Александр Чумиков

Непал. Винтажный роман

В языке эскимосов есть примерно сто различных слов, означающих снег. Это языковое богатство позволяет максимально точно описать малейшие различия в снежном покрове. В современном русском языке у слова «успех» пока что маловато синонимов – успеха добиваются немногие. Но если ты как герои новой книги Александра Чумикова достиг горной вершины, значит, ты – очень успешный человек, умеющий принимать правильные решения.

Книга Александра Чумикова, писателя и учёного, – это путешествие не только к горным вершинам, но в глубь недавней и всё ещё волнующей нас истории.

Есть тайны, известные немногим. Есть судьбы, о которых не любят вспоминать. Но описанная автором реальная история, полная драм и трагедий, всё равно волнует. Хочется узнать, как всё это было на самом деле, что же с нами произошло? И почему?

Авторская интонация ожидания и жадного интереса к миру свидетельствует о том, что вы держите в руках книжку, которую не выпустишь из рук, пока не дочитаешь.

Леонид Млечин,

советский и российский журналист, международный обозреватель, телеведущий, лауреат телевизионной премии «ТЭФИ», член Союза писателей СССР, заслуженный работник культуры Российской Федерации

Опускаю ладонь на эту книгу и знаю: она правдива, написана с юмором, хлёстким журналистским словом, с точными интересными деталями. И никакого чуда здесь нет! Я давно знаю автора. И тем более хочется открыть для себя «Непал». Читаю и нахожу подтверждение своим ожиданиям. Но книга полнее. Всё провязано: приключения, преодоление, интересные и известные люди, весёлые и грустные истории, стойкость и дружба, которая рождается только в настоящих испытаниях.

Егор Серов,

главный редактор радио «Книга», ведущий книжной рубрики на телеканале «Россия 1», член Правления Российского книжного союза

Часть I

Jai Mahakali, aayoo gurkhali![1]

Пролог

6100

«…”В одной знакомой улице я помню старый дом…” Что ещё помню? Помню, как весной провожал её на Курском вокзале, как мы спешили по платформе с её ивовой корзиной и свёртком красного одеяла в ремнях, бежали вдоль длинного поезда, уже готового к отходу, заглядывали в переполненные народом зелёные вагоны… Помню, как наконец она взобралась в сенцы одного из них, и мы говорили, прощались и целовали друг другу руки, как я обещал ей приехать через две недели в Серпухов… Больше ничего не помню. Ничего больше и не было…»[2]

Что за чёрт? Что это, кто это? Зачем? Да-да, понимаю, Иван Бунин, что-то из «Тёмных аллей». Мне когда-то нравились эти обволакивающие рассказы, а некоторые миниатюры я даже учил наизусть. Но при чём тут Бунин? Сейчас. В Непале. На Южной Аннапурне. На высоте шесть тысяч сто метров. Это сон? Однако заснуть, полусидя на льду, на крошечной площадке, невозможно. Ноги сначала мёрзли, а теперь ничего не чувствуют. И кажется, что стало тепло. И накатывает дрёма. Говорят, так и замерзают насмерть. А тут Бунин, у которого про горы и высоты что-то не припомню. Но замерзать под Бунина лучше, чем под какие-нибудь кошмары. Хотя и странно.

Да и вообще у него много странного: почему Иван Алексеич писал это в 1944 году, вспоминая в разгар большой войны события тридцати-сорокалетней давности? А с другой стороны, что такого? Запомнил – и вспоминал. Все вспоминают. Особенно молодость – на старости лет.

Но герою воспоминания точно было тепло. А чего ж холодно! Герой – а, вот, вспомнил, рассказ называется «В одной знакомой улице» – приходил летом к девушке. Они ели сыр, пили вино, а потом – сейчас мне это кажется самым важным – залезали под одеяло. Скоро им и без одеяла становилось жарко. Но я, конечно, не об этом: теперь не до хорошего. Представляю совсем иное. Как в другом походе, в палатке, спал с девушкой. Снаружи был страх, чёрт, ужас, и мы просто обнимались – для тепла, ничего такого. В тесноте, в одном спальном мешке. Или попросторнее, в двух состёгнутых спальных мешках, но уже втроём: девушка посередине, а мы с приятелем по краям. Но это был туризм, а сейчас совсем не туризм. И палатка есть, но, собираясь на ночлег, мы её просто повесили на ледобуры, чтобы можно было сесть или прилечь не прямо на лёд, а как-то прикрываясь матерчатым домиком.

Что нужно делать, когда никак не уснуть? Можно считать. Ну и как долго будешь считать? Я досчитал до тысячи, и жутко надоело. Потому что, если ждать ещё часа три-четыре до подъёма, это ж сколько тысяч надо перелистать? А-а-а. Лениво, холодно, неинтересно. Лучше продолжу вспоминать – и снова что-нибудь литературное. Вот Бунин неплохо вписался в бред. Минут тридцать занял.

А потом вспомнилась песня, герой которой ловил у «Звёздного» такси и в сотый раз опаздывал на Рижский вокзал…

Отлично! Пусть и не Бунин, не классическая литература, а шлягер Вити Третьякова. Что между ними общего? Ничего общего нет. Впрочем, есть: память. Тот вспоминает и этот вспоминает, потому что память дана не только нобелевским лауреатам. Вокзал часто вспоминают. Наверное, потому, что уезжают часто именно с вокзала, так что ничего странного. У одного Курский вокзал, у другого Рижский… У меня недавно, при вылете в Непал, был аэровокзал Шереметьево-2, в тот год почти все международные рейсы вылетали оттуда…

Луна ослепительно блестит. Лёд блестит. Архип Куинджи. «Лунная ночь». Чудесно! Но у него на картине ночь на Днепре, а главное – летняя, тёплая. Ночь для восторга, для любви, а сейчас… Какой антоним у восторга? Ужас, отчаяние? Hу уж не настолько! Так, тоска, подавленность некоторая: пусть бы лунной ночи и совсем не было, нестерпимо хочется скорого рассвета.

Опять мысли переключаются на холод. Теперь минус тридцать, а днём станет потеплей. На немножко? Нет-нет, на множко! Это ж горы: солнце выглянет, припечёт, и даже на высоте наступит нирвана. Надо любыми способами пытаться насовсем не замерзать. Ладно, вспомним не художественное, а что-нибудь околонаучное: как умные люди рассуждают о борьбе с холодом. Некие сильно грамотные, может, даже медики, писали-говорили, что надо усиленно шевелить пальцами, и тогда кровь к ним прильёт, обморожения не будет. Верно! Но знаете, сколько надо сделать взмахов ногами, чтобы она прилила? Хотя бы по сто, да каждой ногой. А меньше – никаких изменений не происходит: пытаешься двигать конечностями, а нога словно какая-то деревяшка, и не чувствуешь, что пальцы ожили и активно себя ведут. Они, слава богу, шевелятся, но слишком вяло.

Не к месту возник в памяти старый пронзительный фильм Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм». С чего бы вдруг?! Но если сопоставить с темой холода и нашими антиобледенительными упражнениями, то вполне к месту: в фильме есть документальные кадры о том, как немецких солдат тренируют перед вторжением в Россию. Типа два прихлопа – три притопа, и согреешься в лютые русские морозы даже в тонкой шинелишке и кожаных сапогах. Хрен-наны они согрелись! Под одним Сталинградом многие десятки тысяч поумирали только от мороза, даром что уклонились от снарядов и пуль. А как же: плохо одеты, не кормлены. И это на равнине. На высоте куда хуже.

Правда, в горах с немцами получилось ровно наоборот: когда дивизия «Эдельвейс» пришла на Кавказ в 42-м, она комплектовалась из опытных и хорошо экипированных егерей. Этих солдат, в отличие от «равнинных», одевали по-зимнему тепло. Они закрепились на перевалах, поставили палатки на ровных площадках, с собой занесли бензин и примусы. А помёрзли как раз наши «ваньки», собранные в горы в противоборство егерям из совсем не горных городов и деревень. Пусть и в валенках, и в полушубках – а вершин, перевалов и ледников раньше не видали, опыт обустройства в таких условиях отсутствовал. Внизу русские солдатики рубили лес и разжигали костры. Однако на высоте дров нет. Иные, вот как и я, дремали, бредили, но через силу двигались. А другие засыпали и не просыпались.

Теперь уже и Кавказ иллюзорно кажется не таким крутым, как здешние горы! А что? Вершины Эльбруса, где никто не ночует, – и то «всего» пять шестьсот с хвостиком. Хотя для замерзания этого более чем достаточно. Но тут шесть сто! И ещё не конец восходительного маршрута. Это Непал, детка, это Гималаи.

У нас есть баллоны с газом, есть горелка. Это здорово выручает: если палатку прилично поставить, тогда она прогревается внутри. Однако в нашей «лежачей» палатке такое плохо получается. А вы знаете, что собственное дыхание тоже согревает воздух? Иней на стенках соберётся, а потом и закапает. Но это что – мёртвому припарки. Да, старики-альпинисты рассказывали про снежные пещеры. Например, как рыли их, поднимаясь почти целый месяц на семитысячный пик Победы в Средней Азии. Это не сказки: вот вырыли люди пещеру в минус тридцать, как у нас теперь, забрались в неё, через час глядишь – минус пятнадцать. Примусы зажгли, надышали – ещё десяток градусов долой. Красота! Красота? Вы пробовали? Попробуйте просто посидеть в минус пятнадцать. Попробуйте посидеть – под ветром или даже без него – подольше, хоть в ноль градусов, и вам всё станет понятно.

Вот только здесь не ожидается ни нуля, ни минус пятнадцати: фирн, лёд. Сил хватило лишь на то, чтобы вырубить кайлом – так мы называли ледорубы – «сидячие места». Ага, как в общем вагоне, пожалуй, и поплотнее…

Да, вспоминать лучше не про холод на войне и в горах, лучше про домик, поезд, вагон, кровать или полку с одеялом; лучше – Бунина и Третьякова. Но мозг решительно не хочет зацепиться за писателей и бардов, мозг возвращается к рассуждениям о холоде.

Горелку-то, конечно, зажигали: палатку растянули спинами, сели в кучку, а огонёк поставили в серединку. Покидали лёд в котелок, попили тёплой водички, развели в ней супчик, погрели чуть-чуть руки. И всё, потому что экономим газ.

А потеплее одеться? В специальную одежду? Мы что, не знали? Мы всё прекрасно знали! Поэтому у нас суперботинки, суперперчатки и супермаски на лицах, чтобы ветер сразу не попадал в лёгкие и не застуживал их, а проникал потихоньку, через сеточку, пропитанную каким-нибудь ароматным и полезным эвкалиптом. И внизу действительно верилось, что в этот раз «суперское», особенно импортное, снаряжение поможет. В этот раз! Каждый раз думаешь про исключительный «этот раз»! Раньше оно почему-то не помогало, зато теперь… Но позитивно думается обычно внизу, в тепле. А руки и ноги от холода в принципе не спасёшь. И после среднего и вполне удачного высотного восхождения в минусовую температуру у тебя чернеют, а потом слезают ногти на ногах, а пальцы рук потом и в городской жизни зудят даже при небольшом холоде. Тело да, тело одежда согревает, но руки-ноги – нет.

Надо крутить-вертеть своими крыльями-конечностями как мельница, но очень не хочется. Почему не хочется? А потому что! Творческое опять вспомнилось – чёрный юморок из песни про танкистов, которым «по танку вдарила болванка». Ощущения стопудово понятные: «А жить так хочется, ребята, но вылезать уж мочи нет».

Делать махи! Махи ногами! Встать и махать! Сердце колотится, чуть не выскакивает, одышка, а ты зажигай! Продолжаешь не чувствовать пальцы? Плохо. Ну, присядь, отдохни – и опять запускай махалку! И песню напевай, альтернативную танкистской – про строителей, про пионеров: «Нет, мы лёгких путей не искали… Спой песню, как бывало, отрядный запевала!..» Вместо этого на ум лезет чёрная альпинистская шутка: «Чувствую – обледеневаю…» Вставай давай.

Кровь вроде приливает. Теперь надо заползти обратно в стоящую буквой «зю» палатку, достать из задубевшего рюкзака спальник и засунуть в него ноги, в ботинках, естественно. Сначала кажется, что выстуженный мешок не помогает, но это не так – помогает, сохраняет некоторую часть тепла.

Философское вспомнил! Мой друг Андрей – телевизионщик, путешественник, экстремал (дальше в моих рассказах редкие будут не экстремалами…) ходил на оленях из Якутска к полюсу холода, Оймякону, что стоит на богатой вкуснейшей северной рыбой реке Индигирке. Известно, что здесь зафиксирован абсолютный на жилой Земле минимум температуры – около минус 70. Но и температура «обычной» зимой тоже ничего – ближе к минус 50. Так вот: Андрей с коллегой-оператором Мариной в сопровождении группы эвенов-аборигенов шёл к Оймякону на оленьих упряжках, по «свежему воздуху», поход занял десять дней.

Как одевались? В одежду и обувь с мехом, из оленьих шкур, и они не промерзали. Но было другое. Оператора Марину одели так плотно, что однажды по дороге она вывалилась из нарт и не смогла подняться. Барахталась на снегу, пытаясь встать и выделывая при этом немыслимые гимнастические упражнения. Пока заметили, что Марина выпала, проехали с полкилометра. Вернулись, конечно, подняли её на ноги и посадили в нарты. Зато тепло!

Проблемы с холодом у них появились вовсе не на маршруте. Андрей рассказывал, что экспедиция везла на нартах и сложенную в брикет большую палатку, и каркас для неё, и дровяную печку, и даже сами дрова. Когда остановились, проводник-эвен затопил в палатке печку, и наступил «ташкент». Сытые и согретые, московские телевизионщики в одном термобелье удовлетворённо залезли в спальники.

Но потом Андрей проснулся от холода: печка давно потухла, а истопник безмятежно спал прямо на снежном полу. Пытаясь согреться, Андрей и Марина натянули на себя всё что можно и – прямо как я сейчас – стуча зубами дожидались рассвета. И на вторую ночь так, и на третью. Заново разжечь печку, конечно, можно, но это долго и зябко, да и дров ограниченное количество. Вот тогда Андрей и дозрел до философского вывода: здесь надо не искать тепла, а привыкать к холоду… И книжку потом так назвал – «Тепло якутского холода». В книжке он не написал о том, что из тридцати экспедиционных оленей почти половина пали в дороге…

Я не понимаю, как можно привыкнуть к холоду. Но эвены-то привыкли. А с проводниками путешествовали двое маленьких детей-дошкольников. И ничего, «дрожжи не продавали», играли; спали безмятежно, похрапывая и посвистывая.

И опять дрёма, и опять накатило:

И полутёмный незнакомый подъезд,

И полусонный опустевший вокзал —

Ты всё запомнишь в этот зимний отъезд

В Непал, в Непал, в Непал…[3]

Ну, Олег Митяев вспомнился – это ближе к сегодняшнему дню, чем Бунин. Смешно, но мы с ним в холоде сталкивались, когда вместе ходили на Эльбрус. Вот только это не сравнить ни с Якутией, ни с тем, что сейчас. Да, начинаешь восхождение ночью, в минусовую температуру. Да, тоже мерзнут ноги и руки, однако переждать надо всего несколько часов, а это неприятно, но терпимо – перспектива согревает. Потом, когда подходишь к перемычке между вершинами Эльбруса, через снежный гребень переползает солнце. Оно пока далеко, но зато видно, как лучи всё больше поглощают тень и подбираются ближе и ближе. И вот солнце слепит глаза, и хотя ты продолжаешь «продавать дрожжи», зато абсолютно счастлив, поскольку железно ясно: минут через пять станет тепло. И хотя тут примерно пять тысяч метров, но с приходом солнца ты не просто согреваешься, а начинаешь постепенно раздеваться – жарко. Будто холодной ночи и не было. Всегда так.

Вот ведь интересно – Олег тоже вспоминает вокзал. Речь в песне, впрочем, о Москве. А в другой песне он и Непал вспоминает, потому что побывал здесь. Про непальскую речку поёт: «Плыли мы с тобой по Марсианде». Ну, она Маржанди или Марьянди вообще-то называется, но он так произносит. С планетой Марс, что ли, решил ассоциировать? Речка живописная, и сплав по ней на рафтах классный. Поплавать бы на этих рафтах сейчас; бухнуться, пройдя пороги, в неспешную приятную воду, раскинуть руки и покачиваться – спасжилет не даст утонуть…

Как дальше-то будет? Ребята вон тоже мучаются: не сон, не бодрствование, не поймёшь что. Но парни упёртые: один – заслуженный мастер спорта по альпинизму, второй – международного класса, третий – просто мастер. Смешно, да: «просто мастер». Потому что непосвящённому трудно понять. И представить, что «просто мастера» – это уже неземные величины в глаза начинающих альпинистов. Они и вправду не земные, а горные. Они не такое переживали, как говорится. И я вплотную подобрался к великим. Но всё равно не упёртый. Не блаженный. Не герой. Не мастер. Я обычный человек. Хотя попал в такой переплёт не случайно, конечно, и не в первый раз. И наплывает сквозь холод смешной анекдот: «Ну, хуже, чем в этот раз, быть не может», – думает пессимист. «Может-может, в следующий раз будет хуже!» – говорит оптимист. У нас этот «оптимистический» следующий раз наступил.

Скоротать надо время до рассвета и своё чего-нибудь вспомнить. Как у Бунина – то, что, как говорится, предшествовало. И что было после. А разве можно вспомнить то, что было после, а пока не случилось? На первый взгляд, нельзя. Но если «Алису в Зазеркалье» почитать, станет понятно, что можно…

– …Но ведь завтра ЗАВТРА станет СЕГОДНЯ! – воскликнула Алиса.

– Правильно. Но как только оно станет СЕГОДНЯ, оно перестанет быть ЗАВТРА, – отрезала Королева.

– Я совершенно запуталась, – расстроилась Алиса. – Как вы во всём этом разбираетесь?

– Ничего особенного, – ответила Королева. – Просто мы с тобой живём в РАЗНЫЕ стороны. Ты – туда, а я – обратно.

– У меня в голове от всего этого ужасная путаница! – пожаловалась Алиса.

– Это всё потому, что ЗДЕСЬ тебе приходится жить не туда, а обратно. Поначалу у всех голова идёт кругом, – утешила её Королева.

– Жить обратно! – воскликнула Алиса. – Я не сумею!

– Зато, – продолжала Королева, – всегда помнишь, что будет ПОТОМ.

– Я помню только то, что было РАНЬШЕ, – сказала Алиса. – Того, что ещё не случилось, помнить невозможно!

– Жалкая память, – пожала плечами Королева. – Помнить то, что уже было, каждый может…[4]

У меня память вовсе не «жалкая». Она хочет верить, что завтра не будет СЕГОДНЯ, что завтра будет ЗАВТРА и гораздо лучше. Но пока снег и лёд. Под луной они оживают: в снегу отчётливо видны мерцающие кристаллы, а лёд, пока темно, хоть и под луной, отливает зловещим серо-чёрным цветом. А впрочем, красиво. Смертельно красиво. Виден гребень, и там, возле гребня, начинает светлеть. Может быть, рассвет этим утром наступит раньше? Неадекватно ситуации улыбаюсь, глядя на пятерых ребят, которые устроились бугорками в покатой палатке. Изредка они пошевеливаются, а из капюшонов выступает такой обнадеживающий парок. Значит, живы.

Я кручу память «обратно» и рисую винтажные картинки прошлого, которое случилось к сегодняшнему дню. И будущего, которое наступит завтра.

Глава I

Морис

Можно ли попасть во Францию? Смешной вопрос! А почему же нельзя? Деньжат накопил, шенгенскую визу получил – и езжай. Ну да: отпечатки пальцев попросят сделать, может, даже собеседование во французском посольстве придётся пройти, но всё это мелочи жизни. В принципе без серьёзных сложностей. С маленькой оговоркой: «без особых проблем» – это если речь идёт про сегодня.

А если говорить про тридцать-сорок лет назад? Ну, батенька, тогда получится совсем другой разговор. Как изрекает одна моя подружка: «Париж? Сейчас каждый может в Париж. Но не тогда».

Да-а-а… «Увидеть Париж – и умереть». Мне жаль тех, кто умер до того, как познакомился с Парижем. Но одновременно мне жаль и других, тех, чья юбилейная дата заканчивается в текущие годы на «дцать» или даже «ок», а ещё не на «сят». Почему? Потому, что и десять раз побывав во Франции или приравненной к ней стране, они не смогут испытать тех удивительных, острых, порой непредсказуемых ощущений, через которые в свои «дцать» прошли мы в 70-е. Не только в самой Франции. Но и на пути к ней.

Трудности – это тоже острые ощущения. Легко – значит, обыкновенно, а обыкновенного у каждого и своего полно. Иное дело преодолённые трудности, разрешённые проблемы – вот где эксклюзив, счастье, кайф! Поэтому начнём с трудностей и проблем.

Кто же тебя, советского человека, пустит во Францию? Ну, если, конечно, имеются особые заслуги, то другой разговор. О каких заслугах идёт речь? Ну, скажем, ты участвовал во французском Сопротивлении во время Второй мировой, а теперь тебя приглашают боевые друзья. Что, не был, не состоял, не участвовал? Как жаль! Ах, да, мы послевоенного года рождения… Ладно! Можно заслуженного папу или дедушку сопровождать: помогаем, мол, ветеранам и заодно приобщаемся к международному братству! Но мало пап и дедушек с военной французской дружбой в биографии…

Другой вариант. Ты активный член коммунистической партии или комсомолец и за эту активность съездил уже пару раз организованным туристом в страны социалистического лагеря. Минуточку. А сразу во Францию нельзя? Не-е-ет, сразу в «капитализм» не выпускали. Видимо, чтобы человека не хватил «кондратий» от тамошних «ужасных» впечатлений. Ты сначала во-о-он туда, ну, типа «курица не птица – Болгария не заграница». А если хорошо себя вёл, можно рассмотреть вопрос и про Францию.

Третий вариант, когда ты передовой рабочий или колхозник. Тут вообще без проблем: у нас ведь государство рабочих и крестьян. Это у примкнувшей к ним интеллигенции возникают проблемы при выезде, а тружеников цехов и полей мурыжить не станут, да ещё родной завод-колхоз поездку оплатит.

Не исключаются и другие варианты, однако уж больно они экзотические. Вдруг ты, скажем, космонавт, а?! Неправдоподобно? Погодите иронизировать, к вариантам с космонавтами мы ещё вернёмся.

Я проходил по смешанному варианту – почти как в фильме «Кавказская пленница»: студент, комсомолец, спортсмен. А ещё командир ударного стройотряда. И с выездным «стажем»: в «не птице» Болгарии уже побывал. То есть вопрос «одобрям-с» теоретически должен быть решён. Он решился и практически: после собеседований на работе, затем в райкоме номер два (комсомольском) и, наконец, номер один (партийном) меня «утвердили».

Следующая ступень – инструктаж. В связи с этим событием как не обратиться к Владимиру Семёнычу Высоцкому? Он как раз в те годы чудесно рассекал по Франции и был, что называется, глубоко в курсе дела. Так что если песни про войну, очень талантливые, Высоцкий придумывал по чужим рассказам, то в «Инструкции перед поездкой за рубеж» излагал самую что ни на есть настоящую автобиографию образца 70-х – свою, мою, а также других участников нашей французской группы. Как инструктировали, чтобы не вздумали «жить там сдуру, как у нас»; чтобы сурово отказывались от подарков, чтобы избегали «шпионок с крепким телом» и прочей «буржуазной заразы».

В общем, прямо по названию современной телепередачи: «Точь-в-точь». Но вот – ура, прошёл я инструктаж: ветераны комсомольско-туристического движения подсказали, как на советы-указания правильно реагировать, делая серьёзное лицо и со всем соглашаясь.

А потом… всё накрылось «медным тазом». Не у Высоцкого, а у меня. Наши советские регбисты из спортивного клуба «Фили»… Стоп! Какое отношение я имел к регбистам? Какая связь с моей поездкой? Верно: никакого отношения. Тем не менее связь, как выяснилось, существует. Регбисты где-то у кого-то выиграли судьбоносный – для клуба, города, а может, и страны – матч. И лучшую часть команды в виде поощрения решили послать во Францию. А десяток тех, кто был согласован предварительно, включая меня, вычеркнули. С извинениями, конечно. Временно, разумеется. В следующий раз поедете непременно, вы – в первых номерах. Ну, в целом, думаю, понятно.

В аналогичной ситуации и примерно в то же время оказался молодой, но уже замеченный и обласканный писатель, который фигурирует в своём произведении на заданную тему под псевдонимом Жора Полуяков. И Жору, как и меня сотоварищи, вычеркнули. Но потом… вернули на место! Каким образом? Да совершенно чудесным: заболел входивший в группу молодой герой-космонавт. Вот почему я выше вспомнил про космонавтов.

Догадываетесь, что дальше случилось со мной? Правильно догадываетесь. Заболел! Правда, не я. И не космонавт. Заболел регбист. Чтобы закрыть вакантную клеточку, меня вернули в списки. Потом всё происходило по типовому сценарию, который прекрасно описал впоследствии тот же Жора, так что просто воспроизведу:

…Мы обмывали мою будущую поездку в Париж. Захорошев, друзья начали давать мне советы, суть которых сводилась к тому, что самое главное в групповом туризме – сразу разобраться, кто из органов, а кто собирается «соскочить», – и держаться подальше от обоих.

– А как узнать? – недоумевал я.

– Ничего сложного: увидишь – догадаешься…

Сколько раз я ездил в командировки, но никогда супруга моя не собирала меня в путь-дорогу. В этот раз всё было по-другому. Жена трижды ездила за консультацией к своей двоюродной сестре, вышедшей замуж за сантехника-международника. Я не шучу: в наших посольствах работают только свои, вплоть до дворника и посудомойки. Кроме того, супруга посвятила несколько часов обзваниванию тех наших знакомых, которые так или иначе имели дело с заграницей.

Обобщив все советы и рекомендации, она тщательно укомплектовала мой чемодан с таким расчётом, чтобы любую свою нужду или потребность вдали от родины я мог удовлетворить, не потратив ни сантима из тех трёхсот франков, каковые нам обещали выдать по прилёте в Париж. На случай продовольственных трудностей в чемодан были заложены несколько банок консервов, два батона сухой копчёной колбасы, три пачки галет, упаковка куринобульонных кубиков, растворимый кофе, чай, сахар, кипятильник, две бутылки – водка «Сибирская» и коньяк «Белый аист». Отдельно, в специальном свертке, таилась железная банка чёрной икры – на продажу. Имелся и небольшой тульский расписной электросамовар – для целенаправленного подарка…[5]

Интересно описывал Полуяков и процедуру заполнения на вылете из СССР таможенных деклараций:

– Как вы думаете, – уловив мой взгляд, спросил товарищ по группе, – золотые зубы вписывать?

– Не надо. Вы же не в Бухенвальд едете! У моего друга платиновый клапан в сердце – он и то никогда не вписывает!..[6]

Шутки шутками, а одного регбиста на таможне тормознули: в таинственном мешочке, прикреплённом тесёмкой к шее под рубашкой, он вёз запрещённое – кучку монет разного достоинства, выпущенных к 50-летию Великой Октябрьской социалистической революции. Дилемма возникла, конечно. Потому что регбист в крик: я советские ценности хотел пропагандировать! А ему: зачем же их прятать, дорогой товарищ? И почему в декларацию не внесли? Неувязочка получилась, одним словом… Впрочем, пожурили, повздыхали, почесали репу и, видя искреннее признание советского комсомольца в совершённой (ну, не страшной, правда же?) ошибке, отпустили к французам.

Как ходил в Нотр Дам, Лувр; как стоял в очереди на Эйфелеву башню, как гулял по Монмартру – это каждый расскажет. Очереди, конечно, не понравились. Вроде бы мы привыкли к ним в родном Советском Союзе, но нам по секрету сообщали, что во Франции очередей нет. Оказалось, очень даже есть. Не понравилась и прогулка на кораблике по Сене. Вообще-то не сама прогулка, а вот что. Усадили всех в кресла плотными рядами: ни тебе по палубе прогуляться, ни в буфет какой сходить и освежиться красненьким для более взвешенного восприятия капиталистической французской действительности.

Врать, однако, не буду и признаюсь: тезис «У самих добра такого завались» не срабатывал. Самые простые вещи вызывали внутренний и внешний вскрик: «Ну, надо же!» Скажем, каждому раздали наушнички, из которых лилась русская речь с рассказом о том, что мы видели на берегу. Мы о таких наушничках слыхом не слыхивали. Да и в целом происходящее казалось сказкой. В наше время сказка стала былью, а во фразе «Какой русский не бывал в Париже» дистанция между шуткой и реальностью существенно сократилась. Поэтому опустим парижские восторги образца 70-х и перейдём к пока неочевидным, но главным для нашего повествования аспектам, для чего переместимся из Парижа во французский городок Шамони.

Не для альпинистов и горнолыжников, а для всех прочих людей скажу, что это чудное местечко расположено в Альпах. Отсюда ходят на высшую точку «их» Европы – гору Монблан высотой в четыре тысячи восемьсот метров. Об этом я к моменту первого посещения Франции слышал, но не более. А тут представилась возможность если не взойти, то хотя бы посмотреть на культовую вершину. Слова «Гималаи», «Непал» я тоже слышал, но куда реже, а побывать даже и не мечтал.

И тут случилось нечто. Гид сказал, что у нас будет встреча с мэром Шамони, которого зовут Морис. Рэгбисты поинтересовались, занимается ли он, как они сами, лучшим в мире видом мужского спорта. Узнав, что Морис изъявлял себя в альпинизме, спортсмены интерес к встрече потеряли. Но, увидев накрытый мэром стол – бутерброды с невиданной нами красивой ветчиной, сказочным ассорти из десятка сыров, румяными круассанами (от одного такого названия в 70-х у советских начиналась не «собственная гордость», а слюновыделение), – отреагировали добрыми улыбками, а после обнаружения батареи бутылок с пивом не удержались от характерных отечественных восклицаний: «Ух ты, мля!»

Да, на столе стояло даже пиво! Никогда мы не пробовали такого пива! Да что говорить: и бутылок таких не видывали, и этикеток. Я сразу посчитал – на нос приходилось бутылки по две. Успех встречи был предрешён.

Мэр Морис говорил о российско-французских связях, об уважении к государству трудового народа – СССР, о взаимодействии наших культур. Тем не менее мы напряглись, вспоминая контпропагандистский инструктаж в Союзе и готовясь, если что, давать отпор искажающим историю инсинуациям и жёстко отстаивать нашу безоговорочную победу над их Наполеоном в 1812-м. И при необходимости смягчая страсти, напомнить о доблестной и дружной советско-французской эскадрилье «Нормандия-Неман», громившей фашистов в следующей Отечественной войне. То есть да, была война французов с русскими, и нечего к нам соваться, поскольку «кто к нам с мечом…» и так далее. Но впоследствии воевали против общего врага вместе, потом (и сейчас!) мир-дружба. Однако Мориса, видно, не сильно занимали войны, он перешёл на совсем другую тему и рассказал сначала про видневшиеся из окон Альпы с Монбланом, а потом про Гималаи. Как штурмовал гималайские вершины в Непале и покорил одну из них, всем известную (кому «всем»? Мы-то не слыхали) и очень значимую. И что книжку об этом написал, и что вот-вот выйдет её русский перевод.

Обаятельный, симпатичный мэр выглядел по-французски молодо, хотя ему стукнуло под шестьдесят. Но… у Мориса почему-то недоставало пальцев на руках: кисти были, а пальцев почти нет – так, одни примыкающие к кистям фаланги. Что это? Может, воевал? Не спрашивать же…

Регбисты, допив пиво, к беседе вновь охладели. А я, напротив, возбудился. И в конце протокольной встречи спросил – куда деть журналистскую жилку:

– А можно с вами побеседовать про Гималаи и Непал?

Морис удивился и, по-моему, обрадовался такому вопросу.

– Да, – доброжелательно сказал он, – я сегодня работаю до девятнадцати часов. Приходите в девятнадцать.

В ходе этого короткого диалога вдруг и очень просто прояснилось, кто в группе чекист. Если руководитель советского выездного коллектива только недовольно, но вполне открыто поморщился на мою просьбу (зачем мне лишняя головная боль и писанина в отчёте), то представитель органов сжал губы, сверкнул взглядом и сразу же принял прежнюю улыбчивую мину.

Запрещать мне встречу чекист, ясное дело, постеснялся, ведь в стране победившего социализма права человека и прочие демократические нормы подняты на необычайную высоту. Так что вечером я спокойно направился в мэрию, что располагалась близко к отелю. Версия о чекисте, который раньше косил под рэгбиста, подтвердилась. Он подошёл ко мне в холле гостиницы, хлопнул по плечу, растянул рот до ушей и сказал: «Слушай, какой ты молодец! Давай пойдём вместе! Я тоже очень интересуюсь Гималаями, Непалом, буддизмом-индуизмом и вообще всем, что с этим (с чем «этим»? – подумал я) связано».

Наблюдать за представителем компетентных органов оказалось интересно. С Морисом мы беседовали на английском – благо я закончил английскую спецшколу. Мэр иногда вставлял и французские фразы. А боец невидимого фронта пояснил, что языков, к сожалению, не знает, поэтому захватил с собой переводчика. В ходе разговора демонстративно поворачивал голову в его сторону и внимательно слушал, Морису же одинаково улыбался на любое высказывание. Параллельно что-то «писал в блокнотик впечатлениям вдогонку». Я скосил глаз на блокнот и увидел, что записи велись на английском. И на французском. Школа!

Морис начал издалека. Оговорюсь, что дальше я его рассказ буду излагать так, как слышал тогда. Зачем нужна подобная оговорка? Затем, что, во-первых, многое изменилось в Непале и рукотворной части Гималайского региона за столько лет. Во-вторых, впечатлениями Морис делился не как учёный, не как исследователь истории, этносов, религий, архитектуры, а как альпинист, главным для которого было восхождение. Остальное – так, человеческие эмоции очевидца.

Я и слушал как начинающий альпинист и абсолютный профан во всех остальных перечисленных направлениях знаний. В дальнейшем, конечно, в моём интеллектуальном багаже, равно как в окружающей действительности, произошли весьма существеннные изменения, но о них я расскажу позже, своим чередом.

В Непал команда Мориса попала через Индию, прилетев туда самолётом из Парижа. Страна Непал оказалась невеличкой даже по французским меркам. Для нас же, которые привыкли измерять величину территории и называть её большой или маленькой в зависимости от определения, сколько Франций на ней уместится, это азиатское государство выглядело и вовсе песчинкой по сравнению с СССР. Ну, чего там: шестьсот километров в длину, двести – в ширину. Впрочем, «песчинка» довольно твёрдая. По ухоженным французским дорогам 600 километров можно проехать на «паркетном» автомобиле часов максимум за пять, по российским – смотря где, конечно, и смотря какие дороги, но в большинстве случае в сутки можно уложиться. В Непале шесть сотен километров подряд проехать в принципе нельзя ни на чём. А сколько времени их нужно преодолевать? Ну, скажем так, долго. Или всегда…

Зачем Морис сотоварищи подались в Непал? Затем, чтобы взойти на гору высотой более восьми тысяч метров. Всего таких гор в мире четырнадцать, причём восемь из них расположены в этом самом Непале. К 1950 году, когда планировалось восхождение Мориса, 22 экспедиции различных стран пытались победить восьмитысячники. И ни разу не победили, а горы людей ой-ой-ой как потрепали, иные в них и остались.

Район, куда вышла группа Мориса, был ими, конечно, спланирован заранее, но вот конкретную восьмитысячную вершину для восхождения прикидывали лишь приблизительно. Может, Дхаулагири, может, Аннапурна. В общем, пятого апреля вошли в Непал.

Как вы думаете, о чём станет больше всего говорить любой альпинист, рассказывая о своём восхождении? О погоде! Обязательно, долго, подробно и со знанием дела. Не стал исключением и Морис. Как погодка? Непальская погодка в апреле тёплая. Внизу. А вверху холодная. Начиная с пяти-шести тысяч метров лежит вечный снег и без солнца почти всегда минусовая температура, а зимой то же самое и на высотах пониже. Поэтому зимой на восхождения из-за холода почти не ходят. Однако и лето считается неблагополучным сезоном: тепло, но идут муссонные дожди. Проблема здесь не в водяных потоках, а в видимости, которая в горах летом становится почти нулевой, в воздухе висит влажное и жаркое марево. Даже для обычных путешественников это не слишком интересно: ты пришёл за впечатлениями, фотографиями, а снимать нечего – пот течёт, насекомые вокруг ползают, а горы вроде бы и нет.

На восьми тысячах метров ночью температура и летом опускается до минус сорока и ниже. Но как и в случае с муссонами, где вода – не основная проблема, на больших высотах таковой является не столько холод, сколько кислородное голодание, гипоксия. То, что начинается около – на – выше восьми тысяч, называется «зоной смерти». С точки зрения медицины средний человек сумеет прожить здесь три дня… Ураганный ветер, снег, мороз могут добить его значительно раньше.

Морис с командой теоретически знали всё это, а на себе пока не испытали. Да, за плечами имелся солидный опыт сложных альпийских восхождений. Но что Альпы? Они до пяти тысяч не дотягивают, отсюда ни о какой высотной акклиматизации и речи нет.

Почему для подхода к горе выбрали апрель? Потому что май считается лучшим месяцем для штурма серьёзных вершин. Например, более 90 процентов восхождений на самую высокую гору мира – Эверест – приходятся на май. Апрель же предназначен для акклиматизации, подноса грузов, обустройства лагерей.

Первым делом они наняли шерпов. В бытовом понимании шерп – носильщик. Это не совсем верно: шерп, а точнее шерпа – национальность, коих в Непале десятки. Но именно эта сосредоточена в высокогорье, именно из неё формируется основная категория высотных (!) носильщиков (портеров), а также проводников (сирдаров), которые во многих случаях становятся и восходителями.

Сколько носильщиков нужно на среднюю группу восходителей – ну, скажем, человек в десять? Это зависит от задач. У Мориса с командой задачи ставились по-наполеоновски грандиозные, а исходная информация приближалась к нулю. И они наняли двести носильщиков. Весь экспедиционный груз разбили на примерно равные доли по одной маунд – около 36 килограммов на каждого портера. То есть в целом получилось более шести тонн. Что было в этих тоннах? А вы представьте себе, что взяли бы с собой в двухмесячное горное путешествие. Представили? Вот всё это в шести тоннах и наличествовало. Нести груз предстояло 250 километров по горным тропам. А потом вверх и вверх без измерений километража в длину – на высотных восхождениях в метрах-километрах считается высота, а не протяжённость маршрута.

36 кг – это много или мало? Если вы попробуете пронести рюкзак такой тяжести – хороший рюкзак, с каркасом, лямками и регулирующими ремешками – скажем, пару километров по ровному месту, то поймёте, что это очень тяжело. Шерп сложит ваши рюкзаки или другой груз в один свой бесформенный мешок или корзину, или свяжет их вместе и – спокойно и долго – понесёт с одним крепежом в виде налобного ремня на то расстояние, которое потребуется.

Вес в 36 кило или чуть меньше предназначен для так называемого экспедиционного, практически элитного носильщика. А есть носильщики «хозяйственные», грузовые, которые тащат до ста килограммов. Брёвна, шкафы, кровати, консервы, живность, фрукты; да хоть кирпичи. Зачастую и они подключаются к экспедициям и таскают любую поклажу по ситуации, хоть самого восходителя, что впоследствии и случилось…

Как экипировалась французская экспедиция? Как положено: тёплая и удобная одежда и обувь, консервированные продукты, снаряжение, медикаменты. Желаете узнать точнее – загляните в любой источник, описывающий специфику альпинистских экспедиций.

Интереснее рассказать об экипировке шерпов. Они снаряжались с точки зрения европейцев… как-нибудь. Пересекая непальские селения, Морис заметил, что люди ходят босиком. Лишь именитые жители носят обувь, что считается признаком состоятельности и даже шиком. Ботинки с не завязанной шнуровкой воспринимались как особый шик. Все шерпы на обычном маршруте также шли босиком. То есть босыми передвигались по обычным камням, обычному снегу и обычному льду. А необычность – это когда начинались высотные прохождения с холодом и техническими сложностями.

Сначала Морис подарил пару башмаков главному сирдару, и это сразу повысило престиж проводника среди портеров. Потом, чтобы ускорить движение, предусмотрительно запасённые ботинки дали и другим носильщикам. Но они берегли их и несли, перекинув через плечо, пока маршрут не усложнился. Некоторые носильщики иногда шагали в носках, шлёпанцах…

Прошу Мориса поделиться впечатлениями о непальцах, которых они встречали, проходя через горные селения. Я тогда мало интересовался техникой восхождений, меня занимал Непал как таковой, люди и традиции страны – на это и сориентировал прежнего восходителя и нынешнего мэра.

– Ладно, – говорит Морис, – расскажу о людях. Они сильно религиозны. Не очень разбираюсь в их многобожии, но знаю, что основные религии в Непале – индуизм и буддизм. Впрочем, в чём разница между ними, тоже не очень понимаю. Однажды мы попали на очень важный для индуистов религиозный праздник Кумбх-Мела – праздник кувшина, который отмечается каждые двенадцать лет. Садху (святой человек), окружённый толпой, читает священные тексты. Подозреваю, что простые крестьяне мало понимают в этих текстах. И более того. Там везде стоят флажки, буквально испещрённые такими текстами – мантрами. Я спросил – не крестьянина, не носильщика, а более грамотного непальца-сирдара, – что означают эти надписи. Тот стеснительно улыбнулся и сказал, что не знает.

Праздник подразумевает обязательное омовение, поэтому, прослушав молитвы, многие верующие направлялись к реке Кали-Гандаки, которую называли священной. Некоторое время спустя, встретив вторую и третью подряд священную реку, я задумался, а есть ли в Непале несвященные реки, и вновь спросил об этом сирдара. Тот помолчал, а потом засмеялся.

Около реки мужчины и женщины раздевались – не догола конечно; затем входили в воду и погружали в неё листья лотоса, которыми ударяли себя по лбу.

Тут и там установлены ряды металлических цилиндров с мантрами. Мы называли их мельницами. Шерпы обязательно вертели эти мельницы-барабаны, приобщаясь таким образом к не очень понятным нам таинствам.

Реальное таинство мы увидели, когда пришли в местечко Мухтинатх – святая святых не только для местных, а вообще для всех посвящённых. Здесь много паломников из других регионов и даже стран, во всяком случае, из Индии. Мы видим храм-пагоду, окружённый целебными источниками. Паломники купаются в них, звонят в колокола, жгут благовония, крутят молитвенные барабаны. Ручейки от источников стекают в горизонтальный канал, а он в свою очередь питает 108 тонких труб, украшенных головами драконов. Из этих труб можно набирать воду, пить её, омываться.

Нам говорят, что прямо тут и прямо на воде горит вечный огонь. Мы сомневаемся, но девушки – хранительницы культового места приподнимают камень и показывают отверстия, откуда и впрямь мерцает голубой огонёк. Уверяют, что его зажёг сам Будда и теперь огонь горит всегда. Если прислушаться, там слышно журчание подземной реки. Поэтому Мухтинатх и считается святым, мол, это единственное место на земле, где присутствуют одновременно пять стихий – Земля, Вода, Огонь, Воздух и Эфир…

Я спросил у Мориса, как он относится к такому волшебству.

– Ну, не знаю. Может быть, природный газ…

В 70-е я не сильно разбирался в религиозных таинствах, но слышал, что в Библии написано про Благодатный огонь, сходящий на Гроб Господень в канун Пасхи. В Великую субботу посмотреть на него в Иерусалиме может каждый желающий – достаточно прийти на площадь перед храмом Воскресения. Откуда берётся этот огонь? Сходит, и всё! Внятных научных объяснений по поводу этого явления я не встречал.

– Морис, а вы слышали про Благодатный огонь в Иерусалиме?

– Да, слышал.

После этого он произнёс какую-то фразу, которую ни я, не переводчик прямо истолковать не смогли. В итоге переложили на русский язык примерно так: «Я не по этому делу». Человек из компетентных органов скептически улыбнулся. Видимо, он был «по этому делу» и понимал больше.

Беседа продолжалась.

– А как непальцы вообще живут?

– Не скажу за весь Непал. В больших городах – Катманду, Покхаре – есть, конечно, сравнительно богатые дома. Они похожи на крепости и окружены стенами-заборами. В горных селениях таких домов мало или нет совсем. В большинстве случаев жилища представляют собой низкие лачуги, передняя часть которых просто-напросто открыта для всеобщего обозрения. Там чаще всего расположены кустарные мастерские. Обрабатывают шерсть яков и овец, прядут её, выделывают ткани, нанизывают какие-то бусы. Причем занимаются этим главным образом мужчины.

Взрослые непальцы скромно, приветливо и почтительно нам улыбаются. Субу (глава поселения) выходит обычно навстречу и не выражает ни малейшего удивления, хотя, возможно, видит белых людей впервые. Сведущие коллеги объясняют, что Будда учил сохранять невозмутимый вид при самых необычных обстоятельствах.

Более раскованно ведут себя ребятишки. Они ещё не научились быть сдержанными и выбегают откуда ни возьмись, тщательно рассматривая нас. В принципе и большие, и маленькие не могут понять, что мы пришли с другой стороны огромного горного хребта – видимо, они вообще не подозревают о существовании другой стороны. Впрочем, о людях, не похожих на непальцев, местные жители слышали. Это неудивительно: часть мужчин составляют гурки – непальцы, которые служили в британской армии, главным образом в её индийской части.

Показывают на нас пальцами и спрашивают:

– Американцы?

– Нет, французы.

– А-а-а… Кто такие французы?

– Ну, есть американцы, есть англичане, но мы французы.

Все утвердительно кивают головами:

– Теперь понятно: вы – американцы!

Я сдаюсь: пусть будут американцы.

Что они едят? Рис в первую очередь. Изготавливают также цампу – муку из зёрен ячменя. Из муки варят кашу с добавлением молока или масла яка, тибетского чая или простой воды. Из цампы в казане или на разогретом листе железа пекут хлебные лепёшки – чапати. По улицам бегают куры. При нас шерпы вместе с жителями ходили на охоту и убили трёх животных, которых называли тхарами. На нашем языке это сероу – большая коза…

Девушки колотят палками по белью, разложенному на камнях. Это стирка. Что касается глажения, то оно здесь, видимо, без надобности. Женщины, даже маленькие девочки, носят украшения: в ушах, ноздрях, на лбу, на шее, на запястьях. Они смеются, когда видят, как мы чистим зубы и бреемся.

При попытке сфотографировать девочек поднимается визг: что это за приспособление, из которого выбегают «зайчики», вдруг это какие-то злые существа? Но мы выходим из положения: достаем из сумки и даём понюхать флакон с одеколоном, а потом брызгаем парфюмом на одну из девочек. Её восхищение граничит с экстазом. Духи в этих краях пользуются особой популярностью, как и любые благовония.

Непальцы хитры своей простодушной хитростью. Так, часть груза мы везём на лошадях. Лошади устали, у некоторых появились потёртости, и мы просим у субы заменить бедных животных. Он соглашается и вскоре приводит несколько кобылок. Но они ещё хуже наших! Мы бракуем их и просим тоже поменять – в конце концов всё это не бесплатно. Суба опять соглашается и буквально через несколько минут с торжествующей улыбкой приводит другую смену «хороших» лошадей. Но это те же лошади! Спорить бесполезно. Это Восток!

Снова прошу понять: мы не совершали этнографическую экспедицию – мы намеревались покорить восьмитысячную вершину. Посему я плохой рассказчик, когда речь заходит об истории, религии и этносах. Давайте я продолжу про альпинизм.

После ряда разведок мы отбросили вариант с Дхаулагири и остановились на Аннапурне. У нас была карта с обозначением перевала Тиличо, откуда вроде бы можно увидеть Аннапурну. Но про перевал никто не слышал, про вершину – тоже. Единственная дорога, известная местным жителям, – тропа паломников в Мухтинатх… Перевал мы нашли. И увидели озеро Тиличо.

В Непале несколько больших и красивых озёр. Например, озеро Фева, на котором стоит довольно большой город Покхара, – тёплое, уютное, в нём много рыбы. Можно наблюдать, как она плещется, а можно заказать эту прекрасную пресноводную рыбу на обед или ужин. Но Тиличо – иное пространство: это озеро расположено на высоте около пяти тысяч метров, и никакой рыбы, и вообще ничего, кроме скал, снега, льда здесь нет. Но озеро чрезвычайно красиво; в зависимости от освещения, времени суток оно меняет свои цвета: то серое, то зелёное, то голубое.

Поднявшись на перевал, мы увидели семитысячники Гангапурна и Чонгор. Вскоре показалась гора в виде огромной широкой белой глыбы. Это точно восьмитысячная Аннапурна…

Морис подобрался и задумался.

– Вы знаете, дальше начинается совсем другая история. Мне больше нечего добавить про культуру, обычаи, особенности страны, которые вас вроде бы интересуют – разве что мы вернёмся к этому потом, если мне удастся рассказать, а вам дослушать всю историю до конца. Вот вы смотрите на мои руки и видите, что на них почти нет пальцев. Если я сниму ботинки, вы поймете, что пальцев нет и на ногах. Вы думаете, я родился без пальцев? Нет, я родился с пальцами. Дальше надо было бы поведать о том, как я их потерял. Нужно ли вам это?

Глава II

Два Володи

Я любил походы и турслёты. Сначала по лесам Московской области. Потом по Кавказу. По Тянь-Шаню. По Алтаю. Эх, времена! Палатки ещё «промокашки» – брезентовые, спальники ватные, банки с тушёнкой жестяные, картошка «живая», хлеб – буханками, для огня – бензиновые примусы, сам бензин – в канистрах. Рюкзак-«абалак», названный по имени конструктора – знаменитого в прошлом горовосходителя Виталия Абалакова, похож на подушку. Туристская романтика.

Вот с рюкзака всё и началось. На походной тропе мы случайно пересеклись с отрядом альпинистов. Рюкзаки у них были принципиально другие: с множеством регулирующих лямок, в форме правильного овала, без всяких болтающихся снаружи предметов. Вместо облезлых тёмно-зелёных штормовок на «бойцах» привлекательно смотрелись лёгкие, ярких цветов куртки-анораки. В руках почему-то они держали лыжные палки, хотя на дворе стояло лето. Сели вместе передохнуть.

Один из альпинистов – назовём его Володя-старший – сказал:

– Вот ты, вижу, здоровый парень, а занимаешься всякой мутатой. Что это за рюкзак у тебя времён русско-турецкой войны? Стыдобень! А одежда? А снаряга?

– Ну, как, – отвечаю, – рюкзак заслуженный, «абалаковский», и штормовка – непременный атрибут туристской жизни. Песня есть про то, как «выштопан на штормовке лавины предательский след». Про альпинистов братьев Абалаковых слышали, наверно?

– Сынок! С Абалаковым общался вот как сейчас с тобой. Не только слышал, но и ходил. А ты: «слышал ли»… Рюкзак он изобрёл, да, но произошло это очень давно. И песню «Люди идут по свету» знаю и люблю. Но рюкзаки старинные, о двух лямках, не выношу. И штормовки тоже. Какие теперь штормовки, когда нормальное снаряжение есть?! Ты думай, что несёшь: Абалакова в туристы записал! Знаешь, что слово «турист» у серьёзных людей означает почти ругательство? Вот видишь человека на тропе: рюкзак прямо как… подушка, если поласковее выражаться; котелок закоптелый по жопе стучит. Это турист! Порнография! Не зря вас называют зелёными чудовищами.

– И что ж теперь?

– Если сделаешь правильные выводы по жизни, то всё сложится нормально. Езжай-ка ты в альплагерь, начнёшь реальную спортивную карьеру…

Вот так я и прибился к серьёзным людям. Володя-то старший, как выяснилось, был мастером спорта международного класса по альпинизму и одним из лидеров спартаковской альпинисткой команды. Лидер и участник крутейших восхождений во многих странах мира. И вскоре после несложных с бюрократической точки зрения процедур и, напротив, непростых спортивных зачётов я оказался рядом с ним на Западном Кавказе, в альплагере Узункол. Лагерь культовый, прославленный в песнях и стихах. «Альпинизм – школа мужества» – написано на лагерном плакате. «Туризм – школа замужества», – добавляли от себя шутники.

«Рядом с серьёзными людьми» – это сказано, надо признаться, слишком громко. Как может турист-второразрядник встать рядом с альпинистом – международным мастером? Никак! Наблюдать за мастерами – мы, храбрясь, иронично называли их «великими», но они и вправду были великими, – считалось уже за счастье. Если же удавалось рядом посидеть да послушать песни-разговоры, так это вообще рассказываешь потом годами. А послушать было что, поскольку рядом с Володей-старшим обычно находился его друг Юра.

В альпинизме Юра ушёл от меня недалеко: он заработал второй разряд и выше в формальной спортивной иерархии не продвинулся. Однако рядом с мастерами Юра присутствовал постоянно и полноправно. Как так получилось? Ну, если бы вы снялись в фильме «Семнадцать мгновений весны» да написали сотню песен, то и вам бы железно досталось место в ближнем кругу великих. Поскольку «старину Бормана» из «Мгновений» каждый знает. И песню «Милая моя, солнышко лесное» – тоже.

Тут, конечно, встаёт другой вопрос: великие «ходили», то есть делали сложные скальные и ледовые восхождения, непосильные для второразрядника Юры. Так что ж! Иные симпатичные особы женского пола становились даже мастерами спорта рядом с великими, карабкаясь вторым-третьим-четвёртым номером по провешенной ими с трудностями и риском верёвке и (или) разделяя, так сказать, ложе на предвершинном бивуаке.

Юра ничего такого не разделял: это с ним великие разделяли песни и обаяние. Юра и сам ходил на простые маршруты, а на сложные сопровождал великих до штурмового лагеря. И встречал после победы над вершиной, писал новые песни и пел старые, и пировали они как следует все вместе. А уж когда спускались в лагерь, песни и звон посуды гремели порой всю ночь. Как же после этого идти на следующую вершину? Да без проблем: после восхождения полагается день отдыха, и очередной штурм происходит уже на свежую печень и голову.

«Наблюдать», сидя поблизости, за великим альпинистом Володей-старшим и великим артистом-бардом Юрой, пусть не чокаясь и не братаясь, считалось делом почётным. Во-первых, потому что сам я, как большинство моих товарищей по альплагерю, пока не дотягивал до великих, к тому же были они лет на двадцать постарше. Но вот по части бухла…

Пить и курить в лагере категорически запрещалось. Неположенные поступки преследовались и карались отчислением из отряда. Так не светись! К тому же запрет на курение носил скорее символический характер: нас окружали деревья и кустарники, высокая трава, ручьи, скалы, так что было куда слинять буквально за пять минут и позатягиваться всласть. Что же касается выпивки, то дело обстояло несколько сложнее. Расстояние от «Узункола», стоявшего на высоте две тысячи двести метров, до ближайшего селения Хурзук с магазинами, где продавалось спиртное, составляло ни много ни мало восемнадцать километров, да ещё с перепадом высот метров в восемьсот. То есть вниз-то сбежать для спортивной молодёжи не являлось проблемой, а вот переться обратно… Но, представьте себе, пёрлись! И вниз действительно бежали бегом: а что, молодому альпинистскому «коню» восемнадцать вёрст нипочем! Затаримся в ауле каким-нибудь местным дешёвым портвейном, дёрнем по стакану и не торопясь шагаем обратно. Часа за четыре с половиной в оба конца укладывались – чем не тренировка выносливости?!

Потом и вообще произошло чудо: в лагере появился начинающий альпинист Валера, который в гражданской жизни был молодым, но уважаемым деревенским доктором. Он тоже пришёл снизу, из Хурзука, с рюкзаком за плечами и с крайне неудобной для переноски большой хозяйственной сумкой в руках. В ней, переложенные одеждой, содержались семь бутылок чистого медицинского спирта. Великие от угощения не отказались, а мы вместе со щедрым Валерой приблизились к ним, во всяком случае на время распития, и были избавлены от необходимости совершать регулярные почти марафонские забеги: разведем ввечеру спиртюган с каким-нибудь соком, послушаем или потравим в своем кругу истории про подвиги великих, заодно привирая про подвиги свои, – и спать.

Своим чередом шла жизнь в лагере: у нас тренировки, лёгкие восхождения; у великих – выходы покруче. Однажды когорта великих пополнилась Володей-младшим. По возрасту он был всего на пару лет старше меня, а вот по опыту оторвался очень далеко. Мало того, что мастер спорта, Володя и уважение среди великих имел весьма приличное. Впрочем, альпинистская «молодость» долгая: покоряя серьёзные вершины в двадцать пять, многие делают то же самое и в сорок, и в пятьдесят-шестьдесят: такой вот специфичный спорт, любящий, конечно, ловких и быстрых, но ещё больше волевых и опытных.

Если Володя-старший был высок, строен, с чернявым зачёсом на лбу – про таких говорят «казак» и «красавец», – то Володя-младший выглядел совсем по-другому: приземистый, рыжеватый, кучерявый, с примесью каких-то поволжских народностей во внешности. Володя-старший смешлив, говорлив, задорен; Володя-младший серьёзен, немногословен и очень спокоен. В общем, почти как у Александра Сергеича: «Волна и камень, стихи и проза, лёд и пламень». Но вот по части спортивной «старый конь» и «молодой олень» не уступали друг другу.

Кто «великие», а кто «новички»; кто «инструкторы», а кто «участники», но жили мы в лагере одной жизнью, скорее совместной, чем обособленной. И всё происходящее в этой жизни воспринимали с интересом и близко к сердцу. Пришло время, и мы ближе познакомились и разговорились с Володей-младшим. В лагере чаще всего мы, конечно, – не смотрите на рассказанное выше, – не бухали, а чаёвничали, а на выходах – так и всегда. Наберём в ручье воду, закипятим на примусе в кастрюле или котелке, нальём в трехлитровую банку, насыплем туда растущего буквально под ногами чабреца, добавим чёрного чая и балагурим. Чай пили с сахаром, а ещё лучше, когда кто-то доставал банку варенья или сгущёнки: работающий организм требовал калорий и с удовольствием принимал и сладкое, и жирное, и мучное, а диеты не приветствовал.

Где чай – там и разговор. О чём? О восхождениях, разумеется; в целом правдиво, но с разными оттенками. Рядом с Володей-старшим обязательно сидела какая-нибудь молодая участница отряда, которую он в свободное от работы на маршруте время не гнушался опекать, и рассказ Володи приобретал обязательный характер подвига. Володя-младший женским полом интересовался мало и подвигами особо не хвастался, а стремился разбирать всякие проблемные ситуации в горах.

Про него самого я узнал, что Володя-младший окончил физтех, где, как и многие, услышал про институтскую альпсекцию, в ней и начал путь восходителя. Быстро получил значок «Альпинист СССР» – это по тем временам соответствовало вступлению в пионеры в обычной жизни. Кто получает значок «Альпинист СССР»? Кто приезжает в альплагерь, тот и получает. «Рискуя жизнью» в процессе отработки приёмов горной страховки между… сосновыми деревьями. Многие в лагерь больше не попадают никогда в жизни, но про «риски» и «суровые» восхождения азартно повествуют.

Володя приехал снова и снова. Вскоре стал третьеразрядником, что, если уж рассуждать в выбранной советской логике, приравнивалось к рядовому комсомольцу. В силу чрезвычайной талантливости, которая выражалась в первую очередь в виртуозном лазании по скалам, а во вторую – в выносливости, всего через четыре года после третьего разряда заработал звания «Мастера спорта СССР» и чемпиона Союза, что в переводе на идеологический язык следовало квалифицировать как активный и статусный деятель коммунистической партии. Было в это время «деятелю» двадцать пять лет, работал он – а тогда нельзя было не работать – в ракетной организации «Энергия»; чем там занимался, я не очень понимал, но, видимо, приносил инженерную пользу.

Склонностей к лирическому философствованию вокруг альпинизма у Володи-младшего не наблюдалось. На проникновенные вопросы вроде «Как ты себя нашёл в горах?» или «Какой смысл ты вкладываешь в альпинизм?» он отвечал примерно так: «Мне это нравится, это моё, это мне нужно». А про смыслы и того проще: «Нет здесь никакого смысла!»

Августовским днём великие собрались на очередное, столь же великое, восхождение. Речь шла о стенном маршруте на вершину Трапеция. Не углубляясь особо в горовосходительную специфику, немножко всё же поясню. На бытовом уровне принято считать, что альпинизм – это когда высоко. И самые распространённые вопросы, которые задаются несведущей персоной любому альпинисту, это «Был ли ты на Эвересте?» или, в крайнем случае, «Восходил ли на Эльбрус?». Но дело в том, что Эльбрус с двумя куполами в пять тысяч шестьсот с лишним метров, даже будучи самой высокой вершиной на Кавказе и в Европе, к числу высотных, а также трудных вершин не относится. Однако стоящие рядом с ним пяти-, четырёх- и даже трёхтысячные вершины вполне могут считаться трудными, и вовсе не из-за высоты. Скальной стены протяжённостью в несколько сот метров и углом наклона в пятьдесят и более градусов вполне хватит для того, чтобы восходителю с гордостью сказать: «Я ходил – на Кавказе или в Гималаях – такую-то стену» – Безенги, Далар, Шхельду и так далее, а понимающим слушателям отреагировать: «Ух ты!» Это так называемый технический альпинизм, основанный на умении преодолевать, не срываясь, сложные скальные рельефы, используя любые естественные выступы, а где их нет – крючья и закладки.

Неискушённый читатель может спросить и про лёд. Отвечу, что на льду тоже нелегко, но поуютнее, чем на скалах, и вот почему: крючья-ледобуры, которые вворачиваются в лёд, как шуруп в дерево, держат значительно надёжнее и более прогнозируемо, чем скальные. Кроме того, на льду используются «кошки» для ног и «айс-фифи» – своеобразные «серпы» с рукоятками – для рук, что обеспечивает дополнительную надёжность.

То и другое применяется и выше пяти тысяч метров, и даже на Эвересте, но там к техническим трудностям приплюсовываются высотные. Восхождение на семи- и восьмитысячники считается высотным альпинизмом и предполагает обязательную акклиматизацию и работу на рельефе в условиях недостатка кислорода. Отсюда это вершины повышенной, а порой и запредельной трудности.

Относительно темы восхождения на Эверест. Такой вопрос, когда задаётся дилетантом даже среднему по уровню подготовки альпинисту, нужно признать и вовсе дурацким: в «зоне смерти» организм при любой акклиматизации способен продержаться лишь считанные дни, а потом затухает и умирает, так что восхождение на вершину мира – «не для средних умов».

Но вернёмся к кавказскому альплагерю Узункол, августу и вершине Трапеция. По высоте она не дотягивает и до четырёх тысяч метров, а взойти на вершину можно по гребню – это квалифицируется как несложный маршрут. Но группа, о которой я рассказываю, пошла в лоб, на стену, на те самые несколько сот метров суперсложного рельефа. У многих альпинистов «горел глаз» на эту стену. Её редко «делали» раньше только по одной причине: стена била камнями, да так, что камнепады простреливали весь маршрут и уходили на прилегающий ледник.

Вышли к Трапеции впятером. Юра сопровождал пятёрку до штурмового лагеря, который разбили на ледниковой морене, и как-то особенно беспокоился, приговаривая: «Вы, мужики, с ума сошли!» Потом вернулся в Узункол, а группа восходителей весь следующий день наблюдала ситуацию на стене, ещё день обрабатывала её, забивая крючья и провешивая верёвки, на третий же день пошла на штурм. Начали затемно, когда текущие на горе ручьи застывают, а камни, соответственно, вмерзают в них. С восходом солнца началось постепенное таяние, мелкие камешки сперва тихо покатились, потом стали набирать скорость и застучали поактивнее; затем появились булыжники покрупнее – от них приходилось виртуозно уворачиваться и предупреждать товарищей коротким криком «камень»; и, наконец, полетели огромные «чемоданы» – их движение, падение, расколы напоминали разрывы мин или снарядов.

Самый сильный «обстрел» разгорелся к середине дня, но группа, счастливо не побитая и даже не задетая камнями, прошла опасную стену и поднялась на гребень Трапеции. Здесь началась непогода, наступала грозовая облачность, всё затянуло туманом, и видимость исчезла. В таких условиях даже самые сильные альпинисты прекращают движение и пережидают погодные катаклизмы. Так и сделали: поставили палатку, тесную для пяти человек – брали-то её на всякий случай, и вот такой случай настал. Вскипятили на примусе чай и прилегли, залезли в спальные мешки, не раздеваясь, чтобы, как только развиднеется и откроется ледник, сразу спускаться вниз. Вышли по рации на вечернюю связь и сказали, что всё в порядке, что стену прошли, но не спускаемся пока, а пережидаем непогоду. Приняли поздравления с победой, мало-помалу погрузились в сон…

Володя старший проснулся от странного и крайне дискомфортного ощущения, что в палатку проник кто-то посторонний. Высунул голову из спального мешка и замер. На высоте около метра от пола плыл ярко-жёлтый шар величиной с теннисный мяч, который вдруг зажил своей жизнью. Шар подлетел и исчез в спальном мешке Олега, одного из восходителей. Раздался дикий крик, после которого Олег затих, а «мяч» выскочил из мешка и начал «ходить» по остальным.

Когда шар прожёг и мешок Володи-старшего, альпинист почувствовал адскую боль, словно его пытали сварочным аппаратом, и потерял сознание. Потом сознание то возвращалось, то уходило, и ни он, ни другие ребята не понимали, что и сколько времени происходит. Очевидным было лишь то, что шаровая молния – стало ясно, что это именно она, – соблюдая только ей известную очерёдность, проникала в мешки, и каждое такое посещение вызывало отчаянную, нечеловеческую боль и вопль как реакцию на неё. Этот ужас повторился несколько раз.

Потом шар исчез. Люди не могли пошевелить ни рукой, ни ногой, тела превратились в очаги огня. Но оказалось, что участника группы Виктора молния зацепила всего раз, в пятку, и он мог двигаться. Виктор вышел по рации – странно, но она осталась невредимой – на связь с лагерем, обрисовал ситуацию и запросил спасательный отряд. Появилась надежда, и ребята в полуобморочном состоянии, поочерёдно приходя в сознание и уходя из него, стали ждать.

Как потом выяснилось, Володя-старший получил восемь контактов с шаровой молнией, Володя-младший и Саша – последний из участников восхождения, которого я ещё не упомянул, – по шесть. При этом у Саши здорово обожгло ниже пояса. И вот ведь мужики! Забыв про всё остальное, Саша вслух и серьёзно переживал именно за «мужскую силу». «Юмористические» воспоминания пришли гораздо позже. А тогда… У Володи-младшего обгорели пространства выше левого глаза и на пятой точке. Олег получил три касания молнией, а касание в солнечное сплетение стало роковым: Олег умер. Лишь Виктор отделался единственным несильным ожогом, он оставался на ногах и помогал раненым.

Ожоги были… как описать-то? Куски мышц, вырванные до костей, зрелище не для слабонервных. Когда подтянулся спасотряд, доктор бегло осмотрел раны и предложил обработать их спиртом. Все трое тяжёлых были в отключке, но как только ватка дотронулась до Володи-старшего, он очнулся и заорал: «Давай нам по сто грамм спирта внутрь, а потом сделай обезболивающие уколы!» Так и поступили. Володя-младший не реагировал ни на какие прикосновения; челюсть, чтобы влить спирт, ему пришлось отжимать ножом.

Спасатели принесли акьи́ – это такие сборные алюминиевые носилки для переноски раненых и погибших по горам. На ледовом рельефе их можно везти по льду, на скальном – спускать на верёвках, прикрепляя карабинами за специальные дырки. В эти же дырки те, кто нес раненого, цепляли репшнуры, а их уже – себе на плечо. При наличии достаточного числа людей одна смена на одной акье составляла шесть человек; когда людей не хватало – четыре. Меньшее число в принципе не представлялось возможным. Это я к тому, что иногда в фильмах мы видим, как некий герой берёт пострадавшего в горах человека на руки и несёт его. Ну да, как невесту. Понесёшь, как же!

Юра пришёл со спасателями. Когда Володя-старший приоткрыл глаза, Юра спросил: «Как дела, капитан?!» – «Нормально», – ответил тот и опять потерял сознание.

Много трагического в альпинизме. И много мистического. И всё связано между собой. Абсолютно точно известно, что в ночь с шаровой молнией Юра «телепатил», а если выражаться точнее, то сидел в узункольском домике, пил чай и сочинял песню. «Ту самую песню», написанную тем самым августом, знают все прошедшие Узункол. Она о том, как в домике альплагеря уютно горит свечка, за окном стучит дождь, в соснах висит туман и так хорошо идёт обыкновенный чаёк. Песня, в общем-то, про непогоду. Обидно, конечно: смена пропала, в непогоду на восхождения не ходят. Вот Юра и не пошёл, но ребята пошли и попали в переделку. И очень хочется, чтобы завтра они смогли спуститься в лагерь…

Это были те самые горы. Та самая непогода. Тот самый Узункол. А вот пожелание они не выполнили, спуститься – так вышло – не смогли. Сами не смогли. По гребню, по леднику, по скалам, по травянистым склонам их несли в лагерь. Мы, здоровые, толкались возле домика-медпункта, то и дело задавая глупый вопрос: «Ну как?»

Когда происходили перевязки, из домика неслись крики, преимущественно матюки. Когда перевязки заканчивались, нас пускали к раненым, хотя бы для того, чтобы их немножко отвлечь от постоянных болей. И вскоре я уже общался с Володями, старшим и младшим. Они очень переживали, а вот о чём переживали, вы вряд ли догадаетесь. Воспроизведу кратко их реакции на происходящее; причём не столько на случившееся, сколько на спортивную перспективу.

Володя-старший:

– Ожоги? Ну да, ожоги! Из-за них, блин, я на первенство Союза пролетаю! Заживут ожоги! Я всё равно ходить буду! Но первенство Союза точно накрылось голубой панамой!

Володя-младший:

– Жалко, конечно. Сейчас набирают команду в Непал, на Эверест. На первое в истории советское восхождение. Я имел все шансы войти в команду. А теперь вот точно не войду: пока я тут валяюсь, утвердят списки, и пиши пропало…

Он не фантазировал насчет Эвереста. Годом раньше Володя был заявлен в основной состав на первенство СССР по альпинизму, а это значит, что его высоко оценили и как мастера, и как руководителя для любого альпинистского восхождения.

Несколько дней мужики пролежали в лагере: ждали вертолёта, чтобы избежать путевых страданий при езде по горным дорогам. Однако погода лететь не позволяла, решили всё же везти раненых грузовиком в Пятигорск. Несколько дней они провели в городской больнице, а затем полетели в Москву. На этом «молниеносная» эпопея далеко не закончилась; скорее, она только началась. Каких только обожжённых людей не возвращали к жизни и более-менее нормальной внешности в ожоговом центре, но таких, как наши, здесь раньше точно не встречали.

Перевязки, пересадки кожи, уколы, стоны, отвратный запах; всё болит, не повернуться. Самая трудная процедура – туалет, каждый раз мучительно. Раз пришёл журналист раскрутить Володю-старшего на интервью, а тот спит в полуобморочном состоянии. Врач говорит журналисту: «Какое интервью! Он, может, уже не жилец…» А Володя очнулся и отвечает: «Хрен вам не жилец! Через год вы меня совсем в другой форме увидите, на восхождениях!»

Не особо в это верилось, и сомневаться было в чём. Сначала ждали отторжения у Володей мёртвой кожи. Затем Володе-старшему запланировали восемь операций: со здоровых участков тела брали кожу и приживляли на обожжённые места. Да не просто «брали»: слой живой кожи требовалось снимать без нарушения волосяного покрова. И тут возникла совсем иная проблема. У Володи-старшего кожа смуглая, волос прямой, и операции проходили удачно, если в этой ситуации вообще можно так выразиться. Володя-младший – рыжий, курчавый, ему запланировали шесть операций, а сделали двенадцать! Почему? Потому что сложнее идут пересадки у рыжих и курчавых: приживляют кожу, а она не хочет…

Кололи обезболивающие наркотики, иначе бы они не выжили; каждый укол выдавался под роспись врача в специальной ведомости. Володя старший опять за своё: «Чего добро переводите, налейте лучше коньячку». Заведующая отделением в конце концов махнула рукой: «Да делайте что хотите!» И мы, друзья-посетители, понесли коньячок, который и старший, и младший Володя с удовольствием принимали.

Даже в такой ситуации ребята постоянно думали о спортивном будущем и упирались ради него не по-детски. Раз просит доктор одного из Володей поднять руку, чтобы проверить, как приросла кожа. Тот поднимает градусов на двадцать пять, а доктор говорит: «Ленишься, молодой человек». Володю это задело, и через три дня, на следующем осмотре, он сделал рукой прямой угол. И полетела вся пересадка, порвалась ткань, пришлось делать операцию заново. Остатки кожи от прежних операций хранились в холодильнике, достали их, приживили.

Разработку рук-ног, плечевого пояса ребята продолжали. В ванной, с криком, без свидетелей, пересиливая и ломая себя ежедневно.

Когда-никогда, а настал срок выписки. Собралась медкомиссия и решила всем пострадавшим дать вторую, нерабочую группу инвалидности. Оба Володи категорически отказались.

«Огромное спасибо! – сказал Володя-старший на выходе из больнички. – Мы вас не подведём. Мы вам, ять, покажем инвалидность!»

Благодарил врачей и Володя-младший. И тихо бормотал себе под нос: «Эх, ёклмн. Непал пролетел; Гималаи пролетели, Эверест накрылся, ёклмн…»

Через год оба Володи участвовали в первенстве Союза на Памире.

В следующей, другой, здоровой жизни мы вместе не раз ходили в баню. Любители парной бросали на раздевшихся Володей недоумевающие взгляды, и, не справившись с любопытством, кто-то спрашивал:

– Чем это вас, мужики? Пулей, бомбой, снарядом?

– Да так, трамвай неудачно останавливали…

Глава III

Тенцзин

Курица – не птица, Монголия, как и Болгария, – не заграница, – так говорили в Советском Союзе те, кто стремился куда-то выезжать. Говорили, но и в Монголию поехать были не прочь. Правда, не для того чтобы посмотреть достопримечательности, как в случае с Францией, а с намерением поработать. А что? Платили в два-три раза больше, чем на аналогичных должностях в Союзе, но блага этим не исчерпывались. С одной стороны, со шмотками, техникой в Монголии слабовато, зато честно заработанные тугрики-рубли легко переводились в инвалютные чеки. Нынешнему молодому или даже средних лет россиянину стоит объяснить, что это такое.

В Москве существовали специальные магазины «Берёзка», где торговля производилась за валюту. А чеки – это валютный эквивалент: очень ценные «бумажки» разных цветов и с разными буквенными обозначениями, что подразумевало разные «веса», то есть покупательную способность. И товары в «Берёзках» – магазинах с затенёнными стеклами – бывали получше, чем в Монголии, не говоря уже о массовых магазинах родной страны.

Родитель мой, Министерства обороны полковник, съездил в Монголию в командировку. После чего я получил дубоватую кожаную куртку – оттуда, и шикарные финские туфли на высоком каблуке, которые тогда и у мужчин считались модными, – из московской «Берёзки».

Ну, ладно, будем считать это лирическим отступлением. Потому что история наша движется совсем в другом направлении. Географически, конечно, она устремлена именно сюда, в сторону Азии. А логически – нет, поскольку с барахлом почти не связана.

В конце 70-х в Монголию поехал мой друг Коля. В Москве он работал учителем русского языка и литературы, потом заместителем директора школы, а в Монголии сразу стал директором. Познакомился со страной, обустроился и, само собой, оброс нужными связями. Через некоторое время вполне созрел, чтобы пригласить меня в гости. С этой поездкой вообще не предвиделось проблем. Во-первых, приглашение от обитателя страны – не просто приятные слова, а важная и уважаемая инстанциями бумага. Во-вторых, как я уже говорил, курица, то есть Монголия, – не бог весть какая заграница. В-третьих, важным довеском, своеобразным выездным портфолио выступала имевшаяся уже у меня за плечами Франция. Таким образом, собрался я – не по французскому варианту, а попроще и побыстрее – и полетел в Батор (так на разговорном языке называли столицу страны Улан-Батор), даже и без собеседований-инструкций, и без чекистов на хвосте.

Оно понятно: оттуда не слиняешь. Где, если что, политического убежища просить? В коммунистическом Китае? Уже смешно. В пустыне Гоби у кочевников-скотоводов? Ещё смешнее.

Поселили меня в гостинице, недалеко от советской школы, построенной из кирпича почти в центре города рядом со зданием монгольского государственного цирка. В ней учились в основном дети из зарубежных посольств и представительств – учителя называли их «дипломатами» – и отпрыски монгольских высокопоставленных граждан.

С «языковым барьером» в Баторе я почти не сталкивался: окружали меня как раз «дипломаты» – учителя, а также живущие рядом геологи, инженеры и рабочие разных специальностей из городов СССР, ну и военные. «Приближённые» к ним монголы хорошо изъяснялись по-русски. С не приближёнными было сложнее: весь столичный Батор опоясывали юрты, и тамошние обитатели вряд ли владели нашим родным языком, но в юрту мне пришлось заглянуть всего один раз.

Пару слов об этом эпизоде монгольского путешествия. С хозяевами национального монгольского жилища общались через переводчика. Интерьер юрты составляли печка-камелёк посередине, лежанки по бокам вдоль стен, ковёр и подушки на полу. Эта довольно опрятная юрта служила, как я понял, чем-то вроде экскурсионного объекта. Угощали нас жирным – молочным и мясным, а на аперитив, затем собственно под еду, а потом и на деджистив предложили противной молочной самогонки. Огонь в камельке тоже «кормили» – кусочками хлеба, даже спиртного плеснули – это происходило в рамках какого-то околорелигиозного обряда.

Я было потянулся к своей сумке, чтобы достать привезённую из Москвы бутылку водки, но сопровождающий зашипел: «Ты что, убери, они быстро с катушек слетают, могут чего-нибудь натворить, а нам потом отвечай».

Напротив гостиницы располагался «русский двор спецов», где проживали семьи советских командированных. Сходили мы и туда. Застали вполне оптимистичное и даже весёлое зрелище: один земляк-папа стругал из дерева для дворовых ребятишек ходули, другой ваял деревянные автоматы. На единственном велосипеде гонял по очереди весь двор, а чья-то мама варила на всех картошку с тушёнкой. Из открытых окон хрипел Высоцкий, заливались очень популярные тогда «АВВА» и «Boney M».

Монгольские дворы были застроены беднее, качели и другие сооружения для детей оказывались в основном поломанными. Мне объяснили, что местные пацаны очень быстро ломали всё, что для них делалось. Философски настроенный Колин коллега по школе, учитель истории Александр объяснял это так: стихийная агрессия монгольских детей произрастает оттого, что свободные, степные монгольские земли, по которым они скакали на лошадях, залили в Баторе асфальтом, изуродовали металлом. Удобства подарили, да, но «дарители» не сильно разбирались в том, хотят ли такого, по нашим представлениям, комфорта местные жители, глубоко почитающие природу.

Шёл июнь, то и дело с неба падали обильные ливни, по городу разливались огромные лужи, где сразу оживали всякие букашки-таракашки. Советские дети, несмотря на «дипломатический» статус, снимали надетые на них заботливыми мамашами резиновые сапоги и с восторгом бегали босиком по тёплой воде. Монгольская детвора строила из досок плоты и плавала по улицам. Их мамы жарили в жиру борцики – что-то типа пончиков – и угощали и своих, и наших отпрысков.

По территории русского поселения протекал невзрачный ручеёк, названный монголами рекой Сэлбэ. Но после дождей ручей бурлил, взламывал узкое русло и затоплял весь центр. В это время женщины перемещались по Батору босиком и задрав юбки, в одной руке держа сумку, в другой – босоножки на высокой платформе.

Машин в городе замечалось мало, монголы обычно перевозили мебель и тяжёлые вещи на лошадиных повозках. Для русских ходил бесплатный автобус с советским шофёром: если мы передвигались на нём по делам, то дети порой после школы садились на задние сиденья и катались на автобусе до вечера «просто так». Пользоваться этим автобусом монголам запрещалось. Да и многое другое тоже: для аборигенов существовали проблемы с покупкой билетов на концерты артистов, изредка присылаемых «старшим братом» – СССР, или с заходом в советские магазины, где продавались более качественные продукты, или с получением талонов на страшнейший дефицит тех времен – румынские женские сапоги. Монголы конца 70-х, во всяком случае в Баторе, выглядели посторонними в своей же стране.

Что касается моей монгольской жизни, то в ней присутствовало, конечно, знакомство с историей, осмотр древностей, но в гораздо более мягкой форме по сравнению с Францией, где тебя постоянно строили и наставляли. А за пределами в общем-то добровольной экскурсионной программы проходили душевные пьянки с педагогическим коллективом Колиной школы, в свободное от учительской работы время, и братание с советскими же военными. Всё как обычно на любой территории, где работал СССРовский контингент, а к нему в гости приезжали люди с «большой земли».

Но вновь – как и во Франции – обычное действие причудливо перетекло в необычное приключение, и вот как это случилось.

Я периодически думал о религии, да и не мог не думать. В деревенском доме, где родилась моя мать и где жила бабушка, висели иконы. Переехав в Москву, бабушка продолжала ходить в церковь. Будучи правоверным пионером, а потом комсомольцем, я церковь, разумеется, не посещал, а если и заглядывал, то исключительно «для прикола». Но немножко знал, наблюдая действия родни, о православных праздниках, молитвах и обрядах, Иисусе Христе, Николае Чудотворце и некоторых других святых. Знание об иных религиях исчерпывалось тем, что я слышал об иудеях и мусульманах. Но кто это, чем различаются и во что верят, толком не понимал.

Зато в Московском университете, куда я поступил после школы и армии, нам преподавали «Научный атеизм». Как известно, в задачу предмета входило разоблачение «мракобесия» и объяснение, почём «опиум для народа». На деле же, да при умных и заинтересованных преподавателях предмет превращался в «Религиоведение». Раньше любили повторять: чтобы побеждать врага, нужно знать его оружие. Правильно! Значит, чтобы разоблачать «мракобесие» и «опиум», нужно сначала понимать, из каких компонентов они состоят. Моё вхождение в предмет началось с христианства и вылилось в своеобразное и в общем-то не совсем небесное, а вполне земное представление об этой религии. И тоже благодаря гуманитарной науке, поскольку параллельно с научным атеизмом мы проходили курсы древнегреческой и древнеримской истории и литературы.

В собственных ответах о происхождении христианства я в целом удовлетворял и университетских профессоров, и даже одного церковного батюшку. Они мягко критиковали меня за некоторую вольность трактовки, но в плохих знаниях (в случае с профессурой) и в ереси (в случае с батюшкой) не обвиняли и говорили, что такой взгляд, ну… возможен. А собственно взгляд заключался в следующем.

Древние греки – язычники, но очень цивилизованные: и в плане развития всяких культур, и в смысле человеческого общежития. У них многобожие. Боги сидят на горе Олимп и ведут себя совсем как люди: радуются, сердятся, женятся, мастерят разные предметы и даже выпивают. В общем, живут полной жизнью, а если их хорошо попросить, то помогают. И сами греки тоже жили полной жизнью и активно обогащали цивилизацию. Один Гомер с «Илиадой» и «Одиссеей» чего стоит!

Гнев, о, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,

Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:

Многие души могучие славных геров низринул

В мрачный Аид и самих распростёр их в корысть плотоядным

Птицам окрестным и псам (совершалася Зевсова воля),

С оного дня, как, воздвигшие спор, воспылали враждою

Пастырь народов Атрил и герой Ахиллес благородный…[7]

И так далее.

Римляне вроде тоже цивилизованные, но – как бы это понятнее и не очень длинно выразить – без тормозов. Рабство, жестокие казни, насилие, содомия; бои гладиаторов и развлечения пострашнее – такие, что мороз по коже. И тоже, как у греков, язычество, и тоже многобожие, да те ли это боги (и боги ли вообще), если подобное терпят? И вот появляется человек по имени Иисус, который выдал – прямо по названию одного из фильмов Станислава Говорухина: «Так жить нельзя!» И не просто констатировал неприемлемое поведение, но и предложил другие правила жизни, закреплённые впоследствии в священных книгах.

«Да кто ты такой, чтобы нас учить?» – вскричали порочные римляне и гвозди Иисусу в руки и в лоб, чтоб чего не сотворил и ни о чём не думал.

Ну, дальше – распятие Христа, воскресение, вознесение – в этом я разбираюсь не очень. В общем, Христос «ушёл», но его правила как некоторый идеал человеческого поведения остались. Вот вам и христианское учение.

Каждый человек думает о религии. Он думает о том, стоит во что-то верить или нет. Он определяет себя как верующего или неверующего. Если он верующий, то, стало быть, является приверженцем какой-то религии – в зависимости от окружения, в которое попадает.

А насколько он привержен? Если «просто верю, и всё», то он и есть «просто верующий», разделяющий, сочувствующий. Если «разбираюсь, посещаю, соблюдаю», то его называют воцерковлённым, во всяком случае в православной вере.

Человек может быть сторонником определённой веры. Он может говорить: «Я – православный», или «Я – мусульманин», или «Я – иудей». Само по себе это не означает ни фанатизма, ни глубокой приверженности, ни тем более воцерковлённости. Так, самоидентификация. Ну, нравится мне вот такая религия.

А может и означать. И сопрягаться с регулярными молитвами, намазами, радениями и другими формами поклонения Богу.

Вот я и произнёс слово «Бог». Но как только подобное слово звучит, начинаются неизбежные сакральные вопросы, начиная от «Есть ли Бог вообще?» и заканчивая «Кто его видел?» и «Какой он?». Настоящий атеистический фурор произвёл в этих поисках полёт Юрия Гагарина в космос в 1961 году: «А! Гагарин-то в космос летал и Бога там не видел!» Чем крыть? Вроде и нечем.

Это я так думал, что нечем, пока не наткнулся, совершенно случайно, на биографию человека, которого звали Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий. Он сочетал амплуа священнослужителя и даже архиепископа и одновременно выдающегося хирурга, имевшего за плечами три ареста и одиннадцать лет ссылки за антисоветскую деятельность в сталинский период и Сталинскую же премию первой степени за выдающиеся достижения в хирургии в 1946 году. И стал он именоваться Святым Архиепископом Лукой. Вспомнил я о нём из-за одной только реплики, выданной Лукой на допросе у известного чекиста Якова Петерса, расстрелянного в 1938-м, как и многие виновные, а также невинные.

– Вы, – говорит Петерс, – Бога-то своего видели, поп и профессор Ясенецкий-Войно?

– Бога я действительно не видел, господин обвинитель, – отвечает тот. – Но я много оперировал на мозге и, открывая черепную коробку, никогда не видел там также и ума. И совести там тоже не находил…

Такие дела. Тут уж крыть точно нечем. Ну, следуем дальше.

Как я сам себя определяю? По самоидентификации как православный. В остальном в соответствии с социологическим термином «затрудняюсь ответить». При этом глубоко разделяю тезис о том, что вера – абсолютно личное дело. Считаю, что это не только приемлемая для меня, но и наиболее разумная позиция.

Почему? Да потому, что любую религиозную книгу – Библию, Коран, Тору – её приверженцы читают и трактуют по-разному. Не читавшие или читавшие фрагментами (а таких большинство) разделяют позиции трактующих по-разному.

Всё это, думаю, возможно – но до той черты, пока ты не наступаешь на чувства верующего в другие постулаты. А когда про себя – это как минимум безопасно.

Однако вернёмся к научному атеизму, он же религиоведение. Там же не только про христианство. Там есть, например, и про буддизм, которым я заинтересовался так же, как легендами и мифами Древней Греции и Древнего Рима – то есть как сказками.

