, как эти клоуны на родео, что вечно норовят влезть между быком и ковбоем. Я только в старших классах поняла, почему она так пила, зачем водилась с непутевой компанией.

– Не хотела, чтобы ее жалели.

Миссис Маларки кивнула:

– Терпеть этого не могла. Но какая разница, что думают другие? По своему опыту тебе скажу – никакой. То, как твоя мама живет, что она за человек, не определяет, что за человек ты. Ты можешь решать сама за себя. И стыдиться тут нечего. Ты, главное, разрешай себе мечтать, Талли. – Она взглянула в гостиную через распахнутую дверь. – Вот как Джин Энерсен из новостей. Женщина, которая добилась такого успеха в жизни, уж точно знает, как получить все, чего хочешь.

– Но как понять, чего я хочу?

– Ты просто живи с открытым сердцем и поступай как надо. После школы отправляйся в колледж. И доверяй своим друзьям.

– Кейт я доверяю.

– Значит, расскажешь ей правду?

– А можно я просто вам пообещаю…

– Кто-то из нас двоих ей расскажет, Талли. Надеюсь, что все-таки ты.

Талли сделала глубокий вдох, медленно выдохнула. Как можно рассказать Кейт правду? Все ее инстинкты восставали против этого шага, но выбора не было – она хотела, чтобы миссис Маларки ей гордилась.

– Ладно.

– Отлично. Тогда увидимся завтра за ужином. Приходи в пять. Это твой шанс начать с чистого листа.

Тем вечером Талли переодевалась раза четыре, пытаясь подобрать идеально подходящий к случаю наряд. Когда она наконец собралась, время уже настолько поджимало, что пришлось бежать бегом – через дорогу и вверх по пригорку.

Дверь открыла мама Кейт. На ней были фиолетовые брюки клеш из габардина и полосатый свитер с треугольным вырезом и широченными рукавами. Улыбнувшись, она сказала:

– Предупреждаю, у нас тут гвалт и сумбур.

– Обожаю гвалт и сумбур, – ответила Талли.

– Значит, впишешься без труда.

Обняв Талли за плечи, она отвела ее в гостиную, где на зеленом мохнатом ковролине среди бежевых стен стояли вишнево-красный диван и уютное черное кресло. Иисусу в золоченой рамке, висевшему на стене, составлял компанию лишь Элвис, а вот на телевизоре громоздились десятки семейных снимков. Талли тут же вспомнился телевизор в собственном доме, заставленный пепельницами, заваленный пачками сигарет – и без единой фотографии.

– Бад, – обратилась миссис Маларки к крупному темноволосому мужчине, сидевшему в кресле. – Это Талли Харт, наша соседка.

Мистер Маларки поставил свой стакан на столик и улыбнулся ей.

– Так-так, значит, это о тебе мы столько слышали? Рады, что ты зашла, Талли.

– И я рада.

Миссис Маларки похлопала ее по плечу.

– Ужинать будем в шесть. Кейти у себя наверху, дверь возле лестницы. Вам двоим, девочки, наверняка есть о чем поболтать.

Талли поняла намек и лишь кивнула, не сумев совладать с голосом. Оказавшись в этом уютном доме, наполненном ароматами готовки, рядом с лучшей мамой на свете, она вдруг осознала, что не сможет со всем этим расстаться, что не вынесет, если ей здесь перестанут быть рады.

– Я больше никогда ей не совру, – пообещала она.

– Молодец. А теперь иди.

Напутственно улыбнувшись ей, миссис Маларки вернулась в гостиную.

Мистер Маларки обнял жену, притянул ее к себе и усадил в кресло. Они тут же склонили головы, прижались друг к другу.

Талли, глядя на них, ощутила внезапно такую острую, парализующую тоску, что застыла на месте. Будь у нее такая семья, она бы жила совсем иначе. Ей захотелось еще немного побыть с ними.

– Вы новости смотрите?

Мистер Маларки поднял голову:

– Никогда не пропускаем.

– Джин Энерсен меняет мир, – сказала миссис Маларки с улыбкой. – Одна из первых женщин, которым удалось пробиться в ведущие вечерних новостей.

– Я тоже хочу быть журналисткой на телевидении, – вдруг заявила Талли.

– Это же замечательно, – сказала миссис Маларки.

– Вот ты где. – Голос Кейт неожиданно раздался прямо над ухом у Талли. – Все такие милые, – добавила она нарочито громко, – с ног падают, торопятся мне рассказать, что ты пришла.

– Я тут как раз говорила твоим родителям, что собираюсь стать новостной журналисткой.

Миссис Маларки, взглянув на нее, лучезарно улыбнулась. В этой улыбке уместилось все, чего Талли не хватало в жизни.

– Вот это мечта так мечта, правда, Кейти?

Кейт на мгновение озадаченно нахмурилась. Затем взяла Талли под руку и потащила наверх, прочь из гостиной. Оказавшись в своей маленькой спальне со скошенным потолком, она подошла к проигрывателю и принялась копаться в тощей стопочке пластинок. Когда наконец выбрала, что послушать – «Гобелен» Кэрол Кинг[29], – Талли уже стояла у окна, глядя куда-то вдаль сквозь лиловый вечерний свет.

Неожиданно для себя заявив, что станет журналисткой, она почувствовала мощный прилив адреналина, но теперь возбуждение улеглось, оставив после себя лишь тихую грусть. Она знала, чего от нее ждут, но от одной мысли об этом ей делалось тошно.

Скажи ей правду.

Если ты не скажешь, скажет миссис Маларки.

– У меня есть свежие выпуски «Севентин» и «Тайгер Бит», – сообщила Кейт, вытягиваясь на синем ковролине. – Хочешь почитать? Можем вместе пройти тест «Станет ли Тони ДеФранко[30] с тобой встречаться?».

Талли улеглась с ней рядом.

– Ага, давай.

– Ян-Майкл Винсент такой лапочка, – сказала Кейт, открыв страницу с фотографией актера.

– А я слышала, он свою девушку обманывает. – Талли осторожно покосилась на подругу.

– Терпеть не могу, когда врут. – Кейт перевернула страницу. – А ты правда собираешься стать журналисткой? Мне ты никогда не говорила.

– Ага, – ответила Талли и впервые по-настоящему вообразила, что это может быть правдой. А вдруг она прославится? Тогда все будут ей восхищаться. – Только тебе тоже придется. Мы же все делаем вместе.

– Мне?

– Станем командой, как Вудворд и Бернштейн[31], только одеваться мы будем получше. Ну и в целом выглядеть посимпатичнее.

– Я что-то не знаю…

Талли пихнула ее плечом:

– Да все ты знаешь. Миссис Рэмсдейл перед всем классом заявила, что ты отлично пишешь.

Кейт рассмеялась.

– Было такое. Ну ладно, тогда я тоже стану журналисткой.

– А когда прославимся, расскажем в интервью Майку Уоллесу[32], что друг без друга ни за что бы не справились.

Они помолчали, перелистывая страницы журналов. Талли дважды попыталась заговорить о матери, но оба раза Кейт ее перебивала, а потом снизу крикнули: «Ужин!» – и шанс во всем сознаться был упущен.

Это был лучший ужин в ее жизни, но каждую секунду на плечи давил груз невысказанной правды. К тому моменту, как они закончили убирать со стола и мыть посуду, она была напряжена до предела. Даже грезы о телевидении и будущей славе не помогали расслабиться.

– Мам, – сказала Кейт, убирая в шкаф последнюю тарелку, – мы с Талли скатаемся на великах до парка, ладно?

– Не скатаемся, а прокатимся, – ответила миссис Маларки, пытаясь нашарить в кармане кресла телепрограмму. – И чтобы дома была к восьми.

– Ну ма-ам…

– К восьми, – повторил папа из гостиной.

Кейт взглянула на Талли:

– Обращаются со мной как с маленькой.

– Сама не понимаешь, как тебе повезло. Ладно, пойдем за великами.

На бешеной скорости они пронеслись по ухабистой дороге, хохоча во все горло. На вершине Саммер-Хилла Талли раскинула руки в стороны, и Кейт последовала ее примеру.

Добравшись до парка у реки, они бросили велосипеды под деревьями, повалились на траву и, лежа плечом к плечу, уставились в небо, слушая, как плещет о камни вода.

– Мне надо тебе кое-что рассказать, – торопливо пробормотала Талли.

– Что?

– Нет у моей мамы никакого рака. Она просто вечно укуренная.

– Твоя мама курит траву? Ага, так я и поверила.

– Нет, правда, она постоянно под кайфом.

Кейт повернула к ней голову:

– Серьезно?

– Серьезно.

– Ты что, соврала мне?

От стыда Талли едва могла смотреть Кейт в глаза.

– Я не хотела.

– Нельзя просто взять и соврать нечаянно. Это тебе не об кочку на дороге споткнуться.

– Ты и представить себе не можешь, каково это – стыдиться своей матери.

– Это я-то не могу? Ты бы видела, что мама вчера напялила, когда мы поехали ужинать…

– Нет, – прервала ее Талли. – Ты не понимаешь.

– Так объясни мне.

Талли догадалась, чего хочет Кейт – услышать правду, породившую ложь, – но не знала, сможет ли обратить свою боль в слова и выложить их перед Кейт, точно колоду карт. Всю жизнь она держала свои тайны при себе. Она просто не перенесет, если Кейт, узнав правду, больше не захочет быть ее подругой.

С другой стороны, если не рассказать – их дружбе точно конец.

– Мне было два, – наконец начала она, – когда мать меня впервые бросила, оставила у бабушки. Она поехала в город за молоком, а вернулась через два года, мне уже четыре исполнилось. В следующий раз она явилась, когда мне было десять, и я тогда решила – наверное, это значит, что она меня любит. Но она потеряла меня в толпе. И в следующий раз я ее увидела уже в четырнадцать. Бабушка разрешает нам с ней жить в этом доме, каждую неделю посылает деньги. И так будет продолжаться, пока мать снова не свалит, а это случится рано или поздно.

– Ничего не понимаю.

– Конечно, не понимаешь. Моя мать не такая, как твоя. Мы с ней сроду так долго вместе не жили. Но в конце концов она от меня устанет и смоется.

– Разве матери так поступают?

Талли пожала плечами:

– Ну, видно, со мной что-то не так.

– С тобой все нормально. Это с ней что-то не так. Но я все равно не понимаю, зачем ты врала.

Талли наконец подняла взгляд на Кейт.

– Хотела тебе понравиться.

– Ты хотела понравиться мне? – Кейт расхохоталась. Талли собралась было спросить, что в этом такого смешного, но тут Кейт снова стала серьезной: – Больше никакого вранья, ладно?

– Обещаю.

– И мы с тобой лучшие подруги навеки, – добавила она с пылкой искренностью. – Ладно?

– То есть ты всегда будешь рядом?

– Всегда, – подтвердила Кейт. – Что бы ни случилось.

Талли ощутила, как в душе у нее диковинным цветком распускается незнакомое чувство. Его медовый аромат почти взаправду витал в воздухе. Впервые в жизни она могла кому-то полностью довериться.

– Всегда, – повторила она. – Что бы ни случилось.

Для Кейт то лето после восьмого класса навсегда осталось одним из лучших в жизни. Утром каждого буднего дня она, ни на что не жалуясь, со скоростью метеора выполняла свою часть работы по дому, потом до трех часов сидела с братом, пока мама ездила по делам и заседала в волонтерском совете местной юношеской организации. Как только мама возвращалась, Кейт отпускали гулять. А в выходные она и вовсе целыми днями была предоставлена сама себе.

Они с Талли объездили на велосипедах всю долину, часами катались по Пилчаку на надувных кругах. А под вечер, обмазавшись с ног до головы детским маслом с парой капель йода – чтобы получше загореть, – укладывались на полотенца в своих ярких, вязанных крючком купальниках, включали транзисторный приемник, который всюду брали с собой, и слушали хит-парад топ-40. Они болтали обо всем на свете: о моде, музыке, мальчиках, о войне и о том, что теперь творится во Вьетнаме, о том, каково будет вместе работать журналистками, о фильмах. Не было запретных тем – с какого вопроса ни сделай подачу, с другой стороны сетки прилетит ответ.

Однажды, на исходе августа, Талли зашла в гости, чтобы вместе собраться на ярмарку. Кейт, как обычно, приходилось тащить все с собой и уже на улице переодеваться и краситься. Если она хотела выглядеть как человек, конечно. Мама продолжала считать, что она не доросла до нормальных шмоток и косметики.

– Топик взяла? – спросила Талли.

– Ага.

Упиваясь свой невероятной находчивостью, они спустились в гостиную, где отец, сидя на диване, смотрел телевизор.

– Пап, мы на ярмарку пошли, – крикнула Кейт, радуясь, что мамы нет рядом. Она бы точно заметила, что сумка у нее слишком уж плотно набита. Просветила бы ее плетеные бока своим рентгеновским зрением и все разглядела: и одежду, и босоножки, и косметику.

– Смотрите осторожно там, – отозвался отец, даже не подняв головы.

Он теперь все время так говорил, с тех самых пор, как в новостях стали рассказывать, что в Сиэтле пропадают девушки. По телевизору маньяка звали Тедом[33] – так он представился одной девушке, которую хотел похитить на пляже у озера Саммамиш, а она сбежала и все рассказала полиции, даже внешность его описала. Девушки штата, конечно, были в ужасе. Стоило увидеть на улице желтый «фольксваген-жук», и сразу душа в пятки: вдруг это машина Теда?

– Мы очень осторожно, – с улыбкой пообещала Талли. Ей нравилось, что родители Кейт за них волнуются.

Кейт подошла поцеловать отца на прощанье. Он приобнял ее и протянул десятидолларовую купюру:

– Повеселитесь хорошенько.

– Спасибо, пап.

Вместе с Талли они зашагали по подъездной дорожке, размахивая на ходу сумками.

– Как думаешь, Кенни Марксон придет? – спросила Кейт.

– Больно уж ты печешься о парнях.

Кейт пихнула ее бедром:

– Да он в тебя втюрился.

– Какая честь. Я и то его выше.

Внезапно Талли застыла на месте.

– Блин, Талли, ну предупреждай хоть, я чуть не навернулась…

– О нет.

– Что такое?

И тут Кейт заметила полицейскую машину, припаркованную у дома напротив.

Талли схватила ее за руку и потащила вперед, через дорогу, к входной двери, открытой нараспашку.

В гостиной сидел полицейский.

Увидев их, он натянул на лицо неестественную, будто клоунскую улыбку.

– Здравствуйте, девочки, я из полиции. Дэн Майерс.

– Что она на этот раз натворила? – спросила Талли.

– На озере Квинолт вчера устроили акцию за сохранение ареала пятнистых неясытей, и кончилось все очень плохо. Организовали сидячую забастовку, у «Вэйерхаузера»[34] на целый день работа встала, твоя мама там тоже была. Хуже того, кто-то бросил в лесу зажженную сигарету. – Он ненадолго умолк. – Пожар только-только потушили.

– Дайте угадаю, ее посадят?

– Адвокат постарается добиться, чтобы ее отправили на добровольное лечение от наркозависимости. Если получится, она какое-то время пробудет в больнице. А если нет… – Он не договорил.

– Бабушке моей сообщили?

Полицейский кивнул:

– Она тебя уже ждет. Помочь собраться?

Кейт никак не могла взять в толк, что происходит. Она повернулась к подруге:

– Талли?

Встречный взгляд карих глаз был пугающе пустым, и Кейт поняла, что случилось нечто ужасное.

– Я возвращаюсь к бабушке, – сказала Талли, проходя мимо нее к себе в комнату.

Кейт бросилась следом:

– Ты не можешь просто взять и уехать!

Талли вытащила из шкафа чемодан и расстегнула замок.

– У меня нет выбора.

– Я заставлю твою маму вернуться! Я ей скажу…

Талли на мгновение отвлеклась от сборов и пристально посмотрела на Кейт.

– Тут ничем не поможешь, – сказала она тихо, и голос ее звучал совсем по-взрослому, устало и печально. Только теперь Кейт по-настоящему поняла смысл всех этих историй про бедовую мать Талли. Они вместе смеялись над ее вечной укуренностью, над ее нелепыми шмотками, идиотскими рассказами, но это было совсем не смешно. Талли ведь знала, что так и случится.

– Пообещай мне, – голос Талли сорвался, – что мы всегда будем подругами.

– Всегда, – только и смогла сказать Кейт.

Побросав вещи в чемодан, Талли закрыла его и, ни слова не говоря, вышла в гостиную. По радио играли «Америкэн-пай»[35], и Кейт задумалась на мгновение, всегда ли теперь, услышав эту песню, будет вспоминать сегодняшний день. День, когда умерла музыка. Следом за Талли она вышла во двор. Они так долго обнимались, что полицейскому пришлось бережно потянуть Талли за плечо.

Кейт не смогла даже помахать ей на прощанье. Так и стояла истуканом на дорожке, чувствуя, как по щекам струятся слезы, и смотрела, как ее лучшая подруга уезжает прочь.

Глава шестая

Следующие три года они преданно писали друг другу. Это была не привычка, а скорее жизненная необходимость. Каждое воскресенье вечером Талли садилась за белый письменный стол в своей детской, лилово-розовой комнатке и изливала на бумагу все мысли и мечты, обиды и тревоги. Иногда она писала о вещах совсем незначительных – про свою новую стрижку, как у Фэрры Фосетт[36], с которой выглядела просто отпадно, или про платье «Ганни Сакс»[37], в котором ходила на школьный бал, – но порой разрешала себе рассказать Кейт о чем-то сокровенном: о своих бессонных ночах или о снах, в которых ее мать возвращалась, чтобы сказать, что гордится ей. Когда умер дедушка, она смогла поговорить об этом только с Кейт. Даже не плакала о нем толком, пока не услышала в трубке голос лучшей подруги:

– Ой, Талли, мне ужасно жаль.

Впервые в жизни она не врала и не приукрашивала события (ну, почти) – просто была собой, а Кейт большего и не просила.

Настало лето 1977 года. Всего через несколько месяцев они пойдут в выпускной класс, каждая в свою школу.

Сегодня у Талли был особый день – она готовилась к нему много месяцев подряд. Пришло время начать долгий путь, который столько лет назад показала ей миссис Маларки.

Стать новой Джин Энерсен.

Эти слова превратились для нее в мантру, тайный код, вместивший всю необъятность ее мечты, – с ними казалось, что мечта и впрямь может сбыться. Когда-то давно, на кухне дома в Снохомише, она проглотила семечко, и теперь это семечко проросло, пустило корни глубоко в ее сердце. Она и не догадывалась, насколько сильно ей нужна была мечта, пока вдруг не почувствовала, как превращается из несчастной, покинутой сиротки Талли в девушку, готовую покорить мир. У нее появилась цель, к которой можно стремиться, за которую можно держаться, и все подробности ее биографии вдруг сделались неважными. К тому же миссис Маларки ей гордилась – она не раз упоминала об этом в письмах. А главное, Кейт ведь хочет того же. Они обе станут журналистками, будут вместе гоняться за новостями и рассказывать о них миру. Команда.

Она остановилась на тротуаре перед зданием телеканала, чувствуя себя грабителем, которому предстоит атаковать Форт-Нокс.

Хотя канал был известный и влиятельный, принадлежал ABC, его здание в Денни-Регрейд[38] оказалось на удивление скромным. Ни тебе шикарного вида, ни панорамных окон, ни роскошного вестибюля с картинами на стенах. За дверью виднелся самый обычный стол буквой «Г», за ним вроде бы симпатичная секретарша, а напротив – три неказистых пластиковых стула горчичного цвета для посетителей.

Талли сделала глубокий вдох, расправила плечи и вошла. Сообщив секретарше свое имя, она присела на один из горчичных стульев. Ждать пришлось довольно долго, и все это время она тщательно следила за собой: не ерзать, коленкой не дергать.

Никогда не знаешь, кто за тобой наблюдает.

– Миз Харт? – наконец обратилась к ней секретарша. – Проходите.

Поднявшись, Талли улыбнулась ей выверенной, профессиональной улыбкой:

– Спасибо.

Секретарша распахнула перед ней дверь, за которой оказался еще один вестибюль.

И тут же Талли столкнулась нос к носу с человеком, которому почти год еженедельно отправляла письма.

– Здравствуйте, мистер Рорбах, – она пожала протянутую руку, – очень рада наконец с вами познакомиться.

Он оказался старше, чем Талли предполагала, и выглядел усталым. На голове, почти идеально гладкой и блестящей, топорщилась жалкая бахрома седых с рыжиной волос. Одет он был в бледно-голубой полиэстеровый костюм с белой декоративной строчкой.

– Прошу, проходите в мой кабинет, мисс Харт.

– Миз Харт, – поправила она.

Нужно уметь себя поставить. Как говорит Глория Стайнем, чтобы вас уважали, надо требовать уважения.

Мистер Рорбах непонимающе моргнул:

– Простите?

– Если не возражаете, я предпочитаю обращение «миз Харт». А вы, конечно, не возражаете. Как может человек, изучавший английскую литературу в Джорджтаунском университете[39], сопротивляться переменам в обществе? Я уверена, вы – человек прогресса. По глазам вижу. Отличные очки, кстати.

Несколько мгновений он молча смотрел на нее, чуть приоткрыв рот, а затем, точно вспомнив, где находится, сказал:

– Прошу за мной, миз Харт.

Он провел ее по безликому белому коридору мимо череды одинаковых, отделанных «под дерево» дверей и открыл последнюю слева.

Окно его крошечного кабинета смотрело прямо на эстакаду монорельса. Стены были абсолютно голые.

Талли села на черный складной стул, лицом к рабочему столу мистера Рорбаха, а тот, заняв свое место, поднял на нее внимательный взгляд.

– Сто двенадцать писем, миз Харт. – Он похлопал ладонью по пухлой картонной папке на столе.

Сохранил ведь все ее письма. Это что-нибудь да значит. Талли вытащила из портфеля свое свеженькое резюме и положила перед мистером Рорбахом.

– Как вы, конечно, помните, школьная газета регулярно размещает мои материалы на первой полосе. Также у меня с собой подробный репортаж о землетрясении в Гватемале, свежие новости о деле Карен Энн Куинлан и душераздирающие подробности последних дней жизни Фредди Принца[40]. Думаю, они в достаточной степени демонстрируют мои способности.

– Вам семнадцать лет.

– Да.

– В следующем году вы заканчиваете школу.

Не зря настрочила столько писем. Да он все про нее знает.

– Верно. И, кстати, мне кажется, что из этого мог бы выйти неплохой материал. Последний год учебы в школе, какие они, выпускники 78-го? Можно было бы делать ежемесячные репортажи о том, что творится за закрытыми дверями в местных школах. Уверена, ваши телезрители…

– Миз Харт… – Он наблюдал за ней, опустив подбородок на сложенные вместе кончики пальцев. Талли отчего-то показалось, что он с трудом сдерживает улыбку.

– Да, мистер Рорбах?

– Мы тут на ABC работаем, в конце-то концов. Ну не можем мы нанимать школьников.

– Но стажеры ведь у вас есть?

– Да, студенты, из Вашингтонского университета[41] и других колледжей. Те, кто приходит к нам стажироваться, уже понимают, как устроено телевидение. Большинство из них успели до нас поработать на университетских каналах. Мне жаль вас расстраивать, но вам сюда пока рановато.

– Ясно.

Они молча уставились друг на друга.

– Я давно на телевидении, миз Харт, и мне редко попадались такие целеустремленные люди, как вы. – Он снова похлопал по папке с ее письмами. – Я вам вот что скажу: вы продолжайте отправлять мне свои статьи. А я вас буду иметь в виду.

– То есть потом, когда я буду готова, вы меня возьмете?

Он рассмеялся.

– Вы, главное, пишите. И хорошо учитесь, а после школы отправляйтесь в колледж, ладно? А там посмотрим.

Талли снова почувствовала прилив энергии.

– Буду писать раз в месяц. Я у вас еще поработаю, мистер Рорбах, вот увидите.

– Я в вас верю, миз Харт.

Они еще немного поговорили, затем мистер Рорбах проводил ее к выходу. По пути он остановился возле витрины, где за стеклом сверкали золотом десятки статуэток «Эмми» и других наград.

– Когда-нибудь я выиграю «Эмми», – сказала Талли, погладив стекло пальцами. Что ж, придется немного подождать, но расстраиваться из-за этого она не станет. Подумаешь, какая-то мелкая заминка.

– Знаете что, Таллула Харт? Уверен, так и будет. А пока учитесь и наслаждайтесь последним школьным годом. Во взрослую жизнь еще успеете.

Снаружи ее встретил открыточный вид Сиэтла – один из тех ясных, безоблачных, фотогеничных дней, ради которых люди продают дома в заурядных, куда менее впечатляющих местах и переезжают сюда. Знали бы они, как редко выпадают такие деньки. Лето в этих местах светит жарко, но и прогорает стремительно, точно ракетное топливо.

Прижимая к груди черный дедушкин портфель, она пошла к автобусной остановке. Когда по эстакаде у нее над головой с грохотом пронесся монорельсовый поезд, она почувствовала, как дрожит под ногами земля.

Всю дорогу домой Талли убеждала себя, что на самом деле отказ открыл перед ней кучу возможностей: теперь она сможет проявить себя в колледже, а потом получить работу еще получше этой.

Но как она ни пыталась взглянуть на этот разговор под другим углом, ощущение, что она не справилась, все никак не отпускало. Подходя к дому, она чувствовала себя будто бы меньше ростом, груз неудачи оттягивал плечи.

Она отперла дверь и вошла, швырнула портфель на кухонный стол.

Бабушка сидела в гостиной на старом потрепанном диване; ноги ее, затянутые в чулки, покоились на продавленном бархатном пуфике. Она спала, уронив на колени вышивку, и едва слышно похрапывала.

Увидев ее, Талли растянула губы в улыбке. Подойдя поближе, наклонилась и коснулась узловатых пальцев.

– Привет, бабуль, – сказала она тихо, усаживаясь рядом.

Бабушка выплыла из сна в явь. Глаза за толстыми стеклами старомодных очков постепенно прояснились.

– Как все прошло?

– Заместитель главного редактора сказал, что я для них слишком хороша, представляешь? Говорит, для человека с моими навыками эта работа – путь в никуда.

Бабушка ласково сжала ее ладонь:

– Сказали, что тебе пока рано, да?

Глаза Талли наполнились слезами, которые она до сих пор сдерживала из последних сил. Досадливо смахнув их рукой, она сказала:

– Они меня еще возьмут, когда я поступлю в колледж. Вот увидишь. Еще будешь мной гордиться.

«Бедненькая Талли», – читалось во взгляде бабушки.

– Я-то тобой давно горжусь. Это ты для Дороти стараешься.

Талли прижалась к сухощавому бабушкиному плечу и позволила себя обнять. Спустя несколько мгновений она уже понимала, что и эта боль пройдет – заживет, как солнечный ожог, и в следующий раз обжечь ее будет уже не так просто.

– У меня есть ты, так что и без нее обойдусь.

Бабушка устало вздохнула.

– Хочешь, пойди позвони своей подруге Кейти. Только не слишком долго, дорогое это удовольствие.

Одна мысль о том, чтобы позвонить Кейт, подняла Талли настроение. Междугородние звонки и правда стоили состояние, так что поговорить им удавалось нечасто.

– Очень хочу! Спасибо, бабуль.

Через несколько дней Талли устроилась на подработку в «Квин-Энн Би» – местный еженедельник. Поручения ей, как правило, давали пустячные, и такую же пустячную сумму платили в час за их выполнение, но ее это нисколько не смущало. Главное, что нашлась лазейка в индустрию. Почти все лето 77-го она проторчала в крошечных каморках редакции, пытаясь выжать из этой работы всю пользу до последней капли: таскалась хвостом за корреспондентами, делала бесконечные ксерокопии, приносила всем подряд кофе. Свободное время проводила дома с бабушкой, играя в джин рамми[42] на спички. А каждое воскресенье, точно по расписанию, садилась писать Кейт и пересказывала ей все события недели в мельчайших подробностях.

Вот и сейчас, сидя за столом, она перечитывала очередное восьмистраничное письмо, которое затем подписала: «Твоя лучшая подруга навеки, Талли ♥» – и бережно сложила в три раза.

На столе рядом лежала последняя открытка от Кейт – Маларки всей семьей отправились в свою ежегодную вылазку на природу. Кейт называла эту поездку «Адская комариная неделя», но Талли завидовала каждому мгновению, которое не могла с ними разделить. Она ужасно хотела поехать, мало что в жизни ей далось сложнее, чем этот отказ. Но не бросать же свою драгоценную работу, да и бабушка в последнее время сдала, так что выбора особо не было.

Она взглянула на открытку, в очередной раз пробежала глазами по строчкам, которые давно выучила наизусть. «По вечерам играем в червы и жарим маршмэллоу, вода в озере ледянучая…»

Талли заставила себя отвернуться. Какой смысл страдать о том, чего все равно не получишь? Уж этому-то Дымка ее научила.

Она положила письмо в конверт, надписала адрес, затем спустилась вниз проведать бабушку. Та уже спала.

Талли одна посмотрела свои любимые воскресные сериалы – «Все в семье», «Элис» и «Коджака»[43], – а потом заперла входную дверь и пошла спать. Перед тем как лениво соскользнуть в сон, она успела подумать: интересно, что сейчас поделывают Маларки?

Проснувшись, как обычно, в шесть утра, она стала собираться на работу. Иногда, если ей удавалось приехать пораньше, кто-нибудь из корреспондентов разрешал помочь с сегодняшними материалами.

Одевшись, она поспешно выскочила в коридор и постучала в последнюю дверь. Будить бабушку она ненавидела, но такие уж были правила – не уходить, не попрощавшись.

– Бабуль?

Она постучала снова и медленно открыла дверь.

– Бабуль… я на работу пошла.

На подоконнике лежали лиловые тени утренних сумерек. Развешенные по стенам вышивки в полутьме казались пустыми серыми прямоугольниками.

Бабушка лежала в кровати. Даже с порога Талли хорошо видела ее – завитки седых волос, складки ночной рубашки… неподвижную грудь.

– Бабушка?

Она подошла ближе, прикоснулась к морщинистой, бархатной щеке. Ледяная. Дряблые губы застыли, ни вздоха.

Весь мир вокруг Талли накренился, точно потерял опору. Сил ее хватало только на то, чтобы стоять неподвижно, глядя на безжизненное бабушкино лицо.

Редкие слезы казались густыми, точно кровь, едва пробивались наружу по узким слезным протокам. В голове завертелся калейдоскоп воспоминаний: вот ее седьмой день рождения, бабушка плетет ей косички и говорит, мол, если будешь молиться как следует, мама наверняка приедет, и только потом, годы спустя, признается, что Бог может и не услышать молитв маленькой девочки, да и взрослой тети тоже; а вот они с бабушкой играют в карты – всего неделю назад, – бабушка смеется, глядя, как Талли в очередной раз сгребает колоду сброса, и говорит: «Талли, ну необязательно же все карты собирать себе в руку…»; а вот целует ее на ночь, нежно-нежно.

Талли понятия не имела, как долго простояла без движения, но когда она наклонилась поцеловать бабушкину пергаментную щеку, сквозь тонкие шторы уже пробивалось, освещая комнату, утреннее солнце. Это удивило Талли – что рассвет все равно случился. Казалось, без бабушки комната должна была погрузиться в вечный сумрак.

«Ну все, Талли, прекращай», – сказала она себе.

Она знала, что ей много чего нужно сделать. Бабушка несколько раз все проговаривала, старалась ее подготовить. Но к такому не подготовишь, что ни говори.

Она подошла к бабушкиному прикроватному столику, на котором, рядом с фотографией дедушки и батареей пузырьков с таблетками, стояла красивая шкатулка розового дерева.

Открыв шкатулку, Талли испытала смутное чувство вины, будто собиралась что-то украсть, но бабушка ведь просила ее об этом. «Перед тем как отправиться на тот свет, – говорила она, – я тебе кое-что оставлю в той шкатулочке, которую мне дедушка подарил».

Внутри, поверх грозди дешевых украшений, которые бабушка почти и не носила, лежал сложенный пополам лист розовой бумаги, снаружи подписанный именем Талли.

Она медленно протянула руку, взяла письмо, развернула.

Милая моя Талли,

Пожалуйста, прости меня. Я знаю, как ты всегда боялась, что тебя бросят, оставят одну на белом свете, но уж столько мне было отпущено Господом. Я бы осталась с тобой подольше, если бы только могла. Мы с дедушкой будем присматривать за тобой с небес. А ты, главное, верь в это крепко, и никогда не будешь одна.

Ты была моей самой большой радостью в жизни.

С любовью, бабушка

Была.

Бабушки больше нет.

Талли стояла у дверей церкви, дожидаясь, пока схлынет вяло текущий мимо поток стариков. Некоторые из друзей бабушки узнавали ее, подходили выразить соболезнования.

Мне так жаль, милая…

…Она теперь в лучшем мире…

…Свиделись наконец-то с Уинстоном.

…Не хотела бы, чтобы ты плакала.

Она выслушивала каждого, потому что знала – так хотела бы бабушка, но к одиннадцати часам уже готова была вопить от отчаяния. Неужели они не видят, неужели не понимают, что перед ними, вся в черном, стоит семнадцатилетняя девчонка, у которой на всем белом свете никого не осталось?

Ей ужасно не хватало Кейти и всей семьи Маларки, но она понятия не имела, как связаться с ними в Канаде, а домой они вернутся только через два дня, так что придется выносить все это одной. Будь они рядом, эта ее семья понарошку, быть может, она смогла бы продержаться до конца службы.

Без них Талли не справилась. Вместо того чтобы сидеть и слушать жуткие, раздирающие сердце воспоминания о бабушке, встала прямо посреди погребальной службы и вышла на улицу.

Снаружи, под жарким августовским солнцем, она снова смогла дышать, но слезы стояли близко, едва не переливаясь через край, и все вертелся в голове бессмысленный вопрос: Как ты могла меня бросить?

Окруженная огромными полинялыми старомодными автомобилями, она отчаянно пыталась не разреветься. Пыталась забыть о том, что случилось, не думать о том, что с ней будет теперь.

Неподалеку треснула ветка, и Талли подняла голову. Сперва она не разглядела ничего, кроме беспорядочно припаркованных машин.

А потом увидела ее.

У самого края церковной лужайки, в тени высоких кленов, за которыми начинался городской парк, стояла, зажав в зубах длинную тонкую сигарету, Дымка. На ее худом как палка теле болтались затасканные вельветовые клеши и грязная блузка-крестьянка. По обе стороны лица свисали неряшливые занавеси волнистых каштановых волос.

Сердце Талли, не сдержавшись, радостно екнуло. Наконец-то она не одна. Может, Дымка и ненормальная, но ведь приехала, когда стряслась беда. Не переставая улыбаться, Талли бегом бросилась ей навстречу. Она готова была простить все: упущенные годы, все те разы, когда мать бросала ее. Главное, что она вернулась теперь, когда Талли нуждалась в ней сильнее всего.

– Слава богу, ты приехала, – тяжело выдохнула она, останавливаясь. – Ты поняла, как нужна мне.

Мать подалась к ней, споткнулась, рассмеялась, пытаясь удержать равновесие.

– Ты прекрасное создание, Талли. Все, что тебе нужно, – это воздух и свобода.

У Талли внутри все оборвалось.

– Нет, – она умоляюще взглянула на мать, – только не сейчас, пожалуйста…

– Всегда.

В голосе Дымки послышалась внезапная резкость, острота, не вязавшаяся с мутной безжизненностью ее взгляда.

– Я твоя плоть и кровь, и сейчас ты мне очень нужна. Кроме тебя, у меня никого нет. – Талли и сама слышала, что шепчет, но говорить громче не было сил.

Дымка двинулась к ней нетвердым шагом. В ее глазах отчетливо читалась грусть, но Талли было плевать. Псевдочувства ее матери появлялись и исчезали так же стремительно, как солнце в небе Сиэтла.

– Талли, посмотри на меня.

– Ну смотрю.

– Нет. Посмотри. Я не могу тебе помочь.

– Но ты мне нужна.

– В этом, блин, вся трагедия. – Дымка сделала долгую затяжку, спустя несколько секунд выпустила изо рта облако дыма.

– Почему? – спросила Талли. «…ты меня не любишь?» – хотела добавить она, но так и не успела облечь свою боль в слова, служба вдруг закончилась, парковку наводнили запакованные в черное люди. Талли отвела взгляд, всего на одно мгновение, чтобы утереть слезы. Но когда повернулась обратно, матери рядом не было.

Женщина из соцзащиты была сухая, как хворост. Вроде бы пыталась говорить правильные вещи, но, стоя у двери в комнату Талли, так и норовила глянуть на часы.

– Я все равно не понимаю, зачем мне собираться. Мне скоро восемнадцать. Дом в собственности, кредита нет – точно знаю, я сама весь год платила по счетам. Я вполне способна жить самостоятельно.

– Нас уже ожидает адвокат, – только и сказала соцработница. – Ты ведь почти готова, правда?

Талли положила в чемодан пачку писем от Кейти, захлопнула крышку, щелкнула замком. Сказать «готова» у нее не повернулся язык, так что она просто подхватила чемодан и забросила на плечо свою плетеную сумку.

– Наверное.

– Замечательно. – Соцработница стремительно развернулась и зашагала к лестнице.

Талли обвела свою спальню долгим прощальным взглядом, точно впервые видя все то, что давно привыкла не замечать, – бледно-лиловое постельное белье с оборками, широкую белую кровать, шеренгу покрытых пылью пластмассовых лошадок на подоконнике, куклу миссис Бизли[44] на комоде, шкатулку для украшений с «мисс Америкой» и крохотной балериной в розовой пачке.

Бабушка обставила эту комнату специально для маленькой девочки, которую много лет назад бросила здесь мать. А теперь все эти вещи, которые она с такой заботой выбирала, рассуют по коробкам и бросят пылиться в темной кладовке – как и связанные с ними воспоминания. Сколько пройдет времени, прежде чем она сможет вспоминать о бабушке без слез?

Талли закрыла дверь, проследовала за соцработницей по притихшему дому, спустилась по ступенькам крыльца и подошла к видавшему виды желтому «форду-пинто», который был припаркован на улице.

– Чемодан положи в багажник.

Талли повиновалась, затем залезла на пассажирское сиденье.

Едва соцработница повернула ключ зажигания, из динамиков оглушительно заорала музыка: «Не переставай верить в нас» Дэвида Соула[45]. Она поспешно выключила магнитолу, пробормотав:

– Прошу прощения.

Талли, сочтя, что извиняться за Дэвида Соула стоит не больше, чем за кого угодно еще, лишь пожала плечами и уставилась в окно.

– И очень соболезную по поводу твоей бабушки, если я еще не говорила.

Талли молча вглядывалась в свое искаженное отражение в боковом стекле. Как будто негатив лица – бесцветный и бесплотный. Примерно так, вообще говоря, она себя и чувствовала.

– Судя по всему, она была исключительной женщиной.

Талли не удостоила эту реплику ответом. Да и сил говорить у нее не было. Встреча с матерью будто высушила ее изнутри. Опустошила.

– Ну вот мы и приехали.

Они остановились возле хорошо сохранившегося викторианского особняка в центре Балларда[46]. Написанная от руки вывеска гласила: «БЭЙКЕР И МОНТГОМЕРИ, АДВОКАТЫ».

Талли ненадолго замешкалась в машине. А когда вышла, соцработница уже понимающе ей улыбалась.

– Чемодан брать необязательно.

– Я все равно возьму, спасибо.

Собранный чемодан надо держать при себе – уж что-что, а это Талли прекрасно понимала.

Соцработница кивнула и повела ее по вспоротому травой бетонному тротуару к белой двери. Войдя, Талли присела в чересчур затейливо украшенном фойе, рядом с пустым секретарским столом. По стенам, оклеенным узорчатыми обоями, были развешены умилительные портреты большеглазых детишек. Ровно в четыре к ним вышел плотный лысоватый человечек в роговых очках.

– Здравствуй, Таллула. Я Элмер Бэйкер, адвокат твоей бабушки.

Талли проследовала за ним в небольшой кабинетик на втором этаже, где стояли два мягких кресла и антикварный стол красного дерева, усеянный желтыми блокнотами, какими обычно пользуются юристы. В углу, жужжа и грохоча, напольный вентилятор гнал к двери поток теплого воздуха. Соцработница села у окна.

– Сюда, сюда. Присаживайся, пожалуйста, – сказал адвокат, пробираясь к собственному креслу за изящным столом. – Итак, Таллула…

– Талли, – тихо поправила она.

– Точно. Айма говорила, что тебе так больше нравится.

Он поставил локти на стол и подался вперед. Его глаза черными жучками смотрели из-за толстых увеличительных линз очков.

– Как ты знаешь, твоя мать от опеки отказалась.

У Талли едва достало сил кивнуть, хотя накануне она весь вечер готовила длинную речь о том, что вполне способна жить самостоятельно. Оказавшись в этом кабинете, она почувствовала себя беспомощной, маленькой.

– Мне очень жаль, – сказал он тихо, и Талли передернуло от этих слов. Она успела по-настоящему возненавидеть эту дурацкую, бессмысленную фразу.

– Понятно, – сказала она, тайком сжимая кулаки.

– Наша миз Каллиган подыскала для тебя замечательную семью. У них на попечительстве уже находятся несколько подростков. И самое прекрасное, что ты сможешь продолжить учиться в своей старой школе. Этому ты наверняка рада.

– Вне себя от счастья.

Мистер Бэйкер на мгновение опешил.

– Разумеется. Ну что ж. К вопросу о твоем наследстве. Айма оставила тебе все свое имущество – оба дома, машину, банковские счета и ценные бумаги. Также она распорядилась, чтобы ты продолжала ежемесячно выплачивать содержание ее дочери, Дороти. Твоя бабушка считала, что это единственный способ не потерять ее из виду. По нашему опыту, Дороти вполне готова регулярно выходить на контакт, если знает, что получит деньги.

Он кашлянул, прочищая горло.

– Итак, если мы продадим оба дома, тебе еще довольно долго не придется переживать о финансах. Мы позаботимся о том, чтобы…

– Но мне ведь тогда будет негде жить?

– Мне жаль, но так распорядилась Айма. Она хотела, чтобы ты могла себе позволить учебу в любом колледже. – Он на мгновение поднял на Талли взгляд. – Однажды ты получишь Пулитцеровскую премию. Так она, во всяком случае, сказала.

Талли поняла, что вот-вот расплачется, – но не рыдать же на глазах у этих людей. Она вскочила на ноги:

– Мне в туалет надо.

Лоб мистера Бэйкера рассекла озабоченная складка.

– А, да, разумеется. Это внизу. Первая дверь налево от входа.

Талли схватила чемодан и поволокла его с собой. Выйдя в коридор, она закрыла дверь и прислонилась к стене, отчаянно стараясь сдержать слезы.

Не может быть, чтобы ее отправили в приемную семью.

Она взглянула на свои часы – памятные, к двухсотлетию Независимости.

Маларки возвращаются завтра.

Глава седьмая

Домой из Британской Колумбии они ехали целую вечность. Кондиционер в машине сломался, из бесполезных вентиляционных решеток сочился теплый воздух. Все были потные, грязные и уставшие. Но мама с папой все равно рвались петь песни. Еще и требовали, чтобы дети подпевали.

Кейт едва выносила тупость происходящего.

– Мам, ну скажи Шону, ну пусть он перестанет меня трогать за плечо.

Брат рыгнул и залился смехом. Собака разгавкалась как ненормальная.

Тем временем папа, сидевший за рулем, подался вперед и включил радио. Из динамиков зазвучал голос Джона Денвера: «Слава богу, я не городской»[47].

– Вот что я буду петь, Марджи. А если они не хотят подпевать… то и ладно.

Кейт уткнулась в книгу. Машину так болтало, что слова перед глазами расплывались, но какая разница, она уже сто раз читала «Властелина колец».

«Я рад, что ты здесь со мной. Вдвоем не страшно, даже в конце»[48].

– Кейти. Кейтлин!

Она подняла голову:

– А?

– Приехали, – сказал папа. – Давай откладывай свою книжку и помогай разгружаться.

– А можно я сначала Талли позвоню?

– Нет, сначала ты вещи распакуешь.

Кейт звонко захлопнула книгу. Она неделю ждала этого звонка. Но разгрузить машину – это, конечно, важнее.

– Ладно. Но пусть Шон тоже помогает.

Мама вздохнула:

– Ты лучше за собой последи, Кейтлин.

Все высыпали из вонючей машины и начали ежегодный послеотпускной ритуал. Закончили уже затемно. Кейт вывалила последний мешок грязной одежды в кучу на полу у стиральной машины, запустила первый раунд стирки и пошла искать маму. Родители нашлись на диване в гостиной – сидели, прижавшись друг к другу, с каким-то оглушенным видом.

– Теперь-то можно я Талли позвоню?

Отец посмотрел на часы:

– В полдесятого ночи? Не уверен, что ее бабушка очень обрадуется.

– Но…

– Спокойной ночи, Кейти, – строго сказал отец, крепче обнимая и прижимая к себе маму.

– Так вообще-то нечестно.

Мама усмехнулась:

– А кто сказал, что в жизни все по-честному? Отправляйся-ка спать.

Талли почти четыре часа простояла на углу своего дома, наблюдая, как Маларки разгружают машину. Она несколько раз порывалась взбежать по холму и просто заявиться к ним, но чувствовала, что не готова пока к шумной многоголосице всего семейства. Ей хотелось побыть наедине с Кейт в каком-нибудь укромном месте, где они могли бы поговорить.

Как только в окнах погас свет, она перешла через дорогу. На всякий случай еще полчаса подождала на лужайке под окнами Кейт.

Где-то слева от нее Горошинка тихонько ржала и била копытом. Видно, тоже устала от одиночества. Пока Маларки были в отъезде, ее кормил сосед, но кормить – не то же самое, что любить.

– Понимаю, старушка, – сказала Талли, усаживаясь на землю.

Она обхватила колени руками, обняла себя покрепче. Наверное, надо было просто позвонить, вместо того чтобы выслеживать их среди ночи. Но миссис Маларки, пожалуй, сказала бы, что лучше ей прийти завтра, что они все устали с дороги, а у Талли больше не было сил ждать. С таким громадным одиночеством без подмоги не справишься.

Часов в одиннадцать она наконец встала, отряхнула джинсы от травы и швырнула мелкий камушек в окно Кейт.

Пришлось кинуть еще три, прежде чем Кейт высунула голову.

– Талли!

Она нырнула обратно в комнату, захлопнула окно и меньше чем через минуту появилась из-за угла – в ночнушке с «Бионической женщиной»[49], все тех же огромных очках в черной оправе, с зубной пластинкой во рту. Распахнув объятия, она бросилась к Талли.

Когда Кейт прижала ее к себе, Талли впервые за много дней почувствовала себя в безопасности.

– Я так скучала, – сказала Кейт, обнимая ее еще крепче.

Талли промолчала. Попытайся она ответить, точно бы расплакалась. Интересно, Кейт хотя бы представляет, насколько эта дружба важна для нее?

– Я велики достала, – сказала она, глядя в сторону, чтобы Кейт не заметила предательского блеска в ее глазах.

– Класс.

Через несколько минут они уже мчались вниз по Саммер-Хиллу, ловя ветер раскинутыми в стороны руками. У подножия холма они бросили велосипеды под деревьями и пошли по длинной извитой тропинке к берегу реки. Деревья вокруг перешептывались под вздохи ветра, и время от времени с какой-нибудь ветки падал лист – ранняя примета грядущей осени.

Кейт плюхнулась на землю на их старом месте, прислонилась спиной к мшистому стволу поваленного дерева, вытянула ноги в траве, которая за время их отсутствия успела заметно подрасти.

Талли ощутила внезапный приступ ностальгии. Сколько же времени они провели здесь летом 74-го, сплетая свои отдельные одинокие жизни в прочный спасительный трос дружбы. Она улеглась подле Кейт, придвинулась так близко, что их плечи соприкасались. После всего, что случилось за последние дни, Талли важно было чувствовать, что ее лучшая подруга наконец рядом. Она поставила радиоприемник в траву и покрутила ручку громкости.

– Адская комариная неделя в этот раз была даже адовее обычного, – пожаловалась Кейт. – Зато получилось уговорить Шона сожрать слизня. Меня лишили карманных денег на неделю, но оно того стоило. – Она хихикнула. – Ты бы видела его лицо, когда я начала ржать. А тетя Джорджия пыталась поговорить со мной о контрацепции. Прикинь? Сказала, что мне надо…

– Ты хоть понимаешь, как тебе повезло? – Слова сорвались с языка, прежде чем Талли успела их остановить, просыпались, точно драже из банки.

Поерзав в траве, Кейт повернулась на бок и уставилась на Талли:

– Ты же всегда просишь все тебе рассказывать про поездку.

– Ну да. Просто неделя вышла хреновая.

– Тебя что, уволили?

– Ты так себе представляешь хреновую неделю? Хотела бы я хоть денек пожить твоей идеальной жизнью.

Нахмурившись, Кейт отодвинулась от нее.

– Ты злишься на меня или что?

– Не на тебя, – вздохнула Талли. – Ты моя лучшая подруга.

– А на кого тогда?

– На Дымку. На бабушку. На Господа. Подчеркните нужное. – Она сделала глубокий вдох. – Бабушка умерла, пока вас не было.

– Ох, Талли.

Вот наконец-то то, чего она ждала всю неделю. Человек, который ее по-настоящему любит и по-настоящему жалеет. На глаза навернулись слезы и тут же заструились по щекам. Она ловила ртом воздух, отчаянные, судорожные рыдания сотрясали тело, мешая как следует вдохнуть, а Кейт все это время обнимала ее, не говоря ни слова, позволяя выплакаться.

Когда слез не осталось, Талли слабо улыбнулась.

– Спасибо, что не стала говорить «мне очень жаль».

– Но мне правда жаль.

– Знаю.

Талли прислонилась спиной к бревну и уставилась в ночное небо. Она хотела бы рассказать, как страшно ей было, как, несмотря на все одиночество, которого она натерпелась в жизни, только теперь она по-настоящему понимала, каково это – остаться совсем одной, но слова не шли, она не могла признаться в этом никому, даже Кейт. Мысли и страхи кажутся воздушными, бесформенными, пока не начнешь говорить о них вслух – стоит заключить их в плотные словесные оболочки, и они раздавят тебя своим весом.

Кейт некоторое время помолчала, затем спросила:

– И что теперь?

Талли вытерла глаза, затем сунула руку в карман и извлекла пачку сигарет. Щелкнула зажигалкой, затянулась, закашлялась. Она уже несколько лет не курила.

– Отправят в приемную семью. Но это ненадолго. Как только мне исполнится восемнадцать, смогу жить одна.

– Не будешь ты жить не пойми у кого, – яростно проговорила Кейт. – Я найду Дымку и заставлю ее поступить правильно.

Талли не ответила. Кейт очень хорошая, как ее не любить после такого, но она живет в параллельной реальности. А в реальности Талли мамы не выручают тебя из беды. Приходится самой себя выручать.

Главное – не принимать близко к сердцу.

И лучший способ этого добиться – окружить себя людьми и суматохой. Этому трюку она давно выучилась. Задержаться в Снохомише надолго у нее не выйдет. Скоро власти ее отыщут и отправят обратно в замечательную новую семью, полную беспризорных подростков и взрослых надзирателей на государственном пайке.

– Надо завтра пойти на вечеринку. Вот ту, про которую ты в последнем письме упоминала.

– К Карен, что ли? На дикую попойку в честь конца каникул?

– Именно.

Кейт нахмурилась.

– У меня мама ежа родит, если узнает, что я ходила на вечеринку с бухлом. Да и папа тоже.

– А мы им скажем, что ты у меня переночуешь, в доме напротив. Твоя мама поверит, что Дымка сподобилась явиться на денек-другой.

– Если меня поймают…

– Не поймают.

Талли видела, как нервничает Кейт, понимала, что надо одуматься, пока не поздно, отказаться от этой безрассудной, а может, и опасной затеи. Но остановить этот поезд была уже не в силах. Если она не сделает что-нибудь дерзкое прямо сейчас, точно провалится в липкую, густую черноту страха. Начнет думать о матери, которая столько раз бросала ее, о чужих людях, с которыми ей теперь придется жить, о бабушке, которой больше нет.

– Никто нас не поймает, зуб даю. – Она повернулась к Кейт: – Ты ведь мне доверяешь?

– Конечно, – нерешительно отозвалась Кейт.

– Отлично. Значит, идем на вечеринку.

– Дети, завтрак готов!

Кейт первой плюхнулась за стол.

Мама едва успела поставить перед ней блюдо с оладьями, как раздался стук в дверь.

Кейт подскочила:

– Я открою.

Она бросилась к двери и, распахнув ее, принялась изображать удивление.

– О господи, мама, это же Талли! Надо же, с ума сойти! Мы так давно не виделись.

Мама стояла у стола в своем красном велюровом халате на молнии, из-под которого выглядывали пушистые розовые шлепанцы.

– Привет, Талли, рада тебя видеть. Нам тебя не хватало в поездке, но что поделаешь, работа – дело важное.

Талли вся подалась вперед. Взглянула ей в лицо, хотела было что-то сказать, но лишь беззвучно приоткрыла рот и замерла, уставившись на маму Кейт.

– Что такое? – спросила миссис Маларки, подходя к ней. – Что-то случилось?

– Моя бабушка умерла, – едва слышно ответила Талли.

– Ой, моя милая… – Мама притянула Талли к себе, крепко сжала в объятиях и долго не отпускала. Затем, отстранившись, приобняла ее за плечи и отвела к дивану в гостиной.

– Кейти, выключи плиту, – сказала она, даже не обернувшись.

Кейт, повернув ручку, вышла следом за ними и остановилась в арке, разделявшей кухню и гостиную. Талли и мама, похоже, забыли о ее существовании.

– Похороны мы пропустили? – ласково спросила мама, взяв Талли за руку.

Та кивнула.

– Все только и делали, что говорили «мне очень жаль». Как же меня теперь бесит эта фраза.

– Просто никто не знает толком, что говорить.

– И еще без конца твердили, мол, «она теперь в лучшем мире». Это меня особенно восхищает. Можно подумать, даже умереть приятней, чем жить со мной.

– А что твоя мама?

– Ну, не просто так она назвалась Дымкой. Рассеялась, будто и не было. – Талли взглянула на Кейт и быстро добавила: – То есть еще не совсем, она пока тут. Мы поживем в доме напротив.

– Разумеется, она тут, – сказала мама. – Она ведь понимает, что нужна тебе.

– Мам, можно я сегодня у них переночую? – спросила Кейт. Сердце у нее в груди колотилось так бешено, что, казалось, и маме должно быть слышно. Она изо всех сил старалась сделать честное лицо, но все равно была уверена, что соврать не выйдет – мама ее всегда насквозь видела.

Но в этот раз мама на нее даже не взглянула.

– Конечно. Вам, девочки, нужно сейчас держаться вместе. А ты, Талли Харт, помни вот что: ты у нас новая Джессика Сэвич[50]. Ты справишься. Я обещаю.

– Вы правда так думаете?

– Я не думаю, я знаю. У тебя редкий дар, Талли. И можешь быть уверена, бабушка присматривает за тобой с небес.

Кейт вдруг захотелось вклиниться в разговор, подойти и спросить, считает ли мама, что она, Кейт, тоже изменит мир. Сделав шаг вперед, она даже открыла рот, чтобы заговорить, но не успела подобрать слова – Талли ответила раньше:

– Вы будете мной гордиться, миссис М. Обещаю.

Кейт сникла. Она понятия не имела, что может сделать такого, чтобы мама гордилась ей, она ведь не Талли. И никакого редкого дара у нее нет.

Но даже если нет, маме-то разве не полагается думать, что есть? А она вместо этого угодила в гравитационное поле звезды по имени Талли. Как, впрочем, и все остальные.

– Мы обе станем журналистками, – сказала Кейт куда резче, чем собиралась. И, поймав на себе их удивленные взгляды, немедленно почувствовала себя круглой дурой. – Пойдемте есть, – сказала она, натянув на лицо улыбку. – Стынет же.

Плохая все-таки была идея с этой вечеринкой. Тупее не придумаешь – еще бы предложила пойти поиздеваться над Кэрри на выпускном[51].

Талли и сама это понимала, но сдать назад не могла. С самого дня похорон бабушки, когда Дымка выкинула на бис свой коронный номер, Талли чувствовала, как горе постепенно уступает место злости. Ярость хищным зверем металась у нее в крови, заряжая эмоциями, которые нельзя было ни сдержать, ни подавить. Она знала, что ведет себя неразумно, но сойти с намеченного курса не могла. Стоит на минуту замешкаться, и страх ее настигнет. К тому же дело уже наполовину сделано. Они уже сидят в спальне ее матери и по идее должны бы собираться.

– Божечки, – восхищенно пробормотала Кейт. – Ты обязана это прочитать.

Талли подошла к водяной кровати, обклеенной убогими вырезками из журналов, выдернула из рук Кейт книгу и швырнула ее к противоположной стене.

– Ты вот серьезно решила сейчас почитать?

– Эй! – Кейт попыталась сесть, по водяному матрасу вокруг нее побежали волны. – Там Вульфгар ее привязал к кровати! Должна же я узнать…

– Кейт, мы на вечеринку собираемся. Хватит уже свои сопливые романчики читать. И вообще только психу придет в голову привязывать женщину к кровати.

– Ну да, – неуверенно согласилась Кейт, – я понимаю. Просто…

– Никаких «просто». Одевайся давай.

– Ладно, ладно.

Она взглянула на одежду, которую выбрала для нее Талли, – джинсы и бронзовый топ в обтяжку с открытыми плечами.

– Мама бы концы отдала, если бы узнала, что я так в люди выхожу.

Талли не ответила. Сказать по правде, она предпочла бы этого вообще не слышать. Меньше всего ей сейчас хотелось вспоминать о миссис М. Вместо этого она сосредоточилась на своем наряде: джинсы, розовый топ без бретелей и синие сандалии на платформе, с высокой шнуровкой. Наклонившись, она как следует начесала волосы, чтобы получилось не хуже, чем у Фэрры, а затем залила их таким количеством лака, что в радиусе метра передохли комары. Убедившись, что выглядит превосходно, она повернулась к Кейт:

– Ну чего ты там…

Кейт, уже одетая, снова лежала на кровати с книжкой.

– Я с тебя не могу просто.

Улыбаясь, Кейт перевернулась на спину.

– Ну, Талли, там так ужасно романтично все, вот правда.

Талли снова выхватила у нее книгу. Она сама толком не понимала, почему это ее так взбесило. Может, дело было в непробиваемом идеализме Кейт? Ну как она могла, зная про жизнь Талли, продолжать верить во все эти «жили долго и счастливо»?

– Пойдем.

Даже не обернувшись, чтобы проверить, идет ли Кейт следом, она вышла в гараж, открыла ворота, затем уселась на потрескавшееся черное водительское кресло бабушкиного «форда-виктории» и, стараясь не обращать внимания на рваные края обивки, впивавшиеся в спину, хлопнула дверью.

– Тебе можно брать ее машину? – спросила Кейт, просунув голову в пассажирскую дверь.

– Чисто технически это теперь моя машина.

Кейт уселась в соседнее кресло и закрыла дверь.

Талли воткнула кассету Kiss в восьмитрековый магнитофон и сразу сделала погромче. Затем переключилась на задний ход и аккуратно надавила на педаль газа.

Возле дома Карен Эбнер, по дороге к которому они во всю глотку орали песни Kiss, уже стояло машин пять, не меньше. Некоторые были благоразумно спрятаны в тени деревьев. Новости о том, что у кого-то уехали родители, всегда распространялись стремительно; вечеринки вырастали как грибы после дождя.

Внутри было не продохнуть от дыма. Запах марихуаны и благовоний сбивал с ног. Музыка гремела так, что у Талли немедленно заболели уши. Она схватила Кейт за руку и потащила вниз по лестнице в комнату отдыха в подвале.

Стены там были обшиты пластиковыми панелями «под дерево», на полу лежал салатовый ковролин. Посреди комнаты стоял камин с коническим кожухом, вокруг него – диван в форме полумесяца и пара кресел-мешков. У левой стены несколько парней играли в настольный футбол, сопровождая каждый поворот ручки дикими воплями. Рядом танцевали – все неистово дергались под музыку, стараясь подпевать. На диване двое парней целеустремленно накуривались, а возле самого входа, под огромной картиной, изображавшей испанского матадора, какая-то девушка хлестала пиво из пробитой в банке дыры.

– Талли!

Она и слова сказать не успела, как старые друзья окружили ее, оттеснили от Кейт. Подойдя к огромному бочонку с пивом, она приняла из рук какого-то парня пластиковый стакан, доверху заполненный пенистым, золотистым «Рейниром»[52]. И, взглянув на пиво, содрогнулась от всплывшей в памяти сцены: Пат наваливается, прижимает ее к земле…

Она оглянулась в поисках Кейт, но той нигде не было видно.

И тут все начали скандировать: «Тал-ли! Тал-ли!»

Ей никто не причинит зла. Не здесь. Возможно, завтра, когда за ней явятся из службы опеки, но не теперь. Она залпом осушила стакан и, протягивая его, чтобы наполнили снова, выкрикнула имя Кейт.

Кейт тут же возникла рядом, точно все это время держалась неподалеку, дожидаясь, пока ее позовут.

Талли сунула ей полный стакан:

– Держи.

Кейт мотнула головой. Движение было мимолетное, едва различимое, но Талли все поняла и тут же устыдилась, что вообще предложила, а потом вдруг разозлилась на Кейт: как она умудряется оставаться такой невинной? Сама Талли невинной не была сроду, во всяком случае, она за собой такого не помнила.

– Кей-ти! Кей-ти! – заорала Талли, призывая всех вокруг ее поддержать. – Ладно тебе, Кейти, – сказала она тихонько, – мы с тобой лучшие подруги или как?

Кейт обвела толпу нервным взглядом.

Талли снова почувствовала жгучий стыд и зависть. Еще можно остановить это, защитить Кейти…

Кейт взяла из ее рук стакан и принялась пить огромными глотками.

Пиво стекало по ее подбородку прямо на блестящий топ, который, намокая, все сильнее обтягивал грудь; пролилось больше половины, но Кейт будто и не заметила.

Сменилась музыка. Из динамиков зазвучала «Абба» – «Королева танцев». Ты танцуй, ты кружись…

– Обожаю эту песню! – сказала Кейт.

Талли схватила ее за руку и нырнула в толпу. Едва оказавшись среди танцующих, она отпустила Кейт и позволила музыке и движению полностью захватить себя.

К тому моменту, как песня закончилась и заиграло что-то другое, медленное, она дышала тяжело, в груди теснился радостный смех.

Но еще заметнее была перемена в Кейт. Талли сама не понимала, в чем дело – то ли подействовало пиво, то ли пульсирующий ритм музыки. Так или иначе, Кейт выглядела по-настоящему неотразимой: светлые волосы сияли в свете ламп, нежное, обычно бледное лицо разрумянилось от танцев.

Когда к ним подошел Нил Стюарт и пригласил Кейт потанцевать, только она одна и удивилась.

– Нил меня приглашает, – проорала она, повернувшись к Талли, когда музыка чуть стихла. – Пьяный, что ли?

Вскинув руки, она задвигалась в такт музыке вместе с Нилом, а Талли так и осталась стоять одна в толпе.

Кейт прижалась щекой к мягкой футболке Нила.

Как же хорошо в его объятиях, как приятно ощущать его ладони на своей пояснице, чуть повыше задницы. Чувствовать, как их бедра соприкасаются в танце. От этого сердце колотится как бешеное, учащается дыхание. Целиком захватывает какое-то незнакомое чувство, жаркое предвкушение. Хочется… чего?

– Кейт?

Он произнес ее имя так робко, что в голове сам собой возник вопрос: неужели он тоже это чувствует?

Она медленно подняла взгляд.

Нил улыбнулся ей; он, может, и выпил, но на ногах держался вполне сносно.

– Ты такая красивая, – сказал он и поцеловал ее – прямо посреди танцпола. Кейт резко втянула носом воздух и вся напряглась в его объятиях. Это случилось так неожиданно, что она понятия не имела, как реагировать.

Язык Нила разомкнул ее сжатые губы, проник в рот.

– Ого, – сказал он тихо, наконец отстраняясь.

Что ого-то? Ого, ну ты и лохушка? Или ого, какой офигенный поцелуй?

У нее за спиной кто-то проорал:

– Копы!

В ту же секунду Нил исчез, а на его месте возникла Талли, схватила ее за руку.

Спотыкаясь, они бросились прочь из дома, вскарабкались по холму, продрались через кусты и оказались под деревьями. Когда они добрались до машины, Кейт уже была вне себя от ужаса, а в животе у нее бушевала настоящая революция.

– Меня сейчас стошнит.

– Не стошнит. – Талли рывком открыла пассажирскую дверь и втолкнула Кейт внутрь. – И нас не поймают.

Талли обежала машину кругом и распахнула дверь с противоположной стороны. Плюхнулась в водительское кресло, вонзила ключ в зажигание, дернула рычагом, включая заднюю передачу, и вжала педаль в пол. Машина рванула назад и с грохотом врезалась во что-то. Кейт тряпичной куклой мотнулась вперед и ударилась лбом о приборную панель, прежде чем ее отшвырнуло назад. Она открыла глаза, ошалело глядя по сторонам, пытаясь сфокусироваться.

А Талли тем временем уже опускала стекло с водительской стороны.

В темноте перед окном стоял их старый знакомый, полицейский Дэн, тот самый, что три года назад увез Талли из Снохомиша.

– Чувствовал я, что от вас, девчонки с улицы Светлячков, будет один геморрой.

– Твою мать, – сказала Талли.

– Первоклассные манеры, Таллула. А теперь, пожалуйста, выйди из машины. – Он наклонился, посмотрел на Кейт: – И ты тоже, Кейт Маларки. Вечеринка окончена.

В полиции их первым делом рассадили по разным помещениям.

– Пришлем кого-нибудь с тобой потолковать, – пообещал Дэн, провожая Талли в комнату в дальнем конце коридора.

Одинокая лампочка, свисавшая с потолка, освещала стального цвета стол и два убогих стула. Стены были болотно-зеленые, вместо нормального пола – голый шершавый цемент. В воздухе стояла какая-то смутная, унылая вонь, смесь мочи, пота и сто лет назад пролитого кофе.

Стена по левую руку от нее была целиком зеркальная.

Любому, кто видел хоть одну серию «Старски и Хатча»[53], сразу поймет, что это непрозрачное окно.

Может, по ту сторону окна уже стоит соцработница, разочарованно качает головой, сокрушается: «Теперь та замечательная семья ее не примет»; а может, там адвокат, которому, скорее всего, и сказать нечего.

А может, там мистер и миссис Маларки.

Представив себе это, Талли тихонько пискнула от ужаса. Ну как можно быть такой идиоткой? Маларки ее любили, а она взяла и собственными руками уничтожила эту любовь, и ради чего? Просто потому, что так невероятно расстроилась, когда мать ее в очередной раз бросила? Можно было уже привыкнуть. Словно когда-то бывало иначе.

– Я больше не облажаюсь, – сказала она, глядя в зеркало. – Если мне дадут еще один шанс, я буду паинькой.

Она ждала, что кто-то, может даже полицейский с наручниками, тут же ворвется в комнату, но минуты все так же текли мимо, не нарушая затхлой тишины. Она подвинула черный пластиковый стул в дальний угол и уселась на него.

Надо было головой думать.

Она закрыла глаза, снова и снова повторяя про себя эту фразу. А следом за ней, точно тень, бегущая по пятам в сумерках, тянулся вопрос: «Ты будешь хорошей подругой для Кейти?»

– Как меня угораздило так облажаться?

В этот раз Талли даже не взглянула на зеркало. Никого там нет. Никому она не нужна, кто вообще станет за ней наблюдать?

Ручка двери дернулась, затем повернулась.

Талли напряглась. Впилась пальцами в ляжки.

Будь паинькой, Талли. Соглашайся со всем, что скажут. Лучше уж приемная семья, чем тюрьма для малолетних.

Дверь открылась, и вошла миссис Маларки. В своем застиранном платье в цветочек и потрепанных белых кедах она выглядела усталой, наспех одетой, будто ее разбудили среди ночи и она натянула на себя первое, что попалось под руку.

Впрочем, так, скорее всего, и было.

Миссис Маларки потянулась в карман платья за сигаретами. Достав пачку, она закурила, глядя на Талли сквозь завитки дыма. Грусть и разочарование расходились от нее волнами, такими же осязаемыми, как дым.

Стыд сокрушил Талли. Много ли было на свете людей, которые в нее верили? И именно миссис М. она умудрилась подвести.

– Как Кейт?

Миссис Маларки выдохнула облачко дыма.

– Бад увез ее домой. Откуда она, надо думать, в ближайшее время не выйдет.

– Понятно. – Талли неловко поерзала на стуле. Каждый ее изъян был как на ладони, она это чувствовала, – каждая ложь, каждая тайна, каждая пролитая слеза. Миссис М. все видела.

И то, что она видела, ей не очень-то нравилось.

Впрочем, трудно ее винить.

– Я понимаю, что подвела вас.

– Да, подвела. – Миссис Маларки взяла стул и села напротив Талли. – Тебя хотят отправить в воспитательную колонию.

На лице миссис М. так отчетливо читалось разочарование, что Талли опустила взгляд, уставилась на свои руки.

– В приемную семью меня теперь не возьмут.

– Мне сказали, что твоя мама отказалась от опеки.

– Вот так сюрприз.

Талли слышала, как у нее сорвался голос. И понимала, что выдала себя и свою боль, но ее ведь все равно не скроешь. Уж точно не от миссис М.

– Кейт считает, что тебе подыщут новую семью.

– Ну, Кейт живет в другом мире.

Миссис Маларки откинулась на спинку стула. Затянулась сигаретой, выдохнула дым и тихо сказала:

– Она хочет, чтобы ты жила с нами.

Талли как ножом по сердцу полоснуло. Невыносимо было слышать эти слова – много времени пройдет, прежде чем она сумеет их забыть.

– Ну да, как же.

Помолчав немного, миссис Маларки сказала:

– У нас в семье все делают работу по дому и соблюдают правила. Мы с мистером Маларки никаких фокусов не потерпим.

Талли резко вскинула голову:

– Что вы сказали?

Эту внезапную надежду невозможно было выразить словами.

– И уж точно не потерпим курения.

Талли уставилась на нее, едва замечая, как щиплет от слез глаза, чувствуя только, что все переворачивается внутри. Будто летишь в пропасть.

– Вы хотите сказать, что мне можно жить с вами?

Миссис М. подалась вперед и провела пальцами по ее подбородку.

– Я знаю, как жестоко обошлась с тобой жизнь, Талли, и не могу допустить, чтобы это повторилось.

И вот она уже не летит в пропасть, а взмывает в небо. И плачет, плачет обо всем: о бабушке, о приемной семье, о Дымке. Талли в жизни не испытывала чувства более сильного, чем это облегчение. Дрожащими руками она достала из сумки мятую, полупустую пачку сигарет и протянула ее миссис М.

– Добро пожаловать в нашу семью, Талли, – сказала та после паузы и, притянув Талли к себе, обняла ее, позволила выплакаться.

В этот момент, который Талли запомнила на всю жизнь, для нее началось нечто новое и сама она превратилась в кого-то нового. Поселившись в одном доме с шумливыми, сумасшедшими, любящими Маларки, она обнаружила в себе совершенно нового человека. Она больше не хранила секретов, не лгала, не притворялась тем, кем не являлась, а Маларки ни разу даже не намекнули, что она им чужая или что она недостаточно хороша. Куда бы потом ни забрасывала ее жизнь, с кем бы ни сталкивала, она всегда помнила этот момент и эти слова: «Добро пожаловать в нашу семью, Талли». Этот год – когда она училась в выпускном классе, жила с Маларки и почти не расставалась с Кейт – так навсегда и остался лучшим годом в ее жизни.

Глава восьмая

– Девочки! Заканчивайте прохлаждаться. Пора уже выезжать, иначе все пробки соберем.

Стоя в своей тесной спальне со скошенным потолком и скрипучим полом, Кейт разглядывала открытый чемодан, в котором лежали все ее главные сокровища. Сверху – перевязанная лентой пачка старых писем от Талли и совместная фотография, сделанная в день выпуска, а рядом снимок бабушки и дедушки в рамке.

Она так давно ждала этого дня (ночами они с Талли без конца строили планы, которые неизменно начинались со слов «вот будем в колледже…»), но теперь, когда он наконец настал, вдруг расхотела уезжать.

За год учебы в выпускном классе они стали неотделимы друг от друга. Талли-и-Кейт. В школе их имена всегда звучали вместе, как одно. Когда Талли сделалась редактором школьной газеты, Кейт была рядом, помогала готовить статьи. Она жила достижениями подруги, плыла на волне ее популярности, но все это происходило в понятном, знакомом мире, где она чувствовала себя в безопасности.

– А вдруг я что-то забыла?

Талли подошла к ней, захлопнула чемодан и щелкнула замком:

– Ты готова.

– Нет, это ты готова. Ты вообще всегда готова, – сказала Кейт, пытаясь не выдать своего страха. Она вдруг с невероятной отчетливостью поняла, как сильно будет скучать по родителям и даже по младшему брату.

Талли пристально на нее поглядела.

– Мы команда или как? Мы же девчонки с улицы Светлячков.

– Были. Но…

– Никаких «но». Мы едем в один колледж, вступаем в одну студенческую общину, потом идем работать на один телеканал. И точка. Ничего сложного. Мы справимся.

Кейт знала, чего ждет от нее Талли, да и все остальные тоже: что она будет сильной и храброй. Она бы хотела себя такой и чувствовать. Но не чувствовала. Поэтому сделала то, что ей в последнее время частенько приходилось делать в разговорах с Талли, – натянула на лицо улыбку и сыграла нужную роль.

– Ты права. Поехали.

Кейт моргнуть не успела, как они оказались в Сиэтле, хотя обычно дорога занимала минут тридцать пять. Она сидела в машине молча, пока мама и Талли увлеченно болтали о предстоящем наборе в женские студенческие общины. Казалось, мама ждала начала их студенческой жизни с куда большим нетерпением, чем сама Кейт.

Добравшись до высоченного, громоздкого здания Хаггетт-Холла[54], они долго протискивались по шумным, переполненным людьми коридорам, прежде чем добрались до крохотной, замызганной комнатки на десятом этаже. Здесь им предстояло жить первую неделю, пока идет набор. А потом можно будет переехать в дом своей общины.

– Ну вот мы и на месте, – сказала миссис Маларки.

Кейт подошла к родителям и притянула обоих к себе – знаменитое семейное объятие Маларки.

Талли остановилась поодаль, будто чужая.

– Талли, это еще что? – крикнула мама. – Ну-ка, давай к нам!

Талли бросилась к ним, и Маларки сжали ее в объятиях.

Следующий час они распаковывали вещи, болтали и фотографировались. Затем папа сказал:

– Ладно, Марджи, пора ехать. А то весь день в пробках простоим.

За этим последовал еще один раунд жарких семейных объятий.

Кейт крепко прижалась к маме, отчаянно стараясь не расплакаться.

– Все будет хорошо, – сказала мама. – Главное, не переставайте верить, что мечты сбудутся. Вы с Талли еще станете лучшими журналистками штата. Мы с папой ужасно вами гордимся.

Кейт кивнула и посмотрела в глаза маме сквозь горячую пелену слез.

– Я тебя люблю, мам.

Всего через мгновение, слишком скоро, они ушли.

– Мы будем звонить каждое воскресенье, – крикнула им вслед Талли. – Как вернетесь из церкви.

А потом они скрылись из виду.

Талли плюхнулась на кровать:

– Интересно, как будет проходить набор. Хотя нас с тобой в любой общине с руками оторвут, сто пудов.

– Это тебя с руками оторвут, – тихо поправила ее Кейт и впервые за долгое время снова почувствовала себя той девочкой, которую в средней школе дразнили «Маларки-Чмоларки», – девочкой, которая носила очки с толстенными линзами и слишком короткие штаны. И неважно, что брекеты ей давно сняли, что теперь она носит контактные линзы и умеет с помощью косметики подчеркнуть свои достоинства. Студентки из общин все равно ее раскусят.

Талли выпрямилась на кровати.

– Ты ведь понимаешь, что без тебя я ни в какую общину вступать не стану?

– И это будет нечестно. По отношению к тебе.

Кейт подошла к кровати и села рядом с Талли.

– Помнишь улицу Светлячков? – спросила Талли, понижая голос почти до шепота. За прошедшие годы эта фраза стала универсальной отмычкой к их общим воспоминаниям. Произнося ее, они обещали друг другу, что дружба, начавшаяся, когда им обеим было по четырнадцать, – в те далекие времена, когда они плакали над песнями и тащились от Дэвида Кэссиди[55], – связала их навеки.

– Помню.

– Но не понимаешь, – сказала Талли.

– Чего не понимаю?

– Когда меня бросила мать, кто был со мной рядом? Когда умерла бабушка, кто держал меня за руку, кто принял в семью? – Она повернулась к Кейт: – Ты. Вот и ответ. Мы команда, Кейт. Подруги навеки, что бы ни случилось. Понятно? – Она пихнула Кейт, и та улыбнулась.

– Вечно все по-твоему.

Талли рассмеялась.

– А то. За это ты меня и любишь. А теперь давай подумаем, что надеть в первый день в колледже…

Вашингтонский университет оказался именно таким, каким Талли его себе представляла, даже лучше. Это был целый мир – огромный квартал готических особняков, простиравшийся на несколько миль вокруг. Его размеры обескураживали Кейт, но не Талли, которая сразу решила, что если уж добьется успеха здесь, то сможет повторить его где угодно еще. Едва переехав в дом своей общины, она начала готовиться к тому, чтобы однажды стать репортером на одном из крупных телеканалов. Помимо посещения всех основных университетских занятий по коммуникациям и медиа, она ежедневно прочитывала не меньше четырех газет и смотрела столько выпусков новостей, сколько удавалось застать. Когда придет ее час, она будет готова.

За первые несколько недель она освоилась и в общих чертах уяснила, из чего будет состоять Первый Этап ее учебного плана. К факультетскому консультанту по учебным вопросам она наведывалась так часто, что тот в конце концов начал избегать ее и уклоняться от встреч в коридорах, но Талли было плевать. У нее были вопросы, она хотела ответов.

Главной ее проблемой снова оказался возраст. На продвинутые курсы по журналистике и телевещанию ее не брали, сколько она ни пыталась пробиться, сколько ни уговаривала, – сдвинуть с места огромную бюрократическую махину государственного университета даже ей было не под силу. Оставалось только ждать.

А ждать она не очень-то умела.

Она повернулась к Кейт и прошептала ей на ухо:

– Вот скажи, чего им дались естественные науки? Можно подумать, без геологии в журналисты не берут.

– Тсс.

Талли нахмурилась и откинулась на спинку стула. Они сидели в Кейн-Холле, одной из самых больших аудиторий в кампусе. Со своего места на самой верхотуре, втиснутого среди еще пяти сотен таких же мест, занятых другими студентами, она едва видела преподавателя, который, к слову, оказался даже не настоящим преподавателем, а всего лишь его ассистентом.

– Пошли, потом купим у кого-нибудь конспекты. Редакция газеты открывается в десять.

Кейт на нее даже не взглянула, так и продолжала строчить.

Талли со стоном села обратно, брезгливо скрестила руки на груди и принялась считать минуты до конца лекции. Едва прозвенел звонок, она вскочила на ноги:

– Слава богу. Пойдем отсюда.

Кейт отложила ручку, собрала исписанные страницы в стопку и аккуратно вложила в тетрадь.

– У тебя тут бумажная фабрика или что? Пойдем уже. Я хочу познакомиться с редактором.

Кейт встала, закинула рюкзак на плечо.

– Не дадут нам работу в газете, Талли.

– Так, тебя зря, что ли, мама учила позитивному настрою?

Они спустились по лестнице, смешались с шумной толпой студентов.

Снаружи яркое солнце освещало мощенный кирпичом внутренний двор, который все привыкли называть Красной площадью. Возле библиотеки Суззало кучковались патлатые студенты с плакатами «Требуем очистить Хэнфорд»[56].

– Хватит уже жаловаться маме каждый раз, когда что-то не по-твоему, – сказала Кейт по пути к Кводу[57]. – Нам даже на занятия по журналистике раньше третьего курса ходить не полагается.

Талли остановилась:

– Ты что, не идешь со мной?

Кейт лишь улыбнулась, не сбавляя шаг.

– Нам ничего не светит.

– Но ты ведь пойдешь? Мы же команда.

– Конечно, пойду.

– Так и знала. Ты просто прикалываешься.

Продолжая разговаривать, они шли по Кводу мимо пышно зеленеющих вишневых деревьев, мимо газонов, покрытых густой сочной травой, мимо компаний студентов в разноцветных шортах и футболках, игравших во фрисби и сокс.

Талли остановилась возле здания, в котором располагалась редакция газеты.

– Говорить буду я.

– Какая неожиданность.

Смеясь, они вошли в здание и представились потрепанного вида парню за стойкой в вестибюле, который показал им дорогу к кабинету главного редактора.

Встреча заняла от силы минут десять.

– Я же говорила, что мы еще не доросли, – сказала Кейт на обратном пути.

– Не беси. Я начинаю думать, что ты не хочешь становиться журналисткой.

– Вот уж враки, думать ты вообще не приучена.

– Сучка.

– Грымза. – Кейт обняла ее за плечи. – Пошли уже домой, Барбара Уолтерс[58].

Талли так расстроилась из-за разговора с редактором, что Кейт до самого вечера уговаривала ее приободриться.

– Ну ладно тебе, – наконец сказала она несколько часов спустя, когда они с Талли сидели в своей крохотной комнатке. – Давай собираться. Ты же хочешь круто выглядеть на вечеринке?

– Да плевать я хотела на эту идиотскую вечеринку. Можно подумать, меня интересуют сопливые студенты.

Кейт отчаянно старалась сдержать улыбку. Талли все делала с размахом – воодушевлялась от души, но и огорчалась горше некуда. В университете это стало еще заметнее. Но, странное дело, в отличие от Талли, которую теперь будто сильнее бросало из крайности в крайность, Кейт, наоборот, понемногу расслаблялась. Она чувствовала себя с каждым днем все более уверенной, зрелой, готовой ко взрослой жизни.

– Любишь ты все драматизировать. Если хочешь, можешь меня накрасить.

Талли подняла взгляд:

– Серьезно?

– Полжизни ждать не буду, так что пошевеливайся.

Талли подскочила, схватила Кейт за руку и потащила по коридору к душевой, где несколько десятков девушек уже мылись, вытирались, сушили волосы.

Они постояли в очереди, приняли душ и отправились обратно к себе. К счастью, двух других соседок дома не было. В крохотной каморке, заставленной шкафами и столами, с трудом помещалась двухъярусная кровать их соседок-старшекурсниц, а места, чтобы развернуться, едва хватало для двоих. Сами они спали не здесь, а в огромной общей спальне с кучей кроватей в дальнем конце коридора.

Талли почти час потратила на макияж и прически, затем достала заранее купленные отрезы ткани – золотой для себя, серебристой для Кейт, – тут стянула ремнем, там закрепила булавкой, и получились две божественные тоги.

Когда она закончила, Кейт посмотрелась в зеркало. Сверкающая серебром ткань прекрасно шла к ее бледному лицу и золотистым волосам, зеленые глаза так и сияли. После стольких лет в образе ботаника она до сих пор иногда удивлялась тому, как здорово может выглядеть.

– Ты гений, – сказала она.

Талли покружилась, демонстрируя свой наряд:

– Как я выгляжу?

Золотая тога подчеркивала ее большую грудь и тонкую талию, щедро начесанные, залитые лаком волосы волнами струились по плечам, как у Джейн Фонды в «Барбарелле»[59]. Голубые тени и густая подводка придавали лицу экзотический вид.

– Выглядишь потрясно, – сказала Кейт. – Парни с ног попадают.

– Слишком ты много думаешь о любви, начиталась своих романчиков. Эта вечеринка для нас, а не для парней. Хрен с ними.

– Подозреваю, что с ними, но проверять не планировала. Хотя от свидания не откажусь.

Талли взяла ее под руку и повела по коридору, затопленному болтовней и смехом. Вокруг сновали туда-сюда девушки разной степени одетости со щипцами для завивки, фенами и простынями.

Внизу, в большой гостиной, какая-то девчонка учила подруг танцевать хастл.

Выйдя на улицу, Кейт и Талли смешались с толпой, плывущей мимо. Стоял теплый сентябрьский вечер, люди были повсюду. Вечеринки планировались почти в каждом братстве. Девушки из разных общин группками стекались к домам пригласивших их братств – кто в костюмах, кто в обычной одежде, кто вообще почти без одежды.

Большой квадратный дом братства «Фи-Дельта», сравнительно современной постройки, весь из стекла, металла и кирпича, стоял на углу улицы. Внутри скрывались потертые стены и еле живая, расшатанная, уродливая мебель; богатством декора комнаты напоминали тюремные камеры годов этак пятидесятых. Впрочем, их было толком и не разглядеть, такая собралась толпа.

Утрамбованные плотно, как сельди в бочке, студенты хлестали пиво из пластиковых стаканов и покачивались под музыку. «Кричи!»[60] – подначивал голос из колонок, и все подпевали и подпрыгивали в такт.

Теперь чуть тише…

Все присели на корточки, на мгновение замерли, а потом вскинули руки и подскочили снова, выкрикивая слова песни.

Как обычно, едва оказавшись на вечеринке, Талли «включилась». Тут же сошел налет грусти, расцвела прежде неуверенная улыбка, улетучилось раздражение из-за неудачи. Кейт восхищенно наблюдала за подругой, моментально захватившей всеобщее внимание.

«Кричи!» – смеясь, подпевала Талли. Парни придвигались ближе, тянулись к ней, точно мотыльки к пламени, но она будто и не замечала. Схватив Кейт за руку, она нырнула в толпу танцующих.

Кейт сама не помнила, когда в последний раз так веселилась.

С кучей других студентов они танцевали под «Дом из кирпича», «Здесь танцуют до утра», «Луи Луи»[61], и к концу последней песни она уже обливалась потом.

– Скоро вернусь, – проорала она на ухо Талли, та кивнула, и спустя мгновение Кейт оказалась на улице и присела на низкий кирпичный заборчик, окружавший дом. Вечерний ветерок приятно холодил взмокшее от пота лицо. Закрыв глаза, она стала медленно покачиваться под музыку.

– Вечеринка внутри, если что.

Она подняла взгляд.

Незнакомый парень, высокий и широкоплечий, смотрел на нее невозможно голубыми глазами из-под светлой, пшеничного цвета, челки.

– Можно присяду?

– Конечно.

– Меня зовут Брандт Ганновер.

– Кейт Маларки.

– В первый раз на вечеринке в братстве?

– А что, так заметно?

Улыбка превратила его из просто симпатичного парня в настоящего красавчика.

– Ну, немного. Помню свой первый курс. Было ощущение, что оказался на Марсе. Я сам из Мозес-Лейк, – добавил он, будто это должно было все объяснить.

– Небольшой город?

– Точка на карте.

– Если честно, тут и правда всего немного слишком.

С этого момента разговор по-настоящему заладился. Кейт было знакомо все, о чем он говорил. Брандт вырос на ферме, ходил задавать корм скоту на рассвете, разъезжал на отцовском пикапе в тринадцать лет. Он понимал, каково это – чувствовать себя одновременно не к месту и совершенно на своем месте в этом огромном, расползшемся на много кварталов кампусе.

В доме закончилась одна песня и заиграла другая. Кто-то прибавил громкость. Кейт узнала «Королеву танцев» «Аббы». На улицу, смеясь, выскочила Талли:

– Вот ты где!

Брандт тут же поднялся на ноги.

Талли, взглянув на него, нахмурилась:

– Это еще кто?

– Брандт Ганновер.

Кейт тут же угадала намерения Талли. Из-за того, что случилось с ней много лет назад в лесу у реки, она не доверяла парням, не желала иметь с ними ничего общего и собиралась всеми силами оберегать Кейт от страданий и боли. Кейт же, как на беду, совсем не боялась. Ей хотелось ходить на свидания, развлекаться, хотелось влюбиться – а почему нет?

Но разве можно признаться в этом Талли, которая лишь пытается ее защитить?

Талли потянула ее за руку, заставила встать.

– Извини, Брандт, – сказала она и потащила Кейт за собой, смеясь чуточку нарочито. – Это наша песня.

– Я сегодня в Хабе[62] видела Брандта. Он мне улыбнулся.

Талли с трудом сдержалась, чтобы не закатить глаза. Хотя с той первой вечеринки в «Фи-Дельте» прошло уже полгода, Кейт до сих пор умудрялась ежедневно заводить разговор про Брандта Ганновера, иногда и не по одному разу. Поминала его так часто, будто они встречались.

– Дай угадаю, ты притворилась, что не заметила?

– Я тоже ему улыбнулась.

– Офигеть. Надо обвести этот день в календаре.

– Слушай, а что, если пригласить его на весенний бал? Можно было бы двойное свидание устроить.

– Мне надо статью про аятоллу Хомейни[63] написать. Я тут подумала: если буду продолжать отправлять свои тексты в газету, рано или поздно они что-нибудь да опубликуют. Тебе бы, кстати, тоже не помешало приложить чуточку усилий…

Кейт повернулась к подруге:

– Ну все. Я отрекаюсь от нашей дружбы. Я понимаю, что тебя не интересуют вечеринки и парни, а вот меня очень даже. Если ты не пойдешь…

Талли захохотала.

– Попалась!

Кейт, не удержавшись, тоже рассмеялась.

– Сволочь ты.

Она закинула руку на плечи Талли. Ступая по изъеденному травой асфальту 21-й улицы, они вместе дошли до кампуса.

На университетской проходной Кейт сказала:

– Я в Мини[64]. А тебе куда?

– Театр и ТВ.

– Точняк, первое занятие по тележурналистике с тем известным чуваком, которого ты не оставляла в покое с начала учебного года.

– Чед Уайли.

– Сколько там тебе пришлось отправить писем, чтобы к нему попасть?

– Не меньше тысячи. И между прочим, тебе бы стоило записаться со мной вместе, нам обеим эти занятия пригодятся.

– Запишусь на третьем курсе. Проводить тебя?

За это Талли и любила подругу. Кейт видела ее браваду насквозь, понимала, что она нервничает. Сегодняшний день мог оказаться началом новой жизни, о которой она всегда мечтала.

– Нет, спасибо. Я собираюсь эффектно появиться, а как это сделать с кем-то за ручку?

Оставшись одна в толпе студентов, спешащих от корпуса к корпусу, Талли постояла, глядя вслед Кейт. Затем сделала глубокий вдох и попыталась расслабиться. Надо хотя бы выглядеть невозмутимо.

Уверенной поступью она прошагала мимо пруда Первокурсников, вошла в корпус Театра и ТВ и тут же свернула в туалет.

Остановившись у зеркала, она внимательно себя изучила. Обильно политые лаком кудри выглядели безупречно, макияж тоже не подкачал. Глянцево блестящая белая блузка с воротником-стойкой, подпоясанная золотым ремнем, и джинсы клеш в обтяжку смотрелись сексуально, но при этом по-деловому.

Прозвенел звонок, и она побежала по коридору, чувствуя, как шлепает по спине рюкзак. У дверей в аудиторию остановилась, не спеша вошла и спокойно заняла место в первом ряду.

Преподаватель сидел, развалившись, на железном стуле у доски.

– Меня зовут Чед Уайли, – сказал он сексуальным, хрипловатым, точно пропитанным виски голосом. – Все, кто уже слышал обо мне, получают «отлично» автоматом.

Кое-кто из студентов тихонько прыснул. Громче всех засмеялась Талли. Она о Чеде Уайли не просто слышала. Она знала всю его биографию.

В колледже подавал большие надежды. Отучившись, стремительно сделал карьеру и уже к тридцати стал ведущим новостей. А потом просто-напросто слетел с катушек. Пары арестов за вождение в нетрезвом виде и автомобильной аварии, в которой пострадал ребенок, а сам Уайли сломал обе ноги, хватило, чтобы его звезда угасла. Года два о нем вообще ничего не было слышно, а теперь он объявился в университете, получил должность преподавателя.

Уайли поднялся на ноги. Выглядел он неважно – темные волосы давно не стрижены, на щеках, не видавших бритвы дня три, если не больше, ежик седеющей щетины, – но его незаурядный ум никуда не делся, по глазам ясно. Таким людям на роду написано быть великими. Неудивительно, что он так высоко забрался.

Положив перед Талли план занятий, Уайли двинулся дальше по аудитории.

– Ваши репортажи о деле Карен Силквуд[65] – просто произведение искусства, – сказала она и широко улыбнулась.

Он ненадолго остановился, взглянул на нее. Было что-то жутковатое в том, как он смотрел – слишком уж пристально, но продолжалось это всего секунду, будто луч лазера загорелся и погас, а потом он прошел мимо, переключил внимание на кого-то другого.

В следующий раз надо быть поаккуратнее. Сейчас самое главное – произвести хорошее впечатление на Чеда Уайли. И научиться у него всему, что он знает.

Часть вторая

Восьмидесятые

Любовь – поле боя

Остаемся в строю,

Разбитое сердце

К разбитому сердцу[66]

Глава девятая

К концу второго года учебы Талли уже не сомневалась, что Чед Уайли ее запомнил. Она ходила на два его курса по тележурналистике – начальный и продвинутый. Что бы он ни преподавал, она сидела в аудитории, что бы ни задавал – все выполняла. Выкладывалась на полную. Жилы рвала.

Но ничего не помогало: он отказывался признать ее талант. Всю прошлую неделю они читали новостные репортажи с телесуфлера. Закончив, Талли каждый раз смотрела на Уайли, а он и взгляда от своих заметок не поднимал. Выдаст серию замечаний таким тоном, будто зачитывает приставучей соседке кулинарный рецепт, и сразу кричит: «Следующий!»

День за днем, неделю за неделей, занятие за занятием Талли ждала, что он вот-вот обратит внимание на ее очевидный талант, скажет: «Вам место на KVTS». Так и прождала до конца года. Май на дворе, до каникул шесть недель, а ее старания так и не принесли плодов.

За последние два года в ее жизни многое поменялось. Новая прическа – волосы до плеч и челка. Новая икона стиля – место Фэрры Фосетт-Мэйджорс заняла Джессика Сэвич. Восьмидесятый год был словно создан для Талли: повсюду начесы, яркий макияж, ткань с люрексом и огромные подплечники. Она не признавала блеклых расцветок и скромных студенческих свитерков. Когда Талли входила в помещение, все ее замечали.

Все, кроме Чеда Уайли, разумеется.

Но скоро и его равнодушию придет конец, теперь Талли была твердо в этом уверена. На прошлой неделе она наконец набрала достаточно баллов, чтобы записаться на летнюю стажировку на KTVS – местном телеканале, офис которого располагался в кампусе. Она специально встала в шесть утра, чтобы быть в списке первой. Получив текст для прослушивания, немедленно отправилась обратно к себе и принялась читать его на разный манер – поменяла способ подачи не меньше десяти раз, прежде чем подобрала тональность, на сто процентов соответствующую истории. Вчера на прослушивании она была великолепна. В этом она не сомневалась. Теперь пришло время наконец узнать, на какую позицию ее приглашают.

– Как я выгляжу?

Кейт даже глаз не подняла от «Поющих в терновнике».

– Офигенно.

Талли ощутила вспышку раздражения, в последнее время сделавшегося привычным. Иногда у нее от одного взгляда на Кейт кровь закипала. Сил едва хватало, чтобы сдержаться и не наорать на нее.

А все ее любовные дела. Весь первый курс Кейт сохла по Брандту и его отстойной стрижке. Когда они наконец начали встречаться, реальность не оправдала ожиданий, и все стремительно закончилось. Но Кейт это не остановило. Большую часть второго курса она пробеґгала на свидания то с Тедом (этот ее типа любил), то с Эриком (а этот – явно нет). Ни одной вечеринки в братствах она не пропускала и, хотя никогда не влюблялась по-настоящему в тех придурков, с которыми встречалась, и уж точно не занималась с ними сексом, болтала про них без умолку. Почти каждая фраза, вылетавшая у нее изо рта, начиналась с имени какого-нибудь парня. Хуже того, она уже почти не упоминала их с Талли план вместе работать на телевидении. Вечно ходила на какие-то занятия, совсем с телевидением не связанные. И каждый раз, когда кому-нибудь из девушек в общине парень делал предложение, сломя голову неслась вместе со всеми поохать над кольцом.

Талли это, по правде говоря, осточертело. Она только и делала, что писала статьи, которые университетская газета отказывалась печатать, и крутилась в редакции местного телеканала, где на нее и внимания-то никто не обращал, а Кейт, вместо того чтобы поддержать лучшую подругу после очередной неудачи, как заведенная трепалась про свое очередное свидание.

– Да ты даже не посмотрела.

– А мне и не надо.

– Ты понятия не имеешь, как для меня это важно.

Кейт все же оторвала взгляд от книги.

– Ты репетировала один и тот же репортаж две недели. Я среди ночи пописать вставала – и то слышала, как ты готовишься. Поверь мне, я знаю, что ты на взводе.

– Тогда почему ведешь себя так, будто тебе плевать?

– Мне не плевать. Я просто знаю, что тебя выберут ведущей.

Талли улыбнулась:

– Думаешь?

– Уверена. Ты же чертовски хороша. Станешь первой третьекурсницей, которую выпустили в эфир.

– Теперь-то профессору Уайли придется меня заметить. – Талли закинула на плечо рюкзак. – Пойдешь со мной?

– Не могу. Мы с Джошем идем заниматься в библиотеку.

– По мне, отстойнее свидания не придумать, но каждому свое, конечно.

Талли сдернула с комода солнечные очки и вышла.

Стояла середина мая, кампус был залит солнечным светом. Цвело все, что было способно цвести, трава сделалась настолько густой, что казалось, будто земля между бетонными полосками тротуаров застелена лоскутами ворсистого зеленого бархата. Талли уверенным шагом приблизилась к зданию, в котором располагалась редакция KVTS. Ненадолго задержалась у входа, чтобы поправить намертво скованные лаком волосы, затем вошла в безмолвный вестибюль с практичной, незамысловатой отделкой. Слева на стене висела доска объявлений. Первым делом ей в глаза бросился листок с текстом: «Ищу соседа. Только для курящих траву». Здесь все хвостики с номером телефона уже оборвали, а вот соседнее объявление («Ищу соседа. Предпочтение воцерковленным») пока никого не соблазнило.

Аудитория 214 была закрыта. Даже полоска света из-под двери не пробивалась. К доске, висевшей на стене возле двери, был пришпилен лист бумаги.

ЛЕТНИЕ СТАЖИРОВКИ ВАКАНСИИ/ОТДЕЛЫ

Новости/Ведущий………………………………………………..Стив Лэндис

Прогноз погоды…………………………………………………..Джейн Тернер

Маркетинг и связи с общественностью……………………Гретхен Лаубер

Новости спорта……………………………………………………Ден Блуто

Планирование эфира……………………………………………Эйлин Хаттон

Поиск/проверка информации…………………………………Талли Харт

Талли окатило волной разочарования, затем ярости. Она рванула дверь на себя, скрылась от чужих глаз в темной аудитории, бормоча себе под нос:

– Чед Уайли, сраный неудачник. Ты настоящий талант в упор не разглядишь – схвати он тебя за яйца, если отыщутся, да стисни их как следует, и то не заметишь…

– Вы обо мне, если я не ошибаюсь?

Услышав его голос, Талли вздрогнула.

Уайли вдруг материализовался среди теней всего в нескольких метрах от нее. Выглядел он неряшливее обычного, темные волосы спутанными волнами падали на плечи.

Скользя кончиками пальцев по спинке стула, он подошел ближе.

– Спросите меня, почему стажировка в новостях досталась не вам, и я объясню.

– Да плевать я хотела почему.

– Правда?

Он постоял с минуту, не отрывая от нее взгляда, не улыбаясь, затем развернулся и пошел между рядами к возвышению кафедры.

Придется поступиться либо своей гордостью, либо своим будущим. К тому моменту, как Талли приняла решение и бросилась следом за Уайли, тот уже успел скрыться в соседнем помещении.

– Ладно, – слова застревали у нее в горле, – почему?

Он шагнул ей навстречу. Талли впервые заметила морщины на его лице, на щеках. Тусклый, падавший сверху свет подчеркивал каждый изъян, каждую неровность на его коже.

– Всякий раз, когда вы приходите на занятие, я вижу, что вы тщательно выбирали одежду, потратили кучу времени на макияж и прическу.

Он смотрел прямо на нее, видел ее. А она видела его. И разглядела в этом неряшливом, запустившем себя человеке того красавца с острыми, резкими чертами лица, которым он был когда-то. Но по-настоящему ее притягивали глаза – карие, блестящие, печальные. Пустота внутри нее отвечала на этот взгляд.

– Ну да. И что?

– Вы знаете, что красивы, – ответил он.

Ни запинки, ни намека на мандраж. Он вел себя спокойно, с достоинством. Не чета тем парням, с которыми она знакомилась на вечеринках в кампусе, в баре за бильярдом – полупьяным и думающим только об одном: как бы пообжиматься с тобой где-нибудь в темном углу.

– Еще я знаю, что талантлива.

– Возможно, однажды будете.

Тон, которым он сказал это, взбесил Талли. Пока она пыталась сочинить едкую остроту в ответ, он подошел к ней вплотную. Она успела лишь в замешательстве пробормотать: «Что это вы…» – прежде чем он поцеловал ее.

Прикосновение его губ, одновременно мягкое и уверенное, пробудило внутри нее что-то тонкое, нежное; ни с того ни с сего она расплакалась. Он, видимо почувствовав на губах вкус ее слез, отстранился, нахмурился:

– Ты женщина, Талли Харт, или девочка?

Понятно, о чем вопрос. Она изо всех сил старалась скрыть свою неопытность, но он раскусил ее, угадал правду.

– Женщина, – солгала Талли, и голос почти не дрогнул, лишь слегка трепыхнулся в начале слова.

Одного поцелуя ей хватило, чтобы понять: каков бы ни был секс на самом деле, то жалкое изнасилование в лесу не имело с ним ничего общего. Она уже не девственница, но от этого только хуже – куда проще быть девственницей, чем вместилищем страшных, болезненных воспоминаний; и все же сейчас, с ним, она впервые чувствовала, что хочет большего.

Впрочем, с Патом она тоже хотела большего.

Нет. Сейчас все по-другому. Она уже давно не та одинокая, несчастная девчонка, готовая среди ночи даже отправиться в лесную чащу, лишь бы заслужить любовь.

Он снова поцеловал ее, прошептал:

– Вот и хорошо.

Поцелуй длился целую вечность, становился все глубже, переворачивал все у нее внутри, заставляя изнывать от желания. Он прижался к ее бедрам своими, и между ног у нее сделалось так горячо, что она позабыла о страхе.

– Хочешь? – прошептал он.

– Да.

Он поднял ее на руки и отнес на продавленный диван, стоявший у затопленной темнотой дальней стены. Положил на комковатые, шершавые подушки и принялся медленно раздевать. Она чувствовала, будто издалека, как расстегивается лифчик, сползают по ногам трусы. А поцелуй все продолжался, раздувая огонь внутри.

Когда на них обоих не осталось одежды, он лег рядом, притянул ее к себе. Пружины дивана просели под их весом, протестующе скрипнули.

– А ты, похоже, не привыкла, чтобы все делали не спеша, Талли?

Она увидела в его глазах отражение собственного желания и поняла, что впервые в жизни не чувствует страха в объятиях мужчины.

– Вот чем ты собираешься заниматься? Делать все не спеша?

Он убрал взмокшие от пота пряди волос у нее со лба.

– Я собираюсь тебя учить. Ты ведь на это и рассчитывала?

Талли почти два часа носилась по кампусу в поисках Кейт. Начала с учебного зала в подвале общинного дома, потом заглянула в большую гостиную, в их с Кейт комнату, даже общую спальню проверила, хотя в четыре часа дня в середине мая там, по понятным причинам, никого не было. Зашла в библиотеку, сунула голову в любимый отсек Кейт, прошлась по читальному залу для магистрантов, где несколько старшекурсников хипповского вида на каждый ее шаг реагировали возмущенным «Тсс!». Она уже почти сдалась, но тут вспомнила про Флигель.

Ну разумеется.