Буддизм, – рассказывали «Спутник атеиста», «Настольная книга атеиста» и другие похожие источники советского периода, – происходит от санскритского слова «будда», буквально – просветлённый, и является одной из трёх мировых религий, получивших наибольшее распространение среди населения ряда стран Центральной, Восточной и Юго-Восточной Азии и Дальнего Востока.

По представлению буддистов каждое существо, достигшее высшей святости, может стать буддой, то есть просветлённым. Будда, прозванный в его земной жизни Шакьямуни («отшельник из рода шакьев»), поведал людям учение о «спасении», которое его последователи называют санскритским словом «дхарма» (учение, закон).

Ага, думаю, значит, сначала, как и в случае с Иисусом, был всё-таки живой человек. Понятно!

Ну да… – как-то с оглядкой соглашается со мной «Спутник атеиста». – Вопрос о том, является ли личность Шакьямуни полностью мифической или в основе его биографии, расцвеченной религиозной фантазией составителей, лежат некоторые реальные факты, наукой пока не решён. Однако не подлежит сомнению, что Шакьямуни единоличным «создателем» буддизма, каким его иногда представляют, быть не мог.

Опять же ясно: приверженцы-последователи «живого» человека расширяли, углубляли, продвигали его озарения дальше.

А рядом с буддизмом существовал индуизм. Он стал понятен и даже близок советским людям, опять же, из песни бессмертного Владимира Семёныча про хорошую религию, когда «мы, отдав концы, не умираем насовсем». А просто перерождаемся и начинаем другую жизнь: бывший негодяй, например, – облезлым котом, а хороший человек – добрым псом, ну и так далее.

Вот тут-то буддисты и не соглашались. Если индуисты утверждали, что путём различных жертв и заклинаний можно достичь «хороших перерождений», то есть стать ну не «добрым псом», конечно, как у Высоцкого, а раджей, брахманом, богатым купцом, царём и так далее, то у буддистов иное отношение к реинкарнации. Перерождения происходят, но высшей целью буддиста должно быть их полное прекращение и достижение нирваны как совершенного состояния! Что, собственно говоря, и произошло с Буддой Шакьямуни.

С одной стороны, следуя по пути спасения, указанному Буддой, живое существо должно снова и снова перевоплощаться. Но это будет путь восхождения к «высшей мудрости», достигнув которой, человек может выйти из «круговорота бытия» и завершить цепь своих перерождений. Наиболее существенным в учении Будды его последователи считают то, что он познал причину и сущность бытия – страдание – и указал тот путь, который ведёт к прекращению страданий, к спасению, к небытию.

Путь этот проходит через «четыре благородные истины». Первая из них утверждает, что всякое существование есть страдание. Вторая – что причина страдания заложена в самом человеке: это жажда жизни, наслаждений, власти, богатства; привязанность к жизни в любой её форме. Третья истина объявляет, что прекратить страдания возможно: для этого следует освободиться от жажды жизни, достичь состояния, при котором всякое сильное чувство отсутствует, всякое желание подавлено. Наконец, «четвёртая благородная истина» заключается в прохождении восьми позиций: праведного воззрения, праведного стремления, праведной речи, праведного поведения, праведной жизни, праведного учения, праведного созерцания, праведного самопогружения (медитации)…

Вот как-то так. Но зачем я излагаю про буддизм? И как это связано с моей историей, её предыдущей и последующей частями? Представьте себе, связано! Всё узнается и логически соединится своим чередом. Так что спустимся из атмосферы заоблачных философий на монгольскую землю, грешную и не очень, где происходило вот что. Друг-директор Коля однажды с видом знающего больше других человека объявил мне, что в Баторе будет проходить Съезд азиатских буддистов за мир.

– Тебе это интересно?

– Честно сказать, не очень. «За мир» – это хорошо, мы все за мир. А дальше пойдут всякие заглублённые мудрствования. А я особо заглубляться не хочу.

– Да я тоже, – говорит Коля, – но интересно другое. Есть возможность узким кругом – я, ты, ещё пара коллег – встретиться с… одним человеком.

– Что за человек?

– Это необычный человек. Его называют не так, как он хочет сам. А сам он называет себя… В общем, чего я нагоняю тень на плетень: ты сможешь спросить об этом лично, если встреча состоится…

И встреча состоялась. Я знал, что загадочный человек – лама, учитель – прилетел в Батор из Советского Союза и уже провёл тут несколько встреч, которые сведущие спутники называли «учениями». Наш контакт предполагался в крупнейшем и единственном тогда в социалистической Монголии буддийском монастыре со сложным названием, которое я не мог с ходу выговорить – Гандантэгченлин. Местные кратко именовали его Гандан.

Нас провели в одно из помещений Гандана, где обещанная персона ждала и вежливо поприветствовала гостей по-английски.

Выглядел «интересный человек» лет на сорок, был брит наголо и одет в традиционный наряд буддийских монахов: что-то нательное, а сверху накидка-мантия пурпурно-жёлтого цвета – кашая. Изначально, столетиями и даже тысячелетиями считалось, что эта одежда, во-первых, скромная, а во-вторых – на все случаи жизни: её можно использовать, например, вместо одеяла, матраса или навеса от дождя.

Естественно, мы заранее поинтересовались правилами поведения в культовом помещении. Нам ответили, что никаких особых правил нет, тем более что это не обряд, а просто разговор. Ах, да: снимите обувь, а носки можете оставить. Если не станете разуваться, вам даже не сделают замечания, но лучше следовать традициям хозяев.

В помещении накрыли стол, совсем не такой, как во французском Шамони: цампа, которую я уже упоминал; сушёный сыр, момо (по-нашему это пельмени), чай с молоком – всё вегетарианское.

Мы пригубили чай, и я, набравшись смелости, задал прямой вопрос:

– Мы рады приветствовать вас, и спасибо за согласие встретиться. Но позвольте спросить: кто вы и как к вам обращаться? Мы, конечно, знаем про все ваши титулы, но слышали также, что вы предпочитаете, чтобы они оставались «за кадром».

Человек улыбнулся:

– Это самый простой вопрос из всех возможных. Да, так и есть: громкие титулы неуместны. Я обыкновенный буддийский монах. А зовут меня Тенцзин.

Мои спутники с облегчением вздохнули: раз так, то и ладно. Значит, и разговаривать будем обыкновенно.

– Мы слышали, вы на днях побывали в Москве? Это случилось впервые? Как вам понравилась поездка?

– Да, я посетил СССР и Москву в первый раз. Встреча была очень радушной, но очень строгой. Меня везде окружали подтянутые люди. Конечно, я догадывался, что это сотрудники могущественной организации КГБ. И понимаю, что столь серьёзная опека делалась в интересах моей безопасности…

Здесь Тенцзин засмеялся. Он вообще постоянно смеялся-улыбался, очень спокойно, почти беззвучно и неагрессивно; располагающе и по-доброму смотрел в глаза каждого собеседника.

– Я даже побывал в кабинете Ленина в Кремле, посмотрел, как жил и работал тот, кого они зовут вождём мирового пролетариата. Думаю, что такое название слишком громко. Он, как и я, обычный человек, просто так всё сложилось: в какой-то момент Ленин увидел, чего хотят люди, и использовал их стремления.

Люди и сейчас многого хотят, но дело не в этом. Проблема в другом: они ждут, что кто-то должен появиться и дать им желаемое. Ленин. Или Брежнев. Или Тенцзин (опять смеётся). Я пришёл в восторг от советских людей. Они очень добрые, вот только… очень наивные. Им никто ничего не даст, они должны всего достичь сами…

Теперь смеюсь я и спрашиваю:

– В Москве вы встречались только с молчаливыми агентами КГБ или с кем-то ещё?

– Я встречался также с несколькими советскими учёными. Я сказал им, что в буддизме выделяют пять видов сознания, связанных с органами чувств, и шестой вид сознания – ментальный. Они тут же заявили, что это всё религиозные материи, и не пожелали ничего обсуждать. Конечно, я не стал с ними спорить, но для меня стало очевидным, что это ограниченное мировоззрение.

– А ваше мировоззрение ничем не ограничено?

– И да и нет. Оно не ограничено в том смысле, что я отчётливо понимаю: цель жизни – счастье. С момента рождения каждый человек хочет счастья и не хочет страдания. Ни социальные условия, ни образование, ни идеология не влияют на это. Я не знаю, есть ли во Вселенной с её бесчисленными галактиками, звёздами и планетами более глубокий смысл или нет, но мы, люди, живущие на этой земле, имеем задачу создания счастливой жизни для нас самих. Кто и что может ограничить нас в этом желании? Никто и ничто.

Если же говорить об ограничении моего мировоззрения, то в философском плане, вопреки моим желаниям счастья, оно ограничено злом и ненавистью, которые, к сожалению, присутствуют в нашем мире. Это помехи состраданию, которое и ведёт к счастью; это чрезвычайно сильная энергия; это эмоции, способные овладевать нашим разумом. Тем не менее существует возможность развить равную по силе, но управляемую энергию, с помощью которой можно держать в руках трудные ситуации. В этическом плане ограничения выражаются в моём неприятии войны и насилия…

– То есть вам известен путь к счастью?

Тенцзин помолчал, серьёзно и внимательно посмотрел на меня и сказал:

– Нет пути к счастью. Само счастье и есть путь…

– Хорошо, допустим, но вы знаете, я приехал из страны материалистов и хочу задать вам материалистический вопрос. Кем нужно быть и что иметь, чтобы быстрее достичь счастья? Человек, достигший статусных высот, имеющий определённое состояние, видимо, получает приоритеты для достижения счастья, если он к тому же ещё добр и честен?

– Счастье не зависит от того, кто вы или что у вас есть. Оно зависит исключительно от того, что вы думаете.

– И даже?..

– И даже то, о чём вы хотите спросить. Вы ведь намереваетесь спросить о Боге? Не так ли? Да, мы сформированы из наших мыслей. Да, мы сами и другие становятся теми и тем, о ком и о чём мы думаем. Да, если вы считаете, что Бог есть – значит, он есть. Считаете по-другому – значит, так тому и быть.

– Вы упомянули Вселенную. Кто её создал? Бог? Или всё произошло как-то по-иному?

– Вопрос о создании и развитии нашей Вселенной весьма сложен, давайте оставим его в стороне. Мы не разберёмся с этим вопросом за время нашей непродолжительной встречи.

– Хорошо, вот ваша мысль о стремлении к счастью, о сострадании. Кто должен нести эту идеологию людям помимо вас лично? Ваша церковь? Ваша община, движение? Как они устроены?

– У буддистов нет церкви. И нет идеологии. Я не верю в создание движений или разработку идеологий. Также мне не нравится практика учреждения организаций для распространения определённой идеи, так как это подразумевает, что только одна группа людей отвечает за достижение данной цели, в то время как все остальные освобождены от этого. В теперешних обстоятельствах никто не может позволить себе полагать, что другой субъект решит наши проблемы; каждый из нас должен взять на себя долю всеобщей ответственности. По мере того, как будет расти число заинтересованных, ответственных личностей, сотни, тысячи и сотни тысяч таких людей заметно улучшат общую обстановку.

– А мировые религии? Они что-то делают не так, когда строят храмы, создают приходы?

– Цель религии – не в строительстве красивых церквей и других храмов, но в воспитании хороших человеческих качеств, а это терпимость, великодушие и любовь.

– Но, как я понимаю, такова цель любой религии…

– Верно. Каждая мировая религия основывается на заповеди, говорящей, что мы должны уменьшить свой эгоизм и служить другим. Но! К несчастью, иногда религия сама создаёт больше конфликтов, чем разрешает.

– И в этом смысле ваша религия – самая приемлемая?

– Категорически нет! Во-первых, буддизм – не совсем религия, или совсем не религия, или особенная религия. Выбирайте, что вам нравится. Во-вторых, одна, любая, религия, как один вид пищи, не может удовлетворить всех. В соответствии с разными установками сознания некоторые получают пользу от учений одного типа, некоторые – от другого. Каждая вера обладает способностью создавать хороших, добрых людей, и, несмотря на их приверженность разным философским концепциям, все религии преуспели в этом. Таким образом, нет причины вовлекаться в разделяющий людей религиозный фанатизм и нетерпимость, и есть все причины любить и уважать все формы духовной практики.

– Но могли бы вы, пусть и кратко, описать хотя бы религии Азиатского региона?

– Попробую. В Китае развито конфуцианство. Это подчинение власти.

В Индии господствует индуизм. Это поклонение многочисленным богам.

На огромных территориях люди привержены исламу. Это поклонение канонам.

Буддизм – это постижение смыслов…

Я знаю, что у ламы запланированы вскоре очередные «учения», и поражаюсь, что он не произносит фразы типа «Извините, я должен прервать нашу беседу и сделать то-то и то-то». Наверное, я сам должен догадаться об этом. Собравшись, произношу приличествующие слова о том, что, мол, понимаю, мало времени, надо заканчивать, но можно ещё вопрос? Этот вопрос предварительно мной не подготовлен, его навеяла атмосфера места нашей встречи.

– Да, конечно.

– Скажите, что за мелодия всё время звучит из динамиков во время нашей беседы? Мне кажется, там произносятся под музыку одни и те же слова.

– Верно. Это мантра.

– Что такое мантра?

– Если хотите, это наше послание шести мирам, из которых состоит Вселенная. Мантра олицетворяет собой чистоту тела, речи и ума Будды.

– Такое послание отправляется только посредством музыки и пения?

– Совершенно не обязательно. Вы можете произносить эти слова как молитву вслух, можете медитировать про себя, можете просто покрутить молитвенный барабан. Если вам придётся видеть буддийских монахов, вы заметите, что многие из них постоянно носят с собой такие маленькие барабаны и вращают их…

Тут я вспомнил рассказ Мориса про Мухтинатх, где все паломники вращали такие барабаны, и теперь понял смысл этого.

– И у вас я вижу эти барабаны. И флажки. На них очень много всяких знаков. Что они означают?

– Вы этого не сможете понять за час, два или три, как бы я ни объяснял. Процесс познания высших смыслов очень продолжителен. На это может уйти вся жизнь.

– Но в том, что звучит сейчас, содержится – во всяком случае, я так слышу, – всего несколько слов. Что они означают? Может быть, я ошибаюсь, но различаю только одно слово – «money»… Это вроде бы деньги, но при чём тут деньги?

– Снова вы правы. Сейчас звучит самая главная буддистская мантра. Там действительно есть слово «money». И это действительно деньги, а если шире, то сокровища, драгоценности. Что касается других слов, то «ом» – это вообще всё сущее… «Падме» – цветущий лотос. «Хум» – сердце.

– И как же расшифровать смысл этой фразы?

– Как вы понимаете – так и трактуйте.

– Я попробую. Что, если так: всё вокруг… нет, все драгоценности вокруг собраны, заключены в цветке лотоса. И в моём сердце…

– Путь так и будет. Я только кое-что добавлю. Они ещё не заключены в вашем сердце. Сокровища мира в цветке лотоса – это абстракция и высшая цель. Вы должны стремиться достичь этой цели и почувствовать все драгоценности, весь мир в своём сердце.

– Где, в какой стране и в каком месте можно лучше всего сделать это?

– Это не исключено в любой стране и любом месте и зависит от вашего настроя. Конечно, есть и особенные места.

– Это Тибет, Лхаса, гора Кайлас? Я слышал об этом. Вы там живёте?

– Да, Тибет – это центр буддизма. Я жил там, но, к сожалению, теперь лишён такой возможности. Мешает так называемая китайская проблема, в которую мы сейчас не будем углубляться. Я сейчас живу в Индии.

– В Индии можно почувствовать «все драгоценности мира в цветке лотоса и в своём сердце»?

– Повторяю: это можно почувствовать везде. Просто есть действительно особенные места. Если говорить об Индии, то там есть три области, связанные с жизнью Будды. Я бывал во всех трёх и каждый раз чувствовал приближение высшего познания.

Но четвёртое и, возможно, самое главное место – это место рождения Будды, город Лумбини в Непале. Я очень хочу посетить его! Если бы я попал туда, то смог бы рассказать вам о своих ощущениях. Но тут вновь имеются преграды со стороны Китая. Никуда не деться от политики! Непал – независимая страна, и «старший брат» у него – Индия, а не Китай. Китай не может напрямую контролировать Непал. Дело вот в чём: Непал – это Гималаи, к которым примыкает Тибет. Непальцы хотели бы видеть Тибет свободным. Мне рассказывали, что в Непале многие даже носят майки с вышитой на них надписью «Free Tibet». Вот почему китайские власти всячески препятствуют моей поездке сюда. Они хотят духовно захватить Лумбини…

Я задумываюсь о том, что мы как-то опять вырулили на Непал. Спонтанно и не совсем логично перешли от высоких материй к конкретной стране. А Тенцзин продолжал:

– Я мечтаю попасть в Лумбини. Там находится храм Майя Деви – матери Будды, с древним памятным камнем, изображающим рождение Будды. К храму примыкает колонна императора Ашоки с надписью, свидетельствующей об этом рождении. Здесь, в зелёной роще, под деревом Бодхи, родился Будда. Его называют Будда Шакьямуни, потому что он происходил из древнего царственного рода Шакья. Шакья создали своё царство в Гималаях, на территории нынешнего Непала.

Легенды гласят, что, когда Будда вошёл в этот мир, он сказал: «Это моё окончательное возрождение». Он мог самостоятельно ходить сразу же после рождения, и когда сделал первые семь шагов, под каждым из отпечатков ступни расцвёл бутон лотоса.

Потом… исторические катаклизмы привели к тому, что Лумбини был разрушен и заброшен на сотни лет. Но уже в наше время случилось чудо. Сравнительно недавно Генеральный секретарь Организации Объединенных Наций У Тан – а он буддист – посетил Лумбини для молитвы и медитации. Плачевное состояние, в котором находилось место рождения Будды, поразило У Тана, и на средства ООН самый известный японский архитектор двадцатого столетия Кэндзо Тангэ спроектировал амбициозный проект под названием «Зона развития Лумбини».

Я верю в то, что данный проект будет реализован. Я мечтаю о том, чтобы каждая страна, в которой есть представители буддийского вероисповедания, могла построить на территории Лумбини свой храм…

Не в силах удержаться от приступа безобидной иронии, я с улыбкой задаю, скорее, риторический вопрос:

– Выходит, счастье в будущем? Советские люди тоже в это верят!

Лама тоже улыбается:

– Секрет здорового ума и тела заключается в том, чтобы не сокрушаться над прошлым, не слишком беспокоиться о будущем и осознанно жить настоящим. А мечта, поверьте мне, это то, что ведёт к счастью!

– Спасибо вам за откровения и тёплую встречу. Вы разговаривали со мной так, будто мы знакомы всю жизнь.

– Открою секрет: я стараюсь общаться с каждым, кого встречаю, как со старым другом. Это даёт мне настоящее чувство счастья. Это – практика сострадания…

Да, Непал. Опять Непал, как и на встрече с Морисом. Но Мориса интересовало исключительно физическое – реальные горы, реальное солнце, реальная еда, реальные обмороженные руки и ноги. Философские излияния были ему совсем не свойственны и даже чужды. А здесь материального вообще нет: даже чай с сухариками какой-то неземной, воздушный. И Непал. Опять Непал. И как жить. И во что верить…

Глава IV

Дип

Я опять про загранку. Уж, как говорится, если не пойдёт – то и не пойдёт, а как пойдёт – так пойдёт. Вот и пошло. К концу 80-х, по мере развала своей страны, вопросы выезда из неё и въезда в страну чужую всё больше облегчались. При этом к поездкам туристическим и гостевым интенсивно добавлялись поездки целевые – по какому-нибудь представляющему якобы интерес для, так сказать, всего человечества или его значительной части делу. Правда, в общечеловеческом при внимательном рассмотрении практически всегда прослеживалось личное и финансово мотивированное, но посягать на «святое» не буду. А зачем и в чьих интересах мы поехали изучать организацию частного образования аж в туманный Альбион, – читатель, я полагаю, и сам поймёт. Хотя бы по тому факту, что в числе объектов нашего посещения оказались элитные колледжи.

Мало-помалу, а деньги у россиян появлялись, а у кого-то и не переводились. Просто легальные траты больших денег в прежнее, советское время сопрягались со столь же значительными проблемами. А теперь умные зарубежные эксперты ожидали в обозримой перспективе падение «железного занавеса» и, соответственно, снятие проблем. Ну, эксперты, конечно, понимали, что далеко не у всех наших соотечественников произойдёт рост благополучия. У большинства граждан ситуация с деньгами однозначно ухудшится, что помешает весело и с песней упавший «занавес» перешагнуть. Так и что? Инициаторов нашей поездки «большинство» не интересовало, поскольку русская массовка в «местах обетованных», куда нас везли, никак не предполагалась: «общечеловеческий» вопрос имел значение лишь для отдельных избранных. Но на то и собрали в «экскурсионную» группу нас – специалистов по «человеческим душам», обладающих способностями достучаться до избранных. Мол, пусть посмотрят сами, а затем доведут увиденное до сведения тех душ, которые изначально имелись в виду.

На определённом этапе ознакомительной программы мы попали в суперэлитное заведение со столь же высоким названием «The King’s College of Our Lady of Eton beside Windsor». Если сокращённо и по-русски, то «Королевский колледж Итона».

Для приезда иностранных интересантов в Итон – учебное заведение для мальчиков 13–18 лет – возникли и внутренние стимулирующие основания: если на протяжении многих лет существовала реальная «очередь» на поступление в колледж, куда родители загодя, ещё при рождении, записывали своих сыновей, то в конце XX века правила приёма стали более доступными, пусть доступность и распространялась только на солидные кошельки.

Элитарность тут вправду присутствовала, и во всём. В истории – колледж основал в 1440 году король Генрих VI. В географии – школа находилась в тридцати километрах от Лондона, на берегу Темзы, рядом с королевским Виндзорским замком. В обилии знаменитых и статусных людей, Итонский колледж закончивших. Среди них значились писатели Джордж Оруэлл и Ян Флемминг, философ Фрэнсис Бэкон, физик Роберт Бойль, а уж премьер-министрам Великобритании несть числа – их обучалось в Итоне около двадцати. Элитарными были и образовательные возможности: Итон рассматривался как отличная стартовая площадка, практически гарантирующая попадание после окончания колледжа в свои, английские и одновременно лидирующие на международном уровне университеты – Оксфорд, Кембридж, а в принципе в любой престижный университет мира.

Мы приехали в Итон на «общественном транспорте», что вызывалось вовсе не экономией, а желанием организаторов продемонстрировать близость учебного заведения от столицы государства, красоту и комфортность прилегающей к Итону местности. Мы сели на электричку в Лондоне и доехали до станции Windsor & Eton Riverside, после чего совершили великолепную прогулку пешком. День для посещения выбирался организаторами не случайно: в колледже что-то праздновали; проходили конкурс ораторского искусства, состязания по крикету и ещё много зрелищного. Для гостей оказались возможными прогулки на лодках и даже пикник, чем мы с удовольствием воспользовались.

Моего персонального сопровождающего звали Петер. Он давно ассимилировался в Британии, однако имел русские корни и не терял связи с Россией, которая тогда ещё числилась СССР. Собственно говоря, именно Петеру пришла в голову идея собрать группу из представителей Союза и «подшефных» стран социалистического лагеря для посещения искомых объектов, тем более что «лагерь» в Европе затрещал гораздо быстрее, чем на бескрайних российских просторах.

Петер не раз бывал в Итоне, знал некоторых учителей и даже учеников в лицо. А когда мы катались на лодках, он увлечённо рассказывал о них, перечисляя учёные достоинства преподавателей и особенности родословной породистых отпрысков. Вежливо здоровался с ними, напоминал о себе и представлял нас.

В какой-то момент и без того не по-английски оживлённый Петер ещё более возбудился и, понизив голос, заговорщицки прошептал, показывая на проплывающую мимо лодку:

– Посмотрите на того молодого человека. Никогда не догадаетесь, кто это такой.

– Неужели настоящий английский лорд? – шутливо отреагировали мы с товарищем по путешествию. А про себя подумали: «Ага, лорд! Черноволосый и косоглазый! Индус какой-то! Или индусы, расколонизированные по меркам мировой истории совсем недавно, доросли уже до лордов?»

– Нет, он не лорд, он… принц.

– Английский?!

– Нет, он принц Непала.

– Да ладно!

– Хотите познакомлю?

– А что, интересно, знакомь!

Причалив к пристани, мы подождали, пока пришвартуется и судно с принцем. Петер, который прежде был знаком с ним, обратился к молодому отпрыску королевской семьи:

– Приветствую вас, Ваше высочество. Позвольте представить вам моих друзей из СССР. Это Алекс.

– Я здесь никакое не высочество, я обыкновенный студент. Тем более что, насколько я знаю, в СССР нет никаких высочеств. Поэтому называйте меня просто Дип. Или, – громко смеётся, – зовите вашим любимым словом «товарищ». Да-да, я всё знаю про вашу страну. У Деви в Москве родственники, они рассказывают Деви о вашей стране, а она – мне…

Я не знал тогда, кто такая Деви, но не стал расспрашивать, а продолжил СССРовскую тему:

– А что вы ещё о нас знаете?

– Ну, то, что все теперь знают.

И Дип произнёс знакомые слова, смешно коверкая русские буквы:

– Гор-бат-чоф. Периэ-строй-ка!

Мы посмеялись и, болтая о том о сём, как-то быстро расположились друг к другу. Нстолько, что вскоре Дип предложил встретиться вне праздника и вообще за пределами колледжа. Разумеется, мы с удовольствием приняли приглашение. Но посмотрели вопросительно на Петера: он прежде рассказывал нам о строгих порядках в колледже, о почти армейской дисциплине…

– А, не волнуйтесь, – пояснил Петер, – Дип уже взрослый парень, ему восемнадцать, в этом возрасте студентам можно значительно больше, чем молодняку. К тому же сейчас как раз short leave, то есть день, когда студенты могут отлучиться из колледжа.

На следующий день мы встретились в одном из пабов Итона. Без лишнего промедления Дип заказал себе и нам виски…

Тут имеет смысл сделать лирическое отступление – и о виски, и об алкоголе вообще, поскольку эти категории имеют значение почти во всех закрученных историях, а в нашей – так и довольно серьёзное значение.

Сначала о виски. К концу 80-х мне удалось попробовать виски всего несколько раз. При этом и я, и другие отечественные «дегустаторы» сошлись во мнении, что это какая-то самогонка. А в понятие «самогонка» в советские времена вкладывался негативный смысл: мол, бурда, сивуха, «вонючка». Что уж говорить о сортах виски: не знали мы никаких сортов. Максимум «вискарной» компетенции составляли почерпнутые из книг и фильмов названия «Вайт хос» и «Бурбон». Мы впитали в себя, что «Вайт хос» пьют храбрые американские ковбои в джинсах и с огромными револьверами, в которых никогда не заканчиваются патроны. А «Бурбон», да ещё двойной, пьёт знаменитый французский актер Ален Делон, поскольку «не пьёт одеколон», в отличие от наших забулдыг. Разумеется, мы не понимали, что «Белая лошадь» представляет собой один из самых дешёвых сортов ячменного виски, а «Бурбон» делают из кукурузы, что, впрочем, само по себе не свидетельствует ни о плохом, ни о хорошем качестве.

Отсюда и на вопрос Дипа, какой виски предпочитаю, я ответил: «Вайт хос». Принц посмотрел на меня с удивлением и предложил попробовать что-то другое. Оставалось с умным видом сказать «о’кей». Таким образом, заказанное Дипом виски стало третьим усвоенным мной названием этого напитка: «Джек Дэниэлс».

Теперь об алкогольных порядках в Итоне и Британии в целом. Официально пиво в пабах здесь можно пить с 16 лет, но обязательно с едой и не более двух пинт, что, по нашим меркам, чуть больше двух пол-литровых кружек. Видимо, поэтому «выход в город» разрешался студентам, достигшим именно такого возраста. В отличие от «Расеи», где бармен вряд ли стал отвлекаться на подсчёт этих пинт, его законопослушный британский коллега аккуратно отмечал, сколько кружек каждый из юношей выпил. Правда, пьющую молодёжь спасало то, что, когда студентов было много, бармен просто сбивался со счёта.

Никакого сухого закона не существовало и в самом колледже, где на праздничных вечерах, торжественных мероприятиях подавали и шампанское, и сухое с десертным, и упомянутый бурбон. Все напитки отпускались в умеренных объёмах и с ранжированием по возрастам, но если захотеть накачаться… Не знаю, как другие, но Дип хотел и накачивался, во всяком случае на нашей встрече.

– Я знаю, что ваша страна вместе в Великобританией и нашими воинами крупно победила фашистов-агрессоров во Второй мировой войне…

Тут мы опешили. Если слова «вместе с Великобританией» можно было понять – мы были как-никак союзниками, но что касается «наших воинов»… Это каких «наших», непальских, что ли?

– Да, – одновременно удивлённо и уверенно сказал принц. – Лучшая в мире армия берёт начало у нас, в Непале. А вы не знали?

– О-о-о! Вот как? Ну, расскажи, – с усмешкой отреагировали мы, так как ни о какой крутой непальской или берущей начало в этой стране армии действительно не слышали и ни секунды не сомневались в блефе, намереваясь тотчас его разоблачить. Однако дальше произошло странное, натуралистическое и отчасти страшноватое действие, переключившее наши сомнения на другое: а вполне ли нормален этот самый принц?

– «Jay Mahakali, aayoo Gurkhali!» – закричал Дип и выхватил из-под длинного пиджака-накидки большой кривой нож. Повертев им над головой, принц сильно ударил ножом по столу: на столе образовался заметный рубец, а бармен и посетители паба прервали свои разговоры, застыли и обратили взгляды на нас. Дип успокоился и спрятал оружие в ножны. Но перед этим… чиркнул себя по пальцу – так, что потекла кровь.

«Точно сумасшедший, – подумал я. – Пьяный сумасшедший».

Словно прочитав мысленно, а не вслух произнесённые мной слова, Дип спокойно сказал:

– Я не сумасшедший. Вы же просили рассказать про непальскую армию, вот я и начал. «Jay Mahakali, aayoo Gurkhali!» в переводе на английский означает «Слава великой Кали, гурки идут!» Вы знаете про гурков?

– Хм… Нет.

– Тогда расскажу. Только что я произнёс боевой клич гурков. Вряд ли вы поняли значение слова «Кали» в этом кличе, но я поясню: Кали – почитаемая нами богиня. А это, – принц похлопал по спрятанным ножнам, – кукри-нож, национальное оружие гурков. Кукри-нож нельзя убирать в ножны, пока не напоишь его кровью. Кровью врагов! Но вы же мои друзья! Поэтому пришлось порезать палец, иначе нельзя…

Посетители паба немного успокоились, но продолжали опасливо поглядывать в нашу сторону. Мы воздержались от просьбы посмотреть на кукри-нож ещё раз, хотя очень хотелось. А принц продолжал свою просветительскую речь:

– Гурки – это народ, живущий в Непале. Вы наверняка в курсе, что англичане на протяжении многих лет пытались колонизировать Индию и в конце концов сделали это. Для британцев Непал был так себе, фитюлька по сравнению с Индией. Но «фитюлька» оказалась не по зубам даже такой великой империи, когда в начале XIX века она столкнулись с гурками, и началась война. Эти события до сих пор называются Войной гурков. Непал не стал колонией подобно Индии, но что-то уступил. Однако самое любопытное заключается вот в чём: увидев, как сражаются гурки, британцы решили не тратить силы по-пустому, а нанять доблестных воинов в свою армию, то есть предложили гуркам службу по контракту в войсках британской короны. Так в английской армии появилось национальное элитное спецподразделение, которое впоследствии участвовало во всех войнах Британской империи. И в войне с Германией.

Я читал воспоминания немецких солдат, которые столкнулись с гурками во Франции, в период Первой мировой войны. Они рассказывают, как непальские гурки, маленькие и темнокожие азиатские варвары, идут в атаку, не пригибаясь даже под пулемётным огнём. Конечно, многие падали и умирали, но оставшихся – как бы мало их ни было – смерть товарищей не останавливала. Гурки никогда не отступали. Уцелевшие врывались во вражеские окопы, и тут начиналось такое, что надолго запомнилось тем врагам, кто случайно остался в живых. Вот этими самыми кукри-ножами гурки вырезали всех, кого встречали на пути.

Имя ножа носит целое боевое искусство – кукри. Кукри-нож – массивный, прочный и прекрасно сбалансированный, он изготавливается только методом ручной ковки. Ножом можно рубить дрова, резать овощи и даже бриться. А уж в бою ему нет равных! Кукри-ножом колют, рубят, метают во врага.

Да! У нас есть даже кукри-ром! Он разливается в обычные фляжки и бутылки, но для сувениров делают ёмкость в форме стеклянного кукри-ножа, полого внутри. В баре Итона такого, конечно, нет, да и самого кукри-рома нет. Но когда приедете в Непал – я приглашаю вас – непременно угощу. А пока будем пить «Джек Дэниэлс»!

Приняв очередную дозу, Дип продолжал:

– Да что говорить про прежнюю империю! И сегодня гурки воюют за Великобританию. Вы, я уверен, знаете про сравнительно недавнюю войну между этой страной и Аргентиной за Фолклендские острова. К ним подтянулась туча английских кораблей с огромным числом британских военных. Но аргентинцы ожесточенно сопротивлялись на островных холмах. Однако когда солдаты, оборонявшие ключевой холм вблизи Порта Стэнли, узнали, что придётся сражаться против подошедшего к холму батальона гурков, то тихо, ночью, без боя оставили свои позиции… – Принц достал из кармана значок-кокарду с перекрестьем в виде ножей-кукри. – Скрещённые кукри являются эмблемой бригады гурков, которую они носят на форменных головных уборах.

Мы поняли, что история с кукри-ножом – не совсем хулиганство, а гурки – союзники англичан вовсе не блеф, и полезли к принцу с вопросами:

– Как гурков набирают в английскую армию? И насколько такие действия поддерживаются властями Непала?

– Набор производится каждый год. Тысячи непальских юношей стремятся попасть на службу британской короне. Отбор выдерживает не более чем каждый десятый претендент.

А вот я спрошу вас, русских: если бы такой конкурс предложили, скажем, вашим парням? Смог бы его пройти хотя бы каждый десятый? Я думаю, что вряд ли.

– Ну, знаешь ли, дорогой принц. Наши и не такое проходили.

– Да? Сумели бы русские целый час беспрерывно бежать в гору, когда за плечами висит корзина, нагруженная тяжёлыми камнями? Не уверен. А гурки могут, потому что их жизнь с детства проходит высоко в горах, они и в обычной жизни таскают эти корзины…

Мы настаивали, что русские смогут: и с камнями, и без камней; и в гору, и с горы. Вот ещё, нашёл с кем конкурировать! Но возражать не стали – пусть потешит самолюбие. И Дип продолжал, не затрагивая больше, слава богу, наших чудо-богатырей:

– Зачем препятствовать службе в британской армии? Она и престижна, и предлагает такие материальные бонусы, которые королевство Непал дать не в состоянии. После пятнадцати лет непрерывной службы солдат может рассчитывать на пенсию, о которой в его родной непальской деревне и не мечтают. Выйдя в отставку, боевой гурк приносит пользу своей стране: инструктором в армии, охранником на гражданке. Да чего уж скрывать, и «солдатами удачи» они порой становятся после службы… – Дип опять достал клинок, не вынимая его на этот раз из ножен полностью. – Обратите внимание: в сечении лезвие имеет треугольную форму, символизирующую триединство индуистских богов – Брахмы, Вишну и Шивы. Впрочем, я не уверен, знаете ли вы, кто это. Англичане не знают, и вы точно не знаете.

– Да, мы не в курсе. Но с удовольствием узнаем это от тебя.

– Смотрите: Брахма – создатель, Шива – разрушитель, а Вишну – хранитель; все вместе они составляют тримурти, триединое божество.

– А есть ли главный среди них?

– Да. Первое место в триаде богов занимает Брахма. Он сотворитель мира и создатель Вселенной…

Разбираться с богами нам явно не хотелось. И мы вернули тему разговора к гуркам.

– Дип, а ты сам гурк? – весело спросил я и протянул руку, чтобы панибратски хлопнуть принца по плечу. Признаюсь, что к тому моменту мы уже прилично выпили. Дип ловко уклонился, подобрался и холодно заметил:

– Случись, что ты хлопнул бы гурка-воина по плечу, он разбил бы тебе голову. Или сломал челюсть. Голой рукой. Это в лучшем случае – если бы удержался от желания достать кукри-нож. Таковы традиции, включающие и запреты. Нельзя хлопать гурка по плечу, если ты не его близкий друг. Что касается меня, то я не гурк. Я будущий король гурков. Я Махараджадхираджа. Я Бог…

Мы затихли, не зная, продолжать ли беседу или закончить её от греха подальше. Но решили не сворачивать и сочли за лучшее как-то смягчить разговор и спустить его «на тормозах».

– Ну хорошо, про кукри-нож и про выносливость понятно. За неуместный жест я приношу извинения. А чем ещё гурки вооружены? Вряд ли они идут на неприятеля с одним ножом и голыми руками. И стрелять умеют, наверное?

Тут мы, что называется, попали на призовую тему: разговор с Дипом принял совершенно неожиданный оборот.

– Гурки, конечно, обучены обращаться с огнестрельным оружием. А сами-то вы стрелять умеете? – спросил принц.

Чувствуя какой-то подвох, я тем не менее ответил утвердительно. Да, я действительно умел стрелять, поскольку срочную службу проходил в специальном подразделении. Может, не в таком крутом, как у гурков, скажем, обращаться с кукри-ножом, да и с другими клинками нас не учили – разве что показывали, как действовать примкнутым к советскому автомату АКМ штык-ножом. Но вот пострелять пришлось вволю. И по горам побегать.

Дип накатил ещё вискаря и предложил:

– Так поехали, выпустим по паре магазинов…

Получался вечер рискованных сюрпризов. Не увёл бы он слишком далеко… Не очень понятно, как на такое предложение реагировать. Наверное, стоит вообще остановиться с «молодецкими играми». Может, отшутиться?

– Сейчас? Куда? В ваш колледж? Да уже поздно – учителя заругаются!

Но Дип ответил вполне серьёзно:

– Нет, не сейчас и не в колледж. Вы сколько ещё времени будете в Итоне?

– Три дня.

– Поедем послезавтра.

Мы продолжали тактику уклонения:

– Но студентам послезавтра ещё не положен short leave.

– А вам что до того? Мне всё положено. Петер, я тебе объясню, куда подъехать, а ты их привезёшь…

Никто ничего не забыл. Петер забрал нас через день и повёз. Куда конкретно, я сказать, естественно, не могу. И не из соображений секретности: просто мало ли куда тебя везут в незнакомой стране и местности, да ещё целый час. Но что приехали мы не в «чистое поле», а в оборудованное подземное стрельбище – это точно.

Дипа не было, но он появился минут через десять и снова нас удивил. Потому что прибыл на мотоцикле и в камуфляжной форме. Инструкторы стрельбища встретили принца как хорошего знакомого, и он провёл для нас мини-экскурсию:

– Оружия здесь целый арсенал. Смотрите, вот пистолеты, вот штурмовые и снайперские винтовки, вот автоматы и пулемёты.

– А станковые пулемёты и гранатомёты есть? – Я решил продолжать шутливый тон, а заодно продемонстрировать свою оружейную осведомлённость.

– Крупнокалиберные пулемёты и гранатометы, а также танки, артиллерийские орудия и ракеты здесь отсутствуют. Специально от меня прячут, – поддержал шутку принц. – Жаль! А то бы я разнёс всю эту их… – Принц произнёс незнакомое слово, которое на языке советских военных звучало бы, вероятно, как «херомантию».

Осмотрев стрельбище, мы увидели, что оно оборудовано комплектом стационарных (стоящих-падающих) и движущихся (идущих-бегущих-встающих-падающих) мишеней.

Дальше Дип выбрал пистолет, видимо, знакомый ему и раньше:

– Ну что, поехали? Как там у вас, у русских, говорят: давай-давай?

И «поехал», сбив подряд несколько мишеней и ни разу не промахнувшись. Затем из автомата положил весь бегущий ряд, и вновь ни один из «врагов» не «убежал». Мы наблюдали, поднимали вверх большой палец и поёживались.

– Из чего предпочитаете стрелять?

Я смутился и задумался. Принц явно палил хорошо, даже отлично. И я из того же британского или какого-то ещё иностранного оружия гарантированно пальнул бы хуже. Товарищ мой, а вместе с ним и Петер вообще участвовать в стрельбах отказались. Но деваться было некуда, и выход из положения я нашёл следующий:

– Может быть, есть российский автомат?

Дип довольно захохотал:

– Ка-лач-ни-коф? Конечно, есть. Есть даже пулемёт Ка-лач-ни-ков!

Ну, как говорится, назвался груздём – полезай в кузов. И я полез. Когда служил в Советской армии, то в моём подразделении не поразить мишени на «пятёрку» из автомата Калашникова – АК или ручного пулемёта – РПК считалось неприличным. Этот пулемёт вообще сказка. Там не как у автомата, где упираешься магазином в землю или придерживаешь ствольную коробку рукой: РПК можно поставить на ножки-сошки! Сорок патронов в «коробчатом» магазине и семьдесят пять – в «барабанном» вместо тридцати автоматных. Авось вспомнят руки-то, вспомнят! Закрепил я пулемёт на сошки и дал! Не сказать, что сильно отличился, но и не опростоволосился.

– Молодец, – говорит Дип. – Теперь давай из пистолета. Какой выбираешь?

Я вновь стал шурупить мозгами. Какой-какой. ПМ – пистолет Макарова, вот какой. Потому что и тут руки помнили, но совсем другое. Ну что «макаров»? Вот сидишь, допустим, в туалете на очке, простите, а на другом очке сидит враг. Стреляй, и, возможно, попадёшь, но не наверняка. Я и по мишеням из «макарова» мазал! До тех пор, пока не понял: здесь прицельной автоматной стрельбы, когда затаил дыхание, подвёл мушку под прицел и нажал курок, такого нет! Только интуитивная стрельба! Навёл – поймал мишень – выстрелил. Сразу, без вдохов-выдохов и передышки. Как? А как-то так. С боевыми ветеранами беседовал, они то же самое говорили: не думай и не мешкай, а просто лови момент и стреляй. Советам последовал и стал попадать нормально. Хоть с пояса! Не слишком прицельно, но человек не увернётся – куда-нибудь, да вмажу!

– Пистолет Макарова, – говорю Дипу.

– Ма-ка-ро-фа? – Инструктор стрельбища и принц переглянулись. – Нет такого. Об этом пистолете мы даже не слышали…

И тут я вспомнил про «стечкин». Не полагалось солдатам, но офицеры давали нам, солдатикам спецподразделения, пострелять из АПС – автоматического пистолета Стечкина. Читаю сегодня в источниках: и тяжёлый, и неудобный… А был и есть престижный пистолет. Фидель Кастро такому оружию радовался, Че Гевара гордился! Двадцать патронов, длинный ствол, приклад можно пристегнуть – в общем, современный «маузер», который в фильмах про Гражданскую войну показывают. Впрочем, внешне абсолютно на «маузер» не похож. Но подержался, нажал курок – и уже себя счастливым и непобедимым чувствуешь. Бьёт так, что душа восторгается, даже если не попал.

– А «стечкин»? – спрашиваю.

– «Стечкин»? Конечно! Это очень хороший пистолет!

Постреляли из «стечкина». Дип аж с двух рук, как в кино – и опять на «отлично», я – на «троечку», но не позорно.

Дальше принц опустошил ещё несколько обойм из разных стволов, а потом выдвинул предложение, которое, как у нас говорят, «поражало своей новизной и оригинальностью» и от которого «невозможно отказаться». Да мы, разгорячённые, возбуждённые и проголодавшиеся, и не отказывались. Вскоре, в буквальном смысле сложив оружие, оказались в нужном месте с едой и выпивкой. На этот раз уже не в демократичном пабе, а в среднего уровня помпезности ресторане. Сюрпризом было то, что за столиком нас ожидала девушка.

– Познакомьтесь, это Деви, – представил девушку Дип, – она тоже студентка в Итоне…

А-а-а, да-да, на прошлой встрече он упоминал Деви, рассказывающую про Советский Союз. И теперь предстояло раскусывать очередную головоломку! Ведь Королевский колледж в Итоне предназначен для мальчиков – мы это точно знали. Видя наше замешательство, Дип, на этот раз вместе с Петером, снова взялись за наше просвещение.

Получилось, что насчёт «мальчикового» колледжа мы не ошибались, просто не предполагали, что порядки в колледже, конечно, строгие, но не настолько, чтобы лишать воспитанников общения с женским полом. Причём общение получалось довольно регулярным. Девочки приезжали в колледж из соседних, «девчачьих» школ, чтобы посмотреть праздничные представления. Они могли даже участвовать в театральных постановках или играть на концертах, а до этого – общаться с мальчиками на репетициях. Ну и, наконец, этот самый shot leave, когда проводить время вместе можно было без опеки и посторонних глаз. То есть варианты для знакомства с противоположным полом существовали, и молодые люди ими активно пользовались.

Деви обладала характерной индийской внешностью – ну, как принцесса из тамошних фильмов, которых я в детстве насмотрелся дай бог. Почему я говорю «индийской», а не «непальской»? Да потому что не мог отличить индийца от непальца – точно так же, как, скажем, для чернокожих людей все белые на одно лицо и наоборот. К тому же индийских женщин я видел и раньше, а непальских – нет.

Как можно тише и осторожнее обратился к Дипу:

– Ты – принц, а Деви похожа на принцессу.

– Она пока не принцесса. Деви – дочь знатного королевского министра. Но она обязательно станет принцессой. И королевой!

При взгляде на молодую пару становилось ясно, что отношения между ними глубокие и серьёзные, по крайне мере на данный момент. Дип нежно держал Деви за руку и ласково смотрел на неё. Тон и стиль речи принца изменились: раньше он говорил громко, отрывисто, агрессивно; весь облик его источал браваду. Теперь беседовал тихо и дружелюбно, а по отношению к Деви даже нежно. Таким образом, всё обходилось без боевых кличей гурков, кукри-ножей и экстремальных предложений. Но это до поры до времени.

После обеда принц достал коробочку – как нам показалось, с каким-то табаком и тонкими бумажками – и начал свертывать сигарету. Деви не осталась безучастной, она мягко останавливала Дипа, приговаривая: «Не надо. Пожалуйста, не надо!»

Я обратился незаметно к Петеру:

– Чего это она? Ну, захотел человек покурить.

– Это марихуана. Она не хочет, чтобы принц курил марихуану.

Дип все же закурил. Не знаю, что больше повлияло, курение травки или изрядное количество «Джэк Дэниэлс», но принц начал всё больше заводиться. Деви с сожалением наблюдала за его поведением, но не проявляла желания уйти. У нас же, напротив, возникла мысль побыстрее смотаться, и мы стали как можно спокойнее и вежливее раскланиваться. Но поскольку не знали, как доехать из ресторана до гостиницы, решили сидеть до обещанного Дипом автомобиля.

Пока дожидались, случилось ещё кое-что. Как это частенько происходит у многих людей в хмельном состоянии, Дип начал обзванивать и приглашать на обед, перераставший в вечеринку, друзей – у него уже тогда имелся телефон сотовой связи. Один дружок прибыл до нашего ухода, это был голландец по имени Петрус. Мы пошутили, что, мол, теперь не ошибемся: наш гид Петер, а голландец Петрус, так что как ни произнеси, а кто-нибудь да откликнется.

Дип и Петрус отошли в сторону и о чём-то шептались. Я видел, что Петрус вынул из кармана что-то похожее на таблетки, они положили их в рот и запили водой. От дальнейших наблюдений, которые могли закончиться, как я чувствовал, чем угодно, а для нас, чужестранцев, точно не полезным, избавил подоспевший автомобиль.

Но и прощаясь, принц не унимался:

– Ты запомнил, что непальские гурки – лучшие воины?! Они умеют всё. Ты умеешь стоять на руках?

– Конечно, нет. А ты, да-да, я знаю, великолепно умеешь это делать. Не надо показывать, пожалуйста, я и так верю.

– Да, я могу! И покажу, чтобы вы не сомневались!

Дип, несмотря на явные признаки опьянения, легко встал на руки. Я бы, пожалуй, тоже смог, только если б удалось опереться ногами о стену рядом. Тем не менее, подумав, благоразумно воздержался: наши с принцем алкогольные кондиции, а вместе с ними и «стремления к подвигам» не совпадали. Не хватало только чего-нибудь сломать! Я наблюдал, выражая лицом восторг, и хлопал в ладоши. А принц лишь распалялся:

– А ты умеешь стоять на одной руке? – Дип в самом деле оторвал от земли правую руку и не упал. – А ты можешь удержаться вот так? – Принц перевел опирающуюся о пол ладонь в состояние кулака. Постояв несколько секунд на кулаке, Дип ловко встал на ноги. – Командир непобедимой армии гурков должен уметь всё, что умеют они. И даже больше.

Jay Mahakali, aayoo Gurkhali!..

Уже покинув Великобританию и вернувшись в СССР, мы узнали, что кронпринц Дип в соответствии с непальскими традициями официально объявлен божественным и священным. Вскоре отец, король Бир, забрал Дипа в Непал и сделал его главнокомандующим вооружёнными силами страны.

Часть II

Из рода Шакья

Пролог

Дорогая Маша

В промежутке между СССРовским и постсоветским временем на шоу-небосклоне восходила звезда Маши Распутиной. Яркая, белокурая, с достойными женскими формами и ошеломляющим голосом, певица масштабно покоряла разновозрастные аудитории страны, где внезапно стало мало хлеба, но много зрелищ. Среди самых популярных песен Маши значилась «Отпустите меня в Гималаи». И уж так она туда просилась – отпустите, и всё тут, сил нет!

Казалось бы, мне-то что? Пусть хоть на Северный полюс просится! Художественное, так сказать, самовыражение. Но песня почему-то залегла в глубине сознания, а когда я впервые попал в Гималаи и странствовал там целый месяц, песня почему-то стала проситься наружу, то и дело звучала в ушах. И я подумал, что, наверное, неспроста певица исполнила эту песню; видно, надоели пейзажи социалистической равнины; возможно, искренне верила, что в иных, гималайских краях существует взаправдашняя нирвана. Эх, Маша, Маша, – вздохнул я, заклеивая пластырем кровавый мозоль на ноге и сдирая с обожжённых солнцем ушей «панцирную» кожу. И решил написать ей письмо.

Чтобы содержание письма было понятным тем, кто сие произведение не слышал, а также тем, кто, страшно сказать, знать не знает и саму исполнительницу, расскажу о песне в двух словах. Маша поёт о том, что очень хочет в Гималаи. Мол, там она сможет раздеться догола, и никто к ней не пристанет. Чудесная рифма: «догола я» – «Гималаи», не правда ли? Ещё о том, что наши российские дураки до сих пор верят в большевиков и страдают от инфляции, а тамошние умники – нет. И что Маша не желает быть «дойной коровой», а также «безотказной тёлкой».

Короче говоря, написал письмо. Вот оно:

Многоуважаемая Маша!

Хотел бы сообщить Вам, что, вкладывая столько чувства в исполнение песни «Отпустите меня в Гималаи», Вы сильно заблуждаетесь. Дело в том, что значительная часть огромного массива Гималаев расположена на территории королевства Непал, где мне недавно пришлось провести около месяца. Страна эта не слишком большая, но численность населения значительна, а средняя его плотность достигает 122 человек на квадратный километр. Причем эти самые Гималаи до двух-трёх, а где-то и до четырёх тысяч метров над уровнем моря так распаханы и освоены (рисовые поля, пастбища для скота и проч.), что раздеться догола без последствий – а такое желание высказывается в песне – Вам никак не удастся: сей акт, бросив рубить бамбук и долбить камень, будут в массовом порядке созерцать любознательные аборигены вкупе с заморскими туристами. Последние, сами понимаете, воспользуются биноклями и подзорными трубами.

Правда, раздеться можно и в джунглях, но там Вы рискуете получить занозу, подвергнуться не всегда приятному вниманию обезьян или даже нападению диких зверей пострашнее, не исключая носорогов. Выше трёх-четырёх тысяч метров оголение тоже вряд ли разумно: холодно, знаете ли, снег-с, ветер-с.

Вы заблуждаетесь и в финансовом отношении – это когда поёте, что желаете покинуть страну, где всякие дураки страдают от инфляции. Поберегитесь, Маша! Наших тут уже много. И если мы в своём отечестве вслед за рублем сумели обеспечить инфляцию доллара, то неужто Вы полагаете, что падение курса маломощной непальской рупии нам не по зубам? Да как два пальца об асфальт!

А в большевиков тут, представьте, верят, причём с каждым днём всё сильнее. Характерно, что и вера эта крепнет прямо-таки по российской схеме. Так, после апрельской революции 90-го года права короля Бира были ограничены в пользу многопартийности и прочих демократических завоеваний. Но почему-то с приходом демократии кушать стало хватать не всем, а спустя ещё годик на стенах деревенских домиков появились серпы с молотками, а на парламентских выборах победили коммунисты.

Хочу также сказать Вам по секрету, что быть «безотказной тёлкой», а также «дойной коровой» в королевстве Непал весьма почётно! Не понимаете Вы, Маша, своего счастья: коровы и приравненные к ним тёлки являются в Непале священными животными, их здесь никто и пальцем не трогает. Да, петуху, козлу, барану и даже бычку на религиозном празднике вполне могут публично смахнуть голову, но тёлке – ни-ни!

Не уезжайте в Гималаи, дорогая Маша! Раздевайтесь где-нибудь в российском Приэльбрусье. Заранее прошу простить за некоторые вольности, но Вы как человек открытый и принципиальный должны меня понять: хотел как лучше…

Глава I

Пальцы

– Ну, если вы ждёте продолжения – будем продолжать. Под это дело, я думаю, можно выпить коньяка…

Морис достал бутылку «Мартеля», от одного вида и запаха которого у советского человека начинало учащённо биться сердце. Название «Мартель» я если и видел, то в кинофильмах или книгах зарубежных авторов.

Кстати, чекист никуда не делся. Он продолжал сидеть и слушать Мориса, правда, всё менее внимательно. Видно, поначалу он бдительно жаждал уловить что-нибудь антисоветское, да только откуда в нашем разговоре антисоветское? «Крупная рыба» не только не клевала, но в принципе отсутствовала, и чекист скучал. Даже слов «Франция», «Европа», «Советский Союз», способных насторожить зашифрованного члена группы, не произносилось: причём не из-за конспирации, а так, не ложились эти названия в наш разговор. При желании антисоветчиной можно было считать мой пиетет к французскому коньяку, который я никогда не пробовал. Но похоже, что «рыцарь плаща и кинжала» был в этом смысле тоже скрытым антисоветчиком, поскольку от употребления вкусного зелья не уклонялся. Отхлёбывая из пузатого фужера, я спросил Мориса:

– Неужели во время экспедиции вы тоже пили «Мартель»?

– Да, во время экспедиции мы пили коньяк – этот или другой, уже не помню. Хотя в Непале в то время продажа алкоголя находилась под запретом. Но у нас… Я знаю несколько русских выражений на эту тему. Вот: «У нас с собой было!» Так? Правильно? Но пили мы коньяк позже, гораздо позже. А пока…

Морис налил нам в статусные бокалы очередную, граммов по тридцать, дозу легендарного напитка. Сам сделал аккуратный глоточек. Мы тоже хотели смотреться вежливыми интеллигентами, знавшими о хороших манерах, но уж больно вкусно показалось. Не одним махом, конечно, тянули как могли, но за две-три-пять минут свои ёмкости осушали. Морис улыбался и подливал. Потом, видимо, хорошо всё понимая, предложил нам не стесняться и ухаживать друг за другом самостоятельно. Help yourself, как говорится. И продолжал рассказ:

– На определённом этапе всякая этническая и религиозная экзотика, о которой я вам уже говорил, закончилась и начался собственно альпинизм. То есть экзотика в книжном смысле не завершилась, но для нас она ограничивалась камнями, льдом, снегом, ветром, холодом. Со стихией приходилось постоянно бороться, поэтому она отвлекала от всего остального. Описать эту борьбу поэтически для меня невозможно, поэтому дальнейшее изложение будет глубоко прозаическим.

Штурмовым стал наш пятый лагерь на высоте 7500 метров, куда мы добрались вдвоём с Луи и сопровождающей нас двойкой шерпов…

Вспомнив поговорку о том, что любой солдат мечтает стать генералом, я спрашиваю Мориса:

– Наверное, шерпы тоже мечтали стать первыми покорителями Аннапурны?

Мэр смеётся и возражает:

– Не любой солдат мечтает стать генералом. В начале своей карьеры каждый шерп – просто носильщик, имеющий сверхзадачей зарабатывание денег. Да, он не прочь вырасти в сирдара: проводник больше получает и меньше несёт груза – в ряде случаев только свои вещи, поскольку ему доверена руководящая функция. Но не каждый портер и даже сирдар мечтает стать покорителем престижных вершин.

Вот вам случай из нашего путешествия. На высоте 7500 мы, сагибы (так непальцы называли участников экспедиции), вместе с шерпами с большим трудом, одышкой и перерывами расчистили от снега и льда площадку для палатки. Я уже весь погрузился в мысли о будущем восхождении и обратился с ними к сирдару Анг-Таркэ:

– Завтра мы с Луи собираемся взойти на вершину. Ты сирдар и самый опытный из шерпов. Мы будем рады взять тебя с собой.

– Спасибо, сэр, – осторожно ответил Анг-Таркэ и замолчал.

– Это будет наша общая победа, правда? Мы рассчитываем на тебя. Пойдёшь с нами?

– Я очень признателен, сэр, да. Но… мои ноги начинают мёрзнуть. И я предпочитаю вернуться в лагерь. Если можно…

Честно сказать, мы с Луи удивились, тем более что трудности, ожидающие впереди, никак не прогнозировались – пока это было пусть и высотное, со всеми вытекающими трудностями, но в целом обычное восхождение:

– Конечно, как хочешь…

– Спасибо!

– Вот так… с мечтами о «генеральском звании»!

Впрочем, термин «обычное» подходит сюда весьма условно. «Обычная» ночь прошла не просто без сна – ночь состояла из мучений: снег наваливал на палатку так, что, казалось, она нас раздавит. Мы ворочались и толкали стены палатки, пытаясь избавиться от удушающего снежного груза. А когда удавалось, полотнища палатки начинали хлопать, хрупкий домик трясло, и возникало ощущение, что нас вот-вот унесёт. Мы хватались за стойки палатки, вполне сознавая, что это никак не может помочь. Ну а что делать?

Когда наступил рассвет, осталось одно желание: скорее уйти из этого проклятого места. Надо бы попить чаю… Я оглядываюсь по сторонам: кто вскипятит чай? Смешно! Как будто вокруг десять человек. А нас только двое. И ни один из двоих не хочет заниматься чаем. Это и понятно: значительные усилия требуются даже на то, чтобы вытащить самого себя из спального мешка и достать оттуда же ботинки. Они стали твердыми как дерево. Я сумел всё-таки зашнуровать ботинки, а Луи просто плюнул и кое-как заправил шнурки внутрь. Надо чаю… А вообще-то зачем? Ни есть, ни пить не хочется. Обойдёмся без чая!

– Но без поклажи не обойтись. Что вы намеревались взять с собой на вершину?

– Вы спрашиваете про рюкзаки? Конечно, мы укладываем рюкзаки. Я помещаю туда тюбик сгущённого молока, несколько кусков нуги. Так всегда принято у восходителей. А как же? Надо обязательно закусить на вершине, иначе не хватит сил на спуск! Засовываю пару носков. Аптечку. Пробую кинокамеру. Она не работает! Какого ж чёрта я её сюда тащил? Хорошо, что хоть фотоаппарат не замёрз и действует. Рюкзаки в итоге получились лёгкими, потому что почти всю одежду мы напялили на себя. Естественно, пристегнули кошки. Вышли.

– А как обстояло с погодой?

– Погода? Погода была ясная, солнечная, чудесная, если бы не жуткий холод. Ну, так. Идём около семи часов. И оказываемся на вершине…

– Выглядит слишком просто. Пошли и пришли?

– Нормальный человек всё равно не поймёт – сколько ни рассказывай о простом или сложном в альпинизме. Ладно, если вам любопытно, буду объяснять «на пальцах». Хотя пальцев у меня нет.

Склон, по которому мы лезем, покрыт фирном. Знаете, что такое фирн?

– Да, знаю, это спрессованный снег – очень плотный, но ещё не лёд.

– Верно. Но фирн здесь присутствовал в виде корки, она то и дело проламывалась. И, провалившись, наши ноги барахтались в мягком пушистом снегу, что сильно замедляло движение. Первому идти заведомо труднее, поэтому мы периодически менялись: один прокладывает путь, а спутник идёт след в след.

На дикий холод я уже жаловался, и добавить нечего: он не оставлял нас и во время ходьбы. Луи поступал очень рационально: периодически снимал свой незашнурованный ботинок и разминал пальцы ног руками – его преследовала мысль о возможном обморожении. Потом, когда ботинки немного размякли при ходьбе, он всё-таки завязал эти злополучные шнурки.

А что происходило с сознанием! Каждый из нас погружался в свой собственный, как бы отделенный от других мир; мозги затуманивались. При этом я четко понимал, что «крыша» может конкретно поехать в любой момент, она уже частично поехала, и надо что-то с этим делать. Самое лучшее, на мой взгляд, считать: скажем, прикинуть в подёрнутом пеленой мозгу, сколько шагов осталось пройти до очередного ориентира, и считать их. Окажется меньше – чудесно. Получится больше – ну и что? Значит, прогноз расстояния в шагах придётся скорректировать. Или думать постоянно про те же шнурки! Вознести их в ранг самого важного предмета и мысленно развязывать, завязывать…

Звуки приглушены, уши словно заложены ватой. Когда я наблюдаю Луи со стороны – всё происходит в рамках реальности: вот я, здесь, а вот он, там. Но я и себя наблюдаю со стороны и анализирую собственные движения как движения другого человека. Я дышу, а другой человек слушает моё дыхание. Ловлюсь на том, что подсказываю что-то другому себе, и другой «я» выполняет. А потом он подсказывает мне, и первый «я» поступает так, как он сказал.

Тем не менее привыкаем и к этому, плетёмся потихоньку с передышками. Но тут сюрприз: перед нами встала скальная стена. Штурмовать её в лоб мы никак не можем: верёвку оставили в палатке, чтобы уменьшить вес, да и сил для серьёзного лазания нет. Значит, надо пытаться обойти стену, но как, мы пока не знаем. Останавливаемся и молча думаем. Внезапно Луи хватает меня за руку и хрипло спрашивает:

– Если я не пойду дальше и вернусь, что ты будешь делать?

Мне, конечно, не безразличны такие слова. Мне обидно. Но я для себя решение принял, и ничто не может его изменить.

– Я тебя понимаю, Луи, – говорю ему. – Ты можешь возвращаться, это твоё право. Но я пойду и один. Не переживай: ты сделал всё, что мог, и теперь не надо никаких жертв. Прощай…

Да, мы часто в подобных ситуациях говорим друг другу не «до свидания», а «прощай». Не потому, что не надеемся выжить. А потому, что готовы к любому раскладу событий. Думаю, что у Луи произошло какое-то временное помутнение, и он нуждался в эмоциональном толчке. Раздели я желание спускаться, мы бы так и сделали. Но я высказал другое намерение, и он сразу же, без колебаний поддержал его:

– Тогда я иду с тобой!

Мы начинаем искать обходные пути вокруг скалы и, к счастью, натыкаемся на кулуар. Вы знаете, что такое кулуар?

– Это большая щель в стене.

– Да. Это щель. Если большая, то можно лезть внутри неё, а когда маленькая – использовать для зацепок. Щель может быть и крутой, и не очень. В нашем случае кулуар оказался довольно широким и возможным для обычного, без технических приспособлений, прохождения и, что самое приятное – хотя такое слово здесь не слишком уместно, более пологим, чем сама стена, хотя всё равно приходилось задействовать при передвижении и ноги, и руки. Ногами и ледорубами бьём ступеньки в твёрдом снегу и обледенениях, а руками цепляемся за скальные выступы.

С кулуаром повезло: мы удачно прошли его и вышли на гребень. Финальный, предвершинный? Хотелось бы верить. Однако в горах видимость обманчива. Вот кажется, что пройдём метров сто по гребню и увидим вершину. Но… в гребне вдруг появляется непроходимый провал; обходим его, а там уже другой гребень, за ним – ещё один. Так может продолжаться сколько угодно и ничем, кроме потери сил, не закончиться. Но, обойдя очередного «жандарма» – так называется объёмное возвышение, «столб», мы вдруг видим прямо перед собой, в конце гребня, небольшую площадку. Но это не провал, поскольку выше… ничего нет!

Неужели вершина? Неужели не «обманка»? Озираясь по сторонам, мы приходим к выводу, что да, это вершина, 8075 метров. И не просто вершина. Это первый в мире восьмитысячник, покорённый человеком!

– Вы так намучились, что, наверное, и это восприняли «со стороны» и без «поэзии»?

У Мориса на лице возникает почти потусторонняя улыбка:

– Мы испытали восторг. Жаль, что очень короткий, может быть, минутный или меньше. Но это эйфорическое ощущение перебило все остальные. Восторг был глобальным и выходил далеко за пределы горы, снега, холода. Какой прекрасной теперь стала жизнь! Даже если она завершится прямо сейчас – не важно. Цель жизни достигнута, и ничего лучшего в ней быть не может.

Представьте себе лучший из ваших снов. На мгновения я погрузился в такой сон. Меня разбудил Луи. Жёсткими словами «надо спускаться». Да, конечно… Но стоп! Как я могу спускаться, если не сделаны снимки?..

Предложу читателю лирическое отступление о победных снимках. Все восходители на горы любого достоинства «заточены» на вершинные фото. А как же: надо зафиксировать такой важный шаг в своей жизни! А если это не восьмитысячник, а семь, шесть, пять и так далее тысяч метров? Разницы нет, хоть бугор или, как говорят альпинисты, «пупырь», потребовавший, тем не менее, значительных усилий, – а запечатлеть надо!

Другой вопрос, что ты будешь снимать? С серьёзной вершины чаще всего ничего не видно, кроме льда, снега, камней, самих восходителей. Аналогичный или даже лучший вид получится и существенно пониже. Но это не имеет значения для радостных покорителей пика! Мы там были – и баста!

Тем не менее фото на вершине далеко не всегда может быть свидетельством покорения горы: каменная россыпь, снег, туман и другие природные нюансы затрудняют распознавание именно этой вершины. Поэтому на высшей точке принято оставлять свидетельства своего пребывания. Если есть камни, из них сооружают домик-тур, а в него кладут специальную капсулу или простую консервную банку с запиской. Чтобы, когда «другие придут, сменив уют на риск и непомерный труд», твою записку сняли и подтвердили: они туда точно забрались!

Можно затащить и попробовать закрепить на вершине фабричную или самодельную табличку из металла: специальными шлямбурными крюками она прибивается прямо к поверхности каменной плиты и сохраняется надолго. Если лёд, то забивается подобие трубы, штыря, а к ним привязываются флажки. Скажем, на Западной вершине Эльбруса долгое время стояла сварная металлическая пирамида – памятник событиям Великой Отечественной войны. А на Эвересте восходители искали принесённую когда-то треногу. Порой не находили – её заметало снегом, и тогда с «фотоотчётом» возникали некоторые проблемы. Помню, как на скальных первовосхождениях мы писали слова на камнях краской из баллончика…

После Мориса и Луи остались снимки, сделанные тем самым незамёрзшим фотоаппаратом. Перед спуском Морис произвёл судьбоносные, самые важные нажатия заветной кнопки, которые делают даже раненые, обмороженные, даже отчетливо сознающие, что очень скоро их не будет в живых. Но они покорили эту вершину! Морис достал со дна рюкзака скомканный, пропитанный многими жидкостями, начиная от растаявшего снега и кончая по́том и засаленными продуктами, французский флаг и несколько вымпелов. Привязал символику к ледорубу и поднял его над головой. Они с Луи поочередно щёлкали фотоаппаратом. А материальные свидетельства пребывания? Ах да, они оставили тюбик от сгущёнки…

– Надо спускаться! Давай, давай скорее! – уже почти закричал Луи.

– Вы обморозились во время восхождения и фотографирования?

– Нет. Мы просто сильно замёрзли. И начали очень быстро спускаться, даже запыхались и согрелись. Мы надеялись, что холодная трагедия вроде бы близится к завершению, но сильно ошибались: она продолжилась, причём как-то неожиданно, мистически, без влияния природных катаклизмов.

В какой-то момент я останавливаюсь, снимаю рукавицы и развязываю рюкзак. Зачем? Сам не знаю… Вот оно – «поехавшая крыша». И, о боже! Рукавицы падают на снег, скользят и катятся вниз по склону. Провожаю их взглядом и понимаю, что происходит что-то ужасное…

Совершенно очевидно, что нужно быстрее спускаться к палатке. Вторая связка восходителей из нашей группы должна быть там. Мы почти бежим. Но наползают облака, небо приобретает грязновато-серый цвет, поднимается пронизывающий насквозь ветер. Руки? Я забываю про руки. Я озабочен вопросом, найдём ли мы палатку при такой плохой видимости. Но вот я вижу её. Даже две, и вторая палатка предназначена для нас! Это значит, что Лионель и Гастон здесь! Как они обрадуются! Обе палатки поставлены входом друг к другу, чтобы легче общаться и ходить «в гости». Услышав меня, люди внутри одной из палаток задвигались. И показалась улыбающаяся голова Лионеля.

Вскоре он жмёт мои ладони и… улыбка исчезает с лица.

– Морис! Твои руки!

К тому времени я уже не чувствовал пальцев, а когда увидел палатки и друзей, то и вовсе забыл о них. А теперь посмотрел: пальцы были мертвенно белыми, с фиолетовым оттенком. И твёрдые…

Да, я ещё не сказал вам, что Луи потерялся. Вроде бы шёл всё время впереди меня, но где же он теперь? Мы отвлеклись от пальцев, высунулись из палатки и пытались что-нибудь разглядеть сквозь снег и туман. И тут раздался крик «помогите». Оказалось, что в тумане Луи проскочил палатку, потом увидел её снизу, закричал – тогда-то мы и услышали его голос – и начал подниматься. Но вот незадача: при подъёме Луи поскользнулся и пролетел ещё сотню метров вниз по склону. Мы видим, как он с трудом встаёт на ноги, пытается карабкаться вверх и вновь падает.

Лионель с бешеной скоростью глиссирует по наклонной снежно-ледовой поверхности и вскоре достигает Луи. Тот лежал неподвижно, с бессмысленным взором, без ледоруба, без шлема, без рукавиц, с одной кошкой. И только повторял: «У меня отморожены ноги! Веди меня вниз! Жак (так звали нашего врача, который в это время находился в предыдущем лагере) спасёт меня!» Лионель убеждает Луи, что это невозможно, что надо подниматься в палатку. Чтобы вновь не улететь вниз по склону, Лионель рубит ступени, а Луи ползёт следом на четвереньках…

Что же дальше? Друзья прекрасно понимают, что мы оба обморожены. Состояние рук уже оценили, надо посмотреть ноги. С большим трудом снимаем ботинки, и опасения подтверждаются: ноги сильно распухли. Лионель и Гастон начинают хлестать нас по пальцам верёвкой. Постепенно конечности оживают, но при этом возникает мучительная боль. Друзья не останавливаются и бьют верёвкой теперь по живому!

Снег валит, как и в предыдущую ночь. Опять хватаемся за стойки, снова каждое движение даётся с трудом. По-прежнему нет желания готовить чай. Но Лионель мужественно разжигает примус и кипятит воду. Это происходит довольно быстро. Почему быстро? Потому что на высоте в 7500 метров жидкость кипит при температуре где-то 60 градусов. С жадностью хлебаем горячую водичку. Дальше погружаемся в бред – сном это назвать нельзя.

– Вторая связка, Лионель и Гастон, наверное, тоже собиралась сделать восхождение на Аннапурну?

– Разумеется, они очень хотели побывать на вершине. Но, увидев наше состояние, конечно же, отказались: только последний эгоист бросит товарищей в беде, в таком плачевном состоянии. Тем более что наше самочувствие к утру значительно ухудшилось. Я уже не мог одеться сам. С Луи было ещё сложнее: его распухшие ноги не влезали в ботинки, пришлось те надрезать. Собравшись и бросив палатки – зачем они теперь, вверх уже точно не пойдём, а ниже стоят другие, – двумя связками начинаем движение. Ледорубы только у двоих: я говорил вам, что ледоруб Луи улетел при падении. А я потерял свой и того раньше.

Снег, туман, ветер, ничего не видно, но как-то спускаемся. Выходим на вроде бы знакомую гряду сераков – это такие большие ледяные башни-глыбы, движемся от одного серака к другому в надежде найти путь к следующему лагерю. В конце концов понимаем, что ошиблись с ориентирами и заблудились. И что темнеет, скоро наступит ночь. Так что же, провести её без палаток, на продуваемом склоне и высоте 7000 метров? Нереально, это верная смерть!

Надо рыть пещеру в снегу. Гастон, не мешкая, приступает к выкапыванию ледорубом ямы и… проваливается, исчезает в снежной дыре. Ужас! Он улетел в трещину! Вы представляете, какой глубины может быть трещина? И десять, и пятьдесят, и сто метров! В первое мгновение мы думаем о самом плохом. Но вскоре – это один из редких моментов весьма условного, но всё же везения в драматической эпопее злополучного дня – выясняется, что мы легко отделались. Трещина оказалась неглубокой и более того: она представляла собой почти готовую, пусть и забитую снегом пещеру. Это было чудом. Потому что такую пещеру мы бы ни за что не выкопали. Поочередно прыгаем в проделанный Гастоном «лаз» и благополучно приземляемся.

Радость длилась недолго. Да, пурги уже нет. Но никуда не делся собачий холод! Плюс сырость – стены пещеры «слезятся». Много сосулек, занимающих пространство и мешающих нам удобно разместиться. Обламываем их и попутно сосём кусочки льда: мы давно уже ничего не пили.

Надеваем на себя почти все имеющиеся в запасе вещи и прижимаемся друг к другу. Вы ведь знаете, наверное, что телесная теплота при этом суммируется. Лионель и Гастон лихорадочно растирают свои руки и ноги, мы с Луи тоже пытаемся делать какие-то движения, вот только сил нет… Немного оправившись, друзья переключаются на наши помертвевшие конечности.

В темноте наступает оцепенение и очень медленно тянется время. Но никакого ужаса теперь нет: за последние сутки я смирился с тем, что скоро конец. Не конец ночи или дня, а конец вообще, финал человеческого существования… Однако в отверстие наверху постепенно проникает свет, темнота сменяется сумраком, и мы понимаем, что приходит очередное утро. Вяло, еле передвигаясь по пещере, готовимся к выходу. Не обращая внимания на появившийся странный звук, похожий на нарастающее шипение. Но звук приближается, с ним летят снежинки, потом комья снега, наконец снег превращается в поток и – вот она, плата за нежданное вчерашнее везение: в пещеру сходит лавина, ослепляющая, проникающая сквозь одежду. Нас заваливает…

Морис замолкает. А я думаю про себя, что некоторые прошлые ощущения не исчезают насовсем, а сопровождают нас всю жизнь. Что он переживает сейчас? Ну не собственную же гибель, раз сидит передо мной! Осторожно спрашиваю:

– Кто-то погиб?

– Мы испытали сильный психологический шок. Мне приходилось попадать в лавину в Альпах. Там есть надежда, что тебя найдут и откопают. Здесь такой надежды не было, и мы просто инстинктивно куда-то дёргались, стремясь не задохнуться и закрывая голову руками. Нас накрыло сначала по колено, потом по пояс, а кого-то и по грудь. И… снежный поток прекратился, в воздухе летали только нестрашные искрящиеся крупицы.

Первая мысль: опять повезло, остались живы. Но уже вторая более пессимистична: ну и что теперь делать с этой «удачей»? Мало того, что мы замерзшие и ослабленные, так и многие вещи остались под слоем снега. Лионель и Гастон бросаются раскапывать сугроб в поисках одежды, продуктов, снаряжения. Между тем света в пещере становится всё больше и вдруг выясняется, что альпинисты ослепли – в темноте это не ощущалось. Почему? Вспоминаем, что вчера на спуске оба сняли очки и вот… Мы знаем, что зрение постепенно восстановится, но когда это произойдёт?

С большим трудом откапываем из-под снега пожитки. Но Луи не находит свою обувь и вылезает из пещеры… босиком. А я нашёл, но что толку: ботинки не налезают на распухшие ноги.

Когда я вылез из пещеры наверх, то увидел, что Луи, наверное, немножко сбрендил: он бегает босиком по снегу и весело кричит: «Хорошая погода! Хорошая погода!» Ясно, что он схватил «глюки». Я не кричу и не останавливаю его: борьба со снегом вывела меня из состояния отупения, а теперь снова наступило безразличие. Силы уже несколько раз должны были иссякнуть, но сейчас точно конец. Мысленно настраиваюсь на медленный уход в потусторонний мир. Что ж, и ладно: нормальная смерть для альпиниста, совершившего такое восхождение.

Говорю Лионелю и Гастону, чтобы шли вниз, у них остается шанс на спасение. Однако друзья не соглашаются. Лионель с повязкой на глазах, но в целом в порядке, он ощупью разрезает ботинки и кое-как втискивает в них мои ноги. Я сижу на снегу, а товарищи обсуждают, какой путь с горы лучше выбрать. В этот момент мы видим идущего снизу по снежному склону человека. Разумеется, это кто-то из наших друзей – кому же ещё здесь быть?! Опять счастье! Как мало нужно, чтобы перейти от ожидания близкой смерти к столь же непоколебимой уверенности в том, что печальный финал откладывается!

Это Марсель! Он приближается и заключает меня в объятия: «То, что вы сделали, – дьявольски прекрасно!» Вскоре к нам подходит и напарник Марселя по связке – Жан. Узнаём, что их палатка находилась всего в двухстах метрах от нашей пещеры…

Морис прерывает рассказ и деликатно интересуется:

– Может, вам достаточно острых ощущений? Ведь это далеко не завершение эпопеи.

– Продолжайте, пожалуйста. Я хорошо понимаю вас: спускаться с обмороженными руками и ногами непросто.

– Если бы сложности ограничилось этим, я бы чувствовал себя счастливым вдвойне.

– Неужели случилось что-то ещё, помимо обморожений?

– К сожалению, случилось. Прошло много лет, но ни одного мгновения тех прекрасных и жутких дней я забыть не могу. Видно, умру с этим…

Да, ситуация начинала складываться неплохо, если, опять же, не принимать во внимание наших обморожений. В какой-то момент появились и шерпы. Они забрали у нас вещи и помогали спускаться. Потеплело. Было даже жарко! Да, днём, при солнце, так случается даже на больших высотах. Снег размягчился, и мы проваливались по колено. Зато видимость стала великолепной, и мы наслаждались изумительными красками открывшихся горных пейзажей.

Но во время траверса крутого склона сверху покатился маленький комочек снега. Он постепенно вырастал в размерах, и вдруг раздался как будто артиллерийский выстрел – это склон треснул и начал «ползти». Прямо под ногами образовалась трещина: сперва маленькая, она быстро расширялась, а колоссальный участок склона ниже трещины «уходил» вниз. Меня подхватила нечеловеческая сила. Спутники исчезли из виду. Кувыркаясь и ударяясь разными частями тела, я полетел вместе с лавиной вниз.

Я был состёгнут одной верёвкой с шерпами Айлой и Саркэ. Какое-то время они катились по склону параллельно со мной, но потом один шерпа проскользил вперёд и обогнал напарников, верёвка натянулась, а затем при неудобном падении обвилась вокруг моей шеи. Верёвка то затягивалась, то ослаблялась, я терял сознание и вновь приходил в себя. Наконец этот драматический полёт прекратился.

Я повис над пропастью головой вниз; верёвка зажимала шею и обмоталась вокруг левой ноги. Прилагая неимоверные усилия, переворачиваюсь, вылезаю на карниз и падаю на снег. Наши связки пролетели по склону где-то сто пятьдесят метров. Окажись мы ниже треснувшей части склона, нас бы похоронило в лавине, а так остались живы, пусть с ушибами и царапинами.

Должен обратить ваше внимание и на такой момент. Вспоминая подъём к вершине, я как-то не уделял в своём рассказе внимания тому, что мы поднимаемся вверх вовсе не по удобной тропе, а по нехоженому и пересечённому рельефу. То есть имел место скально-ледовый альпинизм серьёзной категории сложности. Забивались крючья, навешивались верёвочные перила, осуществлялась страховка. Иногда кто-то из нас срывался – слава богу, не слишком проблемно, и тогда страхующий закреплял верёвку, а потом вытягивал её, помогая слетевшему подняться.

То же самое происходило и при спуске. С огромной разницей: я был с «деревянными» ногами и такими же негнущимися руками. Дохожу до страховочного крюка на скальной стене. От него вверх идут перила. Почему вверх, спросите вы, ведь мы спускаемся? Да. Но спуск вниз отнюдь не означает равномерное понижение – за спуском может следовать нежелательный, но неизбежный подъём. В этом случае за верёвку нужно ухватиться и, придерживаясь, продвигаться вперед. А мои окаменевшие руки не могут надёжно фиксировать верёвку. К тому времени мне нашли одну рукавицу, а на вторую руку я намотал шарф. Но вынужденно снимал то и другое, чтобы перила не проскальзывали. Стараюсь обернуть верёвку вокруг кистей. Вот только они распухли и растрескались, большие клочья кожи отделяются от рук и остаются на перилах по мере того, как я их перебираю. Обнажённое мясо ярко-красного цвета, испачканная в крови верёвка – от такого зрелища меня мутит. Максимум, чем могу себе помочь, – это не полностью отрывать куски кожи: предшествующие несчастные случаи научили меня, что следует тщательно сохранять эти лохмотья, тогда рана заживёт быстрее.

Так мы добираемся до лагеря-2. Врач Жак здесь. Я отдаю себя в его руки, потому что больше не способен ни на что…

Я уверен, что самое сложно в рассказе Мориса теперь точно позади, и задаю наводящий вопрос про оптимистичную концовку путешествия:

– Наверное, после отдыха силы хотя бы частично возвратились? И остальной путь вы проделали благополучно?

– Если бы так. Видите ли, организм человека очень сбалансированный, но одновременно хитрый и коварный. Какую помощь могли оказать мне товарищи на высоте семь тысяч метров? Конечно, они молодцы, растирали мои руки и ноги, поили чаем, поддерживали. Вот только тащить меня вниз они бы не смогли при всём желании – себя бы донести. Организм это чувствовал, поэтому и жил, заставляя и меня жить и действовать – другого варианта не предполагалось. Остановка движения означала верную смерть.

Во втором лагере организм почувствовал, что ему помогут. И мозг вместе с ним расслабился, а точнее отключился. Вообще-то так всегда бывает с людьми, которые борются за жизнь до последнего, сверх всяких физиологических возможностей, описанных в теории. Я имею в виду сильных людей.

А со слабыми людьми выходит печальнее и проще: они умирают сразу, без борьбы. Короче говоря, организм в целом, а в первую очередь то, что мы называем умом и духом, на вашей стороне. Но только до тех пор, пока вы готовы трудиться и помогать ему. Вот такая философия умного организма…

В палатках лагеря-2 условия были не такими страшными, как выше. Хотя до реального комфорта очень далеко: высота здесь шесть тысяч метров. Зато мы акклиматизированы для неё. Суетятся шерпы, готовят еду. Холод есть, пусть не такой изнуряющий, в мешках относительно тепло, палатки не оседают под снегом, кошмары погоды позади. Но руки и ноги… Не только у меня и Луи проблемы с конечностями, а ещё у четверых, что были наверху. Однако у тех травмы не настолько чудовищные.

Доктор Жак осматривает меня и выносит «оптимистичный» вердикт:

– Я думаю, что левую кисть придётся ампутировать. Не волнуйся, отрежем её не целиком, а наполовину! Надеюсь, удастся спасти последние фаланги на правой руке. Если всё пойдет хорошо, у тебя будут не такие уж плохие руки. Что же касается ног, боюсь, что необходимо отнять все пальцы. Это не помешает тебе ходить. Сначала будет трудновато, но постепенно привыкнешь, я тебя уверяю…

Жак делал мне артериальные вливания. Никогда не пробовали? – усмехается Морис.

– Бог миловал.

– Пусть милует и дальше, потому что удовольствие ниже среднего. Это уколы в бедренную и плечевые артерии, в пах, в сгибы локтей. Жак не сразу попадает в артерии. Никакого наркоза нет. Я не представлял себе такую нечеловеческую боль. Тело било судорогами, я кричал. Потом то же самое с ногами. Наконец процедура заканчивается. Я чувствую тепло внутри – прекрасно, значит, уколы «пробили» омертвевшую плоть. Но тепло очень слабое, и это печально. Погружаюсь в полубред-полусон…

В экспедиционном грузе припасены специальные конструкции, из которых сооружаются сани. Трёх пострадавших повезут на санях, двое могут идти с посторонней помощью, и четверо совершенно здоровы. Нам предстоит пройти километры ледника, спуститься со скальных стен, обойти или пересечь бесконечные морены и осыпи, переправиться через реку и преодолеть перевал высотой четыре тысячи метров. Время пути совпадает с периодом муссонных дождей – значит, «ледяной дом» в дневное время сменится непрерывной мокрой сауной или, как там у вас русских, баней.

Марсель вполне бодр, он размещает четырёх шерпов вокруг саней, и процессия трогается. Мы крепко привязаны к саням – на случай, если они перевернутся. Предосторожность оправдала себя: сани несколько раз действительно опрокидывались. На сложных участках число шерпов, сопровождающих каждые сани, увеличивается…

Да, забыл сказать, что офтальмия – снежная слепота – настигла и меня. Поэтому при переходе в лагерь-1 и после, в палатке, я находился с повязкой на глазах, ничего не видел, а только чувствовал. Чтобы заглушить непрерывную боль, я просил спутников говорить о том, что происходит вокруг. И они рассказывали…

Повествование самого Мориса становится тягостным, мэр, пусть и прошло больше четверти века с тех дней, не слишком весел. Стараясь как-то разбавить эту атмосферу, я спрашиваю:

– Никак не дождусь, когда вы поведаете о победном распитии коньяка!

Морис выходит из печального состояния и по-детски хохочет:

– А вот представьте себе, распивали! Вы попали в точку и вовремя! Видно опытного человека! В лагере-1 мы впервые отпраздновали успех. У нас осталась банка деликатеса – курица в желе. Мы разделили эту банку на всю команду и открыли заветную бутылку шампанского. И отхлебнули из фляги по глотку коньяка.

После этого опять уколы. Снова трудное нахождение артерии. Опять жуткая боль. Я рыдаю и корчусь в спазмах. Вся палатка в крови…

Очередная трудная ночь. Но потом всё-таки утро. Утро – оно всегда утро! С моих глаз снимают повязку, и я счастлив. Вновь думаю о том, как мало человеку надо для счастья. При этом совершенно не обязательно делать ему лучше: наоборот – надо сделать хуже. А потом вернуть на место! И человек будет абсолютно счастлив. Вы согласны?

Пожалуй, я согласен. В последующей жизни я много раз был счастлив в очень разных и порой не совсем приятных ситуациях. Но вспоминал крылатую фразу Мориса, и становилось легче.

– Когда мы достигли базового лагеря, подтянулись местные портеры. Они поочередно несли нас в плетёной корзине на своей спине и на носилках. Опускаю подробности перехода, который и дальше не был простым, и возвращаюсь к своим травмам. Когда мы дошли до тёплого солнца и травяных площадок, у Жака появилась возможность осмотреть раны более тщательно. Зрелище открылось ужасное: у меня стала гноиться нога, руки выглядели устрашающе. Сквозь бинты сочился гной с омерзительным тошнотворным запахом.

За эти дни я потерял двадцать килограммов веса. Лихорадило, температура тела постоянно держалась в районе сорока, мне абсолютно не хотелось есть, и товарищи силой впихивали в меня куски пищи…

Но спуск по сложному рельефу закончился: вокруг нас расстилались поля риса, маиса, банановые деревья. Стоит жара. Мы идём по долине, по хорошей тропе. И вскоре Жак приступает к следующему этапу «лечения», невозможному на высоте, в холоде и грязи. Однажды, когда мы с Луи расположились на зелёной лужайке и настроились на получение хотя бы маленьких удовольствий от травы, солнца и покоя, доктор появился со своим ящиком, одновременно чудодейственным и страшным.

Достав ножницы, он аккуратно срезал куски мертвой ткани с наших рук, и это не принесло особенной боли. Но, закончив операцию, менее болезненную по сравнению с уколами, Жак загадочно произнёс:

– А теперь давайте-ка посмотрим…

– На что?

– Лучше отвернись, тебе смотреть необязательно.

Я отворачиваюсь, а Жак производит действия с моими пальцами, сначала довольно осторожные. Но потом меня крючит от острой боли, и я вскрикиваю. Что ты делаешь?!

– Ничего страшного, только необходимое! Поздравляю! Первая и крайне важная ампутация прошла чрезвычайно успешно. Мизинец!

Жак протягивает мне отрезанный палец, а я тупо смотрю на него.

– Может, ты хочешь сохранить палец на память? Я могу «законсервировать» его!

Хранить чёрный, сгнивший мизинец? Вот сокровище! Нет уж, спасибо. Не вижу в этом никакого смысла.

В ходе последующего путешествия я ежедневно лишаюсь одной-двух фаланг на руках или ногах. Операции по-прежнему делаются без наркоза. Иногда Жак оперирует в бедном непальском жилище, иногда у обочины дороги; в неизбежной пыли, подчас рядом с рисовыми болотами, где сырость и пиявки; под дождём, под зонтиком, который держит носильщик.

На покрытые гноем повязки садятся тучи мух, в ранах появляются черви…

Максимум, о чём я мечтаю – хорошая больница с современной операционной, обезболивающими уколами, достаточным количеством медикаментов и бинтов, которые бы постоянно менялись. А главное, чтобы хватало ваты. За последнее время у нас осталось очень мало ваты, хотя Жак использует её очень экономно. Медицинский спирт кончился, и иглы приходится дезинфицировать в моём одеколоне…

Драматический пеший переход завершился, когда мы опять перебрались из Непала в Индию. Загрузились в поезд и поехали вновь в сторону непальской границы, такие уж здесь маршруты. Мы обязательно должны попасть в Катманду, где для нас готовят настоящий королевский приём.

В грязном и примитивном поезде Жак продолжает свои операции – режет прямо в купе. На остановке сопровождающие нас шерпы открывают дверь вагона и выметают находящийся на полу мусор вместе с обрезками наших конечностей. Возле вагона остаётся кучка пальцев разных размеров. Те индийцы, что оказываются поблизости, остолбенело смотрят на происходящее.

В Горакпуре прощаемся с шерпами. Кроме заработанных денег они получили щедрый бакшиш – дополнительное вознаграждение деньгами, а также личное снаряжение восходителей, представляющее для них большую ценность. И не только для них: даже для Европы это снаряжение в то время считалось ультрасовременным, мы же очень тщательно готовились к путешествию. Шерпы, конечно, довольны, что разделались с такой трудной экспедицией. Но на их лицах, как мне кажется, написана неподдельная печаль. Шерпы поочередно приходят прощаться со мной, складывают руки вместе, медленно кланяются, прикладываются лбом к моей одежде.

Наш багаж перебрасывается на вокзал, откуда поезд пойдёт через границу. Это очень смешной и единственный поезд из Индии в Непал. И железная дорога смешная: узкая колея с протяжённостью всего непальского полотна в несколько десятков километров. К тому же нам предстоит перемещаться на товарняке…

Глава II

Три года

Вспоминаю Володю-младшего и его мечту о Гималаях, Непале, Эвересте. Я по жизни замечал: если есть мечта, вот такая сильная мечта, вот спишь, а мечта снится; говоришь, о чём угодно, но разговор всё равно переходит на мечту – такая мечта сбывается! Многие скажут: а у меня была мечта и не сбылась… Думаю, что, скорее всего, это не мечта, а желание, может, и большое, но всё-таки желание. Ну, самое банальное: мечтаю, чтобы у меня появился воз денег! Это не мечта. Зачем тебе воз денег? Купил бы это, это и вот это? Нет, не мечта.

Один мой товарищ мечтал купить самолёт. Для чего ему собственный самолёт – думаете вы, и другие, и я вместе со всеми задаюсь тем же вопросом. А для него ответ очевиден: чтобы стать пилотом собственного самолёта. Сложностей с реализацией такой мечты сколько угодно! Однако человек мечтал, и купил по знакомству у «хороших людей» полуразваленный, б/у «кукурузник» Ан-2. Но мечта двигала дело вперёд: парень починил летательный аппарат, выправил документацию, снял в области ангар. И полетел!

А деньги нужны? Как же без них! И появлялись деньги у «лётчика», и все уходили на ремонт и обустройство самолёта, и ничего не оставалось на новую квартиру и поездки в тёплые края. Он квартиру и морской отдых тоже хотел, но не так остро, без мечты, с тусклым желаньицем. А мечтал о другом, и оно сбылось.

Я после своих странных встреч – ну, надеюсь, вы ещё не забыли: с Морисом, Тенцзином, Дипом, – сильнее и сильнее мечтал о Непале. Мои собеседники рассказывали о разном: один – о горах, другой – о буддизме, третий – о доблестных воинах-гурках. Истории производили завораживающий эффект, тянуло посмотреть, почувствовать, испытать…

Больше всего о Непале я думал, конечно, в горах, куда больше и больше вписывался. Про альплагерь «Узункол» помните? Про Юру – сочинителя песен, двух Володей, шаровую молнию. Но Юра, к сожалению, умер, а Володей я видел иногда, вот только совсем не в горах, а на альпинистских тусовках в Москве.

И однажды произошло следующее. Вняв советам старшего товарища «бросить заниматься мутатой», я завязал с туризмом, заслуженными штормовкой и «абалаком», дошёл на кавказских стенах до первого разряда и уверенно двигался в сторону каэмэса (кандидата в мастера спорта) по альпинизму. На одной из встреч Володя-старший, услышав мой рассказ о кавказских восхождениях, воспринял это как само собой разумеющееся дело и приземлил мои подвиги в своей традиционной манере: «А ты чо, всё по Кавказу? Это ж пройденный этап! Пора Азию осваивать!» И поведал мне про альплагерь «Алай» на Памире, в Киргизии, который Володя сам открыл несколько лет назад и работал там начальником учебной части – начучем. Это главный человек в лагере, именно он организовывает, разрешает или запрещает все без исключения выходы на маршрут. И я приступил к освоению Азии.

А год какой случился на дворе? Э-э-э, в том-то и штука. Год будь здоров какой – 1989-й! Потом уже стало ясно, что это за год, а за ним два следующих, а дальше целиком «лихие девяностые», когда мы всем СССРовским коллективом летели в тартарары. Падал, рассыпаясь по дороге, союз нерушимый республик свободных – огромная и великая страна. Вместе со страной как государственным устройством будто разваливалось окружающее пространство: и природное, и рукотворное, и сами люди. Возможно, в столь глобальных обобщениях есть доля мистического, но я не мистик и о заоблачном говорить не стану. Но вот происходившее конкретно в альпинизме пришлось наблюдать воочию. В общем, был, состоял, участвовал.

Дело в том, что в советском альпинизме никакой самодеятельности не допускалось, контроль за восхождениями осуществлялся очень строгий. Соответственно, все сколько-нибудь трагические случаи на восхождениях тщательнейшим образом фиксировались, разбирались и заносились в статистические столбцы. Нет смысла в них копаться, но скажу одно: за многие предыдущие годы бывали, разумеется, у горовосходителей и травмы, и смерти, но весьма немногочисленные. В эти же три года люди посыпались гроздьями…

Собирались мы в «Алай» вшестером, что считалось лучшим вариантом: можно ходить тремя двойками, или двумя тройками, или чередоваться на маршруте. Но сложилось так, что половина участников по разным причинам «отвалилась», и мы прилетели в город Ош втроем. О, чудесный город Ош в Киргизии! Долгие годы спокойный, по-азиатски привлекательный и весёлый. Всё начиналось просто и весело – с базара. Который сначала завлекал, потом очаровывал – помидорами, лепёшками, арбузами, а в завершение… захватывал в плен и подвергал пыткам.

Такое описание относится к событиям конца 80-х годов прошлого века и, вероятно, выглядит загадочно для молодого, да и средних лет человека в разгаре века двадцать первого. О чём речь? Что тамошние экстремисты шалят? Нет! О помидорах, лепёшках и арбузах? Так помидоры, тепличные отечественные или даже грунтовые импортные, можно купить в любом российском магазине круглый год. Да и лепёшки – эка невидаль! Разве что арбузы… Ну да, в холодное время арбузов нет. Хотя почему? На рынке они лежат и зимой. Но так было далеко не всегда. В дефицитное советское время свежие огурчики с помидорчиками появлялись в магазинах только в начале лета, арбузы – ближе к осени; на рынках такая продукция появлялась, конечно, пораньше и поразнообразней.

Но и это не являлось поводом для «плена на базаре». Даже сегодня и даже летом фруктовое изобилие в ассортименте, заставляющем вас почувствовать приятное удивление, присутствует лишь в южных городах России, да избранных магазинах больших среднерусских городов. Удивление, но не восторг! А базар в Средней Азии вызывал именно восторг. Здесь вы могли увидеть – да и сегодня это, слава богу, никуда не делось – килограммовые яблоки; персики, которые едва умещаются в растопыренную ладонь, гроздья винограда любых размеров и цветовых оттенков, огромные – по десять, пятнадцать, двадцать килограммов дыни с одуряющим запахом.

На азиатском рынке в Оше я вспомнил роман Эмиля Золя «Чрево Парижа», где писатель на десятках страниц погружает нас в головокружительно-изобильную галерею съестных припасов. Я думал, что такое встречается только в книгах, но теперь столкнулся воочию. Даже известные и простые блюда смотрелись здесь по-другому. Например, что такое «шурпа»? Похлёбка из баранины и овощей, которую сейчас можно попробовать в многочисленных кафе… Не то шурпа на азиатском рынке. Густое и пахучее варево из казана готовится на твоих глазах и пахнет так, что заставляет твой рот мгновенно наполняться слюной. Съев чашку шурпы, ты понимаешь, что в ней одновременно находится первое, второе и третье, и больше в тебя ничего не влезет. Но тут взгляд замечает то самое яблоко. Или персик. Или добрый человек отрезает тебе в подарок гигантскую дольку дыни, которая еле умещается в руках.

Добила нас не дыня. Добил кумыс. Настоящий ядрёный кумыс – молоко киргизских кобылиц. Он висел и наливался из кожаных бурдюков с плавающим внутри жиром. Кумыс обладал «градусом» и ударял по мозгам…

Теперь слова про пытки, надеюсь, стали понятны без комментариев. Это были пытки животом. Следующей «станцией» нашего путешествия стал… туалет. Промежуток до очередной «станции» – куста или сортирной дырки – получался коротким. Быстрая «езда» с непредсказуемыми остановками на «станциях» продолжалась пару дней…

Но почему Ош, а не Душанбе, Ташкент или Алма-Ата, где базары не хуже? Потому что в Оше находилась альпинистская база, где предстояло затариться продуктами, бензином, палатками, снаряжением. Поскольку «Алай» – не лагерь в обычном понимании этого слова, а в общем-то «чистое поле», точнее, большая поляна в горах. Не то что магазинов – и селений-то поблизости не просматривалось! Поэтому мы загружали большие грузовики «Урал» всем необходимым и выдвигались в горы.

Приключения, сначала просто неприятные, подкрадывались незаметно и постепенно. Оправившись от умопомрачительных фруктов и «цапающего» за мозги хмельного кумыса, мы с облегчением вздохнули и неспешно, с толком и расстановкой, наполнили свой «Урал». Вечером, уже в сумерках, двинулись в путь: предстояло ехать ночь и к середине следующего дня добраться до нужной поляны. Сидели в кузове среди рюкзаков, мешков, коробок, пакетов и беспечно дремали. А по поводу чего переживать? Абсолютно никаких щекочущих нервы ситуаций в ближайшие дорожные сутки не предвиделось.

В попутном селении водитель остановил машину: мол, надо залить соляркой большую пустую бочку, которая стояла в кузове рядом с продуктами и снаряжением. Ну, раз надо, заливай. Сквозь дрёму мы услышали нехарактерное журчание и почувствовали острый нефтяной запах. Посветили фонариком и – бли-и-ин! – соляра заполнила бочку и перетекала через край. На водилу заорали чёрным матом все сидевшие в кузове, человек десять. А он отвечал: «Ща-ща, ребят, всё будет нормально». И правда стало на первый и не очень светлый взгляд нормально: солярка больше не лилась, под ногами не хлюпало, вещи не залило, и мы мало-помалу успокоились и опять провалились в сон.

Следующий день выдался хорошим, солнечным; «Урал» въехал в предгорья, где росли абрикосы. Не только абрикосы, но впечатлили именно они, поскольку плоды можно было, не спрашивая ни у кого разрешения, срывать и есть. Теперь фруктовым объеданием занимались без опаски, поскольку первая «туалетная» волна миновала.

На одной из остановок мы даже искупались в аутентичном арыке, на другой – попили чаю из пиал и с лепешками в кишлачной чайхане. Потом повторно, уже в горной части маршрута, выпили чаю в юрте гостеприимного чабана, и так помаленьку добрались до искомого места. Разгрузили продукты, палатки, спальники и ничего особенного не заметили: шёл, правда, солярочный запах от брезента и, наверное, от какого-то рюкзака, но это можно как-то перетерпеть: через некоторое время запах на свежем воздухе должен выветриться.

Масштабы трагедии, самой безобидной по сравнению с будущими, стали ясны после первой готовки пищи. Соляркой пропахли все продукты; в непропитанном бензиновым запахом состоянии осталось только то, что находилось в жестяных консервных банках, и куриные яйца. Как же так? Элементарно, Ватсон! Стоял в кузове, например, холщовый мешок с сахаром. Солярка его немного, совсем чуть-чуть снизу подмочила, но дальше поползла по кристаллам сахара вверх, пока не пропитала весь мешок. Последующую смену мы пили чай и кофе либо несладкий, то есть без использования сахара, либо с сахаром и… нефтяными разводами. То же самое произошло с картошкой, крупами, хлебом.

Не лучше обстояло дело с одеждой и рюкзаками: провоняли насквозь. Мы пытались отмачивать вещи в ручье – благо погода стояла ясная, жаркая, и материя быстро высыхала. Но запах не исчезал.

Однако не зря великий психолог Федор Михалыч Достоевский констатировал, что «ко всему-то подлец-человек привыкает». И мы привыкли, и спали на нефтяных пятнах, и ели суп и кашу с нефтяным привкусом. И как лакомством наслаждались простой и не пахнущей ничем водой из протекающего мимо ручья.

Про Достоевского я вспомнил не случайно. Вскоре мы приступили к восхождениям, сначала попроще, а потом посложнее. Через неделю после заезда предстояло пройти серьёзный маршрут на пик имени упомянутого писателя – этот маршрут шёл в зачёт на каэмэсов. Одну нашу ущербную тройку вместо положенной двойки, четверки или шестерки на такое восхождение никто бы не выпустил, поэтому пришлось хлопотать. В итоге нам добавили трёх «чужих», таких же, как и мы, «недоукомплектованных» ребят из Новосибирска. В общем, вышли вшестером.

По ходу маршрута предстояло пройти фирновый, с наледями склон. Он очень длинный, наверное, метров семьсот-восемьсот, и довольно крутой, то есть присутствовал немалый риск поскользнуться и «поехать». Поэтому идём на «кошках»; для незнающих – это такие конструкции с зубьями для привязывания к ботинкам и хождения по льду. В дополнение к «кошкам» следовало пользоваться верёвками: на сложных участках положено связываться в двойки или тройки и страховать друг друга. Где покруче – последовательно: один винтит в лёд крюк, прикрепляет к нему карабин и пропускает через него страховочную верёвку, по которой движется напарник; потом аналогичную операцию производит поднявшийся наверх. Где поположе – одновременно: крюки не вворачиваются, а партнёры лишь придерживают на верёвке друг друга.

Но сибиряки – смелые и бойкие ребята, зачем им связываться? Сколько времени уйдёт! Склон, мол, несложный, быстро проскочим и без связок. Признаюсь, что в принципе и мы особо не возражали: если постоянно «вязаться», маршрут можно до ночи вообще не пройти, а заночевать на пятитысячной вершине или в холодном месте возле нее совершенно не хотелось.

Сознавая потенциальную опасность, каждый двигался самостоятельно и аккуратно, но одного из новосибирцев такое «ползание» не устроило: он то обгонял (это по фирну-льду!) группу, то возвращался, молодецки наблюдая наше «черепашье», по его словам, перемещение. И вот видим тревожную, но пока не опасную сцену: парень поскользнулся, сел на задницу, поднялся – уф, слава богу! Но он опять заскользил и упал уже на спину. Перевернулся на живот, пытаясь зарубиться ледорубом, да неудачно, и поехал вниз. Набирая скорость, пролетел мимо нас, совсем близко, можно было дотянуться рукой. Но как ты его ухватишь? Скорость уже такая, что со стопроцентной гарантией тоже покатишься вниз.

Всё больше разгоняясь, цепляясь по пути за камни, теряя рюкзак, ледоруб, перчатки, шапку, летел сибиряк вниз метров пятьсот, а где и как остановился, мы и не видели. Вся наша пятёрка, пренебрегая правилами безопасности, бросилась по склону вниз, стараясь двигаться максимально быстро. На попадавшихся по пути и вмёрзших в лед камнях виднелись следы крови. Разговаривать друг с другом было некогда и не о чем, а в мозгу вертелось: «приплыл» новосибирец, убился о камни или улетел в трещину…

Но нет – вот он! Лежит, в крови, в раздербаненной одежде, но дышит и даже находится в сознании. Подхватились снести парня в более пологое место и там подготовить к транспортировке в лагерь. А он заорал, да как! Переноска оказалась невозможной: любое прикосновение причиняло боль, сибиряк заходился в крике и судорогах. Пока ломали голову над ситуацией, солнышко начало припекать, и по склону пошли камни – находиться здесь стало проблемно. Потихоньку, максимально осторожно оттаскиваем пацана с открытой части склона. С трудом протаскиваем раненого метров на двадцать в сторону от камнепада: и нести неудобно, и парню сильно некомфортно – может запросто умереть от болевого шока.

От места, где мы расположились, до лагеря, вниз, без поклажи и быстрым темпом добираться часа два. Определили и послали «гонца» за подмогой, а сами пытаемся обустроить пацана как-то поудобнее, напоить чаем. А он в полубессознательном состоянии, стонет только. Пять часов «куковали». А раненый то придёт в сознание и начнет бормотать, то отключится; не понять, что из этого лучше, – только бы не умер!

Через пять с лишним часов прибежали человек тридцать «спасов» со специальными носилками – «акьями». Вкололи пострадавшему обезболивающего, понесли в лагерь. Оказавшиеся в отряде медики поставили диагноз предварительный и очевидный: сотрясение мозга, множественные ушибы и сложные переломы. Отправили парня на родину в Сибирь, а что уж там дальше происходило – не знаю…

В альплагерях существовал железный порядок, в соответствии с которым подобные случаи без внимания, мягко говоря, не оставались. Вот и сейчас назначили комиссию, затеяли «разбор полётов». Случившееся характеризовали ожидаемо: мы не придали значения сложному рельефу, пренебрегли безопасностью, проявили халатность и так далее. И вынесли решение: всю группу за нарушение правил восхождения дисквалифицировать и к восхождениям высокой категории не допускать до конца сезона. Ну это уж извините! Ходить на «новичковые» вершины – только позориться…

И вернулись мы в Ош. Не повезло, да? Нет, повезло! Здесь опять юмор, правда, не юморок, как в случае с фруктовым перееданием или даже с пролитой соляркой, а реальный чёрный юмор. Который заключается в том, что мы не оказались в Оше годом позже. В разгар следующего летнего сезона, в 90-м, в городе происходила резня: в борьбе за «справедливость» местные узбеки убивали киргизов, и наоборот, а заодно и других, что попадались под руку. Число жертв, по разным данным, доходило до десяти тысяч человек…

Стоп! А где же Непал?! Где гималайские вершины? Где священные огни? Где трудолюбивые шерпы? С этим придётся подождать. Русские народные сказки оставили нам традицию троекратного повторения желаемого. И я уже сказал про три года. Но пока впереди маячил только второй из трех, 90-й, – один из триады «разваливающихся».

Прокол в лагере Алай мы, разумеется, не позабыли. Восприняли его как суровый, но полезный жизненный урок и стали готовиться к следующему горовосходительному лету. Памятуя рекомендацию покорять Азию, мы с другом Толей «намылились» в альплагерь «Артуч», живописно расположенный в загадочном, далёком, жарком, горном Таджикистане. Но Володи наши, а вместе с ними и Юра, и в этих краях не раз засветились, о чём красноречиво свидетельствует песня «Я сердце оставил в Фанских горах».

И мы проследовали в Фанские горы. И даже в очередной раз обожравшись фруктами в Душанбе и безудержно рыгая два последующих дня, сердце сразу там и оставили. Фигурально выражаясь. А в реальности продолжили ликвидацию авитаминоза и выдвинулись из «Артуча» в заданную местность, на стены и вершины в районе чудесных Кули-Калонских озер. Обустраивались и тренировались по-лёгкому, высоко не забираясь.

Днём стояла сильная жара, и мы периодически окунались в очень холодную, прямо ледяную, несмотря на лето, озёрную воду. Ничего необычного: озеро наполнялось водой, текущей из ледников, и температура в нём выше, думаю, плюс десяти-двенадцати градусов не поднималась. На берегу я периодически видел совсем юного мальчика, вероятно, недавно окончившего школу или студента-первокурсника, – тонкого, белобрысого и молчаливого Петю. Он жил в соседней палатке и обладал, видимо, альпинистскими способностями, поскольку уже закрывал какой-то разряд. Петя не купался, а только подходил к воде, садился на камень и, задумавшись, созерцал окружающее пространство – утром и вечером. От созерцания созерцающего Пети у окружающих просыпались добрые романтические чувства, отличные от бытовых забот и даже мыслей о грядущем суровом и престижном восхождении.

В связку Петю поставили с ребятами постарше, возрастом за двадцать, более опытными. Один из «опытных» жил с нами в домике «Артуча». И в разговорах славен был (а звали его, кстати, тоже Слава) своей «крутизной». Выглядело (и всегда это выглядит) примерно так:

– Хрен ли тут делать, ходить не дают!

Перевожу: не дают совершать восхождения так часто, как ты хотел бы.

– Хрен ли страховаться – там идётся легко!

Речь о следующем: участок, где есть опасность для здоровья, а то и для жизни, и где необходима страховка, «крутой» считает для себя пустяковым – ну, как в случае прошлого года с новосибирцами, помните? Парень пока не «наелся» теми приключениями, что мы «кушали» в прошлом году в «Алае». А чужой опыт, как известно, в зачёт не принимается. Вечная иллюзия, при которой только другие болеют, стареют, попадают в нехорошие ситуации, умирают. А я-то не дурак, и не старый, и не больной, поэтому такие дела меня не касаются. Я из другого теста! Но, к сожалению, всегда выходит, что из того же…

В общем, пошли они тройной связкой: «крутой» Слава, созерцатель Петя, а третьего по имени не помню. Предстояло пройти стенной маршрут верёвок в двадцать. Опять поясню. Стена – она ж не буквально стена, на ней углы, уклоны разных градусов. Вот первый из связки прошёл участок до скального выступа или углубления – они называются «ступеньками» или «платформами»; набил «станцию», а это три скальных крюка в скальные щели, закрепил верёвку и принимает следующего. Пришёл второй – принимает третьего, а первый лезет дальше вверх. Первому, лидеру, идти сложнее остальных, но и «круче». И первым, естественно, шёл Славик.

Когда позади осталось примерно десять сорокаметровых веревок, лидер не удержался на очередном участке рельефа – или оступился, или камень из-под ноги «ушёл», или ручная зацепка оказалась ненадёжной, кто ж теперь скажет о причине. В общем, Славик сорвался и полетел вниз. Срыв как таковой не смертелен, если техника восхождения правильна: для того и бьются три крюка на «станции», чтобы сорвавшийся долетел до неё и чуть ниже – насколько ниже, зависит от того, как много верёвки успеет выбрать страхующий, а потом зафиксировался. Само собой, не обойтись без ушибов или даже переломов, но жив почти наверняка останешься. Однако Славик-то бил на «станциях» не по три и даже не по два, а по одному крюку, и то не слишком надёжно. И когда он «отлепился» от скалы, крюк на «станции» выскочил, и дальше они запорхали уже вдвоём со сдёрнутым мальчиком Петей, по пути захватив и третьего. О чем говорить? В сложившемся раскладе чудес не ожидалось никаких, итог был закономерен: упали к подножию стены три тёплых, но безжизненных мешка с костями…

Извините, что не слишком возвышенно опишу происходившее после падения, но в горах логика глубоко житейская. Упали они «удачно», в том смысле, что не надо было организовывать спасательные работы и сгонять кучу людей, чтобы спустить пацанов вниз: они и так внизу, спасателям не нужно трудиться. Руки-ноги переломаны настолько, что, несмотря на мертвенную скованность тела, легко сгибались и разгибались, будто пластилиновые, так что «паковались» ребята нетрудно. Завернули их в спальники и ждали вертолёта, он прилетел через два дня. К этому времени в телах уже завелись маленькие белые опарыши…

Попрощались с товарищами и… что? Что-что – продолжили сезон. Смерть, конечно, трагедия, но если ты занимаешься альпинизмом, то должен думать о возможной гибели. Хотя слухи о массовых смертях в этом виде спорта, а точнее, выбранном образе жизни – чистый миф. Погибают немногие, и 90 процентов – из-за пренебрежения правилами безопасности, которым в альплагерях тщательно обучают. Но годы шли особые…

Через неделю мы выдвинулись автономной группой из восьми человек в совсем отдалённый район, на расстоянии целого дня пути. Предстояло сделать два-три восхождения и вернуться в базовый лагерь. Наша четвёрка успешно, с полным соблюдением правил, взошла на заданную вершину и возвратилась на бивуак. Стали ждать вторую четвёрку и собираться в обратный путь. Сидим, кочегарим примусы, готовим чай для победителей вершин и вдруг видим: двое ребят бегут от подножия горы со всех ног, даже обвязки с крючьями с себя не сняли. Подбежали и, запыханные, сообщают:

– Там Серёжа с инструктором Сашей в связке шли, и камень на них полетел. Саша увернулся, а Сергей – нет.

– И что?

– Поранило его. Насколько серьёзно – пока неясно, но передвигаться не может. Саша послал за подмогой.

– Высоко?

– Нет, пара верёвок от начала маршрута…

Ну, мы готовы идти мгновенно, да с «бонусом»: инструктор Толя – врач, и мой товарищ по связке – тоже Толя и тоже врач, а с профессиональной медициной, понятное дело, лучше, чем с доморощенными санитарными навыками. Подхватились все, только единственную из восьмерых девочку Оксану у палаток оставили и выдвинулись на «спасы».

Две верёвки пролезли быстро, достигли места трагедии. Там вот что произошло: на обвязке у альпиниста пристёгнуты крючья, в том числе ледовые, поскольку на горе встречались участки со льдом. Ледовый крюк, или ледобур, – это такой титановый винт диаметром где-то в сантиметр, а длиной в двадцать. И вышло так, что инструктор Саша увидел летящий булыжник и кричит, как полагается: «Камень!» Сергей услышал и даже смог увернуться от прямого удара, прижавшись к скале. Камень лишь чиркнул его, но при этом каким-то образом задел и висящий на поясе ледобур, развернул его и загнал в тело… Надо сказать, что в данной истории техника безопасности ни при чём, просто случился тот самый один эпизод из тысячи, когда кроме красивой и пустой фразы «так звёзды сошлись» и добавить нечего.

Когда мы поднялись к нему, парень находился в полусознании. Остановить кровотечение не удавалось, хотя йод и бинты мы, ясное дело, захватили. Спускать раненого ночью затруднительно. Стали ждать хотя бы минимальной видимости, кипятить примус, который тоже притащили с собой, и пытаться поить Сергея чаем. Что ещё прикажете делать в холодную, неудобную, бессонную ночь? Да не дождался он утра: истёк кровью и умер…

Опять придётся отвлечься от альпинистской романтики и «приземлиться». Если человек живой и только ранен, нести его по горам очень трудно, поскольку ему больно – я уже упоминал такую ситуацию, когда рассказывал про «Алай» в Киргизии. А мёртвого перемещать легче, потому что человек теперь ничего не чувствует. Обмотали мы Сергея верёвками, закрыли ему голову курткой и спустили со стены. Инструктор Саша знал место, где, укрытая камнями, с прошлых заходов лежала акья. Полдня ходили за акьёй, потом паковали Сергея, связывались с основным лагерем – рации-то у нас были, и в исправном состоянии.

Мы, конечно, просили, да какое там – «вертушку» даже и не сулили. Почему? Так я же объяснял: 90-й! Улетел вертолёт в другое место, поломался, бензина нет, пилотов нет – да что угодно! Бардак по всей трещавшей по швам стране вширь и вглубь! Обещали прислать живую силу – она же бесплатна.

Провизия у нас к тому времени кончилась, есть очень хотелось. Говорят – и это правда! – что при таких обломах с едой надо хлебать хотя бы кипяток. Так и сделали: зачерпнули из ручья воды, заварили горного чабреца. Какая прелесть, да? Чудесно, слов нет, но если б к нему ещё сахарку, да кашки с маслом, да бутербродик с колбаской. А одна трава – что с неё? Только обострение аппетита.

Короче, попили кипяточку и тронулись в путь.

Напоминаю: нас было первоначально восемь. Оксану оставили у палатки со скарбом. Погибший Сергей, стало быть, лежал в акье. Остаётся шесть носильщиков. Поверьте: без смены, по пересечённой местности – где осыпи, где скалки, где речки, – это очень немного. На обычных «спасах», то есть таких, когда маршрут преодолевается без техсредств, на одни носилки задействуют хотя бы по три смены. Необычные «спасы» – те, что равносильны восхождениям и где рельеф таков, что передвигаться приходится с крючьями и страховкой. Тогда на одного ушедшего в другой мир требуется человек тридцать живых и бодрых.

Два дня шли, для ночёвки использовали оставшуюся двухместную палатку. Мало? Нормально! От дождя и ветра можно укрыться и вшестером: без особого комфорта, сидя или полулёжа, но как гласит народная мудрость, в тесноте, да не в обиде. А седьмому, Сергею, палатка больше ни к чему.

На третий день встретили посланных на помощь ребят. Тех набежало много, они притаранили консервы, сухари, вывалили всё в кучу и стали обсуждать тактику транспортировки тела в лагерь. Мы не участвовали – сразу накинулись на еду. Тут ведь какая штука. Исследования показывают, что организм человека после трёх-четырёх дней без еды приспосабливается и начинает в течение ряда последующих дней планомерно потреблять собственные внутренние запасы. И работоспособность при этом вроде бы полностью восстанавливается. Мы до трёх дней не дотянули, а посему пришла и не проходила слабость, а к ней одышка, и коленки задрожали без калорий. Чувствовали себя как автомобили: бензин около нуля – он чихает-тарахтит, вот-вот остановится. Залили топливо – поехал. В точности так и с человеком. Бросил в рот кусок сала, и всякая дрожь сразу прекратилась, можно работать дальше. Мы ели, а одновременно подвигали ногами поближе к себе лежавшие на земле продукты, на всякий случай…

Настроения продолжать сезон больше не было. Вернулись на озёра, собрали вещи, добрались до места, где ходят машины, и на попутке достигли узбекского города Пенджикент. В темноте нашли какую-то полянку с растительностью, разбили по привычке палатку, развели огонь, перекусили и легли спать. Разбудили нас голоса и звук автобуса. Выглянули из палатки – батюшки! Мы в центре площади на городской клумбе. Рядом автобусная остановка, возле неё толкаются люди…

Дальше – обыкновенная дорога в Москву, многократно усугублённая проблемами 90-го, уже, надеюсь, понятно, какими. В Самарканде, в шикарной с виду чайхане увидели в меню слово «плов» и решили заказать по две; нет – по три порции. Чайханщик печально улыбнулся: «Сделаем. Но мяса, простите, нет». Плов получился вегетарианский: рис, морковка, абрикосы…

В Москве я увиделся с Володей-младшим и поделился с ним неудачами двух летних сезонов. За одиннадцать лет после истории с шаровой молнией Володя в дополнение к званию мастера спорта СССР получил ещё одно – «снежный барс». Так называется человек, покоривший четыре семитысячные вершины Советского Союза, а их у нас столько и было. Вот какой состоялся разговор:

– Это всё потому, что в стране полная жопа, – говорит Володя. – И станет только хуже. В азиатские республики лучше вообще не соваться, там резня началась. Но есть один положительный момент: согласовывать зарубежные поездки теперь гораздо легче. Я уже сделал разведку и в следующем году собираюсь на серьёзное восхождение.

– Неужели в Гималаи, в Непал?

– Ну да! И приглашаю тебя с собой. Команда сейчас формируется.

– А на какую вершину? – После советского восхождения на Эверест в 1982-м информации о Гималаях прошло много, и в названиях ключевых пиков я более-менее ориентировался.

– На Аннапурну.

– Восьмитысячник? На который Морис ходил?

– Да, а за сорок лет после него и многие другие. – Володя произнёс это буднично, спокойно, а у меня, как в басне Крылова, «в зобу дыханье спёрло».

– Но моя подготовка уровнем ниже твоей, да и опыта высотных восхождений нет.

– Я тебя не агитирую и не обнадёживаю. Пройдёшь сколько сможешь. Мы же будем ставить промежуточные лагеря и «челночить» между ними. Решишь, что хватит, и вернёшься назад…

Прошёл год и ещё немного. Наступило лето чудовищного 91-го. Если Володя называл «жопой» ситуацию годичной давности, то подобрать адекватное слово для нынешнего периода вообще не представлялось возможным. Тем не менее у нашей группы уже были куплены билеты в Катманду, что сглаживало гнетущее настроение. Мы, команда матёрых альпинистов с одним нематёрым, а именно мной, только и делали, что обсуждали будущую поездку. И тут грянуло 19 августа.

Случившееся с 19-го по 21-е описывать не стану. Хотя если задать моим детям, родившимся чуть до и чуть после 91-го, вопрос «а что происходило в нашей стране в те дни», они, не сразу и нехотя, почесав «репу», ответят: «ну… это, типа, революция». То есть молодёжь уже не знает о тех годах и не заморачивается, даже и революцией. А значит, можно бы и рассказать. Но у нас не историческая хроника, и написано по этому поводу довольно, и вообще речь идёт о Непале.

Разве что чуть-чуть? Ладно, чтобы не делать тайны из нежелания делиться впечатлениями о так называемом «путче», воспроизведу два ключевых ощущения того времени.

Первый: «революция» нам была неинтересна. Чтобы перевести это на язык более художественный, стоит вспомнить, что в конце 80-х в СССР впервые напечатали «алкогольную» поэму «Москва – Петушки». В 90-м её автор, Венедикт, умер. То и другое стимулировало ажиотажное внимание и к произведению, и к личности творца. Так вот, я случайно оказался рядом, когда в последний год жизни писателя его спросил голландский журналист: «Почему вы здесь, в СССР, не занимаетесь политикой?»

Венедикт ответил прямо про нас: «А почему вы в Голландии не занимаетесь альпинизмом? Потому что у вас самая большая высота – двадцать семь метров».

Понятно, нет? Нам было наплевать на ГКЧП. И на защиту Белого дома мы идти не собирались. Мы не любили Горбачёва. А также Ельцина. Всё это вместе взятое мы считали малыми, недостойными внимания серьёзных мужиков высотами.

Второй момент. Мы не раз видели близко конкретную смерть и связанные с ней проблемы. Возможно, поэтому за судьбу глобального мироздания, связанного всё-таки с жизнью, не переживали. Образуется! Сильнее беспокоились о том, не прикроют ли нам в силу каких-либо непредсказуемых революционных обстоятельств вылет в Непал. Не прикрыли. На этом об августе 91-го – извините, всё!

Зажмуриваю глаза от дурной яви и – вот! Мы в Катманду, в аэропорту короля Трибхувана.

Глава III

Кумари

Катманду, площадь Дурбар. Что, тот самый революционный 91-й и «сбытие мечт»? Нет, попозже лет на девять, в течение которых я приезжал в Непал неоднократно. С чем же связаны подобные скачки во времени?

Знаете, если бы я начал вспоминать о ненаступившем будущем, это могло бы показаться странным. Хотя с точки зрения Белой королевы из «Алисы» такое тоже не исключено, если имеешь «не жалкую» память. Но и обычная память вполне позволяет перебирать прошлое. И почему она обязательно должна делать это, как говорят англичане, step by step? Память в состоянии расставить кубики оставшегося за плечами опыта в любой последовательности, равно как установить между ними любую связь.

Итак, площадь Дурбар – священное место в Катманду. В каждое посещение Непала я обязательно бываю здесь. Смотрю на старинные индуистские храмы, на скульптурные изваяния, на многочисленных голубей и собак, а больше всего на людей. На торговцев, продающих местный антиквариат: колокольчики, свитки с мантрами, медальоны, статуэтки. Под антикварный имидж они нередко пытаются загнать туристу какого-нибудь не лишённого оригинальности божка, сказав, что ему тысяча лет. На самом деле божок отлит из гипса три дня назад и для правдивости «состарен».

Под историю «косят» и многочисленные самостийные экскурсоводы. Они либо пересказывают то, что и так написано в продающихся здесь же буклетах, либо плетут истории-небылицы на плохом английском языке. Вот один из «гидов» начинает впаривать мне что-то невнятное про изображение четырёхрукой Кали. Дружище, что ты несёшь? От француза Мориса я узнал о «чёрной богине» гораздо больше, чем от тебя!

А вот «садху», исполняющие роли святых людей. Когда первый раз их видишь, внешность сильно сбивает с толку: вроде йоги, или иные аскеты, или мудрецы; бородатые, разрисованные, в амулетах – выглядят очень экзотично и убедительно. Ну, святые и святые – разбираться, что ли? Однако простое наблюдение позволяет понять суть образа и без глубоких разборок. Гляжу: набивает «святой» косячок, затягивается, получает явное и совсем не аскетичное удовольствие и «улетает»… Дай-ка я его сфоткаю! Ан нет, «приземляется», и бесплатный вариант съёмки не проходит: как ни подойди, как ни ухищряйся, а театрализованный «садху» отворачивается от камеры и показывает жестами, что надо дать монетку или бумажку.

Теоретически они могут быть святыми людьми, хотя последние так себя не ведут. А также паломниками, монахами и просто бомжами. Роднит всех «садху» попрошайничество – «небесное» или «земное», активное или пассивное. Оно всегда не бесполезно, поскольку подают обязательно, на всякий пожарный. А вдруг «садху» настоящий и нашлёт на тебя неожиданную гадость? Вот и кладут у кого что есть: кто посостоятельнее – купюру или мелочь, а победнее – скромную горсть риса.

Я не занимаюсь разоблачением индуистско-буддистских «чудес». Отнюдь! Делюсь для того, чтобы стало понятно: ряженые «садху», доморощенные экскурсоводы, «антикварные» торговцы не являются тем уровнем, через который познаются действительные чудеса. Хочешь углубляться – углубляйся по-настоящему, с реальными посвященными, которые находятся совсем в другом месте. А нет – так просто ходи, смотри, лови недлинные обрывки речей и куски рисованных или печатных текстов.

С таким настроением я подошёл к деревянному дому в несколько этажей, явно старинному. Возле дома толпилось особенно много людей, а возле узкого входа во двор продавали открытки с портретом маленькой красивой девочки, причудливо одетой и раскрашенной. Я вошёл в глубь двора, где также увидел кучу любопытствующих. Они регулярно поднимали головы и смотрели вверх, на закрытое ставнями окошко. В какой-то момент (как оказалось, счастливый, потому что ждать подобного можно было долго и уйти, так и не дождавшись) окошко распахнулось, и в нём появилась нарядная девочка. А! Это та самая, чьи открытки продаются у входа в этот двор, да и по всему Катманду! Девочка оглядела толпу, поводила головкой и слегка улыбнулась. Враз защёлкали кнопки звучных камер, а на беззвучных гаджетах пальцы азартно застучали по экранам и… явление завершилось: ставни захлопнулись, девочка исчезла.

Любопытство вывело меня из состояния ленивого позёвывания и поглядывания по сторонам, и я поспешил узнать, кто и что это было. Мне пояснили, что девочка – живая богиня Кумари, она всегда находится в этом доме в окружении и под присмотром многочисленной челяди и периодически выглядывает в оконце, чем очень радует публику. Потому что считается: если увидел Кумари, то тебя ждёт счастье.

Продолжая пребывать в состоянии циничного восприятия «волшебной» действительности, я поинтересовался у компетентных непальцев, можно ли, прошу прощения, за определённую мзду сделать так, чтобы девочка выглянула дополнительно – не стоять же здесь целый день. Мне ответили, что да, это можно устроить – в восточной стране всё можно устроить за деньги. А в не восточной? Тоже! Разница в том, что в ней придётся платить за услугу большие деньги, а здесь рады и малым.

Значит, Кумари? Живая богиня? И теперь мне светит счастье? Ну, ладно, бы-ва-а-а-ет… Даю служителю бумажку в некоторую сумму рупий, и вскоре девочка появляется вновь. Получилось!

Вскоре я уехал из Катманду на разведку автомобильных подъездов к очередному «восходительному» маршруту. С трудом, без комфорта, зато и без происшествий добрался на внедорожнике до точки, откуда начиналась пешеходная тропа в горы. Ну, стало быть, разведал. Наступал вечер, и я решил переночевать в селении. А утром загрузил рюкзак в старинный джип, и мы выехали в обратный путь: до Катманду было около ста пятидесяти километров.

Но «ралли» в сваренном из металлических углов автомобиле продлилось немного, километров тридцать. Мы плотно застряли: с гор сошёл сель, заваливший часть домов в деревне по ходу движения и перекрывший дорогу. Что делают в таких случаях в Непале? Те, кому положено, подгоняют технику и занимаются расчисткой затора. Сколько времени? Сколько понадобится. А путешественники? Путешественники ждут, потому что никаких объездов чаще всего нет, а пешком в обход, через горы добираться почти гарантированно придётся дольше, да и физически гораздо сложнее. Но быстрого решения проблемы в любом случае не обещалось: сель прошёл серьёзный, и ждать «зелёного света» мне в итоге пришлось два с половиной дня.

Благодарить судьбу за то, что рядом оказался приспособленный дом, – это не про Непал. В туристско-альпинистской стране почти любое жилище может принять путника. Скромно, но со всем необходимым. То есть хозяева сготовят тебе пищу и предоставят комнатку или закуток для ночлега. Строение, где я остановился, и формально представляло собой гест-хаус или лоджи – скромную гостиничку для тех, кто не успел добраться до более комфортных условий. Бросил вещи, поел варёной картошки с овощами и стал скучать.

Таких, как я, здесь собралось ещё пять человек, все непальцы: семейная пара, двое мужчин и девушка или, скорее, молодая женщина. Пары общались внутри себя, а девушка тоже явно скучала и мало-помалу мы начали обмениваться фразами. Через какое-то время традиционные идиотские вопросы («where are you from?» и «first time in Nepal?» – с её стороны и «born in Nepal?» и «do you like living in this country?» – с моей) иссякли, но мы не прекратили разговор и даже расширили его диапазон. Я заметил, что женщина – она представилась как Рашмила – немного скованна, будто стесняется чего-то, но явно хочет продолжить общение. Диалогу всё и способствовало, так как в этом, да и любом другом лоджи комфортно уединиться просто негде: для обогрева и приёма пищи существует одна общая комната, она же своеобразная столовая и кают-компания. И если ты не хочешь сидеть здесь, у света и огня, то остаётся твоя личная маленькая комнатушка с единственной мебельной принадлежностью – койкой, где кроме как спать делать нечего.

В первый вечер за чаем мы дошли до обсуждения гор и другой природы Непала, а потом коснулись интересной для Рашмилы темы образования. Я не сразу понял, почему её это привлекало, и разобрался только позднее. Рашмила раскрывалась всё больше, но в первом часу ночи остальные путники улеглись спать, а хозяева давно спали – у них принято ложиться рано, так что мы тоже пожелали друг другу приятных сновидений.

Завтрак. Я заказал блюдо под названием «пудинг» и с улыбкой обнаружил, что под этим названием скрывается рисовая каша. Но и каша с кофе, тостом и джемом тоже неплоха. Растягиваю процесс еды, потому что дальше скука, хождение взад-вперёд вдоль дороги и вокруг лоджи. Возникло желание пройтись побольше и посмотреть на язык селя, но очевидцы сказали, что до него далеко, и от прогулки я отказался. Думал о Рашмиле, о том, что она нездешняя, не из окрестных селений: и одета не так, и английский приличный. А она сидела тут же, в кают-компании. В конце концов я решил подсесть к столику Рашмилы и познакомиться поближе. Девушка не возражала.

Откуда ты? Из какой провинции, города, деревни? Она ответила, что из Катманду, а я представился москвичом, что женщину очень удивило: про Москву Рашмила слышала, но русских до этого не встречала и о нашем брате не имела никакого представления. Даже «наводящие» фамилии «Горбачёв», «Ельцин» и термин «перестройка», знакомые многим непальцам, не вызвали у неё никаких ассоциаций. Продолжая сыпать отечественными персоналиями и аббревиатурами, я наконец удовлетворился, услышав живую реакцию «а-а-а!» в ответ на слова «Ленин» и «СССР».

За обедом продолжили перекидываться отдельными фразами, а вечером расположились рядом с печкой, и завязался обстоятельный разговор. Чувствую, что общаться она не против, но снова, как и вчера, сдерживается. И спрашиваю совсем в лоб:

– А ты вообще кто по жизни?

– Тебе правда интересно?

– Правда.

Она взвешивает что-то про себя, и, наверное, внутренние весы склоняются к тому, что беседовать со мной можно, так как вреда я ей не принесу. К тому времени Рашмила припомнила, что СССР – самая большая страна в мире. Уточнила, что даже больше, чем Индия. Стало быть, я, вероятно, начал восприниматься как уважаемый представитель великой державы. Помолчав, Рашмила ответила на мой вопрос:

– Я… Кумари.

Всякого ожидал. Даже того, что в девочке Кумари из дворца на площади Дурбар и вправду есть нечто волшебное. Но вот что эта молодая женщина тоже Кумари?! Их в принципе сколько, дюжина? Или больше, как индуистских богов? И что Кумари делает на этой дороге, если должна быть в своём божественном домике? Может, девушка сумасшедшая? С иронией, но стараясь казаться серьёзным, произношу:

– А может, ты – богиня Кали?..

Сказал я это, что называется, с бухты-барахты, потому только, что слышал про богиню Кали. И был ошарашен реакцией Рашмилы:

– Кумари связана с богиней Таледжу Бхавани – это ипостась богини Кали-Дурги…

Я потихоньку прихожу к пониманию, что девушка в здравом уме, а моя ирония выглядит как неуклюжая попытка показать своё знание индийско-непальского небесного контекста. Неудобно даже, это явно не моё поле для сомнений и дискуссий, остаётся вежливо слушать…

– Но Кумари называют живой богиней?

– Да, называют, это так и есть.

– То есть ты – богиня?

– Сейчас нет. Но я была богиней. Таледжу вселяется в тело Кумари, а потом покидает его. Как только наступает… первая кровь…

Какая кровь? Я чувствую, что соприкоснулся с чем-то, выходящим за пределы привычного понимания действительности. И недоумеваю, и хочу верить одновременно. Искренне признаю́сь, что ничего не понял, и прошу просветить подробно, тем более что мы никуда не спешим.

– Есть легенда про короля Джаяпракаш Малла, последнего правителя династии Малла. Вернее, много легенд. Они гласят, что король тайно встречался с покровительницей своего рода богиней Таледжу, но богиня запрещала ему рассказывать об этих встречах. Однако о них стало известно, и Таледжу обиделась на короля.

В каждой версии легенды почему-то упоминают, что король играл с богиней в кости. Не думаю, что это ключевой момент, и сама склоняюсь вот к какой истории. Да, они во что-то играли в… королевской опочивальне. При этом король восхищался обликом Таледжу и признавался, что она превосходит красотой его жену. Казалось бы, чем же богиня недовольна? Но многое проясняется, если принять во внимание, что жена короля узнала о встречах, о словах в свой адрес и возмутилась. Что касается богини Таледжу, то она, в свою очередь, рассердилась на короля и сказала Джаяпракашу, что если он хочет увидеть её снова, то должен найти Таледжу в образе маленькой девочки, чей облик богиня примет. И король пошёл искать девочку… Эта традиция соблюдается и по сей день…

Бог ты мой, какие сложности! Живёшь себе живёшь, не заморачиваясь восточными сказками… Ну ладно, будем разбираться дальше.

– И что, король правда ходит и ищет девочку? И находит?

– Я же говорю: это легенда. И король не ходит и не ищет. Но другие, высшие буддийские монахи – духовные учителя ваджрачарья – и астрологи ищут. И находят. И богиня Таледжу существует.

– А как искатели узнают, что перед ними именно та девочка?

– Они не знают этого точно. Но есть несколько признаков. Начнем с того, что девочка должна происходить из рода Шакья…

Шакья? Я вспоминаю, что о роде Шакья мне говорил Тенцзин двадцать лет назад.

– А, Шакья! Будду звали Будда Шакьямуни, так?

– Так. И я тоже принадлежу к роду Шакья – Шакьямуни.

– Значит, можно сказать, что ты родственница Будды?

– По клану Шакья да, но по прямой линии – нет. Будда, когда он ещё назывался принцем Сиддхартхи, женился на девушке Яшодхари из знатного индийского рода. У них родился сын Рахула. Позже он стал монахом и не имел детей.

– Но ты, наверное, была далеко не единственной в этом роде девочкой в то время? Я знаю, что непальские семьи часто многодетные.

– Да, это тоже верно. Но девочку выбирают из более узкой ветви Шакья. Семья будущей Кумари должна принадлежать к касте барэ – ювелиров клана Шакья. И народу невари, причём на протяжении трёх поколений. Однако нас всё равно отобрали много. Тех, кто подходил и по другим признакам.

– Вот как! По каким же?

– От девочки ожидалось идеальное от рождения здоровье. У неё должны быть большие и выразительные глаза. И безупречные зубы. Прослушивался голос – насколько он звонкий. Имели значение и руки – непременно длинные и тонкие. Осматривалась кожа – выбирали девочку с мягкой, нежной кожей, где нет ни единой родинки, бородавки или шрама. Предъявлялось несколько требований к волосам: по цвету они должны быть чёрными, но это не всё – такие волосы у большинства непальцев. Ещё – чтобы прямые и завивающиеся на правую сторону.

– Прошу прощения! А если волосы завиваются не на правую сторону, то девочку не возьмут в Кумари?

– Вообще-то подобных признаков более тридцати, и на недостаточную выраженность какого-то из них можно закрыть глаза. Но нельзя игнорировать главное.

– А что является главным?

– Девочка должна быть неполовозрелой. Слово «кумари» в переводе с санскритского означает «девственница». Само по себе это как раз гарантировано, поскольку отбор претенденток ведётся среди детей от трёх до пяти лет. И от «женских условностей» девочки пока избавлены. Сложнее другое: даже намёк на любую ссадину или царапину, из которой когда-либо могла идти кровь, лишает претендентку шансов на отбор, а для действующей Кумари сразу означает конец карьеры. Нужно, чтобы девочка никогда не теряла кровь – это главное.

– В конце концов отбирают одну?

– Нет, отбирают несколько девочек. А дальше начинают разбираться с родителями. Здесь тоже не всё просто. У легенды, которой я поделилась, есть дополнение. Когда король играл с богиней Таледжу и перед тем, как его жена об этом узнала, в опочивальню вползла красная змея. Поэтому матери будущей Кумари обязательно должна сниться красная змея…

– А если несколько матерей скажут, что им снилась красная змея?

– Наверное, и такое возможно. Но и тут отбор не заканчивается. Гороскопы отобранных девочек обязательно сравнивают с гороскопом короля: они должны совпадать. Процедура сверхважная, её проводят специальные придворные астрологи! Когда гороскоп не совпадает, девочка точно выбывает из дальнейшего «конкурса»…

Гороскопы! В разговоре я не придал им особого значения, несмотря на то что это один из ведущих признаков попадания в сонм потенциальных Кумари. Я просто не предполагал, насколько большую значимость в Непале придают гороскопам. Огромную значимость! Узнать о гороскопических нюансах и колоссальной роли астрологов предстояло совсем скоро, но не в этот раз и не от этой девушки…

– Значит, процесс отбора заканчивается на гороскопе?

– В общем, да. Про дальнейшее придумано много небылиц. Якобы последних выбранных девочек подвергают испытаниям на смелость: запирают на ночь в древнем дворце Хануман Дхока на площади Дурбар, где до конца XIX века проживала королевская семья. Рядом располагают головы сотни жертвенных животных. Затем время от времени в помещение будто бы врываются люди в страшных масках и пугают девочек. Самая бесстрашная из них наутро становится Радж Кумари. Может, такое когда-то и было, но я воспринимаю это ритуальное испытание как сказку. Во всяком случае, со мной никакие «страшилки» не происходили.

После обряда тантрического очищения будущую богиню на белых простынях переносят во дворец Кумари Гхар в Катманду, где она постоянно обитает. Это тот самый деревянный дом с внутренним двориком, где побывал и ты.

– Итак, тебе удалось удачно пройти испытания и стать Кумари?

– Да.

– Ты сказала про «будущую богиню». То есть выбор по многочисленным признакам не означает, что ты уже богиня?

– Нет, конечно. Потому что дух богини Таледжу вселяется в девочку постепенно, по мере того как над ней проводят обряды посвящения. Это принесение в жертву домашних животных в присутствии Кумари. Это работа с внешностью: особый порядок укладки волос, облачение в ярко-красное платье, покрытие ступней красной пудрой. На лоб наносится «огненный глаз» – символ особой духовной силы. В таком обличье Кумари сажают на трон и надевают на шею ожерелье в виде змей.

Ожерелье обладает особенными свойствами – и теперь это не сказка. Как я могу не верить в волшебство, если каждый раз, когда ожерелье касалось моей шеи, происходили перемены в моём сознании. Я чувствовала, что начинаю овладевать божественными способностями и способна применить их.

Чудесным могуществом наделял меня и серебряный обруч «нага» – один из атрибутов Кумари: я не ощущала ни голода, ни жажды, ни жары, ни страха. За все годы я ни разу не плакала и не болела.

– Но ты же человек. Ты оставалась человеком или становилась богиней, будучи Кумари?

– Повторяю: я сейчас человек. И была человеком до четырех лет, пока меня не посвятили в Кумари. Но на восемь лет во дворце я превратилась в богиню, сверхъестественное существо. Да, я оставалась девочкой, но в неё вселилась богиня, если тебе так удобнее понимать. Знала, чувствовала и не сомневалась в том, что я и есть богиня.

– Как вообще строилась твоя жизнь во дворце?

– Кумари постоянно окружена служащими. Они обязаны выполнять все её желания и подсказывать особенности выполнения ритуалов. Но очень ненавязчиво! Эти люди не имеют права приказывать Кумари и даже давать прямые указания – только мягко направлять. Окружение несёт ответственность за её туалет, одежду и украшения, организацию приёма посетителей и другие церемонии.

Я иногда играла с допущенными во дворец детьми – но только из своей касты, то есть с принадлежащими к народности невари.

– А что с родителями? Тебе разрешалось видеться с ними?

– Да, это позволялось. Родители навещали меня, но ритуал предусматривал такие встречи лишь по какому-то официальному поводу – например, в праздники. Им отводилась роль обычных посетителей и категорически запрещалось давать советы и вообще заниматься моим воспитанием. Родственникам даже не разрешалось остаться на ночь в моём дворце…

– Рашмила, ты могла бы описать свой обычный день во дворце?

– Хорошо, попробую. Я просыпалась сама, никто не имел права меня будить. Спускалась в собственную ванную, куда никто не должен заходить, принимала туалет. Потом женщины расчёсывали мне волосы и туго затягивали их на затылке. Так туго, что виски постепенно почти облысели. Рисовали жирные стрелки под глазами.

Далее приходил монах, чтобы сотворить утренний ритуал покрытия моих ступней красной пудрой. Параллельно мне делались подношения риса и цветов, читались мантры и совершались мудры – тайные знаки руками. Всё, что от меня требовалось в такие моменты, это сидеть неподвижно. Я не испытывала при этом никаких ощущений. Я просто привыкла к ритуалам как к некоторой неизбежности.

Завтрак – тоже своеобразный ритуал: подношение блюд, смена блюд – всё это обязательно делают слуги, а самой нельзя. После завтрака планировались занятия с учителем. Тут стоит обратить внимание на следующее: считается, что Кумари не должна посещать школу и вообще получать какое-нибудь серьёзное образование, потому что богиня изначально является всезнающей. Поэтому чему именно учил меня приходящий преподаватель, я не понимаю до сих пор…

Весь оставшийся день посвящался играм, у меня было много игрушек и телевизор. Я принимала посетителей, туристов и паломников – в отведённые для них часы. А в другое время следовало периодически появляться в окошке дворца, чтобы радовать толпившихся в ожидании. Мне это делать тоже никто не приказывал, но не появляться неудобно, чтобы люди не разочаровывались.

– Как ты сказала, богиня Кумари обладает божественными способностями. Значит, она умеет творить чудеса?

– Да, приходили люди, молились, и я могла исполнить их молитвы.

– Они просили о чём-то?

– Посетителям не позволено просить прямо – считается, что Кумари всё понимает одним взглядом. И реагирует. Её поведение трактуют так: если Кумари кричит при вашем появлении, то ожидается серьёзная болезнь или смерть; когда она дрожит – грозит тюремное заключение; когда хлопает в ладоши – следует бояться короля; когда она берёт предложенную посетителем еду – возникнут денежные потери. Если же Кумари остаётся спокойной и бесстрастной во время аудиенции, просители уходят в хорошем настроении: это означает, что их просьбы будут удовлетворены. Может, так и есть, но я никаких решений не выносила. А люди так или иначе давали понять, чего хотят.

– Но ты же не знала, что происходило потом? Уверена ли ты в том, что твоя чудесная помощь приносила пользу?

– Я иногда интересовалась, что происходило потом. Однажды меня две недели подряд ежедневно посещала женщина с больным ребёнком. Я не знаю, что с ним произошло, но он не мог ходить. Я сидела на золотом троне, а женщина располагалась у моих ног. Она молилась и лила воду на мои ступни, собирала её руками, пила сама и поила ребенка. Через две недели ребёнок поправился.

В другой раз попросил аудиенции молодой журналист, которого тошнило кровью. Это началось после того, как он опубликовал статью обо мне. Ничего плохого журналист там не написал, но получилось, что его фотография оказалась на газетной странице над моей. Я даже не знала о статье, но, видимо, это оказалась достаточным оскорблением для богини Таледжу, чтобы наслать на журналиста болезнь. Недуг отступил, когда он приехал со всей своей семьёй и сделал подношение с просьбой простить…

На протяжении восьми лет я служила своей стране, участвовала в церемониях, помогала больным детям. Живая богиня имела доступ к тайным мантрам, которые могут произносить только посвященные. Некоторые из них я буду повторять до самой своей смерти.

– А могла ли Кумари выходить за пределы дворца?

– Она покидает дворец только в связи с особыми ритуалами и церемониями. Это происходило тринадцать раз в год. При этом Кумари не имеет права касаться земли за пределами дворца, и её несут в золотом паланкине, поскольку ноги Кумари полагаются священными. Даже король целует эти ноги, когда раз в год приходит просить у неё благословения. Такое случается в праздник Индра Ятра. В этот день король прибывает в храм для совершения индуистского ритуала пуджи, и богиня Кумари на глазах у многотысячной толпы благословляет его тилакой – ставит красную точку на лбу. Это означает, что королевская власть имеет божественную природу, и что она продлевается на годичный срок, до праздника в будущем году.

– Жизнь Кумари во дворце рано или поздно заканчивается. Когда и как это происходит?

– Кумари теряет божественное присутствие всегда неожиданно, чаще всего при первой менструации. Но это может быть связано и с выпадением зуба с заметным выделением крови, и при болезни, связанной с кровопотерей. И Кумари становится такой же, как и простые смертные.

– То есть тебе вдруг говорят «до свидания», и ты внезапно понимаешь, что уже не богиня?

– Нет-нет, Кумари никто не прогоняет, и богиня внутри неё не исчезает немедленно, преобразование происходит очень плавно. Начинается подбор новой Кумари, а старая остаётся на этот период во дворце, проходит через определённые ритуалы и слагает с себя божественный статус.

– Она возвращается к родителям? Кумари, наверное, скучала по ним?

– Скучала? Восемь лет… Стыдно признаться, но в тот день, когда перестала быть богиней и меня забрали обратно, я свой изначально родной дом просто возненавидела – за то, что он стоит не особняком, а рядом с другими; за то, что здесь нет своего закрытого пространства; за то, что это не дворец.

Моя собственная семья стала чужой, и я не понимала, почему должна трапезничать с этими людьми за одним столом. Годы, проведённые во дворце, ассоциируются не только с роскошью, но и с уединением.

– То есть ты жалеешь, что перестала быть богиней?

– Не могу сказать о сильных переживаниях по поводу того, что больше не богиня. Скорее, мне оказалось трудно расстаться с новой семьёй – той, что окружала меня каждый день и стала родной, и заново вписаться в кровную семью. Я ведь не помнила жизнь до четырёх лет, и хотя родители и сёстры навещали меня, привыкнуть к жизни с ними оказалось непросто. Я не представляла, как можно делить с кем-то ванную или спальню. Ужасно трудно осваивались простейшие бытовые вещи: я отвыкла выходить на улицу, самостоятельно одеваться, мыть посуду.

Ну и, наконец, основная проблема. Внезапно выяснилось, что в свои двенадцать лет я абсолютно безграмотна. Визиты учителя носили чисто символический характер, они никак не заменяли школьное обучение, и мне предстояло нагнать шестилетнее отставание по всем предметам. Далеко не каждой бывшей Кумари такое по силам, да и по желаниям. Государство платит Кумари после «отставки» пенсию в рупиях в эквиваленте около ста долларов в месяц, на эти деньги у нас можно прожить. Вот они и живут…

– А существует вариант, например, выйти замуж и просто заниматься семьёй, воспитанием детей?

– Этому мешает очередное суеверие. В народе считают, что тот, кто женится на Кумари, должен умереть через полгода от кровавого кашля – чахотки, раз уж всё тут замешано на крови. Впрочем, большинство Кумари – а их, ныне живущих, семь – вышли замуж.

– А ты?

– Я тоже хочу выйти замуж и обязательно выйду, когда появится любимый человек! Но начать я, единственная из всех Кумари, решила по-другому. Я отчётливо поняла, что теперь вновь стала обычным человеком, и решила побеждать в себе прежнюю обожествлённую Кумари. Мои предшественницы не умели даже читать! А я пошла в один класс с пятилетним братишкой. Через два часа уроков лишилась сил и не понимала ни слова из того, что говорил преподаватель. Мне не давался ни один предмет – ни английский, ни математика, даже элементарный алфавит.

А сейчас… сейчас я учусь в университете на программиста. Уже немножко работаю по специальности. И выучила язык.

– В каком же году ты перестала быть богиней и ощутила себя равным со всеми человеком?

– В девяносто первом. Мне уже двадцать…

Я сразу вспомнил свой 91-й. Русский бунт, бессмысленный и беспощадный, необходимость принимать решение и определяться со своей дальнейшей судьбой. Мы с товарищами – читатель, надеюсь, помнит об этом, – в качестве старта новой, постреволюционной жизни выбрали поездку в Непал. В это же время Рашмила пошла в первый класс, не стесняясь своего возраста и преодолев недавнее привилегированное состояние. Мы бежали от мирских сует, а она, понимая их неизбежность, встраивалась, совершенно не оглядываясь на опыт предшественников…

На следующий день дорогу очистили от селя. Я разбудил водителя, который с удовольствием спал и никуда не торопился, сел в свой допотопный джип и предложил Рашмиле подвезти её до Катманду. Но она – казалось бы, чем ещё можно удивить после такого ошеломляющего рассказа? – поразила меня опять:

– Спасибо, у меня есть друг, он и поможет добраться!

Подумалось, что, наверное, поблизости таился реальный возлюбленный Рашмилы, о ком она лукаво говорила как об ожидаемом. Но я ошибался. В сарае стоял совсем новенький, вымытый и блестящий никелем мотоцикл. Рашмила улыбнулась, поблагодарила за общение и приняла боевую стойку байкера.

Я встрепенулся:

– Послушай, а как ты попала сюда, на эту дорогу?

– Это покажется тебе немножко смешным. Знаешь, когда я была Кумари и меня в праздники носили по городу, я встречала разных животных: жертвенных коз и быков, обезьян, даже слонов. А по телевизору видела и других. Больше всех мне понравился райно – носорог. Их много в национальных парках Непала, но в Катманду, конечно, нет. Я ездила в парк «Читван», чтобы увидеть настоящего, живого, дикого райно.

– Тебе удалось встретить носорога?

– Да, он такой большой, страшный. Но райно просто стоял, смотрел и не хотел причинить мне вреда, поэтому я очень довольна!

Рашмила выкрутила газ, мотоцикл затарахтел и пошёл в разгон. Больше мы не виделись. А с носорогами пришлось столкнуться довольно скоро.

Глава IV

Охота

…И к самолёту подадутся слоны,

И опахалами замашет Тибет,

И как царица этой древней страны

Ты не позволишь больше плакать себе.

И, распрямив безукоризненный стан,

Ты поплывёшь с невозмутимым лицом,

И все, что было, позабуду я сам,

Как сон, как сон, как сон…

Это уже про Непал, про Гималаи – а что до Тибета, так он там рядышком. Ну, совсем к самолёту слонов не подадут. Надо ещё километров двести проехать по дороге типа «не хайвэй», что займёт часов восемь, и только тогда окажешься в «слоновьем царстве» – Национальном парке Читван. В «царстве» всё заточено под wild nature – дикую природу. Деревянные хижины под соломенными крышами – прямо натуральная «дикость» снаружи, а внутри и комфортный туалет, и душ, и кондиционер, и широченная кровать под балдахином, чтобы защитить от возможных насекомых. Хотя пробраться им сюда весьма трудно: окна и двери оснащены «комаронепробиваемыми» сетки. На улице симпатичные пеньки вдоль дорожек – тоже «дичь», но с электрическими лампочками внутри, которые с наступлением темноты вспыхивают, когда проходишь мимо.

По вечерам staff – обслуга парка – зажигает настоящий костёр, готовит барбекю и затевают национальные пляски. Танцоры одеты в яркие костюмы под старину, недавно сшитые в мастерских Катманду или Покхары.

Вокруг – реальные джунгли, с птицами, обезьянами, парнокопытными; поблизости река с рыбами и даже крокодилами… Вот тут-то слоны и обитают, как дикие, так и домашние. Я еду на домашнем слоне. Слон, а точнее слониха, ещё довольно молода – 45 лет (а слоны живут до 100). Зовут даму Сантал Кали. Она легко преодолевает склоны, русла ручьёв, ломает ветки деревьев, продираясь сквозь джунгли. Найти и увидеть со слона обезьяну или «дир» – оленя – это не круто. Круто «вычислить» тигра или носорога. Вот их-то мы и пытаемся обнаружить.

Погонщик насторожился. Он виртуозно управляет слоном, имея, правда, металлическую палку с острым крюком на конце – на тот случай, если животное плохо выполняет приказы «рулевого». Иногда погонщик применяет своё орудие: скажем, слон неудобно, по мнению «рулевого», остановится и тогда получит укол и без возражений двинется дальше. Впрочем, делает он это не из страха, а просто реагирует на сигнал. Вскоре нам предстоит узнать, что если слон не захочет подчиняться, он легко отберёт эту жалкую палку, сбросит погонщика, разнесёт всё вокруг и вприпрыжку убежит в нужном ему самому направлении. Но пока сытый и адекватный слон спокоен и грузно преодолевает несложные для него препятствия.

Мы видим, как в кустах что-то шевелится. Из ямы поднимается огромная бронзовая туша. Она с неудовольствием смотрит на Сантал Кали и неторопливо идёт в сторону. А мы за ней. Не отрывая взгляда от торчащего рога, который прячется за травой, деревьями, а потом появляется вновь. Нашли! Вот он, тот самый зверь rhino, которого мечтала увидеть Рашмила и которого мы зовём носорогом.

Ночью в хижине горит керосиновая лампа. Электричество тоже есть, иначе как же действуют кондиционер и современный автоматический туалет? Но основной свет ночью отключают, чтобы лучше чувствовали реальную атмосферу джунглей. Уже клонит в сон, однако лампу задувать не хочется, иначе уйдет часть колорита. Я засыпаю и думаю, что завтра надо попробовать найти тигра. Смотритель парка обнадёживает, мол, обязательно встретим тигра – таким же образом, что и носорога. Проводник по дикой природе подтверждает его слова. Он лукавит, скрывая от нас, что носороги здесь почти домашние, что их подкармливают, что они не боятся людей и не прячутся от них. А тигр прячется! Казалось бы, чего ему бояться? Но инстинкт выполняет свою роль. Поэтому напрягаться в поисках тигра и доставлять ему беспокойство никто не станет: не хочется приключений на свою голову. Засыпаем.

Утром в естественные звуки природы вторгается звучание машин цивилизации: в небе жужжит металлическая «стрекоза», и на поляну возле входа в парк садится военный вертолёт. Из него спрыгивают на землю несколько мужчин, и среди них молодой человек лет тридцати – чернявый подтянутый непалец в камуфляжной форме и погонах с большими звёздами. Скорее всего, это признак его высокого чина. Впрочем, здесь легко и запутаться: маленькие непальцы очень любят, чтобы на погонах у военных располагались знаки различия солидных размеров. Так что заметные издали звёзды присутствуют даже у младших офицеров, а у высших чинов и подавно.

Я всматриваюсь в лицо «генерала» – наверное, это генерал? – и замечаю что-то знакомое. Ба! Да это Дип! Неужели?! Я бодро направляюсь к нему, но путь преграждают два офицера со звёздами поменьше, но с большими ружьями. Вполне сознаю, что через одиннадцать лет после первой встречи Дип может меня не узнать, поэтому кричу-напоминаю: «Дип, hi, это я, Алекс, помнишь Итон и восемьдесят девятый год?» Генерал удивляется, оживляется и велит стражникам меня пропустить. Вряд ли у него тогда состоялось много встреч с незнакомыми русскими – возможно, наша встреча под Лондоном была единственной. Дип идёт навстречу, распахивает объятия, искренне и радостно обнимает меня. Я тоже рад. После стандартного микса вежливых приветствий – how are you, как в британском Итоне, и намастэ, как в Непале, – Дип берёт с места в карьер:

– Ну, что, Алекс, выпьем за встречу?

– «Джек Дэниэлс»? Твои вкусы не изменились? Не откажусь.

– Ха! Двойной «Джэк Дэниэлс»!

Мы садимся в баре, спрятанном в беседке, стилизованной под укрытие испуганных туземцев, и, собственно, беседуем. Дип живо интересуется событиями, свершившимися за эти годы в России. Таких событий, разумеется, много, они значительны, и я с жаром посвящаю принца в их содержание, делая акцент на протестах, свержении прежней власти и появлении новых порядков. Непал начала 2000-х тоже «штормит», и Дип заинтересованно слушает.

Что касается меня, то про политическую жизнь Непала я информирован и задаю вопросы лишь для того, чтобы подтвердить и без того известные мне вещи.

– Ты стал главнокомандующим непальской армии и предводителем бесстрашных гурков?

– О, ты не забыл?! Молодец! И я помню наш разговор. Без сомнений стал!

– Королю, принцу и их окружению удается ладить с революционерами?

– Мы задавим их всех, как только они предпримут серьёзные действия по захвату власти. А пока… Ты, вероятно, наблюдал, как они, словно муравьи, толкаются на улицах и размахивают своими дурацкими плакатами?

– Да, я видел демонстрантов. Меня особенно удивило, что вдобавок к хорошо известным нам профилям Маркса, Энгельса и Ленина на ваших плакатах изображен Мао Цзэдун.

– Это глупые люди. Они, конечно, не читали Мао, но слышали про культурную революцию. Про нее они тоже не понимают и уверены лишь в том, что Мао прижал богатых, поделил их сокровища между простыми людьми, и все стали жить хорошо. И хотят, чтобы и у нас свершилось подобное. Какое жестокое заблуждение! В Китае не было богатых и их сокровищ – во всяком случае, в том виде, в котором люди себе это представляли, – и в Непале нет. Если раздать богатства королевского двора, то их не хватит для того, чтобы народ стал жить лучше…

Мне не очень хочется спорить, тем более что Дип, скорее всего, прав: это подтверждают мои собственные наблюдения жизни в стране. Стараюсь переменить тему:

– Дип, с какой целью ты приехал сюда?

– О! Я приехал в Читван, чтобы охотиться на слонов.

– Насколько я информирован, охота на слонов в Непале запрещена…

– Ну, знаешь ли, это большой вопрос. Запрет ввели в то время, когда слонов истребляли ради наживы. И в Непале, и в Индии этих животных выбивали сотнями и тысячами в погоне за их бивнями. Конечно, это следовало остановить, и мы остановили. Теперь слоны в Непале находятся под охраной закона: за убийство животного грозит тюремный срок до пятнадцати лет. Однако власти могут принять решение о ликвидации слона, если по его вине погиб человек. Но это не единственный случай, когда нужна и важна охота.

Слоны порой приносят вред, например, вытаптывая поля и поедая аграрные культуры. Их надо отпугнуть или проредить стадо. Я знаю, например, что у вас в России отстреливают лишних и вредных волков и медведей, а в Англии – лис. У нас тоже есть волки и лисы, но роль слонов гораздо более значима.

Смотри: вот лиса сошла с ума. И что произойдёт? Ничего нового, она как душила кур и переносила заразу, так и будет это делать. А сможет ли она совершить нечто более опасное? Вряд ли. А если слон сойдёт с ума? Это равносильно стихийному бедствию, поскольку пострадают люди и строения.

– И ты приехал в Читван, чтобы уничтожить сумасшедшего слона? Что же он такого натворил?

– Ты совершенно зря шутишь. Первый опыт охоты на слонов, сначала в качестве наблюдателя, у меня случился несколько лет назад: тогда слон за две недели убил одиннадцать жителей расположенных по соседству районов Непала. Так что «слон сошёл с ума» – это не гипербола.

А буквально на прошлой неделе в деревне Гарди поблизости от парка Читван животное забрело в дом, где жила пожилая супружеская пара, вытащило людей из постели и затоптало до смерти. Потом выяснилось, что примерно три месяца назад этот же слон убил ещё двух человек. Это как назвать? Он не сошёл с ума? Специалисты выдвигают версию о том, что животное больно бешенством. Прямо сейчас идёт охота на слона-убийцу, к ней подключились военные.

– Получается целая операция… Однако слон такой большой, разве его трудно обнаружить?

– Да, он очень большой, но и очень хитрый. Слон прекрасно прячется и может внезапно напасть на своих преследователей. Поэтому солдаты получили приказ стрелять на поражение при обнаружении опасного животного.

– Итак, ты будешь героически убивать сумасшедшего слона?

– Ха-ха! Этого только не хватало. Пусть с ним возятся солдаты. Я охотник, а не ассенизатор. В заповеднике можно без причинения вреда природе отстрелять за сезон десяток и вполне здоровых слонов. А мы добудем даже меньше. Ну, двух-трёх…

Я пожимаю плечами, поскольку эти оправдательные рассуждения убеждают меня только в том, что беднякам действительно не хватит королевских богатств. А вот слонов для охоты королевской семье вполне достаточно. У кого власть, тому всё дозволено. Как везде. Что ж теперь, становиться в Непале защитником прав слона и человека на достойную жизнь? Да ладно… А Дип вдруг ошеломляет:

– Слушай, поехали со мной на охоту!

Не испытываю от очередного «крутого» предложения никакого восторга, поскольку охота не является для меня привлекательным занятием. Никаких принципов при этом не исповедую: не нравится, и всё. Посмотреть, поснимать – другое дело. Так и говорю:

– Знаешь, Дип, я по жизни не охотник.

– Тебе неинтересны животные?

– Животные мне очень интересны, я очень люблю наблюдать за представителями фауны. Но стрелять не хочу. Я не пацифист и не вегетарианец, просто не хочу.

– Понял! Тогда сделаем так: я посоветую тебе, как лучше смотреть животных, и ты получишь от этого своё удовольствие. Компанию тебе составит Петрус. Ты должен помнить Петруса – он был тогда с нами в Итоне…

Да, я вспомнил голландца Петруса. Стрельба, пьянка, марихуана, таблетки…

– Петрус не охотник?

– Нет, не охотник. У него другие увлечения. Петрус, как и ты, любит смотреть на зверей. Вот вы и посмотрите вместе. Я порешаю свои вопросы, а через пару дней мы всё-таки вместе пойдём на охоту. Вы увидите слонов в живой природе, а я попытаюсь их подстрелить…

В последующие два дня, как говорят в социально ответственной рекламе, ни одно животное не пострадало. Сначала мы поближе познакомились с домашними слонами. Погонщики собрали нас и других посетителей парка, всего человек двадцать пять, на поляне, куда привели несколько слонов. Они послушно выполняли команды погонщиков: опускались поочередно на передние и задние ноги, затем отрывали одну пару ног от земли и стояли «на задних лапках»; легко ворочали брёвна, аккуратно брали у нас из рук бананы.

Потом начались более занятные трюки. Погонщик привязал к амуниции слона верёвку и предложил зрителям потянуть за неё и сдвинуть животное с места. Вызвалось человек пять, но силёнок у них не хватило. Погонщик пригласил ещё десяток – снова неудача! Да-а-а, вот это силища. И слоновий командир призвал к участию всех присутствующих мужчин. Надо заметить, что у многих, не исключая и меня, имелись с собой рюкзачки, внутри находились фляжечки, во фляжечках плескался кукри-ром. Разумно! Просто так сидеть и таращить глаза, пусть и на слонов, скучновато. Так что к моменту призыва посостязаться со слоном некоторая доза спиртного ушла по назначению, и уговаривать мужиков не пришлось – они расположились вдоль каната, ухватились за него и с боевыми возгласами, упираясь ногами в землю, стали понукать животное к движению.

Бедный слон покачнулся и медленно передвинул свои мощные ноги в сторону «бурлаков». Поляна наполнилась восторженными криками: «А! Не так-то он и силён!»

Но слон только притворился проигравшим. Погонщик совсем чуть-чуть ткнул его своим железным крюком, слон остановился и сделал не очень уверенный шаг назад. Толпа «тягачей» взревела и навалилась на канат. Слон дёрнул головой, пошевелил ушами и… спокойно пошёл в обратную сторону, волоча за собой на канате мгновением раньше ликующую, а теперь посрамлённую связку поддатых «гераклов»…

Опечаленные, некоторые из них решительно направились с поляны, бормоча по дороге «нас… обманули». Но многие представители сильного пола, а также все женщины остались, соблазнившись на новое предложение погонщика-дрессировщика: «Сейчас мы пойдём к реке купать слона, а слоны искупают нас». Конечно, мы ждали следующего подвоха, но слоновый сирдар сказал чистую правду. По его команде слон набирал в хобот воды и поочерёдно обливал восторженно визжащих дам и примкнувших к ним «бойцов»-джентльменов. Слон ложился на бок и прикидывался мёртвым, а мы залезали на него и, подобно охотникам, опускали большой палец вниз: вот какого зверя завалили! Такая игра-охота понравилась нам гораздо больше огнестрельной. И фотографии получались что надо!

На этом мирные приключения со слонами не закончились. Вечером к моему «вигваму» подъехал джип со служителем парка:

– Пожалуйста, возьмите с собой какие-нибудь носильные вещи – ночью прохладно.

– Зачем вещи? Какая прохлада? Я буду спать в своей избушке под одеялом!

– Но мне сказали, что вы хотите посмотреть на диких слонов. Вот и поедем в джунгли с ними познакомиться. Не волнуйтесь: вас ожидают полный комфорт и безопасность, для вас приготовлены ланч-боксы и свежие постели…

В джунгли? Ночью? Знакомиться со слонами? Поедая ланч-бокс в чистой постели? Видно, опять какая-то «разводка». Ну ладно, была – не была, поехали!

Мы и вправду заехали в джунгли, изрядно потряслись на еле заметной, вчерне расчищенной от природной флоры дороге на жёстком авто и остановились возле странного сооружения в виде трёхэтажной вышки. С третьего этажа весело махал Петрус. Выяснилось, что на двух этажах вышки оборудованы уютные комнаты: каждая с двумя кроватями, действительно застелёнными чистым бельем и накрытыми марлевым балдахином, чтобы ночью не донимали мошки-комары. На первом этаже вышки находился туалет.

Итак, интрига частично разрешилась. Комфортная ночь в джунглях – что ж, это даже романтично. Но как мы увидим слонов, во сне, что ли?

Прочитав вопрос на моем лице, служитель пояснил, что вечером и рано утром происходят миграции животных в джунглях:

– Смотрите, перед вами большая поляна. На неё в сумерках придут «по своим делам» разные звери, за которыми вы можете наблюдать с вышки. Пожалуйста, не спускайтесь на землю, это опасно! А на вышку звери никак не заберутся. Я сгрузил и принёс ваши ланч-боксы и воду, так что вы не останетесь голодными. Когда совсем стемнеет и звери разойдутся, спокойно ложитесь спать: в джунглях жизнь не прекращается и ночью, только вы всё равно ничего не увидите. В крайнем случае, если одолеет бессонница, пощёлкайте фонариком, и кто-нибудь обязательно прибежит или прилетит на свет. Но едва рассветёт, просыпайтесь и выходите на балкон вышки – случится самое интересное. Завтра в полдень я за вами приеду…

С этими словами служитель сел в джип и отчалил восвояси, оставив нас с Петрусом вдвоём. Впрочем, не совсем вдвоём: на втором этаже копошились молодые парень с девушкой.

– Н-да, в честь такого дела можно бы и выпить, – буркнул я по-русски. – Но в ланч-боксе ничего интересного нет, а я оплошал и не взял с собой…

– Я не знаю русского языка, но понимаю, о чём ты думаешь, – отреагировал Петрус. – Не волнуйся, я всё подготовил!

– Неужели «Джек Дэниэлс»?

– Что, этот вискарь тебе не надоел? Если так, ты успеешь его насосаться, когда мы вновь встретимся с Дипом. А я приготовил тебе для дегустации традиционные непальские напитки…

С этими словами Петрус достал из рюкзачка несколько посудин и стал перечислять:

– Вот это ты уже знаешь и дегустировал – «магазинный» кукри-ром. Ну, если захочешь, можешь попробовать снова. А в этой бутылке ракши, или арак, или попросту самогонка, которую не продают в магазинах, а производят «для дома, для семьи». У ракши довольно слабый и мягкий вкус, крепость градусов двадцать-тридцать, но «вставляет» она здорово. Есть также аила – тоже самогон, но бухло куда покрепче ракши; я даже не скажу, сколько градусов, но как хлебнёшь – почувствуешь. И ракши, и аилу делают из пшена…

Тут внизу прорезалась молодая пара, выразившая желание познакомиться и пообщаться. Почему бы и нет? Мы представились друг другу. Ежи и Беата. Алекс и Петрус. Отлично! Мы переместились с третьего этажа на второй и выставили свой «арсенал». Ребята – они оказались поляками – тоже прихватили с собой кое-что: они принесли всего лишь пиво, но его поляки со своими обычными понтами попытались представить как сюрприз и вообще дар небес. Ну какой в пиве дар небес? Как изрекали в известном российском фильме, «пиво без водки – деньги на ветер».

За приятным разговором (все согласились «попробовать», да-да, «только попробовать», не больше, и кукри-ром, и ракши, и аилу, а пиво пошло на запивку) мы опустошили ёмкости почти до дна. Пили за природу, за Непал, за Польшу, Голландию и Россию, за всеобщее понимание и единение «вопреки политикам» – в общем, ничего эксклюзивного. Порядочно закосели, больше всех Ежи. А мы с Петрусом начали помаленьку подкатывать к симпатичной Беате. Затруднительно поделить её на троих – нет, на двоих, «косой» Ежи уже не в счёт, но кто, как говорится, не рискует… Беата, судя по всему, была не против риска. И тут, совсем некстати, напомнили о себе звери, хотя вечер неплохо складывался и без них. Сигналом стал резкий и громкий крик большой разноцветной птицы. Ах, эти пернатые!

Плюнуть на птицу и опять переключиться на ракши с аилой и Беату мы уже не смогли, потому что вокруг – служитель не обманул – начался реальный звериный цирк. Птиц было не счесть, по поляне взад-вперёд сновали антилопы, а по деревьям скакали обезьяны. Одна обезьяна пристально смотрела на нас, и Петрус начал её дразнить. А обезьяна в ответ дразнила Петруса, строя морды и поворачиваясь задней частью тела. Петрус пытался подражать. Потом обезьяна сменила тактику: её рожица приняла улыбчивое выражение, она стала чмокать губами и по-человечьи, взмахами лапы, подзывать Петруса: иди, мол, поближе, подтягивайся ко мне.

– Зовёт? А что, и подойду! – Бухой Петрус начал слезать с вышки. Поскольку хищников пока вблизи не замечалось, мы приготовились следовать за ним. Обезьяна продолжала гримасничать и делать призывные жесты, а Петрус продвигался к дереву. Когда он подошёл совсем близко, обезьяна изогнулась и пустила прямо в голландца мощную жёлтую струю. Мы попятились назад, сгибаясь пополам и плача от хохота. Обезьяна смеялась вместе с нами. Более того: орать и смеяться начали все находящиеся поблизости обезьяны. Невесело выглядел только мокрый Петрус. Однако и он, поддавшись общему настроению, присел на землю и захохотал: вот так провели! Не зря говорят, что обезьяны – умные и коварные.

Что дальше? Ясно что: допили остатки алкоголя и разошлись по своим комнатам. Переодевшись и залезая под одеяло, Петрус достал смутно вспомнившуюся мне коробочку и предложил:

– Может, по «колёсику»?

Я отказался. Часы показывали около двенадцати ночи. Мы завели их на три, чтобы не проспать обещанное «звериное» утро, и cтали отходить ко сну. Я развернул балдахин и закрыл глаза. Но через некоторое время – спал чутко, тут джунгли, мало ли что, – почувствовал, что кто-то скребётся по марле балдахина. Я зажёг фонарик и увидел Петруса, который как-то странно водил руками и что-то бормотал. Я позвал его, Петрус не откликнулся, потом подошёл к стенке, противоположной от входа, и стал пытаться пройти сквозь неё. Может, перепутал спросонья, стена-то глухая? Я встал, вылез из койки и поинтересовался, не хочет ли Петрус в туалет? Тот утвердительно закивал головой, и я повёл его вниз, на первый этаж вышки. Петрус явственно «плавал» в неизвестном пространстве, видимо, действовала таблетка-«колёсико», назначение которой теперь стало понятным.