Она побежала по необъятному кампусу к небольшому двухэтажному зданию с островерхой крышей, которое все называли Флигелем. Раз в квартал шестнадцать везучих старшекурсниц переселялись сюда из большого дома. Вечеринки тут не прекращались. Никакого тебе комендантского часа, да и комендантов тоже – почти настоящая взрослая жизнь, только из кампуса уезжать не надо.

Она открыла дверь и прокричала: «Кейт!»

– Она вроде на крыше, – ответили из соседней комнаты.

Талли вытащила из холодильника пару банок газировки и поднялась по лестнице. На втором этаже в дальней комнате было распахнуто окно. Талли просунула в него голову и выглянула на крышу автомобильного навеса.

Кейт, совсем одна, лежала на полотенце в крохотном вязаном купальнике и читала книгу в бумажной обложке.

Талли вылезла в окно и тоже перебралась на крышу, которую все называли Черным Пляжем.

– Привет, – сказала она, протягивая Кейт газировку. – Дай угадаю, читаешь любовный роман?

Кейт повернулась к ней, щурясь на солнце, и улыбнулась.

– «Обещание» Даниэлы Стил. Ужасно грустно.

– А хочешь, про настоящий роман расскажу?

– Ой, много ты знаешь. Ни на одно свидание не сходила за все два года.

– Необязательно бегать по свиданиям, чтобы заниматься сексом.

– Ну, вообще так принято.

– А я не из тех, кто делает так, как принято. И ты это прекрасно знаешь.

– Ага, да, – сказала Кейт. – Типа я должна поверить, что ты с кем-то переспала?

Талли дернула к себе забытое кем-то полотенце и растянулась на нем рядом с Кейт. Уставившись в синее небо и отчаянно пытаясь сдержать улыбку, она сказала:

– Трижды, если быть точной.

– Но ты же ходила узнавать по поводу стажировки… – Охнув, Кейт поднялась и села. – Только не говори, что…

– А ты не говори, что спать с преподами запрещено. По-моему, это не запрет, а просто пожелание такое. Рекомендация. Но все равно никому не рассказывай.

– Ты переспала с Чедом Уайли.

Талли мечтательно вздохнула при звуке этих слов.

– И было офигенно, Кейти. Вот честно.

– С ума сойти. И что ты делала? А он что? Больно было? А страшно?

– Поначалу было страшно, да, – тихо сказала Талли. – Я только и думала, что… ну… о той ночи с Патом. Думала, меня стошнит или я просто сбегу, а потом он меня как поцелует.

– И?..

– И… ну я вроде как растаяла. Я и не заметила, как он меня раздел.

– А больно-то было?

– Немного, но не как тогда.

Талли сама удивилась легкости, с которой могла теперь говорить о ночи, когда ее изнасиловали. Впервые в жизни она вспоминала об этом как о чем-то далеком, о чем-то, что случилось много лет назад, когда она была еще совсем девчонкой. Благодаря нежности Чеда она поняла, что секс – это необязательно больно, что иногда это прекрасно.

– А потом стало совсем хорошо. Я теперь хоть понимаю, про что все эти статьи в «Космо».

– А в любви он признался?

Талли рассмеялась, но в глубине души почувствовала, что это вовсе не так смешно, как ей хотелось бы.

– Нет.

– Уф, слава богу.

– В смысле? Я типа недостаточно хороша, чтобы мне в любви признавались? Любовь для благонравных католичек вроде тебя?

– Он твой препод, Талли.

– А, вот ты о чем. Мне плевать на такую фигню. – Она повернулась к Кейт: – Я-то думала, ты после своих романчиков станешь мне рассказывать, как это все сказочно и прекрасно.

– Я хочу с ним познакомиться, – твердо сказала Кейт.

– Ну, не то чтобы я могла его пригласить на двойное свидание.

– Значит, буду третьей лишней. С ним выгодно будет ужинать, небось и пенсионерскую скидку дадут.

Талли рассмеялась:

– Ну ты и сволочь.

– Вполне возможно, и эта сволочь хочет знать подробности. Все до единой. Можно я буду записывать?

Кейт вышла из автобуса и остановилась на тротуаре, сверяясь с адресом на листке бумаги, который держала в руках.

Все верно, это здесь.

Вокруг сновали толпы народа. Несколько человек задели ее, проходя мимо. Расправив плечи, она пошла ко входу в здание. Какой смысл заранее волноваться? Она и так целый месяц волновалась – и без конца доставала Талли. Убедить ее устроить эту встречу было непросто.

Но в конце концов Кейт использовала безотказное заклинание, выкинула из рукава старый козырь: «Ты что, не доверяешь мне?» После этого оставалось только определиться с датой.

И вот теплым летним вечером она направляется ко входу в незнакомое заведение, похожее на бар, чтобы выполнить важную миссию: уберечь подругу от самой большой ошибки в жизни.

Секс с преподом.

Ну серьезно, каковы шансы, что это хорошо закончится?

Оказавшись внутри «Последнего поворота на Бруклин»[67], Кейт решила, что попала в какой-то другой, доселе скрытый от нее мир. Во-первых, заведение было просто огромное, столиков семьдесят пять, не меньше: мраморные вдоль стен, грубые деревянные в середине. В самом центре располагалась сцена с пианино. На стене возле пианино она заметила загнувшийся по краям, выцветший постер с текстом поэмы Desiderata[68]. «Средь суеты и шума оставайся безмятежным и помни – в тишине найдешь покой».

Здесь уж точно не найдешь ни покоя, ни тишины. Ни кислорода.

В воздухе висело плотное серо-голубое марево, под потолком клубился дым. Курили почти все. Мельтешили красные огоньки сигарет, зажатых между пальцев подвижных, взлетающих в такт разговорам рук. Сперва Кейт показалось, что нет ни одного свободного столика – кругом люди играли в шахматы, раскладывали карты Таро, спорили о политике. Несколько человек сидели на стульях, расставленных вокруг микрофона, и бренчали на гитарах.

Пробираясь вглубь помещения, она разглядела, что на улице за дверью тоже стоят столы и за ними тоже сидят люди, тоже разговаривают, тоже курят.

Талли расположилась за столиком в дальнем углу, где почти не было света. Заметив Кейт, она вскочила и замахала руками.

Кейт протиснулась мимо женщины, курившей сигарету с гвоздикой, бочком обогнула колонну.

И увидела его.

Чеда Уайли.

Он оказался совсем не таким, как она себе представляла. Сидел, лениво развалившись на стуле, вытянув перед собой ногу. Даже в темноте, в дыму было видно, насколько он хорош собой. И совсем не выглядит старым. Разве что усталым, вроде как пресыщенным жизнью. Будто стареющий гангстер или рок-звезда. Его улыбка разгоралась медленно, понемногу оплетая его глаза сеточкой морщин, и эти глаза светились пониманием, которого Кейт никак не ожидала, даже споткнулась от неожиданности.

Он знал, зачем она пришла: лучшая подруга явилась уберечь девушку от ошибки, спасти от коварного соблазнителя.

– Вы, наверное, Чед, – сказала Кейт.

– А вы, вероятно, Кейти.

Она вздрогнула, услышав из его уст уменьшительную форму своего имени. Это послужило напоминанием: Чед тоже близко знает Талли.

– Садись, – сказала Талли. – Я официантку позову.

И ушла, прежде чем Кейт успела ее остановить.

Кейт взглянула на Чеда, тот посмотрел на нее в ответ, улыбаясь так, будто его посвятили в какую-то тайну.

– Любопытное место, – сказала она, чтобы сказать хоть что-нибудь.

– Вроде бара, только пиво не наливают, – ответил он. – В таких местах люди по-настоящему меняются.

– Я думала, изменения начинаются изнутри.

– Иногда и так. А иногда тебе их навязывают.

В его глазах, когда он произнес эти слова, сгустилась какая-то сокровенная тьма, мелькнуло неясное чувство. Кейт вдруг вспомнила о его прошлом, о блестящей карьере, которую он потерял.

– Вас ведь уволят из университета, если узнают про Талли?

Он подтянул к себе ноги, выпрямился на стуле.

– Вот, значит, как ты собираешься действовать. Ну что ж, мне нравится твоя прямота. Да, уволят. Эту работу я тоже потеряю.

– Вы какой-то адреналиновый наркоман или что? Любите рисковать?

– Нет.

– А раньше вы спали со студентками?

Он рассмеялся.

– Обошлось без этого.

– Тогда с чего вдруг?

Он украдкой глянул на Талли, которая стояла в толпе у эспрессо-бара, пытаясь сделать заказ.

– Не мне тебе объяснять. С чего вдруг она твоя лучшая подруга?

– Она особенная.

– Вот именно.

– А об ее карьере вы подумали? Не будет ведь никакой карьеры, если кому-то станет известно о ваших отношениях. Все решат, что она и диплом получила через постель.

– Ты молодец, Кейти. Хорошо, что за ней есть кому присмотреть. Иначе она пропадет. Она ведь такая… хрупкая, наша Талли.

Кейт сама не знала, что ее расстроило сильнее: это слово, «хрупкая», или то, как он назвал ее – «наша Талли».

– Да она неудержимая, как паровоз. Я не просто так ее зову Талли-ураган.

– Это с виду. Для проформы.

Кейт с удивлением выпрямилась.

– Да она вам и в самом деле небезразлична.

– Ну, это, надо думать, мои проблемы. Что ты ей скажешь?

– О чем?

– Ты ведь пришла, чтобы придумать, как убедить ее со мной порвать? Всегда можно напомнить, что я старый. Ну или зайти с этической стороны, тоже хороший ход, я все-таки препод. Кстати, я еще пью многовато.

– Вы серьезно хотите, чтобы я ей все это сказала?

Он посмотрел ей в глаза:

– Нет, я не хочу, чтобы ты ей это говорила.

Позади них, потряхивая своенравной шевелюрой, к микрофону поднялся молодой человек в затасканных штанах. Представившись Кенни Гореликом, он заиграл на саксофоне что-то джазовое, невыносимо романтичное. На несколько мгновений все разговоры вокруг стихли. Кейт сперва почувствовала, как музыка подхватила ее, потянула за собой. Но постепенно звуки саксофона превратились просто в приятный фон, и она снова посмотрела на Чеда. Он внимательно изучал ее лицо. Она вдруг поняла, как важна для него эта встреча, как важна для него Талли. И это перевернуло все с ног на голову, так внезапно, что Кейт сама себе удивилась. Теперь она волновалась уже не за Талли, а за этого мужчину, которого Талли могла ранить, – а он, откровенно говоря, не выглядел готовым еще к одному удару судьбы. Прежде чем она успела ответить на его вопрос, вернулась Талли в компании официантки с выкрашенными в фиолетовый волосами.

– Ну как, – спросила она, чуть нахмурившись, переводя дыхание, – вы подружились уже?

Первым на нее посмотрел Чед:

– Подружились.

– Вот и славно. – Талли уселась к нему на колени. – Ну что, кто хочет яблочного пирога?

Чед высадил их в двух кварталах от дома, на темной улице, застроенной с обеих сторон неприглядными пансионами, в которых жили студенты, очень мало интересовавшиеся моральным обликом девушек из общин.

– Было приятно познакомиться, – сказала Кейт, вылезая из машины.

Она остановилась на тротуаре, дожидаясь, пока Талли вдоволь нацелуется с Чедом.

Наконец Талли вышла и помахала вслед черному «форду-мустангу».

– Ну? – спросила она, поворачиваясь к Кейт. – Скажи, красавчик?

Кейт кивнула:

– Это уж точно.

– И классный, да?

– Очень классный.

Она пошла было прочь по тротуару, но Талли схватила ее за руку, задержала, развернула к себе:

– Он тебе понравился?

– Конечно, понравился. И чувство юмора что надо.

– Но?

Кейт кусала губу, тянула время. Она не хотела обидеть или разозлить Талли, но не врать же? Друзья не врут. Чед ей и в самом деле понравился, и Талли явно была ему небезразлична; но дурное предчувствие никуда не делось, даже усилилось после знакомства с ним.

– Ну хорош, Кейти, мне страшно уже.

– Я не хотела ничего говорить, но раз уж ты меня вынуждаешь… Думаю, тебе не стоит с ним встречаться. – Прорвав плотину молчания, она уже не могла остановиться. – Ну, в смысле, он же сильно старше. Разведен, дочке четыре года, а он с ней даже не общается. Вы нигде не можете появиться вместе, его за это сразу уволят. Что это за отношения такие? Ты с ним всю студенческую жизнь упускаешь.

Талли отступила назад.

– Студенческую жизнь? Это, что ли, вечеринки в гавайских костюмах, где хлещут пиво литрами? Или свидания с тупыми лузерами типа твоих парней? Да у большинства из них мозгов не больше, чем у табуретки.

– Ну, может быть, мы просто хотим разного…

– Думаешь, я с ним ради карьеры, да? Типа, сплю с ним за оценки? За место на канале?

– А разве нет? Ну, в глубине души? – Кейт тут же поняла, что говорить этого не стоило. – Прости. – Она взяла Талли за руку. – Я не то хотела сказать.

Талли дернула рукой, вырвалась.

– Еще как «то». Ты же у нас мисс Совершенство, отличница, девочка из хорошей семьи. Вообще не понимаю, зачем ты со мной водишься, я же ради карьеры любому дать готова.

– Подожди! – крикнула Кейт, но Талли уже бежала от нее по темной улице, постепенно скрываясь из виду.

Глава десятая

Талли бежала всю дорогу до автобусной остановки на 45-й улице.

– Сучка, – сказала она вполголоса, утирая слезы.

Когда подошел автобус, она заплатила за билет, забралась в салон и, пока искала, где сесть, успела еще дважды пробормотать «сучка».

Как Кейт могла ей такое сказать?

– Сучка, – снова повторила она, но вышло как-то жалко, беспомощно.

От автобусной остановки до Чеда было меньше двух кварталов. Она торопливо прошагала по тротуару к скромному, обшитому деревом домику в стиле крафтсман[69], постучала в дверь.

Он открыл почти сразу – прямо в заношенных серых спортивных штанах и футболке с «Роллинг Стоунз». Улыбнулся, будто ждал ее появления.

– Привет, Талли.

– Хочу с тобой в постель, – хрипло прошептала она, забираясь руками ему под футболку.

Не переставая целоваться, они ощупью добрались до маленькой спальни в дальней части дома. Талли ни на мгновение не отрывалась от него, не покидала его объятий, не прерывала поцелуя. Они не встречались глазами, Талли не смогла бы выдержать его взгляда, но это и не имело значения. Обнаженные, изголодавшиеся друг по другу, они рухнули на кровать.

Талли позволила себе и своей боли раствориться в блаженстве, которое рождали его руки и губы, а после, когда они лежали рядом, сплетясь телами, старалась ни о чем, кроме этого блаженства, не вспоминать.

– Хочешь поговорить об этом?

Она лежала, уставившись в гладкий скошенный потолок, знакомый ей не хуже ее собственных снов.

– Ты о чем?

– Ладно тебе прикидываться.

Она перевернулась на бок и, подперев ладонью голову, посмотрела на него.

Он нежно прикоснулся к ее щеке.

– Вы с Кейт поссорились из-за меня, а я прекрасно знаю, как ты дорожишь ее мнением.

Талли удивили его слова, хотя, пожалуй, удивляться было нечему. С тех самых пор, как они впервые переспали, она понемногу обнажала перед ним душу. Сперва это выходило случайно – пару раз она проболталась о чем-то после секса или за выпивкой, – а потом как-то пошло-поехало. С ним рядом, в его постели она чувствовала себя в безопасности, здесь ее никогда не осуждали, не порицали. Они были любовниками без любви, и от этого проще становилось говорить откровенно. Талли лишь теперь осознала, что каждый раз он внимательно слушал ее болтовню и складывал из открывшихся ему фрагментов ее подлинный образ. И эта мысль почему-то вдруг сгладила остроту ее одиночества; это, пожалуй, немного пугало, но вместе с тем и успокаивало.

– Она считает, что это неправильно.

– Но ведь так и есть, Талли. Мы с тобой оба это знаем.

– А мне плевать, – сердито отозвалась она, утирая слезы. – Моя лучшая подруга должна быть на моей стороне, что бы ни случилось.

На этих словах – этой клятве, которую они дали друг другу столько лет назад, – ее голос сорвался.

– Она права, Талли. Тебе стоит к ней прислушаться.

Уловив в его голосе что-то непривычное, едва заметный надлом, она посмотрела ему в глаза. Печаль, таившаяся в его взгляде, сбивала с толку.

– Зачем ты так?

– Я почти влюбился в тебя, Талли, и сам этому не рад. – Он с тоской улыбнулся. – Да ты не пугайся. Я же знаю, что ты в любовь не веришь.

Это была правда, и осознание этой правды тяжело опустилось на плечи Талли. Она вдруг почувствовала себя старухой.

– Может, когда-нибудь поверю.

Можно же хотя бы надеяться.

– Я на это рассчитываю. – И он нежно поцеловал ее в губы. – Так что насчет Кейт?

– Она со мной не разговаривает, мам. – Кейт откинулась на подушки, прислоненные к стене крохотной каморки, гордо именовавшейся «телефонной комнатой». Было воскресенье, ей пришлось почти час ждать своей очереди.

– Я знаю, мы только что говорили.

Ну разумеется, Талли умудрилась позвонить первой. Кейт сама не могла понять, почему это так ее взбесило. Она услышала, как мама на другом конце провода закуривает сигарету.

– И что она сказала?

– Что тебе не понравился ее парень.

– И все?

Нужно быть осторожной. Если мама узнает, сколько Чеду лет, у нее точно крышу снесет, а Талли решит, что Кейт нарочно настроила маму против нее, и вот тогда по-настоящему разозлится.

– А есть что-то еще?

– Нет, – поспешно отозвалась она. – Просто он совсем ей не подходит.

– А ты, надо думать, судишь с высоты своего богатого опыта?

– Она в прошлый раз даже на танцы не пошла, потому что он не захотел. Она с ним все радости студенческой жизни упускает.

– А ты правда думала, что Талли станет жить как все? Бог с тобой, Кейти. Она ведь такая… яркая. Амбициозная. Тебе, справедливости ради, капелька амбиций тоже бы не повредила.

Кейт закатила глаза. Вечно мама намекает – когда тонко, а когда и не очень, – что ей хорошо бы превратиться во вторую Талли.

– Сейчас не про мое будущее речь. Мам, сосредоточься.

– Я просто говорю…

– Да поняла я. Делать-то мне что? Она меня избегает. А я всего лишь пыталась быть ей хорошей подругой.

– Иногда работа хорошей подруги – просто промолчать.

– Мне что, стоять и смотреть, как она совершает ошибку?

– Иногда это единственный выход. Главное, потом быть рядом, помочь ей собрать себя заново. Талли такая выдающаяся личность – легко забыть, через что она прошла, как просто ее ранить.

– И как мне быть?

– Тебе решать. Я давно уже вышла из роли сверчка Джимини[70].

– То есть больше никаких речей о тяготах жизни? Вот радость-то. А я бы, между прочим, именно сейчас от речи не отказалась.

В трубке послышался шелест выдыхаемого дыма.

– Могу только сказать, что сегодня в час она будет в монтажной KVTS.

– Точно?

– Она сама сказала.

– Спасибо мам, люблю тебя.

– И я тебя люблю.

Кейт повесила трубку и, вернувшись в свою комнату, быстро оделась и накрасилась – макияж в основном состоял из замазывания консилером прыщей, которые повыскакивали у нее на лбу после ссоры с Талли.

До здания KVTS она добежала за рекордно короткое время, по дороге никто ее не остановил – в это время года студенты в основном сидели по домам, готовились к экзаменам. У входа она ненадолго замешкалась, мысленно готовясь к встрече с Талли, точно к сражению, затем шагнула внутрь.

Мама не ошиблась – Талли действительно была в редакции: скрючившись перед монитором, обрабатывала отснятые материалы и интервью. Услышав шаги Кейт, она подняла голову.

– Вы только взгляните, – сказала она, вставая, – инспектор полиции нравов пожаловал.

– Прости меня, – сказала Кейт.

В лице Талли вдруг что-то надломилось, будто она изо всех сил задерживала дыхание, а теперь наконец позволила себе глотнуть воздуха.

– Ты повела себя как настоящая сволочь.

– Зря я все это сказала. Просто… раньше мы друг от друга ничего не скрывали.

– Ну и сами дуры. – Талли тяжело сглотнула и попыталась улыбнуться. Не вышло.

– Ни за что на свете больше не хочу тебя ранить. Ты моя лучшая подруга. Прости меня.

– Поклянись, что это в первый и последний раз. Что больше мы никогда не поссоримся из-за мужика.

– Клянусь.

Кейт всю душу вложила в это обещание. Готова была язык себе степлером проколоть, если потребуется. Их дружба для нее важнее всех парней на свете. Парни приходят и уходят, а подруги остаются навсегда. Они обе это знали.

– Твоя очередь.

– В смысле?

– Поклянись, что больше не будешь сбегать от меня, не поговорив. Я за эти три недели чуть с ума не сошла.

– Клянусь.

Талли сама толком не поняла, как так вышло, но ее мимолетная интрижка с преподом переросла в самый настоящий роман. Возможно, Кейт была права и она действительно ввязалась в это ради карьеры – уже и не вспомнить. Теперь она знала одно: в объятиях Чеда она чувствовала покой и счастье, которые для нее были внове.

В то же время Чед оставался ее преподавателем. Научил ее вещам, до которых своим умом ей пришлось бы доходить годами.

Но прежде всего он научил ее любви. Его постель стала для нее родной гаванью, его объятия – спасательным кругом. Целуя его, чувствуя на своей коже его невообразимо интимные прикосновения, она напрочь забывала, что когда-то не верила в любовь. Ее первый раз, тот далекий темный лес в далеком Снохомише, понемногу стирался из памяти, и в один прекрасный день она обнаружила, что больше не носит его с собой повсюду. Происшедшее тогда навсегда останется ее частью, шрамом на ее сердце, но, как и все шрамы, этот рубец, поначалу болезненно красный, постепенно побледнел, растворился во времени, превратился в тонкую белесую линию, которую лишь изредка удавалось разглядеть.

Но даже всего этого – того, что Чед открыл для нее, чему научил ее, – становилось недостаточно. К началу четвертого курса она уже тяготилась разбавленным, искусственным миром колледжа. Благодаря CNN в телевещании произошла революция. В реальном мире за стенами колледжа кипела настоящая жизнь, совершались по-настоящему значимые события. Джона Леннона застрелили у входа в его квартиру в Нью-Йорке; какой-то неудачник по фамилии Хинкли так хотел произвести впечатление на Джоди Фостер, что едва не убил президента Рейгана; Сандра Дэй О’Коннор стала первой женщиной, назначенной на должность судьи Верховного суда; Диана Спенсер вышла замуж за принца Чарльза, и свадьба была такая сказочно-прекрасная, что все девушки Америки целое лето верили в любовь и романы со счастливым концом. Кейт так часто и в таких подробностях рассказывала про их свадьбу, будто лично на ней присутствовала.

А Талли была современницей всех этих событий, но, пока она торчала в колледже, мир узнавал о них от других людей. Нет, она, конечно, писала статьи для университетской газеты и даже время от времени появлялась в эфире с каким-нибудь коротеньким репортажем, но все это было понарошку – так, разминка перед настоящей игрой, в которую ей пока не разрешают играть.

Она мечтала окунуться с головой в мир настоящих новостей, местных или федеральных. Ей вконец осточертели дурацкие танцы и вечеринки в братствах, а больше всего – идиотский, отживший ритуал с передачей свечки[71]. Она не могла взять в толк, почему всем девчонкам из общины так приспичило выйти замуж. Они там вообще не в курсе, что творится в мире, какие перед ними открываются возможности?

Талли давно взяла от университета все, что он мог ей предложить: прошла все осмысленные курсы по журналистике и телевещанию, за год стажировок на местном общественно-политическом канале научилась всему, чему там могли научить. Пришло время погрузиться в беспощадный мир серьезных новостей. У нее локти чесались поскорее прыгнуть в толпу журналистов и начать проталкиваться вперед.

– Ты еще не готова, – со вздохом сказал Чед. За три минуты он успел повторить эту фразу трижды.

– Ошибаешься. – Она придвинулась поближе к зеркалу над комодом, нанося на ресницы дополнительный слой туши. В начале восьмидесятых не существовало таких понятий, как «слишком яркий макияж» или «слишком объемная прическа». – Я готова благодаря тебе, и мы оба это знаем. Ты меня заставил сделать эту унылую стрижку, как у Джейн Поли[72]. У меня все костюмы теперь черные, а туфли пришлись бы по вкусу любой порядочной домохозяйке из пригорода. – Она сунула щеточку туши обратно во флакон и медленно его закрыла, разглядывая накладные ногти, которые наклеила утром. – Чего мне еще не хватает?

Он поднялся и сел на кровати. С расстояния, разделявшего их, она не могла толком определить, огорчен он этим спором или просто устал.

– Ты сама знаешь ответ на свой вопрос, – сказал он тихо.

Она рылась в сумочке в поисках помады нужного оттенка.

– Да задолбал меня этот колледж. Я хочу в реальный мир.

– Ты не готова, Талли. Хороший журналист должен в идеальной пропорции сочетать объективность и сострадание. В тебе слишком много объективности, ты кажешься холодной.

По правде говоря, это ее по-настоящему беспокоило. Она годами училась вообще ничего не чувствовать, а тут вдруг от нее ждут одновременно сострадания и объективности. Эмоциональной чуткости и профессионализма. Она не хуже Чеда понимала, что не справится.

– Ну я же не на федеральный канал собираюсь устраиваться. Это всего лишь подработка на время учебы.

Она подошла к постели. В своем черном костюме и белой блузке она выглядела воплощением классической элегантности. Даже волосы свои приструнила, стянула на затылке заколкой, чтобы, не дай бог, не выглядели слишком сексуально. Присев на краешек кровати, она протянула руку и отодвинула длинную прядь, падавшую Чеду на глаза.

– Это ты не готов отпустить меня в реальный мир.

Он вздохнул, провел костяшкой пальца по ее подбородку.

– Что правда, то правда. Я предпочитаю тебя вообще никуда из кровати не отпускать.

– Просто признай: я готова.

Она хотела, чтобы это прозвучало сексуально и по-взрослому, но голос предательски дрогнул. Его одобрение было необходимо ей как воздух, как солнечный свет. Она пошла бы на собеседование в любом случае, но без его поддержки уверенности бы поубавилось, а сегодня ей требовалось быть как можно увереннее в себе.

– Ох, Талли, – сказал он после паузы, – ты всегда готова.

Она торжествующе улыбнулась, поцеловала его крепко-крепко, затем поднялась и взяла свой виниловый портфель. Внутри лежали пара резюме, напечатанных на плотной бумаге цвета слоновой кости, несколько визиток, сообщавших, что перед вами «Талли Харт, новостной корреспондент», и видеокассета с записью репортажа, который она делала для KVTS.

– Ни пуха, – сказал Чед.

– К черту.

Она села в автобус на углу, возле киоска с гамбургерами «Кидд Вэлли». Даже учась на четвертом курсе, она обходилась без машины. Парковка дорогая, мест вечно не хватает. К тому же Маларки, кажется, уже сроднились с огромной старой машиной ее бабушки.

Пока автобус выезжал из университетского квартала и петлял по улицам города, она перебирала в голове все, что знала о человеке, к которому шла на собеседование. В свои двадцать шесть он уже сделал себе имя, успел поработать на телевидении и получить за свои репортажи о конфликтах в Центральной Америке какую-то престижную журналистскую премию. По неизвестным причинам – ни в одной статье не писали, каким именно, – он вернулся домой и внезапно сменил сферу деятельности. Теперь он работал продюсером новостей в небольшом филиале местного телеканала. Талли без конца репетировала свои реплики.

«И мне очень приятно, мистер Райан».

«Это правда, послужной список у меня не по годам впечатляющий».

«Моя цель – стать первоклассным журналистом, и я надеюсь… нет, я рассчитываю…»

Исторгнув облако выхлопных газов, автобус со скрипом остановился на углу Первой авеню и Брод-стрит.

Талли поспешно выскочила на улицу. Пока она стояла на остановке, сверяясь с записями, начался дождь – не слишком сильный, можно обойтись без зонтика, но и такого хватит, чтобы испортить прическу и размазать тушь. Склонив голову в надежде спасти макияж, она припустила к зданию телеканала бегом.

Остановилась она у небольшого монолитного строения в центре квартала – окна без штор, рядом парковка. В вестибюле пробежалась глазами по списку арендаторов и нашла нужное: KCPO, офис 201.

Расправив плечи и изобразив профессиональную улыбку, она зашагала по коридору к офису 201.

Открыла дверь – и едва не врезалась в кого-то.

Всего на мгновение она потеряла дар речи. Перед ней стоял бесподобно красивый мужчина – непослушная копна черных волос, ярко-голубые глаза, тень щетины на подбородке. Не так она его себе представляла.

– Вы Таллула Харт?

Она протянула руку:

– Совершенно верно. А вы мистер Райан?

– Да. – Он пожал ее руку. – Проходите.

Талли последовала за ним в тесное помещение, заваленное стопками бумаг, съемочной техникой, подшивками газет. Несколько открытых дверей вели в пустые кабинеты. Еще один человек курил в углу. Здоровяк – под два метра – с растрепанными светлыми волосами, в мятой одежде, которая выглядела так, будто в ней он и спал. На футболке изображен огромный лист конопли. Когда распахнулась дверь, он оглянулся.

– Это Таллула Харт, – представил ее мистер Райан.

Здоровяк крякнул.

– Та самая, с письмами?

– Она, – мистер Райан улыбнулся Талли. – А это Матт, наш оператор.

– Очень приятно, мистер Матт.

Оба они рассмеялись, и Талли лишь укрепилась в своем опасении, что слишком молода для этой работы.

В небольшом кабинете в конце коридора мистер Райан указал на металлический стул для посетителей.

– Присаживайтесь, – сказал он, закрывая дверь.

Затем уселся на свое место и принялся разглядывать Талли.

Она выпрямилась, отчаянно стараясь казаться старше.

– Вот, значит, кто заваливал меня видеокассетами и резюме. Зная вашу целеустремленность, полагаю, вы уже все про нас выяснили. Мы – сиэтлский филиал телеканала KCPO, центральный офис в Такоме. И мы не принимаем на работу стажеров.

– Так мне писали.

– Я знаю, я вам и писал.

Он откинулся на спинку стула, сцепил пальцы на затылке.

– Вы читали мои статьи? Смотрели записи?

– Вообще-то именно поэтому вы здесь. Я подумал, раз уж вы с таким упорством шлете кассеты, можно одну и глянуть.

– И?..

– Однажды вы станете хорошим репортером. Есть в вас что-то.

Однажды? Станете?

– Но вам еще учиться и учиться.

– Поэтому мне и нужна стажировка.

– Одна из тех несуществующих стажировок, которые мы предлагаем, да?

– Я готова работать на вас двадцать-тридцать часов в неделю, бесплатно. И мне плевать, зачтется мне это в универе или нет. Могу писать новости, проверять информацию, заниматься исследованиям. Буду делать все, что скажете. Ну что вы теряете-то?

– «Все, что скажем», значит? – Мистер Райан внимательно всмотрелся в ее лицо. – Даже кофе приносить? Пылесосить, мыть туалет?

– А сейчас этим кто занимается?

– Я и Матт. Ну и Кэрол, когда не занята подготовкой репортажей.

– Значит, и я буду.

– На все готовы, стало быть?

– На все.

Он снова откинулся на стуле, не переставая изучать выражение ее лица.

– То есть вы осознаете, что нанимаетесь девочкой на побегушках, и к тому же за спасибо?

– Осознаю. Работать могу по понедельникам, средам и пятницам.

Он помолчал.

– Ну что ж, Таллула Харт, – сказал он, поднимаясь со стула, – покажите, на что вы способны.

– Покажу, не сомневайтесь. – Она улыбнулась. – И зовите меня Талли.

Он проводил ее к выходу.

– Эй, Матт, знакомься, наша новая стажерка, Талли Харт.

– Крутяк, – отозвался Матт, не отрывая взгляда от съемочного оборудования, лежавшего у него на коленях.

В дверях мистер Райан ненадолго остановился:

– Надеюсь, вы серьезно отнесетесь к этой работе, миз Харт. Иначе этот эксперимент свернется быстрее, чем кислое молоко на плите.

– Можете на меня рассчитывать, мистер Райан.

– Зови меня Джонни. Увидимся в пятницу, скажем, в восемь утра?

– Я буду.

По пути к остановке и даже в автобусе она без конца проигрывала этот диалог в своей голове.

Взяла ведь и сама себе организовала стажировку. Когда-нибудь будет рассказывать в интервью Филу Донахью[73], какой бесстрашной и целеустремленной была в юности.

«Что правда, то правда, Фил. Это был смелый шаг, но не мне тебе объяснять, как все устроено на телевидении. Тут некогда щелкать клювом. А я была девушкой амбициозной».

Но сначала надо рассказать обо всем Кейти. Без нее ничто не может быть по-настоящему идеальным.

Наконец-то их мечты начинают сбываться.

Вишневые деревья Квода отмеряли месяцы и времена года лучше любого календаря. Весной они стояли розовые, все в цвету; теплые летние деньки встречали шуршанием сочной зеленой листвы; к началу учебного года наливались золотом, а сейчас, в холодном ноябре 1981 года, покачивали обнаженными ветвями.

Кейт казалось, что жизнь проносится слишком быстро. Она, конечно, на много световых лет оторвалась от той застенчивой тихой девочки, которой поступила в университет. За годы, проведенные здесь, она научилась готовить представления для новичков, которые показывали в дни набора в общину; планировать и организовывать балы на три сотни человек; быть в центре внимания на вечеринке и не стесняться незнакомых людей; глушить пиво стаканами и есть живых устриц; писать новостные заметки так, чтобы получались настоящие сенсации, а потом успешно делать по ним репортажи, даже если снимать приходилось на бегу. От преподавателей по журналистике она получала одни «отлично» и бесконечные заверения в том, что у нее талант.

Но вот в чем беда: душа у нее к этому не лежала. Талли могла подойти к кому угодно и задать любой вопрос, а Кейт не умела и не хотела навязываться, предпочитала уважать чужое горе. В последнее время она все реже делала репортажи сама, все чаще писала тексты для Талли.

Не сможет она никогда стать новостным продюсером на федеральном канале, да и первоклассного корреспондента из нее не выйдет. Каждый день, сидя на занятиях по коммуникациям и телевещанию, она предавала сама себя.

Мечтала она теперь совсем о другом: пойти учиться на адвоката, чтобы бороться с несправедливостью, а не попусту болтать о ее проявлениях, или сделаться писательницей, сочинять книги, которые помогут людям замечать все хорошее, что есть в мире… или – и это была ее самая сокровенная мечта – влюбиться. Но разве Талли об этом расскажешь?

Талли, которая взяла ее за руку столько лет назад, когда никто другой не взял бы; которая накрыла их обеих тонкой вуалью общей мечты – вместе работать на телевидении. Как рассказать лучшей подруге, что больше не хочешь быть частью этой мечты?

Казалось бы, чего проще? Они были совсем девчонками, когда решили, что всегда будут идти по жизни, взявшись за руки. За прошедшие годы мир совершенно изменился. Война во Вьетнаме проиграна, Никсон ушел в отставку, вулкан Сент-Хеленс[74] взорвался, новое поколение тусовщиков уже не может вообразить хорошей вечеринки без кокаина. Хоккейная сборная США на Олимпиаде совершила чудо на льду[75], а президентом выбрали второсортного актера. Ничто не вечно, и мечты тоже.

На этот раз ей придется в кои-то веки пойти наперекор желаниям Талли, сказать ей правду: «Это твои мечты, и я тобой очень горжусь, но нам давно не четырнадцать лет, и я не собираюсь вечно бежать за твоим паровозом».

– Может, сегодня, – сказала она вслух, волочась с тяжелым рюкзаком по серому, окутанному туманом кампусу.

Если бы только у нее была собственная мечта на замену. Талли могла бы смириться, пойми она, что Кейт променяла место в созвездии знаменитых телерепортеров на что-то стоящее. А ее туманное «я не знаю» Талли-ураган снесет, глазом не моргнув.

На выходе из кампуса Кейт влилась в толпу студентов и перешла улицу, улыбаясь и поднимая в приветствии руку каждый раз, когда замечала знакомых. Оказавшись дома, она сразу направилась в гостиную. Девушки уже сидели друг у друга на головах, все места на диванах были заняты, почти на каждом свободном от мебели клочке сельдерейно-зеленого ковролина уже кто-то расположился.

Кейт бросила рюкзак в угол и не без труда втиснулась на полу между Шарлоттой и Мэри Кэй.

– Не началось еще?

Тридцать голосов ответили ей «Тсс!», и тут же заиграла тема «Главного госпиталя»[76]. На экране появилось лицо Лауры. В своей шикарной свадебной фате она выглядела такой красивой, такой невинной. По комнате прошелестели вздохи.

Показали Люка в безупречном сером костюме, он улыбался своей невесте.

И тут дверь распахнулась и в комнату влетела Талли.

– Кейт! – проорала она.

– Тсс! – одновременно прошипели тридцать голосов.

Талли присела на корточки позади Кейт.

– Нам надо поговорить.

– Тсс, Люк и Лаура женятся. Расскажешь про свое собеседование – тебя взяли, поздравляю, – когда закончится. А пока посиди тихо.

– Но…

– Тсс!

Талли плюхнулась на колени, бормоча:

– Чего вы все пускаете слюни на этого белобрысого дрыща с химией на голове. Да он же ее изнасиловал! По-моему…

– ТСС!

Талли нарочито громко вздохнула и скрестила на груди руки.

Едва сериал закончился и снова заиграла музыка, она вскочила на ноги:

– Пойдем, Кейти, надо поговорить.

Она схватила Кейт за руку и потащила из запруженной людьми гостиной в коридор, а затем вниз по лестнице, ведущей в курилку – позорную тайну женской общины. В крохотную комнатенку, сразу за кухней, смогли впихнуть лишь пару двухместных диванчиков и кофейный столик – весь в утыканных окурками пепельницах; воздух был такой спертый и пропитанный дымом, что глаза слезились, даже когда никто не курил. Здесь делились сплетнями после вечеринок, сюда приходили шуметь и хохотать среди ночи.

Кейт курилку терпеть не могла. Это в тринадцать она думала, что курят только крутые и дерзкие, теперь ей эта привычка казалась мерзкой и глупой.

– Ну что, рассказывай. Тебя взяли, да?

Талли ухмыльнулась:

– Ага. Буду работать по понедельникам, средам и пятницам. И иногда на выходных. Это только начало, Кейти. Я им покажу, на что способна, а к концу года уговорю их, чтоб тебя тоже взяли. Будем командой, как всегда мечтали.

Кейт сделала глубокий вдох. Ну же. Скажи ей.

– За меня не переживай, это же начало твоего взлета.

– Ой, брось. Ты хочешь быть со мной в одной команде или как? – Талли ненадолго умолкла и посмотрела на Кейт, которая, собрав всю свою волю в кулак, как раз открыла рот. Талли расхохоталась. – Хочешь, конечно. Так и знала, ты просто прикалываешься. Очень смешно. Я поговорю с мистером Райаном – это мой новый начальник – сразу, как он усвоит, что я ему позарез нужна. А теперь мне надо бежать. Чед тоже там изнывает от нетерпения, но я должна была тебе первой рассказать.

Талли крепко ее обняла и унеслась прочь.

Кейт так и осталась стоять, глядя на распахнутую дверь, посреди тесной, убогой комнатки, провонявшей затхлым сигаретным дымом.

– Нет, – сказала она тихо, – я не хочу.

Но никто ее не услышал.

Глава одиннадцатая

День благодарения в семействе Маларки – то еще развлечение. Каждый год из восточной части штата приезжают тетя Джорджия и дядя Ральф с запасом провизии, которого хватило бы на весь город. Когда-то они брали с собой и детей, всех четверых, но теперь дети повзрослели и иногда проводили День благодарения с другими семьями. В этом году Джорджия и Ральф приехали одни и, казалось, сами были потрясены этим фактом. Джорджия, едва ступив за порог, первым делом налила себе выпить и только потом принялась со всеми здороваться.

Кейт сидела на подлокотнике протертого до дыр старого вишневого дивана, который был частью этой гостиной столько, сколько она себя помнила. Талли устроилась по-турецки на полу, в ногах у мамы. Как и всегда на семейных праздниках. Она предпочитала не отходить слишком далеко от женщины, которую считала идеальной матерью. Мама заняла уютное папино кресло, Джорджия уселась напротив, на диване.

Это традиционное женское заседание называли «разговорами о своем». Традицию придумала Джорджия много лет назад, когда никаких детей еще и в планах не было, – так, во всяком случае, гласила семейная легенда. Каждый раз, когда семья собиралась вместе по случаю очередного праздника, мужчин отправляли смотреть футбол, а женщины устраивались с коктейлями в гостиной и целый час болтали и обменивались новостями. Они, разумеется, знали, что скоро их ждут титанические труды на кухне, но на шестьдесят минут позволяли себе забыть об этом.

В этом году мама впервые налила по бокалу белого вина для Кейт и Талли. Кейт, уютно устроившись на подлокотнике дивана и по глотку отпивая из бокала, чувствовала себя страшно взрослой. В проигрывателе уже крутилась первая рождественская пластинка этого года. Элвис, разумеется, – поет себе про мальчика из гетто.

Удивительно даже, сколько воспоминаний может быть связано с одной пластинкой или даже песней. Кейт была почти уверена, что ни одно их семейное сборище, будь то Рождество, Пасха или День благодарения, ни одна летняя вылазка на природу не обходились без Элвиса. Без него уже не то, нет духа семьи Маларки. Уж об этом мама и тетя Джорджия позаботились. После его смерти мало что поменялось, разве что теперь, выпив как следует, они иногда обнимались и вместе оплакивали потерю.

– Вы просто не поверите, что мне доверили сделать на этой неделе. – Талли от воодушевления даже на колени встала. «Будто молится на маму, – подумала Кейт, – и ждет от нее благословения». – Слышали про маньяка из Спокана? В общем, – продолжила Талли многозначительным тоном, привлекая всеобщее внимание, – арестовали они там одного парня. Так его мать наняла какого-то мужика, чтобы убить судью и прокурора. С ума сойти, да? И Джонни, это мой начальник, разрешил мне сделать первый черновик репортажа. Они даже потом целое предложение из него взяли! Так круто. А на следующей неделе меня берут на интервью с одним чуваком, который изобрел какие-то там новые компьютеры.

– Семимильными шагами двигаешься к цели, Талли, – сказала мама с улыбкой.

– Не только я, миссис М., – ответила Талли. – У Кейт тоже все получится. Я еще добьюсь, чтобы ее взяли на стажировку, вот увидите. Уже потихоньку им намекаю. Будете еще нас с ней по телику смотреть. Станем первыми в истории женщинами – ведущими новостей, которые работают в паре.

– Нет, ты только представь, Марджи, – мечтательно протянула тетя Джорджия.

– Ведущими? – переспросила Кейт, выпрямляясь. – Я думала, мы корреспондентами собираемся работать.

Талли ухмыльнулась:

– Это с нашими-то амбициями? Шутишь, что ли? Нет уж, мы с тобой доберемся до самой вершины, Кейти.

Вот сейчас – сейчас надо ей сказать. Ситуация выходит из-под контроля, да и момент как раз удачный. Все выпили, расслабились.

– Я тут хотела…

– Станем популярнее Джин Энерсен, миссис М., – со смехом заявила Талли. – И уж точно богаче.

– Интересно, каково это, быть богатым, – произнесла мама.

Тетя Джорджия похлопала Кейт по бедру:

– Мы все ужасно тобой гордимся, Кейти. Прославишь нашу семью.

Кейт вздохнула. Ну вот, снова упустила свой шанс. Она встала с дивана и, пройдя через всю комнату, мимо того угла, в котором уже совсем скоро нарядят елку, остановилась у окна, глядя на расстилавшееся перед домом поле. Оно посверкивало, укрытое тонким белым покрывалом, а на опорах изгороди серебрились пушистые шапки. Залитый лунным светом, пейзаж окрасился в ледяные оттенки синего и белого и смотрелся на фоне бархатного черного неба точно картинка с рождественской открытки. Ребенком она месяцами ждала первого снега, молилась о нем Богу – и ведь было о чем молиться. Окутанная снежным покровом улица Светлячков казалась сказочной страной. Такой, в которой все всегда хорошо и любая девочка может просто взять и рассказать своим родным, что передумала работать на телевидении.

В последние два месяца учебы все шло просто идеально. Хотя Талли почти по тридцать часов в неделю пропадала на своей стажировке, а Кейт столько же времени проводила на подработке в «Старбаксе», новой дизайнерской кофейне на Пайк-плейс-маркет[77], по выходным они всегда находили время, чтобы побыть вместе, – играли в бильярд под пиво в «Голдиз» или слушали музыку в баре «Блю Мун»[78]. Талли частенько ночевала у Чеда, но Кейт на это закрывала глаза. Сказать по правде, сама она так много ходила на свидания и получала от этого столько удовольствия, что времени цепляться к Талли по поводу Чеда просто не оставалось.

Единственной проблемой в жизни Кейт – и, надо сказать, немаленькой – был надвигающийся день выпуска. В следующем месяце она получит диплом с отличием и степень по коммуникациям и тележурналистике, а сама до сих пор никому не сказала, что вовсе не мечтает работать по специальности.

Теперь время точно пришло, сегодня она во всем признается. Устроившись в одной из телефонных комнат на третьем этаже – пришлось в три погибели сложиться, чтобы туда влезть, – она набрала домашний номер Маларки.

Мама ответила после второго гудка:

– Алло.

– Привет, мам.

– Кейти! Какой чудесный сюрприз. Ты нам сто лет не звонила среди недели. Ты просто экстрасенс какой-то, мы с папой только из магазина. Видела бы ты, какое я платье купила на выпускной. Красота несусветная. И чего все стонут, что в «Джей-Си Пенни» не найдешь нормальной одежды?

– Расскажи, какое оно? – Кейт тянула время, вполуха слушая, как мама расписывает свое платье. И неожиданно для самой себя, между «подплечниками» и «люрексом», выпалила: – Мам, я тут отправила резюме в «Нордстром»[79]. В отдел рекламы.

На другом конце провода повисла тишина, затем раздался щелчок зажигалки.

– Я думала, вы с Талли станете…

– Я знаю, – Кейт прислонилась спиной к стене, – станем тележурналистками. Прославимся на весь мир и разбогатеем.

– Что происходит, Кейтлин?

Кейт попыталась подобрать слова, чтобы объяснить свое решение. Она ведь и сама не знала, чем хочет заниматься в жизни. Надеялась, что миру есть что ей предложить, что где-то ее ждет собственная дорога, собственный, уникальный путь к счастью, но где его искать?

– Я не Талли, – сказала она наконец, впервые произнося вслух то, что давным-давно осознала. – Это она дышит новостями, бредит работой на телевидении, она, а не я. Ну да, мне ставят «отлично», и преподаватели меня любят, потому что я всегда сдаю домашку вовремя, но настоящая журналистика, неважно, газеты или телевидение, – это же джунгли. И меня там сожрут – хищники вроде Талли, которые ради сенсации на все готовы. Я не справлюсь, это факт, и глупо его отрицать.

– Факт? Факт – это то, что нам с твоим папой приходится экономить, потому что ему урезали смены на заводе. Еще один факт: я, женщина в общем неглупая, могу работать только за минимальное жалованье, и все потому, что не получила образования, всю жизнь только тем и занималась, что растила детей. Поверь мне, Кейти, в твоем возрасте не время оглядываться на факты. Успеешь еще. Сейчас время мечтать и ставить перед собой высокие цели.

– Я просто совсем другого хочу.

– И чего же?

– Хотела бы я знать.

– Ох, Кейти, а по-моему, ты просто боишься потянуться за журавлем в небе. Не бойся.

Не успела Кейт ответить, как раздался стук в дверь.

– Занято! – крикнула она.

Дверь распахнулась, на пороге появилась Талли.

– Вот ты где. А я по всему дому бегаю тебя ищу. С кем разговариваешь?

– С мамой.

Талли выхватила у нее телефон.

– Здрасьте, миссис М., я похищаю вашу дочь, мы перезвоним. До свидания. – Она повесила трубку и повернулась к Кейт: – А ты едешь со мной.

– Куда?

– Увидишь.

Вместе они вышли из дома на парковку, где стоял новый «фольксваген-жук» Талли.

Всю дорогу до центра Кейт не переставала спрашивать, куда они едут и что вообще происходит. Наконец Талли затормозила возле небольшого офисного знания.

– Тут я работаю, – сказала она, заглушив мотор. – Поверить не могу, что ты ни разу не приезжала в гости. Ну что ж, теперь вот приехала.

Кейт закатила глаза. Теперь она наконец поняла, в чем дело. Талли не терпелось поделиться очередной историей своего триумфа – показать пленку, или кассету, или какой-нибудь репортаж, который все-таки пошел в эфир. А Кейт, как всегда, покорно плелась следом.

– Слушай, Талли, – начала она, шагая по унылому коридору к маленькому тесному офису, в котором помещался сиэтлский филиал KCPO, – мне надо кое-что тебе сказать.

Талли распахнула дверь.

– Ага. Давай потом. Кстати, это Матт.

Она указала на патлатого здоровяка, который, ссутулившись у окна, выдувал наружу сигаретный дым.

– Здороґво. – В качестве приветствия здоровяк едва заметно шевельнул пальцем.

– Кэрол Мансур, наша корреспондентка, сейчас на заседании городского совета, – сказала Талли, подходя к закрытой двери какого-то кабинета.

Можно подумать, Кейт не знала, кто такая Кэрол Мансур, – да ей про нее все уши прожужжали.

Остановившись у двери, Талли постучала. Когда мужской голос ответил, она открыла дверь и втащила Кейт внутрь.

– Джонни? Это моя подруга Кейт.

Незнакомый мужчина оторвал взгляд от бумаг на столе и взглянул на Кейт:

– Значит, вот вы какая, Кейт Маларки?

Это был, без преувеличения, самый красивый мужчина, какого Кейт когда-либо видела. Постарше их с Талли, но ненамного, лет, может, на пять или шесть. Длинные темные волосы, густые и чуть вьющиеся на концах, зачесаны назад. Острые скулы, аккуратный подбородок – будь в нем хоть капля женственности, его, пожалуй, можно было бы назвать смазливым. Но лицо его было неоспоримо мужественным. Когда он улыбнулся, Кейт резко втянула ртом воздух, вдруг ощутив такое мощное физическое притяжение, какого никогда прежде не испытывала.

А она, как назло, в своей будничной одежде – скучных джинсах, туфлях на плоской подошве и свитере с вырезом уголком. Волосы в последний раз укладывала вчера вечером, все кудри давно выпрямились, да и накраситься утром не подумала.

Талли за это еще получит.

– Ну, оставлю вас наедине, – сообщила Талли и, выскользнув из кабинета, закрыла за собой дверь.

– Присаживайтесь, – сказал он, указывая на стул напротив.

Кейт осторожно примостилась на краешке сиденья.

– Талли говорит, вы гений.

– Ну, она моя лучшая подруга.

– Повезло вам, она человек особенный.

– Да, сэр, вы правы.

Он расхохотался, и, услышав его смех, глубокий, заразительный, Кейт тоже заулыбалась.

– Пожалуйста, не надо звать меня «сэр». Я уж подумал, у меня за спиной стоит какой-то старикан. – Он наклонился к ней через стол: – Так что скажете, Кейт?

– О чем?

– О работе.

– Какой работе?

Он взглянул на дверь, пробормотал: «М-м, очень интересно», затем снова повернулся к ней.

– У нас есть вакансия администратора. Раньше Кэрол отвечала на все звонки и работала с документами, но теперь она уходит в декрет, и наш жмот-менеджер наконец-то раскошелился на отдельного сотрудника.

– Так ведь Талли…

– Она решила продолжать стажировку. Говорит, что в деньгах благодаря бабушке не нуждается. Ну и, между нами, на звонки она отвечает так себе.

Все происходило слишком быстро. Всего час назад она наконец-то решилась признаться, что не хочет работать на телевидении, а теперь ей предлагают работу, за которую любой из ее однокурсников душу продаст.

– А зарплата какая? – спросила она, пытаясь выгадать время.

– Минималка, разумеется.

Кейт быстро прикинула в уме. Если считать чаевые, в «Старбаксе» она получает почти в два раза больше.

– Да ладно вам, – сказал он, улыбаясь. – Как можно отказаться от такого предложения? Работать секретаршей в уродливом офисе за гроши – разве не об этом мечтают все выпускники университетов?

Не сдержавшись, она рассмеялась.

– Когда вы так это описываете, звучит и правда заманчиво.

– А то. Первые шаги в гламурном мире теленовостей.

Его улыбка завораживала Кейт, смешивала в кучу все мысли.

– А он правда такой? Гламурный?

Его, казалось, удивил этот вопрос, и впервые за весь разговор он по-настоящему внимательно на нее посмотрел. Его фальшивая улыбка угасла, взгляд голубых глаз сделался жестким, циничным.

– Не в этом офисе.

Рядом с ним Кейт теряла волю. Сама не понимала, почему ее так сильно к нему тянет. К парням из университета она никогда ничего подобного не чувствовала. Лишняя причина отказаться.

За спиной у нее распахнулась дверь, в кабинет, едва ли не подпрыгивая на ходу, ворвалась Талли:

– Ну что, ты уже согласилась?

Соглашаться на работу только потому, что втрескалась в начальника, – это же бред.

С другой стороны, ей всего двадцать один, а перед ней открывают дорогу в мир телевидения.

На Талли она старалась не смотреть. Знала, что если посмотрит, тут же почувствует, что предает себя, снова идет на поводу, и причины у нее для этого самые идиотские.

Но как можно отказаться? Что, если, устроившись на настоящую работу, она обнаружит в себе и талант, и страсть к журналистике? Чем больше она об этом думала, тем сильнее в это верила. В универе же все понарошку. Может, поэтому она так и не почувствовала вкуса к своему делу? А теперь у нее будет возможность рассказывать миру настоящие новости, которые имеют значение.

– Конечно, – сказала она наконец. – Я попробую, мистер Райан.

– Зови меня Джонни.

Его улыбка привела Кейт в такое смятение, что она поспешно отвела взгляд. Ей казалось, он видит ее насквозь, слышит, как колотится ее сердце.

– Хорошо, Джонни.

– Вот и славно! – Талли хлопнула в ладоши.

Кейт заметила, как внимание Джонни немедленно переключилось на ее подругу. Он сидел неподвижно, разглядывая Талли.

Только тут Кейт поняла, какую ошибку совершила.

Кейт изучала свое отражение в зеркале над комодом. Свои длинные, осветленные и тщательно выпрямленные волосы она зачесала назад и убрала под черный бархатный ободок. Бледно-голубые тени и два слоя зеленой туши для ресниц отлично подчеркивали цвет глаз, розовые румяна и блеск для губ придавали лицу свежесть.

– Ты полюбишь новости, – пообещала она отражению. – И ты не просто подыгрываешь Талли.

– Кейт, давай там поживее. – Талли постучала в дверь ее комнаты. – Нельзя опаздывать на работу в первый же день. Жду на парковке.

– Ну ладно, может, немножко подыгрываешь.

Подобрав с кровати свой портфель, Кейт выскочила из комнаты и побежала вниз по ступенькам.

Стояла последняя неделя учебного года, в доме было не протолкнуться – всюду готовились к экзаменам, прощались, собирали вещи. Кейт не без труда протиснулась сквозь подвижную толпу и вышла на парковку позади дома, где стоял, урча мотором, «фольксваген-жук» Талли.

Машина сорвалась с места, едва она закрыла за собой дверь. Крошечные динамики надрывались «Пурпурным дождем» Принса. Талли приходилось перекрикивать музыку.

– Офигенно, да? Наконец-то работаем вместе.

Кейт кивнула:

– Ага.

Надо признать, она и правда чувствовала воодушевление. В конце концов, она выпускница университета – вернее, скоро станет выпускницей – и уже нашла отличную стартовую позицию по специальности. Подумаешь, эту работу для нее выбила Талли, подумаешь, она, как обычно, волочится хвостом за лучшей подругой. Работать она все равно будет не жалея сил и, что самое главное, сможет наконец решить, хочет ли делать карьеру на телевидении.

– Расскажи мне про нашего начальника, – сказала она, сделав музыку потише.

– Джонни? Ой, ну он настоящий профессионал. Был военным корреспондентом. То ли в Сальвадоре, то ли в Ливии, кто их там разберет. Говорят, он скучает по войнам, но продюсер из него что надо. У него многому можно научиться.

– А тебе никогда не хотелось с ним замутить?

Талли рассмеялась.

– Я, конечно, переспала с преподом, но это ж не значит, что я буду подкатывать ко всем начальникам без разбора.

Кейт испытала такое громадное облегчение, какого эта новость явно не заслуживала. Хотела спросить, женат ли Джонни, – ей уже неделю не терпелось задать этот вопрос, – но не смогла подобрать слов. Стоит об этом завести речь, Талли сразу догадается.

– Приехали.

Талли остановилась на парковке перед зданием канала. Поднимаясь по лестнице, шагая по коридору, она непрерывно болтала о том, как круто будет работать вместе, но, едва оказавшись в тесном, захламленном офисе, направилась прямиком к Матту и принялась что-то с ним обсуждать.

Кейт так и осталась стоять посреди комнаты, прижимая к груди портфель из искусственной кожи и пытаясь понять, что же ей теперь делать.

Она как раз остановилась на мысли, что можно бы для начала снять пиджак, когда в офис ворвался Джонни – божественно красивый и, судя по всему, чертовски злой.

– Матт! Кэрол! – проорал он, хотя оба стояли в двух шагах от него. – Эта новая фирма, «Майкрософт», собирается что-то там презентовать. Понятия не имею что. Майк сейчас пришлет инфу. Хочет, чтобы вы поехали к ним в офис и постарались взять интервью у босса. Билл Гейтс его зовут.

Тут же подскочила Талли:

– А мне можно поехать?

– Да мне насрать. Это ж хрень какая-то, а не новости, – ответил Джонни и, хлопнув дверью, скрылся в своем кабинете.

Следующие несколько мгновений Кэрол, Талли и Матт лихорадочно носились туда-сюда. Собрав свои вещи и оборудование, все трое выскочили за дверь.

Кейт снова осталась стоять одна посреди опустевшего, погрузившегося в тишину офиса, по-прежнему не понимая, ей-то что делать?

За спиной у нее зазвонил телефон.

Она стащила с себя пиджак, повесила его на спинку стула и, усевшись за стол, сняла трубку.

– KCPO, меня зовут Кейтлин, чем я могу вам помочь?

– Привет, солнышко, это мама и папа. Просто хотели пожелать тебе отличного первого рабочего дня. Мы ужасно тобой гордимся.

Кейт нисколько не удивилась. Некоторые вещи в жизни не меняются. Например, ее родители. За это она их и любит.

– Спасибо, мам, пап.

На удивление, следующие несколько часов она работала без перерыва. Телефон звонил поминутно, а лоток для входящих у нее на столе выглядел так, будто к нему лет сто не прикасались. Кругом валялись кучи неразобранных документов.

Она так увлеклась, что потеряла счет времени, а когда взглянула на часы, оказалось, что уже час дня и она умирает с голоду.

Обед-то ей, наверное, полагается? Она встала из-за стола и, пройдя через весь офис, в котором заметно прибавилось порядка, остановилась у двери в кабинет Джонни. Постояла немного, набираясь смелости, чтобы постучать, но не успела и поднять руку, как услышала из-за двери его голос. Он с кем-то спорил по телефону, кричал в трубку.

Лучше не влезать. Она включила автоответчик на телефоне и побежала в ближайший магазин с готовой едой. Взяла себе сэндвич с ветчиной и сыром. Затем, поддавшись порыву, схватила с полки суп с морепродуктами и еще один сэндвич – с беконом, помидорами и салатом. Ну и пара банок колы не помешает. Сложив еду в бумажный пакет, она вернулась в офис, снова включила телефон.

Затем подошла к кабинету Джонни, прислушалась – вроде тихо.

Робко постучала.

– Войдите.

Кейт приоткрыла дверь.

Джонни сидел за столом, вид у него был усталый. Волосы растрепанные, будто он раз тысячу провел по ним рукой, откидывая выбившиеся пряди с лица. На столе навалены десятки газет – столько, что даже телефона под ними не видно.

– А, Маларки, – вздохнул он, – черт, забыл, что у тебя сегодня первый день.

Кейт хотела ответить что-нибудь смешное, но язык во рту едва ворочался. Она болезненно остро ощущала его присутствие и, поняв, что он до сих пор даже не вспомнил о ее существовании, испытала смутный укол досады.

– Заходи. Что это у тебя там?

– Обед. Подумала, ты захочешь перекусить.

– Ты принесла мне обед?

– А не надо было? Прости, я…

– Садись, – он указал на стул напротив. – Спасибо огромное, правда. Не помню, когда в последний раз ел.

Она подошла к столу, стала распаковывать еду. И непрерывно чувствовала на себе его взгляд, чувствовала, что эти обжигающе-синие глаза следят за каждым ее движением. Так разнервничалась, что чуть суп не пролила.

– Горячий супчик, – сказал он негромко, почти интимно. – Значит, ты из этих.

Она села, глядя на него, не в силах отвести взгляда.

– Их каких?

– Заботливых. – Он взял ложку. – Дай угадаю, выросла в счастливой семье? Двое детей, собака. Никаких разводов.

Она рассмеялась.

– В точку. А ты?

– Собаки не было. Да и счастья тоже.

– Ясно. – Она отчаянно попыталась придумать, что бы такого еще сказать. – А ты женат? – Вопрос соскочил с языка как-то сам собой.

– Не-а. И никогда не был. А ты замужем?

Она улыбнулась.

– Нет.

– И слава богу. С нашей работой не до семьи.

Кейт почувствовала себя самозванкой. Расселась в кабинете начальника, пытается сочинить что-нибудь этакое, чтобы ему понравиться, а сама даже в глаза ему посмотреть не может. Что за бред. Да и не такой уж он неземной красавец. Но что-то в нем цепляет так сильно, что мысли в стороны разбегаются.

– Думаешь, интересный получится репортаж про «Майкрософт»? – сказала она наконец.

– Израиль вчера ввел войска в Ливан. Ты знала? Оттеснили палестинцев в Бейрут. Вот настоящие новости. А мы таскаемся по каким-то сраным офисам, рассказываем про сраные компьютеры. – Он вздохнул. – Извини. Дерьмовый день просто. У меня дерьмовый, у тебя первый. – Губы его растянулись в улыбке, но взгляд остался холодным. – А ты еще и суп мне принесла. Завтра буду вести себя как нормальный человек, обещаю.

– Талли говорила, ты раньше был военным корреспондентом.

– Ага.

– Любил эту работу?

Что-то промелькнуло в его взгляде – что-то очень похожее на печаль, но откуда ей знать наверняка?

– До безумия. Во всех смыслах.

– А почему бросил?

– Молодая еще, не поймешь.

– Да уж не сильно моложе тебя. Ты попробуй.

Он вздохнул.

– Иногда жизнь может надавать по башке, вот и все. Помнишь, как у «Роллингов» было? «Не всегда получаешь то, чего хочешь».

– Но иногда взамен получаешь то, что нужно. Так там вроде дальше поется.

Джонни взглянул на нее, и она поняла, что сумела, пусть и на мгновение, по-настоящему завладеть его вниманием.

– Тебе хоть нашлось чем заняться сегодня?

– В документах у вас был полный кавардак. Во входящих тоже. Еще я разобрала и расставила на полках кассеты, которые в углу валялись.

Он рассмеялся. Лицо его преобразилось, сделалось таким красивым, что она чуть не ахнула.

– Мы полгода пытались заставить Талли этим заняться.

– Я не хотела…

– Не волнуйся, не подвела ты ее. Поверь мне, я знаю, чего ждать от Талли.

– И чего же?

– Страсти, – коротко ответил он, заталкивая обертку от сэндвича в пенопластовый стаканчик из-под супа.

Кейт вздрогнула от его тона и тут же поняла, как сильно влипла. Можно сколько угодно себе напоминать, что он начальник, – это не сработает. Не изменит ощущений, которые накрывают ее с головой, едва он оказывается рядом.

Будто летишь в пропасть. Иначе и не описать.

Остаток дня она отвечала на звонки, сортировала документы и без конца проигрывала в голове эти последние секунды у него в кабинете, его простой, честный ответ: страсти.

И никак не могла стереть из памяти восхищенную улыбку, с которой он произнес это короткое слово.

Глава двенадцатая

Все лето после выпуска Талли казалось, что она в раю. Они с Кейт нашли недорогую, но отлично расположенную квартиру, обставленную в стиле шестидесятых, – окна выходили прямо на Пайк-плейс-маркет. Утварь привезли из бабушкиного дома, заполнили шкафы на кухне купленными еще в сороковых кастрюлями и фарфоровой посудой. По стенам развесили любимые плакаты, все поверхности уставили своими фотографиями в рамках. Однажды к ним заглянула миссис Маларки и, помимо нескольких пакетов с продуктами, принесла искусственные цветы в кадках – чтобы, мол, было поуютнее.

Район, в котором они поселились, определил стиль их жизни. Из дома можно было пешком дойти сразу до нескольких баров. Больше всего им нравились «Афинянин» в здании рынка и старинный, закопченный паб «Вирджиния Инн» на углу. В шесть утра они переходили улицу под гудки автомобилей и писк сдающих назад грузовиков с продуктами, брали кофе в «Старбаксе» и покупали круассаны во французской пекарне «Ле Панье».

Обе работали и не были обременены семьей, поэтому дни их быстро подчинились привычному распорядку. Каждое утро они шли завтракать и, сидя за железными столиками на улице, читали газеты. «Нью-Йорк таймс», «Уолл-Стрит джорнэл», «Сиэтл таймс» и «Пост-Интеллидженсер» заменили им Библию. Покончив с чтением, они ехали в офис, где ежедневно узнавали что-нибудь новое о мире теленовостей, а после работы переодевались в сверкающие блузки с подплечниками и брюки-бананы, чтобы отправиться в один из многочисленных клубов в центре города. Слушали самую разную музыку: панк-рок, нью-вейв, рок-н-ролл, поп – чего душа попросит.

Талли больше не надо было скрывать свои отношения с Чедом, поэтому тот частенько присоединялся к их ночным вылазкам, и они отлично проводили время втроем.

Именно об этом они с Кейт мечтали много лет назад, сидя на темном берегу Пилчака, и Талли наслаждалась каждой минутой.

Вот и сейчас они вместе приехали на работу, вышли из машины и всю дорогу до офиса болтали не умолкая.

Но, едва открыв дверь, Талли поняла: что-то стряслось. У окна Матт второпях упаковывал съемочное оборудование. Джонни у себя в кабинете орал на кого-то по телефону.

– Что происходит? – спросила она, швырнув сумку на чистенький и опрятный стол Кейт.

Матт вскинул голову:

– Протестная демонстрация. Надо ехать.

– А Кэрол где?

– В больнице. Рожает.

Талли поняла, что это ее шанс. Даже не подумав постучать, она ворвалась в кабинет Джонни.

– Выпусти меня в эфир. Я знаю, ты считаешь, мне пока рано, но я готова. И все равно больше ставить некого.

Он повесил трубку и взглянул на нее:

– Я уже им сказал, что делать репортаж будешь ты. Думала, на кого я тут ору? – Обогнув стол, он подошел ближе. – Не подведи меня, Талли.

Конечно, это жуть как непрофессионально, но сдержаться Талли не смогла – набросилась на Джонни с объятиями.

– Ты лучший. Будешь мной гордиться, вот увидишь.

Она была уже в дверях, когда Джонни кашлянул, прочищая горло, и окликнул ее. Талли обернулась.

– Почитать-то не хочешь, о чем будет репортаж? Или так и рванешь вслепую?

Щеки Талли вспыхнули.

– Упс. Я почитаю, конечно.

Джонни вручил ей пачку скользких, только из факса, листов.

– Что-то там про домохозяйку из Йелма, которая разговаривает с духами. Джей Зи Найт[80].

Талли нахмурилась.

– Что-то не так? – спросил Джонни.

– Да нет. Просто… есть у меня одна знакомая в Йелме.

– Ну, с друзьями встречаться будет некогда. Давай, за работу. Возвращайтесь к двум, не позже, надо успеть смонтировать.

Без Матта и Талли офис погрузился в тишину. До этого Кейт всего один раз оставалась наедине с Джонни. Слегка обескураженная этой тишиной и неотвязной мыслью о том, что Джонни сидит вот там, за порогом своего кабинета, и даже дверь не потрудился закрыть, она отвечала на звонки слишком поспешно и дышала в трубку так, будто запыхалась на бегу.

Талли наполняла офис шумом и суетой. Она жила новостями, и ни одна подробность их производства не казалась ей незначительной. По сто раз на дню она приставала к Джонни, Кэрол и Матту с вопросами, просила у них совета по всякому поводу.

Кейт бессчетное количество раз видела, как Матт за спиной у Талли закатывает глаза. Кэрол и вовсе в последнее время не отличалась любезностью – старалась с Талли вообще не разговаривать. Впрочем, не похоже было, чтобы Талли это сильно расстроило. Для нее имели значение только новости: сегодня, завтра и всегда.

Кейт, напротив, куда больше интересовалась людьми, с которыми она работала, чем новостями, за которыми те гонялись. Кэрол моментально прониклась к ней дружескими чувствами и частенько приглашала вместе пообедать и поболтать о предстоящих родах, а в офисе нередко просила доработать текст репортажа или помочь с поиском информации. С Маттом Кейт тоже успела сблизиться и часами слушала его рассказы о проблемах в семье, о любимой женщине, которая отказалась за него выйти.

Только с Джонни ей не удалось подружиться.

Рядом с ним она превращалась с трясущийся студень. Одного его взгляда, одной улыбки хватало, чтобы она тут же выронила все, что держала в руках. Передавая ему сообщения, она вечно запиналась, а выходя из кабинета, каждый раз спотыкалась о кромку ковра.

Жалкое зрелище.

Сперва Кейт думала, что все дело в его внешности. Эти синие глаза, черные волосы, идеальные черты, какие и должны быть у ирландца-католика, – и улыбка, которая лучами расходилась по лицу, так что у Кейт каждый раз дыхание перехватывало.

Она надеялась, что эта глупая влюбленность скоро пройдет, она узнает Джонни поближе и перестанет сходить с ума от одного его вида. Ну или по крайней мере выработает хоть какой-то иммунитет к его улыбке.

Не сработало. Каждое его слово, каждое движение лишь сильнее затягивали аркан на ее сердце. Постепенно она поняла, что за ширмой циника скрывается настоящий идеалист, к тому же переживший большое горе. Что-то сломало Джонни, выбросило его на периферию собственной жизни, и эта неразгаданная тайна мучила ее.

Кейт подошла к груде видеокассет в углу, которую явно не помешало бы разобрать. Едва успела вытащить несколько штук, как в дверях кабинета возник Джонни.

– Эй, – окликнул он Кейт. – Занята?

Она выронила кассеты. Дура.

– Да нет, не то чтобы.

– Пойдем, может, пообедаем? Работы сегодня немного, а жевать магазинные сэндвичи у меня уже сил никаких нет.

– Э-э… ладно.

Она постаралась сосредоточиться на простых действиях: включить автоответчик, надеть свитер, взять сумку.

Подошел Джонни:

– Готова?

– Идем.

Вместе они перешли улицу, свернули за угол. Время от времени их плечи соприкасались, и каждый раз она остро ощущала его близость.

В ресторане Джонни провел ее к столику в углу, у окна, выходившего на залив и магазины на пристани. Почти сразу же явилась официантка, чтобы принять заказ.

– Тебе хоть алкоголь-то можно по закону? – с усмешкой спросил Джонни.

– Очень смешно. Но я не пью на работе.

Кейт передернуло от собственных слов – ну надо же, какая правильная. Дура, подумала она снова. Когда официантка ушла, Джонни, явно стараясь сдержать улыбку, сказал:

– Ответственная ты девушка.

– Женщина, – поправила его Кейт, от души надеясь, что не покраснела.

Тут он уже не смог не улыбнуться.

– Я пытался сделать тебе комплимент.

– И ничего лучше ответственной придумать не смог?

– А что бы ты предпочла услышать?

– Ну там… сексуальная. Неотразимая. Гениальная. – Она нервно хихикнула, совсем как девчонка. – В общем, понимаешь – то, что обычно хотят услышать женщины.

Она улыбнулась. Впервые ей представился шанс произвести на него впечатление, обратить на себя внимание. И она собиралась им воспользоваться.

Джонни откинулся на спинку стула – не потому ли, что внезапно решил установить дистанцию между ними? Кейт вдруг страшно пожалела, что так и не переспала ни с кем из своих парней в колледже. По ней небось за версту видно, что девственница.

– Сколько ты у нас работаешь? Месяца два?

– Почти три.

– И как тебе?

– Нормально.

– Нормально? Странный ответ. Эту работу обычно или любят, или ненавидят. – Поставив локти на стол, он придвинулся ближе: – Есть в тебе страсть к нашему делу?

Опять это слово. Вот что отделяет зерна от плевел, отличает Кейт Маларки от Талли Харт.

– Д-да.

Джонни вгляделся в ее лицо, затем понимающе улыбнулся. Неужто эти голубые глаза видят ее насквозь?

– В Талли она определенно есть.

– Да.

Явно стараясь, чтобы это прозвучало непринужденно, он спросил:

– Кстати, она с кем-то встречается?

Кейт удалось сохранить невозмутимый вид, она даже не вздрогнула – что вполне тянуло на достижение. Теперь хоть ясно, зачем он ее пригласил. Могла бы, впрочем, и сама догадаться. Она хотела было сказать: «Да, они уже несколько лет вместе», но не посмела. Талли и Чед, конечно, перестали прятаться, но и напоказ свои отношения не выставляли.

– А сам как думаешь?

– Думаю, меняет парней как перчатки.

Вернулась официантка с подносом, и Кейт с облегчением уставилась в тарелку.

– А у тебя-то самого много страсти к «нашему делу»? Сдается мне, что не слишком.

Он резко вскинул голову:

– С чего ты взяла?

Не переставая орудовать вилкой и ножом, она пожала плечами, но все же подняла на него взгляд.

– Может, и нет, – тихо ответил Джонни.

Кейт застыла, рука с вилкой замерла в воздухе. Впервые за все время их знакомства они не просто болтали о ерунде. Это признание нелегко ему далось, и Кейт это понимала.

– Расскажи, как там было, в Сальвадоре?

– Да ты, наверное, сама представляешь, что там творилось. Массовые убийства, настоящая резня. А сейчас стало еще хуже. Повсюду эскадроны смерти, убивают всех подряд – мирное население, священников, монахинь.

Кейт не знала таких подробностей, да ничего не знала, если уж на то пошло, но все равно кивнула, наблюдая за сменой выражений на его лице. Никогда еще при ней он не говорил так оживленно, с такой страстью. И снова она уловила какую-то неясную эмоцию в его взгляде.

– Тебе, похоже, нравилась эта работа? Почему ты уехал?

– Предпочитаю об этом не вспоминать. – Он опрокинул в себя остатки пива и поднялся: – Пора уже возвращаться.

К своим блюдам оба едва притронулись. Она явно зашла слишком далеко, сунула нос куда не следовало.

– Я понимаю, это слишком личное, прости, что…

– Не извиняйся. Это все в прошлом. Пойдем.

На обратном пути он не проронил ни слова. Они быстрым шагом поднялись по лестнице и вошли в пустынный офис.

Не сдержавшись, Кейт тронула его за руку:

– Прости, правда. Я не хотела тебя расстроить.

– Я же сказал, это все в прошлом.

– Не похоже, – тихо возразила она и тут же поняла, что снова перешла черту.

– Берись за работу, – сухо бросил он и, скрывшись в кабинете, с грохотом захлопнул дверь.

Еще пару лет назад крохотный городок Йелм спокойно дремал в пышно зеленеющей долине между Олимпией и Такомой. Местные жители, все поголовно во фланелевых рубашках и застиранных джинсах, не спеша ходили по улицам и каждому прохожему махали в знак приветствия.

Но как-то раз прямо на кухню к самой обычной домохозяйке вдруг явился дух воина из Атлантиды, погибшего тридцать пять веков тому назад, – и жизнь в Йелме круто изменилась.

Горожане, уважавшие североамериканскую максиму «живи сам и не мешай жить другим», долгое время делали вид, что ничего не происходит. Старались не обращать внимания на «странных типов», которые все чаще наведывались в Йелм (и многие на дорогих машинах, в дизайнерской одежде, будто прямиком из Голливуда), на знаки «ПРОДАНО», один за другим выраставшие на окрестных землях.

Но когда пошли слухи, что Джей Зи Найт задумала построить чуть ли не целый новый квартал, чтобы открыть школу для своих адептов, терпение местных жителей лопнуло. Как сообщали из дирекции южного филиала KCPO, возле дома Найт собралась толпа пикетчиков.

Оказалось, что «толпой» они назвали десяток горожан с транспарантами в руках, которые мирно болтали, сбившись в кучку на отведенной под строительство земле. Со стороны это куда больше походило на дружеские посиделки, чем на протестную акцию, – пока не подъехали журналисты. Пикетчики тут же опомнились и принялись маршировать, выкрикивая лозунги.

– Вот она, – прокомментировал Матт, – сила СМИ в действии. – Остановившись на обочине, он повернулся к Талли: – Этому тебя в колледже не учили. Ныряй в самую гущу. Если видишь, что намечается стычка, – влезай, ясно? И все время задавай им вопросы, не молчи. А если подам знак, убирайся нахрен из кадра.

Талли слушала с бешено колотящимся сердцем.

Протестующие бросились им навстречу. Все хотели высказаться и поэтому говорили одновременно, и каждый пытался протиснуться поближе к камере.

Матт без церемоний толкнул Талли в спину. Она покачнулась, сделала шаг вперед и оказалась лицом к лицу с крепким, бородатым, похожим на Санта-Клауса дядькой, который держал плакат «СКАЖИ НЕТ РАМТЕ».

– Таллула Харт, специальный корреспондент KCPO. Расскажите, зачем вы собрались здесь сегодня?

– Спроси, как его зовут! – крикнул Матт.

Талли вздрогнула. Черт.

– Меня зовут Бен Неттлман, – сказал дядька. – Моя семья живет в Йелме уже почти восемьдесят лет. И мы не потерпим, чтобы наш город превращали в супермаркет для долбанутых новомодных оккультистов.

– Пусть валят в свою Калифорнию! – проорал кто-то.

– Расскажите, какой он, Йелм, который вы знаете? – попросила Талли.

– Это тихий городок, мы тут друг за друга горой. День начинаем с молитвы и вообще обычно не лезем в дела соседей… пока они не начинают строить хрен пойми что и возить к нам автобусы, набитые психами.

– Почему вы называете их психами?

– Да потому что психи и есть! Типа через нее вещает какой-то мертвец из Атлантиды, ага, да.

– Индийский акцент и я могу изобразить. Я ж не прикидываюсь Рамтой! – снова проорали из толпы.

Следующие двадцать минут Талли занималась тем, что умела делать лучше всего, – говорила с людьми. Минут через шесть или семь она поймала ритм и вспомнила все, чему ее учили. Она слушала, задавала уточняющие вопросы, такие же, какие задала бы собеседнику в любой другой ситуации. Она понятия не имела, хорошие ли это вопросы, правильно ли она стоит в кадре, заметила только, что к третьему интервью Матт перестал выкрикивать подсказки и позволил ей перехватить инициативу. И еще она заметила, что чувствует себя совершенно в своей тарелке. Люди открывали ей душу, делились своими чувствами, своими страхами.

– Ну все, Талли, – сказал Матт у нее за спиной. – Достаточно, поехали.

Едва он выключил камеру, толпа рассосалась.

– У нас получилось, – прошептала Талли. Она с трудом сдерживалась, чтобы не запрыгать от радости. – Как же круто!

– Ты отлично справилась, – похвалил ее Матт и улыбнулся так, что эту улыбку она запомнила на всю жизнь.

Он с бешеной скоростью упаковал оборудование и залез в машину.

Талли охватила адреналиновая лихорадка.

И тут она увидела указатель.

– Поверни сюда. – Слова просто сорвались с языка, она сама им удивилась.

– Зачем? – спросил Матт.

– У меня мама… тут отдыхает. В этом кемпинге. Хочу на пять минут заехать, поздороваться.

– Даю тебе пятнадцать, покурю пока. Но потом надо шевелить булками.

Он остановил машину возле администрации кемпинга.

Талли подошла к стойке и спросила, здесь ли ее мать. Человек за стойкой кивнул:

– Место тридцать шесть. И передайте, что у нее долг за аренду.

Талли несколько раз едва не повернула назад, пока шагала по узкой тропинке среди деревьев. Сказать по правде, она понятия не имела, зачем приехала. С матерью она не говорила и даже ни разу не виделась с похорон, и, хотя именно Талли с восемнадцати лет распоряжалась бабушкиным наследством и ежемесячно отправляла Дымке чеки, она ни разу не получила даже записки с благодарностью. Только с десяток открыток «деньги слать по этому адресу». Последняя пришла из кемпинга в Йелме.

Дымка стояла с сигаретой у шеренги синих туалетных кабинок. В своем грубом сером шерстяном свитере и пижамных штанах она выглядела так, будто недавно сбежала из женской тюрьмы. Годы заметно подточили ее красоту, начертили сетку морщин на впалых щеках.

– Привет, Дымка, – сказала Талли, подходя ближе.

Глядя на нее из-под тяжелых век, мать сделала затяжку, медленно выпустила изо рта дым.

Выглядела она плохо, наркотики сделали из нее старуху. Ей не исполнилось еще и сорока, но на вид можно было дать все шестьдесят. Остекленевшие глаза, как всегда, смотрели отрешенно – невидящий взгляд наркомана.

– Я просто мимо проезжала – снимали сюжет для KCPO.

Талли собиралась сказать это спокойно, без гордости, – понимала, что бессмысленно ждать от матери какой-то реакции, – но ее голосом и взглядом вдруг завладела та глупая маленькая девочка, которая исписала двенадцать альбомов, надеясь, что однажды мать вернется, прочтет их и станет гордиться. – Первый мой настоящий репортаж. Говорила же, что будешь меня по телику смотреть.

Тело Дымки едва заметно покачивалось, точно в такт музыке, слышной лишь ей одной.

– Телевидение – опиум для народа.

– Ну кому, как не тебе, рассуждать про опиум.

– Кстати, об этом. Я тут слегка на мели, может, подкинешь деньжат?

Талли порылась в сумочке, нашла пятьдесят долларов, которые держала в кошельке на всякий случай, и вручила матери.

– Хотя бы не отдавай все одному барыге.

Дымка неуклюже шагнула к ней, сцапала купюру.

Талли уже жалела, что приехала. Знала ведь, чего ждать от матери, – ничего. И почему она это никак не усвоит?

– Пришлю чек, когда в следующий раз загремишь в психушку. Должны же и в нашей семье быть какие-то традиции?

Она развернулась и пошла к машине.

Матт бросил сигарету на землю, затушил подошвой и улыбнулся.

– Ну как, гордится мамочка своей дочуркой?

– А то, – сказала Талли, отвечая ему такой же улыбкой и утирая глаза. – Рыдала как ребенок.

Как только Талли и Матт вернулись, все принялись за работу. Набились вчетвером в монтажную и превратили двадцать шесть минут видео в хлесткий и непредвзятый тридцатисекундный репортаж. Кейт старалась сосредоточиться на сюжете, только на сюжете, но обед с Джонни притупил ее чувства – а может, наоборот, обострил. Она и сама не была уверена. Знала лишь, что ее дурацкая школьная влюбленность переросла во что-то новое, куда более серьезное.

Как только они закончили, Джонни позвонил главному редактору канала в Такому, поговорил с ним несколько минут, затем, повесив трубку, повернулся к Талли:

– Если все нормально пойдет, покажут сегодня в десять.

Талли, подпрыгнув на месте, всплеснула руками:

– У нас получилось!

Кейт почувствовала укол зависти. Вот бы Джонни хоть раз посмотрел на нее так, как смотрел сейчас на Талли.

Хотела бы она стать такой, как Талли, – уверенной в себе красавицей, всегда готовой бороться за то и за тех, кто ей нужен. Тогда у нее был бы шанс, но одна мысль о том, что Джонни ответит отказом или, хуже того, поднимет на нее непонимающий взгляд: «А?» – вынуждала ее оставаться в тени.

В тени Талли, разумеется. Кейт – девушка на подпевках, которую никогда не выпускают на авансцену.

– Пойдемте праздновать, – предложила Талли. – Я угощаю.

– Я пас, – сказал Матт. – Меня Дарла ждет.

– Поужинать я с вами не смогу, но, может, встретимся в каком-нибудь баре часов в девять? – спросил Джонни.

– Почему нет, – ответила Талли.

Кейт понимала, что надо отказаться. Много радости будет сидеть за столом и смотреть, как Джонни пялится на Талли. Но разве у нее есть выбор? Она ведь лучшая подружка. Рода Моргенштерн[81]. И должна всюду следовать за Мэри, даже если это больно.

Кейт тщательно выбрала наряд для вечера: белая футболка без рукавов, винтажный черный жилет из жаккардовой ткани, джинсы в обтяжку, сапоги с голенищем гармошкой. Завила волосы, аккуратно зачесала набок и завязала в хвост. Ей даже казалось, что получилось вполне неплохо, пока она не вышла в гостиную и не увидела Талли – та стояла, покачиваясь под музыку, в зеленом трикотажном платье с подплечниками, вырез чуть не до пупа, талия стянута широким ремнем из серебристой кожи.

– Талли? Ты готова?

Перестав танцевать, Талли выключила музыку и взяла Кейт под руку:

– Идем. Ох сейчас затусим!

На улице напротив их подъезда, прислонившись к капоту своего черного «шевроле эль камино», стоял Джонни. В том, как он оделся – вытертые джинсы, старая футболка с Aerosmith, – была какая-то непринужденная, небрежная сексуальность.

– Куда идем? – спросила Талли, тут же просовывая свободную руку ему под локоть.

– Есть один план, – сказал Джонни.

– Люблю, когда у мужчины есть план. А ты, Кейт?

Слово «люблю», произнесенное в непосредственной близости от Джонни, слишком уж точно попало в цель, и Кейт отвела взгляд.

– И я.

Выстроившись в линию, они зашагали по мостовой мимо закрывшегося на ночь рынка.

На углу, возле неоновой вывески секс-шопа, Джонни свернул направо.

Кейт нахмурилась. Была на Пайк-стрит разделительная линия, свой экватор. Чем дальше на юг, тем больше злачных мест. Сюда туристы не суются – кроме тех, кто ищет наркотики или проституток. Заведения по обе стороны улицы выглядели сомнительно.

По пути им встретились два магазина журналов и кассет «для взрослых» и порно-кинотеатр – крутили два фильма по цене одного: вторую часть «Дебби покоряет Даллас» и «Секс-лихорадку субботнего вечера».

– Круто, – сказала Талли, – мы с Кейт здесь ни разу не были.

Джонни остановился возле убогой деревянной двери в ошметках отслоившейся красной краски.

– Готовы? – спросил он с улыбкой.

Талли кивнула.

Джонни распахнул дверь, и их оглушила музыка.

У входа стоял огромный чернокожий вышибала.

– Документы, пожалуйста, – сказал он и поочередно посветил фонариком на их водительские удостоверения. – Проходите.

Талли и Кейт пошли вперед по темному коридору, залепленному афишами, плакатами и автомобильными наклейками.

Коридор вывел их в длинное прямоугольное помещение, битком набитое людьми в коже и цепях. Кейт в жизни не видела столько безумных причесок в одном месте. Тут и там мелькали пятнадцатисантиметровые ирокезы, доведенные гелем до алмазной твердости и выкрашенные в неоновые цвета.

Джонни повел их через танцпол, мимо горстки деревянных столиков к бару, где заказы у них приняла девушка с пурпурными шипами волос на голове и булавкой в щеке. Внушительных размеров телевизор, висевший на стене в дальнем конце бара, показывал MTV. Впрочем, всем было плевать.

Забрав напитки и одарив шипастую девицу улыбкой и щедрыми чаевыми, Джонни выбрал столик в углу, прямо под телевизором.

Талли тут же подняла свою «маргариту» и предложила тост:

– За нас. Мы сегодня отожгли.

Они чокнулись и выпили.

И еще раз выпили.

К третьему коктейлю Талли напилась. Каждый раз, услышав, что заиграла одна из любимых песен – «Позвони мне», или «Сладкие мечты», или «Ты правда хочешь меня ранить?»[82], – она тут же вскакивала на ноги и пускалась в пляс прямо возле столика.

Кейт хотела бы вести себя с такой же непринужденностью, но ей для этого двух коктейлей было мало. Поэтому она сидела за столом и смотрела, как Джонни пялится на Талли.

На Кейт он обратил внимание, лишь когда Талли отправилась в туалет.

– Она прямо вечный двигатель.

Кейт попыталась придумать, что бы такого сказать, чтобы сменить тему, увести разговор от Талли, может, даже намекнуть на свой скрытый пыл и страсть. Впрочем, кого она обманывает? Какой уж там пыл. Если Талли – пурпурный шелк, то Кейт – бежевый хлопок.

– Ага.

Талли вывалилась из туалета и, пьяно пошатываясь, шагнула к бару.

– Слушайте, уже десять. Можно канал переключить? Все равно телик никто не смотрит.

– Да пожалуйста.

Девушка за барной стойкой, похожая на статистку из постапокалиптического боевика, забралась на стремянку и переключила канал.

Талли подошла к телевизору с таким видом, точно перед ней папа римский, а она – раскаявшаяся грешница.

На экране появилось ее лицо.

– С вами Таллула Харт, и сегодня мы находимся в Йелме, штат Вашингтон. С самого утра этот сонный городок сотрясают протестные акции: последователи Джей Зи Найт, якобы вступившей в контакт с древним духом по имени Рамта, борются с местными жителями за право на застройку городской территории…

Как только сюжет закончился, Талли повернулась к Кейт.

– Ну? – спросила она тихо, с дрожью в голосе.

– Охренительно, – честно ответила Кейт. – Ты круче всех.

Талли крепко стиснула ее в объятиях, затем схватила за руку:

– Пойдем, танцевать хочу. Джонни, и ты давай с нами. Потанцуем все вместе.

На танцполе мужчины танцевали с мужчинами, женщины целовались с женщинами под Sex Pistols. Совсем рядом с Кейт какая-то девушка в черной виниловой мини-юбке, берцах и чулках в сетку дергалась под музыку в одиночестве.

Первой танцевать начала Талли, потом к ней присоединился Джонни, последней вступила Кейт. Сперва она чувствовала себя неловко, третья лишняя, но к концу песни расслабилась. От алкоголя она будто таяла, тело становилось текучим, и когда заиграла медленная песня, она без малейших колебаний подалась навстречу Джонни и Талли. Втроем они мягко покачивались под музыку, и это ощущалось на удивление естественно – и сексуально. Кейт смотрела на Джонни, который смотрел на Талли, и все мечтала, чтобы хоть раз он взглянул на нее такими же глазами.

– Никогда не забуду эту ночь, – сказала Талли им обоим.

Джонни наклонился к Талли и поцеловал ее. Кейт была настолько пьяна, что даже не сразу поняла, что происходит. Лишь мгновение спустя она ощутила боль.

Талли отстранилась, рассмеялась, отталкивая его от себя:

– Плохой Джонни.

Он провел рукой по ее спине, попытался притянуть ближе.

– А тебе разве не нравятся плохие парни?

Талли не успела ответить – кто-то позвал ее по имени, и она обернулась.

Сквозь подвижную, плотную толпу к ним пробирался Чед. С длинными волосами и в футболке с Брюсом Спрингстином он выглядел как рокер, который по ошибке забрел на дискотеку.

Талли бросилась ему навстречу. Они принялись целоваться так, будто никого вокруг не было, и Кейт услышала слова Талли:

– Хочу с тобой в постель, старикан.

Так ни с кем и не поздоровавшись, не попрощавшись, даже рукой не махнув, Чед увел Талли с собой. Кейт так и стояла, прижавшись к Джонни. А Джонни так и смотрел на дверь, будто надеялся, что Талли вернется, крикнет: «Первое апреля, никому не верю!» – и снова начнет танцевать.

– Она совсем ушла, – сказала Кейт.

Джонни очнулся. Отпустив ее, вернулся за стол, заказал еще два коктейля. Кейт сидела с ним рядом, не говоря ни слова, думая только: «Посмотри на меня».

– Это был Чед Уайли, – сказал он наконец.

Кейт кивнула.

– Немудрено…

Он уставился в темный коридор по другую сторону танцпола.

– Они давно уже вместе.

Кейт изучала профиль Джонни. Всего на одно мгновение она вдруг осмелела, почти решилась сделать первый шаг, прикоснуться к нему. Может, с ней он забудет о Талли, разлюбит ее; может, сегодня не так уж важно, что она запасной вариант, что оба они пьяные? В конце концов, случается же и по пьяни настоящая любовь?

– Ты надеялся, что вы с Талли…

Он кивнул, не дав ей договорить.

– Пойдем, Маларки. Провожу тебя домой.

Всю дорогу до дома она убеждала себя, что это к лучшему.

– Ну, спокойной ночи, Джонни, – сказала она, остановившись у двери их с Талли квартиры.

– Спокойной ночи.

Он пошел к лифту, но на полпути остановился:

– Маларки?

Кейт замерла, обернулась:

– А?

– Ты сегодня отлично справилась. Я говорил уже? Ты отлично пишешь, у тебя талант, мало кто так может.

– Спасибо.

Позже она лежала в постели, уставившись в темноту, и вспоминала эти его слова и взгляд, с которым их произнес.

Сегодня он ее заметил, пусть и на одно мгновение.

Может, не так уж все безнадежно.

Глава тринадцатая

С того дня, как Талли впервые вышла в эфир, все изменилось. Они стали великолепной четверкой: Кейт и Талли, Матт и Джонни. Два года они практически не расставались, часами не вылезали из офиса, работали над сюжетами, кочевали с места на место, точно цыгане. В следующем репортаже Талли рассказывала о белой сове, поселившейся в фонаре на одной из улиц Кэпитол-хилл[83]. Затем освещала предвыборную кампанию Бута Гарднера, и хотя вместе с ней за губернаторскими выборами следили десятки других журналистов, казалось, что именно на ее вопросы Гарднер отвечает в первую очередь. К тому моменту, как первые миллионеры из «Майкрософта» начали разъезжать по городу на новеньких «феррари», слушая свою гиковскую музыку в огромных наушниках, всем уже было ясно, что Талли не задержится долго на мелком местном канальчике.

Это осознавали все, но Джонни, пожалуй, острее остальных. И хотя вслух они об этом не говорили, будущее постоянно висело на горизонте темной тучей, и от этого каждая минута, проведенная вместе, казалась еще дороже, еще живее. В редкие вечера, не занятые работой, Джонни, Талли и Кейт шли в «Голдиз» играть в бильярд и пить пиво. За два года они узнали друг о друге все что только можно – ну или, по крайней мере, все, чем каждый из них готов был поделиться с другими.

Все, кроме самого важного. Кейт порой казалось горькой иронией, что люди, которые неустанно просеивают жизнь, отыскивая среди мусора золотые песчинки правды, могут быть настолько слепы к тому, что творится у них под носом.

Талли понятия не имела, что Джонни в нее влюблен, а Джонни понятия не имел, что в него влюблена Кейт.

Так и жили, день за днем, ночь за ночью, внутри этого странного, немого треугольника. Талли часто спрашивала у Кейт, почему та перестала ходить на свидания. Кейт страшно хотелось во всем признаться подруге, но каждый раз, едва собравшись с духом, она снова уводила разговор в сторону. Как рассказать Талли правду после всего, что она тогда наговорила про Чеда? Мутить с начальником – это гораздо хуже, чем с преподавателем.

Да и кроме того, что Талли может знать о невзаимной любви? Начнет только подзуживать Кейт, мол, пригласи его на свидание. И что на это ответить? «Не могу. Он влюблен в тебя»? К тому же в глубине души, в самом темном уголке, которого Кейт сама старалась не замечать, таился страх, по-настоящему оживавший только во сне, в ночных кошмарах. При свете дня она отказывалась в это верить, но во мраке ночи, наедине с собой, иногда боялась, что, узнай Талли о ее чувствах к Джонни, она, пожалуй, решит забрать его себе. Такая уж у нее натура. Нет, Талли была не из тех, кто хочет лишь того, чего не может получить. Она была из тех, кто хочет всего и сразу. И рано или поздно получает все, чего хочет. Нельзя идти на такой риск. Жить без Джонни Кейт еще как-то сможет. Но жить с мыслью, что его заполучила Талли, выше ее сил.

Поэтому Кейт старалась не высовываться и думать о работе, а мечты о любви пришлось отложить в долгий ящик. Когда родители или Талли подшучивали над ней из-за личной жизни, она отвечала улыбкой, говорила, что планка у нее повыше, чем у некоторых, – и все смеялись.

И с Джонни она старалась не оставаться наедине слишком уж часто, просто на всякий случай. Ронять при нем вещи и заикаться она, конечно, давно перестала, но все равно подозревала, что человек он чуткий и вполне может, если лишний раз дать ему повод, догадаться о том, что она так тщательно скрывает.

Этот план вполне неплохо работал, пока одним холодным ноябрьским днем 1984 года Джонни не вызвал ее к себе в кабинет.

В офисе больше никого не было, Талли и Матт уехали снимать репортаж о снежном человеке, которого якобы кто-то видел в национальном парке «Олимпик».

Кейт расправила свой пушистый свитер, натянула на лицо сдержанную улыбку и зашла в кабинет. Джонни стоял у давно не мытого окна.

– Что такое? – спросила она.

Выглядел он ужасно. Осунулся даже.

– Помнишь, я тебе рассказывал про Сальвадор?

– Конечно.

– В общем, у меня там остались друзья. И один из них, отец Рамон, пропал. Его сестра думает, что его похитили и пытают, а может, и убили. Просит, чтобы я приехал, помог.

– Но это же опасно…

– Опасность – мое второе имя.

Он усмехнулся, но улыбка получилась какая-то ненастоящая, искаженная, точно отражение в неспокойной воде.

– Это не шутка. Ты можешь погибнуть. Или пропасть без вести, как тот журналист во время переворота в Чили. Его так и не нашли.

– Поверь мне, я не шутки шучу, – сказал он. – Я был там. И знаю, каково это, когда тебе завязывают глаза и начинают стрельбу.

Взгляд его затерялся в каком-то воспоминании, сделался рассеянным, далеким.

– Я не могу просто отвернуться от людей, которые когда-то спасли меня. Ты бы отвернулась от Талли, если бы она просила о помощи?

– Разумеется, нет, сам знаешь. Но я сомневаюсь, что она когда-нибудь окажется в зоне боевых действий. Если, конечно, не считать юбилейную распродажу в «Нордстроме».

– Я знаю, что ты меня выручишь. И не допустишь, чтобы тут все развалилось, пока меня нет.

– Я?

– Как я уже говорил, ты ответственная девушка.

Кейт не смогла совладать с собой – подалась ему навстречу, взглянула в глаза. Он уезжает, его могут ранить или хуже того…

– Женщина, – сказала она.

Джонни смотрел на нее без улыбки. Их разделяло всего несколько сантиметров. Достаточно протянуть руку.

– Женщина, – согласился он.

А потом ушел, оставил ее в кабинете один на один с призраками слов – всех тех слов, которые она могла произнести, но не решилась.

Лишь когда Джонни уехал, Кейт поняла, насколько на самом деле эластично время, как оно может растягиваться, превращая минуты в часы. Стоит телефону зазвонить, стоит ей снять трубку и услышать чужой бесстрастный голос: «Мне очень жаль» – и время лопнет, как тугая резинка. Каждый раз, когда раздавался телефонный звонок, она вся напрягалась. К концу первого дня голова у нее раскалывалась.

Впрочем, довольно скоро она поняла еще кое-что: жизнь продолжалась. Начальство все так же названивало из Такомы, прислали нового продюсера, чтобы помогать с работой, но в итоге так вышло, что часть обязанностей продюсера стала выполнять Кейт. Матт и Талли ей доверяли, к тому же она любой сюжет умела подготовить, уложившись в их крошечный бюджет. Все-таки не напрасно она так долго сохла по Джонни и ловила каждое его движение – успела неплохо разобраться в том, как устроена его работа. Она, конечно, всего лишь швея, которая пытается повторять за кутюрье, но и этих навыков хватает. Новый продюсер уже к четвергу первой недели вскинул лапки, заявил, что не собирается целыми днями носиться по городу за горсткой психов – ему и своих забот хватает, – и уехал обратно в Такому.

В пятницу в эфир вышел первый сюжет, над которым Кейт работала самостоятельно. Ничего особенного, просто история про актера из старого детского сериала «Кондуктор Билл», – но ведь его показали.

Невероятно вдохновляюще было увидеть результат своей работы на экране – и неважно, что запомнят все Талли, ее лицо, ее голос. Кейт даже позвонила домой, и родители приехали, чтобы посмотреть передачу с ними вместе. А потом все четверо подняли бокалы «за мечту» и согласились, что исполнение этой мечты теперь не за горами.

– Я всегда думала, что мы с Кейти обе станем ведущими, будем вместе выходить в эфир, но, похоже, ошибалась, – сказала Талли. – Кейт будет продюсером моей передачи. А я в интервью Барбаре Уолтерс скажу, что без нее ни за что бы не справилась.

Кейт поднимала бокал вместе со всеми, улыбалась, когда от нее этого ждали, и, слушая болтовню Талли, словно бы проживала этот день заново. Она собой гордилась, правда гордилась, и работать над сюжетом ей понравилось, и праздновать вместе с родителями было ужасно приятно. Особенно трогательно вышло, когда мама отвела ее в сторонку и сказала:

– Я очень горжусь тобой, Кейти. Ты на правильном пути. Счастлива небось, что тогда не сдалась?

Но даже это не заставило ее забыть о времени – она все так же поглядывала на часы, думая, как же медленно текут минуты.

– Выглядишь ужасно, – сказала Талли на следующий день, вывалив стопку кассет на ее стол.

Кейт вздрогнула от громкого звука – опять сидела, уставившись на часы.

– Да? Ну а ты поешь ужасно.

Талли рассмеялась:

– Не во всем же мне быть безупречной.

Опершись ладонями на стол Кейт, она подалась вперед:

– Мы с Чедом сегодня идем в «Бэкстейдж». «Джуниор Кадиллак» играют. Хочешь с нами?

– Не, сегодня я пас.

Талли внимательно вгляделась в ее лицо.

– Да что с тобой такое? Вторую неделю хандришь. И по ночам не спишь, только кружишь по комнате – я все слышу! И не ходишь никуда. У меня уже такое чувство, что я живу с Человеком-слоном[84].

Кейт невольно оглянулась на дверь в пустой кабинет Джонни, затем снова повернулась к Талли. Ее охватила вдруг такая острая и невыносимая тоска, так захотелось рассказать правду – что она случайно влюбилась в Джонни, что волнуется за него. Какое было бы облегчение. Впервые за все десять лет их дружбы она что-то скрывала от Талли, и это причиняло ей почти физическую боль.

Но ее чувство к Джонни было таким хрупким, она боялась, что Талли-ураган сметет его, даже не заметив.

– Устала просто, – солгала она. – Нелегко мне дается эта работа, вот и все.

– Но тебе же нравится, да?

– Да, очень нравится. А ты давай иди к Чеду. Я тут все закрою.

Когда Талли ушла, Кейт некоторое время сидела одна в темном, затопленном тишиной офисе. Странное дело, ей нравилось тут находиться – будто бы поближе к Джонни.

– Ну и дура, – сказала она вслух.

Эту фразу она повторяла себе минимум дважды в день. Выискалась тоже солдатская жена – чувствовала она себя именно так, хоть и понимала, что это сплошные фантазии. По крайней мере, связь с реальностью она еще не потеряла.

Домой она поехала одна. Вылезла из автобуса на углу Первой авеню и Пайн-стрит, заглянула на рынок, побродила в толпе туристов, хиппи и всяких фриков, купила еды на ужин. Зашла в квартиру, залезла с ногами на диван и принялась есть прямо из коробки, слушая новости по телику. Потом записала кое-какие идеи для репортажей, позвонила маме, а повесив трубку, сразу включила NBC – посмотреть «Династию» и «Сент-Элсвер»[85].

На середине серии «Элсвера» раздался звонок.

Нахмурившись, она подошла к двери:

– Кто там?

– Джонни Райан.