В туалет голландец заходить не стал, исполнил малую нужду прямо с крыльца, сел на пол и продолжал бормотать невнятные слова себе под нос. Мне очень хотелось спать, но как бросить спутника? Уйдёт, чего доброго, в лес, а там и вправду какой-нибудь сумасшедший слон… Так мы и сидели: он бормотал, я дремал. Между тем потихоньку начало светать. Не понимая, сон это или явь, я увидел стоящих на поляне трёх райно – носорогов. Просто стоящих и не шевелящихся. Петрус тоже увидел и сказал: «Фантастика!» Резко поднялся, вышел за ограждение вышки и направился к райно. Меня, сонного и с невыветренным хмелем в голове, охватило какое-то фиолетовое отношение к происходящему, и я двинулся за ним. Мы подошли близко к носорогам и, не делая лишних движений, наблюдали за ними. А носороги – на нами.

Потом захрустели ветки – тихо, еле слышно, звуки лишь обозначали движение чего-то мощного – и на поляну вышел дикий слон. Он встал невдалеке от райно. Иногда поднимал хобот и громко шипел. Может, он так прочищает лёгкие? Или выражает своё неудовольствие нашим присутствием? Мне в голову полезли дурацкие загадки из детства: кто сильнее, слон или носорог? Дурацкие потому, что никто не сильнее. Ну как носорог победит слона? Забодает рогом? Ага, а у того бивни подлиннее рога райно и, наверное, не менее острые. А слон носорога? Зацепит хоботом? Попробуй-ка зацепи такую тушу.

Птицы начали просыпаться и покрикивать, обезьяны зашевелились на деревьях. Лёгкий приятный утренний туманчик постепенно рассасывался. Звери неподвижно стояли, Петрус бормотал, я смотрел и разгадывал загадки. Потом райно, как по команде, построились в цепочку и ушли. Покинул поляну и слон. Мы подумывали прилечь, но тут выползли из своей «норки» помятые поляки. Мы начали их подтрунивать, что, мол, вот, проспали звериное утро. И, не сговариваясь, начали плести небылицы о том, какие трюки выделывал животный мир в отсутствие Ежи и Беаты; врали о том, что на поляну прибегал даже тигр! Те с сожалением покачивали головами.

В полдень, как и планировалось, пришла машина, мы забрались в кузов и всю дорогу клевали носом. В лагере позавтракали и под сочное мясо-барбекю с рисом и овощным рагу с удовольствием приняли по стаканчику вискаря со льдом и колой. Петрус, судя по всему, оклемался от погружающих в альтернативную действительность препаратов и вёл себя интеллигентно. Мы раскланялись и пожелали друг другу хорошего дня, я заперся в хижине и остаток светлого времени, а затем и тёмного проспал. Мне снилось, что пришёл Петрус и пытается впарить свои угощения:

– Почему ты отказываешься от «травки», старшие ребята наверняка обучали тебя курить в детстве. Разве в вашей стране не так подростки передают друг другу ценный опыт?

– В нашей стране так, но они учили меня курить не «травку», а обыкновенные папиросы. Ты, видно, и не слышал о папиросах? «Беломорканал», а?

– Не слышал. И предлагали попробовать «колёсики», верно?

– Пить учили. Но не «колёсики», а водку. А таблетки давали родители. От простуды. Вот я с тех пор и курю. Не папиросы – сигареты, но в них тоже обычный табак. И пью «всё что горит»: водку, виски, джин. Ну, и самогонку всякую – вот теперь ракши, аилу. А таблетки нет, таблетки разве что от простуды…

Меня разбудил настойчивый стук в закрытые ставни. Это приехал Дип. На охоту? Да. Работал мотор джипа, в его открытом кузове ярко блестели хорошо начищенные стволы солидных винтовок. Браво смотрелся принц в хорошо сидящей, отутюженной пятнистой форме. И не из приёмника – откуда на непальских частотах взяться такой песне – а в моих ушах зазвучало: «Охота, брат, охота, брат, охота!..»

Мы вновь уселись в джип и погнали в джунгли: Дип как главный победитель слонов, я и Петрус в качестве наблюдателей и два человека, которых называют «пиэйч», от «professional hunter» – профессиональный охотник. Дип сказал, что они имеют большой опыт охоты здесь, в Индии и в Африке.

Я поинтересовался, сколько же слонов застрелили эти пиэйч. Дип ответил, что каждый – не менее тысячи…

Машина привезла нас в хижину, на этот раз одноэтажную и не предназначенную для наблюдений за животным миром. Мы стали одеваться в прочную камуфляжную, как у Дипа, одежду и снаряжаться – ружьями, патронами, ножами, питьём. От ружей я и Петрус отказывались, но Дип настоял: «на всякий случай», и мы вооружились. Пока готовились, а потом шли по джунглям в поисках слоновьих следов, Дип негромко рассказывал:

– Любая охота на слона – это опасность. Слон наверняка будет не один, а в стаде или хотя бы в группе из нескольких особей. Лучше всего отсечь «своего» слона, но это далеко не всегда получается. После выстрела среди животных возникает паника, и куда они побегут, не знает никто. Возможно, выбранный тобой слон не будет убит, а только получит ранение. Тогда берегись! А если и упадёт, то не исключено, что другой серый «каток» понесётся прямо на тебя. Ты будешь сбит и раздавлен, потому что слон в горячке ещё и потопчется по твоему телу.

Слон может атаковать и до выстрела: в этом случае он действует в интересах защиты своего потомства. А раненый слон или даже самка убитого слона – они хотят отомстить. Однажды после того, как я добыл слона-самца, меня и группу сопровождения внезапно атаковала слониха. Мы чётко видели упавшего слона, испытывали счастье, расслабились и обсуждали победу. Вдруг буквально из ниоткуда выскочила и понеслась на нас эта махина. Слава богу, мои пиэйч сумели произвести несколько выстрелов, и слониха упала в пяти метрах от нас.

В другой раз я охотился вообще не на слона, а на косулю. Мы приглядели одного приличного самца из «засидки», расположенной рядом с водопоем. Я задумал подстрелить его в момент, когда козёл проходит расстояние от зарослей кустарника до воды – это несколько десятков метров. «Засидка» представляла собой шалашик из веток и травы, который лишь прятал охотников, но никак не защищал их.

Но когда мы сидели в укрытии, на водопой вышло стадо слонов. Глядим: прямо в направлении шалаша к воде резво бежит маленький, наверное, недавно родившийся слонёнок. Мы знаем, что его обязательно опекает мать. И она действительно побежала за детёнышем! Пронеслась буквально в трёх метрах от нашего укрытия! Если бы самка с огромными бивнями почувствовала запах человека, то наверняка разнесла бы «засидку». Ветер, на счастье, дул от нас не на слониху, а наоборот, и трагедии не произошло. Но страху мы натерпелись порядочно.

Слоны могут и сами, не дожидаясь приглашения, прийти к вам в гости. Вы обратили внимание, что хижина, в которой мы готовились к охоте, неплохо укреплена? Слон, конечно, при желании сможет её повредить, но не разрушить. А раньше здесь стояли домики попроще. И вот однажды ночью к ним пожаловали сразу несколько слонов. Один из самцов стал тереться о хижину, а потом начал специально её раскачивать. В домике в тот момент находился я. Не скажу, что испытал приятные ощущения…

Тут мы увидели слоновьи следы. Сразу подступило волнение, которое заметно переживали и Дип, и оба пиэйча. Говорят, что это чувство охватывает охотника независимо от того, сколько лет он отдал своему ремеслу или увлечению. При одном виде огромных отпечатков сердце начинает биться чаще, и холодок пробегает по коже. Впереди намечается борьба с непредсказуемым результатом, а это всегда возбуждает. Дип сразу же замолчал и, приложив палец к губам, велел прекратить разговоры и нам. С одним из пиэйч он максимально аккуратно проходил несколько десятков метров через траву и кустарники, присматривался, а потом подзывал нас.

Здесь важно заметить, что местный ландшафт не похож ни на дебри Латинской Америки, ни на сибирскую тайгу, где идти надо, буквально прорубаясь сквозь заросли, что, естественно, сопровождается неизбежным громким звуком. В Читване не было бурелома, поэтому через джунгли непальского образца мы продвигались сравнительно бесшумно.

И вот послышался отчётливый треск. Дип жестами указал направление, откуда он раздавался, и мы сквозь заросли увидели несколько слонов, которые обламывали и поедали ветки. Потихоньку, на значительном расстоянии от Дипа, мы пошли в направлении треска, но едва сделали несколько шагов, как второй пиэйч, всегда находившийся рядом с нами, остановил меня с Петрусом и поднял палец вверх. Мы услышали странный звук, а потом, снова с помощью охотника, сумели разглядеть среди деревьев лежащую на боку тушу. Слон спал и… громко храпел.

Дип отчаянно замахал руками, показывая, чтобы мы уходили. Пиэйч отвёл нас на значительное расстояние, и мы укрылись среди больших и густо стоящих деревьев. Дип с пиэйчем едва различались среди растительности, то пропадая в кустарниках, то появляясь вновь, потом исчезли совсем. Мы просидели, наверное, час или больше, скучая и нехотя слушая рассказы бывалого пиэйча. Должен сказать, что я кивал, конечно, головой, демонстрируя искреннее любопытство, однако истории убийства этого большого зверя меня не очень привлекали. Что занятного в слоновьей охоте с убийством животного, когда уже нельзя понаблюдать за его трюками, потянуть слона за верёвку, посмотреть, как он пускает воду из хобота? «Бескровная» ночь в джунглях или шоу на площадке в кемпинге куда интереснее…

Раздались выстрелы – один, другой, несколько подряд. Даже издалека вслед за выстрелами стал слышен шум ломающихся деревьев. Звуки отдалялись, потом смолкли вовсе. Прошло не меньше часа. Что там происходит? Может быть, что-то случилось с Дипом и ему нужна помощь? Да жив ли он вообще? Наконец принц появился Дип, за ним пиэйч, они двигались к нам. Ох, лицо у Дипа залито кровью! В ответ на наши вопросы он машет рукой и говорит: «Потом, потом…» Мы возвращаемся к хижине.

Войдя в неё, Дип начинает не с подробностей, а с «Джек Дэниэлса». Ну, на его месте я наверняка поступил бы аналогичным образом. Но Дип не пьёт, а плескает на платок и протирает им лицо. Серьезной раны нет, тем не менее кожа на щеке и на лбу рассечена, а глаз покраснел и заплыл, хорошо хоть цел и видит. Мы залепляем раны пластырями.

«Надо перекусить», – говорит Дип, немного успокоившись, и мы приступаем к походной трапезе – лепёшки, мясо, овощи; молча выпиваем под это дело по две-три «охотничьи» стопки, и принц наконец посвящает нас в детали происшедшего:

– Я, как и вы, увидел спящего слона. Знаю, что слон, даже если спит, может в мгновение ока вскочить на ноги, заслышав посторонние звуки или запахи. Поэтому следовало тихо подойти к нему с подветренной стороны. К тому же с места, где я стоял, виднелся только бок зверя, а не передняя часть, что было бы предпочтительнее. Требовалось сделать длинную петлю через кустарник, чтобы выстрелить слону в уязвимое место. Я медленно продвигался сквозь густые заросли, пытаясь шагать по возможности тихо. Смотрел преимущественно себе под ноги и ничего другого вокруг временами не слышал и не видел.

Внезапно стена кустарника будто отделилась от земли и повалилась на меня. Я мгновенно поднял глаза, и в этот момент падающее дерево, к счастью, небольшое, ударило меня в лицо, задев правый глаз. Наполовину ослепленный, страдая от страшной боли, я тем не менее увидел тянувшуюся ко мне через кусты змеевидную серую кишку – хобот: слон хотел схватить меня. Я даже не понял, был ли это тот спящий слон или другой: он бросился на меня столь быстро и бесшумно, что я не сразу сумел сообразить, в чём дело.

У меня не было возможности тщательно прицелиться. Кое-как направив дуло на хобот, я нажал спуск и выстрелил. Отдача ружья калибра 500 чуть не вывихнула большой палец. Почти одновременно со мной, и тоже в хобот, выпустил пулю пиэйч. Слон заревел, повернулся и дал дёру. Я несомненно попал в него, причём с настолько близкого расстояния, что кровь из слоновьего хобота залила оба ружейных ствола и обрызгала мне куртку. Вот, смотрите – они и сейчас в крови.

Вообще мне повезло, потому что раненые слоны часто убивают охотника. Они делают это разными способами: некоторые топчут его, иные подхватывают охотника хоботом и натягивают на клыки. Бывает и так: слон убивает человека, размозжив ему голову одним ударом хобота…

Раненого слона упускать нельзя! Он наполнен болью, обидой и натворит много бед! Я сел и занялся своим заплывшим глазом – он почти ничего не видел. Зато второй глаз остался невредим. Когда боль несколько утихла, мы с пиэйч пошли по следу животного. Однако слон оказался быстрее и хитрее нас: мы потеряли его из виду, бросили преследование и вот вернулись к вам. Завтра охоту продолжим – теперь это уже не развлечение, а необходимость…

Коротая вечер за бутылкой виски, Дип размяк и посвятил нас в некоторые дополнительные подробности слоновьей охоты:

– Кожа слона является одной из самых прочных кож в мире. У слонов, носорогов и бегемотов она очень толста и плотна. К тому же поверхность туловища слонов чрезвычайно морщиниста, а складки на коже делают её к тому же бугристой. Понятно, что такой «ландшафт» не всегда пробивает даже крупная пуля, выпущенная из специального охотничьего ружья. Не случайно нарезные ружья для охоты на крупного зверя имеют огромный калибр – 500, как у меня, или даже 600. Пули этих калибров весят 800–900 гранов и бьют с силой около четырёх тонн…

Прерву рассказ Дипа для некоторых уточнений. Не будучи уверенным, знает ли принц привычные мне измерения в миллиметрах, я не стал переспрашивать, а разобрался позже. И выяснил, что диаметр пули у ружья 500-го калибра составляет 12,7 мм, а вес 800–900 гран равнозначен 50–60 граммам. Действительно «на слона», с учетом того, что диаметр классической и сильно убойной пули «старого» автомата Калашникова составляет 7,62 мм. Оружие и пули 500-го калибра опасны не только для зверя, но и для стрелка. Не зря принц жаловался выше, что чуть не вывихнул палец. А уж о плечевой отдаче и говорить не приходится: охотника ощутимо отбрасывает назад. Между тем Дип продолжал:

– …Отсюда самый эффективный выстрел – когда попадаешь слону в лоб. Хотя даже в этом случае пуля не обязательно убьёт слона: нужно угодить не просто в лобовую кость, а в определённую точку между глаз, чтобы пуля прошла в мозг и вызвала мгновенную смерть. Правда, и без попадания в мозг посланная в лоб пуля с высокой вероятностью отбросит слона в сидячее положение. После этого со слоном можно покончить выстрелом из второго ствола.

Помимо лба у слона есть и другие уязвимые места. Охотники, промышлявшие в давние времена слоновой костью, предпочитали стрелять в ушные отверстия или же немного впереди этих отверстий. Верным местом считается и сердце, хотя угодить туда чрезвычайно трудно. При попадании в сердце зверь падает, не пробежав и ста ярдов…

Рано утром Дип и оба пиэйча покинули хижину, чтобы найти раненого слона. О том, чтобы взять нас собой, и речи не шло. Собирались в молчании: было не до разговоров, не до шуток и не до выпивки. Мы проводили тройку охотников, пожелав им удачи, а сами сидели внутри или бродили вокруг хижины, не удаляясь от неё больше чем на десять шагов; подспудно казалось, что раненый слон придёт именно к нам и за всё отомстит.

Охотники вернулись в середине дня. Они выглядели серьёзными и сосредоточенными, но не могли скрыть удовлетворения от того, что свою задачу выполнили. Мы дождались, когда Дип, выпив виски, расслабился и приступил к рассказу. Тон речи принца на этот раз не походил на похвальбу:

– Меня редко посещают мысли о смерти, однако нынешним утром это случилось. Где-то в кустарнике, в засаде находится раненый слон. Я зримо представлял его: слон неподвижен, хобот поднят, чтобы лучше внюхаться в воздух, а уши оттопырены, чтобы уловить малейший звук. Стоящий неподвижно зверь имеет преимущество перед охотником, который к нему подкрадывается. Животное ожидает, отдыхая и готовясь к нападению. Слон куда быстрее узнает, где охотник: он в природе хозяин, а охотник – гость. Пусть вас не смущают большие размеры слона: это только кажется, что он виден издалека. Слон прекрасно подлаживается под растительность, сливается с ней и часто не заметен и с нескольких метров. Так вышло и на этот раз.

В джунглях много птиц, по деревьям бегают обезьяны, а по кустарникам шныряют мелкие млекопитающие. Это очевидно, как и то, что все они шумят, а в совокупности издают громкий и непрерывный звук. И очень важно знать, что по мере приближения к слону звуки затихают. Так же светит солнце, так же свистит ветер, но лес погружается в молчание. Становится страшновато, когда слышишь только собственное дыхание и хлюпанье грязи под ногами.

Наверное, мы увидели друг друга одновременно. Слон стоял совсем близко и глядел прямо на нас. Он прятался и караулил охотников в засаде, а теперь готовился броситься на стрелков или, наоборот, в сторону от них, и мы не знали, сколько секунд осталось в запасе. Ситуацию осложняло то, что слон устроился в густых зарослях кустарника, и я не видел, куда можно выстрелить, чтобы убить его наповал. Как поступить дальше? Мы встретились взглядами со слоном, и – пусть это продолжалось не больше секунды – я увидел в его глазах многое: ярость, решимость, обречённость… Мы смотрели друг на друга, и каждый ждал, чтобы другой сделал первый шаг. Я думаю, что самая напряжённая схватка происходила именно в этот момент – кто кого правильно оценит, пересмотрит, перехитрит.

Вдруг что-то щёлкнуло вверху: то ли с ветки на ветку прыгнула обезьяна, то ли взлетела птица. Я испугался и резко дернул туловищем. Это положило конец стоянию: слон бросился на меня. Он прижал уши, чтобы легче продираться сквозь кусты, а хобот свернул на груди. В таком положении зверь способен мгновенно распрямить хобот и нанести им удар в любую точку, чтобы сбить человека с ног. Слон издавал крик, от которого кровь застывала в жилах.

Я вскинул ружьё и выстрелил вслепую, направив дуло между небольшими, налитыми кровью глазами. Попал! Удар пули отбросил слона назад. Прежде чем зверь пришёл в себя, пиэйч успел подбежать к нему и выстрелил в ухо из 600-го калибра. Тяжёлая пуля, выпущенная практически в упор и не цепляющаяся за толстую кожу животного, раздробило слону череп. Слон «потух», завалился на бок и замер…

На следующий день в кемпинге Дип устроил праздник по поводу добытого трофея. Мы не ходили смотреть, как слона разрубают на части, но за процессом приготовления мяса наблюдали. К утру рабочие парка выкопали довольно глубокую яму, заполнили её сучьями, наложили сверху дров и дали прогореть до образования углей. Потом принесли ноги и хобот слона, разгребли угли и закопали их в пепел, а угли разместили сверху. На них навалили ещё дров и устроили новый костёр. Процедура запекания длилась долго – так, что мы успели пообедать и поспать, а уже вечером нас пригласили на трапезу.

Когда ноги достали из ямы, они дымились и выглядели страшновато: чёрные, неаппетитные на вид, покрытые сверху обгоревшей коркой. Но корку сняли, и внутри оказалось нечто, похожее на студень. Его посолили, добавили овощи и разложили по тарелкам.

В особенную ритуальную часть Дип выделил дегустацию хобота, поведав нам, что именно эта часть слона даёт мужскую силу.

Принц хотел подарить мне бивень слона и обещал уладить все формальности с перевозом его через границу. Спасибо, конечно, но куда я потащусь с таким грузом…

Часть III

Жизнь расставит

Пролог

В ослепительно белом трико

Обгорелые, подмороженные и весёлые, челябинские пацаны Толян и Колян вывалились на окраине Катманду из переполненного автобуса и пересели в нанятую по дешёвке раздолбанную легковушку более не узнаваемой марки. Доехали на ней до «Шерпа гест хауса» в Тамеле и сразу упали в сон. Сил больше ни на что не хватило, даже на приём внутрь целебного сорокаградусного напитка, а точнее, русской водки, оставленной как раз на благополучное возвращение. Утром приняли душ, разобрали хранившиеся в гостинице три недели, пока они лазали по горам, полиэтиленовые мешки, переоделись в чистое, позавтракали. И наконец как следует осознали, что вернулись с крутейшего, и не менее, восхождения. Непальцы нарочно пишут в путеводителях, что Марди Химал – самый низкий и лёгкий из всех трекинговых пиков. А попробуй-ка залезь! Пройди 45-градусный кулуар с бьющими лавинами, а потом разговаривай! Самая нормальная гора. Скажут тоже, трекинговая… Это натуральный клайминг! Пять с половиной тысяч метров – не гималайская высота? Ага, не гималайская. Вполне гималайская. А красотища! С одной стороны Аннапурна, с другой – Мачапучаре, и так, как с Марди Химал, их больше ниоткуда не увидишь.

Короче, надо бухнуть. Толян и Колян вдарили по водке прямо в номере, а потом, раздухарившись, взяли в гостиничной едальне по двести Johnnie Walker, или, по-нашему, «Ваньки-пешехода». И полился разговор. Не будучи сильно начитанными, ребята, как ни странно, вспоминали в таких случаях Льва Николаича Толстого. Ну, типа там, что все счастливые семьи похожи друг на дружку, а все несчастливые не похожи. Казалось бы, при чём тут классик? А при том, что друзья чудесным образом прикладывали запавшую в память цитату, пусть и слегка исковерканную, на собственную ситуацию. Сначала состязались в литературной компетентности.

– Что, не так у Толстого? – спрашивал Толян. – Да ты «Войну и мир» почитай!

– А ты читал, да? – уточнял Колян. – Ни фига ты не читал, потому что это из «Анны Карениной». И вообще не так.

В конце концов приходили к выводу, что вспомнили Толстого уместно: в их горных странствиях серединка всегда была разной, а вот начало и конец одинаковыми: пацаны сначала накачивались, а потом пытались совершать подвиги. Они тоже становились одинаковыми, если поблизости находился доступный слабый пол. А вот если его не было или ребят посылали подальше – тут начиналась разница…

Ровно так случилось в начале поездки, когда Толян и Колян поняли, что местных барышень ловить бесполезняк, а иностранки – либо ужасные на лицо и недобрые внутри феминистки, либо при своих мужиках. И друзей потянуло на культуру. Так получилось, что по пути сюда они обломались со знаменитым непальским праздником Дурга Пуджа, поскольку шёл его десятый, завершающий день и главные действия уже закончились. Да, пацаны увидели наряженных и радостных людей, пирушки прямо на улицах. Но только на словах узнали, что накануне в жертву богиням Дурга и Кали, что в общем-то одно и то же, приносились животные. Каждое из них символизировало определённый вид негативных эмоций: гнев, вожделение, робость, вялость, глупость. А жертвоприношение рассматривалось индуистами как путь их преодоления.

– Ну чо, толково, – согласились Толян и Колян. – Зарубил козла и сразу стал умным и смелым. Гы.

Конечно, пацаны, выкроив время от сборов в путешествие, сходили на площадь Дурбар, к храму Таледжу, где и происходит жертвенный ритуал. Снова обогатились знаниями индуистской культуры, а вернее, совсем зашли в тупик: Таледжи оказалась ещё одной ипостасью Кали, или Дурги. Что за дела? Это вообще разные женщины или одна и та же?

Как пояснил всего за один доллар доморощенный экскурсовод, на самом деле всё просто. У бога Шивы единственная жена, но у неё много имён, и каждое из них отображает разную ипостась, то есть определённые божественные, а заодно и женские аспекты. Так вот: Кали – чёрная богиня, она олицетворяет тёмное, гневное, разрушительное начало. Но парадокс в том, что она же – богиня-мать, некая изначальная божественная сила. Дурга – воительница, сражающаяся с демонами, защитница богов. Ту и другую почитают в индуизме…

К сожалению, никаких волнующих кровь action Толян и Колян не увидели, застали только уборщиков, которые смывали с камней эту кровь да какую-то требуху – видно, не пригодившиеся части тел тех самых коз или кого ещё. Правда, в храме Маджу Девал узрел Колян нечто, заслуживающее внимания и полностью оправдывающее посещение площади.

– Гляди-гляди, да это член! – воскликнул впечатлённый путешественник.

– Да не, что-то другое, – по обыкновению возразил Толян.

Друзья вновь обратились за разъяснением к «экскурсоводу». Тот подтвердил, что Колян прав: каменная штука и впрямь являет собой фаллос, или лингам, как называл его непалец. Он принадлежит Шиве, а из союза Шивы и Дурги рождается вселенское плодородие.

«О как!» – приговаривали парни, слушая историю про уникальный памятник мужскому достоинству. А непалец заодно рассеял сожаления пацанов о пропущенном празднике. Он поведал, что в не слишком далёком городке Барияпур как раз в это время проходит национальный фестиваль Гадхимаи, который с лихвой восполнит несостоявшиеся впечатления от Дурги Пуджи. Судя по взмахам рук, подпрыгиваниям и придыханиям рассказчика, Колян и Толян поняли, что речь идёт о событии, явно достойном внимания. А когда «искусствовед» сообщил, что фестиваль Гадхимаи скоро собираются прикрыть совсем, решение созрело само собой: надо ехать.

Не откладывая замысел в долгий ящик, друзья в очередной раз раскошелились на легковушку, поскольку трястись в душном автобусе уже надоело в предыдущих переездах, и к вечеру оказались в Барияпуре. Кайф к этому времени выветрился, энтузиазм поостыл. Увидев на улицах городка довольно странные картины подготовки к празднику, Толян затосковал.

– На хрена я с тобой попёрся в этот Барияпур?! Мы зачем в Непал приехали? По горам ходить. А тебя постоянно тянет на всякую муйню. Ну ладно, я понимаю, что в Покхаре надо сходить в музей гурков. Они крутые солдаты и всё такое. А здесь… Людей фиговы тучи, скотину гоняют туда-сюда, дерьмом тащит отовсюду. Чо, ты в России дерьма не нанюхался?

По улицам действительно интенсивно передвигались целые стада коз и даже аутентичных непальских бычков, совсем не похожих на российских «родственников». В клетках туда-сюда носили кур и голубей. Хрюкали многочисленные свиньи.

– Не, ты не прав, – возражал Колян. – Своими горами и разговорами о жратве и снаряге ты сам меня уже затрахал. Но ведь закончили с восхождениями в этом году – и хорош! Теперь окультуриваться надо, как сказал один умный человек. Ты вот ходишь среди индуистов и буддистов, а хоть знаешь, что это такое?

– Да мне на это начхать! Ну, храмы, ну, статуи, они чо тут, другие? А такого лингама, как на площади Дурбар, и вообще нет. Посмотрели – и давай линять в Катманду. Там тоже вонища, но хоть в центре посвежее…

– Погоди-погоди, тут есть нормальная гостиница, для белых людей, даже комнаты с кондёрами – я в путеводителе смотрел. Пошли переночуем, бухнём, а завтра неслабо пофоткаем. В Челябе покажем – народ обзавидуется.

Толян реально противился, но темнело, усталость и дурман от запахов брали своё, и он сдался. Гостиница оказалась битком набитой, причём совсем не белыми гражданами, а непальцами и индийцами. Люди сидели и лежали даже в фойе и на полу. Но хозяин – когда есть бабки, места везде находятся, а на Востоке и подавно, – предложил чужестранцам самый дорогой номер: никто из аборигенов таких денег платить явно не стал бы, но пацанам деваться было некуда. Посетовав на траты за очередной бутылкой и поклевав носами, они улеглись – сморило.

А утром… Утром было вообще ничего не понять. Улицы полностью забились народом, а скотину продолжали по-прежнему куда-то сгонять. Отчаявшись разобраться в происходящем самостоятельно, друзья наняли за пять долларов одолевавшего их со вчерашнего дня местного забулдыгу по имени Доржи, упорно повторявшего «I am best guide for you».

Доржи рассказал, что фестиваль в Бари действительно самый большой в Непале, проводится раз в пять лет и что праздник – Доржи подтвердил услышанное в Катманду – наверное, скоро запретят.

Тут скептически настроенный Толян оживился, выпучил глаза и закричал:

– А-а-а! Наркотики, оружие, работорговля?!

– Нет, – улыбнулся Доржи, – власти считают, что приносится слишком много жертв.

– Каких, человечьих?

– Конечно, нет, это животные. Скоро сами увидите.

– Сколько голов приносится в жертву? Сто, тысяча?

– М-м-м, – Доржи покачал головой, – гораздо больше.

– А откуда так много народу?

– Это паломники из Индии – здесь ведь рядом граница. У них запрещены такие фестивали. Поэтому и люди, и животные в основном оттуда, своих не хватает.

– Это буддисты?

– Нет, что вы! Это индуисты. Буддисты против убийств животных, да ещё в таком массовом порядке. Буддисты осуждают фестиваль и призывают отказаться от кровавых жертвоприношений и подносить богине вместо мяса фрукты и овощи.

– Э-э-э, погоди-погоди! А вот мы стояли в лоджи перед буддийским монастырём, так монахи приходили и трескали мясо за обе щёки, это как?

– Я не говорил, что все буддисты – вегетарианцы. Многие едят мясо, но отвергают акты, когда животное убивают специально для них. И наоборот: среди индуистов немало вегетарианцев.

– Понятно, что ничего не понятно. Начнёшь у вас разбираться в богах и традициях – увязнешь по самое «не балуй».

– Протестуют не только верующие…

Далее неказистый и замурзанный Доржи проявил компетентность, удивившую пришельцев с Южного Урала:

– Взять Бриджит Бардо, актрису, знаете такую?

– Ну, в общем-то, слыхали.

– Ну вот. Она старая уже. Но тоже возмущается и пишет письма непальским властям. Но они наотрез отказываются отменять жертвенный фестиваль.

– Почему артистка пишет и почему ей отказывают?

– Потому, что это наша вера и наши традиции. Какое дело старой тётке? Погуляла своё, а теперь начала думать о душе?! Мир, говорит, полон зла. Правильно! Но она не верит в то, что принесение животных в жертву богине Гадхимаи положит конец злу и принесёт процветание… И Манека Ганди пишет обращения.

– А это кто?

– Это вдова Санджая, сына Индиры Ганди. Он погиб в авиакатастрофе, а Манека работает в индийском парламенте. Интересно, что у неё прозвище «Дурга» – по имени богини. Я сам не понимаю, почему она тогда против жертвоприношений.

Пацаны не зря заплатили Доржи. Лепетал он по-английски еле-еле, но локтями работал здорово. Подошли к храму Гадхимаи. Там стоял какой-то их главный монах с помощниками, к ним стали подносить всякую живность. Сначала мелких зверюшек, которых и разглядеть было трудновато. Под одобрительные крики толпы их убивали.

– Что за зверьё? – спросил Колян.

– Это мыши.

– На хрена они нужны?

– Таков ритуал. Жертвоприношение начинается с небольших животных. Сейчас вы увидите птиц.

И действительно: появились голуби, петухи и утки. Их также благополучно обезглавили.

– Ну, в общем, ничего такого, даже прикольно, – отреагировал Толян. – У нас тоже курей рубят, только, может, не так красиво. О, гляди, козу пригнали!

С козой разделались быстро, перерезав ей горло. А потом привели свинью. Друзьям показалось, что в неё как-то непрофессионально тыкали ножами, и нужный эффект умерщвления никак не наступал: свинья страшно и отчаянно визжала.

– Наверное, они нарочно не убивают сразу, – выразил мысль Колян. – Повеселить толпу, что ли. На хрена это делать? Надо зарезать – так зарежьте побыстрее, не мучайте хрюка…

Свинья наконец перестала биться и визжать, а толпа, наоборот, заревела так, что Толян и Колян заткнули уши. Причина оживления вскоре стала понятна: на площадь вывели буйвола. Огромный и тяжёлый, с большими рогами, он не хотел идти и упирался. Рядом стоял накачанный мужчина в белых трусах, белой майке и с длинным и широким кукри-ножом в руках.

– Толян, слышь, ты помнишь анекдот про цирк? Когда всё в дерьме и только один фокусник висит под куполом цирка – чистый и в ослепительно белом трико.

– Ага, помню. Это когда он из-под потолка камни в бочку с дерьмом кидал.

Человек в белом не торопился и чего-то ждал. Чего? Доржи объяснил, что бык перед смертью должен почувствовать себя свободно и приятно, не бояться и не убегать. Парни увидели, как помощники стали плескать на быка водой, гладить и уговаривать. Буйвол действительно успокоился, перестал мычать и лишь слегка вертел головой.

– И как же он его, такую махину? Замучится рубить…

Человек в белом взмахнул жертвенным кукри ножом-топором, сделал всего один удар, и голова буйвола отлетела на камни площади. А бык всё стоял на ногах, испуская вверх фонтаны крови. Его минуту назад громкий рык заменился на тысячекратно усиленный крик удовлетворённой и ликующей толпы…

Одуревшие Толян и Колян бродили по городу, и такие штуки совершались повсюду. Назвать всё это приношением жертв индуистским богам можно было весьма условно, для обычного человека это выглядело жестокой бойней. Причём бычков мало где убивали красиво – умельцы, видимо, были наперечёт, и животных просто кромсали железными остриями, делая по пять, десять, двадцать ударов, пока надрубленная шея не переставала держать издающую звуки ужаса голову.

– Давай считать, – предложил Толян. – Не коз и курей, конечно, с этими понятно. Давай считать, сколько кладут крупняка.

Очень скоро друзья поняли, что сосчитать забитых буйволов невозможно. Даже на бессистемном уровне стало ясно, что счёт идет на многие тысячи. От вида и запаха крови, гор сырого и жареного мяса парням поплохело, и они решили пробиваться к транспорту. Почти бегом, игнорируя то и дело попадавшиеся на ходу локальные празднества, которые увидишь разве что в сюрреалистическом фильме, пацаны пробирались к автобусам. Поскольку участники индо-непальских народных гуляний пока не собирались расходиться, Толян и Колян без проблем купили билеты с местами, взяли в торговой точке кукри-рома и облегчённо бухнулись на сиденья.

– Ну что, давай, – сказал Толян, наливая ром в пластиковый стаканчик.

– Не то слово, – глубоко вздохнул Колян. – Да ладно тебе со стаканом, я так.

Но праздник не закончился. Как потом шутили друзья, этот праздник до конца был с ними. К готовому отправиться автобусу бежали люди, размахивая и потрясая чем-то непонятным. Оказалось, что это были кишки животных: люди украшали автобус кишками, цепляя их на бампер, стёкла, ручки дверей и обмазывая стенки кровью…

Вечером, в «Шерпе», Толян и Колян встретили русских восходителей. Это были серьёзные клаймеры, и ребята не стали рассказывать им про своё чудесное покорение Марди Химала, а просто тёрлись поблизости, скромно знакомились и больше слушали. Вокруг крутых альпинистов толкались и непальские чиновники, и люди из российского посольства. Когда один из соотечественников вышел на перекур, пацаны подошли к нему, извинились за беспокойство и обратились с просьбой внести ясность в суть недавнего приключения.

– А, вы с Гадхимаи? Понятно! – Валентин, так звали молодого человека из посольства, рассмеялся. – Ну, объясняю популярно. Богиня власти Гадхимаи любит кровь, а индуисты любят богиню. Ради такой любви из года в год, и так столетиями, проливают кровь…

– Так это же страх и ужас!

– Да не! Сегодня это так, осколки, так сказать, прошлого величия. Когда-то давным-давно богиня любила попить человеческой крови. Ну и, стало быть, вместо бычков фигурировали человеческие существа. Вот это, наверное, был реальный ужас. Зато сейчас, слава уж не знаю какому из их богов, она принимает и кровь животных. Кажется, что в жертвенных ритуалах мало любви. – Валентин усмехнулся. – Но индуисты не считают свою резню жестокостью, так как уверены: после принесения в жертву в следующей жизни все убиенные животные переродятся в хороших людей. Богиня Гидхамаи позаботится!

Глава I

Бурлаки

Мы потихоньку допивали коньяк, а Морис продолжал свой рассказ.

Он говорил, что магараджа прислал за ними офицера для оказания всяческой помощи в пути. Офицер и вправду здорово помог: он организовал доставку группы восходителей на вокзал, где их ожидал, как и предполагалось, товарный поезд. Когда группа ехала в индийском поезде, и даже в купе, то была от него, мягко говоря, не в восторге. А теперь товарняк…

Но офицер снял ложную тревогу: министр иностранных дел Непала, он же сын магараджи, решил вопрос. Да, это будет товарняк, поскольку других поездов нет, сказал офицер, но министр дал указание прицепить к товарному составу специальный вагон-люкс для победителей горы. Ну, это ж другое дело! Правда, вагон был крошечным, а при ширине колеи в шестьдесят сантиметров поезд раскачивало так, что путешественников мутило. Зато купе оказалось роскошным, из блестящего дерева с бронзовыми вставками!

На конечной станции команду встретили сытный завтрак и стоящий наготове транспорт: для людей предназначался автобус, а для снаряжения – грузовик. Поев и отдохнув, путешественники тронулись в путь и через несколько часов езды по сравнительно неплохой дороге прибыли в посёлок. Теперь их ждали лошади и «дэнди» – носилки для переноски пассажиров в сидячем положении. А что, автобусом или, скажем, на джипе проехать нельзя? Выяснилось, что нельзя: дальше предстояло идти по горным тропам, непроходимым для автомобилей.

Морис смирился с тем, что придётся набраться терпения на очередной пеший отрезок пути, причём с двумя перевалами. Снова отупеть, оцепенеть и пробовать забыться в неудобном «дэнди». Но если смотреть на вещи более оптимистично, это всё же лучше, чем перемещаться, подобно мешку, в санках или носилках при спуске с вершины. Вдобавок говорили, что скоро опять начнётся автодорога и до Катманду они доедут на машине. Но каким образом туда попадёт машина? Она никак не сможет проехать по такой узкой, вихляющей вверх-вниз тропе!

Но оказалось, что автомобиль… несут. С него снимают колёса, а кабину устанавливают на большой платформе, которую несут на ремнях 50–70 носильщиков. Большая часть неудобной тропы обходится по пологим руслам мелких или пересохших рек, а в районе перевалов тропа расширена. Конечно, это тяжёлый труд, но для непальцев он привычен. Передвигаясь с нелёгким грузом, носильщики, чтобы сбить напряжение и облегчить усилия, поют ритмичные песни…

Услышав слова Мориса про лямку и песню, я вспомнил репинских «Бурлаков на Волге» и решил спросить Мориса об этой картине. Мол, знает ли он вообще про Репина? Морис усмехнулся: конечно, знает! А и в самом деле – чего ж странного? Мы, советские люди, всегда хорошо ориентировались, скажем, в творчестве французских импрессионистов, благо в наших музеях их картин достаточно. С умным видом объясняли дилетантам разницу между Клодом Моне и Эдуардом Мане. О Пабло Пикассо и говорить не приходится! «Голубь мира», «Девочка на шаре» и всё такое впитывалось, можно сказать, почти с молоком матери. Так почему должна вызывать удивление встречная художественная компетенция французов? Не хватало ещё про Толстого или Достоевского спросить!

Выставки Репина и других русских художников-реалистов – а Морису нравились именно реалисты – неоднократно проходили во Франции, и мэр Шамони их посещал. Вот мы и стали сравнивать непальских носильщиков с бурлаками. Например, вот что любопытно: портерам было так же трудно, как бурлакам, или легче? У Мориса как-то не сложилось по этому поводу определённого мнения, поскольку он не сильно разбирался в теме бурлачества. Я тоже не разбирался, но всё-таки порассуждал!

И высказал мнение, что бурлакам приходилось тяжелее. Нюанс заключался в том, что бурлачили они далеко не всегда так, как это изображено на картине Ильи Ефимыча. На полотне бурлаки идут пешком, по берегу, а баржу тянут на прицепленном к самим себе канате. Но чаще работники заплывали на лодке вперёд баржи, ставили якоря и подтягивали посудину-склад к лодке, наматывая верёвку на установленный на барже барабан. А по берегу шли гораздо реже. В обеих ситуациях тащить баржу надо было против течения! То есть если ты станешь идти или накручивать веревку на барабан вполсилы, баржа не сдвинется с места.

Но тащить машину по горам – другое дело: как ни неси, сколько-нибудь продвинешься вперёд. Песни бурлаки тоже пели и тоже, видно, не с веселья. Что они там исполняли нестройным хором, «Дубинушку»? Может, и про Фёдора Шаляпина Морис тоже слышал?! Да!!!

Перетирая тему русских бурлаков и непальских носильщиков, мы, подобно трудягам, слегка приглушили печальный фон, связанный с воспоминаниями о полученных при восхождении травмах, и Морис в гораздо лучшем настроении вернулся к прерванному повествованию…

Около полуночи они добрались до деревушки в конце пешего пути, где ожидал допотопный, но большой американский микроавтобус – не тот, который несли, а «новый»: машина прибыла с другой стороны от перевалов. Немного передохнув и выпив чаю, восходители загрузились в транспорт и уже через час въехали в Катманду, столицу Непала. Через некоторое время, попетляв по тёмным и грязным улицам, прибыли в совсем другое пространство – хорошо освещённый, в зелени, рест-хаус магараджи, где путешественников давно ожидал советник французского посольства.

Если вы постоянно живёте в комфортной обстановке, то чуть больший комфорт останется вами не замечен. А вот меньший комфорт наверняка вызовет неудовольствие. Однако если вы пару месяцев провели в условиях, минимально приспособленных не для жизни, а для выживания… Тогда любой комфорт доставит вам радость. Ровно так и вышло. Обычная мебель привела друзей в настоящий экстаз. Альпинисты совсем позабыли, что домашняя мебель в принципе существует. А вот над электрическим холодильником даже пошутили: лучше всего холодильник естественный, в виде снега и льда.

Но ванна вызвала бурю радостных эмоций: на восхождении путешественники едва смачивали лицо, в ущельях и долинах обтирались речной водой. Откуда в ванной и вообще в рест-хаусе бралась горячая вода, не осталось загадкой: в доме не было центрального отопления, как, впрочем, и во всём Непале. Воду подогревали на костре, заливали в бак, а измождённому восходителю требовалось только открыть кран – далее всё происходило ровно так, как в парижской квартире.

И что совершенно немыслимо – на столе стояла бутылка эльзасского вина!..

К этому времени ёмкость с «Мартелем» мы уже допили, причём большую часть, разумеется, «уговорили» вдвоем с чекистом, который давно смотрел на меня вполне дружелюбно. Морис предложил добавить, но мы отказались. Хотел бы честно признаться, что остановило нас совсем не чувство меры, а вежливость. Не хватало ещё поддерживать миф о том, что русские только и делают, что буха́ют, притом большими дозами. Однако поговорить о заморском спиртном было приятно.

– Вы опять разделили эту бутылку на всю группу?

– Да какое там! Мы хотели «раздавить» её вдвоём с Луи, но метрдотели в тюрбанах наливали вино с такой церемонностью, что сделать желаемое мы как-то застеснялись…

Вот! Я всегда подозревал, что французы – такие же ребята, как и мы. То есть выпить не дураки! Что, собственно говоря, требовалось не доказать, а подтвердить.

Самой приятной неожиданностью для Мориса стало то, что он сможет пользоваться настоящей кроватью. После саней, носилок и «дэнди» простое возлежание на свежих простынях с возможностью разбрасывания забинтованных и саднящих рук и ног в стороны и без ограничений уже доставляло удовольствие.

Жак снял бинты со всех ран и попросил Мориса побыть несколько часов без повязок. Это вылилось в нелёгкую задачу: ни к чему нельзя прикоснуться; нужно лежать, задрав конечности, и тщательно оберегаться от мух и комаров, от которых не уберегало и комфортное пространство дворца. Как возможно спокойно лежать, когда вокруг летает и жужжит туча мух! Огромные, с красными брюшками, они прилипают, как пластырь, и согнать их затруднительно! А в ранах кишат черви. Жак успокаивал и пояснял, что они очищают рану лучше любого современного лекарства…

Тут Морис отвлекается от сюрреалистического повествования и вдруг говорит:

– А знаете, именно тогда я вдруг понял, как нам повезло.

– Что остались живы?

– Нет, другое. В самом факте, что ты остался в живых после срыва или другой травмы, не всегда заключается везение. Иногда подумаешь: уж лучше умереть. Понимаете, когда человек умер, ему безразлично, повезло или не повезло, он же этого больше не понимает, поскольку просто не существует. А когда наступает быстрая смерть, она вообще приходит для человека, тем более альпиниста, зачастую незаметно. Лез, например, клаймер по стене, сорвался и полетел. Пара ударов о скалу или лёд – и даже мозг не успевает понять, что наступил конец; мозг до самого последнего момента уверен, что жизнь продолжается. Но когда альпинист ранен, травмирован – представьте, в каких условиях это происходит, – он испытывает неимоверные муки, а часто длительные мучения заканчиваются той же смертью.

– В чём же в таком случае заключалось ваше везение? Вы ведь тоже испытывали мучения?

– Да, конечно. Но у нас всегда рядом находился доктор. Это и есть везение! Мы испытывали боль; кричали, когда он делал свои операции, но при этом были счастливы.

И не мы одни! Вокруг доктора случилось много любопытных историй. Когда мы «путешествовали» в носилках, на спинах шерпов, то проходили через селения или поблизости от них. Пока все были здоровы, доктор Жак не отличался внешним видом от прочих участников группы. Но теперь, когда он производил с нами необходимые манипуляции – совсем не пятиминутные и необязательно в палатке, а чаще на открытом воздухе, Жак становился как врач хорошо узнаваем для окружающих. Слух о волшебном докторе быстро распространился по горам. Почему волшебном? Потому что любой доктор для непальцев в то время и в тех местах считался чародеем.

К нам потянулись люди. Раз принесли мальчика тринадцати лет. «В чём проблема?» – спрашивает Жак. «Да вот, – говорят, – не ходит, помогите». И утверждают при этом, что у парня повреждена нога. «А давно он не ходит?» – интересуется Жак, осматривая ногу. «С рождения…» М-да…

В другой раз родственники привели юношу на здоровых ногах, но с двойным открытым переломом руки – кость вылезала наружу, рука гноилась и раздулась до невероятных размеров. Жак предложил ампутацию как единственное средство спасения. Родственники отказались и просили только о перевязке. С большим трудом Жак вставил кость на место, наложил гипс и сделал перевязку. Непальцы с благодарностью ушли.

«Что будет дальше?» – спросили мы у доктора. «Что-что… Умрёт через неделю или две: повязку менять они вряд ли будут, нагноение возобновится, начнётся гангрена…»

Доходило до грустных курьёзов. С немалыми усилиями, через переводчика-шерпа, не блестяще знающего английский язык и совсем не понимающего по-французски, Жак выяснял заболевание очередного посетителя, а потом подбирал для него лекарство из наших не совсем уж скудных запасов. Непальцы живо делились впечатлениями, а потом… обменивались этими лекарствами между собой. В конце концов Жак стал давать им безвредные пилюли: отстанут, и ничего плохого не случится.

Местные жители никогда раньше не видели докторов, но слышали, что такие существуют. Вот я и говорю, что нам повезло. Не будь Жака, мы с Луи просто сгнили бы заживо, мучительно и не слишком быстро…

На следующий день группа готовилась к большому дурбару – торжественной аудиенции у короля. Посольский чиновник объяснял порядок церемонии, подготовленной в королевском дворце. Сперва будет строго регламентированная официальная часть, потом общение примет более свободный характер. Путники должны облачиться, ни много ни мало, в белые смокинги. Откуда они возьмутся? Ха! Смокинги находились в багаже группы от самого Парижа.

В назначенный час путешественники, побритые и переодетые, на двух огромных машинах въезжают за ограду дворца, абсолютно недоступного простым смертным. В городе вокруг дворца царят грязь и нищета, а здесь взгляду открывается подстриженная зелёная аллея во французском стиле, уютные беседки, прекрасное ухоженное озеро. Восходителей встречает целое соединение всадников-гурков на породистых лошадях – все они в красной одежде, с висячими усами, вооружены пиками.

Друзья Мориса высаживаются из авто и направляются ко входу во дворец. Для главного героя приготовлены сидячие носилки. Солдаты поднимают его по лестнице, а магараджа в белом мундире, усеянном множеством необычных орденов, выходит навстречу. Его головной убор украшен крупными драгоценными камнями, среди которых выделяется феноменальный по величине бриллиант. Усы в стиле императора Франца-Иосифа делают внешность магараджи ещё более величественной…

Стоп! Морис неоднократно упомянул магараджу. Каков его статус? Магараджа – это король? Морис поджимает губы и поясняет, что магараджа не король, а премьер-министр. Любопытно, что такая должность, как и королевская, передаётся по наследству братьям или сыновьям главы правительства.

Магараджа извиняется за то, что король не может присутствовать на церемонии, мол, болен. Вообще-то он почти никогда не общается с подданными, олицетворяя духовную власть. В этот раз король очень хотел появиться, но вот болезнь… Впрочем, в зале находится целая куча наследных принцев, которые выказывают восходителям всяческое почтение. Но что же всё-таки с королем? Вероятно, болезнью прикрывалось нечто более серьёзное?

Я не ошибся. Вскоре Морис аккуратно разъясняет нам суть интриги. Как раз в том году Индия, «старший брат» Непала, обрела независимость. На новом историческом витке обострилась борьба между кланами обеих стран за власть. Вокруг короля Непала сложилась непростая ситуация, он мог просто-напросто потерять престол, а возможно, и жизнь, поэтому счёл за благо временно скрыться от публики. Таким образом, для Мориса и его друзей осталось неизвестным, что в действительности происходило с королем во время чествования победителей вершины и где он находился…

Члены французской экспедиции во главе с послом официально поблагодарили магараджу и преподнесли ему от имени президента своей страны стенной ковер ручной работы. В ответ магараджа сказал, что с радостью разрешил восхождение, что вдвойне рад его успеху и втройне – что оно послужило укреплению отношений между Францией и Непалом, некогда установленных усилиями его отца и Сильвена Ли, великого французского учёного, специалиста по санскритскому языку. На груди магараджи путешественники заметили крест Почетного легиона.

Магараджа заканчивает речь, в зале воцаряется молчание, и тут входят предусмотренные этикетом служащие, почтительно несущие небольшие коробочки. Мориса перемещают на середину громадного зала, и магараджа вынимает из футляра награду – высший орден Непала, его вручают лишь солдатам и офицерам непальской армии во время войны. Орден называется «Доблестная правая рука гурков».

– Вы проявили исключительное мужество, и мы приветствуем вас как мужественного человека, – говорит магараджа. Морису, конечно же, приятны эти слова, хотя он едва не терял сознание, а из ран сквозь бинты сочился гной…

После завершения официальной части приёма разговор Мориса и магараджи продолжался. Вельможу очень интересовало царство вечных снегов. Он, разумеется, вполне представлял себе, в какой стране живёт, но сам, как и многие из его окружения, в серьёзных горах не бывал и, видимо, не собирался.

– Будем надеяться, что на Непал после вашего восхождения не падут какие-нибудь несчастья. А если что-то и случится, то нам, нарушившим божественные законы, не поставят это в вину, – в задумчивости сказал магараджа.

Наконец церемония завершается, и его высочество с сыном-генералом провожают участников экспедиции. Морис совершенно обессилен, ему не терпится лечь, но покорителя восьмитысячной вершины, давшейся так дорого, ободряет зазвучавшая вдруг мелодия – это непальский оркестр исполняет «Марсельезу»…

– Вы ничего не рассказали про непальскую столицу Катманду, – говорю я Морису. – Удалось ли что-нибудь посмотреть? Что показалось интересным?

– Наверное, вы не очень хорошо меня слушали. Я же описывал своё состояние. Мне было не до этого. Товарищи осматривали город и до церемонии, а я, совсем бегло, только в последний день нашего пребывания. Меня возили на площадь Дурбар, где много старинных индуистских храмов, и очень больших, и поменьше. Особенно тронула одна статуя. Спросил про неё. Объяснили, что это – статуя богини Кали. «Кали» на санскрите означает «чёрная». На самом деле она раскрашена разными цветами, но преобладают чёрные тона. Четырёхрукая Кали – богиня смерти и разрушения. Она и с виду страшная, на ней висят человеческие черепа. Но Кали одновременно и символ вечной жизни. Всё у них сильно перемешано, часто понять трудновато. Но очевидно, что богиня очень уважаема непальцами.

При всей моей немощи я не мог не заметить индуистский храм Сваямбунатха. Вот мы едем среди пыли и грязи, мимо нищих домиков и вдруг видим нечто фантастическое. Это высокий холм, на котором стоит остроконечный храм – по-непальски «ступа», – круглый, с цветными обручами. На нём нарисованы глаза Будды. Большую ступу и другие храмы-ступы на холме почитают и буддисты, и индуисты. Вокруг холма вертится много обезьян. Я видел их прямо внизу, у подножия огромной лестницы, ведущей вверх. Говорят, что обезьяны там бегают везде, сидят и на самих ступах. Они живут в окружающей роще, а люди их подкармливают, вот животные и тянутся сюда. Другое название Сваямбунатхи – «Monkey temple», «Обезьяний храм».

К Ступе ведёт несколько сот ступенек, они довольно крутые. Сопровождающие непальцы вежливо, но без большого энтузиазма предложили поднять мою коляску по ступенькам. Я отказался: даже не потому, что пожалел сопровождающих, а просто ясно понимал, что мне этот подъём доставит много мучений…

Время за полночь. Воодушевлённые рассказом и коньяком, мы с чекистом, который, похоже, на время забыл о своих прямых обязанностях, благодарим мэра и откланиваемся. Морис протягивает нам свои куцые, без пальцев, руки. Волей-неволей возникает какая-то жалость и неловкость за то, что у нас… есть пальцы. Но мэр абсолютно бесстрастен и даже весел. В дальнейшей жизни мне приходилось видеть немало инвалидов, ничуть не переживающих по поводу своего недуга. Может быть, притворялись? Некоторые, возможно, и притворялись, а многие со временем привыкли к своему состоянию и воспринимали его как должное. Однако кроме привычки такого человека должно что-то согревать, правда? Думаю, что для Мориса стимулятором оптимизма всегда являлась покорённая Аннапурна. Он, конечно, сожалел о полученных травмах, но при этом не считал потерянные пальцы слишком высокой ценой за свою победу…

Оказавшись вскоре в Москве, я, конечно, не забыл о том, что Морис упоминал написанную им книгу о восхождении на Аннапурну, и прямо кипел желанием её полистать. В чём причина «кипения»? В том, чтобы сравнить выслушанный и даже записанный мной рассказ с тем, что зафиксировано автором по горячим следам драматического восхождения. Но книгу, изданную за рубежом, получить в то время было затруднительно. Да и что толку? Французского не знаю… Может, есть на английском? Я был сильно удивлен, когда обнаружил, что пару лет назад книга «Annapurna – premier 8000» переведена на русский язык и вышла в серии «XX век: Путешествия. Приключения. Исследования». И всё равно достать её непросто: кто помнит то время, тот меня поймёт. Тем не менее достаю. И начинаю сверку своих записей с печатным текстом.

С удовлетворением понимаю, что каких-то неувязок, несоответствий почти нет. Видимо, за двадцать с лишним лет после восхождения Морис не раз излагал эту историю, и она стала чёткой, выверенной. Другое дело, что наш разговор происходил без особой патетики и вообще философского обрамления. Поэтому процитирую один важный, на мой взгляд, ракурс прямо из книги – иначе история гималайской экспедиции с покорением первого восьмитысячника может оказаться, ну, недопонятой, что ли.

…Покачиваясь на носилках, я размышляю о завершении нашей эпопеи, о нашей неожиданной победе. Об идеале говорят всегда как о цели, к которой человек стремится и которой никогда не достигает.

Для каждого из нас Аннапурна – это достигнутый идеал. В юности нас не волновали ни фантастические рассказы, ни кровавые битвы современных войн, дающие пищу детскому воображению. Горы были для нас природной ареной, где на границе между жизнью и смертью мы обрели свободу, которой бессознательно добивались и которая была нужна нам как хлеб.

Горы дарили нам свои красоты. Мы восхищались ими с наивностью детей и почитали, как монах божественную идею.

Аннапурна явится сокровищем в воспоминаниях для всей нашей будущей жизни. С этой мыслью мы переворачиваем новую страницу… Начинается новая жизнь!..

Мне кажется, что главное Морис написал в самой последней строке книги. Главное потому и для того, чтобы другие не чувствовали себя обделёнными и верили: идеал достижим и для них. Почему нужно обязательно покорять Аннапурну? Почему ты должен завидовать восходителям? Важно, чтобы была мечта об идеале и вера в его достижение. Какой идеал? Да у каждого свой.

Вот эта строка, облетевшая весь мир:

– Есть и другие Аннапурны в жизни людей…

Глава II

Намастэ

Мечта сбылась – я в Непале. И первым словом, которое услышал в этой стране, стало «намастэ». Олег Митяев поёт:

И будет вспоминаться дорога,

Где тебе говорит любой:

«Я приветствую в тебе Бога,

Повстречавшегося со мной!»

Правильно поёт. «Намастэ» в переводе с непальского и означает «Я приветствую в тебе Бога». А также «здравствуй», «до свидания», «привет», «пока», «доброе утро», «добрый вечер» и так далее. Вам все и всегда говорят «намастэ». На маршрутах, где встречаете других путников, к нему примешивается слово «hi» – модифицированный вариант английского «hello». Непалец, конечно, не скажет «хай», но «западник» обязательно скажет. Вот так люди идут и говорят друг другу «намастэ», или «хай», или оба приветствия вместе.

В Катманду прилетели одни «старики». В свои тридцать с большим хвостиком лет и пятнадцатилетним альпинистским стажем я чувствовал себя новичком в звёздной команде восходителей. С её лидером, Володей-младшим, читатель уже знаком. После шаровой молнии прошло двенадцать лет. На счету Володи теперь столько же восхождений на памирские семитысячники. И вот наконец Непал, что был его мечтой все эти годы. Тогда талантливый и амбициозный мастер спорта попал в неприятную переделку с природным катаклизмом, а в результате «пролетел» мимо первой советской гималайской экспедиции. Теперь Володино время подоспело: впереди его первый восьмитысячник – Аннапурна.

А я? Куда полез? Чтобы проскочить на удачу? Хм… Жизнь в альпинизме справедливая, она всё расставляет по своим заслуженным местам. Наверное, правильно расставит и сейчас. Но пока всё идёт как идёт, и мы просто прибыли в славный город Катманду.

В международном аэропорту короля Трибхувана нашу группу встречают не дети гималайских вершин, а такие же славяне – русские ребята-вертолётчики, давно завоевавшие высокий профессиональный авторитет в далёкой азиатской стране. Решительно отмахиваясь от носильщиков и таксистов, сажают в свои машины и везут в центральный район непальской столицы Тамел, в «незвёздную» гостиницу «Шерпа гест хаус». Это не означает сарай и левизну: в Непале даже существует «Non star hotel association» – Ассоциация незвёздных отелей, поддерживающих, несмотря на отсутствие «звёзд», свои минимальные стандарты комфорта.

В «Шерпе» русских-советских видели не впервые, неплохо понимали и даже коряво произносили слова «спасибо», «завтра», «давай-давай», «чёрный хлеб». Мы устраиваемся «по блату», на правах постоянных посетителей: в то время как иной европеец или американец платит за место в весьма сносном номере пять долларов в день, с нас берут всего три. Что значит «сносный номер»? Здесь чисто, есть кровати с бельём, тумбочки и шкаф, туалет с душем за занавеской. Скромно? Конечно, скромно, но альпинист едет в горы не за комфортом и всё сопоставляет с будущим пространством палатки на маршруте. Номер в десять квадратов на двоих? Так это ж люкс! Мы бы здесь и вдесятером разместились. А что, спальники на пол, примус в центр… Вот так мы рассуждали, полушутливо-полусерьёзно.

Покидав мешки, вышли на прогулку. Если кто не бывал в больших азиатских городах – например, Дели или Бангкоке, ему трудно представить происходящее на улице. Сначала поражает ощущение полной дезорганизации везде и во всём. Машины на узких улочках едут в обе стороны и умудряются не биться, а виртуозно разъезжаться. Здесь же пешеходы, нищие, торговцы-попрошайки с тележками или коробами. Букет запахов, от помоечных до парфюмерных, грязно и мусорно. Из многих домов торчат вверх металлические прутья. Что это? Да ничего особенного: задумал человек построить дом в три этажа, но денег и сил пока хватило на два. Может, достроит как-нибудь потом, а возможно, и никогда. Но беспорядок только видимый – существуют внутренние законы гармоничного существования; другое дело, что нам они неведомы.

Мне пока в диковинку обходиться без названий улиц, ездить на велорикше, испытывать регулярные отключения электричества. Эти перебои интересны тем, что демонстрируют уровень классового расслоения жителей непальской столицы, что особенно ярко видно в магазинчиках уличных торговцев, да и в тех же гостиницах. Когда «казённый» свет гаснет, тот, кто победнее, зажигает простые свечи. Люди чуть богаче используют керосиновые лампы корейского производства с хитрым абажурчиком: металлическая сетка накаляется и выдаёт неплохое свечение. А наиболее состоятельные просто нажимают другую кнопку, то есть включают бензиновый дизель-генератор, а в гостинице резервную аккумуляторную батарею, после чего потухшие электрические лампочки опять загораются.

В городском сумраке к тебе подходят местные дистрибьютеры запрещённого, но популярного и доступного в Непале зелья и вкрадчиво предлагают:

– Гашиш, марихуана?

Воспитанный на «стакане» и не приученный к таким «яствам» русский путешественник грубовато реагирует:

– Иди ты в пень!

На что торговец, видимо, не успевший познать русский нецензурный язык, продолжает доверительный диалог:

– No, no, good quality, sir! Be sure…

Тамел – центр Катманду, относительно прибранная территория, но город в целом предстаёт неопрятным и загазованным, за пределами центра так просто стоит смог. Многие люди страдают болезнями лёгких и ходят в респираторах.

Прежде чем выезжать в район восхождения, нужно уладить ряд формальностей: добиться приёма у чиновников, заплатить деньги за право восхождения, получить требуемые разрешения. Бюрократический процесс движется неспешно, а мы параллельно закупаем продукты, снаряжение, знакомимся с достопримечательностями и предаемся чревоугодию. А вот с этим здесь как раз хорошо, во всяком случае набор кушаний сильно отличается от российских и европейских.

На вопрос, что бы такое попробовать из национальных блюд, опытные ребята рекомендуют «шизлинг чикен». Из чего оно? Из курицы! И всего-то? Ну ладно, попробуем. Официант, берём! Спустя минут тридцать после заказа он бежит со сковородкой на деревянном подносе, где как-то особенно громко шипит, трещит, брызгается жареный цыплёнок и откуда валит густой пар. Здорово, не зря заказали, и правда «шизлинг»! Как такое получается? Секрет раскрывать не хотят, но мы настойчиво допытываемся и узнаём: в момент готовности цыплёнка на раскалённый металл плещут немного водички, и получается «чудесное» шипение.

Ещё одно «секретное» блюдо – «гавайя стейк». Вместо курицы теперь кусок говяжьего мяса, а вместо воды ром или спирт: поливают готовую порцию, поджигают – и перед вами аппетитный стейк в огоньках синего пламени. Особенности вкуса названных блюд, хоть убейте, не запоминаются, зато возникают яркие впечатления.

А если говорить про «фрэш»… В наших городах свежевыжатый сок считается дорогим изыском, а здесь такой напиток – обычное дело: манго, папайю, ананас, гранат, апельсин или мандарин вам выжмут с помощью ручного пресса хоть посреди улицы и по умеренной цене.

Из достопримечательностей больше всего поразил индуистский храм Пашупатина на берегу священной реки Багмати, где сжигают тела мёртвых. Процессия с покойником, укутанным в яркие одежды, неспешно подходит к месту кремации, и начинается прощальный обряд. Причитают женщины: сначала все вместе, сидя на земле, а затем поочередно кидаясь к усопшему и демонстрируя свою скорбь. Потом ходят вокруг тела и посыпают его рисом.

Последним с покойником прощается сын. Он омывает лицо и руки в мелкой и мутной реке, приближается к поленнице толстых дров, на которых возлежит тело, берёт факел и подносит его к соломе – её наваливают на дрова, чтобы они быстрее разгорались. Для нас непривычно, что сынок поджигает собственного папашу, но таков ритуал. Занимается пламя, а люди срывают с покойного разноцветные накидки и бросают их в Багмати. Вот уже тело объято огнём. Нога или рука, изгибаясь и отрываясь от перегоревших сухожилий, падает вниз. Бритый под ноль и голый по пояс монах подбирает конечность и опять кидает в костёр…

Дворец короля Бира – это, по-нашему, элитное и большое пространство, огороженное высоким забором и охраняемое гурками. Какая там жизнь, никто не видит, узнать о ней можно разве что из рассказов француза Мориса, поскольку вход на территорию дворца обычным смертным категорически запрещён. Но можно узреть огромные деревья, на которых многими сотнями висят вниз головой странные живые существа. Днём они попискивают и порой шевелят крыльями, сделанными будто из тонкой чёрной, хорошо выделанной лайки. В сумерках существа летают, и тогда видно, что они довольно большие: размах крыльев достигает метра. Непальцы называют этих тварей, вскармливающих детёнышей молоком, «бэтс» – летающие собаки; наверное, из-за характерной мордочки с пёсьим носиком и стоячими ушками.

Вечером приходят в гости вертолётчики, и мы сидим с ними в баре, за круглым, вертящимся, уставленным едой столом в китайском стиле. За каждым блюдом не надо тянуться: достаточно покрутить стол – и оно само подъезжает к тебе. Выпивать особо не хочется, на большую компанию еле-еле уговариваем литровую бутылку кукри-рома, больше разговариваем о перспективах будущего похода.

«На волю» стартуем автобусом Катманду – Покхара, который преодолевает двести километров до этого города в центре Непала за немалое время – восемь часов. Вещи грузим на крышу автобуса, где их перетягивают ремнями, чтобы не упали. Туда же, на крышу, садятся и некоторые непальцы, а мы устраиваемся в салоне.

По дороге раза три останавливаемся размяться и перекусить. Володя интересуется, есть ли в наличии «долбат». «Dal bhat» – национальное блюдо из риса с чечевичной подливой, тушёными овощами и любопытной спецификой: заплатив один раз небольшую сумму рупий в эквиваленте около полудоллара, вы вправе требовать добавки. Даже если не будете просить, официант сам подойдет и спросит: «More bhat?» (ещё риса), «More dal?» (ещё подливы). И так сколько угодно. Володя с удовольствием ест нехитрое кушанье и удовлетворённо произносит: «Умеют же у них готовить. Дёшево и сердито!»

Да, когда привыкаешь, эта еда воспринимается сначала как приемлемая, а потом как подходящая на все периоды приёма пищи, будь то завтрак, обед или ужин. Собственно говоря, непальцы так долбат и потребляют. Сужу по носильщикам и проводникам – они, если помните, зовутся портерами, сирдарами или, по-европейски, гайдами, от английского guide. Утром эти ребята ограничиваются чаем с добавлением молока или вообще сваренным на молоке – масала-чаем. Во время ланча идёт долбат или опять масала-чай; в обед-ужин, то есть в завершающую сутки трапезу – точно долбат.

В Покхаре берём такси – три японских авто «Тойота Королла» образца «мохнатого года» и преодолеваем ещё около двадцати километров до деревни с услаждающим русский слух названием Феди. Здесь решаем вопрос с носильщиками. Помните, сколько носильщиков было у французов? Во-о-от. Мы не настолько богаты, да и шли первопроходцы долго, около двух месяцев, из Индии, но главное – по неизведанному маршруту. Наш путь на подходах к маршруту в целом понятен, и носильщиков берём всего пять-шесть. До базового лагеря Аннапурны на высоте четыре тысячи двести метров три дня пути, без всяких технических сложностей, по проложенным тропам, где теперь ходит весь мир. После первого базового лагеря мы откажемся от носильщиков – даже небольших денег на их оплату у нас нет. Хотя портеры не помешали бы: дальше не будет троп, придётся всё таскать самим, передвигаясь челночным способом, из одного промежуточного лагеря в другой и обратно.

Но пока впереди ждёт приятный трекинг. Посвящая российского читателя в этот не всем понятный термин, поясню: «трекинг» в Гималаях – это, с одной стороны, то же, что у нас «туризм». С другой стороны, понятия сильно различаются: занимаясь горным туризмом на родных просторах, вы бродите по плохим дорогам или вообще без оных, ночуете в палатках или где попало, всю поклажу несёте на себе, а кормитесь тем, что сумеете приготовить в соответствии со своими кулинарными способностями. Гималайский трекинг – это путешествие по цивилизованным дорожкам, значительная часть которых выложена каменными ступенями.

Первая мысль: сколько же времени понадобилось, чтобы навести такой дорожный комфорт в первоначально непроходимой местности? Десять лет? Двадцать, тридцать? Потом понимаешь, что «наведение трекингового порядка» заняло столетия и тысячелетия. Практически все жители горных мест, включая женщин и детей, постоянно добывают, тешут, носят, кладут камень, а развалившиеся булыжники-плиты заменяют на «свежие». Делают это и для нас, поскольку путешественники являются основным источником дохода страны в целом, и для себя, так как передвигаются по этим же тропам каждый день.

Касательно переноски грузов. В гималайском трекинге нести на себе нужно только личные вещи, типа сухих маек и ветровок для переодевания или утепления в пути. Остальное отдаётся портеру, стоимость которого в то время составляла примерно пять долларов в день. Что переносит портер? Да что хотите, сие зависит лишь от толщины вашего кошелька: иные западные дяди и тёти путешествуют по горам с собственными поварами, фарфоровыми чайниками и чашками, живыми курами в клетках, чтобы откушать на привале свеженького мясца.

Но даже с кошельком потоньше и готовить, и ставить палатки нет никакого смысла, поскольку через каждые километр-два – чуть больше, чуть меньше – встречаются мини-гостиницы «лоджи», где за умеренную плату вы получите незатейливую комнатушку с кроватью, матрасом и бельём и сможете заказать что-то из еды. Местные власти следят, чтобы цены в «лоджах» были фиксированными на каждой определённой высоте. Но чем выше, тем доставка продовольствия сложнее: все припасы прибывают сюда исключительно на человечьем, лошадином, ячьем горбу; в мешках, тюках, ящиках, плетёных корзинах. Пустые бутылки из-под пива, вина, «софт-дринкс» таким же манером спускаются обратно. Отсюда и цены на готовку и напитки поднимаются по мере продвижения вверх.

В каждом «лоджи» обязательно наличие туалета и душа с горячей водой. Красиво звучит, не правда ли? Как же они умудряются? Да так – снова вспомним рассказ Мориса. Воду подогревают на дровяном костре, в лучшем случае – на газовой или керосиновой горелке, затем заливают в бак, и вы можете наслаждаться. Правда, располагаться душ будет в каком-нибудь сарае; не исключено, что температура вокруг и внутри него окажется такой, что «наслаждаться» не захочется. Но это уж ваши проблемы.

С туалетом лучше. Вас ждёт не дырка-сортир, а керамическая раковина. Рядом обязательно будет кран или ведро с чистой водой. Правда, сток из туалета ведёт не в центральную канализацию, а в канавку метрах в пяти от вашей «кабинки» – ну, это применительно к горам мелочи жизни.

И никакого мусора! На горных тропах и в посёлках реально чисто – не то что в Катманду.

Чтобы не потерялась мысль, напомню: сказанное выше относится к трекингу, который условно приравнивается к туризму. Но вот понятие «клайминг» (от английского climb – подъём, взбираться, подниматься) значительно круче этих двух и даже посильнее понятия «альпинизм». Последнее слово произошло, как известно, от Альп, в коих ныне бытует такого рода шутка: первый крюк при восхождении на альпийскую вершину забивается в конце железнодорожного полотна, а последний – у входа в гостиницу. Гималайский клаймер подобных удобств не встретит. Он – песчинка в огромных, безбрежных горах, где всё, что вы видели в Альпах, на Кавказе или даже в Средней Азии, становится крупнее в два, пять, десять раз.

Если рододендроны в Приэльбрусье едва касаются вам колен, то здесь вырастают в высокие раскидистые деревья; если, продираясь в Фанских горах полчаса через колючки, вы вспоминаете об этом всю оставшуюся жизнь, то здесь рискуете днями искать проходы в бамбуково-лиановых зарослях, а по скалам, снегу, ледникам, постепенно набирая высоту, вы можете блуждать в Гималаях неделями, так и не достигнув поставленной цели.

Ну и, разумеется, выше пяти тысяч метров – никаких лоджей, душей, туалетов и мусорных корзин.

Наш треккинг оказался коротким, простым и приятным; клайминг обещал быть длинным, сложным и непредсказуемым…

Жизнь расставит… Фатально расставит? Вряд ли. Она лишь предупреждает, она подаёт сигналы, она заставляет поразмышлять. Совершенно случайно я взял в экспедицию книжку «Хрустальный горизонт», только что вышедшую на русском языке. Её автор, здравствующий альпинист Райнхольд Месснер, покорил все четырнадцать восьмитысячников планеты, включая Эверест. Мы пока шли не на Эверест, а на Аннапурну – гору менее высокую, но не менее великую и опасную. Об Эвересте речь пойдёт впереди, но важно не это. Для Месснера, достигшего сверхчеловеческих рекордов в горах, интерес к технике восхождений отошёл, видимо, на второй план, и он решил углубиться в психологию восходителей. Какими духовными качествами должен обладать клаймер, чтобы получить вожделенную вершину? И достаточно ли для этого только воли к победе? Как узнать?

Среди выдающихся альпинистов попадались люди-машины, о психологических исканиях которых ничего не известно. Искания-то наверняка присутствовали, но «машины» их из своей оболочки не выпускали. А у кого-то всё вылезало наружу. Как у человека по фамилии Уилсон, историю которого Месснер вспоминает в книге, пытаясь разобраться в доминантах восходителя.

Англичанин Уилсон родился ещё в XIX веке, в 1898 году. Юнцом ушёл на Первую мировую, а в 1917-м попал в битву при Пашендейле – одно из крупнейших и самых трагических сражений между союзной армией под британским командованием и германцами. Битва затянулась на много месяцев и проходила в болотистой местности, войска с обеих сторон утопали в грязи. Схватка унесла сотни тысяч жизней. Пулемётчик Уилсон остался в живых единственным из всего подразделения и сдержал на своём участке наступление немецких войск. Через несколько месяцев он получил серьёзное ранение, от которого никогда полностью не восстановился, и плохо владел левой рукой. Когда война кончилась, Уилсон окунулся в мирную жизнь. Но так просто к ней не возвращаются: люди мечутся, переживают – и вот перед нами известный феномен «потерянного поколения».

Не совсем понятно, на каком этапе и под влиянием каких идей у человека, не обладавшего никакими альпинистскими навыками, возникла идея покорить Эверест, никем доселе не пройденный. Более того: Уилсон вздумал штурмовать вершину в одиночку, без финансовой поддержки сообщества и экспедиционной логистики. Почему? Как пишет Месснер, «он твёрдо верил, что глубоко религиозный человек, очищенный постами и молитвой, может достичь чего угодно, в том числе и высочайшей вершины мира». Да, в послевоенные годы Уилсон стал религиозным человеком, верящим в Бога и судьбу.

В 1934-м он устремился к цели и полетел в Индию на личном самолете. Даже этот драматический воздушный бросок потребовал неимоверных физических усилий и мужества: полёт прерывался, пилоту чинили всяческие препоны; наконец самолёт пришлось бросить и начать долгий путь по негостеприимной земле, где Уилсона никто не ждал. Настал день, когда он, переодевшись тибетским ламой – по-другому было не пройти, – в сопровождении трёх носильщиков отправился в Тибет. Передвигаясь по ночам, группа в середине апреля достигла монастыря Ронгбук – он находился прямо под базовым лагерем Эвереста со стороны Китая, на высоте пять тысяч сто метров.

Проявляя те же качества, что и во время перелёта над бесконечной, раскалённой пустыней, Уилсон приступил к восхождению и штурмовал гигантский ронгбукский ледник. Много раз сбивался с пути, но продолжал подъём, однако в районе шести тысяч пятисот метров, где находились остатки лагеря предыдущих экспедиций, обильный снегопад вынудил восходителя повернуть вниз. Два дня он пролежал в своей палатке на леднике, а потом, пробиваясь сквозь толщу свежевыпавшего снега, сумел добраться до монастыря. Восстановив силы, Уилсон продолжил восхождение и уговорил двоих носильщиков сопровождать его. Они вновь достигли лагеря – он значился как «третий», – после чего Уилсон продолжил штурм в одиночку, попросив портеров подождать его в лагере. Просьба не была выполнена: носильщики не стали ждать и ушли. В конце мая неподалёку от лагеря нашли тело Уилсона.

Трудно сказать, какой высоты он достиг, прежде чем умер в полном одиночестве, – сведущие люди заключали, что около семи тысяч метров. Уилсон не имел даже «кошек», не знал, как рубить ступени и перемещаться по льду. Не обладая необходимыми навыками работы на скально-ледовом маршруте, с обездвиженной рукой, на одной воле, он, скорее всего, сделал очередную попытку преодолеть крутую ледовую стенку, но организм не выдержал. До вершины оставалось много – две тысячи метров.

Теперь вернёмся к вопросам о моральных и физических качествах восходителя. Совершил ли Уилсон сверхчеловеческий подвиг? Совершил: семь тысяч – очень большая высота, а для дилетанта недостижимая. Но Уилсон был как раз дилетантом.

Играют ли роль на восхождениях так называемые духовные факторы? Да, играют, и весьма значимую, это признано альпинистским сообществом и подтверждено историей Уилсона.

И всё-таки главный вопрос заключается в том, возможно ли покорить серьёзную вершину без технической подготовки? Оговоримся: покорить самостоятельно, поскольку известен ряд случаев, когда неопытных восходителей буквально затягивали на верёвках более подготовленные товарищи. И здесь придётся сказать однозначное «нет»: не выйдет, одному невозможно.

Вот так я и рассуждал, приступая к штурму Аннапурны – самого опасного из гималайских восьмитысячников – в составе опытной команды. И терялся в ответах. Но в моём-то случае получалось несколько по-другому, а точнее – наоборот. У меня была неплохая техническая подготовка, опыт преодоления скальных и ледовых стен и восхождений на пятитысячные вершины. Но не выше. Ладно, дело наживное: каждый когда-то переходил с пяти на шесть и семь тысяч метров, а мой французский знакомый Морис – так и сразу на восемь. А вот фанатичная нацеленность на победу, присущая Уилсону и моим партнёрам, отсутствовала. Престижно ли для меня зайти на вершину? Конечно, престижно! Но является ли это целью жизни? Нет, не является. Пойду ли я до конца, не подведу ли товарищей? Точно не подведу. А если потребуется повернуть назад, стану ли я рисковать жизнью, чтобы не прерывать восхождение? Нет, не буду. В общем, в мозгах присутствовал полный раздрай.

Что же случилось дальше? Так жизнь расставила! После базового лагеря «четыре двести» мы два дня перемещались фактически пешком, помогая себе телескопическими палками и лишь иногда ледорубом. Поставили два промежуточных лагеря; челночили между ними, перенося продукты и снаряжение, и поднялись выше пяти тысяч. На третий день передовая двойка приступила к обработке маршрута. Не утомляя читателя повторением особенностей техник передвижения по горному рельефу, добавлю только следующее. «Обработать маршрут» – это значит провесить «перила» (закрепить верёвки на крючьях), чтобы идущие вслед альпинисты могли не тратить на это время и двигались по ним с самостраховкой. Она предполагает использование «жумара» – устройства для скольжения по веревке вверх-вниз в условиях сильного наклона – или обычного карабина, если участок менее крутой. Оба приспособления соединяют альпиниста с основной, длинной и толстой верёвкой с помощью репшнура – короткой верёвки потоньше диаметром.

Третий лагерь – так громко называлась одна палатка – поставили в районе шести тысяч. С одной стороны, чувствовалась высотность, на переходах движение затрудняла одышка, ноги начинали мерзнуть сильнее, бивуачный комфорт сходил на нет; с другой – накопившаяся акклиматизация позитивно давала себя знать. Сказать о том, что двигаться было легко и приятно, язык не поворачивается, но и о том, что «помирали» – тоже. Нормально.

Пошли выше. В связке с мастером спорта Мишей мы преодолевали вывешенные передовой двойкой «коллективные» верёвочные перила, а пройдя, отстегивались от них. Простого рельефа оставалось всё меньше, и мы в большинстве случаев всё равно скреплялись личной верёвкой, но страховались как попеременно (один стоит и страхует через крюк с карабином, или камень, или ледовый выступ; другой движется), так и одновременно (в случае неопасного срыва одного из партнёров второй сумеет удержать его на верёвке просто рукой в перчатке).

На пути попался скальный зуб «жандарм», за ним ещё один. Первый удалось обойти, через второй пришлось перелезать. Высотой он был метров около десяти. Миша забрался на верхушку скалы, перевалил через неё, и я на некоторое время потерял его из виду. Поднимаюсь сам и… нога проскальзывает, срываюсь и лечу вниз. К верёвке-то я пристёгнут и, разумеется, за неё хватаюсь, но что толку – Миша меня не видит. Он мог заметить моё падение буквально двадцатью секундами раньше и выбрать верёвку. Если бы высота скалы составляла, скажем, метров двадцать или больше, всё бы тоже сложилось по-другому: он бы почувствовал рывок и принял меры к остановке полёта. Но вот ведь как фишка развалилась – двадцать «невидимых секунд» обеспечили мне свободное падение. Невыбранных метров хватило для того, чтобы долететь до подножия «жандарма» и упасть на бок, на присыпанные снегом камни.

Что я почувствовал? Хе! Что всё закончилось. То есть абсолютно всё, а если я ещё жив и вижу «небо в алмазах», так это последнее прости. Основания для таких ощущений были: острая боль, невозможность сделать вдох, кровь… Пытаюсь приподняться, встаю на четвереньки, осматриваю себя. Я бы не удивился, если увидел торчащие сквозь кожу кости или что в меня впился острый камень. Но, слава богу, ни того, ни другого не наблюдаю и пытаюсь позвать Мишу на помощь. Однако крика не получается, при попытке подать голос захожусь в кашле. Выбираю верёвку до её натяжения, дёргаю, и Миша, конечно, на это реагирует. Через минуту он появляется на верхушке скалы и аккуратно, чтобы не сорваться самому, спускается ко мне.

Осматриваем мой корпус вместе. Касание правого бока почти в каждом месте причиняет боль.

– Понятно: перелом рёбер, – заключает Миша. – А ну-ка сплюнь.

– Зачем? Чтоб не сглазить, что ли? Так сглазил уже…

– Плюй, говорю!

Плюю…

– Отлично! – удовлетворённо произносит напарник.

– Чего ж отличного?

– А того, что внутренние ткани, а главное лёгкие, не повреждены, поскольку в слюне крови нет.

– И что теперь?

– Ничего теперь. Теперь терпеть…

Впоследствии я хорошо познакомился с особенностями переломов рёбер, но этот раз был первым. Не представляя, как в таких случаях выходят из положения, я предполагал нечто ужасное и был настроен хреново.

– Как быть с восхождением?

– Давай дождёмся Володю и посоветуемся.

Так что, не финиш? А мне подумалось…

Я сразу оживился, тем более что появилась возможность делать глубокий вдох – ну, не мгновенно, конечно, а с каждой третьей-четвёртой попытки. Миша вышел по рации на контакт с Володиной связкой и рассказал о случившемся. Ребята приостановили путь к четвёртому лагерю и вернулись к нам.

Стали держать совет. Опытный Володя болезненно помял меня и сказал, что перелом прощупывается даже пальцами, то есть рёбер сломано несколько и они смещены.

– Что делают в подобных ситуациях?

– Ничего не делают. Рёбра – такая штука, что даже наложение гипса ситуацию кардинально не меняет. При закрытом переломе рёбра и так срастутся, но не очень скоро. А пока придётся свыкнуться с временными неприятными ощущениями, особенно когда резко двигаешься или лежишь на травмированном боку.

– Как быть с восхождением?

– Давай для начала спустимся в лагерь «три» и там примем решение…

Спуститься-то я спустился, но каждое движение действительно причиняло острый дискомфорт. Сготовили ужин, легли спать, и я, обессиленный, уснул. Но как только пытался пошевелиться, просыпался от боли. Стало понятно, что идти, во всяком случае вверх, у меня не получится. Утром Володя вынес свой вердикт:

– Участвовать в восхождении не сможешь, это ясно. Тебе придётся остаться здесь.

– Я вас подвожу?

– Нет, не подводишь. Ничего смертельного с тобой не произошло. Поэтому мы продолжим штурм, а тебе оставим палатку, газ, продукты. Если будет плохо, жди нас, мы вернёмся сюда где-то через неделю. А почувствуешь себя лучше, спускайся потихоньку в базовый лагерь «четыре двести» – перила на сложных участках мы оставили, оттуда переходи в Чомронг, там спокойно поправляйся. Хотя лучше не пробуй, одному опасно…

Ну, вот жизнь и расставила… Однако «расстановка» только казалась завершённой – основные проблемы были, как выяснилось, впереди. Но пока двойка и тройка восходителей снарядились и двинулись дальше, а я потащился их провожать – до того места, где висели перила. Лежать или сидеть и вправду было бессмысленно: боль, пусть и не острая, а тупая, от этого никак не утихала, а при ходьбе даже чуть-чуть забывалась.

Ребята дошли до ледового кулуара и начали подъём. Володя с Валерой прошли первую верёвку и перестегнулись на вторую. И тут с верхней части кулуара пошли камни. При большой скорости они фырчат в воздухе, этот звук слышал даже я. Раздались крики «камень», кричал Володя и ещё кто-то. По правилам именно так положено подавать сигнал опасности, когда заметишь любой идущий сверху или из-под тебя булыжник, даже самый маленький. Тогда каждый восходитель посмотрит вверх, сориентируется и попробует увернуться. Сам Володя отскочил, а вот напарник по связке не успел. Камень вдарил прямо в него, и Валера повис на страховке. Мне мгновенно вспомнился аналогичный случай в Фанских горах. Здесь картина складывалась посерьёзней: ни раненого, ни убитого альпиниста мы бы своими силами вниз не снесли…

Я смотрел и смотрел, надеясь на чудо. Надеясь, но понимая умом, что чудес не бывает. Однако не зря говорят, что в жизни случаются чёрные полосы, а их сменяют белые. Сейчас вроде прорезалась серая полоса: Валера зашевелился, а потом начал самостоятельно двигаться по верёвке. Обе связки вновь спустились к подножию кулуара. Валера как-то сказочно ожил и во временной эйфории – такое случается – не только спустился, но и без посторонней помощи дошёл до лагеря. Однако дальше стало ясно, что и в его ситуации про восхождение придется забыть: у парня разбита голова и сильно ушиблена правая рука.

Пережив вторую неудачу, Володя невесело смеётся:

– Повезло тебе, Алекс, не будешь неделю один торчать в палатке на шести тысячах, теперь у тебя хорошая компания – вдвоём точно сможете спуститься.

Шучу в свою очередь:

– Балласт удачно сброшен, тренировка действий в экстремальных условиях прошла успешно, теперь флаг вам в руки!

Последний, во всяком случае на этом этапе, вечер проводим вместе. Когда-то будет следующий? Зная, что Валера хорошо поёт, я прошу его:

– Спой ребятам на прощание песню Юры. «Ту самую песню». Только не «про слезы со щёк», а другую.

И Валера, с перебинтованной головой, забывая о боли в руке, поёт нужную песню. Юрину. Может, немного грустную, но правильную и оптимистичную. Под успокаивающий гул газовой горелки. И главное – прямо про нас: что не надо путать конец и кончину и что ещё всё впереди. Правда, горы в песне северные, а у нас южные, азиатские. Но ощущения как раз те, что в песне: беда есть, кручина есть, но жизнь продолжается. И звёзды мы ещё, Бог даст, покачаем.