Кейт едва не сбило с ног гигантской волной эмоций. Облегчение. Радость. Страх. Все это она ощутила одновременно – в одну секунду.

Взглянув в зеркало, она чуть не задохнулась от ужаса. Не отражение, а фотография «до» в модном журнале: волосы-сосульки, неряшливые брови, ни грамма косметики.

Джонни забарабанил кулаком в дверь.

Пришлось открыть.

Он стоял, тяжело опираясь на косяк, в грязных «ливайсах» и старой рваной футболке с тура Спрингстина «Рожденный в США». Отросшие волосы нечесаными прядями падали на лицо, которое, несмотря на загар, выглядело измотанным, постаревшим. Судя по запаху, он изрядно выпил.

– Привет. – Отлепив пальцы от дверного косяка, он пошевелил ими в знак приветствия и тут же, потеряв опору, качнулся вперед, едва не упал.

Кейт подалась ему навстречу. Помогла войти и, закрыв дверь, отвела в гостиную, где он мешком рухнул на диван.

– Я сидел в «Афинянине», набирался смелости, чтобы зайти. – Он обвел гостиную мутным взглядом. – А Талли где?

– Ее нет, – ответила Кейт, чувствуя, как сжимается сердце.

– А-а.

Она присела на диван с ним рядом.

– Как все прошло в Сальвадоре?

Взгляд у него сделался такой жуткий, что Кейт не выдержала, обняла его, притянула к себе.

– Он погиб, – после долгой паузы ответил Джонни. – Еще до того, как я приехал. Но надо было хотя бы найти тело… – Он сунул руку в задний карман, вытянул фляжку, основательно к ней приложился. – Хочешь?

Кейт сделала крохотный глоток, почувствовала, как сгусток жара провалился вниз по пищеводу и раскаленным угольком осел в желудке.

– Там такое творится, сердце, блин, кровью обливается. А об этом почти не говорят. Всем насрать.

– Так вернись туда, сделай репортаж, – сказала Кейт, холодея от одной мысли об этом.

– Если б я мог… – Его голос сорвался, и он продолжил уже другим, резким тоном: – Это все в прошлом.

Он снова отпил из фляжки.

– Давай-ка полегче, а? – Кейт попыталась забрать у него фляжку, а он вдруг схватил ее за запястье, притянул к себе, усадил на колени. Прикоснулся к ее лицу, погладил его, точно пытался, как слепой, увидеть ее ладонями.

– Ты такая красивая, – прошептал он.

– Ты такой пьяный.

– Ты правда красивая.

Одна рука Джонни скользнула вниз по ее шее, вторая взлетела от запястья к плечу, и вот он уже держит ее в объятиях. Собирается поцеловать – Кейт чувствовала это каждой клеточкой своего тела и знала, что нельзя этого допустить.

Но едва он прижал ее к себе, как все ее добродетельные порывы улетучились. Она подчинилась его рукам, позволила ему притянуть себя ближе, еще ближе, прильнула губами к его губам.

Так ее еще не целовали – сперва нежно, затем все настойчивее, все жарче.

Она полностью покорилась ему – именно об этом она так давно мечтала. Его язык рассыпал по телу электрические импульсы, будил в ней острое, болезненное желание. Как же страшно, как же отчаянно она его хотела. Она инстинктивно просунула руки ему под футболку, чувствуя под пальцами его горячую кожу, стараясь прижаться как можно теснее…

Она уже стягивала с него футболку, взявшись обеими руками за ворот, когда поняла вдруг, что он замер.

У нее ушло несколько мгновений на то, чтобы прийти в себя. Тяжело дыша, с трудом сдерживая это новое, невыносимое желание, она отстранилась и взглянула на него.

Он лежал, запрокинув голову, полуприкрыв глаза. Медленно, судорожно, точно не вполне владея собственным телом, он поднял руку, провел кончиками пальцев по ее губам.

– Талли, – прошептал он, – так и знал, что ты будешь сладкой на вкус.

И, вонзив эти слова ей в сердце, захрапел.

Кейт сама не знала, как долго просидела у него на коленях, вглядываясь в его лицо. Время снова растянулось до бесконечности. Ей казалось, что она истекает кровью, или нет, не кровью даже – ее-то запасы легко восстановить, а вот мечты, которые по капле покидали ее тело, не перельешь запросто от другого человека. Мечты о любви, хрупкие фантазии, которые она так старательно взращивала, за которыми так бережно ухаживала.

Она скатилась с Джонни, уложила его на диван, укрыла одеялом, сняла с ног ботинки.

А потом долго лежала в своей спальне, в своей постели, отделенная от него закрытой дверью, и отчаянно старалась отогнать воспоминания, но они все возвращались и возвращались. Вкус его губ, жар его языка и хриплый шепот: «Талли».

Заснула она лишь после полуночи, и утро наступило слишком быстро. В шесть часов она шлепнула ладонью по будильнику, заставив его умолкнуть, почистила зубы, причесалась, надела халат и вышла в гостиную.

Джонни уже проснулся и сидел на кухне, пил кофе. Когда Кейт вошла, он поставил чашку на стол и вскочил на ноги.

– Привет, – сказал он, проводя ладонью по волосам.

– Привет.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Кейт потуже затянула пояс махрового халата.

Затем Джонни бросил короткий взгляд на дверь в спальню Талли.

– Ее нет, – сказала Кейт. – Она у Чеда ночевала.

– Так это ты меня уложила спать и накрыла одеялом?

– Ага.

Он сделал несколько шагов ей навстречу.

– Я вчера еле на ногах стоял. Прости. Не надо мне было приходить.

Кейт не придумала, что на это ответить.

– Маларки, – сказал он после долгой паузы, – я понимаю, что надрался до полного…

– Именно что до полного.

– Вчера случайно… ничего не произошло? В смысле, мне представить страшно…

– Между нами, ты имеешь в виду? Бред какой, – перебила она, не желая знать, насколько ему страшно представить, что между ними могло что-то случиться. – Не переживай, не было ничего.

Он улыбнулся с таким явным облегчением, что она едва не разрыдалась.

– Ну тогда это… увидимся на работе, да? И спасибо, что пустила переночевать.

– Не за что, – ответила она, скрестив на груди руки. – Для того друзья и нужны.

Глава четырнадцатая

В конце 85-го Талли наконец дождалась своего звездного часа. В тот день ей доверили вести прямую трансляцию из Бикон-Хилл[86], и сперва она так нервничала, что сама удивлялась, – пальцы дрожали, голос срывался, – но к концу эфира уже чувствовала себя неуязвимой.

Она отлично справилась. Может, даже великолепно.

Теперь она сидела на пассажирском сиденье передвижной станции – специального фургона, в котором возили все оборудование, необходимое для прямых трансляций, – и едва ли не подпрыгивала на месте от воодушевления. Стоило опустить веки, и перед глазами в мельчайших подробностях повторялась каждая секунда эфира: как она протиснулась сквозь толпу и начала задавать вопросы, как удачно подвела итог в конце, стоя на фоне ярко освещенного здания банка, среди сполохов полицейских мигалок. На то, чтобы собрать оборудование после съемок, у них ушла целая вечность, но Талли была не против. Чем дольше длится этот вечер, тем лучше. Она не стала снимать наушник, беспроводной микрофон, аккумуляторы и рацию. Носила их, как знаки отличия.

– Давайте заедем в «Севен-Элевен», – сказал Джонни. – Я пить хочу. Матт, ты пока вылезай, сделаешь пару адресных планов. А в магазин за всех сгоняет Талли, сегодня ее очередь.

– О’кей, – отозвался Матт, заворачивая на парковку.

Талли собрала со всех деньги, вылезла из машины и пошла к ярко освещенному магазинчику. И тут же услышала голос Джонни в наушнике:

– Только диетическую колу мне не бери.

Она сняла с пояса рацию, включила ее и ответила:

– Сто раз уже говорил. Ну я же не тупая.

Она зашла в магазин, огляделась в поисках холодильника с напитками, нырнула в узкий проход между стеллажами.

– О, представляете, у них есть витаминный напиток для престарелых. Джонни, взять тебе?

– Очень остроумно, – раздалось у нее в ухе.

Смеясь, Талли потянулась к ручке холодильника и вдруг заметила, что по глянцевой поверхности стекла пробежала какая-то тень. Резко обернувшись, она увидела, как человек в серой лыжной маске наставляет пистолет на кассира.

– О боже, – сказала она.

– Это ты ко мне обращаешься? – поинтересовался Джонни. – А то я все ждал, когда…

Талли убавила громкость на рации до нуля, пока грабитель не услышал. Затем пристегнула ее к поясу и натянула куртку, пряча и рацию, и висевший рядом аккумулятор.

Грабитель резко повернулся к ней:

– Эй, ты! А ну на пол! – Он направил пистолет в потолок и выстрелил, ясно давая понять, что не шутит.

– Талли? Что, блин, у тебя там творится? – раздался в наушнике голос Джонни.

Она попыталась спрятать провод от наушника под воротник куртки. Затем выкрутила чувствительность рации на максимум, отчаянно надеясь, что Джонни будет хоть что-нибудь слышно.

– Тут магазин грабят, – прошептала она, зажав кнопку на рации, не смея говорить громче.

– Мать честная, – сказал ей в ухо Джонни. – Матт, звони 911, а потом двигай снимать. Талли, сохраняй спокойствие и даже не думай вставать с пола. Попробуем пустить тебя в прямом эфире. Включи микрофон. Я уже звоню на канал, там как раз идут новости. Стэн, слышишь меня?

Несколько секунд спустя Джонни продолжил:

– Так, Талли. Соединяю тебя с Майком, сейчас показывают десятичасовые новости. Звук с твоего микрофона передаем в прямом эфире. Ты Майка слышать не будешь, но он тебя слышит.

Талли включила микрофон, прошептала в него:

– Я не знаю, Джонни. Как я…

– Ты в эфире, Талли, – повторил он настойчиво. – Жги.

Грабитель, должно быть, что-то заподозрил. Он резко крутанулся на месте, направил на Талли пистолет:

– Я тебе сказал, ляг на пол, мать твою.

Она успела лишь разобрать: «Тебе, сука, непонятно?» – прежде чем раздался выстрел.

Ее оглушило громоподобным треском. Талли закричала, и тут же пуля вонзилась ей в плечо, сбила с ног. Она завалилась назад, врезалась в полки позади себя, смутно почувствовала, как бьет по плечам дождь из цветных коробок. И упала, больно ударившись затылком об пол.

Несколько мгновений она лежала неподвижно, хватая ртом воздух, не отрывая взгляда от ламп на потолке, – они покачивались перед глазами, за каждой тянулся длинный, извивающийся шлейф света.

В ухе возник голос Джонни:

– Талли?

Она медленно-медленно перевернулась на бок. Плечо пульсировало болью, но она только крепче сжала зубы. Стараясь держаться поближе к полу, доползла до крайней полки, вскрыла пачку прокладок, достала одну и прижала к ране. Боль была адская, у нее закружилась голова.

– Талли, что там случилось? Говори со мной. Ты в порядке?

– Я здесь, – сказала она. – Просто… рану перевязывала. Вроде в порядке.

– Слава богу. Если хочешь, выключи микрофон.

– Ни за что.

– Хорошо. Ты в прямом эфире. Не молчи. Меня никто не слышит, но тебя слышат все. Это твой звездный час, и я здесь, с тобой, я тебе помогу. Можешь рассказать, что сейчас происходит?

Морщась от боли, Талли поднялась и села на корточки, затем стала медленно продвигаться вперед, пытаясь в просветах между коробками разглядеть, что творится в зале.

– Всего несколько мгновений назад в мини-маркет в Бикон-Хилл ворвался вооруженный грабитель, – зашептала она. – Угрожая кассиру оружием, он потребовал открыть кассу. Он дважды стрелял. Первый раз в воздух, второй раз – в меня.

Неподалеку послышался какой-то звук, будто бы плач. Не поднимая головы, Талли переползла в соседний ряд и увидела маленького мальчика, который сидел, прислонившись к полкам с конфетами.

– Привет, – сказала она, протягивая мальчику руку. Он тут же уцепился за нее, сжал ее ладонь, точно в тисках, – не вытащить. – Тебя как зовут?

– Гейб. Я с дедушкой пришел. Тот дядя из пистолета стрелял, ты видела?

– Ага. Давай я попробую найти твоего дедушку, убедиться, что с ним все в порядке? А ты пока посиди тут. Как твоя фамилия, Гейб, и сколько тебе лет?

– Линклейтер. В июле будет семь.

– Значит, так, Гейб Линклейтер, ты пока посиди тут тихонько. Не плачь больше, хорошо? Ты уже большой мальчик.

– Ладно.

Прижав подбородок к груди, Талли снова зашептала в микрофон. Она не была уверена, что ее хоть кто-нибудь слышит, но все равно продолжала говорить:

– Возле полок с конфетами я нашла семилетнего мальчика, Гейба Линклейтера. Гейб пришел в магазин с дедушкой, и сейчас я попробую его найти. Грабитель держится у кассы, я слышу, как он угрожает кассиру. Передайте полиции, что он один, без сообщников.

В соседнем проходе, за углом, Талли обнаружила старика, который сидел на полу, стиснув в руках пачку собачьего корма.

– Вы дедушка Гейба? – спросила она шепотом.

– Как он?

– Немного напуган, но не пострадал. Он тут недалеко, рядом с конфетами. Расскажите, что вы видели?

– Тот парень приехал на синей машине. Я в окно видел. – Он бросил взгляд на ее плечо. – Может, вам…

– Я постараюсь подобраться ближе.

Талли плотнее прижала прокладку к плечу, снова поморщилась от боли, подождала, пока отступит тошнота. Рука, которой она держала прокладку, уже была вся в крови. Не обращая на это внимания, Талли снова зашептала, обращаясь к ведущему, которого не слышала:

– Майк, мне удалось узнать, что грабитель приехал сюда на синей машине. Скорее всего, она припаркована снаружи, ее должно быть видно из окна. Рада сообщить вам, что дедушка Гейба в порядке, он не пострадал. Я пытаюсь пробраться поближе к кассам. Отсюда я слышу, что грабитель требует денег, кричит, что должно быть больше, кассир отвечает, что не может открыть сейф. Вижу мигалки. Похоже, приехала полиция. Включили прожекторы, светят внутрь. Требуют, чтобы он вышел с поднятыми руками.

Талли поспешно прошмыгнула по открытому пространству между стеллажами и укрылась за ростовой фигурой Мэри Лу Реттон[87] с плошкой хлопьев для завтрака в руках.

– Майк, передай полиции, что грабитель снял маску. Блондин, на шее татуировка в виде змеи. Он крайне возбужден. Размахивает оружием, выкрикивает ругательства. Мне кажется…

Еще один выстрел. Звон разбитого стекла. И вот полицейские уже внутри.

В наушнике раздался голос Джонни, он звал ее по имени.

– Я в порядке.

Талли медленно поднялась на ноги, и тут же все тело пронзила страшная боль, голова закружилась снова. Сквозь разбитое окно она разглядела их передвижную станцию. Матт стоял рядом, снимая происходящее на камеру, но Джонни видно не было.

– Полицейские выстрелили в окно и уже ворвались в магазин. Грабителя задержали, он лежит на полу лицом вниз. Я постараюсь подойти ближе, задать им несколько вопросов.

Она выскользнула из-за картонной фигуры и медленно двинулась вперед. Возле полок с кукурузными хлопьями она вдруг вспомнила о субботних завтраках в семье Маларки. Миссис М. разрешала ей есть «Квисп». Правда, только по выходным.

Это было последнее, о чем она успела подумать, прежде чем потеряла сознание.

Кейт уже думала, что никогда не доедет. Сидя на заднем сиденье вонючего такси, она на каждом светофоре молилась, чтобы с Талли все было в порядке. Наконец машина остановилась у входа в больницу. Было начало двенадцатого. Заплатив водителю, Кейт бросилась прямиком в ярко освещенный вестибюль.

Джонни и Матт уже сидели там, развалившись на неудобных пластиковых стульях. Вид у обоих был потрепанный. Когда она вошла, Джонни вскочил на ноги.

– Я в новостях увидела, – сказала она, подбегая к ним. – Что случилось?

– В нее стреляли, попали в плечо, а она даже не подумала остановить репортаж. Ты бы видела, Маларки. Это было что-то. Она бесстрашная.

Восхищение звенело в его голосе, плескалось во взгляде. В любой другой ситуации она почувствовала бы боль, ревность, но теперь лишь разозлилась.

– Поэтому ты в нее влюбился, да? Потому что у нее, в отличие от тебя, есть яйца? Потому что ее можно подставлять под пули, а потом гордиться тем, сколько в ней страсти? – Голос ее дрожал, это последнее слово она растянула с отвращением, точно горькую ириску. – Да к черту такой героизм. Я не про новости твои сраные спрашиваю. А про Талли. Ты хоть узнал, как она?

Джонни ее реакция явно ошеломила.

– Ее сейчас оперируют. Она…

– Кейти!

Услышав голос Чеда, Кейт обернулась, увидела, как он вбегает в вестибюль. Они обнялись, прижались друг к другу, это вышло само собой, совершенно естественно.

– Как она? – прошептал Чед ей на ухо. В его голосе звучала та же тревога, которую Кейт чувствовала сама.

– Ее оперируют, – ответила она, отстраняясь. – Больше пока ничего не известно. Но она выкарабкается. Пулями ураган не остановишь.

– Она только притворяется неуязвимой. Ты ведь это знаешь не хуже меня.

Кейт сглотнула ком в горле, кивнула. Они замерли друг напротив друга, связанные общим страхом, не решаясь нарушить молчание. В его глазах яснее ясного читалось, как он любит Талли, как боится за нее.

– Я пойду родителям позвоню, они наверняка захотят приехать.

Кейт подождала ответа, но Чед лишь стоял неподвижно, уставив в пространство остекленевший взгляд, сжимая и разжимая кулаки, точно стрелок, готовый в любую минуту выдернуть из кобуры пистолет. Устало улыбнувшись, она пошла к телефону. Проходя мимо Джонни, не сдержавшись, бросила:

– Вот так нормальные люди друг о друге заботятся в беде.

Опустив в прорезь четыре монетки, она набрала номер родителей. Ответил, слава богу, папа – услышав мамин голос, она бы точно разрыдалась. Кейт коротко рассказала ему о случившемся и повесила трубку.

Обернувшись, она увидела Джонни.

– Мне очень жаль, – сказал он.

– Есть о чем жалеть.

– Но так уж в нашем деле все устроено, Кейти. Приходится отделять личное от профессионального и учиться расставлять приоритеты – работа на первом месте. Такой вот производственный риск.

– У таких, как ты и Талли, всегда работа на первом месте, – сказала Кейт и, пройдя мимо него, опустилась на диван и снова стала молиться.

Через несколько мгновений Джонни подошел и, ни слова не говоря, остановился рядом. Кейт вопросительно взглянула на него.

Он не шевелился, не моргал даже, но все равно было видно, насколько он напряжен. Казалось, его самообладание держится на тонкой ниточке, которая вот-вот порвется.

– А ты сильнее, чем кажешься, Маларки.

– Стараюсь.

Она хотела было сказать, что сил ей придает любовь – особенно в такие моменты, но, глядя на него, побоялась даже произнести вслух это слово.

Он сел на диван с ней рядом.

– Откуда ты так хорошо меня знаешь?

– Мы давно работаем вместе.

– Да не в этом дело. Ты понимаешь меня как никто. – Он вздохнул и откинулся на спинку дивана. – Я и правда подверг ее опасности.

– Она бы и сама не согласилась поступить иначе, – примирительно сказала Кейт. – И мы с тобой оба это знаем.

– Да, но…

Он умолк, так и не договорив, и Кейт вгляделась в его лицо:

– Ты ее любишь?

Он не ответил, не шевельнулся даже, лишь закрыл глаза.

Но Кейт уже не могла этого так оставить. Решившись наконец задать вопрос, она хотела получить ответ.

– Джонни?

Он поднял руку и обнял ее за плечи, притянул ближе. И она позволила себе утешиться в его объятиях. Сидеть вот так, прижавшись к нему, казалось естественным, все равно что дышать, но она знала, как опасно верить этому чувству.

Они еще долго сидели рядом, проживая одну за другой бесконечные, порожние минуты. Они ждали.

Талли потихоньку приходила в себя, медленно оглядывала окружавшие ее предметы: белые плитки на потолке, лампы дневного света, серебристую спинку кровати, поднос на тумбочке.

В сознание тонким ручейком сочились воспоминания. Бикон-Хилл. Магазин. Направленный на нее пистолет. Боль.

– На все готова, лишь бы оказаться в центре внимания, да? – В дверях палаты стояла Кейт – в старых спортивных штанах с логотипом университета и футболке, оставшейся от какого-то студенческого фестиваля. Когда она подошла к кровати, глаза ее блестели. Она досадливо смахнула слезы. – Блин. Обещала же себе, что не буду реветь.

– Слава богу, ты здесь.

Талли давила на кнопку подъемного механизма, пока не оказалась в сидячем положении.

– Где же мне еще быть? Все здесь. Чед, Матт, мама с папой. Джонни. Они тут с папой всю ночь играли в карты и обсуждали новости. Мама, по-моему, уже второе покрывало довязывает. Мы все чуть с ума не сошли.

– Как репортаж-то?

Кейт рассмеялась, чувствуя, как катятся по щекам слезы.

– Так и знала, что ты первым делом про это спросишь. Джонни говорит, что Джессика Сэвич тебе в подметки не годится.

– Как думаешь, может, меня в «60 минут»[88] позовут на интервью?

Кейт подошла к ней вплотную.

– Ты меня так больше не пугай, ладно?

– Постараюсь.

Больше ничего Кейт сказать не успела – дверь распахнулась, и на пороге появился Чед с двумя пенопластовыми стаканами кофе.

– Проснулась, – тихо сказал он, опуская стаканчики на стол.

– Только-только. И разумеется, ее куда больше заботят шансы получить «Эмми», чем собственное здоровье. – Кейт взглянула на Талли: – Оставлю вас наедине ненадолго.

– Но ты же не уезжаешь?

– Я попозже вернусь, когда все остальные уйдут.

– Ура, – сказала Талли. – Ты мне нужна.

Когда Кейт вышла из палаты, Чед занял ее место у кровати.

– Я уж думал, что потерял тебя.

– Да все со мной нормально, – нетерпеливо перебила она. – Ты передачу-то видел? Что скажешь?

– А по-моему, с тобой не все нормально. Ты самая ненормальная из всех, кого я знаю, но я тебя люблю. Всю ночь думал, как буду без тебя жить, и мне эта идея совсем не понравилась.

– Да с чего ты вдруг будешь жить без меня? Вот она я.

– Выходи за меня, Талли.

Она едва не рассмеялась, до того это походило на шутку, но потом увидела страх, плескавшийся в его взгляде. Он и правда боялся потерять ее.

– Ты серьезно? – спросила она, хмурясь.

– Мне предложили работу в университете Вандербильта в Теннесси. И я хочу, чтобы ты поехала со мной. Ты меня любишь, Талли, даже если сама этого пока не поняла. И я тебе нужен.

– Разумеется, ты мне нужен. А медиарынок Теннесси входит в топ-40?

Его лицо помрачнело, улыбка исчезла.

– Я люблю тебя, – повторил он, на этот раз совсем тихо, – слова, не скрепленные поцелуем, звучали невесомо.

Дверь в коридор отворилась – на пороге, уперев руки в бедра, стояла миссис Маларки, походившая в своей джинсовой юбке и клетчатой блузке с отложным воротничком на статистку из «Свободных»[89].

– Медсестра сказала, еще пять минут – и всех посетителей выставят.

Наклонившись, Чед поцеловал Талли. Этот нежный поцелуй, надолго запавший ей в память, каким-то непостижимым образом одновременно сблизил их и обнажил огромную пропасть, которая их разделяла.

– Я любил тебя, Талли, – прошептал он.

Любил? В смысле – «любил»? Почему в прошедшем времени?

– Чед…

– Она вся ваша, Марджи, – сказал он, отворачиваясь от кровати.

– Не хотела вас прогонять, – ответила миссис Маларки.

– Ничего страшного. Мне в любом случае уже пора. Прощай, Талли.

Протиснувшись мимо миссис Маларки, он вышел из палаты, и дверь за ним с грохотом захлопнулась.

– Ну, здравствуй, моя девочка, – сказала миссис Маларки.

И Талли, удивив сама себя, вдруг разрыдалась.

Миссис Маларки сидела рядом и гладила ее по волосам, давая выплакаться.

– Видимо, я все-таки сильно испугалась.

– Тихо, тихо, – нежно шептала миссис Маларки, утирая ей слезы бумажной салфеткой. – Конечно, испугалась, но мы здесь, мы с тобой. Ты не одна.

Постепенно боль в груди отступила, слезы высохли. Почувствовав себя лучше, Талли провела ладонью по глазам, попыталась улыбнуться.

– Ладно, теперь готова, можете меня ругать.

Лицо миссис Маларки приняло То Самое Выражение.

– Твой преподаватель, Таллула?

– Бывший преподаватель! Вот поэтому я вам ничего и не рассказывала. Вы бы все равно сказали, что он для меня слишком старый.

– Ты его любишь?

– Да откуда ж я знаю?

– Когда любишь – знаешь.

Талли подняла глаза на миссис М. Впервые в жизни ей казалось, что из них двоих именно она старше, именно она больше повидала в жизни. В семье Маларки все считали, что любовь – это такая крепкая, долговечная штука, которую ни с чем не перепутаешь. Пусть Талли и не слишком давно жила на белом свете, но знала наверняка, что любовь бывает хрупкой, как воробьиная косточка. Впрочем, вслух она этого говорить не стала. Ответила просто:

– Ну, может.

За одну ночь Талли стала местной знаменитостью. Газетный обозреватель Эммет Уотсон ненадолго перестал возмущаться, что штат Вашингтон на глазах превращается в Калифорнию, и написал колонку о беспримерном мужестве Талли Харт, чьей готовностью жертвовать собой ради исполнения журналистского долга мы все должны гордиться. Радиостанция KJR целый день крутила рок-н-ролл в честь «той девицы из новостей, которая микрофоном отбилась от преступника», и даже в местной юмористической программе «Почти в прямом эфире!» показали скетч, в котором Талли, одетая как Чудо-женщина, лихо расправлялась с незадачливым грабителем.

Ее завалили цветами и воздушными шарами; на открытках мелькали имена, которые обычно слышишь в новостях. К среде ей уже приходилось передаривать букеты другим пациентам. А приставленные к ней медсестры были вынуждены заодно обучиться профессиям вышибалы и телохранителя.

– Так, ты у нас умная, придумай, что мне делать?

Талли сидела в постели, перебирая стопку розовых бумажек, которые Кейт принесла из офиса, – сообщения, скопившиеся за время ее отсутствия. Список имен был весьма впечатляющий, но сосредоточиться все равно не получалось. Рука болела, да и бандаж мешал выполнять даже самые простые действия. Но сильнее всего отвлекали мысли о Чеде и его внезапном предложении.

– Нет, ну серьезно, Теннесси? Еще бы в Небраску позвал.

– Ага.

– Как мне куда-то пробиться в такой глуши? Хотя, может, как раз в глуши меня сразу заметят и я быстрее сделаю карьеру?

Кейт сидела на кровати напротив Талли, вытянув ноги к изголовью.

– Слушай, мы уже битый час про это говорим. Я, конечно, не эксперт в таких делах, но мне кажется, в какой-то момент разговор должен бы зайти о любви.

– Твоя мама говорит, если б я его любила, я бы это знала.

Талли взглянула на свою руку, пытаясь представить на пальце кольцо с бриллиантом.

– А ты, помнится, говорила: «Пристрели меня, если я хотя бы задумаюсь о замужестве до тридцати», – усмехнулась Кейт. – Просьба еще в силе?

– Очень остроумно.

Зазвонил телефон. Талли, наконец оторвавшись от созерцания своей руки, поспешно схватила трубку, в надежде, что это Чед.

– Таллула Харт?

– Я слушаю, – ответила она, разочарованно вздохнув.

– Это Фред Рорбах. Не знаю, помните ли вы меня…

– Конечно, помню. KILO-TV. Я вам в школе каждую неделю отправляла резюме, а когда поступила в колледж, начала слать кассеты. Как дела?

– Хорошо, спасибо. Только теперь я работаю на KLUE-TV, а не на KILO. Руковожу командой вечерних новостей.

– Мои поздравления.

– Собственно, по этому поводу я и звоню. Вас наверняка уже завалили предложениями о работе, но я вам обещаю, что наше предложение будет интереснее остальных.

Теперь ему удалось по-настоящему привлечь внимание Талли.

– Вот так?

Кейт слезла с кровати и, подойдя ближе, одними губами спросила: «Что там?»

Талли лишь отмахнулась.

– Я вас слушаю.

– Мы пойдем на любые уступки, чтобы привлечь вас в нашу команду. Когда вы сможете приехать к нам обсудить условия?

– Меня сегодня выписывают. Завтра в десять подойдет?

– Договорились.

Талли повесила трубку и завизжала.

– Звонили с KLUE-TV! Зовут меня работать!

– О боже! – Кейт от волнения едва ли не подпрыгивала на месте. – Ты будешь звездой! Я знала! Уже не терпится… – Не договорив, она умолкла, улыбка медленно сползла с ее лица.

– Что такое?

– Чед.

Талли почувствовала, как что-то сжимается внутри. Она хотела бы сделать вид, что здесь есть о чем подумать, что надо взвесить за и против, но обе они, и сама Талли, и Кейт, знали правду.

– Ты будешь суперзвездой, – твердо проговорила Кейт. – Он поймет.

Глава пятнадцатая

Кейт пыталась притвориться, что полностью поглощена необходимостью вести машину, но получалось не слишком убедительно. Едва выйдя с собеседования, Талли начала болтать без умолку, вдохновенно вплетая в реальность их старые детские мечты: «Мы с тобой на правильном пути, Кейт. Как только меня сделают ведущей, скажу им, чтобы наняли тебя репортером».

Кейт понимала, что пора уже – хотя бы теперь – развеять эти фантазии об их общем будущем. Она устала повсюду следовать за Талли и к тому же вовсе не хотела увольняться с работы. У нее была веская причина остаться.

Джонни.

Звучит ужасно глупо. Он ведь ее даже не любит. И все же она надеялась, что теперь, когда Талли уйдет, у нее появится шанс.

Стыдно признаться, но мечтала Кейт давно уже только о Джонни, а про работу на телевидении почти не думала. Впрочем, признаваться в этом она никому и не собиралась. Двадцатипятилетние женщины с высшим образованием должны мечтать о большой зарплате, о высоких должностях, о том, чтобы взобраться по карьерной лестнице на самый верх и возглавить одну из тех компаний, которые когда-то отказывались нанимать на работу их матерей. А мужей по возможности надо избегать, лет до тридцати точно. Выйти замуж и нарожать детей всегда успеешь – вот что говорили со всех сторон. Нельзя жертвовать собой ради них.

Но что, если мечтать о них тебе куда приятнее, чем воображать себя сильной и независимой? Об этом никто никогда не говорил. Кейт знала, что Талли бы ее на смех подняла – дескать, застряла в пятидесятых. Даже мама сказала бы, что она не права, придавила бы ее этими свинцовыми словами: будешь жалеть. Повторила бы все то, о чем без конца пишут в журнале «Миз»[90]: «Быть только матерью значит попусту растрачивать свой потенциал». И сама бы не заметила, какое у нее при этом делается печальное лицо – будто вся ее жизнь не имела ни малейшего смысла.

– Эй, ты поворот пропустила.

– Ой, прости.

Кейт доехала до конца квартала, развернулась и остановилась возле дома Чеда.

– Я тебя тут подожду, пока дочитаю «Талисман»[91].

Талли не спешила вставать с сиденья.

– Должен же он понять, почему я пока не могу за него выйти? Знает ведь, как много для меня значит работа.

– Знает, конечно.

– Пожелай мне удачи.

– Я тебе всегда желаю удачи.

Проводив Талли взглядом до двери, Кейт открыла книгу и нырнула в хитросплетения истории. Прошло немало времени, прежде чем она возвратилась в реальность; уже успел начаться дождь.

Талли должна была давно выйти, отправить ее домой, сказать, что останется у Чеда на ночь. Кейт захлопнула книгу и вылезла из машины. Шагая по бетонной дорожке, она не могла отделаться от дурного предчувствия.

Дважды постучав, она открыла дверь.

Талли стояла на коленях у камина в пустой гостиной, по щекам ее текли слезы. Она протянула Кейт листок бумаги, весь в мокрых пятнах:

– Читай.

Кейт присела рядом, пробежала глазами по исписанной ровным почерком странице.

Милая Талли,

Это я порекомендовал тебя на KLUE-TV, так что я заранее знаю новость, которой ты пришла со мной поделиться, и ужасно тобой горжусь. Я всегда в тебя верил.

Соглашаясь на работу в университете Вандербильта, я прекрасно понимал, чем это обернется для нас. Надеялся, конечно… но понимал.

Тебе от мира нужно все и сразу. А мне нужна только ты.

Не получается из нас идеальной пары, правда?

Но это не меняет главного: я никогда не перестану тебя любить.

Зажги этот мир.

И короткая подпись: «Ч.»

– Я думала, он меня любит, – сказала Талли, когда Кейт вернула ей листок.

– Очень похоже на то.

– Тогда почему он меня бросил?

Кейт услышала в этих ее словах эхо прошлого – боль маленькой девочки, которую столько раз бросала мать.

– Ты ему говорила, что любишь его?

– Не смогла.

– Тогда, может, и не любишь на самом деле?

– А может, и люблю, – со вздохом сказала Талли. – Просто так, блин, трудно верить в эту вашу любовь.

В этом и состояло коренное отличие между ними: Кейт в любовь верила всем сердцем. Жаль только, ее угораздило влюбиться в человека, который редко вспоминал о ее существовании.

– В любом случае, главное – это карьера. Влюбиться и выйти замуж всегда успеешь.

– Да. Мы на пути к успеху.

– Ага.

– И меня еще кто-нибудь обязательно полюбит.

– Весь мир тебя полюбит.

Эти последние слова запали Кейт в душу, и она продолжала вспоминать их еще долго после того, как Талли сказала: «Ну и в жопу его тогда» – и вымученно рассмеялась. Кейт вдруг охватил страх.

Что, если весь мир и вправду полюбит Талли, но даже этого ей будет мало?

Талли успела забыть, какой длинной и беспросветной может быть ночь, когда ты одна. Чед столько лет был ее защитой, ее спасительной гаванью. С ним она научилась спать ночи напролет, мерно дыша, а во сне видеть лишь свое блестящее будущее и со временем стала спать хорошо даже одна в собственной постели, потому что знала: он любит ее и всегда готов принять.

Она сбросила одеяло и вылезла из кровати. Быстро взглянула на будильник – начало третьего.

Так и есть – ночь, длинная и беспросветная.

Она вышла на кухню, поставила чайник на плиту, стала ждать. Что, если она совершила ошибку? Что, если эта пустота внутри и есть любовь? С ее жизненным опытом вполне логично, что она не смогла распознать счастливую любовь, но зато отчетливо ощутила боль расставания. Ладно, допустим, это любовь, – и что тогда? Делать-то что? Ехать за ним в Теннесси, обживать новый дом, играть свадьбу? Не выйдет из нее тогда ни Джин Энерсен, ни Джессики Сэвич.

Налив себе чаю в большую кружку с логотипом KVTS, Талли уютно устроилась в гостиной на диване. Из горячей кружки, приятно согревавшей руки, поднимался пар. Талли откинулась на спинку дивана, закрыла глаза и попыталась очистить голову от всех мыслей.

– Не спится?

Кейт во фланелевой ночнушке, которую носила чуть ли не со школы, стояла в дверях своей спальни. Талли любила ее подкалывать из-за этой ночнушки, мол, в ней хоть сейчас сниматься в «Уолтонах»[92], но сегодня обрадовалась ей как родной. Удивительно все-таки, что с заношенным куском фланели может быть связано столько воспоминаний – о пижамных вечеринках, совместных ночевках, о субботних завтраках и утренних мультиках по телику.

– Извини, если разбудила.

– Топаешь как слон. Там вода еще осталась?

– Чайник на плите.

Кейт ненадолго скрылась на кухне, затем вернулась с чашкой чая и пакетом готового попкорна. Поставив открытый пакет на диван между ними, Кейт повернулась к Талли и прислонилась спиной к подлокотнику.

– Ты как?

– Плечо болит, капец.

– Ты когда в последний раз обезболивающее пила?

– Давно.

Оставив чашку на столе, Кейт зашла в ванную и вернулась с таблеткой перкодана и стаканом воды.

Талли сунула в рот таблетку, глотнула из стакана.

– Так, – сказала Кейт, усаживаясь обратно, – теперь, может, поговорим о том, что тебя на самом деле волнует?

– Нет.

– Ну хорош, Талли. Я же знаю, что ты не можешь перестать думать про Чеда, сомневаешься, правильный ли сделала выбор.

– В этом и недостаток «подруг навеки». Вечно они все знают.

– Как скажешь.

– Да и что мы с тобой вообще понимаем в любви?

Лицо Кейт приняло знакомое, едва ли не осуждающее выражение, которое Талли терпеть не могла. В глазах мелькнуло: бедненькая Талли.

– Я кое-что понимаю, мне кажется, – произнесла Кейт тихо. – Может, я никогда и не любила сама и меня не любили, но я могу себе представить, каково это и какую порой причиняет боль. Я думаю, если бы ты по-настоящему любила Чеда, ты бы это давно поняла и сейчас была бы с ним, в Теннесси. Во всяком случае, если бы я кого-то любила, я бы заметила.

– Тебя спроси, так весь мир черно-белый. Как ты умудряешься всегда знать, чего хочешь?

– Ты тоже знаешь, чего хочешь. И всегда знала.

– И поэтому я не имею права любить? Такая, что ли, цена успеха – вечно быть одной?

– Имеешь, конечно. Просто надо себе разрешить.

Эти слова должны были утешить Талли, обнадежить, она понимала это, но утешиться не могла. Лишь сильнее ощутила пустоту и холод внутри.

– Чего-то во мне не хватает, – сказала она тихо. – Отец это первым заметил. Черт его знает, кто он был, но, видно, глянул на меня и дал деру. Про мать я вообще молчу. Меня, похоже… легко бросить. Почему так?

Кейт придвинулась ближе, прижалась к ней, как делала много лет назад на берегу Пилчака. Пакет от попкорна уколол в спину, она достала его и швырнула на неряшливый, заваленный газетами кофейный столик.

– Всего в тебе хватает. Даже больше чем хватает – в тебе всего с избытком. Ты очень, очень особенная, и если Чед этого не понял или не готов был тебя ждать, значит, вам с ним не по пути. Наверное, это неизбежно, когда встречаешься с мужчиной много старше, – ты едва взлетаешь, а он уже заходит на посадку.

– Это правда. У меня еще вся жизнь впереди. Я как-то сама забыла. Он должен был понять и дождаться меня. Ну, в смысле, если бы он правда меня любил, разве смог бы вот так бросить? Ты бы бросила человека, которого любишь?

– Зависит от обстоятельств.

– Каких?

– От того, есть ли шансы, что он полюбит меня в ответ.

– И сколько бы ты ждала?

– Думаю, долго.

Талли почувствовала себя лучше впервые с той минуты, когда прочитала записку Чеда.

– Ты права. Я его любила, но он, похоже, не любил меня. Или любил недостаточно сильно.

– Это не совсем то, что я сказала, – хмурясь, возразила Кейт.

– Почти то же самое. Мы еще слишком молоды, чтобы добровольно себя связывать любовью. Как я сама-то забыла? – Она обняла Кейт. – Что бы я без тебя делала?

Лишь много позже, лежа в постели на излете очередной бессонной ночи, глядя, как за окном занимается рассвет, Талли вдруг вспомнила собственные слова, и они застряли в голове, тяжелые, неизгладимые. Меня легко бросить.

Глава шестнадцатая

С того дня, как Талли вышла на новую работу, Кейт начало казаться, что она наблюдает за подругой как бы со стороны. Месяц за месяцем они проживали врозь, изредка пересекаясь лишь в квартире. Квартира эта, бывшая когда-то вместилищем их общей жизни, к концу лета превратилась в нечто вроде перевалочного пункта. Талли работала по двенадцать часов в день, без выходных. А свободное время проводила в расследованиях, в поиске идей для репортажей, все свои силы бросая на то, чтобы пробиться в ведущие.

Без Талли жизнь Кейт потеряла форму, точно старый, застиранный свитер, который уже не станет прежним, как его ни суши, как ни складывай. Мама вечно понукала ее, мол, брось хандрить, веселись, ходи на свидания, но Кейт совершенно не интересовалась мужчинами – во всяком случае, теми, которые интересовались ей, какие уж тут свидания?

Личная жизнь Талли, напротив, била ключом. Она все еще могла иной раз всплакнуть по Чеду, когда они с Кейт вместе напивались под вечер, но это совершенно не мешало ей знакомиться с парнями и водить их домой. Больше одного раза Кейт никого из них не видела. В этом вся суть, говорила Талли. Влюбляться, повторяла она, я не собираюсь. Задним числом она сумела убедить себя, что любила Чеда больше жизни, так сильно, что все остальные мужчины меркли на его фоне. Но все же недостаточно сильно, нередко добавляла Кейт, чтобы позвонить ему или бросить все и рвануть за ним в Теннесси.

Ей, честно сказать, порядком надоело слушать одну и ту же пьяную пластинку о неземной любви Талли к Чеду.

Кейт знала, что такое любовь, как она может вывернуть тебя наизнанку, высушить сердце. Невзаимная любовь – ужасная штука, безрадостная. День за днем Кейт вращалась вокруг Джонни, точно астероид на орбите большой планеты, наблюдала за ним, мечтала о нем, безмолвно стремилась к нему.

После той ночи, проведенной бок о бок с ним в вестибюле больницы, она начала было всерьез надеяться. Между ними тогда словно бы открылась дверь, они говорили много и без усилий, обсуждали по-настоящему важные вещи. Но узы, соединившие их в ярком свете люминесцентных ламп, к утру растворились. Ей уже не забыть выражения лица Джонни в тот момент, когда он услышал, что Талли в порядке. В нем читалось куда больше, чем простое облегчение.

Ровно в то мгновение он отступил от Кейт.

А теперь пришло время Кейт отступиться от него. Оставить свои детские фантазии в песочнице с совочками и куличиками и двигаться дальше. Он ее не любит. И сколько ни мечтай, реальности не изменить.

Так дальше не может продолжаться. Сегодня на работе, стоя в дверях его кабинета, дожидаясь, пока он ее заметит, она приняла решение.

Вечером, выйдя из офиса, она отправилась прямиком к газетному киоску на рынке и купила все местные газеты, какие были. Пока Талли таскается по барам с очередным парнем или работает до поздней ночи, Кейт изменит ход своей жизни.

Сидя за кухонным столом перед упаковками с едой навынос, она развернула «Сиэтл таймс» и открыла страницу с объявлениями. Нашлось несколько любопытных вариантов. Она как раз потянулась за ручкой, собираясь их обвести, когда дверь позади нее вдруг распахнулась.

Обернувшись, Кейт увидела Талли – в полном обмундировании для свидания: кофта, живописно порванная в нескольких местах, обнажает плечо, джинсы заправлены в сапожки со сморщенным голенищем, на бедрах висит широкий ремень. Копна пышных волос стянута у левого уха заколкой. На шее болтается целая связка крестов.

И парень тут как тут, отлипнуть от нее не может.

– Эй, Кейти, – невнятно проговорила Талли голосом, в котором плескались по меньшей мере три «маргариты», – глянь, кого я встретила.

Парень показался из-за двери.

Джонни.

– Привет, Маларки, – сказал он, ухмыляясь. – Талли хочет, чтобы ты с нами пошла танцевать.

Кейт с нарочитой аккуратностью сложила газету.

– Нет, спасибо.

– Да ладно тебе, Кейти, пойдем, – сказала Талли. – Вспомним старые добрые времена, три мушкетера снова в деле.

– Что-то не хочется.

Отпустив руку Джонни, Талли покачнулась и сделала шаг к столу.

– Ну пожалуйста. У меня был паршивый день, ты мне так нужна.

– Не надо… – начала было Кейт, но Талли не слушала.

– Мы в «Келлс» собираемся.

– Правда, Маларки, пойдем, – вмешался Джонни, подходя к ним. – Весело будет.

Его улыбка не оставила Кейт выбора, хоть она и понимала, что соглашаться – очень плохая идея.

– Ладно, – сказала она, – пойду оденусь.

В спальне она натянула блестящее синее платье с ковбойским поясом. А когда вернулась в гостиную, Джонни целовал Талли, прижав ее к стене с поднятыми руками, стискивая ее ладони своими.

– Я готова, – бесцветным голосом произнесла Кейт.

Талли вывернулась из-под Джонни, радостно улыбнулась:

– Отлично, давайте зажжем.

Взяв друг друга под локоть, они плечом к плечу зашагали по мостовой. Добравшись до ирландского паба «Келлс», отыскали свободный столик возле танцпола.

Едва Джонни ушел за напитками, Кейт повернулась к подруге:

– Как вы хоть оказались вместе?

Талли рассмеялась.

– Да как-то само собой вышло. Случайно встретились после работы, выпили по паре коктейлей. А потом пошло-поехало… – Она резко взглянула на Кейт: – Слушай, а тебе нормально, если я с ним пересплю?

Вот он, сакраментальный вопрос. Кейт нисколько не сомневалась, что если решится обнажить свою душу перед Талли и рассказать ей правду, этот чудовищный вечер закончится. Талли тут же даст Джонни от ворот поворот и даже объяснять ничего не станет.

Но толку-то? Кейт прекрасно знала, что Джонни влюблен в Талли, и уже давно. Ему нужна женщина, в которой кипит страсть и полыхает огонь, – даже потеряв Талли, он не обратит внимания на Кейт. Может, настало время для решительных мер. До сих пор она жила надеждой, но этого – Джонни в постели с Талли – ее надежда не переживет.

Она подняла взгляд, от души надеясь, что ее не выдаст блеск в глазах.

– Нашла о чем спрашивать, ты же меня знаешь.

– Точно? Потому что, если…

– Точно. Только… ты ему нравишься, ты ведь знаешь, да? Смотри не разбей ему сердце.

Талли эти ее слова лишь насмешили.

– Вы, примерные католички, за всех переживаете, да?

Ответить Кейт не успела – Джонни вернулся с двумя «маргаритами» и бутылкой пива. Поставив напитки на стол, он взял Талли за руку и повел на танцпол. Там, среди толпы, он привлек ее к себе и поцеловал.

Кейт потянулась к бокалу. Она понятия не имела, что этот поцелуй значит для Талли, но прекрасно понимала, что для Джонни он значит очень много, и мысль об этом ядом растекалась по телу.

Следующие два часа она сидела с ними за столом, пила не просыхая и притворялась, что ей в жизни не было так весело. И все это время чувствовала, как что-то умирает внутри.

Эта мучительная, бесконечная ночь все тянулась. Талли ушла в туалет, оставив их с Джонни наедине. Кейт попыталась придумать, что сказать, но не посмела даже в глаза ему взглянуть. Щеки у него покрылись румянцем, мокрые от пота волосы завивались у лица, и выглядел он так невыносимо привлекательно, что Кейт дышать было больно.

– Она просто что-то с чем-то, – сказал Джонни.

На сцене у него за спиной музыканты доиграли очередную песню и листали ноты на пюпитрах, выбирая следующую.

– Я уж начал думать, что мне ничего не светит… ну, с ней. – Он сделал глоток из бутылки и замер, уставившись на дверь в туалет, точно надеялся вернуть ее за столик силой мысли.

– Будь осторожен, – сказала Кейт еле слышно. Она понимала, что эти слова могут выдать тайну ее сердца, но и сдержаться не могла. Это на работе Джонни строит из себя циника, но там, в больнице, он показал себя настоящего. В глубине души, в той ее части, которая по-настоящему нас определяет, он был идеалистом. Проще всего ранить человека, который во что-то верит. Уж ей ли не знать.

Джонни наклонился к ней:

– Что ты сказала, Маларки?

Кейт мотнула головой – ей ни за что не хватит смелости это повторить, и к тому же Талли успела вернуться.

Лишь много позже, лежа в своей постели, среди отзвуков чужой страсти, доносящихся из-за стены, она наконец позволила себе заплакать.

Перемену в Джонни, произошедшую после той ночи в пабе «Келлс», заметили все, не только Кейт. Город потихоньку обесцвечивала осень, а тишина в помещениях KVTS становилась с каждым днем все мрачнее. Матт держался особняком, целыми днями разбирал, собирал и чистил свои камеры, рассовывал отснятые пленки по архивам. Кэрол, которую уговорили вернуться, после того как Талли уволилась, все больше сидела у себя в кабинете за закрытой дверью и почти ни с кем не разговаривала, даже когда выходила взять кофе.

Внешний вид Джонни вслух не обсуждали, но всем было ясно, что по утрам он просто скатывается с кровати и ползет на работу. Волосы отросли и вихрились во все стороны, он уже много дней не брился – щетина темными пятнами лежала на ввалившихся щеках, – а одевался во что попало и как попало.

Первые несколько дней, когда он являлся на работу в таком виде, они кудахтали вокруг него, точно куры: что случилось, что стряслось? Ничего не случилось, отвечал Джонни и тихо, но безапелляционно закрывал за собой дверь кабинета. Матт сразу же перешел в наступление – начал с того, что предложил выкурить косяк, а закончил капитуляцией: «Ну как знаешь, чувак, если захочешь поговорить, я тут».

Кэрол не единожды пыталась переплыть невидимый ров, которым окружил себя Джонни, но тоже не преуспела.

Не старалась до него достучаться лишь Кейт – единственная, кто знал настоящую причину его хандры.

Талли.

Только сегодня за завтраком она говорила Кейт:

– Слушай, Джонни мне так и названивает. Как думаешь, сходить с ним еще на одно свидание?

К счастью для Кейт, вопрос оказался риторическим, ответ у Талли уже был готов.

– Нет уж, спасибо. Лучше эвтаназия, чем ввязываться в отношения. Я думала, он понимает.

Теперь, сидя за своим столом, Кейт делала вид, что сортирует страховые документы.

Впервые за долгое время они с Джонни остались вдвоем в офисе, Кэрол и Матт уехали снимать репортаж.

Она медленно поднялась со стула, подошла к закрытой двери его кабинета. Не было никакого смысла идти к нему – поменяйся они местами, Джонни уж точно не бросился бы ее утешать, – но он страдал, и этого Кейт не могла вынести. С минуту постояв под дверью, она постучала.

– Войдите.

Она открыла дверь.

Джонни сидел, сгорбившись, за столом и яростно строчил что-то на вырванном из блокнота листке. Волосы падали ему на лицо. Он досадливо заправил выбившуюся прядь за ухо и посмотрел на Кейт:

– Что у тебя, Маларки?

Она подошла к холодильнику в углу и достала две банки пива «Генри Уайнхард». Открыла обе, одну протянула Джонни, а сама присела на край его заваленного бумагами стола.

– Выглядишь как утопающий, – сказала она прямо.

– Заметно, да? – спросил он, принимая пиво.

– Заметно.

Он бросил взгляд на дверь:

– В офисе есть кто?

– Матт и Кэрол уехали минут десять назад.

Джонни сделал щедрый глоток из банки и откинулся на спинку кресла.

– Я ей все звоню, а она трубку не берет.

– Знаю.

– Ничего не понимаю. Той ночью, когда мы с ней… в смысле, я думал…

– Хочешь правду?

– Да знаю я эту правду.

Они помолчали, потягивая пиво.

– Дерьмово это – хотеть того, кого не можешь получить.

Услышав эти слова, Кейт поняла, что у нее никогда не было ни малейшего шанса.

– Ага, – согласилась она и умолкла, глядя на него. Пришло время, давно уже пришло, оставить свои мечты и двигаться дальше. – Мне ужасно жаль, Джонни, – сказала она наконец, вставая со стола.

– Тебе-то чего жаль?

Хотела бы она набраться смелости и ответить, рассказать ему о своих чувствах, – но некоторые вещи лучше держать при себе.

Сидя в незнакомом офисе на незнакомом и неудобном стуле, Кейт разглядывала голые ветки дерева за окном и облепившее их серое небо. На мгновение она задумалась, когда успели облететь последние мандариново-рыжие листья.

– Что ж, миз Маларки, резюме у вас весьма впечатляющее для вашего возраста. Могу я узнать, почему вы решили перейти в рекламный бизнес?

Кейт попыталась принять расслабленный вид. Одевалась она этим утром особенно тщательно: черный габардиновый костюм и белая блузка, на шее бантом завязан шелковый шарфик «в огурцах». Она надеялась, что именно так выглядят серьезные профессионалы.

– За несколько лет на телевидении я успела понять кое-что о себе и кое-что о мире. Работая в новостях, двигаешься на бешеной скорости. Собрали факты, сделали репортаж, поехали дальше. А я стала замечать, что, работая над репортажем, довольно часто думаю: а что же дальше, чем закончилась эта история? Мне куда лучше даются длинные проекты и долгосрочное планирование. Мне интереснее разобраться в деталях, чем набросать общую картину широкими мазками. И я хорошо пишу. Хотела бы развивать этот навык, но на десятисекундных нарезках особенно не разгуляешься.

– Похоже, вы много об этом думали.

– Так и есть.

Женщина по другую сторону стола откинулась на спинку кресла, разглядывая Кейт сквозь линзы своих модных очков в оправе со стразами. Похоже, впечатление у нее сложилось благоприятное.

– Хорошо, миз Маларки. Мы с коллегами еще обсудим вашу кандидатуру, и я с вами свяжусь. На всякий случай сразу хочу спросить: когда вы можете выйти?

– Я должна буду отработать две недели, а потом сразу к вам.

– Замечательно. – Женщина встала. – Вам нужен парковочный билет?

– Нет, благодарю.

Кейт уверенно пожала протянутую ей руку и вышла из кабинета.

Над Пайонир-сквер колпаком висело угрюмое, угольного цвета небо. Среди краснокирпичных зданий на запруженных машинами узких старых улочках почти не было видно пешеходов. В этот холодный день куда-то запропастились даже бездомные, которые обычно спали на скамейках или выпрашивали у прохожих деньги и курево.

Кейт торопливо зашагала по Первой авеню, на ходу застегивая пальто, купленное еще в колледже. Она села на автобус в сторону центра и ровно в 15:57 оказалась на остановке напротив офиса.

К ее удивлению, офис пустовал. Кейт повесила пальто, швырнула на стол сумку и портфель, затем остановилась у кабинета Джонни.

Он с кем-то говорил по телефону, но махнул рукой, приглашая ее зайти.

– Но я-то как могу тебе с этим помочь? – спросил он раздраженно в трубку. Помолчал немного, хмурясь. – Ладно. Но за тобой должок.

Он повесил трубку и улыбнулся Кейт, но это была не та, прежняя его улыбка, от которой дыхание перехватывало. После той ночи с Талли он ни разу не улыбнулся по-настоящему.

– Ты в костюме, – сказал он. – Не думай, что я не заметил. В нашем деле это может значить одно из двух. И, насколько я знаю, до ведущей новостей тебя пока не повысили, так что…

– «Могелгард и партнеры».

– Рекламное агентство? А должность какая?

– Аккаунт-менеджер.

– У тебя получится.

– Спасибо, но меня пока еще не взяли.

– Так возьмут.

Кейт ждала, что он продолжит, но Джонни лишь смотрел на нее так, будто что-то его беспокоило. Наверное, один ее вид все еще напоминал ему о той ночи с Талли.

– Ну ладно, пойду работать.

– Погоди. Я тут кручу репортаж для Майка Хёртта. Не поможешь?

– Конечно.

Следующие несколько часов они сидели плечом к плечу за его столом, доделывая и переделывая сценарий. Кейт пыталась держаться на расстоянии и не встречаться с ним взглядом. Ни то ни другое ей не удалось. Когда они закончили, за окном давно стемнело, пустынный офис был залит сумерками.

– С меня ужин, – сказал Джонни, откладывая бумаги. – Уже почти восемь.

– Да брось, – ответила она. – Это же моя работа.

Джонни взглянул на нее:

– И что я буду без тебя делать?

Скажи он что-нибудь в этом роде несколько месяцев назад, когда у нее еще оставалась надежда, она бы точно покраснела. Да и неделю назад, пожалуй, покраснела бы.

– Я тебе помогу подыскать замену.

– Тебя заменить будет сложно.

Кейт не нашлась с ответом.

– Ну, я пойду…

– С меня ужин. Я настаиваю. Так что иди одевайся. Пожалуйста.

– Ладно.

Они вместе спустились по лестнице, сели в его машину. Через несколько минут он затормозил напротив симпатичного, обшитого кедром плавучего дома на озере Юнион.

– Где это мы? – спросила Кейт.

– У меня дома. Не волнуйся, я не собираюсь сам готовить тебе ужин. Просто надо переодеться, ты же вон в костюме.

Кейт вся сжалась внутри, стараясь не поддаться чувствам, стучавшимся в сердце. Нельзя больше им верить. Слишком долго она изводила себя мечтами о счастье, которого никогда не случится. Следом за Джонни она прошагала по пристани и переступила порог его дома, оказавшегося на удивление просторным внутри.

Джонни тут же подошел к камину, где уже лежали дрова, наклонился и бросил в него зажженную газету. Дрова тут же занялись.

– Выпьешь чего-нибудь? – спросил он, поворачиваясь к Кейт.

– Ром с колой?

– То, что нужно. – Он на мгновение скрылся в кухне, затем вернулся с двумя стаканами. – Держи. Я мигом.

Кейт осталась стоять посреди комнаты, не вполне понимая, что с собой делать. Осмотревшись, она заметила, что вокруг почти нет фотографий. На полке у телевизора стоял одинокий снимок мужчины и женщины средних лет в яркой одежде, они сидели на корточках на фоне джунглей или чего-то вроде того, а вокруг толпились дети.

– Мои родители, – пояснил возвратившийся в гостиную Джонни. – Мирна и Уильям.

Кейт резко развернулась, чувствуя себя так, будто рылась в чужих вещах и ее поймали с поличным.

– Где они живут? – спросила она, отходя от телевизора и усаживаясь на диван. Надо держаться на расстоянии от Джонни.

– Они были миссионерами. Погибли в Уганде – их убили отряды Амина[93].

– А ты где был в это время?

– Когда мне исполнилось шестнадцать, они меня отправили в школу в Нью-Йорке. И с тех пор я их не видел.

– Они, выходит, тоже были идеалистами.

– Почему «тоже»?

Кейт решила, что нет никакого смысла искать слова, объяснять ему все, что она успела понять за эти годы, по кусочку собирая в голове картину его жизни.

– Да так, неважно. Это прекрасно – когда твои родители во что-то верят.

Джонни, хмурясь, не отрывал от нее взгляда.

– Ты поэтому решил стать военным корреспондентом? Хотел бороться на свой лад?

Он со вздохом мотнул головой и, подойдя к дивану, сел с ней рядом. Когда он посмотрел на нее – странным водянистым взглядом, будто никак не мог поймать ее в фокус, – Кейт почувствовала, как заколотилось в груди сердце.

– Как ты это делаешь? – спросил он.

– Что?

– Понимаешь меня.

Она лишь улыбнулась, надеясь, что на лице не отражается ее смятение.

– Мы давно вместе работаем.

Он долго молчал, прежде чем спросить:

– Почему ты на самом деле увольняешься, Маларки?

Кейт чуть подалась назад, откинулась на спинку дивана.

– Помнишь, ты говорил, как ужасно хотеть того, чего не можешь получить? Я никогда не стану первоклассным корреспондентом или по-настоящему крутым продюсером. Это вы дышите новостями, я – нет. Я вечно недотягиваю и дико от этого устала.

– Я говорил – ужасно хотеть того, кого не можешь получить.

– Ну да… но это ж одно и то же.

– Думаешь? – Он поставил стакан на столик.

Кейт повернулась к нему, поджав под себя ноги.

– Я знаю, каково это – хотеть кого-то.

Джонни недоверчиво взглянул на нее. Наверное, вспомнил, как Талли вечно подкалывает ее из-за полного отсутствия личной жизни.

– Кого?

Она понимала, что надо соврать или уйти от ответа, но он сидел так близко и ее так тянуло к нему, что не было сил сопротивляться. Звучит нелепо, но между ними как будто снова отворилась дверь. И, даже зная, что это всего лишь иллюзия, Кейт не могла в нее не войти.

– Тебя.

Он отпрянул – такого ответа он уж точно не ожидал.

– Но ты никогда…

– А как ты себе это представляешь? Я же знала, что ты влюблен в Талли.

Кейт ждала, пока Джонни заговорит снова, но он только молча смотрел на нее. Тишину легко наполнить любыми смыслами. Он ведь не сказал нет, не рассмеялся. Это что-нибудь да значит.

Она столько лет прилагала все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы не дать своим чувствам к Джонни просочиться наружу, но теперь, когда он так близко, назад дороги нет. Это ее последний шанс.

– Поцелуй меня, Джонни. Докажи, что я не имею права тебя хотеть.

– Я боюсь причинить тебе боль. Ты ведь хороший человек, а я не ищу…

– Ты причиняешь мне боль, отказываясь меня поцеловать.

– Кейти…

Впервые за все эти годы он назвал ее по имени. Она вся подалась к нему:

– Ну и кто теперь боится? Поцелуй меня, Джонни.

За секунду до того, как она коснулась губами его губ, он пробормотал: «Очень плохая идея», но не успела Кейт возразить, как почувствовала, что он отвечает на поцелуй.

Это был далеко не первый поцелуй в жизни Кейт и даже не первый раз, когда ее целовал мужчина, который ей нравился, и все же – какая ужасная глупость – она расплакалась.

Почувствовав вкус ее слез, Джонни попытался отстраниться, но она не позволила. Они лежали на диване, целуясь взахлеб, как подростки, а потом Кейт опомниться не успела, как оказалась на полу у камина – совершенно голая.

Джонни, все еще в одежде, стоял на коленях с ней рядом. Тело его наполовину утопало в тени, свет от пламени заострял черты, подчеркивал каждую впадинку на лице.

– Ты уверена?

– Хороший вопрос, только стоило бы его задать до того, как ты меня раздел, – ухмыльнулась Кейт и, приподнявшись, начала расстегивать на нем рубашку.

Он издал странный возглас, в котором слились отчаяние и покорность, и позволил ей раздеть себя, а затем снова обвил ее руками.

Его поцелуи ощущались уже по-другому – яростнее, глубже, эротичнее. Ее тело, будто бы целиком состоявшее из нервных окончаний, отзывалось на них как никогда прежде. Каждое его прикосновение одновременно терзало и приносило наслаждение.

Она утонула в ощущениях: в боли, удовольствии, желании – ничто другое не имело смысла. Даже дыхание казалось чужим. Она хватала ртом воздух, задыхалась, умоляла его остановиться, ни за что не останавливаться, просила перестать, нет, продолжать вечно.

Она выгибалась, будто устремляясь всем своим существом навстречу чему-то желанному до боли, до потери рассудка, – а между тем даже сама не знала толком, чего хочет.

Когда он вошел в нее, боль рассыпалась по всему телу. Она резко втянула ртом воздух, но не издала ни звука, только прижалась к нему еще теснее, целуя его, двигаясь в такт его движениям, пока боль не растворилась, пока сама она не растворилась – пока не исчезло все, кроме жара, с которым соединялись их тела, кроме жажды, которой не было названия…

Я люблю тебя, подумала она, прижимаясь к нему, подаваясь ему навстречу. Эти слова заполнили ее сознание, превратились в музыку, под которую двигались их тела.

– Кейти, – выкрикнул он, вжимаясь в нее.

Ее тело взорвалось сверхновой, распалось на части, исчезло. Время на мгновение замерло, потом медленно потекло снова.

– С ума сойти, – выдохнула Кейт, падая спиной на теплый ковер. Только теперь она поняла, от чего все так тащатся.

Джонни вытянулся с ней рядом, прижимаясь к ней своим мокрым от пота телом, обнимая ее одной рукой, глядя в потолок. Его дыхание тоже было частым и прерывистым.

– Это был твой первый раз, – сказал он будто бы откуда-то издалека.

– Ага, – только и смогла ответить Кейт.

Повернувшись на бок, она обвила его ногой.

– А это всегда так?

Когда он повернулся к ней, в его глазах мелькнуло кое-что, немало ее смутившее, – страх.

– Нет, Кейти, – ответил он после паузы. – Не всегда.

Кейт проснулась в объятиях Джонни. Они оба лежали на спине, простыни сбились в ногах. Она уставилась в потолок, чувствуя непривычную тяжесть его руки между своих грудей.

Бледное рассветное солнце сочилось в окна, лужицей растопленного масла собираясь на деревянном полу. Волны тихонько бились о сваи, вторили стуку ее сердца.

Она понятия не имела, что в таких случаях полагается делать, как себя вести. Все, начиная с самого первого их поцелуя, казалось ей волшебным и неожиданным подарком судьбы. За ночь они занялись любовью трижды, последний раз – всего несколько часов назад. Они целовались, жарили омлет, потом ели его, сидя на полу у камина, разговаривали о своих семьях, о работе, делились мечтами. Джонни даже рассказал ей несколько невероятно тупых анекдотов.

Не говорили они лишь об одном – о том, что будет завтра. И вот завтра наступило, оно присутствовало в этой комнате так же неоспоримо, как звук их дыхания, как облепившие бедра простыни.

Кейт была рада, что не поторопилась с потерей девственности, хотя теперь и немодно было ждать «того самого» мужчину. Прошлая ночь была идеальной во всех смыслах – поэты, оказывается, не врали.

Но что, если для Джонни она вовсе не «та самая»? Он не говорил, что любит ее, – да и с чего бы, – а без этих слов как понять, что последует дальше?

Может, она должна одеться, тайком выскользнуть из его дома и сделать вид, что ничего между ними не было? Или надо пойти приготовить завтрак, молясь, чтобы эта ночь оказалась началом чего-то большего, а не концом всего, что было?

Почувствовав, как Джонни шевельнулся, она вся напряглась.

– Доброе утро, – хрипло выговорил он.

Кейт не умела ни кокетничать, ни строить из себя недотрогу. Она так долго любила Джонни, что неспособна была притворяться. Главное сейчас, чтобы они не вскочили с кровати, не разошлись навсегда в разные стороны.

– Расскажи мне что-нибудь, чего я о тебе не знаю.

Он погладил ее по руке.

– М-м, в детстве я был служкой в церкви.

На удивление просто оказалось представить себе эту картину – маленький, худенький Джонни с влажными, зачесанными назад волосами осторожно шагает по проходу между рядами скамеек. Вообразив его таким, она тихонько рассмеялась.

– Моей маме ты бы понравился.

– Теперь ты мне что-нибудь расскажи.

– Я обожаю всякую задротскую фантастику – «Стартрек», «Звездные войны», «Дюну».

– Я бы скорее предположил, что ты любовные романы читаешь.

– Их тоже. А теперь расскажи мне что-нибудь по-настоящему важное. Почему ты перестал быть репортером?

– А ты вокруг да около не ходишь, – вздохнул он. – Сама уже небось догадалась. Сальвадор. Я туда поехал, весь такой рыцарь на белом коне, держитесь все, сейчас мир узнает правду. А потом увидел, что там творится…

Кейт ничего не сказала, лишь поцеловала его в плечо.

– Родители от меня столько всего скрывали. Я думал, что готов, но к этому нельзя быть готовым. Кругом кровь, смерть, оторванные конечности. Трупы детей на улицах, вчерашние мальчишки с пулеметами. А потом нас взяли в плен… – Его голос сорвался; прочистив горло, Джонни заговорил громче: – Понятия не имею, почему меня не убили. Но не убили. Счастливчик, что тут скажешь. Так что я поджал хвост и убрался оттуда подобру-поздорову.

– Тебе нечего стыдиться.

– Я сбежал как последний трус. Как неудачник. Так и оказался в Сиэтле. Ну вот, теперь ты все знаешь.

– Думаешь, я тебя из-за этого разлюблю?

Он помолчал.

– Давай не будем спешить, Кейти.

– Не будем, – пообещала она и перевернулась на бок, прижимаясь к нему. Хотелось сохранить в памяти каждую черточку его лица, такого, каким оно бывает сразу после пробуждения. Заметив тень щетины, успевшей вырасти за ночь, она подумала: «Как быстро все меняется».

Джонни заправил ей за ухо прядь волос.

– Я не хочу причинить тебе боль.

Ей хотелось ответить просто: «Так не причиняй», но она сама понимала, что сейчас не время для простых ответов и не время для притворства. Сейчас важно быть с ним честной.

– Я готова рискнуть, если ты готов.

В уголках его губ играла улыбка, но взгляд оставался серьезным. Он выглядел почти встревоженным.

– Всегда знал, что ты опасный человек.

– Я? – недоверчиво переспросила Кейт. – Шутишь, что ли? Меня сроду никто не считал опасной.

– А я считаю.

– Почему?

Он не ответил, лишь подался вперед, сокращая расстояние между ними. Она закрыла глаза в предвкушении поцелуя. Ей показалось, хотя она не была уверена, что за секунду до того, как их губы соприкоснулись, Джонни пробормотал:

– Потому что в такую, как ты, легко влюбиться.

Судя по голосу, эта перспектива его совсем не воодушевляла.

У двери своей квартиры Кейт замерла. Всего несколько мгновений назад она летела сюда на крыльях, перебирая в голове подробности ночи, проведенной с Джонни, но теперь вдруг провалилась в реальный мир, в котором она всего лишь переспала с мужчиной, успевшим до этого побывать в постели ее лучшей подруги.

Что скажет Талли?

Она открыла дверь, шагнула в гостиную. Утро стояло серое, дождливое, и в квартире было непривычно тихо. Кейт швырнула сумку на кухонный стол, заварила себе чаю.

– Где, блин, тебя носило?

Она вздрогнула, обернулась.

Перед ней стояла Талли в одном полотенце, с мокрых волос по плечам стекали ручейки воды.

– Я чуть в полицию не бросилась звонить. Где… Так-так, я вижу, кто-то во вчерашней одежде. – На лицо ее медленно наползла лукавая улыбка. – Ты что, ночевала у парня? О боже, точно – ты вся покраснела. – Талли рассмеялась. – Я уж думала, так и помрешь девственницей. – Она схватила Кейт за руку и потащила к дивану: – Рассказывай.

Кейт уставилась на нее, страшно жалея, что не задержалась по пути, не подождала, пока Талли уйдет на работу. Это следовало хорошенько обдумать, спланировать. Талли способна была одним словом, одним взглядом все разрушить. Могла просто сказать: «Он мой» – и что на это ответишь?

– Рассказывай, – повторила Талли и легонько пихнула ее в плечо.

Кейт сделала глубокий вдох.

– Я влюблена.

– Эй, притормози, Пенелопа Питстоп[94]. Влюблена? После одной ночи?

Сейчас или никогда, подумала Кейт, и хотя второй вариант казался весьма привлекательным, не было никакого смысла оттягивать неизбежное.

– Нет, – сказала она, – я его давно люблю, уже несколько лет.

– Кого?

– Джонни.

– Нашего Джонни?

Кейт не позволила себе расстроиться из-за «нашего».

– Да. Прошлой ночью…

– Мы же с ним переспали… когда? Месяца два назад? И он мне с тех пор названивает как сумасшедший. Он же просто ищет мне замену, Кейти. Не любит он тебя.

Кейт не хотела верить этим словам – «ищет замену», но они моментально угнездились в сознании.

– Ну естественно, весь мир вращается вокруг тебя! Так и знала, что ты это скажешь.

– Но… он же, блин, твой начальник.

– Я увольняюсь. Через две недели ухожу в рекламное агентство.

– Ну офигеть теперь. Отличная идея – жертвовать карьерой ради мужика.

– Мы обе знаем, что я недостаточно хороша, чтобы сделать карьеру на телевидении. Это твоя мечта, Талли. Это всегда была только твоя мечта.

Кейт видела, что Талли хочет возразить, но знала, что все ее возражения – ложь.

– Я его люблю, Талли, – повторила она. – Давно уже.

– Так почему ты мне не сказала?

– Боялась.

– Чего?

Кейт не смогла ответить.

Талли пристально смотрела на нее. В ее темных, выразительных глазах одна за другой проносились эмоции: страх, тревога, ревность.

– Ничем хорошим это не кончится.

– Я тоже так думала про Чеда, помнишь? Но поддержала тебя, потому что тебе нужна была моя поддержка.

– Ага, и это, как видишь, закончилось так себе.

– Ты можешь просто за меня порадоваться?

Талли помолчала, глядя в глаза Кейт, затем наконец улыбнулась, но улыбка была фальшивая, и обе они это знали.

– Постараюсь.

«Ищет замену». Эти слова вновь и вновь всплывали у Кейт в голове.

Мы же с ним переспали… когда? Месяца два назад?..

Не любит он тебя…

Когда Талли ушла, Кейт позвонила на работу и, сказавшись больной, улеглась в постель. И двадцати минут не прошло, как стук в дверь выдернул ее из тяжелых раздумий.

– Ну блин, Талли, – бормотала она, натягивая розовый велюровый халат и нащупывая ногами тапки в виде зайцев. – Ну можно уже научиться не забывать ключи?

Когда она открыла дверь, на пороге стоял Джонни.

– Что-то ты не выглядишь больной.

– Не ври, я ужасно выгляжу.

Он протянул руку, дернул за пояс, и халат, соскользнув с плеч, упал к ногам Кейт пухлым розовым облачком.

– Фланелевая ночнушка. Очень сексуально.

Джонни закрыл за собой дверь.

Кейт пыталась прогнать из памяти разговор с Талли – ищет замену, не любит, – но слова теснились в голове, то и дело сталкиваясь с его: не хочу причинить тебе боль.

Лишь теперь она поняла, в какой омут наивно бросилась с головой. Ее сердце может разбиться вдребезги, и ничем от этой опасности не защититься.

– Я думал, ты будешь рада меня видеть, – сказал Джонни.

– Я рассказала про нас Талли.

– Да? А она что?

– Думает, я просто девочка на замену.

– Вот, значит, как?

Кейт с трудом сглотнула.

– Ты ее до сих пор любишь?

– Вот ты о чем. – Он подхватил ее на руки, легко, точно перышко, и отнес в спальню. Опустив ее на кровать, он принялся за пуговицы ночнушки, не забывая покрывать поцелуями каждый сантиметр обнажившейся кожи. – Это не имеет значения. Она-то меня не полюбила.

Кейт закрыла глаза и снова отдалась наслаждению, но когда все закончилось и они лежали в кровати, тесно прижавшись друг к другу, страх вернулся. Может, она и не самая умудренная опытом женщина на свете, но уж точно и не самая наивная и одно знает наверняка: чувства Джонни к Талли имеют значение.

Еще какое.

Глава семнадцатая

Быть с любимым человеком оказалось едва ли не прекраснее, чем Кейт себе воображала. К тому моменту, как город расцвел свежими красками весны, они с Джонни уже были самой настоящей парой. Выходные они почти всегда проводили вместе, да и вечерами после работы старались встречаться как можно чаще. В марте она познакомила Джонни с родителями, и оба пришли от него в восторг. Порядочный молодой человек из ирландских католиков, с хорошей работой и отменным чувством юмора, который никогда не откажется от партии в карты или настольной игры. Папа называл его «своим парнем», а мама и вовсе заявила, что он идеален.

– Такого стоило подождать, – шепнула она на ухо Кейт вечером, сразу после знакомства.

Джонни бесшовно встроился в клан Маларки – так, словно родился одним из них. Вслух он об этом никогда не говорил, но Кейт видела, как ему приятно после стольких лет одиночества снова быть частью большой семьи. Будущее они не обсуждали, вместо этого наслаждаясь каждой минутой настоящего.

Но скоро все должно было измениться.

Кейт лежала в постели, уставившись в потолок, Джонни спал у нее под боком. Еще и четырех утра нет, а ее уже дважды стошнило. Какой смысл оттягивать неизбежное?

Осторожно, стараясь не разбудить Джонни, она выскользнула из-под одеяла и, бесшумно ступая босыми ногами по ковру, зашла в ванную, заперла за собой дверь.

Взяв сумку, порылась в ее недрах, извлекла коробку, купленную вчера в аптеке, вскрыла и стала читать инструкцию.

Чуть меньше чем через два часа ответ был готов: розовый – значит, беременна.

Она уставилась на тест. Первым делом в голову пришла дурацкая мысль: что-то она не слишком счастлива для женщины, полжизни мечтавшей стать матерью.

Джонни вряд ли обрадуется. Он явно не готов заводить детей. Он даже еще ни разу не сказал, что любит ее.

А вот Кейт любила его без памяти, и последние несколько месяцев были наполнены счастьем. Но все же она не могла отделаться от мысли, что счастье это хрупко, что они постоянно балансируют на грани. Ребенок мог разрушить их отношения.

Она сунула тест и коробку обратно в сумку – спрятала огромную, невероятную новость среди привычных мелочей жизни, – залезла в душ и долго стояла под горячими струями. Когда она уже оделась и собралась на работу, зазвонил будильник. Кейт села на краешек кровати, погладила по волосам едва выплывшего из сна Джонни.

Он улыбнулся, сонно пробормотал:

– Привет.

Ей хотелось взять и выложить: «Я беременна», но слова не шли. Вместо этого она сказала:

– Мне сегодня надо пораньше на работу. Делаем большую кампанию для «Ред Робин»[95].

Он обнял ее за плечи и притянул к себе для поцелуя. Оторвавшись от его губ, она попыталась мягко отстраниться, прошептала:

– Я люблю тебя.

Джонни поцеловал ее снова.

– Как же мне ужасно повезло.

Попрощавшись с ним так, словно это было самое обычное утро, одно из многих, Кейт отправилась на работу. Войдя в свой кабинет, она захлопнула дверь и замерла посреди комнаты, стараясь сдержать слезы.

– Я беременна, – призналась она залепленным рекламными плакатами стенам.

Вот бы признаться в этом Джонни было так же просто. Разве с любимым человеком не должно быть просто делиться всем на свете? А она, бог тому свидетель, любила его сильно, пожалуй, даже слишком. Не могла уже вообразить жизни без него. Она полюбила их одну на двоих рутину: вместе завтракать на кухне его плавучего дома, стоя над раковиной плечом к плечу, вместе сидеть по вечерам в кровати, прижимаясь друг к другу под болтовню Арсенио Холла[96]. Всякий раз, когда Джонни целовал ее, – и неважно, был это целомудренный поцелуй на ночь или страстное приглашение отложить сон – ее сердце едва не выскакивало из груди. Они много разговаривали, между ними не было запретных тем, и до сих пор Кейт была уверена, что может поделиться с ним чем угодно.

Большую часть дня она передвигалась по офису на автопилоте, но около четырех часов силы ее покинули. Она сняла трубку, набрала знакомый номер и стала ждать, считая гудки.

– Алло?

– Это я. И у меня проблемы.

– Буду через двадцать минут, – ни на секунду не замешкавшись, отозвалась Талли.

Впервые за весь день Кейт смогла улыбнуться. Встретившись с Талли, она точно почувствует себя лучше, ее присутствие всегда помогало. Через пятнадцать минут, наскоро прибрав свой и без того опрятный стол, она схватила сумку и вылетела из офиса.

Бледный круг солнца заливал холодным светом линялое небо. По Пайонир-сквер бродили несколько закаленных туристов. По другую сторону дороги, в парке «Оксидентал», бездомные лежали на железных скамейках и прямо на земле, укрывшись горой одеял и старых спальных мешков. Деревья стояли все в цвету.

Кейт как раз застегивала пальто, когда из-за угла вырулила Талли на своем новеньком синем «шевроле-корвете» с откидным верхом.

Кейт заулыбалась, одновременно качая головой, как делала всегда при виде этой машины. Она была какая-то ужасно… фаллическая, но непостижимым образом подходила своей хозяйке на сто процентов. Талли даже оделась в тон – шерстяные брюки и шелковая блузка того же синего цвета.

Кейт открыла дверь с пассажирской стороны и залезла внутрь.

– Куда поедем?

– Удиви меня, – ответила Кейт.

– Будет сделано.

Они стремительно пропетляли по запруженным машинами центральным улицам, пронеслись по мосту в Западный Сиэтл и вскоре остановились возле ресторана на Алки-Бич. Этим бесцветным весенним днем пляж пустовал, и им тут же предложили столик с видом на стальную гладь залива Саунд.

– Слава богу, ты позвонила, – тут же начала Талли. – Я хоть вырвалась из этого ада. Всю неделю мотаюсь по городам и весям, побывала в каждом мухосранске нашего прекрасного штата. Вчера брала интервью у одного мужика из Чини – он собрал грузовик, который работает на дровах. Ей-богу, не шучу. У него там вместо кузова печка размером с авианосец, жрет полтонны дров в неделю. Дым коромыслом, я его сраный грузовик еле разглядела. А мужик говорит, мол, скажите всем, что я изобрел транспорт будущего. А завтра надо тащиться в Линден, разговаривать с какой-то девчонкой из гуттеритов[97], которая взяла тридцать две награды на сельской ярмарке. Вот счастье привалило. А, да, на прошлой неделе…

– Я беременна.

У Талли отвисла челюсть.

– Это шутка такая?

– Очень похоже, что я шучу?

– Охренеть. – Талли откинулась на спинку стула с огорошенным видом. – Я думала, ты противозачаточные принимаешь.

– А я и принимаю. Ни одной не пропустила.

– Беременна. Офигеть. А Джонни что сказал?

– Он еще не знает.

– И что ты думаешь делать?

Вопрос повис в воздухе свинцовой тяжестью – тяжестью выбора, о котором не говорят вслух.

– Не знаю. – Кейт подняла голову, встретилась глазами с Талли. – Но точно знаю, чего делать не буду.

Талли долго сидела, не сводя с нее взгляда, не говоря ни слова. В ее невозможно выразительных карих глазах мелькали, сменяя одна другую, противоречивые эмоции: недоверие, страх, грусть, тревога и, наконец, – любовь.

– Ты будешь прекрасной матерью, Кейти.

Глаза Кейт налились слезами. Она ведь всегда хотела ребенка – и только сейчас впервые позволила себе признать это. Вот для чего нужна лучшая подруга: чтобы служить зеркалом, в котором отражается твоя собственная душа.

– Он так и не сказал, что любит меня, Талли.

– Ну… ты ведь знаешь Джонни.

Кейт ощутила, как между ними стеной вырастает прошлое. И не сомневалась, что Талли почувствовала то же самое, – как ни старайся, не забудешь, насколько близко каждая из них знала Джонни Райана.

– Вы с ним похожи, – сказала Кейт после паузы. – Как думаешь, что он почувствует, когда узнает?

– Что его загнали в угол.

Чего-то подобного Кейт и ожидала.

– Так что мне делать?

– Меня спрашиваешь? Женщину, у которой даже золотые рыбки дохнут? – Смех Талли отдавал горечью. – Просто иди домой и скажи мужчине, которого любишь, что он скоро станет отцом.

– Просто. У тебя всегда все просто.

Талли потянулась к ней через стол, взяла за руку:

– Верь ему, Кейти.

Это был лучший совет, который только можно придумать.

– Спасибо.

– А теперь давай поговорим о важном. Типа, как ты назовешь ребенка? В честь меня необязательно. Таллула – отстойное имя. Неудивительно, что моей укуренной мамаше оно понравилось. Но мое второе имя – Роуз. Это уже ничего…

Остаток дня они провели за разговорами. О ребенке почти не упоминали, болтали о всяких мелочах. Когда они вышли из ресторана и поехали обратно в город, Кейт поняла, что уже не испытывает отчаяния. Страх никуда не делся, но теперь у нее был план, и это помогало.

Когда Талли остановила машину у плавучего дома, Кейт на прощанье крепко обняла ее.

Войдя в дом, она переоделась в домашние штаны и старую футболку, устроилась на диване в гостиной и стала ждать возвращения Джонни.

Сидя в самой целомудренной позе, тесно сжав колени, она прислушивалась к привычным звукам, незаметно сделавшимся частью ее жизни: плеску волн, ударявшихся о сваи, крикам чаек, треску пролетавших мимо моторных лодок. Никогда еще эта жизнь не казалась ей такой хрупкой, эти звуки – исполненными такой щемящей грусти. Она привыкла думать, что любовь – это крепкое, долговечное чувство, плотный полиэстер, который не изнашивается и не теряет прочности, сколько его ни таскай и в пир и в мир, и лишь теперь понимала, какое это опасное заблуждение. Оно убаюкивает, дарит ложное чувство безопасности.

Щелкнул замок, отворилась входная дверь. Джонни, увидев ее, расплылся в улыбке:

– Ой, привет. А я тебе звонил в офис, перед тем как домой ехать. Ты где была?

– Прогуливала работу с Талли.

– Ловили счастливые часы?

Он притянул Кейт к себе и поцеловал в губы.

Жар его тела, как всегда, растопил ее. Она обняла его и тут же поняла, что не может отпустить.

Держалась за него так крепко, что ему пришлось едва ли не отрывать ее от себя.

– Кейт? – сказал он, делая шаг назад, вглядываясь в ее лицо. – Что-то случилось?

Дожидаясь его, она успела придумать с десяток разных способов начать разговор, подготовить его, но теперь, стоя перед ним, понимала, что все это блажь. Ее новость – не конфетка, которую нужно заворачивать в цветной фантик, а она – не та женщина, которая будет молчать.

– Я беременна, – сказала она настолько твердо, насколько смогла.

Целую вечность он молча сверлил ее непонимающим взглядом.

– В смысле, беременна? Как это вышло?

– Думаю, традиционным способом.

Он медленно, шумно выдохнул и опустился на диван.

– Ребенок.

– Я не нарочно, – сказала Кейт, садясь рядом. – И я не хочу, чтобы ты думал, будто я тебя загоняю в угол.

Улыбка на его лице казалась чужой, от нее не лучились морщинки в уголках его глаз, это была вовсе не та улыбка, которую она так любила, при виде которой всегда улыбалась в ответ.

– Ты ведь знаешь, что я давно хочу все бросить и уехать – когда буду готов. Хочу рассказать большую и важную историю, искупить свою вину. Сто лет уже об этом думаю… с тех пор, как облажался в Сальвадоре.

Она с трудом проглотила ком в горле, кивнула. В глазах защипало, но она не стала вытирать слезы, чтобы не привлекать к ним внимания.

– Знаю.

Он протянул руку, прикоснулся к ее плоскому животу.

– Но теперь я не могу вот так взять и уехать.

– Потому что я беременна?

– Потому что я тебя люблю, – сказал он просто.

– Я тоже тебя люблю, но я не хочу…

Он соскользнул с дивана на пол, встал на одно колено, и Кейт перестала дышать.

– Кейтлин Скарлетт Маларки, ты выйдешь за меня?

Она хотела сказать «да», хотела изо всех сил прокричать «да!», но не посмела. Слишком силен бы страх. Поэтому она лишь спросила:

– Ты уверен?

И тут, наконец, увидела его настоящую улыбку.

– Еще как уверен.

Кейт последовала совету Талли (а как же иначе?) и выбрала нестареющую классику – шелковое платье цвета слоновой кости, с расшитым бусинами лифом и открытыми плечами. Тщательно осветленные волосы были собраны на затылке во французский пучок. Скоро она наденет фату, и та, дымкой окутав лицо, мягким, сверкающим облаком упадет ей на плечи. Впервые в жизни Кейт чувствовала себя настоящей киношной красавицей. Мама была с ней согласна – ей одного взгляда на дочь хватило, чтобы расплакаться. Всего несколько минут назад она с неистовой силой обняла Кейт, поцеловала в щеку и отправилась в церковь, наконец-то оставив их с Талли наедине.

Стоя перед зеркалом, в котором ее сказочное одеяние отражалось в полный рост, Кейт взглянула на Талли. В последние дни, среди шумной суеты, репетиций свадебных причесок и макияжа, ее подруга вела себя на удивление незаметно, теперь же, упакованная в платье подружки невесты из бледно-розовой тафты, и вовсе казалась какой-то нервной, словно чувствовала себя не в своей тарелке.

– У тебя такой вид, будто у нас тут похороны, а не свадьба.

Талли подняла глаза, попыталась улыбнуться, но вышло неискренне – слишком давно они друг друга знали, чтобы обманываться фальшивками.

– Ты уверена насчет замужества? Вот серьезно прям? Потому что назад дороги…

– Уверена.

Ее ответ, похоже, не убедил Талли – наоборот, лишь сильнее напугал.

– Хорошо, – сказала она, кусая губу, и напряженно кивнула. – Потому что это навсегда.

– А знаешь, что еще навсегда?

– Грязные подгузники.

Кейт взяла Талли за руку, с удивлением отметив, какие холодные у нее пальцы. Как убедить ее, что эта неизбежная развилка на их жизненном пути вовсе не означает, что они навсегда расстаются?

– Мы, – сказала она многозначительно, – подруги навеки, нас не разлучат ни работы, ни мужья, ни дети. – Она ухмыльнулась. – Сдается мне, твоих мужей я успею пяток повидать.

– Очень мило, ничего не скажешь, – рассмеялась Талли, шутливо пихая ее локтем. – Думаешь, я не смогу выйти замуж раз и навсегда?

Кейт склонила голову ей на плечо.

– Я думаю, ты сможешь вообще все, Талли. Ты звезда. А мне никого и ничего не нужно, кроме Джонни. Я его так люблю, до боли прямо.

– Так уж и ничего, кроме Джонни? У тебя ведь отличная работа. Ты еще возглавишь когда-нибудь это свое агентство. Необязательно все бросать ради ребенка. В наши дни перед женщинами все дороги открыты.

– Это перед Талли Харт они открыты, – с улыбкой сказала Кейт. – И я тобой так горжусь, сил моих нет. Иной раз в супермаркете пристану к какому-нибудь незнакомому человеку и рассказываю, что мы с тобой подруги. Но я хочу, чтобы ты тоже мной гордилась. Независимо от того, что я делаю и чего не делаю.

– Я всегда буду рядом, ты же знаешь.

– Знаю.

Разодетые точно принцессы, они стояли перед зеркалом в комнатке при церкви и, разглядывая отражения друг друга, снова чувствовали себя школьницами, которые пытаются заглянуть в будущее, угадать, как сложится жизнь.

Наконец лицо Талли расплылось в улыбке. На сей раз настоящей.

– А маме когда расскажешь про ребенка?

– Когда замуж выйду, – хохотнула Кейт. – Богу-то я могу признаться, а вот маме ни за что, пока не стану миссис Райан.

Всего на одну бесконечную, упоительную секунду время остановилось. Они снова были Талли-и-Кейт – две девочки наедине со своими секретами.

Затем дверь позади них распахнулась.

– Пора, – сказал папа. – Все уже собрались. Талли, твой выход.

Талли крепко обняла Кейт и торопливо выбежала из комнаты.

Увидев отца, во взятом напрокат смокинге, со свежей стрижкой, Кейт ощутила горячую волну любви к нему. Было слышно, как в церкви заиграла музыка.

– Ты у меня красавица, – помолчав, сказал папа. Голос его звучал тряско, совсем не так, как обычно.

Кейт шагнула к нему, в голове пронеслась вереница воспоминаний. Как он читал ей на ночь, когда она была совсем маленькой, как тайком совал в карман деньги, когда стала постарше, как пел в церкви, промахиваясь мимо всех нот.

Он тронул ее подбородок, и, подняв голову, она заметила слезы в его глазах.

– Для меня ты всегда малышка Кейти Скарлетт. Не забывай об этом.

– Как я могу забыть?

Раздались первые аккорды свадебного марша. Вместе они подошли к распахнутым дверям церкви. Держа Кейт под локоть, отец осторожно, нетвердыми шагами повел ее по проходу.

Джонни уже стоял у алтаря в ожидании своей невесты. Когда он с улыбкой взял ее за руку, она ощутила, как распускается что-то в груди, как сердце наполняется горячей уверенностью – да, это он, тот самый. Неважно, что будет завтра, главное, что она выходит замуж за мужчину, которого по-настоящему любит, – все-таки ей ужасно повезло.

С этого момента у Кейт в голове все поплыло, дальше она говорила и двигалась будто во сне. Перед ними выстроилась очередь из друзей и родственников – все поздравляли их, целовали, желали счастья.

Мир казался безграничным. Все казалось возможным. Кейт никак не могла перестать улыбаться, не могла перестать плакать.

Когда заиграла музыка – «Без ума от тебя» Мадонны, – Джонни отыскал ее в толпе и протянул руку:

– Потанцуем, миссис Райан?

Прикоснись ко мне – и поймешь, что я не лгу…

Она нырнула в его объятия, наслаждаясь теплом его тела.

Гости вокруг расступились, освобождая место для первого танца молодоженов. Она чувствовала на себе взгляды, видела улыбки, слышала обрывки разговоров: «какая романтичная песня, какая красивая невеста…»

Именно так Кейт всегда и представляла себе этот момент – она кружится в объятиях принца, точно Золушка на балу.

– Я люблю тебя, – прошептала она.

– Уж надеюсь, – отозвался Джонни и нежно поцеловал ее в губы.

Когда песня отзвучала, грянули аплодисменты, вверх взмыли бокалы с шампанским, бутылки пива, стаканы с коктейлями:

– За Райанов!

Лишь под конец этого волшебного дня улыбка Кейт впервые померкла. Это случилось, когда она подошла к бару за стаканом сидра и остановилась поболтать с тетей Джорджией.

Этого момента она никогда не забудет – годами, особенно в тяжелые времена, она будет порой возвращаться к нему и гадать, почему вообще повернулась к залу именно в ту секунду и как умудрилась среди разноликих, танцующих, гомонящих, смеющихся гостей разглядеть Джонни, который стоял совсем один, потягивая пиво из бутылки.

И смотрел на Талли.

Глава восемнадцатая

– Не знаю, кто пишет эти инструкции, но по-английски этот дебил явно не говорит.

Усмехнувшись, Кейт осторожно спустилась по лестнице. Спальню на первом этаже плавучего дома к появлению младенца переделывали в детскую. Кейт чувствовала, что еще немного – и Талли запустит отверткой в свежевыкрашенную стену.

– Дай посмотрю.

Сидя на полу среди кучи белых досок, перекладин, пакетиков с винтами и шайбами, Талли протянула ей жалкий, измятый клочок бумаги:

– Гляди себе сколько угодно.

Кейт принялась читать до нелепости путаную инструкцию.

– Так, давай начнем вон с той длинной плоской штуки. Она вот сюда вставляется, видишь? А потом надо закрутить вот здесь…

Следующие два часа они прилаживали то одно, то другое так и эдак, пытаясь собрать самую сложно сконструированную детскую кроватку на планете.

Наконец справившись с этой непосильной задачей и поставив кроватку на место – к солнечно-желтой стене, пересеченной бумажным бордюром с Винни-Пухом, – они восхищенно уставились на результат своего труда.

– Что бы я без тебя делала, а, Талли?

Талли обняла ее за плечи:

– К счастью, этого ты никогда не узнаешь. Пойдем выпьем по «маргарите».

– Ты ведь в курсе, что мне нельзя алкоголь.

Талли лишь ухмыльнулась.

– Мои глубочайшие извинения даме в положении, но, как тебе известно, сама я не в положении – и, если уж на то пошло, от этого положения бесконечно далека. Так что мне не просто можно алкоголь, мне после таких мучений положен алкоголь. Кроватку эту, по уму, должен был собирать Джонни, там человеку без мошонки меньше чем за день не управиться. А вы, о раздающаяся вширь, можете употребить что-нибудь целомудренно-безалкогольное. Целомудренно! Смешно, да?

Они вместе отправились на кухню и смешали коктейли, а затем расположились у камина в гостиной, чтобы не спеша их выпить, и все это время ни на минуту не переставали болтать. Говорили в основном о всякой ерунде – Талли оштрафовали за превышение на прошлой неделе, у Шона новая девушка, мама записалась на курсы при местном колледже.

– Каково это вообще, быть замужем? – спросила Талли, когда Кейт встала подбросить поленьев в огонь.

– Ну пока всего три месяца прошло, так что я по замужеству не эксперт, но, по-моему, это круто. – Она уселась обратно на диван, положила ноги на журнальный столик, а руку прижала к едва заметной выпуклости на животе. – Ты скажешь, что я больная, но я обожаю всю эту ежедневную рутину, как мы вместе завтракаем, читаем каждый свое, как мы просыпаемся рядом, как он меня целует перед сном. – Она улыбнулась Талли. – Но ванную с ним делить – сущее наказание, с тобой было куда лучше. Он вечно убирает мои вещи, а потом не может вспомнить куда. А у тебя как дела? Как живется в нашей старой квартире?

– Одиноко. – Талли пожала плечами, улыбаясь, точно ее это нисколько не заботило. – Но я привыкну, не впервой.

– Ты знаешь ведь, что можешь мне звонить когда угодно?

– Так я и звоню. – Талли со смехом налила себе еще одну «маргариту». – А вы уже решили, как все устроите после рождения моего крестника? Вам ведь на работе дадут хоть по паре недель отпуска?

Этой темы Кейт старалась избегать. Она давно поняла, как хочет все устроить, – поняла в тот же день, когда вышла за Джонни, – но Талли рассказать об этом не решалась. Сделав глубокий вдох, она выпалила:

– Я увольняюсь.

– В смысле?! Зачем? У тебя все самые крупные клиенты, вы с Джонни отлично зарабатываете. На дворе 1987-й, в конце концов! Ты не обязана бросать работу, чтобы сидеть с ребенком. Можно же няню найти.

– Я не хочу, чтобы мой ребенок рос с чужим человеком. Во всяком случае, пока он не дорастет до подготовительной группы.

Талли аж с места вскочила:

– До подготовительной группы?! Это типа до восьми лет?

Кейт ее слова рассмешили.

– До пяти.

– Но…

– Никаких «но». Я собираюсь быть своему ребенку хорошей матерью. Уж тебе ли не знать, как это важно для детей.

Талли уселась обратно на диван. Они обе понимали, что сказать ей на это нечего. Талли до сих пор носила на сердце шрамы, оставленные ее матерью.

– Сейчас можно иметь и семью, и работу. Мы же не в пятидесятых живем.

– Мама ездила со мной на все школьные экскурсии. Приходила на уроки помогать учителям, пока я не взмолилась, чтобы она перестала. Я до седьмого класса не ездила в школу на автобусе и все еще помню, как мы с ней болтали по дороге домой. И я хочу, чтобы у моего ребенка тоже все это было. Успею еще вернуться на работу.

– И ты думаешь, что тебе этого будет достаточно? Забирать ребенка после школы, ездить туда-сюда с классом, помогать учителям?

– Если не будет, найду что-нибудь еще. Ладно тебе переживать, – сказала Кейт с улыбкой, – я же не астронавт какой. Расскажи лучше про свою работу. Я теперь живу твоими рассказами, так что выбирай истории посочнее.

Талли тут же завела что-то гомерически смешное про последний сюжет, который они снимали.

Кейт откинулась на спинку дивана и закрыла глаза, прислушиваясь к звукам знакомого голоса.

– Кейт? Кейт!

Она так глубоко погрузилась в собственные мысли, что не сразу поняла – это Талли к ней обращается.

– Ой, прости, – засмеялась она. – Что ты сказала?

– Ты заснула! Я тут сижу, распинаюсь про чувака, который пригласил меня на свидание, а потом смотрю – ты дрыхнешь.

– Ничего я не дрыхну, – возразила Кейт, но, по правде говоря, она чувствовала некоторую сонливость, да и голова немного кружилась. – Пойду чаю себе налью.

Она поднялась на ноги и тут же опасно пошатнулась, вытянула руки, пытаясь нащупать спинку дивана.

– Ой, вот ведь… – Не договорив, она взглянула на подругу и нахмурилась: – Талли?

Талли вскочила на ноги так поспешно, что опрокинула свой бокал, и обняла Кейт за талию, помогая ей удерживать равновесие.

– Я тут.

Что-то пошло не так. У Кейт до того сильно закружилась голова, что она едва не упала.

– Держись, родная, – уговаривала Талли, потихоньку подталкивая ее к двери. – Нам надо добраться до телефона.

Телефона? Кейт ошалело помотала головой, перед глазами все поплыло.

– Я не пойму, что происходит? – пробормотала она. – Тут какая-то вечеринка? Сюрприз? Для меня, на день рождения?

А потом взглянула на свое место на диване.

По обивке расплылось темное пятно крови, несколько капель алели на полу у ее ног.

– Нет, нет, – прошептала она, обнимая руками живот. Хотела сказать что-то еще, хотела помолиться, попросить Бога о помощи, но слова разбежались в стороны, а потом мир тошнотворно дернулся перед глазами, накренился и она потеряла сознание.

Талли не позволила врачам увезти Кейт одну. Всю дорогу она сидела в «скорой помощи» рядом, снова и снова повторяя:

– Я здесь, я с тобой.

Кейт была едва в сознании. Лицо ее выцвело, посерело, точно старая застиранная простыня, зеленые глаза, всегда такие яркие, затянулись мутной пленкой. По вискам текли слезы.

«Скорая» остановилась у дверей приемного отделения. Оттолкнув Талли в сторону, санитары поспешно выкатили носилки с Кейт из машины и нырнули с ними в ослепительный свет больничных коридоров. Талли так и осталась стоять в дверях, глядя им вслед. Только теперь она вдруг осознала, что происходит нечто ужасное.

Женщины ведь от выкидышей умирают – теряют много крови и умирают.

– Господи, прошу тебя, – зашептала она, впервые в жизни жалея, что не знает ни одной молитвы, – пожалуйста, не отнимай ее у меня.

Она понимала, что просит не о том – Кейт молилась бы иначе.

– И позаботься о ее ребенке.

Молясь Богу, который еще ни разу не ответил на ее молитву, она почувствовала себя глупо – с тем же успехом можно швырять алмазы в реку.

– Кейти ведь каждое воскресенье ходит в церковь, – на всякий случай напомнила она Господу.

Кейт спала в тесной больничной палате с зелеными стенами, окна которой выходили на парковку. Тут же, на пластмассовом стуле, сидела ее мама с книжкой в руках. Читая, она, как всегда, шевелила губами.

Подошла Талли, тронула миссис М. за плечо:

– Я вам кофе принесла.

Она не стала убирать руку. Почти два часа прошло с тех пор, как Кейт потеряла ребенка, Джонни уже позвонили, но он был на съемках в Спокане, на другом конце штата.

– Слава богу, хоть срок был небольшой, – сказала Талли.

– Четыре месяца – это большой срок, – ответила миссис Маларки. – Вечно вы так говорите, а сами понятия не имеете, что такое выкидыш. Бад мне то же самое сказал. Оба раза. – Она подняла глаза: – А мне что-то не очень хотелось за это Бога славить. Я только что ребенка потеряла. Ты ведь знаешь, каково это – терять того, кого любишь?

– Спасибо, – сказала Талли и, на мгновение сжав плечо миссис Маларки, шагнула к кровати. – Теперь я хоть знаю, чего говорить не надо. Вот бы еще понять, какие слова ей помогут.

Кейт открыла глаза и увидела их обеих.

Миссис Маларки вскочила на ноги и, подойдя к кровати, остановилась рядом с Талли.

– Привет, – прошептала Кейт. – А Джонни скоро…

Едва она произнесла имя мужа, как голос треснул, точно яичная скорлупа, и задрожал.

– Кто тут меня зовет?

Талли резко обернулась.

Джонни стоял на пороге, держа в руках чуть поникший букет цветов. Выглядел он потрепанным – щетина глубокой тенью лежала на бледных щеках, давно не стриженные волосы путаными прядями торчали в стороны, по глазам яснее ясного читалось, как он измотан. Джинсы грязные и рваные, рубашка цвета хаки вся мятая, точно несвежая простыня.

– Пришлось самолет нанять. Про счет даже думать не хочу. – Он бросил букет на стул и подошел к жене. – Привет, милая. Прости, что так долго.

– Это был мальчик, – сказала Кейт и разрыдалась, прижимаясь к нему изо всех сил.

Талли услышала, как вместе с ней плачет и Джонни. Миссис Маларки обняла ее за талию.

– Он ее любит, – сказала Талли тихо. Память о той ночи, которую они с Джонни провели вместе, все это время ослепляла ее, запирая в давно забытом прошлом, точно муху в янтаре. Она ведь так и продолжала думать, что Кейт – просто запасной вариант, вице-мисс на конкурсе.

Но это… это никакой не запасной вариант.

Миссис Маларки потянула ее к двери.

– Конечно, любит. Пойдем, пусть они побудут вдвоем.

Они взяли стаканчики с кофе и вышли в коридор, где сидел, скрючившись на неудобном стуле, мистер Маларки. Глаза у него были красные.