На спуске и на ночёвке мы с Валерой непрерывно рассказывали друг другу анекдоты. Чтобы не прерывать хорошо отвлекающий от болячек разговор и давать работу мозгам, решили оценивать анекдоты в баллах. По результатам «конкурса» победил тот, где слепой с одноглазым пошли… Уже смешно, правда? Потому что про нас: один с пробитой головой, другой со сломанными рёбрами, и тоже пошли. В общем, пошли слепой и одноглазый «по бабам», одноглазый впереди, проводником, слепой за ним. А дорога вела через лес. Стемнело, и одноглазый вдруг наткнулся зрячим оком на острую ветку.

– Пипец, пришли! – сказал одноглазый.

– Здрасьте, девочки! – весело отреагировал слепой…

Через два дня мы оказались в лагере «четыре двести». Переночевали там и за следующий день достигли Чомронга. Ну, это селение по горным меркам уже «рай»: поблизости находятся «хот спрингс» – горячие источники на берегу реки Марди-кола, по дороге растут лимонные и мандариновые деревья. Сон в тепле и уюте – отличное лекарство. Я, конечно, не ложусь на левый, болезненный бок и привыкаю всю ночь спать на правом или на спине, а Валера меняет бинты на голове и мажет руку целебной мазью. Но в целом здоровье выравнивается. Снится мне Александр Вертинский, тягуче грассирующий: «В бананово-лимонном Сингапу-у-ре, в бу-у-ри…» Видно, вчерашние лимоны запали в душу. Мы срывали их, клали в чай, и это точно были самые вкусные лимоны в моей жизни.

Через пару дней мы вроде бы в основном выздоровели. Настолько, что опять вернулись на «четыре двести», а потом несколько раз выходили в следующий промежуточный лагерь, высматривая возвращение наших ребят. Высмотрели, не прозевали и помогли как могли на спуске.

Вряд ли тебе, дорогой читатель, приходилось близко видеть людей, только что вернувшихся с восьмитысячника. Имеются в виду сошедшие успешно, о других сейчас говорить не будем. Ну, как это описать? У альпинистов средней «мясной» категории – семидесяти-восьмидесяти килограммов веса – не менее десяти кило как не бывало. Хриплые, простуженные насквозь голоса звучат тихо и трудно. Иссохшие и выветренные лица хоть и мазаны-перемазаны защитными кремами и закрыты масками, всё равно напоминают ощипанную курицу, да ещё в струпьях…

Что первым делом запросила четвёрка в Чомронге? Пива! Потом поесть. Потом сутки спали, и только после этого Володя как руководитель восхождения начал рассказывать о самом главном, как всегда коротко и скупо:

– Когда вы ушли, мы хорошо продвинулись вверх и поставили лагерь «четыре». Ночью разыгралась буря, спать было невозможно. Нас добили в переносном смысле и чуть не добили в буквальном камни, полетевшие со склона на палатку. Её продырявило, а нас, к счастью, практически не задело. Но мы замёрзли и измучились. Пришлось вновь вернуться в лагерь «три», чтобы немножко восстановиться.

Потом опять пошли в сторону вершины, оборудовали штурмовой лагерь. В день штурма я попытался вылезти из палатки в семь утра. Но даже хорошее пуховое снаряжение не спасало от тридцатиградусного мороза с порывистым ветром. Пришлось снова залезть в палатку и ждать первых лучей солнца. Оно взошло, стало теплее, и мы пошли вверх, еле-еле передвигая ноги. Я смотрел на ребят и опасался за их и своё мышление: недостаток кислорода действовал на мозг, на ощущения. Всё воспринималось в сумеречном состоянии, даже себя я видел и чувствовал будто со стороны.

В какой-то момент поняли, что под нами больше ничего нет. Значит, это вершина? В ходе подъёма на гору, эту и другие, столько раз надеешься, что вот она, настоящая вершина, что… перестаёшь надеяться на неё за чередой ненастоящих. И победное завершение часто приходит внезапно.

Итак, вершина. Принято считать, что в такой момент все победители смеются и плачут от счастья. Как сказать… Облегчение чувствовалось, да. Огромное облегчение от того, что больше не надо идти наверх. Смеяться мешали отупелость и полная выжатость организма. Держимся на остром ледовом гребне и думаем, как бы не сдуло шквальным ветром. Но что-то греет внутри: всё-таки мы на Аннапурне. Остаётся только выжить на спуске.

До палатки спускались в темноте. В рукавицах работалось трудно и при заправке верёвки в спусковое устройство приходилось их снимать. Кожа прилипала к металлу. Потом пошёл снег, и мы заблудились. Руки и ноги начинали неметь. И вот… раз мы здесь, значит, не умерли! Намастэ!..

Мы спим, едим, выпиваем. Денег у нас негусто, и по инициативе Володи начинаем загонять снаряжение в попутных лоджах. За копейки-рупии, а точнее – за еду и бухло. В этом лоджи пару карабинов за пиво, в другом ботинки за обед с кукри-ромом, в третьем за верёвку зарубили жилистого петуха.

– А как же следующий сезон? – робко спрашиваю я при очередной торговой инициативе.

– Ну, ты сказал! Мы в живых остались! И дело сделали! А снаряга всё равно поизносилась, новую надо покупать…

Вспомнили и семьдесят девятый год, и шаровую молнию, и тех, кого уже нет с нами…

И сделано, и пройдено немало,

Сезон не первый близится к концу,

Но, слава Богу, сил пока хватало,

И седина пока была к лицу.

И, пусть не просто, женщины и горы

Пока сдавались с плачем и дождём,

А трещин и желаний коридоры

Пока давали лезть своим путём.

Нога скользит, рывок. Грудная клетка

О камни бьётся, и трещит в боку.

И кости – к чёрту: а, привет и метка

От дамы той – ну, что ж, merci beaucoup.

Спасибо, обошлось, не помер сдуру,

И путь пока отсрочен на прикол.

Раз так – давайте выпьем, вспомним Юру,

Ночь, непогоду, лагерь Узункол.

Глава III

Альпинистка моя

Как-то забыл я рассказать о важном подарке. Когда мы прощались в Улан-Баторском монастыре Гандан с ламой Тенцзином, он вдруг спросил:

– У вас есть семья?

– Ну, есть: мать, отец, брат…

– Это прекрасно! Наверное, вы ещё не женаты?

– Нет, пока не женат…

– Я вам завидую: всё впереди – жена, дети. Я желаю, чтобы у вас было много детей! Я желаю здоровья вашим родителям. Вот мы беседовали о счастье. Я желаю счастья вашей семье, в каком бы составе она ни была. И у меня даже есть рецепт семейного счастья. Хотите?

– Конечно, хочу! – ответил я, улыбаясь.

Тенцзин достал из стенного шкафчика и вручил мне свиток с текстом на тонком холсте. В рамке из деревянных палочек, цветном орнаменте, с кисточками – в общем, «украшалками», что приняты у буддистов, простой холст с чёрным текстом смотрелся таинственно. Лама пояснил:

– Отлично, что вы улыбаетесь. Даже если не верите в мой рецепт. Впрочем, этого и не требуется. Вы неизбежно будете думать о семье на протяжении всей своей жизни. Сожалеть, если в семье появится охлаждение. Радоваться совместным удачам. Но в каждом случае, особенно если возникнут какие-то проблемы и сомнения, вспомните про этот свиток, достаньте и прочтите его. Когда-то сказанное там покажется вам банальным, а когда-то полезным. Не исключено, что со временем выучите содержание свитка наизусть. И всё равно открывайте его и перечитывайте написанное, себе и близким. Изложенные в свитке простые истины приоткроют новые глубины, добавят ясности и уверенности, помогут вам…

Всё произошло так, как говорил Тенцзин. Я пробежал свиток глазами и спрятал, даже и забыл куда. Однако спустя несколько лет вспомнил о нём, стал искать, нашёл, прочитал повнимательнее и подумал: «Да, что-то в этом есть». Потом перебирал строчки снова. И мне вправду открылось новое знание. Чудеса? Вовсе нет. Вспомню одну любопытную историю.

В университете русскую литературу нашей группе преподавал вроде бы обычный молодой доцент. Но именно он научил нас понимать, при большом желании и усердии, тайну очень многих текстов. Однажды доцент – назовём его Владимир – определил домашнее задание по творчеству Ивана Бунина:

– Возьмите один рассказ писателя.

– Какой именно?

– Любой. Прочтите его хотя бы десять раз. А лучше – пятнадцать. А потом мы просто поговорим об этом.

Поскольку рассказы у Ивана Алексеича почти все небольшие, выполнить задание не составило труда. И… новое понимание, некое даже не второе, а может быть и десятое «дно» художественного повествования открылось.

Вы хотите знать, что это был за рассказ? Пожалуйста! «Лёгкое дыхание». Сюжет о девочке лёгкого поведения с разгульной жизнью и нелепой смертью превратился в… еле слышное после первого прочтения, глубоко запрятанное, даже аномальное в рамках предложенной писателем фабулы ощущение лёгкого дыхания!

С тех пор наиболее значимые тексты я так и читал: пусть не по десять-пятнадцать, но точно по несколько раз. Тогда и проявлялись скрытые прежде смыслы. Но вернёмся к свитку ламы Тенцзина.

Его «рецепт» я привожу в том виде, в каком он попал ко мне, – на английском языке и в том расположении, в котором текст присутствует на свитке. Уверен, что не всё поддаётся переводу и реконструкции – не в этом тексте, а в принципе. Думаю, что перевод передаёт видение того человека, который чужой язык излагает своими не только буквами, но и смыслами. Но это не совсем совпадает с видением автора оригинала, а порой совсем не совпадает! Помните, я пытался перевести мантру «Ом, мани, падме, хум»? Является ли мой перевод смыслом мантры? Нет, это моё представление о ней. Так может получиться и в случае со свитком буддийского монаха. Поэтому привожу текст на английском – на этом языке ламы выпускают в мир свои тексты, – а вы ищите свои смыслы:

Good heart

A good heart is both important

and effective in daily life.

If in a small family,

even without children,

the members have a warm heart

for each other, a peaceful

atmosphere will be created.

However, if one of the persons

feels angry, immediately the

atmosphere in the house

becomes tense.

Despite good food or

a nice television set,

you will lose peace and calm.

Thus things depend more on

the mind than on matter.

Matter is important, we must

have it, we must use it properly,

but in this century we must

combine a good brain

with a good heart…

Не сомневаюсь, что сей «манускрипт» каждый легко прочтёт, расшифрует и сделает правильные выводы. Какие? Ну, для кого как… К тому моменту, когда для меня остро встал вопрос о peaceful atmosphere в семье, я довольно крепко привязался к горам, предпочитая Гималаи, и полагал, что они не станут препятствием для хороших отношений с супругой. Чтобы укрепить такую уверенность, потащил первую жену в горы. И она поддержала мои романтические устремления! И было у нас обоих good heart!

Но это на первых порах. А потом родился ребёнок, и с ним, особенно с маленьким, отдыхать следовало на равнине. Но я продолжал свои путешествия, одновременно предлагая жене «заделать второго». Однако супруга включила good brain: «Ага, ты будешь ходить по горам, а я – сидеть с твоими детьми! Нет уж!» И warm heart for each other начало помаленьку остывать, пока не остыло совсем.

Поэтому, обдумывая второй и, как хотелось надеяться, финальный брак, я опять достал свиток и крепко задумался. Ну, есть ведь, как писал поэт, в русских селеньях женщины, жёны притом?! Которые коня остановят, в горящую избу войдут и… в горы пойдут? Разделяющие с мужьями их образ жизни. Откуда такие берутся и как получаются? Что помогает сохранить доброе сердце? И начал я вспоминать. Тех уникальных женщин, с кем был знаком сам или про кого рассказывали мне их близкие.

Таисия. В тысяча девятьсот тридцать третьем году Центральный совет общества пролетарского туризма, возглавляемый наркомом Николаем Крыленко, организовал весьма серьёзный по сложности лыжный поход через перевалы Главного Кавказского хребта с восхождением на Эльбрус. В числе семи участников похода была одна женщина – тридцатитрёхлетняя преподавательница физкультуры из Москвы Таисия. Вот ведь какие совпадения бывают: 33-й год на дворе, и нашей героине 33 года…

Если летом восхождение на Эльбрус в хорошую погоду – острая, напряжённая, но всё-таки прогулка для физически крепких людей, то в марте гора холодная, ветреная, ледяная, то есть весьма неуютная и для опытных альпинистов. Ребята рубили ступени, ставили перила, срывались на крутом склоне, ночевали в палатках – почти в такой же, как текущий год и возраст Таисии, мороз. На седловине Эльбруса вынужденно остановились на ночлег. Высота седловины составляет пять тысяч триста метров; летом до вершины, которая находится тремястами метрами выше, час-полтора хода. Ну, то ж лето. А зимой можно забираться сколько угодно и не взойти совсем. Утром заболевший руководитель группы Алёша не смог выйти из палатки и умер. А что, до этого был здоров? Нет, не был, а испытывал обычное простудное недомогание. Ну, то ж на равнине: в горах на высоте простуда может легко трансформироваться в отёк лёгких – и всё. А что, Алёше не говорили об этом, не предлагали спускаться вниз? Говорили, да он не слушал.

Что дальше? Альпинисты слеплены не из того теста, что большинство других людей. Дальше Таисия получила звание мастера спорта СССР, покорила десятки вершин, работала в альплагерях. И что было важно для моего тогдашнего мини-исследования, у неё сложилась прекрасная семейная жизнь! Оставалось раскусить секрет истории, в которой дочка сельского телеграфиста из Самарской губернии стала горовосходительницей. Секрет заключался как раз в семье и её тяге к риску, спорту, приключениям: родные братья Таисии стали циркачами: один – воздушным акробатом, другой – иллюзионистом. Случилось так, что не в иллюзиях, а в реальном пламени второй брат сгорел на очередном опасном представлении в цирке.

А хромой от рождения муж увлечениям жены не помешал? Отнюдь. Он дал супруге фору: вырос в чемпиона Сибири в тройном прыжке, горнолыжника, альпиниста, пловца и заслуженного тренера России по теннису. Экстремальные наклонности, позволявшие сохранять счастливые семьи, унаследовали и сыновья Таисии: Юрий стал альпинистом и, подобно отцу, тренером-теннисистом; Андрей – профессиональным мотогонщиком. Но кроме семейных генов присутствовал, видно, и семейный рок: разбился на мотоцикле насмерть…

Люба. Сперва Люба училась в Нальчике, а поскольку горы находились рядом, втянулась в альпинистские занятия. В тысяча девятьсот тридцать пятом, ещё школьницей, возглавила отряд из трёх десятков девушек на первой альпиниаде Кабардино-Балкарии. Тем летом произошло событие для Книги рекордов Гиннесса: более шестисот человек четырьмя колоннами взошли на восточную вершину Эльбруса, среди них и Любин отряд.

Примерно в это же время происходит событие совсем на другую тему, но тоже достойное исторических хроник ХХ века, а в дальнейшем и внесённое в них: активисты разгромленного восстания против надвигающегося фашизма в Австрии – члены военизированной организации «Щуцбунд» (Союз обороны) – эмигрировали в другие страны, скрываясь от преследований. Так в Советский Союз попал Фердинанд – впоследствии один из «отцов» советского альпинизма, основатель спасательной службы, мастер спорта и заслуженный тренер СССР. В горах на почве альпинистских увлечений бравый молодой австриец и русская старшеклассница познакомились, и ничего мифического здесь нет: горы крепко связывают оказавшихся рядом людей – любовью, дружбой, а кого и ненавистью.

В тридцать шестом восемнадцатилетняя Люба и Фердинанд (хоть и опытный революционер, но совсем молодой, всего на четыре года старше девушки) поженились. Жили хорошо и в горы ходили вместе, чему не помешало рождение дочери. Счастливую жизнь горовосходительного семейства прервала начавшаяся война – тогда на супругов вышли сотрудники могущественного Народного комиссариата внутренних дел – НКВД, и вскоре они оказались в разных местах. Так чем же служителей этой суровой организации заинтересовала мирная пара и что послужило поводом для разлуки?

«…Меня доставили к самому́ республиканскому наркому, – вспоминала Люба. – Он сказал, что обстановка очень плохая, что немцы вот-вот займут кавказские перевалы, и предложил мне написать заявление добровольцем. Куда, на фронт? Нет, в специальные группы, которые должны были работать рядом с врагом. Я написала что нужно, оставила дочку у мамы и стала проводником-медсестрой особого отряда НКВД. Мы вели разведку в горах Северного Кавказа, а затем налаживали альпинистскую подготовку в регулярных армейских частях…»

Что же готовил НКВД Фердинанду? Сначала допрос и «стенку», что ж другое могли предложить в то время австро-итальянцу по происхождению?! А потом… службу в особом отряде НКВД, только посерьёзней, чем у Любы: отряд предназначался для диверсионных операций в тылу врага. Сначала диверсанты действовали на территории вполне равнинной, но оккупированной Белоруссии, затем пришлось поработать и в горах: в Австрии, Италии, Югославии. Только в отдельных скупых записях «открытого типа», в личном деле и в воспоминаниях встречаются слова «разведчик», «диверсант», «резидентура». А так – отряд и отряд. Что касается закрытых данных НКВД-КГБ, то многие из них остаются таковыми и до сих пор. Но не является тайной, что многие операции выполнялись Фердинандом в горах, с использованием альпинистских навыков.

Что ж, получается, война супругов «раскидала»? Хм, не совсем. О таинственной семейной жизни четы альпинистов в годы Великой Отечественной вспоминает Светлана, дочь Фердинанда и Любы:

«…Сорок третий, победа под Сталинградом, фашисты бегут с Кавказа. Папа нашёл нас в Нальчике и вызвал в Москву. Очень хорошо помню переулок у Елисеевского магазина, во дворе двухэтажный дом. Квартира, где в крошечной комнатушке жила чудная, восхитительная бабушка – монашка Матрёша и два громадных кота. У меня до сих пор эта квартира перед глазами: коридор, кухня без окон, в большой комнате на полу матрацы. Здесь, в перерывах между заданиями, находились отец и его товарищи. Из этой квартиры они уходили в фашистский тыл, сюда же возвращались. Все ребята молодые, по возрасту папа самый старший в отряде, только у него была семья…

Ночь. Звонок в дверь, я его не слышала, проснулась от маминого крика и выбежала в прихожую. Мама в обмороке в руках у чёрного «фашиста». Я закричала, убежала, спряталась под кровать. От моего крика мама очнулась.

«Скорее переодевайся», – попросила она папу («фашистом» был он). Меня начали искать: «Света, Света, ты где?» Услышав папин голос, я перестала бояться и вылезла из-под кровати. «Где тот, в чёрном?!» – спросила я папу. «Я его прогнал», – ответил отец. Он говорил на правильном берлинском диалекте, отцу очень шла эсэсовская форма – самый настоящий Фриц. Тогда я не знала, что «Фриц» – кодовое имя отца.

Мама рассказывала, что однажды, когда отряд в квартире бабушки Матрёши собрался за столом, а меня отправили в театр, по радио заиграли «Тёмную ночь». Папа пригласил маму, они танцевали. По мнению мамы, он танцевал бесподобно и не будь альпинистом, влюблённым в горы, на своей новой родине мог бы работать учителем танцев…

Грац, Австрия, девятое мая сорок пятого. В этот день в город вошли советские войска. Отца едва не расстрелял свой же патруль. Акцент немецкий, документов нет. Поставили к стенке: «Раздевайся!» На форме была какая-то особая отметка, доказавшая, что он свой, это спасло…

Двадцать четвёртое июня – парад Победы на Красной площади. Папа на гостевой трибуне. После военного парада состоялось шествие физкультурников. Маму несли на земном шаре…

Летом сорок шестого семья едет в альплагерь «Домбай». Папа-Фердинанд – начальником учебной части, мама-Люба – инструктором…»

Галочка. Любу я встретил уже старенькой бабушкой и называл её, конечно, по имени-отчеству, Любовью Сергеевной. Так же, как Галину Константиновну – альпинистку следующего поколения, первую в СССР женщину – «снежного барса». Но думаю, что в памяти тех, кто её знал, она навсегда останется Галочкой. И вот с ней-то мы разговаривали уж прямо на волнующую меня тему peaceful atmosphere в семье: и чуть пошире – об отношениях между женщиной и мужчиной вообще, и чуть поуже – о том же, но в горах.

Галочка воскрешала в памяти 1972 год, когда она, к тому времени мастер спорта международного класса, руководила первой в СССР женской экспедицией на семитысячный пик Евгении Корженевской на Памире. В четвёрке восходительниц была и Эльвира, которая станет героиней следующей истории.

«…Никого из команды не надо было ничему учить. Обладая неплохим опытом, мы хотели совершить полностью самостоятельное восхождение, без забросок и посторонней помощи. Последнюю ночёвку сделали на высоте шесть пятьсот и слишком рано на вершину идти не планировали – ждали, когда встанет солнышко. Каково же было наше удивление, когда возле палатки неизвестно откуда появился руководитель группы взаимодействия Герман с напарником. Взял рацию, связался с базовым лагерем и сообщает: «Девочки себя плохо чувствуют, бензин и продукты кончаются, предлагаю им спуститься вниз для отдыха».

Что за дела! Продуктов у нас с избытком – им же на пять восемьсот отдали две банки тушёнки и палку колбасы. Те ещё верёвку попросили для перил – и не стыдно одиннадцати здоровякам у женщин верёвку клянчить! «Значит, вниз», – командует лагерь. А мы собрались быстренько и дёрнули наверх.

Оглядываемся назад: мужики постояли и на спуск пошли. А-а-а-а… У нас слёзы в четыре ручья: бросили! Ну-у-у-у… и отлично: теперь уж точно сами зайдём! И зашли, несмотря на непогоду. В палатку вернулись усталые и замёрзшие, достали бутылку спирта. Выпьем и одни, раз мужиков нет! Не чистяком, конечно: плеснули спирт кто в чай, кто в кофе, кто в кисель. Отметили, в общем. Стихи начали читать, истории рассказывать всякие…

Было мне тогда прилично за сорок. Но письма писали и студенты, и солдаты, и даже впечатлительные зэки, предлагая дружбу, руку и сердце.

Труднее дался пик Победы. Сюда бы я чисто женской группой ни за что не пошла, слишком много погибло здесь людей в предыдущие годы. Я придерживаюсь такой точки зрения: пусть будут женские группы… в мужских экспедициях. Это не значит, что надо вечно прятаться за мужскую спину. Работая в альплагере инструктором, я всегда стремилась делать связки не смешанные, а мужские и женские. Пришла в горы – так работай! А то есть женщины – мастера спорта, ни разу первыми на маршруте не ходившие.

Пусть будет каждому своё. Мужики больше на горе поработают, зато на бивуаке девчонки их напоят-накормят, в щёчку поцелуют. Тот, глядишь, совсем оживёт, мол, давай продолжим. Ан нет! Мы с тобой как братик и сестричка, спокойной ночи…

Про мужа интересуешься? Нет, дорогой мой, муж альпинистом не был. Может, поэтому и прожили недолго…»

Эльвира. Эльвиру я не знал, но знал её мужа Володю. Чтобы читатель не перепутал его с двумя другими Володями, уже упомянутыми в книге, назову этого достойного человека Володя-тренер. Про Эльвиру я слышал и от него, и не от него – от разных людей.

В августе семьдесят четвёртого Эльвира – мастер спорта и прекрасная альпинистская жена мастера спорта и прекрасного альпинистского мужа Володи-тренера – затеяла чисто женское, группой из восьми человек, восхождение на семитысячный памирский пик Ленина. Настолько «чисто», что в совместном с мужчинами лагере они огораживали свои палатки белыми камушками: стремились даже формально обособиться от мужской помощи и влияния.

Четвёртого августа Эльвира, находясь под вершиной, радировала группе взаимодействия: «Погода портится. Идёт снег. Это хорошо – заметёт следы. Чтобы не было разговоров, что мы поднимаемся по следам».

Сеанс связи пятого августа: «Мы вышли на вершину. Видимость плохая. Мы приняли решение поставить палатки».

Ещё через сутки: «Очень холодно. Мы хотели бы уйти вниз. Хотелось бы пригласить к радиостанции врача и проконсультироваться с ним. У нас заболела участница. Ещё одна участница неважно себя чувствует».

Следуют переговоры с врачом и приказ спускаться вниз. Ослабленные, в тумане и пурге, женщины начинают спуск. Потом умирает заболевшая Ирина, и на узком снежном гребешке вновь разбиваются палатки. В два часа ночи седьмого августа на вершину обрушивается ураган, который рвёт палатки в клочья, уносит часть одежды, опрокидывает примусы – информация об этом поступает на базу по утренней связи. Сразу же из лагеря на помощь женщинам выходит отряд, параллельно отправляются на поиски находящиеся на горе японские, французские, английские и австрийские альпинисты. Вот только погода слишком плохая, видимости нет, участники поиска сами получают обморожения, но девушек не обнаруживают.

14.00: «У нас умерли двое».

15.00: «Нам очень холодно. Вырыть пещеру не можем».

В 21.12 на связи участница группы Галина: «Нас осталось двое. Сил больше нет. Через пятнадцать-двадцать минут нас не будет в живых…»

Восьмого августа, когда прояснилось, японцы продолжили поиск и нашли погибших. Восемь тел были разбросаны по предвершинному склону – от семи тысяч книзу метров на двести…

Через восемь лет, на «холодную голову», Володя-тренер написал в своей книге:

«…Я знаю принципы спортсменок этого сорта. Ничто не заставит их идти по следам предыдущей группы, даже угроза жизни. Они будут ждать, пока следы заметёт. Мы, мужики-альпинисты, посмеивались над такой щепетильностью. Они отвечали на это: мужчине, дескать, не понять того, что женщина всю жизнь стоит перед необходимостью доказывать своё истинное равноправие. В душе, мол, у женщины постоянно желание убедить, что женская жизнеспособность не уступает мужской. И в альпинизме женщины не нахлебницы, а равноправные восходители.

Они были бы правы во всём, будь они правы в главном – в равенстве женской и мужской жизнестойкости…»

Итак, четыре женские истории. Что позволили они понять мне, желающему всего-то-навсего разобраться в перспективах отношений со своей собственной любимой женщиной? И с тем, стоит тащить её в горы или нет? Истории не помогли мне найти простые ответы, а только увели в сложные противоречия и философские глубины. Впрочем, из них тоже можно кое-что извлечь. Попробую!

Когда муж и жена альпинисты – это способствует peaceful atmosphere? Да: в пользу данного тезиса свидетельствуют три истории из четырех.

А когда один из супругов, мягко говоря, не разделяет увлечения другого? Тогда отношения могут дать трещину – такой вывод вроде бы вытекает из истории Галочки. Хотя только ли на почве альпинизма они разошлись с мужем? Откуда мне знать…

Но можно поставить вопрос иначе: «не разделяет увлечения?» Так значит, плохо увлекали! Вон как хорошо включает женщина в свои горные дела спутника и, по всей вероятности, возлюбленного, в песне Высоцкого «Скалолазка». Спутник ей говорит, что Эльбрус, мол, хорошо видно и с самолёта, так на хрена туда переться пешком? А она смеётся и берёт парня с собой в горы.

Причём, начиналось-то всё не очень гладко: он её за ужин хвалит, а она ему – затрещину. За трещину, во как! Да ещё бранится. И превращается в «неблизкую и неласковую». И герой песни готовится крикнуть: «Да пошла ты!» Впрочем, у Высоцкого не так, а помягче: «Довольно, милая!» Но в конце-то концов родились у парня более приятные мысли и слова, и стали они оба скалолазами…

Красивая песня, правда? А хотите, расскажу, как она появилась на свет? Извольте. Жил-был режиссёр Станислав Говорухин. В молодости он увлекался альпинизмом и «дослужился» до второго разряда. Снимая фильм про горные вертикали, привлёк артистов, в частности Владимира Высоцкого, автора «Скалолазки», и Ларису Лужину, которая в перспективе могла таковой стать. Станислав Сергеевич даже водил Владимира и Ларису по крутым склонам, учил использовать кошки и зарубаться ледорубом, хотя в фильме они играли, соответственно, радиста и врача. Но не увлеклись они альпинизмом – ни тот, ни другая… Так что романтическая песня существовала сама по себе, а жизнь рядом с этой песней шла своим путем. Выходит, Говорухин плохо увлекал? Думаю, он делал это очень умело, со всем своим мужским шармом и режиссёрским талантом, но… не сработало.

Однако есть, мне кажется, в характере женщины один момент, который многократно перевесит предыдущие догадки. И если мужчина этот момент не учтёт, то и peaceful atmosphere не сложится – она, напротив, becomes tense… Суть момента вот в чём: женщина (зримо и заметно – часто, а внутренне и скрыто – всегда) стремится доказать, что «право имеет». Если вы это право и стремление поддержите, в горах ли, в подземелье, в подводном царстве, то и будет вам любовь. А если она к тому же добьётся желаемого, то в придачу к любви разделите с дамой почёт от окружающих. В этой связи будет уместна история пятая, непальская, трагическая, но одновременно светлая и высокая, как сами горы.

Пасанг. К тысяча девятьсот девяносто третьему году Эверест – самая высокая вершина в мире – все ещё оставался нетронутой территорией для непальских женщин. Но особы прекрасного пола из других стран, сильные телом и духом, числом шестнадцать, восьмитысячник уже «трогали» и даже преодолевали, бросая вызов суперменам-мужчинам. Наконец в апреле девяносто третьего Пасанг, тридцати одного года, совершила то, чего не удавалось ни одной непальской женщине и чего достигли в тот период не так много непальских мужчин. Оценивая данное событие, можно сделать два совершенно противоположных вывода, оба «железно» правильных.

Первый: фантастично, что такое стало возможным в стране, где женщинам всегда отводилась сугубо второстепенная, подчинённая, домашняя роль. И «право имею» в большинстве случаев не принималось во внимание.

Второй: именно в такой стране подобное стало возможным, и странно, что этого не произошло раньше.

Не знаю, насколько это корректно, но очень хочется перефразировать под эти размышления текст родного Александра Сергеича, меняя в строках из «Евгения Онегина» всего одно слово:

…Давно горы воображенье,

Сгорая негой и тоской,

Алкало пищи роковой;

Давно сердечное томленье

Теснило ей младую грудь;

Гора ждала… кого-нибудь,

И дождалась…

То есть, образно говоря, вопрос назрел: гора дождалась своей непальской героини. Если же не образно, а совершенно конкретно и объективно, то всё применительно к Пасанг этому способствовало. Смотрите: она родилась в деревне Сарке в районе Солохумбу, то есть именно на той территории, где расположены Национальный парк Сагарматха и одноимённая вершина с тибетским названием Джомолунгма, а европейским – Эверест. Где же могла более удачно родиться будущая восходительница?!

Пасанг принадлежала к народности шерпа, генами и опытом предрасположенной к работе в горах, будь то переноска грузов или экстремальные восхождения. Шерпами были её муж Лхакпа и отец Пурба – отважный горный проводник. Откуда же ещё выходят самые стойкие непальские портеры, сирдары и клаймеры?!

Помогая своим родителям и наблюдая альпинистов, проходящих мимо её деревни, Пасанг смотрела на заснеженные Гималаи не взором мечтателя-созерцателя, а глазами человека, который однажды возьмёт рюкзак, снаряжение и отправится на покорение вершин.

Но так сложилось, что после замужества Пасанг уехала в Катманду. В начавшейся семейной жизни неизбежного внимания требовал супруг, много времени занимал дом. А потом и дети пошли, целых трое: две девочки и один мальчик, которых нужно было кормить, одевать, воспитывать. Жизнь вошла в свою размеренную колею…

Да вот и нет! «Право имею» теплилось внутри, не отпускало, разгоралось и всё активнее просилось наружу. Как должен был поступить обычный муж в пуританской стране? Погасить шальной огонь! Привязать жену: к городу, к кухне, к детям. Но такой уж оказался супруг, что поддержал. Так поддержал, что Пасанг сумела посетить далёкую Францию и взойти на Монблан, затем взяла несколько престижных вершин в близком Непале и наконец предприняла три попытки восхождения на Эверест, к сожалению, неудачные.

Муж не просто поддержал – он гордился женой и помогал изо всех сил!

Пасанг была крепка физически: отец и братья отмечали её силовые качества и говорили, что Пасанг работает дома и на горе не хуже любого мужчины. Но не менее важным двигателем стало духовное начало этой женщины. Если, как вы помните, англичанин Уилсон уверовал в религиозные чудеса и хотел доказать, что человек сможет достичь самой трудной цели, когда истинно уверует в Бога, то для Пасанг стимулом стало другое:

«…Я не родилась альпинисткой, – сказала она на пресс-конференции перед восхождением. – Я мать. Я домохозяйка. Но я делаю это, чтобы вдохновить других женщин».

«…Моя мать – женщина, которая осмелилась мечтать и достичь вершины мира. Она научила меня никогда не бояться пробовать, – говорит Дава, старшая дочь Пасанг. – Я думаю, что она хотела быть той фигурой, на которую женщины, дети могли бы взглянуть и сказать друг другу: «Ты тоже можешь сделать это».

Пасанг сделала. Она добилась своей, запредельной для женщины цели. Утром двадцать второго апреля в сопровождении группы опытных шерпов-мужчин молодая женщина поднялась на вершину Эвереста и подняла флаг Непала. Её переполняла радость, она благодарила Бога, близких, всех тех, кто поддержал амбициозное стремление.

Пасанг начала спуск и… пропала. Женщину, гордость собственной семьи и звезду Непала на все последующие времена, нашли через восемнадцать дней на высоте около восьми тысяч семисот метров…

Так о чём я хотел сказать, о женщине? Да. И о добром сердце. И о семейном счастье. И ещё… о русских альпинистах. Как? Откуда они взялись? Их же не было в команде Пасанг?! Точно, не было. Но дальнейшая история отважной женщины каким-то мистическим образом оказалась связанной с русскими. Потому что «природа мудра, и Всевышнего глаз видит каждый наш шаг на тернистой дороге…»

Глава IV

Расстрел

В субботу первого июня десятый король Непала Бир, живой бог Вишну, обаятельно улыбаясь, вошёл в столовый зал своего дворца Нараянхити. В белых брюках, клетчатой пилотке, роговых очках. Король предвкушал тёплый семейный обед. Он считал, что в семействе существует хороший уровень взаимопонимания и уважения. Да, бывают некоторые несогласия, трения, даже эмоциональные вспышки настроений. Но это никак не может разрушить отношения между людьми, объединенными священной сущностью и божественной связью.

Бир любил свою жену Айш – вот она, по-прежнему статная и красивая, почти такая, какой он встретил её более тридцати лет назад. Сегодня Айш намерена в очередной раз серьёзно поговорить с их старшим сыном принцем Дипом. Королю не очень приятно об этом думать, так как разговор вряд ли будет простым. Впрочем, хватит о проблемах, проблемы неизбежны, без них не обходится жизнь и королей, и простолюдинов.

Бир хотел бы видеть на обеде и брата Гьяна – король был к нему расположен, хотя Гьян как-то странно вёл себя в последние годы: уклонялся от откровенных бесед, избегал встреч. И сегодня его не будет: Гьян известил, что уезжает по делам в Покхару. Но его супруга Ком и сын Пар здесь.

Ком – копия Айш, и в этом нет ничего удивительного: они родные сестры. Король привык к этой женщине за многие годы общения и считал Ком членом семьи в большей степени, чем этого требовали формальности.

Пар – всегда деликатный, улыбчивый молодой человек, избегающий споров и вообще острых углов. На его лице никогда не заметишь раздражения и даже неудовольствия: Пар выражает неизменную готовность выслушать и понять собеседника. Королю приятно, что его младший сын, любимец семьи Нирад, легко находит общий язык с Паром, кузены дружелюбны друг к другу – вот и сейчас они оживлённо беседуют. Нираду двадцать два года, а Пару тридцать. Лет десять назад такая разница в возрасте разделяла их как взрослого и ребёнка, однако теперь они общаются на равных.

Но больше всех король любил всё-таки старшего сына Дипа. И за сходство с собой во внешности, и за похожий характер. У Бира он такой же взрывной, но скрытый внутри, а у Дипа периодически бурно вырывается наружу. Однако в целом он сын своего отца, во многом повторяющий его путь. Король тоже учился в британском Итоне и, прежде чем стать респектабельным монархом, не чурался удовольствий. Вкусил такие прелести жизни, о которых не принято говорить в окружении монарха, а тем более среди подданных.

Дип гоняет на джипах и даже на вертолётах, хотя Айш считает это рискованным занятием. Она просто забыла да и вообще мало знала о том, что сам Бир нередко просил шофёра уступить ему место за рулем «мерседеса» и летал на авто с запредельными скоростями. А уж прыжки с парашютом для короля и вовсе были рядовой забавой.

Да, Дип увлекается алкоголем, курит марихуану, палит из всего, что подвернётся под руку, но что с того? Это ли не признак настоящего мужчины?! Он прекрасно справляется с обязанностями главнокомандующего армией, и король со всё большей готовностью и всё меньшими опасениями передаёт ему свои полномочия во время отъездов.

Эта история с Деви… Айш так переживает. Но Бир уверен, что всё образуется. Сегодня они поговорят и наверняка договорятся: Дип умён и честолюбив, он не станет жертвовать своим положением и перспективами ради мимолётного увлечения. Впрочем, какое же оно мимолётное, если Дип и Деви вместе десять с лишним лет… Но тем лучше: любая женщина в конце концов надоедает, и расстаться с ней через такой срок легче, чем, например, через год. Только бы Айш не начала предъявлять свои ультиматумы: или то, или это… Неужели нельзя найти какие-то компромиссы?..

Королева Айш, встречая гостей, изображала на лице улыбку, пусть и давалось это с трудом. Предстоял непростой разговор с сыном. Она не забыла о том, что бесед, в том числе сложных, и прежде состоялось немало, но надеялась именно сегодня, что называется, подвести черту.

Проблемы с сыном далеко выходили за пределы личных предпочтений членов королевской семьи. Избранница Дипа принадлежит к роду Рана, и именно этого Айш никак не может допустить. Потому что король Бир из рода Шах. А борьба за власть в стране между Шах и Рана исчисляется столетиями. В течение веков род Рана фактически правил страной, будучи «гнездом» потомственных премьер-министров, и являлся исконным врагом королевского рода Шах.

Парадокс в том, что Айш, дочь генерала непальской армии, сама принадлежит к роду Рана. Кошмар, но Деви – её дальняя родственница! Вот только и королева, и её младшая сестра Ком безоговорочно приняли сторону короля. При этом действиями Айш управляли не подчинённость и расчёт, а искренняя любовь к супругу. Всеми силами королева стремилась разрешить конфликт в его пользу. Что же будет, если женой кронпринца станет дочь оппозиционного королю министра, даже бывшего?

Один из родственников как-то спросил Айш, читала ли она «Ромео и Джульетту» Шекспира. Глупец и невежа, он даже не знал, что задаёт этот некорректный вопрос поэтессе Шандани Шах – именно так королева подписывала свои стихотворные и прозаические тексты. Она читала! И она думала о Монтекки и Капулетти, когда искала пути выхода из семейных проблем. Но была искренне уверена, что там – совсем другое.

Плюс эта злополучная Деви! Судя по всему, она потворствует вредным пристрастиям Дипа. Айш, в отличие от Деви, Дипа и его отца, училась не в развращённом Лондоне, а в лучшем непальском женском колледже Святой Марии, а затем в индийском монастыре Святой Елены. Викторианское воспитание, любовь к хорошему чтению и классической музыке не позволяли ей смириться с низкопробными, коими она их считала, увлечениями сына.

Добрым увещеваниям Дип не последовал, никаких результатов они не дали. Что ж, сегодня придётся поставить ультиматум: либо брак с Деви, и тогда Дип моментально станет никем, либо избранница из рода Шах и трон. А что ж, и первое решение не просто угроза, а очень возможный вариант. Чем плох Нирад как претендент на трон?! Бир будет править ещё долго, и к нужному моменту мальчик вполне созреет для того, чтобы занять королевский престол. Правда, есть ещё Гьян и Пар… Но думы о них королева от себя отгоняла.

Рассуждая таким образом, Айш понимала, что эти мысли – лишь половина огромной силы, которая толкала её на жёсткие решения. А может быть, и меньше половины. Настолько меньше, что можно было бы, пересилив себя, принять другое решение: пусть Дип поступает как хочет и будет счастлив.

Но второй половиной силы… А точнее, гораздо большей частью, были предсказания астрологов. Эти персоны – не комедийные садху, а те, кто стоит между людьми и богами и кому дано видеть воздействие небесных тел на земной мир и человека, а значит, понимать и передавать волю богов. В Непале функции астролога и священнослужителя неразделимы и выполняются одним и тем же лицом. Монах-астролог фиксирует время рождения младенца и составляет для него гороскоп – указания звёздного неба, которые в дальнейшем регламентируют многие события в жизни человека, включая и брак.

Мнениям астрологов королева верила беспрекословно. Как не верить, если их предсказания становились явью. А какие не сбывались? Все сбывались! Ещё в древности астрологи говорили, что ни один король Непала не проживёт больше пятидесяти пяти лет. И отец Бира, король Мах, умер в возрасте пятидесяти двух. Дед, король Триб, ушёл из жизни в возрасте сорока девяти. Впрочем, король Бир уже отметил свои пятьдесят пять… Но, видимо, в расчёты астрологов вкралась ошибка, которые чрезвычайно редко, но всё же случаются. А скорее всего, никакой ошибки нет: королевская семья своим достойным поведением избавилась от злого рока.

Испытывая в душе ненависть к Деви, Айш пошла к астрологам за советом. Они подтвердили то, о чём королева догадывалась и без помощи звёзд: гороскопы Деви и Дипа не были космически синхронизированы, отсюда их брак не обещал ничего хорошего, а всей королевской семье сулил несчастья. Если же говорить конкретнее, то астрологи заключили: в случае женитьбы Дипа и появления у него детей раньше 27 июня 2006 года правление династии Шахов прервётся. Получается, что если, в конце концов, беседа с сыном зайдёт в тупик, можно так и сказать: Дип, подожди, это всего пять лет, они пролетят быстро…

В таком настроении царствующие супруги раскланивались с прибывающими членами семейства и начинали волноваться, поскольку Дипа среди них не было.

О, появился! Красавец! Несмотря ни на что, он – достойный сын божественных родителей. Дип, кажется, немного пьян. Ничего страшного! Это можно простить взрослому человеку, которому через три недели исполнится тридцать…

В преддверии обеда члены семейства сидели в гостиной, прохаживались по парку, пробовали предложенные напитки. Дип по обыкновению налегал на виски. Он предчувствовал тяжёлый разговор с матерью и, стремясь отвлечься, гонял шары на бильярдном столе. Айш подошла и тихо попросила отойти с ней в беседку. Дип хлебнул ещё и согласился. Беседа продолжалась недолго. Не слушая осторожную прелюдию матери к судьбоносному разговору, он грубо заявил, что родители зря стараются: Дип уже женат. Королева вскрикнула, закрыла глаза руками, потом подобралась и с лицом, искажённым гневом, быстрым шагом направилась к Биру.

Кронпринц вернулся к бильярду, сделал пару ударов, затем резко бросил кий на стол и запальчиво прокричал что-то удалявшейся к супругу королеве. Потом приблизился к отцу и, не обращая внимания на подошедшую мать, начал осыпать его руганью. Досталось и родне, пытавшейся утихомирить молодого человека.

Тогда Бир подозвал Нирада и Пара, которые продолжали беседовать поблизости, и попросил проводить Дипа в его покои:

«Ты устал, сын, тебе надо отдохнуть. Не волнуйся и не обижай мать: сегодня вечером, когда ты будешь чувствовать себя лучше, или завтра утром – как тебе будет удобно, мы продолжим разговор и обязательно найдём приемлемое решение».

Обед начался, подали оленину…

Продолжая браниться, Дип последовал за братьями в свои комнаты. Нирад и Пар посчитали правильным остаться с принцем на некоторое время, попытались присесть и завязать отвлечённую беседу. Но Дип воспротивился их намерениям: сначала благодарил братьев и просил уйти, а затем просто вытолкал их за дверь и запер её изнутри. Кузенам ничего не оставалось, как вернуться к гостям.

Оставшись один, Дип опять плеснул себе виски, однако пить не стал. Что виски? Принц с пятнадцати лет употребляет этот напиток. Сначала он приводил к приятному состоянию опьянения, потом вдохновлял на «подвиги». Наконец, когда начали появляться жизненные проблемы, с помощью виски можно было забыться, отвлечься как во сне, так и наяву. Теперь виски только грузит, не приводя ни к каким приятным ощущениям. Каждый новый стакан требует следующего, а всё выпитое вместе вызывает уже не сладкий сон, а полусонный бред, тяжёлую ночь и утреннюю ломку.

Впрочем, смотря с кем пить. С русскими ребятами пить было весело. Он помнит их ещё по Итону, когда все были моложе. Отлично тогда повеселились, а когда они сдрейфили перед кукри-ножом – это вообще умора. В принципе парни не из трусливых и такие азартные! Легко заводятся и в уныние не впадают, как эти европейцы или американцы с кислыми рожами или натянутыми улыбками. Напротив, с удовольствием ловят кайф, поддерживают разговор, смеются, поют песни. Здорово сходили с Алексом на охоту: он так живо интересовался жизнью слонов, а Дип обрадовался шансу продемонстрировать свои опыт и удаль. Как-то не к месту втёрся этот Петрус – никуда от него не денешься…

Марихуана? Марихуану он курит с детства. В Непале листья конопли никогда не считались наркотиком. Хотя сейчас марихуану запретили. Под влиянием дурацких мировых норм здоровья и морали. Но вот Голландия плюёт на эти нормы, а мы стремимся угодить непонятно кому. Какой умник объяснил вредное воздействие марихуаны? Нет никакого вреда! Эйфория, умиротворение, весёлый настрой, свежесть мысли, хороший аппетит – кому это мешает? Конечно, если перебрать… Так не надо обкуриваться до потери памяти! Если выпить ведро воды, тоже, вероятно, станет плохо. Но вдыхать марихуану надоело: как и в случае с виски, позитивный эффект исчез.

Гашиш, конечно, будет покруче. Но тут без Петруса не обойтись: в отличие от листьев марихуаны гашиш требует навыков опытного кулинара, если здесь применимо такое сравнение. Разумеется, искусством приготовления курева наверняка владеют многие слуги, но обращаться к ним неудобно. Другое дело Петрус. У него подготовка гашиша – целая церемония. И получатся особые сигареты, с виду не отличимые от обычных. Вот они лежат у него в столе. Закурить?

Или принять таблетку? С «колёсами» познакомил, опять же, Петрус. Дип пока не очень понял, что же содержится в «колесе», но не яд же.

Запив таблетку виски – двойной эффект поинтереснее одинарного! – Дип набрал номер Деви. Обменявшись словами любви и нежности (они не иссякли за долгие годы знакомства), молодые люди неизбежно вышли на волнующую проблему.

– Я не остановлюсь ни перед чем, лишь бы мы оставались вместе. Лишат трона? Пусть попробуют! Да я… Помнишь, о чём мы говорили в Австралии? Что? Ты боишься? Хочешь уехать? Куда? В Индию? И даже в Россию? Ха-ха! У меня есть русские друзья, они помогут. Но, надеюсь, это шутка.

Подожди, любимая. Совсем немного. Раз они не желают по-хорошему, всё произойдёт по-другому. Что я намерен сделать? Не волнуйся, моё солнце. Главное, чтобы ничто и никто нас не разъединил…

Дип бросил трубку. Тихо! Надо успокоиться. И снять генеральский мундир. Шикарный мундир. Он заслужил эти ордена. Эти эполеты. Эти звёзды! А они обращаются с ним как с ребенком. Этот самодовольный боров-король – как он надоел! Миротворец! Ведёт скрытые переговоры с маоистами, которых давно следовало перебить – всех до одного! А стареющая красотка? Сплошное лицемерие! Заботится только о себе. Она даже не понимает, что от красоты уже ничего не осталось, вот и завидует, и вставляет палки в колеса…

Дип подошёл к шкафам и витринам с оружием. Гордость принца! Он собирал эту огнедышащую коллекцию много лет и гордился ею. Подобной нет ни у кого в Непале. А в мире? Может, и в мире. Сколько раз он демонстрировал своё искусство стрельбы перед самыми взыскательными экспертами, и все они соглашались, что в этом мастерстве ему тоже нет равных.

Ну, посмотрим-посмотрим… Принц открыл оружейный шкаф. Взгляд упал на пистолет-пулемет Heckler&Koch MP5. Классная штука. Немцы не дураки. Автомат разработан более тридцати лет назад, и теперь десятки стран взяли его на вооружение. Шикарен для ближнего боя. Бьёт и одиночными выстрелами, и длинными очередями. А можно переключить на режим коротких очередей – по три патрона. Да, это в самый раз. Потому что если стрелять длинной очередью без остановки, то весь магазин вылетит меньше чем за секунду. Кстати, и с магазинами есть выбор – пятнадцать патронов или тридцать. Тридцать будет нормально.

Знаменитая «американка» М-16. Она только называется винтовкой, на самом же деле работает и как автомат – те же очереди по три патрона. Её справедливо сравнивают с русским «калашом». Да, та же устойчивость пули во время полёта. И «кувыркание» в теле при попадании в живую цель, в результате чего входная дырка получается с горошину, а выходная – с блюдце. По точности стрельбы М-16, пожалуй, лучше АК-47, если винтовка находится в руках опытного бойца. Но когда она используется стрелками среднего уровня подготовки, «калашников» более приемлем: с этим автоматом можно делать что угодно и где угодно. Окажись принц в воде, в песчаной пустыне, он, конечно, выбрал бы это знаменитое оружие. Потому что «американка» капризна и в сложных природных и погодных условиях может не сработать. Дип не «средний», он профессионал, а погода отличная. И принц выбирает М-16.

Генерал берёт в руки и бережно поглаживает следующий экземпляр из своего оружейного «музея». Franchi SPAS-12. «Итальянец». Помпа или самозаряд – всё возможно, выбирай режим какой угодно. Занятная штука. Можно взять за пистолетную рукоятку и палить одной рукой. В принципе, винтовка тяжеловата для такой стрельбы, но не для Дипа. Пуля у «итальянца» не «кувыркается» в корпусе – она просто сносит голову. Ну, слону вряд ли, зато волку и человеку – элементарно. У ружья есть даже прозвище: «Один выстрел – один труп». Жаль, что в магазине SPAS-12 всего восемь патронов. Но этого достаточно, чтобы попробовать и посмотреть на эффект.

А вот в гнёздах торчат пистолеты, каждый из которых представляет собой престижный оружейный бренд: большие и средние стволы – это Glock, Colt, Desert Eagle, Heckler&Koch USP, «стечкин»; маленькие – Browning, Walther. Красиво смотрится, если один пистолет повесить слева, другой – справа. Зачем они? Ха-ха! Для ближнего боя! Только с кем…

Принц на мгновение отвлекся от созерцания арсенала: по телу прошла судорога, Дип вздрогнул. Он что, и в самом деле решился? А почему бы и нет! Не о таком ли шаге он всегда мечтал, боясь признаться даже себе? И разве не оправдан этот жестокий, но справедливый шаг? Почему он должен их любить, жалеть и прощать? Перебить к чёрту всю эту надоевшую свору! Страшно? Нет. Он давно не боится ничьей крови, ни звериной, ни человеческой. Втайне от отца и даже большинства находящихся рядом военных он инкогнито участвовал в операциях против повстанцев. И не отказывал себе в удовольствии подстрелить очередного «маоиста». А отец заигрывает с ними! Он хочет быть для всех хорошим. Это точно сбудется: он станет очень хорошим на хорошем костре. Дип по непальскому обычаю сам поднесёт факел к погребальной поленнице и сделает это не без удовольствия.

Что способно помешать замыслу принца? А ничего! Охрану дворца он подбирал сам, каждого из шестидесяти отборных вояк, этих прекрасно подготовленных бойцов, он знал лично. Да, есть заковырка: Дип не предупреждал охрану да и сам не знал, что произойдёт сегодня. Поэтому солдаты наверняка будут ошарашены и прибегут, услышав выстрелы. Но стрелять в него? Этот вариант исключается полностью.

А что случится потом? Его станут судить? Как бы не так! Это не прописано ни в каком законе. Ясно только одно: он – наследный принц и в случае смерти действующего короля становится новым королем. А народ – проглотит и прославит!

Деви? Деви поймет и простит, потому что любит его…

Ну, что? Jay Mahakali, aayoo Gurkhali!

Дип появился на пороге столового зала королевского дворца. В спецназовском камуфляже, обвешанный оружием: автомат и винтовка на плече, помповое ружье в руке, два пистолета на поясе. Он поднял «помпу» стволом вверх и выстрелил в окно, в сторону больших деревьев с висящими на них бэтс. Деревья стояли далеко, но сотни напуганных звуком тварей стали отрываться от веток и летать со зловещим писком над королевским парком.

Гости опешили, но скорее возмутились, чем испугались: скандал, непозволительный скандал! Кто-то прокричал, что надо вызвать охрану; Бир схватился за голову: опять придётся терпеть пьяные выходки принца – обед испорчен…

Дип посмотрел на отца. Вон он, главный виновник его бед и переживаний. Он умрёт первым.

– Что, не ожидал? – крикнул Дип королю. – Думал, что я бесконечно стану терпеть ваши издевательства? Хватит! Теперь моя очередь!

Принц выстрелил в отца из винтовки, потом ещё. Пули попали в грудь и в живот, разорвали пиджак и рубашку; король упал, обрызгивая кровью скатерть, столовые приборы, обои, стоящих поблизости родственников. Однако Бир остался жив, пытался встать и отползти в сторону, произнося губами с пузырящейся пеной бессвязные слова.

А гости вновь не поверили – не в случившееся, а в то, что с ними поступят так же. Те, кто видел выстрелы, вероятно, подумали, что Дип хотел отомстить за что-то отцу. И эта страшная месть произошла. Жуткий конец монарха! Но они-то здесь ни при чём…

Те, кто не видел, даже прибежали на выстрел из других частей здания и из парка, стремясь понять, что случилось.

Смысл происходящего в полной мере осознавала Айш. Она бросилась к сыну с криком:

– Умоляю тебя, остановись! Я на всё согласна!

И Нирад в полной мере воспринял опасность: он был уверен, что Дип выстрелит и в мать, что её уже ничего не спасёт, кроме…. Пытаясь защитить Айш и сознавая, что это может стоить ему жизни, Нирад встал перед принцем, раскинув руки и закрыв собой королеву.

– А, маленький щенок! Ты хотел получить корону. Возможно, вы с мамашей уже примеряли её на тебя. Поздравляю, ты дождался своего.

С этими словами Дип выстрелил из «помпы» в младшего брата. Словно простынку на ветру, Нирада приподняло над землей, порвало и отбросило в сторону. В отличие от отца он погиб сразу. Это было вполне ожидаемым результатом выстрела, но дальнейшее сильно удивило Дипа.

– О! Да это не всё! Spas-12 и вправду солидная штука.

А случилось следующее: пуля прошла через Нирада и ударила в Айш. Королева покачнулась, глаза налились ужасом, она чувствовала пулю, которая вошла в тело и, будучи на излёте, застряла близко под кожей.

– Ну, привет, старая ведьма! Ты хотела выгнать меня из дворца и оставить ни с чем. Но я благодарный сын и сейчас преподнесу тебе подарок.

Принц нажал на курок, пуля ударила Айш в лицо и раздробила полголовы. Осколки черепа разлетались в стороны, оседая на мебели и не доставая теперь до людей, которые выбрались в парк и разбежались по кустам и беседкам.

– Спасибо, подружка, ты сделала своё дело!

Дип отбросил винтовку: это же не стрелковый тир, в конце концов, где можно лечь, прицелиться и не спеша выстрелить – здесь охота на убегающих зайцев, поэтому подойдёт автомат. По три патрона! Великолепный расчёт! Именно так. И, не слишком торопясь, вышел в парк вслед за беглецами.

Среди деревьев, ближе всех к принцу, пытались спрятаться какие-то женщины. Ускорив шаг, он узнал сестёр отца, Шант и Шар.

– Зачем вы здесь, тётеньки? Вы пришли покушать? Не-е-ет, вы пришли поддержать добряка-братца в его злодейском решении. Вы не притронулись к еде и голодны. Ничего, я вас накормлю.

Три пули – раз. Три пули – два. Сестрички лежат и смешно дёргаются. Это не сравнить с «помпой», впрочем, и этого вполне достаточно.

Хотя в парке всё просматривалось, но деревья и кустарники затрудняли обзор. Видны были только фигуры, а кому они принадлежали, Дип не всегда мог различить. Издалека, почти не целясь, он дострелял автоматный магазин.

– Спасибо и тебе, дружок, ты тоже меня не разочаровал на учебных стрельбах, а теперь на настоящей охоте.

Дип оставил в траве автомат и сдернул с плеча М-16. Теперь ничто не мешало принцу чувствовать себя не обвешанной игрушками ёлкой, а настоящим боевым стрелком.

Принц бросился в большую беседку в дальнем углу сада, сделав пару выстрелов на бегу. Кто-то охнул в беседке, а вскоре он увидел Пара – сына Гьяна и своего двоюродного брата, а рядом его мать Ком (пуля не смертельно ранила как раз её) и ещё нескольких женщин. Пар пригнул их к земле и перевернул садовый диван навстречу Дипу.

– Ничего себе прикрытие! Этот диван можно пробить даже из рогатки. А моя «рогатка» разнесет его в клочья!

Принц вскинул винтовку, но стрелять сразу не стал. Может, сначала выманить их из укрытия, посмотреть, как эти вальяжные дамы ползают и верещат, а потом перещёлкать по одной? Или стрелять прямо через диван, окликая спрятавшихся там и выпуская пули на звук ответного голоса, наверняка молящего о пощаде?

Пока Дип раздумывал, в голове что-то переменилось – такое бывает, когда резко просыпаешься от кошмарного сна. И показалось, что кто-то просит принца не убивать Пара. Кто? Никаких голосов не слышно. Те притаились за диваном, а возможно, и покинули беседку. Может, просили раньше? Не трогать Пара… И Гьяна… Но Гьяна нет на обеде. А его жену Ком? За неё вроде бы не просили. Но кто? И когда? Принцу показалось, что он сходит с ума, а происходящее вокруг – галлюцинация.

Волоча винтовку по земле, Дип пошёл назад, к дому. Внезапно услышал стон и увидел ползущего по земле Бира. Король был жив.

«Вот теперь пригодится и Colt. Чтобы добить тирана».

Дип вытащил из кобуры тяжёлый пистолет и нажал на спуск. Этот выстрел слился с другим. Почему, откуда? Одновременно с вопросом принц почувствовал жжение в области спины. Оглянувшись, он заметил в отдалении вооружённых людей. Охрана? И она посмела стрелять в него? Это невозможно! Или никто не стрелял, а он просто напоролся на ветку? Но когда чужой выстрел раздался вновь и спину опять обожгло, принц понял, что это не ветка, а кусок металла. Возможно, в него по касательной попала одна из выпущенных неизвестным стрелком пуль, а вторая вошла рикошетом, поскольку Дип не упал и мог без усилий двигаться. Принца взволновала не собственно стрельба, на которую можно и ответить, а нечто более глобальное: у спектакля с непредсказуемым началом наступает столь же непредсказуемый конец.

Мозг мгновенно начал продуцировать варианты финала. Его планировали убить? Но зачем ждали так долго? Могли бы прикончить после первых выстрелов, не дожидаясь, пока будут уничтожены другие члены семьи. Его выкрадут, спрячут в каком-нибудь тибетском монастыре и объявят, что он исчез? Дип не готов к затворничеству и лишениям. Его обвинят во всём и выставят на всеобщий позор? Это бесславное завершение блестящего пути, принц не хочет и не перенесет позора. Во всех случаях «хороших» вариантов не прослеживалось, а наиболее вероятными виделись второй и третий.

Что-то не так. Да чего там – всё не так! Морок. Наркоз. Сумасшествие… С его стороны. А со стороны невидимых врагов, напротив, отлично разыгранное и абсолютно хладнокровное представление.

Дип часто рисковал. Всегда зная, что в любой, даже самой трудной ситуации есть выходы, причем, как правило, больше одного – надо только быстро соображать. Сейчас у принца не получалось найти больше одного выхода. Он поднялся на декоративный мостик через парковый ручей и с горькой усмешкой подумал, что не зря взял компактный Browning. Целиться не надо – в себя он не промахнётся.

Дип даже засмеялся: он не разочарует астрологов, предсказания которых хорошо знал. В отношении короля звезды не обманули, а избежать вранья помог сам Дип. Но семья? Звезды говорили, что она пострадает, если он женится раньше указанного срока. Он женился и таким поступком поддержал авторитет астрологов снова. Да-да, он сочетался браком с Деви тайно от родителей и об этом сказал матери полтора часа назад в их короткой беседе. Что ж, раз так…

Направленная в верхнюю часть лба пятиграммовая пуля вылетела из ствола и пробила кость. Но уже до того, как пуля проникла в мозг, многие сосуды и капилляры в голове пережили мощный спазм и лопнули. Произошли сотни и тысячи больших и маленьких кровоизлияний. От внутренней поверхности лобного бугра оторвались мелкие куски костного вещества. Они первыми прорвали паутинную оболочку мозга. Только потом, беспорядочно вращающимся куском горячего металла, вошла пуля.

При выстреле ствол пистолета увело вверх, и большая часть пороховых газов прокатилась вдоль крышки черепа, опалив волосы; вторая, меньшая часть, двинулась вниз, сожгла брови и ресницы, а кроме того, повредила роговицы глазных яблок. Но слёзные железы среагировали как обычно: выделили нужное количество влаги.

Атакованный мозг, разрушаемый и лишённый питания, тем не менее продолжал свою работу – приём сигналов из внешнего мира и выработку команд для тела. Главной командой стал сигнал тревоги, приводящий в действие чудесный и рационально необъяснимый механизм самосохранения. В краткий миг он изыскивает и вызывает к жизни все резервы, все запасы силы, дремлющие в каждом живом организме до той минуты, когда возникает угроза его гибели. В долю секунды оказались востребованы вся наличная воля и энергия. В таком состоянии – перед лицом опасности – человек способен одним рывком перепрыгнуть трёхметровую стену или часами висеть на карнизе, вцепившись ногтями в крошечный выступ. Лишь бы выжить. Лишь бы не смерть. Разум отправил команду о спасении. Дип остался жив…

На следующий день он был объявлен королём Непала.

Мы сидели с Петрусом в Тамеле, в Hard Rock Cafe, и прозаично буха́ли привычный уже за много лет в Непале кукри-ром. Как и любой ром, его лучше мешать с колой либо другим похожим напитком, но, конечно, не с соком. Запивали этот ромовый коктейль кофе или, наоборот, кофе запивали ромом – было уже не понять. Кстати, кофе тут хороший, поскольку в Непале и произрастает, отсюда известная цепочка «плантация – магазин» становится максимально короткой. А это всегда означает максимально «длинную» гарантию качества. «Original coffee», как с гордостью рекламируют свой кофе непальцы. Под эти напитки неплохо шёл apple pie – яблочный пирог, десерт, «фирменность» которого непальцы приписывали себе.

После слоновой охоты, о которой уже рассказывалось, я осматривал маршруты на несложные горы в Лантанге – другом, далёком от парка Читван районе Непала. Даже залез одним днём на пятитысячник Черко Ри, не таивший тех трудностей альпинизма, с которыми читатель уже знаком, но всё же требующий некоторой высотной подготовки. Полюбовался с вершины панорамой красавца-семитысячника Лантанг Лирунг. И вот вернулся обратно в Катманду. А Петрус и не вылезал из города, занимаясь непонятно чем. Я не очень врубался в его дела здесь и совсем не догадывался, по какому поводу он встречается с Дипом и другими членами королевского семейства, например, с братом короля Гьяном и его сыном Паром. Но в принципе мне было наплевать: у Петруса свои заботы, а у меня – свои.

Просто я остановился в отеле Malla, очень неплохом, расположенном в черте города, но отделённом от его грязи и смога высокими стенами и обширными зелёными лужайками, банановыми пальмами и другими прелестями тёплой страны. Название – претенциозное, как и всё в Непале, где самый скромный домишко на трекинговом маршруте может иметь вывеску «Lodgy Best View on Everest». Из Катманду восьмитысячный гигант точно не виден, равно как и другие престижные вершины, и отель назван Malla в честь одной из самых именитых королевских династий Непала. Оказалось, что Петрус тоже живет в этой гостинице, и я встретил его за завтраком. Слово за слово, и голландец предложил прогуляться по Катманду днем, потом присесть где-нибудь за ланчем. Почему бы и нет? Я согласился. Так мы зашли в Hard Rock Cafe.

Я делился впечатлениями от Лантанга, а Петрус слушал без особого интереса и кивал изредка головой. То есть между нами не происходило никакой серьёзной беседы – обычная ни к чему не обязывающая болтовня. В ресторане работал старый дрянной телевизор, шипящий, скрипящий, с трудом воспроизводящий малопонятные комментарии телеведущих. Разумеется, мы не смотрели телевизор, да и плохое звучание нас не слишком трогало, поскольку передачи шли на непальском языке. Но совсем не замечать экранные картинки не получалось. В какой-то момент показали королевский дворец, потом портреты членов семейства, а изображение Дипа – крупным планом. Почему портреты? Это несколько удивило, поскольку мы привыкли лицезреть небожителей «живьём». Потом мы увидели внутренний двор королевской резиденции – пространство, которое мне никогда не приходилось наблюдать даже по телевизору. Что-то во дворце было не так, беспорядок, что ли. Далее продемонстрировали лежащее на траве оружие, затем камера переместилась на улицы города, где на площадях собирались кучки людей… По картинкам, по тону диктора стало ясно, что произошло нечто особенное и, скорее всего, трагическое.

Мы обратились к бармену, который, как и все торгаши здесь, говорил по-английски. Язык у него был сносный, однако мы всё равно не очень понимали смысл сказанного. Бармен взволнованно сообщал о том, что у принца Дипа в руках стал непроизвольно стрелять автомат. Что есть жертвы среди королевской семьи. Что сам Дип тяжело ранен и находится в госпитале…

Реакция Петруса на эту информацию показалась мне странной. Это было не удивление, а скорее какое-то раздумье. Он ненадолго застыл, ушёл в себя. Потом «вернулся обратно», и мы, как и другие люди за столиками, начали обмениваться впечатлениями по поводу случившегося. Высказывания Петруса тоже были необычными: в них присутствовали расплывчатость, неопределённость, нежелание произнести самое важное.

В это время в кафе ворвались военные. Самое удивительное заключалось в том, что они сразу направились… Нет, я не так выразился: они рванулись, опрокидывая стулья, прямо к нашему столику. Один из них схватил Петруса за руку, тот вырвался, полез за своим иностранным паспортом, достал его и с громкими криками размахивал документом. Однако офицер выхватил паспорт и отбросил в сторону, а двое других военных заломили Петрусу руки и потащили к выходу.

Я резко вскочил, тоже закричал, что мы иностранцы, что такое поведение непозволительно, попытался встать на пути схвативших Петруса солдат и остановить их. Офицер отдал короткую команду. Свободный солдат сдёрнул винтовку с плеча – у них на вооружении почему-то находятся длинные неуклюжие винтовки: они скорее подходят для стояния в почётном карауле, скажем, у ворот королевского дворца. Но в бою или при каком-то штурме, захвате такие винтовки неудобны. Солдат перехватил оружие левой рукой, развернул приклад в мою сторону и ударил меня по голове. Я потерял сознание.

Часть IV

Мы сделали эту сволочь!

Пролог

Клаймер

Однажды владыка подземного царства Ямарадж вздумал прогуляться по земле. Вылез он наружу и оказался на большом ледяном плато, вокруг которого стояли высокие неприступные горы. Долго смотрел Ямарадж на горы и наконец увидел маленького человечка, который ловко карабкался по стенам горы вверх. Он развешивал веревки, вбивал в скальные стены какие-то металлические крючки, а другие железки вкручивал в лёд, быстро и уверенно продвигаясь к вершине.

Подивился Ямарадж: такая огромная гора и так послушна маленькому человеку, который делает с ней что хочет. Разве что иногда гора пускает на человека камни и делает трещины во льду, но от камней он увёртывается, а трещины преодолевает с помощью мудрёных приспособлений.

Не удержался Ямарадж и спросил у горы:

– Послушай, гора! Ты такая огромная и высокая, у тебя столько камня и льда, что ты легко можешь победить всё живое, что пытается тебя покорить. Так почему же повинуешься тому, кто мал и слаб? Неужели тебе не хочется освободиться от этого жалкого маленького человечка, чтоб никому не подчиняться?

– О владыка! – ответила на это гора. – Не берись судить о том, что неведомо тебе. В твоём царстве одни мёртвые, у них и впрямь какая сила? Потому ты и мучаешь их как тебе вздумается. Живой человек хоть и невелик ростом, зато силён телом и разумом. Все звери, и рыбы, и растения, и даже такие большие горы, как я, подчиняются ему. Попадётся тебе когда-нибудь живой, а не мертвец, и ты поймёшь, что это такое. Посмотрим тогда, кто кого одолеет.

Не понравились Ямараджу эти слова. Вернулся он в свои владения, кликнул слуг и приказал доставить в подземное царство мёртвых того самого живого человека. Отправились слуги на землю и увидели, что человечек уже залез на огромную гору. Подошли ближе, а он вдруг как дракон задышал на них паром через железную маску. Испугались слуги и стали ждать, что человек будет делать дальше. А он спустился по верёвкам с вершины и спрятался в свой маленький полотняный домик. Жилище качало от ветра, но не уносило, а человек как ни в чём не бывало разжёг огонь, вскипятил на нём воду, напился чаю и завалился спать.

Вот тут-то слуги приободрились.

– Это вполне подойдёт нашему господину, – решили прислужники Ямы, подхватили человека вместе с палаткой и помчались в подземное царство.

Неслись они как угорелые и так трясли палатку, что человек проснулся. Видит, что тащат его куда-то, и соображает: если это йети – снежные великаны, то с ними легко справиться, он убегал от йети много раз. А если нечистая сила, как тогда быть? И поначалу немного струсил. А потом, будучи не из робкого десятка, стал выспрашивать у своих носильщиков, почему они так стараются и куда его несут.

Услыхал человек, что забрали его по распоряжению самого Ямараджа, и приуныл, потому что не желал попадать в царство мёртвых, а хотел покорить ещё много неприступных вершин. Но разве зря он наделён человеческим разумом? Думал-думал и наконец придумал. Обмакнул перо в чернильницу и написал на листе бумаги письмо:

«Всевышний бог Вишну – владыке подземного царства Ямараджу.

Дошли до меня слухи, о Ямарадж, что ты хочешь заполучить в свои владения живого человека, да ещё клаймера – восходителя на неприступные горы. Видно, забыл ты, что тебе положено забирать только погибших, замёрзших на горе клаймеров? Чтобы напомнить тебе об этом, решил я сам принять образ живого восходителя и самолично предстать пред тобою. Так и быть, не стану отчитывать тебя при твоих подданных, потому и написал это послание. Однако, чтобы избежать моей кары, как только увидишь меня, немедленно залезай на ту самую гору. А с неё отправляйся за решением своей судьбы ко мне на небеса.

Кстати, знаешь ли ты, безмозглый, что эта гора носит имя моей жены – Аннапурны? Не знаешь? Тогда горе тебе!..»

Добежали прислужники до преисподней и поставили палатку с клаймером перед Ямараджем. Не теряя времени, вскочил клаймер на ноги и вручил владыке мёртвых своё послание. Прочёл его Ямарадж и тут же приказал всем выйти, а когда удалились прислужники, спустился с трона и склонил перед восходителем голову.

– Прости меня, великий Вишну!

– Я готов простить тебя – так и быть! Но что же ты медлишь? Выполняй приказание, о котором сказано в письме! А о дальнейшей твоей судьбе здесь говорить не будем – встретимся у меня на небесах! – величественно произнес клаймер.

Кликнул Ямарадж слуг, приказал им во всём подчиняться пришельцу с земли и поспешил на гору Аннапурна, а с неё – во владения бога Вишну. С большим трудом, но взобрался Ямарадж на вершину, затем достиг небесной обители и предстал перед всевышним. Увидел Вишну дрожащего от страха владыку подземного царства и воскликнул:

– О Яма! С какими новостями ты пожаловал ко мне? Уж не случилась ли беда в твоих владениях?

– О великий бог! – удивился Ямарадж. – Ты же сам повелел мне явиться сюда. Как видишь, я исполнил твою волю. Я знаю, велика моя вина, и всё-таки прошу тебя, о всевышний, смени гнев на милость!

С этими словами Ямарадж склонился перед Вишну. Но всевышний удивлённо посмотрел на испуганного Яму. И только когда владыка преисподней рассказал обо всём, что с ним приключилось, Вишну наконец понял причину его страха и покатился со смеху:

– Ну и поделом тебе, Яма. Хотел померяться силами с клаймером? Вот он тебя и проучил! Как видишь, не так-то легко справиться с живым, наделённым силой ума и ловкостью тела человеком. Недаром даже моя жена Аннапурна считает его самым достойным в мире и подчиняется человеческой воле. Возвращайся домой и с уважением проводи клаймера обратно на гору, где ему и подобает находиться. А тех, кто уже замёрз и чьё сердце остановилось, – ладно, возьми в своё царство.

Глава I

Портер и сагиб

Находясь в эти майские дни в Непале, я, как, впрочем, и всегда, был погружён в заботы об очередном восхождении и не задумывался о том, что это за дни. Болтаясь по вечно толпящемуся, шумящему-гремящему, пыльному и дымному Катманду, я то и дело замечал дополнительное к обычному оживление. По городу двигались оркестры, колонны людей с транспарантами, школьники с флагами. Надо сказать, что, несмотря на общую бедность, в школах страны существовала единая ученическая форма сине-голубых, розово-бордовых, серых, зелёных и белых оттенков, и школьники были всегда узнаваемы. Но их вывели на улицы что-то слишком много.

В какой-то момент колонны выстроились вдоль улицы Нью Роуд, оркестры заиграли, а на самой магистрали, где закрыли автомобильное движение, появились кареты, запряжённые белыми лошадьми. Ну, наверное, очередной праздник, подумал я. У индуистов-буддистов праздники частые и большие, поэтому, посмотрев – далеко не в первый раз – на это разноцветье и разнолюдье, я собирался продолжить путь по своим делам, но вдруг заметил…

В каретах сидели явно неординарные люди: не смуглые и маленькие непальцы, или индийцы, или другие представители азиатского континента, а белые и объёмные европейцы и американцы, в основном пожилого возраста. Я остановился, почитал надписи на транспарантах, а потом и спросил у кого-то из зрителей о сути происходящего. И тут наконец осознал: ба! Да это ж 50-летие первого покорения Эвереста!

В каретах находились восходители-ветераны, а более молодые шли следом. Не занимаясь глубоко историей освоения высочайшей вершины мира и не особенно интересуясь биографиями тысяч её покорителей, пару десятков имён я всё же знал, и большинство из них составляли мои современники и даже товарищи. Но это же нормально, правда? Скажем, вы лишь на бытовом уровне знакомы с космонавтикой, и вдруг спрашивают: назовите имена известных космонавтов. Наверняка вы вспомните наших Юрия Гагарина, Валентину Терешкову, Алексея Леонова. Или американцев Нила Армстронга и Базза Олдрина – первых людей, побывавших на Луне. Так и я, хоть бы и во сне, мог произнести имена первопроходцев Эвереста – Эдмонда и Тена, да и фотографии их многократно видел. А сейчас наблюдаю живьём. Один, высокий даже в сидячем положении, с продолговатым лицом, явно узнаваем. Неужели Эдмонд, или Эд, как его обычно именовали? Да, это был он. А где второй?

Сразу подобрались шальные мысли о том, как бы подобраться к старику, зацепить его, раскрутить на воспоминания-откровения? Удастся ли?! Впрочем, вопрос был не совсем уж нерешаемым. К тому времени я обзавелся в Катманду друзьями, знакомыми – как непальцами, так и россиянами, и, вернувшись в отель, начал им названивать и просить о помощи. Выяснил, что именно в этот день, 27 мая, в английском посольстве состоится большой приём в честь знаменательной даты. Как попасть на него? Все ответы выходили абсолютно неутешительными: никак! Наши посольские, разводя руками, конфиденциально поведали, что на этот прием не приглашён даже посол. И не только российский, но и другие послы. В принципе, причины лежали на поверхности. В их числе та, почему приём организовали британцы на своей территории: самая первая удачная экспедиция 1953 года на Эверест была всё же английской. И другая: приём предназначался исключительно для альпинистов. Н-да…

А что у них дальше, после посольского приёма? Мы стали изучать программу торжеств и увидели, что на следующий день альпинистов повезут в Национальный парк Кокани недалеко от Катманду. Попасть туда, конечно, можно, хотя эта поездка будет ритуально-протокольной: восходители посадят деревья и минутой молчания почтут память погибших альпинистов. То есть вклиниться к гостям с частными разговорами вряд ли получится. Вечером состоится правительственный приём, где гостям юбилея вручат памятные медали. На третий день торжеств запланирована встреча с королем Гьяном и королевой Ком. Посещение обеих «списочных» мероприятий – тоже без вариантов. Но! Лучом света в «закрытом царстве» – для простых альпинистов вроде меня – может стать заключительный банкет: на зелёной поляне разобьют шатры, и состоится нечто вроде народно-альпинистских гуляний. Просочиться сюда можно попробовать. И я просочился.

Да, он действительно был высок. Ранее поджарый, подтянутый, а теперь, в 83 года, грузный, массивный. С угловатой головой, большими ушами и выдающейся вперед нижней челюстью. Сэр Эд. Именно так. Титул «сэр» получает человек, посвящённый английской королевой в рыцари. Рыцарь-командор ордена Британской империи. И многократно первый. Первый человек, покоривший Эверест, – это понятно. Но если бы только это! После Эвереста Эду сдавались ещё вершины и даже оба полюса – Северный и Южный. Первый человек, побывавший на двух полюсах и высшей точке планеты Земля. Сейчас, в 50-летнюю дату со дня покорения Эвереста, он снова первым – теперь из иностранцев – стал почётным гражданином Непала…

Конечно же, Эд не сидел в одиночестве: вокруг живой легенды находились такие же или чуть поменьше великие, которые говорили, смеялись и чинно прихлёбывали из своих бокалов. Рядом не виднелось охранников, и я улучил момент, чтобы подойти. Рассчитывать на интервью и даже продолжительный разговор не приходилось: не ко времени и не к месту. А если накоротке? И, может быть, попробовать договориться о встрече в будущем? Поломав голову, я решился на экспромт.

– Сэр, здравствуйте, я русский журналист. Тысяча извинений за беспокойство, но у меня только один короткий вопрос…

Тут я решил «спекульнуть» фразой Эда, сказанной после знаменитого восхождения и вычитанной мной в русском переводе книги «Южное седло» («South Col»). Высказывание звучало так: «О’кей, мы его нокаутировали!» Я прекрасно знал, что в реальности оно произносилось иначе, но нарочно решил «подколоть» альпиниста:

– Вы действительно сказали после восхождения «OK, we knocked it!»? Наши переводчики преподнесли ваши слова так…

Эд, первоначальное выражение лица которого ясно выдавало нежелание общаться, выразил удивление, потом вдруг громко захохотал и сказал сквозь смех:

– Нет!!! Это ваши советские переводчики написали «это». И сами себя «нокаутировали». Я сказал по-другому. Я сказал «Well, we knocked the bastard off!»

– Браво, сэр! – отреагировал «русский журналист», полагая, что понравился герою альпинизма. – А могли бы мы поговорить подробнее?

– Сейчас, к сожалению, нет. А дальше… Вы знаете, через три дня я буду в Кумджунге. Это недалеко от Катманду, и туда легко добраться. Там мы сможем спокойно поговорить. Я вижу, вы серьёзно интересуетесь и хорошо подготовлены к беседе. Надеюсь, вы знаете, где находится Кумджунг.

Оставалось заверить сэра Эда, что я в курсе про Кумджунг. О нём знает каждый, кто путешествовал по самому популярному в Непале маршруту – к базовому лагерю Эвереста. Тридцать минут полёта из Катманду; затем двух- или трёхдневный, в зависимости от подготовки, переход, и вы будете на месте.

Попрощавшись с Эдом и выпив с друзьями – а выпить было что, хоть непальского рома, хоть британского вискаря, – я, заинтригованный, углубился в поиск собственных смыслов смягчённой СССРовским толмачом фразы восходителя. Поиграв значениями глагола «knock», я понял, что перевести это как «нокаутировать» – куда ни шло. Но далее следовало вовсе не «it», а «bastard», да ещё с «off». Выходило совсем не «его», а… В общем, по-нашему это звучало бы так: «Мы нокаутировали эту скотину!» Поскольку перевод – дело творческое, литературное, то подошло бы и более жёсткое: «Мы сделали эту сволочь!» или «Мы вырубили этого ублюдка!». Это ж повкуснее, а?..

Лечу в Луклу. Об этом полёте и вообще о переходе в базовый лагерь Эвереста, который в Непале называют EBC, расскажу позже, а сейчас продолжу про Эда. Тут такая любопытная штука. Вот оказались бы вы в Кумджунге – конечно, в то время, когда Эд был жив, – и захотели бы узнать, здесь ли он. Так спросите у любого непальца, и он определенно скажет «да» или «нет»! Хорошо: например, он здесь. А как увидеться? Да очень просто: альпинист, начиная с 60-х годов прошлого века, много чего «натворил» в селении: организовал строительство школьного комплекса, больницы и даже «выбил» электрическое освещение. Вот и сам он бродит среди «родных» построек, спускается в Номче-базар и возвращается обратно.

Я встретил Эда, длиннорукого и длинноногого, в характерной широкополой шляпе, тёмных очках и спортивной одежде прямо на переходе из Номче в Кумджунг. Внешне он меня, конечно, не запомнил, но как только я произнес фразу… Догадаетесь, какую? Верно, «Мы сделали эту сволочь!». Именно по ней он воспроизвёл в памяти нашу первую и короткую встречу. Вот что значит одна фраза, господа журналисты!

Мы шли по тропинке, останавливались, сидели, потом пили масала-чай в Кумджунге, и я расспрашивал. Предполагая, что обычный рассказ про восхождение 50-летней давности, да ещё в «высоком жанре», надоел Эду до чертиков, я всё же решил уточнить:

– Вам, наверное, скучно в который раз рассказывать о восхождении?

– Конечно, так! Что вы хотите, об этом столько написано. И мне нечего добавить…

– Да, сэр, вы правы. Поэтому хотел бы предложить вам иную тему – «Двое». И начну с вопроса: а где второй?

– Это про Тена? Что ж вы не знаете: он умер семь лет назад…

Смущённый, я попытался нейтрализовать свой неловкий заход. Очень неудобно: мог бы повнимательнее всмотреться в плакаты, коих в Катманду к знаменитой дате напечатали много. Что ж, надо «выползать» из конфуза:

– Сэр, я выразился фигурально. Хотел узнать, какое место в сознании людей Тен занимает на этих торжествах.

– Он занимает подобающее, достойное место: индийцы, непальцы, да и весь мир боготворят его.

– Тогда так: как вы чувствовали себя рядом с Теном в горах?..

Чтобы читателю стали понятны мои «подводки», напомню знающим и поведаю иным, кем были эти двое к моменту экспедиции Джона Ханта на Эверест в 1953 году.

Итак, 34-летний Эд. Потомок англичан, переселившихся в Новую Зеландию в XIX веке. Мать Эда – школьная учительница; отец – репортёр, редактор, мелкий бизнесмен-пчеловод. Эд – «книжный мальчик», проучившийся два года в Оклендском университете, на отделении естествознания и математики. А потом – штурман морского патрульного бомбардировщика «Каталина», участник боевых действий Второй мировой на Фиджи. Чуть не сгорел в повреждённом самолете и получил контузию…

Но когда война закончилась и наступил мир, Эд в буквальном смысле спустился с неба на землю и увлёкся альпинизмом. Тратил на него все свои и отцовские деньги, и старания оказались не напрасными: в экспедиции Ханта Эд был признанным восходителем-лидером, а в непальском социуме ещё и сагибом, или господином.

Теперь про 39-летнего Тена. Он был шерпа, родившийся в районе непальского Кхумбу и всегда живущий в высоких горах – будь то Непал, Тибет, Индия или Пакистан. Тен перепробовал себя кем угодно, и всё исключительно из-за денег: подённый рабочий, торговец, в войну – повар на британской военной базе. Где учился Тен? Нигде не учился. Он не мог даже читать и писать. Тен хорошо владел языками народностей региона, но по-английски говорил с трудом…

Что касается альпинизма, то шерпа прошёл традиционный путь своих соплеменников: сначала портер – носильщик; потом сирдар, или проводник, руководитель носильщиков. Здесь стоит сделать существенное добавление. Вы помните рассказ Мориса о случае, когда он предложил опытному сирдару идти вместе с собой на восхождение? И когда сирдар отказался, потому что шёл в горы не за славой, а за деньгами? Мотивом Тена, причём главным, тоже был заработок, но не только. С детства глядя на Эверест, он мечтал покорить его и прежде экспедиции Ханта подбирался к вершине несколько раз в составе других групп. Но мало сказать о мечте – Тен был амбициозен. Вместе с деньгами он хотел успеха, признания, славы…

Как уживаются вместе такие абсолютно непохожие люди, как Тен и Эд? Вот этой теме я и хотел посветить нашу беседу. Поначалу Эд по многолетней привычке рассуждал о высоких, заслуживающих уважения, но довольно понятных вещах: мужестве, братстве, выдержке, совместной победе. Однако постепенно разговор приобрёл более прозаический и доверительный оттенок.

– Как вообще получилось, что вы оказались в одной связке?

– Х-м, вопрос в точку. Это вышло совершенно случайно. Больше всего мне нравилось ходить в одной связке с Джорджем – моим другом и партнёром из Новой Зеландии. Я до сих пор верю в то, что если бы на финальном отрезке пути Джордж и я шли вместе, мы несомненно сделали бы вершину, потому что были очень хорошей двойкой. Но руководитель экспедиции решил, что так как мы оба умели грамотно ходить по снегу и льду, будет продуктивнее нас разделить и присоединить к другим восходителям. Я поразмыслил и решил, что самым лучшим и быстрым альпинистом, не считая меня, был Тен. Помню, однажды на небольшой высоте мы с ним устроили настоящие соревнования на скорость. Я оказался быстрее, но поразился его отличной физической подготовке. Дух соперничества тоже много значил для Тена: он хотел лидировать, при этом показал себя надёжным партнером по связке. К тому же в отличие от нас, «гостей», чувствовал себя на Эвересте как дома. Впрочем, это и был его дом.

– Можно ли сказать, что в спортивном отношении вы были подготовлены одинаково?

– Ну-у-у… Я считался сильным альпинистом. И Тен сильным. Вот только я владел техникой скалолазания, а Тен не владел. Во время восхождения мы двигались преимущественно по снегу и льду, но попадались и сложные скальные участки, на них я всегда шёл первым.

Я оказался технически более грамотным. Зато он был прекрасным организатором. Великолепно ладил с шерпами-портерами и умел сглаживать острые конфликты. Это только на первый взгляд кажется, что они послушные и молчаливые, а на самом деле не так: люди есть люди. А у него команда шерпов не скандалила и работала как часы. Получалось, что мы дополняли друг друга.

– В палатке, во время долгих ожиданий погоды или просто утра, хочется поговорить. О чём вы говорили?