– Как она?

– С ней там Джонни, – ответила миссис Маларки, легонько тронув мужа за плечо.

Впервые за долгие годы Талли почувствовала себя чужой в этой семье.

– С ней должна быть я.

– Ты не волнуйся, Талли, – ответила миссис Маларки, внимательно вглядываясь в ее лицо. – Ты нужна ей и всегда будешь нужна.

– Но теперь все изменилось.

– Разумеется, изменилось. Кейти замужем. У каждой из вас свой путь. Но подругами вы останетесь навсегда.

У каждой свой путь.

Вот он, этот очевидный факт, который она все отказывалась замечать.

Следующие несколько дней они по очереди навещали Кейт. В четверг настала очередь Талли. Она позвонила на работу, сказалась больной и весь день просидела с Кейт. Они играли в карты, смотрели телик, разговаривали. Но если точнее, Талли в основном слушала. Каждый раз, открывая рот, она старалась сказать что-нибудь ободряющее, но чувствовала, что получается так себе. В ее подруге теперь ощущалась какая-то тоска, которая обесцвечивала ее, вымывала привычные черты, и это было до того ново, до того дико, что Талли казалось, будто дружба их вывернулась наизнанку. Никакие ее слова не приходились к месту.

Около восьми вечера Кейт сказала:

– Ты подумаешь, что я совсем уже, но я спать. Через час уже Джонни приедет. Так что езжай домой. У тебя еще впереди ночь безудержного секса с этим твоим новым парнем, как его, Тед?

– Тодд. И я что-то не в настроении для безудержного секса. А впрочем…

Улыбнувшись, она помогла Кейт подняться по лестнице и улечься в постель. Затем собралась с духом:

– Ты представить не можешь, как сильно я хочу подобрать правильные слова, от которых тебе стало бы легче.

– Могу и представляю. Спасибо.

Кейт закрыла глаза.

На мгновение Талли замерла у кровати, чувствуя себя совершенно беспомощной, – непривычное для нее чувство. Затем со вздохом спустилась на кухню и принялась за посуду. Когда она вытирала полотенцем последний стакан, входная дверь отворилась, затем мягко захлопнулась.

На пороге стоял Джонни с букетом роз. Со своей новой стрижкой, в модных потертых джинсах и белых кедах «адидас» с торчащими наружу язычками он казался совсем молодым – больше двадцати не дашь. За все годы их знакомства Талли ни разу не видела его таким печальным, таким разбитым.

– Привет, – сказал он, положив букет на журнальный столик.

– Судя по твоему виду, выпить тебе не помешает.

– Да проще уже капельницу поставить. – Он попытался улыбнуться. – Спит?

– Ага.

Талли достала из бара бутылку скотча и плеснула в стакан, лишь едва разбавив содовой. Себе налила бокал вина и, подхватив оба напитка, вышла к Джонни.

– Пойдем на пирсе посидим, – сказал он, принимая из ее рук стакан. – Чтобы Кейт не разбудить.

Талли взяла куртку и следом за ним вышла на улицу. Они уселись рядом, совсем близко, болтая ногами над темной гладью озера, точно подростки.

Стояла тишина. В небе, освещая крыши домов и отражаясь в окнах, висела круглая луна. Издалека доносился рев автомобилей, проносящихся по мосту, вода мерно шлепалась о сваи.

– Ты как? Если по-честному? – спросила Талли.

– Волнуюсь за Кейти.

– Это я знаю. Но я про тебя спрашиваю.

– Бывало и получше.

Он сделал глоток скотча.

– Ты счастливчик, – сказала Талли, прижимаясь к нему плечом. – Она тебя любит, а если уж Маларки влюбилась, то это на всю жизнь.

Едва произнеся эти слова вслух, она снова почувствовала, будто распадается на части. Будто одиночество, все это время державшееся на расстоянии, вдруг начало стремительно приближаться. Она впервые задумалась, как сложилась бы ее жизнь, если бы она была похожа на Кейт, если бы выбрала любовь. Удалось бы ей узнать, каково это – по-настоящему быть частью целого, чьей-то второй половиной? Она рассеянно скользила взглядом по черноте озера.

– Что такое, Талли?

– Да вот завидую вам с Кейт.

– Тебе не нужна такая жизнь.

– А какая жизнь мне нужна?

Он обнял ее за плечи.

– Ну это ты и без меня знаешь. Карьера на федеральном канале.

– Думаешь, это значит, что я поверхностная?

– Нашла у кого спрашивать, – усмехнулся Джонни. – Я тебе вот что скажу: давай я попробую сделать несколько звонков. Рано или поздно мы тебе найдем местечко.

– Ты серьезно?

– Конечно. Но тебе придется набраться терпения, быстро такие дела не делаются.

Она повернулась к Джонни, крепко его обняла и прошептала:

– Спасибо тебе.

Как же хорошо он ее знает. Без слов понял то, о чем сама она только что догадалась: для нее пришло время двигаться дальше.

Кейт чувствовала себя совершенно измотанной, но сон все не шел. Она лежала в постели, уставившись на скошенный потолок, и ждала мужа.

В сердцевине их отношений до сих пор гнездился страх: стоило чему-нибудь пойти не так, и она вспоминала, что всегда была для него запасным вариантом. Сколько она ни убеждала себя в обратном, какая-то темная, тайная частичка ее души продолжала в это верить и бояться.

Этот страх разрушал ее. Разъедал – так же, как воды Пилчака, поднимаясь, размывали собственные берега, откусывали и уносили с собой комья земли.

На первом этаже послышался какой-то звук.

Он дома.

Слава богу.

Она с трудом вылезла из кровати и спустилась по лестнице.

Свет нигде не горел. Огонь в камине почти погас, лишь тлели, оранжево подмигивая, последние угли. Сперва Кейт решила, что ошиблась и дома никого нет, но мгновение спустя заметила тени на пирсе. Двое, сидят совсем близко, соприкасаясь плечами. Лунный свет вырезал их серебристые силуэты из черноты озера. Она тихонько прокралась к двери и вышла наружу. Легкий ночной ветерок взъерошил волосы, забрался под ночную рубашку.

Талли повернулась к Джонни, обняла его, прошептала что-то ему на ухо. Его ответ затерялся среди плеска волн. Он вроде бы засмеялся, а может, и нет, трудно сказать.

– Веселитесь без меня?

Она и сама услышала, как ломко звучит ее голос, и сделала резкий вдох, пытаясь скрыть свой страх. Она понимала, правда понимала, что Джонни повернулся к Талли вовсе не для того, чтобы поцеловать ее, но та темная, тайная частичка ее души подозревала обман. Это подозрение крохотной ядовитой каплей плескалось глубоко внутри, но даже одной капли яда достаточно, чтобы отравить бочку воды.

Джонни тут же вскочил на ноги, подбежал к ней, притянул к себе, поцеловал. Оторвавшись от его губ, она оглянулась в поисках Талли, но они были одни на пирсе.

Впервые в жизни Кейт жалела, что любит его так сильно. Такая любовь опасна – она чувствовала себя беспомощным младенцем, брошенным на улице в бурю. Хрупким и перепуганным. Когда-нибудь эта любовь ее погубит – в этом Кейт уже не сомневалась.

Шли месяцы, год закончился, начался следующий, и все это время Талли честно пыталась быть терпеливой и верить в лучшее, но к концу мая почти отчаялась. Ничего хорошего восемьдесят восьмой ей не обещал. Стояло жаркое весеннее утро, и Талли отчаянно старалась по максимуму насладиться возможностью побыть в кадре – ее попросили заменить постоянного ведущего. Когда эфир закончился, она отправилась к себе в кабинет.

Не успев даже усесться за стол, она услышала:

– Талли, вторая линия.

Она подняла трубку и нажала белую кнопку, возле которой тотчас загорелся огонек.

– Таллула Харт.

– Здравствуйте, миз Харт. Говорит Дик Эмерсон. Я программный директор в нью-йоркском офисе NBC. Насколько я понимаю, вы ищете позицию на федеральном канале?

Сердце у Талли чуть не остановилось.

– Верно.

– У нас в утренней передаче открылась вакансия корреспондента.

– Серьезно?

– На следующую неделю уже запланировано почти пятьдесят собеседований. Конкуренция будет жесткая.

– Я тоже человек не мягкий, мистер Эмерсон.

– Приятно говорить с целеустремленной личностью. – Талли услышала, как он зашуршал листками бумаги. – Я попрошу секретаря организовать ваш перелет и проживание. Она вам позвонит и предоставит полную информацию – и о проживании, и о дате собеседования. Вам подходит?

– Да, разумеется. Благодарю вас, сэр. Поверьте, я вас не разочарую.

– Хочется верить. Терпеть не могу попусту терять время. – Он на мгновение умолк. – И передайте от меня привет Джонни Райану.

Талли отключилась и тут же набрала номер Кейт и Джонни.

– Алло? – после первого же гудка ответила Кейт.

– Я люблю твоего мужа.

Повисла короткая пауза.

– Вот как?

– Он мне организовал собеседование на NBC.

– На следующей неделе, да?

– Ты знала?

Кейт рассмеялась.

– Разумеется, знала. Он так давно этим занимался. И между прочим, твоя покорная рассылала кассеты.

– После всего, что случилось, ты еще умудрялась обо мне думать? – не веря своим ушам, выговорила Талли.

– Ты и я против всех, Талли. Некоторые вещи не меняются.

– Теперь я по-настоящему зажгу этот мир. – Талли залилась счастливым смехом. – Мне наконец-то спичку дали!

Нью-Йорк оказался именно таким, каким представлялся Талли в мечтах. Первую неделю она ходила по шумным улицам, точно Алиса в Стране чудес, запрокинув голову, ошалело сжимая в руках пачку новеньких визиток с логотипом NBC. Ее изумляли уходящие ввысь небоскребы, рестораны, которые никогда не закрывались, конные экипажи, поджидавшие туристов в парке, бесконечные толпы упакованных в черное людей на улицах.

Две недели ушло на то, чтобы немного освоиться, выбрать район, снять квартиру, научиться ездить в метро. Можно было бы предположить, что ее одолеет одиночество, – в конце концов, кто захочет смотреть достопримечательности такого невероятного города сам по себе? Но, по правде говоря, она так хотела поскорее окунуться в работу, что одиночества даже не замечала. К тому же в городе, который никогда не спит, одной при всем желании не остаться. На улицах вечно полно народу, даже глубокой ночью.

А потом работа началась. Едва оказавшись в здании NBC в качестве штатного репортера, она почувствовала, как притягивает ее это место. Каждый день она просыпалась в половине третьего утра, чтобы к четырем быть в студии. Вообще-то никто не требовал от нее приходить так рано, ей просто нравилось находиться на площадке, помогать по мелочам. Она ловила каждое движение Джейн Поли, фиксировала в памяти каждый ее жест.

Ее наняли младшим корреспондентом – а значит, приходилось перебиваться мелкими заданиями для больших сюжетов, которые снимали другие. Однажды, если повезет, ей доверят целиком сделать репортаж о какой-нибудь ерунде, к которой серьезные корреспонденты и на километр бы не подошли, – про самую большую тыкву штата Индиана или что-нибудь в этом роде. Вот Талли и ждала – сгорая от нетерпения. Когда она набьет руку на мелочах, ей поручат по-настоящему важную историю, и уж тут она выложится на все сто. Глядя на Джейн Поли, на Брайанта Гамбела[98], она понимала, какой долгий ей предстоит путь. В ее глазах это были даже не люди – боги, и каждую свободную минуту она наблюдала за ними, училась у них. А дома пересматривала эфиры, которые специально записывала на видеокассеты, анализировала их, перематывала обратно и смотрела снова.

К осени восемьдесят девятого она поймала ритм и чувствовала себя уже не подмастерьем настоящих репортеров, а серьезной молодой журналисткой, которую ждет блестящее будущее. В прошлом месяце ей впервые дали настоящее большое задание – отправили в Арканзас снимать сюжет про борова, взявшего первую награду на местной выставке. В эфир репортаж так и не попал, но свою работу она сделала на отлично и к тому же успела в этой поездке многому научиться.

Еще большему она могла бы научиться в студии, да только в последнее время там царил настоящий хаос. На съемочной площадке шла нешуточная война, и об этом знали все, включая телезрителей. На рекламных снимках, сделанных на прошлой неделе, рядом с Джейн и Брайантом появилась Дебора Норвилл[99], ведущая новостей, выходивших рано утром. Всего одна фотография подняла такую мощную волну, что накрыло весь канал, да что там, всю страну. Статьи выходили одна за другой, писали, будто Норвилл пытается подсидеть Поли.

Талли старалась держаться подальше от сплетен. Не позволит она никаким пересудам спутать ее карты. Вместо того чтобы чесать языком в коридорах, она сосредоточилась на работе. Если вкалывать изо всех сил, может быть, ей удастся получить освободившееся место ведущей в той самой утренней передаче «Новости на рассвете». Оттуда уже рукой подать до ведущей новостного блока в «Сегодня», а там, считай, весь мир у тебя в кармане.

Работая по восемнадцать часов в сутки, она не слишком много времени тратила на личную жизнь, но с Кейт продолжала общаться, хоть их и разделяли теперь тысячи миль. Они созванивались не реже двух раз в неделю, а каждое воскресенье Талли звонила миссис М. Она рассказывала им обеим о трудностях на работе, о жизни на Манхэттене, перечисляла всех знаменитостей, которых успела увидеть живьем, и слушала в ответ истории о новом доме Кейт и Джонни, о поездке, которую мистер и миссис М. планировали весной, и – это была самая главная и самая радостная новость – о второй беременности Кейт, которая пока что протекала хорошо.

Дни мелькали один за другим, сыпались мимо, точно карты из колоды, сливаясь в бесконечную мешанину голосов и лиц. Но она приближалась к цели. Это она знала точно, только этим знанием и жила.

Тем холодным декабрьским вечером она устало ковыляла домой после целого дня, проведенного в студии и похожего как две капли воды на вчерашний день, и на позавчерашний, и на все остальные.

Возле здания Рокфеллер-центра она остановилась, очарованная праздничной атмосферой. Даже в такой серый, линялый, пасмурный вечер повсюду толпились люди – покупали подарки, фотографировались возле огромной елки, катались на коньках.

Она уже почти собралась уходить, когда вдруг заметила вывеску «Рэйнбоу Рум»[100] и подумала: «А почему бы и нет?» Она уже больше года прожила в Нью-Йорке, познакомилась с кучей людей, а на свидание не выбралась ни разу.

Она сама не была уверена, что на нее так подействовало – то ли рождественские гирлянды, то ли утренний разговор с начальником (она попросила пару выходных в праздники, а он в ответ лишь рассмеялся). Ясно было одно: сегодня пятница, до Рождества меньше недели, и ее совсем не привлекает перспектива провести этот вечер дома в одиночестве. CNN никуда не денется.

Вид из окон ресторана оказался даже круче, чем про него рассказывали. Ощущение было такое, будто она стоит на мостике космического корабля, явившегося прямиком из будущего, и взирает с высоты на многоцветные огни ночного Манхэттена.

Вечер только начинался, поэтому у барной стойки и за столиками было полно свободных мест. Талли выбрала столик у окна и заказала «маргариту».

К тому моменту, как она допила свой коктейль и собралась заказать еще один, в ресторане стало людно. Появились компании мужчин и женщин с Уолл-стрит и из Мидтауна, группки разодетых в пух и прах туристов. Одни рассаживались за столиками, другие толпились возле бара.

– Не возражаете, если я к вам присоединюсь?

Талли подняла взгляд и встретила улыбку весьма симпатичного блондина в дорогом костюме.

– Устал работать локтями, через этих яппи к бару не пробьешься.

Британский акцент. Талли его обожала.

– Не могу допустить, чтобы вы ушли, так и не утолив жажды.

Она пихнула ногой стул напротив, отодвигая его, чтобы незнакомец мог сесть.

– Слава богу.

Он жестом подозвал официанта, заказал скотч со льдом для себя и еще одну «маргариту» для Талли, затем плюхнулся на стул.

– Месиво какое-то, скажите? Меня, кстати, зовут Грант.

Улыбка у него была приятная, так что Талли решила на нее ответить.

– Талли.

– Без фамилий. Я рад. Вместо того чтобы заниматься унылым пересказыванием друг другу наших жизней, просто повеселимся.

Официант принес напитки и снова оставил их вдвоем.

– За отличный вечер, – сказал Грант. Их бокалы, соприкоснувшись, тихонько звякнули. – Вид тут куда лучше, чем мне рассказывали. – Он наклонился к Талли: – А вы настоящая красавица, но вряд ли вы это узнали от меня.

Что-то подобное Талли говорили постоянно. Обычно она не обращала на комплименты внимания, они отскакивали от нее, как дождевые капли от металлической крыши, но именно в этот вечер, именно здесь, да еще в преддверии Рождества ей безумно приятно было это услышать.

– Вы надолго в городе?

– Думаю, на неделю. Я работаю в «Вёрджин Энтертейнмент».

– «Вёрджин»? Как девственник? Серьезно?

– Серьезнее не придумаешь. Мы принадлежим корпорации Ричарда Брэнсона. Сейчас ищем помещение, чтобы открыть магазин «Вёрджин Мегастор» в США.

– Страшно подумать, что в нем будут продавать.

– Какая вы, однако. Всего лишь музыку. Для начала, по крайней мере.

Талли сделала глоток, с улыбкой глядя на Гранта поверх соленой кромки бокала. Кейт вечно нудела, мол, надо побольше общаться, знакомиться с новыми людьми. И вот сейчас Талли впервые показалось, что это, в общем, не такой плохой совет.

– А твой отель далеко?

Часть третья

Девяностые

Я – все женщины сразу

Я все могу[101]

Глава девятнадцатая

– Просто выруби меня. Я не шучу. Если я сию же секунду не получу анестезию, возьми бейсбольную биту и садани мне по башке. Эти ваши дыхательные техники – полная х… ааааааа!

Боль вонзилась в тело Кейт, разрывая его на части.

Джонни, стоя с ней рядом, повторял:

– Это же просто, дыши… хаа… хаа… хаа… Ты справишься, давай… хаа… хаа… хаа! Вот так. Помнишь, что говорили на занятиях? Сосредоточься. Держи в голове картинку. Хочешь, принесу ту статуэтку…

Она схватила его за воротник и дернула к себе.

– Да простит меня Господь, еще раз услышу хоть слово про дыхание – убью! Я хочу анестезию!

Снова где-то в теле проснулась раздирающая боль, скрутила внутренности, с губ Кейт сорвался крик. Первые шесть часов прошли не так уж плохо. Она дышала, целовала мужа, если он наклонялся к кровати, говорила спасибо, когда он менял холодный компресс у нее на лбу. А вот за следующие шесть часов она успела растерять присущий ей оптимизм. Беспощадная, обжигающая боль точно разъедала ее изнутри – скоро совсем ничего не останется.

К семнадцатому часу этого ада она превратилась в невыносимую, чудовищную мегеру. Даже медсестра предпочитала возле нее не задерживаться, прибегала и уносилась прочь со скоростью Спиди-гонщика.

– Успокойся, милая, дыши. Для анестезии уже поздно. Доктор же сказал, осталось совсем чуть-чуть.

Успокаивая ее, Джонни все же держался на почтительном расстоянии. Выражение лица у него было точно у перепуганного солдата на минном поле, на глазах у которого только что подорвался старый друг. Он боялся даже мизинцем шевельнуть.

– Где мама?

– По-моему, опять пошла звонить Талли.

Кейт попыталась сосредоточиться на дыхании, но ничего не вышло. Боль накатила снова. Скользкими, потными ладонями она хваталась за перила кровати.

– Принеси… мне… льда! – Последнее слово она буквально проорала.

Джонни бросился к двери до того стремительно, что это было бы даже забавно, если бы только она не чувствовала себя в этот момент как та девушка из фильма «Челюсти», что плавала в океане совсем одна.

Дверь в палату со стуком распахнулась.

– Говорят, ты тут всем задала жару.

Кейт попыталась улыбнуться, но схватки не позволили.

– Я… больше… не хочу… это делать!

– Передумала? Самое время.

Талли подошла и остановилась у кровати. Боль снова сдавила внутренности Кейт.

– Ори, – посоветовала Талли, гладя ее по волосам.

– Я… должна… дышать.

– Да в жопу это все. Ори.

И она заорала. И от этого действительно стало легче. Когда боль чуть утихла, Кейт слабо рассмеялась.

– Я так понимаю, ты не уважаешь метод Ламаза?

– Одно могу сказать, я не большая поклонница естественных родов. – Талли посмотрела на вспухший живот Кейт, на ее бледное, покрытое испариной лицо. – Ты вообще лучшая реклама контрацепции, которую я когда-либо видела. Теперь буду говорить мужикам, чтобы надевали не меньше трех презервативов за раз. – Она улыбнулась, но во взгляде сквозило беспокойство. – Ты в порядке? Может, врача позвать?

Кейт изможденно мотнула головой.

– Просто говори со мной, отвлекай.

– Я месяц назад познакомилась с одним парнем.

– Как его зовут?

– Даже не сомневалась, что ты с этого начнешь. Грант. Сразу скажу, все вот эти тупые вопросы из тестов в «Космо» типа «Знаешь ли ты своего мужчину на самом деле?» можешь даже не задавать – я его вообще не знаю. Все, что мне известно, – это что он целуется как бог, а трахается как сам дьявол.

Накатили очередные схватки. Кейт выгнулась всем телом и закричала. Она слышала голос Талли, доносившийся откуда-то издалека, чувствовала прикосновения ее пальцев ко лбу, но боль была такой непереносимой, что она могла лишь хватать ртом воздух.

– Черт, – сказала она, когда наступило временное облегчение. – В следующий раз увижу Джонни – дам ему в рожу.

– Можно подумать, это он ребенка хотел.

– Так, мне нужна новая лучшая подруга. У которой память покороче.

– Короче моей не найдешь. Я тебе уже говорила, что встречаюсь с одним парнем? И он мне подходит идеально.

– Почему? – спросила Кейт, пытаясь отдышаться.

– Он живет в Лондоне. Мы видимся только по выходным. И не могу не добавить, что секс просто улетный.

– Ты поэтому не взяла трубку, когда мама позвонила?

– Ну, вы меня застали прямо в процессе. Но я пошла собирать вещички, сразу как мы закончили.

– Приятно знать, что у тебя все в порядке с… ох, блин!.. приоритетами.

Кейт пыталась пережить очередные схватки, когда дверь в палату снова распахнулась. Вошла медсестра, следом за ней – Джонни и мама. Талли отступила на шаг, пропуская их к кровати. Медсестра проверила, насколько раскрылась шейка матки, и вызвала врача. Тот ворвался в палату с приветливой улыбкой на лице, точно столкнулся с Кейт совершенно случайно в супермаркете, и натянул перчатки. Время пришло.

– Тужьтесь, – сказал доктор, и, услышав его голос, ровный, спокойный, без намека на боль, Кейт едва не выцарапала ему глаза.

Она вопила, рыдала, тужилась, пока агония не закончилась – так же внезапно, как и началась.

– У вас чудесная девочка, – сообщил доктор. – Папа, хотите перерезать пуповину?

Кейт попыталась приподняться на локтях, но слишком ослабла, чтобы двигаться. Несколько мгновений спустя рядом с ней возник Джонни с крошечным розовым свертком. Кейт взяла на руки свою новорожденную дочь, вгляделась в сморщенное личико, формой напоминавшее сердечко. Головку девочки облепили мокрые темные кудряшки, а кожа была белая-белая, совсем как у мамы, и губки такие трогательные, такие красивые, Кейт в жизни ничего подобного не видала. Ее окатило волной любви – такой гигантской, что словами и не опишешь.

– Привет, Мара Роуз, – прошептала она, поглаживая кулачок размером с виноградину. – Добро пожаловать домой.

Взглянув на Джонни, она увидела, что в глазах у него стоят слезы. Он наклонился, и Кейт почувствовала прикосновение его губ, нежное и мимолетное, точно взмах бабочкиного крыла.

– Я люблю тебя, Кейти.

Мир вокруг вдруг показался ей идеальным. Еще никогда в жизни она не чувствовала себя такой счастливой и точно знала – что бы ни случилось, этот светлый момент, это прикосновение рая она запомнит навсегда.

Талли вымолила на работе еще два дня отпуска, чтобы побыть с Кейт и ребенком в их первые дни дома. Когда она звонила начальнику, ей казалось, что это совершенно необходимо, что без ее помощи Кейт не обойдется.

Лишь теперь, через несколько часов после того, как Кейт и Мару выписали, она поняла, что ошибалась. Пользы от нее было как от сломанного микрофона. А вот миссис Маларки вихрем металась по дому, приносила Кейт еду, не дожидаясь просьбы, с неправдоподобной ловкостью меняла крошечные, размером с носовой платок, подгузники, учила дочь кормить грудью. Талли всегда считала, что матери умеют это по умолчанию, инстинктивно, – но, видимо, не все так просто.

А чем помогала сама Талли? Ну, иногда, если повезет, ей удавалось рассмешить Кейт, но чаще та лишь вздыхала, и на лице ее выражалась одновременно бесконечная любовь к младенцу и бесконечная усталость. Сейчас Кейт лежала в кровати, держа ребенка на руках.

– Разве она не красавица?

Талли взглянула на розовый сверток.

– Еще какая красавица.

Кейт, счастливо улыбаясь, погладила пухлую щечку.

– Ты поезжай обратно в Нью-Йорк, Талли, а? Я не обижусь, правда. Вернешься, когда я чуть оклемаюсь.

Талли отчаянно старалась скрыть облегчение.

– Если честно, меня уже заждались на работе. Они там без меня вообще не справляются.

Кейт понимающе улыбнулась.

– И я без тебя не справилась бы, ты же знаешь?

– Правда?

– Правда. А теперь поцелуй свою крестницу и езжай работать.

– Приеду уже на крещение.

Талли наклонилась и поцеловала сперва бархатную щечку Мары, затем лоб Кейт. Шепотом попрощавшись, она пошла к двери, и Кейт, казалось, тут же забыла о ее существовании.

В гостиной, в кресле у камина, сидел Джонни. На голове воронье гнездо, футболка надета задом наперед, носки на ногах явно никогда не состояли в родстве. В руках он держал бутылку пива – это в одиннадцать-то утра.

– Выглядишь жутко, – сообщила Талли, усаживаясь с ним рядом.

– Она прошлой ночью просыпалась каждый час. Я в Сальвадоре лучше спал. – Он сделал глоток из бутылки. – Но какая красивая, а?

– Просто невероятная.

– Кейти хочет переехать в пригород. Она внезапно поняла, что этот дом окружен водой, а ей непременно надо жить в какой-нибудь жопе мира, где можно печь кексы для благотворительных ярмарок и водить ребенка в гости к соседским детям. – Он скорчил мину. – Можешь себе представить, чтобы я жил в Беллвью или Киркланде среди всех этих яппи?

Самое забавное, что она вообще-то вполне могла себе такое представить.

– А что с работой?

– Возвращаюсь на KILO. Продюсером. На политику и мировые новости.

– Не слишком на тебя похоже.

Он, казалось, не ожидал такой реакции. В его глазах вспыхнули воспоминания – она разбередила память о прошлом.

– Мне тридцать пять, Тал. У меня жена и дочка. Придется искать счастье в других занятиях.

Талли не могла не отметить это слово – «придется».

– Но ты ведь обожаешь гонзо-журналистику. Тебя хлебом не корми, дай отправиться на войну, побегать от пуль по минным полям. Мы оба знаем, что ты просто так не успокоишься.

– Тебе только кажется, что ты меня знаешь, Талли. Не то чтобы мы когда-то были близки.

Ее внезапно кольнуло воспоминание, которое давно следовало стереть из памяти.

– Хотя ты и пытался.

– Пытался, – признал он.

– Кейти хочет, чтобы ты был счастлив. А на CNN ты был бы круче всех.

– В Атланте? – Он рассмеялся. – Когда-нибудь ты поймешь.

– Имеешь в виду, когда сама выйду замуж и рожу ребенка?

– Имею в виду, когда полюбишь кого-то по-настоящему. Люди от этого меняются.

– Меняются? Вот как ты? Хочешь сказать, я однажды рожу и захочу снова писать статьи для местной газетки в пригороде?

– Ну, для начала надо влюбиться.

Взгляд у Джонни сделался такой пронзительный, такой понимающий, что ей показалось, будто он видит ее насквозь. Не только она сохранила воспоминания об их общем прошлом.

Талли встала.

– Ладно, мне пора возвращаться на Манхэттен. Он никогда не спит и все такое, да ты в курсе.

Джонни поставил свое пиво на столик и тоже поднялся, сделал шаг к Талли.

– Поработай там и за меня тоже. Покажи миру настоящие новости.

В его голосе отчетливо звучала грусть – то ли сожаление о собственной непрожитой жизни, то ли жалость к Талли.

Она натянула на лицо улыбку.

– Обязательно.

Всего через две недели после возвращения Талли из Сиэтла внезапный снегопад полностью парализовал Манхэттен – по крайней мере, на несколько часов. Вечно забитые машинами улицы опустели, на тротуарах и проезжей части девственно-белым покровом лежал снег, Центральный парк казался рождественской открыткой.

Но Талли это не помешало явиться на работу в четыре утра. Дома, в своей насквозь промерзшей квартире, отделенной от непогоды лишь совершенно не готовыми к ней старыми, заиндевевшими окнами, она оделась под треск радиатора – натянула теплые колготки, штаны с начесом, два свитера и зимние ботинки. Завязав потуже пояс синего шерстяного пальто и просунув руки в серые варежки, она храбро вышла навстречу стихии и двинулась к офису, сражаясь со встречным ветром. Из-за снегопада она ничего перед собой не видела, мокрые льдинки кололи щеки. Плевать – Талли так сильно любила свою работу, что готова была на любые подвиги, лишь бы явиться пораньше.

В вестибюле она потопталась у входа, стряхивая снег с ботинок, отметилась и поднялась по лестнице в офис. Сразу стало ясно, что большинство сотрудников почли за лучшее сказаться больными. Явилось всего несколько человек.

Усевшись за стол, Талли тут же принялась работать над репортажем, который ей поручили еще вчера. Нужно было выяснить как можно больше о влиянии лесозаготовок на северо-западе страны на судьбу пятнистых неясытей. Будучи родом из Сиэтла, Талли хотела рассказать эту историю от лица местного жителя и хваталась за каждый клочок информации, который ей удавалось найти, – протоколы с заседаний сенатских комитетов, публикации защитников окружающей среды, статистические данные по вырубке, отчеты о сохранении реликтовых лесов.

– А ты, похоже, работать умеешь.

Талли резко вскинула голову. Она до того увлеклась, что и не заметила, как к ней подошли.

И не кто-нибудь, а сама Эдна Губер.

Она стояла совсем рядом, чуть выставив вперед левое бедро, в своем фирменном брючном костюме из черного габардина, с зажженной сигаретой в руке. Иссиня-черные волосы подстрижены в безукоризненное, как у Анны Винтур[102], каре, из-под идеально ровной челки глядят цепкие серые глаза. Имя Эдны в мире теленовостей знал каждый. Она была одной из тех, кто когтями и зубами проложил себе путь на вершину, и это в эпоху, когда женщинам полагалось работать секретаршами или не работать вовсе. Поговаривали, что у Эдны – фамилию называть необязательно, вполне достаточно имени – дома хранится каталог с номерами телефонов решительно всех известных и влиятельных людей мира – от Фиделя Кастро до Клинта Иствуда. Не было на свете такого человека, который не дал бы ей интервью, не было такого места, куда она отказалась бы отправиться, чтобы это интервью получить.

– Язык проглотила? – спросила она, выдохнув облако дыма.

Талли рывком вскочила на ноги:

– Простите, Эдна. Миз Губер. Мэм.

– Не выношу, когда меня называют «мэм». Будто я какая-то старуха. Или ты считаешь меня старухой?

– Нет, мэ…

– Вот и славно. Ты как сюда добралась? Транспорт сегодня в полной жопе.

– Пешком дошла.

– Имя?

– Талли Харт. Таллула.

Сощурившись, Эдна окинула ее оценивающим взглядом.

– Пойдем.

Она резко развернулась на каблуках своих черных сапог и зашагала к угловому кабинету в дальнем конце коридора.

Охренеть.

Сердце у Талли заходилось. Ее сроду никто не приглашал в этот кабинет. С Мори Штайном, властелином утреннего шоу, она даже знакома не была.

Кабинет был просто огромный, две внешние стены состояли из одних окон. Снаружи снегопад окрасил все в оттенки серого и белого, город выглядел жутковатым, ненастоящим. Казалось, что стоишь внутри одного из этих стеклянных шариков, которые надо потрясти, чтобы началась снежная буря, и выглядываешь наружу.

– Вот эта сгодится, – сказала Эдна, указывая на Талли.

Мори на мгновение оторвался от своей работы, бросил на нее короткий взгляд, кивнул:

– Ладно.

Эдна тут же вышла из кабинета.

Талли осталась стоять на месте, совершенно сбитая с толку. А затем услышала за спиной голос Эдны:

– У тебя эпилепсия или что? Ты там в кому впала?

Талли выскочила в коридор за ней следом.

– Ручка и бумага есть?

– Да.

– Отвечать необязательно, просто делай, что говорю, и побыстрее.

Талли, порывшись в кармане, отыскала ручку, на ближайшем столе нашелся листок бумаги.

– Пишу.

– Первым делом мне нужен подробный отчет о выборах в Никарагуа. Ты в курсе последних событий?

– Разумеется, – соврала Талли.

– Хочу знать все о сандинистах, о политике Буша в связи с Никарагуа, об эмбарго, о положении людей в стране. Хочу знать, в каком возрасте Виолета Чаморро[103] потеряла девственность. Даю тебе двенадцать дней.

– Да… – Талли вовремя прикусила язык, не успев добавить «мэм».

Эдна остановилась у стола Талли.

– Загранпаспорт есть?

– Да. Мне велели его сделать, когда устраивалась на работу.

– А, ну да. Вылет шестнадцатого. Перед отъездом нам…

– Нам?

– А ты думаешь, я тут просто так перед тобой распинаюсь? У тебя с этим проблемы какие-то?

– Нет. Никаких проблем. Спасибо. Я правда очень…

– Нам надо будет поставить прививки. Пусть врач приезжает сюда, поставим сразу всей группе. Потом можешь начинать бронировать даты для интервью. Все ясно? – Она посмотрела на часы: – Так, отчет от тебя буду ждать в пятницу утром, в пять ровно. Договорились?

– Я уже приступаю. Спасибо, Эдна.

– Нечего меня благодарить, Харт. Просто сделай свою работу хорошо – лучше, чем смогли бы другие.

– Сделаю.

Талли уселась за стол и схватила телефонную трубку. Эдна исчезла еще до того, как она успела набрать номер.

– Алло? – хрипло буркнула Кейт.

Талли бросила взгляд на часы. Девять утра. Получается, в Сиэтле всего шесть.

– Блин, опять я тебя разбудила. Прости.

– Твоя крестница вообще никогда не спит. Она, по-моему, не человек. Можно я тебе перезвоню через пару часов?

– Я, вообще-то, с Джонни хотела поговорить.

– С Джонни? – Короткую паузу, которая предшествовала вопросу, заполнил детский плач.

– Эдна Губер берет меня с собой в Никарагуа. Мне нужно его поспрашивать.

– Одну секунду.

В трубке послышалось шуршание, точно кто-то сминал в комок вощеную бумагу, затем торопливый шепот, а следом раздался голос Джонни:

– Поздравляю, Талли. Эдна – живая легенда.

– Это мой звездный час, Джонни, и мне очень надо не облажаться. Я подумала, что для начала подостаю тебя вопросами.

– Я не спал примерно месяц, поэтому не уверен, что от меня будет много толку, но постараюсь помочь, чем смогу. – Он на мгновение умолк. – Там опасно, ты ведь знаешь? Не страна, а пороховая бочка. Люди то и дело гибнут.

– Волнуешься за меня, что ли?

– Разумеется, волнуюсь. Ладно, начнем с урока истории. Партия «Сандинистский фронт национального освобождения», для краткости – СФНО, была основана году в шестидесятом, может, в шестьдесят первом…

Талли принялась строчить с бешеной скоростью.

Почти две недели Талли пахала как лошадь. По восемнадцать, а то и двадцать часов в сутки читала, делала заметки, звонила нужным людям, назначала встречи. Те редкие часы, когда она не работала и не спала, были заняты шопингом, но вовсе не таким, к которому она привыкла: приходилось заглядывать в походные и армейские магазины, покупать швейцарские ножи, шляпы с сеткой от насекомых, треккинговые ботинки. Надо быть готовой ко всему – если где-нибудь в джунглях Эдне внезапно понадобится мухобойка, она ее получит.

В день отъезда нервы Талли были на пределе. Когда Эдна, одетая в льняные брюки с безукоризненными стрелками и белую хлопковую блузку, увидела ее в аэропорту – всю в хаки и бесконечных кармашках, – она расхохоталась в голос.

Во время перелета, а летели они с тремя пересадками – в Далласе, Мехико и Манагуа, где их забрал маленький винтовой самолетик, – Эдна без конца сыпала вопросами.

Наконец самолетик приземлился на крошечном клочке земли, походившем на чей-то задний двор. По периметру этого клочка были расставлены мужчины, нет, мальчишки – в камуфляже и с винтовками в руках. Из джунглей набежали дети и принялись скакать в потоках воздуха, которые гоняли по полю лопасти самолетных винтов. Талли поняла, что эту дикую картину запомнит надолго, но с того момента, как они вышли из самолета, и до самой посадки на обратный рейс пять дней спустя у нее не было ни одной свободной минуты, чтобы по-настоящему об этом задуматься.

Эдна двигалась со скоростью урагана.

Под крики мартышек они продирались через джунгли, кишевшие партизанами, отбивались от комарья, сплавлялись по рекам среди аллигаторов. Иногда им на глаза надевали повязки, иногда нет. В непролазной чаще, пока Эдна записывала интервью с командиром, «эль хефе», Талли общалась с простыми солдатами.

В этой командировке она впервые увидела другой мир, о существовании которого раньше и не подозревала, но, что важнее всего, она впервые по-настоящему узнала себя. Страх, адреналиновая буря в крови, погоня за новостями – все это приводило ее в возбуждение, подобного которому она никогда прежде не испытывала.

Несколько дней спустя, когда репортаж был готов, а они с Эдной пили неразбавленную текилу на балконе отеля в Мехико, Талли сказала:

– Не знаю, как тебя благодарить.

Эдна залила в себя очередной шот и откинулась на спинку кресла. Ночь стояла невероятно тихая. Впервые за долгое время в воздухе вокруг них не гремели выстрелы.

– А ты, девочка, отлично справилась.

Талли едва не лопнула от гордости.

– Спасибо. Я за эти недели узнала от тебя больше, чем за четыре года в колледже.

– Так что, поедешь со мной еще?

– Куда угодно, когда угодно.

– Буду брать интервью у Нельсона Манделы.

– Можешь на меня рассчитывать.

Эдна вдруг повернулась к ней. Липкий оранжевый свет, который источала единственная лампочка без абажура, обозначил каждую морщинку на ее лице, подчеркнул мешки под глазами. Сейчас она выглядела на десять лет старше, чем обычно, казалась изможденной. И, пожалуй, немножечко пьяной.

– Встречаешься с кем-то?

– С моим-то рабочим графиком? – Талли рассмеялась и налила себе еще порцию текилы. – Не до того как-то.

– Ну да, – кивнула Эдна. – Прекрасно тебя понимаю.

– Жалеешь? – спросила Талли. Если бы не текила, она бы ни за что не посмела задать настолько деликатный вопрос, но в алкогольном тумане уже не видно было пропасти между ними. Можно было притвориться, что они просто коллеги, а не живая легенда и ее протеже. – В смысле, что выбрала работу?

– Я тебе одно могу сказать: за все приходится платить. Женщины моего поколения не могли позволить себе и замужество, и карьеру вроде моей. Нет, замуж-то выйти можно, я вот вышла, аж три раза, но долго замужем не усидишь. О детях и думать нечего. Где новости – там и я. Вот и весь разговор. Неважно, что творится дома, хоть бы и свадьба единственного сына, я все равно соберу вещички и уеду. Так что я сама себе хозяйка. – Она взглянула на Талли. – И наслаждаюсь каждой секундой. Ну допустим, помру я в полном одиночестве где-нибудь в доме престарелых, – не насрать ли? Каждую секунду своей жизни я провела именно там, где хотела ее провести, и моя работа была нужна людям.

Талли слушала ее с благоговейным трепетом, будто принимала новую религию, в которую верила с самого рождения.

– Аминь.

– Так что ты знаешь про ЮАР?

Глава двадцатая

Первые двенадцать месяцев материнства Кейт чувствовала себя так, будто ее несет в открытый океан ледяным подводным течением и она вот-вот пойдет ко дну.

Она ведь с самого детства мечтала стать матерью, а став ей, тут же поняла, что совершенно к этому не готова. Не готова настолько, что признаться стыдно. Она и не признавалась – никому не рассказывала, что не справляется. А если кто-то спрашивал, улыбалась от уха до уха и говорила, что материнство – самое большое счастье на свете. Так оно, в общем, и было. Иногда.

А иногда не было.

По правде говоря, с ее сладкой, белокожей, темноволосой, кареглазой дочуркой было столько хлопот, что руки опускались. Мара начала болеть, едва они переступили порог дома. Разнообразные инфекции тянулись бесконечной цепью, как вагоны товарного поезда, едва удавалось вылечить одну, тут же одолевала другая. Ее мучили колики, от которых она порой плакала по нескольку часов не замолкая. Ночь за ночью Кейт проводила без сна в гостиной, качая на руках краснолицего орущего младенца и тихонько роняя слезы.

Маре через три дня исполнится годик, а она еще ни разу не проспала всю ночь напролет. Рекорд – четыре часа. Из чего следует, что за последний год и Кейт ни разу не проспала ночь напролет. Джонни вечно рвался встать к Маре, раньше доходило даже до того, что он вылезал из-под одеяла, но Кейт каждый раз его останавливала. Нет, она не строила из себя мученицу, хотя частенько именно так себя и чувствовала.

Все куда проще – у Джонни есть работа. А Кейт пожертвовала карьерой, чтобы посвятить себя материнству. Стало быть, ее работа – вставать к ребенку среди ночи. Поначалу она делала это даже охотно, потом старалась хотя бы притвориться, что хлопоты ей в радость. Но в последнее время Мара начинала орать уже в одиннадцать, и Кейт оставалось только молить Господа, чтобы послал ей сил.

Да и других проблем хватало. Выглядела она теперь просто жутко – спасибо бессонным ночам. Она пыталась краситься, честно мазалась увлажняющим кремом – мертвому припарка. Кожа у нее всегда была бледная, но теперь цветом лица она и вовсе напоминала Пьеро, только круги под глазами добавляли красок – приятная такая синюшно-коричневая палитра. Вес, набранный во время беременности, она почти сбросила – может, каких-то пять килограммов осталось, но когда в тебе метр шестьдесят роста, лишние пять кило добавляют два размера. Весь год она расхаживала исключительно в спортивных штанах.

Надо уже начать заниматься спортом. На прошлой неделе она откопала старую кассету с тренировками от Джейн Фонды, гимнастический купальник и гетры, осталось только вставить кассету в видеомагнитофон и нажать кнопку.

«Сегодня», – решила она, осторожно укладывая дочь в кроватку и укутывая ее дорогущим розово-белым одеяльцем из кашемира, которое им подарила Талли. Одеяльце было невероятно мягкое, и Мара без него не засыпала. Сколько ее ни отвлекай игрушками, сколько ни пытайся укрыть чем-нибудь еще – знай требует свой кашемир. – Пожалуйста, поспи хотя бы до семи, а? Мамочке очень нужно несколько часов сна.

Позевывая, Кейт вернулась в спальню и, забравшись под одеяло, обняла мужа.

Он поцеловал ее в губы – настойчиво, явно намекая на продолжение, и пробормотал:

– Ты такая красивая.

Кейт открыла глаза, уставилась на него мутным взглядом.

– Так, рассказывай, кто она? У тебя явно совесть нечиста – делать мне комплименты с утра пораньше.

– Бог с тобой. Твое настроение теперь так скачет, что у меня чувство, будто я женат на трех женщинах сразу. Четвертую уже не потяну.

– Но сексом заняться было бы приятно.

– Не могу не согласиться. Забавно, что ты об этом упомянула.

– Забавно – в смысле «смешно»? Или забавно в смысле «не помню, когда мы вообще в последний раз занимались любовью»?

– Забавно в смысле «кое-кому на этой неделе кое-что обломится».

– Да? И как ты собираешься это провернуть?

– Я уже договорился с твоей мамой. После дня рождения они заберут Мару к себе, а мы с тобой поедем в центр и там проведем вместе романтический вечер.

– Ага, только ни в одно свое платье я уже не влезу.

– Значит, будешь голая, я уж точно не расстроюсь. Забьем на ресторан, закажем ужин в номер. Но вообще все, кроме тебя, в курсе, что ты давно похудела. Ты попробуй влезть – результаты тебя удивят, обещаю.

– Вот за что я тебя так люблю.

– Да уж, я великолепен, спору нет.

Кейт улыбнулась, крепче обняла его и нежно поцеловала.

Они едва успели снова закрыть глаза, как зазвонил телефон. Кейт медленно села в кровати и взглянула на часы – 5:47.

После второго звонка она подняла трубку:

– Привет, Талли.

– Привет, Кейти. Ты как поняла, что это я?

– Как-то, знаешь, догадалась.

Кейт потерла переносицу, чувствуя, как затылок потихоньку наливается болью. Джонни недовольно пробормотал, что, мол, некоторые люди не умеют пользоваться часами.

– Он сегодня выходит, ты же помнишь? Готовьтесь узнать все про призыв военнослужащих запаса. Мой первый настоящий серьезный репортаж.

– А, да, точно.

– Что-то я не слышу воодушевления.

– Сейчас полшестого утра.

– Я думала, ты захочешь посмотреть. Прости, что побеспокоила. Пока.

– Талли, подожди…

Поздно. Короткие гудки.

Кейт тихонько выругалась и повесила трубку. Ничего она не может сделать нормально. Их с Талли пути настолько разошлись, что им в последнее время и поговорить-то не о чем. Талли неинтересно слушать про мамские будни, а Кейт порядком подустала от историй в духе «ах, какая же у меня насыщенная жизнь и головокружительная карьера». Открытки и звонки из далеких экзотических стран почему-то начали раздражать.

– У нее сегодня репортаж выходит в «Новостях на рассвете», – сказала Кейт. – Звонила нам напомнить.

Джонни выкарабкался из-под одеяла и включил телевизор. Они уселись рядом, слушая, как Дебора Норвилл вещает про обострение ситуации в Ираке и меры, предпринятые президентом.

А потом на экране вдруг появилось лицо Талли. Она стояла перед каким-то обветшалым зданием бетонно-серого цвета и задавала вопросы желторотому юнцу с рыжим ежиком на голове и веснушчатым носом. Вид у мальчишки был такой, будто ему едва успели снять брекеты, а в военную форму переодели прямо из школьной.

Но все внимание приковывала к себе Талли. На убогом фоне она выглядела просто великолепно, держалась с безукоризненным профессионализмом. Обычно слегка растрепанные рыжевато-каштановые кудри строго, но элегантно уложены, макияж сдержанный.

– Ого, – прошептала Кейт.

Когда произошла эта перемена? Это ведь уже не прежняя Талли, дитя кокаинового блеска восьмидесятых, в которой всего было чересчур. Это специальный корреспондент Таллула Харт – настоящая красавица, как Полина Поризкова, настоящий профессионал, как Диана Сойер[104].

– И правда ого, – согласился Джонни. – Выглядит просто шикарно.

Они досмотрели репортаж, затем Джонни, поцеловав ее в щеку, отправился в душ. Она услышала, как зашумела вода.

– Выглядит просто шикарно, – пробормотала Кейт, потянулась к телефону и набрала номер Талли.

Ответила секретарша, предложила оставить сообщение.

Понятно, Талли обиделась.

– Передайте ей, что звонила Кейти и что репортаж получился великолепный.

Талли, скорее всего, прямо сейчас стоит у секретарши за спиной в своих дорогущих дизайнерских шмотках, копается в своей дорогущей дизайнерской сумке и смотрит, как на телефоне моргает огонек.

Кейт встала с кровати и поползла в ванную. Поспать все равно уже не получится. Скоро Мара проснется. Джонни плескался в душе, фальшиво горланя «Роллингов».

Понимая, что ничего хорошего не увидит, Кейт все же взглянула в зеркало. Оно запотело, но даже это не помогло смягчить удар.

Волосы давно пора привести в порядок, постричь, а то висят неряшливыми сосульками. Темно-русые корни отросли длиной с целую жизнь. В мешки под глазами поместится по раскрытому зонтику, а грудь так разбухла – на двух женщин хватит.

Не зря она старалась держаться подальше от любых глянцевых поверхностей. Кейт со вздохом потянулась за пастой, начала чистить зубы. Закончить она не успела – проснулась Мара.

Она выключила воду, открыла дверь ванной.

Так и есть, проснулась и уже плачет.

Начался новый день.

Когда день рождения дочери наконец настал, Кейт уже жалела, что ей взбрело в голову закатить этот нелепый праздник. Рано утром, после очередной бессонной ночи, она выбралась из постели и начала приготовления – завернула оставшиеся подарки, в очередной раз убедилась, что торт с куклой Барби выглядит безупречно. Она явно была не в себе, когда приглашала такую кучу гостей – придут все мамочки с младенцами с курса «Мама и я», две подружки из университета, у которых тоже маленькие дети, и, конечно, мама с папой. Даже Джонни по такому случаю отпросился с работы. Когда они все явились разом – ровно в назначенное время, с кучей подарков, – у Кейт тут же заболела голова. Мара тоже не подкачала и ровно в этот момент начала вопить.

Но куда деваться, пришлось праздновать. Мамочки сидели в гостиной, дети ползали по полу, и все вместе они производили столько шума, что генерал Шерман мог бы устроить битву за Атланту прямо у них под окнами – никто бы не заметил.

– А я тут на днях Талли видела по телику в утренних новостях, – сказала Мэри Кей. – Как раз встала, чтобы Дэнни покормить.

– Ой, и я, – вставила Шарлотта, протягивая руку за чашкой кофе. – Выглядит она просто супер, скажи?

– Ну это потому что она спит по ночам, – заметила Вики. – И никто не срыгивает ей на одежду.

Кейт хотела поучаствовать в разговоре, но не смогла. Голова у нее просто раскалывалась, и мучило какое-то смутное дурное предчувствие, настолько неотвязное, что когда Джонни около часа дня засобирался на работу, она едва не бросилась умолять его остаться.

– Что-то тебя сегодня было совсем не слышно, – заметила мама, когда ушли последние гости.

– Да Мара опять всю ночь не давала спать.

– А знаешь, почему она у тебя не спит по ночам? Потому что…

– Знаю, знаю, потому что не надо к ней каждый раз подходить, пусть проплачется. – Кейт швырнула в ведро использованную бумажную тарелку. – Но я так не могу.

– А я смогла. Дала тебе поплакать три ночи подряд, и больше ты меня на рассвете не будила.

– Ну это я, я же умница. А моя дочка явно не такая сообразительная.

– Нет, это я умница. Только, похоже, моя дочка не такая сообразительная.

Мама обняла Кейт за плечи и повела к дивану.

Они уселись рядом, Кейт положила голову маме на грудь, позволила погладить себя по волосам. Нежные и такие знакомые прикосновения ее рук будто переносили в детство.

– Помнишь, я хотела стать астронавтом, а ты сказала, что мне очень повезло, потому что девочки из моего поколения могут стать кем хотят. Могут выйти замуж, родить троих детей и все равно успеть слетать на Луну. Что за бред, а? – Она вздохнула. – Так трудно быть хорошей матерью.

– Что угодно трудно делать хорошо.

– Пожалуй, – согласилась Кейт.

Она любила свою дочь, правда любила, так сильно, что сердце порой болело, но ее словно бы придавило огромной ответственностью за ребенка, она не успевала за собственной жизнью.

– Я понимаю, как ты устала. Дальше будет лучше. Я обещаю.

Едва мама договорила, в комнату вошел папа. Во время вечеринки он отсиживался один в маленькой гостиной, смотрел спортивный канал.

– Нам уже пора, Марджи, а то до ночи в пробках простоим. Собирайте Мару.

Кейт почувствовала, как подступает паника. Готова ли она расстаться с дочерью на целые сутки?

– Я что-то не знаю, мам…

Мама нежно коснулась ее руки.

– Мы с твоим папой вырастили двоих детей. Уж как-нибудь сможем одну ночь присмотреть за своей внучкой. А ты надевай туфли на каблуках и езжай с мужем в город. Повеселитесь там как следует. Мара с нами в безопасности.

Кейт знала, что мама права, знала, что именно это ей и следует сделать. Почему же у нее от страха все сжималось внутри?

– Еще набоишься, когда она подрастет, – сказал папа. – Родители только и делают, что боятся за детей. Так что привыкай.

Кейт, храбрясь, попыталась улыбнуться.

– Вот, значит, что вы чувствовали, пока мы были маленькие?

– Да и сейчас ничего не изменилось, – сказал папа.

Мама взяла ее за руку:

– Пойдем соберем вещи Мары. Скоро уже Джонни за тобой приедет.

Кейт упаковала детские вещички, несколько раз проверила, что не забыла любимое дочкино розовое одеяльце, соску, плюшевого Винни-Пуха. Затем сложила в сумку молочную смесь и бутылочки, крохотные баночки с фруктовым и овощным пюре, записала на листке график снов и кормлений, точности которого позавидовал бы и авиадиспетчер.

Напоследок обнимая Мару, целуя ее бархатную щечку, она изо всех сил старалась не расплакаться. Это было так нелепо, так стыдно, так неизбежно – да, материнство высасывало из нее все силы, перечеркивало ее уверенность в себе, но и наполняло ее любовью, такой огромной, что без дочки она чувствовала себя неполноценной, будто отрезали половину тела.

Еще долго после того, как машина родителей скрылась из виду, она стояла на пороге своего нового дома на острове Бейнбридж, построенного прямо на побережье, и смотрела ей вслед, рукой заслоняя глаза от солнца.

Потом зашла внутрь, несколько минут бесцельно побродила по дому, не совсем понимая, что ей теперь с собой делать. Еще раз попробовала позвонить Талли, пришлось снова оставить сообщение.

Наконец она открыла шкаф и уставилась на вешалки со своей добеременной одеждой, пытаясь найти хоть что-нибудь сексуальное, подходящее для взрослой женщины и достаточно свободное, чтобы налезло. Едва она закончила собирать вещи, внизу открылась и захлопнулась входная дверь, послышались шаги Джонни.

Она спустилась его встретить.

– Итак, куда же мы направляемся, мистер Райан?

– Увидишь.

Он забрал у нее сумку с вещами, взял ее за руку и закрыл за ними дверь. В машине играло радио. Громко, совсем как в юности. Звучал голос Брюса Спрингстина: «Привет, малышка, папочка дома?..»[105]

Кейт рассмеялась, вдруг снова почувствовав себя молодой. Они отправились на причал, въехали на паром. Вместо того чтобы всю дорогу сидеть в машине, как делали обычно, они оделись потеплее и вышли на палубу, точно туристы. Было пять часов, и небо этим холодным январским вечером сливалось с поверхностью залива в безбрежный импрессионистский холст в лиловых и розовых тонах. На другом берегу миллионом огней сиял Сиэтл.

– Ты мне так и не расскажешь, куда мы едем?

– Нет, но зато я тебе расскажу, чем мы займемся.

– Ну, это я и так знаю, – со смехом отозвалась Кейт.

Когда паром пересек залив, они вернулись в машину. Оказавшись на берегу, Джонни уверенно давил на газ, лавируя по запруженным транспортом улицам, и через некоторое время остановился возле гостиницы на Пайк-плейс-маркет. Швейцар в ливрее открыл дверь машины и забрал сумку Кейт.

Джонни подошел и взял ее за руку.

– Я нас уже зарегистрировал. Номер 416, – добавил он, поворачиваясь к коридорному.

Они пересекли тихий внутренний дворик и вошли в небольшой, по-европейски уютный вестибюль отеля. Поднялись на четвертый этаж и оказались в номере – угловом люксе с невероятным видом на залив. Остров Бейнбридж краснел по ту сторону Саунда, облитый закатным светом, синяя поверхность воды отливала металлическим блеском, верхушки далеких гор подернулись розовой дымкой. На столике у окна в ведерке со льдом их ждала бутылка шампанского, рядом стояла тарелка, полная клубники.

Кейт улыбнулась:

– Кому-то очень приспичило заняться сексом.

– Кому-то очень приспичило напомнить жене, как он ее любит, – сказал Джонни и, притянув ее к себе, крепко поцеловал.

В дверь постучали, и они отпрыгнули друг от друга, точно подростки, и сами же рассмеялись своей подростковой страсти.

Кейт не терпелось спровадить коридорного. Едва за ним захлопнулась дверь, она принялась расстегивать блузку.

– Я понятия не имела, что надеть.

Джонни смотрел на нее без улыбки. На лице у него отражался тот же безумный голод, который чувствовала Кейт. Она расстегнула брюки, сбросила прямо на пол. Впервые за много месяцев ее нисколько не волновали лишние килограммы. Она смотрелась в глаза Джонни, как в зеркало.

Расстегнув лифчик, она на мгновение придержала его кончиками пальцев, затем отпустила.

– Нечестно начинать без меня, – сказал Джонни, стянул с себя футболку и, отбросив ее в сторону, принялся за ширинку.

Они рухнули на постель и занялись любовью с таким неистовством, с такой самоотдачей, будто последний раз был много месяцев, а не несколько недель назад. Кейт позволила ощущениям полностью поглотить ее. Когда он наконец вошел в нее со всей страстью, которой столько ночей не давал выхода, она закричала от счастья и всем телом, всей своей сутью слилась с этим мужчиной, которого любила больше жизни. К тому моменту, как она кончила, крупно вздрагивая, прижимаясь к нему взмокшим от пота телом, сил у нее совсем не осталось.

Джонни притянул ее к себе. Голые, запыхавшиеся, они лежали, сплетясь телами, запутавшись ногами в дорогих отельных простынях.

– Ты ведь знаешь, как сильно я люблю тебя? – тихонько спросил Джонни. Он произносил эти слова сотни раз, так часто, что Кейт давно запомнила, как они должны звучать.

Она повернулась на бок, чувствуя, как в душе поднимается тревога:

– Что стряслось?

– В смысле?

Джонни вылез из постели, направился к столу, налил им по бокалу шампанского.

– Клубники хочешь?

– Посмотри мне в глаза, Джон.

Он повернулся – медленно, даже слишком, – но взгляда так и не поднял.

– Ты меня пугаешь.

Он подошел к окну и уставился на улицу. Его лицо, наполовину скрытое завесой влажных темных волос, вдруг заострилось, сделалось чужим. Она не могла понять, улыбается он или серьезен. Когда он наконец посмотрел ей в глаза, взгляд у него был такой печальный, что у Кейт дыхание перехватило. Он подошел к кровати, сел на колени, глядя на нее снизу вверх.

– Ты слышала, что творится на Ближнем Востоке?

От неожиданности Кейт на мгновение замерла, молча разглядывая его.

– Что?

– Там война будет. Сама знаешь. Весь мир знает.

Война.

Эти пять букв слились в огромную грозовую черноту. Кейт поняла, к чему он ведет.

– Я поеду.

Он сказал это тихим, ровным голосом, звучавшим отчего-то страшнее крика.

– Ты же говорил, что потерял былую прыть.

– Да, но ты мне ее вернула, вот ведь ирония судьбы. Я устал чувствовать себя неудачником, Кейти. Я просто обязан доказать себе, что чего-то стою.

– А я типа должна благословить тебя на дальние странствия?

– Я надеюсь, что благословишь.

– Ты же все равно поедешь, чего ради устраивать спектакль?

Он потянулся к ней, обхватил руками ее лицо. Кейт попыталась вырваться, но не смогла.

– Я им нужен. У меня есть опыт.

– А еще ты нужен мне. И Маре. Но на нас плевать, правильно я понимаю?

– Мне не плевать.

Кейт почувствовала, как горячие слезы застилают глаза.

– Если ты скажешь нет, я останусь.

– Значит, я говорю нет. Не уезжай. Я тебя не отпущу. Я тебя люблю, Джонни. А там тебя могут убить.

Он отпустил ее, сел на корточки, глядя ей в глаза.

– Это твое окончательное решение?

Слезы струйками побежали по щекам. Кейт смахнула их резкими, злыми движениями. Ей хотелось сказать: «Еще какое, блин, окончательное! Окончательнее не бывает».

Но разве она может запретить ему уехать? Он ведь этого по-настоящему хочет, и к тому же в глубине ее души до сих пор живет, время от времени всплывая на поверхность, частичка того застарелого страха, то полузабытое воспоминание – когда-то он любил Талли, – и этот страх никогда не позволит ей ни в чем ему отказать. Она прижала ладони к глазам.

– Пообещай мне, что не погибнешь.

Он забрался в кровать, прижал ее к себе, но она, прижимаясь к нему в ответ, уже не чувствовала себя в безопасности в его объятиях. Казалось, он уже не здесь, уже понемногу растворяется в воздухе, ускользает от нее.

– Обещаю, что не погибну.

От готовности, с которой он дал это пустое, невыполнимое обещание, стало только хуже.

Она вспомнила вдруг сегодняшнее утро, дурное предчувствие, которое весь день не давало ей покоя.

– Я серьезно, Джонни. Если ты там погибнешь, я тебя возненавижу навеки. Богом клянусь.

– Сама знаешь, что это неправда. Ты меня любишь и всегда будешь любить.

От того, как он сказал это – спокойно, с твердой уверенностью, – она едва не расплакалась снова. Лишь глубокой ночью, после того как они поужинали в номере, снова занялись любовью и много часов пролежали рядом, тесно прижимаясь друг к другу, она вдруг осознала всю тяжесть, всю чудовищность своих слов. Это была не просто угроза, это была перчатка, брошенная самому Богу.

Талли слезла с Гранта и, тяжело дыша, плюхнулась рядом с ним на кровать.

– Офигеть, – сказала она, закрывая глаза. – Это было круто.

– Не смею спорить.

– Я так рада, что ты оказался в городе. Мне это было нужно.

– Не только тебе, моя милая.

Она обожала слушать его акцент, чувствовать жар его обнаженного тела. За такие моменты надо держаться как можно крепче, не отпускать их как можно дольше, тем более что стоит Гранту уйти, и его место займет едва отступившая тревога. С ней Талли пыталась справиться с тех самых пор, как в последний раз говорила с Кейт. Ничто так не угнетало и не нервировало ее, как ссора с лучшей подругой.

Грант поднялся и сел на постели.

Она провела пальцами по его спине, подумала, не попросить ли его перенести свою встречу, остаться на ночь, но и сама понимала, что не те у них отношения. Они были просто друзьями, которые встречались на несколько часов, веселились, занимались сексом, а потом разбегались в разные стороны.

Зазвонил телефон. Грант потянулся к трубке.

– Не отвечай. Не хочу ни с кем разговаривать.

– Я на работе оставил этот номер.

Он поднял трубку:

– Алло. Это Грант. А вы кто? А, понятно. – Он на мгновение умолк, хмурясь, затем рассмеялся. – Это можно. – Прижав трубку к груди, сообщил: – Это твоя лучшая подруга навеки. Просит передать, цитирую, чтобы ты выволокла свою ленивую задницу из кровати и взяла чертову трубку. Говорит, что если в этот паршивый день еще и ты возьмешься ее бесить, то она тебя изобьет до полусмерти. – Он снова усмехнулся. – И по-моему, она это серьезно.

– Давай сюда, я с ней поговорю.

Грант передал ей трубку и отправился в ванную. Когда за ним закрылась дверь, Талли прижала телефон к уху.

– Кто говорит?

– Очень смешно.

– У меня раньше была лучшая подруга навеки, но она повела себя как полная свинья, так что я…

– Слушай, Талли, я понимаю, ты ждешь, что я тебя буду час уговаривать и ползать перед тобой на коленях, но у меня сегодня нет на это сил, ладно? Извини. Ты позвонила в неудачный момент, поэтому я так ответила. Ясно?

– Что-то случилось?

– Джонни случился. Завтра он улетает в Багдад.

Талли могла бы и сама догадаться. Весь канал стоял на ушах из-за войны в Персидском заливе. Все гадали, когда Буш начнет бомбардировки.

– Туда очень много журналистов едет, Кейти. Все будет в порядке.

– Мне страшно, Талли. А вдруг он…

– Даже не думай, – резко оборвала ее Талли. – И вслух об этом не говори. Я за ним буду присматривать. К нам все последние новости попадают моментально. Я тебе все буду передавать.

– И скажешь мне правду, что бы ни случилось?

Талли вздохнула. Знакомая фраза теперь не казалась ей такой воздушной и исполненной надежды, как прежде, она приобрела темный, зловещий оттенок, дурной морок, от которого пришлось отмахнуться.

– Что бы ни случилось. Ты, главное, не волнуйся, Кейти. Эта война скоро закончится. Мара еще ходить не начнет, а Джонни уже вернется домой.

– Буду Бога молить, чтобы ты оказалась права.

– Я всегда права, сама знаешь.

Талли повесила трубку, прислушалась к плеску воды в душе. Грант, как всегда, негромко напевал что-то, и обычно, услышав его пение, она невольно улыбалась, но сегодня все было иначе. Впервые за долгое время ей было по-настоящему страшно.

Джонни в Багдаде.

Весточка от Джонни пришла через два дня после отъезда. С того самого момента, как он вышел за порог, Кейт жила точно в тумане, бродила кругами по дому, стараясь не отходить слишком далеко от телефона, совмещенного с факсом, который они поставили на кухне. Ее ежедневная рутина осталась прежней: все так же надо было менять Маре подгузники, читать ей перед сном, с тревогой наблюдать, как она переползает от одного шаткого предмета мебели к другому, но в голове теперь неотвязно крутилась мысль: «Джонни, пожалуйста, дай мне знать, что с тобой все в порядке». Он сказал, что звонить можно будет только в случае острой необходимости (на что она, кажется, ответила: а моя необходимость чем не острая?), но вот посылать факсы вполне реально.

Так что приходилось ждать.

Телефон зазвонил в четыре утра, и она, торопливо скинув с себя одеяло, кубарем скатилась с дивана, бросилась на кухню и нетерпеливо уставилась на медленно выползающий из машины листок.

Она расплакалась, не успев даже начать читать. Едва увидев его размашистый почерк, вдруг ощутила со всей отчетливостью, как страшно, мучительно по нему скучает.

Милая Кейти,

Тут, конечно, полный хаос. Все с ума посходили. Мы и сами толком не понимаем, что происходит, пока остается только ждать. Журналистов поселили в центре столицы, в отеле «Аль-Рашид», так что сможем освещать конфликт с обеих сторон. Репортажи об этой войне изменят мир. Завтра впервые выезжаем из города. Не волнуйся, буду очень осторожен.

Надо бежать. Поцелуй за меня М.

Люблю тебя,

Д

Потом факсы стали приходить примерно раз в неделю. Слишком, слишком редко.

К,

Вчера ночью начались бомбардировки. Или правильнее сказать сегодня утром? Мы всё видели из отеля – это было чудовищно, невыносимо и ошеломляюще. В Багдаде стояла такая прекрасная, звездная ночь, а падающие бомбы превратили город в настоящий ад. Рядом с отелем взорвалось офисное здание, жарило как из печки.

Я очень осторожен.

Люблю,

Д

К,

Бомбят уже семнадцать часов и не думают прекращать. Когда надумают, от города ничего не останется. Мне пора.

К,

Прости, что долго не писал. Мы вечно куда-то ездим, так что времени совсем нет. Но все хорошо. Я дико устал. Больше чем просто устал. Силы кончаются. Вчера в плен попала военнослужащая США, такое случилось впервые, и, надо признать, нас всех это здорово подкосило. Надеюсь, когда-нибудь смогу тебе рассказать, каково это – видеть своими глазами, что тут творится, но сейчас я об этом и думать не могу, иначе спать перестану. Говорят, иракские военные собираются взорвать нефтяные скважины в Кувейте, так что мы туда едем. Целую Мару, а тебя еще больше.

Кейт держала в руках последний факс от Джонни. Он пришел 21 февраля 1991 года, почти неделю назад.

Она сидела в гостиной, смотрела по телевизору новости о войне. Эти последние шесть недель были самыми длинными, самыми трудными в ее жизни. Она каждую секунду ждала, что Джонни позвонит, скажет: «Я возвращаюсь домой», что в новостях объявят – война закончилась. Но пока говорили лишь, что вот-вот начнется финальное наступление союзников. Наземная операция. Это ее пугало больше всего, потому что она знала Джонни. Знала, что он непременно окажется прямо на поле боя, среди танков, и будет вести оттуда прямой репортаж, на который у других не хватило смелости.

Постоянное ожидание ее изматывало. Она похудела на семь килограммов и не спала нормально с той самой ночи в отеле.

Кейт сложила листок с последним факсом пополам и отправила в стопку других таких же листков. Ежедневно она обещала себе, что хотя бы сегодня не будет перебирать их, перечитывать каждое слово, – и ежедневно нарушала это обещание.

За день она успела начать и бросить, не закончив, несколько домашних дел. Ее внимание приковывали новости по телевизору, она просидела на диване в гостиной больше двух часов.

Мара стояла рядом, у журнального столика, ухватившись за край столешницы своими пухлыми розовыми ручонками, раскачиваясь, точно собиралась станцевать брейк-данс, и разговаривая неизвестно с кем на своем младенческом языке. Устав стоять, она плюхнулась на упакованную в подгузник попку и тут же поползла прочь от дивана.

– Чтобы мамочка тебя видела, – машинально бросила Кейт. На экране мелькали кадры с горящими нефтяными вышками, в воздухе над ними висело густое черное облако дыма.

Мара, успевшая уползти на другой конец комнаты, обнаружила что-то интересное. Это было ясно по внезапно наступившей тишине. Кейт вскочила с дивана и подошла к креслу у камина.

Креслу Джонни.

«Не думай об этом», – убеждала она себя. Скоро он вернется, снова будет сидеть в этом кресле по вечерам, читать свои газеты.

Она наклонилась, взяла Мару на руки, а та, уставив на нее внимательный взгляд огромных карих глаз, тут же завела беседу на младенческом. Кейт невольно улыбнулась упорству, с которым Мара пыталась ей что-то втолковать, и, глядя на ее довольное личико, почувствовала себя немного лучше.

– Кроха моя, что это ты тут нашла?

Она отнесла дочь обратно к дивану, по пути выключив телевизор. Хватит. Вместо этого она включила радио, ретроволну, слушая которую вечно качала головой: неужели семидесятые – это уже ретро? Из динамика раздались первые аккорды «Головореза»[106], старой песни Eagles.

Знакомая мелодия перенесла Кейт в давно ушедшие, простые времена. Прижимая к себе дочь, она кружилась по комнате и подпевала в голос. Мара, хихикая, подпрыгивала у нее на руках, и Кейт вдруг сама рассмеялась, впервые за много дней. Она поцеловала малышку в пухлую щечку, коснулась носом ее нежной, бархатной шеи, пощекотала – и Мара завизжала от восторга.

Им было так весело вдвоем, что Кейт не сразу услышала телефонный звонок. А когда все же услышала, рывком бросилась к радио, убавила звук, поспешно схватила трубку.

– Миссис Джон Райан?

В трубке что-то трещало и хрипело, звонили явно издалека. Только в случае острой необходимости.

Кейт похолодела и так крепко прижала к себе дочь, что та начала вырываться.

– Говорит Ленни Голлихер. Я друг вашего мужа. Мы тут вместе в Багдаде. Мне ужасно жаль, миссис Райан, но во время вчерашней бомбардировки…

Метрдотель повел Эдну к ее столику – она всегда занимала один и тот же, – и Талли поспешила следом, стараясь не пялиться слишком уж откровенно на политиков и знаменитостей, сидевших вокруг. Очевидно, если обедать на Манхэттене, то только в ресторане «21». Эдна останавливалась чуть ли не у каждого столика, здоровалась со знакомыми и всем представляла Талли: «Следите за этой девушкой, она далеко пойдет».

К концу этого бесконечного пути у Талли уже голова начала кружиться. Ей не терпелось позвонить Кейти и рассказать, что она познакомилась с самим Джоном Кеннеди-младшим.

Она прекрасно понимала важность происходящего. Эдна представила ее множеству влиятельных людей.

– Почему я? – спросила она, когда ушел официант.

Эдна закурила и откинулась на спинку стула. Вопроса она, казалось, не услышала, лишь кивнула кому-то на другом конце зала. Талли собралась было спросить еще раз, но тут Эдна вдруг едва слышно ответила:

– Ты напоминаешь мне меня. Удивлена?

– Польщена.

– Я выросла в крошечном городке в Оклахоме. А когда приехала в Нью-Йорк и со своим журналистским образованием смогла устроиться лишь секретаршей, поняла всю грязную правду про этот бизнес. Почти все, кто в нем работает, – важные шишки или сынки важных шишек. Если ты никто, приходится пахать без продыху, чтобы пробиться. Я, по-моему, лет десять не спала больше пяти часов кряду, не ездила в отпуск, не занималась сексом – ну, по крайней мере, таким, который хотелось бы запомнить.

Вернулся официант с их заказом, поставил на стол тарелки, подобострастно кивнул и удалился. Эдна, не выпуская из пальцев сигарету, принялась резать стейк.

– Я тебя увидела и подумала: хочу помочь этой девчонке. Не знаю почему. Просто потому, что ты напомнила мне меня.

– Повезло мне.

Эдна коротко кивнула и принялась за еду.

– Миз Губер, – возле столика возник метрдотель с телефоном в руках, – срочный звонок.

Она взяла трубку, сказала:

– Говорите.

А потом долго слушала.

– Имена? Как? Бомба? – Она записала что-то на листке бумаги. – Репортер из Сиэтла погиб, продюсер ранен.

Услышав «продюсер», Талли перестала понимать слова Эдны, ее голос превратился в белый шум.

– Кто? – спросила она, перегнувшись через стол.

Эдна прижала трубку к груди.

– Двое журналистов из филиала в Сиэтле пострадали во время бомбардировки. Точнее, репортер погиб. А продюсер, Джонни Райан, в тяжелом состоянии. – Она снова поднесла трубку к уху. – Имя репортера?

Талли окаменела. В голове билась единственная мысль: Джонни. Она закрыла глаза, но стало только хуже, темнота под веками запестрела щемящими воспоминаниями: вот они сидят вдвоем на пирсе, говорят о ее будущем… вот танцуют в том дурацком клубе в злачной части города, как же давно это было… вот он смотрит на Мару в самый первый раз, в глазах стоят слезы.

– Господи, – сказала она, вставая из-за стола. – Мне надо идти.

Эдна посмотрела на нее, одними губами спросила:

– Что такое?

Язык у Талли во рту едва ворочался, слова давались с трудом.

– Джонни Райан – муж моей лучшей подруги.

– Серьезно? – Эдна бросила на нее еще один взгляд, затем сказала в трубку: – Мори, эту историю возьмет Талли. Она сможет добыть нам эксклюзив. Я тебе перезвоню. – И повесила трубку. – Присядь.

Талли безвольно повиновалась. Ноги все равно уже не держали. Воспоминания продолжали раздирать ее изнутри.

– Я должна помочь Кейти, – пробормотала она.

– Это будет большая сенсация, – сказала Эдна.

Талли досадливо отмахнулась:

– Да плевать. Она моя лучшая подруга.

– Плевать? – резко переспросила Эдна. – Да нет, тебе не плевать. Эту историю хотят заполучить все, но знакома с пострадавшим только ты. Ты ведь понимаешь, что это значит?

Талли нахмурилась, пытаясь отвлечься от тревоги за Джонни. Разве можно на чужом несчастье делать карьеру?

– Нет, не понимаю.

– Значит, ты не та, за кого я тебя принимала. Кто тебе мешает совместить два в одном – и подругу утешить, и эксклюзивный репортаж сделать?

Талли на мгновение задумалась.

– Ну, если так на это смотреть…

– А как еще на это смотреть? Ты сможешь получить интервью, которого ни один другой журналист не добьется. Люди такое запоминают надолго. Ты ведь хочешь вести новостной сегмент?

Разумеется, она хотела. В новостном сегменте утреннего шоу освещали самые важные события дня. Ведущего знала вся страна – его ежедневно показывали по федеральному телевидению. К тому же новостники не так уж редко пересаживались из-за своего стола на диван основного ведущего программы.

– И я смогу защитить Кейт от других журналистов.

– Именно.

Эдна снова взялась за телефон:

– Харт сделает нам эксклюзивный репортаж, Мори. Считай, он у нас в кармане. Я за нее ручаюсь.

Повесив трубку, она подняла на Талли суровый взгляд:

– Не подведи меня.

Всю дорогу от ресторана до офиса Талли убеждала себя, что поступила правильно. Добравшись до своего рабочего места, она бросила пальто на стул и набрала номер Кейт. В трубке долго звучали гудки. Наконец щелкнул автоответчик: «Вы позвонили Райанам. Джонни и Кейт сейчас не могут подойти к телефону, но если вы оставите сообщение, то мы постараемся перезвонить вам как можно скорее».

После сигнала Талли заговорила:

– Кейти, привет, это я. Только что узнала…

Кейт взяла трубку и отключила автоответчик.

– Привет, – сказала она совершенно потерянным голосом. – Слава богу, ты получила мое сообщение. Извини, что не сразу ответила, журналисты уже слетелись, стервятники чертовы, ни на минуту не оставляют в покое.

– Кейти, как…

– Он в Германии, в больнице. Через два часа лечу туда на военном самолете. Позвоню тебе, когда приземлимся.

– Вот еще, я сама приеду.

– В Германию?

– А ты как думала? Не могу же я тебя бросить одну. Мару ты к маме отправила?

– Да. Талли, ты серьезно?

Интонация Кейт взлетела на последнем слове, в голосе зазвучала надежда.

– Мы ведь с тобой лучшие подруги навеки.

– Что бы ни случилось. – Голос Кейт надломился. – Спасибо.

Талли хотела ответить: «Для этого друзья и нужны», но слова застряли в горле. Она не могла думать ни о чем, кроме эксклюзивного репортажа, который пообещала Эдне.

Глава двадцать первая

Вот уже двадцать четыре часа душа Кейт болталась, будто на американских горках, поочередно то взлетая на гребень надежды, то обрушиваясь в пропасть отчаяния. Поначалу она старалась сосредоточиться на малом: позвонить родителям, собрать Мару, заполнить выездные документы. Вся эта суета стала настоящим спасением – хотя бы было на что отвлечься. В самолете она впервые в жизни приняла снотворное, и даже этот топкий, черный, неспокойный сон оказался лучше бодрствования.

Теперь ее везли в больницу. Когда они подъехали, перед зданием уже толпились журналисты. Кто-то в толпе, похоже, узнал ее – все головы повернулись в ее сторону разом, точно пробудилось охранявшее вход многоголовое чудище. К ней потянулись руки с микрофонами.

– Миссис Райан, что вы знаете о состоянии мужа?

– У него черепно-мозговая травма?

– Он уже в состоянии говорить?

– Он пришел в себя?

Она нырнула в людскую массу, не замедляя шага. Будучи замужем за продюсером, волей-неволей научишься протискиваться через толпы журналистов. Они вели себя настолько тактично, насколько позволяла им профессия. Да, Джонни – один из них, да, это могло случиться с каждым, но что поделаешь, новости есть новости.

– Без комментариев.

Продравшись через лес микрофонов, она вошла в здание больницы. Вестибюль выглядел точно так же, как и все больничные вестибюли: голые стены, износостойкое покрытие на полу, люди в белых халатах снуют туда-сюда.

Ее явно ждали – почти сразу к ней подошла, сочувственно улыбаясь, коренастая женщина в белоснежной форме и накрахмаленной шапочке.

– Вы, наверное, миссис Райан? – спросила она с заметным иностранным акцентом.

– Да.

– Давайте пойдем, я провожу вас в палату мужа. Врач скоро придет вас говорить.

Кейт кивнула.

В лифте, к облегчению Кейт, ехали молча, медсестра не пыталась завести разговор. Выйдя на третьем этаже, они прошли мимо сестринского поста и свернули в палату Джонни.

Он казался хрупким, маленьким, точно ребенок в огромной родительской постели. Кейт встала как вкопанная, внезапно осознав, что ее фантазии о встрече после долгой разлуки совершенно не подготовили ее к реальности. Она едва узнавала в этом человеке своего мужа – такого красивого, решительного, энергичного.

Голова его была замотана бинтами, левая половина лица вся распухла и посерела, глаза скрывались под марлевой повязкой. Вокруг кровати сгрудились непонятные аппараты и капельницы, лианами висели трубки и провода.

Медсестра положила руку ей на плечо и легонько подтолкнула со словами:

– Он жив. Вот о чем вам следует думать.

Кейт сделала шаг вперед – самый трудный шаг в своей жизни. Только теперь она поняла, что, увидев мужа, замерла на месте.

– Он ведь был такой сильный.

– А сейчас ему нужно, чтобы сильной были вы.

Эти слова точно пробудили Кейт. Надо сосредоточиться, не время тонуть в эмоциях и разваливаться на части, это еще успеется, потом, когда рядом никого не будет. Поблагодарив медсестру, она приблизилась к кровати.

Дверь у нее за спиной тихонько захлопнулась, и она осталась наедине с этим человеком, который одновременно был и не был ее Джонни.

– Мы так не договаривались, – сказала она. – Я точно помню – ты обещал, что не погибнешь. Надеюсь, обещание еще в силе. – Она утерла слезы и, наклонившись, поцеловала его распухшую щеку. – Мама и папа за тебя молятся. Мару я с ними оставила. Талли уже летит к нам. А ее ты знаешь – она бесится, если на нее не обращают внимания. Так что рекомендую очнуться, пока она не запилила тебя до смерти. – На последнем слове она запнулась, вздрогнула, с огромным трудом выпрямилась. – Прости, я не то имела в виду, – прошептала она, с силой сжимая перила кровати. – Ты меня слышишь, Джон Райан? Дай мне знак, что слышишь. – Она прикоснулась к его руке. – Сожми мою ладонь. Я знаю, ты можешь… Черт, ну скажи что-нибудь. Я не буду злиться, не буду орать, хотя ты напугал меня до жути. Ладно, может, наору, но потом.

– Миссис Райан?

Кейт не слышала, как открылась дверь, но, когда повернулась, увидела, что в паре метров от нее стоит незнакомый человек.

– Я доктор Карл Шмидт, лечащий врач вашего мужа.

Вежливость требовала отпустить Джонни, подойти к доктору Шмидту, пожать его руку, но Кейт, которая всю свою жизнь со всеми подряд была безукоризненно вежливой, не смогла заставить себя пошевелиться, сделать вид, что у нее все в порядке.

– И? – только и сказала она.

– Как вы знаете, ваш муж получил серьезную черепно-мозговую травму. Сейчас он накачан обезболивающими, поэтому пока невозможно сказать, насколько сильно травма влияет на работу мозга. В Багдаде он имел первоклассную медицинскую помощь. Врачи удалили фрагмент черепа…

– Что?

– Сделали отверстие, чтобы уменьшить внутричерепное давление. Не беспокойтесь, это очень рутинная процедура, если бывает отек мозга.

«Рутинная процедура – это когда аппендикс удаляют», – подумала Кейт, но вслух сказать это не решилась.

– А почему на глазах повязка?

– Мы пока не знаем, сможет ли он…

Дверь распахнулась с такой силой, что грохнула об стену. В палату вломилась – по-другому и не скажешь – Талли и замерла на полпути к кровати. Она тяжело дышала, на щеках полыхал румянец.

– Кейти, прости, что так долго. Ни одна сволочь мне не хотела говорить, где вы.

– Прошу прощения, – сказал доктор, – в палату могут входить только члены семьи.

– Она член семьи, – сказала Кейт, беря Талли за руку. Талли вырвала руку, притянула к себе Кейт, обняла ее, и обе они расплакались, не разжимая объятий. Через несколько мгновений Кейт отстранилась, утирая глаза.

– Мы пока не знаем, ослеплен ли он, – сказал доктор. – Подобное станет понятно, если он очнется.

– Когда очнется, – дрожащим голосом поправила Талли.

– Ближайшие сорок восемь часов будут многое прояснять, – продолжил доктор Шмидт спокойно, будто не заметив, что его перебили.

Сорок восемь часов. Целая жизнь.

– Разговаривайте с ним, – посоветовал доктор. – Это точно не повредит.

Кейт кивнула и посторонилась, пропуская его к кровати. Сделав несколько пометок на своем планшете, он ушел.

Едва за ним закрылась дверь, Талли схватила Кейт за плечи и легонько встряхнула.

– Мы не будем верить в плохое. Герр доктор не знает Джонни Райана. А мы с тобой знаем. Он пообещал вернуться к вам с Марой живым, а обещания он выполнять умеет.

Одно только присутствие Талли помогало Кейт держаться на плаву. Силы, так быстро оставившие ее, постепенно возвращались.

– Джонни, в твоих интересах, чтобы она оказалась права. Сам знаешь, какие она закатывает истерики, когда ошибается.

Следующие шесть часов они не отходили от его постели. Кейт говорила сколько могла, а когда, устав сдерживаться, вновь начинала плакать, ее сменяла Талли.

Глубокой ночью – Кейт понятия не имела, который час, – они зашли в безлюдный больничный кафетерий, купили перекусить в автомате и сели за стол у окна.

Кругом не было ни души, лишь пустые столики.

– Что думаешь насчет журналистов?

Кейт вскинула голову:

– В смысле?

Талли пожала плечами и глотнула кофе из стаканчика.

– Ну ты же их видела – всю эту толпу перед входом. Его показывают в новостях.

– Медсестра рассказывала, что, когда Джонни только привезли, многие пытались его сфотографировать. Какой-то тип даже предложил взятку дежурному, чтобы тот сделал снимок крупным планом. Гнусные тараканы. Прости, не обижайся.

– Я не обижаюсь. Мы не все такие, Кейти.

– Он бы не хотел, чтобы об этом трубили.

– Шутишь, что ли? Он ведь сам журналист. Он бы точно поделился своей историей с другими журналистами – хотя бы с одним.

– Думаешь, он хочет, чтобы весь мир узнал, что он, возможно, ослеп? Что у него мозг поврежден? Кто его после такого возьмет на работу? Нет уж. Никому ничего не расскажу, пока сама не пойму, в каком он состоянии.

– А тебе говорили, что у него поврежден мозг?

– Сама-то как думаешь? Ему прорезали дыру в черепе. – Кейт содрогнулась. – Что там под бинтами – только наше дело и ничье больше.

– Но это ведь большая новость, Кейти, – мягко сказала Талли. – Если позволишь мне сделать эксклюзивный репортаж, я смогу вас защитить от других журналистов.

– Если бы не ваши чертовы новости, ему бы сейчас не приходилось бороться за жизнь.

– Не я одна верю в новости.

Едва ли можно было прозрачнее намекнуть на ту связь, что всегда существовала между Джонни и Талли, отделяя их обоих от Кейт. Ей хотелось сказать в ответ что-нибудь остроумное, но сил умничать не осталось. Она уже много недель не спала нормально, у нее болело все тело, каждый мускул, каждая косточка.

Талли накрыла ее ладонь своей:

– Позволь мне этим заняться. Я все возьму на себя. А тебе не придется даже думать о журналистах.

Впервые за прошедшие сутки Кейт улыбнулась.

– Что бы я без тебя делала?

– Ты издеваешься? Я трое суток жду звонка, а ты звонишь и говоришь, что нужно время?

Талли стояла вплотную к телефону-автомату, пытаясь обеспечить себе подобие личного пространства в этом казенном месте.

– Родственники пока не готовы ничего рассказывать, Мори. И врачи их в этом поддерживают. Ну ты понимаешь.

– Понимаю? Да всем насрать, что я тут понимаю! Мы, блин, новости делаем, а не секретиками с подружками обмениваемся. По CNN рассказывают, что у него черепно-мозговая травма…

– Официального подтверждения не было.

– Черт, Талли. В дерьмовое положение ты меня ставишь. Руководство бесится. Утром обсуждали, не отправить ли вместо тебя другого корреспондента. Дик предложил…

– Я все сделаю.

– Если сегодня сдашь репортаж, на следующей неделе получишь место ведущей утренних новостей.

Талли решила, что ослышалась.

– Ты серьезно?

– Даю тебе двадцать четыре часа. Это твой шанс, Талли. Упустишь его – пеняй на себя.

Он со стуком повесил трубку. Талли скользнула взглядом по толпе журналистов, переминавшихся за окнами пустынного вестибюля. Они уже три дня ждут официального заявления о состоянии Джонни. За это время они успели пересказать все, что знали: какие события предшествовали бомбардировке; что стало известно о ранениях Джонни сразу после; чем он занимался раньше; что с ним произошло в Центральной Америке. Теперь приходилось пускать в ход другие темы, хоть как-то, по касательной, связанные с Джонни, – опасность, которой ежедневно подвергаются военные журналисты, специфические трудности, связанные с освещением «Бури в пустыне», различные типы ранений, которые можно получить во время бомбардировки.

Талли все стояла возле телефона, пытаясь придумать, как провернуть этот невозможный номер. Как сделать так, чтобы и Мори, и Кейт остались довольны. Все теперь зависит от нее: если она справится, этот репортаж навсегда изменит ее будущее. Эдну она ни за что не подведет, уж лучше умереть, к тому же Эдна ведь правильно сказала: можно совместить два в одном – и подруге помочь, и выполнить свою работу. Репортаж придется делать так или иначе, главное – сделать его правильно.

Аккуратно. Тактично. Ни слова о возможной слепоте, об инвалидности. Чтобы все остались довольны.

Ведущая утренних новостей.

Она всю жизнь мечтала об этой работе, воображала, что именно оттуда начнется ее восхождение к успеху. Нельзя упускать такую возможность. Кейт поймет, как это важно.

Конечно, поймет.

Улыбаясь про себя, она пошла за оператором. Начать можно с парочки общих планов: вход в больницу, вестибюль, вот это все. Только не слишком светить камерой. К счастью, весь персонал в курсе, что Кейт дала Талли разрешение навещать Джонни в любое время.

Она вышла из больницы в прохладный серый день и жестом подозвала оператора, который стоял поодаль, чуть в стороне от общей толпы. Спрятав камеру под пуховик, тот двинулся ко входу.

Кейт сидела в кабинете доктора Шмидта.

– То есть отек все не спадает? – спросила она, отчаянно стараясь удержать на месте вспотевшие ладони. Она до того вымоталась, что с трудом поднимала веки.

– Не так быстро, как нам хотелось бы. Если скоро не будет улучшение, я думаю, мы должны делать еще одну операцию.

Она кивнула.

– Не волнуйтесь пока, миссис Райан. Ваш муж имеет много сил. Мы видим, что он борется.

– Это вы с чего так решили?

– С того, что он еще жив. У кого мало сил, тот бы уже нас покинул.

Кейт попыталась опереться на эти слова, всерьез поверить, что так и есть, но надеяться на лучшее становилось все сложнее. Каждый новый день будто прибивал ее к земле, подтачивал стены, которыми она отгородилась от реальности. Сквозь них уже пробивался страх, выдававший себя за правду.

– Я должен уходить к другому пациенту. Провожу вас немного до палаты мистера Райана.

Кейт коротко кивнула, и они вместе зашагали по коридору. Слушая тихий, но уверенный голос врача, она особенно отчетливо ощущала, как сильно ей не хватает отца.

– Здесь я должен поворачивать в другую сторону, – сказал доктор Шмидт, взмахом руки указав на рентгенологическое отделение.

Кейт снова кивнула. Хотела попрощаться, но побоялась, что подведет голос, а сейчас ей меньше всего хотелось выставлять напоказ собственную слабость.

Она замерла, глядя ему вслед. Врач дошел до конца коридора и, окунувшись в море белых халатов, пропал из виду.

Кейт со вздохом поплелась в палату Джонни. Может, ей повезет и Талли окажется там. Ее присутствие здорово помогало. Честно сказать, Кейт сомневалась, что справилась бы одна. Они играли в карты, болтали, даже спели несколько старых песен, надеясь, что Джонни очнется и попросит их заткнуться. Прошлой ночью Талли переключала каналы и наткнулась на «Партриджей» – по-немецки, разумеется. Пришлось самой придумывать диалоги – в ее версии Дэвид Кэссиди подкатывал к собственной сестре. Кейт так хохотала, что к ним заглянула медсестра и попросила вести себя потише.

Свернув за угол, Кейт увидела, что у открытой двери в палату стоит незнакомый человек в синем пуховике и джинсах. На плече он держал камеру. Да не просто держал, а вовсю снимал – горел красный огонек.

Она бросилась к нему, дернула за рукав пуховика, развернула к себе.

– Какого черта вы тут делаете?

Она пихнула его так сильно, что он завалился назад, едва не упал. Это оказалось на удивление приятно. Кейт даже пожалела, что не дала ему в морду.

– Стервятник, – прошипела она и, щелкнув кнопкой, выключила камеру.

И только тут заметила Талли. Ее лучшая подруга навеки стояла у кровати Джонни, полностью экипированная для съемки: красный джемпер с треугольным вырезом, черные брюки, безупречный макияж, в руках микрофон.

– О боже, – прошептала Кейт.

– Это не то, что ты думаешь.

– То есть ты тут не репортаж снимаешь?

– Репортаж, но я собиралась с тобой поговорить. Все объяснить. Я как раз пришла у тебя спросить…

– И для этого оператора привела? – уточнила Кейт, отступая.

Талли подбежала к ней с мольбой в глазах.

– Мне начальник сегодня звонил. Меня уволят, если я не сделаю репортаж. Я решила, что ты поймешь, я тебе все расскажу, и ты поймешь. Ты ведь знаешь, как много это для меня значит, но я бы ни за что на свете не причинила зла вам с Джонни.

– Как ты посмела? Я думала, ты моя подруга.

– А я и есть твоя подруга. – В голосе Талли сквозила паника, а во взгляде плескалось что-то настолько странное, незнакомое, что Кейт лишь спустя мгновение догадалась: страх. – Не стоило нам снимать без тебя, я согласна, но я решила, что ты не будешь возражать. Джонни точно не стал бы. Он живет новостями – как и я. Как и ты когда-то. Он понимает, что наша работа…

Кейт влепила ей пощечину – со всей силой, на которую была способна.

– Это не твоя работа. Это мой муж. – Ее голос сорвался. – Вон. Пошла вон. – Талли не двинулась с места, и тогда Кейт закричала: – Прочь! Проваливай отсюда на хрен. К нему допускаются только члены семьи!

Какой-то аппарат возле кровати Джонни пронзительно запищал.

В палату ворвался белоснежный отряд медсестер. Оттолкнув Талли и Кейт, они молниеносно переложили Джонни на каталку и увезли прочь.

Кейт осталась стоять посреди комнаты, глядя на пустую кровать.

– Кейти…

– Вон, – бесцветным голосом сказала она.

Талли ухватила ее за рукав:

– Ну брось, Кейти. Мы с тобой лучшие подруги навеки. Что бы ни случилось. Ты ведь помнишь? Я тебе нужна.

– С такими друзьями врагов не надо.

Выдернув руку, Кейт выбежала из палаты.

И только на втором этаже, в женском туалете, отделенная от мира зеленой металлической дверью кабинки, она позволила себе заплакать.

Много часов спустя Кейт все еще сидела в комнате для посетителей, давно успевшей опустеть. Днем здесь было немало народу – группки людей с остекленевшими взглядами прижимались друг к другу в ожидании новостей о родных. Но ближе к ночи даже волонтер, работавший за стойкой, ушел домой, и в помещении установилась мертвая тишина.

Никогда еще время не ползло так медленно. Заняться было нечем, отвлечься не на что. Она попыталась было полистать журналы, но все они оказались немецкими, а картинки ее внимания не привлекали. Даже звонок домой не помог. Без Талли, помогавшей ей держаться на плаву, она медленно тонула в море отчаяния.

– Миссис Райан?

Кейт вскочила на ноги:

– Здравствуйте, доктор. Как прошла операция?

– Все совершенно хорошо. В мозге было сильное кровотечение, поэтому отек не спадал. Но теперь мы его остановили. Есть повод надеяться на лучшее, ладно? Проводить вас в палату?

Кейт важно было одно: он жив.

– Спасибо.

Когда они проходили мимо сестринского поста, доктор спросил:

– Вы желаете, чтобы я вызвал вашу подругу, Таллулу? Я предполагаю, что вам сейчас не хочется быть одинокой.

– Не хочется, это верно, – ответила Кейт. – Но Таллула мне больше не подруга.

– Вот как? Ладно. Вы должны верить, что он проснется. Я за свою жизнь видел немало так называемых чудес. Я думаю, вера часто играет роль.

– Я боюсь надеяться, – тихо сказала Кейт.

Доктор Шмидт остановился у двери в палату и посмотрел на нее:

– Я не говорил, что верить просто. Я только говорил, что верить необходимо. И вы ведь здесь, с ним рядом, да? Для этого нужна особенная смелость.

Он похлопал ее по плечу и ушел, а Кейт осталась стоять одна у закрытой двери в ослепительно белом коридоре. Сколько времени прошло, прежде чем она шагнула в палату, села на стул возле кровати? Бог его знает. Закрыв глаза, она заговорила с Джонни тихим, срывающимся голосом, толком не понимая о чем, но веря, что знакомый голос способен стать огоньком среди непроглядной тьмы и за этим огоньком можно выбраться на свет.

Очнулась она уже утром. В окно струился, заливая бежевый линолеум и серо-белые стены, яркий солнечный свет.

Она поднялась со стула и склонилась над кроватью, чувствуя, как сопротивляется одеревеневшее тело.

– Привет, красавчик, – пробормотала она и поцеловала Джонни в щеку. Повязку с его глаз сняли, и теперь было видно, как сильно пострадал левый глаз – кожа вокруг посинела и распухла. – Давай только больше без кровотечений, хорошо? Если хочешь получить немного внимания, попробуй старый проверенный способ – разозлись как следует и подними ор или поцелуй меня, на худой конец.

Она говорила и говорила, пока не закончились слова. Затем умолкла, повернулась к телевизору, висевшему в углу, и нажала на кнопку. Внутри аппарата что-то щелкнуло, пискнуло, и экран загорелся.

– Давай смотреть телик, раз ты его так любишь, – горько сказала она и, протянув руку, переплела его сухие, неподвижные пальцы со своими. Наклонившись, снова поцеловала его в щеку и замерла с ним рядом. Он пах больницей, лекарствами и антисептиками, но, принюхавшись как следует, она могла заставить себя поверить, что чувствует его собственный, такой родной запах. – Тебя, наверное, тоже покажут. Ты у нас большая сенсация.

Нет ответа.

Она принялась щелкать пультом в поисках какой-нибудь передачи на английском.

На экране возникло лицо Талли.

Стоя перед входом в больницу, та говорила в микрофон. Внизу экрана бежали субтитры с немецким переводом.

– Вот уже несколько дней весь мир с тревогой следит за состоянием Джона Патрика Райана – тележурналиста, получившего серьезные ранения при взрыве бомбы возле отеля «Аль-Рашид». Вчера состоялись похороны Артура Галдера, находившегося в отеле с мистером Райаном и погибшего при взрыве, но родственники мистера Райана пока отказываются общаться с прессой. Их трудно в этом винить, ведь для семьи Райанов произошедшее стало настоящей и глубоко личной трагедией. Джон, которого друзья зовут просто Джонни, получил серьезную травму головы. Он уже перенес сложнейшую операцию, которую провели врачи в военном госпитале недалеко от Багдада. По словам специалистов, именно эта операция спасла мистеру Райану жизнь – не получив медицинской помощи непосредственно после взрыва, он бы скончался.

Картинка сменилась, теперь Талли стояла возле кровати Джонни, лицо которого, наполовину скрытое под бинтами, едва выделялось на фоне белых простыней. Его показывали всего одну секунду, потом в кадре снова появилась Талли, но и этой секунды было достаточно – такое, раз увидев, не забудешь.

– Улучшится ли состояние мистера Райана, пока неясно. Специалисты, согласившиеся дать нам комментарий, заявляют, что все зависит от того, спадет ли в ближайшее время отек мозга. Если это произойдет, у мистера Райана появятся отличные шансы на выздоровление. Если же нет… – Талли выдержала паузу и, сделав несколько шагов к камере, остановилась у изножья кровати. – Однозначно можно утверждать одно: история семьи Райанов – это история героизма, как на войне, так и в тылу. Джон Райан рисковал собой, чтобы рассказать Америке о событиях в Ираке, и я достаточно хорошо его знаю, чтобы заявить: он не мог бы поступить иначе, хоть и осознавал, какая опасность ему угрожает. Его жена, Кейтлин, оставшаяся дома с годовалой дочкой, отчаянно верила, что именно в этом состоит его долг. Ей, как и множеству солдатских жен, пришлось принести в жертву благополучие собственной семьи, чтобы этот долг был исполнен. – Снова смена кадра, Талли вернулась ко входу в больницу. – С вами была Таллула Харт, прямой репортаж из Германии. Хочу лишь добавить, Брайант, что вся наша съемочная группа неустанно молится сегодня за Райанов.

Новости давно закончились, а Кейт все сидела, уставившись в экран.

– Талли из нас сделала героев, – сказала она в пустоту. – Даже из меня.

И тут вдруг почувствовала, как что-то едва заметно шевельнулось под ее ладонью. Так слабо, что сперва она не обратила внимания. Нахмурившись, она взглянула на Джонни.

Он медленно открыл глаза.

– Джонни? – прошептала она, боясь, что ей померещилось, что она все же сошла с ума от бесконечной тревоги. – Ты меня видишь?

Он сжал ее руку. Впрочем, какое там сжал, в других обстоятельствах она бы этого прикосновения и не почувствовала, но сейчас чувствовала его изо всех сил, смеясь и плача одновременно.

– Ты меня видишь? – спросила она снова, наклоняясь ближе. – Моргни, если видишь.

Джонни медленно моргнул.

Кейт принялась целовать его щеки, лоб, сухие, потрескавшиеся губы.

– Ты знаешь, где находишься? – наконец спросила она и, подавшись назад, нажала на кнопку вызова медсестры.

В его глазах мелькнула пугающая растерянность.

– А я? Меня ты узнаешь?

Остановив на ней взгляд, он тяжело сглотнул, медленно разомкнул губы и прохрипел:

– Моя… Кейти.

– Да, – сказала она, чувствуя, как по щекам текут слезы. – Я твоя Кейти.

Следующие семьдесят два часа пронеслись вихрем непрерывных осмотров, процедур, анализов и заключений. Кейт присутствовала на каждой врачебной консультации: с офтальмологом, психиатром, специалистами по физической и социальной реабилитации, по восстановлению речи и, разумеется, с доктором Шмидтом. Нужно было получить от каждого официальное подтверждение, что Джонни готов к выписке и может отправиться в реабилитационный центр в Сиэтле.

– Ему с вами повезло, – заявил доктор Шмидт под конец их последней встречи.

– Это мне с ним повезло, – с улыбкой ответила Кейт.

– Да. А теперь я вам рекомендую пойти в кафетерий и пообедать. В эту неделю вы потеряли много веса.

– Правда?

– Совершенно. Идите. Я возвращу вашего мужа в палату, когда мы закончим.

– Спасибо вам, доктор Шмидт, – сказала Кейт, вставая. – За все.

Он лишь отмахнулся – мол, не о чем и говорить.

– Это моя работа.

Не переставая улыбаться, Кейт направилась к двери. Она уже почти вышла из кабинета, когда доктор Шмидт вдруг окликнул ее. Она обернулась:

– Да?

– У входа остались некоторые журналисты – может быть, вы позволите сделать заявление о состоянии вашего мужа? Мы бы очень желали, чтобы они ушли.

– Я об этом подумаю.

– Замечательно.

Выйдя из кабинета, Кейт направилась по коридору к лифту.

Был четверг, к тому же довольно поздно, и в кафетерии почти все столики пустовали. Кое-где группами сидели сотрудники больницы; несколько посетителей заказывали еду у стойки. Семьи пациентов было легко отличить от персонала – сотрудники болтали и смеялись, а родственники больных сидели молча, уставившись каждый в свою тарелку, и лишь время от времени поглядывали на часы.

Кейт подошла к окну. Небо снаружи потемнело, налилось стальной тяжестью, вот-вот начнется дождь или снег.