– Ну, уж, конечно, не о вселенских проблемах. Как мы могли об этом говорить, когда он еле-еле изъяснялся по-английски, владея лишь определённым набором слов? Наверное, мне любопытно было бы погрузиться в его буддистский мир, но мешал, опять же, языковой барьер. То есть наше разговорное общение ограничивалось сугубо практическими вопросами и было коротким. На маршруте и подавно: там всё состоит из лаконичных знаковых команд. А! Конечно, мы часто говорили о еде!

– Насколько я знаю, на высотных восхождениях есть не очень хочется?

– Когда как. Да, чаще всего не хочется, но иногда аппетит становится зверским. А потребность в питье присутствует всегда, и пить очень нужно, поскольку организм обезвоживается. В ночь перед восхождением на вершину мы напялили на себя всю одежду, залезли в спальные мешки и беспрерывно топили воду. Мы выпили огромное количество жидкости, добавляя в неё сахар, мёд, размешивая с соком или заваривая чай. Мы могли выпить ещё больше, но сдерживало нежелание вылезать из мешка по нужде. Это одна из тем, которая навсегда останется «секретной». В общем, нужду мы справляли очень близко от мешка. Подробности оставим.

– Ладно, давайте о еде. Вы ели что-то перед восхождением?

– Не то слово – мы пировали! Пир состоял из галет и консервов. Каких? Любых, что были под рукой: от сардин до абрикосов. Ещё помню финики, очень вкусные. Но проблема заключалась в том, что они дубели на морозе, и мы их оттаивали, буквально обливаясь слюной. Тен пытался греть суп, и мы употребляли то, что получалось в результате.

– А как обустраивались на бивуаке?

– Вот тут надо сказать о взаимоотношениях. Тен никогда не забывал, что он портер и сирдар, а я сагиб. Разумеется, я не поощрял такое: если вы будете в «зоне смерти» играть в чинопочитание, то погибнете оба. Тем не менее, несмотря на одинаковую усталость, он первым бросался ставить палатку и ни за что не соглашался первым залезать в неё. Я уговаривал его прекратить эти счеты, однако он стоял на своём.

Именно Тен готовил еду. На этот процесс изначально закладывался минимум усилий, но вы должны знать, что на восьми тысячах метров и выше не хочется делать ничего и любые усилия даются с трудом. Сейчас, может быть, смешно говорить о том, что под усилиями подразумевалась раскупорка консервной банки, нарезка и очистка колбасы. Тем не менее, представьте себе, и это было непросто, вызывало одышку.

– Что собой представляла ваша последняя ночь перед восхождением?

Она представляла небольшие, ха-ха, проблемы. Первая из них заключалась в вопросе, где поставить палатку, а потом как спать. Когда мы решили остановиться на ночлег в ночь перед штурмом, не нашлось ничего лучшего, кроме снежного склона с уклоном градусов в тридцать. Мы два часа, отдыхая каждые десять минут, ковыряли и отбрасывали снег, пока не добрались до скального основания. Расчистили площадку размером примерно метр на метр восемьдесят, неровную, с уступами. Вы понимаете, наверное, что у меня рост под метр девяносто. Плюс одежда, мешок, ботинки… И вот Тен приглашает: залезай, располагайся. Ладно, залез, расположился как можно компактнее: полулёжа, полусидя, но всё равно занял большую часть пространства. Куда деваться Тену? Он «удобно» расстелил свой мешок так, что наполовину свисал вместе с краем палатки над крутым склоном. И вроде спал, а скорее, пытался спать и просто закрывал глаза.

Вторая проблема – это кислород. В любом положении, сидя или лёжа, спать на высоте больше восьми тысяч метров без кислорода невозможно. Даже если задремлешь, проснёшься буквально через несколько минут от нарастающего холода и плохого самочувствия.

– У вас же имелся кислород!

– Да. Но всегда чего-то не учитываешь в расчетах. И настал момент, когда мы поняли, что кислорода не хватает. Я прикинул, что мы можем позволить себе подремать с кислородом четыре часа. Разбили эту дозу на две части: спим с одиннадцати до часа ночи, потом два часа пережидаем, потом ещё два часа для сна. Палатку разрывало от ветра; казалось, что она держится только на тяжести наших тел; термометр показывал минус двадцать семь. К четырём утра стало не потеплее, но потише. Где-то в шесть тридцать мы вылезли из палатки и начали восхождение.

– С кислородом?

– Конечно. Здесь опять мы выходим на занимающие вас человеческие отношения. Тен не знал никакой техники, кроме верёвки, крючьев, ледоруба. А кислородный аппарат – довольно серьёзная техника. И работу с ней – даром что сагиб – выполнял я. Это не просто помощь. Я должен был следить за Теном: вот он идёт вроде бы довольно бодро, а потом начинает останавливаться, тяжело дышать. Это почти всегда происходило из-за того, что кислородный аппарат забивался льдом. А он не понимал, как с этим справиться, и терпел. Я подходил, прочищал, и мы продолжали движение.

Мы не смогли бы зайти без кислорода. Наши кислородные аппараты весили четырнадцать килограммов, на такой высоте это очень ощутимо. Зато имелась возможность свободно дышать. Шли очень медленно. Я вообще-то не знаю людей, которые там «бегают». Почти непрерывно рубили ступени в фирне, что отнимало много сил. Там ещё снежный карниз граничил со скалой, и мы боялись, как бы он не обвалился… Впрочем, мы же договорились, что не будем касаться известных технических и физических аспектов восхождения, верно?

– Верно. Но вот вы на вершине. Знаю, что вы радовались, обнимались. А было ли что-то особенное в действиях каждого?

– Тен просто вежливо ждал моих указаний. Когда я попросил его вывесить флаги – он прикрепил их к ледорубу и обмотал вокруг него ещё внизу, – он развернул и поднял над головой флаги Великобритании, Непала, Индии. Я фотографировал Тена и очень надеялся, что фотографии получатся хорошими: погода этому благоприятствовала, а фотоаппарат я грел на своём теле. Мне тоже хотелось бы сняться на вершине. И тут я запоздало подумал, что Тен не сможет этого сделать, так как никогда раньше не пользовался фотоаппаратом. Эверест вряд ли был тем местом, где стоило проводить обучение. Поэтому я продолжил фотографировать сам – Тена, вершину, виды вокруг.

Затем я закопал в снег распятие, а Тен выложил дары своим буддистским богам: шоколадки, ещё что-то. В этот момент мы были единым целым: в связке; в деле, которое вместе совершили; в близости к жизни и одновременно к смерти.

Но вот какая вещь. Вы, разумеется, знаете, что самоощущение и поступки человека зависят от его окружения. На вершине, понятное дело, кроме нас никого не было, зато внизу… Внизу началось то, что вы, как я догадываюсь, и намереваетесь раскопать.

– Сэр, я не собираюсь «копать», я пытаюсь выйти за границы частного случая. Кто был первым, а кто вторым – вечный и сложный вопрос. Бесконечное соревнование за выгодный для одних и неудобный для других ответ веками происходит и на спортивных площадках, и в жизни вообще. В поисках нужного ответа каждый ведёт себя по-разному. Как это происходило у вас?

– Сначала абсолютно спокойно. Я поднимался на вершину первым в связке, а Тен шёл за мной след в след, так как этот участок до последнего таил в себе опасность. Могло ли быть наоборот: что он первым, а я за ним? Могло! Поэтому мы решили: когда спустимся, будем говорить, что зашли вместе, одновременно. Так и поступили, а команда восходителей нас поддержала. Но не тут-то было.

«Тёрки» начались на обратном пути, когда мы дошли до селений. Вдруг подходит какая-то группа и, не обращая внимания на британцев, уводит Тена в сторону. Позже я узнал, что это были непальские коммунисты, а точнее – маоисты. Вы знаете, кто такие маоисты?..

Я знал, но не подал виду: было любопытно, что скажет по этому поводу Эд.

– Нет, не знаю, расскажите, пожалуйста.

– Вот уж кто действительно… – Тут Эд употребил то самое слово bastard, обозначающее сволочей или ублюдков. – Посмотрите на красные флаги в Катманду. Я знаю, что в вашем Советском Союзе на них изображались Маркс, Энгельс и Ленин. Здесь к этой «святой троице» прилепили также Мао Цзэдуна. Его последователи хотят отнять всё у богачей и разделить поровну между бедными людьми. А где вы видели в Непале богачей? И в какой стране мира этот делёж увенчался успехом? Люди, к сожалению, верят маоистам, и те набирают политический вес. Уже столько лет в Непале идёт гражданская война. Вы не ощутили это на себе? Нет? Это потому, что у них хватает ума не трогать иностранцев. А своих не щадят. Думаю, через несколько лет маоисты скинут короля…

Ладно, не будем о политике и вернемся к той встрече. После долгого разговора с маоистами Тен вернулся испуганный и смущённый: его принудили подписать некий документ, который шерп не мог прочесть, поскольку, как я уже упоминал, был неграмотным. В этой бумаге говорилось, что он, Тен… поднялся на вершину первым.

– Эта бумага доставила вам неприятности?

– Я не знаю, как это назвать. В Катманду вокруг данного псевдофакта к нашему возвращению раскрутили целую кампанию. Толпы непальцев скандировали: «Да здравствует великий Тен!» Британцев поразили плакаты в руках людей, где был изображен Тен на вершине Эвереста с флагом Непала и верёвкой, на которой болтался беспомощный Эд, то есть я. Тен не поддерживал этот ажиотаж и отвечал, что на вершину двойка ступила одновременно и что успешное восхождение есть результат работы всех участников экспедиции.

Однако это не производило эффекта. Более того: к немногим газетам маленького Непала активно подключились массмедиа «большого брата» – Индии. Они писали, что, по утверждениям Тена, «он взошёл на вершину первым и затащил туда партнёра». Вслед за индийскими газетами сенсационную новость принялись обсуждать по всему миру.

– Как реагировал на это Тен? А вы?

– Тен говорил, что никаких заявлений по поводу «первенства» не делал. Я отказывался от комментариев и никого не упрекал…

– Средствам массовой информации всегда нужна сенсация, ради этого они легко прибегают к искажению действительности. Что они ещё исказили?

– Понимаете, остальное, помимо этой детали, должно было скорее обрадовать. И Тена обрадовало, а меня удивило… Журналисты создали таких Эда и Тена, которых на самом деле не существовало. Из нас сделали героев, а то, что мы думали, делали, подтверждали или опровергали, не имело никакого значения. Общество любит героев – нате вам героев!

Я никогда не отрицал тот факт, что отлично прошёл маршрут до вершины Эвереста. И сам так искренне считал, и гордился этим. Но не был и не хотел казаться сверхчеловеком.

– А Тен?

– Тен мечтал стать героем. Я не вижу в этом ничего зазорного. Надо знать шерпов, этот маленький и отважный народ. Они выполняют самую тяжёлую работу, рискуют жизнью – и при этом живут в невыносимых условиях и очень бедны. Конечно, Тен хотел вырваться из этой беспросветности, и его выдающийся поступок дал такую возможность. Принёс ли он пользу своему народу? Ну… в принципе, да.

Тен также мечтал заработать много денег. Он их получил.

– Но вы тоже получили славу и деньги?

– Разумеется. Я не хотел бы здесь считаться: ни в том, кто сколько получил, ни в том, кто сколько и куда потратил. Это совершенно другая история. Мы с Теном начинали жизнь с совсем разных стартовых позиций, и странно, если бы мы закончили её одинаково.

Для Тена получение денег стало счастьем. Он впервые в жизни перестал нуждаться. Но также перестал участвовать в экспедициях, хотя и выезжал в другие страны, даже в Европу. Тен построил дом в индийском Дарджилинге, где поселился с большой семьей.

– …Основал Гималайский институт альпинизма, написал книгу «Тигр снегов»…

– Ну да. На деньги правительства Индии занял почётный пост директора этого Института, чтобы, опять же, зарабатывать деньги, однако в большей степени помогал это делать другим людям. А книгу… Как он, неграмотный, мог написать книгу? Он продиктовал книгу…

– Насколько я понимаю, вы полученные деньги не запускали в бизнес-операции, а тратили?

– Вот и вы, чувствую, хотите сделать из меня героя, теперь в образе благотворителя. Всё не так. Я очень близко подружился с шерпами и знал про суровые условия их жизни. И когда мне сказали, что главное их желание – это школа, я решил, что вложу деньги в её строительство. Потом попросили больницу. Я просто по-человечески любил этих людей. И не мог отказать им в просьбе. Выполнил одну, затем последовали другие просьбы – как их проигнорировать! Так и прослыл подвижником. Но это не подвижничество, это стало моей жизнью. Я учредил Фонд Himalayan Trust, который играет важную роль – может, более важную, чем правительство страны, – в обустройстве долины Кхумбу.

Вы когда-нибудь слышали такие сочетания, как шерпа-доктор, шерпа-юрист, шерпа-пилот? Нет? Правильно, потому что их не существовало. А теперь они есть!

Я никогда не жалел шерпов и не пытался стать здесь миссионером, а тем более навязывать свои проекты. Это были вещи, о которых местные люди просили, и мы отвечали. Не требуя взамен ровным счетом ничего. Я не коммерсант.

– Знаю, что в вашей жизни нашлось место и другим «эверестам»…

– Конечно! Я не помышлял о том, чтобы бросить альпинизм и путешествия. Участвовал в новых экспедициях, и не только горных. Удалось побывать на Северном и Южном полюсах…

Поблагодарив сэра Эда за уделённое время и вернувшись в Номче-базар, я стал рыться в сумке, где лежала та самая «продиктованная» книга Тена «Tiger of the Snows» – автобиография восходителя, записанная по его рассказам Джеймсом Уллманом. Её английское издание вышло всего через два года после восхождения двойки на Эверест. Я взял книгу с собой в Непал и пробегал страницы глазами, но теперь, после беседы с Эдом, просто горел желанием прочесть внимательно, а главное – найти взгляд Тена на историю портера и сагиба. И нашёл.

«…Наконец мы подошли к скальной стенке, которая оказалась последним большим препятствием на пути к вершине. Мы знали о ней, поскольку стенка просматривалась в бинокль даже из Тянгбоче. Теперь стоял только один вопрос: брать стенку в лоб или обойти её. Мы нашли единственно возможное решение – пройти через узкую расщелину между самой скалой и прилегающим карнизом. Эд осторожно двигался первым, утаптывая снежное пространство перед собой. Я изо всех сил удерживал страховочную верёвку, так как опасался, что ледяной карниз обвалится. Когда Эд взобрался на стенку, вверх полез я, а товарищ меня страховал.

И здесь я должен заметить, что рассказ Эда в его книге «The Conquest of Everest» неточен. Он подал дело так, что взобрался на эту стенку, а потом буквально затянул меня. Эд изобразил меня как «большую выдохшуюся рыбу», которую рыбак после долгой борьбы вытащил на берег. С тех пор, как только слышу про эту «рыбу», я всегда говорю, что не было такого. Никто меня не затаскивал, я преодолел стенку точно так же, как это сделал передо мной сам Эд. Он меня, конечно, страховал, но и я страховал его.

Нужно понять одну простую вещь. Эд – мой друг, отличный альпинист и прекрасный человек. Я горд тем, что взошёл вместе с ним на Эверест. Но в своём рассказе о последнем этапе восхождения Эд не совсем корректен. Он всё время подчёркивает, что если всё складывалось хорошо, то это его заслуга, а если плохо – то из-за меня. Это неправда. Я никогда не утверждал, что смог бы взять Эверест в одиночку. Но зачем тогда он намекает, что мог бы покорить вершину самостоятельно, а вот я не дошёл бы до конца без его помощи? Мы всё делали совместно и не были ведущим и ведомым. Мы были партнёрами и в равной мере помогали друг другу…

После нашего возвращения с Эвереста возникло очень много глупых разговоров о том, кто же всё-таки ступил на вершину первым. Одни считали таковым Эда, другие – меня. Были и такие, кто утверждал, что зашёл только один из нас, а некоторые считали, что вообще никто. Всё это ерунда! Чтобы прекратить домыслы, мы с Эдом подписали в Катманду заявление, в котором говорится: «мы достигли вершины почти одновременно». Однако слово «почти» людей не устраивало. Как понимать «почти»? Для альпинистов всё понятно: если люди идут на одной верёвке, значит, они вместе – вот и весь вопрос! А другие не понимают… Извините, конечно, но в Индии и Непале на меня просто давят: скажи, что первым был ты! Вопрос о первенстве задают снова и снова. Это что, тайна? Разве есть что скрывать? Или чего-то стыдиться? Хорошо, я скажу правду. Не ради меня или Эда, а ради Эвереста и ради тех поколений, которые придут после нас.

Совсем близко от вершины мы с Эдом остановились, огляделись и пошли дальше. Нас соединяла тридцатифутовая верёвка, но её большая часть, смотанная в кольца, была у меня. А между нами оставалось шесть футов верёвки. Я не думал о «первом» и «втором». Я не говорил себе: «Вот передо мной золотое яблоко. Оттолкни Эда и беги за ним». Мы шли медленно и непрерывно. И пришли. Эд ступил на вершину первым. Я зашёл вслед за ним. Мы пожимали руки, размахивали ими, обнимались, трясли друг друга, почти задыхаясь, несмотря на кислород. Было одиннадцать тридцать утра. Внизу и вокруг нас простирались великие Гималаи…

Вот вам и ответ на «великую загадку». Да, я был на шаг позади Эда. Возможно, те, кто считает, что первым должен быть я, разочаруются. Ну, значит, буду жить с этим разочарованием. Потому что главное для меня – это правда. Эверест требует правды…

Эд вынул фотоаппарат, который до этого прятал под одеждой, чтобы предохранить от замерзания. Я развернул четыре флага, намотанных на ледоруб, а Эд сфотографировал меня. Сверху вниз флаги расположились так: Объединенных Наций, Великобритании, Непала и Индии. Кто-то пытался придать политический смысл этому действию, вот только я совершенно не думал о политике. Если бы тогда речь шла о политике – я мог бы поместить выше всех индийский или непальский флаг, но… В общем, я рад тому, что вверху оказался флаг ООН: ведь наша победа была победой всего человечества.

Я предложил Эду заснять его, однако он почему-то не захотел и принялся фотографировать всё вокруг. А я занялся другим важным делом: вытащил из кармана припасённые сладости и маленький красно-синий карандаш, который дала моя дочка Нима. Вырыл ямку в снегу и положил всё в неё. Увидев это, Эд достал чёрную тряпичную кошку с белыми глазами – её в качестве талисмана передал руководитель нашей экспедиции полковник Хант; я тоже положил кошку в ямку.

Дома мы угощаем сладостями тех, кто нам близок и дорог. Эверест был всегда дорог мне, а теперь стал ещё и близким. Я молился и благодарил Бога. Семь раз ходил на гору своей мечты, и на седьмой раз Бог помог мне: мечта стала реальностью. Thuji chey, Chomolungma…»[8]

На следующий день я пошёл в сторону монастыря Тянгбоче. Прямо на тропе открывали стелу в честь 50-летия первого покорения Эвереста. Собралось много людей, и среди них я опять увидел Эда. Теперь он меня узнал и даже весело подмигнул. Обрадованный, я решил напоследок ещё что-нибудь вытянуть из него и, памятуя успешный опыт в Катманду, подступился к герою на необычной ноте:

– Сэр, прошу всего двадцать секунд вашего внимания! Мы столько говорили с вами о проблемах и трудностях. Расскажите на прощание что-нибудь весёлое и связанное, конечно, с восхождением.

– Идёт! Я вижу, вы направляетесь в Тянгбоче. Вот про него и расскажу. Когда, возвращаясь с вершины, мы достигли монастыря, дальнейший путь вниз был понятен и несложен. Мы остановились на ночлег, раскладывали и сортировали продукты и снаряжение. Тут к нам подошёл лама, остановился, внимательно всматриваясь в наши лица, и наконец спросил, видели ли мы… богов на вершине Эвереста. Одновременно смутившись и не в силах скрыть улыбки, мы сказали, что не видели. Лама помрачнел и разочарованно произнёс: «Ну, значит, вы там не были…»

Глава II

Южная Аннапурна

Для француза Мориса Аннапурна стала первым покорённым восьмитысячником в мире. Для россиянина Володи – первым собственным восьмитысячником. Но к этому времени и Аннапурну, и даже Эверест покорили сотни и сотни восходителей со всего мира, в том числе из нашей страны. Володе – умелому и опытному восходителю – хотелось большего, и мы недопонимали в то время, насколько большее он для себя планировал.

О том, что в мае 93-го он взял Эверест, я узнал из новостей информационных агентств. Новости, понятное дело, давались краткие, а мне не терпелось узнать подробности. Контакты у нас, слава богу, всегда были хорошими, и через несколько дней после возвращения мастера спорта международного класса в Москву мы встретились.

Тут и вот какая подробность. Даже малограмотный шерпа Тен, как вы помните, подробно надиктовывал райтеру свои воспоминания о крутом клайминге, а Володя был, что называется, не по этому делу: ни писать, ни рассказывать подробно у него не получалось. Но кое-что я из него все-таки выжал.

Весной 1993-го они с ребятами прилетели в Непал, чтобы попробовать взойти на Эверест. Именно попробовать. Потому что даже минимальным сходством с многолюдными экспедициями Мориса, Ханта и других здесь не пахло. Никаких тонн грузов, никаких сотен носильщиков! Еле-еле наскребли денег на пермит. Это такой выдаваемый непальскими властями документ-пропуск, который даёт право на восхождение. То есть вы платили в 93-м, применительно к Эвересту, десять тысяч баксов и получали право. Забегая вперед, скажу, что годом позже стоимость «права плюс некоторые услуги» для группы восходителей поднялась до пятидесяти тысяч зелёных, а ещё через пару десятков лет столько же или больше приходилось платить уже за одного, в зависимости от этого самого «пакета дополнительных услуг». Давало ли виртуальное право на восхождение за «десятку» образца 93-го реальную возможность пользоваться носильщиками; включало ли в себя расходы на еду, снаряжение? Не-е-т, за эти «капризы» следовало платить дополнительно.

Так называемый классический маршрут через Южное седло, по которому поднималась экспедиция Ханта с Эдом и Теном в 53-м, теперь, сорок лет спустя, казался Володе с командой не слишком престижным. И они заявились на маршрут по Западному гребню с перевала Лхо Ла. Амбициозный, конечно, маршрут, если не учитывать того, что он слыл одним из лидеров по числу неудачных восхождений. Поэтому Западный гребень и проходился обычно группой, где работало не менее 20 альпинистов и несколько десятков высотных носильщиков. Для лучшего понимания приведу ещё одну впечатляющую цифру: там только страховочных веревок провешивалось до 10 километров!

Володиных сотоварищи денег хватало лишь на то, чтобы довести караван нанятых носильщиков – а совсем обойтись без них было просто невозможно – до базового лагеря Эвереста (EBC) на высоте 5300 м. Здесь с группой оставались офицер связи, сирдар и два повара из местных. Известно, что до EBC можно дойти буквально пешком, а вот потом начинается тяжёлая альпинистская работа. Но куда деваться: назвался груздём – полезай в кузов. Ребята вышли на маршрут и достигли шеститысячного перевала Лхо Ла. На подходе к нему одного из участников группы по спине ударил камень, альпинист временно выключился, а потом передвигался с трудом. Но и без этого стало ясно, что таким скромным составом Западный гребень не потянуть. А чтобы заявиться на другой, более простой маршрут, если слово «простой» вообще применимо к Эвересту, требовалось ещё десять тысяч долларов.

Володя понял, что дело, к сожалению, бесперспективное: всякая надежда на успех исчезла…

И тут!

Понимаю, что уже не в первый раз употребляю это словосочетание – «и тут». Но коли жизнь такая! Мы думаем одно, а тут… Мы надеемся на другое, но тут… «Тут» бывает хорошим и плохим, но всегда обозначает неожиданность. В нашем случае неожиданность оказалась настолько непредсказуемой, что русские клаймеры не спрогнозировали бы её ни с сотого, ни с тысячного раза.

Произошло следующее. Незадолго до приезда наших ребят непальцы организовывали восхождение на Эверест первой «местной» женщины – Пасанг. Вспомнили? Во-о-от! 33-летняя альпинистка поднялась на вершину, однако спуститься вниз уже не смогла и умерла вместе с одним из шерпов на Южной вершине, на высоте 8700 метров. Само собой, Пасанг стала национальной героиней, шум и восторг вместе с сожалением о гибели необыкновенной женщины раскатились по всему Непалу. Кроме того, она была буддисткой, и тело по традиции требовалось сжечь. А для этого нужно всего-навсего спустить его с горы. Эту задачу, требующую колоссальных усилий, не взялись выполнять даже опытные шерпы. Не хотелось бы пугать читателей, но на Эвересте за прошедшие с 1953 года десятилетия восхождений накопилось немало неубранных тел погибших альпинистов.

В общем, желающих поучаствовать в транспортировке Пасанг – речь шла не о спуске в целом, а работах на сложных высотных участках – не находилось. И не будь она национальной героиней, осталась бы на вершине навечно.

И тут вспомнили про русских мужиков, которые, как в анекдоте, «с помощью кувалды и какой-то матери…» решают сложные технические вопросы. И предложили им сделку: вы с помощью шерпов спускаете тело до Южного седла (8000 м), а мы даём вам возможность «на халяву» зайти на Эверест по классическому маршруту, через Южный гребень. Стороны ударили по рукам, и наши хлопцы спустили тело до оговорённого места, после чего в мероприятие включилось достаточное количество непальцев. Как русская команда спускала Пасанг, находясь в «зоне смерти», нигде не описано и, наверное, теперь не будет. Известная московская газета вышла тогда с заголовком: «Русские взошли на Эверест… За телом». Непальские медиа предпочли об этом эпизоде промолчать.

А Володя делился случившейся историей скупо, инцидент с непальской альпинисткой занимал его лишь постольку, поскольку удалось получить разрешение на клайминг гиганта. Всё больше юморил: взяли Эверест «на халяву» и «заодно». Потому что, когда оказались на месте гибели Пасанг, то увидели: до вершины мира «рукой подать».

Не отличался красочностью и последующий рассказ:

– …Когда мы достигли тела Пасанг, до вершины оставалось всего 148 метров. Но слово «всего» применительно к Эвересту хорошо произносить дома за пивом. Лишь один из нас, Алексей, сумел «сбегать» на вершину, а потом подключился к транспортировке тела вниз. Остальные участники группы стали готовиться к восхождению только тогда, когда на Южном седле мы погибшую альпинистку «сдали».

Одиннадцатого мая в палатке на 8000 метров сидели я, Петя из Петербурга и Николай. Разыгрался сильный ветер, его скорость достигала ста километров в час, о выходе наверх не могло быть и речи, а силы иссякали: там средний срок простого выживания составляет три дня. Я говорю Николаю:

– Коля, надо вниз, мы тут слабеем.

А он:

– Ты знаешь, с учётом моего пятидесятичетырёхлетнего возраста это последняя возможность. Если я уйду вниз, сил на вторую попытку у меня не хватит…

Коля наверняка допускал, что эта последняя попытка окажется неудачной – так и произошло. Но он вряд ли предполагал, что добьёт вершину, завоюет её не в «закатные» пятьдесят четыре года, а в семьдесят…

– Он был по-своему прав, – продолжал Володя, – а я вспомнил свою жену Наташу, пятилетних мальчишек-двойняшек – они ведь ждут! – и решил всё-таки двигать вниз. Когда мы прощались, Николай попросил, чтобы мы в случае чего не тратили силы на его поиски. Кто знает, тот понимает. И я без слюней ответил:

– Да, Коля, у нас не будет вариантов тебя искать.

Через несколько дней ветер стих, и я начал готовиться к восхождению. Шестнадцатого мая встаю в два ночи, надеваю кислородный аппарат, а он не работает. Пытаюсь «продуть» прибор, но резиновая груша с сильнейшим треском лопается. Ну и плевать! Думаю: буду идти до двенадцати дня. Сколько смогу, столько и пройду, хоть сто метров.

Много идет разговоров о восхождениях без кислорода. Вроде как это свидетельствует о серьёзной физической подготовке и силе воли. Это верно, но проблема заключается не только в том, что можно упасть без сил. Есть опасность превратиться в mental vegetable – умственный овощ – из-за необратимых изменений в мозгу. Совсем «дурачков» среди вернувшихся с Эвереста я не видел, но как «едет крыша», наблюдал, да и у самого «ехала». А в обратную сторону порой и не «доезжает», поскольку не все клетки мозга после таких встрясок восстанавливаются. То есть моё восхождение без кислорода следует признать вынужденным, и слава Богу, что оно удалось.

Я брёл один и никого не видел. Чувствовал себя совершенно истощённым, хотелось лечь. Но вспоминал о детях и продолжал двигаться: десять шагов за Серёжу, десять – за Андрюшу… К одиннадцати дня поднялся на вершину. Когда к пяти вечера спустился к первой палатке, минут пятнадцать сидел неподвижно, потом снял кошки, бухнулся на пол и отключился. В этот раз на Эверест поднялись ещё двое наших…

Вот такая передо мной развернулась история. После которой внутри шевелилось чувство, противоположное зависти. «Хорошо, что тебя там не было», – шептал внутренний голос.

Но такая уж людская сущность. Сегодня человек твёрдо подвел черту под предыдущей жизнью и «железно» заявил, что бросает пить, или курить, или сквернословить – в общем, начинает бороться за всё хорошее против всего плохого. Но, глядишь, прошёл день, или неделя, или месяц, и он берётся за старое. То же самое с альпинизмом: слезая обессиленным с очередной серьёзной вершины, думаешь, что этот раз – последний. А потом придёшь немного в себя – и тянет в горы опять.

Это я к тому, что Володя в ответ на традиционный вопрос о планах на будущее сообщил, что собирается на восхождение в следующем году. На Южную Аннапурну. И… пригласил меня с собой. Он, конечно, сделал своё предложение не из-за моих «доблестей», а, опять же, по причине безденежья, поскольку группе из семи человек полагались льготы при перелётах и проживании, да и каждые рабочие руки и ходовые ноги рассматривались как ценность. А собственно восхождение – следующий вопрос.

Пришлось вести дискуссию с собственным внутренним голосом:

– Ты вроде радовался, что не оказался в экспедиции на Эверест, – фиксирует моё настроение голос.

– Да, радовался, – отвечаю я ему.

– Так теперь будет то же самое. Почти. На 1600 метров пониже Эвереста.

– Вот! Зато Аннапурна Южная, – хватаюсь я за «соломинку» привлекательного названия, – а значит, там потеплее…

Я убедил внутренний голос в правильности решения и стал уточнять детали у Володи:

– А когда пойдем?

– Зимой.

– Зимо-о-ой?

– Да.

– Почему?!

– Потому что зимой туда ещё никто не ходил.

Вот тебе и теплее…

Как прилетели в Катманду, как нас встретили, что из еды пробовали, а из достопримечательностей посещали – я уже излагал, повторяться не буду. Тем более что Володя, испытавший всё это многократно, откровенно зевал: «Кабы не дела – из номера б не выходил. Пивка, что ли, попьём? Скорее бы на волю…»

Цена за пермит оказалась «смешной» – каких-то две тысячи долларов. Ладно, скинулись, но тут вылезло непредвиденное: плюс тысяча двести за услуги офицера связи. Какие услуги и с кем связываться? Дык с местным населением… А чего с ним связываться, оно что, против заработка? На наши каверзные вопросы с попытками сбить цену «представители» только пожимали плечами, и мы наконец поняли давно очевидное: чиновники тоже хотят хорошо кушать. Можно и не в горах, а на равнине. Сошлись на тысяче. И без офицера.

Катманду – Покхара – Феди: на этом автомобильном маршруте всё происходило, как в прошлый раз, когда шли на главную Аннапурну. Два дня с нанятыми носильщиками передвигались пешком до Чомронга. Дальше портеров отпустили, и началась другая песня.

На предстартовый ужин в Чомронге хотели заказать мяса, но здесь его уже не предлагали. Поев пиццы, спагетти и разной кашки, говорим хозяйке лоджи – симпатичной и на редкость толковой в отличие от многих окружающих её мужчин непалки: «Слушай, дарлинг, отвари-ка нам картошечки, а сальца мы своего порежем». С пивом «Туборг» и кукри-ромом хорошо пошло.

27 ноября, взяв часть продуктов и снаряжения, приступаем к разведке маршрута, целый день плутаем в бамбуке, затем, набрав больше километра высоты, вроде попадаем на «правильный» гребень. К вечеру на нас садятся облака, всякая видимость пропадает. Сыро, холодно. В Катманду мы ходили в футболках, а здесь на термометре 0, –1, –2. Идет обильный снег. Ставим первый лагерь на 3300.

В последующие четыре дня погода остаётся без изменений. Курсируем из лагеря-1 в Чомронг и обратно, переносим грузы. Начинаем путь в дожде, залезаем в облака, и вот уже вокруг только белые хлопья и туман, маршрут не просматривается абсолютно. Ищем остатки пастушьих кошей, обламываем с них сырые деревяшки, жжём костерок. Уфимец Алик рыскает в окрестностях и приносит сделанную из волокон бамбука рогожку, и мы сооружаем из неё подобие крыши над костром. Здесь и кучкуемся, постоянно отворачиваясь и кашляя от едкого дыма. Едим-пьём суп, чай и в семь часов укладываемся спать, поскольку делать совсем нечего. Скучно.

А Володя настроен по-прежнему оптимистично: «Ну и что! Я раз из-за плохой погоды на 6400 две недели в палатке пролежал. Зато знаешь, какая акклиматизация!»

Первого декабря небо наконец прояснилось. Передовая тройка движется наверх и к обеду присылает гонца с наказом: «челночить» на 3800. Меняем кроссовки на «кофлахи» – двойные пластмассовые альпинистские ботинки австрийской фирмы «Koflach», нагружаемся и выходим. К вечеру возвращаемся в первый лагерь. Сколько ещё таких «челноков» придется сделать! Во времена «проклятого застоя» было по-другому: денежки казённые, а соответственно, и снаряжение, и носильщики – не дешёвые трекинговые, в шортах и шлепанцах, а настоящие высотные, которые куда дороже, – оплачивались за счет государства. Правда, тогда приходилось сильно прогибаться, чтобы попасть в гималайскую экспедицию. Сейчас никто не держит – ты свободный человек, ступай в любую сторону. Кабы и денег в придачу…

Утром 2 декабря светит яркое солнце, открывается великолепная панорама, на градуснике –7. «Значит, во втором лагере минус десять», – резюмирует Володя. Стало быть, каждые сто метров температура понижается на полградуса? Делаю несложные вычисления и получаю результат: на вершине ожидается не меньше –30.

К обеду перебираемся в лагерь-2, откуда на следующий день начинаем путь к третьему. Орудуя телескопическими палками, траверсируем травяные, с толстым слоем снега склоны. Попадаются и полностью заснеженные, крайне неприятные участки; бывает, что на таких вот спокойных с виду кусках маршрута раздаётся характерный хлопок, и на тебя сползает лавина – добро, что пока маленькая.

Вверх – вниз, вверх – вниз, дорога хуже некуда.

Опять всё заволокло облаками, и началась метель. Выбираемся на перемычку, с которой в хорошую погоду просматривается заветный контрфорс – ребро на горной стене, и разбиваем палатку: есть третий лагерь…

Дорогой читатель, у тебя, наверное, появилось ощущение, что мы вот так, лагерь за лагерем, и подступаем к вершине. Если бы! Из третьего лагеря надо опять возвращаться во второй и в первый. Потом обратно. А как иначе? Экспедиционные грузы за один раз не перенесёшь. Вот и шагаю снова во второй лагерь со старшими товарищами. Я их уже упоминал раньше, по именам, а сейчас, чтобы не путаться, наделю прозвищами. Одного, к моменту восхождения он был главным тренером сборной команды России по альпинизму, так и назову – Главный. Сборная без финансирования оставалась таковой только на бумаге. Но должность главного тренера сохранялась.

Другого, заслуженного мастера спорта и заслуженного тренера ещё СССР, буду звать Заслуженный. Заслуги, как и сборная, давно не оплачивались, поэтому ЗМС в свободное от восхождений время подрабатывал печником и плотником, что его нисколько не угнетало.

Предвкушаем, как во втором лагере нас ждёт Наташа, жена Володи, единственная женщина в нашей команде, с каким-никаким ужином. Сползаем по обледенелым камням, путаемся в кустах, залезаем в крутой мокрый каньон. Главный достает альтиметр и сообщает, что мы потеряли 500 метров высоты, то есть попросту заблудились. Досадно! Времени три часа дня, а в пять уже темнеет. Еле волоча ноги, лезем куда-то вверх; вероятно, до темноты не вернёмся, что, в общем-то, не смертельно, но чревато неприятными, голодными и холодными последствиями. Настроившись на худший вариант, вдруг видим еле заметные следы нашего утреннего прохождения. Слава тебе… В пятом часу жадно припадаем к согретому Наташей чаю. Спать ложимся вчетвером в одной палатке, вторая – с продуктами и снаряжением. Мужики вспоминают:

– Холод, конечно, вещь неприятная. У меня после пика Коммунизма все ногти на ногах слезли…

– Так надо бороться! На пике Победы, помню, метель, мороз под сорок, а мы вырыли снежную пещеру и кайф в ней ловим: всего минус двадцать…

Наташа, несмотря на холод (хотя по сравнению с только что рассказанными случаями у нас вообще «ташкент»), приоткрывает полог палатки, чтобы видеть далеко внизу неяркие огни Чомронга, а прямо перед нами – величественную громаду священной вершины Мачапучаре…

Первое, что мы увидели утром – это распахнутую вторую палатку, которая была закрыта липучками и завязана тесёмками. Что это? Вернулись наши сверху? О, наверное так, вон книга английского альпиниста Криса Боннингтона «Южная стена Аннапурны». Её как раз читал Володя в отдыхательное время. Но почему книга брошена на снег? И где сам Владимир? Мы заглянули внутрь палатки и увидели там страшный кавардак. Все вещи перевернуты и, как бы поточнее описать, взъерошены. Грабители? Но вещи-то целы! А что с продуктами? Боже мой! Их нет, испарились…

Наконец мы обратили внимание на множество звериных следов на снегу. Опытный зоолог или охотник наверняка определил бы их принадлежность. Но и для нас очевидным представлялось следующее: сюда приходили какие-то средней величины звери, скорее всего, волки или шакалы, коих в Гималаях обитает достаточно. Касательно формы следов скажу, что они выглядели как собачьи – не огромные, но и не маленькие. Палатку грабила стая. Один-два зверя вряд ли смогли бы сколько-то съесть, а большей частью унести все наши продукты, причём на большое расстояние. Когда мы пошли по следам, то, пройдя несколько сот метров и не найдя ничего, кроме кусочков печенья и кожуры от сала, плюнули на дальнейшие поиски.

Читатель наверняка спросит: а как же знаменитые жестяные банки с тушёнкой и сгущёнкой? Неужели волки их разжевали? Дорогие мои! Существенно экономя на весе, мы ничего не брали в банках. Обычные баночные продукты присутствовали у нас в виде упакованных в пакеты и мешочки сублематов: вяленое мясо, сухое молоко, яичный порошок, сухофрукты и так далее.

Впрочем, один продукт оказался нетронутым: на снегу валялись три надкушенных пачки чая. Видно, зверькам они пришлись не по вкусу. Так что меню нашего романтического завтрака на заснеженной гималайской траве выдалось исключительно чайным. Но, попив чайку, мы стали прикидывать поконкретнее, сколько и каких продуктов унесли предполагаемые волки. И тут вспомнилось, что две жестяные банки со сгущенкой в наших запасах всё-таки были. Наташа также положила (чтобы съесть, пока подъём несложный) стеклянную банку джема. Их что, тоже волки унесли? Давайте-ка посмотрим на следы повнимательнее: может, это люди? Мы действительно увидели дополнительные отпечатки то ли ног, то ли лап: длинные, овальные, раза в полтора-два больше человечьих. Кто это? Х-м… За недосугом вопрос остался открытым. Временно открытым…

Что из случившегося казуса вытекало? «Теперь умрём голодной смертью», – грустно сказал кто-то из ребят. Разумеется, это звучало шуткой. А в нешуточном раскладе предстояла пара дополнительных «челноков» в Чомронг, за провиантом. Потеряв на этом два лишних дня, сосредоточились в третьем лагере на 3800, где попрощались с Наташей.

– Если не вернёмся двадцатого декабря, – говорит ей Володя, – уходи в Покхару, связывайся с Катманду и проси переоформить вылет в Москву на неделю. Если не появимся в Покхаре двадцать третьего, вызывай поисковый вертолёт…

Он действительно проговаривал с русскими вертолётчиками в Катманду аварийные варианты и даже оставил «на всякий пожарный» тысячу баксов. Вертолётчики обещали помочь. В назначенный день команда в Чомронг не вернулась…

Однако всё по порядку. На штурм горы вышли «великолепной шестёркой». Взяли с собой две палатки, а третью оставили, тщательно зашнуровав и сложив туда коврики, кроссовки и ещё кое-что из снаряжения. Проигнорировав поговорку «Подальше положишь – поближе возьмёшь», поступили весьма опрометчиво: палатку вместе со всем содержимым украли непальцы. Вроде бы высоко, откуда люди, да? Но это для вас высоко, а для жителей горной страны обыкновенно. Та же участь постигла Наташину пуховку, лежавшую пониже, во вроде бы запертой каморке в Чомронге.

Здесь нужно сделать очередное лирическое отступление. Речь пойдёт о загадочном непальском характере. Люди в королевстве проживают миролюбивые, и мне не приходилось слышать рассказов о том, как на кого-то из приезжих напали, кого-то избили и тому подобное – разве что на войне, о которой речь впереди. А вот украсть что-нибудь – совсем другое дело! Случаи воровства имеют в стране прямо-таки массовый характер: стоит зазеваться – и ваших вещей или денег как не бывало. В городских гостиницах есть хотя бы металлические шкафы в номерах, а в горах… Да, документы и деньги мы всегда носили с собой, но весь-то груз не потащишь…

На 4100 тоже сделали «заначку»: теперь уже не просто положили, а спрятали под камнями телескопические палки и взялись за ледорубы – в перспективе ожидались главным образом снег и лёд.

Лагерь на 4900 стал последним местом, куда груз заносили в два захода. Дальше решили всё и всегда нести на себе, а посему в который раз занялись перетряской рюкзаков. Кроме необходимого группового снаряжения положили много супов – они готовились быстро, а съедались с аппетитом. Запаковали чай, кофе, сахар, печенье, урюк, немного сухарей. Главный оказался поклонником сбора из якобы целебных трав. Ладно, весят немного, берём. А Заслуженный усиленно впаривал мюсли и поридж – так мы привыкли называть кашу. Но поскольку эти штуки елись без энтузиазма, то и штурмовой объём их существенно ограничили. Аналогичным образом поступили с колбасой и салом, совокупный вес которых был ощутимым.

Относительно тёплых вещей каждый решал сам, и здесь, надо сказать, принцип уменьшения веса любой ценой в расчёт не принимался. Заведомо перезакладываясь, взяли все запасы газа и бензина. А как иначе? Что делать, если на два, три дня, на неделю запуржит метель? Спасение только в согревающем журчании примуса.

Вообще я уже не впервые рассказываю понемногу о своеобразных процедурах обустройства на стоянку и ночлег. Ну, вспомните, например, как это было у Мориса и Луи, у Эда и Тена. Эдакие суровые и одновременно простые операции на выживание. Но неисчерпаемая тема этих обустройств заключается в том, каким образом человек, удивительное существо, стремится и достигает комфорта на минимальной площади в жёстких, а когда и в жестоких условиях. Вот как это происходило при восхождении на Южную Аннапурну.

Максимально быстро устанавливали палатку. Первоначально казалось, что все мы в принципе туда не войдём, однако как-то быстренько расползались по условным углам, оставляя в середине место для примуса – он раскочегаривался газовой горелкой. На примусе топили снег, затем в скороварке кипятили чай, потом варили суп, потом опять чай, а внутри палатки меж тем понемногу теплело. Параллельно на газовой горелке пытались сушить ботинки-вкладыши, носки, рукавицы. Досушивали их уже ночью, внутри спального мешка.

Около шести, перед рассветом, начинали шевелиться: скидывали спальники, раздвигались, запаливали примус. Кружками сгребали с внутренней стороны палатки накопившийся за ночь иней – его набиралось не меньше кастрюли. Часть инея попадала на спальники, так что они всегда оставались немного влажными. Пока готовилась еда, натягивали в тесноте одежду, упаковывали снаряжение; на сборы уходило около двух часов. Так формировался высотный палаточный режим.

А теперь коснёмся вопроса посложнее, чем обустройство. Как альпинисты ориентируются на маршруте? Вновь вспоминая вариант Мориса 1950 года или Эда и Тена 53-го, ответим: как Бог даст. Ищут. Пробуют. Ошибаются. Находят или возвращаются ни с чем. В случае с Володиным восхождением на Эверест в 93-м ситуация сложилась иная: смертельно трудно, но понятно, куда идти, маршрут пробит в реальности и прочерчен на бумаге. Так вот: мы-то были практически первопроходцами. Да, на Южную Аннапурну ходили раньше, но во-первых, это происходило в тёплые сезоны; во-вторых, формализованных описаний этих экспедиций обнаружить не удалось. Разве что…

Жила-была в Катманду старушка по имени Элизабет Хоули – американская журналистка и писательница, в прямом смысле слова подвижница. Впервые оказавшись в Непале в 1960-м, в возрасте 37 лет, она решила остаться в стране навсегда. И с каждым годом становилась всё более знаменитой среди альпинистской братии, хотя не совершила ни одного восхождения на вершины. Популярность связана с другим фактором: Хоули – самый известный хроникёр гималайских экспедиций, в её базе данных их описано около четырех тысяч. Элизабет занималась этой деятельностью до 93-летнего возраста, а умерла в 95. И когда у восходителя не хватало информации о выбранной вершине, он шёл за консультацией к старушке. Не стали исключением и мы, начав путешествие с посещения офиса Элизабет Хоули в Катманду.

Бодрая бабушка познакомила нас с отчётом американской экспедиции на Южную Аннапурну 1988 года, закончившей свой путь на высоте 6100. В отчёте говорилось, что последней достигнутой точке предшествовал длинный ледовый кулуар. Его-то и стремился найти Володя. Обладая колоссальной интуицией, он с высоты 5200 чудесным образом разглядел «американскую дорогу»: «Смотрите: где вверху скалы расходятся, туда и нужно перемещаться». И двинулся первым, с двумя ледорубами и нижней страховкой, сбивая руки об лёд. Началась ледовая работа, сложная и кропотливая, забиравшая массу энергии.

Преодолевая острый как нож гребень – в американском описании он так и фигурировал: sharp as a knife, вышли к довольно приятной на вид ледовой пещере на 5600, величиной с большую комнату в городской квартире. Попытались приготовить чай, но не получилось: снизу кипело, а доверху пузырьки не доходили; при морозе за –20 примусного тепла уже не хватало. Тогда прямо в пещере поставили палатку и организовали готовку внутри – выходило лучше. Жаль, но ночевать в палатке не пришлось: обрабатывающий маршрут Володя просигналил, чтобы поднимались к нему. Собрали наш походный домик, прихватили горячий суп в скороварке и полезли наверх.

Когда достигли высоты 6100, ресурсы светового дня оказались исчерпанными, и пришлось устраиваться на ночлег прямо на этом самом sharp as a knife. Вы ещё не забыли «6100» в начале книги, где я чего-то там мечтал-вспоминал? А-а-а. Это как раз здесь. Полтора часа рубим лёд, сбрасывая в пропасть сотни килограммов прозрачных твердых осколков. Делаем миниатюрную и неровную площадку, на которой укрепляем палатку, пропустив верёвку через вентиляционные рукава и пристегивая её к крючьям-ледобурам. Оставшаяся недалеко внизу пещера вспоминается так, как в зимней Москве грезится летний крымский пляж. Полулежачую бессонную ночь кто-то образно окрестил «варфоломеевской».

Утром мы поняли, что пришли на место, дальше которого американцы не продвинулись. До сих пор были целы их вмороженные в лед верёвки с карабинами. По-человечески вполне понятно, что заставило без сомнения крепких людей повернуть назад в километре от заветной вершины: мороз, сложный рельеф… Вдобавок к техническим трудностям накатили высотные: сознание начинало существовать какой-то параллельной жизнью, становилось всё более вялым и невосприимчивым. В разные моменты то один, то другой участник восхождения «тормозил», и тогда товарищ кричал ему: «Открой глаза! Посмотри на меня! Проснись!»

16 декабря, в предштурмовую ночь, палатку поставили на 6600, под красивым сераком – огромной ледовой пирамидой, открывающей скально-ледовый взлёт к Южной Аннапурне. Серак состоял из двух параллельных граней с просветом, через которые виднелась вершина. Площадка выглядела лучше предыдущей, к тому же Бог послал приличную погоду: хотя мороз приближался к тридцати, ветер не зверствовал, и, прижавшись в спальниках друг к другу, мы немного поспали настоящим сном. 17-го проснулись затемно и с первыми лучами солнца вышли на штурм. Ничего, кроме чая, не варили. Прихватили понемногу в карманы урюка и печенья.

Путь к вершинному куполу выглядел удобным. Сыпало небольшими камушками, ледяной крошкой, но каски от них вполне защищали. На предвершинном взлете пришлось посложнее: достали верёвки и винтили крючья. Неожиданно оказались перед нависающим карнизом, на который с ходу не вылезти. Но Володя, пройдя немного по склону, снова нашёл приемлемый путь и выбрался на вершину; за ним остальные. 7219 метров. Первое зимнее восхождение на Южную Аннапурну. Не хоженным доселе маршрутом. Часы показывали одиннадцать утра.

Солнце и хорошая погода дополняли ощущение победы. Нелегко давшегося счастья. Мужского счастья: все мы играли в суровую игру, где ставка поистине равна жизни, а порой и превосходит её. И грусти: была мечта, а теперь её уже нет, сбылась. Теперь нужна новая мечта. И – ощущение опасности: многие жестоко поплатились за вершинную эйфорию и халатность на спуске; пополнять их число не хотелось. Что ещё о вершине? А вот знаете – нечего добавить: эмоции всегда сильные и быстрые, всё «материальное» – медленное и одинаковое.

На ночевке 6100 «полулёжа» опять почти не спали. Заслуженный устроился на рюкзаках, пристраховавшись к верёвке. Задремав, стал всё больше продавливать бок палатки. Когда совсем сполз в пропасть, Главный схватил его и начал втягивать назад. Заслуженный открыл глаза и увидел перед собой эмблему Российского корпуса спасателей на куртке Главного: «Ну вот и спасатели пожаловали…»

Времени на снятие верёвочных перил, которые раньше берегли и забирали с собой, больше не тратили – презентовали их на память горе. Иногда видели следы, оставленные при подъёме. Они стали уже не углублениями, а, напротив, выпуклыми поверхностями, на которые очень удобно наступать. Тем не менее сбились с маршрута и долго искали место, где оставалась одна из промежуточных палаток с небольшим запасом продуктов. Но палатки не было! Где она? Снова украли? Высоковато вообще-то… На всякий случай копнули кошками снег и обнаружили два лоскута с тесьмой на колышках: палатку сорвало и унесло ветром. Эти лоскутки ребята взяли на сувениры.

А мешочки с продуктами? Тоже ветром унесло? Вряд ли. Но сколько ни копали, обнаружить их не удалось. А вот следы… Пусть и заметённые, зато явно больше наших и похожи на те, что мы видели две недели назад… Загадка? Да. Мы пока не знали, что через много лет она будет разгадана.

Ещё раз заблудились 20 декабря, спустившись ниже пяти тысяч метров. Поиски маршрута осложнялись плохой видимостью. Выбившись из сил, остановились и решили выждать. Сняли рюкзаки, сели, прикорнули, не обращая внимания на густо падающий снег. В конце концов всё-таки поставили палатку, грели чай, однако в спальные мешки не залезали. Дремотно-тёплое состояние прервал примус: помигав на прощание, он потух. Эх, надо же, в лагере на 6100 слили для облегчения целых пять литров бензина! Вскоре кончился и последний газ: горелка «уснула». Холод набирал обороты и становился нестерпимым, хотелось нырнуть в мешки, но Володя высказался против ночёвки:

– Еды и топлива больше нет. Нужно идти. Стартуем, как только луна осветит наш кулуар. Думаю, что это случится часа в четыре утра…

Что ж дальше? Случилось последнее приключение: Заслуженный потерял кошку. Главный – фантастика – нашёл её! Заслуженный обнимал, благодарил, говорил, что век будет коньяком поить…

А Наташа ждала до последнего. Что творилось в душе – к чему описывать: любая женщина и без того поймёт. Поймёт и состояние, испытанное при виде худого, кашляющего, обветренного, но при этом не ползущего, а бегущего Володю. Возможно, читатель увидит странность во фразе «увидела бегущего». Как это, она что, на крыльце всё время стояла? Но для гор такое нормально: это в городских условиях дома загораживают панораму, а в горах со многих точек видно очень далеко. И, заметив человека на каком-то склоне, ты можешь наблюдать его появление-исчезновение на пути к стоянке много часов, тем более если есть бинокль: то пропадёт из вида, то появится опять. Нормально и то, что бегом. Сбегание вниз по неопасному склону, по осыпи или снегу считается у альпинистов обычным делом.

В Чомронге опять пили пиво и ели обычную картошку – соскучились! Подошли англичане и новозеландцы; испросив позволения, щелкали фотоаппаратами, снимая русских героев. А Володя задумывался и рассуждал – может, для себя, может, для всех:

– Альпинизм – это не спорт. Это особая модель жизни, особая философия существования. Вечное стремление взять новую вершину. С неё всегда видны неизвестные ранее горизонты. Значит, надо двигаться к ним; значит, пока не конец…

Попрощавшись с «домашним» Чомронгом, вышли к селению, откуда ходит автобус в Покхару. Повезло: он стоял и будто дожидался нас. Погрузили рюкзаки и сами залезли на крышу, на багажник, поехали с ветерком. В сопровождении звёздного неба и с видом на далёкий массив Аннапурны. Сидевший рядом американец заиграл на губной гармошке. Валера вступил с ним в разговор. Читатель, думаю, помнит Валеру, который пел Юрины песни, правда?

– А вы слышали когда-нибудь русские песни? – спросил Валера.

– Нет, – ответил американец.

– Хотите спою?

– Да, очень хочу…

Товарищи американца тоже закивали головами. И Валера запел:

Славное море, священный Байкал,

Славный корабль – омулёвая бочка.

Эй, баргузин, пошевеливай вал,

Молодцу плыть недалёчко…[9]

Пел охрипшим, но всё равно громким, раскатистым голосом; большой, худой, небритый. И гималайская ночь уважительно внимала задушевно-протяжной, русской, берущей за душу мелодии.

Глава III

А живому нужна женщина его

Горы, штурмы, победы. Тратим на них главное время, а иной раз и саму жизнь. И вот наконец достигаем желанного результата. Но случается так, что вдруг понимаем: радость от нелегко полученного, конечно, есть, но какая-то она неполная. Чего же не хватает? Булат Окуджава поёт про разговор генерала с лейтенантом перед боем. Генерал ему про важность военного ремесла, про славу, про победы. А лейтенант в ответ – про «амуры» и «золотые деньки». Серчает генерал: «нынче не до шашней», скоро в бой, если не измените настроение – будем ссориться, тут и до трибунала недалеко! Убеждает генерал, убеждает, сильнее распаляется, а лейтенанту мало, а точнее, совсем не нужно победы и славы, и даже трибунал его не пугает. Не проникается он патетическим настроением и приземлённо отвечает: слава нужна убитым, а «живому нужней женщина его»…

Мою женщину звали Светланой, и в горы она никогда не ходила. Отсюда план завлечения её на штурмы и победы продумывался сложносочинённым, постепенным и «коварным». Когда замысел созрел, следовало его озвучить. Поскольку дело шло к свадьбе, я увязал раскрытие плана с этим судьбоносным моментом жизни, имитировал нешуточное волнение и сказал:

– Дорогая, я хочу сделать тебе свадебный подарок.

– Какой, милый? Золотое колечко с бриллиантиком?

– Ты почти угадала, Светуля. Много-много украшений из серебра и целая россыпь почти драгоценных камней.

– О, как здорово! А где такие сокровища?

– Это делают в одной сказочной стране, куда мы с тобой поедем.

– Скорей скажи, дорогой, куда?!

– …В Непал…

Попробуйте сделать такое предложение в целях обольщения кого-то из ваших знакомых женщин. Прогнозирую, что в лучшем случае вам скажут: «Эт где? Там чо?» В среднем: «Чего я там забыла?» В худшем – просто покрутят пальцем у виска. Будучи дамой сравнительно вежливой и с учетом предстоящего сочетания браком, Света остановилась на лучшем варианте. И я с воодушевлением ответил:

– Мы будем там путешествовать.

– Непал вроде в Гималаях? Это ж высоко, а я высоты боюсь! И у меня нет никакого опыта.

– Конечно, любовь моя, опыт очень важен, поэтому сначала мы поедем его набираться в тёплое, комфортное и невысокое место в родной стране.

– На море? Ура!

– Не совсем. Мы поедем… на Кавказ…

Света сделала задумчивую гримасу, помычала и… согласилась. «Коварный» план мой она не раскусила, да вряд ли и другой женщине это бы удалось в силу тонкости задумки. Мы прилетели в Нальчик, проехались по Баксанскому ущелью, сняли прекрасный домик в Чегете. Да, по дороге я завёз её в Долину Нарзанов, где мы попили вкусной кисленькой водички с пузыриками, а на чегетской поляне перешли к вину и шашлыкам. Прокатились на канатной дороге до известного всем горнолыжникам, альпинистам, туристам и экскурсантам-матрасникам кафе «Ай», там выпили ещё.

– Дорогая, тебе нравится в горах?

– Очень!

На следующий день я предложил Свете пойти на «лёгкую горную прогулку». Под таковой подразумевался трёхдневный перевальный поход. Объяснил, что всю вещевую тяжесть беру на себя, а ей остается сущая лёгкость – ну, килограммов двенадцать-тринадцать. Зато рюкзак очень комфортный! А виды Большого Кавказского хребта и его окрестностей – вообще запредельные.

Вышли на маршрут. Через два часа подъёма Света застонала: «Это что, и в Непале твоём такой груз тащить? Наверняка ещё тяжелее! Знаю-знаю, что ты меня хочешь заманить и обмануть!»

Ага, вспомнила про Непал. Значит, «коварный» план работает, подумал я и успокаивающе ответил:

– Что ты, милая, там нести ничего не нужно вообще, там грузы переносят носильщики.

И стон прекратился:

– Да? Ну, это другое дело. А могу я тогда взять с собой косметику? Ну и вечернее платье! Мало ли что!

– Ну, разумеется, дорогая! Непальских портеров хлебом не корми, только дай понести косметику и вечернее платье…

Следующим испытанием стал ночлег в палатке, для Светланы он оказался первым в жизни. Всю ночь дама сердца ёрзала в спальном мешке, а утром, когда едва рассвело, растолкала меня с испуганным лицом: «Я так и знала, что тут опасно. Всю ночь вокруг палатки кто-то ходил. Вот и сейчас: послушай!» Явно живое существо действительно терлось о палаточный тент. Дышало и издавало непонятные звуки. Одно из двух, подумал я: или йети – но тогда придется зафиксировать первое посещение Кавказа снежным человеком, или… пьяные аборигены, что более вероятно. Этого не хватало! Я неохотно вылез из мешка, выглянул из палатки и огляделся.

– Видишь ли, моя радость, мы находимся в опасном и труднодоступном месте, не знаю, как будем и выбираться…

С «не знаю, как выбираться» я не лукавил: к палатке пришла корова и оставила прямо перед входом пахучую лепёшку…

– И что, в Непале мы тоже будем спать в палатке, в этих дурацких мешках, к нам будут приходить коровы и обсирать окружающее пространство? Нет уж!

Я ликовал:

– Что ты такое говоришь? Мы будем спать в красивом аутентичном домике, на удобной кровати и чистом белье, а коровы там вообще священные животные и ведут себя очень прилично.

– Ты не врёшь?!

– Не сомневайся!

– А на Кавказ мы больше не поедем?

– Железно! Мы поедем в Непал…

И мы полетели в Непал.

Дальше я предложу читателю-мужчине, если он вдруг решится на подобную авантюру, модель сногсшибательной демонстрации этой загадочной страны своей спутнице. Такой демонстрации, после которой вас не пошлют в известном направлении с полным прекращением отношений, а, напротив, станут любить и уважать гораздо больше. Сейчас советы по реализации позитивной и эффективной модели поведения называются модным словом «лайфхак». Таким образом, переходим к лайфхаку – на этот раз без смертей, крови и даже без ушибов и царапин.

Когда вы прилетите в Катманду, то прямо у входа в аэропорт увидите толпу людей, предлагающих вам любые услуги. Внимание! Поинтересуйтесь автомобилем, в который собираетесь посадить свою избранницу, поскольку автомобиль тоже может быть любым. Надеюсь, вы поняли: надо выбрать приличное авто, а они будут присутствовать в ограниченном количестве; в основном же это японо-корейский отработанный хлам.

К сожалению, на пути в более-менее цивильную часть миллионного Катманду – центральный район Тамел (не дай вам бог забуриться ещё куда-нибудь!) вы не сможете закрыть спутнице глаза на пейзажи с кучами мусора, смогом, грязной рекой, бродячими собаками и людьми в респираторах. Пока то да сё, скажите, что это, к сожалению, характерно для всех больших городов в Индии, Таиланде, Вьетнаме и других азиатских странах. Вряд ли такая информация женщину успокоит, но всё же немножко снимет напряжение. А вот когда устроитесь в отеле (здесь и советовать нечего: нормальную гостиницу – их немало и в Непале – можно выбрать заранее по Интернету), наскоро перекусите оставшейся с дороги сухомяткой, запив её приветственным коктейлем, и сразу приступайте к снятию недовольства захватывающим культурным шоком. Самое быстрое действие, заставляющее моментально забыть увиденные всего пять минут назад малоэстетичные пейзажи, производит… шопинг в серебряном магазине.

– Милый, серебряный магазин – это любопытно. А что, он здесь только один?

– Дорогая, а сколько бы ты хотела?

– У-у-у… Два, а лучше три.

– Света, я дарю тебе пять серебряных магазинов. Нет, улицу магазинов! Нет, целый квартал!

Ваша женщина не будет разочарована, даже если живёт в Москве, а проехала уже Нью-Йорк, Париж и Сидней. В магазинах Катманду есть то, чего она не видела в других странах: немыслимое количество серебряных украшений – матовых и блестящих, весёлых и таинственных, лёгких и солидных – хоть в грамм, хоть в килограмм весом, с камнями и без оных, изображающих любые геометрические фигуры и их сочетания, а также представителей флоры и фауны, а также символы всех религий… Уф, перечислять замучаешься.

А камни! Наверняка у вашей дамы давно лежат в потаённой шкатулке кольца, серьги, кулоны пусть и с маленькими, но бриллиантами. Но сюда вы приехали не за алмазной крошкой. Торговцы очаруют вас сотней драгоценных… ну, почти драгоценных камней, и уж точно – десятками очаровательных названий: лунный камень и тигровый глаз, топаз и лазурит, коралл и аквамарин, сапфир и аметист, рубин и бирюза… В качестве и подлинности всего этого ни вы, ни она однозначно не разберётесь, да и не надо, поскольку необходимости в этом нет: цена будет такой, что деньги отдать не жалко. И можно долго и с удовольствием торговаться, что женщины обожают, особенно когда продавец охотно идёт навстречу и показывает вам настоящий «театр скидок». Непальские украшения увлекают не подлинностью, не числом каратов в камне или пробой благородного металла – они приводят в восторг яркостью, оригинальностью формы. Вы убьёте свою спутницу наповал одной фразой: «Смотри-и-и-и! Такого. Ни. У. Ко-го. Нет!!!»

Когда она наберёт первый мешок серебра, заведите даму, не давая ей очухаться, в чайный магазин. В сортах чая тоже запутаетесь, но сразить можно не только числом сортов, но и «магическими» словами, которые лучше произносить по-английски. Скажите так: «O-o-o, highland». И добавьте: «У-у-у, organic».

– Что это означает? – спросит женщина.

– А ты разве не знаешь? Все знают! Высокогорный! И органический, то есть самый натуральный и экологичный чай из всех существующих на земле чаёв.

И в дополнение:

– Только здесь, в Непале, ты можешь купить уникальную добавку к любому чаю, которая делает его вкус совершенно непревзойденным и называется «lemon grass».

– ???

– Высокогорная! Органическая!! Лимонная трава!!!

Вы уже загрузили рюкзак и одну руку? Но вторая-то остаётся свободной. Купите мандарины. В Москве нет таких вкусных мандаринов. Купите кокос в зелёной оболочке, и пусть её разрубят, а в дырочку воткнут трубочку, и вы отведаете настоящего кокосового молока. Те сморщенные коричневые «мячики», что продаются в России, – это не кокосы, а внутри них – не молоко; это залежалый потомок свежего кокоса. Наконец, купите папайю: не ловитесь на маленькие аккуратненькие красивенькие плодики – берите большие, даже и с гнильцой сверху плоды. Это будет реальная папайя, а та, что игрушечного вида – неспелая, и вкус у нее, как у бумаги.

И? Относите всё в гостиницу. Отдохните совсем чуток. Примите душ. И… нет-нет, рано. Дама давно проголодалась, ведите её в ресторан. В какой? Думая на эту тему, вы должны понимать, что не увидите здесь ни обилия экзотических морепродуктов, характерное для прибрежных стран; ни жареных тараканов и скорпионов, которыми вас удивят, скажем, в Китае; вы не найдете, пожалуй, ничего, что ошеломит даму неведомыми вкусовыми ощущениями. Поэтому идите на красивые названия: «Fusion Himalaya Restaurant», «Little Buddha», «Third Eye» и так далее. Везде вас ждет индийская, тибетская, тайская, ну и, конечно, собственно непальская кухня – часто всё одновременно. Необычность же будет заключаться в самом стиле ресторана, в манере обслуживания, в способах готовки и подачи блюд.

Разумеется, женщине будут интересны визуальные эффекты типа «шизлинг чикен» и «гавайя стейк», о которых я уже рассказывал. «Далбат» стоит тоже попробовать, но этого в принципе вы вволю наедитесь на маршруте. Равно как и «momo». Это что за зверь? А-а-а, пельмени… Или «spring rolls». Блинчики с начинкой… Ну, различный хлеб. Тибетский, например. Вроде лаваша, но жарят его на масле. А чапати, или индийский хлеб, наоборот, – на сухой сковородке. На десерт закажите пудинг или apple pie – яблочный пирог…

Если ваша дама гурман-мясоедка, ищите блюда из буйвола или яка – их в Катманду в достатке.

А теперь внимание! Помните, что узкие улицы, толчея и смог, идущие в беспорядке навстречу друг другу машины, рикши, мотоциклы, повозки с животными и многочисленные пешеходы никуда не делись, и спутница от этой экзотики порядком устала. Поэтому оставьте на следующие дни рекомендованное выше, а пока отправляйтесь в… «Garden of dreams». Прямо напротив комплекса королевского дворца, вдоль шумной и загазованной дороги стоит высокая кирпичная стена. В ней неширокий вход с этой самой табличкой – «Сад мечты». Вы заходите внутрь и… всё, что вы наблюдали пыльного, вонючего, шумного и прочего неприятного в последние несколько часов, внезапно исчезает. Да, оно близко, всего в десятке метров от вас, но вы его больше не видите, не слышите и никак не ощущаете. Вы вошли в «Garden of dreams».

На что похож «Сад мечты»? На любой ухоженный парк с подстриженными лужайками, ручейками, банановыми пальмами и мандариновыми деревьями, обилием цветов, мостиками и скамейками. Ну и конечно ресторанчиками. Что же в этом необычного? А необычен контраст с пространством, из которого вы пришли всего несколько минут назад. Закажите, ну… что-нибудь вообще любое. С европейскими напитками, которые напомнят вам об оставшейся далеко родине… Раскиньтесь посвободнее на кресле или вообще садитесь на траву. Расслабьтесь и отдыхайте.

Куда дальше? В отель. Если вы приехали путешествовать по Гималаям, то в Катманду больше двух-трех дней не задержитесь. Но прожить их надо так, чтобы запастись воспоминаниями об удобном и уютном сексе в Катманду и не стремиться к сексу на маршруте – он обещает быть экстремальным. Можно, конечно, соединяться и в горах, к этому мы вернёмся, но всё же максимально расходуйте половую энергию здесь. Впрок. В тепле и комфорте…

Ладно, пора и на волю, как говаривал мой друг Владимир. А «на воле» есть десятки привлекательных трекинговых маршрутов на любой вкус, однако самые интересные и престижные ведут в сторону EBC – базового лагеря Эвереста. Приступая к его описанию, я ловлю себя на том, что как-то не поднимается перо, а точнее, пальцы над компьютерными клавишами, чтобы представить его одинаково мужчинам и женщинам. И решаю начать с дамского варианта, а к мужскому вернусь позднее. Ну, тронулись.

В Катманду надо сесть в маленький самолёт и лететь тридцать минут до Луклы, где начинается путешествие. На возникающие по поводу небесного передвижения вопросы отвечайте предельно лаконично: «Полёт как полёт. Лайнер как лайнер. К тому же маленький, а перелёт короткий». Далее избегайте подробностей, а в процессе этого перелёта максимально ограждайте даму от всех реальных деталей вокруг, заговаривайте ей зубы, используя в частях речи ласкательные суффиксы – самолётик, шассики, сиденьица, лётчики-чики, облачка, горочки, аэродромчик. Болтайте не переставая, и глядишь, эти полчаса пролетят более-менее благополучно. Не последуете рекомендациям – и ваша возлюбленная может испытать не только культурный, но и физический шок. Причины будут изложены в мужских описаниях полёта, которые, как и обещано, последуют некоторое время спустя.

А пока продолжаю изложение лайфхака – теперь не обобщённо, а на собственном женско-мужском опыте. Прилетели мы со Светой в Луклу. Осмотрелись, попили кофе по-европейски, то есть из машинки-мельницы, перемалывающей кофейные зёрна. Носильщик пристроил к себе на спину наши рюкзаки, оба сразу, и – стартовали. В первый день идут обычно два-три часа, что красиво, спокойно и не связано ни с каким напряжением. Остановились в лоджи в деревне Пакдинг, это даже чуть пониже Луклы, на высоте около 2700. Переночевали, встали, позавтракали по-непальски, а впрочем, можно назвать завтрак и английским – кашка, яичко, тосты с джемом, и направились в Номче-базар. На этом пути начинается кое-что… ну, не экстремальное, но на новичка способное произвести не слишком позитивный эффект. Скажем, никак не избежать пешего взлёта длиной в две с лишним тысячи шагов. Соответственно, я понимал, что никак не получится нейтрализовать периодически произносимые на подъёме Светочкины фразы «Так и знала» и «Зачем мы сюда припёрлись». И что же делать? А ничего, терпеть.

Я и терпел, теперь уже молча, не обгоняя события, потому что был уверен – воздастся. На ровной площадке перед дальнейшим и не столь крутым подъёмом в селение я интригующим голосом прервал причитания Светы как можно более восторженным возгласом: «Смотри, а вот Эверест!» С этого места путники действительно впервые видят гималайскую громаду. Издалека она кажется новичку маленькой и нестрашной. А у меня уже мурашки по коже от приоткрывшейся огромной, совсем не изящной формы снежно-каменной глыбы – Крыши Мира…

Впечатляющему зрелищу идеально сопутствуют проникшие сюда торговки в национальных одеждах, продающие мандарины. Пара мандаринов стоит столько же, сколько килограмм в Катманду. Но не в этом же дело! Съесть мандаринку после такого подъёма, да с обзором высочайшей вершины в придачу – никаких денег не жалко. Напряжение снято, и мы относительно спокойно преодолеваем путь до Номче-базара.

Здесь не только никаких проблем – здесь вообще классно. Здесь пока не Крыша Мира, но Тусовка Мира – точно! На высоте 3500, на поднимающихся вверх террасах с несколькими сотнями строений вас ожидает почти всё то же, что и в Катманду: кафе, рестораны, магазины, клубы, рынки – правда, всё это в миниатюре. За минусом смога и авто и плюсом живых природных картин из «Клуба кинопутешествий». То есть думать о том, что рано темнеет и что делать вечером, не приходилось – время пролетело мигом. К этому посёлку хорошо подходят определение «культовый» и знаменитая поговорка, применимая в принципе к некоторому значимому месту в любой стране: «Если в Номче не бывал, то Непала не видал!»

А вот после Номче… Кхе-кхе. Пару часов мы идем по чудесной тропе, которая полностью ослабляет бдительность путешественника и погружает его в эйфорическое состояние: существенных высотных перепадов нет, вокруг прекрасные пейзажи, вот это путешествие так путешествие! Потом даже лучше: начинается длинный и некрутой спуск. Света испытывает восторг и забывает вчерашние недовольства. Да и любой новый человек погрузится на эти два часа в эйфорию. А бывалый лишь глубоко вздохнёт. Потому что набранная высота в горах – высшая ценность. Спуск эту ценность девальвирует, поскольку за потерю высоты придётся вскоре заплатить очередным подъёмом. Самое обидное, что на ту же самую высоту. Если выражаться в цифрах, то после Номче-базара вы постепенно спускаетесь метров на семьсот и для начала оказываетесь в великолепном месте, где прямо на природе с удовольствием «ланчуют» десятки людей.

«Я пока не голодна», – говорит Света. Мне приходится буквально упрашивать её съесть «чего-нибудь вкусненького», потому что…

– Дорогая, сейчас нам предстоит продолговатый подъём…

– Опять пилить вверх?

– Ну, в общем, да. Когда будешь идти, не думай о подъёме, а лучше считай. Досчитаешь до конца – и всё!

– А конец – это до скольки?

– До пяти.

– «Пяти» чего?

– Пяти тысяч шагов…

Да, я ведь раньше просчитал. Пять тысяч шагов в длину, а по высоте – километр подъёма…

Чтобы не слышать причитаний, я «бросил» Свету и убежал вперед. Ничего с ней не сделается. Во-первых, с тропы никуда не собьёшься; во-вторых, люди ходят туда-сюда и помогут, если что; в-третьих, можно и меня на помощь голосом позвать, поскольку я периодически останавливался и ждал. Не буду храбриться, что даются эти пять тысяч легко. Нет, длинно и нудно, считай – не считай, отвлекайся – не отвлекайся. Но ничего и близкого к смертельному нет. И вообще: это ж горы, дорогие мои!

Дойдя доверху и пройдя через арку со священными барабанами-мантрами, моя дорогая женщина сползла на землю и отказывалась вставать, несмотря на то, что расстояние до ближайшей лоджи составляло несколько уже не тысяч, а сот метров. Минут через пятнадцать мне удалось заманить Свету в лоджу предложением напиться чаю, так как жажда к тому моменту высушила горло не по-детски, а припасённые на подъём бутылочки с водой давно были пусты.

3870. Достойно. Но счастья нет – одна усталость в ногах. Я знаю, что иные ощущения придут ночью, когда сон будет относительным, но уют и тепло – абсолютными. Возвращаясь к вопросу о сексе. Если в эту ночь вы чего-нибудь такого попросите, то рискуете подвергнуться не только отказу, но также оскорблениям до рукоприкладства включительно. Не трогайте её – дайте отдохнуть!

Останьтесь в этом месте на днёвку – очень хорошо для акклиматизации. Обязательно сходите в таинственный, величественный, построенный сто лет назад буддистский монастырь Тянгбоче – он рядом с вами. Что мы и делаем. Рассказываю Свете о том, что здесь идущие на восхождение альпинисты вверяют Будде (он, как и везде, присутствует в виде большой статуи) свои судьбы и получают благословения лам. А идущие вниз благодарят Будду, а также других причастных и не очень людей и богов за то, что возвращаются.

У входа во внутреннюю часть монастыря я обращаю внимание спутницы на большие отпечатки ступней на камне. История их такая. 500 лет назад почитаемый в округе лама Сангва Дордже принес сюда Тибетский Буддизм. По преданию, Дордже прилетел в Тянгбоче по воздуху из Тибета, перепрыгнув Гималаи. Ему очень понравилась долина Кхумбу, и лама решил основать здесь монастырь. Он так долго неподвижно стоял и медитировал, что углубления от ступней остались на камнях до сих пор. Не возбраняется трогать их руками и фотографировать. Воля ламы передавалась последователям Сангва Дордже, и четыре века спустя появился монастырь.

Тут всё демократично: заходите в любое время, разувайтесь и садитесь рядом с монахами. Служба тоже нежёсткая: послушают монахи молитву ламы, подпоют, подудят в свои длинные трубы, а потом, не сходя с молитвенного места, попьют чайку с молоком, который принесёт один из братьев, и продолжат положенный ритуал.

Завершает день неспешный ужин в условной кают-кампании, которая есть в каждой лоджи. А на часах-то еле-еле девятнадцать. Чем заняться? Может, почитать книжки? Я взял специально для этих длинных вечеров опусы Далай-ламы, переведённые на русский язык. Там есть занятное, и много про любовь. Читаю вслух:

– …Потребность в любви заложена в самой основе человеческого существования. Это происходит в результате глубокой взаимозависимости, связывающей людей друг с другом…

Недавно в Америке я встретился с группой учёных, которые рассказали, что процент душевных заболеваний в их стране очень высок. И главной причиной депрессии является не недостаток материальных благ, а отсутствие любви окружающих.

Осознаём мы это или нет, потребность любви находится у нас в крови с самого рождения. Даже если любовь исходит от животного или того, кого мы обычно считаем врагом, – и взрослые, и дети будут естественно тяготеть к нему.

Я верю, что никто не рождается свободным от любви. Человека нельзя определить как исключительно физическое существо, хотя некоторые современные философские школы и пытаются сделать это. Никакой материальный предмет, каким бы красивым или ценным он ни был, не заставит нас почувствовать себя любимыми…

Красиво, да? Может, слишком возвышенно, но по мне так в самый раз. В горах, в сумеречной комнате, рядом с буддийским монастырём, из которого даже теперь, вечером, долетают таинственные звуки. Но Света, я вижу, скучает… Тогда и приходит блестящая мысль: а давай-ка сочинять стихи! Создавать поэтическое описание нашего путешествия. Не в манере Далай-ламы и не тягаясь с настоящими поэтами, а легко и юмористично. Мысль была поддержана и скреплена нежным поцелуем. Затея не остыла и в последующие дни, когда началось сложение нетленной картины наших непальских приключений.

Кстати, не понимаю, почему говорят «нетленной». Потому что «рукописи не горят»? Ещё как горят! Горят и жёсткие диски! Но всё-таки пореже. И мы штамповали нашу нетленку на компьютере. Что, тащим комп? Ну да. Не одними косметическими принадлежностями жив человек. Уплачено! Носильщик есть – пусть несёт. И ноутбук, и сумку Светиных причиндалов, и даже домино в коробке – балуемся время от времени картишками и доминишками.

Попробовали писать оригинальный стих, но самим стало смешно: сплошная графомания получается. При поэтическом сочинительстве что является главным? Понимание, что каждый второй человек считает себя поэтом. Это чтобы без иллюзий. Так что лучше не замахиваться на серьёзное, а с чего-то пообезьянничать, ага? Для образца выбрали хулиганский вариант пушкинского «Евгения Онегина». Полагаю, что каждый интеллигентный человек помнит, как «мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог, коньяк спиртягою разбавил и лучше выдумать не смог…» Идут споры о достоверности приведённых строк: некоторые знатоки утверждают, что про спиртягу придумали недоброжелатели, а в оригинальном тексте по-другому: «…своей кобыле так заправил, что дворник вытащить не мог…»

Вот этому народному юмору мы и решили подражать. Начали с начала и по правде:

Наш Алекс самых честных правил,

Когда от пьянства занемог,

Светуле так мозги заправил,

Что в Гималаи уволок.

Подруга плакала сначала,

С любимым чуть не развелась,

Потом природе отдалась

И по горам слоняться стала,

Вставала поздно или рано

Под сению Ама-Даблама…

Нас действительно долго сопровождал вид на Ама-Даблам – культовую гималайскую вершину. «Ама» по-непальски означает мать или бабушку, а «даблам» – подвеску с украшениями. На горе есть пояс висячих ледников, который и напоминает даблам, а гребни горы представляются как материнские руки, разведённые для объятия. Ама-Даблам хоть и не дотягивает по высоте до Эвереста целых два километра, но признан одной из красивейших и сложнейших вершин Гималаев. И даже мира.

Ну, сидим, стало быть, и акклиматизируемся возле монастыря Тянгбоче. Здешнее утро наполнено какофонией звуков: мычат яки, звенят колокольчиками проходящие рядом ишаки и лошади с поклажей, дудят в свои трубы монахи, приветствуют друг друга трекеры и альпинисты. Ещё не вечер, но раз уж включились в стихотворную игру, эта картина моментально находит своё отражение в поэтических строчках.

Бывало, только выйдет солнце,

В Тянгбоче шум и тарарам,

Вон кто-то глянул из оконца

И выпил… чаю триста грамм.

В стихах находила отражение наша углублённая исследовательская деятельность, направленная на изучение природы, традиций, животного мира горной страны. Ну, например:

Светлана рано утром встала,

Сухим шампунем расчесала

Свой локон и – скорей смотреть,

Как як корову будет еть.

И вот от этого етенья

(Да вы не знаете ужо!)

Является изобретенье,

Которое зовется «джо».

Иль «дзо». Но – кончим отвлекаться

И вверх продолжим подниматься.

Думаете, я шучу и выдумываю неведомых животных? Отнюдь! Вы слышали, наверное, что мул – это результат скрещивания лошади и осла. Так вот: дзо представляет собой помесь яка и коровы…

Касательно подъёма вверх. Будьте готовы к тому, что, даже всячески ублажая вашу женщину, вы вдруг услышите на первый взгляд неожиданные, но в глубине души, в самом её уголочке затаившиеся, а значит, ожидаемые слова: «Дальше я не пойду». Услышал их и я. Э-э-эх… Но время до утра есть, и я вспоминаю железное мужское правило, раскрывающее тайну снятия любого напряжения всего тремя фразами. Не знаете, какими? Тогда сообщаю по секрету: 1. Люблю. 2. Куплю. 3. Я не прав. Про «люблю» понятно: мы и вправду любили друг друга. Насчёт «не прав» я сделал трагическое лицо и произнес что-то вроде: «Прости, дорогая, не следовало мне без должной подготовки тащить тебя сюда». И – с постепенным переходом к другой фразе: «но раз уж так случилось…» Оба пункта следовало закрепить удачным торгом. Он произошёл и получил отражение в нашей самодеятельной поэзии.

А вверх протопали три с лишним.

Ну, альпинисты, ну, народ!

И Света – в сговоре с Всевышним —

Достать любимого идёт.

«Сначала я молчать хотела.

Поверьте, моего стыда

Вы не узнали б никогда,

Когда б надежду я имела

Хоть редко, даже в годик раз

На новый нажимать на газ…

А также – норковую шубку.

Не говоря уже про юбку,

Про фитнес-клуб и про моря —

Relax, короче говоря…»

Любимый слушал и молчал,

Лишь изредка как як мычал.

Посмеялись, сговорились и даже полюбились. Любовь чуть не испортил… душ. В Гималаях существует такая завлекаловка. Практически у каждой сколько-нибудь приличной лоджи висит располагающая к последорожной неге надпись: «hot shower», что означает «горячий душ». Угадайте, где здесь подвох? Он не горячий? Нет, он горячий. Воду нагреет либо газовая колонка, либо электричество, получаемое от солнечных батарей; или, на крайний случай, её подогреют на костре и зальют в бак – ну, помните, как в рассказе Мориса? А настоящий душ со смесителем и рожком есть? Есть! Но располагаться hot shower будет в холодной неотапливаемой комнате или сарае, так что раздевание-одевание и собственно душ только разбередят ваш сложившийся тепловой баланс. В итоге вы, стуча зубами, побежите к печке или прыгнете в постель. Здесь тоже не всё гладко: сначала не постель станет греть вас, а вы её. То есть желанная любовь у нас со Светой случилась, но, как и восхождение, не на раз-два, а с серьёзным штурмом.

На переходе от Тянгбоче к находящемуся на высоте около четырёх с половиной тысяч метров поселку Дингбоче предстоит несколько длинных взлётов, и организм начинает активно сопротивляться высоте. Света бурчит про себя нецензурные проклятия, но идёт, а вечером мы вновь садимся за стихи, ставшие более жёсткими, в соответствии с рельефом местности:

По жопе пот вовсю струится,

Спуск, а потом опять подъём,

Но Алекс кручи не боится:

А ну-ка, твою мать, идём!

А что же Света? Чуть живая,

Идти не может, не взыщи,

Ей спутник шепчет: дорогая,

Ползи и лучше не пищи.

Завтра предстоит сложный путь до Лубоче. Но мы давно поняли, что мусолить будущие трудности не стоит: наслаждаться надо сегодняшним днём, обилием чая, вкусным ужином; ловить счастливые моменты, как рекомендуют психологи. А завтра будет завтра.

Ну а пока искрятся чурки,

А, нет – дерьмо горит в печурке,

И маленький чмурной народ

Зимой копает огород.

Чувствую, опять мыслите заподозрить меня в рифмоплётстве: «народ – огород». И снова ошибаетесь! В Дингбоче, на высоте 4400–4500 и вправду есть огороды, на которых растет родная и понятная нам всем картошка. Вероятно, и ещё чего-то растет, да ведь сейчас зима, январь. И про дерьмо в печурке, тысяча извинений за сюрреалистические подробности, тоже правда. Где же на такой высоте взять дров? Они тут на вес золота. Вот и сушат кизяки, а потом кидают их в печку. Впрочем, дискомфорта это за собой не влечёт, и даже напротив: из печки исходит сладковатый, пряный и совсем не раздражающий запах. И так нужное всем долгожданное тепло. Почему долгожданное? Потому что кизяки экономят и затапливают печь только ближе к вечеру, а уже часов в девять перестают подбрасывать новое топливо…

Засыпая… Хотя, честно сказать, какой сон – привычного равнинного сна больше нет. А сновидения есть. Хочу забыться, отдаться этим дремотным грёзам, но гложет отчётливая мысль: завтра Света начнёт загибаться по дороге и наконец пошлёт меня к такой-то маме.

Утреннее солнце, внезапно выглянувшее сквозь серые облака; завтрак, чудесный Ама-Даблам – всё это способствовало рождению следующего совместного четверостишия:

А впрочем, было интересно

Вкушать природный менуэт,

Когда с погодой неизвестно

И льдом покрылся туалет.

В комнате, где мы спим в Дингбоче, температура плюсовая. Настолько плюсовая, что изо рта идёт пар. И туалет – тоже тёплый – расположен не где-то на улице, а внутри домика. Настолько тёплый, что и фаянсовый писсуар, и вода в ведре рядом покрылись льдом. Да-а-а… Но тут появляются весёлые и легко одетые непальцы, протягивающие нам миски с подогретой на костре водой: умывайтесь на здоровье! Ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ.

Улыбчивый настрой испарился через пару часов подъёма к следующему, предпоследнему на этом маршруте «тёплому» пункту – селению Лубоче на высоте около пяти тысяч метров. Света тяжело дышит, кашляет, то и дело останавливается, клянёт свою девичью доверчивость, судьбу и меня – эти трое сыграли с ней такую злую шутку. Вообще-то и сам я чувствую себя, прямо скажем, хреново, корёжит и колбасит; естественно, не подаю виду и молю Бога, чтобы мы как-то доковыляли до лоджи.

К моменту, когда доплетаемся, сил нет даже на выяснение отношений. Морально Света созрела для того, чтобы уйти вниз, но физические возможности истощились. Башка раскалывается, нет желания ни есть, ни спать, не хочется ничего. Просто лежим и смотрим в потолок. Приходит сирдар и даёт таблетки, которые, к нашему удивлению, оказывают облегчающее действие.

Утром Света выглядит усталой и невыспавшейся. Не скажу, что я чувствую себя молодцом. Короче, придётся валить вниз. Жаль. До Горак-шеп на 5200 – самого высокого постоянного поселения в Непале, да и в мире, – два, максимум три часа пути. Оттуда ещё пару часов до EBC – базового лагеря Эвереста, и мечта – не клаймера, конечно, а трекера – сбылась. Но… значит, в следующий раз.

На спуске мне неоднократно приходилось наблюдать, как люди оживают за считаные часы. Лица расправляются, возвращается аппетит. А на второй день спуска человек вообще летит на крыльях. Вот и Света: «А зря мы в EBC не забрались. Чего ж ты меня не уговорил?» Да-а-а…

Вернулась игра в стихи, которые теперь стали совсем радостными:

Так за приятным разговором,

Не часто прерываясь спором,

Весь путь мечтая о биде,

Они дошли до Катманде…

Забыл сказать, что в ходе «торга» мы договорились до того, что попадём-таки «на моря», причем очень скоро. Прямых авиарейсов из Непала в Москву нет, приходится делать пересадку в Объединенных Арабских Эмиратах. Вот мы и решили остаться в ОАЭ на три дня. Здесь всего двумя строками и завершился процесс создания поэмы, получившей название «Гималайская семейная»:

…Ну а потом в Абу-Даби,

Где тёплой предались любви…

Глава IV

Учитель математики

Каждый желает увидеть новые места, так? Так. С другой стороны, очень хочется посетить те места, которые знакомы и очень понравились, так? Ну да. А что лучше, первое или второе? Э-э-э, лучше то и другое, верно? Верно.

Но существуют совершенно иные, не обоснованные обычной логикой варианты. Иногда в жизни притягивает и затягивает непонятно что. В который раз за пятнадцать лет лечу в Непал, и каждый раз – неожиданно для самого себя. Поскольку новые места увидел, а полюбившиеся освежил в памяти. Ну, казалось бы, и хватит. После первой экспедиции меня часто спрашивали: когда в следующий раз? Я отвечал, что не знаю и что, может быть, никогда. Я действительно так думал после первой поездки. А потом после второй. И после третьей. Ощущения не менялись, равно как и те, что появлялись позже – вот это самое непонятно что. Ну да, были предложения Володи поехать в Непал, и я откликнулся на них, да это всего пара случаев. Но когда и не случалось никаких предложений и даже когда не находилось желающих стать моим попутчиком, внутренний голос непредсказуемо прореза́лся: давай полетим.

Когда я рассказывал о путешествии со Светланой, я храбрился и представлял это как свой «коварный» план. Но сказать по правде, занялся я этим планом от безнадеги: внутренний голос нелогично звал, и существовало единственное препятствие: ехать было не с кем, а до путешествий в одиночку, автономных бдений и медитаций я, хоть убейте, не созрел. Вот и занялся вовлечением любимой женщины в свои непальские дела. Тогда, в «коварном плане», всё закончилось хорошо, и «тёплая любовь» происходила, и даже свадьба вскоре состоялась. Я был благодарен Свете за компанию, да и она благодарна мне, хотя даже и в мыслях не допускала повторную поездку. Однако непонятно что передалось и ей. И когда я вдруг заговорил, что собираюсь в страну в очередной раз, Света неожиданно сказала: «Так поехали вдвоём. Но с одним условием: и маршрут станем теперь планировать вместе».

Начали с отсечения неприемлемых вариантов. Памятуя высотные страдания, молодая жена наотрез отказалась повторять вариант с EBC. Сколько я ни напоминал, что до базового лагеря Эвереста оставалось всего… «Да-да», – соглашалась Светлана и тут же напоминала мне нашу «поэму», прибавляя к ней дополнительные строки – поэтическую обработку моей «агитации»:

…Давай пойдём смотреть Лхозцы,

И почитаем Конфуци,

А там ещё монастыри,

А там беседы до зари,

А там ещё и скальп йети —

Туда всего семь дней пути!

Всё правда! И то, что восьмитысячник Лхоцзе виден с маршрута в EBC; и то, что брали с собой на трекинг книжечку не только Далай-ламы, но и Конфуция – до Китая-то рукой подать, а Тибет вообще рядом; что меньше чем за семь дней до базового лагеря Эвереста не доберёшься; и даже про снежного человека – об этом будет особая история. Тем не менее маршрут Света отклонила, а выбрала почему-то ничем, на мой взгляд, не привлекательный Лангтанг.

Ну, не то чтобы ничем… Это я говорю как человек искушённый. Вершины, рисовые террасы, озера, буддистско-индуистские артефакты, разумеется, присутствуют во множестве. Но этого на любом горном маршруте довольно. Что ещё? В путеводителях почему-то рекламируется сыроварня, построенная швейцарцами в 50-х годах прошлого века. Бог ты мой, о чём речь? Можно, конечно, заглянуть в три обычных сарая и попробовать вкусного сыра, но что в этом особенного? В магазинах Катманду сыра навалом, хоть горного, хоть подгорного. Да, неплохо залезть на пятитысячник Черко Ри, оказаться перед захватывающей панорамой семитысячника Лангтанг Лирунг и окинуть взглядом окрестности. Слов нет, вид шикарный. Но вряд ли всё это способно компенсировать многочасовой переезд на старых джипах по раздолбанным дорогам. На большей части пути вообще отсутствует асфальт, и вы некомфортно трясётесь по засыпанной гравием грунтовке.

Тем не менее я поддался на Лангтанг, и мы тряслись, и Света ела сыр, а пока она это делала, я забирался на Черко Ри. Впрочем, речь пойдёт не о трекинге и вообще не о горах, а совсем об ином. История из другого измерения, которую я хочу рассказать, началась как раз с автомобильной дороги. На её узком участке, где грунтовка переходит в асфальт, образовалась пробка, и наш джип остановился. Я уже говорил, что автодорога в горах зачастую «полуторарядная», то есть где-то существует один ряд с «карманами» для разъездов, а где-то еле-еле два. То есть даже небольшая авария способна серьёзно парализовать движение. Когда внезапно всё остановилось, мы не знали, что за авария случилась и как много времени займет её устранение, но не слишком грустили. Ну, дело привычное, не впервой. Аварийные машины растащат за час или два, а пока прогуляемся. Я и вовсе обрадовался, увидев домики с незатейливой торговлей. А чего надо-то? Взял фляжку кукри-рома, чипсы и лег спать на заднее сиденье авто. Однако проснувшись через два часа и обнаружив, что ситуация не разруливается, я начал волноваться. «Давай пойдём вдоль колонны и посмотрим, что там произошло», – предложил я Свете, и она согласилась.

Мы прошли не менее двух километров и только тогда увидели аварию. Она оказалась нешуточной: столкнулись автобус и большой индийский грузовик. Автобус лежал на боку, а с грузовиком было похуже – он висел над пропастью. Растащить их подсобными средствами и существующей на этом месте техникой не получалось, и все ждали специализированной помощи типа тягача и подъёмного крана. В результате столкновения с двух направлений собрались колонны авто, каждая длиной километра в два. Тут уже радость от кукри-рома и чипсов улетучилась, сменившись беспокойством. Если бы просто скучать на дороге в природном окружении – ладно, но у нас на следующий день планировался вылет из Катманду на родину, из-за этого мы и волновались так сильно. Надо было принимать решение, но какое? До столицы Непала оставалось около ста километров, и пешком мы их за сутки никак не преодолеем. В конце концов я предложил:

– Света, давай обойдём обе застрявшие колонны и выберемся на «чистое» пространство. Возможно, там появится какое-то «боковое» движение в сторону Катманду.

– Алекс, смотри, уже темнеет. Через час станет совсем темно. И куда мы денемся в горах, бросив автомобиль и оставшись с тяжёлыми рюкзаками?

– Селения вдоль дороги есть везде. Переночуем, если что. А там видно будет.

Так и сделали. Хоть и говорят, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти, но когда ещё поедем – непонятно. Мы обошли одну колонну, затем вторую. Потом двигались ещё часа полтора – с рюкзаками, которые мы, избалованные непальским сервисом, таскать отвыкли. И Света начала уставать, сопровождая физические ощущения унылым женским нытьём. Я бросился успокаивать и потихоньку высматривал домики для возможного ночлега. И вдруг со стороны оставшейся позади пробки раздался нарастающий гул. Он приближался, и мы поняли, что путь расчистили и колонны пришли в движение. Ура, вот теперь поедем! А плохо или хорошо – будет видно. Однако радость сменилась недоумением, поскольку приближались к нам не машины, а мотоциклы. На любой дороге в Непале они составляют весомую часть трафика и сейчас вырвались вперёд и гнали мимо нас сотни и сотни байков.

– Они собьют нас! – кричала Света. – Мы так нелепо погибнем!

Далее последовали понятные слова в мой адрес, которые нет смысла пересказывать: снова виноват и нет оправданий! Но за эмоциями вырисовывалась реальная проблема: куда деваться? Ночь, вдоль автодороги нет не только тротуара, а даже тропинки – сразу начинается пропасть. Что ж, попробуем «старорусский» способ сесть на «попутку» или, как говорят европейцы, воспользоваться автостопом. Мы зажгли фонарики, стали «голосовать», и вскоре один из мотоциклов остановился. Надо сказать, что непальцы в плане «подсадки» пассажира отзывчивы и дружелюбны. Но… маленький байк мог взять только одного человека, а как поступить с немаленьким рюкзаком, вообще не приходит в голову. Впрочем, вникать в эту третьестепенную проблему мы и не стали: Света наотрез отказалась ехать в одиночку. Села на краешек дороги, уткнула лицо в ладони и заплакала, повторяя: «Я молодая, я жить хочу, на кой хрен я с тобой поехала!»

Поток ревущих мотоциклов сменился лавой автомобилей. Мы сразу увидели, что искать наш джип в темноте, в стихийном потоке бессмысленно. Я попытался поймать теперь уже не мотоцикл, а какой-нибудь транспорт посолиднее, и вновь довольно скоро рядом с нами остановился микроавтобус – я же говорил, что непальцы отзывчивые. Но надежда на благополучный исход оказалась преждевременной.

– Вас двое? – спросил водитель.

– Да.

– Пусть один залезает внутрь, а второй размещается на крыше!

Можно бы и так, если… «Если» выглядело следующим образом: дверь микроавтобуса не закрывалась, а наружу свешивались руки и ноги пассажиров. Пространство на крыше также заполнено под завязку – и c трудом осознавалось, как люди там держатся. Любопытно, но никто из пассажиров не возражал против нашего присоединения: напротив, они улыбались, подбадривали нас и предлагали помощь. Ситуация выглядела, мягко говоря, непривычной…

Отвлечемся ненадолго и вспомним фильм «Бриллиантовая рука». «Помощник Шефа» Геша Козодоев, сыгранный Андреем Мироновым, оказывается по ходу сюжета на «необитаемом острове» и в отчаянии заламывает руки. Вдруг появляется «волшебный» мальчик, который, подобно Спасителю, идёт по воде «аки по суху». Геша пристраивается за ним и благополучно достигает берега. Понятно, что эпизод из фильма делался нарочито смешным и анекдотичным: до берега было рукой подать, необитаемость острова присутствовала только в голове Геши, а мальчик спокойно шёл по песчаной косе.

Однако нам посчастливилось пережить аналогичную сцену в реальности, когда непривычная и некомфортная коллизия почти сказочно разрешилась. От бесформенной светящейся колонны отделился приличный, не похожий на большинство других своей новизной и аккуратностью автомобиль, подкатил к нам и остановился, чуть не сваливаясь в пропасть.

– Намастэ! Вам куда?

– В Катманду, – заикаясь и не веря своему счастью, произнесла Света.

– Пожалуйста, садитесь, располагайтесь.

– Деньги, предложи ему деньги, дай любые деньги! – бубнила мне на ухо Света.

– Да подожди ты! Пусть сами назовут цену, – отнекивался я, а сам рассматривал машину. Мне показалось, что она вообще-то полна людьми…

Это и вправду было так: в небольшом автомобиле сидели водитель и семья из четырёх человек: муж, жена и двое маленьких детей. То есть машина была заполнена, но по сравнению с вариантом «доброго микроавтобуса» она представлялась полупустой. Супруги взяли малогабаритных детей на колени, и мы блаженно расположились на заднем сиденье. Один рюкзак запихали в багажник, а второй привязали на крышу.

Мы познакомились. Мужчину звали Кеш, он безукоризненно говорил на английском и выказывал нам искреннее расположение и желание помочь. О плате за проезд речи не заходило, и когда я всё-таки вежливо спросил про это, Кеш категорически отказался. Более того: по дороге к Катманду он настоял на передышке, сводил нас в ресторанчик, накормил ужином и оплатил его. Помнится, мы с удовольствием съели овощной салат и спагетти с яйцом и курятиной, а выпили на этот раз местного джина.

Кеш рассказал, что живёт в провинции и долгое время преподает в школе математику. Несколько последних лет он занимался тем, что, на первый взгляд, могло показаться бизнесом – отправкой непальских детей для обучения за рубеж. Но бизнес, по словам Кеша, был весьма условным, поскольку учитель находил одарённых детей, а деньги брал главным образом не с их семьи, а с более-менее состоятельных доброжелателей. И выходило вроде бы то на то, без прибыли. Но сведущий человек поймёт, что так не бывает: самому учителю тоже что-то перепадало – мы сделали такой вывод, когда Кеш поделился с нами планами переезда в Катманду. Ну и пусть, это нормально.

Учитель довёз нас до самой гостиницы, а мы пожелали этой чудесной семье спасителей всяческого благополучия. Я очень жалел, что не имел под рукой какого-нибудь русского сувенира, чтобы хоть так отблагодарить доброго человека. Но визитная карточка нашлась: я передал её Кешу и совершенно искренне пригласил учителя в Москву. А что? Вдруг Кеш направит детей на учёбу в Россию, так пусть с ними и приезжает, а мы достойно примем и поможем чем можем. В общем, see you in Moscow! «Fine, hope it will be sooner or later», – отреагировал учитель. Вряд ли я верил в реальность будущей встречи и уж во всяком случае не догадывался, насколько скоро она состоится.

Казалось бы, всё это есть отдельная история со счастливым концом, однако я не стал бы предлагать этот сюжет читателю, завершись он и в самом деле на данном эпизоде или даже на встрече в Москве…

Итак, оставим в покое не слишком примечательный (кроме встречи с учителем Кешем, конечно) эпизод с посещением Лангтанга и перенесёмся на два года вперёд, когда я опять прилетел в Непал. В этот раз мы со спутником – крепким парнем Богданом из Иркутска – решили уйти от традиционных маршрутов и забрались в труднодоступный и не слишком популярный у путешественников среднезападный регион страны, в местность Ролпа. Амбициозных задач перед собой не ставили, крутых приключений не искали, и ничто их, как говорится, не предвещало.

Хотя – пора об этом сказать как-то пояснее – в Непале уже около десяти лет шла гражданская война. Звучит страшновато, но нам-то что? Да, на окраине городов, на блокпостах в стратегических транспортных перекрёстках, появились шлагбаумы, а рядом с ними штабеля мешков с песком, дежурные вышки и прочие точки с вооружёнными солдатами. Проезжающих людей вытряхивали из автобусов и автомобилей и подвергали проверке. Но нас это не касалось: увидев в машине белых путешественников, патрульный небрежно взмахивал рукой – проезжайте. Не трогали даже сидящих рядом с нами непальцев, портера и сирдара, которые ничем не провинились перед военными, но откровенно боялись проверок.

На каком-то этапе мы расстались с машиной, забрались по тропам в горы и бродили от селения к селению: ночлег и еду в Непале можно получить везде. Но поведение здешних аборигенов отличалось от известного нам раньше. На всемирно известных маршрутах к Эвересту или Аннапурне непальцы не обращали на трекеров и альпинистов никакого внимания, даже если вы проходили в двух шагах от, например, стригущего овцу мужчины. Здесь жители вели себя по-другому: завидев нас, оставляли своё занятие, изучали пришельцев, а потом смотрели им вслед. Некоторые странности отмечались не только в поведении людей, но и в так называемой «наглядной агитации». Вместо обычных государственных флагов Непала мы видели красные флаги: иногда с серпом и молотом, порой – с профилями Маркса-Энгельса-Ленина-Мао Цзэдуна, а зачастую и со скрещёнными автоматами Калашникова на фоне горной гряды. Любопытствуя, мы обратились с вопросом к сирдару Нарендре: что означает эта символика? С горами ясно, а вот автоматы? Он лаконично отвечал, что перед нами маоисты, а подробных разъяснений избегал.

На одном из переходов по горному ущелью откуда ни возьмись появилась большая группа весёлых и преимущественно молодых людей. Всё бы ничего, непальцы миролюбивы, вот только эти ребята были почему-то одеты в одинаковую полевую форму с шевронами, где изображались как раз автоматы на фоне гор, и вооружены винтовками, автоматами и даже ручными пулеметами. «Маоисты», – снова произнес Нарендра и замолчал. «Полевые» парни явно не намеревались проходить мимо, перегородили нам дорогу, а один из них отдал непонятные команды на местном наречии. Как оказалось, они касались нас.

– Просят снять и открыть ваши рюкзаки, – испуганно перевёл сирдар и застыл в ожидании: рюкзаки несли он и портер Рави.

Что за дела, неужели грабёж? С воровством в стране, чаще мелким, мы сталкивались неоднократно, но вот чтобы по-крупному грабили на дороге – такого не встречали. Мы начали протестовать по-английски, и тогда один из группы подошёл к Рави и просто сдёрнул с него рюкзак. Мы поняли, что «дело пахнет керосином», и стояли в недоумении. Затем Богдан попытался отобрать рюкзак у «полевого» пацана, но был грубо отброшен в сторону. Желающий проверить рюкзак не просто оттолкнул моего спутника, но недвусмысленно похлопал рукой по автомату. Видимо, предстояло смириться.

Но из группы вышел человек постарше и выкрикнул несколько резких приказаний. «Захватчик» вразвалочку отошёл в сторону, а отдавший команду – явно командир – наоборот, быстро приблизился ко мне и даже обнял. Я опешил – что за нежности?! – потом пригляделся и наконец узнал его: это был Кеш, учитель математики, наш вызволитель из «пробкового» плена два года назад. Пожелание о встрече сбылось, причем не later, а sooner…

Мы не знали и не могли знать, а лишь впоследствии услышали рассказ о том, что накануне в полицейский участок этого района пришёл старик и рассказал, что в его селение нагрянули незнакомцы и порезали скотину. От имени жителей просил полицейских приехать и разобраться, тем более что в село вела приемлемая для автомобилей дорога. Начальник полиции Ашир знал, что в деревне симпатизируют маоистам, но в округе не было мест, где жители, а точнее большинство из них, относились бы к ним по-другому. В любом случае полиции полагалось следить за порядком, к тому же конфликт носил бытовой характер.

Ашир отправил наряд из трёх человек – водителя Ахана, стрелков Кирана и Дхармы, считая, что этого будет довольно: в конце концов едут они не воевать. Все полицейские взяли с собой пистолеты и автоматы – в последние годы с оружием привыкли не расставаться никогда – и выдвинулись в деревню. Дорога была пустой, и до места назначения доехали спокойно. Но случился смешной казус: у въезда в деревню Кирану приспичило, и он попросил товарищей следовать дальше и найти дом, про который говорил старик. Киран обещал подтянуться, когда сделает свои дела.

Как искать этот дом? Единственный способ – спросить. Однако улица, а вернее – обозримое пространство (в непальских деревнях понятие «улицы» является весьма условным) пустовало, люди будто попрятались, не видно было и старика-жалобщика. У одного из строений двери и в жилой дом, и в сарай для скота стояли распахнутыми; полицейские зашли внутрь. Сразу стало ясно, что «бытовухой» тут не отделаешься: у входа лежал мёртвый мужчина. Не слышно было и скотины, которую, наверное, и вправду порезали, порубили на мясо или угнали, поскольку сарай пустовал. Вот те на, вот тебе и воры! Раздумывая о дальнейших действиях, Ахан и Дхарма вышли наружу и закурили.

Сделав по паре затяжек, полицейские увидели, что по направлению к ним с разных сторон движутся вооружённые люди в камуфляже и с хорошо известными полиции шевронами: автоматы на фоне гор. Оружие наступающие держали на изготовку, и ситуация не сулила ничего хорошего: предстояла стычка. Ахан и Дхарма поняли, что сила явно не на стороне полиции, попятились, скрылись за домом и бросились убегать через задний двор.

Однако и маоисты не мешкали: обогнув дом, они начали стрелять по беглецам, и одна из автоматных очередей достала Ахана. Он упал, а Дхарма успел спрятаться за стену сарая и сделал оттуда несколько ответных выстрелов. Потом перебрался через забор и оказался в соседнем дворе, где на верёвках сушились одеяла. Дхарму за одеялами не было видно, но по ним стреляли, и на одеялах возникали «узоры» из пулевых отверстий. Полицейский присел и не шевелился, а когда под одеялами появились две пары ног, выстрелил по ним. Обладатели ног упали, а Дхарма побежал дальше, продолжая отстреливаться. Вскоре он понял, что окружён, и бросился к входу одного из строений, надеясь в нём забаррикадироваться. Дверь оказалась незапертой, Дхарма заскочил внутрь… И тут же получил удар прикладом в лицо.

Когда преследователи увлеклись Дхармой, Ахан, которого не убили, а только ранили, с трудом поднялся и, не желая попадать в плен, побежал к машине. Ключ торчал в зажигании – вдруг удастся резко стартануть и подавить этих ублюдков? А если и застрелят, то это лучше, чем быть замученным. Однако маоисты ни на секунду не теряли его из виду: сразу же раздался хлопок, характерный шелест, и заряд гранатомета разнёс автомобиль, превратив его в пылающий факел. Ахана повалило взрывной волной, пламя опалило ему брови и волосы на голове.

Подоспевший Киран, третий полицейский из наряда, наблюдал эти сцены из кустов и пока оставался невидимым для нападавших. Его автомат лежал в машине – кто ж прогнозировал, что такое случится? Киран больше всего не хотел, чтобы его посчитали трусом, но что делать? Возможно, стоит спрятаться и выждать, а потом бежать к своим? Вот только на это при передвижении пешком уйдёт не менее двух часов, и что он доложит начальнику полиции? Нет, покинуть поле внезапно завязавшегося боя не получится. Киран достал пистолет, не понимая, что можно и нужно сделать дальше; прятался за кустом, смотрел и выжидал.

Избитого Дхарму и раненого Ахана связали, поставили на колени и на время оставили в покое. Полицейские видели, как бандиты деловито собирают продукты из домашних магазинчиков – в проходной деревне таковым является почти каждый дом – и рисуют на стенах мелом серпы и молоты. Жители не протестовали, а скорее наоборот: некоторые из них выносили продукты сами. Тут окончательно стало понятно, что это маоисты.

Рядом с полицейскими положили убитого участника отряда, поодаль посадили двоих раненых, подстреленных Дхармой. Подошёл командир и, обращаясь к ним, сказал:

– Что, не могли взять полицейских без стрельбы?

– Они появились неожиданно, Кеш, – ответил один из раненых.

– А чего ж вы идёте во весь рост? Почувствовали себя бессмертными героями? Вот и поплатились…

Да, командиром был Кеш, прежде учитель математики, отец семейства и добрый водитель чудесного автомобиля, а теперь главный в отряде маоистов. Он продолжал спрашивать подчинённых:

– Вы наказали тех, кто настучал на нас в полицейский участок?

– Да, командир, наказали всех.

– Их дома сожгите.

– Полицейских тоже сжечь?

– Пожалуй. Но прежде вот что. Они приехали искать забитых яков. А поскольку не нашли, мы зарежем их самих.

Кеш кивнул помощнику, тот достал кукри-нож и подошёл к Дхарме. Тот не надеялся на спасение и прекрасно понимал, что произойдёт дальше – только бы не мучили и убили сразу… Палач будто понял его и одним взмахом перерезал Дхарме горло. Ахана затрясло. Не от страха: он тоже был готов к смерти. Колотило от ненависти: он хорошо сознавал, что уже не жилец, и очень хотел бы, как и Дхарма, прихватить с собой на тот свет пару маоистов. Жаль, что не получилось, а теперь уж точно не выйдет.

И тут Ахан вдруг заметил, как за кустом целится из пистолета Киран. Чтобы хоть на мгновение отвлечь врагов, Ахан дернулся всем телом, вскочил на ноги и боднул Кеша головой. Тот мгновенно выхватил пистолет и выстрелил полицейскому в грудь, но в тот же момент раздались выстрелы Кирана из кустов. В Кеша он не попал, но уложил палача с ножом и одного из стоявших вокруг маоистов. Большего сделать не успел – его тело сразу изрешетили выстрелы…

И вот с Кешем-то мы и встретились на тропе, во время обыска, от которого учитель нас избавил. Опять помог. Добряк, ничего не скажешь. Мы даже поблагодарили Кеша, слегка удивляясь ситуации, но ничего не зная ни про убийство полицейских в деревне, ни о теперешней деятельности учителя вообще. Поведение «полевых» на дороге, конечно, нас напугало и насторожило, однако Кеш старался максимально погасить эти неприятные ощущения. Он весело вспомнил поездку двухлетней давности, спросил про Светлану, имя которой, оказывается, запомнил, и привёл нас к дому, хозяева которого предоставили ночлег. Мы прикинули, что это не было обычным гостеприимством: обитатели постройки смотрели на нас неприветливо, а приют дали, как мы догадались, под нажимом Кеша. Они не требовали денег, а молча приносили еду и постели, и никакой склонности к общению не проявляли. Нам же очень хотелось разузнать о том, что же здесь происходит.

Кое-что прояснил сам Кеш. Откровенно признался, что всегда недолюбливал королевскую власть, однако в политической жизни до поры до времени не участвовал и действительно работал учителем математики в Ливанге – это не было выдумкой. Окружённый горами город с двадцатью тысячами жителей и в то время, и сейчас оставался, подобно Катманду, хорошо защищённой военной крепостью. Маоисты оставили Ливанг в покое: им и так предоставляли убежище в любой деревне округа. Таким образом, Кеш наблюдал за борьбой государственных структур и оппозиции со стороны. При этом и он, и его близкие в родной деревне симпатизировали маоистам…

Здесь придётся немного прерваться, чтобы рассказать про особенности местной, и не только, политической терминологии. Во-первых, «маоистами» представители оппозиции себя не называли. А тем более «бандитами» и «разбойниками». Эти слова значились в лексиконе полиции и чиновников. Сами же носители адресованных им странных и страшных названий определяли себя как «коммунисты», «повстанцы» и «борцы с режимом».

Вам, читатель, это ничего не напоминает? А-а-а, вы где-то сталкивались с подобной лингвистической схваткой? Уж не в России ли, скажем, во времена чеченской войны? Но подобное вы могли видеть и слышать не только там, а в принципе в любой стране мира, где происходит внутреннее противостояние. То есть вопрос о том, как кого называть, лежит в плоскости вашего собственного отношения к происходящему. Потому что «повстанцы» и «бандиты», а в случае с Непалом «коммунисты» и «маоисты» – это одни и те же люди. Какую же трактовку следовало выбрать в неизбежном публичном общении нам, путешествующим вне политики? Поразмышляв, мы взяли средний, никого не обижающий и не ведущий к конфликтам вариант: «маоисты», поскольку это тоже коммунисты, но сторонники фракционной идеологии; и «повстанцы», которые в подтексте могут быть как «бандитами», так и «борцами за права»…

Вернемся к встрече с Кешем. Он выпил с нами масала-чаю и поделился историей своего преобразования из учителя в боевика. Маоисты из деревни Кеша произвели налёт на полицейский участок с целью захвата оружия и в ходе столкновения убили нескольких полицейских. Те вызвали подкрепление и в большом количестве приехали в деревню, чтобы наказать виновных. Родственница Кеша не имела никакого отношения к гибели полицейских и поэтому вела себя дерзко и отказывалась отвечать на вопросы, а тем более называть боевиков. Недовольные таким поведением полицейские избили женщину, а потом изнасиловали. Узнав об этом, прибежал отец девушки, застрелил одного из обидчиков и был убит сам.

Возмущённый Кеш нагрянул в полицейский участок с требованием наказать виновных. Его не стали слушать и выставили за дверь. Но Кеш и дальше продолжал действовать по закону, написав жалобы во властные инстанции. Никаких разбирательств не последовало, более того: самого Кеша обвинили в убийстве и два месяца продержали в тюрьме. Учитель вышел оттуда с твёрдым намерением мстить и собрал вокруг себя группу недовольных. На следующий день они напали на казарму обидчиков и уничтожили двенадцать человек.

Оставаться в селении, не говоря уже о продолжении преподавательской работы, было невозможно, и «засветившаяся» группа жителей, включая Кеша, создала свой лагерь в горах и приступила к партизанским диверсиям по отношению к власти. Постепенно отряд пополнился новыми бойцами, стал координировать свои действия с другими группами, и все они вместе взятые превратились фактически в профессиональную армию. Так же, как и в других внутренних жёстких противостояниях власти и оппозиции, часть революционеров имела свои постоянные базы, военную форму, вооружение, а другая часть после боевых операций «превращалась» в мирное население.

Во время беседы с Кешем мы старались поддерживать диалог на спокойном и дружелюбном уровне, не «нарываться». Да и по какому поводу? Никакой крови мы пока не видели, а рассказ бывшего учителя даже вызывал симпатию: вот он, современный Робин Гуд; вот она, борьба за справедливость.

Разбираться в ситуации, знакомой разве что по учебникам, было любопытно, и мы приставали с вопросами:

– Вы теперь командир повстанцев?

– Да.

– И сколько у вас бойцов?

– Достаточно.

– Это те десять-пятнадцать человек, которых мы встретили?

– У меня под началом шестьсот повстанцев, – улыбнулся Кеш. – И таких отрядов у нас немало.

– Им, наверное, трудно прятаться?

– Мы уже давно не прячемся. После того, как мировые империалисты свергли короля Бира, мы начали формировать регулярную армию…

Мне сразу вспомнились расстрел в королевском дворце 2001 года и полученное тогда сотрясение мозга. Ах, вот кто виноват в смерти членов королевской семьи – империалисты… «При чем здесь империализм?» – подумал я про себя, а вслух спросил:

– Там вроде говорили, что принц Дип расстрелял семью?..

– Вы ещё расскажите про неисправный автомат, как об этом писали газеты. Или про то, что принц застрелился, – зло рассмеялся учитель. – Всё это сделали совсем другие люди. Они подставили принца, а потом убрали его. Вы спрашиваете, при чём здесь империалисты? Это ясно как белый день. Король Бир проявлял лояльность и вёл активные переговоры с коммунистами. Тогда мы могли мирно договориться с властями по многим политическим вопросам.

А вот король Гьян, который, кстати, намеренно отсутствовал во время стрельбы, поскольку знал, чем всё закончится, и есть слуга империалистов. Договориться с ним и его командой невозможно, поэтому мы добьёмся свержения короля и суда над ним, да и вообще ликвидируем монархию и сделаем Непал народной и демократической республикой.

– Вы уверены, что у повстанцев хватит сил, чтобы побороть правительственные войска?

– А вы посмотрите вокруг. Где вы видите эти войска? Они испуганы, забаррикадировались в больших городах или сидят в безопасных базах, огородившись колючей проволокой, а реальная власть в округах и районах принадлежит нам.

– Кто вам помогает?

– Нам помогают граждане всей страны, мы – народная армия, именно в этом залог нашей победы.

– Но форма, оружие… Наверное, это поставляется из-за рубежа?

– Мы не скрываем, что наши сторонники, коммунисты, есть и в Индии, и в Китае…

– Подождите, так в Китае у власти и так коммунистическая партия?

– Она давно превратилась в тоталитарную партию, изменила принципам великого Мао и по существу является империалистической. Настоящих коммунистов в Китае преследуют.

– Что же в Китае империалистического?

– А вы разве не знаете, что они насильно присоединили Гонконг? И разве не видели у нас, в Непале, тибетцев, бегущих от репрессий? Сам Далай-лама, глубоко мирный человек, подвергся преследованиям, вынужденно попросил убежища в Индии и сейчас живет там.

– Насколько я понимаю, вы поддерживаете лозунг «Free Tibet», который у вас даже вышивают на майках?

– Конечно поддерживаю. Тибетские коммунисты и вообще тибетцы ведут благородную борьбу за независимость, и мы помогаем друг другу…

Заканчивая разговор, мы поинтересовались, намерен ли Кеш в случае удачного захвата власти вернуться к учительству и… «благотворительной» деятельности. Сочетается ли бизнес со справедливым коммунистическим правлением? Кеш не ответил прямо, но выразил недовольство тем, что король и кучка окружающих его богачей не дают зарабатывать бедным людям, а всё забирают себе. Ну, понятно, где-то мы это уже слышали и даже изучали.

Не раздувая дальше политэкономический пожар, перешли к животрепещущей теме: как нам отсюда выбираться, чтобы не прицепились очередные «мстители»? Кеш ответил, что путешественников повстанцы не трогают, тем не менее он выдаст нам охранную грамоту альтернативного правительства Непала. И будет признателен, если мы внесём в фонд поддержки этого правительства одну тысячу рупий. Кеш подчеркнул, что с его стороны это не требование, а лишь предложение. А также большое одолжение: повстанцы обычно берут с путешественников «налог» величиной два доллара в день, но нам делается поблажка.

Прикинув на калькуляторе, что эквивалент названной суммы составляет около пятнадцати долларов, мы сочли предложение-одолжение приемлемым и без колебаний согласились. Кеш добавил, что его бумага – не только охранный документ, но и своеобразный вексель: когда маоисты придут к власти, то будут возвращать эти деньги при предъявлении документа. Подобный опыт из истории своей Страны Советов мы тоже вспомнили.

Касательно маршрута – Кеш посоветовал двигаться в направлении Ролпы, где есть аэропорт, контролируемый властями. Повстанцы могут взять его в любой момент, но зачем? Они не планируют куда-то лететь и не хотели бы пугать путешественников…

Часть V

Вопрос закрыт

Пролог

Джха тор

Грифы большой стаей расселись на земле. Они медленно передвигались на своих лапах с большими затупленными когтями. Грифы слегка взмахивали тёмными крыльями, и тогда становилось видно, какие те широкие. У птиц были гладкие, словно ощипанные, шеи и головы. Когда человек подходил близко, грифы не собирались улетать. Я бросил им кусок хлеба. Они не проявили к хлебу никакого интереса, а в ответ на взмах моей руки не выразили ни боязни, ни агрессии. Птицы не боялись и будто чего-то ждали. Они и вправду ждали…

– Этого парня звали Чунта, – переводил сирдар Ешэ. – А говорит с тобой его отец по имени Галсан. У тибетцев много имён, и каждое имеет свой смысл. «Чунта» означает, что это младший сын в семье. Галсан говорит, что Чунта часто жаловался на недомогание. Но он же молодой, поэтому все были уверены, что никакой серьёзной болезни нет. Потом Чунта не смог носить тяжёлые камни, да и колол их с большим трудом, поэтому его оставили дома ухаживать за скотом. Однако и это давалось ему всё тяжелее. Однажды Чунта лёг и уже не мог вставать. Брат Галсана – дядя Чунты – давно ушёл в монастырь и стал монахом, и Галсан позвал его – как знать, может, монах набрался особой силы и сумеет помочь.

Монах осмотрел Чунту и сказал, что у того болезнь крови и проблемы с печенью. «Посмотрите, – сказал монах, – Чунта пожелтел. Разве вы не замечали этого? Опасный признак». И посоветовал пустить Чунте кровь. Это нужно, убеждал монах, чтобы отделить плохую кровь от хорошей и избавить кровь от ветра. Но, наверное, не нужно было пускать кровь, потому что это не помогло: Чунта не ел два дня, потерял силы, а когда монах выполнил свою процедуру, ослабел ещё больше.

Тогда монах сказал, что Чунта должен десять дней, утром и вечером, повторять мантру: Чуне-До-Алма Рунг-Нинт. На одиннадцатый день Чунта почувствует прилив сил и выздоровеет. Чунтра повторял мантру два дня. На третий день он выговаривал только отдельные слова, а на четвёртый уже ничего не мог. На пятый день Чунта умер.

Галсан посадил Чунту возле дома и позвал ламу. Лама целые сутки читал возле него молитвы из Книги мёртвых – так полагается. Молитвы нужны, чтобы помочь душе пройти через бардо – состояние между смертью и возрождением. Всего есть сорок девять уровней бардо, и душа должна преодолеть каждый из них. Следующие два дня лама не читал молитвы, но душа продолжала уходить. Тело в это время нельзя тревожить. Через три дня, когда душа окончательно покинула тело, пришло время произвести джха тор…

Мы сидим в простом, а скорее примитивном каменном доме, в котором даже нет стёкол. Если не топить, то здесь всегда будет холодно. В Королевстве Ло – так называется непальский регион Мустанг – все живут в каменных домах без стёкол, с печками, которые иногда топятся дровами, а чаще сухим навозом. Дрова берегут, потому что их мало: большие леса расположены ниже Мустанга. И яков, главных поставщиков живой органики, не так много, поэтому навоз тоже экономят. Крыши домов слеплены из какой-то то ли глины, то ли грязи. В Королевстве Ло нет электричества, телевизоров и телефонов.

Мустанг является частью Непала с тибетской культурой. Жители королевства – буддисты, однако буддизм у них особый, ламаистского толка. Они верят в перерождение человека после смерти. Впрочем, разобраться в буддистских хитросплетениях очень сложно: сами монахи постигают их годами. Я особенно и не пытаюсь. Виктор Пелевин пытался. Судя потому, что в конце концов он стал использовать эти философские верования в художественных манипуляциях, писатель заблудился в самом начале пути. Борис Гребенщиков тоже пытался, ему было реально интересно, и он обратил недополученные сакральные знания в эстетство или шутку…

Приходит человек – его представляют близким другом покойного Чунты. Он взваливает завёрнутого в одеяло Чунту на спину и направляется как раз в ту сторону, где сидят грифы. Это берег реки Кали-Гандаки. Да-да, той самой реки, которую вспоминал мэр Шамони Морис. Опять река Кали-Гандаки! Совпадений накапливается всё больше. На берегу ждёт другой человек. Он в обыкновенной одежде и оснащен несколькими ножами и топориком.

– Что это за человек и что он будет делать?

– Я же сказал тебе: это джха тор. Действие производит специальный человек, называемый рогьяпа, подготовка джха тор – его профессия. Рогьяпа станет готовить тело так, чтобы его удобнее было съесть птицам…

Меня начинает знобить, несмотря на тёплую одежду. Рогьяпа разворачивает одеяло и укладывает тело на траву, выпрямляя безжизненно застывшие конечности. В стае грифов заметно оживление: они передвигаются теперь более интенсивно, издают звуки, шевелят крыльями, однако к телу не приближаются. Рогьяпа надрезает тело, разделяет его части ножом, отсекая куски мяса. При виде таких операций меня бросает в дрожь и немного мутит. Рогьяпа берёт топорик и рубит. Что, зачем? Сирдар объясняет, что он надрубает толстые сухожилия, которые трудно разжевать. Кому разжевать? О, ё ж ты моё ж!

Меня словно бьёт электрическим током, когда рогьяпа отрезает… – мне и произнести ужасно, что он отрезает, я даже инстинктивно хватаюсь за причинное место, – и бросает эти куски птицам. Они набрасываются на ошмётки человечьей плоти и начинают давно ожидаемую трапезу. Лицо рогьяпы не выражает ни жестокости, ни садистского удовлетворения, которое виделось в фантазиях. Работа как работа. На лице не содержится также реальной или напускной печали и сострадания. Лицо спокойно, рогьяпа думает о своём. Он просто выполняет нужные операции – как мясник, разделывающий тушу свиньи, или повар, занятый приготовлением курицы. Рогьяпа даже напевает что-то себе под нос. Я не могу больше на это смотреть, отворачиваюсь и ухожу. Ешэ идёт вслед за мной.

– Расскажи, что ли, что тут к чему, – выдавливаю я из себя, хотя беседовать совсем не хочется.

– Тебе же говорят, что это джха тор. Сейчас Галсан посвятит тебя в обряд, а я после сделаю некоторые пояснения, – говорит Ешэ.

– «Джха тор» на нашем языке означает «подаяние птицам», – рассказывает Галсан, тоже, как и рогьяпа, совсем не опечаленный. – Согласно тибетским верованиям человек на всех этапах своего земного существования должен стараться приносить пользу даже тогда, когда душа уходит, а тело умирает. Последнее благое дело, которое может сделать человек, – отдать это тело для пользы других. У нас «другие» – это птицы, они съедят тело, и будут жить, и полетят в небо. И тело вместе с душой улетит в небо. Джха тор – небесное погребение. Так должно происходить со всеми тибетцами, кроме Далай-ламы и Панчен-ламы. Их тела после смерти сохраняются. Я слышал, что их бальзамируют и покрывают золотом. Но сам не видел…

Галсан закончил просветительский монолог и приглашает нас в дом попить чаю с лепёшкой-чапати, кашей и сыром. В чае плавает ячий жир. Ешэ говорит, что это очень хорошее угощение, жители Мустанга употребляют такой набор далеко не каждый день. При виде жира я вспоминаю только что прошедшие перед глазами «картинки», и меня начинает мутить ещё больше. Достаю из рюкзака двухсотграммовую фляжку кукри-рома: приходится привыкать к напитку, которому вполне можно присвоить придуманный для другого питья слоган «Пей легенду», поскольку даже местный виски в Непале стоит дороже, а импортный – и совсем запредельно. Из вежливости надо, видимо, предложить хозяевам? Но я не вижу поблизости стаканов, а пить с ними из одной посуды страшновато. Успокаиваю себя тем, что вряд ли они пьют. В непальских хижинах обычно валяются по углам пустые бутылки: их берегут, сносят вниз или используют в хозяйстве, здесь же я бутылок не замечаю. Выпиваю фляжку целиком прямо из горлышка. Галсан безучастен к моему поступку, Ешэ смотрит с пониманием и кивает головой. Я вроде бы прихожу в себя и даже расслабляюсь. Ешэ видит это и продолжает свои пояснения:

– У джха тор есть несколько причин. Одна из них носит религиозный характер. Такое отношение к телу умершего не есть неуважение. Просто буддисты уверены, что тело теперь превратилось в пустой и ненужный сосуд; природа может его спокойно забрать. Но она не возьмёт его сразу: тело долго разлагается. И звери не заберут, здесь поблизости нет зверей, способных унести тело. А птицы могут съесть его очень быстро! Таким образом, тело уничтожается без следа; буддисты считают, что в этом случае душе легче покинуть тело, чтобы найти себе новое пристанище.

Вторая причина вполне земная. В Тибете и Мустанге земля слишком твёрдая и каменистая, чтобы рыть могилу. Возможно, его могли бы сжигать, как это делают в Индии и в большей части Непала. Но у нас очень мало топлива, дерева не хватает на скромный обогрев, а на большой костёр и подавно. Можно, конечно, просто сбросить тело в реку. В некоторых местах так и поступают, но не в Королевстве Ло: кто знает, куда река унесёт тело и что с ним станется потом. Джха тор выступает практичной альтернативой этим способам…

У меня остаётся вопрос, но я боюсь его задать, поскольку страшновато: опьянение в холоде выпаривается, и опять начинает подкрадываться дрожь. Я наморщиваю лоб и двигаю губами. Ешэ понимающе смотрит на меня, улыбается и говорит:

– Я знаю, о чем ты хочешь спросить. Но боишься. У тебя есть ещё кукри-ром? Тогда глотни и пойдём посмотрим…

Да, я хочу глотнуть, но рома больше нет. И никаких магазинчиков здесь нет. А спросить, конечно, тоже хочу, именно об этом: куда деваются кости. И мы снова идём на берег Кали-Гандаки. Трудновато без конвульсий пережить зрелище обглоданного черепа и кучи костей, которое открывается перед нами. Их почему-то не так много. С плотью понятно, но куда делось остальное?! Вскоре проясняется и это. Птицы не могут склевать кости, и рогьяпа аккуратно дробит их молотком, превращая почти в порошок. Вот он, испачканный в костяной крошке молоток. Рядом лежит мешочек с цампой. Рогьяпа смешивает костяной порошок с мукой и бросает грифам, многие из которых уже насытились. Несколько грифов поднимаются в воздух и парят над рекой. Они подыскивают себе новую добычу.

Глава I

Звезда и смерть

Откуда пошло это одновременно высокое и печальное сочетание – «звезда и смерть»? Полагаю, оно возникло и хорошо прижилось в России, а вернее, сначала в Советском Союзе, как раз в тот период, когда я начал копить свои мысли и впечатления, – в 70-е годы прошлого века. «Прилетели» слова вовсе не из Непала, а с совсем другого континента – из Латинской Америки.

Старшее поколение помнит события 1973 года, связанные со свержением в Чили лидера левых сил, президента Сальвадора Альенде, и приходом к власти правых военных во главе с генералом Аугусто Пиночетом. Мы, то есть СССР, вместе со «всем прогрессивным человечеством» развернули широкую кампанию с критикой «кровавого режима» и в поддержку репрессированных чилийских коммунистов. И вот тогда-то советские идеологи вспомнили про поэта Пабло Неруду, который, по стечению обстоятельств, умер в сентябре 73-го, через двенадцать дней после переворота. Неруда считался прогрессивным борцом за интересы трудящихся масс, а его поэзия была удостоена в 1971 году Нобелевской премии по литературе.

Какие же конкретно произведения получили столь высокую награду? Речь шла о совокупности стихов, но наши дотошные «поисковики» решили посмотреть повнимательнее и наткнулись на драматическую кантату с названием по-испански «Fulgor y muerte de Joaquín Murieta» – первоначально её перевели на русский язык как «Сияние и смерть Хоакина Мурьеты». Сюжет произведения может быть назван коммунистическим с большой натяжкой. В середине XIX века простой латиноамериканец Хоакин Мурьета едет в Калифорнию, где началась «золотая лихорадка», и становится старателем. «Белые» рейнджеры нападают на посёлок «цветных» золотодобытчиков, насилуют и убивают жену Хоакина крестьянку Тересу.

После этого Мурьета становится разбойником и мстит. Он скачет на коне, стреляет, держит в страхе всю округу, вершит расправу над белыми гринго, творящими беззаконие, помогает бедным. Однажды Хоакин приносит розы на могилу покойной жены, а рейнджеры устраивают на кладбище засаду. Они убивают Хоакина, а потом, чтобы не воскрес, отсекают ему голову. В общем, речь идёт о «сиянии и смерти» разбойника, которого, опять же, с натяжкой, называли в советской прессе местным Робин Гудом. Текст кантаты на русском языке опубликовали в журнале «Иностранная литература».

Тут бы конец истории с её последующим затуханием и забвением, тем более что и борьба за коммунистические идеалы, и диктатор Пиночет остались далеко в прошлом. Но… началось даже и не продолжение, а, я бы сказал, старт. За сюжет взялись творческие люди, и в 1976-м на сцене московского театра имени Ленинского комсомола поставили одну из первых в СССР рок-опер, где слово «сияние» заменили на «звезду», и получилось «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты». Мюзикл произвёл настоящий фурор в театральном мире Страны Советов, спектакль побил все рекорды по посещению зрителей и долгие годы, включая время новой России, не сходил со сцены «Ленкома».

Но главное для меня – а равно и ответ на вопрос, почему ухватился за эту фразу, – в том, что мы часто на подсознательном уровне задумываемся о пути человека в жизни, используя именно эти и похожие слова. Последнее, конечное из них – всегда «смерть», неизбежное и всеобщее завершение жизни, а первое, начальное – собственно «жизнь», или «сияние», как у Неруды, или «мечта», «миссия». Но лучше всего «звезда» – как символическое обозначение наших стремлений, а если повезёт, реализованных желаний, достигнутого успеха.

Что стало звездой героев нашей книги? Звезда здравствующего Тенцзина служит людям, освящает смыслы, излучает любовь и сострадание. Путь к звезде вечен, а смерть предстаёт лишь физиологической формальностью, а вовсе не финалом чего-то несбывшегося. Дорогу к звезде, несомненно, продолжат последователи.

Высоко взошла звезда Дипа: он стал принцем, главнокомандующим армией; повезло ему и в настоящей любви. Но смерть обернулась бесславным крушением всего достигнутого. Звёздный путь безнадёжно закончился, и никто его не продолжит.

Однако оба пути, и королевского наследника, и духовного наставника, как бы они ни завершились в реальности или в предположениях, были предопределены заранее избранностью этих исторических персонажей. Другими словами, они изначально помещались в течение, по которому следовало плыть к звезде. Тенцзин так и поступал, а Дип решил двигаться против течения и даже повернуть реку жизни вспять.

Звезда учителя, а затем повстанца Кеша – иная, не дарованная судьбой, а ставшая совокупностью обстоятельств. Перед ним будто бы разверзлось небо со звёздами, живыми и мёртвыми, с согревающими светилами и разрушающими метеоритами. Увидев одну звезду, Кеш стал учителем, что само по себе означало избранность в бедной крестьянской стране. Но счастливую звезду закрыла звезда несправедливости, и человек начал искать новое светило правды и борьбы в другом созвездии. Это светило поманило и даже потешило самолюбие, сделав Кеша авторитетным командиром повстанцев, и… вскоре читатель узнает, что стало с этой звездой.

Меньшинство людей оказываются в положении Дипа и Тенцзина, когда при всей значимости собственных достоинств, воли и труда стоит лишь двигаться обозначенным свыше путём. Но огромному, подавляющему большинству достаётся удел Кеша – неочевидный и длительный путь выбора своей звезды и следования к ней вместе с напряжённым трудом и преодолением отвлекающих соблазнов.

Именно такой путь – не предопределённости, а «совокупности обстоятельств» – и развернулся перед Володей, который впервые предстал у меня Володей-младшим, а на других страницах и теперь будет фигурировать как просто Володя. Конечно, что-то для развития человека закладывает и географическое место его становления, и родители, и окружающая атмосфера. Что было у него? Про место – Чебоксары, столицу Республики Чувашия, и чебоксарскую школу сказать особенно нечего: жил и жил, учился и учился. А вот про отца, наверное, есть что. Родитель по национальности был чувашем, и Володя, Владимир Леонидович, унаследовал во внешности характерные черты этого этноса.

Леонид директорствовал на местных заводах – «Чувашкабель» и электроизмерительных приборов. Это способствовало технической ориентации Владимира в жизни, что реализовалось на практике: я уже упоминал, что парень стал студентом Физтеха – Московского физико-технического института, одного из ведущих вузов СССР, а потом работал в московском же научно-производственном объединении «Энергия», тесно связанном с космонавтикой.

Позже говорили, что якобы Володя «заболел горами» ещё в школе, в 1967-м, когда на экраны вышел фильм Станислава Говорухина «Вертикаль». Но в этом случае следует признать, что все мы так же «заболели», поскольку очень любили другого Владимира, автора песен для фильма, которого власть в то время «зажимала». На полузакрытые концерты Высоцкого попасть было трудновато, поэтому слушать барда его многочисленным почитателям приходилось путём воспроизведения многократно скопированных магнитофонных записей со слабо различимыми словами. И вот прорыв: четыре «горные» песни Высоцкого – «Парня в горы тяни, рискни», «Ведь это наши горы», «Альпинистка моя» и «Лучше гор могут быть только горы» – прозвучали в фильме в исполнении автора, а затем появились на гибкой грампластинке массовым тиражом. Но заболеть-то мы заболели, однако в горы не полезли, в том числе и наш Володя: ни песенных вершин, ни альпинистских традиций поблизости не оказалось.

Другое дело Физтех: в институте работала популярная альпинистская секция спортивного общества «Спартак», именно отсюда Володя и начал свой путь к звёздам – реальным небесным как инженер-программист космических аппаратов и метафорическим горным в качестве восходителя. Уже на младших курсах совершил свои первые восхождения в кавказских альплагерях и после этого заниматься альпинизмом уже не прекращал, став в 25 лет мастером спорта СССР.

Здесь возникает закономерный вопрос: а как же работа? Ну, знаете, в альпинистской среде ходила тогда следующая шутка: «Если альпинизм мешает работе или учёбе, надо бросать… работу или учёбу». Многие так и делали. Статистика советского времени, а собственно говоря, только в это время она, применительно к альпинизму, и велась, показывала: одна часть восходителей – люмпенизированные элементы, «числившиеся» на работе либо подрабатывавшие в межсезонье; другая часть, напротив, высокоинтеллектуальная, с большой прослойкой кандидатов и докторов наук. Почему так? А вы порассуждайте и, возможно, самостоятельно придёте к любопытным выводам. Альпинизм – это ж о высоком и свободном.

Володе удавалось держаться между двумя «свободными» группами: способный математик, он занимался разработкой программ для бортового компьютера космической станции «Мир». За это ему прощали другую свободу, горную. Как ценного кадра парня не выгоняли и даже ценили.

– Долго я совмещал горы и космос, – вспоминал альпинист, – удавалось убеждать руководство в важности моих путешествий, и меня отпускали в экспедиции. Но случалось так: я в отпуске, а в космосе сбой по моей части. Где Владимир? В горах… Немедленно доставить сюда! А если он на восхождении? Делайте что хотите: посылайте самолёт, вертолёт, снимайте с маршрута. Надо срочно помочь космонавтам на борту!

В общем, балансировал между работой и увлечением. Тут следует упомянуть вот какую немаловажную деталь: где космос – там секретность. В советское время из-за этой детали Володя пребывал в статусе невыездного, что также держало его на работе. То есть в наши советские горы ходи, а в зарубежные – не моги. К моменту возникновения новой России «занавес» открылся, а увлечение альпинизмом превратилось для уже зрелого человека и горовосходителя в главную часть жизни. И шутка сделалась былью…

Итак, отец определил «техническую ориентацию». Кто и что сформировало направленность горную? Песни Высоцкого, альпсекция в институте – понятно. А люди? «Да-а, были люди в наше время…» Они вообще-то существовали в любое время. И сейчас есть. И у Володи имелись свои авторитеты, в прошлом и настоящем.

Рождённый в начале XX века Виталий Абалаков, в 70-е, о которых мы пока говорим, в горы по-серьёзному ходить перестал. Но с молодёжью встречался, придумывал альпинистские приспособления, а касательно консультаций – так даже помогал будущим восходителям на Эверест в 1982-м. Хотя, думается, не этим привлек Виталий Михайлович – заслуженный мастер спорта и заслуженный тренер СССР, руководитель первой советской экспедиции на пик Ленина – внимание Владимира. А чем? Я, кажется, упоминал такое качество целеустремлённых восходителей, как волю, а проще и точнее – упёртость. Так речь о ней. Соседствующей, применительно к Абалакову, с железным терпением и аскетизмом.

В 1936-м, во время экспедиции на Хан-Тенгри, альпинист в результате обморожений потерял тринадцать пальцев – на руках и левой ноге, стал инвалидом первой группы, однако восхождения продолжал. Всё? Не только не всё, а почти ничего. Потому что в печально знаменитом 38-м Абалаков был арестован органами НКВД как «немецкий шпион». За что? Как за что – за сотрудничество! С немцами? Конечно! Неужели правда сотрудничал? Разумеется! Мы же с ними тогда дружили! «А до войны вот этот склон немецкий парень брал с тобою» – помните-нет? Ладно, позже напомню.

Так вот. Мало того, что два года, до 1940-го, альпинист отсидел в тюрьме. Мало того, что выбили зубы, и последующую жизнь Виталий Михайлович «щеголял» железным ртом. А много – это когда вспомнили чекисты про отмороженные пальцы и били по оставшимся, с тонкой живой кожей фалангам палками-дубинками. Терпел. И даже через шестнадцать лет, в 56-м руководил первой советской экспедицией на пик Победы. Он же, как и Володя, был технарём – другой вряд ли смог бы работать с верёвкой, молотком и крючьями без пальцев. Помните француза Мориса? Он подобного не сумел и после обморожений и ампутаций завершил занятия альпинизмом. А у Абалакова получалось. Причём его наука осталась не только в воспоминаниях друзей, но и в учебнике «Основы альпинизма», переведённом на многие языки.

Но ведь может человек в трудные, экстремальные моменты давать слабину? Может. Вот только Виталий Михайлович не давал. И Володя не давал. Никогда.

В качестве авторитетов он называл и современников. В 1997-м, накануне… Володю спросили о пятёрке лучших восходителей. Переходя к ответу, думаю, что коль скоро я упомянул по имени-отчеству-фамилии Виталия Михайловича Абалакова, стоит и с другими из Володиного «списка» поступить аналогично.

Итак, оценка:

– Лет восемь назад я однозначно назвал бы первым номером Рейнхольда Месснера. Сегодня картина сложнее: есть небольшая группа лидеров, которые в наши годы значительно опережают других по числу пройденных «восьмёрок» (восьмитысячных вершин. – Авт.) Это наш Анатолий Букреев – родом с Урала, это швейцарец Эрхард Лоретан, это Карлос Корсолио из Мексики, поляк Кшиштоф Велицки, Роб Хоул из Новой Зеландии…

Мы вроде начали разговор со звезды и смерти, верно? Значит, давайте посчитаем, сколько звёзд у каждого из героев этого рейтинга – а они реальные герои! – взяв за отдельную звезду один восьмитысячник из четырнадцати существующих на планете. С одной стороны, ответ не эксклюзивен: Месснер первым в мире покорил все 14, Лоретан – третьим, Карсолио – четвёртым, Велицки – пятым.

Не совсем понятно, почему Володя не назвал «второго четырнадцатизвёздного» – польского альпиниста Ежи Кукучку.

Совсем понятно, что место в этом рейтинге не определяется – и чем дальше во времени, тем больше – «простым» количеством звёздных пиков. Пока заметим, что Букреев покорил «всего одиннадцать» восьмитысячных вершин, однако Месснер – альпинист номер один в прошлом – именно Анатолия называл первым номером нового времени. Впрочем, для обычного читателя этот факт вряд ли что прояснит. Однако скоро мы попробуем добавить ясности.

Холл тоже не поборол все гиганты, зато стал первым человеком с Запада, побывавшим на вершине Эвереста четыре раза.

Вот столько каждый из альпинистов поймал звёзд, а для покорителей всего 14-звёздного перечня вершин существовал ещё и такой титул, как «обладатель короны Гималаев».

Но рядом со звездой обязательно существует смерть, и рекордов она не предполагает, поскольку приходит к человеку всего один раз. Все перечисленные мужчины – а это были настоящие мужчины – допускали смерть на восхождении, и кого-то она настигала на горе, других же обходила стороной.

Первый, Рейнхольд Месснер, к моменту написания нашей книги жив и здоров.

Второй, Ежи Кукучка, погиб в результате обрыва страховочной верёвки во время штурма гималайского восьмитысячника Лхоцзе. Сорвался и летел вниз почти два километра. Упал в ледниковую трещину у подножия стены, и тело не было найдено.

Третий, Эрхард Лоретан, работал в свой собственный день рождения в родных Альпах, на невысокой по гималайским меркам, но технически сложной вершине Грос-Грюнхорн. Клиентка Эрхарда потеряла равновесие на гребневом участке маршрута, упала и сдёрнула Лоретана за собой. Сама получила тяжёлые травмы, но осталась жива. Эрхард пролетел 200 метров и погиб.

Четвёртый, Карлос Карсолио, жив.

Пятый, Кшиштоф Велицки, – тоже.

Виталию Михайловичу Абалакову, несмотря на все пройденные к звёздам тернии, Бог дал долгую жизнь: альпинист умер своей смертью в возрасте 80 лет.

Анатолий Букреев и Роб Холл… О них поговорим в следующей главе, а пока вернемся к Володе. Ряд его восхождений я уже описал. В них присутствовали приключения, драматизм, трудности и даже трагедии. Однако с точки зрения «упёртых» альпинистов они считались, как бы странно это ни выглядело, не запредельными, а нормальными. Ну, разве что эпизод с шаровой молнией выбивался из общего ряда. Теперь поговорим о восхождениях ненормальных – и это мягко говоря.

Земля большая. Теоретически в любой её точке, в любой стране и в любое время у кого-то могла появиться идея восхождения на Эверест – высшую точку земного пространства. Но почему в 1996-м она возникла и в Индонезии – вряд ли кто ответит. Тем не менее идея родилась, а её реализацию курировал лично президент Сухарто. «Сначала было слово». Именно так. Президентское и генеральское слово «отца нации» Сухарто. Но когда очередь дошла до дела, встал вопрос о тех, кто поможет индонезийцам достать желанную звезду. Выбор пал на нескольких опытных клаймеров-россиян, среди которых лидировал Володя.

У президента-генерала, находившегося у власти почти тридцать лет, всё происходило по-генеральски. Отобрали сорок военных суперменов из элитного спецназовского подразделения. Бойцы были молоды, прекрасно подготовлены физически, мастерски владели приемами рукопашного боя и многими видами оружия. Но… ни разу в жизни не видели снега, не знали, что такое ледоруб, кошки, крючья, зажимы. Однако президент поставил задачу, и следовало её выполнять.

– Мы отобрали сорок лучших ребят, они способны на всё, – говорил Субианто, командир отряда, тоже, как и президент страны, в генеральском звании.

– Да, отлично, но нужна тщательная подготовка, – добавляли наши ребята.

– Не надо никакой подготовки, это спецназ! Они всегда готовы с честью выполнить любой приказ, что неоднократно доказывали! – уверенно парировал генерал.

Задача убеждения оказалась даже более трудной, чем финансирование экспедиции (здесь как раз никаких сложностей не возникло), но в итоге индонезийское руководство последовало советам профессионалов, и подготовка началась. Володя с товарищами повезли команду на родной Эльбрус, и на российском Кавказе, как и предполагалось, выявились первые проблемы. Важнейшей из них стало само пребывание на высоте и в холоде людей, вся предыдущая жизнь которых прошла во влажном экваториальном климате. Затем последовал выезд в Гималаи, на несколько месяцев, и проблемы адаптации обострились сильнее. На заключительном этапе из сорока человек отобрали… десять. И этот, и последующий отбор сопровождались дискуссией с индонезийским руководством – начальники отказывались понимать столь жёсткие требования наших гидов и рассуждали просто: солдатам приказано взять вершину, и они это сделают.

В промежутках между тренировками Володя прилетал в Москву, мы встречались, он чесал затылок и кулуарно признавался, что очень сомневается в успехе индонезийской экспедиции. Но что делать: и доверие, и солидный гонорар надо оправдывать…

Пытаясь достичь обеих целей и уменьшить риск для неопытных индонезийских участников, Володя «порезал» и десятку избранных, допустив к штурму лишь троих, самых приспособившихся к высоте членов команды. Смотрите: сорок – потом десять – в итоге только трое. И сколько шансов на успех? Мало шансов, мало, почти никаких.

Володя был не только технарь, но и отличный стратег. Принявший на пути к заветному пику экстраординарное решение: поставить резервную палатку прямо в «зоне смерти», на высоте 8500, в 350 метрах от вершины. Никто ранее не решался тратить силы экспедиций на установку столь высокого и реально смертельного лагеря на Эвересте. Однако последующие события показали, что именно эта задумка спасла жизнь «великолепной шестёрке»: трём индонезийцам и тройке наших гидов…

В дальнейшем официально озвучивалась информация, что три индонезийских офицера мужественно и победно покорили «Мать – Богиню Мира», как называют Эверест жители Тибета. В реальности же, чаще «по секрету», наши ребята рассказывали следующее:

– Под вершиной, буквально в ста метрах от неё по высоте, индонезийцы «сдохли»…

Прерву повествование для резонёрствующих «смельчаков»: сто метров – чего там… Я видел людей, которые не доходили ста, пятидесяти, тридцати метров до вершины пятитысячника и шеститысячника и отказывались подниматься дальше. Я был рядом с этими людьми. Почему они «сдохли» – объяснять бессмысленно: поймёт тот, кто попробует! Я не был рядом с людьми, которые говорили «всё» или падали без сил и без слов за сто метров до вершины Эвереста. Но эти альпинисты вызывают у меня понимание и безграничное уважение – они боролись до предела своих возможностей, а дальше, значит, не получилось…

– Мы не могли их поднять, – продолжали участники того драматического восхождения. – Но и не могли потом просто соврать, что, мол, все взошли. Мы решили поднять одного. Как? Как придётся. Сравнивать обессиленного восходителя с безжизненным стокилограммовым мешком некорректно: человек всё-таки шевелит немного руками и ногами. Но рассказать о внятной системе подъёма тоже вряд ли удастся. Как-то подняли. Потихоньку. Шаг за шагом. «За маму, за папу». Будем считать, что он взошёл.

– Так сколько индонезийцев поднялось на вершину?

– Так тебе же объясняют – трое!

– А может, отдохнули бы немножко и… стало бы трое?

– О чём ты говоришь? Часы показывали невозможное, смертельное, убийственное время – три часа дня. При жёстких рекомендациях покидать вершину до двенадцати, дальше вариант гибели увеличивается с каждой минутой.

– И?

– Нас спасла эта самая «стратегическая», крошечная, но с кислородом и горелкой аварийная палатка, в неё мы и набились на высоте восемь тысяч пятьсот. И тут пришла новая проблема: индонезийцев-то было действительно трое. И нас трое. А резервного кислорода только два баллона, а свой у всех закончился. Про сон и кислород для себя мы вообще не думали – лишь бы помочь бойцам. Речь шла не о комфорте, а буквально о жизни и смерти. Индонезийцы, то один, то другой, впадали в невменяемое состояние – с криками, молениями, плачем, ударами карате по воображаемому противнику, попытками выбраться из палатки. А мы поочередно давали им кислород, загребали возле палатки и топили на горелке снег, поили их горячей водой. Они пытались сунуть руки прямо в пламя горелки, приходилось оттаскивать…

Когда все спустились в базовый лагерь, к индонезийцам подлетели корреспонденты. Но восходители физически не могли говорить, они изъяснялись малопонятным шепотом. Наши были тоже утомлены, однако вполне дееспособны и даже с выраженными желаниями. Камера зафиксировала Володю, к которому журналисты обращаются за комментариями, а он отвечает: «Да брось ты камеру, пива! Пива давай!»

В Катманду участников экспедиции ждали уже семнадцать прилетевших из Джакарты генералов. Они искренне удивлялись, что взошли только три человека. Почему? Ведь был же приказ! Наши подробно объясняли ситуацию. Генералы слушали и понимающе кивали головами. А потом спрашивали: «Так почему только трое?»

Володю объявили национальным героем Индонезии. Вручили орден. Передали приглашение стать вместе с семьей и товарищами почётным гостем президента Сухарто. И закатили банкет в Катманду, который продолжался… больше недели. Наверное, с учётом будущих грандиозных планов следовало уклониться, воздержаться, ограничить… Следовало. Как и его кумира Абалакова, Владимира отличала упёртость. Но в отличие от Виталия Михайловича он не слыл аскетом – скорее, он был жизнелюбом. И это сыграло свою последующую роль…

В Индонезию, в гости к президенту альпинист не полетел. Ждала новая звезда, никем пока не достигнутая звезда-мечта – она подогревала амбициозное стремление прекратить борьбу за место в «звёздном списке» и вырваться за его пределы. Стать первым. Самым первым среди всех первых…

А теперь ненадолго отвлечёмся от вполне правдоподобной, но всё-таки художественности и прикоснёмся к реальной географической действительности. Впрочем, и она содержит как очевидности, так и загадки. Применительно к нашему повествованию одна из загадок берёт начало с многократно произнесённой цифры «четырнадцать».

Давно признано, что на планете Земля находится ровно четырнадцать гор высотой более восьми тысяч метров. Так-то оно так, если не принимать во внимание тот факт, что горные массивы – не кремлёвские башни и часто гора венчается не одним звёздным пиком, а несколькими. И если посчитать все восьмитысячники, то их окажется больше четырнадцати. Например, рядом с Канченджангой Главной (8586 м) находятся Канченджанга Южная (8491 м), Канченджанга Средняя (8478 м) и Канченджанга Западная (8505 м). А в списке из 14 вершин присутствует лишь одна, самая высокая Канченджанга.

В таком случае сколько же в мире восьмитысячников? В задачу автора не входит такого рода подсчёт, нас интересует только один массив, а именно Лхоцзе. Здесь тоже не одна, а три ярко выраженные вершины: Лхоцзе Главная (8501 м), Лхоцзе Средняя (8414 м) и Лхоцзе Шар (8386 м). Сужаем фокус поиска дальше и останавливаемся на Лхоцзе Средней. Почему всё-таки она? Потому что к 1997 году, на котором остановилась наша история, именно эта вершина значилась в Книге рекордов Гиннесса как наивысшая точка планеты, куда не ступала нога человека. Нашим восходителям нравилось называть её пятнадцатой «восьмёркой», да и мировое альпинистское сообщество сошлось во мнении, что да, это – последний непройденный восьмитысячник. На фотографии, сделанной с вершины Эвереста, он виден явно: выраженная остроконечная вершина-конус, большая заточенная игла с пучком меньших конусов-игл, блистающих острыми, покрытыми льдом гранями карнизов.

Вот на эту звезду и замахнулся Володя. Не он один, конечно: к 97-му несколько экспедиций пытались взять запредельно трудную, но от этого и чрезвычайно привлекательную, престижную вершину, однако безрезультатно. Более того: участники этих экспедиций не могли сказать точно, по какому маршруту гору в принципе стоит штурмовать. Лхоцзе Средняя находится рядом с Эверестом в Главном Гималайском хребте и надёжно закрыта от восходителей вершинами Лхоцзе Главная и Лхоцзе Шар. Пик в обе стороны обрывается крутыми отвесами, пройти которые практически невозможно. Поэтому идея Владимира заключалась в том, чтобы попасть на Лхоцзе Среднюю через одну из соседних вершин.

Представим себе гигантскую трёхзубую пилу. Чтобы забраться на зубец в середине, надо сначала одолеть зубец справа, потом спуститься на гребень и снова подняться, уже к новой цели. Но и этого мало: надо ещё и вернуться обратно – тем же путем. В целом предстояло пять суток работы на запредельных высотах, в той самой «зоне смерти». Добавим: столько потребуется спортсмену идеальной формы в условиях отличной погоды. А при отсутствии одного из слагаемых?.. Володя пошёл на это восхождение. Давайте вспомним, что было к тому времени в его восьмитысячном альпинистском активе.

Про Аннапурну-91 и Эверест-93 мы уже рассказывали. То, что Владимир сделал дальше, не имеет аналогов в мировой практике альпинизма. Май 95-го – Дхаулагири. Май 96-го – Макалу. Сентябрь того же года – Чо Ойю. Октябрь – Шиша Пангма. Апрель 97-го – Эверест с индонезийцами. И вот теперь, в мае – Лхоцзе. Итого с мая 96-го по май 97-го пройдено пять восьмитысячников, все без кислорода. Надеюсь, что вопрос о сумме и качестве звёзд на «мундире» альпиниста стал читателю пояснее. Равно как и то, что дело, в общем-то, даже не в этом. А в том, что никто, кроме него!

– Мы думали, что отдых после штурма с индонезийцами принесёт положительный момент, – вспоминал Анатолий, товарищ Владимира. – Получилось наоборот. Спустившись вниз, в Катманду, после тяжёлой, громадной работы мы резко сбросили высоту и пребывали в бездействии двенадцать дней. Это всё равно что на полном скаку остановить лошадь. Или машина у тебя мчится со скоростью сто тридцать километров в час, а ты резко затормозил – что с машиной станет? То же самое случилось и с нашими организмами…

Всё было очень похоже и у меня, и у Володи. Я шёл на Лхозце с группой иностранцев, но мы поддерживали связь с русской экспедицией. В лагере на высоте около 7500 метров мы с Володей пересеклись. Я спросил у него, как дела. Он ответил, что плоховато себя чувствует. Я, говорю, тоже не в порядке, не в том состоянии, в котором хотелось бы находиться. Буду работать по самочувствию. То же самое прозвучало и от него.

В следующий раз я увидел Володю уже возле вершины. Смотрю – снимает фильм…

Вставлю в это повествование собственные и нетрагические «пять копеек». В свою первую гималайскую экспедицию, куда меня позвал Володя, я, естественно, взял видеокамеру. С полностью заряженным аккумулятором и ещё одним запасным. Первого хватило где-то на час съёмки. А второй, который я подсоединил на высоте за пять тысяч метров, сник через десять минут. Как же так, выходит знаменитая фирма Sony нас обманывает своей рекламой?

– А ты где аккумулятор держишь? – спросил Владимир.

– В рюкзаке, где же ещё!

– Э-э-э, дорогой, ты не прав. Надо на груди, под свитером, а лучше – в трусах!

Он не шутил. И с самых сложных восхождений привозил с собой отснятые видеокассеты – тогда понятия «цифры» не существовало.

Есть и другой момент. На сложном участке маршрута снимать крайне трудно. Как вы будете это делать, когда в руке ледоруб, молоток, верёвка? Или всё вместе взятое? Володя «убегал» вперёд, находил устойчивую площадку и снимал…

– Казалось бы, если снимает, значит, всё нормально, – продолжал рассказ Анатолий. – Но с Володей не так: он всегда в себе, никогда не афиширует слабость; никогда не скажешь, в какой он кондиции на самом деле. Перекинулись с ним словами.

Я ему честно признался: «Что-то уплываю из реального мира, плохо мне, то ли акклиматизацию потерял, то ли болезнь какая-то. Если на спуске увидите, что лежу где-то в снегу, не удивляйтесь». О помощи не просил. Чего просить – у них своих проблем хватает.

Володя мне говорит:

– Слушай, у меня ночью была температура, я плохо себя чувствовал.

– А как сейчас?

– Вроде нормально, только очень большая слабость. Вы проходите, я всё равно буду ждать, пока все спустятся с вершины…

Видно было, что ему нехорошо. Но слабый человек, когда ему плохо, не сможет работать, не будет подниматься. А сильный будет. Поэтому у сильного человека риск погибнуть на высоте гораздо выше, чем у слабого. У слабого барьер срабатывает, и он не идёт дальше, а сильный перебарывает себя.

Поднявшись на вершину, потом чуть приспустившись и ожидая других, Володя вынужденно задержался на высоте, и это усугубило его состояние. Когда стоишь, становится вроде бы полегче, но это обманчиво: реально уплываешь и перестаёшь адекватно оценивать ситуацию…

Другой товарищ, Сергей, участник Володиной группы, нашёл альпиниста сидящим на камне всего в нескольких десятках метров от вершины.

– Я остановился и стал уговаривать Вовку встать и идти. Он меня слышал, но вместо движения, которое в той ситуации в буквальном смысле есть жизнь, только повторял: «Дайте тёплое питье – чай и кислород». Но откуда у меня чай? Я понял, что Володя сам не дойдёт, связался по рации со штурмовым лагерем и попросил помощи. Вскоре получил ответ, что двое вышли. А один парень, который быстрее всех забежал на гору, отказался. Да, считается, что в «зоне смерти» каждый отвечает только за себя, что говорить о взаимовыручке в условиях, несовместимых с жизнью человека, нельзя. Но я его осуждаю. Нечего бегать на скорость, если у тебя нет сил, а главное, мужества, чтобы выйти на помощь из тёплой палатки. К тому же есть кодекс чести альпинизма, в СССР его знали все люди, которые ходят в горы. Главная заповедь: вершиной стоит пренебречь, если на кону жизнь человека. Сам погибай, а товарища выручай – ничего нового. Я этого и придерживаюсь…

Сергей почти волоком потащил Володю вниз. Почувствовав, что замерзает, оставил товарища на склоне, пристегнутым к верёвке на высоте около 8000 метров, и полуживой добрался до палатки. По словам Сергея, он чувствовал, что через час может умереть сам.

Обессилевшие альпинисты, превозмогая себя, добрались до Володи и принесли кислородные баллоны. Пять часов он дышал живительным газом. Но кислород не помог. Видно, отказало сердце. У этого человека воля всегда бежала впереди сердца, а сейчас унеслась так далеко, что оно остановилось. Поняв это, друзья оставили его, а сами вернулись к палатке, чтобы бороться теперь за свою жизнь…

Утром, отдохнув, если ночёвку на такой высоте можно назвать отдыхом, вернулись к телу. Завернули в спальник, отнесли в сторону, оставили на скальной полке. Сил на что-то другое не оставалось…

Незадолго до последней экспедиции Володя рассказывал:

– Как играющий тренер я иду с командой наверх, несу тот же груз, что и другие, плюс видеокамеру. Часто захожу вперёд, оттуда виднее, легче управлять процессом восхождения. Вижу глаза ребят, слышу их дыхание. Вообще считаю, что руководить сложным восхождением по радио неэффективно. Грамотно руководить. Это как будто из космоса координировать езду на велосипеде. Когда вижу, что человек перегрузился, близко подошёл к опасной грани, поворачиваю его вниз, даже силой! Ничего, там, внизу, поймёт и будет благодарен, что ему жизнь спасли. Но возражения редки: у меня за плечами семь «восьмёрок», люди уважают этот опыт, прислушиваются…

А его остановить было некому.

Через год к Володе поднялась русская экспедиция. Не для того, чтобы спустить вниз и отвезти на родину. Он не хотел этого. Он просил – не когда умирал, а гораздо раньше, – чтобы не спускали, чтобы оставили здесь, в горах. Так и поступили: пришли, простились и завещание выполнили. Чтобы звезда и смерть навсегда были рядом.

Глава II

Другие придут

Придут, конечно, куда ж они денутся! Не могут не прийти. Туда, где сверкает изумрудным льдом вершина, «которую ты так и не покорил». А если покорил, тоже придут? Естественно.

Кто придёт? Интеллектуалы и люмпены, о ком я говорил чуть раньше? Само собой.

Религиозные фанатики? И они. Помните Мориса Уилсона, не обладавшего никакими альпинистскими навыками, – всё равно замахнулся на целый Эверест.

Или просто «чудики»? Я не раз встречал «нормальных» людей, которые и по поводу меня самого крутили пальцем у виска: мол, парень он ничего, но с некоторым загибом. Да, и просто «чудики» придут. А «нормальные» будут ходить по ровной местности, плавать по ровной воде и летать по ровному небу. «Нормальные» аккуратно залезают на унитаз и столь же осторожно слезают с него: а что, можно навернуться будь здоров и получить травмы, не совместимые с продолжением пьянки. Правильно делают!

Но почему ж мы то и дело встречаем довольно странные фразы типа: «Его (её, их) восхождение началось (продолжилось, завершилось)…» Причём фраза «восхождение» может относиться к чему угодно – творчеству живописца, изысканиям учёного, мастерству врача, победам военного. Соответственно, и слово «вершина» приобретает в таких случаях иное значение, отличное от «сверкания изумрудным льдом»: талантливая картина, судьбоносное открытие, успешная операция, выигрыш на поле боя.

В поисках адекватной метафоры обратимся к очередному художественному произведению. В 1969 году белорусский писатель Василь Быков написал повесть «Сотников» («Ликвидация»). Любопытно, что спустя 44 года Министерство образования и науки включило признанное и в СССР, и в новой России произведение в список ста книг, рекомендованных для самостоятельного чтения российских школьников.

Если в повести и есть «изумрудный лёд», то исключительно в виде белорусской зимы. Два участника партизанского отряда идут на задание в деревню, чтобы достать продовольствие, одежду, медикаменты. Они не решают ни одной из задач, натыкаются на полицаев, попадают в плен и подвергаются пыткам. Итог: один из героев преодолевает страх, что даёт ему «почти абсолютную независимость от силы своих врагов», с этим и погибает. Другой осторожничает, идёт на компромиссы и как-то незаметно становится предателем и палачом.

В 70-е режиссером Ларисой Шепитько по книге снимается фильм, почему-то названный… «Восхождение».

Уже в 2000-е критик написал: «Это история про человека, который мог быть рождён на 30 лет раньше, который попал в известную всем нам трагическую ситуацию, прошёл через все испытания, сам погибал, сам предавал, сам выживал, сам вычислял для себя формулу бессмертия и сам приходил к тем открытиям, к которым пришёл Сотников».

Получается, что когда мы говорим о восхождении, то речь идёт о пути к вершинам собственного сознания, к своему идеальному кредо. Успех, а скорее, высший смысл на этом пути заключается не в достижении некоторого материализованного пика, не в сохранении жизни, но также и не в смерти, а в последовательности движения, в его реальном соответствии идеально заявленным целям.

Вот почему «другие придут». Другие идут. Другие будут идти.

Вот почему и автор получивших народное признание строк про «других» и про «изумрудный лёд», сыгравший роль радиста в фильме про альпинистов «Вертикаль», и актриса, получившая там же роль врача, – оба всю жизнь, в разных ситуациях, вспоминали это – восхождение, которое они в качестве альпинистов… не совершали.

Жил-был Фёдор. Нет-нет, не мальчик «дядя Фёдор» – персонаж мультфильма «Трое из Простоквашино», а другой Фёдор. Хотя почему не мальчик? Сначала и мальчик из приморского села. Коль водная стихия рядом, то и тяга к ней, и привычки формируются морские. Закончил мальчик мореходное училище и стал судоводителем. А через некоторое время записал в актив следующее учебное заведение по морскому профилю – арктическое. И получил уже не мальчик, а молодой человек специальность судового механика. Любил Фёдор рисовать: сперва море, а потом и всё остальное. А посему и художественное училище осилил. Так постепенно, пока на учебно-тренировочном уровне, стал формироваться характер восходителя.

Морского – пусть они формально и зовутся по-другому. Начинал с прохождения на яхте «Чукотка» маршрута Витуса Беринга. Совершенствовал форму восхождения в процессе первого в истории России одиночного кругосветного плавания нон-стоп на яхте «Караана». Потом было ещё три «кругосветки» с внушительным набором мировых рекордов.

Но есть и небо – бескрайнее, загадочное, привлекательное. Как же без неба?! И «завёлся» Фёдор небом. Совершил одиночный кругосветный полёт на воздушном шаре «Мортон». Установил абсолютный мировой рекорд продолжительности полёта на тепловом аэростате «Бинбанк». Показал самое быстрое время кругосветного полёта для аэростатов любого типа.

А что с землёй? Как же без земли! Можно «восходить» по ней на двухколёсном транспорте – например, в ходе трансконтинентального велопробега из дальневосточной Находки в Москву. Или на четырёхколёсном, преодолевая то же расстояние на внедорожниках.

Прекрасный вид транспорта – собачьи упряжки. И Фёдор пересекает на собаках Чукотку, Аляску, Гренландию, Северный Ледовитый океан.

Не обошёл вниманием Фёдор и «кораблей пустыни». Восходитель – а как по-другому можно его назвать одним именем? – организует первую в истории современной России караванную экспедицию «По следам Великого шёлкового пути».

Можно ли восходить без помощи транспорта? Да! И Фёдор встаёт на лыжи. Трансарктическая лыжная экспедиция СССР – Северный полюс – Канада. Одиночный поход на лыжах к Северному полюсу.

Всё неполное это – в двадцати книгах и трех тысячах картин.

И как незавершённый итог восхождений: Федор – первый россиянин и третий человек в мире, выполнивший программу Adventures Grand Slam – Большой Шлем Приключений, а это Северный полюс, Южный полюс и семь высочайших вершин – по числу континентов мира.

Вот о них-то мы и поговорим: сначала возвышенно и даже божественно, а потом приземлённо, несмотря на высоту, и по-человечески.

Я наблюдал Фёдора на тусовках, рядом с моими товарищами-альпинистами. Они воспринимал его… ну, не знаю… в общем, не как альпиниста. Без уважения? Не-ет, Фёдора, конечно, уважали. При этом сквозь уважение глубоко в контексте проглядывало: «Ты занимаешься своим делом, своими мореплаваниями? Ну и занимайся, плавай дальше! Зачем тебе чужое поле?» После удачных акций Фёдора в горах тихо, между строк, звучало: «Да затащили…» Короче говоря, альпинисты относились к Фёдору ревностно. Конечно: впервые он зашёл на Эверест в 1992-м, раньше существенно более сильного и опытного Володи, да и многих других. Как такое удалось? Сразу не ответишь. Помогали ему? Помогали. Так что же?

У крутейших гидов мира – организаторов восхождения на эти самые семь вершин – есть хитрейшая фишка. Вот ты спрашиваешь у него: я готов заплатить требуемые пятьдесят тысяч баксов за восхождение на Эверест, но гарантируешь ли ты мне успех? Гид, разумеется, поинтересуется твоим здоровьем, и если ты обнаружишь заболевания, он за дело не возьмётся. Далее он спросит про опыт. Ты скажешь, что нет опыта. Он порассуждает на тему о том, что это, мол, твоё решение и так далее. А ты опять со своим вопросом: «Так ты гарантируешь?» И он ответит утвердительно. Что же касается опыта, скажет, что его можно приобрести в период подготовки к восхождению.

Получается, плати, собирайся и ступай на Эверест? Получается так. Но гид-организатор похода – он же одновременно опытный бизнесмен и в накладе никак не останется. Потому что совсем не собирается платить тебе неустойку, если ты не окажешься на вершине. Где же подвох? А подвоха нет. Даже когда ты выбьешься из сил и скажешь, что не способен идти дальше, гид обязательно станет тебе помогать. Но когда ты произнесёшь слова «не пойду дальше», он повторит уже слышанную тобой фразу: «Это твоё решение». Так что диагноз «затащили» к любому восходителю на Эверест не очень подходит – нужна воля. А ещё лучше – вновь обращусь к Высоцкому – «воля волей, если сил невпроворот».

Меж тем на дворе август 2021-го. Я карабкаюсь на пятитысячный Арарат. У вершины снег, лёд, сваливающий с ног ветер и… ликующая группа восходителей в жёлтых куртках. Кто они? Всё сразу проясняется, когда вижу самого старшего среди них: усатый-бородатый Фёдор вполне узнаваем. Сколько ему стукнуло-то? Да в декабре 70! Я пристраиваюсь в хвост «жёлтых» и спускаюсь с ними до базового лагеря на 4800, потом ещё вниз и вниз, стараясь как-то завязать беседу с crazy Russian, как его называют иностранные друзья. Это удаётся в конечной точке нашего спуска – городе Догубаязит в турецком Курдистане. Помните роман Валентина Пикуля «Баязет»? Так это он и есть.

О чём хочу узнать у Фёдора больше всего? Всегда интереснее самое первое. И у него было в далёком 92-м то первое. Мать Мира – Эверест.

– Легко ли вспоминается это восхождение? Или его уже заслонили другие события?

– Да что ты! Это навечно. Мне кажется, что я помню ЭТО даже по часам. Возможно, я ошибаюсь и что-то уже додумываю. Но мне кажется, что это так. Я же ещё и дневник вёл – в Москве могу показать.

– Наверное, у воспоминаний есть какие-то особые точки?

– Ну да. На восхождении мы ставили промежуточные лагеря. Помню, где-то в районе двадцатого апреля лежим в палатке с Женей Виноградским и обсуждаем план штурма. Назавтра предстоит организовать последний, четвёртый лагерь на высоте восемь тысяч метров. Поставим – и уйдём всей командой вниз, в зелёную зону, к монастырю Тянгбоче, отдохнуть несколько дней, а потом снова вверх. Так все восходители делают…

А мозг постоянно работает на будущий штурм вершины. Что меня ждёт там, на запредельной высоте? Сможет ли организм выдержать нагрузку? Хватит ли кислородных баллонов? Передвигаю жумар по обледенелой верёвке, а рядом летят камни. Что будет, если камень попадёт в голову? Хреново, наверное, будет. Под нами километровая отвесная стена – вот с неё и полечу. Камни так и норовят попасть в меня, а я уворачиваюсь. Как будто игра какая.

И лавины сходят одна за другой. Со стороны Лхоцзе дует ветер. Несмотря на нашу тёплую одежду, он пронизывает насквозь. Руки закоченели, ног не чувствую вообще; кажется, что некрепко держусь на кошках…

Позже, в Москве, Фёдор и вправду дал мне посмотреть дневник. Вот что там бросилось в глаза про эти дни перед восхождением:

«Я надеюсь на Господа Бога, что он защитит меня. “Ибо Господь, Бог твой, ведёт тебя в землю добрую; в землю, где истоки вод, источники и озера выходят из долин и гор”».