Даже по зыбкому отражению в оконном стекле было ясно, какой усталой, какой измученной она выглядела.

Странное дело: невозможность разделить с другим человеком свое облегчение оказалась еще мучительнее, чем одинокое отчаяние. Раньше она хотела одного – посидеть без движения, стараясь по возможности очистить мозг и не думать о плохом. А вот теперь хотелось смеяться вместе с кем-то, хотелось поднять бокал и сказать этому кому-то, что она всегда верила – все закончится хорошо.

Нет, не просто кому-то.

Талли.

Талли всегда готова была отпраздновать что угодно, в любой момент устроить вечеринку по любому поводу. Она бы не отказалась выпить шампанского и за то, что они успешно перешли на другую сторону улицы, если бы Кейт так захотелось.

Отвернувшись от окна, она села за ближайший столик.

– Судя по твоему виду, выпить тебе не помешает.

Кейт подняла глаза. Рядом стояла Талли – в черных джинсах и белом свитере из ангорки с вырезом лодочкой. Несмотря на безупречную прическу и макияж, выглядела она усталой. И явно нервничала.

– Ты еще здесь?

– Думала, я уеду и брошу тебя? – Она попыталась улыбнуться, но вышло неправдоподобно. – Я тебе чаю взяла.

Кейт уставилась на пенопластовый стаканчик. Наверняка ведь ее любимый «Эрл Грей», и сахара в нем ровно столько, сколько нужно.

Только таким способом Талли умела извиниться за свой поступок. Кейт понимала, что если примет сейчас этот чай, то придется забыть обо всем: о предательстве, о пощечине – притвориться, что этого не было, вернуться на знакомую накатанную колею, давным-давно соединившую их жизни. Ни о чем не жалеть, не держать зла. Снова сделаться Талли-и-Кейт – настолько, насколько позволит взрослая жизнь.

– Репортаж получился хороший, – сказала она ровным голосом.

Взгляд Талли умолял: прости, пойми, но вслух она сказала только:

– На той неделе я начинаю вести утренние новости. Пока на замену, а там посмотрим.

«Так вот за что ты меня продала», – подумала Кейт, но тут же поняла, что произнести это вслух ни за что не решится. Вместо этого она сказала:

– Поздравляю.

Талли протянула ей стаканчик:

– Возьми, Кейти. Пожалуйста.

Кейт долго смотрела на нее, не говоря ни слова. Она страшно хотела, чтобы Талли извинилась по-настоящему, но и сама понимала, что не дождется даже короткого «прости». Так уж Талли устроена. Бог знает почему – надо думать, Дымка постаралась, – но Талли никогда не умела просить прощения. Такой вот странный шрам остался от душевных ран, нанесенных еще в детстве. После долгой паузы Кейт приняла стакан из ее рук.

– Спасибо.

Лицо Талли расплылось в улыбке. Она села рядом с Кейт и, не успев даже стул придвинуть к столу, начала говорить. Уже через несколько минут они обе смеялись в голос. Так уж бывает с лучшими подругами. Они как сестры или мамы – порой бесят, порой расстраивают, порой разбивают сердце, но всякий раз, стоит случиться беде, они тут как тут, могут поддержать и рассмешить даже в самую трудную минуту.

Глава двадцать вторая

Ничего хорошего этот год им не принес, и все же Кейт ни на минуту не забывала, что все могло сложиться куда хуже. В первые месяцы после возвращения из Германии она едва узнавала в этом почти чужом человеке своего мужа. Его мозг восстанавливался медленно, и он нередко выходил из себя, когда в очередной раз не мог вспомнить слово или уцепиться за промелькнувшую в голове мысль. Кейт провела много часов в реабилитационном центре: иногда участвовала в занятиях Джонни с врачами, иногда просто ждала его в вестибюле, держа Мару на руках.

Едва они вернулись домой, Мара почувствовала, что с папой что-то не так, и, сколько Кейт ее ни обнимала, сколько ни укачивала, успокаиваться не желала. Она часто просыпалась среди ночи и безутешно плакала, пока Кейт не забирала ее к себе в постель (миссис М., узнав об этом, лишь закатила глаза, достала сигарету, щелкнула зажигалкой и мрачно предрекла: «Еще пожалеешь»).

С приближением праздников Кейт старательно украсила все комнаты в доме, надеясь, что знакомые рождественские гирлянды и елочные игрушки помогут снова сплотить распадающуюся на части семью.

Во время традиционного часа «разговоров о своем», потягивая из бокала вино, она начала было говорить маме и тете Джорджии, что отлично справляется, но вдруг, не сдержавшись, разрыдалась.

Мама взяла ее за руку:

– Ничего, ничего, милая, поплачь, выплесни все, что накопилось.

Но Кейт слишком боялась того, что могло выплеснуться из нее наружу.

– Да все нормально, – сказала она. – Просто год выдался тяжелый.

В дверь позвонили, тетя Джорджия поднялась с дивана:

– Это, наверное, Рик и Келли.

Но это оказалась Талли. В своем белоснежном кашемировом пальто и идеально к нему подходящих брюках она выглядела просто шикарно. В руках у нее было подарков на три семьи, не меньше.

– Только не говорите, что начали «разговоры о своем» без меня. Если так, придется начать заново.

– Ты же говорила, что уезжаешь в Берлин? – отозвалась Кейт, жалея, что не накрасилась и не оделась получше.

– Ну и что теперь, Рождество пропускать? Вот еще.

Она свалила подарки под елкой и крепко обняла Кейт, которая лишь теперь поняла, как сильно соскучилась.

С приходом Талли ленивые «разговоры о своем» превратились в настоящую вечеринку. В час дня, когда давно было пора ставить индейку в духовку, мама и тетя Джорджия еще танцевали под «Аббу» и Элтона Джона, подпевая дурными голосами.

Кейт стояла у елки. Комната, казалось, наполнилась светом. И как у Талли получается запросто становиться душой любой компании? Может, дело в том, что она не занимается всякой унылой работой? Ни тебе уборки, ни готовки, ни стирки.

Когда на пороге показался Джонни, Кейт заметила, что он почти не хромает.

– Привет, – сказал он, подходя.

– Привет.

Все вокруг болтали и танцевали. Тетя Джорджия с Шоном, его девушкой и дядей Ральфом скакали под «Искривим время»[107]. Мама с папой разговаривали с Талли, которая держала на руках Мару, чуть покачиваясь под музыку.

Джонни наклонился и, порывшись под елкой, отыскал маленькую коробочку с чересчур большим красным бантом, завернутую в золотую и серебристую бумагу, из-под которой торчали липкие полоски скотча. Он вручил коробочку Кейт.

– Сейчас открыть?

Он кивнул.

Под бантом и несколькими слоями бумаги обнаружился синий бархатный футляр. Открыв его, Кейт охнула. Внутри лежали золотая цепочка и подвеска в форме сердца, украшенная бриллиантами.

– Джонни…

– Я в жизни натворил немало дел, Кейти, и обычно сам же за них расплачивался. Но в этот раз расплачиваться пришлось и тебе. Я знаю, как нелегко тебе дался этот год. И я хочу, чтобы ты знала: ты – единственное, что я в этой жизни сделал правильно.

Он достал цепочку из футляра и застегнул у нее на шее.

– Я вернусь на свою прежнюю работу. Больше тебе не придется за меня волноваться. Ты – моя душа, Кейти Скарлетт, и я всегда буду с тобой. Я люблю тебя.

У Кейт комок встал в горле.

– И я тебя люблю.

Пока она училась в колледже, о неостановимом течении времени Кейт напоминали вишневые деревья Квода. Их тонкие серо-коричневые ветви меняли наряд к наступлению каждого сезона. В восьмидесятые ту же роль играли фонарные столбы на мощенной булыжником улице перед Пайк-плейс-маркет. Как только на них появлялись флажки «С наступающими праздниками!», становилось ясно, что прошел еще один год.

В девяностые отсчитывать время можно было по смене причесок Талли. Новости Кейт смотрела каждое утро, пока кормила и купала Мару. Прически менялись дважды в год, точно по календарю. Сперва была короткая стрижка, как у Джейн Поли, потом элегантная растрепанность в стиле Мег Райан, затем стрижка пикси, с которой Талли казалась невероятно юной, и, наконец, самая модная и популярная стрижка в стране – «Рэйчел»[108].

Каждый раз, когда Талли появлялась на экране с новой прической, Кейт невольно вздрагивала – как же быстро летит время! Даже не просто летит, а проносится мимо. Вот уже август девяносто седьмого на исходе. Меньше чем через две недели ее малышка пойдет во второй класс.

Кейт не желала признавать, как сильно ждет начала занятий.

Последние семь лет она старалась быть настолько хорошей матерью, насколько могла. Каждое событие в жизни Мары она исправно документировала в ее детском альбоме, а фотографий накопилось столько, что хватило бы на научную статью о новой форме жизни на земле. Она обожала проводить время с дочерью – порой едва не тонула в окружавшем их море любви. Они с Джонни годами пытались зачать еще одного ребенка, но Господь распорядился иначе. Кейт тяжело было с этим смириться, но со временем она приняла неизбежное и бросила все силы на то, чтобы сделать каждый момент в жизни их маленькой семьи по-настоящему счастливым. Наконец-то она обнаружила в себе подлинную страсть к чему-то: к материнству.

Но шли месяцы, а за ними годы, и постепенно появилась легкая неудовлетворенность. Сперва она пыталась игнорировать это ощущение – в конце концов, ей-то на что жаловаться? Да она в восторге от своей жизни. К тому же свободные часы она посвящала волонтерской работе в школе Мары и в «Доме взаимопомощи» – местном центре поддержки для женщин, оказавшихся в беде. И еще оставалось время на разные творческие мастерские.

Эти занятия не помогали заполнить внезапно открывшуюся пустоту внутри, но так она хотя бы чувствовала себя важной, полезной кому-то. И пусть любимые люди – Джонни, мама, Талли – без конца твердили, что ей, похоже, хочется чего-то большего, она предпочитала их не слушать. Куда проще сосредоточиться на настоящем, на заботе о дочери. Будет еще время пуститься на поиски своего призвания.

Стоя у окна гостиной во фланелевой пижаме, Кейт вглядывалась в не успевшую пока рассеяться темноту двора. Даже в полумраке было видно, что по веранде и песку на пляже разбросаны игрушки: куклы, плюшевые медведи. Трехколесный велосипед беспомощно лежит на боку. На волнах прибоя покачивается розовая машинка для Барби.

Мотнув головой, Кейт отвернулась от окна и включила телевизор. Когда Мара проснется, надо ей сказать, чтобы все собрала. А она, конечно, закатит истерику.

Телевизор глухо щелкнул, экран загорелся. Под мрачным лицом Бернарда Шоу[109] светился баннер «ЭКСТРЕННЫЕ НОВОСТИ». На заднем плане сменяли одна другую фотографии принцессы Дианы.

– Повторю для тех, кто только что подключился, – сказал Бернард, – из Франции получено официальное подтверждение: принцесса Диана мертва…

Кейт вперила в экран непонимающий взгляд.

Принцесса. Их принцесса. Мертва?

Зазвонил телефон. Не отрывая глаз от телевизора, Кейт взяла трубку:

– Алло?

– Новости видела?

– Это правда?

– Я в Лондоне, буду делать репортаж.

– О боже.

На экране все так же мелькали снимки Дианы: вот она, совсем юная и застенчивая, в клетчатой юбке и короткой куртке, смотрит в пол; а вот беременная – столько на лице надежды, столько счастья; повзрослевшая и элегантная Диана в шикарном платье с открытыми плечами танцует с Джоном Траволтой в Белом доме; Диана с сыновьями хохоча несется с горки в Диснейленде; а вот она одна, в больнице на другом краю света, держит на руках истощенного чернокожего младенца.

Всего несколько фотографий, а перед глазами вся жизнь человека.

– Как быстро все может кончиться, – сказала Кейт скорее себе, чем Талли, не сразу заметив, что перебила ее на середине фразы. – Она ведь едва начинала жить для себя.

Может, слишком поздно начинала, слишком долго ждала? Кейт знала, как это пугает – видеть, что дети растут, ежедневно провожать мужа на работу, а потом мучительно пытаться решить, чему посвятить жалкий клочок жизни, которым тебе позволено распорядиться самостоятельно.

Снова кадры на экране: принцесса Диана на каком-то приеме, машет толпе, и тут же – ворота одного из дворцов, возле которых уже скопились цветы, принесенные в память о принцессе. Жизнь может измениться в одночасье. Когда Кейт об этом забыла?

– Кейти? Ты в порядке?

– Я, наверное, пойду на писательские курсы в нашем универе, – медленно ответила она. Слова приходилось едва ли не клещами тянуть.

– Серьезно? Круто. Ты офигенно пишешь.

Кейт промолчала. Откинувшись на спинку дивана, она все смотрела на экран и сама удивилась, когда почувствовала, как по щекам заструились слезы.

О принятом решении она почти сразу же пожалела. То есть нет, жалела она не о решении, а о том, что рассказала Талли, которая рассказала маме, которая рассказала Джонни.

– По-моему, это отличная идея, – заметил Джонни несколько вечеров спустя, когда они смотрели телевизор, лежа в кровати. – Я тебе готов во всем помогать, только скажи.

Кейт захотелось вывалить на него миллион причин, почему она не будет успевать заниматься. У него, как и у Талли, вечно все просто, будто жизнь – это блюдо дня в ресторане: заказал, расплатился, и готово. Она-то знала, что все куда сложнее, помнила, каково это – упереться в то, что ты недостаточно хороша.

Но ведь не будешь вечно лгать себе и выдумывать отговорки. Каждый день, когда Мара уходила в школу, помахав на прощанье, Кейт оставалась одна в опустевшем доме, среди опустевшего времени. Уборкой да готовкой это время не заполнить.

Так что одним теплым сентябрьским днем, отвезя Мару в школу, она поехала на причал и, переправившись через залив на пароме, влилась в бесконечный поток машин на улицах Сиэтла. В половине одиннадцатого утра она оставила автомобиль на гостевой парковке университета, дошла до здания администрации и записалась на начальный курс для авторов художественной литературы.

А всю следующую неделю сходила с ума от страха.

– Я не справлюсь, – ныла она в день начала занятий, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

– Справишься, – сказал Джонни. – Мару в школу я отвезу, чтобы ты не переживала, что опоздаешь на паром.

– Я найду о чем еще попереживать.

Он с улыбкой наклонился, поцеловал ее в щеку.

– Давай вытаскивай свою задницу из постели.

Все утро Кейт двигалась словно на автопилоте: принять душ, одеться, собраться.

По пути в университет она не переставала думать: «Куда меня несет? Мне тридцать семь, какой, к черту, колледж?»

В аудитории, кроме нее, не оказалось ни одного человека старше тридцати, даже преподаватель был моложе.

Она и сама не поняла, как и когда это произошло, но постепенно она расслабилась, тошнота отступила. Чем дольше преподаватель говорил об искусстве писателя, об умении рассказать историю, тем отчетливее Кейт понимала: она на своем месте.

Закончив шуточную перепалку в эфире с ведущими утреннего шоу, Талли повернулась к телесуфлеру и без паузы начала зачитывать новости:

– Том Коби, начальник полиции Дэнвера, сегодня признал, что при расследовании по делу Джонбенет Рэмси[110] были допущены некоторые ошибки. По информации из источников, приближенных к полиции…

Завершив выпуск новостей своей фирменной улыбкой, она передала слово Брайанту и Кейти. Пока она сидела за столом, собирая свои бумаги, к ней подошел ассистент продюсера и шепнул на ухо:

– Талли, звонит твой агент. Говорит, у него что-то срочное.

– Спасибо.

Перебросившись парой слов с членами съемочной группы, она вышла из студии и отправилась в свой кабинет. Закрыв за собой дверь, взяла трубку и нажала на кнопку первой линии.

– Я слушаю, привет, Джордж.

– Тебя у входа ждет машина, встречаемся в отеле «Плаза» через пятнадцать минут.

– Что происходит?

– Макияж подправь и приезжай.

Она повесила трубку, сказала всем, кого это касалось, что уезжает на важную встречу, и вышла из здания.

Не успел водитель затормозить возле отеля, как дверь машины тут же распахнул одетый в ливрею швейцар:

– Добро пожаловать в «Плазу», миз Харт.

– Спасибо.

Вручив ему десятидолларовую купюру, Талли вошла в мраморный кремово-золотой вестибюль.

Ее уже ждал агент, Джордж Дэвисон, одетый в элегантный костюм от Армани.

– Готова к исполнению своей мечты?

– Дожила наконец-то, да?

Пройдя по коридору мимо череды стеклянных витрин, в которых посверкивали весьма недешевые сувениры и драгоценности на продажу, они оказались в просторном ресторане с высоченными потолками.

Талли немедленно поняла, с кем назначена встреча. В дальнем углу зала сидел президент CBS. Увидев ее, он поднялся:

– Здравствуйте, Таллула, спасибо, что пришли.

Подходя к столику, Талли споткнулась, но улыбнуться не забыла.

– Здравствуйте.

Она села напротив, а Джордж устроился между ними.

– Не буду ходить вокруг да около. Как вы прекрасно знаете, «Сегодня» заметно опережает наше утреннее шоу по рейтингам.

– Да.

– И мы убеждены, что большую роль в этом играете вы. Не могу не отметить, что вы прекрасно владеете искусством интервью. Я помню ваши разговоры с Эми Фишер и Джоуи Буттафуоко, с выжившими во время теракта в Оклахома-Сити, с адвокатами О. Джея, с Лайлом Менендесом[111]. Вы были бесподобны.

– Благодарю.

– Мы бы хотели предложить вам с начала следующего года занять место ведущей нашего утреннего шоу. Наши исследования показывают, что вы привлекаете зрителей. Вы им нравитесь, они вам доверяют. Вот что нам требуется, чтобы поднять рейтинги. Как вы на это смотрите?

Талли едва не упала со стула. У нее не было сил сдерживать восторг, и улыбнулась она во все тридцать два зуба.

– У меня нет слов. Это большая честь.

– Сколько вы предлагаете? – вклинился Джордж.

– Миллион долларов в год, контракт на пять лет.

– Два миллиона в год.

– Договорились. Талли, что скажете?

Она даже не взглянула на агента. Это и не требовалось – они годами ждали такого предложения.

– Я скажу да, конечно да! Завтра могу приступить?

Начав писать, Кейт наконец снова обрела голос. Каждое утро она просыпалась в шесть и отправлялась в кабинет, который оборудовала для себя в гостевой спальне. Она усердно работала, по много раз переписывая каждую фразу, доводя до совершенства каждый абзац, пока текст не начинал выражать во всей полноте именно то, что она пыталась сказать. Она лишь ненадолго прерывалась, чтобы попрощаться с Джонни, который заходил поцеловать ее перед уходом на работу, а потом снова оставалась одна и продолжала трудиться, пока не просыпалась Мара, – пробуждение дочери возвращало ее обратно в реальную жизнь.

Щелкая по клавиатуре в своем импровизированном кабинете, она чувствовала себя такой уверенной. Сейчас бы ей немножко этой уверенности.

Стоя спиной к зеленой доске, Кейт оглядела аудиторию. С десяток студентов со скучающим видом развалились за столами; некоторые, похоже, спали. Преподаватель, совсем молодой парень с длинными растрепанными волосами, в «найках» и камуфляжных штанах, терпеливо ждал.

Сделав глубокий вдох, Кейт начала читать:

– Она снова осталась одна в пустой комнате, в полуразрушенном доме. По крайней мере, так она думала. Трудно было сказать наверняка – лампы здесь не работали, а оконные стекла были заклеены темными листами плотной бумаги и изолентой. Можно воспользоваться моментом, попытаться сбежать. Но надо ли? Вот в чем вопрос. Прошлую свою попытку она не рассчитала, и это дорого ей обошлось. Она машинально провела пальцами по скулам – все еще больно…

Кейт утонула в собственных словах, в этом рассказе, который написала сама, в истории, принадлежавшей ей одной. Время пролетело незаметно, и, прочитав последнее предложение, она снова оглядела аудиторию в надежде увидеть, что скука в глазах слушателей сменилась уважением.

Увы.

– Что ж, – сказал преподаватель, вставая, – весьма увлекательно. Кажется, в наших рядах завелся автор жанровой литературы. Кто хочет высказаться?

Следующие двадцать минут они препарировали ее рассказ, выискивая недостатки. Кейт внимательно слушала, стараясь не обижаться на критику. В самом деле, плевать, что она целый месяц выцеживала из себя эти жалкие шесть страниц. Главное – в рассказе есть что улучшить. Надо потуже закрутить сюжет, не забывать про личность рассказчика, аккуратнее писать диалоги. К концу занятия она вместо обиды и подавленности ощутила внутреннюю силу, будто перед ней неожиданно распахнулись двери, о существовании которых она прежде и не подозревала. Она с нетерпением ждала возможности попробовать снова.

Пока она собирала вещи, к ней подошел преподаватель.

– Вы подаете большие надежды, Кейт.

– Спасибо.

Кейт вышла из аудитории, улыбаясь от уха до уха. Всю дорогу от учебного корпуса до парковки она придумывала новые и новые способы сделать рассказ лучше.

И так глубоко погрузилась в свой воображаемый мир, что проскочила поворот, пришлось возвращаться задним ходом.

В двадцать минут второго она остановилась на парковке под бетонным виадуком и, выйдя из машины, направилась к ресторану «Иварс». Мама уже сидела за столиком в углу. Из огромных окон в пол открывался вид на залив Эллиот, сверкающий на солнце. Над водой кружили чайки, время от времени ныряя вниз за жареной картошкой, которую бросали толпившиеся на пирсе туристы.

– Прости, что опоздала, – сказала Кейт, усаживаясь напротив мамы, и, отстегнув поясную сумку, положила ее на колени. – Ненавижу водить в городе.

– Я нам заказала по салату с креветками. Чтобы тебе не опоздать на паром, который в четырнадцать десять. – Поставив на стол локти, мама подалась к Кейт: – Ну как, ваш преподаватель согласен, что ты пишешь лучше Джона Гришэма?

Кейт, не сдержавшись, рассмеялась.

– Этого он не говорил. Но сказал, что у меня есть способности.

– Вот как. – Мама разочарованно откинулась на спинку стула. – А мне все равно кажется, что рассказ великолепный. Даже папе понравился.

– Папа тоже думает, что я круче Джона Гришэма? И это с первого-то рассказа. Похоже, я гений.

– Намекаешь, что мы необъективны?

– Самую малость. Но за это я вас и люблю.

– Я тобой горжусь, Кейти, – тихонько сказала мама. – Мне всегда хотелось отыскать свое призвание. Но вместо этого я вязала покрывала.

– А еще ты вырастила двух гениев. Ладно, гений получился один, но второй ребенок тоже ничего, – улыбнулась Кейт. – И сохранила семью, в которой все были счастливы. Тебе есть чем гордиться.

– А я и горжусь, просто…

Кейт накрыла мамину руку своей. Она понимала – любая домохозяйка мира поняла бы. За каждый свой выбор приходится платить.

– Ты, мам, мой герой, – просто сказала она.

В маминых глазах заблестели слезы. Но ответить она не успела – официантка вернулась с их салатами и лимонадом и, поставив тарелки на стол, удалилась.

Кейт взяла вилку и начала было есть, но внезапно почувствовала сильный приступ тошноты.

– Прошу прощения, – пробормотала она, уронила вилку и, прижимая ладонь ко рту, побежала в туалет. Влетев в крохотную душную кабинку, она склонилась над унитазом, и ее вырвало.

Когда рвотные позывы закончились, она подошла к раковине, умылась, вымыла руки, прополоскала рот.

Ее бил озноб, тело внезапно обмякло, потяжелело. Лицо побледнело и вытянулось. Она смотрела в зеркало, впервые замечая темные круги под глазами.

Наверное, это желудочный грипп. На той неделе все дети в игровой группе Мары этой штукой переболели.

Все еще дрожа, она вернулась за столик и встретила внимательный мамин взгляд.

– Все в порядке, – сказала она, усаживаясь на место. – Я на прошлых выходных возила Мару в игровую группу, а там все заболели. – Она умолкла, ожидая ответа, но мама молчала, и после паузы Кейт спросила: – Что?

– Майонез, – сказала мама. – Когда ты была беременна Марой, тебя тоже от него тошнило.

Кейт показалось, что земля под ней провалилась – бах! – и вот она уже падает в пропасть. Разрозненные симптомы вдруг соединились в цельную картину: набухшая грудь, хотя до месячных еще далеко, бессонница, вечная усталость. Она закрыла глаза, вздохнула, мотнула головой. Она хотела второго ребенка, они с Джонни давно об этом мечтали – так давно, что уже перестали надеяться. Да и на курсах она делает успехи. Сейчас ее вовсе не тянуло возвращаться к бессонным ночам, детскому плачу, изматывающим дням, после которых не оставалось сил даже разговаривать за ужином, не то что рассказы писать.

– У тебя просто будет меньше времени, – сказала мама. – Но все равно вполне реально совмещать.

– Мы так хотели второго ребенка, – ответила Кейт, пытаясь улыбнуться. – И писать я не брошу, вот увидите. – Ей почти удалось себя в этом убедить. – И с двумя детьми можно быть писателем.

Два дня спустя она узнала, что беременна близнецами.

Часть четвертая

Новое тысячелетие

Такого момента

Кто-то ждет всю жизнь[112]

Глава двадцать третья

В двухтысячном году Кейт нечасто доводилось улучить минутку в бесконечном вихре каждодневной рутины, чтобы задуматься, когда успело пройти столько времени. Раздумья, спокойное созерцание мира, да и просто отдых казались принадлежностью другой эпохи, недостижимыми и непостижимыми идеями из другой жизни. С другой дороги – которую она, как говорится, оставила про запас[113]. У матери троих детей – десятилетней девочки, неумолимо приближающейся к переходному возрасту, и мальчишек-близнецов, которым еще и двух нет, – не слишком-то много времени остается на то, чтобы подумать о себе. Разница в возрасте между детьми казалась такой огромной, что с тем же успехом можно было завести себе две отдельные семьи. Теперь-то она понимала, почему женщины стараются рожать с разницей в пару лет. С близнецами пришлось начинать все сначала, и сил на это уходило куда больше, чем когда-то с Марой.

Один за другим она разменивала свои дни на мелкую рутину, и сегодняшнее на удивление солнечное мартовское утро не сулило никаких перемен. Каждый раз домашние дела наваливались на нее огромной кучей, и, начав разгребать эту кучу еще до рассвета, она заканчивала работу уже затемно. Самое ужасное, что ничего сколько-нибудь осмысленного она сделать за день не успевала, но и на себя времени почти не оставалось. Жизнь домохозяйки с тремя детьми – это бесконечная гонка. Только об этом они и говорили с другими матерями, дожидаясь детей из школы. И еще о разводах. Казалось, каждый месяц распадается на части очередной такой крепкий с виду брак.

И тем не менее сегодняшний день не был очередной блеклой бусиной, нанизанной на прозрачную лесу ее жизни, – сегодня приедет Талли, она в Сиэтле с очередным рекламным туром. Кейт не терпелось увидеть ее – впервые за много месяцев. Ей позарез нужно было провести хоть немного времени с подругой.

Она торопливо ставила галочки в списке ежедневных дел: отвезти Мару в школу, заехать в супермаркет (там она потратила слишком много времени), потом в «Райт-Эйд» за косметикой, успеть в библиотеку на чтение для малышей, забрать вещи Джонни из химчистки, уложить мальчиков, навести порядок в доме.

Забрав Мару из школы в половине третьего, она уже чувствовала себя выжатой как лимон.

– Мам, а тетя Талли останется на ночь? – спросила Мара с заднего сиденья. Втиснутая между двух огромных детских кресел, она казалась совсем крохотной.

– Останется.

– А ты будешь краситься?

Кейт невольно улыбнулась. Она сама не знала, как это получилось, но каким-то образом она вырастила маленькую королеву красоты. Уже в десять лет Мара могла похвастаться таким вкусом и чувством стиля, каких у самой Кейт не было сроду. Матери оставалось только с восхищением наблюдать, как ее высокая стройная дочь листает модные журналы для подростков и запоминает имена известных дизайнеров. Покупать ей одежду становилось все труднее. Она закатывала истерику всякий раз, когда не находила ровно того, что ей было нужно. К тому же Кейт постоянно чувствовала на себе оценивающий взгляд дочери и знала, что редко дотягивает до ее высокой планки.

– Буду. И даже волосы уложу, если хочешь знать.

– А можно я губы накрашу блеском? Ну один разочек? В школе уже все девочки…

– Нет, Мара, это мы уже обсуждали. Ты еще маленькая.

Мара скрестила руки на груди:

– Никакая я не маленькая.

– Но и не большая. Поверь мне, начать краситься еще успеешь.

С этими словами Кейт заехала в гараж.

Мара вихрем вылетела из машины и убежала в дом, прежде чем Кейт успела попросить ее помочь с продуктами.

– Ну спасибо за помощь, – пробормотала она, по очереди вытаскивая мальчиков из кресел. Непоседы Лукас и Уильям отлично умели сходить с ума и по отдельности, но вдвоем превращались в настоящий ураган.

Следующие несколько часов Кейт без устали работала по дому и вдобавок к обычному списку дел расставила повсюду вазы с цветами, зажгла ароматические свечи на шкафу – повыше, чтобы близнецы не дотянулись, – и тщательно прибрала гостевую спальню на случай, если Талли сможет остаться. Отправив ужин в духовку, она вместе с близнецами поднялась наверх – теперь наконец можно одеться и накраситься. Проходя мимо двери в комнату Мары, она уловила звук торопливых шагов – наверное, вытаскивает из шкафа и примеряет все наряды по очереди.

Улыбнувшись про себя, Кейт зашла в спальню, посадила мальчиков в манеж и, не обращая внимания на их возмущенный плач, отправилась в душ. Досушив волосы феном (на отросшие корни она старалась не смотреть), Кейт открыла дверь ванной:

– Ну, как ваши дела?

Лукас и Уильям сидели рядом, вытянув перед собой пухлые ножки, и увлеченно переговаривались на младенческом.

– Вот и славно, – сказала она и погладила обоих по голове.

Открыв гардероб, Кейт только вздохнула. Вся ее одежда либо давно перестала на нее налезать, либо выглядела слишком старомодной. Она еще не успела вернуться к своему весу до беременности – близнецы превратили ее живот в дирижабль, после такого быстро не восстановишься.

Занятия спортом, конечно, помогли бы, и сейчас она отчаянно жалела, что так и не нашла для этого времени.

Впрочем, что уж теперь.

Она выбрала свои любимые, хоть и слегка заношенные «ливайсы» и красивый черный свитер из ангорки, который Джонни подарил ей на Рождество пару лет назад, как раз перед тем как выйти на работу. Других приличных вещей у нее не было.

– Ну, мальчики, пойдемте, – сказала она, привычным движением вытаскивая обоих из манежа. Держа по ребенку на каждой руке, она зашла в детскую, поменяла им подгузники, а затем достала очаровательные матросские костюмчики, которые Талли прислала ко дню их рождения. Взяв переодетых сыновей на руки – своим ходом те топали бы вниз по лестнице целый час, – она спустилась в гостиную, посадила их на пол, вывалила перед ними гору игрушек и поставила кассету с Винни-Пухом. Если повезет, это их займет минут на двадцать.

Защелкнув детские ворота перед лестницей, она ушла на кухню и начала накрывать на стол, как обычно вполглаза присматривая за близнецами. Вдруг раздался вопль Мары:

– Мам! Они приехали!

Кубарем скатившись по лестнице, она перескочила через воротца, подбежала к окну и прильнула к нему с такой силой, что нос сплющился.

Кейт подошла и остановилась рядом, отодвинула занавеску. Темноту прорезал свет автомобильных фар. Первой показалась машина Джонни, следом по подъездной дорожке, усаженной деревьями, полз огромный черный лимузин. Оба автомобиля припарковались напротив гаража.

– Ух ты, – выдохнула Мара.

Из лимузина вышел водитель в униформе и открыл пассажирскую дверь.

Талли медленно, будто знала, что за ней наблюдают, показалась из машины. Она была одета с тщательно продуманной небрежностью – дизайнерские джинсы с низкой посадкой, белая мужская рубашка, темно-синий пиджак. Волосы густого каштанового цвета, подстриженные каскадом и, вероятно, уложенные лучшим стилистом Манхэттена, сияли под светом фонаря.

– Ух ты, – повторила Мара.

Кейт попыталась втянуть живот.

– Интересно, я еще успею сбегать на липосакцию?

Джонни вылез из машины и подошел к Талли. Они стояли так близко, что соприкасались плечами. Рассмеявшись какой-то шутке водителя, Талли повернулась к Джонни, начала что-то говорить, прижимая ладонь к его груди.

Вмести они смотрелись просто шикарно, точно модели со страниц модного журнала.

– А папе, похоже, нравится тетя Талли, – прокомментировала Мара.

– Похоже, – согласилась Кейт, но Мары уже не было рядом. Распахнув дверь, она выбежала навстречу своей крестной, и та тотчас закружила ее в объятиях.

Вихрь разговоров и света, повсюду сопровождавший Талли, ворвался в дом. Она крепко обняла Кейт, по очереди поцеловала близнецов в пухлые щечки, раздала больше подарков, чем все Райаны вместе взятые получали на Рождество, и немедленно потребовала чего-нибудь выпить.

Во время ужина она без остановки развлекала всех историями о встрече миллениума в Париже, о том, как все паниковали перед наступлением нового тысячелетия, о церемонии вручения «Оскара», на которой была недавно, о платье, которое клейкой лентой закрепили на груди, а на вечеринке оно внезапно отклеилось, как раз когда она опрокидывала в себя очередной шот.

– Было на что посмотреть, – смеясь, закончила она, – если вы понимаете, о чем я.

Мара ловила каждое слово.

– Это же от Армани было платье? – спросила она.

У Кейт чуть глаза на лоб не полезли, когда Талли ответила:

– Совершенно, верно. А я вижу, ты хорошо разбираешься в моде. Горжусь тобой.

– Я просто фотографии в журнале видела. Ты там была в списке самых стильных.

– Так и сил на это ушло немало, – сказала Талли, расплываясь в улыбке. – У меня целая команда стилистов.

– Ух ты! – в очередной раз воскликнула Мара. – Как же круто.

Когда беседа о моде исчерпала себя, Талли переключилась на мировую политику. Они с Джонни обсудили скандал вокруг Клинтона и Моники Левински и журналистов, которые им обоим перемыли все кости, а каждый раз, когда возникала хотя бы секундная заминка, Мара вклинивалась с вопросами о подростковых кумирах, которых Талли знала лично, а Кейт не знала вовсе. Сама Кейт, не спускавшая глаз с близнецов, почти не участвовала в разговоре. Все пыталась вставить что-нибудь, но отвлекалась на мальчиков, которые то и дело принимались кидаться друг в друга едой.

Ей показалось, что ужин закончился, едва начавшись. Мара убрала со стола, явно пытаясь произвести впечатление на Талли.

– Я помою посуду, – вызвался Джонни, – а вы двое возьмите-ка пледы и посидите на веранде.

– Ты мой герой, – сказала Талли. – Кейти, ты иди укладывай Вилли и Дилли, а я нам пока сделаю по «маргарите». Встретимся на веранде через пятнадцать минут.

Кейт коротко кивнула и потащилась с близнецами наверх. С купанием, переодеванием и чтением на ночь она разделалась только ближе к восьми. Еле волоча ноги от усталости, спустилась в гостиную и обнаружила, что Мара свернулась калачиком у Талли на коленях. У лестницы ее встретил Джонни:

– «Маргарита» ждет вас в блендере. А Мару я сам уложу.

– Люблю тебя.

Он легонько шлепнул ее по заднице и повернулся к дочери:

– Пойдем, зайчик. Пора спать.

– Ну па-а-ап, ну еще не пора, я тете Талли рассказываю про миссис Германн.

– Давай-давай, отправляйся в свою комнату и надевай пижаму, а я через минуту приду тебе почитать.

Мара крепко обняла Талли, поцеловала ее в щеку и понуро пошаркала к родителям. Равнодушно чмокнув Кейт, она стала подниматься по лестнице.

Талли поднялась с дивана и, сделав несколько шагов, остановилась рядом с Джонни.

– Короче, я долго терпела, а терпением, как тебе известно, я не отличаюсь. Все, дети спят, так что давай выкладывай.

– Что выкладывать? – не поняла Кейт.

– Ты выглядишь ужасно, – тихо ответила Талли. – Что с тобой?

– Да ничего. Просто гормоны. Недосып. С мальчиками куча возни. – Она сама рассмеялась тому, как банально звучали эти отговорки. – Нормально все.

– По-моему, она сама не знает, что с ней, – сказал Джонни, будто Кейт и рядом не было.

– Как с писательством? – спросила Талли.

Кейт передернуло.

– Нормально.

– Она не пишет, – заявил Джонни. Кейт его чуть по голове не огрела.

– Вообще? – недоверчиво переспросила Талли.

– Я, во всяком случае, не замечал.

– Так, хватит уже меня обсуждать, как будто я вас не слышу, – вклинилась Кейт. – Я мать десятилетней маленькой бестии, которая занимается всеми видами спорта, известными человечеству, три раза в неделю ходит на танцы и тусуется с друзьями больше, чем героини «Секса в большом городе». А еще – близнецов, которые никогда не спят одновременно и уничтожают все, к чему прикасаются. Когда я, блин, должна вам писать книги? Одновременно с готовкой, уборкой и стиркой? – Она вперила в обоих яростный взгляд. – Знаю я, что вы все там себе думаете. «Надо находить время, чтобы побыть наедине с собой». Я, типа, должна стремиться к большему, мало быть просто матерью, – а я и стремлюсь, если хотите знать. Только что-то не пойму, как мне совмещать эти свои устремления с необходимостью вовремя забирать дочь из школы.

Последовала пауза. В камине громко треснуло полено.

Талли повернулась к Джонни:

– Ну ты и козел.

– В смысле? – Вид у него сделался такой озадаченный, что Кейт едва не рассмеялась.

– Она вылизывает дом и еще тебя обстирывает? Трудно было домработницу нанять?

– Так она никогда не говорила, что ей нужна помощь.

Кейт и сама до этой минуты не понимала, как сильно устала. Ее окатило волной облегчения, она почувствовала, как расслабляются мышцы спины.

– А мне нужна, – наконец признала она.

Джонни обнял ее и поцеловал.

– Надо было просто сказать, – прошептал он ей в губы. Кейт прижалась к нему, отвечая на поцелуй.

– Ну все, хорош целоваться. – Талли потянула ее за локоть. – Где наши коктейли? Джонни, вынесешь?

Кейт покорно последовала за ней на веранду.

– Спасибо, Талли, – сказала она с улыбкой. – Сама не знаю, почему я просто не попросила.

– Да брось. Я ж обожаю командовать Джонни.

Она плюхнулась в ближайшее деревянное кресло. Неряшливый задний двор кончался серебристой полосой прибоя. Не было слышно ни звука, кроме тихого плеска пенных волн.

Кейт села в соседнее кресло.

Джонни вышел на мгновение, поставил перед ними бокалы и тут же исчез.

Через минуту Талли нарушила тишину:

– Послушай, я это говорю только потому, что люблю тебя. Необязательно ездить на каждую школьную экскурсию и печь пироги для каждой благотворительной ярмарки. Надо выделять время и для себя.

– А теперь скажи мне что-нибудь новенькое.

– Я читаю журналы, смотрю телек. Домохозяйки на сорок процентов чаще…

– Нет, я серьезно. Расскажи мне что-нибудь новенькое. Интересное.

– А про Новый год в Париже я рассказывала? И сейчас речь не про фейерверки. Был там один парень, бразилец…

Первого июля двухтысячного года Талли проснулась от звонка будильника в половине четвертого утра, как делала ежедневно. С глухим стоном она шлепнула по кнопке «отложить», в кои-то веки жалея, что не может поспать еще хотя бы десять минуточек, и сильнее прижалась к Гранту. Она любила просыпаться с ним рядом, пусть даже и не в его объятиях. Последнее случалось крайне редко, оба были одиночками, которые даже во сне держат дистанцию. За годы отношений, которые то заканчивались, то начинались снова, они вместе объехали полсвета, посетили десятки сумасшедших вечеринок и серьезных благотворительных приемов «только в смокингах». Журналисты называли его «бойфрендом на полставки», и Талли всегда считала, что это вполне подходящее прозвище, но в последнее время ее начали терзать сомнения.

Он проснулся, погладил ее по руке:

– Доброе утро, любовь моя. – По хриплому, скрипучему голосу легко было догадаться, что прошлым вечером он курил сигары.

– Кто-кто твоя? – переспросила она, повернувшись на бок и подперев голову ладонью.

Он мужественно сдержался и не закатил глаза, но суть от этого не менялась.

– Опять начинается? Помню я, помню, тебе тридцать девять. Но что это меняет в наших отношениях? Давай, может, не будем искать добра от добра?

Так взбеленился, будто Талли потребовала, чтоб он на ней женился или немедленно сделал ей ребенка. Ни о том ни о другом и речи не шло. Она выбралась из постели, пересекла свою просторную квартиру, зашла в ванную и включила свет.

– О господи.

Вот так вид, точно под мостом спала. Волосы, мелированные и коротко подстриженные, торчат во все стороны – с такой прической только Аннет Бенинг или Шэрон Стоун позволено показываться на людях, – да еще мешки под глазами огромные, хоть в багаж сдавай при перелетах.

Все, никаких больше «слетать на выходные в Калифорнию». Не девочка уже, чтобы два дня тусоваться без продыху в Лос-Анджелесе, а потом сразу с самолета в студию. Остается только надеяться, что вчера ночью никакой ушлый папарацци не сфотографировал ее у входа в квартиру. С тех пор как погиб Джон Кеннеди-младший, они просто с цепи сорвались. На фотографиях знаменитостей – и псевдознаменитостей – можно было прилично заработать.

Талли не спеша приняла горячий душ, вымыла голову, высушила феном волосы и натянула дизайнерский спортивный костюм. Вынырнув из облака пара, повисшего в ванной, она обнаружила Гранта уже у двери. Искусно взъерошенный и во вчерашнем костюме, он показался ей невероятно привлекательным.

– Может, ну ее, работу? – сказала она, обнимая его за талию.

– Прости, милая. Мне через несколько часов в Лондон лететь. Надо с семьей повидаться.

Она кивнула, ничуть не удивившись. У него всегда находилась причина уйти. Заперев дверь, они вместе спустились на лифте. Возле двух представительских автомобилей, припаркованных друг напротив друга на Сентрал-парк-вест, она поцеловала его на прощанье и ненадолго замешкалась, глядя ему вслед.

Когда-то ей нравилось, что он приходит и уходит, всегда появляется в ее жизни внезапно и исчезает, прежде чем успеешь устать от него или влюбиться. Но в последние несколько месяцев она стала замечать, что с ним рядом чувствует себя ничуть не менее одинокой, чем без него.

Водитель, одетый в безукоризненную униформу, протянул ей стакан латте с двойным эспрессо.

– Доброе утро, миз Харт.

Она с благодарностью приняла кофе.

– Спасибо, Ганс.

Забравшись в машину, Талли откинулась на сиденье и попыталась не думать ни о Гранте, ни о своей жизни. Просто смотрела на проносящиеся за тонированным окном темные улицы Манхэттена. Именно в этот час город засыпал – настолько, насколько это было возможно. Не спали только самые отчаянные – дворники, пекари, почтальоны.

Ее утренний распорядок не менялся много лет, она даже считать не хотела, сколько именно. Едва ли не с первого своего дня в Нью-Йорке она вставала на работу в половине четвертого. Настоящий успех привел лишь к тому, что рабочие дни, и без того длинные, сделались еще длиннее. С тех пор как ее пригласили на CBS, после утреннего эфира ей приходилось сидеть на совещаниях чуть ли не до вечера. Казалось бы, слава и деньги должны были позволить притормозить, насладиться моментом, но вместо этого произвели противоположный эффект. Чем выше она забиралась, тем выше метила, чем сильнее боялась потерять то, что у нее есть, тем больше работала. Она бралась за все, что ей предлагали, – озвучивала документальный фильм о раке груди, вела в качестве приглашенной звезды первый выпуск новой телеигры, даже в жюри «Мисс Вселенной» сидела. И постоянно мелькала в вечерних шоу – у Лено, Леттермана, Рози. Командовала праздничными парадами. Делала все, чтобы ее запомнили.

В тридцать у нее хватало сил угнаться за собственным расписанием. Она могла проработать весь день, проспать весь вечер, протусоваться всю ночь, а утром все равно проснуться со свежим лицом и в отличном настроении. Но ей скоро сорок, сил стало меньше, возраст дает о себе знать, уже не побегаешь вот так с одной работы на другую, да еще и на каблуках. Все чаще, возвращаясь домой вечерами, она устраивалась на диване и звонила Кейт, миссис М. или Эдне. И плевать, что ее не увидят, не сфотографируют в очередном модном клубе, на очередной красной дорожке. В последнее время ей хотелось проводить время с людьми, которые знали ее по-настоящему, любили по-настоящему.

Эдна не уставала повторять, что она сама на это подписалась – такова уж цена успеха. Но какой толк быть успешной, спросила Талли, когда они встретились в баре на прошлой неделе, если некому за тебя порадоваться?

Эдна лишь покачала головой:

– Чем-то приходится жертвовать. Нельзя получить все и сразу.

Но что, если именно этого и хочешь от жизни – всего и сразу?

Машина затормозила возле здания CBS, и Талли, дождавшись, пока водитель откроет для нее дверь, вышла в летнее, еще темное утро. Улица под ногами уже источала тепло – жара сегодня будет убийственная. Где-то невдалеке грохотала, заглатывая содержимое очередного бака, мусоровозка.

Она поспешно вошла в здание, по пути к лифту кивнула охраннику. Ее спаситель уже ждал в гримерке – затянутый в красную футболку, безбожно облепившую накачанный торс, и не менее тесные кожаные штаны, Тэнк подбоченился и сокрушенно покачал головой:

– Кое-кто дерьмово сегодня выглядит.

– Не суди себя слишком строго, – сказала Талли, усаживаясь в кресло. Вот уже пять лет Тэнк ежедневно делал ей макияж и прическу, а она почти ежедневно жалела, что когда-то решила его нанять.

Он стянул с ее головы платок «Эрмес», снял темные очки.

– Ты знаешь, что я тебя люблю, дорогая, но тебе пора перестать пахать как лошадь. Смотри, как похудела опять.

– Заткнись и крась.

Начали, как обычно, с прически. Молча Тэнк работать не умел, и время от времени один из них поверял другому что-нибудь невероятно личное – так уж были устроены их отношения. Проведя вместе много часов, они сильно сблизились, но друзьями все же не стали. Очень по-ньюйоркски. Впрочем, сегодня Талли старалась держаться легких, ни к чему не обязывающих тем. Не хотела проболтаться о том, что у нее на душе. Тэнк тут же налетит с советами, ему только дай порешать чужие проблемы.

К пяти утра она помолодела на десять лет.

– Ты гений, – сказала она, поднимаясь из кресла.

– Если не начнешь себя беречь, мамзель, тебе скоро понадобится пластический хирург, а не гений-визажист.

– Спасибо.

Послав ему одну из своих ослепительных телеулыбок, Талли вышла из гримерки, не дожидаясь ответа.

На съемочной площадке она повернулась к камере и снова натянула на лицо улыбку. В этом невсамделишном мире она была идеальной. Легко поддерживала беседу, хохотала над шутками гостей и соведущих, находила подход к каждому – и каждый верил, что с ней ничего не стоит подружиться. Она знала, что ни один человек во всей Америке не представляет, что она сейчас чувствует. Кому придет в голову, что Таллула Харт может хотеть большего?

От походов по магазинам с Марой и близнецами у Кейт неизменно начинала болеть голова. Заехав в супермаркет, библиотеку, аптеку и магазин тканей, она уже чувствовала, что силы на исходе, а ведь еще и трех нет. Мальчики всю дорогу ревели, Мара всю дорогу дулась. В свои десять лет она решила, что уже слишком большая, чтобы ездить на заднем сиденье, и каждый раз закатывала истерику. Видимо, надеялась взять Кейт измором.

– Хватит со мной спорить, Мара, – повторила Кейт по меньшей мере в десятый раз с тех пор, как они отъехали от магазина.

– Да я же не спорю, я просто объясняю. Эмили ездит спереди, и Рэйчел тоже. Все мамы, кроме тебя…

Кейт заехала в гараж и так ударила по тормозам, что пакеты с покупками закувыркались по салону. Впрочем, оно того стоило – хотя бы Мара заткнулась.

– Помоги мне донести покупки.

Мара взяла один-единственный пакет и скрылась в доме.

Кейт не успела ничего крикнуть ей вслед – в гараж вошел Джонни и подхватил сразу несколько больших пакетов. Кейт и мальчики последовали за ним внутрь.

В гостиной, как обычно, орал телевизор – шли новости по CNN.

– Я уложу мальчиков спать, – сказал Джонни, оставив продукты на кухонном столе, – а потом расскажу тебе хорошие новости.

Кейт вяло улыбнулась:

– Это мне точно не повредит. Спасибо.

Он спустился через полчаса. Кейт раскладывала на обеденном столе ткань для танцевальных костюмов, которые вызвалась сшить. Девять уже готовы, осталось три.

– Ну я и дура, – сказала она скорее себе, чем мужу. – В следующий раз, когда будут спрашивать, кто хочет помочь, ни за что не подниму руку.

Джонни подошел к ней сзади и, обняв, развернул к себе.

– Ты каждый раз так говоришь.

– Ну я же дура, как иначе. Выкладывай давай мои хорошие новости. Ужин, что ли, приготовишь?

– Талли звонила.

– И это ты называешь хорошей новостью? Она каждую субботу звонит.

– Она приедет на выступление Мары и собирается устроить для своей крестницы вечеринку-сюрприз.

Кейт высвободилась из его объятий.

– Что-то я не вижу улыбки, – сказал Джонни, хмурясь.

Кейт сама удивилась вспышке ярости, которую ощутила, услышав об этом.

– Танцы – единственное, что мы с Марой делаем вместе. Я собиралась устроить для нее праздник дома.

– Ой.

Джонни явно хотел что-то добавить, но вовремя сообразил, что не стоит. Понимал, что это не его дело.

Взяв себя в руки, Кейт вздохнула. Эгоистично с ее стороны так реагировать, это им обоим было ясно. Мара обожает свою крестную и сойдет с ума от счастья, когда узнает про вечеринку.

– Во сколько она собирается приехать?

Глава двадцать четвертая

В день выступления Мара была на взводе и так нервничала, что едва держала себя в руках. А всякий раз, когда Мара нервничала, она превращалась в маленькую фурию, готовую в любую секунду закатить гигантскую истерику. Уперев руку в бок, она стояла возле обеденного стола, одетая в светлые джинсы на бедрах и розовый топик, на котором сияли выведенные стразами слова: «Детка, давай попробуем снова»[114]. Между топиком и поясом джинсов виднелось сантиметра три голой кожи.

– Куда ты задевала мои заколки-бабочки?

Кейт, сидевшая за швейной машинкой, даже не взглянула на нее.

– Они в ванной, в твоем ящике. В самом верхнем. И в этом топике я тебя из дома не выпущу.

У Мары отвисла челюсть.

– Мне же его на день рождения подарили!

– Тетя Талли не тем местом думала.

– Всем в школе разрешают так ходить.

– Правда? С ума сойти. Иди давай переодевайся. У меня нет времени с тобой спорить.

Мара демонстративно вздохнула и нарочито громко затопала вверх по лестнице.

Кейт удрученно покачала головой. Не только в выступлении дело. В последнее время Мара устраивала спектакль по любому поводу. У нее было только два режима: либо хохочет от счастья, либо лопается от злости. Мама Кейт, встречаясь с внучкой, каждый раз закуривала сигарету и со смехом предрекала:

– О-о, то ли еще будет, когда нагрянет переходный возраст. Ты лучше начинай пить заранее, пока не поздно.

Кейт снова склонилась над машинкой, поставила ногу на педаль и вернулась к работе.

Следующие два часа она трудилась, не останавливаясь ни на минуту. Едва дошив костюмы, она забегала по дому: надо найти вешалки, отнести вещи в машину, помочь близнецам почистить зубы, проследить, чтобы никто ни с кем не подрался. К счастью, готовку и мытье посуды взял на себя Джонни.

Ровно в шесть Кейт вытолкала всех из дома, усадила мальчиков в детские кресла, затем сама втиснулась за руль.

– Ничего не забыла?

Джонни взглянул на нее:

– У тебя на лбу соус от спагетти.

Кейт отогнула козырек и уставилась на свое отражение в крошечном прямоугольном зеркале. И правда, одна бровь перепачкана чем-то красным.

– Я не сходила в душ, – в ужасе опомнилась она.

– Да, я тоже удивился, – сказал Джонни.

– Ты знал? – спросила она, поворачиваясь к мужу.

– Когда я тебе напомнил, что уже пять, ты мне чуть голову не откусила и отправила готовить ужин.

Кейт застонала. Среди всей этой суеты она совсем забыла о себе. Даже не переоделась из старых джинсов, мешковатой университетской толстовки и стоптанных кроссовок.

– Выгляжу как бомж.

– Бомж с университетским образованием, между прочим.

Не удостоив эту реплику ответом, она выскочила из машины, и Мара крикнула ей в след:

– Мам, накрасься хоть!

Судорожно перерыв содержимое всех ящиков, Кейт отыскала относительно новые черные брюки со штрипками и черно-белый свитер до середины бедра. Интересно, штаны со штрипками еще носят? Кто знает. Собрав волосы в хвост, она стянула их белой резинкой, почистила зубы, кое-как накрасила ресницы, тронула щеки румянами.

Снаружи засигналили.

Схватив пару черных капроновых носков и замшевые туфли на плоской подошве, она бросилась обратно к машине.

– Мы опоздаем, – тут же заныла Мара. – Все уже, наверное, сто лет как приехали.

– Не бойся, не опоздаем, – проговорила Кейт, стараясь отдышаться.

Они стремительно пронеслись по городу и припарковались возле концертного зала. Внутри было настоящее столпотворение: двенадцать девочек от семи до одиннадцати лет, их загнанные родители, десятки братьев и сестер, то и дело начинавших буянить со скуки, и мисс Паркер – семидесятилетняя учительница танцев, которая ни на секунду не переставала следить за поведением детей и каким-то образом умудрялась управлять этой отарой, не повышая голоса. Кейт отнесла костюмы в раздевалку, помогла девочкам одеться, завязала всем хвосты и заколола выбившиеся пряди невидимками, облила волосы лаком для волос, чуть-чуть подкрасила ресницы и губы.

Покончив со всем этим, она опустилась на колени перед дочерью:

– Готова?

– А видеокамеру взяли?

– Конечно.

Мара радостно улыбнулась, сверкнув кривыми, слишком крупными для ее лица зубами.

– Я рада, что ты здесь, мамочка.

Этот момент стоил всех мучений – попыток уложиться в невозможные сроки, ночей, проведенные за шитьем и глажкой, дрожащих, исколотых пальцев. Одна секунда близости с дочерью – достойная награда.

– И я рада.

Мара обняла ее:

– Я тебя люблю, мам.

Кейт крепко прижала к себе дочь, вдыхая ее сладковатый, пудровый запах. Она понимала, как близок конец детства Мары, как скоро начнется переходный возраст, и поэтому никак не могла отпустить ее. Слишком уж редко в последнее время выдавались такие моменты.

Мара отстранилась, еще раз широко улыбнулась ей и убежала за кулисы вместе с подружками.

– Пока!

Кейт медленно поднялась на ноги и пошла в зал, где уже сидел Джонни, – он занял место в третьем ряду, по центру, усадив близнецов по обе стороны от себя. Она пошарила взглядом по залу в поисках Талли.

– Еще не приехала?

– Нет, и не звонила. Может, планы поменялись. – Он усмехнулся. – Джордж Клуни на свидание позвал, да мало ли что.

Кейт, улыбнувшись, опустилась в кресло рядом с Лукасом. Кругом родители, бабушки и дедушки рассаживались по местам и доставали видеокамеры.

Родители Кейт приехали точно вовремя и пробрались к своим местам. У мамы на запястье, как обычно, болтался старый пленочный «Кодак».

– Я думала, Талли приедет, – сказала она.

– Говорила, что приедет. Надеюсь, ничего не случилось.

Кейт до последнего держала для Талли место, но в конце концов пришлось его уступить.

Когда приглушили свет, зрители умолкли, в зале повисла тишина. На сцене появилась мисс Паркер, одетая в розовые колготки, черную балетную пачку до колен и черный гимнастический купальник. Выглядела она точь-в-точь как стареющая прима-балерина.

– Добрый вечер, – начала она своим тихим, чопорным голоском. – Как вы знаете, я…

Двери концертного зала с грохотом распахнулись. Все зрители разом повернули головы.

На пороге стояла Талли – такая нарядная, будто минуту назад вышла с церемонии вручения «Грэмми». Короткие мелированные волосы придавали ее красоте мальчишеский задор, подчеркивая и без того широкую улыбку. Потрясающее шелковое платье цвета зеленой листвы открывало одно плечо и облегало все еще тонкую талию.

В зале зашептались: «Таллула Харт… в жизни еще красивее…» Речь мисс Паркер никто не слушал.

– Как она умудряется так шикарно выглядеть? – спросила мама, наклоняясь к Кейт.

– Пластическая хирургия и армия визажистов.

Мама рассмеялась и сжала ее руку – мол, ты выглядишь ничуть не хуже.

Помахав семейству Маларки, Талли прошагала в первый ряд и села на откидное место.

Свет в зале погас. На сцене, танцуя, появилась Мэгги Левин в костюме голубой феи. Следом показались ее сестра Клео и остальные участницы, которые кружились и приплясывали, отчаянно стараясь поспевать друг за другом. Девочки помладше не сводили глаз со старших и каждый раз опаздывали на секунду-другую.

Их трогательная неуклюжесть только добавляла танцу волшебства. Кейт едва удерживалась от слез; Джонни потянулся к ней через Лукаса и взял ее за руку, когда их дочь в очередной раз закружилась на сцене. Заметив Талли, Мара встала как вкопанная, не окончив пируэта, и замахала рукой.

В зале раздались смешки. Талли помахала ей в ответ.

Аплодисменты не смолкали очень долго. Девочки несколько раз выходили на поклон, прежде чем со смехом разбежаться по залу к своим родным.

Мара направилась прямиком к Талли и спрыгнула со сцены прямо ей на руки. Вокруг них образовалась толпа, кто-то хотел познакомиться, кто-то просил автограф. Мара сияла от гордости.

Когда толпа рассосалась, Талли подошла к Маларки и обняла их всех по очереди. Одной рукой она притянула к себе Кейт, другой продолжала сжимать ладошку Мары.

– А у меня для моей крестницы сюрприз, – громко объявила она.

Мара захихикала и несколько раз подпрыгнула.

– Какой, какой?

– Увидишь, – сказала Талли и подмигнула Кейт.

Все вместе они потянулись к выходу.

Снаружи их ждал припаркованный у самого тротуара розовый лимузин.

Мара завизжала.

Кейт повернулась к Талли:

– Ты серьезно?

– Круто, да? Представить себе не можешь, как трудно было такой отыскать. Давайте все внутрь.

Она распахнула дверь, и обе семьи, Маларки и Райаны, хлынули в черный бархатный салон. На потолке мерцали крохотные красные и синие огоньки.

Мара прижалась к Талли, взяла ее за руку.

– Это самый лучший сюрприз на свете, – сказала она. – А как тебе мой танец?

– Самый лучший танец на свете, – ответила Талли.

Пока паром вез их в Сиэтл, они сидели в лимузине, и Мара ни на минуту не прекращала болтать с Талли.

Спустившись на берег, лимузин заворчал мотором и долго катал их по городу, точно туристов, пока не остановился в ярко освещенной въездной арке отеля, где их встретил приветливый швейцар. Открыв дверь, он наклонился и заглянул внутрь:

– И кто же из вас, милые леди, Мара Роуз?

Мара тут же захихикала и подняла руку.

– Я!

Швейцар вытащил из-за спины и протянул ей розовую розу.

У Мары чуть глаза на лоб не вылезли.

– Ух ты.

– Скажи спасибо, – одернула ее Кейт куда резче, чем собиралась.

Мара бросила на нее сердитый взгляд.

– Спасибо.

Талли повела их в отель. Поднявшись на верхний этаж, она распахнула дверь в необъятных размеров пентхаус, заставленный всеми мыслимыми и немыслимыми аттракционами: батутами, игровыми автоматами, электрическими машинками, на которых можно ездить и сталкиваться. Все девочки с концерта вместе с родителями уже ждали внутри. В самом центре стоял огромный стол, застеленный белоснежной скатертью, а на нем – многоярусный розовый торт с крохотными сахарными балеринами на верхушке.

– Тетя Талли, – воскликнула Мара, набрасываясь на нее с объятиями, – это просто с ума сойти. Я тебя обожаю.

– И я тебя обожаю, моя принцесса. А теперь иди играй с подружками.

Остальные на мгновение замерли, пораженные открывшимся им зрелищем. Первым очнулся Джонни. Держа на руках Уильяма, он подошел к Талли:

– Это так ты ее не балуешь?

– Хотела подарить ей пони, но решила, что это уж слишком.

Мама рассмеялась. Папа покачал головой.

– Марджи, Джонни, – сказал он после паузы, – пойдемте посмотрим, что там в баре.

Когда они остались наедине, Кейт сказала:

– А ты умеешь эффектно появиться. Мара еще лет сто не забудет.

– Перестаралась?

– Ну есть немного.

Талли растянула губы в улыбке, но Кейт тут же раскусила ее притворство.

– Что стряслось?

Прежде чем Талли успела ответить, к ним, сияя от счастья, подскочила Мара:

– Тетя Талли, все хотят с тобой сфоткаться.

Кейт оставалось лишь наблюдать, как ее дочь носится со своей знаменитой крестной. Она почувствовала укол ревности, хоть и не желала этого признавать. Это должен был быть их вечер – ее и Мары.

На обратном пути Мара спала, положив голову на колени к Талли, и та тихонько гладила ее темные шелковистые волосы.

Кейт дремала напротив, уронив голову на плечо Джонни, который тоже прикрыл глаза. По обе стороны от них, привалившись к родителям, сопели близнецы. Идеальное семейство – впору на открытках печатать.

Лимузин медленно свернул к пляжу. Талли поцеловала розовую щеку Мары:

– Почти приехали, принцесса.

Мара заморгала, выпутываясь из сна.

– Я тебя люблю, тетя Талли.

Сердце Талли ухватилось за эти слова, сжалось вокруг них, точно кулак, и ее окатило почти болезненной волной нежности. Она всегда думала, что успех – это золото, ради которого стоит перемыть тонну песка, а любовь никуда не денется, будет терпеливо ждать на берегу, пока она выискивает золотые песчинки. И как ей это только в голову пришло – с ее-то прошлым? Могла бы и раньше догадаться, что любовь – штука редкая. Если успех – это золотая песчинка на дне реки, то любовь – это бриллиант, погребенный под сотнями метров горной породы и без огранки почти неузнаваемый. Неудивительно, что слова Мары так ее тронули. Не слишком-то часто ей приходилось их слышать.

– И я тебя люблю, Мара Роуз.

Шелестя колесами по гравию, лимузин заполз на подъездную дорожку и остановился. У них сто лет ушло на то, чтобы выгрузиться из машины и зайти в дом. И тут же все разбрелись по своим комнатам.

Талли осталась стоять посреди гостиной, не понимая толком, что ей теперь делать. Наверху заскрипел пол. Она попыталась было встроиться в ежевечерние ритуалы семьи Кейт, но только путалась у всех под ногами и в конце концов бросила это занятие.

Через некоторое время сама Кейт, позевывая, спустилась вниз с охапкой покрывал под мышкой.

– Так, ладно, Талли. Что у тебя стряслось?

– В смысле?

Кейт взяла ее за руку и повела за собой по заваленному игрушками дому. Ненадолго задержавшись на кухне, она налила им по бокалу белого вина, а затем они вышли во двор – к креслам, стоявшим прямо на траве. Тихое хлюпанье волн перенесло Талли на двадцать лет назад, в те далекие ночи, когда они тайком убегали из дома и сидели на берегу реки, болтая о мальчиках и дымя одной сигаретой на двоих.

Талли поудобнее устроилась в потрепанном кресле и закуталась в вязаное покрывало. После стольких лет, после стольких стирок оно все еще пахло духами миссис М. и ее ментоловыми сигаретами.

Кейт подтянула к себе укрытые пледом колени и опустила на них подбородок, затем повернулась к Талли:

– Выкладывай.

– Что выкладывать?

– Как давно мы дружим?

– С незапамятных времен, когда все тащились по Дэвиду Кэссиди.

– И ты все еще думаешь, что я не замечаю, когда что-то не так?

Талли откинулась в кресле, отхлебнула из бокала. Она хотела поговорить с Кейт – отчасти ради этого и прилетела сюда с другого конца страны, – но теперь, сидя рядом с лучшей подругой, не знала, как начать. Хуже того, она чувствовала себя полной дурой – ей ли жаловаться на жизнь? Чего ей не хватает? У нее же все есть.

– Я всегда считала, что это безумие – отказываться от карьеры ради семьи. Четыре года подряд, когда мы с тобой созванивались, я слышала в трубке вопли Мары. И все думала: будь у меня такая жизнь, я бы, наверное, застрелилась. Но еще я слышала твой голос – усталый, сердитый и невероятно счастливый. И никогда не понимала – как так?

– Однажды попробуешь и поймешь.

– Нет, не попробую. Мне скоро сорок, Кейт. – Она наконец подняла взгляд. – Выходит, безумие – это отказаться от семьи ради карьеры.

– Но какой карьеры!

– Ну да. Но иногда я чувствую, что… этого мало. Я понимаю, это звучит так, будто я с жиру бешусь, но я устала работать по восемнадцать часов и возвращаться в пустую квартиру.

– Еще есть время все поменять. Стоит только захотеть по-настоящему.

– Спасибо, Оби-Ван.

Некоторое время Кейт молча смотрела, как волны накатывают на берег.

– В газетах тут недавно писали, какая-то женщина родила в шестьдесят.

Талли рассмеялась:

– Ну ты и язва.

– Есть такое. А теперь пойдем, моя бедная бессовестно богатая девочка, провожу тебя в твою комнату.

– Я еще пожалею, что жаловалась, да?

– О да.

Вдвоем они ощупью пробрались по темному дому. Возле двери в гостевую спальню Кейт повернулась к Талли:

– Не надо больше баловать Мару, хорошо? Она и так уже думает, что ты пуп земли.

– Ну брось, Кейти. Я в прошлом году заработала больше двух миллионов долларов. Куда прикажешь девать все эти деньги?

– На благотворительность отдай. Больше никаких розовых лимузинов, ладно?

– Тебе никогда не говорили, что ты зануда?

Лишь много позже, лежа на комковатых, просиженных подушках раскладного дивана и глядя в окно на Большую Медведицу, Талли вдруг поняла, что даже не подумала поинтересоваться делами Кейт.

Кейт в недоумении уставилась на календарь у холодильника. Она никак не могла поверить, что время пролетело так быстро, хотя доказательство висело у нее перед носом. Стоял ноябрь 2002-го, и за последние четырнадцать месяцев мир успел измениться. В сентябре прошлого года самолеты, угнанные террористами, врезались в башни Всемирного торгового центра и здание Пентагона. Тысячи людей погибли. Еще один угнанный самолет разбился; никто из пассажиров и экипажа не выжил. В вечерних новостях постоянно мелькали репортажи о взрывах и террористах-смертниках. Начались поиски оружия массового поражения. Слова «Аль-Каида», «Талибан» и «Пакистан» звучали в каждом разговоре, в каждом выпуске новостей.

Страх оставил свой отпечаток на всем и на всех, но жизнь тем не менее продолжалась. Час за часом, день за днем, пока власти и армия искали взрывчатку и террористов, пока Министерство юстиции разоблачало поддельную отчетность «Энрона», простые люди продолжали жить свои простые жизни. Кейт все так же занималась домашними делами, растила детей и любила мужа. Разве что теперь держалась за них чуть крепче и отпускала их из дома чуть менее охотно, но все понимали почему: в конце концов, мир вокруг больше не был безопасным, как прежде.

А теперь вдруг осталась неделя до Дня благодарения, да и Рождество не за горами.

Надвигались праздники, которые у любой матери семейства провоцировали самое настоящее раздвоение личности. Разрываясь между предвкушением чего-то прекрасного и немыслимым количеством работы, которое это предвкушение подразумевало, Кейт почти не давала себе времени расслабиться, насладиться моментом. Надо же печь – для школьных праздников, для благотворительной ярмарки танцевального кружка, для «Дома взаимопомощи», – да и покупки сами себя не сделают. Бейнбридж, конечно, чудесный остров, но когда дело доходит до поиска подарков, волей-неволей вспоминаешь, что это всего лишь жалкий клочок земли, со всех сторон окруженный водой. А значит, все большие магазины и торговые центры очень далеко. Порой она чувствовала себя альпинистом, который лезет без кислородного баллона в гору, и гора эта – «Нордстром». Когда у тебя трое детей, на то, чтобы купить подарки, уходит куча времени, а времени всегда не хватает.

Успев занять первое место в цепочке родительских автомобилей у школы, Кейт начала составлять список рождественских подарков. Едва она набросала несколько пунктов, прозвенел звонок и дети высыпали из распахнутых дверей.

Обычно Мара выходила в компании подруг. В средних классах девочки, как киты-косатки, живут и охотятся стаями. Но сегодня она была одна и шагала быстро, скрестив на груди руки.

Сразу ясно – что-то стряслось. Вопрос: насколько это серьезно? Маре двенадцать лет. А это значит, что гормоны играют вовсю и эмоции бурлят, точно зелье в ведьмином котелке. Что угодно может стать поводом для драмы.

– Привет, – опасливо произнесла Кейт, понимая, что стоит ей сказать одно неверное слово, и ссора обеспечена.

– Привет.

Мара забралась на пассажирское сиденье, потянулась за ремнем, щелкнула пряжкой.

– А мелкие где?

– На дне рождения у Эвана. Папа их заберет по пути домой.

– Ясно.

Кейт вырулила с парковки и влилась в поток машин на Спортсман-Клаб-роуд, который то двигался вперед, то замирал на месте. Всю дорогу она старалась втянуть дочь в разговор, но ни одна из ее попыток не увенчалась успехом. В лучшем случае Мара отвечала односложно, в худшем закатывала глаза или трагически вздыхала. Заехав в гараж, Кейт предприняла последнюю попытку:

– Я собираюсь печенья напечь мальчикам на День благодарения. Будешь помогать?

Мара впервые за всю поездку взглянула на нее:

– Того, что в форме тыкв? С оранжевой глазурью и зеленой посыпкой?

Всего на секунду она превратилась в маленькую девочку, которой была когда-то, – в широко распахнутых карих глазах блеснула надежда, на губах заиграла робкая улыбка. Их с Кейт соединила прочная сеть общих воспоминаний о десятках оставшихся в прошлом праздников.

– А какого же еще.

– Обожаю эти печеньки.

На это Кейт и рассчитывала.

– Помнишь, как-то миссис Норман принесла такое же печенье, а ты жутко разозлилась и заставила всех попробовать и те и другие, чтобы доказать, что наши вкуснее?

Мара наконец улыбнулась.

– Мистер Роббинс просто взбесился тогда. Заставил меня убираться, когда все ушли.

– А Эмили осталась тебе помогать.

Улыбка Мары потускнела.

– Ага.

– Так что, будешь со мной печь?

– Буду.

Кейт запретила себе реагировать слишком бурно. Ей хотелось улыбнуться до ушей, признаться, как она счастлива, но она лишь кивнула и вслед за дочерью вошла в дом и направилась на кухню. За последний год, выдавшийся весьма бурным, она успела кое-что понять про двенадцатилетних девочек. Пока они катаются на американских горках собственных эмоций, родителям нельзя терять самообладание ни на минуту.

Следующие три часа они трудились бок о бок на большой кухне, оформленной в деревенском стиле. Кейт напоминала дочери, как смешивать ингредиенты, показывала, как по старинке смазывать противень маслом. Они болтали о всякой ерунде, не касаясь важных тем. Кейт следила за обстановкой как заправский стратег и наконец интуитивно выбрала подходящий момент, чтобы перейти в наступление. Они только что покрыли глазурью последнюю порцию печенья и складывали грязные тарелки в раковину, когда она спросила:

– Хочешь, еще сделаем? Отнесем Эшли.

Мара замерла.

– Нет, – ответила она едва слышно.

– Но Эш ведь их обожает. Помнишь, как-то…

– Она меня ненавидит, – сказала Мара, и тут дамбу наконец прорвало. Глаза ее наполнились слезами.

– Вы поссорились?

– Не знаю.

– Как это не знаешь?

– Не знаю и все, ясно?

Разрыдавшись, Мара отвернулась.

Кейт бросилась к дочери, ухватила ее за рукав и крепко прижала к себе, шепча:

– Я с тобой, милая.

Мара стиснула ее в ответ.

– Не понимаю, что я сделала не так, – выговорила она, давясь слезами.

– Тихо, тихо, – бормотала Кейт, гладя дочь по волосам, как делала, когда она была совсем малышкой. Мара понемногу успокоилась, и Кейт отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза.

– Иногда в жизни…

С грохотом распахнулась входная дверь. В дом ворвались, вопя и сражаясь игрушечными динозаврами, близнецы. Джонни вбежал следом, пытаясь за ними угнаться. Уильям врезался в стол и перевернул стакан воды, который вообще-то не следовало там оставлять. Раздался звон бьющегося стекла.

– Ой. – Уильям опасливо уставился на Кейт.

Лукас расхохотался и затянул:

– А Уилли по-па-дет!

Мара вырвалась из объятий Кейт, убежала наверх и хлопнула дверью своей комнаты.

– Лукас, – одернул сына Джонни, – перестань дразнить брата. И не трогай осколки.

Кейт вздохнула и взяла полотенце.

На следующий день Кейт подъехала к школе за три минуты до начала большой перемены. Припарковавшись в неположенном месте, она поспешила в администрацию, сказала, что забирает Мару, и расписалась за нее, а затем пошла к классу. Прошлым вечером, после короткого момента близости и откровенного признания, Мара снова отгородилась от нее. Сколько Кейт ни пыталась, ей не удалось вернуться к прерванному разговору, поэтому пришлось придумать запасной план – атаковать неожиданно.

Заглянув в прямоугольное окошко, она постучала, увидела, как учитель помахал рукой, и открыла дверь. Дети здоровались и улыбались ей. Это одно из преимуществ волонтерской работы в школе – все тебя знают. Казалось, все были рады ей – или, по крайней мере, тому, что кто-то прервал урок.

Все, кроме одной девочки.

Выражение лица Мары красноречиво говорило: что ты здесь делаешь, хватит меня позорить. Такое выражение Кейт видела далеко не впервые, правила средней школы ей были хорошо известны: родителям светиться нельзя.

Прозвенел звонок, и одноклассники Мары, гомоня, высыпали в коридор.

Когда они остались вдвоем, Кейт подошла к дочери.

– Что ты здесь делаешь?

– Увидишь. Собирайся, мы уходим.

Мара уставилась на нее, тщательно оценивая потенциальный ущерб репутации.

– Ладно. Встретимся в машине, хорошо?

В другой ситуации Кейт бы не смолчала и непременно заставила дочь выйти из школы с ней вместе, но сегодня душевное равновесие Мары было слишком шатким. Поэтому Кейт и приехала.

– Хорошо.

Мару явно удивила легкость, с которой далась эта победа. Кейт улыбнулась, тронула ее за плечо:

– Увидимся через минуту.

На самом деле времени прошло больше, но ненамного. Уже очень скоро Мара залезла в машину и застегнула ремень.

– Куда мы едем?

– Для начала – обедать.

– Ты забрала меня из школы, чтобы свозить пообедать?

– Не только. Но это сюрприз.

Кейт поехала к закусочной, которая располагалась в двух шагах от нового многозального кинотеатра.

– Я буду чизбургер, картошку фри и клубничный молочный коктейль, – сказала Кейт, когда они сели за столик.

– И я.

Дождавшись, пока официантка запишет их заказ и отойдет, Кейт повернулась к дочери. Та сидела, развалившись, на синем виниловом диване – худенькая, вся из острых углов, вчерашний ребенок на пороге пубертата. Темные волосы, которые однажды превратятся в великолепную, всем на зависть, копну, пока еще были неряшливо всклокочены, а в карих глазах отражалось каждое движение души. И сегодня на душе у нее было тоскливо.

Официантка принесла коктейли. Кейт сделала глоток. Кажется, впервые с рождения близнецов у нее во рту оказалось что-то, сделанное из мороженого, и вкус был просто божественный.

– Эшли все на тебя злится?

– Она меня ненавидит. А я даже не знаю за что.

Кейт много думала о том, что сказать, как вылечить разбитое сердце Мары. Как и любая мать, она готова была пойти на все, чтобы уберечь свою дочь от страданий, но не от всякой опасности можно защитить, иногда нужно просто пережить горе, а потом попытаться его понять. Это был один из многих уроков, которые преподал всей стране прошедший год, и хотя некоторые вещи изменились навсегда, кое-что оставалось неизменным.

– В пятом классе у меня были две лучшие подружки. Мы несколько лет все делали вместе – выводили лошадей на ярмарках, ночевали друг у дружки, ходили гулять на озеро летом. Бабушка нас так и называла – три мушкетера. А потом, как-то летом – мне как раз должно было исполниться четырнадцать, – они вдруг перестали со мной дружить. Я так и не поняла почему. Они начали гулять с мальчиками, ходить на вечеринки, а мне даже не звонили. Каждый день я ездила в школу на автобусе одна, сидела в столовой одна, а по ночам перед сном плакала в подушку.

– Правда?

Кейт кивнула.

– Я до сих пор помню, как обидно мне было.

– А потом что?

– Ну а потом, когда я уже чувствовала себя самой жалкой девочкой на свете, – и я не преувеличиваю, меня надо было видеть: в брекетах и огромных зубрилкиных очках… (Мара хихикнула.) Как-то раз я собралась и пошла в школу.

– И?

– И на остановке стояла Талли. Я в жизни не видела девчонки круче. И сразу решила, что она в жизни не захочет со мной дружить. Но потом я кое-что поняла.

– Что?

– Что под внешней оболочкой, в глубине души, ей было так же страшно и одиноко, как мне. В тот год мы стали лучшими подругами. Настоящими подругами. Такими, которые не причиняют друг другу боль нарочно и не отворачиваются друг от друга ни с того ни с сего.

– А где найти такую подругу?

– Это самое сложное, Мара. Чтобы найти настоящих друзей, иногда приходится рискнуть и открыться. Да, возможно, придется пережить предательство – иногда девочки поступают друг с другом очень плохо, – но это не должно тебя остановить. Если тебе разобьют сердце, просто поднимись на ноги, собери осколки и попробуй снова. Я уверена, в одном с тобой классе уже учится девочка, с которой вы будете дружить до самого выпуска. Просто нужно ее отыскать.

Мара нахмурилась, обдумывая ее слова.

Официантка принесла им еду, оставила на столе счет и скрылась.

Перед тем как приняться за чизбургер, Мара сказала:

– Эмили вроде хорошая.

Кейт надеялась, что эта мысль придет ей в голову. В младших классах они с Эмили были неразлучны, но в последние годы почти не общались.

– Это правда.

Впервые за день Мара улыбнулась, и у Кейт потеплело внутри от этой, пусть и крошечной, перемены. За едой они болтали о пустяках, в основном о моде – Мара была помешана на этой теме, а Кейт бесконечно от нее далека. Когда счет был оплачен и они уже собирались уходить, Кейт сказала:

– И вот еще что. – Она порылась в сумке и извлекла небольшой сверток. – Это тебе.

Разорвав блестящую бумагу, Мара обнаружила под ней книгу в мягкой обложке.

– «Хоббит», – прочитала она и непонимающе взглянула на Кейт.

– В тот год, когда меня бросили подруги, я все же не осталась совсем одна. Моими друзьями стали книги, а это – начало одной из моих любимых историй. Я «Властелина колец» читала раз десять. Наверное, тебе пока еще рано читать «Хоббита», но однажды, может быть через пару лет, снова случится что-то, что причинит тебе боль. И если ты почувствуешь, что не готова рассказывать об этом мне или папе, если тебе покажется, что ты осталась со своей болью совсем одна, – тогда ты вспомнишь про эту книгу. И позволишь ей увлечь тебя в далекие края. Звучит глупо, но когда мне было тринадцать, мне это очень помогло.

На лице Мары отразилось недоумение – не каждый день получаешь подарки, до которых ты еще не доросла, – но она все равно сказала спасибо.

Еще несколько мгновений Кейт молча смотрела на дочь, чувствуя, как щемит в груди. Как же быстро летит время, детство уже почти прошло.

– Я тебя люблю, мам, – сказала Мара.

В мировых масштабах это был, пожалуй, самый обыкновенный миг самого обыкновенного дня, но для Кейт он значил невероятно много. Вот ради чего она бросила работу и осталась дома с детьми. Да, смысл ее жизни исчисляется в наносекундах, но эти секунды она бы никогда и ни на что не променяла.

– И я тебя люблю. Поэтому вместо школы и домашних дел мы пойдем смотреть «Гарри Поттера и Тайную комнату».

Улыбаясь во весь рот, Мара соскользнула с дивана.

– Ты лучшая мама на свете.

Кейт рассмеялась.

– Надеюсь, ты не забудешь об этом, когда станешь подростком.

Глава двадцать пятая

Талли отсчитывала годы по новостям, о которых рассказывала на телевидении. В 2002 году она съездила отдохнуть в Европу, на Сен-Бартелеми и в Таиланд. Побывала на церемонии вручения «Оскара», выиграла «Эмми», появилась на обложке журнала «Пипл», сделала ремонт в квартире – и ничего из этого толком не запомнила. В памяти оставались только новости. Она делала репортажи об операции «Анаконда» против сил «Талибана» в Афганистане, об обострении военных конфликтов в регионе, о суде над Милошевичем, которого обвиняли в преступлениях против человечества, о вводе войск в Ирак.

К весне 2003 года она совершенно вымоталась, устала от бесконечного насилия. Но возращение домой ничуть не помогло прийти в себя. Куда бы она ни отправилась, вокруг тут же собиралась толпа, а она нигде не ощущала собственное одиночество так остро, как в толпе людей, которые лебезили перед ней и виляли хвостами, понятия не имея, что она за человек на самом деле.

Никто из телезрителей и вообразить не мог, что она потихоньку разваливается на части. Грант уже четыре месяца не звонил, а последняя их встреча закончилась плохо.

– Мы просто разного хотим, милая, – сказал он, даже не попытавшись для приличия состроить скорбную мину.

– И чего же, по-твоему, хочу я? – огрызнулась она, с ужасом чувствуя, что в глазах внезапно защипало.

– Того же, чего ты всегда хотела. Большего.

В сущности, в его словах не было ничего удивительного. Бог свидетель, она их слышала множество раз. И даже признавала, что в этом есть доля правды. Она действительно в последнее время хотела большего. Хотела настоящей жизни вместо этой идеальной фальшивки, этого розового, блестящего облака сахарной ваты, которым сама себя окружила.

Но она понятия не имела, как можно в ее возрасте начать жизнь заново. Она слишком любила свою работу, чтобы отказаться от нее; к тому же, побыв богатой и знаменитой, не так-то просто вновь вообразить себя обычным человеком.

Шагая по запруженным людьми улицам Манхэттена под удивительно теплым весенним солнцем, Талли примечала местных жителей, которые торопливо лавировали в толпе ярко одетых туристов. Сегодня, впервые после долгой и снежной зимы, выдался солнечный день, а Нью-Йорк мало что меняло так сильно, как первые лучи солнца. Люди выползали из своих крошечных квартир, надевали обувь поудобнее и шли гулять. Справа зеленел, точно оазис в пустыне, Центральный парк. Замешкавшись на минуту, она вдруг увидела в нем свое прошлое – двор Вашингтонского университета: кругом носится молодежь, летают фрисби и мячики для сокса. Вот уже двадцать лет прошло с тех пор, как она навсегда оставила кампус. В эти двадцать лет уместилась целая жизнь, но ровно на одно мгновение ей показалось, что до прошлого рукой подать, что оно всегда держалось рядом, точно тень.

Она с улыбкой тряхнула головой, чтобы избавиться от наваждения. Надо будет вечером позвонить Кейти, рассказать, что ее лучшая подруга впадает в маразм.

Талли как раз собралась пойти дальше, когда вдруг увидела его.

Он стоял на пешеходной дорожке чуть поодаль, у подножия холма, а рядом катались на роликах две девочки-подростка.

– Чед.

Впервые за долгие годы она произнесла это имя вслух, и на вкус оно было сладким, как миндальный ликер. От одного его вида Талли снова почувствовала себя молодой – будто сошел панцирь разделявших их лет.

Она сделала несколько шагов и остановилась в начале дорожки. Над головой огромным зонтом раскинулись ветви высокого дерева, и, замерев в тени, она тут же вздрогнула от холода.

Что сказать ему теперь, когда позади целая жизнь? А что скажет он? С того памятного дня, когда Чед сделал ей предложение, они ни разу не виделись. Он хорошо знал ее тогда – слишком хорошо, чтобы дожидаться отказа. Но они любили друг друга. Талли с тех пор успела повзрослеть, накопила достаточно мудрости, чтобы понимать – так оно и было. А еще она понимала, что любовь не исчезает без следа. Она может поблекнуть, высохнуть, точно кости, оставленные на солнце, но неспособна просто испариться.

С необычайной остротой она вдруг осознала, что хочет любить. Как любят друг друга Джонни и Кейт. Хочет перестать чувствовать это жуткое одиночество.

Она лишь единожды споткнулась, шагая к нему. Из тени – на солнце.

Вот и он, стоит напротив, – тот самый мужчина, которого она так и не смогла стереть из своих снов и своей памяти. Она позвала его – слишком тихо, едва слышно.

Он поднял глаза и увидел ее, улыбка медленно сползла с его лица.

– Талли?

Она видела, как двигаются его губы, понимала, что он произносит ее имя, но ровно в это мгновение где-то залаяла собака, мимо с грохотом пронеслась стая скейтбордистов.

И вот он пошел ей навстречу – совсем как в фильмах, совсем как в ее снах. Притянул к себе и крепко обнял.

Но слишком быстро отстранился, отступил на шаг.

– Я знал, что когда-нибудь мы снова встретимся.

– Ты всегда лучше меня умел верить.

– Почти все это умеют лучше тебя, – улыбнулся он. – Как твои дела?

– Работаю на CBS. В новос…

– Поверь мне, об этом я в курсе, – мягко оборвал ее Чед. – И горжусь тобой, Талли. Всегда знал, что ты добьешься успеха. – Он долго разглядывал ее, не говоря ни слова. – Как Кейти?

– Вышла за Джонни. Я сейчас редко с ними вижусь.

– Ясно. – Чед кивнул, будто получил ответ на какой-то незаданный вопрос.

Она чувствовала себя беззащитной под его взглядом.

– Что ясно?

– Что тебе одиноко. Целого мира все-таки оказалось мало.

Талли нахмурилась. Они стояли так близко друг к другу, что одно неверное движение могло перерасти в поцелуй, но она и думать не смела о том, чтобы преодолеть короткую дистанцию, разделявшую их. Чед выглядел моложе, чем она его помнила, и красивее.

– Как тебе это удается? – спросила она шепотом.

– Что?

– Пап, смотри!

Талли почудилось, что этот голос раздался откуда-то издалека. Она медленно повернулась и увидела, что прямо к ним едут на роликах две молодые женщины, явно уже не подростки, это издали они казались юными. Одна из них была невероятно похожа на Чеда – те же резкие черты, те же черные волосы, те же улыбчивые морщинки в уголках глаз.

Но внимание Талли привлекла вторая женщина. На вид лет тридцати – тридцати пяти, смешливая, с заразительной улыбкой. Яркая одежда – новенькие джинсы, теплый розовый свитер с косами, голубая шапка и перчатки – выдавала в ней неместную.

– Моя дочь, студентка Нью-Йоркского университета, – сказал Чед. – И Кларисса. Женщина, с которой я живу.

– Ты все еще в Нэшвилле? – Выталкивать эти слова наружу было труднее, чем толкать в гору бревно. Меньше всего ей хотелось поддерживать с ним заурядную бессмысленную беседу. – Продолжаешь зажигать молодые сердца любовью к новостям?

Он взял ее за плечи, развернул к себе.

– Тебе я был не нужен, Талли, – сказал он хриплым от едва сдерживаемого чувства голосом. – Я бы любил тебя вечно, но…

– Не надо. Пожалуйста.

Он на мгновение коснулся ее щеки – ласково, почти отчаянно.

– Надо было ехать с тобой в Теннесси, – сказала она.

Чед покачал головой:

– Ты метила слишком высоко. За это – и за многое другое – я тебя и любил.

– Любил, – повторила она, зная, что нелепо расстраиваться.

– Некоторым вещам просто не суждено сбыться.

Она кивнула:

– Да, особенно если боишься им это позволить.

Он прижал ее к себе, и в его коротком объятии было больше страсти, чем в сотне ночей, проведенных с Грантом. Она замерла в ожидании поцелуя. Но Чед отстранился, взял ее за руку и повел по тропинке обратно к дороге.

В тени деревьев она вновь вздрогнула от холода и прижалась к нему.

– Дай мне хороший совет, Уайли. А то жизнь у меня, похоже, пошла под откос.

Остановившись на узком тротуаре, Чед повернулся к ней:

– Ты добилась такого успеха, о каком и мечтать не смела, а тебе все мало.

Талли поморщилась, поймав его взгляд.

– Надо было, наверное, иногда делать паузы, наслаждаться моментом. А я все неслась сломя голову.

– Ты не одна, Талли. У каждого человека в жизни есть другие люди. Есть семья.

– Ты, похоже, забыл про Дымку.

– А может, это ты про нее забыла?

– В смысле?

Он обернулся, взглянул на свою дочь и свою девушку – они держались за руки, одна учила другую ехать на роликах задом.

– Я столько лет потерял, прежде чем опомнился, понял, что у меня есть дочь, и решил ее отыскать.

– Ты всегда был оптимистом.

– В этом-то все и дело – ты тоже всегда была оптимисткой. – Наклонившись, он коротко поцеловал ее в щеку. – Продолжай зажигать мир, Талли, – сказал он и, развернувшись, зашагал прочь.

Эти же слова она много лет назад прочла в записке, которую нашла в его пустом доме. Но тогда, вглядываясь в буквы, темневшие на бумаге, не угадала скрытой за ними безысходности. Лишь теперь она понимала – эти слова служили одновременно поощрением и наказанием. Какой смысл зажигать мир, если не с кем насладиться его сиянием?

С чем Талли всегда справлялась хорошо, так это с игнорированием неприятных переживаний. Всю жизнь она успешно гнала от себя любые горести и плохие воспоминания, запирала их в каком-нибудь пыльном уголке подсознания, так далеко, что сама теряла из виду. Да, порой ей снились кошмары, и она просыпалась среди ночи в холодном поту, чувствуя, как проступают на маслянистой поверхности сознания эти подавленные эмоции, но едва начинался день, она заталкивала их обратно в темные, пыльные углы и делала вид, что навсегда стерла их из памяти.

И вдруг, впервые в жизни, она обнаружила, что не может забыть, не может замести свои воспоминания под ковер.

Чед. Эта внезапная встреча с ним в городе, успевшем за долгие годы стать родным, потрясла ее до основания. Сколького она не сказала ему, сколького не спросила.

С того дня прошло уже три месяца, а она все ловила себя на том, что перебирает в голове подробности их короткого разговора, препарирует его, точно патологоанатом, пытаясь отыскать хоть какие-то ключи к разгадке. Чед превратился для нее в символ всего, от чего ей пришлось отказаться. В дорожный указатель, мимо которого она проскочила на полном ходу.

Но сильнее всего ее мучили воспоминания о том, что он сказал про Дымку. «Ты не одна, Талли. У каждого человека есть семья». Его слова, кажется, звучали чуть по-другому, но суть от этого не менялась.

Эта мысль, точно раковая клетка, засела у нее в голове, неконтролируемо расползаясь во все стороны. Она все чаще думала о Дымке, по-настоящему думала о ней. Дымка уходила, да, но ведь и возвращалась – раз за разом, и на этом Талли теперь старалась сосредоточиться. Она знала, что это опасно – помнить только о хорошем, хотя было так много плохого, и все же не могла не задаваться вопросом: что, если она совершила ошибку? Так усердно ненавидела мать, так старательно стирала из памяти связанные с ней разочарования, что ни разу не задумалась, почему Дымка вновь и вновь возвращалась за ней.

Эта мысль, эта невысказанная надежда не помещалась в пыльных углах подсознания, все время норовила выскочить на свет из темноты.

В конце концов, бросив попытки сбежать от этой навязчивой идеи, Талли принялась целенаправленно ее обдумывать. И в итоге решила предпринять странное и опасное путешествие. Она взяла две недели отпуска, сказала всем, что едет отдыхать, собрала чемодан и села в самолет.

Меньше чем через восемь часов она оказалась на Бейнбридже, и сверкающий черный лимузин помчал ее к дому Райанов.

Она постояла несколько мгновений на подъездной дорожке, прислушиваясь к удаляющемуся шороху колес. Из-за дома доносился плеск волн, которые лениво облизывали усыпанный мелкой галькой пляж на заднем дворе. Похоже, сейчас прилив. Этим прекрасным летним вечером старый дом Райанов казался идиллической картинкой из альбома о счастливой жизни. На крыше карамельно блестела покрытая свежим слоем краски дранка, а белые оконные наличники ослепительно сияли на солнце. Двор буйно цвел, куда ни посмотри – везде вспышки ярких красок. Разбросанные повсюду игрушки и велосипеды напомнили Талли о прошлом, о тех давно ушедших днях, когда они были девчонками с улицы Светлячков. И велосипеды казались им коврами-самолетами, которые способны унести в другой мир.

Да ладно тебе, Кейти. Отпусти руль.

Талли улыбнулась. Она много лет не вспоминала о лете 1974-го. О начале всего. Знакомство с Кейт перевернуло ее жизнь, и все потому, что они решились открыться друг другу, решились произнести: «Я хочу с тобой дружить».

Она подошла к двери по дорожке, исчерканной полосами сорной травы. Едва ступив на крыльцо, она уже слышала шум, доносящийся изнутри. Это ее ничуть не удивило. Если верить Кейт, вся первая половина 2003-го была кромешным хаосом. Вместо того чтобы потихоньку превращаться из ребенка в подростка, Мара очертя голову нырнула в омут переходного возраста. А близнецы из шумных и вездесущих малышей успели вырасти в еще более шумных и крушащих все на своем пути пятилеток. Казалось, каждый раз, когда Талли звонила, Кейт надо было кого-то куда-то везти.

Талли нажала на кнопку звонка. Обычно она просто открывала дверь и входила, но обычно-то ее ждали. А эту поездку она запланировала в такой спешке, что даже не успела предупредить о своем визите. Если честно, она и сама не верила, что доберется сюда, думала, струсит по дороге. Но гляди ж ты.

По дому прогрохотали шаги. Дверь распахнулась, на пороге появилась Мара.

– Тетя Талли! – завопила она и бросилась к ней.

Талли поймала свою крестницу и крепко прижала ее к себе. Наконец разомкнув объятия, она в легком замешательстве взглянула на девочку, стоявшую перед ней. Прошло каких-то семь или восемь месяцев с их последней встречи – всего ничего, – а между тем Мару было не узнать. Она вымахала выше Талли, почти превратилась в женщину – с молочно-белой кожей, выразительными карими глазами, густыми черными волосами, которые волнами спадали по спине, и умопомрачительными скулами.

– Мара Роуз, – сказала Талли, – да ты совсем взрослая стала. И какая красавица! Ты в модели не думала пойти?

Мара улыбнулась, и красота ее засияла еще ярче.

– Серьезно? Мама все думает, я маленькая.

Талли рассмеялась.

– Ты, моя милая, какая угодно, но только не маленькая.

Прежде чем она успела что-то добавить, на лестнице показался Джонни – в каждой руке по извивающемуся близнецу. Увидев Талли, он замер на полпути. Затем улыбнулся:

– Мара, не надо было ее впускать. Она с чемоданом.

Талли, рассмеявшись, закрыла за собой дверь.

– Кейти! – проорал Джонни, оборачиваясь. – Иди сюда. Не поверишь, кого к нам занесло.

Опустив мальчиков на пол в гостиной, он подошел к Талли и обнял ее. А она все не могла перестать думать, как это приятно – прижиматься к другому человеку. Давненько ей не приходилось этого делать.

– Талли!

Голос Кейт перекрыл все прочие звуки в доме; она торопливо сбежала вниз по лестнице и набросилась на Талли с объятиями. Отстранившись, сказала с улыбкой:

– А теперь выкладывай, какого черта ты тут делаешь. Разве не знаешь, что мне нужно время на подготовку к твоему приезду? Теперь будешь мне читать лекции: корни пора осветлять, по волосам ножницы плачут.

– Да-да, и накраситься бы не помешало. Но я тебе могу устроить преображение. Это я умею. Что поделаешь, талант.

Они засмеялись, утопая в общих воспоминаниях.

Кейт повела Талли к дивану, и больше часа они проболтали, пересказывая друг другу последние новости, а чемодан Талли все это время стоял у двери, точно телохранитель. Около трех переместились на задний двор, где Мара и близнецы тут же принялись сражаться с Кейт за внимание Талли. Когда начало темнеть, Джонни развел огонь в барбекю, и вскоре все расселись за столом прямо на улице, на берегу безмятежного залива, под звездным куполом, и Талли впервые за много месяцев попробовала домашнюю еду. Потом они с близнецами играли в настольные игры. Когда Кейт и Джонни ушли наверх укладывать мальчиков спать, Талли и Мара остались сидеть во дворе, завернувшись в знаменитые вязаные пледы Маларки.

– А каково это, быть известной?

Талли уже много лет не думала об этом, привыкла принимать свою славу как должное.

– Круто, если честно. В ресторанах всегда дают лучший столик, можно без проблем попасть в самые модные заведения, и тебе вечно присылают кучу подарков. Все тебя ждут. К тому же я журналистка, а не какая-нибудь кинозвезда, так что папарацци меня особенно не мучают.

– А вечеринки?

Талли улыбнулась:

– Я давно уже потеряла вкус к вечеринкам, но приглашают постоянно. И не забывай про одежду. Дизайнеры то и дело присылают мне платья. Просто так, лишь бы я надела.

– Ого, – сказала Мара. – Офигенно.

Позади них скрипнула, затем с грохотом захлопнулась дверь. Раздался треск, будто что-то, вроде бы стол, протащили по полу веранды. А потом заиграла музыка. Джимми Баффет, «Маргаритавиль»[115].

– Ну ты понимаешь, что это значит, – сказала Кейт, подходя к ним с двумя «маргаритами» в руках.

Мара тут же начала ныть:

– Мне еще рано ложиться, я не маленькая. И в школу не вставать. Завтра нет занятий.

– Пора спать, малыш, – ответила Кейт, протягивая Талли бокал.

Когда Мара возмущенно повернулась к Талли – мол, видишь, она думает, я маленькая, – та невольно рассмеялась.

– Мы с твоей мамой тоже когда-то торопились вырасти. По ночам сбегали из дома и воровали у моей мамы…

– Талли! – резко оборвала ее Кейт. – Маре неинтересно слушать эти старые байки.

– Моя мама по ночам сбегала из дома? А бабушка что?

– А бабушка посадила ее под домашний арест! И заставила носить одежду с распродажи в супермаркете, – ответила Талли.

Мара содрогнулась от одной мысли о таком ужасе.

– Да-да, из чистого полиэстера, – подтвердила Кейт. – Я все лето боялась подходить к открытому огню.

– По-моему, вы мне врете, – заявила Мара, скрестив на груди руки.

– Мы? Врем? Да никогда в жизни, – ответила Талли, делая глоток из бокала.

Мара встала, страдальчески вздохнула и понуро поплелась в дом. Едва дверь за ней захлопнулась, Талли и Кейт рассмеялись.

– Скажи мне, что мы такими не были.

– Мама говорит, что я была. А ты с ней рядом всегда изображала мисс Совершенство. Ну, пока нас из-за тебя не арестовали.

– Первая вмятина в моей сияющей броне.

Опять рассмеявшись, Кейт плюхнулась в соседнее кресло и завернулась в одно из миллиона связанных мамой покрывал.

Талли сама не замечала, насколько напряжена, насколько одеревенели мышцы шеи и плеч, пока не начала потихоньку расслабляться. Кейт всегда была для нее островком безопасности, теплым, уютным одеялом. Только рядом с лучшей подругой она могла наконец поверить себе. Откинувшись на спинку кресла, она уставилась в ночное небо. Прежде она никогда не понимала людей, которые утверждали, что под бескрайним небом чувствуют себя крошечными, несущественными, а теперь вдруг поняла. Просто все в мире относительно. Всю свою жизнь она так спешила добежать до финишной ленты, что совсем выдохлась. Если бы она чуть меньше смотрела на горизонт и чуть больше – на пейзажи вокруг, то, быть может, не сидела бы сейчас здесь – одинокая сорокадвухлетняя женщина в погоне за последним жалким осколком своей семьи.

– Ты, что ли, ждешь, когда я спрошу? – наконец нарушила тишину Кейт.

Не было никакого смысла скрывать правду, хотя именно к этому Талли побуждал инстинкт. Заиграла «Абба» – «Зная меня, зная тебя»[116].

– Я видела Чеда, – тихо сказала она.

– В смысле, несколько месяцев назад? В Центральном парке, да?

– Ага.

– И эта встреча заставила тебя сесть в самолет и полететь ко мне сейчас. Логично.

Прежде чем Талли успела ответить, дверь позади них снова распахнулась и на веранде показался Джонни с бутылкой пива в руках. Придвинув еще одно кресло, он устроился с ними рядом. Они сидели посреди поросшего травой заднего двора неровным полукругом, лицом к темной глади Саунда. Лизавшие песок волны глянцево сверкали в лунном свете.

– Ну что, она уже рассказала?

– Так, вы тут кто, телепаты? – возмутилась Талли. – Я только начала.

– Ну, вообще, – вставила Кейт, – она мне успела напомнить, что пару месяцев назад видела Чеда.

– Ясно. – Джонни кивнул с понимающим видом, как будто это была вполне веская причина лететь куда-то через всю страну.

– Да что тебе ясно-то? – взвилась Талли, внезапно ощутив укол раздражения. Вот и Чед себя вел совершенно так же.

– Он твой Моби Дик, – ответил Джонни.

Талли бросила на него сердитый взгляд.

– Какой, к черту, Моби Дик?

– Ну ладно тебе, Талли, – сказала Кейт, положив ладонь на руку Джонни. – Что стряслось?

Они сидели так близко – муж и жена, которые все еще могли рассмешить друг друга, все еще обменивались нежными прикосновениями после стольких лет брака, – что у Талли в груди защемило от тоски.

– Я устала быть одна, – призналась она наконец.

Она так долго держала эти слова на кончике языка, что, произнесенные вслух, они показались ей истертыми, отшлифованными до блеска, точно пляжная галька.

– А как же Грант? – спросил Джонни.

– Ты вроде говорила, что у Чеда кто-то есть, – напомнила Кейт, придвигаясь ближе.

– Да дело не в Чеде. Ну то есть и в нем тоже, но не в этом смысле. Просто он мне тогда сказал, что у меня есть семья.

Кейт подалась назад.

– Это он про Дымку, что ли?

– Она моя мать.

– Биологически – да. Из ящерицы и то бы получилась мать получше, а ведь они откладывают яйца и дают деру.

– Я знаю, что ты пытаешься меня защитить, Кейт, но тебе легко вот так запросто сбрасывать ее со счетов. У тебя-то есть семья.

– Она только и умеет, что причинять тебе боль.

– Но ведь она несколько раз возвращалась. Это что-нибудь да значит.

– И столько же раз уходила, – тихо сказала Кейт. – Разбивая тебе сердце.

– Я теперь сильнее.

– Вы о чем хоть? – вклинился Джонни. – Какие-то зашифрованные послания.

– Я собираюсь ее разыскать. Последний ее адрес у меня есть, я деньги ей отправляю каждый месяц. Подумала, может, если получится положить ее в клинику, у нас появится шанс.

– Она была уже в куче клиник, – заметила Кейт.

– Я знаю, но ее ведь никто никогда не поддерживал. Может, ей только это и нужно.

– Очень много «может».

Талли перевела взгляд с Кейт на Джонни и обратно.

– Я понимаю, что это безумная затея и, скорее всего, ничего не выйдет, а я в итоге умоюсь слезами или уйду в запой, а может, и то и другое, но я так устала быть одна на всем белом свете, и у меня нет ни мужа, ни детей, на которых я могла бы рассчитывать. У меня никого нет, кроме матери. От идеала она далека, но уж какая досталась. Кейти, я хочу, чтобы ты помогла мне ее отыскать. Это займет всего несколько дней.

Кейт эта просьба явно застала врасплох.

– Что?

– Я хочу ее найти. Но одна я не справлюсь.

– Но… я не могу просто взять и уехать на несколько дней. Завтра в начальной школе карнавал, и я должна на нем быть. Я заведую играми – буду их проводить и раздавать призы.

Талли шумно выдохнула, не пытаясь скрыть разочарование.

– А… Ну тогда, может, в выходные?

– Прости, Тал. Правда, прости. Мы с мамой в выходные проводим в церкви сбор продуктов для нуждающихся. Если я не приду, там все кувырком полетит. А на понедельник и вторник я записалась волонтером в городской департамент парков, но в конце следующей недели у меня, пожалуй, получится с тобой съездить на пару дней.

– Если я буду так долго ждать, то сама не поеду, – сказала Талли, пытаясь найти в себе смелость, чтобы отправиться на поиски матери в одиночку. – Наверное, я и одна справлюсь. Я просто переживала…

– Поезжай со съемочной группой, – предложил Джонни.

Талли уставилась на него:

– В смысле?

– В прямом, сделай из этого документалку. Ты телезвезда с душещипательной историей, бедная богатая девочка. Не хочу показаться бесчувственным скотом, но твоих зрителей будет от экранов не оторвать. Мой начальник по горящим углям прошелся бы за возможность показать такой фильм.

Талли покрутила эту неожиданную идею в голове. Риск, конечно, огромный, с матери станется ее унизить. Но с другой стороны, а вдруг получится? Воссоединение матери с дочерью – на телевидении такое на вес золота. Удивительно даже, что она сама об этом не подумала. Если поделиться настолько личной историей, ее рейтинги взлетят до небес. Но стоит ли оно того?

Нужен продюсер, и не абы кто, а человек, которому она по-настоящему небезразлична. Она посмотрела на Джонни.

– Поехали со мной, – сказала она, придвигаясь к нему. – Без продюсера мне не обойтись.

Кейт подскочила в кресле:

– Что?!

– Пожалуйста, Джонни, – взмолилась Талли. – Если я поеду, то только с тобой. Никому другому я эту роль не доверю. Твое имя зазвучит по федеральным каналам. Боссу твоему я позвоню, мы с Фредом давно дружим. И в конце концов, ты сам сказал, что он душу продаст за такой эксклюзив.

Джонни повернулся к жене:

– Кейти?

– Дело твое, – произнесла она после паузы, но вид у нее был далеко не счастливый.

Джонни откинулся на спинку кресла.

– Я поговорю с Фредом. Если он согласится, выезжаем завтра. Снимать позову Боба Дэвиса. – Он усмехнулся. – Приятно будет ненадолго выбраться из офиса.

Талли рассмеялась.

– Отлично.

Дверь распахнулась, во двор выбежала Мара.

– Пап, а можно мне с вами? Завтра мы не учимся, и ты говорил, что хочешь как-нибудь взять меня на работу.

Талли потянула Мару за руку и усадила к себе на колени.

– Шикарная идея! Убьем двух зайцев: ты узнаешь, какой твой папа замечательный продюсер, а мама не будет за тебя волноваться, пока работает на школьном празднике.

Кейт издала громкий стон.

Талли повернулась к подруге:

– Можно, Кейти? Мы всего на пару дней. Заодно Мара поймет, как ей повезло с мамой. Я ее привезу обратно к понедельнику, школу прогуливать не придется. Обещаю.

Джонни поднялся и щелчком открыл мобильник. Набрав номер, он зашагал к дому. Его голос, сперва громкий, стих, когда дверь за ним захлопнулась.

– Фред? Это Джонни. Прости, что беспокою, но…

– Кейт? – Талли просительно взглянула на подругу. – Скажи мне, что не возражаешь.

Улыбка медленно и неохотно заползла на лицо Кейт.

– Конечно, не возражаю. Бери хоть всю семью, если хочешь.

Глава двадцать шестая

– Она всегда причиняет тебе боль, – сказала Кейт несколько часов спустя, когда огни Сиэтла, мерцавшие между черной гладью Саунда и таким же черным, беззвездным небом, уже начинали меркнуть.

Талли вздохнула, глядя на пенную полосу прибоя, едва различимую в темноте. Прикончив третью за вечер «маргариту», она поставила бокал на траву.

– Знаю.

И надолго умолкла. По правде говоря, голова у нее шла кругом и она уже начинала сомневаться в своем решении.

– Почему Джонни? – наконец спросила Кейт – робко, будто не хотела произносить этот вопрос вслух.

– Он меня защитит. Если я скажу «стоп», он остановится. Если попрошу уничтожить отснятый материал, он уничтожит.

– Я что-то не уверена.

– А я уверена. Для меня он это сделает. И знаешь почему?

– Почему?

– Из-за тебя.

Талли неуклюже поднялась на ноги, не желая больше мучиться сомнениями.

Кейт тут же оказалась рядом, не дала ей потерять равновесие.

– Что бы я без тебя делала, Кейти? – спросила Талли, опираясь на ее руку.

– Этого тебе никогда не узнать. Пойдем, помогу добраться до кровати. Тебе надо выспаться.

Кейт ловко завела ее в дом и проводила до гостевой спальни. Талли рухнула в постель и уставилась на свою лучшую подругу мутным взглядом. Комната плыла у нее перед глазами, лишь теперь она потихоньку осознавала, во что ввязалась, насколько безумна вся эта затея с фильмом. Ей причинят боль… снова. Вот бы поменяться жизнями с Кейт, тогда не пришлось бы рисковать.

– Тебе так повезло, – пробормотала она, проваливаясь в сон. – Джонни…

«…и дети любят тебя» – вот что она собиралась добавить, но слова перемешались в голове, и договорить она не сумела, лишь расплакалась и почти сразу заснула.

Наутро Талли проснулась с чудовищной головной болью. На макияж и укладку ушло куда больше времени, чем обычно, – и Джонни, оравший из коридора, чтобы она поторапливалась, ничуть не помогал делу, – но в конце концов она была готова.

Джонни притянул к себе Кейт, поцеловал.

– Это не займет больше пары дней, – сказал он так тихо, что Талли тут же поняла – эти слова предназначались не для ее ушей. – Скоро вернемся, увидишь, ты даже соскучиться не успеешь.

– Эти два дня будут тянуться вечность, – ответила Кейт. – И я уже скучаю.

– Ну все, мам, хватит, – раздраженно вклинилась Мара. – Нам пора. Да, тетя Талли?

– Давай-ка поцелуй маму на прощанье, – сказал Джонни.

Мара покорно подошла к Кейт и клюнула ее в щеку. Кейт прижала к себе дочь и держала ее в объятиях, пока та не начала возмущенно отбрыкиваться.

Талли почувствовала укол ревности – до чего счастливая семья, как же они близки.

Джонни повел Мару к машине и начал складывать чемоданы в багажник.

Талли повернулась к Кейт:

– Ты ведь будешь дома? Если я захочу позвонить?

– Я всегда дома, Талли. Не просто так меня называют домохозяйкой.

– Очень смешно.

Талли проверила собранные в дорогу вещи. Сверху лежали записи, сделанные во время последнего телефонного разговора с адвокатом, – перечень сохранившихся адресов Дымки.

– Ну ладно, поехала я.

Подхватив сумку, она пошла к машине.

Когда они доползли до конца подъездной дорожки, Талли обернулась и посмотрела в окно.

Кейт все еще стояла у двери, и близнецы, прижавшись к ее ногам, махали им вслед.

Через два часа добрались до трейлерного парка в Фолл-Сити – первого пункта в списке Талли и последнего из известных адресов Дымки. Оказалось, что та неделю назад съехала, и никто толком не знал куда. Человек, с которым они говорили, предположил, что она могла поселиться в кемпинге в Иссакуа.

Следующие шесть часов Талли, Джонни, Мара и оператор, который просил называть его Толстым Бобом – и, надо сказать, имел к тому все основания, – мотались из одного места в другое по все новым и новым наводкам. Останавливаясь в очередном кемпинге или коммуне, они снимали разговоры Талли с местными жителями. Кое-кто был знаком с Дымкой, но сказать, куда она запропастилась, никто не мог. Из Иссакуа они отправились в Кле-Элум, а оттуда – в Элленсберг. Мара ловила каждое слово Талли.

Они как раз заканчивали свой поздний ужин в Норт-Бенде, когда позвонил Фред: Дымка обналичила последний чек в банке на острове Вашон.

– За час бы добрались, – пробормотал Джонни.

– Думаешь, найдем ее? – спросила Талли, насыпая сахар в кофе. Впервые за день они остались наедине: Толстый Боб вернулся в фургон, Мара вышла в туалет.

Джонни посмотрел ей в глаза:

– Я думаю, что нельзя заставить кого-то тебя любить.

– Даже собственных родителей?

– Особенно собственных родителей.

Талли почувствовала, что между ними затеплился огонек былой близости. У них было кое-что общее – одинокое детство.

– Каково это, Джонни? Когда тебя любят?

– Не это ты хочешь знать. Ты хочешь знать, каково любить самой. – Он насмешливо улыбнулся, и лицо его моментально помолодело. – Ну, я имею в виду, кого-нибудь, кроме себя.

Талли откинулась назад.

– Так, пора мне заводить новых друзей.

– Я сдаваться не планирую, если что. Ты это хорошо понимаешь? Ты предложила мне работу, я за нее взялся. Камера будет ходить за тобой по пятам, она все увидит. Если передумала, скажи об этом сейчас.

– Ты меня защитишь.

– Я же тебе об этом и говорю – не жди от меня защиты. Я буду делать свою работу. Как ты тогда в Германии.

Талли прекрасно его понимала. Там, где начинается работа, дружба заканчивается – таковы правила журналистики.

– Просто старайся снимать меня с левой стороны. Это мой удачный ракурс.

Джонни с улыбкой заплатил по счету.

– Иди позови Мару. Если поторопимся, успеем на последний паром.

На паром они опоздали, пришлось снять на ночь три комнаты в обшарпанном отеле возле пристани.

Наутро у Талли снова раскалывалась голова, и сколько она ни глотала аспирин, лучше не становилось. Но ничего не поделаешь, пришлось одеваться, краситься и пихать в себя завтрак в какой-то рекомендованной Толстым Бобом забегаловке. В девять утра паром уже нес их к цели – ягодной ферме-коммуне на острове Вашон.

За каждым шагом Талли неотступно следила камера. Расспрашивая сотрудников банка, в котором Дымка обналичила свой последний чек, показывая им старый, помятый снимок матери – единственную фотографию, которая у нее была, – она ни на секунду не переставала улыбаться.

Лишь ближе к десяти утра, когда машина затормозила возле указателя на «Солнечную ферму», Талли начала терять самообладание.

Коммуна выглядела почти так же, как и все другие коммуны, попадавшиеся прежде, – километры засеянных полей, чумазые люди во вретище и пепле по моде 2003 года, батареи синих туалетных кабинок. Отличие было одно: жили здесь в круглых палатках, которые назывались юртами. По берегам реки их теснилось не меньше тридцати штук.

Джонни остановился на парковке и вылез из машины. Толстый Боб последовал за ним – дверь фургона съехала набок, а затем с грохотом захлопнулась.

– Тетя Талли, все в порядке? – взволнованно спросила Мара.

– Мара, помолчи, – сказал Джонни. – Давай-ка вылезай из машины.

Талли понимала, что все ждут только ее, – и все же не могла двинуться с места. Ее всегда все ждут, это одна из привилегий знаменитостей.

– Ты справишься, – пообещала она перепуганной женщине, смотревшей на нее из зеркала заднего вида. Она годами отращивала хитиновый панцирь вокруг своего сердца, а теперь добровольно вскрывала его, обнажая беззащитную мякоть. Но разве у нее есть выбор? Если их с матерью отношения и можно наладить, кто-то в любом случае должен сделать первый шаг.

Осторожно открыв дверь, она шагнула наружу.

Толстый Боб тут же направил на нее камеру.

Талли сделала глубокий вдох и улыбнулась.

– Мы находимся в коммуне «Солнечная ферма». По нашей информации, моя мать живет здесь уже почти неделю, но моему адвокату она этот адрес пока не сообщала, так что неизвестно, планирует ли она задержаться здесь надолго.

Она зашла под деревянный навес и медленно двинулась вдоль расставленных в ряд столов, на которых изможденного вида женщины выкладывали товары на продажу: ягоды, джем, сиропы, повидло, разные поделки.

Никто как будто не замечал, что к ним приближается камера. И знаменитая ведущая.

– Меня зовут Таллула Харт, я ищу вот эту женщину. – Она протянула одной из торговок фотографию.

Толстый Боб держался слева от Талли, совсем близко. Люди и понятия не имеют, с какого крошечного расстояния порой приходится снимать, чтобы ловить тончайшие оттенки эмоций.

– Дымка, – сказала женщина без улыбки.

У Талли екнуло сердце.

– Да.

– Она уехала с «Солнечной фермы». Мол, работы тут слишком много. Я слыхала, вроде как подалась в Малберри. А что она натворила?

– Ничего. Это моя мать.

– А говорила, нет у нее детей.

Лицо Талли дернулось от боли, она почувствовала это сама и знала, что от камеры ее реакция тоже не ускользнула.

– Неудивительно. А как добраться до Малберри?

Когда женщина начала объяснять дорогу, Талли обдало волной тревоги. Желая побыть одна, она развернулась и отошла к забору. Тут же подскочил Джонни, склонился к ней.

– Ты в порядке? – спросил он тихо, так, чтобы в записи его вопроса не было слышно.

– Мне страшно, – прошептала она, поднимая взгляд.

– Все будет хорошо. Она больше не может причинить тебе зло. Ты Таллула Харт, не забывай.

Именно эти слова были ей необходимы. Она улыбнулась, ощутив, как к ней возвращаются силы, отодвинулась от Джонни и посмотрела в камеру. Утирать слезы она не стала.

– Похоже, я до сих пор надеюсь, что она меня полюбит, – призналась она почти шепотом. – Поехали.

Они забрались обратно в фургон и выехали на шоссе. На перекрестке с Милл-роуд повернули налево и тряслись по разбитой грунтовке, пока вдали не показался старый грязно-белый трейлер. Он стоял на строительных блоках посреди поросшего травой поля, в окружении останков разбитых, ржавеющих машин. Перед трейлером лежал на боку старый холодильник, рядом торчало сломанное, просиженное до дыр кресло. Когда подъехал фургон, три грязных питбуля, прикованных к забору цепями, зашлись лаем и принялись, скалясь, бросаться на незваных гостей.

– Да это же декорации «Избавления»[117], – сказала Талли и, слабо улыбнувшись, потянулась к двери.

Все вылезли из фургона и строем двинулись к трейлеру: в авангарде шагала, старательно изображая уверенность, Талли, вокруг нее топтался Толстый Боб, позади Джонни вел за руку Мару, напоминая ей, чтобы держала рот на замке.

Талли подошла к двери и постучала.

Ответа не последовало.

Она прислушалась, пытаясь различить хоть какие-то звуки внутри, но собаки лаяли слишком громко.

Постучав еще раз, она уже готова была с облегчением развернуться – мол, не судьба, но тут дверь распахнулась и на пороге показался огромный косматый мужик в семейных трусах. На левой половине его вздутого, волосатого пуза красовалась татуировка – девушка в гавайской юбке.

– Ну? – поинтересовался он, почесывая подмышку.

– Я ищу Дымку.

Он мотнул головой, указывая себе за спину, вышел из трейлера и, обогнув Талли, направился к собакам.

От вони, стоявшей внутри, у Талли заслезились глаза. Она бы и хотела повернуться к камере, сказать что-нибудь остроумное, но так нервничала, что не могла даже сглотнуть. Кругом валялись горы мусора, пустые контейнеры из-под готовой еды. Над коробками с недоеденными корками от пиццы тучами жужжали мухи. Но прежде всего внимание Талли привлекли батареи пустых бутылок и бонг. На кухонном столе лежал огромный ком марихуаны.

Она не указала на него оператору, никак его не прокомментировала.

Толстый Боб не отходил от нее ни на шаг, снимал каждую минуту ее пребывания в этом чудовищном месте.

Сделав шаг к закрытой двери сразу за кухней, Талли постучала и открыла ее, явив миру самую омерзительную ванную на планете. С грохотом захлопнув эту дверь, она направилась к следующей. Постучала дважды, повернула ручку. Спальня, и без того крохотная, казалась еще меньше, потому что была завалена кучами грязной и мятой одежды. На прикроватной тумбочке стояли три пустые полуторалитровые бутылки из-под дешевого джина.

Мать Талли, укрывшись истрепанным синим одеялом, лежала в позе эмбриона на неубранной кровати.

Талли наклонилась к ней и сразу увидела, сколько на ее лице появилось морщин, какой нездоровый цвет приобрела кожа.

– Дымка?

Она позвала ее раза три или четыре, но ответа так и не дождалась. Протянув руку, принялась трясти мать за плечо, сперва тихонько, затем все сильнее и сильнее.

– Дымка!

Толстый Боб изготовился к съемке, направил камеру на женщину, лежащую на постели.

Она медленно открыла глаза – мутные и пустые. Прошло много времени, прежде чем она смогла сфокусировать взгляд.

– Таллула?

– Привет, Дымка.

– Талли, – сказала она, будто вспомнив вдруг, что дочь не любит, когда ее называют полным именем. – Что ты здесь делаешь? И что это за хрен с камерой?

– Я тебя искала.

Дымка медленно села в кровати, запустила руку в засаленный карман, достала сигарету. Пока она пыталась прикурить, Талли заметила, как сильно дрожат ее руки. Поднести зажигалку к кончику сигареты вышло только с третьей попытки.

– Я думала, ты в Нью-Йорке, ищешь славу и богатство. – Она бросила затравленный взгляд на камеру.

– Уже нашла. И то и другое, – сказала Талли, не в силах скрыть гордость. Как же она злилась на себя за то, что после стольких лет, после стольких разочарований все еще жаждала одобрения матери. – Давно ты здесь живешь?

– А тебе какое дело? Пока ты наслаждаешься жизнью, я тут гнию заживо.

Талли разглядывала мать – ее грязные спутанные волосы, уже наполовину седые; мешковатые, сто лет не стиранные штаны, разлохматившиеся понизу; затасканную фланелевую рубашку, застегнутую сикось-накось. И ее лицо. Немытое, покрытое морщинами, землистое от курения и алкоголя, от беспросветной жизни. Ей едва исполнилось шестьдесят, но выглядела она на все семьдесят пять. Прежняя ее хрупкая красота давно погибла, изъеденная десятилетиями злоупотреблений.

– Поверить не могу, что тебе нравится такая жизнь. Даже для тебя…

– Даже для меня, говоришь? Чего ради ты явилась, Талли?

– Ты моя мать.

– Никакая я не мать, и мы обе это знаем. – Дымка прокашлялась, глядя в сторону. – Мне надо отсюда убраться. Может, я у тебя поживу пару дней? Помоюсь хоть. Поем.

Талли, услышав эти слова, почувствовала, как встрепенулась душа, и тут же возненавидела себя за это. Она годами ждала, что мать вернется, захочет жить с ней, но прекрасно понимала, как опасно верить этому чувству.

– Ладно.

– Серьезно?

Удивления, написанного на лице Дымки, было достаточно, чтобы понять, как мало мать и дочь доверяли друг другу.

– Серьезно.

Ровно на одно мгновение Талли забыла про камеру. Она посмела вообразить невозможное: что они, две едва знакомые женщины, действительно станут матерью и дочерью.

– Пойдем, Дымка, провожу тебя в машину.

Талли знала – рассчитывать на то, чтобы наладить отношения с матерью, не стоит, и все же не могла перестать упиваться этой надеждой, от которой так приятно кружилась голова. А что, если у нее и вправду появится семья?

Камера запечатлевала все: ее надежды, желания, страхи. По пути домой, пока Дымка спала, развалившись в углу фургона, Талли изливала душу перед стеклянным глазом. Она отвечала на вопросы Джонни как никогда откровенно, впервые в жизни рассказывая о боли, которую причиняла ей пропащая мать.

Теперь, впрочем, она нашла новое слово, чтобы описать ее.

Зависимая.

Сколько Талли себя помнила, Дымка всегда употребляла наркотики, или пила, или совмещала то и другое.

Чем больше она об этом думала, тем крепче убеждала себя в том, что именно здесь кроется причина всех их горестей.

Если найти хорошую клинику и помочь матери пройти программу реабилитации, может быть, у них получится начать сначала. Она уверилась в этом настолько, что даже позвонила своему боссу на CBS и попросила продлить отпуск – должна ведь дочь сопровождать свою многострадальную мать на пути к выздоровлению.

– Ты уверена, что это хорошая идея? – спросил Джонни, когда она повесила трубку.

Они сидели в гостиной шикарного многокомнатного номера в отеле «Фэйрмонт Олимпик» в Сиэтле. Толстый Боб снимал их разговор, расположившись в мягком кресле у окна. В комнате негде было ступить из-за съемочного оборудования, вокруг дивана теснились огромные прожекторы, создавая что-то вроде импровизированной студии. Мара читала книгу, свернувшись клубком в соседнем кресле.

– Я ей нужна, – только и сказала Талли.

Джонни ничего не ответил, лишь пожал плечами, вглядываясь в ее лицо.

– Ну ладно, я, пожалуй, спать. – Она поднялась, растягивая затекшие мышцы, и добавила, глядя на Толстого Боба: – На сегодня все. Иди выспись хорошенько. Завтра начинаем в восемь.

Толстый Боб кивнул, сложил оборудование и отправился к себе в номер.

– Можно я буду ночевать у тети Талли? – спросила Мара, уронив книгу на пол.

– Я не возражаю, – ответил Джонни. – Если Талли не против.

– Бог с тобой. Пижамная вечеринка с моей любимой крестницей – это ли не лучший финал тяжелого дня?

Когда Джонни ушел к себе, Талли взяла на себя роль заботливой мамочки: напомнила Маре почистить зубы, умыться и переодеться в пижаму.

– Я уже не ношу пижаму, не маленькая, – парировала Мара, но, забравшись в кровать, прижалась к Талли, совсем как делала раньше, каких-то два-три года назад, когда была еще малышкой.

– Это все так круто, тетя Талли, – сонно пробормотала она. – Я тоже стану телезвездой, когда вырасту.

– Не сомневаюсь.

– Если только мама разрешит. А это вряд ли.

– Ты на что это намекаешь?

– Мама мне ничего не разрешает.

– Ты ведь знаешь, что твоя мама – моя лучшая подруга?

– Ага, – нехотя признала Мара.

– И как ты думаешь – почему?

Мара посмотрела ей в глаза.

– Почему?

– Потому что твоя мама круче всех.

Мара скорчила гримасу:

– Да ну. Она сроду ничего крутого не делала.

Талли покачала головой:

– Мара, мама тебя любит несмотря ни на что и гордится тобой. Поверь мне, принцесса, круче этого нет ничего на свете.

Следующим утром Талли проснулась рано и тут же решила заглянуть в комнату напротив. Несколько секунд она постояла, собираясь с духом, затем постучала. Не услышав ответа, осторожно толкнула дверь.

Ее мать еще спала.

Улыбнувшись, она вышла из номера, тихонько притворив за собой дверь. Остановившись напротив комнаты Джонни, она постучала.

Он открыл почти сразу – с волос на махровый отельный халат капала вода.

– Я думал, мы в восемь начинаем.

– Так и есть. Я просто собираюсь выйти купить Дымке какую-нибудь нормальную одежду для клиники и заодно взять нам завтрак. Мара еще спит.

Джонни нахмурился:

– Что-то ты разогналась, Талли. Магазины еще не открылись даже.

– Я всегда гоню, ты же знаешь. К тому же для Таллулы Харт все открыто круглосуточно. Одно из преимуществ моей жизни. У тебя есть ключ от моего номера?

– Ага. Встретимся там. Смотри осторожно.

Не обращая внимания на нотки беспокойства в его голосе, Талли отправилась на Пайк-плейс-маркет и накупила круассанов, пончиков и булочек с корицей. Дымке не помешает набрать пару килограммов. Следующей ее остановкой был магазин «Ла Дольче», там она выбрала для матери джинсы, футболки, обувь, нижнее белье и самую теплую куртку, какую только сумела найти. К девяти она уже вернулась в отель.

– Я дома! – выкрикнула она, ногой захлопывая дверь. – И не с пустыми руками.

Бросив пакеты с одеждой на диван, она принялась выгружать булки и пончики на столик в гостиной.

Толстый Боб сидел в углу, снимая ее на камеру.

Она улыбнулась своей самой широкой улыбкой.

– Моей матери нужно набрать вес. Это должно помочь. И я заказала в «Старбаксе» все разновидности кофе, какие у них были. Понятия не имею, что она любит.

Джонни сидел на диване. Вид у него был какой-то пришибленный.

– Все унылые, как на похоронах, ей-богу. – Талли подошла к двери в спальню матери и постучала: – Дымка?

Ответа не было.

Она постучала снова:

– Дымка? Ты в душе? Я захожу.

Открыв дверь, она первым делом обратила внимание на запах сигарет и распахнутое окно. Постель была пуста.

– Дымка?

Талли зашла в ванную. Во влажном воздухе еще висело мутное облако пара, на полу валялись как попало мохнатые полотенца, в раковине – перемазанные грязью маленькие полотенчики для лица и рук.

Талли, пятясь, медленно вышла из ванной, повернулась к Джонни и камере:

– Она ушла?

– С полчаса назад. Я пытался ее остановить.

Мать снова предала ее, и Талли сама не верила тому, какой чудовищной болью это отозвалось в ее сердце, – будто ей снова десять, будто ее снова бросили на улице. Никчемную, никому не нужную маленькую девочку.

Подошел Джонни, обнял ее, прижал к себе. Она хотела спросить почему, что с ней не так, за что рано или поздно все ее бросают, но слова застряли в горле. Она слишком долго прижималась к нему, принимая его утешения. Он гладил ее по голове, шептал ей на ухо «тихо, тихо», точно ребенку.

В конце концов она все же вспомнила, где находится, отстранилась, вымученно улыбнулась на камеру:

– Ну что ж. Конец фильма. Снято, Боб.

Обогнув Джонни, она зашла в свою комнату. Из душа доносилось пение Мары. В глазах защипало, но она сдержала слезы. Больше мать ее никогда не ранит, она этого не допустит. Глупо было надеяться, что может быть иначе.

Только тут она заметила, что столик возле ее кровати опустел.

«Эта тварь сперла мои украшения».

Она закрыла глаза, села на краешек постели. Достала из кармана мобильный, набрала номер Кейт и прижала телефон к уху, слушая гудки. Когда ее подруга ответила, она даже не потрудилась поздороваться.

– Со мной что-то не так, Кейти, – проговорила она дрожащим голосом.

– Она сбежала?

– Аки тать в нощи.

– Таллула Роуз Харт, послушай, что я скажу. Сейчас ты повесишь трубку, сядешь на паром и приедешь. Я о тебе позабочусь. Ясно? И семью мою захвати.

– Орать необязательно. Еду я, еду. Все едут. Но имей в виду, мне понадобится алкоголь, и покрепче. Не надейся, что я его буду мешать с этим мерзким соком, который пьют твои дети.

Кейт рассмеялась.

– Утро на дворе, Талли. Я тебе завтрак приготовлю.

– Спасибо, Кейти, – тихо ответила она. – Я у тебя в долгу.

Подняв взгляд, она увидела Толстого Боба. Он снимал разговор, стоя в дверях рядом с Джонни.

Но последней каплей стал не этот красный огонек, не мысли о публичном унижении и даже не всевидящее око камеры.

Лишь поймав печальный, понимающий взгляд Джонни, она наконец расплакалась.

Глава двадцать седьмая

Фильм показали две недели спустя, и даже Кейт, успевшая привыкнуть к невероятным успехам Талли, была поражена реакцией публики. Все просто с катушек слетели.

Талли годами создавала образ хладнокровной, остроумной, безукоризненно профессиональной журналистки, которая умеет добраться до сути любых событий и рассказать о них с абсолютной беспристрастностью. А теперь вдруг оказалось, что и ее не обошли стороной разочарования и предательство. За отшлифованным, идеальным образом обнаружился живой человек – кругом только и разговоров было, что об этом. И чаще всего звучали слова «совсем как я».

До выхода фильма Талли Харт уважали. После – стали носить на руках. Она почти одновременно появилась на обложках «Пипл» и «Ас». Фильм и фрагменты из него без конца показывали по всем каналам в вечерних шоу. Америка требовала все больше и больше Талли Харт.

Но пока вся страна наблюдала за печальной встречей Талли с ее неисправимой матерью, Кейт углядела в этом фильме кое-что другое и так же фанатично раз за разом пересматривала его.

Она не могла не заметить, как Джонни смотрел на Талли в самом конце, когда выяснилось, что Дымка сбежала, как он подошел и заключил ее в объятия.

А еще тот тихий разговор на «Солнечной ферме». Слов слышно не было, и после сразу пошли общие планы, снятые в коммуне, но Кейт все гадала, что же они говорили друг другу.

Точно зоолог, изучающий поведение приматов, она пыталась расшифровать язык их тел, но так и не смогла добавить ничего нового к тому, что и прежде было ясно: двое старых друзей, жена одного из которых давно уже в чем-то их подозревает, вместе снимают проникновенный фильм.

На этом все могло бы кончиться. Если бы дальше ничего не произошло, Кейт просто заперла бы свою ревность в темном чулане памяти, как уже делала десятки раз.

Но дальше произошло вот что.

Кто-то в «Синдиуорлде» – второй по размеру продюсерской компании в мире – посмотрел фильм Талли и предложил ей создать собственную часовую программу, пообещав к тому же отдать ей контрольный пакет.

Это предложение перевернуло все – Талли поняла, что наконец-то сможет быть собой перед камерой, сможет рассказать миру, кто она такая на самом деле, что у нее на душе. К тому же больше не придется вставать в три утра. Едва услышав об этом, она заявила, что давно мечтала о такой возможности, но все же поставила два условия: съемки программы будут проходить в Сиэтле, а продюсером станет Джонни Райан и никто другой. Заранее заручиться согласием своих друзей она и не подумала.

Кейт и Джонни сидели на веранде, потягивая напитки и отдыхая после долгого дня, когда зазвонил телефон.

Джонни рассмеялся, услышав предложение Талли, и посоветовал ей поискать продюсера, который специализируется на работе с теледивами.

А потом она назвала сумму с шестью нулями.

С тех пор прошло два дня, и Кейт было вовсе не смешно. Они с Джонни пререкались в гостиной, стараясь говорить потише, потому что дети уже спали. А Талли наверняка сидела у телефона в Нью-Йорке, ждала, когда ей позвонят и объявят, что она, как обычно, добилась своего.

– Я не понимаю, почему ты так сопротивляешься, Кейти, – говорил Джонни, шагая туда-сюда перед окном. – Мы совсем иначе заживем.

– А что, сейчас мы живем плохо?

– Ты хоть понимаешь, сколько они предлагают? Мы сможем выплатить кредит за дом, отправить детей учиться хоть на медицинский факультет Гарварда. А у меня появится возможность рассказать о чем-то по-настоящему важном. Талли говорит, можно будет сделать несколько специальных выпусков – показать страны с тяжелой обстановкой. Ты представляешь, как много это для меня значит?

– Ты правда хочешь вот так работать? Начинать каждую свою фразу с «Талли говорит»?

– Если ты пытаешься спросить, смогу ли я с ней работать, то мой ответ: еще как смогу. Видал я начальников и похуже Талли Харт.

– Может быть, я пытаюсь спросить, надо ли тебе с ней работать, – тихо сказала Кейт.

Джонни замер, рывком повернулся к ней:

– О господи, ты серьезно? Так вот из-за чего сыр-бор? Из-за одной ночи миллион лет назад?

– Она очень красивая женщина. Я просто подумала… – Кейт не смогла закончить фразы, не сумела выразить словами застарелые страхи и сомнения.

Тут же ей показалось, что она плавится, испаряется – настолько яростный взгляд метнул в нее Джонни.

– Не заслужил я такого.

Он стремительно взбежал по лестнице, дверь спальни с грохотом захлопнулась.

Кейт еще долго сидела в гостиной, уставившись на свое обручальное кольцо. И почему от некоторых воспоминаний никак не избавиться? Наконец она встала, медленно прошлась по дому, выключила везде свет, заперла все двери и поднялась на второй этаж.

У закрытой двери в спальню на мгновение замешкалась, глубоко вдохнула. Она знала, что должна сделать, что сказать. Не стоило обижать Джонни, оскорблять его так. Они ведь оба понимали, что подобный шанс дается раз в жизни. Нельзя упускать его из-за ревнивой, неуверенной в себе жены.

Надо подойти к нему, извиниться, сказать, что она сглупила, испугалась, поклясться, что она верит в его любовь не меньше, чем в солнце или дождь. Это ведь правда – она и в самом деле ему верит.

Именно поэтому она должна гордиться Джонни, радоваться его успеху, разделять его надежду. Ведь в этом суть брака – это командный спорт, и пришло ее время выступить в роли группы поддержки. Но, даже понимая все это, радоваться она не могла.

Ей было страшно.

Да, их ждет богатство. Быть может, даже власть.

Но какой ценой?

Талли завершила контракт с CBS, провела последний, весьма трогательный выпуск утреннего шоу, на который пригласили кучу знаменитостей, и попрощалась с Нью-Йорком. Подыскав себе пентхаус в Сиэтле, первый месяц она почти не выходила с закрытых совещаний, где обсуждались идеи для новой программы, – она решила назвать ее «Разговоры о своем с Талли Харт» в честь праздничной традиции семейства Маларки. Они с Джонни работали вместе дни напролет, совсем как в старые добрые времена, нанимали сотрудников, придумывали декорации и формат передачи.

К августу 2003-го, когда большая часть подготовки была завершена, Талли вдруг поняла, что, погрузившись с головой в работу, совсем забыла о жизни. Кейт живет на соседнем берегу, а они почти не видятся. Она тут же схватила телефон, набрала номер подруги и пригласила их с дочерью провести день вместе.

– Прости, – ответила Кейт, – я не могу приехать в город.

– Ну ладно тебе, – взмолилась Талли. – Я понимаю, что все лето почти не звонила, но мы с Джонни тут работали по двенадцать часов.

– Расскажи мне что-нибудь, чего я не знаю. Ты его видишь чаще, чем я.

– Я соскучилась.

Повисла пауза, после чего Кейт сказала:

– Я тоже, но сегодня у меня никак не получится. К близнецам друзья придут в гости.

– А может, я хотя бы Мару заберу? И тебе меньше хлопот. Точно! – Эта идея нравилась Талли все больше. – Отвезу ее в «Джин Уорез» на маникюр там, урок макияжа. Уход какой-нибудь. Будет круто. Устроим девичник.

– Ей еще рано ходить в салоны красоты, Талли. – Смех Кейт звучал натянуто. – И никаких уроков макияжа. До девятого класса я ей не разрешаю краситься.

– Никому не рано ходить в салоны красоты, Кейт. И ты с ума сошла, запрещать краситься? Не помнишь, как тебе мама запрещала? Мы просто тебя красили на остановке. Неужели не хочешь, чтобы она научилась нормально это делать?

– Подрастет – научится.

– Ну пожалуйста, – принялась упрашивать Талли. – Подвези ее до парома, который в 11:15. Я ее встречу у «Макдоналдса». Ты ведь сама говоришь, что вы дома только ругаетесь.

– Ну… наверное, можно. Только на взрослые фильмы ее не води, как бы она ни просилась.

– Ладно.

– Может, у нее хоть настроение улучшится. Мы завтра едем по магазинам, выбирать одежду для школы, а это примерно так же приятно, как сверлить зубы без анестезии.

– Тогда мы в «Нордстром» заглянем, подарю ей что-нибудь симпатичное.

– Сорок долларов.

– Что?

– Столько можно потратить. И ни центом больше. И не вздумай купить ей какой-нибудь топик выше пупа…

– Ясно, ясно. Бритни Спирс хуже антихриста. Поняла.

– Молодец. Пойду скажу Маре.

Ровно через один час и двенадцать минут Талли велела водителю остановиться возле «Макдоналдса» на Аляскан-уэй. Судя по тому, как им сигналили, парковаться здесь было запрещено, но ей-то какая разница?

Опустив стекло, она увидела, как навстречу бежит Мара.

– Я тут, – крикнула она, вылезая из машины.

Мара крепко обняла ее.

– Спасибо, что помогла сбежать из дома. Мама меня весь день донимает. Что мы будем делать?

– Как насчет смены образа в «Джин Уорез»?

– Круто!

– А потом займемся чем захочешь.

– Ты просто офигенная, – сказала Мара, глядя на нее с беспримесным обожанием.

Талли рассмеялась.

– Мы обе офигенные. Поэтому из нас получается такая шикарная команда.

Глава двадцать восьмая

Первый же выпуск «Разговоров о своем» имел колоссальный успех. Из просто известной журналистки и ведущей утренних шоу Талли внезапно превратилась в самую настоящую звезду. Все в новой передаче было призвано подчеркивать ее сильные стороны и раскрывать ее таланты.

Что она всегда умела делать хорошо, так это разговаривать с людьми.

Она легко находила общий язык не только с камерой, но и с гостями, со зрителями в студии и у телеэкранов. В первые же две недели она стала сенсацией. Ее фотографии появились на обложках журналов «Пипл», «Энтертейнмент Уикли», «Гуд Хаузкипинг», «Ин стайл». «Синдиуорлд» не успевал отвечать на запросы – так стремительно шоу Талли покоряло новые рынки.

И прекраснее всего было то, что программа принадлежала ей. То есть не ей одной, конечно, – приличной долей владел «Синдиуорлд», небольшой кусочек достался Райанам, но главной была она. И все понимали, что половина успеха «Шоу Опры» – это уже огромный успех.

Сидя в своем кабинете, Талли просматривала заметки к съемкам, которые должны были начаться через – она взглянула на часы – двадцать пять минут.

Снимать предстояло очередной выпуск со знаменитостью. Интервью в стиле «боже мой, как же мы обожаем друг друга». Честно сказать, журналистское нутро Талли все еще сопротивлялось этим глупостям, но бизнесвумен неизменно побеждала. Что поделаешь, народ сейчас стремится подобраться как можно ближе к звездам. Джонни мирился с этими сегментами в обмен на возможность снимать свои серьезные сюжеты про мировые проблемы.

В дверь постучали. Снаружи донеслось почтительное:

– Миз Харт?

Она развернулась в кресле:

– Да?

– Приехала ваша крестница. Для сегмента «дочь у мамы на работе».

– Отлично! – Талли вскочила на ноги. – Пусть заходит.

Дверь распахнулась, на пороге показался Джонни в светлых джинсах и темно-синем кашемировом свитере.

– Привет, – сказал он.

– Привет.

Мара, стоявшая рядом, едва не подпрыгивала на месте, так она была взбудоражена.

– Привет, тетя Талли. Папа говорит, мне можно провести с тобой целый день.

Талли сделала несколько шагов им навстречу.

– Лучшей дочери для себя я и вообразить не могла. Готова узнать, как делаются телешоу?

– Ой, даже не терпится!

Талли повернулась к Джонни, запоздало осознавая, что стоит слишком близко. Так близко, что видит крохотный островок щетины возле уха, который он пропустил во время бритья.

– Если понадоблюсь, я у себя. Постарайся не купить ей машину или лошадь, пока она в студии.

– А что-нибудь маленькое можно?

– Кому угодно другому я бы ответил да, но в твоем случае «что-нибудь маленькое» может оказаться бриллиантом.

– Я скорее думала про сувенирную сумку «Разговоров о своем».

– Идеально.

Талли улыбнулась:

– Ты мой продюсер, тебе по статусу положено говорить, что я идеальна.

Он посмотрел на нее сверху вниз:

– Весь мир считает, что ты идеальна.

Между ними вдруг ожили воспоминания о годах, проведенных вместе, о разговорах, о моментах близости, обо всех возможностях, к которым она повернулась спиной. Во всяком случае, именно об этом думала Талли; его она теперь знала недостаточно хорошо, чтобы читать по лицу. Да, они ежедневно работали вместе, но всегда в строго профессиональной обстановке, всегда в компании других. А по выходным, когда она приезжала к нему домой, Джонни становился мужем Кейти, и она держалась на почтительном расстоянии.

Он стоял не шевелясь, не улыбаясь.

Талли растянула губы в улыбке, надеясь, что вышло естественно, и отступила на пару шагов.

– Пойдем, Мара, будем играть в дочки-матери. У меня в зеленой комнате сидит Линдси Лохан, можешь спросить ее про первые шаги в шоу-бизнесе.

Шла первая неделя сентября, и среда выдалась солнечная. Кейт стояла на тротуаре возле начальной школы «Ордуэй». Парковка, еще пару минут назад забитая автобусами, по очереди подъезжавшими к тротуару, и машинами – в основном универсалами и минивэнами, – цепочкой ползущими ко входу, успела опустеть, повисла тишина. Звонок прозвенел и смолк, директор вслед за детьми зашел в приземистое кирпичное здание, день начался. Над головой у Кейт полоскались на осеннем ветру два флага.

– Ты чего, все еще плачешь? – Талли и хотела бы, чтобы вопрос прозвучал участливо, но слишком у нее для этого был честный голос. Ей не удалось замаскировать насмешливые нотки.

– Не хочу тебя обидеть, но иди в задницу.

– Поехали, отвезу тебя домой.

– Но… – Кейт взглянула на окно в дальнем конце здания. – Что, если я кому-нибудь из них понадоблюсь?

– Ты их в подготовительную группу отправила, а не на коронарное шунтирование. К тому же у тебя дела.

Кейт вздохнула, утирая глаза.

– Я понимаю, что веду себя глупо.

Талли сжала ее руку:

– Ничего не глупо. Я помню, как сама пошла в школу. Так завидовала детям, чьи мамы плакали.

– Спасибо, что приехала, правда. Я знаю, как тебе трудно вырваться с работы.

– Мне продюсер разрешил, – улыбнулась Талли. – Ты знаешь, мне кажется, он запал на мою лучшую подружку.

Они вместе зашагали к машине по тротуару, с двух сторон усаженному деревьями. Кейт забралась на водительское сиденье своего нового синего универсала и завела мотор.

Талли тут же наклонилась и воткнула в магнитолу диск. Из динамиков донеслись первые аккорды «Подружки Джесси», зазвучал голос Рика Спрингфилда[118].

Кейт рассмеялась. Вырулив с парковки, они заехали в кофейню и заказали два латте, и к возвращению домой Кейт определенно чувствовала себя лучше.

Едва зайдя в неприбранную, заваленную игрушками гостиную, она плюхнулась в любимое мягкое кресло Джонни и закинула ноги на пуфик.

– Так, куда теперь, мой бесстрашный вождь? Поедем по магазинам?

– На несчастных три часа? Не смеши меня. Надо было отправить их в школу на весь день.

Кейт слышала это далеко не впервые.

– Твое мнение я знаю. Но так уж вышло, что мне нравится, когда мои дети рядом.

– Ну, у меня в любом случае есть идея получше. – Талли уселась на диван. – Давай поговорим о твоем писательстве.

Кейт едва кофе не выронила.

– М-моем писательстве?

– Ты сто раз говорила, что снова начнешь писать, когда близнецы пойдут в школу.

– Так дай мне хоть немного времени, сегодня ведь только первый день. Поговорим лучше про твою работу. Джонни рассказывал…

– Твои жалкие увертки я вижу насквозь. Надеешься, что я обо всем забуду, если перевести разговор на меня?

– Обычно это работает.

– Уж уела так уела. Ну, и о чем ты там собираешься писать?

Кейт почувствовала себя беззащитной перед ее напором.

– Это всего лишь старая мечта, Талли.

– Да и ты тоже не молодеешь – гляди, как удачно выходит.

– Тебе никогда не говорили, что ты бездушная стерва?

– Только мужики, с которыми я встречалась. Ладно, брось, Кейти. Поговори со мной. Я же вижу, какая ты все время измотанная. И знаю, что тебе чего-то не хватает в жизни.

Этого Кейт не ожидала – что Талли со своей вершины мира разглядит ее депрессию. Поняв это, она тут же осознала, что больше не хочет сопротивляться. В конце концов, она сама давно устала от этого притворства.

– Не только в этом дело. Я чувствую себя… потерянной. У меня вроде все есть, а мне мало. И Мара меня с ума сводит. Что бы я ни делала, все не то. Я ее до смерти люблю, а она ко мне относится как к прошлогодним драным кроссовкам.

– Трудный возраст.

– Меня уже порядком тошнит от этой отговорки. Может, надо разрешить ей пойти в эту модельную школу, о которой она все время трещит. Но мне больно при мысли, что она окажется в том жестоком мире.

– Эй, мы вообще-то о тебе разговаривали, – напомнила Талли. – Слушай, Кейти, я понятия не имею, что ты чувствуешь, но я знаю, каково это – хотеть большего. Иногда приходится побороться за то, что по-настоящему наполнит твою жизнь.

– Говорит женщина, которой приходится одалживать у меня семью.

Талли улыбнулась:

– Мы друг друга стоим, скажи?

Кейт рассмеялась – а так искренне она не смеялась очень давно, кажется, целую вечность.

– Всегда стоили. Я тебе вот что скажу: я подумаю насчет писательства, если ты обещаешь подумать о том, чтобы влюбиться.

– Можно я лучше подумаю о том, чтобы провести день на пляже? – сказала Талли и, помолчав, добавила: – Грант не звонил с тех пор, как я переехала.

– Знаю, – сказала Кейт. – Мне жаль. Но я сомневаюсь, что он – твоя вторая половина. Если бы вам суждено было быть вместе, вы бы давно полюбили друг друга.

– Да, все люди вроде тебя так думают, – еле слышно отозвалась Талли, но тут же повеселела. – Пойдем сделаем по «маргарите».

– Вот это я понимаю. Отправить детей в школу и в первый же день наклюкаться, да еще и с утра. Отличный план.

До карнавала в начальной школе по случаю Хэллоуина оставалась всего неделя, а Кейт по глупости вызвалась придумать и изготовить декорации для фотозон. Она совершенно вымоталась, пока бегала по магазинам за материалами, красила фон и собирала понарошечный дом с привидениями. Если прибавить к этому необходимость возить Мару в модельную школу, легко вообразить, почему она постоянно была на взводе.

А еще надо писать книгу. Все этого от нее ждут: Джонни, Талли, мама. Да что там, она сама от себя этого ждет. Она ведь искренне рассчитывала, что как только мальчики пойдут в школу, время найдется.

Но, увы, прежде она как-то плохо представляла себе расписание нулевого класса. Казалось, едва отвезешь детей в школу, уже пора забирать. А Джонни, который раньше во всем помогал ей, теперь проводил больше времени в студии, чем дома.

Поэтому Кейт продолжала жить по-старому: крутилась изо всех сил и надеялась, что никто не заметит, как редко она улыбается, как плохо спит.

Сегодня в шесть утра она поцелуем разбудила Джонни, затем пошла будить Мару. В это же мгновение ее подхватил знакомый вихрь чужих потребностей. Она отвезла детей в школу, заехала в несколько магазинов, успела на встречу комитета по оформлению праздника, где пришлось час напролет орудовать молотком.

Она так погрузилась в работу, что едва не забыла забрать близнецов из школы. Поняв, что опаздывает, бросилась к машине, на бешеной скорости пронеслась по улицам и встроилась в цепочку автомобилей, когда большинство родителей уже забрали детей и выезжали с парковки. Она посигналила и помахала сыновьям.

Зазвонил телефон.

– Алло? – ответила она, протягивая руку, чтобы отпереть заднюю дверь.

– Мам? – Это оказалась Мара.

– Что случилось?

В трубке раздался явно деланый смех.

– Ничего. Ты только не истери, но я назначаю на семь вечера семейный сбор.

– Что-что назначаешь?

– Семейный сбор. Ну, типа. Лукаса и Уильяма не приглашаем.

– Так, давай разберемся. Ты хочешь в семь вечера встретиться со мной и папой?

– И с Талли.

– Что ты натворила?

– Спасибо за доверие, мам. Я просто поговорить хочу.

Тринадцатилетняя девочка хочет поговорить с родителями? Более того, Мара хочет поговорить с Кейт? Да снег в июле чаще выпадает.

– Хорошо, – осторожно ответила Кейт. – Ты точно ничего не натворила?

– Точно. Увидимся, пока.

Кейт уставилась на телефон.

– Что происходит? – вслух спросила она, но, прежде чем в голове оформился ответ, задняя дверь распахнулась, мальчики забрались в машину, и Кейт пришлось вновь оседлать привычную волну повседневной рутины.

Она заехала еще в пару магазинов, приготовила обед и в три часа вернулась, чтобы забрать из школы Мару.

– Ты точно не хочешь поговорить сейчас? – спросила она.

Мара сидела в пассажирском кресле, прислонившись к окну и опустив лицо, наполовину скрытое длинными темными волосами. Утром, собираясь в школу, она надела свои любимые джинсы с низкой посадкой, шлепанцы (хотя на улице лило), коротенькую розовую футболку и угрюмое выражение лица – ее главный аксессуар. Без этой угрюмой мины она из дома не выходила.

– Если бы я хотела поговорить сейчас, зачем бы я стала устраивать семейный сбор? Ну блин, мам, не тупи.

Кейт знала, что нельзя позволять дочери так с ней разговаривать; обычно она и не позволяла, но сегодня настроения ругаться не было, так что пришлось смолчать.

Оказавшись дома, Кейт поднялась прямиком к себе, зашла в ванную, выпила две таблетки аспирина и переоделась в спортивный костюм. Стараясь не обращать внимания на головную боль, усадила близнецов за кухонный стол с альбомами для наклеек и взялась за приготовление ужина.

Она едва заметила, как пролетело время, – в шесть вечера дверь распахнулась и Джонни пропустил вперед Талли.

– Только посмотри, кого я привел на наш торжественный сбор.

Кейт на мгновение оторвалась от приготовления тако.

– Привет-привет.

Она накрыла кастрюлю крышкой, убавила огонь и вышла им навстречу.

– Вы в курсе, что происходит?

– Я? Я вообще никогда не в курсе, – ответила Талли.

Вечер то несся на бешеной скорости, то тянулся бесконечно. Кейт весь ужин наблюдала за дочерью, стараясь уловить хотя бы намек на то, что им предстояло услышать, но в итоге не приблизилась к разгадке ни на волосок.

– Ну что ж, – сказала Мара около семи, когда посуда была помыта, а близнецы отправлены наверх смотреть кино. Стоя у камина, она явно нервничала и казалась совсем ребенком. – Тетя Талли считает, что мне…

– Талли знает?

– Нет-нет, – поспешно заверила ее Мара, – я в целом имею в виду. Она считает, что мне не надо вас ставить перед фактом. Что я должна вас уважать и, если для меня что-то очень важно, прямо об этом говорить.

Кейт взглянула на Джонни, тот в ответ закатил глаза.

– Ну и вот, – продолжила Мара, заламывая руки. – В ноябре в Нью-Йорке будет одна конференция, и мне прямо очень надо туда поехать. Там будет куча агентов и фотографов, которые ищут моделей. Тетя Талли говорит, что Эйлин Форд[119] наверняка меня выберет. Да и преподавательница в модельной школе пригласила меня лично.

Кейт молчала, слишком пораженная, чтобы хоть как-то отреагировать. Нью-Йорк. Талли считает. Лично пригласила. Какую стрелу вытаскивать первой?

– Это, я полагаю, не бесплатно? – сказал Джонни.

– Ну нет, – признала Мара. – Три тысячи долларов, но оно того стоит! Там будут все, кто имеет хоть какое-то влияние в модельном бизнесе.

– И когда эта конференция проходит?

– В ноябре, с четырнадцатого по двадцать первое.

– Во время учебы? – вскинулась Кейт.

– Всего-то на неделю… – начала Мара, но Кейт не дала ей договорить.

– Всего на неделю? Ты издеваешься?

Мара испуганно покосилась на Талли.

– Я возьму с собой домашку, буду делать по вечерам и в самолете, но вообще, если меня выберут, то и школа не нужна. Найму частных репетиторов.

– И скольких учеников из вашей модельной школы туда пригласили? – спросил Джонни спокойным и взвешенным тоном.

– Всех, – ответила Мара.

– Всех? – Кейт вскочила на ноги. – Всех? И это ты называешь «лично пригласила»? Да они же просто деньги из нас тянут! Ты серьезно веришь…

– Кейт. – Джонни бросил на нее выразительный взгляд.

Кейт постаралась обуздать гнев, сделала глубокий вдох.

– Прости, Мара, я не хотела этого говорить. Просто… нельзя взять и прогулять неделю учебы, к тому же три тысячи долларов – это большие деньги.

– Я заплачу, – вклинилась Талли.

Кейт никогда в жизни не хотелось ударить ее так, как теперь.

– Ей нельзя прогуливать школу.

– Я могу…

Кейт подняла руку.

– Помолчи, – сказала она Талли.

Мара разрыдалась.

– Видишь? – закричала она, глядя на Талли. – Она думает, что я маленькая, ничего мне не разрешает.

Джонни поднялся на ноги:

– Мара, тебе тринадцать лет.

– Брук Шилдс и Кейт Мосс в четырнадцать зарабатывали миллионы, а все потому, что их мамы их любили, да, Талли? – Она утерла слезы и посмотрела на Джонни: – Папочка, ну пожалуйста!

Он покачал головой:

– Прости, милая.

Мара стремительно развернулась и бросилась вверх по лестнице; дверь спальни, с грохотом захлопнувшись, проглотила ее рыдания.

– Пойду поговорю с ней, – сказал Джонни и со вздохом поплелся на второй этаж.

Кейт повернулась к подруге:

– Ты из ума выжила?

– Это модельная школа, а не наркопритон.

– Черт, Талли, ну не надо ей туда, в этот беспощадный мир. Я же тебе уже говорила. Это опасно.

– Я ей помогу. Поеду с ней.

Кейт обуревала ярость, она едва могла дышать. Снова Талли выставила ее чудовищем перед Марой, а ей, если уж на то пошло, помощь не нужна, она и сама отлично умеет портить отношения с дочерью.

– Ты ей не мать. Мать – я. Это ты с ней можешь веселиться, тусоваться, делать вид, что жизнь – это бесконечный праздник. А моя забота – уберечь ее от беды.

– Уберечь от беды – это еще не все, – возразила Талли. – Иногда надо и рискнуть. Кто не рискует, тот не пьет шампанского.

– Талли, ты понятия не имеешь, что несешь. Я не отпущу свою тринадцатилетнюю дочь на какой-то модельный лохотрон в Нью-Йорке – уж точно не с тобой. Тема закрыта.

– Как скажешь, – сдалась Талли. – Я просто хотела помочь.

Кейт уловила нотки обиды в ее голосе, но она слишком устала, к тому же уступать она не собиралась – не теперь, не в этой ситуации.

– Вот спасибо. В следующий раз, когда моя дочь придет к тебе с идеей прогулять неделю учебы или начать модельную карьеру на другом краю света, ты уж, пожалуйста, предоставь мне с ней об этом разговаривать.

– Да если б вы и правда разговаривали. Так ведь только орете друг на друга. Даже Джонни говорит…

– Ты еще и с Джонни меня обсуждаешь?

– Он волнуется за Мару. Говорит, у вас тут что ни день, то Вторая мировая.

Этот удар под дых – третий за вечер – причинил Кейт столько боли, что она сказала:

– Тебе лучше уйти, Талли. Это семейное дело.

– Но… разве я не член семьи?

– Спокойной ночи, – бросила Кейт, перед тем как выйти из комнаты.

Глава двадцать девятая

Талли следовало бы поехать прямиком домой и постараться забыть обо всем, что случилось, но к тому моменту, как паром причалил к пристани, она совершенно расклеилась. На Аляскан-уэй, вместо того чтобы повернуть налево, она повернула направо и ударила по газам.

На бешеной скорости долетев до Снохомиша, она повела машину по местам, где прошла ее юность, изменившимся почти до неузнаваемости. Город превратился в туристическую достопримечательность – кругом модные кафешки и дорогие магазины с антиквариатом.

Впрочем, все это не имело значения. Ей было плевать, что поменялось, что осталось прежним. Она и в лучшие моменты не чувствовала особенной связи со своим прошлым, а сейчас момент был далеко не лучший. Но все же, когда она поворачивала на улицу Светлячков, ощущение было такое, будто машина перенесла ее назад во времени.

Она свернула на мощеную подъездную дорожку, ведущую к маленькому белому домику с блестящими черными наличниками. За прошедшие годы миссис Маларки успела превратить неряшливый задний двор в цветущий английский сад. Сейчас, поздней осенью, он стоял весь в золоте. На клумбах и в висячих кашпо горели красные огоньки герани, облитые желтоватым светом фонаря над входом.

Талли припарковалась, подошла к двери и позвонила.

Открыл мистер М., и всего за одно мгновение, пока Талли стояла на крыльце, глядя на него снизу вверх, вся жизнь пронеслась у нее перед глазами. Он выглядел, разумеется, старше, волос на голове становилось все меньше, а сантиметров в талии – все больше, но, несмотря на это, в своих старых джинсах и белой футболке он так походил на себя прежнего, что и Талли вновь почувствовала себя юной.

– Здравствуйте, мистер М.

– Что-то ты поздно. Случилось что?

– Мне просто надо с миссис М. поговорить, я ненадолго.

– Оставайся сколько захочешь, мы тебе всегда рады.

Он посторонился, пропуская ее в дом, затем подошел к лестнице и прокричал наверх: – Марджи, спускайся! Конец нашему покою! – И улыбнулся Талли с таким видом, что она не смогла не улыбнуться в ответ.

Миссис М. тут же показалась на лестнице, на ходу застегивая красный велюровый халат, который носила столько, сколько Талли ее помнила. За прошедшие годы Талли прислала ей в подарок миллион дорогих комплектов из халата и ночной рубашки, но миссис М. так и не изменила своему любимому красному велюру.

– Талли, – сказала она, снимая свои огромные очки в бежевой оправе. – Все в порядке?

Смысла лгать не было.

– Не то чтобы.

Миссис М. тут же подошла к барной стойке, появившейся в этой гостиной в конце восьмидесятых, и налила вино в два бокала. Протянув один Талли, она направилась к новому, леопардовой расцветки, дивану, жестом приглашая ее присоединиться. Стена над диваном теперь была завешена семейными фотографиями. Иисус и Элвис все еще удерживали центральную позицию, но вокруг них теснились десятки школьных фотографий Мары и близнецов, свадебные снимки Джонни и Кейт, фотографии Шона со школьного выпускного и, тут и там, несколько снимков Талли.

– Рассказывай, что стряслось?

Талли плюхнулась в обновленную версию любимого мягкого кресла мистера Маларки.

– Кейт на меня злится.

– Почему?

– На прошлой неделе мне позвонила Мара, рассказала про модельную конференцию в Нью-Йорке…

– О господи.

– Я предложила помочь ей уговорить родителей, но Кейт, едва узнав об этом, потолок головой пробила. Она даже выслушать Мару не потрудилась.

– Маре тринадцать лет.

– Она уже достаточно взрослая, чтобы…

– Нет, – сухо отрезала миссис М., но тут же ласково улыбнулась. – Я понимаю, что ты хочешь как лучше, Талли, но Кейт просто пытается защитить Мару, и она права.

– Мара ее ненавидит.

– Это только кажется, у тринадцатилетних девочек с мамами часто такое случается. У тебя, наверное, было иначе, потому что Дымка себя вела совсем по-другому, но в подростковом возрасте у девочек почти всегда портятся отношения с матерями. И этого не исправить, потакая каждому детскому капризу.

– Я не предлагаю потакать каждому капризу, я просто вижу, что у нее талант. Она может стать супермоделью.

– Допустим, станет, и что дальше?

– Будет богатой и знаменитой. К семнадцати годам заработает миллионы.

Миссис М. наклонилась к Талли:

– Ты ведь страшно богатая, да?

– Да.

– И как, помогает богатство заполнить пустоту внутри? Стоит ли успех всего того, чем Маре придется за него заплатить? Детства, наивности, семьи? Я видела пару телефильмов про юных моделей. Вокруг них сплошной секс, наркотики и тому подобное.

– Я за ней присмотрю. Главное ведь, что она нашла занятие, которое ей по-настоящему нравится. Ее в этом нужно поддерживать, а не отвергать. Я начинаю бояться, что отношения Мары и Кейт уже не починить. Вы бы слышали, что Мара про нее говорит.

– Ты волнуешься за Мару, – сказала миссис М., разглядывая Талли поверх кромки бокала. – А я вот думаю, что ты следишь не за тем игроком. Это Кейт нужна твоя помощь.

– Кейт?

– Проблемы с Марой съедают ее заживо. Им двоим нужно научиться разговаривать без слез и крика. А тебе, Талли, следует быть в первую очередь подругой Кейти.

– Хотите сказать, это я во всем виновата?

– Разумеется, нет. Я хочу сказать, что Кейти сейчас как никогда нужна лучшая подруга. Вы всегда были друг для друга броней и оружием. Я знаю, что Мара тебя боготворит, – и знаю, как тебе нужно, чтобы тебя боготворили. – Она понимающе улыбнулась. – Но если уж ты принимаешь чью-то сторону, это должна быть сторона Кейти.

– Я просто хотела…

– Она не твоя дочь.

Вот оно что. Талли сама до сих пор не осознавала, почему приняла эту историю так близко к сердцу. Она, конечно, любила Мару, но разве дело только в этом? А вот миссис М. все поняла. Мара – амбициозная и слегка эгоистичная красавица – была идеальной дочерью для Талли. А главное, она считала Талли своим идеалом.

– И что мне сказать Маре?

– Что у нее вся жизнь впереди. И если у нее действительно талант, она сможет реализовать его, когда подрастет достаточно, чтобы справиться со всеми трудностями.

Талли со вздохом откинулась на спинку кресла.

– Как думаете, долго Кейт будет на меня сердиться?

Миссис М. рассмеялась.

– У вас в отношениях взлеты и обвалы случаются чаще, чем на фондовом рынке. Все образуется. Просто брось попытки стать лучшей подружкой Мары и позаботься о Кейти.

Вид с веранды их дома никогда не уставал радовать Кейт. Этим прохладным октябрьским вечером небо над Сиэтлом казалось черной бездной, усыпанной звездами. Небоскребы, вырезанные из черноты бледным светом луны, выглядели невероятно четкими, настолько, что легко было вообразить, будто глаза различают каждый стеклянный прямоугольник, каждую стальную или бетонную перемычку.

Звуки тоже заострялись на побережье. Кленовые листья наливались краснотой и падали, шурша, точно чьи-то торопливые шаги, на размокшую, вязкую землю; белки перепрыгивали с ветки на ветку, запасая еду на зиму, приближение которой умели безошибочно угадывать; волны неустанно набегали на берег и отступали, согласовывая свой ритм с оборотами далекой луны. Здесь, на веранде, менялись лишь времена года, и каждый сезон на свой лад перекрашивал этот великолепный пейзаж.

А вот за спиной Кейт, за старой деревянной дверью, все менялось так часто, что дыхание перехватывало. Дочь-подросток стремительно росла, каждый день расцветая новой ипостасью себя будущей. Буря эмоций гнула ее во все стороны, точно хлипкое деревце, и порой она казалась такой потерянной, будто сама не знала ни кто она такая, ни кем хотела бы стать, будто ее выбросило на берег всего мгновение назад.

Близнецы тоже росли. Они уже пошли в нулевой класс, начали сами заводить друзей, сами выбирать одежду и время от времени игнорировать ее вопросы. И глазом моргнуть не успеешь, как их тоже накроет переходный возраст – станут развешивать по стенам постеры из журналов и ревниво охранять свое личное пространство.

Так быстро…

Кейт еще несколько минут посидела на веранде, пока небо не сделалось угольно-черным и звезды не зажглись прямо над далеким городом, потом зашла внутрь и заперла за собой дверь.

В доме стояла тишина. На первом этаже не было ни души. Проходя через гостиную, она подняла с пола несколько игрушечных динозавров, разбросанных у телевизора.

Поднявшись наверх, осторожно повернула ручку и приотворила дверь в спальню близнецов, ожидая, что оба уже спят. Но на кровати Уильяма обнаружилась импровизированная палатка из красно-синей простыни с персонажами «Звездных войн», залитая изнутри светом фонарика.

– По-моему, кое-кому давно пора спать.

Из палатки раздались смешки.

Первым наружу выбрался Лукас. Растрепанные черные волосы и беззубая улыбка делали его похожим на Питера Пэна, которого Венди застукала за хулиганством.

– Привет, мам.

– Лукас, – прошипел Уильям из палатки, – притворись, что спишь.

Кейт приблизилась к кровати и осторожно приподняла простыню.

Уильям уставился на нее снизу вверх: в одной руке фонарик, в другой – пластмассовый тиранозавр.

– Ой, – сказал он и засмеялся.

Кейт раскинула руки:

– Давайте-ка обнимите маму.

Они, как всегда охотно, прижались к ней. Кейт стиснула их в объятиях, вдыхая знакомый сладкий аромат детского шампуня.

– Вам еще почитать?

– Мам, почитай про Макса, – попросил Лукас.

Кейт, с книгой в руках, устроилась на кровати в своей обычной позе – прислонилась спиной к изголовью, вытянула ноги, – а близнецы улеглись рядом, по обе стороны от нее. Открыв первую страницу сказки «Там, где живут чудовища»[120], Кейт начала читать. Не дослушав и до середины, мальчики заснули.

Она подоткнула одеяло Уильяма, поцеловала его в щеку, затем отнесла Лукаса на соседнюю кровать.

– Спокойной ночи, мамочка, – пробормотал он в полусне.

– Спокойной ночи.

Выключив фонарик, Кейт вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь.

Из-под закрытой двери в спальню Мары пробивалась полоска света.

Кейт ненадолго замешкалась – может, зайти? Но какой смысл, только поругаются снова. Что бы она ни делала, что бы ни говорила – все теперь было не то, а с тех пор, как разразился скандал с модельной конференцией, их отношения и вовсе разладились. Так что она просто постучала в дверь: «Отбой, Мара» – и подождала, пока погаснет свет.

В их спальне Джонни читал в постели, а когда она вошла, поднял глаза:

– Ты выглядишь совершенно измотанной.

– Мара, – только и сказала она. Объяснения не требовались.

– По-моему, дело не только в этом.

– В каком смысле?

Джонни снял очки, положил их на прикроватную тумбочку и принялся собирать бумаги, разбросанные по одеялу. Не глядя на Кейт, он сказал:

– Талли говорит, вы все еще в ссоре.

По его тону и по тому, как старательно Джонни избегал ее взгляда, Кейт поняла, что ему давно не терпелось начать этот разговор. «Мужчины!» – подумала она. Вечно приходится следить за ними, что твой антрополог, иначе не угадаешь, что там у них на уме.

– Ну так она сама мне не звонит.

– Но ведь это ты на нее злишься.

Этого Кейт отрицать не стала.

– Не то чтобы я сильно злюсь или ненавижу ее, просто меня это бесит. Вся эта хрень с модельной поездкой Мары… могла бы хоть признать, что облажалась.

– Чтобы Талли – и извинилась?

Кейт не смогла сдержать улыбки.

– Да знаю я, знаю. Но почему вечно мне приходится ей все прощать? Почему я всегда должна звонить первой?

– Просто так сложилось.

Это была правда, так сложилось, и очень давно. Дружба в этом смысле весьма похожа на брак. Порядки и привычки, заложенные в самом начале, с годами затвердевают, точно цемент.

Кейт сходила в ванную, почистила зубы и забралась в постель.

Джонни выключил лампу и повернулся на бок, лицом к ней. Лунный свет, лившийся в окно, освещал его профиль. Он выпростал из-под одеяла руку, дожидаясь, пока она положит голову ему на плечо. Кейт окатило волной любви к нему, удивительно острой, учитывая, сколько лет они вместе. Он так хорошо знал ее, эта близость согревала и успокаивала, точно теплый уютный кашемировый свитер.

Неудивительно, что Талли вся состоит из острых углов и зазубрин, – она так и не впустила в свою жизнь любовь, которая могла бы окутать ее, сделать мягче. Недостаток любви – мужней, детской, материнской – сделал ее эгоисткой. Так что Кейт снова придется отпустить свой гнев, не надеясь на извинения. Эта ссора и так уже затянулась. Поразительно все же, насколько быстро летит время. А иногда кажется, что поругались только вчера. Но уже неважно, что они сказали друг другу, чего не сказали, – главное, что они дружат много лет.

– Спасибо, – прошептала она. Завтра надо будет позвонить Талли, пригласить на ужин. Это положит конец вражде – как всегда. Они легко и непринужденно вернутся в привычную колею своей дружбы.

– За что?

Она нежно поцеловала Джонни, тронула его щеку. Этот вид – лицо любимого мужчины – она не променяла бы ни на один, даже самый прекрасный, пейзаж.

– За все.

Серым дождливым ноябрьским утром Кейт свернула на школьную парковку и встроилась в длинную змейку универсалов и минивэнов. Поочередно давя на педали газа и тормоза, она покосилась на пассажирское кресло.

Мара сидела сгорбившись, с угрюмым выражением, которое не сходило с ее лица с того самого дня, как ей запретили ехать в Нью-Йорк. Настроение ее с тех пор ничуть не улучшилось.

Барьер, и прежде отделявший Кейт от дочери, превратился в настоящую кирпичную стену.

Кейт не впервые приходилось сглаживать острые углы в семейных отношениях. Она всегда брала на себя роль арбитра и миротворца, но на этот раз никакие слова не помогали. Мара игнорировала ее уже несколько недель, и Кейт потихоньку выдыхалась. Ее мучила бессонница. К тому же ее злило, что дочь отказывается с ней разговаривать – ясно ведь, что это всего лишь манипуляция, что Мара надеется взять ее измором.

– Ждешь праздника? – через силу выдавила Кейт. По крайней мере, сегодня ей было что сказать. Все восьмиклассники с нетерпением ждали зимней школьной дискотеки – и правильно делали. Их родители, включая Кейт, потратили кучу сил, чтобы организовать волшебный вечер для своих детей.

– Мне пофиг. – Мара глядела в окно, явно выискивая в толпе своих подруг. – Надеюсь, тебя там не будет?

Кейт запретила себе обижаться. Это ведь совершенно нормально для подростка. В последнее время она все чаще повторяла про себя эту фразу.

– Я возглавляю комитет по оформлению. И ты это знаешь. Было бы странно потратить два месяца на подготовку, а потом даже не явиться посмотреть на результаты своего труда.

– То есть ты там будешь? – вяло переспросила Мара.

– И папа тоже. Но это никак не помешает тебе повеселиться.

– Пофиг.

Кейт остановилась напротив школы.

– Школьный автобус Маларки прибыл на конечную остановку, – сказала она. На заднем сиденье близнецы захихикали над знакомой шуткой.

– Боже, ну и бред, – закатила глаза Мара.

Кейт повернулась к дочери:

– Пока, милая. Хорошего дня. И удачи с контрольной по обществознанию.

– Пока, – бросила Мара, перед тем как хлопнуть дверью.

Вздохнув, Кейт посмотрела в зеркало заднего вида. Близнецы затеяли очередную драку игрушечными динозаврами. «Девочки!» – прошептала она, снова задумавшись о том, почему девочки-подростки вечно грубят матерям. Она достаточно много общалась с другими матерями, чтобы понимать – это нормально. Настолько нормально, что, наверное, можно считать это эволюционным механизмом. У природы наверняка были свои загадочные причины создавать девочек, которые в тринадцать лет уверены, будто уже взрослые.

Несколько минут спустя она высадила мальчиков у школы (поцеловав обоих на прощание – на глазах у сверстников!) и отправилась по своим делам. Первая остановка – «Бэйнбридж Бэйкерс», надо взять латте, оттуда в библиотеку, сдать книги, а следом в «Сэйфвэй» за продуктами. В половине одиннадцатого она уже раскладывала покупки на кухне.

Едва она закрыла дверцу холодильника, как в гостиной зазвучала знакомая заставка «Разговоров о своем», и Кейт подошла к телевизору. Она редко смотрела передачу от начала до конца – еще бы, с таким-то плотным графиком, – но всегда включала телевизор, чтобы примерно понимать, о чем шла речь в каждом выпуске. Джонни и Талли любили иной раз задать ей какой-нибудь каверзный вопрос.

Кейт уселась на диван, подогнув под себя ногу.

Заставка кончилась, и в уютной студии, оформленной в стиле «мы тут просто с подружкой чай пьем», появилась Талли. Выглядела она великолепно – впрочем, как всегда. В прошлом году она решила снова отрастить волосы до плеч и вернулась к своему натуральному рыжевато-каштановому цвету. Эта незамысловатая стрижка и родной цвет лишь подчеркивали ее высокие скулы и шоколадно-карие глаза. На идеальные губы, подновленные несколькими умелыми инъекциями коллагена, она наносила лишь прозрачный блеск.

– Добро пожаловать и спасибо, что присоседились сегодня к «Разговорам о своем», – говорила Талли, перекрикивая оглушительные аплодисменты. Кейт знала, что люди порой стояли в очереди по шесть часов, чтобы попасть в студию, – а почему бы и нет? «Разговоры», как их называли все – и фанаты, и журналисты, – всегда получались веселыми, интересными, а порой и вдохновляющими. Никогда нельзя было предугадать, что скажет или сделает Талли в следующую секунду. Ради этого ее и смотрели, а благодаря Джонни передача работала четко, как хорошо смазанный механизм. Талли сдержала свое слово и сделала их богатыми, а Джонни, в свою очередь, всегда выставлял ее в лучшем свете.

Тем временем Талли на экране уселась в свое кремовое кресло. Светлая обивка подчеркивала ее природную яркость, на этом фоне она сияла еще ослепительнее. Чуть наклонившись вперед, она говорила с камерой и зрителями в студии, точно со старыми друзьями.

Кейт не могла оторваться. Слушая, как Талли раскрывает всей Америке тонкости своего макияжа и укладки, она оплачивала счет, смахивала пыль с жалюзи, складывала чистое белье в шкаф. Когда программа закончилась, она выключила телевизор, принялась составлять список рождественских подарков и так увлеклась, что не сразу услышала звонок телефона. Пошарив взглядом по комнате, она обнаружила беспроводную трубку на полу, извлекла ее из-под завалов «лего» и прижала к уху:

– Алло?

– Это Кейт?

– Да.

– Слава богу. Это Эллен, из «Вудворда». Я звоню, потому что Мара не пришла на четвертый урок. Если вы забыли сказать, что забираете ее, это…

– Ничего я не забыла, – отрезала Кейт и тут же запоздало спохватилась: – Простите, Эллен. Мара должна быть в школе. Дайте угадаю, Эмили Аллен и Шэрил Бёртон тоже нет?

– О боже, – сказала Эллен. – Вы знаете, где они?

– Догадываюсь. Как найду их, позвоню вам. Спасибо, Эллен.

– Простите, что пришлось вас побеспокоить, Кейт.

Она повесила трубку и взглянула на часы – 12:42.

Чтобы сообразить, куда они отправились, много ума не надо. Сегодня четверг, день кинопремьер в «Павильоне». А у очередной подростковой дивы – Кейт так и не сумела запомнить ее имя – по невероятному совпадению только-только вышел новый фильм.

Схватив сумку, она выскочила из дома и уже к часу дня оказалась у кинотеатра. Она отчаянно старалась не дать волю своему гневу, пока общалась с менеджером и бродила по темным кинозалам в поисках девочек, но, выпроваживая их из зала в фойе, уже чувствовала, что силы на исходе.

Впрочем, ее гнев не шел ни в какое сравнение с яростью Мары.

– Поверить не могу, что ты это сделала! – возмущалась она по пути на парковку.

Запретив себе обращать внимание на ее тон, Кейт сухо отозвалась:

– Я тебе говорила, что в кино с подружками ты пойдешь днем в субботу.

– Если в комнате уберусь.

Эту реплику она оставила без ответа.

– Давайте, девочки, все в машину. Вас в школе ждут.

Подруги Мары забрались на заднее сиденье, бормоча извинения.

– И не подумаю извиняться, – заявила Мара и, хлопнув дверью, свирепо дернула на себя ремень. – Очень нам нужна эта тупая алгебра.

Кейт завела мотор и выехала с парковки на дорогу.

– Вы должны быть в школе. И точка.

– Ой, правда, что ли? А ты меня никогда не забирала с уроков, чтобы в кино сводить? – прищурилась Мара. – Мне, по ходу, приснилось, что мы вместо школы смотрели «Гарри Поттера».

– Да, правду говорят, инициатива наказуема, – ответила Кейт, с трудом сдерживаясь, чтобы не повысить голос.

Мара скрестила на груди руки:

– Талли бы поняла.

Кейт свернула на круг и остановилась перед входом в школу.

– Ну что, девочки, вылезайте, в кабинете директора вас уже ждут.

Эмили издала стон:

– Мама меня убьет.

Как только они остались наедине, Кейт повернулась к дочери.

– Папа бы понял, – заявила Мара. – Он вот знает, как много для меня значат кино и модельная карьера.

– Думаешь? – Кейт достала телефон, открыла быстрый набор и протянула трубку Маре: – Ну так расскажи ему.

– С-сама расскажи.

– Не я же прогуляла урок, чтобы пойти в кино. – Она встряхнула телефоном у дочери перед лицом.

Мара взяла его, прижала к уху.

– Пап? – Голос ее тут же смягчился, глаза наполнились слезами.

Кейт кольнула ревность. Батрачишь на нее, батрачишь дни напролет, а доверительные отношения у нее все равно только с Джонни.

– Пап, слушай, помнишь, я тебе рассказывала про тот фильм, ну, где девочка узнала, что ее тетя на самом деле ее мама? В общем, я сегодня пошла его смотреть, и это было… Что? Ну… – Голос стих почти до шепота. – Ну, это был четвертый урок, но… Да я знаю. – Она еще несколько мгновений помолчала, затем вздохнула: – Ладно. Пока, пап.

Мара отключилась и протянула телефон матери. Ровно на одно мгновение она снова превратилась в маленькую девочку.

– Запретил идти на фильм в выходные.

Кейт больше всего на свете хотелось воспользоваться моментом, протянуть к дочери руки, обнять ее, задержать рядом с собой эту маленькую девочку хотя бы ненадолго, сказать: «Я тебя люблю», но она не посмела. Долг матери в такой ситуации – да в большинстве ситуаций – не прогнуться, проявить стальную выдержку.

– В следующий раз будешь думать о последствиях, перед тем как выкинуть номер.

– Когда-нибудь я стану знаменитой актрисой и расскажу на телевидении, что от тебя не было никакого толку. Только мешала. А благодарить буду тетю Талли, которая в меня верит.

Она выскочила из машины и пошла прочь. Кейт догнала ее, зашагала рядом.

– Я в тебя верю.

Мара фыркнула:

– Ага. Ты мне никогда ничего не разрешаешь. Я вырасту и перееду к Талли.

– Когда рак на горе свистнет, – пробормотала Кейт еле слышно. К счастью, продолжить этот разговор у них не получилось. Войдя в здание школы, они встретили директора, поджидавшего их в вестибюле.

Лето перед девятым классом Мары стало безоговорочно худшим в жизни Кейт. Да, быть матерью тринадцатилетней девочки, которая учится в средней школе, было непросто, но теперь казалось, что это еще полбеды. А настоящая беда – это быть матерью четырнадцатилетней девочки, которая готовится пойти в старшую школу.

Еще и Джонни весь последний год работал по шестьдесят часов в неделю, а это тоже жизнь не упрощало.

– Не пойдешь ты в школу в джинсах, из которых задница вываливается.

Кейт отчаянно старалась говорить спокойно. В ее плотном августовском расписании на покупку одежды для Мары было отведено четыре часа. Они провели в торговом центре уже два и до сих пор не приобрели ничего, кроме взаимного раздражения.

– Все старшеклассницы такие носят.

– Все, кроме тебя.

Кейт прижала кончики пальцев к пульсирующим вискам. Где-то на периферии ее зрения близнецы носились по магазину, точно бесята, ну и пусть. Если повезет, придет охрана и арестует ее за ненадлежащий присмотр за детьми. Вот бы сейчас посидеть в одиночной камере.

Мара швырнула джинсы на стойку с одеждой и выбежала из магазина.

– Ты ходить совсем разучилась? – пробормотала Кейт, догоняя дочь.

Из торгового центра Кейт вышла точно Рассел Кроу с арены в «Гладиаторе» – в крови и синяках, но живая. Все остались недовольны. Мальчики ныли, что им не купили фигурки персонажей из «Властелина колец», Мара дулась из-за джинсов, которые не смогла выпросить, и полупрозрачной блузки, которая ей тоже не досталась, а Кейт злилась, что эти приготовления к школе высасывают из нее все силы. Единственная хорошая новость: она смогла обозначить границы и отстоять их. Не во всем ей удалось одержать верх, но и Мара не положила ее на лопатки.

Всю дорогу домой из Сильвердейла казалось, что машину поделили надвое: на заднем сиденье царили веселье, шум и игры, на переднем – тишина и ледяная отчужденность. Кейт пыталась завести с дочерью разговор, но все ее подачи пролетали мимо цели; сворачивая на подъездную дорожку и паркуясь в гараже, она чувствовала себя совершенно разбитой. Короткий момент триумфа по поводу отвоеванных границ – я тебе мать, а не подружка – успел поблекнуть в памяти.

Мальчики отстегнули ремни и, пихая друг друга, начали тесниться к двери. Правила у них были такие: кто первый добежит до гостиной, тот и выбирает, что смотреть по телику.

– Потише там, – сказала Кейт, бросив взгляд в зеркало заднего вида.

Близнецы сцепились, точно львята, которые торопятся выбраться из норы.

Кейт повернулась к Маре:

– Красивые ведь вещи тебе купили сегодня.

Та дернула плечами:

– Ну да.

– Ты знаешь, Мара, иногда в жизни… – Кейт умолкла на полуслове и едва не рассмеялась. Неужели она собирается повторить одну из речей своей мамы про тяготы жизни?

– Что?

– Приходится идти на компромиссы. Можно радоваться тому, что у тебя есть, а можно горевать обо всем, что тебе не досталось. Это твой выбор, и от него зависит, каким человеком ты станешь, когда вырастешь.

– Я просто хочу быть как все, – неожиданно робко сказала Мара. Она ведь еще совсем девочка, вдруг подумала Кейт, и тут же вспомнила, как это страшно – переходить в старшую школу.

Она протянула руку, осторожно заправила дочери за ухо прядь волос.

– Поверь мне, я помню, каково это. Мне в твоем возрасте приходилось носить в школу одежду из секонд-хенда. Надо мной все смеялись.

– Ну то есть ты понимаешь.

– Я понимаю, но невозможно получить все, чего хочешь. Вот такая простая аксиома.

– Речь о джинсах, мам. А не о мире во всем мире.

Кейт посмотрела дочери в глаза. В кои-то веки та не хмурилась, не отворачивалась.

– Мне жаль, что мы так часто ссоримся.

– Ага.

– Наверное, ничего страшного не случится, если ты запишешься на эти новые модельные курсы. Которые в Сиэтле.

Мара бросилась на эту подачку, точно голодная собака.

– Ты наконец-то разрешаешь мне выезжать с острова? Курсы начинаются во вторник. Я уже смотрела. И Талли говорит, что сможет встречать меня с парома. – Она робко улыбнулась. – Мы это обсуждали.

– Обсуждали, значит?

– Папа сказал, что можно пойти, если в школе не съеду.

– И папа знает? А мне почему никто ничего не рассказывает? Я вам кто, Ганнибал Лектер?

– Тебя в последнее время легко разозлить.

– И кто в этом виноват?

– Можно, можно?

У Кейт не осталось выбора.

– Ладно, но если оценки в школе…

Мара набросилась на нее с объятиями. Кейт крепко прижала ее к себе, наслаждаясь моментом. Она уже и забыла, когда Мара в последний раз по собственной воле ее обнимала.

Дочь давно уже убежала в дом, а Кейт все сидела в машине, глядя ей вслед, сомневаясь в принятом решении. В этом и состояло разрушительное коварство момента и главная трудность материнства: терзаясь чувством вины, рано или поздно начинаешь уступать, снижать планку – сдаться ведь так просто.

И дело ведь не в том, что она не хотела отпускать Мару на занятия. Она просто боялась, что дочь слишком юна, чтобы ступать на эту трудную дорогу. Отказы, коррупция, выхолощенная красота, наркотики и анорексия – вот что ждет ее за кулисами модельного мира. В подростковом возрасте самооценка и образ тела слишком хрупки. Бог свидетель, девочку легко сбить с пути, даже не подвергая ее внешность ежедневной оценке и отбраковке.

Короче говоря, Кейт не боялась, что ее красавица-дочь не сможет ничего добиться в мире подиумов и платьев, приклеенных к груди скотчем. Страшно другое: что она добьется всего, но потеряет детство.

В конце концов Кейт вылезла из машины, бормоча:

– Надо было держать оборону.

Вот уж поистине, гимн всех матерей. Дав слово, она пыталась придумать, как забрать его обратно (хорошо понимая, что это невозможно), когда вдруг зазвонил телефон. Кейт и бровью не повела. За последние несколько недель она выучила одну непреложную истину: девочки-подростки висят на телефоне круглосуточно.

– Мам, тебя! Бабушка, – прокричала Мара со второго этажа. – Только недолго, мне Гейб должен позвонить.

Подняв трубку, Кейт уловила шелест выдыхаемого дыма. Бросив неразобранные покупки, она с улыбкой плюхнулась в кресло и свернулась калачиком под покрывалом, до сих пор хранившим мамин запах.

– Привет, мам.

– Тяжелый день?

– Это ты угадала по тому, как я дышу?

– У тебя же есть дочь-подросток?

– Вот уж я никогда такой не была.

Мама зашлась хриплым, кашляющим смехом.

– Ты, видно, забыла, сколько раз требовала не соваться в твою жизнь и хлопала дверью у меня перед носом.

Воспоминания об этом с годами потускнели, но не стерлись окончательно.

– Прости, мам.

После паузы мама сказала:

– Тридцать лет.

– Что тридцать лет?

– Придется подождать, прежде чем и твоя дочь перед тобой извинится. Но есть и хорошая новость.

Кейт издала стон.

– Какая? Что я, возможно, не доживу?

– Что ты поймешь, как ей жаль, гораздо раньше, чем она сама тебе об этом скажет. – Мама усмехнулась. – А когда придет время сидеть с внуками, она тебя обожать будет.

Постучав в дверь Мары, Кейт услышала приглушенное:

– Заходи.

Она вошла и, стараясь не обращать внимания на раскиданные кругом книги, одежду и мусор, пробралась к кровати c балдахином, на которой сидела, подтянув к себе коленки, Мара с телефоном в руке.

– Можно с тобой поговорить?

Мара закатила глаза.

– Слушай, Гейб, тут мама хочет со мной поговорить. Я тебе перезвоню. – Повернувшись к Кейт, она спросила: – Что?

Кейт присела на край кровати, внезапно вспоминая, сколько раз похожая сцена разыгрывалась, когда она сама была подростком. Ни одно примирение с мамой не обходилось без речи про тяготы жизни.

Воспоминания заставили ее улыбнуться.

– Что? – повторила Мара.

– Я знаю, мы в последнее время много ругаемся, и мне очень жаль. Боґльшая часть ссор происходит потому, что я тебя очень люблю и хочу как лучше.

– А меньшая часть почему происходит?

– Потому что ты меня чем-нибудь взбесила.

Мара едва заметно улыбнулась и подвинулась, освобождая место для матери, – совсем как делала когда-то сама Кейт.

Поудобнее расположившись на кровати, Кейт осторожно протянула руку и накрыла ладонь Мары своей. Столько всего можно было сказать, столько разговоров попытаться завести, но она лишь сидела молча и держала дочь за руку. Этот момент настоящей близости, первый за годы, позволял надеяться, что не все потеряно.

– Я тебя люблю, Мара, – сказала она наконец. – Благодаря тебе я вообще узнала, что такое любовь. Когда мне тебя дали на руки в первый раз… – К горлу подкатил ком, и она умолкла. Ее любовь к дочери была настолько огромна, что переливалась через край. Но порой, за ежедневными подростковыми битвами, она умудрялась забывать об этом. Кейт улыбнулась. – В общем, я подумала, почему бы нам не заняться чем-нибудь вместе? Чем-то особенным?

– Например?

– Например, пойти на вечеринку по случаю годовщины первого выпуска «Разговоров».

– Серьезно?

Мара уже несколько недель умоляла разрешить ей пойти и слышала в ответ, что не доросла до таких мероприятий.

– Вместе пройдемся по магазинам, потом на укладку, купим красивые платья…

– Я тебя люблю, – заявила Мара, обнимая ее.

Кейт прижала к себе дочь, смакуя момент.

– А можно я Эмили расскажу?

Она начала набирать номер еще до того, как услышала в ответ «Конечно». Когда Кейт выходила в коридор, за спиной у нее уже звучал голос дочери:

– Эм, ты не поверишь! Угадай, куда я пойду в субботу?

Тихонько прикрыв дверь, она направилась к себе, удивляясь по пути, как быстро все меняется в отношениях с детьми. То ты старая, никому не нужная эскимоска, которую уносит на льдине в открытый океан[121], то гордая покорительница горных вершин, втыкающая флаг в снега на вершине Рейнира. Иной раз голова кружится, и единственный способ выжить среди этого безумия – наслаждаться хорошими моментами и стараться не думать о плохом.

– Ты улыбаешься, – прокомментировал Джонни ее появление. Он сидел в кровати, на носу очки для чтения, которые он скрепя сердце купил в аптеке.

– Это что, так удивительно?

– Если честно, то да.

Она рассмеялась.

– Да, наверное, ты прав. Просто у нас с Марой была не самая простая неделя. Ее пригласили на вечеринку с ночевкой, на которой будут мальчики, – все еще не могу этому поверить, – а я ее не отпустила.

– А почему тогда улыбаешься?

– Я ее позвала на вашу вечеринку. Устроим с ней девичник. Магазины, маникюр, прически – все как положено. Надо будет в отеле снять большой номер или попросить дополнительную кровать.

– Да мне все обзавидуются, – сказал Джонни.

Кейт улыбнулась, впервые за долгое время надеясь на лучшее. У них с Марой получится идеальный совместный вечер. Может, выросшая между ними стена наконец рухнет.

Талли полагалось чувствовать себя царицей мира. Сегодня – первый день рождения ее программы. Десятки людей месяцами работали не покладая рук, чтобы этот вечер стал событием года в Сиэтле. Приедут не только местные шишки – судя по ответам на приглашения, от знаменитостей отбоя не будет. Одним словом, все, кто имеет хоть какое-то влияние, соберутся на празднике в ее честь и станут рукоплескать ее невероятному успеху.

Она оглядела сверкающий зал для приемов в отеле «Олимпик». Кажется, теперь этот отель называется как-то иначе – здание без конца продают и покупают разные сети, – но для жителей Сиэтла он был и навсегда останется «Олимпиком».

Тут уже собрались многочисленные коллеги, партнеры, большинство приглашенных знаменитостей высшего разряда и несколько незаменимых сотрудников. Все они дружно подняли бокалы. Все они ее обожали.

И никто из них не знал ее по-настоящему.

В этом вся проблема. Эдна приехать не смогла, Грант даже не перезвонил. В желтом журнальчике, недавно попавшемся ей на глаза, писали, что он женится на какой-то старлетке, и, хотя эта новость не должна была расстроить ее, Талли все равно расстроилась. Как так получилось, что она дожила до своих лет одна? Так и не нашла того самого человека, с которым захотелось бы разделить остаток дней?

Она тронула за плечо пробегавшего мимо официанта и подхватила с его подноса второй за вечер бокал шампанского.

– Спасибо, – сказала она, включив фирменную улыбку Таллулы Харт, и покрутила головой, высматривая в толпе Райанов. Еще не пришли. Придется и дальше плавать в море шапочных знакомств.

Опрокинув в себя шампанское, Талли двинулась по залу в поисках очередного напитка.

Совместный с дочерью день красоты вышел именно таким, как мечталось Кейт. Впервые за очень долгое время они не ругались, Мара даже прислушивалась к ее мнению. Купив вечерние наряды (Кейт выбрала черное шелковое платье с открытым плечом, а Мара – очень красивое платье без бретелек из розового шифона), они на целый день отправились в «Джин Уорез», где им сделали маникюр и педикюр, новые стрижки и макияж.

А теперь, вернувшись в свой номер в «Олимпике», они стояли плечом к плечу в ванной Мары и изучали свои отражения в зеркале.

Кейт знала, что никогда не забудет этого зрелища: изысканной красоты своей дочери, такой высокой и стройной, ее улыбки до ушей, превращавшей глаза в щелочки, ее худенькой руки на своем голом плече.

– Мы с тобой просто огонь, – сказала Мара.

Кейт улыбнулась:

– Это точно.

Дочь порывисто поцеловала ее в щеку: «Спасибо, мам» – и по пути из комнаты подхватила с кровати расшитый бисером клатч.

– Пап, я готова, – провозгласила она, распахивая дверь в гостиную.

– Мара! – присвистнул Джонни, – Выглядишь шикарно.

Кейт вошла в гостиную вслед за дочерью. Она прекрасно понимала, что фигура у нее уже не та, что прежде, да и лицо с годами не посвежело, но в этом платье, с кулоном в форме сердца, который ей подарил Джонни, она чувствовала себя красивой и даже – стоило ей увидеть улыбку мужа – сексуальной.

– Ого. – Джонни шагнул ей навстречу и, наклонившись, поцеловал ее. – Выглядите соблазнительно, миссис Райан.

– Вы тоже, мистер Райан.

Смеясь, они вышли из номера и втроем отправились в зал, где уже собралось несколько сотен человек.

– Смотри, мам, – прошептала Мара, придвигаясь вплотную, – это же Брэд и Дженнифер. А вон Кристина. Офигеть. Вот бы сейчас позвонить Эмили.

Джонни взял Кейт за руку и повел через толпу к бару, где заказал напитки и стакан колы для Мары.

Прислонившись к барной стойке с бокалами в руках, они принялись изучать собравшихся.

Талли, в струящемся шелковом платье изумрудного цвета, было легко заприметить даже в этом скопище народа. Она тут же замахала рукой и поплыла к ним, поднимая за собой изумрудные волны.

– Выглядите просто божественно, – с чувством заявила она и рассмеялась.

От Кейт не укрылось, что подруга уже не слишком твердо держится на ногах.

– У тебя все хорошо?

– Лучше не бывает. Джонни, нам с тобой надо будет толкнуть речь на сцене после ужина. А потом на танцпол – потанцуешь со мной, разожжем эту вечеринку.

– А ты разве без кавалера? – спросил Джонни.

Улыбка Талли на мгновение угасла.

– Пусть его заменит Мара. Кейти, ты ведь не возражаешь, если я ее одолжу?

– Ну…

– Да какая ей разница, – вклинилась Мара, с благоговением глядя на Талли. – Она меня каждый день видит.

Чуть наклонившись, Талли сказала ей на ухо:

– Эштон здесь, хочешь, познакомлю?

Мара чуть не хлопнулась в обморок.

– Серьезно?

Кейт долго смотрела им вслед. Они шагали рядом – рука об руку, голова к голове, – точно подружки из группы поддержки, которым не терпится обсудить капитана футбольной команды.

С этого момента краски вечера для Кейт померкли. Потягивая шампанское, она таскалась за Джонни по залу, улыбалась в нужные моменты, смеялась, когда этого от нее ждали, отвечала: «Я мама. На полную ставку», когда спрашивали, и раз за разом наблюдала, как одно это слово, которым она привыкла называть себя с гордостью, на корню губит едва завязавшуюся беседу.

И все это время она наблюдала, как Талли притворяется, будто Мара – ее дочь, представляет ее одной знаменитости за другой, то и дело дает глотнуть шампанского из своего бокала.

Когда настало время ужина, Кейт заняла свое место за главным столиком – между Джонни и президентом «Синдиуорлда». Весь ужин Талли царствовала над своими гостями, иначе и не скажешь. Она оживленно болтала, шутила, и все присутствовавшие, в особенности Мара, не отрывали от нее восхищенных взглядов.

Кейт держалась как могла. Несколько раз она даже попыталась привлечь внимание дочери, но куда ей соревноваться с Талли.

В конце концов, не выдержав, она шепнула на ухо Джонни, что скоро вернется, и отправилась в туалет. В очереди только и разговоров было, что о Талли, о том, как замечательно она выглядит.

– А та девочка с ней…

– По-моему, это ее дочка.

– Похоже, они очень близки.

– Вот бы мне такие отношения с дочерью.

– Угу, и мне, – пробормотала Кейт себе под нос. Из зеркала на нее смотрела женщина, которая старательно наводила красоту ради дочери и мужа, а в итоге все равно слилась со стеной на фоне лучшей подруги. Она понимала, что нелепо обижаться, расстраиваться, если ее не замечают. Это ведь не ее праздник. Но все равно… она так на него рассчитывала.

Сама виновата.

Взвалила на плечи девочки-подростка ответственность за свое счастье. Вот дура-то. Эта мысль едва не заставила ее улыбнуться. Уж ей ли не знать, как это рискованно. Почувствовав себя лучше и будто бы даже обретя контроль над своими дурацкими переживаниями, она вернулась в зал.

Глава тридцатая

Ох, не надо было столько пить. Стоя на сцене, Талли опиралась на руку Джонни, чтобы не потерять равновесие.

– Огромное всем спасибо, – начала она, одарив собравшихся сияющей улыбкой. – Именно вам «Разговоры» обязаны своим успехом.

Она подняла бокал, и толпа разразилась аплодисментами. Ей тут же показалось, что она ляпнула что-то не то, что-то бессмысленное, но вспомнить своих слов не сумела, поэтому пришлось смириться.

Повернувшись к Джонни, она положила руку ему на плечо:

– А теперь время танцевать.

Оркестр заиграл медленную мелодию. Взяв Джонни за руку, Талли повела его на танцпол. Улыбка еще не сошла с ее лица, когда она узнала песню: «Без ума от тебя».

Прикоснись ко мне и поймешь, что я не лгу…

Первый танец Кейт и Джонни на свадьбе.

Чуть запрокинув голову, Талли посмотрела ему в глаза и тут же вспомнила то, о чем вспоминать не следовало, – последний раз, когда они вот так танцевали вместе. Тогда играла песня «У нас было все для счастья»[122], а когда она закончилась, Джонни поцеловал ее. Она могла бы сделать другой выбор, поставить на любовь, а не на славу, и тогда, возможно, Джонни полюбил бы ее, подарил бы ей дом и Мару.

В бледно-золотом свете старомодной многоярусной люстры Джонни казался красивее, чем когда-либо. Мужчины вроде него, темноволосые ирландцы, с возрастом становились лишь привлекательнее. Его взгляд, страшно серьезный, отчего-то напомнил Талли былые времена – жизнь тогда попыталась сломить Джонни, но Талли удалось заставить его смеяться, пусть и всего на одну ночь.

– Ты всегда хорошо танцевал, – сказала она, и тут же в голове сигнальной ракетой вспыхнула тревога: ты пьяна, держись от него подальше. Но как же приятно чувствовать на себе руки мужчины, да и что, в конце концов, может случиться?

Джонни умелым движением закружил ее и снова притянул к себе.

Толпа восхищенно зааплодировала.

– Не надо мне было налегать на шампанское. Ты так хорошо ведешь, а я не успеваю слушаться.

– Слушаться ты никогда особенно не умела.

Его слова снова оживили память о прошлом. Воспоминания хлынули потоком, прорвав плотину, которую она выстраивала годами. Талли замерла и посмотрела в лицо Джонни:

– Что с нами случилось?

– С «нами»? Разве «мы» когда-то существовали? – тихо спросил он. Этот вопрос, заданный так легко, так быстро, заставил Талли задуматься, не вынашивал ли его Джонни годами. Его улыбка, не то горькая, не то снисходительная, не поддавалась расшифровке, ясно было одно: они замерли посреди танцпола, но Джонни все еще держал ее в объятиях.

– Это я не позволила «нам» случиться.

– Кейт думает, что я все еще в тебя влюблен.

Талли это знала – всегда знала. Они с Кейт никогда не говорили об этом эпизоде из их с Джонни совместного прошлого, упрятав его, во имя дружбы, в темный чулан памяти. Там бы ему и оставаться, но одиночество и алкоголь подточили выдержку Талли, и с губ ее невольно сорвались слова:

– А как думаешь ты?

Когда Кейт вернулась в зал, оркестр уже начал играть.

«Без ума от тебя».

Эта песня всегда вызывала у нее счастливую улыбку. У входа она ненадолго замешкалась, оглядываясь по сторонам. Столики почти опустели. Возле бара снова начинал собираться народ. В дальнем углу Мара разговаривала с какой-то болезненно худой девушкой в платье размером с носовой платок.

Этого еще не хватало.

Подавив волну раздражения, Кейт принялась пробираться через толпу. В этот момент невдалеке вспыхнул изумрудный шелк, и окружающая действительность утратила очертания.

На танцполе Талли прижималась к ее мужу. Руки Джонни так привычно лежали у нее на талии, словно провели там полжизни. Звучала музыка, но они стояли неподвижно – две статуи среди пестрого мельтешения танцующих пар. Талли смотрела на него снизу вверх с таким выражением, будто за миг до этого предложила ему переспать.

У Кейт дыхание перехватило. На секунду ей показалось, что ее стошнит.

Ты всегда была запасным вариантом.

Она это знала – смирилась с этой мыслью за годы, но ведь реальность не перепишешь.

Песня закончилась, Джонни отступил от Талли. Обернулся и увидел Кейт. Преодолев бездну переливающихся платьев и сверкающих драгоценностей, их взгляды встретились. И тут же, на глазах у сотен возможных свидетелей, Кейт расплакалась. Устыдившись своих слез, она вышла из зала.

Ну ладно, выбежала.

Внизу, возле лифтов, она принялась судорожно давить на кнопку.

– Ну давай же, скорее!

Ей хотелось убраться из-под чужих взглядов.

Дзынькнув, распахнулись двери. Она вошла, прижалась к дальней стене, скрестив на груди руки. Нетерпеливо прождала пару секунд, прежде чем поняла, что забыла нажать на кнопку.

Двери уже закрывались, когда между ними вклинилась чья-то рука.

– Убирайся, – сказала она мужу.

– Мы просто танцевали.

– Ха!

Кейт нажала на кнопку своего этажа, утерла слезы. Джонни зашел в лифт.

– Ты ведешь себя глупо.

Кабинка взмыла вверх, двери снова открылись. Кейт бросилась прочь по коридору, обернувшись на мгновение, проорала: «Пошел в жопу!», вытащила ключ и скрылась в номере. Зайдя в спальню, она хлопнула дверью.

И стала ждать.

Ожидание затягивалось.

А что, если он пошел к Талли…

Нет.

Она сама этому не верила. Может, Джонни и сохнет по Талли, но он ведь честный человек, а Талли – ее лучшая подруга.

Об этом она в своем припадке ревности как-то позабыла.

Открыв дверь, она обнаружила Джонни на полу в коридоре – он сидел, вытянув вперед ногу, на шее болталась развязанная бабочка.

– Ты еще здесь.

– Ключ-то у тебя. Надеюсь, ты собираешься извиниться.

Кейт подошла и встала на колени с ним рядом.

– Прости.

– Поверить не могу, что ты думаешь, будто…

– Я не думаю.

Она взяла его за руку и, поднявшись на ноги, потянула его за собой.

– Потанцуй со мной, – попросила она и сама себя возненавидела за едва заметный акцент на последнем слове.

– Так музыки же нет.

Закинув руки ему на плечи, Кейт стала плавно покачивать бедрами, придвигаясь все ближе и ближе, пока не прижала его спиной к стене.

Она дернула за язычок молнии, и платье упало к ее ногам.

Джонни оглянулся на пустой коридор:

– Кейти!

Отыскав в ее сумочке ключ, он открыл дверь в номер. Торопливо ввалившись в гостиную, они рухнули на диван и принялись целоваться со страстью, которая казалась одновременно знакомой и совершенно новой.

– Я тебя люблю, – сказал Джонни, скользя рукой вниз, к ее трусикам. – Не забывай об этом, ладно?

Она слишком запыхалась, чтобы говорить, и потому лишь кивнула, расстегивая его ширинку, стягивая с него брюки. Она поклялась себе, что больше не позволит своим страхам взять верх, больше не забудет его любви.

Две недели спустя Талли стояла у окна своего огромного кабинета, глядя на улицу. Она давно уже чувствовала, что в ее жизни чего-то не хватает, – надеялась, что переезд в Сиэтл и собственная программа смогут заполнить пустоту внутри, но увы. Она стала еще известнее, еще богаче, но преследовавшая ее смутная неудовлетворенность никуда не исчезла.

Лекарство от этой болезни она, как и всегда, начала искать в работе. Немало времени ушло на то, чтобы придумать решение, отыскать новую, еще не покоренную высоту, но в конце концов идея оформилась.

– Ты с ума сошла, – сказал Джонни, меряя шагами пространство перед окном, выходившим на залив Эллиот. – На телевидении все решает формат. И ты это прекрасно знаешь. По рейтингам мы проигрываем только Опре, тебя в прошлом году номинировали на «Эмми». Спонсоры в очередь выстраиваются, чтобы устроить совместную промоакцию. Все это говорит об одном: мы успешны.

– Я в курсе. – Талли на мгновение отвлеклась, разглядывая свое отражение в оконном стекле. Она выглядела осунувшейся, изможденной. – Но ты меня знаешь, я по правилам не играю. Хочу взбодриться. Попробовать что-то новенькое. И прямой эфир мне в этом поможет.

– Чего ты хочешь добиться? Чего тебе еще не хватает?

Это был вопрос на миллион долларов. Почему ей все время мало? И как объяснить это Джонни?

Кейт, может, и не одобрила бы, но точно поняла, да только ей в последнее время было не до разговоров, вечно дела какие-то. Может, в этом и проблема? Талли чувствовала, что они с Кейт будто бы… на разной волне. Их жизни разошлись в разные стороны. После той вечеринки они почти и не разговаривали.

– Тебе придется мне довериться, Джонни.

– Тут одно неверное движение – и мы превратимся в «Джерри Спрингера»[123], нас перестанут воспринимать всерьез. – Хмурясь, он повернулся к Талли: – Что у тебя на уме?

– Ты не поймешь, – сказала она единственное, что знала наверняка.

– А ты попробуй.

– Я хочу оставить след.

– Двадцать миллионов человек на тебя смотрят каждый день – это на след не тянет?

– У тебя-то есть Кейт и дети.

Он понял. Это было ясно по его лицу, по знакомому взгляду – «бедненькая Талли», – который преследовал ее всю жизнь, как бы далеко она ни бежала, как бы высоко ни забиралась.

– А-а.

– Я хочу попробовать, Джонни. Ты мне поможешь?

– Я тебя хоть раз подводил?

– Всего один – когда женился на моей лучшей подруге.

Рассмеявшись, Джонни направился к двери.

– Одна попытка, Талли. А там решим. Договорились?

– Договорились.

Следующие несколько недель прошли под знаком этой договоренности. Она пахала как сумасшедшая, не отдыхая ни минуты, оставив жалкие попытки притвориться, будто у нее есть жизнь за пределами работы.

Но теперь, когда момент истины наконец настал, она вдруг испугалась. Что, если Джонни прав и ее гениальная идея скатится в дешевую мелодраму?

В дверь кабинета постучали.

– Войдите, – отозвалась она.

Ее ассистентка Хелен, недавняя выпускница Стэнфорда, просунула голову внутрь:

– Доктор Тиллман приехал. Он в зеленой комнате. Макадамсов я посадила в нашей столовой, а Кристи – в кабинете Теда.

Талли рассеянно поблагодарила ее, и дверь закрылась.

Она уже почти забыла это чувство – этот бодрящий, почти приятный страх провала. За прошедшие годы она отвыкла бояться. А теперь будто родилась заново, чтобы начать с начала – попробовать воплотить идею, в успех которой никто, кроме нее, не верил.

В последний раз взглянув на себя в зеркало, она выдернула из-под воротника защитную салфетку, которую надел на нее визажист, и направилась в студию. Джонни уже был на съемочной площадке – делал десять дел одновременно и еще успевал выкрикивать указания.

– Готова? – спросил он.

– Если честно, сама не знаю.

Не переставая говорить с кем-то через гарнитуру, он шагнул к Талли. И, убрав от лица микрофон, тихо сказал ей:

– Ты отлично справишься. Я в тебя верю.

– Спасибо, мне было нужно это услышать.

– Просто будь собой. Тебя все обожают.

По его команде в студию хлынули зрители. Талли нырнула за кулисы и стала ждать своего выхода. Как только загорелись красные огни, она шагнула на сцену.

Несколько мгновений она лишь молча улыбалась, как делала всегда, – купалась в аплодисментах чужих людей, стараясь насытиться ими.

– Сегодня нас с вами ждет очень необычная программа. У меня в гостях доктор Уэсли Тиллман, выдающийся психиатр, который специализируется на избавлении от зависимости и семейном консультировании…

На экране позади нее включили заранее отснятое видео – толстый лысеющий мужчина тщетно пытался сдержать слезы.

– Понимаете, Таллула, у меня ведь очень хорошая жена. Мы вместе уже двадцать лет, у нас двое замечательных детей. Но дело в том, что… – Он умолк, вытирая глаза. – Она пьет. Раньше все ограничивалось парой коктейлей с друзьями, но теперь…

Рассказ мужчины и фотографии на видео рисовали горькую картину постепенного распада семьи.

Когда ролик закончился, Талли повернулась к аудитории. Зрителей явно тронула эта история. Некоторые женщины, похоже, готовы были расплакаться.

– Слишком многим из нас – родным и близким зависимых людей – знакомо то бессильное отчаяние, которое испытывает мистер Макадамс. Он клянется, что испробовал все возможные способы убедить жену начать лечение и бросить пить. Поэтому сегодня, с помощью доктора Тиллмана, мы попробуем прибегнуть к решительным мерам. Миссис Макадамс сейчас за кулисами. Она уверена, что выиграла путевку на Багамы, и приехала ее получить. Но на самом деле произойдет нечто совершенно другое – члены ее семьи, с профессиональной помощью доктора Тиллмана, будут говорить с ней о ее алкоголизме. Мы надеемся подтолкнуть ее к тому, чтобы признать правду и обратиться за помощью.

Аудитория на мгновение затихла.

Талли задержала дыхание. Ну же, вы ведь со мной?

Раздались аплодисменты.

Она едва не рассмеялась от счастья и взглянула на Джонни, который стоял в тени за первой камерой с ребячьей ухмылкой на лице и поднятыми вверх большими пальцами.

Вот что ее спасет, вот что ее наполнит. Она по-настоящему поможет этой семье, и Америка полюбит ее за это.

Она сделала шаг назад, чтобы представить гостей, и с этого момента эфир покатился гладко, точно по смазанным рельсам. И зрители покатились с ним вместе, явно наслаждаясь поездкой, – они аплодировали, стонали, радовались, плакали. А Талли, точно профессиональный кукловод, дергала за ниточки. Она была в ударе, и все это видели. Это было ее лучшее выступление за долгие годы на телевидении.

Зима в том году началась резко – одним ноябрьским днем на остров взяла и опустилась серая, промозглая пелена. Облетевшие деревья дрожали на ветру, стараясь удержать на ветках последние почерневшие, съежившиеся листья, точно не желали признавать поражение. Над заливом каждое утро клубился туман, застилая пейзаж и превращая даже самые обычные звуки в отдаленное, глухое эхо. Паромы гудели, приставая и отчаливая, и эти гудки траурными стонами разносились по округе, укутанной мутной дымкой.

Антураж такой, что впору сочинять готический триллер. Так, во всяком случае, говорила себе Кейт, когда снова, тайком от всех, взялась писать.

Увы, оказалось, что это вовсе не так просто, как ей помнилось.

Она перечитала только что напечатанные строчки, вздохнула и, зажав пальцем клавишу «удалить», стала смотреть, как буквы покорно исчезают под мигающим курсором, пока снова не осталась один на один с чистым голубым экраном. Она честно попыталась придумать, как бы лучше сказать то же самое, но в голову лезли одни штампы. А курсор тем временем продолжал мигать, насмехаясь над ней.

В конце концов она отодвинулась от стола и поднялась на ноги. Слишком она сегодня устала, чтобы выдумывать миры, людей и драматические события. К тому же пора обед готовить.

В последнее время она постоянно чувствовала усталость, но при этом ночами, положив голову на подушку, не могла сомкнуть глаз.

Выключив свет в кабинете Джонни и закрыв крышку ноутбука, она спустилась в гостиную.

Джонни оторвался от чтения «Нью-Йорк таймс».

– Опять зашла на eBay и засосало?

Она рассмеялась:

– Все так. Мальчики хорошо себя вели?

Джонни наклонился, взъерошил сыновьям волосы.

– Пока я с ними пою «Моего несчастного дружка», они довольны как слоны.

Его слова заставили Кейт улыбнуться. «Русалочка» была мультфильмом недели у близнецов. А свои любимые мультики они смотрели по возможности ежедневно.

Входная дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появилась Мара, явно взбудораженная.

– Вы не поверите, что сейчас было!

Джонни отложил газету:

– Что?

– Мы с Кристофером, Дженни и Джошем едем в Такому на Nine Inch Nails. Прикиньте? Джош пригласил меня.

Кейт сделала глубокий вдох. С Марой она научилась не спешить.

– На концерт? – спросил Джонни. – А кто эти ребята? И сколько им лет?

– Джош и Крис в одиннадцатом. Не переживайте, мы пристегнемся.

– И когда этот концерт?

– Во вторник.

– В будний день? Ты собираешься на свидание с одиннадцатиклассником, да еще и на концерт, в будний день? – Кейт взглянула на Джонни: – Тут столько проблем, не знаю, с какой и начать.

– Во сколько ваш концерт? – спросил Джонни.

– В девять. Домой должны вернуться часам к двум.

Кейт, не сдержавшись, расхохоталась. Она понятия не имела, как муж умудряется сохранять хладнокровие.

– Должны вернуться к двум часам? Мара, ты шутишь, что ли? Тебе четырнадцать.

– Дженни тоже четырнадцать, а ее отпустили! – Мара повернулась к Джонни: – Пап? Ну вы должны меня отпустить.

– Тебе еще рано, – ответил он. – Прости.

– Ничего не рано! Всем разрешают, кроме меня.

У Кейт сердце разрывалось. Она помнила, как сама торопилась вырасти, знала, как остро ощущается эта потребность в четырнадцать лет.

– Мара, тебе наверняка кажется, что мы излишне строги. Но иногда в жизни…

– Вот только еще одной твоей дебильной речи про «иногда в жизни» мне не хватало.

Фыркнув, Мара бегом поднялась по лестнице и хлопнула дверью своей комнаты.

Кейт окатило волной такой невыносимой усталости, что захотелось сесть. Вместо этого она посмотрела на мужа.

– Удачно я спустилась.

Джонни лишь улыбнулся. Спокойно, без напряжения. И как у него получалось из тех же стычек с Марой выходить целым и невредимым? Да еще и оставаться любимым папой.

– Ты с Марой всегда умела выбрать момент. – Он встал, поцеловал ее и сказал просто: – Я тебя люблю.

Эти слова должны были служить утешением, обезболивающей таблеткой – Кейт понимала это и была благодарна.

– Пойду ужин приготовлю, а потом попробую с ней поговорить. Пусть пока поостынет.

Джонни снова уселся на диван и взял газету.

– Позвони маме Дженни и скажи ей, что она идиотка.

– Предоставлю это тебе.

Кейт ушла в кухню и занялась ужином. Почти час она самозабвенно нарезала овощи для обжарки и готовила для Мары ее любимый терияки-маринад. В шесть часов она смешала салат, сунула булочки в духовку и накрыла на стол. Последнее вообще-то считалось обязанностью Мары, но сегодня просить ее о помощи было бессмысленно.

– Так, – сказала она, возвращаясь в гостиную, где Джонни и близнецы, сидя на полу, увлеченно строили что-то из «лего». – Я пошла.

Джонни оторвался от конструктора:

– Бронежилет в шкафу.

Под утешительный звук его смеха Кейт поднялась по лестнице. Перед закрытой дверью с желтой табличкой «Не входить» ненадолго замерла, собираясь с силами, затем постучала.

Ответа не последовало.

– Мара? – после короткой паузы позвала она. – Я понимаю, что ты расстроена, но нам надо поговорить.

Она подождала еще немного, затем снова постучала и открыла дверь.

Шаря взглядом по разбросанным вещам, книгам, видеокассетам, она не сразу поняла главное.

Комната была пуста.

А окно… открыто.

Она обыскала каждый уголок, просто на всякий случай: заглянула в шкаф, под кровать, за кресло. Зашла в ванную, в комнату мальчиков, даже в свою спальню. Обойдя все, что можно было обойти, вернулась на лестницу и схватилась за перила, чтобы не упасть, – сердце так бешено колотилось, что перед глазами все плыло.

– Ее нет, – крикнула она надтреснутым голосом.

Джонни поднял голову:

– Что?

– Ее нет. Наверное, вылезла в окно и спустилась по решетке для плюща.

Он тут же вскочил на ноги:

– Вот же черт.

Он выбежал во двор, Кейт следом.

Вместе они остановились под окном Мары, разглядывая деревянную решетку, кое-где треснувшую под ее весом, и шапку плюща, порванную в нескольких местах.

– Вот же черт, – повторил Джонни. – Надо обзвонить всех знакомых.

Даже вот такими холодными вечерами Талли обожала сидеть на своей огромной, выложенной камнем террасе, созданной по образу и подобию террас на итальянских виллах. В массивных глиняных горшках росли высокие пышные деревья, в кронах мерцали крошечные белесые огоньки.

Она подошла к ограждению и выглянула наружу. Где-то внизу гудел и ревел город. Воздух, принесенный с залива, солоно пах морем. Вдалеке, за серой полосой воды, виднелся лесистый берег Бэйнбриджа.

Интересно, что сейчас поделывают Райаны? Сидят вокруг своего огромного старомодного стола и играют в настольные игры? А может, Кейт и Мара устроились вместе на диване, обсуждают мальчиков? Или Кейт с Джонни улучили момент для поцелуя…

Зазвонил телефон. Оно и к лучшему. Думая о семье Кейт, Талли лишь острее ощущала собственное одиночество.

Войдя в квартиру и закрыв за собой раздвижные двери, она подняла трубку:

– Алло?

– Талли?

Это был Джонни. Голос его звучал непривычно, как будто сдавленно. Ее моментально охватило беспокойство.

– Что случилось?

– Мара сбежала из дома. Когда точно, не знаем, скорее всего, примерно час и пятнадцать минут назад. Она тебе не звонила?

– Нет. Почему она сбежала? – Прежде чем он успел ответить, раздался звонок, на этот раз в дверь. – Одну секунду, Джонни. Повиси немного. – Она подбежала к домофону, нажала на кнопку. – Что такое, Эдмонд?

– Тут к вам некая Мара Райан.

– Пусть поднимается. – Талли отпустила кнопку. – Джонни, она у меня.

– Слава богу, – сказал он. – Милая, она у Талли. Все хорошо. Мы едем. Не позволяй ей уйти.

– Не волнуйтесь.

Повесив трубку, Талли пошла к двери. Она жила в пентхаусе, без всяких соседей по площадке, поэтому просто распахнула дверь и стала ждать, а когда Мара вышла из лифта, постаралась изобразить удивление.

– Привет, тетя Талли. Прости, что я так поздно.

– Это не поздно. Заходи.

Она посторонилась, пропуская Мару внутрь. Сияющая красота крестницы, как всегда, поразила Талли. Как и многие девочки в ее возрасте, та была слишком худой, казалась составленной из одних острых углов и впадин, но даже это не имело значения. Девушек вроде нее лет до тридцати – пока они не освоятся в своем теле и не научатся носить его с королевским достоинством, – называют нескладными переростками.

Талли подошла к ней:

– Что стряслось?

Плюхнувшись на диван, Мара трагически вздохнула:

– Меня пригласили на концерт.

Талли села рядом.

– Так?

– На стадионе в Такоме.

– Так?

– Вечером в будний день. – Мара искоса взглянула на нее. – Меня мальчик позвал, он в одиннадцатом классе.

– Это, получается, лет шестнадцать-семнадцать?

– Семнадцать.

Талли кивнула.

– Я примерно в твоем возрасте ходила на Wings, они тоже на стадионе выступали. А в чем проблема-то?

– Родители думают, мне еще рано.

– Не пустили?

– Бред, скажи? Всем разрешают, кроме меня. Мама мне запрещает даже домой ездить с парнями, у которых есть права. Все еще забирает меня из школы каждый день.

– Ну, шестнадцатилетние мальчишки славятся плохим вождением. К тому же иногда с ними наедине… небезопасно. – Она вспомнила о той ночи в лесу, столько лет назад. – Мама просто хочет тебя защитить.

– Но мы же с друзьями.

– С друзьями. Это другое дело. Если будете держаться вместе, то ничего плохого не случится.

– Я знаю. Думаю, она переживает, что они плохо водят.

– А-а. Ну, я могла бы вас отвезти на лимузине.

– Серьезно?

– А то. Убьем двух зайцев. Буду вашим водителем и присмотрю за всеми. Повеселимся как следует. А я послежу, чтобы никто не пострадал.

Мара вздохнула:

– Ничего не выйдет.

– Почему?

– Потому что мать у меня дура, и я ее ненавижу.

Талли эти слова застали врасплох, так потрясли, что она не нашлась с ответом.

– Мара…

– Я не шучу. Она со мной обращается как с маленькой. Плюет на мое личное пространство. Пытается за меня выбирать друзей, диктовать, как мне себя вести. Мне ничего нельзя – ни краситься, ни стринги носить, ни гулять после одиннадцати, про татуировки и пирсинг даже не заикнешься. Не терпится свалить от нее подальше. Я не шучу: как только закончу школу – сайонара, мам. Поеду в Голливуд, стану звездой, как ты.

Талли настолько польстил финал этой речи, что она едва не забыла ее начало. Пришлось силой вернуть себя на правильный курс.

– Ты несправедлива к своей маме. Девочки в твоем возрасте куда более беззащитны, чем ты думаешь. Давным-давно, когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, я тоже себя считала неуязвимой и…

– Ты бы мне разрешила пойти на концерт, если бы была моей мамой.

– Да, но…

– Жалко, что ты не моя мама.

Что-то нежное, ранимое внутри Талли так сильно отозвалось на эти слова, что она сама удивилась.

– Вы еще помиритесь, вот увидишь.

– Не помиримся.

Целый час Талли пыталась пробиться к Маре, но ту надежно закрывала толстая, непробиваемая оболочка гнева. Легкость, с которой Мара заявляла, будто ненавидит Кейти, поражала Талли. Она начинала бояться, что их отношения уже не наладить. А потеря материнской любви – Талли это знала как никто – грозила настоящим опустошением.

Наконец из ожившего домофона раздался голос Эдмонда:

– Пришли Райаны, миз Харт.

– Они знают, что я здесь? – Мара вскочила на ноги.

– Не так уж сложно было догадаться, – ответила Талли, подходя к домофону. – Пусть поднимаются, Эдмонд, спасибо.

– Они меня убьют. – Мара принялась мерить гостиную шагами, заламывая руки. Вдруг стало очевидно, что она совсем еще ребенок; да, она вытянулась, превратилась в красавицу, но в эту минуту снова была маленькой девочкой, которая боится, что ее накажут.

Джонни вошел первым.

– Черт, Мара, – сказал он, – ты нас перепугала до смерти. Мы не знали, что и думать: то ли ты сбежала, то ли тебя похитили… – Он умолк на полуслове, точно испугавшись собственных мыслей.

Следом на пороге показалась Кейт.

Талли ее вид совершенно ошеломил. Она выглядела усталой и больной, казалась как будто ниже ростом, словно ее недавно поколотили.

– Кейти?.. – взволнованно произнесла Талли.

– Спасибо, Талли, – ответила она, тускло улыбнувшись.

– Тетя Талли сказала, что может отвезти нас на концерт на лимузине, – встряла Мара. – И будет нас сопровождать.

– Дура твоя тетя Талли, – резко бросил Джонни. – Ее мама в детстве часто головой об пол роняла. Собирайся. Домой едем.

– Но…

– Никаких «но», Мара, – сказала Кейт. – Собирайся.

Мара устроила целый спектакль: вздыхала, топала ногами, ныла и жаловалась. Наконец, крепко обняв Талли и прошептав ей на ухо: «Спасибо, что попыталась», она вышла из пентхауса вместе с Джонни.

Талли ждала реакции Кейт.

– Не обещай ей ничего, не спросив сперва нас, хорошо? – только и сказала она. В голосе не было злости, он звучал монотонно. – От этого все только труднее.

Она повернулась к выходу.

– Кейти, подожди…

– Не сегодня, Тал, у меня нет сил.

Глава тридцать первая

Талли не переставала волноваться за Кейт и Мару. Она почти неделю ломала голову над тем, как починить их отношения, но так ничего и не придумала. Теперь, сидя за столом, она просматривала заметки к сегодняшнему эфиру.

Зазвонил телефон, в трубке раздался голос ассистентки:

– Талли, пришли Макадамсы. С передачи про алкоголизм.

– Пусть заходят.

Мужчина и женщина, показавшиеся на пороге ее кабинета этим холодным ноябрьским утром, лишь отдаленно напоминали тех людей, что пришли на ее первый прямой эфир. Мистер Макадамс сбросил килограммов десять и уже не сутулился при ходьбе, не втягивал голову в плечи. Миссис Макадамс, с новой стрижкой и в макияже, широко улыбалась.

– Ого, – сказала Талли. – Вы оба отлично выглядите. Пожалуйста, присаживайтесь.

Мистер Макадамс держал жену за руку. Они вместе уселись на дорогой кожаный диван, стоявший лицом к окну.

– Простите, что отрываем вас от работы, мы знаем, как вы заняты.

– Для друзей я никогда не бываю занята. – Талли растянула губы в своей фирменной улыбке и, закинув одну ногу на стол, посмотрела на них снизу вверх.

– Мы просто хотели вас поблагодарить, – сказала миссис Макадамс. – Не знаю, есть ли у вас родные или друзья с зависимостью…

Улыбка Талли потускнела.

– Вообще-то есть.

– Бывает, что мы ведем себя грубо и эгоистично, злимся, сопротивляемся. Я хотела измениться. Бог свидетель, я каждый день собиралась бросить пить, но не бросала. Пока не оказалась в свете прожекторов на вашей сцене и не увидела, во что превратилась моя жизнь.

– Вы сами не представляете, как вы нам помогли, – добавил мистер Макадамс. – Правда, спасибо вам.

Талли настолько тронули их слова, что она не сразу нашлась с ответом.

– Это именно то, чем я хотела заниматься в своей программе: менять жизни людей. Мне безумно важно знать, что это сработало.

На ее столе зазвонил телефон.

– Простите. – Она подняла трубку: – Что такое?

– Джон звонит, Талли.

– Спасибо, переводите. – Как только звонок перевели, она сказала: – Совсем обленился, двадцать метров лень пройти до моего кабинета? Стареешь, Джонни.

– Мне надо с тобой поговорить, Талли, и не по телефону. Выпьем по пиву?

– Где и когда?

– «Вирджиния Инн»?

Она рассмеялась:

– О боже, сто лет там не была.

– Не ври. Заходи за мной в половине четвертого.

Повесив трубку, Талли снова повернулась к Макадамсам, которые успели подняться на ноги.

– Ну что же, – произнес мистер Макадамс, – мы сказали все, что хотели вам сказать. Надеемся, у вас получится помочь и другим людям так же, как вы помогли нам.

Талли подошла к ним и пожала обоим руки:

– Спасибо. Вы не возражаете, если мы в следующем году снова позовем вас на передачу? Покажем Америке, как вы изменились.

– Конечно.

Проводив супругов до двери и попрощавшись с ними, Талли вернулась к своему столу. Следующие несколько часов, пока она делала заметки для завтрашней программы, улыбка не сходила с ее лица.

Она сделала доброе дело. Ее передача изменила жизнь Макадамсов.

В половине четвертого она захлопнула папку, надела пальто и отправилась в кабинет Джонни. Обсуждая идеи для предстоящих выпусков, они дошли до Пайк-плейс-маркет и повернули в сырой, прокуренный бар на углу.

Джонни провел ее в дальний конец помещения и указал на небольшой деревянный столик у окна. Не успев даже сесть, он подозвал официантку, заказал себе «Корону», а ей – «грязный мартини». После того как принесли напитки, Талли спросила:

– Рассказывай, что стряслось?

– Ты давно говорила с Кейт?

– Очень. По-моему, она на меня злится из-за концерта. А может, все еще из-за той модельной поездки. А что?

Он провел рукой по своим вечно взъерошенным волосам.

– Поверить не могу, что собираюсь сказать такое про собственную дочь, но Мара ведет себя как настоящая засранка. Хлопает дверьми, орет на братьев, задерживается допоздна, отказывается помогать по дому. Они с Кейт целыми днями только и делают, что кричат друг на друга. И Кейт совсем вымоталась. Она похудела. Почти не спит.

– А про школу-интернат вы не думали?

– Предлагаешь Кейт туда спровадить? – Он устало улыбнулся собственной шутке. – Серьезно, Талли, я за нее волнуюсь. Поговори с ней, а?

– Я-то поговорю, но, если честно, кажется, что разговора по душам с подружкой будет мало. Может, ей за помощью обратиться?

– Типа, к психотерапевту? Я не знаю.

– Домохозяйки очень подвержены депрессии. Помнишь, мы передачу про это делали?

– Это меня и беспокоит. И я хочу, чтобы ты выяснила, надо мне беспокоиться или нет. Ты ее так хорошо знаешь.

Талли потянулась к бокалу.

– Можешь на меня рассчитывать.

Джонни улыбнулся, но лицо его не просветлело.

– Я знаю.

Утром в субботу Талли первым делом позвонила Джонни.

– Придумала, – сказала она, едва он снял трубку.

– Что ты придумала?

– Отвезу ее в «Сэлиш», который спа-отель. За ней там поухаживают, массаж сделают и все такое. А потом поговорим.

– Она тебе скажет, что занята, и никуда не поедет.

– Тогда придется ее похитить.

– Думаешь, получится?

– Когда это у меня что-то не получалось?

– Ладно. Соберу ей сумку, положу у входа. А потом возьму детей и куда-нибудь уеду, чтобы у нее не осталось отговорок. – Он на мгновение умолк. – Спасибо, Талли. Ей повезло, что у нее есть такая подруга.

Повесив трубку, Талли немедленно набрала другой номер, а следом еще один.

К девяти утра у нее все было готово. Быстро собравшись, она бросила вещи в машину, съездила в Кэпитол-хилл кое-что докупить, а оттуда сразу отправилась на пристань. Ожидание парома и переправа тянулись невыносимо долго, но в конце концов она подъехала к дому Кейт.

Двор перед домом выглядел неряшливым и заброшенным, будто много лет назад молодая мать проводила здесь теплые весенние месяцы, высаживая цветочные луковицы и многолетние растения, пока младенцы, завернутые в одеяльца, спали рядом на траве, но с годами дети выросли, начались другие летние занятия, и времени заниматься садом не стало. Посаженные кусты, впрочем, продолжали цвести каждое лето – которое здесь, на северо-западе, было совсем недолгим, но жарило что есть мочи, – напоминая о былых временах, вытягиваясь вверх, переплетая ветви, срастаясь друг с другом, совсем как люди, жившие в доме. Этим холодным и серым ноябрьским днем растения казались ворохом сухих коричневых сучьев. Повсюду лежали опавшие листья, но на кустах роз еще светились пятна отступающих красок.

Припарковавшись у гаража, Талли вышла из своего «мерседеса». Пробираясь к двери через велосипеды, скейтборды и пластмассовые фигурки, разбросанные на тропинке, она невольно восхищалась окружающим уютом, который ощущался даже теперь, в это тоскливое время года. Крытый дранкой дом, который какой-то лесопромышленный магнат построил еще в двадцатые, чтобы приезжать на выходные, сверкал свежим слоем краски карамельного цвета; в корзинах под арочными окнами, обрамленными белыми наличниками, отцветали последние герани. Поднявшись на крыльцо, Талли протиснулась мимо напольной боксерской груши с клоунским лицом и постучала.

На пороге появилась Кейт в затасканных черных легинсах и безразмерной футболке. Волосы ее давно не видели ни ножниц, ни укладки, и в целом она выглядела неухоженной. Изможденной.

– Ой, – сказала она, заправляя за ухо прядь волос. – Какой приятный сюрприз.

– Я тебя попрошу, и в первый раз по-хорошему, поехать со мной.

– В смысле – поехать с тобой? У меня дела. У близнецов в спортивной команде намечается благотворительная ярмарка, мне надо покрывало шить. Вот закончу…

Талли вытащила из кармана ярко-желтый водяной пистолет и направила его на Кейт:

– Не заставляй меня стрелять.

– Будешь стрелять? В меня?

– Буду.

– Слушай, я знаю, что тебе нравится все обставлять драматично, но у меня правда нет сегодня времени. Мне нужно из пятидесяти лоскутов сшить…

Талли нажала на курок. Струя холодной воды, мелькнув в воздухе между ними, ударила Кейт прямо в грудь. На хлопковой футболке расплылось мокрое пятно.

– Какого…

– Я тебя похищаю. Не заставляй меня стрелять в лицо, хотя, честно сказать, душ тебе не помешает.

– Ты нарочно меня бесишь?

Талли вручила ей черную повязку на глаза:

– Мне пришлось за этой штукой ехать в тот стремный секс-шоп в Кэпитол-хилл, надеюсь, ты оценишь.

Кейт выглядела совершенно сбитой с толку, точно сама не знала, ругаться ей или смеяться.

– Да не могу я вот так взять и уехать. Джонни с мальчиками вернутся через час, мне надо…

– Нет, не вернутся. – Талли глянула ей за спину, в неприбранную гостиную. – Вон твой чемодан.

Кейт резко обернулась:

– Откуда….

– Джонни утром собрал. Он мой сообщник. Или мое алиби, если будешь сопротивляться. Давай хватай уже вещи.

– Хочешь, чтобы я куда-то поехала с чемоданом, который для меня собрал муж? Открою его, а там сексуальное белье, зубная щетка и шмотки, в которые я уже два года не влезаю.

Талли снова протянула ей повязку:

– Надевай – или я стреляю. – Она легонько надавила на курок.

Кейт вскинула руки:

– Ладно. Твоя взяла. – Она надела повязку. – Вообще, конечно, те преступники, что поумнее, надевают повязку на жертву до того, как ее похищать. Говорят, это бывает полезно, если не хочешь, чтобы тебя узнали.

Стараясь не улыбаться, Талли зашла в гостиную, взяла чемодан, затем легонько подтолкнула Кейт к машине:

– Не всякую жертву катают на «мерседесе».

Она сунула в магнитолу диск. Через несколько минут они пронеслись по мосту через пролив Эгет и углубились в индейскую резервацию. Вдоль дороги тут и там мелькали заколоченные палатки, из которых местные продавали фейерверки[124].

– Куда мы едем? – спросила Кейт.

– Это моя забота, не твоя.

Талли прибавила звук, и Мадонна принялась еще громче умолять папу не учить[125]. Вскоре обе уже подпевали. Они знали слова всех этих песен, каждая из которых переносила их во времена ушедшей юности. Мадонна. Chicago. The Boss. The Eagles. Принс. Queen. Больше всего они любили петь «Богемскую рапсодию». Словно Гарт и Уэйн[126], они ритмично качали головами под музыку.

К двум часам дня добрались до отеля, Талли остановилась у входа.

– Мы на месте. Швейцар как-то странно смотрит, так что сними, наверное, повязку.

Кейт сдернула черную ленту с лица ровно в тот момент, когда швейцар распахнул дверь машины со словами: «Добро пожаловать в “Сэлиш Лодж”!» Отдаленный рокот водопадов Снокуалми раздавался будто бы со всех сторон одновременно, хотя видно их отсюда не было. Мощные потоки воды сотрясали землю под ногами. Влажный воздух казался тяжелым.

Талли отправилась на ресепшн, зарегистрировалась, а затем коридорный проводил их в угловой номер с двумя спальнями, камином в гостиной и видом на бурлящую, пенистую реку Снокуалми, устремлявшуюся вниз, к водопадам.

Передав Талли составленное для них расписание спа-процедур и получив от нее приличные чаевые, коридорный оставил их с Кейт одних.

– Начнем с главного, – заявила Талли. Она достаточно давно работала на телевидении, чтобы понимать, когда требуется сценарий, поэтому расписание и формат встречи проработала заранее. Открыв чемодан, она извлекла оттуда два лайма, солонку и самую бессовестно дорогую текилу, какая ей только попадалась в жизни. – Шоты.

– С ума сошла, – сказала Кейт. – Я не пила неразбавленную текилу с тех пор, как…

– Не вынуждай меня применять оружие. Там уже вода кончается.

Кейт рассмеялась:

– Ладно-ладно, наливай, бармен.

– И еще один, – тут же приказала Талли.

Пожав плечами, Кейт осушила стопку.

– Отлично. А теперь надевай купальник. Халат в спальне.

Как и всегда, Кейт повиновалась.

– А куда мы идем? – спросила она, шагая про блестящему каменному полу отельного коридора.

– Увидишь.

Добравшись до спа, они пошли по указателям к джакузи.

В дальнем углу, над великолепным бассейном, окруженным декоративными элементами в азиатском и северо-западном[127] стиле, клубами поднимался пар. В воздухе был разлит аромат лаванды и роз. Пышные зеленые растения, расставленные повсюду в керамических и бронзовых горшках, создавали ощущение открытого пространства.

Они забрались в горячую, бурлящую воду.

Кейт тут же с блаженным вздохом откинулась на стенку джакузи:

– Я в раю.

Лишь теперь, сквозь прозрачное паровое марево, Талли по-настоящему разглядела чудовищную усталость на лице подруги.

– Выглядишь ты ужасно, – сказала она тихо.

Кейт медленно открыла глаза. На лице ее мелькнул гнев, но уже через мгновение вспышка угасла.

– Да все Мара. Иногда так посмотрит, что я прямо по глазам вижу: она меня ненавидит. Представить себе не можешь, как это больно.

– Это просто этап взросления.

– Все так говорят, но я в это не верю. Ума не приложу, как заставить ее поговорить со мной и меня выслушать. Мы даже к психологу ходили, но она ни в какую.

– Нельзя заставить ребенка открыться. Их только давление ровесников может вынудить что-то сделать.

– Ой, она открывается, еще как открывается. И такое несет, что уши вянут. Если верить Маре, я единственная мать на свете, которая так душит ребенка своей гиперопекой.

Глаза Кейт наполнились такой невыносимой тоской, что Талли, до сих пор убеждавшая себя, будто ее подруга испытывает нормальный для матери стресс, вдруг испугалась. Неудивительно, что Джонни беспокоится. В прошлом году Талли брала интервью у молодой матери, которая, впав в депрессию, совсем перестала справляться со своей жизнью. А месяц спустя эта женщина проглотила пригоршню таблеток. Одна мысль об этом повергала Талли в ужас. Нужно обязательно найти способ помочь Кейт.

– Может, тебе к кому-нибудь обратиться?

– К психотерапевту, в смысле?

Она кивнула.

– Да не надо мне ни с кем говорить о своих проблемах. Надо просто быть организованнее, вот и все.

– От неорганизованности ты уж точно не страдаешь. Необязательно таскаться с детьми на каждую экскурсию, шить костюмы для каждой постановки, печь печенье для каждой ярмарки. И пусть ездят в школу на автобусе, не переломятся.

– Ты говоришь совсем как Джонни. Теперь скажешь, что будет куда лучше, если я еще и книжку напишу. Можно подумать, я не пыталась. Я пытаюсь. – Голос Кейт надломился, в глазах заблестели слезы. – Где там твоя текила?

– Отличая идея. Мы уже сто лет не напивались в слюни.

– Ну, типа, да, – рассмеялась Кейт.

– Но у нас через полчаса массаж, так что придется немного подождать.

– Массаж. – Кейт посмотрела ей в глаза: – Спасибо, Талли, мне это было нужно.

Но одним массажем делу не поможешь, теперь Талли хорошо это понимала. Кейти требуется профессиональная помощь, а не текила и грязевые обертывания, а еще ей нужно, чтобы ее лучшая подруга придумала выход из положения.

– Если бы ты могла изменить что-то одно в своей жизни, что бы ты поменяла?

– Мару, – тихо ответила Кейт. – Хочу, чтобы она снова говорила со мной по-человечески.

И тут, словно по волшебству, в голове у Талли возникло решение.

– А приходите на мою передачу? С Марой? Сделаем выпуск про отношения матерей и дочерей. И лучше всего на прямой эфир, чтобы она знала, что никакого монтажа не будет. Она увидит, как ты ее любишь, и поймет, как ей повезло.

Лицо Кейт осветилось надеждой, помолодело лет на десять.

– Думаешь, это сработает?

– Ты ведь сама знаешь, как Мара мечтает попасть на телевидение. И она не станет выставлять себя истеричкой на камеру. Ей придется тебя выслушать.

Взгляд Кейт наконец очистился от мути отчаяния, загорелся предвкушением.

– Что бы я без тебя делала?

Талли улыбнулась так широко, что, казалось, щеки вот-вот затрещат. Она поможет подруге в трудную минуту – возможно, даже спасет ей жизнь. Совсем как они обещали друг другу столько лет назад.

– Ну, этого мы никогда не узнаем.

– А твои визажисты замаскируют мои морщины?

Талли рассмеялась.

– Поверь мне, когда они с тобой закончат, будешь выглядеть моложе Мары.

– Отлично.

Из поездки в спа Кейт вернулась обновленной. Стоило ей переступить порог, как Мара набросилась на нее с нытьем про какое-то очередное сборище, на которое она не сможет пойти, потому что ей не разрешают гулять по ночам, но впервые за долгое время ее отравленные стрелы пролетали мимо цели и со стуком падали на пол. «Скоро, – думала Кейт, улыбаясь про себя, – уже скоро мы найдем путь друг к другу».

Раздевшись, она долго лежала в горячей ванне, а затем, сидя в обнимку с близнецами, читала им на ночь. Они уже почти заснули, когда Джонни просунул голову в детскую.

– Тсс, – предостерегла она, закрывая книгу. По очереди поцеловав сыновей в лоб, она уложила обоих, подоткнула одеяла и вышла к мужу.

– Ну как, хорошо провели время? – спросил Джонни, притянув ее к себе.

– Отлично. У Талли есть одна идея…

В дверь позвонили. Раздался голос Мары:

– Я открою.

Джонни и Кейт, нахмурившись, переглянулись.

– Сегодня воскресенье, – сказала Кейт. – Мы же договаривались, никаких гостей вечером перед школой.

Но, спустившись, они обнаружили в гостиной маму и папу с чемоданами в руках.

– Мам, – всполошилась Кейт, – что происходит?

– Талли попросила нас недельку присмотреть за детьми. А вас там ждет машина – выезжаете в аэропорт. Талли сказала взять с собой купальники и крем от солнца. Больше вам ничего знать не положено.

– Но у меня же работа, – возразил Джонни. – Мы сенатора Маккейна пригласили.

– Талли ведь твоя начальница? – сказал папа. – Если уж она говорит, что тебе пора в отпуск, значит, тебе пора в отпуск.

Кейт и Джонни снова переглянулись. Они еще никогда не ездили в отпуск одни, без детей.

– Вообще-то было бы неплохо, – улыбнулся Джонни.

Следующий час они бегали по дому, собирая вещи, составляя списки, занося в блокнот телефонные номера. Затем, поцеловав детей – даже Мару – и поблагодарив маму с папой, вышли к ожидавшему их лимузину.

– Талли всегда все делает с размахом, – прокомментировал Джонни, устраиваясь на бархатном сиденье.

Мотор завелся, заурчал.

Кейт прижалась к мужу.

– Я уже чувствую себя отдохнувшей, а мы еще и от дома не отъехали.

– Не знаете, куда это мы едем? – спросил Джонни у водителя.

– Билеты в кармане напротив вас, сэр.

Джонни вытащил конверт, вскрыл его.

– Кауаи, – сказал он.

Остров, на котором они провели медовый месяц. Закрыв глаза, Кейт затерялась в воспоминаниях о пальмах, качавшихся на ветру, о розоватом песке пляжа Анини.

– Так нечестно – сразу засыпать, – сказал Джонни.

– Я не сплю. – Она развернулась, устроилась у него на коленях. – Спасибо, что помог Талли меня похитить.

– Я о тебе волновался.

– Да я и сама о себе волновалась. Но мне уже лучше.

– Насколько лучше?

Она взглянула на открытое окошко, отделявшее их от водителя.

– Закрой окно – и покажу.

– Ты, что ли, на секс намекаешь?

– Именно, – подтвердила она, расстегивая его рубашку. – И если ты нажмешь вон на ту кнопку, одними намеками дело не ограничится.

Губы Джонни медленно растянулись в улыбке.

– Нажимаю.

Глава тридцать вторая

Отдохнувшие и посвежевшие, Кейт и Джонни вернулись домой в ночь перед эфиром. На следующее утро, встав в туалет около пяти, Кейт поняла, что больше не заснет.

В доме было темно и тихо. Она не включала свет, переходя из комнаты в комнату, подбирая игрушки и раскладывая их по местам. Не верилось, что сегодня все случится. Она так долго ждала, так горячо молилась, чтобы их отношения с дочерью наладились, что почти утратила надежду. Но Талли со своей программой вновь позволила ей надеяться. Даже Джонни, казалось, верил в успех. Талли попросила – точнее, потребовала, – чтобы он не участвовал в этом выпуске в качестве продюсера, и он повиновался. Ему предстояло сидеть в зрительном зале, быть просто отцом, который пришел поддержать свою семью.

Приняв душ и одевшись, Кейт встала перед зеркалом в ванной и, стараясь не замечать морщинки, наметившиеся в уголках глаз, принялась репетировать свои реплики.

– Да, Талли, это правда. Я бросила работу, чтобы заниматься детьми. Если честно, иногда я думаю, что работать было бы проще.

(Тут зрители смеются.)

– Я все еще мечтаю однажды стать писательницей, но совмещать работу с материнством так сложно. И Маре я сейчас нужна больше, чем в младенчестве. Все вечно говорят про кризис трех лет, но у нас кризис наступил в тринадцать. Ужасно скучаю по временам, когда можно было посадить ее в манеж и ни о чем не переживать.

(В зале согласно кивают.)

Спустившись на кухню, Кейт приготовила завтрак и накрыла на стол. Мальчики кубарем скатились по лестнице, отпихивая друг друга, торопясь занять лучшее место.

Когда спустилась Мара, явно взволнованная перед съемкой, Кейт не сумела скрыть радостного предвкушения.

Это сработает. Она точно знала.

– Перестань улыбаться, мам, выглядит стремно, – сказала Мара, наливая молоко в хлопья и усаживаясь за стол.

– Оставь маму в покое, – одернул ее Джонни, проходя мимо. Он обнял Кейт сзади за плечи, поцеловал в шею. – Выглядишь шикарно.

Развернувшись, Кейт обняла его в ответ, заглянула в глаза.

– Я так рада, что сегодня ты мой муж, а не ее продюсер. Я хочу видеть тебя в зале.

– Меня благодарить не за что. Талли меня буквально силком вытолкала. И всем в съемочной группе запретила мне хоть что-нибудь говорить или показывать сценарий. Хочет, чтобы был сюрприз.

С этого момента день понесся на бешеной скорости, будто «Тысячелетний сокол»[128] в гиперпространстве. Лишь оказавшись на пароме, Кейт вдруг занервничала.

Зрители посмеются над ней, скажут, что она могла бы добиться в жизни большего, стать чем-то большим.

И все увидят, какая она толстая.

Когда машина подъехала к дверям студии, она осталась сидеть внутри, опутанная кошмарными видениями.

– Мне страшно, – сказала она Джонни.

Мара, закатив глаза, одна направилась ко входу.

Джонни взял Кейт за руку, отстегнул ремень безопасности и помог ей вылезти из машины.

– Ты отлично справишься, – пообещал он по пути к лифту. В студии было полно народу, люди бегали туда-сюда, орали друг на друга. – Все как в старые добрые времена в новостях, помнишь?

– Кейт!

Услышав, как ее имя прокатилось по запруженному людьми помещению, Кейт заозиралась. Талли, стройная и невероятно красивая, пробиралась к ней, раскрыв объятия.

Как только она притянула к себе Кейт, беспокойство на мгновение отступило. Это ведь не какая-нибудь телепередача, это программа Талли. И ее лучшая подруга позаботится о том, чтобы все прошло хорошо.

– Я немножко нервничаю, – призналась она.

– Немножко? – фыркнула Мара. – Да она истерит как «Человек дождя».

Рассмеявшись, Талли взяла Кейт под руку:

– Не о чем волноваться, ты шикарно выступишь. Все ужасно рады, что вы с Марой к нам пришли.

С этими словами Талли отвела их в гримерку и оставила на попечение визажистов.

– Ужасно волнительно, – сказала Кейт, усаживаясь перед огромным зеркалом. Визажистка – звали ее Дора – немедленно занялась ее макияжем.

За соседним столом другой визажист принялся гримировать Мару.

Кейт смотрела в зеркало не отрываясь. Очень скоро в соседнем кресле уже сидела незнакомка – женщина, которой Маре еще только предстояло стать. В накрашенном лице дочери Кейт увидела будущее, угадала правду, которая до сих пор скрывалась от нее под трогательной вуалью детства. Скоро Мара начнет ходить на свидания, водить машину, а потом и вовсе уедет в колледж.

– Я тебя люблю, моя кроха, – сказала она, нарочно используя слово, давно пылившееся на полках прошлого, рядом с плюшевым Элмо и коробкой для обедов с Винни-Пухом. – Помнишь, как мы с тобой танцевали под те старые песни Линды Ронстадт?[129]

Мара бросила на нее короткий взгляд. На секунду – всего на одну секунду – они снова стали мамой и ее крохой, и хотя это не продлилось долго, не могло продлиться долго среди ураганов переходного возраста, Кейт снова ощутила надежду, что сегодняшний день заново соединит их с дочерью и они станут неразлучны, как прежде.

Мара будто собралась сказать что-то, но в последний момент передумала и лишь улыбнулась:

– Помню.

Кейт захотелось обнять дочь, но она прекрасно понимала, что это не произведет желаемого эффекта. За последнее время она усвоила, что физический контакт – лучший способ оттолкнуть Мару.

– Кейтлин и Мара Райан?

Обернувшись, Кейт увидела на пороге красивую молодую женщину с планшетом для записей в руках.

– Мы готовы начинать.

Кейт протянула руку, а Мара была слишком взволнована, чтобы отказаться ее принять. Женщина отвела их в зеленую комнату, где им полагалось ждать своего выхода.

– В холодильнике есть вода, в корзине – закуски, – сказала она, вручая Кейт петличный микрофон и блок питания, который нужно было закрепить на поясе. – Таллула сказала, что вы умеете с этим обращаться?

– Умела когда-то давно, думаю, справлюсь. И Маре покажу. Спасибо.

– Отлично. Я вернусь за вами, когда время придет. Как вы знаете, у нас сегодня прямой эфир, но об этом не переживайте. Просто будьте собой.

И с этими словами она удалилась.

Все это на самом деле происходит. Как же много значил для Кейт такой шанс восстановить утраченную близость с дочерью.

Мгновение спустя раздался стук в дверь.

– Ваш выход, Кейтлин, – сказала женщина. – Мара, ты пока остаешься. За тобой вернемся через минуту.

Кейт направилась к двери.

– Мам! – воскликнула Мара резко, будто внезапно вспомнила о чем-то важном. – Мне нужно тебе кое-что сказать.

Кейт с улыбкой обернулась:

– Не переживай, милая, все будет отлично.

Вслед за сопровождающей она вышла в коридор, где туда-сюда сновали люди. Сквозь стены до нее долетали аплодисменты и даже редкие смешки.

У самого края сцены провожатая Кейт остановилась.

– Выходите, как только услышите свое имя.

Дыши.

Живот втяни. Спину выпрями.

На сцене раздался голос Талли:

– А теперь давайте поприветствуем мою подругу Кейтлин Райан.

Кейт неуклюже вывалилась из-за кулис прямо в зарево прожекторов. Растерявшись под этим ярким светом, она медленно осознавала окружающую действительность.

Вот Талли улыбается ей, стоя посреди сцены.

А вот позади нее доктор Тиллман, психиатр, специалист по семейному консультированию.

Талли, преодолев расстояние между ними, взяла ее под руку. Под грохот аплодисментов она прошептала:

– Мы в прямом эфире, Кейти, вливайся потихоньку.

Обернувшись, Кейт увидела на экране позади себя фотографию двух женщин, орущих друг на друга. Затем она взглянула в зал.

В первом ряду сидели Джонни и ее родители.

Талли повернулась к зрителям:

– Сегодня мы с вами поговорим о гиперопеке, из-за которой девочки-подростки порой ненавидят своих матерей. Наша цель – наладить диалог, разобрать завалы на месте отношений, рухнувших с приходом подросткового возраста, и сделать так, чтобы мать и дочь снова научились понимать друг друга.

У Кейт кровь отхлынула от лица.

– Что?

Доктор Тиллман выступил из тени и направился к своему креслу.

– Порой матери, в особенности контролирующие и доминирующие, собственноручно разрушают хрупкую психику своих детей, даже не осознавая этого. Такие дети напоминают растения, которым не хватает свободного пространства, чтобы по-настоящему расцвести. Им нужно вырваться на свободу, набить собственные шишки. А мы им только мешаем, когда оплетаем их сетью правил и жестких запретов, притворяясь, будто в этой сети они в безопасности.

Кейт вдруг совершенно отчетливо осознала, что именно здесь происходит.

Ее обвиняют в том, что она плохая мать, – на федеральном телевидении, на глазах у ее семьи.

Она вырвалась, отступила от Талли:

– Что ты вытворяешь?

– Тебе нужна помощь, – произнесла Талли спокойно, с ноткой грусти в голосе. – И тебе, и Маре. Я боюсь за вас. Твой муж боится за вас. Он умолял меня помочь. Мара давно хотела поговорить с тобой об этом, но не решалась.

На сцене, широко улыбаясь, появилась Мара.

Кейт почувствовала, как на глазах выступают слезы, и собственная очевидная уязвимость лишь подогрела ее гнев.

– Поверить не могу, что ты так со мной поступила.

К ним подошел доктор Тиллман:

– Не сердитесь, Кейтлин, Талли лишь по-дружески пытается вам помочь. Вы топчете ранимую душу дочери. И Талли надеется, что вы сможете пересмотреть свои воспитательные практики…

– Она, значит, поможет мне стать хорошей матерью? – Кейт повернулась к Талли: – Ты? – Она посмотрела на зрителей: – Хорошенькие советы можно получить от женщины, которая понятия не имеет, что такое любовь, что такое семья, на какие жертвы женщинам приходится ради этого идти. Талли Харт сроду никого не любила, кроме себя самой.

– Кейти, – в голосе Талли звякнуло предостережение, – мы в прямом эфире.

– Это единственное, что тебя волнует, да? Твои сраные рейтинги? Ну что сказать, надеюсь, они тебе подадут стакан воды, когда состаришься, потому что никого и ничего другого у тебя не останется. Да что ты понимаешь в любви и в материнстве? – Глядя на нее, Кейт чувствовала, как в горле поднимается тошнота. – Тебя даже твоя собственная мать не любила. Ты же душу готова продать ради славы. Хотя погоди, уже продала. – Она повернулась к аудитории: – Вот она, ваша звезда, ребята. Такая охренительно нежная и заботливая, что ни единого раза в жизни ни одному человеку не сказала, что любит его.

Кейт сорвала с себя микрофон и аккумуляторы, швырнула их на пол и, схватив Мару за руку, пулей вынеслась со сцены.

За кулисами к ней бросился Джонни, обнял ее, прижал к себе, но даже тепло его тела неспособно было согреть ее. Следом подбежали ее родители и близнецы, все они столпились вокруг Кейт и Мары.

– Прости, милая, – сказал Джонни. – Я понятия не имел…

– Не могу поверить, что Талли так поступила, – сказала мама. – Она, наверное, думала…

– Не надо, – резко оборвала ее Кейт, утирая слезы. – Плевать мне, что она там думала, хотела, планировала. Теперь уже плевать.

Талли выбежала в коридор, но Кейт уже и след простыл.

Простояв там непозволительно долго, она развернулась и опять вышла на сцену, затерялась взглядом в море незнакомых лиц. Попыталась улыбнуться, изо всех сил попыталась, но впервые в жизни ее железная воля дала слабину. По залу носились тихие возгласы сочувствия. Позади нее доктор Тиллман открывал рот, заполняя пустоту словами, которых она не могла ни услышать, ни осознать. Только теперь она поняла, что, пока ее не было, Тиллман продолжал вести программу, ведь по-прежнему шла прямая трансляция.

– Я просто хотела помочь, – перебив его, сказала Талли залу и уселась на край сцены. – Что я сделала не так?

Аплодисменты долго не смолкали, одобрение зрителей было столь же неоспоримым и безусловным, как их присутствие. Обычно это помогало, заполняло пустоты в душе – для этого и были нужны аплодисменты, – но сегодня они гремели напрасно.

Каким-то чудом она дожила до конца эфира.

Постепенно студия опустела. Зрителей вывели, члены съемочной группы разбежались по домам, оставив ее наедине со своим одиночеством. Никто из них не решился даже заговорить с ней перед уходом. Тоже, значит, злятся на нее за то, как она обошлась с Джонни.

Будто бы откуда-то издалека до нее долетел звук шагов. Кто-то приближался.

Она медленно подняла голову.

Джонни.

– Как ты могла? Она тебе верила. Мы тебе верили.

– Я просто хотела помочь. Ты же сам говорил, что она не справляется. Доктор Тиллман мне сказал, что в критической ситуации нужно предпринимать радикальные меры. Риск самоубийства…

– Я увольняюсь, – перебил ее Джонни.

– Но… Скажи ей, пусть позвонит мне. Я все объясню.

– Я бы на это не рассчитывал.

– В каком смысле? Мы тридцать лет дружим.

Она невольно вздрогнула, встретив ледяной взгляд Джонни.

– Похоже, сегодня вашей дружбе пришел конец.

Бледный утренний свет, лившийся в окна, яркими пятнами оседал на белых подоконниках. В небе с криками носились чайки, волны с силой шлепались о берег – значит, где-то рядом плыл паром.

Обычно эти звуки радовали Кейт. Прожив много лет на побережье, она до сих пор любила смотреть на проползавшие мимо паромы, особенно по ночам, когда они светились совсем как плавучие шкатулки с драгоценностями.

Сегодня она даже не улыбнулась. Сидя в постели, она держала в руках книгу – только для того, чтобы муж оставил ее в покое. Буквы расплывались перед глазами, черными точками плясали на кремовой бумаге. Вчерашняя катастрофа снова и снова разыгрывалась у нее в голове с десятков различных ракурсов. Этот заголовок: «Гиперопека. Почему девочки-подростки ненавидят своих матерей».

Ненавидят.

Топчете ранимую душу дочери…

Вот доктор Тиллман подходит, рассказывает, какая Кейт ужасная мать; ее мама в первом ряду начинает плакать; Джонни вскакивает с места, что-то кричит оператору, но слов не разобрать.

Она все еще не оправилась от шока, толком не чувствовала ничего, кроме оцепенения. Но под этим оцепенением бурлила ярость, чудовищная, звериная ярость, какой ей не приходилось испытывать никогда в жизни. Она так редко злилась по-настоящему, что сама боялась этого чувства. Казалось, начни она кричать, никогда уже не остановится. Поэтому она сидела тихо, заперев на ключ ящик со своими чувствами.

И все смотрела на телефон, ожидая звонка от Талли.

«Повешу трубку», – сказала она себе. Именно так она и собиралась поступить. Даже не без удовольствия предвкушала этот момент. Все годы их дружбы Талли выкидывала такие вот номера (впрочем, нет, таких номеров даже она прежде не выкидывала), а Кейт приходилось извиняться, и неважно, ее была вина или нет. Талли сроду не извинялась, просто сидела и ждала, пока Кейт придет и все уладит.

Не в этот раз.

Теперь Кейт плевать хотела, что станет с их дружбой, слишком она была зла, слишком обижена. Если Талли желает остаться ее подругой, пусть сама помучается.

Повешу трубку много-много раз.

Она вздохнула, надеясь, что эта мысль принесет облегчение, но никакого облегчения не почувствовала. События вчерашнего дня сломили ее.

Раздался стук в дверь. Это мог быть кто угодно из ее родных. Прошлым вечером они с ней носились как с писаной торбой, защищали ее, оберегали, точно она хрустальная. Мама и папа остались на ночь. От мамы было не скрыться, будто она боялась, как бы Кейт ненароком не покончила с собой. Папа без конца хлопал ее по плечу и повторял, что она красавица, а близнецы, которые не очень-то понимали, что случилось, но нутром чуяли беду, висли на ней не отлипая. Одна только Мара держалась на расстоянии и наблюдала за происходящим со стороны.

– Войдите, – сказала Кейт, поднимаясь повыше на кровати, стараясь казаться более стойкой, чем на самом деле.

В спальню вошла Мара, уже одетая в школу: джинсы на бедрах, розовые угги и серая толстовка с капюшоном. Она попыталась улыбнуться, но вышло не очень.

– Бабушка меня послала с тобой поговорить.

Кейт испытала огромное облегчение просто оттого, что дочь оказалась в одной с ней комнате. Она переместилась на середину кровати и похлопала ладонью по матрасу рядом с собой.

Но Мара села напротив, прислонилась к обитому шелком изножью кровати, подтянула к груди острые колени – они торчали наружу из ее любимых драных джинсов.

Кейт с тоской вспомнила о том времени, когда могла просто подхватить дочь на руки и прижать к себе. Сейчас ей это было необходимо.

– Ты ведь знала, про что будет программа, да?

– Талли со мной все обсудила. Сказала, что это поможет.

– И?..

Мара дернула плечом:

– Да я-то просто на концерт хотела.

Концерт. Бесхитростный эгоизм этого ответа покоробил Кейт. Она и забыла про концерт, про то, как Мара сбежала из дома. После поездки на Кауаи все это совершенно вылетело у нее из головы.

На это Талли, похоже, и рассчитывала. Заодно и Джонни убрала с дороги, чтобы не нарушил планы.

– Скажи что-нибудь, – попросила Мара.

Но Кейт сама толком не знала, что сказать, как со всем этим обойтись. Ей хотелось, чтобы Мара поняла, какой эгоисткой была, как сильно ее обидела, но она не собиралась взваливать на дочь вину за произошедшее. Этому грузу место на плечах Талли.

– А тебе не пришло в голову, когда вы с Талли сочиняли свой план, что мне будет больно и обидно?

– А тебе не приходило в голову, что мне больно и обидно, когда меня не пускают на концерт? Или в боулинг ночью? Или…

Кейт подняла руку.

– Понятно. Мара по-прежнему пуп земли, – произнесла она устало. – Если тебе больше нечего сказать, можешь идти. У меня сил нет с тобой ругаться. Ты повела себя эгоистично и обидела меня. Если сама этого не понимаешь и не готова принять за это ответственность, мне тебя жаль. Все, уходи.

– Ну окей. – Мара нарочито медленно встала с кровати. У двери она замерла и обернулась: – Когда Талли придет…

– Талли не придет.

– В смысле?

– Твоя крестная фея должна передо мной извиниться. А извиняться она не умеет. Надо же, и в этом вы похожи.

Впервые за весь их разговор на лице Мары мелькнул страх. Боялась она одного – потерять Талли.

– В твоих интересах хорошенько подумать о том, как ты ко мне относишься, Мара. – Голос Кейт дрогнул, ей с большим трудом удавалось говорить спокойно. – Я тебя люблю больше жизни, а ты намеренно причиняешь мне боль.

– Я тут ни при чем.

Кейт вздохнула:

– Ну естественно, Мара. Ты всегда ни при чем.

Этого говорить не следовало. Едва слова сорвались с губ, Кейт захотела взять их обратно, но сказанного не воротишь.

Мара рывком распахнула дверь и с грохотом захлопнула ее за собой.

Внезапно наступила тишина. Где-то за окном пропел петух, залаяли собаки. Слышно было, как кто-то ходит на первом этаже, – половицы в этом старом доме скрипели при каждом шаге.

Кейт уставилась на телефон, ожидая звонка.

– Это вроде мать Тереза говорила, что одиночество – самый ужасный вид нищеты? – сказала Талли, хлебнув «грязного мартини».

На лице человека, к которому она обратилась, на мгновение мелькнул испуг – будто он вел машину по темной пустой дороге и внезапно ему наперерез выскочил олень. Затем он рассмеялся – особенным, говорящим смехом, как бы признавая в Талли свою, подчеркивая их общее превосходство над миром, их привилегированность. Такому смеху учатся в гулких коридорах Гарварда или Стэнфорда.

– Что люди вроде нас знают об одиночестве и нищете? К вам на день рождения явилась сотня человек, а шампанское и икра, господь не даст соврать, стоят недешево.

Талли попыталась, но не смогла вспомнить его имя. А ведь этот тип – ее гость, должна же она знать, кто он, черт побери, такой?

И что за муха ее укусила – так нелепо изливать душу постороннему человеку?

Исполнившись отвращения к себе, она прикончила мартини – второй за вечер – и направилась к временному бару, который устроили в углу ее пентхауса. За спиной у одетого в смокинг бармена сияло небо Сиэтла – густая чернота, усыпанная яркими искрами звезд.

Нетерпеливо дожидаясь третьего мартини, она убивала время пустой болтовней с барменом. Едва напиток был готов, она подхватила его и поплыла к террасе, огибая стол, на котором громоздились завернутые в блестящую бумагу, обвязанные яркими лентами коробки. Можно и не открывать, известно, что внутри: бокалы для шампанского «Уотерфорд» или «Баккара», серебряные браслеты и фоторамки из «Тиффани», ручки «Монблан»… может, еще кашемировый палантин или пара подсвечников из дутого стекла. Дорогие подарки, которые преподносят друг другу шапочные знакомые и коллеги, достигшие определенного уровня доходов.

В каждой из этих элегантно упакованных коробок лежит пустышка – ни одной вещи, адресованной лично ей.

Сделав глоток, Талли вышла на террасу и, облокотившись на ограждение, уставилась на далекие очертания Бэйнбриджа. Лунный свет серебрил поросшие лесом холмы. Она бы и рада была отвести взгляд, но не могла. С того эфира прошло три недели. Двадцать один день. Но ее разбитое сердце все еще болело. Слова, произнесенные Кейт, бесконечно прокручивались у нее в голове. А едва ей удавалось о них забыть, на глаза попадался номер «Пипл» или какая-нибудь статья в интернете, не скупившаяся на цитаты. Ее даже собственная мать не любила… Вот она, ваша звезда, ребята. Такая охренительно нежная и заботливая, что ни единого раза в жизни ни одному человеку не сказала, что любит его.

Да как у Кейт язык повернулся такое сказать? И как она могла после этого не позвонить, не извиниться… даже с днем рождения не поздравить?

Талли осушила бокал и поставила его на ближайший столик, не отрывая взгляда от берега, темневшего за черной полосой залива. За спиной у нее раздался телефонный звонок. Так и знала! Она бросилась обратно в квартиру, протиснулась сквозь толпу в гостиной, зашла в спальню и захлопнула за собой дверь.

– Алло? – сказала она, чуть запыхавшись.

– Привет, Талли, с днем рождения.

– Здравствуйте, миссис М. Так и знала, что вы позвоните. Может, мне к вам с мистером М. заехать? Я прямо сейчас могу, мы бы…

– Ты должна помириться с Кейти.

Талли опустилась на край кровати.

– Я просто хотела помочь.

– Но не помогла. Неужели сама не понимаешь?

– Вы хоть слышали, что она про меня наговорила в прямом эфире? Я ей помочь хотела, а она заявила на всю Америку… – Талли не смогла даже повторить этих слов. Слишком сильную они причиняли боль. – Я жду извинений.

В трубке повисла тишина, затем раздался усталый вздох:

– Ох, Талли.

Уловив разочарование в голосе миссис М., Талли вновь почувствовала себя четырнадцатилетней девчонкой, угодившей в полицейский участок. В кои-то веки у нее не нашлось слов.

– Я люблю тебя, как родную дочь, – наконец сказала миссис М. – И ты это знаешь, но…

Как родную дочь. В одном слове – целое море, целый океан, разделявший их.

– Ты должна понять, какую боль ей причинила.

– А кто будет понимать, какую боль она причинила мне?

– То, что с тобой делала мать, – преступление, Талли. – Миссис М. с тоской вздохнула. – Бад зовет, мне пора. Мне очень жаль, что все так, как есть, но я должна идти.

Талли даже не попрощалась, просто молча повесила трубку. Правда, от которой она бежала столько лет, настигла ее, свинцовой тяжестью опустилась на грудь, не давая дышать.

Все, кого она любила, были родней Кейт, а не ее, и в трудную минуту они встали на другую сторону.

А она как же?

Да как пелось в старой песне – снова одна. Разумеется[130].

Медленно поднявшись, она вернулась на вечеринку. Как можно было годами закрывать глаза на очевидное? Это ведь главное, чему ее научила жизнь: люди уходят. Родители. Любовники.

Друзья.

Пробираясь к бару сквозь толпу коллег и знакомых, она улыбалась, радостно болтала ни о чем.

Это ведь не так сложно – вести себя нормально, притворяться, будто все хорошо. Большую часть жизни она этим и занималась. Играла.

Лишь с Кейти она позволяла себе оставаться собой.

К осени Кейт перестала ждать звонка от Талли. Прошедшие с их разрыва месяцы она провела в тесном и неудобном, но успевшем уже стать привычным мирке-аквариуме, в который сама себя заточила, отрезав от окружающей действительности. Сперва она, конечно, оплакивала потерянную дружбу, горевала о былом, но со временем приняла неизбежное: Талли не извинится. Если какие-то извинения и прозвучат, то произносить их придется – как всегда – ей самой.

Так уж сложилось.

Самоуважение Кейт, обычно такое неустойчивое и податливое, в этом месте прогибаться не желало. На этот раз она не сдастся.

Время шло, стеклянные стены аквариума с каждым днем становились крепче. Она все реже вспоминала о Талли, а если и вспоминала, то запрещала себе плакать и старалась выбросить ее из головы.

Но все это требовало усилий, выматывало ее. И с приближением зимы все тяжелее становилось по утрам вылезать из постели, тащить себя в душ. К ноябрю от одной мысли о том, чтобы помыть голову, наваливалась такая усталость, что пришлось вовсе бросить это занятие. Готовка и мытье посуды отнимали кучу энергии; она то и дело присаживалась отдохнуть.

И все бы ничего – с такой депрессией, по мнению Кейт, жить было можно, – но становилось только хуже. На прошлой неделе она не смогла заставить себя почистить зубы утром, а детей в школу повезла, даже не переодевшись из пижамы.

– Не делай из мухи слона, – ответила она, когда муж спросил ее об этом. Теперь он снова работал на своем прежнем канале, ответственности стало меньше, а свободного времени, чтобы замечать трудности Кейт, – больше. – Подумаешь, не помылась, с кем не бывает? Я же не умом тронулась, в самом деле.

– У тебя депрессия. – возразил он, прижимая ее к себе на диване. – И, честно сказать, выглядишь ты не ахти.

Эти слова укололи Кейт, но, если уж на то пошло, совсем не так больно, как должны были.

– Ну так запиши меня к пластическому хирургу. Куда мне еще по врачам бегать? Я ведь регулярно проверяюсь, ты и сам знаешь.

– Лучше перестраховаться, – ответил он.

И вот теперь Кейт тащилась на пароме в Сиэтл. По правде говоря, – хотя мужу она в этом ни за что бы не призналась – она была рада выбраться на обследование. Она так устала от этой депрессии, от этого вечного изнеможения. Может, ей выпишут какие-нибудь таблетки – такие, чтобы помогли забыть о тридцати годах дружбы, закончившихся катастрофой.

Паром причалил к пристани, и, съехав по тряскому трапу, она встроилась в утренний поток машин. Тоскливая серость вокруг замечательно соответствовала ее настроению. Проехав центр города насквозь, она свернула к больнице на холме, отыскала свободное место на парковке и, перейдя улицу, оказалась в больничном вестибюле. Отметившись в регистратуре, поднялась на нужный этаж на лифте.

Сорок минут спустя, когда она успела прочитать все статьи в свежем номере журнала «Родители», ее наконец пригласили в кабинет, где медсестра принялась задавать ей обычные в такой ситуации вопросы.

Снова оставшись одна, Кейт взялась листать «Пипл».

Целый разворот занимала фотография Талли – она смотрела в камеру, приподняв пустой бокал для шампанского. В черном платье от Шанель и сверкающем, расшитом бисером жакетике она выглядела сногсшибательно. Подпись под фотографией сообщала: «Таллула Харт на благотворительном приеме в “Шато Мармон”[131] со своим спутником, медиамагнатом Томасом Морганом».

Дверь распахнулась, в кабинет вошла доктор Марша Сильвер.

– Здравствуйте, Кейт. Рада вас снова видеть. – Оседлав стул на колесиках, она придвинулась ближе, глядя в карту Кейт. – Есть какие-нибудь жалобы?

– Муж думает, что у меня депрессия.

– А вы так не думаете?

Кейт пожала плечами:

– Пожалуй, мне немного грустно.

Марша что-то записала в карте.

– В прошлый раз вы обследовались почти что ровно год назад. Вы молодец.

– Мы такие, девочки из католических семей. Любим все делать по правилам.

Марша с улыбкой закрыла карту и потянулась за перчатками.

– Что ж, Кейт, начнем с мазка на цитологию. Спуститесь чуть-чуть пониже…

Следующие несколько минут Кейт исправно терпела мелкие унижения, неизбежные в кабинете гинеколога: расширитель, зеркало, мазки. Доктор Сильвер все это время поддерживала с ней обезличенную, ходульную беседу. О погоде, о новом спектакле в Театре на Пятой авеню, о приближающихся праздниках.

Лишь через полчаса, перейдя к осмотру груди, Марша перестала болтать о пустяках.

– Давно у вас вот это покраснение?

Кейт взглянула на красное пятнышко размером с монету под правым соском. Кожа в этом месте была рыхлая, точно апельсиновая корка.

– Месяцев девять, наверное. Может, год. Меня там укусила какая-то мошка. Наш семейный врач побоялся инфекции и выписал антибиотики. Пятно пропало, а потом опять появилось. Иногда оно прямо горячее на ощупь, я поэтому и думала, что это воспаление какое-то.

Марша, хмурясь, разглядывала грудь. Кейт добавила:

– Я маммографию делала в том году, все было хорошо.

– Да, я видела.

Марша подошла к телефону, набрала номер.

– Нужно записать Кейт на УЗИ молочных желез. Немедленно. Скажи, чтобы нашли окошко. Спасибо.

Она повесила трубку и обернулась. Кейт села.

– Марша, вы меня пугаете.

– Я надеюсь, что все хорошо, но всегда лучше проверить, правда?

– Но что…

– Давайте все обсудим, когда разберемся, что это, ладно? Дженис вас проводит в рентгенологическое отделение. Хорошо? Муж с вами приехал?

– А надо было?

– Нет-нет, я уверена, что все в порядке. А вот и Дженис.

Мысли у Кейт путались. Она сама не поняла, когда успела одеться, и вот ее уже ведут к лестнице, три пролета вверх, дальше по длинному коридору. Прождав еще бог знает сколько, она наконец попала в кабинет, где ее грудь снова ощупали, хмурясь и прищелкивая языком, а потом обследовали ультразвуком.

– Я регулярно делаю самообследование, – объяснила она. – Никаких уплотнений не было.

Лежа на кушетке в темной комнате, она заметила, как врач и медсестра переглянулись.

– Что такое? – спросила Кейт, угадав страх в собственном голосе.

После УЗИ ее вывели из кабинета и оставили ждать в приемной. Как и все остальные женщины в этом тесном помещении, она листала журналы, пытаясь сосредоточиться на случайных фразах, на рецептах пирогов – на чем угодно, лишь бы не думать о результатах УЗИ.

Все будет хорошо, говорила она себе всякий раз, когда в душу заползала тревога. Волноваться не о чем. Рак ведь не подкрадывается незаметно – уж точно не рак груди. У него есть симптомы, которые Кейт ни за что бы не пропустила. Тетя Джорджия уже лечилась от рака, поэтому все в их семье держали ухо востро. Потихоньку остальные пациентки разошлись по домам, и Кейт осталась одна.

Наконец за ней явилась пухлая медсестра с кроткими оленьими глазами.

– Кейтлин Райан?

Кейт вскочила:

– Да?

– Пойдемте, доктор Кранц вас ожидает на биопсию.

– Биопсию?

– Нужно исключить все диагнозы. Идемте.

Кейт никак не могла заставить себя пошевелиться и едва сумела кивнуть. Сжав в руках сумку, с трудом переставляя ноги, она последовала за медсестрой.

– У меня маммограмма чистая была вообще-то. И самообследования я делаю.

Ей вдруг страшно захотелось, чтобы рядом оказался Джонни, держал ее за руку, говорил, что все будет хорошо.

Или Талли.

Она сделала глубокий вдох, попыталась обуздать страх. Как-то раз, несколько лет назад, ее отправили на биопсию после подозрительной цитологии. Она все выходные тряслась в ожидании результатов, но в итоге оказалось, что все хорошо. Ухватившись за это воспоминание крепко-накрепко, как за спасательный круг в холодных, неспокойных водах, она шагала по коридору за безмолвной медсестрой. Вскоре они подошли к кабинету, возле двери которого значилось: «Онкологический центр фонда Гудно».

Глава тридцать третья

Талли разбудил телефонный звонок. С трудом продрав глаза, она взглянула на часы. Два часа ночи. Протянув руку, она взяла трубку:

– Алло?

– Это Таллула Харт?

Она потерла глаза.

– Да. Кто звонит?

– Меня зовут Лори Уизерспун. Я медсестра в больнице «Харборвью». К нам доставили вашу мать, Дороти Харт.

– Что случилось?

– Пока неизвестно. Но похоже на передозировку наркотиков, и, кроме того, ее сильно избили. Полиция надеется ее допросить.

– Это она попросила мне позвонить?

– Она сейчас без сознания. Мы нашли ваши контакты среди ее вещей.

– Еду.

Стремительно одевшись, Талли уже через двадцать минут выехала из дома. Она оставила машину на больничной парковке и тут же отправилась в регистратуру.

– Здравствуйте. Я приехала к матери, ее зовут Дым… Дороти Харт.

– Шестой этаж, миз Харт. Подойдите на сестринский пост.

– Спасибо.

Талли поднялась на нужный этаж, и крохотная женщина в бледно-оранжевой униформе проводила ее в палату матери.

В затопленной тенями комнате стояли две кровати. Ближайшая пустовала.

Закрыв за собой дверь, Талли с удивлением поняла, что ей страшно. Всю жизнь мать только и делала, что причиняла ей боль. В детстве Талли любила ее, одному богу известно за что; в юности – ненавидела; став взрослой – игнорировала. Дымка разбивала ей сердце бессчетное количество раз, предавала ее при всякой возможности, но даже теперь, несмотря ни на что, Талли не могла отнестись к ней равнодушно.

Дымка спала. Лицо покрывали синяки, под глазом темнел фингал, возле разбитой губы запеклась кровь. Короткие седые волосы, обрезанные, по всей видимости, тупым ножом, неряшливо облепили голову.

Она была не похожа на себя – эта женщина, побитая не просто чужими кулаками, а самой жизнью.

– Привет, Дымка, – сказала Талли, удивляясь сдавленному звуку собственного голоса. Она нежно погладила мать по виску – единственному островку на лице, свободному от синяков и кровоподтеков. Ощутив под пальцами тонкую бархатистую кожу, она вдруг поняла, что в последний раз прикасалась к матери в 1970 году – когда держала ее за руку в толпе на улице Сиэтла.

Она понятия не имела, что сказать этой женщине, с которой они делили одно на двоих прошлое, но существовали в двух разных настоящих. Поэтому просто говорила что взбредет в голову. Рассказывала о своей передаче, о своей жизни, о своем успехе. А когда в этом пустом бахвальстве зазвучало отчаяние, переключилась на Кейт, их ссору и свое одиночество. Слова находились сами собой, соскальзывали с языка, и Талли угадывала в них правду. Потеряв Райанов и Маларки, она осталась совсем одна. Кроме Дымки, у нее никого больше нет. Надо же было докатиться до такого.

– Мы одни на этом свете, как ты до сих пор этого не поняла?

Талли и не заметила, как мать проснулась, а между тем она лежала с открытыми глазами, уставив на нее измученный взгляд.

– Привет, – сказала Талли, утирая слезы. – Что с тобой случилось?

– Побили вот.

– Я не о том, почему ты в больнице. Я спрашиваю: что с тобой случилось?

Дернувшись, Дымка отвернулась.

– А-а, вот ты о чем. Разве любимая бабуля так ничего и не рассказала? – Она вздохнула. – Какая уж теперь разница.

Талли замерла. Это был, пожалуй, самый важный их разговор за всю жизнь; вот-вот она узнает тайну, которая ускользала от нее все эти годы.

– Большая разница.

– Уйди, Талли.

Дымка уткнулась лицом в подушку.

– Не уйду, пока не объяснишь почему. – Голос Талли дрогнул, когда она произносила эти слова. Не мог не дрогнуть. – Почему ты меня никогда не любила?

– Забудь обо мне.

– Ох, если б я могла. Но ты моя мать.

Дымка повернулась к ней, и на короткое мгновение – моргнуть не успеешь – в ее глазах мелькнула печаль.

– Ты мне сердце разбиваешь, – сказала она тихо.

– А ты мне.

Дымка на секунду улыбнулась.

– Хотелось бы мне…

– Чего?

– Быть той, кто тебе нужен. Но я не могу. Ты должна меня отпустить.

– Да как же я тебя отпущу? Прошлого не исправить, но ты все равно моя мать.

– Никогда я не была тебе матерью. Мы обе это знаем.

– Я не перестану возвращаться, – сказала Талли, внезапно понимая, что это правда. Две изломанные жизнью женщины, они все же были связаны странными неразрывными узами. Финальные па этого долгого, мучительного танца ждали впереди. – И однажды ты будешь готова меня принять.

– Как ты умудряешься держаться за эту нелепую надежду?

– Обеими руками. – Ей хотелось добавить «что бы ни случилось», но эти слова, напоминавшие о Кейт, слишком больно было произносить вслух.

Дымка вздохнула и закрыла глаза:

– Уйди.

Талли долго стояла без движения, вцепившись в металлические перила кровати. Поначалу мать лишь притворялась спящей, это было ясно, но в конце концов заснула по-настоящему. Как только в тишине палаты зазвучало мерное сопение, Талли подошла к небольшому шкафу, достала сложенное в несколько раз одеяло. На нижней полке, рядом с аккуратной стопкой одежды, стоял коричневый бумажный пакет.

Укутав мать одеялом до самого подбородка, Талли вернулась к шкафу.

Она сама не знала толком, зачем стала рыться в ее вещах, что хотела найти. Поначалу ничего интересного не попадалось: грязная, сношенная одежда, туфли с прохудившейся подошвой, собранная с миру по нитке косметика в целлофановом пакете, сигареты, зажигалка.

И лишь на самом дне пакета мелькнуло что-то знакомое – завязанная узелком истрепанная нитка, на которой болтались две макаронины и одинокая синяя бусина.

Ожерелье, которое Талли сделала на занятии в воскресной школе и подарила матери в тот день, когда они уехали из бабушкиного дома на старом «фольксвагене». Все эти годы мать хранила его.

Талли не посмела к нему прикоснуться. Боялась, что все окажется сном, что на самом деле нет никакого ожерелья. Она обернулась, подошла к кровати.

– Ты его хранила, – сказала она, чувствуя, как в груди разрастается что-то новое, незнакомое. Вроде бы надежда, но уже не прежняя, по-детски блестящая, – с годами она потускнела, истрепалась, обросла отметинами их с матерью общего прошлого. Но все еще теплилась под слоем ржавчины и пыли. – Ты, оказывается, тоже умеешь держаться за надежду, а, Дымка?

Талли опустилась на пластмассовый стул рядом с кроватью. Теперь у нее появился по-настоящему важный вопрос к матери, и она собиралась добиться ответа.

Постепенно она начала клевать носом и около четырех утра заснула.

Разбудила ее трель мобильника. Медленно и не без труда выпрямившись, она потерла затекшую шею. И вдруг вспомнила, где находится.

Больница.

«Харборвью».

Она вскочила на ноги. Постель матери была пуста. Талли рванула на себя дверцы шкафа.

Пусто. Один лишь смятый в комок бумажный пакет.

– Черт.

Телефон не умолкал. Она бросила взгляд на экран.

– Привет, Эдна, – ответила она, снова садясь на стул.

– Ну и голос у тебя.

– Ночка выдалась нелегкая. – Талли вдруг пожалела, что так и не дотронулась до ожерелья, – воспоминание о нем уже казалось размытым по краям, точно вырезанным из сна. – Который час?

– У вас шесть утра. Ты там сидишь?

– По забавному совпадению, да.

– Ты все еще берешь отпуск с конца ноября по январь?

– Чтобы члены моей съемочной группы могли в праздники побыть с родными? – с горечью произнесла Талли. – Беру.

– Я знаю, что ты обычно ездишь к подруге…

– Не в этом году.

– Отлично. Тогда, может быть, махнешь со мной в Антарктику? Я делаю документальный фильм о глобальном потеплении. И считаю, что это важная тема. А твое имя в титрах поможет его раскрутить.

Вот так подарок. Только что Талли мечтала сбежать подальше от собственной жизни – и на тебе, предлагают ехать в Антарктику. Дальше не придумаешь.

– Надолго?

– Недель шесть, максимум – семь. Можно будет время от времени ездить домой, но дорога дальняя.

– Звучит идеально. Мне как раз нужно сменить обстановку. Когда вылетаем?

Раздевшись догола, Кейт изучала свое тело в зеркале. Всю жизнь она вела партизанскую войну с собственным отражением. Бедра всегда оставались полными, сколько ни худей; живот, выносивший троих детей, выдавался вперед. Она усердно приседала в спортзале, но обвислые ягодицы от этого упругими не стали. Из-за дряблых рук она уже года три не носила блузки без рукавов. А уж грудь… После рождения мальчиков она перешла на плотные и куда менее соблазнительные лифчики, и широкие бретельки приходилось натягивать потуже, чтобы грудь встала на место.

И лишь теперь, глядя на себя в зеркало, она понимала, что все это не имело никакого значения, что она попусту теряла время.

Она подошла поближе, повторяя подготовленные заранее фразы. Сегодня ей как никогда важно было найти в себе силы.

Потянувшись за вещами, сложенными на столешнице раковины, она начала одеваться. Она выбрала симпатичный розовый свитер из кашемира с треугольным вырезом – дети подарили на Рождество в прошлом году – и старые, заношенные до лайковой мягкости «ливайсы». Как следует расчесав волосы, завязала хвост на затылке. Даже накрасилась. В такой момент надо выглядеть здоровой. Закончив с приготовлениями, она вышла из ванной и вернулась в спальню.

Джонни, сидевший на краешке кровати, тут же вскочил на ноги, повернулся к ней. Было заметно, каких трудов ему стоит изображать присутствие духа. А глаза уже на мокром месте.

Увидев этот предательский блеск, доказательство его любви и его страха, она, вместо того чтобы тоже расплакаться, отчего-то почувствовала себя увереннее.

– У меня рак, – сказала она.

Джонни, разумеется, уже знал. Дни, проведенные в ожидании результатов, были медленной пыткой. Вчера вечером наконец позвонили из больницы. Они уверяли друг друга, что все будет в порядке, а потом держались за руки, слушая голос врача. В порядке ничего не было, порядком тут и не пахло.

Мне очень жаль, Кейт…. четвертая стадия… воспалительный рак молочной железы… агрессивная форма… уже распространился…

Сперва Кейт только злилась – она ведь всегда все делала правильно, искала уплотнения, ходила на маммографию, – и лишь потом пришел страх.

Джонни воспринял новость еще тяжелее, и она тут же поняла, что придется быть сильной – ради него. Всю ночь они лежали без сна, обнимались, плакали, молились, обещали друг другу, что справятся. Но как с этим справишься?

Кейт подошла к мужу. Он изо всех сил стиснул ее в объятиях, и все равно им хотелось прижаться друг к другу еще теснее.

– Я должна им сказать.

– Мы должны. – Джонни ослабил объятия ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. – Ничего не изменится. Помни об этом.

– Ты серьезно? Мне обе груди отрежут. – Голос дрогнул, она споткнулась о собственный страх, словно о кочку на тропинке. – А потом будут травить и жечь. И это, по их мнению, хорошие новости.

Джонни продолжал неотрывно смотреть на нее – Кейт в жизни не видела ничего прекраснее и пронзительнее той любви, что светилась в его взгляде.

– Между нами ничего не изменится. Неважно, как ты выглядишь, как себя чувствуешь или ведешь. Я всегда буду тебя любить так же, как люблю сейчас.

Чувства, которые она так старательно топила в себе, снова вспыли на поверхность, грозя вот-вот поглотить ее.

– Пойдем, – сказала она тихо. – Пока я не растеряла всю свою храбрость.

Держась за руки, они вышли из спальни и спустились на первый этаж, где их должны были ждать дети.

Гостиная оказалась пуста.

В игровой комнате грохотал телевизор, звуки точно из компьютерных игр – бип, бах, бдыщ. Кейт отпустила руку мужа, вышла в коридор:

– Мальчики, подойдите-ка сюда.

– Ну мам, – заныл Лукас. – Мы кино смотрим.

Ей так сильно хотелось уступить – ну и хорошо, смотрите дальше, – что она с трудом выдавила слова:

– Подойдите, пожалуйста. Сейчас же.

За спиной у нее Джонни зашел в кухню, поднял телефонную трубку:

– Спускайся, Мара. Сию секунду. Мне все равно, с кем ты там разговариваешь.

Щелк.

Она услышала, как Джонни повесил трубку, но не подошла к нему, а села на диван в гостиной, неловко примостилась на самом краешке. Надо было надеть свитер потеплее, холодно-то как.

Близнецы ввалились в комнату, хохоча и тыча друг в друга игрушечными шпагами.

– Получай, Капитан Крюк! – крикнул Лукас.

– Я Питер Пэн, – обиделся Уильям и понарошку вонзил шпагу в брата. – Защищайся!

В свои семь лет они потихоньку начинали меняться. Выцветали детские веснушки, выпадали молочные зубы. Каждый раз, глядя на сыновей, Кейт обнаруживала, что без следа исчезла очередная детская черта.

Еще три года – и их будет не узнать.

Эта мысль испугала ее так сильно, что она вцепилась в подлокотник дивана и закрыла глаза. А что, если ей не суждено увидеть, какими они станут? Что, если…

Нельзя думать о плохом.

Последние четыре дня она повторяла это как мантру. Подошел Джонни и, сев рядом, взял ее за руку.

– Поверить не могу, что ты взял трубку, – заявила Мара, спускаясь по лестнице. – Это как бы нарушение личных границ. И говорила я с Брайаном.

Кейт медленно досчитала до десяти, успокоилась достаточно, чтобы вдохнуть, и открыла глаза.

Дети стояли напротив, кто со скучающим видом (мальчики), кто с сердитым (Мара).

Кейт с трудом сглотнула. Она справится.

– Ты собираешься что-то говорить или как? – взвилась Мара. – Потому что если ты просто будешь сидеть и пялиться, то я наверх пойду.

– Мара, ну твою же… – Джонни собрался было встать, но Кейт положила руку ему на бедро.

– Сядь, Мара, – сказала она, удивившись тому, как буднично звучит ее голос. – Мальчики, вы тоже.

Близнецы одинаковыми грудами плюхнулись на ковер, точно марионетки, которым отрезали веревочки.

– Я постою, – заявила Мара и, выставив бедро, скрестила на груди руки. В ее взгляде читалось привычное «ты мне не указ», и Кейт даже укололо ностальгией.

– Помните, я в пятницу ездила в город? – начала она, чувствуя, как заколотилось в груди сердце и перехватило дыхание. – Так вот, я была у врача.

Лукас прошептал что-то на ухо Уильяму, тот ухмыльнулся и толкнул брата.

Мара с тоской посмотрела на лестницу.

Кейт сжала руку Джонни.

– В общем, волноваться не о чем, но я… заболела.

Все трое разом взглянули на нее.

– Только не переживайте. Мне сделают операцию, а потом придется полечиться, и все будет хорошо. Я, наверное, несколько недель буду сильно уставать, но это ничего страшного.

– Обещаешь, что все будет хорошо? – спросил Лукас, глядя на нее открытым, искренним взглядом, в котором читался лишь легкий намек на страх.

Кейт хотела ответить: да, конечно, но такое обещание они запомнят.

Уильям закатил глаза и пихнул брата локтем:

– Ну мама же сказала, что будет. А в больницу можно вместо школы ездить?

– Да, – ответила Кейт, умудрившись даже улыбнуться.

Лукас первым бросился ей в объятия.

– Я тебя люблю, мамочка, – прошептал он. Кейт так долго прижимала его к себе, что он начал вырываться. То же повторилось и с Уильямом. Затем они оба одновременно развернулись и бросились к лестнице.

– А кино вы досматривать не будете? – спросила Кейт.

– Не-а, – ответил Лукас. – Мы в свою комнату пошли.

Кейт бросила беспокойный взгляд на Джонни, который уже начал вставать.

– А может, в баскетбол сыграем?

Близнецы радостно согласились и вместе с отцом вышли во двор.

Наконец Кейт взглянула на Мару.

– У тебя рак, да? – спросила та после долгой паузы.

– Да.

– У миз Мерфи был рак в том году, и она вылечилась. И тетя Джорджия тоже.

– Именно.

У Мары задрожали губы. Несмотря на свой высокий рост, на деланую искушенность, на макияж, она вновь казалась маленькой девочкой, которая просит маму не выключать на ночь свет. Заламывая руки, она подошла к дивану.

– Ты ведь тоже вылечишься, правда?

Четвертая стадия. Уже распространился. Поздно спохватились. Кейт отогнала эти мысли прочь. Ничего хорошего они не принесут. Надо надеяться на лучшее.

– Да. Врачи говорят, что я молодая и здоровая, так что должно получиться.

Мара легла на диван, придвинулась вплотную и положила голову Кейт на колени.

– Я о тебе позабочусь, мам.

Закрыв глаза, Кейт гладила дочь по волосам. Казалось, только вчера она держала ее на руках и укачивала перед сном, только вчера Мара забиралась ей на колени и рыдала об умершей золотой рыбке.

Господи, пожалуйста, взмолилась она, позволь мне дожить до того дня, когда мы станем подругами…

Она тяжело сглотнула.

– Я знаю, родная.

Девчонки с улицы Светлячков…

Кейт снится 1974-й, она снова школьница, снова вместе с лучшей подругой мчится на велосипеде сквозь темноту, настолько густую, что сама себе кажется невидимой. Улица оживает перед глазами в мельчайших подробностях – петляет серой асфальтовой лентой между травянистых склонов, а в канавах по обе стороны стоит темная, мутная вода. Когда-то давно, еще до того, как они познакомились, ей казалось, что эта улица и не ведет никуда – так, обычная проселочная дорога, названная в честь насекомых, которых сроду не видывали среди непролазной зелени и необъятной синевы этих мест. А потом они посмотрели на эту дорогу глазами друг друга…

Отпусти руль, Кейти. Бог трусливых не любит.

Вздрогнув, Кейт проснулась с мокрыми от слез щеками. Лежа в кровати с открытыми глазами, она прислушивалась к гулу снежной бури за окном. За последнюю неделю она совершенно разучилась отделять себя от своих воспоминаний. Слишком часто во сне она возвращалась на улицу Светлячков, и в этом не было ничего удивительного.

Лучшие подруги навеки.

Вот что они пообещали друг другу много лет назад и ведь всерьез полагали, что это навеки: представляли, как старухами будут вместе сидеть в креслах-качалках на скрипучей веранде, вспоминать былые времена и весело хохотать.

Она, конечно, давно осознала свою ошибку. Вот уже год твердила себе, что все в порядке, что вполне можно обойтись и без лучшей подруги. Иногда у нее даже получалось в это поверить.

А потом она слышала музыку. Их музыку. Вчера в супермаркете у овощного прилавка ее настигла дурацкая магазинная версия песни «У тебя есть друг», и она вдруг расплакалась – прямо над ящиком редиса.

Она откинула одеяло и осторожно, старясь не потревожить спящего подле нее мужа, выбралась из кровати. На мгновение замерла, разглядывая его в полутьме. Даже во сне он выглядел встревоженным.

Она взяла телефон, вышла из спальни и, пройдя по залитому тишиной коридору, ступила на веранду. Постояла, вглядываясь в бушующую непогоду, собираясь с духом. Затем набрала номер, такой знакомый, и все думала, что же скажет своей бывшей лучшей подруге, как начнет их первый разговор после многих месяцев молчания. Неделя была такая дурацкая… Жизнь на глазах разваливается… А может быть, просто: Ты мне нужна.

Где-то на другом берегу темного, бушующего залива звонил телефон.

Долго звонил.

Услышав щелчок автоответчика, Кейт попыталась уместить всю свою тоску в слова, казавшиеся для этого слишком обыденными и пустыми.

– Привет, Тал. Это я, Кейт. Поверить не могу, что ты так и не позвонила извиниться…

Небо взорвалось громом, несколько раз подряд полыхнула молния. В трубке раздался еще один щелчок.

– Талли? Ты меня слышишь? Талли?

Ответа не было.

Кейт вздохнула и добавила:

– Ты мне нужна, Талли. Позвони мне на мобильный.

И тут электричество вдруг пропало, а вместе с ним и телефонное соединение. Запищали короткие гудки.

Кейт постаралась не воспринимать это как знак судьбы. Вернувшись в дом, она зажгла свечу в гостиной. Сегодня ей предстояла операция, и она решила сделать что-нибудь особенное для каждого члена своей семьи – оставить небольшое напоминание о себе. Для Уильяма она отыскала давно потерянный диск с «Корпорацией монстров». Лукасу собрала в больницу целую сумку его любимых угощений. Зарядила телефон Мары и положила рядом с кроватью, зная, что дочери будет ужасно одиноко, если она не сможет позвонить никому из друзей. Все ключи в доме пометила ярлычками и оставила на кухонном столе для Джонни. Он их вечно теряет.

Не сумев придумать, что бы еще сделать для своей семьи, она подошла к окну и стала смотреть, как стихает буря. Умытый мир медленно наполнялся светом. Угольно-черные тучи обернулись белыми облаками, подернулись розовым перламутром. Небоскребы Сиэтла, теснящиеся под рассветным солнцем, сияли как новенькие.

Несколько часов спустя муж и дети начали собираться вокруг нее. Они вместе позавтракали, отнесли в машину ее вещи, и все это время Кейт то и дело посматривала на телефон, ожидая звонка.

Даже шесть недель спустя, когда врачи, отнявшие ей грудь, уже начали вливать в ее вены яд и до красноты, до ожогов облучать ее тело, она продолжала ждать.

Второго января Талли вернулась в свою пустую холодную квартиру.

– Как всегда, – с горечью пробормотала она и сунула чаевые швейцару, затащившему ее огромные дорогие чемоданы в спальню.

Швейцар ушел, а она осталась стоять посреди комнаты, не зная толком, что теперь делать. Был понедельник, девять вечера. Все нормальные люди сидели дома с семьями. Завтра она вернется к работе, снова растворится в ежедневной суматохе своей империи. Это поможет наконец выбросить из головы назойливые мысли, которые преследовали ее все праздники, достали и на краю света – вполне буквально. День благодарения, Рождество и Новый год она провела в Антарктиде – сидела в тесном кругу у обогревателя, вместе со всеми пела песни, пила вино. Стороннему наблюдателю – в роли которого выступала камера, фиксировавшая каждую секунду, – она казалась вполне счастливой.

Но слишком уж часто, забравшись в пуховый спальник в варежках и шапке, она не могла уснуть, потому что в голове крутились старые песни, от которых слезы наворачивались на глаза. Несколько раз, проснувшись, она обнаруживала на щеках корки льда.

Швырнув сумку на диван, она взглянула на часы – дисплей, мигая, показывал 5:55. Видно, электричество отключали, пока ее не было.

Она налила себе бокал вина, взяла листок бумаги и ручку и уселась за стол. Цифры на автоответчике тоже мигали.

– Шикарно.

Теперь не узнать, кто звонил после отключения. Нажав на кнопку, она принялась за долгое, утомительное прослушивание сообщений. Дослушав примерно до середины, записала, что надо бы договориться с ассистенткой по поводу голосовой почты.

Она уже едва обращала внимание на бормотание автоответчика, когда раздался голос Кейт.

– Привет, Тал. Это я, Кейт.

Талли резко выпрямилась и нажала на перемотку.

– Привет, Тал. Это я, Кейт. Поверить не могу, что ты так и не позвонила извиниться…

Громкий щелчок. Затем:

– Талли? Ты меня слышишь? Талли?

Снова щелчок и короткие гудки. Кейт повесила трубку.

Вот и все. Это оказалось последнее сообщение. Других не было.

Талли испытала столь острое разочарование, что невольно дернулась. Она без конца слушала сообщение, перематывала назад и включала снова, пока не перестала замечать хоть что-то, кроме обвиняющего тона Кейт.

Это не та Кейт, которую она помнила, не та девочка, что много лет назад пообещала оставаться ее лучшей подругой вечно. Та девочка ни за что не стала бы звонить вот так, оскорблять, упрекать, а потом вешать трубку.

Поверить не могу, что ты так и не позвонила извиниться.

Талли вскочила на ноги, желая отодвинуться от этого голоса, вторгшегося в ее дом, хитростью заставившего надеяться. Она щелкнула кнопкой, удаляя все сообщения, и отошла от стола.

– Это я не могу поверить, что ты не позвонила, – сказала она в пустоту своей квартиры, стараясь не замечать, как сдавленно звучит голос.

Талли принялась рыться в сумке, пытаясь среди мешанины вещей найти мобильник. Наконец отыскав его, пролистала бесконечный список контактов и остановилась на имени, добавленном всего пару месяцев назад. Нажала на кнопку вызова.

Когда Томас ответил, она постаралась говорить с легкомысленными, кокетливыми интонациями, но притвориться не вышло, что-то тяжелым грузом давило на грудь, не позволяло дышать.

– Привет, Том, я только что вернулась из ледяной пустыни. У тебя какие планы на вечер? Никаких? Отлично, может, встретимся?

Ей так сильно нужен был кто-то рядом, что она сама себе была противна. Но остаться одна не могла – не могла даже переночевать в собственной квартире.

– Давай в «Келлс». В девять тридцать?

Она вышла из дома еще до того, как он успел ответить:

– Договорились.

Глава тридцать четвертая

В 2006 году рейтинги «Разговоров о своем» взлетели до небес. Неделю за неделей, месяц за месяцем Талли творила волшебство со своими гостями и виртуозно находила общий язык с аудиторией. Она была в отличной форме и полностью владела ситуацией. А думать о том, чего ей не хватает в жизни, больше себе не позволяла. Совсем как в детстве – в шесть лет, в десять, в четырнадцать, – она собрала все неприятное в кучу и упрятала под стекло в дальнем уголке подсознания.

Надо жить дальше. Именно так она неизменно поступала, столкнувшись с очередным разочарованием. Вздернуть подбородок, выпрямить спину и придумать себе новую цель. В этом году она решила начать издавать журнал. В следующем собиралась открыть дом отдыха для женщин. А после – кто знает?

Сидя в своем новом, недавно обустроенном кабинете, который теперь располагался в той части здания, что не смотрела окнами на остров Бэйнбридж, она говорила по телефону с секретарем.

– Серьезно? Отменил за сорок минут до начала съемок? У меня тут целая студия людей, которые пришли ради него!

Она грохнула трубку на рычаг и нажала кнопку внутренней связи:

– Позовите мне Теда.

Несколько минут спустя раздался стук и в кабинет вошел ее новый продюсер. Он тяжело дышал, щеки порозовели от натуги.

– Вызывала?

– Джек отменил съемки.

– Только что? – Тед глянул на часы. – Вот мудак. Надеюсь, ты ему сказала, чтобы следующий свой фильм валил рекламировать на радио?

Талли открыла календарь.

– У нас сегодня что, первое июня? Звоните в «Нордстром» и в «Джин Уорез». Сделаем «новые образы для матерей к лету». Гостям раздарим шмотки и все остальное. Получится хреново, но лучше чем ничего.

Едва Тед вышел из офиса, вся команда включилась в работу. Искали гостей, звонили в салоны красоты и магазины одежды, а аудиторию в студии развлекали чем придется. Заряженные адреналином, все, включая Талли, работали на сверхзвуковой скорости, и в итоге начало съемок задержали всего на час. Судя по аплодисментам зрителей, выпуск получился шикарный.

После съемок Талли, как обычно, осталась пообщаться с поклонниками. Фотографировалась, раздавала автографы, слушала бесконечные рассказы о том, как изменила чью-то жизнь. Этот час неизменно оказывался лучшим за весь день.

Едва она вернулась в кабинет, ожил динамик внутренней связи.

– Таллула? Там некая Кейт Райан на первой линии.

У Талли екнуло сердце, и она тут же разозлилась на себя за нелепую надежду.

Подойдя к своему огромному столу, она щелкнула кнопкой.

– Спроси, по какому вопросу.

Секретарша на мгновение отключилась и тут же вернулась:

– Миз Райан говорит, что вам придется взять трубку и самой это выяснить.

– Передай ей, чтоб шла в жопу.

Едва произнеся эти слова, Талли захотела взять их обратно, но уступать она не умела никогда. После их с Кейт разрыва ей приходилось постоянно подпитывать свою ярость, просто чтобы оставаться на плаву. Иначе одиночество ее доконало бы.

– Миз Райан говорит, цитирую: «Передайте этой засранке, чтобы кончала протирать штаны от-кутюр на своем бессовестно дорогом кожаном кресле и подошла уже к телефону». Также она говорит, что вы выбрали плохой день, чтобы выеживаться, и, если продолжите в том же духе, она продаст журналистам те ваши фотографии с неудачной химией.

Талли едва не улыбнулась. И как у Кейт получилось всего двумя предложениями вернуть ее на много лет назад, счистить осадок, оставленный множеством ошибочных решений?

Она подняла трубку:

– Ты сволочь, и я все еще на тебя злюсь.

– Ну разумеется, нарцисс ты наш. Я не для того звоню, чтобы извиниться, но это уже не имеет значения.

– Еще как имеет. Раньше надо было звонить…

– Я в больнице, Талли. «Сэкред-Харт». Четвертый этаж, – сказала Кейт. И повесила трубку.

– Да быстрее же! – поторопила Талли водителя по меньшей мере в пятый раз за пять кварталов.

Едва машина остановилась у входа в больницу, она выскочила наружу и побежала к стеклянным дверям, которые открылись не сразу, на секунду задержав ее. В вестибюле ее немедленно окружили. Обычно она закладывала в расписание так называемую поддержку фанбазы – отводила по полчаса в любом общественном месте, чтобы пообщаться с поклонниками, – но сейчас времени не было. Протиснувшись сквозь толпу, она кинулась к регистратуре:

– Я ищу Кейтлин Райан.

Девушка за стойкой ошарашенно уставилась на нее:

– Вы Таллула Харт.

– Да, это я. Так вы мне скажете, в какой палате Кейтлин Райан?

Девушка кивнула:

– А, да, конечно. – Она взглянула на экран, пощелкала клавишами. – Четыреста десятая.

– Спасибо.

Талли бросилась к лифтам, но тут заметила, что за ней тянется хвост. Кто-нибудь из фанатов обязательно как бы невзначай зайдет в лифт; те, что посмелее, еще и разговор попытаются завести по дороге. А какой-нибудь странный тип непременно увяжется до самой палаты.

Она свернула на лестницу и к третьему пролету мысленно похвалила себя за ежедневную аэробику и занятия с личным тренером. Но, поднявшись на четвертый этаж, все же запыхалась.

Идя по коридору, она обнаружила небольшую комнату для посетителей. По телевизору показывали ее передачу – повтор выпуска двухлетней давности.

Едва оказавшись в этом помещении, она поняла, что с Кейт стряслось нечто ужасное.

Джонни устроился вместе с Лукасом на каком-то сиротском двухместном диванчике. Голова одного сына покоилась у него на коленях, а другому он вслух читал книжку.

Мара сидела на стуле рядом с Уильямом – глаза закрыты, в ушах наушники от айпода – и легонько покачивала головой в такт музыке, которую никто кроме нее не слышал. Мальчики ужасно выросли – Талли с горечью осознала, как давно их не видела.

Рядом с Марой вязала, сосредоточенно считая петли, миссис Маларки. И Шон был тут же, подле матери, говорил с кем-то по телефону. Джорджия и Ральф смотрели телевизор в углу.

Похоже, все они давно не покидали этой комнаты.

Огромным усилием воли Талли заставила себя шагнуть им навстречу.

– Привет, Джонни.

Все синхронно обернулись, но никто ничего не сказал, и в памяти Талли вдруг всплыли обстоятельства, при которых она видела это семейство в последний раз.

– Мне Кейт позвонила, – объяснила она.

Осторожно приподняв голову спящего сына, Джонни встал. Всего одна короткая пауза, одно неловкое мгновение, и вот он уже обнимал ее – с такой неистовой силой, что она тут же поняла: он скорее сам искал утешения, чем рассчитывал утешить ее. Прижавшись к нему, Талли старалась побороть страх.

– Рассказывай, – потребовала она куда резче, чем собиралась, когда Джонни наконец разомкнул объятия и отступил на шаг.

Он со вздохом кивнул:

– Пойдем в семейную комнату.

Миссис М. медленно поднялась.

Ее вид поразил Талли. Она сильно постарела, казалась хрупкой и сгорбленной. Волосы, давно не видевшие краски, сделались белоснежными.

– Кейти тебе позвонила? – спросила она.

– Я сразу приехала, – ответила Талли, будто после всех этих месяцев скорость имела хоть какое-то значение.

И тут миссис М. сделала нечто невероятное – обняла ее, снова окутала запахом духов «Джин Натэґ» и ментоловых сигарет, Талли даже уловила едва заметную пряную нотку лака для волос.

– Пойдемте, – сказал Джонни, и они, оторвавшись друг от друга, проследовали за ним в соседнее помещение. Там обнаружился небольшой стол с отделкой «под дерево» и восемь пластиковых стульев.

Джонни и миссис М. сели.

Талли осталась стоять. Некоторое время все молчали, и тишина тяжелела с каждой секундой.

– Рассказывайте.

– У Кейт рак, – начал Джонни. – Если точнее, воспалительный рак груди.

Чтобы удержаться на ногах, Талли пришлось сосредоточиться на дыхании.

– Значит, ей сделают мастэктомию, потом лучевая терапия и химия, да? У меня несколько друзей вылечились…

– Все это уже делали, – тихо прервал ее Джонни.

– В смысле? Когда?

– Она тебе звонила несколько месяцев назад, – его голос еще никогда не звучал так резко, – хотела, чтобы ты приехала в больницу. Но ты не перезвонила.

Талли помнила то сообщение слово в слово. Поверить не могу, что ты так и не позвонила извиниться. Талли? Ты меня слышишь? Талли? Щелчок. А вдруг сообщение записалось не до конца? Что, если отключили электричество или пленка кончилась?

– Она не говорила, что болеет, – отозвалась Талли.

– Она позвонила, – только и сказала миссис М.

Вина обрушилась на Талли, едва не сбила с ног. Как она не поняла, что у Кейт что-то случилось? Почему просто не перезвонила? Упущенное время уже не вернуть.

– О боже. Мне надо было…

– Сейчас уже неважно, – прервала ее миссис М.

Джонни, кивнув, продолжил:

– Опухоль дала метастазы. Вчера ночью у нее случилось небольшое кровоизлияние в мозг. Ее сразу повезли в операционную, но оказалось, что сделать уже ничего нельзя. – Его голос надломился.

Миссис М. сжала его ладонь.

– Рак добрался до мозга.

Талли всегда была уверена, что знает, каков он, настоящий страх – она испугалась не на шутку в десять лет, когда потерялась в толпе на улице Сиэтла, жутко боялась за Кейти, когда у той был выкидыш, за Джонни, когда его ранило в Ираке, – но чувствовать такой леденящий ужас ей прежде не доводилось.

– Хотите сказать…

– Она умирает, – тихо договорила миссис М.

Талли замотала головой, не находя слов.

– Г-где она? – Голос ее звучал отрывисто, сбивчиво. – Мне надо с ней увидеться.

Джонни и миссис М. переглянулись.

– Что? – спросила Талли.

– К ней пускают строго по одному, – сказала миссис М. – Сейчас у нее Бад. Пойду его позову.

Как только миссис М. ушла, Джонни встал и подошел к ней почти вплотную.

– Она совсем ослабла, Тал. И не всегда в себе из-за метастазов в мозге. В основном она в сознании, но бывает и… плохо.

– В каком смысле? – не поняла Талли.

– В такой момент она может тебя не узнать.

Путь в палату Кейт показался Талли самой длинной дорогой в жизни. Мимо, тихонько переговариваясь, проходили люди, но никогда прежде она не чувствовала себя такой одинокой. Джонни проводил ее до двери и остановился.

Талли кивнула, собираясь с силами, и вошла.

Закрыв за собой дверь, она растянула уголки губ, соорудила на лице нечто настолько похожее на улыбку, насколько позволяли обстоятельства, и приблизилась к кровати, на которой, полусидя, спала ее подруга – поломанная кукла среди белоснежных простыней и подушек. Ее голова – безволосый, безбровый бледный овал – едва выделялась на фоне наволочки.

– Кейт? – тихонько позвала Талли. И, услышав собственный голос, невольно вздрогнула. В этой палате он казался слишком громким, слишком живым.

Кейт открыла глаза и тут же снова превратилась в женщину, которую помнила Талли, в девочку, чьей подругой она обещала остаться навеки.

Отпусти руль, Кейти. И полетишь.

Как это случилось? Почему, после стольких лет дружбы, они поссорились?

– Прости меня, Кейти, – прошептала она, и собственные слова показались ей такими ничтожными. Всю жизнь она держала эти жалкие два слова при себе, прятала в сердце, точно развалилась бы на части, выпустив их наружу. Мать заставила ее усвоить немало уроков, но почему именно за этот, самый губительный, она уцепилась обеими руками? И почему просто не перезвонила, услышав на автоответчике голос Кейт?

– Прости меня, – повторила она, чувствуя, как щиплет в глазах.

Кейт не улыбнулась, ни единым жестом не выдала радости или удивления. Даже эти извинения – пусть запоздалые, уже ненужные – не вызвали никакой реакции.

– Пожалуйста, скажи, что помнишь меня.

Кейт не отрывала от нее неподвижного взгляда.

Талли протянула руку, провела тыльной стороной ладони по теплой щеке Кейт.

– Это Талли, твоя сволочная бывшая подруга. Прости, прости меня за то, как я с тобой поступила. Мне давно надо было это сказать. – Она издала тихий возглас отчаяния. Если Кейт не вспомнит ее, не вспомнит их дружбы, ей этого не вынести. – Помню, как мы с тобой познакомились, Кейт Маларки Райан. Ты была первым человеком, который захотел узнать меня по-настоящему. Я, естественно, сперва по-свински с тобой обращалась, но потом меня изнасиловали, и ты оказалась рядом. – На нее обрушился поток воспоминаний, она утерла слезы. – Думаешь: опять она говорит о себе, как обычно, да? А вот и нет, тебя я тоже помню, Кейти, каждую секунду. Помню, как ты читала «Историю любви» и не могла понять, что такое «мудила», – такого слова не было в словаре… Как ты меня уверяла, что никогда не станешь целоваться с языком, потому что это фу. – Талли взяла ее за руку, с трудом сохраняя самообладание. Вся их жизнь уместилась в этой палате. – Какие мы были молодые, Кейти. Не то что теперь. Помнишь, мне тогда пришлось уехать из Снохомиша, и мы друг другу слали миллионы писем? И подписывались «подруги навеки» или «лучшие подруги навсегда». Как там было…

Талли не спеша пересказывала историю их общей жизни, порой даже смеялась – когда вспоминала, как они катались на велосипедах с Саммер-Хилла или как убегали от полиции и угодили в участок.

– О, вот это ты точно не могла забыть. Помнишь, как мы пошли смотреть «Пита и его дракона», думали, это какой-то приключенческий фильм, а оказалось – мультик? Мы были старше всех в зале, а когда вышли, во все горло распевали «Мы с тобой против всего мира»[132] и клялись, что так будет всегда…

– Хватит.

Талли охнула от неожиданности.

В глазах у Кейт стояли слезы, блестящие дорожки тянулись по вискам. На подушке уже темнели серыми заплатками пятна влаги.

– Талли, – сказала она тихим, сдавленным голосом, – как ты могла подумать, что я тебя забуду?

От облегчения у Талли подкосились ноги.

– Привет, – сказала она. – Необязательно было заходить так далеко, чтобы привлечь мое внимание. – Она прикоснулась к лысой голове подруги, погладила кончиками пальцев мягкую, младенческую кожу. – Могла бы просто позвонить.

– Я звонила.

Талли вздрогнула.

– Прости меня, Кейти. Я…

– Сволочь ты. – Кейт устало улыбнулась, – и я всегда это знала. Но и сама хороша, могла бы перезвонить. Похоже, нельзя тридцать лет дружить и ни единого разочка не разбить друг другу сердце.

– Еще какая сволочь, – с тоской подтвердила Талли, глаза ее опять наполнились слезами. – Надо было позвонить тебе. Я просто… – Она не знала толком, что сказать, как объяснить, что где-то глубоко внутри нее зияет черный разлом.

– Не надо поминать прошлое, ладно?

– Значит, будем думать о будущем, – сказала Талли, и эти слова, холодные и острые, точно металлическая стружка, укололи язык.

– Нет, – возразила Кейт, – у нас осталось только настоящее.

– Я пару месяцев назад делала передачу о раке груди. В Онтарио есть один врач, он чудеса творит с помощью какого-то нового лекарства. Я ему позвоню.

– Хватит с меня лекарств. Как меня только ни лечили, ничего не сработало. Просто… побудь со мной.

Талли сделала шаг назад.

– Сидеть и смотреть, как ты умираешь? Ты это мне предлагаешь? Потому что ни хрена подобного. Я этого делать не стану.

Кейт, слабо улыбаясь, смотрела на нее с кровати.

– Ничего другого тебе не остается, Талли.

– Но…

– Ты серьезно думаешь, что Джонни вот просто так взял и сдался? Ты же знаешь моего мужа. Вы с ним похожи, и денег у нас не сильно меньше твоего. За последние полгода я побывала на приеме у всех врачей мира. Пробовала и традиционную медицину, и альтернативную, и натуропатию. Даже к какому-то целителю в джунгли ездила. У меня дети – я все сделала, чтобы выздороветь ради них. Но ничего не помогло.

– И что же мне делать?

Кейт улыбнулась почти как раньше.

– Типичная Талли. Я тут умираю, а она спрашивает, чем ей заняться. – Она рассмеялась.

– Не смешно.

– Я сама не понимаю, как через это пройти.

Талли утерла глаза. Мысль о том, что скрывается за этими словами, давила на плечи.

– Так же, как мы проходили через все остальное, Кейти. Вместе.

Из палаты Талли вышла глубоко потрясенной. Издав короткий возглас, нечто вроде судорожного вздоха, она прижала ладонь ко рту.

– Невозможно такое удержать в себе, – сказала миссис М., подходя к ней.

– Но и выпустить невозможно.

– Я знаю. – Голос миссис М. дрогнул, замер на полуслове. – Просто люби ее. И будь с ней. Ничего другого не остается. Поверь мне, я сама столько плакала, спорила и торговалась с Богом, умоляла врачей, чтобы дали надежду. Но что уж теперь. Она больше всего за детей переживает. Особенно за Мару. Им всем тяжко пришлось, ну, ты понимаешь, а Мара, та как будто отключилась. Ни слез, ни скандалов. Сидит только, музыку слушает.

Вернувшись в приемную, они обнаружили, что там пусто.

Миссис М. посмотрела на часы:

– В кафе пошли. Хочешь с нами?

– Нет, спасибо, я лучше воздухом подышу.

Миссис М. кивнула.

– Хорошо, что ты вернулась, Талли. Я по тебе скучала.

– Надо было мне послушаться вашего совета и позвонить.

– Сейчас ты здесь. И это главное. – Похлопав Талли по плечу, она вышла из приемной.

На улице Талли с удивлением обнаружила, что еще светло, тепло, светит солнце. Казалось почему-то, что это неправильно – как солнце может светить, когда Кейт умирает там, на своей узкой постели? Она зашагала прочь от больницы, спрятав опухшие от слез глаза за огромными солнечными очками. Меньше всего ей сейчас хотелось, чтобы ее узнали, стали навязывать ненужные разговоры.

Дверь кофейни, мимо которой она проходила, распахнулась, выпустила посетителя и россыпь аккордов. Прощай, мисс Америкэн-пай[133].

Ноги Талли подкосились, и она тяжело рухнула на тротуар, ободрала кожу на коленях о бетон, но даже не заметила этого, ее душили рыдания. Чувства теснились в груди, распирали изнутри как никогда прежде – казалось, с ними не справиться. С этим страхом. Горем. Виной. Раскаянием.

– Почему я не позвонила? – прошептала она. – Прости меня, Кейти. – И ей сделалось противно от глухого отчаяния в собственном голосе, от того, как легко было произнести эти слова теперь, когда они значили так мало.

Она сама не знала, как долго простояла посреди улицы на коленях, с опущенной головой, рыдая, перебирая воспоминания о Кейт. Здесь, в бедной части Кэпитол-Хилла, было полно бездомных, и никто даже не подумал остановиться, помочь ей. Наконец, измотанная и слабая, точно избитая, она с трудом поднялась и встала на ватных ногах. Музыка вернула ее в прошлое, всколыхнула столько воспоминаний. Поклянись, что мы лучшие подруги навеки.

– Ох, Кейти.

Она снова расплакалась. На этот раз тихо.

Не разбирая дороги, она шла по незнакомым улицам, пока внимание ее не привлекла одна вещица за стеклом магазинчика на углу.

Она случайно нашла то, что искала, сама не подозревая об этом. Попросив упаковать вещицу в подарочную бумагу, Талли бросилась обратно в больницу.

Запыхавшись, она толкнула дверь и ввалилась в палату.

Кейт устало улыбнулась:

– Дай угадаю, ты привела съемочную группу?

– Очень смешно. – Талли, обогнув шторку, подошла к кровати. – Твоя мама говорит, у вас с Марой все по-прежнему сложно.

– Это не твоя вина. Ей страшно, и она пока не понимает, как это просто – попросить прощения.

– Я тоже не понимала.

– А ты была и будешь ее образцом для подражания. – Кейт закрыла глаза. – Я устала, Талли.

– У меня для тебя подарок.

Глаза Кейт снова открылись.

– То, что мне нужно, за деньги не купишь.

Стараясь сделать вид, что не слышала этих слов, Талли протянула Кейт сверток и помогла его открыть.

Внутри лежала тетрадь ручной работы в кожаной обложке. На первой странице почерком Талли было написано: «История Кейти».

Кейт долго разглядывала пустую страницу, не говоря ни слова.

– Кейти?

– Не вышло из меня писателя, – сказала она наконец. – Вы с Джонни и мамой хотели, чтобы я писала, а я так и не собралась. Теперь уже поздно.

Талли легонько коснулась ее запястья, замечая, каким тонким и хрупким оно сделалось – чуть надави, и останется синяк.

– Для Мары, – тихо сказала она. – И для мальчиков. Когда-нибудь они вырастут и захотят прочитать. Захотят узнать, какой ты была.

– Но что мне писать?

На этот вопрос у Талли не было ответа.

– Пиши все, что помнишь.

Кейт закрыла глаза, точно одна мысль об этом доводила ее до изнеможения.

– Спасибо, Талли.

– Я тебя больше не брошу, Кейти.

Не открывая глаз, та едва заметно улыбнулась:

– Я знаю.

Кейт сама не помнила, как заснула. Казалось, только что говорила с Талли, а вот уже очнулась в темной палате, среди запаха свежесрезанных цветов и антисептика.

В этой палате она провела столько времени, что почти привыкла считать ее домом, и порой, измученная отчаянной надеждой, с которой не желали расставаться ее родные, она с благодарностью принимала тишину этой маленькой бежевой комнаты. Одной, среди пустых стен, не нужно было притворяться сильной.

Но сейчас ей не хотелось быть здесь. Хотелось оказаться дома, в собственной постели, лежать в объятиях мужа, а не смотреть, как он спит у противоположной стены на больничной кровати.

Или сидеть с Талли на сыром берегу Пилчака, обсуждать последний альбом Дэвида Кэссиди, таская шипучие леденцы из одного пакета.

Она улыбнулась этому воспоминанию, и разбудивший ее страх ненадолго отступил.

Она понимала, что без таблеток не заснет, но будить медсестру не хотелось. К тому же ей и без того недолго осталось, зачем еще тратить время на сон?

Такие мрачные мысли начали посещать ее лишь в последние недели. Предыдущие несколько месяцев, с того самого дня, как объявили диагноз – про себя она называла его «днем Д», – Кейт соглашалась на все, чего от нее требовали, и не забывала улыбаться ради тех, кто был рядом.

Операция? Конечно, отрезайте мне грудь, обойдусь.

Облучение? Не вопрос, жгите!

Химиотерапия? Да-да, несите свежую дозу яда.

Тофу и мисо-суп? М-м, вкусно. А добавка будет?

Кристаллы. Медитация. Визуализация. Китайские травы.

Она делала все, отдавала лечению все свои силы. Более того, она в это верила – верила, что поправится.

Усилия вымотали ее. А вера – сломала.

Вздохнув, она наклонилась, включила прикроватную лампу. Джонни, успевший привыкнуть к ее странному режиму сна, приоткрыл глаза и пробормотал:

– Все в порядке, милая?

– Все хорошо, спи.

Промямлив что-то нечленораздельное, он перевернулся на другой бок. Тут же раздалось тихое сопение.

Кейт потянулась за тетрадью, которую принесла Талли. Взяв ее в руки, провела кончиками пальцев по гравировке на коже, по страницам с золотым обрезом.

Будет тяжело, в этом она не сомневалась. Чтобы взять ручку и записать свою жизнь, придется для начала ее вспомнить – вспомнить, кем она была, кем мечтала стать. И эти воспоминания, неважно, хорошие или плохие, причинят боль.

Но зато дети смогут за болезнью разглядеть ее – женщину, которую навсегда запомнят, хотя так никогда и не узнают по-настоящему. Талли права. Лучший подарок, который она может им оставить, – это правда о себе.

Она открыла тетрадь. Не зная толком, с чего начать, она просто начала.

Паника всегда ощущается одинаково. Сперва в желудке образуется тяжесть, затем подступает тошнота, а за ней – судорожная спертость в легких, которая не проходит, сколько ни дыши. Но повод для страха каждый день новый – я никогда не знаю заранее, что меня спровоцирует. Может, поцелуй мужа с привкусом грусти, которая надолго осядет в его глазах. Порой я замечаю, что он уже горюет обо мне, уже скучает, хотя я еще рядом. Но куда хуже то, как Мара безропотно соглашается со всем, что я говорю. Что угодно отдала бы за старую добрую ссору с воплями и хлопаньем дверей. Вот что я хочу тебе сказать первым делом, Мара: в этих ссорах – сама жизнь. Ты боролась за свободу, за возможность не быть моей дочерью, еще не зная толком, как быть собой, а я боялась тебя отпустить. Это замкнутый круг любви. Увы, тогда я этого не осознавала. Твоя бабушка как-то сказала мне, что я пойму, как тебе жаль, гораздо раньше, чем ты поймешь это сама, и она оказалась права. Я знаю, что ты сожалеешь о некоторых своих словах так же, как я сожалею о том, что сама наговорила в сердцах. Но это уже неважно. Я хочу, чтобы ты это знала. Я тебя люблю и знаю, что ты любишь меня.

Но ведь и это всего лишь слова, правда? Я хочу пойти дальше. И если ты согласишься меня потерпеть (я уже много лет ничего не писала), я расскажу тебе одну историю. Это моя история, но и твоя тоже. Она началась в 1960 году в одном обшитом вагонкой фермерском домике, построенном на холме возле пастбища. Но по-настоящему интересной она стала в 1974-м, когда в доме напротив поселилась самая крутая девчонка на планете…

Глава тридцать пятая

Сидя на стуле в гримерной, Талли разглядывала свое отражение. Впервые за долгие годы, проведенные в комнатах, подобных этой, она заметила, какие же огромные в них зеркала. Неудивительно, что знаменитости так легко в них теряются.

Сказав: «Макияж не нужен, Чарльз», она поднялась на ноги.

Визажист, разинув рот, уставился на нее из-под слишком уж старательно уложенной челки.

– В смысле? Эфир через пятнадцать минут.

– Пусть видят, какая я на самом деле.

Расхаживая по студии – своей вотчине, – она наблюдала за людьми, которые суетливо носились каждый по своим делам, с ног сбивались, стараясь, чтобы все прошло без сучка без задоринки, а ведь добиться этого было весьма непросто: вчера в три она собрала всю команду и сообщила, что меняет тему прямого эфира. Некоторые из продюсеров и менеджеров работали до позднего вечера, чтобы подготовить выпуск, и сама она не спала до двух часов ночи – искала информацию. Отослала факсы и электронные письма десяткам онкологов по всему миру, много часов провисела на телефоне, пересказывая историю болезни Кейт во всех подробностях, которые удалось разузнать. Все отвечали одно и то же.

Сделать ничего нельзя. Ни слава, ни успех, ни деньги тут не помогут. Впервые за долгие-долгие годы Талли чувствовала себя обычным человеком. Беспомощным.

Но, по крайней мере, она может рассказать миру о чем-то важном.

Зазвучала знакомая музыка, передача началась, и она вышла на сцену.

– Добро пожаловать на «Разговоры о своем», – произнесла она свое обычное приветствие, но тут что-то вдруг сломалось. Глядя в зал, она видела лишь сборище чужих людей. Странный был момент, пугающий. Всю свою жизнь она искала одобрения таких вот сборищ, их безусловная поддержка придавала сил.

Зрители, уловив заминку, примолкли.

Талли села на край сцены.

– Вы сейчас думаете, что в жизни я слишком худая и кажусь старше. И вовсе не такая красотка, как вы считали.

По залу прокатились нервные смешки.

– Я вышла к вам без макияжа.

Раздались аплодисменты.

– Я не напрашиваюсь на комплименты. Просто… устала. – Она обвела аудиторию взглядом. – Вы многие годы оставались моими друзьями. Вы мне писали, приходили на встречи, когда я оказывалась в вашем городе, и я всегда это ценила. Взамен я была с вами искренней – настолько, насколько могла, не прибегая к помощи медикаментов. Помните, какое-то время назад я на этой самой сцене исподтишка атаковала собственную подругу, Кейт Райан?

Послышался неуверенный ропот, кто-то кивал, кто-то качал головой.

– Так вот, у Кейт рак груди.

Зашелестели возгласы сочувствия.

– Это довольно редкий вид рака, который начинается не с уплотнения, а с покраснения или раздражения кожи. Семейный врач Кейт решил, что это укус насекомого, и прописал антибиотики. К сожалению, такое случается сплошь и рядом, особенно с молодыми женщинами. Речь о воспалительном раке груди, одном из самых агрессивных и смертоносных видов рака. К тому моменту, как Кейт поставили правильный диагноз, было уже поздно.

В студии стояла мертвая тишина.

Талли подняла затуманенный слезами взгляд.

– Сегодня доктор Хилари Карлтон поговорит с нами о воспалительном раке груди и расскажет о его симптомах, а это может быть раздражение, локальное повышение температуры кожи, изменение ее цвета или текстуры, втяжение соска. Она напомнит всем нам, что обращать внимание нужно не только на уплотнения в груди. Вместе с доктором Карлтон к нам сегодня приехала Мерили Комбер из Де-Мойна, штат Айова, – однажды она заметила небольшое шелушение возле левого соска…

Благодаря харизме Талли этот эфир, как и все предыдущие, гладко покатился вперед. Она задавала вопросы гостям, показывала фотографии и напоминала своей миллионной аудитории, что важно не только ежегодно делать маммографию, но и обращать внимание на любые изменения внешнего вида груди. Вместо того чтобы закончить эфир своим всегдашним «Разговоры продолжатся завтра», она посмотрела прямо в камеру и сказала:

– Кейти, ты моя лучшая подруга и лучшая мать из всех, кого я знаю. Кроме, конечно, миссис М., которая тоже ничего. – Талли улыбнулась зрителям и без обиняков объявила: – После сегодняшнего эфира мы с вами еще долго не увидимся. Я беру паузу, чтобы побыть с Кейти. Любой из вас поступил бы так же.

За ее словами последовали возгласы изумления – на этот раз из-за кулис.

– В конце концов, это всего лишь телепередача. Настоящая жизнь каждого человека там, где его друзья и семья, а у меня, как однажды сказал мне старый друг, семья есть. И сейчас она во мне нуждается.

Она сняла микрофон и, уронив его на пол, вышла со сцены.

В последнюю ночь Кейт в больнице Талли убедила Джонни отвезти детей домой и заняла его место на второй койке в палате, подкатив ее почти вплотную к кровати Кейт.

– Я тебе принесла кассету с последним выпуском моей программы.

– С тебя станется решить, что именно этого умирающей женщине и не хватает.

– Ха-ха.

Талли вставила кассету в магнитофон и нажала на кнопку, затем забралась в кровать. Они вместе смотрели запись, точно восьмиклассницы на пижамной вечеринке.

Когда передача закончилась, Кейт повернулась к Талли:

– Приятно знать, что ты по-прежнему делаешь на мне рейтинги.

– К твоему сведению, это был сильный и пронзительный выпуск. И очень важный.

– Ну, ты про все свои эфиры так говоришь.

– Ни фига.

– Весомый аргумент.

– Да если тебя сильный и пронзительный эфир в задницу укусит, ты и то его не признаешь.

Кейт улыбнулась, но улыбка вышла такая же бледная, как ее кожа. Без волос и с запавшими глазами она казалась совсем юной, хрупкой.

– Устала? – спросила Талли, усаживаясь на кровати. – Спать будем?

– Я заметила, что ты извинилась передо мной на всю страну. Как умела. – Улыбка сделалась шире. – Не признала, конечно, что повела себя как свинья, да и прощения не попросила. Но я-то понимаю, что ты имела в виду.

– Это тебя просто морфием накачали. Я у тебя там случаем не летала, нет?

Кейт рассмеялась, но почти сразу закашлялась.

Талли резко выпрямилась:

– Все в порядке?

– Не то чтобы. – Кейт принялась шарить по тумбочке в поисках стакана. Талли протянула руку и направила трубочку ей в рот. – Я, кстати, начала писать в твоей тетрадке.

– Круто.

– Будешь помогать мне вспоминать, – сказала Кейт, отставив стакан. – Я огромную часть жизни провела с тобой.

– Если не всю жизнь. Господи, Кейт, мы же совсем мелкие были, когда познакомились.

– Можно подумать, мы теперь взрослые, – тихо сказала Кейт.

Талли услышала в ее голосе ту же печаль, которую чувствовала сама. Сейчас меньше всего хотелось думать о том, как они еще молоды. А ведь годами друг друга подкалывали – дескать, старость пришла.

– Много написала?

– Страниц десять. – Не дождавшись от Талли реакции, она нахмурилась: – Неужто ты не потребуешь прочитать?

– Не хочу навязываться.

– Не надо, Талли, – попросила Кейт.

– Чего не надо?

– Вести себя со мной так, будто я умираю. Я хочу, чтобы ты была… собой. Иначе я забуду, кто я есть. Договорились?

– Ладно, – тихо сказала Талли, пообещав Кейт единственное, что могла ей предложить, – себя. – Договорились. – Улыбка была вымученная, и обе они это понимали. Порой придется лгать – в их ситуации это неизбежно. – Тебе, разумеется, нужна будет моя помощь. Я была свидетелем решительно всех важных событий в твоей жизни. И у меня фотографическая память. Дар, никуда не денешься. Как и моя суперспособность делать макияж и осветлять волосы.

Кейт рассмеялась:

– Узнаю мою Талли.

Даже на обезболивающих уезжать из больницы оказалось трудно. Во-первых, кругом постоянно толпились люди: родители, дети, муж, дядя с тетей, брат, Талли. Во-вторых, это же сколько перемещений: из кровати в инвалидное кресло, из кресла в машину, из машины – к Джонни на руки.

Он пронес ее через весь их уютный, хорошенький домик на острове, который пах, как и прежде, ароматическими свечами и вчерашним ужином. Судя по всему, накануне Джонни готовил спагетти. Значит, завтра будут тако. Этим его кулинарные умения ограничивались. Кейт прижалась щекой к его мягкому шерстяному свитеру.

Что он будет им готовить, когда меня не станет?

От такой мысли она резко втянула ртом воздух, заставила себя медленно, понемногу выдохнуть. Да, порой будет больно жить дома, с семьей. В этом смысле, как ни странно, проще было бы доживать свой век в больничной палате, без этих бесконечных напоминаний.

Но важно не то, как проще. Важно провести столько времени с родными, сколько ей отпущено.

Все были дома, занятые каждый своим делом, точно солдаты в наряде. Мара повела близнецов в детскую – смотреть телевизор. Мама готовила запеканки впрок. Папа, наверное, стриг газон. Джонни с Кейт на руках и Талли втроем направились по коридору к гостевой спальне, которую переоборудовали к возвращению Кейт.

– Врачи не хотели тебя отпускать с больничной койки, – сказал Джонни, – так что и мне пришлось обзавестись парочкой. Будем в них как Рик и Люси[134].

– Точно. – Она попыталась изобразить небрежность, просто согласиться с тем, что оба они давно понимали – скоро ей станет трудно сидеть, а медицинская кровать поможет, но голос предательски дрогнул. – Т-ты стены покрасил? – спросила она. Она помнила эту комнату темно-красной, с белым бордюром и красно-синей мебелью, обстановка была непринужденная, почти пляжная: кругом антикварные безделушки и ракушки в стеклянных чашах. Теперь спальня стала бледно-зеленой, цвета свежего сельдерея, с розовыми акцентами. Повсюду висели семейные фотографии в белых керамических рамках.

Талли сделала шаг вперед.

– Вообще-то красила я.

– Что-то там про чары, – пояснил Джонни.

– Чакры, – поправила его Талли. – Бред, конечно… – она пожала плечами, – но у меня как-то была передача про это. Не повредит точно.

Джонни отнес Кейт на кровать и укутал одеялом.

– В ванной мы все для тебя устроили: поставили поручни, сиденье в душе и все остальное, что врачи посоветовали. Будет приходить сиделка из хосписа…

Кейт сама не заметила, как закрыла глаза. И вдруг поняла, что спит. По радио играли «Сладкие мечты», откуда-то издалека доносились голоса. А потом появился Джонни, он целовал ее, говорил, что она красавица, что нужно непременно куда-нибудь съездить вдвоем.

Вздрогнув, Кейт очнулась, открыла глаза. В спальне было уже темно – похоже, она проспала весь день. Рядом горела, источая запах эвкалипта, ароматическая свеча. Темнота успокоила ее, заставила на мгновение поверить, что в комнате никого нет.

И тут у противоположной стены шевельнулась тень. Послышался вздох.

Нажав на кнопку, Кейт поднялась в кровати до сидячего положения.

– Кто там? – сказала она.

– Привет, мам.

Как только глаза привыкли к темноте, она разглядела дочь, примостившуюся на стуле в углу. Мара казалась усталой, и все равно от ее красоты у Кейт в груди защемило. Теперь, вернувшись домой, она видела все и всех вокруг с невероятной ясностью, даже среди серой тьмы. Глядя на дочь, на детские заколочки, которые не давали длинным черным волосам упасть на лицо, она видела перед собой всю траекторию ее жизни – девочку, которой та была, девушку, которой стала, женщину, которой ей только предстояло стать.

– Привет, малышка. – Она улыбнулась, протянула руку, чтобы включить лампу. – Только ты ведь у меня уже не малышка, правда?

Мара поднялась и, заламывая руки, подошла к матери. Страх во взгляде перечеркивал взрослость ее красивого лица, снова превращал ее в десятилетнюю девочку.

Кейт попыталась угадать, что услышит. Она знала, как сильно Маре хотелось, чтобы все снова стало хорошо, но, увы, этому не бывать. Слова, которые они скажут друг другу сейчас, будут весить куда больше, чем прежде, надолго останутся в памяти. Такова уж жизнь. И смерть.

– Я себя по-свински с тобой вела, – сказала Мара.

Кейт годами ждала этого момента, рисовала его в мечтах, пока они с дочерью жили на военном положении, но теперь понимала, что все эти ссоры были просто частью жизни: дочь пытается вырасти, а мать – удержать своего ребенка. Она бы что угодно отдала, лишь бы еще разок поругаться с Марой, – это бы значило, что у них пока есть время.

– Я с бабушкой когда-то – тоже. Так уж устроены девочки, им непременно нужно скандалить с матерями. А твоя тетя Талли вела себя по-свински вообще со всеми.

Мара издала неопределенный звук – не то фыркнула, не то усмехнулась, – в котором явственно слышалось облегчение.

– Этого я ей передавать не буду.

– Поверь мне, милая, она не удивится. Хочу тебе сказать одно: я горжусь, что ты растешь такой яркой личностью. Это тебе поможет добиться успеха в жизни.

Увидев, как после этих слов в глазах дочери заблестели слезы, Кейт раскрыла объятия, и Мара прижалась к ней изо всех сил.

Кейт хотелось, чтобы этот миг продолжался вечно, так он был прекрасен. В последние годы Мара обнимала ее в лучшем случае равнодушно или же в награду за то, что добилась своего. Но эти объятия были искренними. Когда Мара отстранилась, по щекам ее струились слезы.

– Помнишь, как мы вместе занимались танцами?

– Еще до этого, когда ты была совсем кроха, я тебя брала на руки и кружилась, пока ты не начинала смеяться. А однажды переборщила, и тебя стошнило прямо мне на одежду.

– Не надо нам было бросать, – сказала Мара. – В смысле, мне не надо было.

– Перестань, – сказала Кейт. – Опусти-ка перила и садись со мной рядом.

После небольшой заминки Мара справилась с перилами и, забравшись на кровать, подтянула колени к груди.

– Как там Джеймс? – спросила Кейт.

– Я теперь с Тайлером гуляю.

– И что, хороший мальчик?

Мара рассмеялась:

– Дико симпатичный, если ты об этом. Он меня на выпускной из средней школы пригласил. Можно?

– Конечно, можно. Но домой не позже обычного.

Мара вздохнула. Некоторые привычки у подростков прошиты в ДНК, и этот разочарованный вздох ничем не перебороть, даже рак ему не указ.

– Ну ладно.

Кейт гладила дочь по волосам, чувствуя, что надо бы сказать нечто глубокое, нечто такое, что запомнится надолго, но в голову ничего не шло.

– Ты уже записалась летом на подработку в театре?

– Я не буду в этом году работать. Останусь дома.

– Не надо ставить жизнь на паузу, родная, – тихо возразила Кейт. – Лучше от этого никому не будет. К тому же ты говорила, что подработка тебе поможет поступить в Университет Южной Калифорнии.

Пожав плечами, Мара отвела взгляд.

– Я решила в Вашингтонский пойти, как вы с тетей Талли.

Нарочито ровным голосом, будто это был самый обыкновенный разговор с дочкой, а не окошко в непростое будущее, Кейт сказала:

– Но в Калифорнийском самая сильная актерская школа.

– Ты же не хочешь, чтобы я так далеко уезжала.

Это была правда. Кейт без устали долбила своей непокорной дочери, что Калифорния слишком далеко, а поступать на актерский – так себе инвестиция в будущее.

– Не хочу говорить про колледж, – сказала Мара, и Кейт решила не давить.

Разговор плавно перетек на другие темы. Они болтали целый час. Но не об этом – не об огромной перемене, которая отчетливо виднелась на горизонте. А о мальчиках, о писательстве, о последних фильмах.

– Мне дали главную роль в летней пьесе, – сообщила Мара через некоторое время. – Я не хотела пробоваться, потому что ты болеешь, но папа уговорил.

– Я очень рада. Уверена, ты великолепно сыграешь.

Мара завела длинный монолог о пьесе, о костюмах, о своей роли.

– Так хочу, чтобы ты посмотрела. – Поняв, что именно она ляпнула, какую тему затронула ненароком, Мара глянула на Кейт расширившимися от ужаса глазами. Она соскочила с кровати, явно желая как можно скорее перевести разговор в другое русло. – Прости.

Кейт, протянув руку, погладила ее по щеке.

– Ничего страшного. Я приду.

Мара молча смотрела на нее. Одному Богу известно, сможет ли она выполнить свое обещание – обе они знали это.

– Помнишь, как-то в детстве Эшли перестала со мной дружить, а я не понимала почему?

– Конечно.

– Ты меня тогда повезла обедать, как будто мы подруги.

Кейт с трудом сглотнула, ощущая в горле слезную горечь.

– Мы всегда были подругами, Мара. Даже когда сами не понимали этого.

– Я люблю тебя, мам.

– А я люблю тебя.

Мара утерла глаза и выбежала прочь из комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь.

Мгновение спустя, так быстро, что Кейт даже не успела вытереть слезы, дверь распахнулась снова и раздался голос Талли:

– У меня есть план.

Кейт рассмеялась, благодарная за это напоминание, что жизнь может быть полна радости и сюрпризов – даже теперь.

– У тебя всегда есть план.

– Ты мне доверяешь?

– На свою погибель – да.

Талли помогла Кейт выбраться из постели и пересесть в инвалидное кресло, а затем основательно укутала ее несколькими одеялами.

– Мы на Северный полюс отправляемся?

– На улицу, – ответила Талли и, открыв стеклянные двери, выкатила кресло на веранду. – Тебе тепло?

– Да я тут потею. А захвати вон тот мешочек с тумбочки, будь другом?

Талли бросила мешочек Кейт на колени и снова ухватилась за ручки кресла.

Двор этим прохладным июньским вечером оказался неожиданно и пронзительно прекрасен. Небо было усыпано звездами, которые яркими искрами отражались в черной глади залива. Над городом, мерцающим вдали, висела полная луна. В ее голубоватом свете отчетливо виднелись игрушки и велосипеды, валявшиеся как попало вдоль утоптанной тропинки, ведущей к берегу.

Талли спустила кресло во двор по пристроенному недавно деревянному пандусу, затем остановилась.

– Закрой глаза.

– Талли, и так же темно, зачем еще…

– Мне тебя до ночи ждать?

Кейт рассмеялась:

– Ладно, ладно, закрыла, только не истери.

– Я никогда не истерю. Закрой глаза и расставь руки, как крылья самолета.

Кейт закрыла глаза и раскинула руки в стороны.

Талли покатила кресло вперед по кочковатому газону и замерла на вершине пологого холма, стекавшего прямо к кромке воды.

– Мы с тобой дети, – зашептала она на ухо Кейт. – На дворе семидесятые, мы только что сбежали из дома и взяли велики. – Она снова толкала кресло, оно катилось медленно, подпрыгивая на кочках и проваливаясь в рытвины, но Талли не умолкала: – Мы несемся по Саммер-Хиллу без рук, хохочем как безумные, думаем, что неуязвимы.

Ветер гладил кожу на голове Кейт, тянул ее за уши, высекал слезы из глаз. Пахло хвоей и мокрой черной землей. Она рассмеялась, запрокинув голову. На одно мгновение – один удар сердца – она снова вернулась в детство, на улицу Светлячков, снова мчалась с вершины холма с подругой и верила, что может взлететь.

Когда они съехали по склону и оказались на пляже, Кейт открыла глаза и посмотрела на Талли. Один миг, одна многозначительная улыбка – и она вспомнила все, что было между ними. Звезды казались светлячками, парившими в воздухе.

Талли помогла ей пересесть в шезлонг и сама уселась в соседний.

Устроившись рядом, совсем как прежде, они болтали ни о чем – о всяких пустяках.

Кейт оглянулась на дом и, увидев, что на веранде пусто, наклонилась к Талли и прошептала:

– Хочешь по-настоящему вернуться в детство?

– Нет уж, спасибо. За все деньги мира не поменяюсь с Марой местами. Все эти страдания и драмы.

– Да, в твоей жизни, конечно, драмы ноль. – Усмехаясь собственной шутке, Кейт сунула руку в фиолетовый мешочек, лежавший у нее на коленях, и вытащила здоровенный косяк. Увидев ошарашенное выражение на лице Талли, она расхохоталась и щелкнула зажигалкой. – Все законно, у меня рецепт есть.

Сладковатый и как будто старомодный запах марихуаны мешался с соленым морским воздухом. Между ними выросло облачко дыма – и тут же рассеялось.

– Эй, дай другим дунуть, ишь присосалась, – заявила Талли, и они одновременно прыснули со смеху. Одно это слово, дунуть, вернуло их в семидесятые.

Передавая друг другу косяк, они продолжали болтать и смеяться. Уплыли так далеко в прошлое, что даже не заметили, как в настоящем раздались чьи-то шаги.

– За вами глаз да глаз, девочки. На секунду отвернешься, а вы уже марихуану курите. – Перед ними, одетая в застиранные джинсы и древнюю толстовку из девяностых, если не из восьмидесятых, стояла миссис Маларки. Ее белоснежные волосы были стянуты в хвост бархатной резинкой. – Вы ведь знаете, что от марихуаны до тяжелых наркотиков, вроде кокаина и ЛСД, один шаг?

Талли честно старалась не смеяться. Изо всех сил старалась.

– А мы скажем «нет» наркотикам!

– Главное, чтобы они не настаивали, – захихикала Кейт.

Миссис М. подтащила к ним еще один шезлонг, уселась рядом с дочерью и многозначительно к ней наклонилась.

На мгновение все трое замерли, уставившись друг на друга в клубах марихуанного дыма.

– Ну? – наконец нарушила тишину миссис М. – Тебя что, мама не учила делиться?

– Ма-ам!

Миссис М. лишь отмахнулась:

– Ой, дети семидесятых вечно думают, что они такие крутые. Я вам вот что скажу, девочки: я сама из шестидесятых и ничего нового от вас не узнаю. – Взяв косяк, она зажала его губами, жадно затянулась и, на мгновение задержав дыхание, выпустила облачко дыма. – Черт, Кейти, как я, по-твоему, пережила все ваши подростковые бунты, пока вы по ночам убегали из дома и катались на велосипедах по темноте?

– Вы знали? – спросила Талли.

Кейт расхохоталась.

– Ты же говорила, что спасалась выпивкой.

– А, ну да, – согласилась миссис М. – И выпивкой тоже.

В час ночи, когда все трое шарили в холодильнике в поисках еды, на кухню вошел Джонни и тут же заметил гору фастфуда на столе.

– Кто-то тут явно хорошенько дунул.

– Только маме не говори, – отозвалась Кейт.

Миссис М. и Талли покатились со смеху.

Кейт откинулась на спинку кресла, лукаво глядя на мужа. Очерченный бледным светом из коридора, в аптечных очках и старой футболке с «Роллингами», он смахивал на своего в доску препода.

– Надеюсь, ты присоединишься к нашей вечеринке?

Он подошел вплотную, наклонился и прошептал:

– А как насчет приватной вечеринки?

Кейт обхватила его за шею:

– Да ты мои мысли читаешь.

Джонни взял ее на руки, пожелал всем доброй ночи и понес ее в новую спальню. Кейт крепко держалась, уткнувшись ему в шею, вдыхая не успевший выветриться с утра запах лосьона после бритья – того самого, дешевого, который дети каждый год дарили ему на Рождество.

В ванной он усадил ее на унитаз, затем служил ей костылем, пока она умывалась и чистила зубы. Переодетая в пижаму, она уже падала от усталости. Опираясь на руку Джонни, она медленно заковыляла к кровати. Он подхватил ее на руки на полпути, отнес в постель, подоткнул одеяло.

– Не понимаю, как спать, когда ты не лежишь рядом, – сказала она.

– А я рядом. В паре метров. Если нужен – кричи.

Она тронула его лицо:

– Ты мне всегда нужен. Сам знаешь.

Его черты вдруг преломились, стало заметно, как тяжело далась ему болезнь жены. Он выглядел постаревшим.

– А ты нужна мне.

Наклонившись, он поцеловал ее в лоб.

Этого поцелуя она испугалась куда сильнее, чем следовало. В лоб целуют чужих и стариков. В отчаянии ухватившись за его руку, она сказала:

– Я не настолько хрупкая.

Медленно, не сводя с нее взгляда, Джонни прижался губами к ее губам, и всего на одно сияющее мгновение время остановилось и будущее исчезло. Остались только они – вдвоем. Когда поцелуй закончился, Кейт вздрогнула от холода.

Если бы только они могли сказать что-то друг другу – найти слова, которые облегчили бы предстоящее тяжелое путешествие.

– Спокойной ночи, Кейти, – сказал он наконец, отворачиваясь.

– Спокойной ночи, – прошептала она в ответ, глядя, как он укладывается на соседнюю кровать.

Глава тридцать шестая

Всю следующую неделю Кейт нежилась в лучах летнего солнца, просиживала дни напролет на пляже, завернутая в дорогие ее сердцу покрывала, торопливо строчила в тетради или болтала с детьми, с мужем, с Талли. Вечера неизменно бывали заняты разговорами. Лукас и Уильям умели рассказывать самые длинные и многословные истории на свете, над концовкой которых все всегда смеялись. Позже взрослые рассаживались у камина. Все чаще в своих разговорах они пускались в воспоминания о прошлом, о тех временах, когда были слишком молоды, чтобы понимать, насколько молоды, когда весь мир казался открытой книгой, а мечты усеивали ее страницы, точно ромашки – летний луг. Смешнее всего были попытки Талли заниматься домашними делами. Еда у нее без конца подгорала, а потом она часами ныла, что на их дурацком острове нет нормальной доставки из ресторанов; она вечно портила одежду при стирке и совершенно не могла запомнить, как управляться с пылесосом. Особенное удовольствие Кейт доставляли ее восклицания в таком роде:

– Блин, эти домашние дела какие-то очень уж сложные. Почему ты мне раньше не говорила? Немудрено, что ты пятнадцать лет подряд выглядела усталой.

При других обстоятельствах этот период мог бы стать лучшим в жизни Кейт. В кои-то веки она оказалась в центре внимания.

Но, как ни старались они притвориться, будто все нормально, их жизнь оставалась заляпанным окном, которое уже нельзя отмыть. Каждое событие, каждое мгновение несло на себе отпечаток болезни. И, как всегда, именно Кейт приходилось вести за собой родных, улыбаться за всех, за всех верить в лучшее. Они держались, пока держалась она – пока оставалась сильной и жизнерадостной. Так они могли болтать, смеяться, делать вид, что жизнь идет своим чередом.

Это страшно утомляло – без конца подбадривать всех вокруг, но разве у нее был выбор? Иногда, если силы заканчивались, она принимала побольше обезболивающих, сворачивалась калачиком на диване в объятиях Джонни и просто засыпала. А проснувшись, снова была готова зажигать всех своей улыбкой.

Особенно тяжело ей давались воскресные утра. Вот и сегодня собралась вся семья – мама, папа, Шон с девушкой, Талли, Джонни, Мара и близнецы. Все они по очереди что-нибудь рассказывали, так что разговор тек почти без пауз.

Кейт слушала, кивала, улыбалась, притворялась, что ест, хотя не чувствовала ничего, кроме тошноты и боли.

Первой заметила Талли. Передавая по кругу приготовленный миссис М. киш, она взглянула на Кейт и сказала:

– Выглядишь дерьмово.

Все согласились.

Кейт попыталась было отшутиться, но во рту пересохло, слова не шли.

Джонни подхватил ее на руки и отнес в спальню.

Оказавшись в своей постели, приняв очередную дозу лекарств, она подняла взгляд на мужа.

– Как она? – спросила Талли, заходя в комнату.

Они с Джонни стояли рядом, плечом к плечу, и Кейт, глядя на них, чувствовала такую огромную любовь к ним, что сердце готово было разорваться. Не обошлось и без нотки ревности, но ревность эта казалась уже родной, привычной, как сердцебиение.

– Я надеялась, что буду хорошо себя чувствовать и смогу поехать с вами по магазинам, – сказала Кейт. – Хотела помочь Маре выбрать платье на выпускной. Придется тебе, Талли. – Она попыталась улыбнуться. – Не слишком открытое, ладно? И по поводу туфель проследи. Мара считает, что ей пора носить огромные каблучищи, но я что-то не уверена… – Кейт нахмурилась: – Вы хоть меня слушаете?

Джонни с улыбкой повернулся к Талли:

– Ты что-то сказала?

Талли наигранно прижала руку к груди, всем своим видом выражая оскорбленную невинность, – ни дать ни взять Скарлетт О’Хара.

– Я? Ты же знаешь, как редко я говорю. Люди вечно жалуются, что я жуткая молчунья.

Кейт подняла кровать до сидячего положения.

– Ну чего вы комедию ломаете? Я вам важные вещи объясняю.

В дверь позвонили.

– Кто бы это мог быть? – изобразила удивление Талли. – Пойду-ка узнаю.

Мара сунула голову в спальню:

– Приехали. Как она, готова?

– Кто приехал? Для чего готова?

И тут же в ее спальню начали строем заходить люди. Первым показался мужчина в комбинезоне, толкавший перед собой вешалку на колесах, на которой теснились десятки вечерних платьев. Оставшееся в комнате место заняли Мара, Талли и мама.

– Так, пап, – объявила Мара, – мужчинам нельзя.

Поцеловав Кейт в щеку, Джонни покорно вышел.

– Единственное преимущество славы и богатства… – начала Талли. – Впрочем, что это я, преимуществ полно, но одно из главных – это возможность позвонить в «Нордстром», сказать: «Пожалуйста, привезите мне на дом все, какие есть, вечерние платья в размерах с четвертого по шестой» – и услышать в ответ: «Да, конечно».

Мара подошла к кровати Кейт:

– Не могу же я выбирать свое первое выпускное платье без тебя, мам.

Кейт не знала, плакать ей или смеяться, поэтому плакала и смеялась одновременно.

– Ты не переживай, – добавила Талли. – Я им несколько раз сказала, чтобы голые платья не привозили.

Тут все четверо рассмеялись.

Кейт слабела с каждой неделей. Несмотря на все усилия, на нарочито-позитивный настрой, тело постоянно предавало ее в мелочах. То никак не вспомнить слово, то не получается закончить фразу, то пальцы дрожат, и ничем их не успокоить, то не знаешь куда деться от тошноты, то колотит озноб. Пронизывающий до костей холод стал теперь ее вечным спутником.

А боли становились все сильнее. К концу июля, когда жаркие, пахнущие спелыми персиками ночи снова начали отвоевывать время у дней, она уже почти удвоила изначальную дозу морфина, и никто не возражал. Как сказал врач: «Привыкание для вас уже не проблема».

Правда, она хорошо притворялась, и никто, казалось, не замечал ее слабости. Конечно, обращали внимание, что она больше не может спуститься на пляж без инвалидного кресла, что частенько засыпает еще до начала вечернего фильма, но слишком много в эти летние дни было другой суеты. Талли по мере сил справлялась с домашними обязанностями, и освободившиеся часы Кейт посвящала своим воспоминаниями. В последнее время она начала волноваться, что не успеет дописать, и это пугало ее.

А вот смерти она, странным образом, уже не боялась. По крайней мере, не так, как прежде. Мысли о грядущем конце по-прежнему провоцировали панические атаки, но случались они все реже. И все чаще в голове мелькало: хочу отдохнуть.

Сказать этого вслух она, конечно, не могла. Даже Талли, которая готова была слушать ее часами. Каждый раз, когда Кейт затрагивала тему будущего, Талли вздрагивала и пыталась отшутиться.

Смерть – дело одинокое.

– Мам? – тихонько позвала ее однажды Мара, приоткрыв дверь.

Кейт с усилием натянула на лицо улыбку.

– Привет, милая. Я думала, ты с друзьями на пляже.

– Я собиралась.

– А почему не пошла?

Мара сделала шаг в комнату. Внешность собственной дочери на мгновение огорошила Кейт – так резко она снова выросла. Почти метр восемьдесят, и тело начинает оформляться – девочка на глазах превращается в женщину.

– Хотела кое-что сделать.

– Так, и что же?

Мара оглянулась на коридор, затем снова повернулась к Кейт:

– Ты сможешь выйти в гостиную?

Насилу справившись с неудержимым желанием отказаться, Кейт ответила: «Да, конечно», надела халат, перчатки, вязаную шапочку. И, преодолевая тошноту и слабость, с трудом выкарабкалась из постели.

Мара взяла ее под руку, помогла удержать равновесие, на мгновение будто взяв на себя роль матери, и отвела в гостиную, где, несмотря на летнюю жару, пылал камин. Лукас и Уильям, еще в пижамах, сидели рядышком на диване.

– Привет, мам, – одновременно сказали они, беззубо улыбаясь.

Мара усадила Кейт рядом с мальчиками, укутала ее ноги полами халата, а сама села с другой стороны.

Кейт улыбнулась:

– Совсем как в детстве, когда ты разыгрывала перед нами пьесы.

Мара кивнула, придвинулась ближе. Но смотрела на Кейт без улыбки.

– Очень давно, – начала она ломким голосом, – ты подарила мне одну особенную книгу.

– Я тебе кучу книг дарила.

– Ты сказала, что однажды, когда мне будет грустно и тяжело, она меня выручит.

Кейт внезапно захотелось отодвинуться, отстраниться, но по обе стороны от нее сидели дети.

– Да, – только и ответила она.

– В последние недели я несколько раз за нее бралась и каждый раз откладывала.

– Ничего страшного…

– И теперь понимаю почему. Просто она нам всем нужна.

Протянув руку, она взяла с журнального столика «Хоббита» в мягкой обложке, много лет назад подаренного матерью. Казалось, что с того дня, когда Кейт поделилась с дочерью любимой книгой – точно передала ее по наследству, – прошла целая жизнь. Целая жизнь и всего один миг.

– Круто! – обрадовался Уильям. – Мара нам будет читать.

Лукас пихнул брата локтем:

– Да тихо ты.

Кейт обняла сыновей, не отрывая взгляда от красивого, серьезного лица дочери.

– Хорошо.

Мара откинулась на спинку, теснее прижалась к Кейт и открыла книгу. Голос ее немного дрожал в самом начале, но окреп, когда история по-настоящему закрутилась.

– Жил был в норе под землей хоббит…[135]

Август пролетел незаметно, перетек в ленивый сентябрь. Кейт пыталась наслаждаться каждым мгновением, но сколько ни настраивай себя на позитивный лад, от правды не убежишь: она таяла день ото дня.

Стиснув руку Джонни, она сосредоточилась на ходьбе. Переставляй ноги, одна, потом другая, дыши. Она устала от того, что ее постоянно возили в кресле или носили на руках, точно ребенка, но ходить становилось все труднее. Мучили головные боли – порой такие жгучие, что дыхание перехватывало и стирались из памяти даже лица родных и привычная обстановка.

– Кислород дать? – прошептал Джонни ей на ухо, чтобы не услышали дети.

– Я дышу, как Лэнс Армстронг[136] во время Тур де Франс. – Она попыталась улыбнуться. – Нет, спасибо.

Джонни усадил ее в любимое кресло на веранде и укутал шерстяным покрывалом.

– Ты точно будешь в порядке, пока нас нет?

– Точно. Не пропускать же Маре репетицию, а мальчикам – бейсбол. Да и Талли скоро вернется.

Джонни рассмеялся:

– Я бы не был так уверен. За то время, которое она тратит, чтобы купить продукты на один раз, я бы мог целый фильм сделать.

Кейт улыбнулась:

– Для нее это все внове.

Когда Джонни уехал, дом позади нее окутала непривычная тишина. Глядя поверх мерцающей глади Саунда на противоположный берег, увенчанный короной из небоскребов, она вспомнила, как сама когда-то жила в городе, рядом с Пайк-плейс-маркет, – была молодой, делала карьеру, носила пиджаки с подплечниками, ковбойские ремни и сапоги гармошкой. Тогда она встретила Джонни – и без памяти влюбилась. Она хранила столько воспоминаний о нем: как он впервые поцеловал ее, назвал Кейти, сказал, что не хочет причинить ей боль.

Сунув руку в сумку, лежавшую рядом, она достала тетрадь и некоторое время разглядывала ее, скользя кончиками пальцев по тиснению на кожаной обложке. История подходила к концу. Она записала все – по крайней мере, то, что смогла вспомнить, – и надеялась, что детям эти записи помогут так же, как в свое время помогли ей.

Открыв страницу, на которой остановилась, она взяла ручку.

Пытаясь записать собственную историю, я поняла кое-что удивительное. Сначала изо всех сил вспоминаешь даты, места, лица. Думаешь, что главное – изложить факты, что, оглядываясь назад, вспомнишь взлеты и падения, хронологию событий от юности до зрелости. Но это далеко не все.

Любовь. Семья. Смех. Вот что остается, когда все дела сделаны, все слова сказаны. Всю жизнь я считала, что нужно делать больше, хотеть большего. Пожалуй, мою глупость можно извинить: я была так молода. А теперь я хочу, чтобы мои дети знали, как я горжусь ими и как горжусь собой. Мы – вы, я и папа – и есть все, что нам нужно. У меня было все, о чем я могла мечтать.

Любовь.

Вот что останется с нами навеки.

Она закрыла тетрадь. Больше сказать ей было нечего.

Талли вернулась из супермаркета, чувствуя себя победительницей. Она поставила пакеты на столешницу, один за другим разобрала их, затем открыла банку пива и вышла на веранду.

– У вас тут не магазин, а непролазные джунгли, Кейт. Я, похоже, заехала через выезд или выехала через въезд, черт разберет. Все так озверели, будто я враг народа, в жизни мне столько не сигналили.

– У нас, домохозяек, не очень-то много свободного времени, чтобы торчать в супермаркете.

– Вообще не представляю, как ты управлялась. Я к десяти утра уже хочу полежать.

Кейт рассмеялась.

– Сядь. Рядом.

– Я еще умею «кругом» и «умри», можно мне вкусняшку?

Кейт протянула ей тетрадь:

– Тебе первой показываю.

Талли ахнула. Кейт все лето писала в этой тетради – сперва легко и быстро, затем медленнее. В последние недели она все стала делать медленно.

Талли села, то есть скорее плюхнулась в кресло; ком в горле мешал говорить. Эти строчки точно доведут ее до слез, но и подарят счастье. Взяв Кейт за руку, она открыла первую страницу.

Взгляд тут же уцепился за фразу:

Увидев Талли, я первым делом подумала: ого, вот это сиськи.

Прыснув, она продолжила читать. Страницу за страницей.

В смысле, тайком сбежать из дома?

Ну, э-э, да. Хватай велик. И тут же: Я тебе брови побрею, просто форму придать… ой… не очень получилось…

Волосы что-то выпадать начали… может, инструкцию перечитать?

Смеясь, она повернулась к Кейт. Эти слова, эти воспоминания на одно прекрасное мгновение отодвинули реальность.

– Как ты вообще со мной дружила?

Кейт улыбнулась в ответ:

– А как я могла с тобой не дружить?

Забираясь в кровать Джонни и Кейт, Талли чувствовала себя самозванкой. Она понимала, что не просто так спит в их комнате, но сегодня это казалось неправильным – еще больше, чем обычно. Записи Кейт напомнили ей обо всем, что они пережили, обо всем, что вот-вот потеряют.

Лишь к трем утра она провалилась с беспокойный сон. Ей снилась улица Светлячков, две девочки, несущиеся на велосипедах по склону холма в темноте. Ветер пах свежесрезанной травой, в небе сияли звезды.

Смотри, Кейти, я без рук.

Но Кейт рядом не было. Ее велосипед с лязгом рухнул посреди дороги, белые веревочные кисточки еще дрожали на рукоятках руля.

Талли резко села, хватая ртом воздух.

Дрожа, она соскользнула с кровати, надела халат. Прошла по коридору – мимо десятков сувениров из прошлого, мимо фотографий, запечатлевших десятилетия, проведенные бок о бок, мимо двух закрытых дверей, за которыми спали, вероятно мучаясь похожими кошмарами, дети.

Заварила себе чаю, вышла на веранду, и, втянув носом темный, холодный воздух, снова смогла дышать.

– Плохой сон приснился?

Она вздрогнула, услышав голос Джонни. Сидя в кресле, он смотрел на нее снизу вверх. И в его глазах плескалась та же тоска, что пропитала каждую пору, каждую клеточку ее собственного тела.

– Привет, – сказала она, усаживаясь рядом.

С залива тянуло прохладным морским ветром, он зловеще свистел, порой заглушая даже привычный плеск волн.

– Не понимаю, как через это пройти, – признался он еле слышно.

– Кейт мне сказала то же самое, слово в слово, – ответила Талли и, тут же поняв, насколько Джонни и Кейт похожи, почувствовала, как душу затапливает знакомой болью. – Вот она какая, настоящая любовь.

Джонни повернулся к ней, и бледная луна осветила его плотно сжатые челюсти, скорбные морщинки вокруг глаз. Он держался изо всех сил, старался быть сильным – ради них всех.

– При мне необязательно, – тихо сказала она.

– Что необязательно?

– Притворяться сильным.

Эти слова будто освободили его. В глазах сверкнули слезы; ничего не ответив, он всем телом завалился вперед, плечи беззвучно затряслись.

Талли, протянув руку, сжала его ладонь.

– Двадцать лет одно и то же: стоит мне отвернуться – эти двое уже вместе.

Талли и Джонни резко обернулись.

В дверях позади них стояла Кейт, завернутая с ног до головы в безразмерный махровый халат. Лысая и до невозможности худая, она казалась ребенком, ради забавы натянувшим мамину одежду. Далеко не впервые из ее уст звучало подобное замечание – все трое это помнили, – но впервые она произносила его с улыбкой. В выражении ее лица удивительно сочетались грусть и умиротворение.

– Кейти, – хрипло выговорил Джонни, подняв на нее блестящие глаза, – не надо…

– Люблю вас обоих, – сказала она, не двигаясь с места. – Вы друг о друге позаботьтесь… и о детях тоже… когда меня не станет…

– Не надо, – попросила и Талли, роняя слезы.

Джонни поднялся. Бережно взяв жену на руки, прижался губами к ее губам и долго не прерывал поцелуя.

– Неси ее в вашу спальню, Джонни, – сказала Талли, попытавшись улыбнуться. – Я в гостевой посплю.

Джонни нес ее вверх по лестнице с такой осторожностью, что у нее ни на секунду не получалось забыть о своей болезни. Он опустил ее на кровать – с той стороны, где она всегда спала.

– Разожги огонь.

– Тебе холодно?

До костей пробирает. Она кивнула, неловко попыталась сесть, а Джонни тем временем подошел к газовому камину и щелкнул выключателем. Над декоративным бревном со свистом выросла корона из сине-оранжевых языков пламени, комната наполнилась золотистым светом.

Когда он вернулся и улегся с ней рядом, она медленно подняла руку, провела кончиком пальца по его губам.

– Ты меня впервые совратил на полу у камина, помнишь?

Джонни улыбнулся; точно слепая, она обводила нежными подушечками пальцев изгиб его губ.

– Если я все правильно помню, это как раз ты меня совратила.

– И не прочь бы еще разок совратить.

Уловив в его глазах страх, она едва не рассмеялась, пусть даже ничего смешного в этом не было.

– Можно?

Он сжал ее в объятиях. В голове мелькнула мысль – и она знала, что Джонни думает о том же: она совсем отощала, от нее почти ничего не осталось.

Ничего не осталось.

Закрыв глаза, она крепче обняла его за шею.

Их общая кровать казалась огромной – бескрайним морем белого хлопка – по сравнению с той, на первом этаже, в которой приходилось спать теперь.

Кейт медленно сняла халат, стянула ночную рубашку, стараясь не обращать внимания на то, какими бледными и костлявыми сделались ее ноги. Еще страшнее было смотреть на боевые отметины на месте груди. Она выглядела поломанной – если бы не шрамы, ее легко было бы принять за маленького мальчика.

Джонни стащил с себя одежду, отбросил ее в сторону, укрыл их ноги одеялом.

Кейт смотрела на него, чувствуя, как бешено колотится сердце.

– Ты такая красивая, – сказал он и, наклонившись, поцеловал ее шрамы.

Любовь, смешанная с облегчением, освободила ее. Тяжело, неровно дыша, она припала к его губам. За двадцать лет брака они занимались любовью тысячи раз, и всегда это было прекрасно, но этот раз был особенным – особенно бережным. Она знала, что Джонни страшно боится что-нибудь ей сломать. Она сама не помнила, как все случилось, как она оказалась сверху, знала лишь, что хочет вобрать его в себя целиком, что вся ее суть, нынешняя и прошлая, навеки связана с этим мужчиной. Когда он наконец вошел в нее, медленно и осторожно, наполнил ее изнутри, она двинулась ему навстречу и на одно идеальное мгновение снова почувствовала себя целой. Наклонившись, она поцеловала его, ощутила на губах вкус слез.

Джонни выкрикнул ее имя так громко, что она прижала ладонь к его рту – оба слишком запыхались, чтобы посмеяться над этой оплошностью, – и прошептала: «Дети!»

Но оргазм, захлестнувший ее мгновение спустя, смыл все мысли, оставив лишь наслаждение.

Улыбаясь, чувствуя себя снова молодой, она прижалась к мужу. Он обнял ее и притянул к себе. Оба долго лежали, опираясь на гору подушек, молчали и смотрели в огонь.

Наконец Кейт решилась произнести вслух то, о чем давно уже думала.

– Не хочу, чтобы ты остался один.

– А я и не останусь. У нас трое детей.

– Ты знаешь, о чем я. Я пойму, если вы с Талли…

– Перестань.

Его глаза – знакомые ей лучше, чем свои собственные, – темнели такой пронзительной болью, что она едва не разрыдалась.

– Я всегда любил тебя. Только тебя, Кейти. С Талли я переспал один раз, тысячу лет назад. Я не любил ее ни тогда, ни после. Ни секунды в жизни. Ты моя душа, мое сердце. Мой мир. Как ты до сих пор не поняла?

По его глазам, по дрожи в его голосе она угадала, что Джонни говорит правду, и ей стало невыносимо стыдно за свою ревность. Давно надо было поверить.

– Я поняла, я понимаю. Просто очень волнуюсь за тебя и детей. Не хочу думать…

Вести этот разговор было точно плавать в кислоте – он прожигал насквозь, до костей.

– Я знаю, милая, – сказал он после паузы. – Я знаю.

Глава тридцать седьмая

День летнего спектакля выдался ясным и прохладным – подарок сиэтлской осени. Кейт очень хотела помочь Маре подготовиться, но толку от нее было мало, слишком она ослабла. Даже улыбаться стало трудно. Головная боль не отпускала уже ни на мгновение, звенела в черепной коробке, точно будильник, который нельзя выключить.

Поэтому пришлось передать подготовительные дела Талли, которая справилась с ними на отлично.

Кейт почти весь день проспала. К вечеру она чувствовала себя отдохнувшей – насколько это было возможно – и готовой к испытанию, которое ей предстояло.

– Точно справишься? – спросила Талли без четверти семь.

– Справлюсь. Может, накрасишь меня? А то я всех детей распугаю.

– Думала, ты никогда не попросишь. Я и парик тебе привезла. Если хочешь.

– Еще как хочу. Сама бы об этом подумала, но у меня уже мозгов не осталось.

Она прижала ко рту кислородную маску и несколько раз вдохнула.

Талли вышла из комнаты и вскоре вернулась с косметичкой.

Кейт подняла верхнюю секцию кровати и закрыла глаза.

– Как в старые добрые времена.

Талли колдовала над ней, рисовала карандашом брови, клеила ресницы, ни на минуту не умолкая. Кейт убаюкивали звуки ее голоса.

– Это моя суперспособность, знаешь ли. Бритва есть?

Кейт хотела рассмеяться. А может, и в самом деле рассмеялась.

– Так, – наконец заявила Талли, – время мерить парик.

Кейт заморгала, только теперь осознавая, что заснула, и смущенно улыбнулась:

– Прости.

– Да все в порядке. Обожаю, когда люди засыпают, пока я вещаю.

Кейт стянула шапку с головы и перчатки с рук. Как всегда, она страшно мерзла.

Талли надела на нее парик, убедилась, что он сидит как нужно, затем помогла Кейт влезть в черное шерстяное платье, колготки и сапоги. Усадив ее и укутав покрывалом, она подкатила кресло к зеркалу:

– Ну как?

Кейт уставилась на свое отражение – бескровное, осунувшееся лицо, огромные глаза под нарисованными бровями, платиновые волосы до плеч, ярко-красные губы.

– Шикарно, – сказала она, надеясь, что прозвучало это искренне.

– Я рада, – сказала Талли. – Тогда собираем отряд – и в путь.

Через полчаса они подъехали к концертному залу. Было еще слишком рано, парковка пустовала.

Идеально.

Джонни пересадил Кейт в кресло, тщательно укутал, повез ко входу.

Они оккупировали первый ряд, сразу заняв места для всех родственников. Кресло Кейт поставили в проходе.

– Съезжу за мальчиками и твоими родителями, – сказал Джонни. – Вернусь через полчаса. Нужно что-нибудь?

– Нет.

Джонни ушел, а они остались сидеть в пустом темном зале. Кейт, дрожа, плотнее закуталась в одеяло. Голова раскалывалась, желудок налился тошнотой.

– Поговори со мной, Талли. О чем угодно.

Талли долго упрашивать не требовалось. Она тут же принялась рассказывать о вчерашней репетиции, потом стала жаловаться, как трудно забирать детей из школы.

Кейт закрыла глаза и тут же перенеслась в прошлое – они снова сидели рядом на берегу Пилчака, гадали, как сложатся их жизни.

Мы станем известными журналистками. И когда-нибудь я скажу Майку Уоллесу, что без тебя бы ни за что не справилась.

Мечты. О многом они мечтали, и на удивление многое сбылось. Только вот, странное дело, она толком не ценила этого, пока была возможность.

Откинувшись на спинку кресла, она тихо спросила:

– А ты ведь знакома с деканом факультета актерского мастерства в Университете Южной Калифорнии?

– Ну да, – повернулась к ней Талли. – А что?

Кейт почувствовала ее взгляд на своем лице. Не поворачивая головы, она поправила парик.

– Может, позвонишь ему? Мара очень хочет туда поступить.

Едва слова сорвались с губ, в голове пронеслось: а меня рядом не будет. Никогда уже не будет. Маре придется поступать в колледж без нее…

– Я думала, ты не хочешь, чтобы она шла на актерский.

– Меня это пугает до ужаса, мурашки бегут, как представлю свою девочку в Голливуде. Но ты телезвезда, папа у нее продюсер. Бедняжка выросла среди мечтателей, у нее и выбора-то, считай, не было.

Протянув руку, она сжала ладонь Талли. Больше всего на свете она хотела посмотреть ей в глаза, но не могла, не решалась.

– Ты ведь будешь присмотривать за ней, правда? И за мальчиками.

– Всегда.

Кейт почувствовала, как на губах расцветает улыбка, – всего одним словом Талли хоть немного, но облегчила ее тоску. Что-что, а выполнять обещания ее подруга умела.

– И, может, еще разок попробуешь с Дымкой?

– Забавно, что ты об этом заговорила. Я так и собираюсь. Когда-нибудь.

– Вот и славно, – тихо, но уверенно произнесла Кейт. – Чед был прав, а я ошибалась. Когда настанет… твой час, ты поймешь, что главное – это любовь и семья. А все остальное неважно.

– Ты моя семья, Кейти.

– Я знаю, но тебе понадобится другая, когда я…

– Пожалуйста, не надо.

Кейт повернулась к подруге. Храброй, пробивной, невероятной Талли, которая всю жизнь рвалась в бой, точно лев в джунглях, и из каждой битвы выходила победительницей. А теперь сникла, придавленная страхом. Одна мысль о смерти Кейт приводила ее в отчаяние, прибивала к земле.

– Я умру, Талли. Это случится, сколько ни отмалчивайся.

– Я знаю.

– И я хочу, чтобы ты запомнила: я любила свою жизнь. Столько лет ждала, что она вот-вот начнется по-настоящему, что впереди меня ждет нечто большее. Казалось, я только и делаю, что вожу детей туда-сюда, таскаюсь по магазинам и жду. Но знаешь что? Я ни минуты не упустила в жизни своей семьи. Ни единого мгновения. Я всегда была рядом. И это знание я унесу с собой. А они всегда будут друг у друга.

– Да.

– А вот о тебе я волнуюсь.

– С тебя станется.

– Ты боишься любви, а ведь в тебе ее столько.

– Я знаю, что годами жаловалась на одиночество и вечно выбирала то неподходящих, то недоступных мужиков, но на самом деле моя работа и есть моя любовь, и мне ее хватало – почти всегда. С ней я была счастлива. Я тоже хочу, чтобы ты это запомнила.

Кейт изможденно улыбнулась.

– Я тобой горжусь, так и знай. Я тебе достаточно часто это говорила?

– А я горжусь тобой. – Талли взглянула на подругу, и в одном этом взгляде уместились тридцать с лишним лет жизни – девочки, когда-то делившие на двоих мечты, давно стали взрослыми. – А мы ничего справились, скажи?

Кейт не успела ответить – двери распахнулись, и в зал потянулись люди.

Джонни, мама, папа и мальчики заняли свои места, и тут же в зале стало темно.

Осветилась сцена, тяжелый занавес из красного бархата, нижний край которого стелился по деревянному полу, медленно раздвинулся, и перед ними возникли небрежно выкрашенные декорации, изображавшие маленький городок.

На сцену вышла Мара в одеянии, которое в условном мире школьного спектакля годилось на роль платья из девятнадцатого века.

Но едва она заговорила, началось волшебство.

Другого слова не подобрать.

Кейт почувствовала, как рука Талли нашарила и сжала ее ладонь. Со сцены Мара ушла под бурные аплодисменты – хлопали стоя, и сердце Кейт налилось гордостью. Наклонившись к Талли, она прошептала:

– Теперь я понимаю, почему дала ей второе имя, как у тебя.

Талли повернулась к ней:

– Почему?

Кейт попыталась и не смогла улыбнуться. Почти минута у нее ушла на то, чтобы совладать с собственным голосом.

– Потому что она взяла лучшее от каждой из нас.

Конец пришел серым и дождливым октябрьским вечером. Все, кого она любила, собрались у ее постели, она прощалась с ними по одному, находя для каждого особенные слова. А после, когда дождь с новой силой застучал по оконным стеклам и опустилась темнота, она закрыла глаза в последний раз.

Последний список дел, который написала Кейт, касался ее похорон, и Талли следовала ему со всей тщательностью. Католическая церковь на острове была полна фотографий, цветов, друзей. Кейт выбрала любимые цветы Талли, а не свои, – впрочем, чему тут удивляться.

Несколько дней Талли сосредоточенно работала. Обо всем договаривалась, улаживала последние мелочи, пока Райаны и Маларки сидели на пляже, держась за руки и время от времени перекидываясь короткими фразами.

Себя Талли тоже готовила к похоронам, стараясь не забывать, что она профессионал, – ей не составит труда весь день улыбаться.

Но когда этот день настал, когда они остановились у дверей церкви, ее настигла паника.

– Я не могу, – сказала она.

Джонни взял ее за руку. Она ждала утешительных слов, но слов у него не нашлось.

Пока они молча сидели в машине – Талли и Джонни спереди, дети сзади – и смотрели на церковь, подъехали Маларки.

Время пришло. Они сбились в стайку – с ног до головы в черном, точно вороны, – надеясь, что вместе смогут найти силы. Держась за руки, они прошли сквозь толпу, поднялись по массивным каменным ступеням и шагнули в церковь.

– Мы в первом ряду, слева, – сказала миссис М.

Мара тихонько плакала, и Талли, взглянув на нее, сама не смогла сдержать слез.

Ей хотелось обнять и утешить крестницу, сказать, что все будет в порядке, но обе они знали, что это вовсе не так.

– Она тебя очень любила, – сказала Талли и вдруг как наяву увидела их будущее. Когда-нибудь они с Марой станут подругами. Однажды Талли передаст ей тетрадь с воспоминаниями Кейт, и, обмениваясь историями о ней, они по-настоящему сблизятся и смогут, хотя бы на несколько мгновений, вернуть Кейт к жизни.

– Идемте, – сказал Джонни.

Талли не могла сдвинуться с места.

– Вы идите. Я пока тут постою.

– Уверена?

– Уверена.

Джонни на мгновение стиснул ее плечо, затем повел по проходу Мару и мальчиков. Мистер и миссис М., Шон, Джорджия и остальные родственники двинулись следом. Свернув в первый ряд, они заняли свои места.

Из оживших труб органа полилась медленная, тяжеловесная версия знакомой песни – «Мы с тобой против всего мира».

Талли поняла, что не хочет здесь оставаться. Не хочет слушать эту патетическую музыку, которая только для того и нужна, чтобы выдавить слезы, и не хочет слушать священника с его историями о Кейт, которую он знал, – жалкой тени той Кейт, которую знала она. А меньше всего хочет видеть, как фотографии Кейт сменяют одна другую на огромном экране над гробом.

Не успев даже понять, что делает, она развернулась и вышла на улицу.

В легкие забрался свежий, сладковатый воздух. Она жадно глотала его, пытаясь успокоиться. Позади нее, в глубине церкви, орган заиграл «Один прекрасный день»[137].

Закрыв глаза, она прислонилась спиной к двери.

– Миз Харт?

Она вздрогнула, снова открыла глаза и увидела, что на нижней ступеньке стоит распорядитель похорон. Они уже встречались однажды – когда она приносила одежду для погребения и фотографии для слайд-шоу.

– Да?

– Миссис Райан попросила меня передать вам это. – Он протянул ей большую черную коробку.

– Не понимаю.

– Она отдала мне коробку и попросила вручить ее вам в день похорон. Сказала, что когда похороны начнутся, я найду вас у входа в церковь.

Талли не могла не улыбнуться, даже сквозь боль. Ну разумеется, Кейт знала.

– Спасибо.

Она взяла коробку, спустилась по ступенькам и вышла на парковку. Перейдя на другую сторону улицы, села на скамейку в парке.

Сделав глубокий вдох, она открыла коробку. Сверху лежала записка. Размашистый почерк Кейт с наклоном влево нельзя было перепутать ни с чьим другим.

Милая Талли,

Я прекрасно понимаю, что ты не вынесешь моих чертовых похорон. Ты ведь не в центре внимания. Надеюсь, ты хотя бы позаботилась о том, чтобы мои фотки как следует отретушировали. Я много чего могла бы тебе сказать, но все это уже говорила.

Позаботься о Джонни и детях вместо меня, ладно? Научи мальчиков, как быть настоящими мужчинами, а Мару – как быть сильной. Когда они будут готовы, отдай им тетрадь, и, если станут спрашивать обо мне, рассказывай правду. Всю правду. Хочу, чтобы они все знали.

Тебе сейчас будет очень трудно. Это одна из вещей, которые сильнее всего меня огорчают. И вот что я тебе хочу сказать из загробного мира (очень драматично, не находишь?):

Я знаю, ты считаешь, что я тебя бросила, но это не так. Просто вспомни улицу Светлячков, и мы снова будем вместе.

Талли-и-Кейт навсегда.

И подпись:

Твоя лучшая подруга навеки ♥,

Кейт

Прижав письмо к груди, Талли заглянула в коробку. Там оставалось еще три предмета.

Сигарета «Вирджиния слимз» с желтым стикером, на котором было написано: «Выкури меня».

Фотография Дэвида Кэссиди с автографом и подписью «Поцелуй меня» и айпод с наушниками, на котором значилось: «Включи меня и танцуй».

Талли рассмеялась сквозь слезы, зажгла сигарету, затянулась и, выдыхая дым, закашлялась. Запах сигарет немедленно напомнил ей о ночах, проведенных на берегу Пилчака, – о том, как они лежали на мшистых бревнах, вглядываясь в яркую полосу Млечного Пути.

Она закрыла глаза и запрокинула голову, подставляя лицо холодным лучам осеннего солнца. Внезапно налетевший ветерок погладил ее по щекам, взъерошил волосы, и она невольно подумала: Кейти.

Тут же она ощутила присутствие подруги: и рядом, и где-то наверху, и повсюду, даже внутри. Ветер шептал голосом Кейт, и ему вторил шорох золотых листьев, которые он волок за собой по тротуару.

Открыв глаза, Талли едва не задохнулась от внезапной уверенности – она не одна.

– Привет, Кейти, – прошептала она, надела наушники и нажала на кнопку.

В ушах зазвучала «Королева танцев», унесла ее за собой в прошлое.

Юна и прекрасна, ей всего семнадцать.

Она вскочила на ноги, сама не понимая, плачет или смеется. Она знала одно: Кейт не бросила ее, не пропала бесследно. За тридцать проведенных вместе лет было всякое, и плохое и хорошее, – и этого никто у нее не отнимет. Осталась музыка и остались воспоминания, в которых они всегда, всегда будут вместе.

Лучшие подруги навеки.

И тут, прямо посреди улицы, Талли начала танцевать.

Дорогие читатели,

За двадцать лет своей карьеры я еще ни разу не испытывала соблазна написать послесловие к роману и, честно говоря, изо всех сил старалась удержаться от написания этого. Как видите, ничего у меня не вышло. И проблема, судя по всему, в книге, которую вы только что прочитали.

Кто-то из вас, возможно, догадался, что «Улица Светлячков» – очень личная для меня история. Я выросла в западной части штата Вашингтон, и моя юность пришлась на конец семидесятых – эпоху, которая тогда казалась полной опасностей и перемен, а теперь, по сравнению с нынешними временами, смотрится трогательно невинной. Я училась в Вашингтонском университете и состояла в женской студенческой общине. Все песни, упомянутые в романе, переносят меня в эти давно ушедшие годы. Альбом «Прощай, дорога из желтого кирпича» стал первой пластинкой, которую я купила на собственные деньги.

Моя мать умерла от рака груди. Как и многие женщины, я всю жизнь внимательно слежу за симптомами – не пренебрегаю самообследованием и ежегодно прохожу маммографию. Делаю все, что положено.

Именно поэтому так страшен воспалительный рак груди. Он может проявляться исподтишка, самым неожиданным образом. Семейные врачи нередко упускают ранние симптомы или ставят неверные диагнозы, а ведь всем известно, что, когда речь идет о раке, время работает против нас. Я призываю всех женщин добавить признаки воспалительного рака груди к списку симптомов, на которые следует непременно обращать внимание. А еще хочу сказать: если что-то вас настораживает, не бойтесь задавать вопросы и обращаться за консультацией к специалистам. Мы, женщины, хорошо знаем свои тела и замечаем, когда с ними что-то не так. Важно опираться на знания о собственном теле и не принимать отказов.

Я понимаю, как это трудно и страшно, но это не повод сдаваться. Если вы сомневаетесь, чувствуете, что готовы поддаться страху, – обратитесь к подруге за советом и поддержкой. Ведь именно поэтому так прекрасно быть женщиной – мы всегда готовы помочь друг другу. Как говорили Талли и Кейт, что бы ни случилось.

Спасибо, что прочитали.

Примечания

1

Billy, Don’t Be a Hero (1974) – песня британской поп-группы Paper Lace о солдате, уходящем на войну. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Goodbye Yellow Brick Road (1973) – песня Элтона Джона. Material Girl (1985) – песня Мадонны. Purple Rain (1984) – песня Принса. You’ve Got a Friend (1971) – песня американской фолк-певицы Кэрол Кинг.

3

Строчка из песни Dancing Queen (1976) группы ABBA.

4

Lincoln Logs – детский конструктор из миниатюрных деревянных бревнышек, выпускается в США с 1916 года, назван в честь Авраама Линкольна, который родился в деревянном доме. Liddle Kiddles – серия миниатюрных (около 7–8 см в высоту) кукол, выпускалась в 1965–1971 годах.

5

Daydream Believer (1967) – песня, написанная американским фолк-певцом и автором песен Джоном Стюартом и впервые исполненная квартетом The Monkees.

6

Также известны как Stereo 8. Формат магнитофонных кассет, популярный в США и ряде других стран с середины 1960-х до конца 1970-х гг. Впоследствии был вытеснен более привычными нам компакт-кассетами.

7

…Something happening here – строчка из песни For What It’s Worth (1966) американской рок-группы Buffalo Springfield. Песню часто связывают с антивоенными протестами 1970-х, хотя на самом деле в ней поется о массовых беспорядках 1966 года на Сансет-стрип в Лос-Анджелесе, начавшихся после ограничения доступа в ночные клубы.

8

Вероятно, упоминается расстрел в Кентском университете в мае 1970 года, когда военные открыли огонь по безоружным студентам, протестовавшим против введения войск в Камбоджу.

9

The Price is Right – американская телевизионная игра, существующая с 1972 года. Цель участников – угадать цену товара, который показывает ведущий. В России аналогичная программа выходила в 2005–2006 годах под названием «Цена удачи».

10

Seventeen (англ. «семнадцать») – американский журнал о моде, ориентированный на девочек-подростков.

11

Берт Рейнолдс (1936–2018) – один из самых популярных американских актеров 1970-х. Упомянутая здесь фотография 1972 года превратила Рейнолдса в секс-символ эпохи. Это был первый в американской истории журнальный разворот с обнаженным мужчиной.

12

«Шоу Кэрол Бернетт» – американская комедийная телепрограмма, выходившая в 1967–1978 годах.

13

Глория Стайнем (р. 1934) – американская журналистка и политическая активистка, одна из лидеров феминистского движения конца 1960-х – начала 1970-х. Фраза отсылает к знаменитой акции 1968 года: протестуя против проведения конкурса «Мисс Америка», активистки сжигали символы угнетения и овеществления женщин – корсеты, номера журнала «Плейбой» и т. д. Стайнем в этой акции участия не принимала.

14

Stairway to Heaven (1971) – песня Led Zeppelin.

15

«Все мои дети» (1970–2011) – американская мыльная опера.

16

Bachman-Turner Overdrive – канадская рок-группа, существовавшая с 1973 по 2005 год. Taking Care of Business — песня группы, записанная в 1973 году.

17

Тач-регби, или тач, – разновидность регби, в которой вместо захватов игроков из противоположной команды используются прикосновения.

18

«История любви» (1970) – американский фильм о любви между юношей и девушкой из разных социальных слоев. Героиня фильма, дочь пекаря Дженни Кавиллери, в шутку называла «мажором» (англ. preppie) своего возлюбленного Оливера Баррета IV, родом из богатой семьи.

19

«Семья Партридж» (1970–1974) – американский музыкальный ситком.

20

Морин МакКормик (р. 1956) – американская актриса, исполнявшая роль Марши Брейди, красивой и популярной девочки-подростка, в комедийном сериале «Семейка Брейди» (1969–1974).

21

Tiger Beat, Teen – американские журналы для девочек-подростков.

22

Джек Уайлд (1945–2006) – британский актер, получивший известность в возрасте 16 лет за роль в музыкальном фильме «Оливер!» (1968) по мотивам «Приключений Оливера Твиста».

23

Тетербол – игра с мячом для двух игроков. Мяч прикреплен веревкой к верхнему концу металлического столба. Задача игроков – ударить по мячу так, чтобы веревка целиком намоталась на столб.

24

«Джин Уорез» (Gene Juarez) – сеть салонов красоты в Сиэтле, названная по имени своего основателя. Первый салон открылся в 1971 году.

25

«Я мечтаю о Джинни» (1965–1970) – американский комедийный сериал об астронавте, который находит на пляже бутылку с девушкой-джинном (Джинни).

26

«Изгои» (1967) – роман американской писательницы Сьюзан Хиттон о двух соревнующихся бандах подростков. Хиттон написала его в возрасте 16 лет, на момент публикации ей было 18.

27

«Счастливые дни» (1974–1984) – американский комедийный сериал.

28

Джин Энерсен (р. 1946) – журналистка, работавшая на одном из телеканалов Сиэтла. Первая женщина – ведущая новостей в США.

29

Кэрол Кинг (р. 1942) – американская певица и автор песен. Tapestry (1971) – ее альбом, ставший одной из самых продаваемых пластинок за всю историю музыки.

30

Тони ДеФранко (р. 1959) – солист популярной в 1970-е поп-группы «Семья ДеФранко» (The DeFranco Family), все члены которой приходились друг другу братьями и сестрами.

31

Боб Вудворд (р. 1943), Карл Бернштейн (р. 1944) – американские журналисты, освещавшие уотергейтский скандал.

32

Майк Уоллес (1918–2012) – американский журналист и телеведущий, известный своими интервью с выдающимися личностями – политиками, учеными, писателями, актерами и пр.

33

Речь идет о Теде Банди – серийном убийце, действовавшем в 1970-е в нескольких американских штатах, в т. ч. в окрестностях Сиэтла. В период с 1974 по 1978 год его жертвами стали как минимум 30 женщин.

34

Weyerhaeuser – американская лесопромышленная компания со штаб-квартирой в Сиэтле.

35

American Pie (1971) – песня американского автора-исполнителя Дона Маклина. «День, когда умерла музыка», многократно упоминаемый в тексте песни, – отсылка к авиакатастрофе 3 февраля 1959 года, в которой погибли музыканты Бадди Холли, Ричи Валенс и Биг Боппер. Именно благодаря песне Маклина за днем гибели музыкантов закрепилось это название.

36

Фэрра Фосетт (1947–2009) – американская актриса, модель и художница.

37

Gunne Sax – популярная в 1960—1970-е годы американская марка одежды, специализировавшаяся на вечерних платьях в стиле ретро для молодых девушек.

38

Район Сиэтла, расположенный к северу от делового центра города.

39

Университет в Вашингтоне, один из самых престижных в США.

40

Карен Энн Куинлан (1954–1985) – американка, впавшая в кому в 1975 году в возрасте 21 года. Борьба родителей девушки за то, чтобы отключить ее от аппарата искусственной вентиляции легких, породила в США широкую общественную дискуссию об эвтаназии и праве на смерть. Фредди Принц (1954–1977) – американский актер и стендап-комик, в 1977 году покончил с собой.

41

Государственный университет в Сиэтле.

42

Карточная игра, цель которой – собирать комбинации из нескольких карт одного достоинства или одной масти, идущих подряд.

43

«Все в семье» (1971–1979), «Элис» (1976–1985) – американские комедийные сериалы. «Коджак» (1973–1978) – детективный сериал, названный по имени главного героя, нью-йоркского детектива Тео Коджака.

44

Изначально кукла девочки Баффи, героини американского комедийного сериала «Дела семейные» (1966–1971). В 1967 году после успеха сериала в США начали производить и продавать аналогичных кукол.

45

Дэвид Соул (р. 1943) – американо-британский актер и музыкант. Сентиментальная песня Don’t Give Up on Us (1976) – его главный хит.

46

Район на северо-западе Сиэтла.

47

Джон Денвер (1943–1997) – американский кантри-певец и автор песен, один из самых успешных музыкантов в истории фолк-музыки. Песня Thank God I’m a Country Boy была записана в 1974 году.

48

Перевод Н. В. Григорьевой, В. И. Грушецкого.

49

«Бионическая женщина» (1976–1978) – американский фантастический сериал.

50

Джессика Сэвич (1947–1983) – американская журналистка и телеведущая, в 1970—1980-е годы вела вечерние новости на NBC. Одна из первых женщин – ведущих новостей в США.

51

«Кэрри» (1974) – роман Стивена Кинга о школьнице Кэрри Уайт, обладавшей способностями к телекинезу. На выпускном Кэрри жестоко расправляется с травившими ее одноклассниками.

52

Rainier – американская марка пива, которое производилось в Сиэтле с 1878 по 1999 год.

53

«Старски и Хатч» (1975–1979) – американский детективный сериал о двух полицейских-напарниках.

54

Одно из студенческих общежитий Вашингтонского университета.

55

Дэвид Кэссиди (1950–2017) – американский актер, музыкант и автор песен, наиболее известный по роли Кита Партриджа в музыкальном ситкоме «Семья Партридж».

56

Хэнфордский комплекс – некогда один из крупнейших в США комплексов по производству радиоактивных материалов, расположенный в штате Вашингтон. Полностью выведен из эксплуатации в 1987 году, ныне хранилище радиоактивных отходов.

57

The Quad, Двор свободных искусств, – главный внутренний двор Вашингтонского университета, одна из достопримечательностей кампуса.

58

Барбара Уолтерс (р. 1929) – американская журналистка и телеведущая, вела новостные программы и ток-шоу на нескольких крупнейших телеканалах.

59

Научно-фантастический фильм 1968 года.

60

Shout! – песня группы The Isley Brothers, записанная в 1959 году. В фильме «Зверинец» (1978) ее исполняет вымышленная группа на вечеринке студенческого братства. Здесь студенты повторяют сцену из фильма.

61

Brick House (1977) – песня фанк-соул-группы Commodores. Twistin’ the Night Away (1962) – песня соул-музыканта Сэма Кука; в 1973 году кавер-версию записал Род Стюарт. Louie Louie – песня, написанная в 1955 году Ричардом Берри; версия группы The Kingsmen 1963 года получила статус рок-стандарта, впоследствии свои версии исполняли и записывали многие музыканты, в т. ч. Motörhead и Led Zeppelin.

62

The HUB (Husky Union Building) – здание, в котором размещаются студенческие организации Вашингтонского университета.

63

Аятолла Хомейни (1900–1989) – лидер исламской революции 1979 года в Иране, политический и духовный лидер Ирана в 1979–1989 годах.

64

Meany Hall – концертный зал на территории Вашингтонского университета.

65

Карен Силквуд (1946–1974) была сотрудницей одного из заводов по производству ядерного топлива в США. Сообщала о возможных утечках и нарушении техники безопасности на заводе. Погибла в автокатастрофе при невыясненных обстоятельствах по пути на встречу с журналистом «Нью-Йорк таймс».

66

…Heartache to heartache, we stand – строчка из песни Love Is a Battlefield (1983) американской певицы Пэт Бенатар.

67

Кафе Last Exit on Brooklyn существовало с 1967 по 2000 год, до 1993 года располагалось на Бруклин-авеню, недалеко от кампуса Вашингтонского университета. Играло заметную роль в культурной жизни Сиэтла.

68

Desiderata – поэма в прозе американского писателя Макса Эрманна, написанная в начале 1920-х. Долгое время распространялась без указания авторства, в 1960-е годы многие ошибочно считали, что это образец поэзии XVII века, найденный в одной из церквей Балтимора, штат Мэриленд. Постеры с текстом поэмы были широко распространены в 1960—1970-е годы, в особенности среди хиппи.

69

Американский архитектурный стиль, зародившийся в конце XIX века. Дома в стиле крафтсман, как правило, имеют низкую многоскатную крышу и веранду, оформленную деревянными колоннами. Для строительства и отделки используются натуральные материалы (дерево, камень).

70

Персонаж диснеевского мультфильма «Пиноккио» (1940) – говорящий сверчок, назначенный служить совестью Пиноккио.

71

Ритуал состоит в следующем: узнав о том, что одна из студенток получила предложение руки и сердца, все девушки общины становятся в круг и передают друг другу зажженную свечу с привязанным к ней обручальным кольцом, пытаясь угадать, кому оно принадлежит. Ритуал продолжается, пока свеча не попадет в руки к обладательнице кольца, которая должна задуть пламя.

72

Джейн Поли (р. 1950) – американская телеведущая, начавшая карьеру в 1972 году.

73

Фил Донахью (р. 1935) – американский тележурналист, создатель и ведущий ток-шоу «Шоу Фила Донахью» (1967–1996).

74

Сент-Хеленс – вулкан в штате Вашингтон, в 158 км к югу от Сиэтла. Извержение 18 мая 1980 года, при котором погибли 57 человек, до сих пор остается самым разрушительным в истории США.

75

На зимних Олимпийских играх 1980 года в США советская сборная, считавшаяся фаворитом, неожиданно для всех проиграла американской.

76

«Главный госпиталь» – мыльная опера, выходит на ABC с 1963 года. Наибольшей популярностью пользовалась в 1980-е, знаменитую серию со свадьбой Люка и Лауры (1981) посмотрело более 30 миллионов зрителей – рекорд для мыльных опер в США.

77

Рынок в Сиэтле, один из старейших в США, существует с 1907 года.

78

Blue Moon Tavern – старейший бар на территории университетского квартала в Сиэтле, существует с 1934 года.

79

JC Penney, Nordstrom – американские сети универмагов среднего и высокого ценовых сегментов соответственно.

80

Джей Зи Найт (р. 1946) – гуру и медиум, основательница секты «Школа просветления Рамты» (1988) в Йелме, штат Вашингтон.

81

Рода Моргенштерн и Мэри Ричардс – героини сериала «Шоу Мэри Тайлер Мур» (1970–1977), лучшие подруги.

82

Call Me (1980) – песня американской рок-группы Blondie. Sweet Dreams (Are Made of This) (1983) – песня британского синти-поп-дуэта Eurythmics. Do You Really Wanna Hurt Me? (1982) – песня британской поп-группы Culture Club.

83

Один из районов Сиэтла.

84

Джозеф Кэри Меррик (1862–1890) – получил прозвище «Человек-слон» из-за тяжелых деформаций тела, предположительно развившихся в результате генетического заболевания. Большую часть жизни Меррик провел в четырех стенах, не мог нормально спать: из-за сильно деформированной головы ему приходилось спать сидя. Его биография легла в основу известного фильма Дэвида Линча «Человек-слон» (1980).

85

«Династия» (1981–1989) – мыльная опера. «Сент-Элсвер» (1982–1988) – многосерийная медицинская драма.

86

Район Сиэтла.

87

Мэри Лу Реттон (р. 1968) – американская гимнастка, олимпийская чемпионка 1984 года.

88

Одна из самых известных общественно-политических программ на американском телевидении, выходит с 1968 года.

89

Американский музыкальный фильм 1984 года.

90

«Миз» (Ms.) – первый американский феминистский журнал, существует с 1972 года. Одной из основательниц была Глория Стайнем.

91

Роман 1984 года, написанный в соавторстве Стивеном Кингом и Питером Страубом.

92

«Уолтоны» (1972–1981) – многосерийная историческая драма о семье, живущей в сельской местности в штате Вирджиния во времена Великой депрессии и Второй мировой войны.

93

Дада Уме Иди Амин (1925–2003) – диктатор, президент Уганды в 1971–1979 годах.

94

Автогонщица из мультсериала «Дикие гонки» (1968–1969).

95

Сеть ресторанов быстрого питания, основанная в 1969 году в Сиэтле.

96

Арсенио Холл (р. 1956) – американский комик, актер и телеведущий, вел собственное «Шоу Арсенио Холла» (1989–1994, 2013–2014).

97

Консервативное религиозное движение, названное по имени своего основателя Якоба Гуттера.

98

Брайант Гамбел (р. 1948) – американский журналист и спортивный комментатор, был ведущим утренней программы NBC «Сегодня» в 1982–1997 годах.

99

Дебора Норвилл (р. 1958) – американская телеведущая, вела программу NBC «Новости на рассвете» в 1987–1989, в 1990 году сменила Джейн Поли в роли ведущей программы «Сегодня».

100

Существовавший в 1934–2009 годах знаменитый ресторан на 65-м этаже Рокфеллер-плаза – центрального небоскреба Рокфеллеровского центра. Ныне площадка для проведения мероприятий.

101

I’m every woman, it’s all in me – строчка из песни I’m Every Woman, впервые записанной американской певицей Чаки Хан в 1978 году. Песня наиболее известна в версии 1992 года, записанной Уитни Хьюстон для фильма «Телохранитель».

102

Анна Винтур (р. 1949) – англо-американская журналистка, главный редактор журнала Vogue с 1988 года.

103

Виолета Барриос де Чаморро (р. 1929) – президент Никарагуа в 1990–1997 годах.

104

Полина Поризкова (р. 1965) – американская супермодель и актриса чешского происхождения. Диана Сойер (р. 1945) – американская журналистка, ведущая новостных передач на каналах ABC и CBS.

105

Hey, little girl, is your daddy home? – строчка из песни Спрингстина I’m on Fire (1984).

106

Desperado (1973).

107

The Time Warp – песня из культового музыкального фильма «Шоу ужасов Рокки Хоррора» (1975).

108

Стрижка в стиле героини сериала «Друзья» (1994–2004), которую играла Дженнифер Энистон.

109

Бернард Шоу (р. 1940) – американский журналист, ведущий новостей на канале CNN в 1980–2001 годах.

110

Джонбенет Патрисия Рэмси (1990–1996) – победительница детских конкурсов красоты в США, убитая в 1996 году в возрасте шести лет. Дело об убийстве осталось нераскрытым.

111

Эми Фишер (р. 1974) – американка, в 1992 году, в возрасте 17 лет, осужденная за нападение на жену своего 35-летнего любовника Джоуи Буттафуоко, которую она тяжело ранила из пистолета. О. Джей Симпсон (р. 1947) – американский спортсмен, в 1994 году обвиненный в убийстве жены и оправданный судом присяжных. Лайл Менендес (р. 1968) – американец, в 1996 году вместе с братом Эриком (р. 1970) осужденный за убийство родителей.

112

A moment like this, some people wait a lifetime – строчка из песни A Moment Like This (2002) американской певицы Келли Кларксон.

113

Отсылка к стихотворению Роберта Фроста «Другая дорога» (The Road Not Taken, 1915). Пер. Г. Кружкова.

114

Baby One More Time (1998) – песня Бритни Спирс.

115

Джимми Баффет (р. 1946) – американский кантри-певец и автор песен. Margaritaville (1977) – один из его главных хитов.

116

Knowing Me, Knowing You (1976).

117

«Избавление» (1972) – американский триллер. Действие происходит в глухой местности, где четверо туристов сталкиваются с жестокостью со стороны местных жителей.

118

Рик Спрингфилд (р. 1949) – австралийский рок-музыкант. Jessie’s Girl – песня 1981 года.

119

Эйлин Форд (1922–2014) и Джерард Форд (1924–2008) – супруги, основавшие в 1946 году модельное агентство Ford Models.

120

«Там, где живут чудовища» (1963) – книга для детей американского писателя и художника Мориса Сендака.

121

Речь идет о распространенном мнении, что эскимосы оставляют стариков умирать на дрейфующих льдинах. Такие случаи известны, но крайне редки и не фиксировались с 1930-х.

122

Didn’t We Almost Have It All (1987) – песня Уитни Хьюстон.

123

«Шоу Джерри Спрингера» (1991–2018) – ток-шоу скандального характера, создателей которого многократно обвиняли в том, что обсуждаемые истории выдуманы, а на роли героев приглашают актеров.

124

Продажа и запуск фейерверков запрещены законом во многих штатах США, в том числе в штате Вашингтон. Но территории индейских резерваций не подпадают под юрисдикцию штата, поэтому там продажа пиротехники разрешена.

125

Papa Don’t Preach (1986) – песня с третьего студийного альбома Мадонны.

126

Персонажи «Мира Уэйна» – серии скетчей Saturday Night Live и одноименных фильмов 1992 и 1993 года, поклонники тяжелого рока, которые вместе ведут любительское музыкальное шоу.

127

Региональный архитектурный стиль, популярный на западе США в 1930—1960-х. Основан на идеях модернизма, характеризуется минималистичным оформлением и частым использованием неокрашенного дерева.

128

Космический корабль из вселенной «Звездных войн».

129

Линда Ронстадт (р. 1946) – американская кантри-певица.

130

Alone Again (Naturally) (1972) – песня ирландского автора-исполнителя Гилберта О’Салливана.

131

Известный пятизвездочный отель в Лос-Анджелесе, где часто останавливаются голливудские звезды.

132

You and Me Against the World — песня, записанная в 1974 году американской певицей Хелен Редди и позднее использованная в саундтреке диснеевского музыкального фильма Pete’s Dragon (1977).

133

Bye, bye, Miss American Pie – строчка из песни Дона Маклина American Pie (1971).

134

Рик и Люси Рикардо – супруги, персонажи американского комедийного сериала «Я люблю Люси» (1951–1957).

135

Перевод Н. Рахмановой.

136

Лэнс Армстронг (р. 1971) – американский велогонщик, семь раз финишировал первым в общем зачете Тур де Франс (1999–2005).

137

One Sweet Day (1995) – песня Мэрайи Кэри и группы Boyz II Men.

Content

Кристин Ханна
Улица Светлячков

Глава первая

Часть первая Семидесятые

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть вторая Восьмидесятые

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Часть третья Девяностые

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Часть четвертая Новое тысячелетие

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Примечания