– Я знаю, да и все знают, что вы взошли на Эверест четырнадцатого мая. Такие вещи навечно остаются на скрижалях истории. Хочется спросить что-нибудь сильно умное, но слова, уж извините, выдают совсем простое: как оно было?

– На вершине я плакал. Слёзы не успевали замёрзнуть на ресницах и скатывались под кислородную маску. Я плакал от радости и благодарности. И от печали одновременно… В голове стояла недавняя картина, как мы шли по гребню от Южной вершины к главной. После скалы Хиллари до вершины оставалось минут пятнадцать хода. Меня обошёл Володя Захаров. Он перестегнул карабин на связывающей нас верёвке и пошёл первым. Я увидел, что на его кислородном баллоне стрелка манометра стоит на нуле – баллон пуст! Я хлопнул Володю по плечу и показал на манометр. Он догадался без слов – а как разговаривать в маске? – остановился и сел, чтобы сменить баллон.

Тогда случилась очень неприятная история. Под Володей оборвался снежный карниз, и он полетел вниз, на китайскую сторону Тибета. Я бросился в противоположную сторону, чтобы удержать Володю и чтобы он не потащил меня за собой. Володя повис на верёвке над пропастью в три километра. Я сорвал маску и крикнул Серёже Пензову, чтобы он шёл на помощь. Серёжа медленно подошёл ко мне (на такой высоте не разбежишься), снял маску и сказал: «Если он сорвался, мы уже ничем не поможем». Я ответил, что у меня натянута верёвка, значит, Володя висит на ней.

Дальше произошло чудо: показалась одна рука, затем другая. А потом на гребень вылез и сам Захар, мы так его звали. Парень очень сильный и телом, и духом. Не каждый смог бы выбраться без кислорода и чьей-либо помощи…

И снова я читаю дневник:

«Я уверен – мне помог Господь Бог и те, кто пытался совершить восхождение и погиб в этой борьбе. Они невидимой армией поднялись с ледовых стен Эвереста, чтобы преградить путь смерти: нет, этого парня не трогать! Пусть идёт к вершине! Он ещё не готов прийти к тебе, смерть! Он очень любит жизнь!

“От Господа направляются шаги человека. Человеку же как узнать путь свой?”

Чтобы узнать свой путь и как идти по нему, надо всё время спрашивать у Бога. Каждый свой шаг, каждое движение сверять с ним».

– Вспоминая это, – продолжал Фёдор, – я поймал себя на том, что больше нет ни физических, ни душевных сил. Всё стало каким-то бессмысленным. Неужели я не спущусь с Эвереста, когда уже вершина позади? И появлялось животное ощущение жажды жизни. Я живой, а значит, впереди будут и земные радости, и новые путешествия…

Башка трещала по швам, высота выше восьми тысяч метров давала знать. Кислород заканчивался, ноги передвигались еле-еле. Хотелось сесть и не двигаться, будь что будет – так менялись настроения. Я стал равнодушен к тому, что в любой момент моя душа улетит на небо, а на горе останется только окоченевшее тело.

Но подошёл оптимист Женя Виноградский и прервал мои печальные мысли. Он вообще думал о другом. Женя указал мне на далёкую вершину Чо-Ойю – Милость богов. Эта гора меньше Эвереста, но тоже восьмитысячник. На неё Женя взошёл прошлой осенью, а его спутник Юра Гребенюк поймал сорвавшийся камень и погиб, там и лежит.

Я понял, что буду жить. У меня, знаете ли, больше пяти чувств! Моё шестое чувство – опыт, седьмое – вера в жизнь, восьмое – предугадать, что принесёт следующий день.

Человеку дана жизнь, чтобы она ему служила, а не он ей, верно? Но Эверест – святыня из святынь. Как христианин мечтает о Иерусалиме, мусульманин – о Мекке, буддист – о Лхасе, так и каждый альпинист стремится попасть сюда хоть единожды. Если ты не видел Эвереста, твоя жизнь на земле ничего не стоит…

– Как пел Высоцкий, «спускаемся мы, кто на год, кто совсем, что же делать – и боги спускались на землю…» И вы вернулись. Каково было возвращаться?

– Да, это был последний день мая. Самолет Ту-104 Катманду – Москва. И знаешь, я ещё и на родную землю не ступил, а охватила тоска по Гималаям. Не хотелось возвращаться в суету и рутину. Я не буду больше в одной палатке с Женей. Не услышу грохот лавин со склонов Эвереста и Лхоцзе. Гималайским приключениям конец. Так что же я познал при восхождении на Эверест? Достиг ли своей жизненной цели?

Ответы не находились… Я переживал гибель индийской команды, трудный путь через ледник Кхумбу, долгую ночь на Южном седле, ураганный ветер в третьем лагере. Временами я видел, как из-за палатки пустыми глазницами смотрит на меня «костлявая»…

Говорить о рекордах в горах глупо. Это значит – оскорблять горы и сам Эверест. Людям, далёким от путешествий, невозможно понять, зачем человек подвергает себя такому риску. Чтобы вернуться из экспедиции с новыми долгами? Я возвращался на родину с долгом – не ей, а добрым людям – в пятнадцать тысяч долларов. Кто-то скажет – рехнулся, а иностранцы и вовсе зовут меня «crazy». Да, я по-своему сошёл с ума. И продолжал сходить, даже сидя в удобном кресле самолёта. Какого черта я собираюсь в Россию?! Что буду делать дома, в бухте Врангель?..

Спустя восемнадцать лет Фёдор направил патриарху Кириллу прошение о принятии священного сана. Первосвятитель Русской православной церкви дал положительный ответ на прошение с правом выбора епархии, в которой состоится хиротония. 23 мая 2010 года, в День Святой Троицы, на малой Родине путешественника, в Свято-Покровском кафедральном соборе Запорожья Фёдор рукоположен в сан дьякона – первую, низшую ступень церковного служения. В декабре того же года, в День святителя Николая Чудотворца, в Свято-Никольском храме Запорожья – в сан иерея.

Не знаю, насколько нужны церкви такие, странствующие по морям, небесам и горам священники: не мой, как говорится, вопрос. Но самому Фёдору, видимо, было нужно.

А ещё через два года ему, 60-летнему мужчине, стало нужно… зайти на Эверест во второй раз. Зачем, ведь личный рекорд восхождений уже зафиксирован? У меня опять нет ответа. Но в мае 2012-го Фёдор вновь покорил вершину. И как раз тогда, после восхождения, состоялся совершенно земной, лишь с небольшими божественными вкраплениями, разговор.

Впрочем, начался он всё-таки с Бога, а точнее – с духовности:

– Все горы коварные. Эверест нужно уважать. Как в Святом Писании: «Если ты находишься здесь телом, но не находишься духом – сие бесполезно». Когда забивал крючья в эту гору, до меня дошло: надо созреть духовно, чтоб молотком по нему стучать. Чтоб у тебя было право вбивать крюк в Эверест. Эверест, он живой. Весь мир живой. Раньше мне, молодому, было сложно путешествовать. Слишком много тщеславия. С трудом переносил одиночество. Попробуйте провести сто дней без общения. Или двести, как в первых моих кругосветках. Не было ничего тяжелее одиночества! А сегодня я понял: нету на земном шаре одиночества. На Земле всё живое. Тот же океан – в нём киты. Горы живые. Пустыня. В пустыне с тобой Господь Бог. И святые, которым молишься…

Так всё-таки о земном. Вот, смотрю, входит возрастной Фёдор в зал своей неповторимой походкой. А точнее? Усталой? Нет. Мужественной? Нет! Величественной? Боже упаси, говоря словами самого путешественника! Он, лохматый-бородатый «старец», входит чуть ли не вприпрыжку! И что, такая походка в 60 с лишним лет святым духом даётся? Х-м, вряд ли… Как-то Фёдор обмолвился (а может, мне почудилось?), что каждый день – когда путешественник дома, в России – пробегает собственным маршрутом… 54 километра.

– Это правда? Про пятьдесят четыре километра?

– Времени нет столько бегать. Ежедневная у меня только молитва. Но когда бегу – укладываюсь в семь часов десять минут. Это не сильно быстро. Так, рысцой…

Ах, вот как! Ну, тогда уж надо спросить про наше русское, исконное, природно-приобретённое:

– Водочку вы пьёте?

– Не-е, она горькая. Мне бы что-нибудь сладенькое – шампанское, вино. В экспедиции обычно беру коньяк, разведённый со спиртом, и добавляю мёд – чтоб послаще было. Когда в Непал лечу, обязательно в дьюти-фри покупаю по бутылке коньяка и виски. В Катманду опасненько – грязь кругом, антисанитария. Перед завтраком непременно стопочку употребить надо.

– А если высоко в горах накатить?

– Там уже никто не пьёт. Даже воду еле-еле в себя вливаешь. Про еду на такой высоте и говорить нечего. Кислорода не хватает – и организм отказывается принимать пищу. Она не усваивается – камнем лежит. Поэтому, когда идёшь на последний штурм, возьмёшь с собой конфетку про запас, и всё. Я вообще-то человек закалённый, неприхотливый. Когда в восемьдесят девятом шли к Северному полюсу и закончились продукты, снег кушал! Убеждал себя, что есть в нём какие-то питательные вещества. Опять же всё от настроя зависит. По молодости я морскую воду пил.

– Как правильно вести себя на высоте?

– На Эвересте гибнут из-за сердца. Дыхалка, отёк лёгких. Срывы редки. На высоте восемь – восемь с половиной тысяч метров больше двух суток находиться не стоит. Единицы выдерживают около четырёх. Я встречался с нашей альпинисткой, вернувшейся с Эвереста. Спросил: «Почему бы тебе не стать первой женщиной в России, поднявшейся на четырнадцать восьмитысячников?» Она усмехнулась: «Фёдор, я раз поднялась – и некоторых друзей в записной книжке уже смутно помню. А через четырнадцать восхождений перестану узнавать мужа и детей…»

При недостатке кислорода клетки головного мозга отмирают. А там с кислородом беда. Голова «плывёт», и проблемы с памятью после Эвереста – обычная история.

– Вы на себе это почувствовали?

– Разумеется. Постепенно всё восстанавливается, но не до конца. Имена помнишь, а вот стишки какие-то забываются напрочь. Вообще на Эвересте очень тяжёлый воздух. Невкусный. Идёшь на яхте в океане или на лыжах к полюсу – хоть Северному, хоть Южному – и дышишь полной грудью! Воздух свежий, чистый! А в горах пахнет смертью. Не буквально, конечно: при подобной температуре трупный запах исключён. Просто обстановка такая мёртвая, мёртвых вокруг много…

Часовенку рядом с мастерской построил в память о моих погибших друзьях – моряках, альпинистах, путешественниках. Там перечислены тридцать две фамилии. Я всегда молюсь за них, за тех, кто отправляется в новые экспедиции. Всё в руках Бога. К примеру, стоим вдвоём, между нами меньше метра. Вдруг с обрыва летит камень, который оба не видим. Он попадает в товарища – и тот умирает. А у меня ни царапины. Думаешь: почему он, а не ты?..

Вот такой другой Федор. Он пришёл. И ещё придёт.

Однако, углубившись в философию восхождения, а затем в историю Фёдора, я как-то отвлёкся от незаконченного сюжета про последний восьмитысячник – Лхоцзе Среднюю. Что же там происходило?

Прошло четыре года после гибели Володи, и состоялись ещё четыре экспедиции с попытками взять непокорный пик. Добавились погибшие, а успех не приходил. Так наступил май 2001 года…

Вы не помните, что случилось в начале июня 2001-го? Нет? Тогда я начну с конца и процитирую прямо самого себя:

«…Я делился впечатлениями от Лангтанга, а Петрус слушал без особого интереса и кивал изредка головой. То есть между нами не происходило никакой серьёзной беседы – обычная не обязывающая болтовня. В ресторане работал старый дрянной телевизор, шипящий, скрипящий, с трудом воспроизводящий малопонятные комментарии ведущих. Мы телевизор не смотрели, да и плохое звучание нас не слишком трогало, поскольку передачи шли на непальском языке. Но совсем не замечать экранные картинки не получалось. В какой-то момент показали королевский дворец, потом портреты членов семейства, а изображение Дипа – крупным планом.

Почему портреты? Это несколько удивило, поскольку мы привыкли лицезреть небожителей «живьём». Потом мы увидели внутренний двор королевской резиденции – пространство, которое мне никогда не приходилось наблюдать даже по телевизору. Что-то во дворце было не так, беспорядок, что ли. Далее продемонстрировали лежащее на траве оружие, затем камера переместилась на улицы города, где на площадях собирались кучки людей… По картинкам, по тону диктора стало ясно, что произошло нечто особенное и, скорее всего, трагическое.

Мы обратились к бармену – он, как и все торгаши здесь, говорил по-английски. Английский у него был сносный, однако мы всё равно не очень понимали смысл сказанного. Бармен взволнованно сообщал о том, что вроде бы у принца Дипа в руках стал непроизвольно стрелять автомат. Что есть жертвы среди королевской семьи. Что сам Дип тяжело ранен и находится в госпитале…»

Именно в такой атмосфере в первых числах июня 2001-го наши альпинисты возвращались из экспедиции на Лхоцзе. В конце мая по телевизору сообщались довольно короткие сведения о том, что происходило на горе. Потом просочилась информация, что, мол, имели место победы и рекорды и что состоится торжественная церемония чествования победителей во дворце короля Непала, пройдут встречи с королём и премьер-министром. Не будучи постоянным зрителем местных телеканалов, я, честно говоря, не очень уразумел, взошли россияне на Лхоцзе или нет. По какому поводу планируются торжества, я тоже не разобрался: в это же время сибиряки штурмовали Эверест. Может, король будет общаться с ними?

После первого июня королевству альпинизма стало и вовсе не до нас. Про восхождения как будто вообще забыли, что и понятно: с убитым королем Биром встречи точно не будет.

Забинтованный, с больной головой и температурой я зевал и морщился на привычные толпы митингующих-протестующих на улицах непальской столицы, то и дело принимая успокоительную дозу кукри-рома. И внезапно увидел Николая – ну, того, которого на Южной Аннапурне представлял под прозвищем Заслуженный. Он не удивился моему появлению и вообще был спокоен – я в принципе никогда не видел Николая взволнованным. Заслуженный повёл себя так, как будто мы расстались вчера, сказал «привет» и дежурно, без всякого перехода, спросил: «Привет! Что у тебя с головой?» Зная Заслуженного, я столь же дежурно, то есть понимая, что его в принципе не интересуют подробности моей драмы, ответил: «Да так, пустяки».

Настала моя очередь поинтересоваться, как дела. И мне-то было не всё равно, я ожидал услышать действительные подробности нынешнего появления Заслуженного в Катманду. И он выдал подробности. Восходитель произнёс фразу, которую я не только запомнил навсегда, но и вынес в заглавие этой части моего повествования: «Дела такие. Ты знаешь, старичок, вопрос закрыт…»

Теперь расскажу по порядку. Весной 2001-го в базовый лагерь Эвереста для восхождения на Лхоцзе пришли другие – российская команда из двенадцати человек под руководством Заслуженного. Уровень серьёзности намерений был максимально возможным: одиннадцать альпинистов имели предыдущий опыт восхождения на восьмитысячники.

Не знаю, уместна ли такая аналогия, но участники экспедиции собирались на неё так, как солдаты в бой, скорее всего последний. Некрещёные – а это половина команды – перед вылетом в Катманду покрестилась в церкви. Да, и вправду «наступает момент, когда каждый из нас у последней черты вспоминает о Боге…» В Москве восходителей благословил русский батюшка, в Непале – тибетский лама: кто ж знал, какие боги станут покровительствовать отважной дюжине…

Сначала боги дали отличную погоду, что совсем немало. Но даже к моменту нахождения в EBC экспедиция не получила разрешение правительства Непала на восхождение. Наконец – о, радость! – прямо в базовый лагерь прилетел «волшебник в голубом вертолёте». На глазах полутысячи изумлённых альпинистов со всего мира из Ми-8 выскочил замминистра туризма Непала и вручил россиянам разрешение номер один на штурм великой горы. Чиновнику было не жалко важной для восходителей, но не для него бумаги: в успех русских мало кто верил, так хоть деньги получить…

Первая часть маршрута к цели – общая, что на Эверест, что на Лхозце. Наши «толкались» с другими экспедициями, потом оторвались от них и пошли самостоятельно. Намеченный ранее штурмовой отрезок, когда приблизились к нему вплотную, оказался страшен даже для «гималайских тигров». Взвесив шансы, отказались от первоначального плана и решили подниматься на гребень уже изученной вершины Лхоцзе Главная, где погиб Володя, и оттуда искать подход.

А Владимир остался не только в виртуальной памяти: восходители вспомнили и повторили его «индонезийский опыт», разбив палатку пятого лагеря на высоте 8250 метров. Из-за внезапно испортившейся погоды ребята провели в этой палатке, менее чем в двух сотнях метров от вершины, тяжелейшие четверо суток, что спасло им жизнь и стало одним из абсолютных мировых рекордов, поставленных экспедицией. Только лучше б этого рекорда не было.

– Раньше наши все переболели трахеитом, когда кашель и голос пропадает, – вспоминает руководитель восхождения Виктор. – Один участник группы шёл на антибиотиках, другому стало так худо, что решил вернуться. На последнем отрезке у нас кончилась верёвка, а рядом с соседней вершины возвращались японцы. Ожидая своих шерпов, которые несли дополнительные верёвки, мы могли потерять время и погоду, поэтому купили у японской группы триста метров веревки за четыреста долларов, хотя им красная цена – сорок «зелёных». Сложилась интересная ситуация: мы, покупатели верёвок, думали о небесном, а продавцы – исключительно о земном. Вот какой любопытный бизнес встречается в горах!

Мы вышли на штурм в пять тридцать утра. Подъём по «склону» в пятьдесят-шестьдесят градусов иногда переходил просто в отвесную скалу. Там невозможно было работать в перчатках, вбивая, вворачивая крючья в твёрдый, как камень, лёд. И тогда Алексей, шедший первым, снял перчатки и работал на диком ветру «голышом». Чудо: он не обморозил рук, только «сбил» кончики пальцев.

К восьми часам утра на вершине Лхоцзе Средняя собралась первая русская четвёрка и взметнулся наш триколор. Над нами был огромный сугроб в несколько метров, подниматься по нему было крайне опасно – мог «съехать» в любой момент! Но наши сделали и это, чтобы ни одна сволочь не могла потом сказать, что русские на самую-самую маковку всё-таки не поднялись!..

Говорят, что когда меценат, финансово поддержавший экспедицию, увидел фото ребят сразу после спуска в штурмовой лагерь на Южном седле, а позже – видеосъёмку работы на маршруте, он сказал: «Знал бы раньше – не дал бы денег…»

В общем, в Катманду, вместо назначенных ранее торжеств восходителей встретил комендантский час. На улицы высыпало невиданное ранее количество полицейских, которые бились с демонстрантами и, как потом выяснилось, арестовали более шестисот участников непонятных нам протестов.

В российском посольстве ребят, конечно, приняли, посол тепло поздравил, все вместе выпили за победу.

8 июня, закрыв вопрос с неуютной «иглой» на высоте 8414 метров, другие вылетели в Москву.

Глава III

Биг фут

Воинская часть непальской армии стояла на границе лесного массива и морены, под ледниками, и располагалась в двух казармах. Гражданская война стихла, её отголоски всё реже докатывались до этой местности – да и то в виде слухов. Солдаты и офицеры вели обычную жизнь: строевая подготовка, стрельба, учебные занятия в классах, спорт, приём пищи, сон…

Спокойным выдался и этот вечер. Небольшой промежуток между окончанием формальных армейских процедур и отбоем во всех армиях называется «свободным временем». Используется оно в большинстве случаев столь же одинаково: кто-то готовится к завтрашнему строевому смотру и приводит в порядок одежду и обувь, другие играют в разрешённые настольные игры, третьи пишут письма домой, четвёртые смотрят телевизор.

Рядовой Майла, нескладный и медлительный, за целый год службы не научился быстро делать всё положенное распорядком: медленнее товарищей просыпался, позже заправлял постель, а побриться зачастую и вовсе не успевал, за что получал регулярные замечания от начальства. Но со временем приспособился и бриться стал не утром, а вечером. Умывальное сооружение находилось на улице, освещалось фонарём, так что туалет мог производиться в любое время суток. В том числе и в этот вечер.

Майла развёл в чашке обычное мыло, поскольку покупать пену для бритья было дороговато, да и негде. Нанёс помазком взбитый раствор на лицо и не спеша водил станком по щекам. И тут почувствовал чью-то руку на плече, потом на втором. Видимо, кто-то из товарищей подкрался и решил напугать. «Сделаю вид, что забоялся, сожмусь, а потом резко повернусь и сам напугаю!» – подумал Майла, а затем так и поступил: развернулся, сделал страшную гримасу, выставил вперёд пальцы рогаткой и прорычал «У-у-у». Но увидел солдат не товарища, а огромное, примерно двухметровое, страшное, сплошь покрытое волосами существо с пронзительными красными глазами, которые, казалось, прожигали насквозь. Оцепенев, Майла заорал; нарочитое «У-у-у» превратилось в паническое «А-а-а», и крик его был, вероятно, настолько необычен, что бойцы в казарме, даже не интересуясь причинами паники, сразу начали хватать оружие и, передёргивая затворы, выбегать на улицу. Не иначе маоисты: память о них была совсем свежей.

Подошедший позже офицер хотел было выдвинуть версию, что Майле пригрезился именно такой непонятный враг, но очевидцы её отвергли: многие видели убегающую фигуру, пусть и не слишком различимую в темноте, но явно не похожую на человеческую. У Майлы начались заикания, его показывали врачу. Бриться в темноте солдат больше не выходил. Но мало-помалу всё улеглось, история постепенно перестала обрастать, как это обычно происходит, ужасающими подробностями и сошла на нет.

Спустя два месяца, когда в казарме все спали, наиболее чуткие бойцы стали слышать сквозь сон, что некто громко сопит и возится между кроватями. Что за бардак? Кто вошёл в казарму? Куда смотрел дневальный? Наверное, уснул на посту! Самый недовольный вскочил с постели, намереваясь включить свет и разобраться с нарушителем спокойствия, кинуть в него тапком или даже не пожалеть подушки. Однако на пути к выключателю солдат ткнулся головой в большой, поросший шерстью живот. Когда лампочка зажглась, бойцы увидели это. Оно было очень похоже на существо, описанное Майлой, да ещё с детёнышем, которого пришелец укладывал на свободную кровать. Тут уж закричали все и, забыв про оружие, начали бросать в пришельцев тем, что попадалось под руку, – берцами, подушками, тюбиками с зубной пастой, сапожными щетками. Существо засуетилось, подхватило детёныша и покинуло казарму…

Обе истории, соединённые вместе, получили немалую огласку в Непале, а потом и за его пределами. В район на границе с Индией, внезапно ставший знаменитым, потянулись сперва случайные путешественники, вслед за ними любители приключений и, наконец, профессиональные искатели. Вы неизбежно спросите: искатели чего? Так понятно чего: доказательств существования «снежного человека» в русском варианте, или «Биг фута», как его назвали американцы, или по исконно непальскому и основному имени – «йети»…

Так что, снова спросите вы, он существует? Эх, дорогие мои, на протяжении своих рассказов я не раз подчеркивал, что не собираюсь залезать в научные обоснования, а просто делюсь впечатлениями. А они были и здесь, поскольку я, как всегда случайно, оказался «в нужном месте и в нужное время».

Десятки людей из обозначенных мной категорий – давайте обобщенно продолжим называть их «искателями» – слонялись по округе с умным видом и вели многозначительные дискуссии за банкой пива или стаканчиком кукри-рома. Однажды среди них я увидел своего хорошего знакомого по имени Игорь. В Москве я знал его как депутата районного уровня, активиста, правдоискателя и далее в этом роде. Но уж никак не предполагал, что встречу Игоря в Непале, причём как специалиста по йети. Мы стали общаться и…

Все искатели хорошо понимали, что торопиться никуда не надо: йети сразу не найдёшь, поэтому надо просто быть в курсе событий и не пропустить чего-то важного. Знатоки занимались сопутствующей деятельностью, а именно прогулками по горам, наблюдением за природой и сбором чудесных гималайских растений. Но тут опять «бабахнуло»! Русский искатель Борис из Архангельска, преуспевший в поисках следов йети в родном российском регионе, как раз что-то такое собирал в горном разнотравье. Вдруг случилось… нет, не чудо, а скорее экстремальная ситуация: на искателя выскочил небольшой медведь. Борис не мог точно объяснить намерений медведя, но что он агрессивно приближался – точно. Искатель испугался, готовился убежать или дать бой зверю, хотя про себя предполагал скорее не успешный поединок, а больничную койку или вообще кладбище.

Но в этот момент из кустов выскочило это и схватилось с медведицей – как потом выяснилось, зверь был женского пола. Предполагаемый йети сделал с ней в буквальном смысле то, чем мы иногда шутливо угрожаем оппонентам: он её порвал. Сказки? Какие сказки! Мы ходили смотреть на поверженную, мёртвую медведицу и явно видели кровавые разрывы на её теле. О своих ощущениях Борис рассказал, в отличие от солдата Майлы, не заикаясь, но в остальном признаки увиденного существа совпадали: большое, под два метра, мохнатое, передвигалось на двух ногах…

Неделю мы переживали случившееся, интенсивность поисков умножилась. То один, то другой искатель приносил веточку, якобы сломанную йети; волосок, ноготок и, как венец успешного поиска, кусок экскрементов, «явно подтверждавший» его принадлежность к Биг футу. Но поиски, простите, говна всё-таки отличаются по своей сложности от восхождений на гору. То есть времени и здоровья вполне хватало на «учёные» беседы, которые мы и вели с Игорем. Как ни странно, начались они не с моих вопросов к нему, а с вопросов Игоря ко мне. Он спросил:

– Вот ты столько раз бывал в Гималаях. Неужели никогда ничего такого не замечал?

– Нет, не замечал, – искренне и уверенно отреагировал я. И тут же меня торкнуло: ой! А как же?.. И я ушёл мыслью на много лет назад. Давайте вспомним вместе:

«…Попив чайку, мы стали прикидывать поконкретнее, сколько и каких продуктов унесли предполагаемые волки. И тут вспомнилось, что две жестяные банки со сгущёнкой в наших запасах всё-таки были. Наташа также положила – чтобы съесть, пока подъём несложный, – стеклянную банку джема. Их что, тоже волки унесли? Давайте-ка посмотрим на следы повнимательнее: может, это люди? Мы действительно увидели дополнительные отпечатки то ли ног, то ли лап: длинные, овальные, раза в полтора-два больше человечьих. Кто это? Хм… За недосугом вопрос остался открытым…»

Или вот, там же и позже:

«…А мешочки с продуктами? Тоже ветром унесло? Вряд ли. Однако, сколько ни копали, обнаружить их не удалось. А следы… Пусть и заметённые, но явно больше наших и похожи на те, что мы видели две недели назад…»

– Может быть, ты фотографии делал? – спрашивает у меня Игорь.

– Да, делал. Тогда фотоаппаратом, а после сканировал: фотки и сейчас со мной, в телефоне.

Внимательно изучив снимки, Игорь констатировал:

– Ну, вот видишь, это наверняка был он!

– Слушай, просвети меня, кем же является он? Тут все изъясняются какими-то загадками, делая при этом озабоченное лицо посвящённого. Ты можешь рассказать по-простому? Он – это снежный человек?

– Начнем с того, что это не снежный и не человек. Американцы говорят «Биг фут», жители Кавказа – «Алмасты»; в Тажикистане, на Памире – это ближе к Гималаям – его зовут «Адами-Явои», на Кольском полуострове и вовсе приклеили кличку «Афоня». Да, прижилось и непальское название «йети». Если же давать научное определение, то я, вместе с разделяющими мой подход коллегами из разных стран, склонен к термину «реликтовый гоминоид».

Почему нельзя причислять его к людям? Потому что гоминоид не говорит, не пользуется орудиями труда, не знает огня и ведёт чисто животный образ жизни. Отталкиваясь от эволюционной теории Дарвина, можно предположить следующее: гоминоид – некоторая промежуточная стадия развития между питекантропом и человеком, где-то на уровне неандертальца. Чаще всего пишут, что это человекообразное существо обитает в Центральной Азии. Но подобные сведения неточны: гоминоид живёт не только в Азии, не в одних Гималаях и вообще не только в горах, но и на Дальнем Востоке, в Якутии, на Камчатке, в Карелии, Мурманской области.

– Но насчёт реального существования «Афони с большими ногами» у тебя нет сомнений? – Я пока не проникся серьёзностью вопроса и пытался поддеть Игоря.

– Нисколько. Зафиксировано около трёх тысяч различных наблюдений, включая прямые контакты с гоминоидом.

– Прямые контакты? Это каким же образом? Некоторые мне рассказывали, как общались с инопланетянами, которые прибыли на летающих тарелках…

– Слушай, хватит! Инопланетяне с их тарелками – это бред. А гоминоид – реальность. А общались с ним люди самым непосредственным образом. Например, во время боёв на Халкин-Голе в тридцать девятом году убили двух гоминоидов. Сохранились записи особиста Калашникова; он исследовал трупы, делал надрезы на коже, чтобы понять внутреннее строение тела.

В сорок первом в Дагестане поймали животную особь, и, согласно документам, её осматривал военврач Карапетян. Потом гоминоид странным образом пропал, а на вопрос о его судьбе ответили так: это был дезертир, и с ним поступили по законам военного времени.

Все факты перечислить невозможно, но сенсационный случай восемьдесят девятого года стоит упомянуть. В июне около сорока жителей Саратовской области видели гоминоидов, причём не только одиночных, но и группами до пяти особей. А в сентябре четверо мужчин даже поймали гоминоида, связали ему руки и запихнули в багажник автомобиля. Пленник был, видимо, больной: «ловцы» рассказывали о сыпи на теле, порезах на подошвах ног, неприятном запахе. Короче говоря, надоело с ним возиться и нюхать вонь, выпустили бедолагу на волю, да ещё и багажник вымыли. Волосы собрать и то не удосужились.

– Говорят, где-то есть череп снежного человека. Правда ли это?

В этом месте беседы в моей голове будто бы произошёл взрыв – «взрывы» повторялись и в дальнейшем…

– Правда, – сказал Игорь. – А череп находится… у меня дома…

Я замешкался и замолчал, хотя очень хотелось задать совсем дурацкий вопрос. Но Игорь словно прочитал мои мысли:

– Хочешь спросить, можно ли его увидеть и потрогать? Конечно! Вернёмся в Москву – посмотришь и пощупаешь. Ты, я вижу, многого не знаешь. Наверное, ты не сможешь назвать и страну, в которой проблема поиска йети рассматривалась на самом высоком государственном уровне?

– Конечно, я же не такой «махатма», как ты. Предположу, что это было либо здесь, в Непале, либо в Индии. На худой конец в Штатах!

– А вот и нет. Это СССР…

Да, далёкий 1957-й был знаменит не только запуском нашей страной первого искусственного спутника Земли. После идеологического «зажима» и «железного занавеса» сталинских времён страна, как губка, впитывала и старалась переварить любую сколь-нибудь интересную и поступившую из внешнего мира информацию. Одним из таких неожиданных и даже сенсационных «вбросов» стала книга немецкого и швейцарского альпиниста, организатора нескольких экспедиций в Гималаи Гюнтера Дирренфурта «К третьему полюсу». Не знаю, как и почему, но уже в этом самом «спутниковом» 57-м книгу перевели на русский язык и издали в Москве.

О книге мне поведал тот же Игорь. Забегая вперёд, скажу, что, вернувшись через неделю после наших «йети-встреч» в Катманду, я сразу же нашёл эту книгу, погрузился в неё и вот что вычитал:

«…Если кто-нибудь представит перечень людей, которые заявляли о том, что обнаружили следы гималайского “снежного человека”, клок его шерсти или кучу экскрементов, а также сообщали, будто охотились на это существо или подверглись нападению с его стороны, это вызовет шок. Число таких людей уже исчисляется десятками тысяч, а история “снежного человека” насчитывает тысячелетия», – писал Дирренфурт в начале 50-х годов прошлого века.

А затем приводил ещё более ранние выкладки компетентных коллег, например, профессора Хаймендорфа:

«…Придумав столь колоритный термин, как “снежный человек”, западные учёные окружили йети атмосферой таинственности. Но для шерпов эти существа не представляют никакой тайны. И они говорят о них примерно в таком же ключе, как, например, индусы говорят о тиграх».

Если верить автору, многие шерпы воочию наблюдали этих существ. Изображения на стенах монастырей и замков представляют нам два типа: похожих на медведей и похожих на крупных обезьян. В студёное время года существа обоих типов спускаются с гор и опустошают поля шерпов, а иногда нападают даже на скот. Появление их вблизи жилища человека совпадает с тяготами, вызванными необычно обильными снегопадами…

Описанию внешнего вида йети посвящено сообщение другого профессора – Небески-Войковица, сделанное им после трехгодичной поездки по Тибету и Сиккиму:

«…когда встаёт на задние конечности и выпрямляется, рост его составляет от 7 футов до 7 футов и 6 дюймов (примерно от 213 до 229 см). Имеет мощное тело, покрытое тёмно-коричневой шерстью, и длинные руки; голова овальной формы, заострена в верхней точке; имеет обезьяноподобное лицо; голова и лицо покрыты волосами только частично; боится света и огня. Несмотря на огромную физическую силу, воспринимается частью коренного населения Гималаев, не подверженной суеверию, как вполне безобидное существо, которое может напасть на человека только в том случае, если будет ранено. В лесу передвигается на всех четырёх конечностях, перепрыгивая с дерева на дерево. Но на открытых участках местности ходит только на задних лапах-ногах, вразвалку, с трудом сохраняя равновесие…»

Такими открытиями советская общественность образца 1957 года была, мягко говоря, взбудоражена. Настолько, что сбором и изучением сведений о загадке – да не века, а веков! – вплотную занялась Академия наук СССР. В «снежного человека» поверил даже президент АН Александр Несмеянов.

В начале 57-го в Москве состоялось заседание президиума Академии с единственным и прямо сформулированным пунктом в повестке дня: «О “снежном человеке”». Интересно, что в обсуждении принял участие известный физик-теоретик, лауреат Нобелевской премии, один из создателей советского термоядерного оружия Игорь Тамм. Его сын – мастер спорта и заслуженный тренер СССР по альпинизму Евгений Тамм руководил в 1982-м первой советской Гималайской экспедицией, когда наши впервые поднялись на Эверест.

Закопёрщик поиска советского йети, профессор Борис Поршнев в докладе предположил, что «снежный человек» мог мигрировать из главной области своего обитания в Гималаях на северо-запад и достигнуть советского Памира. Сторонники Поршнева настояли на организации комплексной экспедиции для всестороннего научного изучения наиболее недоступных и плохо изученных участков Памира. Специальная комиссия, созданная под председательством члена-корреспондента АН Сергея Обручева, выдвинула рабочую гипотезу о том, что «снежный человек» – это доживший до наших дней примат из деградировавшей ветви неандертальцев.

Сам всемогущий Центральный Комитет КПСС дал добро на организацию памирской экспедиции. Логика партийного руководства выглядела железной: если йети будет пойман, в руках советских учёных окажется недостающее и доселе не обнаруженное звено между обезьяной и человеком. Вполне достойное приложение к выведенному на орбиту первому космическому спутнику Земли!

На помощь экспедиции пригласили четвероногих помощников из элитного питомника – Центральной школы военного собаководства Советской армии. Они должны были взять след, окружить йети и отрезать ему путь к отступлению. Псы и в самом деле чутко ловили любое дуновение ветра, гнали жертву, но… не ту, что надо. После нескольких месяцев изнурительной погони ни живого, ни мёртвого гуманоида найти не удалось. Экспедиция провалилась…

В январе 1959 года президиум АН СССР принял постановление, где единодушно решил считать тему исчерпанной. Так и записали: «Нет оснований предполагать в настоящее время существование на Памире “снежного человека”…»

Из далёких 50-х прошлого века опять перенесёмся к нашей гималайской встрече с искателем Игорем в 2000-х.

– Ну, ладно, давай про череп, – тереблю я рассказчика.

– Про череп так про череп. Историю Заны ты, надеюсь, слышал? Её вроде все знают…

Ох уж это «все знают». Любой специалист в своей области, выучивший собственный предмет как таблицу умножения, искренне предполагает, что «столь простые вещи» известны и понятны каждому: «Вы эту книгу читали? Ну, как же не читали, её все читали!» И так далее. В подобной ситуации оказался и я в случае со «всем известной» историей Заны. И однозначно заявил:

– Нет! Не знаю я этой истории! Выдавай!

Игорь вздыхает и погружает меня в подробности:

– Хорошо. Зана – её называют Заной из Тхина – обитала в XIX веке в горных лесах Абхазии. Но это потом выяснилось, что она принадлежит к женскому полу, так же, как имя Зана было присвоено ей впоследствии. А пока имелось в виду неизвестное существо, которое периодически замечали и наконец решили поймать. Князь Ачба с подручными пошёл на охоту, на видном месте они оставили приманку – грязную, пропахшую одежду. Дикарка подошла, стала рассматривать, трогать и нюхать вещи. Охотники незаметно подкрались, напали и связали её.

Вот тогда и выяснилось, что дикое существо – волосатая двухметровая женщина. Волосяной покров тёмно-бурого цвета располагался по всему телу, особенно в нижней части. Сам корпус был массивным и мускулистым, а стопы – широкими, с длинными пальцами. На лице также наблюдался волосяной покров, но покороче, чем на теле. Волосы на голове начинались почти от самых бровей и достигали спины. Челюсть выступала вперёд, а глаза оказались красного цвета.

«Снежную женщину» назвали Заной. Князь Ачба подарил её другому князю, тот – третьему. Имена их известны и зафиксированы в нескольких источниках, но я не буду тебя этим загружать. В общем, последний владелец привёз находку в свои владения в селении Тхин, расположенном в восьмидесяти километрах от нынешнего Сухуми. Поначалу Зану по причине буйного нрава заточили в бревенчатый загон. Понемногу она утихомирилась и свободно прогуливалась по селению рядом с другими местными жителями. Правда, ходила голой. В качестве жилья Зана выбрала яму, которую сама и вырыла, ночуя там зимой и летом, однако иногда любила отдыхать на пепле от костра. Одежду она не принимала и лишь к концу жизни научилась носить набедренную повязку. По свидетельству очевидцев, Зана бегала со скоростью лошади и одной рукой могла поднимать мешок весом в пять пудов. Любимыми занятиями дикарки стали купание в реке и выпивка.

Умерла Зана предположительно в 1880-х годах. До конца жизни не замечалось признаков её старения: ни поседевших волос, ни выпавших зубов. Зана так и не научилась человеческой речи, выражаясь отрывистым вскрикиванием, мычанием и рычанием. Когда радовалась, издавала какой-то металлический смех, но никогда не улыбалась.

Не знаю, конечно, подробностей и готов удивляться вместе с тобой, но во время проживания в селении Зана вступала в интимную связь с несколькими мужчинами, в том числе с хозяином-князем. В результате родилось пятеро детей. Говорят, что первого ребенка она утопила, поэтому остальных сразу же после рождения отдавали на сторону. Лишь один мальчик, Хвит, остался в селении и даже женился, причём дважды, имел дочь. От этой дочери по имени Раиса, а также других пожилых очевидцев я сам слышал историю Заны и Хвита, который дожил до 67 лет и умер в 1954 году.

– И к тебе попал череп Заны? Каким образом?

– Нет, не Заны. Место захоронения «снежной женщины», к сожалению, осталось неизвестным. Ко мне попал череп Хвита. Как? Уговорил абхазцев, угостил. Хотя и отговаривали меня… Это было через двадцать лет после смерти Хвита…

Я всё больше проникался темой «снежного человека», однако сейчас, в XXI веке, поверить в его существование мне мешали вполне понятные любому «земному» человеку факторы. Именно с ними был связан мой следующий вопрос Игорю:

– Слушай, но ведь современные технические средства позволяют отловить или отстрелять, в конце концов, хотя бы одного Биг фута для последующего изучения?

– Ну, я так и знал. Конечно, позволяют! Более того: его уже отлавливали и отстреливали. В качестве одного из многочисленных примеров придётся рассказать тебе очередную историю.

В 70-х годах XX века исследования «снежного человека», и довольно успешные, проводил молодой советский учёный Владимир Пушкарёв. В чём успех? В том, что ему где-то что-то привиделось? Нет. Не «привиделось», а узнал. Что для народностей Зауралья гоминоид – хорошо знакомое явление. Они даже называют его по-своему: якуты – «чучунаа», ханты – «куль», ненцы – «тунгу».

Пушкарёв также много чего нашёл. Следы, волосы и прочее – понятно. Но Владимир хорошо покопался не только в природе, но и в библиотеках. И обнаружил, например, так называемое «Берёзовское чудо», которое в дальнейшем стало пересказываться в качестве устной легенды. Но это не легенда.

Игорь показывает мне сканы «Ежегодника Тобольского губернского музея» 1907 года, где на основе найденного полицейского донесения и последующего уголовного дела рассказывается об истории 1845 года – том самом «Берёзовском чуде». Это одно из самых странных, неразгаданных дел, которые когда-либо велись в уголовной практике царской России. Документы о нём хранились в городе Салехарде, в архиве краеведческого музея. Дело довели до сведения Тобольского губернатора и губернского правления. А вот фрагмент объяснений участников происшествия:

«Охотник Обыль рассказал, что “вместе с со своим товарищем Фалалеем нашёл в лесу какое-то чудовище, облаянное собаками, от коих оно оборонялось своими руками. По приближении 15 сажень сбоку из заряженного ружья Фалалей стрелял в оного чудовища, которое и пало на землю. Осмотрели его со всех сторон, орудия при нем никакого не было, ростом три аршина, мохнатого, не имелось шерсти только на носу и на щеках, шерсть густая, длиной в полвершка, цвету черноватого, у ног перстов нет, пяты востроватые, у рук персты с когтями. Для испытания разрезывали тело, которое имеет вид черноватой, и кровь черноватая, тело чудовища сего оставили без предохранения на том месте”…»

Далее в деле отмечено, что земскому исправнику дано приказание найти тело существа, но местные жители долго отказываются показать место, где оно убито, а потом приводят на поляну, на которой нет никаких следов…

– Итак, «снежного человека» уже находили. Но сейчас, когда технических возможностей стало гораздо больше, находки как-то прекратились…

– Ты не дослушал. В процессе поисков Владимир Пушкарёв стал буквально чувствовать связь с гоминоидом. Надеясь на контакт с ним, проводил свои экспедиции в одиночку. И в тысяча девятьсот семьдесят восьмом… бесследно исчез на Приполярном Урале…

– Понимаю, места там суровые и безлюдные.

– Не он один такой. Американец Ричард Патерсон в шестьдесят седьмом году снял в Северной Калифорнии фильм о «снежном человеке». Я считаю этот фильм, возможно, единственным настоящим видеосвидетельством – его подлинность до сих пор никто не опроверг. После уникальной съёмки Патерсон заболел раком мозга и через несколько лет умер.

– Ты хочешь сказать?..

– Да, я хочу сказать, что кроме морального есть и другой аспект: гоминоиды обладают очень сильными экстрасенсорными способностями и могут воздействовать на подсознание человека. Отмечались случаи, когда люди, не видя гоминоида и уж точно не вступая с ним в контакт, испытывали чувство сильнейшего страха; волосы вставали дыбом, пропадала речь, наблюдался даже паралич.

Да чего там – я сам являюсь примером! Когда раскапывал могилу Хвита, абхазы предупреждали, что это плохо кончится. Их предсказания сбылись: меня стало знобить, температура поднялась до сорока, временами я даже терял сознание. Попал в больницу, где доктора долго разводили руками, а потом поставили диагноз – «москитная лихорадка». Болезни, конечно, бывают всякие, но такое заболевание на территории нашей страны фиксировалось последний раз в Крыму в тысяча девятьсот восемнадцатом году…

– Ясно, что ничего не ясно. Получается, что нужно остановить ловцов? Так чего ж тут, в Непале, вокруг «снежного человека» суетится куча людей? Им что, не объяснили?

– Останавливать не нужно, поскольку вопрос не в поимке – эти люди, кстати, ею и не занимаются. Предстоит проникнуть сквозь две пелены, сквозь два защитных пояса: сферу людского противодействия нашему поиску и сферу биологической самообороны гоминоидов. Мы не ставим задачу «накрыть» таинственного незнакомца. Успехом будет установление прочного дружественного контакта на любом уровне. Среди частных целей – сделать хороший фильм или хотя бы качественные фотографии Биг фута, из глобальных – создать заповедник гоминоидов. Желаемое получится, если идти к нашим собратьям без жестоких умыслов, с открытым сердцем…

На этом мы расстались с Игорем. Я вернулся в Катманду, откуда, загоревшись желанием приобщиться к тематике Биг фута, намеревался вылететь в Луклу и проследовать в Кумжунг и Тянгбоче. Почему туда? Потому что в посёлке и монастыре, которые я уже представлял читателю, есть, как мне говорили, и «вещдоки», и устные свидетельства о «снежном человеке».

В монастыре Тянгбоче монахи угощали меня тибетским чаем с маслом и охотно рассказывали, что многие останавливающиеся здесь альпинисты видели следы йети, а некоторые – даже его самого. И, конечно, «снежного человека» неоднократно наблюдал их соплеменник Тен, первым взошедший на Эверест.

– А вы сами? – поинтересовался я.

– Его видели старые монахи. Они говорили, что йети среднего роста и покрыт рыжеватыми волосами. Однажды он вторгся на территорию монастыря, и монахи принялись громко трубить в священные роги и раковины. Пришелец испугался и убежал. С тех пор мы молимся о том, чтобы он не принёс вреда восходителям на их маршрутах…

Кумджунг обещал информацию поинтереснее: мне сказали, что в тамошнем монастыре находится скальп йети. Добравшись до монастыря, я спросил, где же он? Дежурный служитель культа довольно улыбнулся:

– Он здесь!

– Не понял…

– Вот в этом железном ящике.

– А открыть можно?

– Да. Для этого надо пожертвовать…

Монах назвал сумму в рупиях – совсем небольшую. Я заплатил, монах вставил ключ в замок и… я затаил дыхание. В железном коробе-сейфе помещался прозрачный стеклянный ящик, а в нём и вправду виднелась вроде бы опоясывающая голову кожа с жёсткими рыжими волосами. Рядом с артефактом висела табличка, гласившая, что скальп появился во время одного из буддистских праздников. Откуда появился? Как я ни пытался переводить английский текст, получалась какая-то белиберда. Вдруг я смекнул: а-а-а, это вроде как по-нашему «был обретён». Что сие значит? Ну, такой вопрос не ко мне. Откуда «явился» скальп? Монах смиренно, но с лёгким высокомерием развёл руками: мол, это каждому понятно…

Вернувшись в Москву, я, разумеется, вспомнил про череп потомка женщины-йети, который обещал показать Игорь. Точнее, и не забывал. Я набрал искателя, а он и не думал отнекиваться. Мы встретились в его квартире, Игорь показал и даже дал подержать череп, продемонстрировал также слепок ноги «снежного человека» и скульптуру Биг фута, собственноручно вылепленную после просмотра фильма Ричардсона.

Мы не выпивали, не простужались, не ели проблемных продуктов; вообще не делали ничего, что могло бы привести к… Но вечером этого дня у меня внезапно закружилась голова, скакнули давление и температура, перед глазами пошли круги; во время прерывистого сна с кошмарами я покрывался потом и к утру оказался абсолютно без сил. Когда чуть-чуть пришёл в себя, позвонил Игорю и пожаловался на проблемы со здоровьем. Он не удивился, а спокойно и буднично резюмировал:

– Что и требовалось доказать. Поздравляю: вы познакомились…

Глава IV

Война

С помощью сирдара Нарендры и портера Рави мы продвигались к аэропорту Ролпы. После случившегося в горах инцидента с маоистами эти непальские ребята не бросили нас и не собирались убегать и «растворяться». Со стороны сирдара и портера такой поступок не был благотворительным жестом: они не являлись ни солдатами власти, ни повстанцами, а просто зарабатывали себе на хлеб, в равной степени не желая терпеть притеснения от полиции или оппозиции. А мы как раз выступали неформальными гарантами их безопасности. Выданная командиром маоистов Кешем грамота неплохо работала: жители деревень симпатизировали повстанцам или боялись их, поэтому, увидев нашу бумагу, давали ночлег и еду.

В ущелье неподалёку от аэропорта перед нами показались похожие на казармы одноэтажные здания с государственными флагами Непала. Постройки были ограждены рядами колючей проволоки, по периметру стояли три вышки с часовыми, рядом, на расчищенных от камней площадках шла тренировка бойцов. Судя по всему, здесь располагалась база правительственных войск. Никто не мешал нам смотреть, как офицер дрессирует солдат: те падали, перекатывались по земле, приседали, бегали с камнями и бревнами в руках и на плечах, преодолевали деревянную стенку, проползали под натянутой проволокой – в общем, делали почти всё то, что я и сам испытал в своё время в период службы в армии.

Мы бы и прошли мимо: чего обращаться к военным без надобности, если никто не нападает? Однако наше внимание привлекла отчетливая – вовсе не непальская, а английская речь офицера. И это бы ладно. Но когда солдаты замешкались при выполнении команды, прозвучало возвышающее, заставляющее сердце биться сильнее, вселяющее гордость, громкое и звонкое, русское: «Вперёд, ять!»

Понимая, что автором таких оборотов может быть только соотечественник, мы приблизились. Одетый в непальскую форму офицер действительно не походил на непальца, и мы крикнули ему: «Привет из России!» Лицо военного изобразило одновременно недовольство и удивление, а руки сделали прогоняющий жест: «Go on, get out!» Но мы не последовали команде и откликнулись добродушным: «Don’t warry! Be happy! Может, пообщаемся, чаю попьём?» Офицер помолчал, задумался и, поняв, вероятно, что опасности от нас никакой не исходит, расслабился и ответил, переходя на родной язык: «Ну, если не лень и чаем угостите, приходите через два часа на КПП». Почему же лень? Не лень. И чай есть, и газ с горелкой. И покрепче налить можем. А главное, база-то вряд ли претендует на секретность: вся как на ладони.

Офицер не обманул и пришёл через два часа. И даже пригласил нас в сарайчик входного строения, перед которым воздвигли уже привычный для нас штабель мешков с песком и пулемётом. Походный газ не понадобился – в помещении стоял целый баллон вместе с небольшой плиткой. То есть чай мы пили «хозяйский», но от нашего «покрепче» офицер не отказался: в жарких странах такое не возбраняется. Так сказать, для профилактики.

– Откуда будете?

– Я Алекс из Москвы, он – Богдан из Иркутска.

– А ты?

– Я местный. – Офицер засмеялся. – Зовут Василием, для непальцев Bazil. – И продолжал: – А вы какого хрена тут делаете? Про гражданскую войну, что, не слыхали?

– Да с нами-то понятно – путешествуем. Про войну знаем. Но белых вроде не трогают. Лучше про себя скажи.

– И мне скрывать нечего: работаю.

– На кого?

– На короля.

– А в каком звании?

– На родине был капитаном. И здесь типа того…

На вопросы «откуда», «почему», «каким образом» Василий отвечал жёстко и категорично: «Ребята! Вам какое дело?!» И мы перешли к конкретной ситуации:

– То есть дружишь с правительством против маоистов?

– Так точно.

– А почему повстанцы тебе не нравятся? Вроде бы выступают за равенство – братство – счастье. За справедливость. Как недавно в Советском Союзе. Тебе не нравился Советский Союз?

– Мне очень нравился СССР. Там уважали армию, и там я стал военным. Но воры и хапуги вместе c партбоссами развалили и уничтожили великое государство, а вместе с ним и армию. Непал, конечно, никак нельзя сравнивать с СССР. Это просто бедная страна, которую надо вытаскивать из дерьма. У короля это не получается, хотя он, на мой взгляд, старается. Но эти точно не вытащат. Потому что они не коммунисты, а обманщики, не повстанцы, а бандиты. Если точнее, то натуральные суки, извиняюсь за мой непальский.

– Опа! В чем же это заключается?

– В том, что они пудрят людям мозги – ровно так, как у нас в семнадцатом году пудрили: отберем у богатых – отдадим бедным. Но не будет ничего такого: в этой стране богатых по пальцам можно перечесть. Да и сами посудите. Вот деревня. Что для неё могут сделать маоисты, когда придут к власти? Построят автобан через горы? Абсурд! Проведут паровое отопление? Смешно! Всё останется как есть или будет хуже. В общем, только болтают и гадят.

– Что значит «гадят»? Не нравится – не разделяй коммунистическую идеологию, живи как жил.

– В том-то и дело, что они не дают спокойно жить нормальным людям. Объявляют, например, забастовку, и жизнь в регионе, районе, а то и в стране парализуется: закрываются магазины, кафе, останавливается транспорт. «Живи как жил» не получается: кто не слушается, тому разобьют машину или разгромят магазин, а бывает, изобьют или совсем порешат. Во время забастовки вам в кафе даже не подадут еды – испугаются. Не в Катманду, конечно, а в сельских районах. Сами же трясут путников по дорогам, собирают «правительственную казну». Полный пипец!

– Но тебе-то что?

– Ну, ребята. Не буду рассказывать вам сказки. Я профессионал и получаю за это деньги. Конечно, я не пойду воевать с кем ни попадя, если мне не нравятся заказчики. Но тут заказчики хотят поддержать порядок и разогнать хулиганьё. Я, как говаривали в СССР, такие намерения поддерживаю и одобряю. И сочетаю профессиональное с полезным.

На прощание Василий-Bazil посоветовал, не стесняясь добрых армейских выражений:

– Вы бы, ребята, валили отсюда.

– Куда ж мы уйдём, нам в аэропорт надо, по-другому не выберемся.

– Ну да… Помочь, к сожалению, ничем не могу. Но хотя бы пересидите подальше от этого ущелья. В ближайшие дни будет жарковато…

Мы с Богданом следовали рекомендациям Василия и Кеша и неспешно пробирались в сторону Ролпы. Охранная грамота продолжала оставаться «золотым ключиком», который открывал крестьянские двери, и мы благополучно переночевали в двух деревнях. Удавалось выдерживать правильное направление, поскольку в нижней части этой горной страны заблудиться вообще сложно: дороги и тропы прокладывались веками и в какое-нибудь людное место обязательно выводили. А нет дороги – нечего и ходить, это ведь не первопроход на Эверест или Аннапурну. Тропы вывели и к миниатюрному аэропорту «сельского типа».

Понять, летают ли в текущий день самолеты, можно было только по числу находящихся здесь людей, поскольку всякие объявления отсутствовали, а на любой вопрос немногочисленные служащие отвечали по-старорусски: «Ждём-с». Мы протолкались в тесном помещении целый день, пока не начало темнеть и не стало ясно, что сегодня полётов точно не будет. Тогда вышли наружу, расстелили свои «пенки»-коврики и спальники, вскипятили на горелке чай и перекусили.

Запасы собственной еды у нас давно кончились, но чай и сахар имелись. К нашему приятному удивлению, в аэропорту работал киоск с продукцией, которая в Непале продаётся в любой деревне: шоколадки «Mars» и «Snickers»; печенье «Oreo», чипсы «Pringles» и «Lays» и всякая подобная дребедень. Но это лишь по теплично-городским меркам считается «вредным быстропитом», а здесь – в самый раз: «дребедень» калорийна, и голод утоляется неплохо, а о наборе лишнего веса в горах говорить не приходится.

Рано утром (местные самолёты в Непале летают в первой половине дня, когда чаще стоит хорошая погода) послышалось жужжание пропеллеров. Самолётик приземлился и забрал первую партию претендующих на вылет, а вмещал-то он всего человек пятнадцать, максимум двадцать. Потом сел следующий, и у нас появилась надежда, что, если случится ещё пара рейсов, мы, пожалуй, и улетим. В этот момент в здание вошли несколько человек, которые невежливо, напролом, не обращая внимания на недовольные взгляды жаждущих и страждущих, пробирались в начало очереди. В одном из агрессивных путников мы узнали учителя Кеша…

А несколько раньше и в другом месте происходило вот что. Палаточный лагерь маоистов прятался под маскировочной сеткой. Его, а также расположенные рядом постройки всё равно можно было заметить с вертолёта или в бинокль с отдалённых горных вершин. И даже рассмотреть контуры отдельных брезентовых домиков, дымки от костров и полевой кухни, но что с того? Кто и какие действия производил внутри? Что происходило в прилегающих пещерах, в древесных зарослях, на невидимых за скалами полянах? Ясно, что здесь не собралась вся маоистская армия. Ну а сколько? Пятьдесят человек? Сто? Триста?

Терраса с базой внутри ущелья огораживалась с одной стороны отвесной, примерно сорокаметровой скалой, с другой – крутым косогором, омываемым быстрой и каменистой горной речкой. И лесистые пространства, и открытые места на косогоре минировались.

Существовал и удобный вход-выход на террасу, но был он узким, и пулемётного гнезда на краю площадки и двух цементированных дотов на прилегающих скалах вполне хватало, чтобы не пропустить сюда любого противника – его численность как таковая, без привязки к местности, не имеет в горах определяющего значения. Это один из неписаных законов горной войны: выигрывает тот, кто занимает удобный перевал или стратегическую высоту с хорошим обзором и сложным подходом. Даже небольшой отряд с запасом продуктов и боеприпасов способен длительное время перемалывать здесь значительно превосходящие силы врага.

Казалось бы, зачем перемалывать? Блокировать входы-выходы, устроить осаду, и дело с концом. Но лагерь-то в горах не один, и войск и времени столько для блокады не напасёшься. Теоретически можно говорить о боевых вертолётах, в том числе российского производства, которые успешно показали себя, например, в горах Чечни, а ещё раньше в Афганистане. Однако в королевской армии Непала их в то время едва ли набирался с десяток, а повстанческих баз насчитывались сотни. К тому же для точного попадания вертолёту предстояло залететь внутрь ущелья и зависнуть над базой, но в этом случае он рисковал быть сбитым даже из обычного стрелкового оружия. Вертолётов повстанцы не боялись – они не прилетали сюда ни разу.

Лагерь сидел неприятной занозой в теле района. Бойцы маоистского отряда регулярно и с разных направлений, перекрыть которые не представлялось возможным, спускались вниз и совершали набеги на полицейские участки, воинские части и гражданские объекты, убивая людей и пополняя запасы продовольствия. Лагерь штурмовался несколько раз, всегда со стороны «парадного» входа и всегда безрезультатно. Возможность его реального разгрома появилась только тогда, когда в кампанию против повстанцев, наряду с полицией, включились армейские части. Случай с налётом на деревню стал тем вызовом, терпеть который королевские силы уже не могли. Теперь на совещании на военной базе – той самой, где мы встретили Bazil-Василия, – обсуждался вариант нестандартной операции, призванной достичь успеха за счёт суворовского принципа «не числом, а умением». К обсуждению штурма наряду с военными и полицейскими привлекли надёжных местных активистов.

– Маршруты штурма сложные, – обрисовывал ситуацию Доржи, командир воинской части. – По косогору не пройти, он заминирован. К скальному массиву с нашей стороны подобраться можно. Но потом предстоит подъём с помощью альпинистской техники по отвесной стене. Выросшие в горах солдаты хорошо передвигаются по рельефу средней сложности, однако взять быстро стену у них не получится. Надо быть хорошим скалолазом, вбивать и закреплять крючья, надёжно страховать друг друга в висячем положении – в блиц-режиме этими навыками не овладеешь. Очевидно, что преодолевать стену бойцы будут медленно – одного автоматчика наверху достаточно, чтобы перестрелять их поочередно. А если и вылезут наверх, то сюда направлен пулемёт из дота.

Командир не возражал прямо, но косвенно, всеми доводами уклонялся от операции. Он был не против и её полной отмены: солдаты и офицеры останутся живы, на своей хорошо охраняемой территории им ничто не угрожает, а приказ из центра о штурме базы маоистов не поступал, инициатива исходила от полицейских.

Местный пастух Камал – у него маоисты реквизировали скот – оценивал обстановку иначе.

– Мы не можем больше терпеть, годами живём в страхе. Бандитов надо выкурить и если и не уничтожить полностью, то хорошенько напугать. Доржи говорит о невозможности штурма, тем не менее варианты есть, – говорил Камал. – Скальная стена не сплошная. Я наблюдаю за ней много лет. Раньше стена была монолитной, а потом, видимо, при землетрясении, треснула, и трещина постоянно расширяется. Образовалась глубокая расщелина – от самого низа до террасы. Она сразу незаметна, потому что поросла кустарником. Я залезал в расщелину и могу сказать, что она проходима, пробираться и страховаться в ней можно, гораздо легче и быстрее, чем при лобовом подъёме.

– Я тоже считаю, что штурм необходим, – включился начальник полиции Ашир. – Измором повстанцев взять не удастся. Вы только посмотрите: три года назад они начинали с самодельных бомб и старых ружей, а теперь у них современные винтовки и автоматы. Люди симпатизируют маоистам, в отряд влилась молодёжь и даже женщины. Что касается расщелины, то этот вариант хорош. Через расщелину вместе с Камалом пойдут мои люди: они заранее, в ночное время, изучат проход и попытаются подняться этим путем. Альпинистская подготовка, конечно, пригодилась бы, но она слабовата.

Наиболее оптимистично выглядела информация русского капитана Василия. Почему он оказался на военной базе непальцев, знал, возможно, только командир части. Василия вместе с двумя американцами прислали по указанию командования из Катманду. Американцы сопровождали груз винтовок М-16 и вели учебный цикл по обращению с ними. Василий же выполнял функцию универсального инструктора: по физической подготовке в целом, обучению стрельбе, рукопашному бою. По инициативе русского была сформирована разведывательная группа под личным командованием офицера.

– Сегодня ночью мы взяли в плен трех маоистов из лагеря, когда они пытались пробраться в деревню, – докладывал Василий. – Один говорить категорически отказывался, кричал и плевался, пришлось пустить его в расход сразу. Оставшуюся двойку я допрашивал, но они тоже молчали. Я провёл «психическую атаку» и застрелил следующего бандита на глазах его товарища. Другой бандит испугался и обещал показать расположение мин на косогоре в обмен на жизнь.

Предлагаю вот что: я с «наводчиком» и тремя бойцами проберусь в лагерь через заминированный косогор, попробую захватить пулемётное гнездо и подойти к дотам. Вряд ли получится тихо, но если такое всё же случится, то, когда пройду минное поле, мигну фонариком. А дальше вы в любом случае услышите выстрелы и взрывы. Невдалеке от нас должен следовать второй эшелон солдат.

Что касается группы полицейских, то она пройдёт через расщелину и сконцентрируется на выходе из неё. Здесь есть неплохой обнадёживающий нюанс. Я контактирую с русскими альпинистами, которые находятся сейчас в этом районе. Удалось связаться с ними и договориться, чтобы ребята заранее, ночью, обработали маршрут по трещине и рядом с ней. То есть «пробили» дорогу крючьями и навесили верёвки, поскольку трещина хоть и есть, она всё равно сложна для обычного прохождения. Альпинисты дадут нам напрокат свои жумары – это приспособления, фиксирующие веревку в любой момент скольжения вверх или вниз…

План Василия был принят. С наступлением темноты военные и полицейские начали стягиваться к подходам на террасу. Наши альпинисты здорово помогли, обработав расщелину в ночное время. Читатель может спросить: а стук забиваемых крючьев? Неужели его не слышно в абсолютной тишине гор? Конечно, слышно! Но есть ещё и закладки: приспособления, которые закладываются в скальные щели. Существуют закладки с «распором»: заталкивая их в узкую щель с последующим расширением, альпинист раскрывает её, как лепесток цветка. К петле закладки крепится карабин, через него пропускается верёвка. Всё произошло аккуратно и тихо.

Василий с пленным, который действительно показывал расположение мин, продвигались по косогору, выжидая, когда луна заходила за тучи, а пройдя косогор, затаились невдалеке от пулемётного гнезда. Когда мигнул фонарик, передовые части групп из расщелины и с косогора бросились к лагерю, уже не скрываясь; за ними следовали остальные. Прятаться дальше не было смысла: через секунды у пулемётного гнезда и ближнего дота раздались автоматные очереди и взрывы гранат разведчиков Василия. Дальний дот, пристрелянный на выход из ущелья, начал строчить, но стрелять было не в кого: по главному проходу никто не шёл. К доту подобрались с тыла и дважды выстрелили во входной блок из гранатомета. Кумулятивные струи расплавленного металла прошили металлическую дверь и не оставили шансов на выживание находящимся внутри стрелкам.

Дальнейшее напоминало набег стаи грифов на тело мертвеца: тени королевских солдат и полицейских при свете луны метались, как крылья гигантских птиц, а «мертвец» представлял собой лагерь с двумя сотнями живых людей. «Грифов» насчитывалось раза в три меньше, вот только в наступившей ситуации нападавшие и оборонявшиеся поменялись стратегическими местами: потенциал выигрышной «перевальной» позиции маоисты потеряли. Штурмующие поливали лагерь очередями и забрасывали гранатами.

Силы маоистов оказались рассечены несколькими линиями огня, однако действия опытных боевиков вряд ли напоминали собой спящих и выскакивающих из палаток в нижнем белье красноармейцев из фильма «Чапаев». Автоматы, ручные пулемёты, карабины начали интенсивно отвечать солдатам и полиции, тем более что гранаты у нападавших вскоре закончились. И всё равно наладить системную оборону не получалось, и Кеш – он командовал лагерем – приказал прорываться по основному маршруту. Его подчинённые догадались, что через «центральный вход» на террасу пробираться лучше всего, поскольку там не было засады сил непальского гарнизона и полиции.

Сам Кеш не пошёл этим путем, а с группой повстанцев поднялся к взорванному доту, теперь оставленному нападавшими, в надежде завладеть им и использовать по назначению. Это удалось, в доте и возле него никого не было. Однако амбразура оказалась заваленной, а пулемёт – повреждённым. Кеш сверху оглядел лагерь. Многие палатки смело взрывами, некоторые горели. Интенсивность схватки ослабла: лишь небольшая часть маоистов оставалась в лагере и продолжала обороняться. Их обстреливали поднявшиеся к лагерю люди Доржи и Ашира, но основные силы армии и полиции устремились в погоню за просочившимися в ущелье беглецами. Солдаты пытались отрезать и основной проход, сделав невозможным отступление через него. И военные, и полицейские несли потери, однако и повстанцев планомерно истребляли: задачи брать пленных не ставилось, предполагалась работа исключительно на уничтожение противника.

Но и бывший учитель, теперь с навыками опытного диверсанта, вёл себя по-военному грамотно. Он приказал достать дымовые гранаты и бросать их в лагерь и вдоль нового пути отхода, выбрав в качестве такового косогор, поскольку к данному моменту он почти опустел. «Кому повезёт, тот прорвётся!» – крикнул Кеш и первым, цепляясь за деревья, прыгая и съезжая, устремился вниз по крутому склону. Ему и вправду сопутствовала удача, однако сколько ещё людей преодолели минное поле, командир не знал – бегство сопровождалось разрывами мин, поставленных ранее самими повстанцами. И Кеш просочился: с небольшой группой бойцов он оторвался от потока отступающих солдат и скрылся в горных зарослях…

Василий понимал, что задача по разгрому лагеря выполнена. Далеко не всех маоистов удалось перебить, да это и не представлялось возможным в ночных условиях и с учётом превосходящей численности противника. Жаль, что теперь они разбегутся по округе, снимут форму и временно станут «мирными гражданами». Но что он, русский офицер, не знающий местности и невидимого простым глазом расклада сил, мог сделать?

Командир военных Доржи рассуждал аналогичным образом. Армия втянулась в схватку с маоистами поневоле, когда стало понятно, что полицейские не справляются. Доржи выполнял приказ короля, но про себя был убеждён, что борьба с партизанами – дело полиции. Он всячески отгонял от себя мысль о том, что вчерашние партизаны давно превратились в регулярную армию и несли реальную угрозу конституционному строю. А против армии должна сражаться другая армия, а никак не силы охраны порядка. Так или иначе, но заниматься поисками разбежавшихся бандитов Доржи не собирался.

Начальник полиции Ашир думал по-другому. Ему сильно осточертел этот Кеш по прозвищу «учитель». Он давно не преподавал, а превратился в убийцу и мародёра. Но основная исходящая от него опасность заключалась даже не в этом: Кеш обладал большим доверием среди местных и колоссальными организаторскими способностями. В кратчайшее время он мог снова собрать рассеянных повстанцев в боеспособные отряды. Один Кеш, как красноармеец Сухов из «Белого солнца пустыни», «стоил взвода, а может, и роты» рядовых солдат, и его требовалось уничтожить. Вот только сейчас, когда с десяток полицейских погибли во время штурма, Ашир не видел у оставшихся в живых желания пускаться в погоню. Зато вот у этого русского «ястреба» глаза горели. Конечно, Bazil не станет преследовать беглецов в одиночку, не зная даже, где их искать. Но если совместно…

Вернёмся к нашему с Богданом возлеаэропортовскому существованию. Мы не имели никакой информации о происходящих схватках, хотя отдалённые выстрелы и взрывы, конечно, слышали. Однако не могли и предположить, что Кеш выбрался из пекла, отдышался и оперативно сплотил вокруг себя пару десятков дееспособных бойцов и что ситуация в горах скоро коснётся и нас.

Уцелевшие повстанцы догадывались, что, раз в противоборство вступили армейские части, операция в ущелье и прилегающих селениях продолжится. Значит, надо временно уйти в другой район. Быстро это можно было сделать с помощью воздушного судна. Местный аэропорт никогда не представлял сложностей для захвата, просто этого не требовалось. А теперь время пришло.

План маоистов выглядел так. В одном из селений находился конечный пункт рейсового автобуса, ходившего раз в день именно до посёлка с аэродромом. Если захватить автобус вместе с пассажирами, не возникнет необходимости огневого контакта с охраной взлётной полосы. Солдат там немного, и всё же в прямое столкновение с ними вступать нежелательно: лётчики заподозрят неладное, и план может сорваться. А под прикрытием заложников есть шанс подъехать к самолёту без выстрелов, взять под контроль экипаж и спокойно загрузиться и улететь, причём всем сразу и одним рейсом. Лётчики, их двое в каждом самолёте, никуда не денутся, стоит лишь приставить пистолет к виску.

Куда лететь? Точно не в Катманду, там сильная охрана. Но проблем с конечным пунктом перелёта нет: непальская авиакомпания с экзотическим названием «Yeti Airlines» располагала маленькими самолётами Dornier 228 немецкого производства и канадскими DHC-6 Twin Otter, которые могли сесть в принципе на любой, даже на земляной, ровной поверхности длиной хотя бы в двести метров. Прекрасно: место приземления станет известно только в тот момент, когда шасси коснутся земли.

Замысел повстанцев имел и второе дно. В случае непредвиденных обстоятельств в операцию по захвату вмешивалась группа Кеша; предполагалось, что она предварительно проникнет в аэропорт под видом обычных пассажиров. С таким планом согласились все участники отряда.

План и вправду казался стопроцентно выполнимым, если принимать во внимание любые материальные факторы, имевшиеся у противоборствующих сторон, будь то численность, вооружение или транспорт. Однако всегда существует и фактор другого рода, а именно мозги. Именно они выручали одних и приводили к проигрышу других на протяжении всей человеческой истории. Синтез мозговой активности Ашира и Василия работал неплохо. Для них варианты использования повстанцами автобуса и самолёта просматривались такими же безусловными, как и для маоистов. Просто одними это было виртуозно придумано, а вторыми – столь же великолепно вычислено. Подумали начальник полиции с боевым инструктором и о «втором эшелоне» нападавших, который вполне мог появиться из толпы вылетающих. И стали готовиться к атаке.

Одного полицейского снайпера расположили прямо на крыше автобуса, среди мешков, сумок и чемоданов; ещё двух армейских – на постройках в зоне предполагаемого захвата автобуса. Что же касается повстанцев, то они послали навстречу автобусу джип с тремя вооружёнными бойцами; остальная группа затаилась в зарослях поблизости, готовая загрузиться в автобус после его захвата.

Автобус остановился возле строений сам, так, как будто случилась поломка или другая непредвиденная ситуация. Джип двинулся к нему навстречу, из него вышел одетый в повстанческую форму человек и перед началом разговора пустил для устрашения очередь в воздух. Она слилась с выстрелом снайпера. Двое других, находившихся в кузове джипа, рядом со станковым пулемётом, не разглядели точку, откуда стрелял снайпер, и стали лихорадочно водить дулом по сторонам. После нескольких снайперских выстрелов с этим двумя тоже покончили. Находившаяся в кустах группа «пассажиров» бросилась наутёк, но местность уже заблокировали: полтора десятка маоистов попали в огневой котел и были перебиты.

Ашир, Василий и двое полицейских, переодевшись в форму повстанцев, сели в джип и вместе с автобусом, где уже находились свои бойцы, двинулись в аэропорт. Для натуральности снесли бампером ворота, въехали на взлётную полосу и направились к самолёту. Предупрежденные охранники аэропорта открыли по автобусу демонстративную стрельбу. Сидящие в нём, естественно, не пострадали и благополучно достигли воздушного судна. Чего они не знали, так это призывной команды, о которой договаривались повстанцы и которая означала, что находящиеся в аэропорту могут загружаться. Поэтому Ашир просто закричал: «Путь свободен!» – и выстрелил вверх.

Кеш с товарищами, расшвыривая стоявших на пути, выбежали на поле и направились к самолёту. Полицейские в джипе держали наготове пулемёт, Ашир спрятался за кабиной автомобиля, а Василий – за фюзеляжем самолёта. Но команда для выдвижения оказалась не той, о которой договаривались повстанцы. К тому же Кеш не увидел повстанцев, выходящих из автобуса, поскольку их там и не было. Поэтому учитель только делал вид, что поверил в «своих». Подбежав к джипу, Кеш вытащил из-под одежды оружие и начал стрелять сразу из двух пистолетов, товарищи последовали его примеру. Пулемётчики не успели ответить огнём, так как были убиты сразу. Ашир и выскочившие из автобуса полицейские выпустили автоматные очереди по троим сопровождавшим Кеша повстанцам: один упал, свалился и Кеш. Третий сумел проникнуть в самолёт и сразу взял под прицел лётчиков.

«Ну, с этим разберёмся», – сказал Ашир и перевернул мёртвого или тяжело раненного, как казалось начальнику полиции, учителя. Но тот лишь притворялся: оказавшись на спине, он выстрелил Аширу в лицо, а сам бросился на трап. Уже у входа в кабину Кеша настиг Василий: бросив мешающий автомат, он прихватил учителя рукой за шею, и они вместе втиснулись в салон. Кеш отбивался и пытался вырваться. Дело осложнилось тем, что повстанец – конвоир лётчиков – направил пистолет в сторону Василия с Кешем и приказал отпустить командира.

В непростой ситуации капитан Bazil предпринял психическую атаку: он непрерывно и громко кричал, что не станет сопротивляться, что маоисты им больше не нужны и смогут беспрепятственно улететь, что отпустит Кеша и просит дать ему возможность покинуть самолёт. При этом Василий прикрывался учителем, подставляя его, а не себя под направленное дуло пистолета.

Капитан, разумеется, не собирался выполнять свои обещания. Мгновенно оценив обстановку, он увидел на поясе учителя кукри-нож. Не меняя позы, придерживая Кеша за шею левой рукой и не переставая кричать, он своей правой дотянулся до тесака, вытащил его и погрузил в живот учителя. «На тебе, сука», – перестав кричать, прошептал в ухо Кешу офицер.

Повстанец рядом с лётчиками не успел ничего понять, он смотрел на оседающего Кеша и всё ещё надеялся, что они вместе справятся с преследователями и улетят. Но Василий, оставив нож в теле командира повстанцев, нащупал освободившейся рукой в кобуре «стечкин», снятый с предохранителя и стоявший на режиме «очередями», поднял его и надавил на спуск. Пули пошли в «десятку», лишив повстанца глаз, а заодно и жизни…

То, чему мы стали свидетелями в здании аэропорта и на взлётной полосе, воспринималось как шок, абсурд, фильм-боевик. Полёты в этот день отменили, полицейские обыскивали аэропорт и трясли его пассажиров, солдаты расположились рядом со зданием. Мы подумали, что рейсов, видимо, не будет долго, и смирились с тем, что придётся ковылять пешком. Это немало: до ближайшей дороги, откуда ходил транспорт до Покхары или Катманду, шлёпать предстояло дня три-четыре. Ладно, утро вечера мудренее. К нашему счастью, продуктовый киоск в здании аэропорта продолжал работать, и мы сформировали наш дорожный паёк.

Ночь провели на ставшем почти родным клочке травы под стеной аэропорта, а утром с удивлением услышали звук пропеллера. Военные? Подкрепление? Но нет: к нашему удивлению, возобновились обычные гражданские перелёты. Чудо? Вовсе нет. В режиме чрезвычайной ситуации страна жила много лет, а люди, как известно, привыкают не только к хорошему, но и к плохому. К утру трупы и осколки убрали, а кровь вымыли. Мы увидели совершенно чистую взлётную полосу, откуда утащили повреждённые выстрелами джип и автобус. Пассажиры как ни в чём не бывало деловито стремились встать первыми в очереди на вылет. С удовольствием включившись в известный диалог «я с вечера занимал, а вас здесь не стояло», мы тоже с воодушевлением принялись работать локтями и сумели улететь в Катманду вторым рейсом. Запаса шоколадок хватило до самой Москвы…

Но прежде была столица Непала, где тоже бурлили страсти. Не берусь судить о том, насколько демократично правил король Бир и насколько тоталитарно – король Гьян. Измученный годами гражданской войны, он объявил, что берёт на себя всю полноту исполнительной власти в стране на ближайшие три года. Король ввёл новые нормы цензуры, в частности недопустимость любой публичной критики своих действий в печати, запретил митинги и шествия, объявил в Катманду комендантский час. Большинство членов руководящих органов оппозиционных политических партий были отправлены за решётку. В то же время Гьян высказался за демократические перемены и предложил сформировать переходное правительство с включением туда оппозиции, в том числе маоистов.

Давно известно, что история повторяется. Столь же хорошо известно, что каждый правитель надеется: успешное повторение случится именно в его стране, а неудачное – в какой-то другой. Десять с лишним лет назад, в 1991-м, в Москве создали ГКЧП – Государственный комитет по чрезвычайному положению. Его цели были так же понятны, как в случае с Гьяном: быстро навести порядок твёрдой рукой, а потом медленно двигаться к мягкой демократии. ГКЧП продержался три дня; Гьяну повезло больше: ослабевающее правление короля длилось после непопулярных мер три года.

А пока столица Непала ходила ходуном – стихийным и непредсказуемым в глазах непосвященного очевидца. Впрочем, нам, да и всем путешественникам в Катманду, по-прежнему не угрожала опасность. Будучи зрителями, а не участниками политического спектакля, мы поневоле воспринимали происходящее как перформанс, театрализованное действие. С любопытством отмечали, что поведение местных «актёров», то бишь демонстрантов, сильно отличалось от «актёров» российских. В России это, как правило, рассудительные, рациональные, управляемые люди. Здесь же бушевала орущая, машущая руками, бессистемно передвигающаяся толпа. Позже стало ясно, что таково лишь первое внешнее впечатление: существовала и чёткая организация, и лидеры, некоторые – с уже известными нам повязками на руках: серп и молот либо скрещённые автоматы.

Поведение полиции тоже отличалось. И в Москве применялись дубинки против незаконных демонстрантов, но мне не приходилось наблюдать слезоточивый газ и резиновые пули, а в Катманду это было регулярным явлением, так же, как и кашляющие от удушья люди рядом с другими – с огромными синяками.

Мировая пресса давала информацию об уличным столкновениях… очень по-разному: от заметки о «стычках с полицией» до репортажей о «массовом побоище» и «расстреле мирной демонстрации с многочисленными жертвами». Всё как обычно! «Масла в огонь» подлило то, что на демонстрацию вышли и непальские журналисты – их тоже невежливо разогнали, а они возмутились. Другого подхода к информированию в это эмоциональное время ожидать и не приходилось.

В те дни, что мы находились в столице, «королевское пространство» сузилось до территории дворца и нескольких правительственных зданий, оцепленных войсками. По телевидению теперь ежедневно звучали более и более демократичные заявления Гьяна: теперь он готов был не просто сформировать временное правительство, но и передать ему власть, предложив маоистской оппозиции выдвинуть своего кандидата на пост премьер-министра; обещал провести всеобщие выборы. «Исполнительная власть королевства Непал, которую мы брали на сохранение, с этого дня будет возвращена народу», – говорил король.

Заявления оппозиции, наоборот, становились резче: «король хочет обмануть нас и спасти режим», «народу не нужен такой король», «стране не нужен король вообще». А что нужно? Лозунг с ответом на этот вопрос заставил нас с грустной улыбкой вспомнить российскую историю 1917–1918 годов: «Даёшь Учредительное собрание!» В стране началась всеобщая стачка…

В 2006-м парламент Непала лишил Гьяна права накладывать вето на законы и законопроекты. Депутаты единодушно отобрали у короля должность Верховного главнокомандующего армией, ликвидировали иммунитет и обязали платить налоги. Страна с многовековой монархией, облачённой многочисленными формальными и неформальными атрибутами, объявила себя «светским государством». Но самое удивительное заключалось в том, что король теперь перестал считаться реинкарнацией бога Вишну.

– То есть он раньше был воплощением бога, живым богом, а теперь перестал? – такой несуразный вопрос завис в голове малообразованного в области индуистской религии русского интеллигента.

– Ага! – ответило ему индуистское эхо.

– А что, такие вопросы тоже решаются на законодательном уровне? – неистовствовал пытливый ум.

– Так точно, это ж демократия. Мы отобрали у короля это право и титул, – резюмировали члены непальского парламента.

Правительство Непала, в конце концов сформированное из представителей семи партий, заключило мир с маоистами. Длившаяся в стране десять лет гражданская война закончилась. За эти годы двенадцать тысяч человек были застрелены, зарезаны, замучены. Или нет? Реинкарнировались, переродились или как у них там на Востоке?

Кто кого победил? Да никто никого, как и в любой гражданской войне.

О! А что с живой богиней Кумари? Её тоже «разжаловали»? Давайте перенесёмся на год вперед. В 2007-м в Непале праздновали очередной фестиваль Индра-Джатра. Девочку-богиню, как и прежде, принесли на площадь в носилках, покрасили ноги красной краской и совершили иные положенные ритуалы. Дальше должен был появиться король – он, как помнит читатель, приходил к Кумари за тикой – символической красной точкой на лоб, означающей продление власти. Король формально ещё «сидел на троне». Но фактической властью уже не обладал. Вместо него за тикой пришёл… премьер-министр. И Кумари поставила ему красную точку на лоб.

Всё? Отнюдь! Через некоторое время появился и почти низвергнутый монарх. И тоже получил тику! Как это понимать? Как в известной загадке, где нужно посмотреть на две вроде бы одинаковые картинки и найти различия. Однако несведущий человек их не заметит. А «подкованный» отметит разницу и скажет: смотрите внимательно, вот подходит премьер. Кумари ставит тику правой рукой. А королю – левой! И с рисовыми зёрнами: именно так предусмотрено исполнявшимся сотни лет ритуалом.

Кто же подсказывает Кумари замысловатые политические ходы? Никто: Кумари вне политики; в силу своей божественности она сама знает, как нужно поступать…

Через полгода короля свергли и формально, он переехал из дворца в обычную квартиру. Изображение монарха перестали печатать на банкнотах. Слово «королевский» исчезло из полного титула Королевской Кумари. Её стали называть просто Кумари Катманду. Видимо, девочка-богиня взвесила всё, хорошенько подумала и решила: так будет правильно.

Часть VI

Всё сходится

Пролог

Агартха

Один из главных деятелей Третьего рейха и нацистской партии, рейхсфюрер СС и рейхсминистр внутренних дел, военный преступник Генрих Гиммлер с детства верил в мистические идеи и оккультные теории. С получением высоких властных постов этот интерес, а также возможности его реализации только усиливались.

Именно он, второй человек в Рейхе, основал в 1935-м «Аненербе» – «Немецкое общество по изучению древних сил и мистики». Многие разгадки сложных вопросов мироздания Гиммлер с помощью СС и «Аненербе» искал… в Гималаях.

Почему там? Ну, как же. В Гималаях вечный лёд, всемирный лёд. А лёд – один из первоэлементов природы, из него созданы и планеты, и спутники, и эфир. Предки арийцев, нордические сверхлюди, появились на свет именно в вечных снегах. Лёд дал им силу и чистоту. Но в какой-то момент Луна, тоже созданная изо льда, врезалась в Землю. На планете резко потеплело, лёд растаял, и человечество погибло. Но истинные арийцы смогли выжить, причём только в Гималаях. Таким образом, теория всемирного льда – это не что иное, как истинно арийская альтернатива «еврейской теории относительности». И нужно искать её подтверждение в стране гор и льдов.

Помимо «ледяной» теории существовали и другие. Согласно одной из них арийцы проживали и в Атлантиде – мифическом островном государстве, уничтоженном землетрясением и наводнением. Сам потоп для нацистских теоретиков представлялся неоспоримым историческим фактом. Немецкие учёные предположили, что ради спасения от потопа арийцы могли переселиться на «Крышу Мира» – в Тибет. Там по указанию Гиммлера предполагалось искать арийские корни буддизма и вообще следы арийской расы. Археологи и натуралисты замеряли головы местных жителей, а затем сравнивали их с антропометрическими данными «истинных арийцев».

В декабре 1938-го немецкая экспедиция пересекла границу Тибета, а после Нового года вошла в священную столицу Тибета – Лхасу, где состоялась «встреча западной и восточной свастик». Контакты с тибетскими ламами превратились в череду празднеств с обильными возлияниями. «Пиво лилось рекой, а граммофон играл немецкие песни», – писал современный историк.

Однако посланники фюрера пришли сюда не только для выяснения своих корней. Во второй половине 30-х руководство Германии не определилось полностью, с кем будет воевать. Один из планов состоял в том, чтобы при поддержке СССР вторгнуться в Британскую Индию, лишить англичан ценнейшей колонии, а затем добить их на родных островах. Немцы пришли посоветоваться с ламами по поводу реализации своего замысла. Ламы были польщены таким вниманием. Правитель Тибета Радренг Ринпоче написал послание «его светлости господину Гитлеру» и отправил ему подарки: легендарную собаку гор – тибетского мастифа, золотую монету и мантию далай-ламы. В августе 39-го экспедиция вернулась в Германию.

Ходили слухи, что тибетские щедроты коснулись и Гиммлера: путешественники привезли ему эликсир бессмертия. В мае 1945-го, после пленения, рейхсфюрер выпил снадобье – тогда все решили, что это яд и он смертельно отравился; на самом деле нацист не умер, а сбежал – то ли в Южную Америку, то ли в Испанию, то ли… на другую планету.

Однако слухи слухами, но имелась и вполне правдоподобная информация. О том, что в феврале 1945 года в Непал прибыла очередная экспедиция «Аненербе». Здесь просвещённый читатель должен удивиться. Как же так? Ведь известно, что Королевство Непал не просто имело партнёрские отношения с Великобританией, но уже в сентябре 1939-го объявило войну Третьему рейху и далее помогало в военных действиях на стороне антигитлеровской коалиции, поставляя ей своих доблестных гурков. А вот так вот!

Участники германской экспедиции имели английские паспорта, солидные суммы в британских фунтах и ящики золотых слитков и бриллиантов. Для чего? Для того, чтобы чиновники короля Трибхувана, падкие на взятки, получили солидное вознаграждение за то, что не доложат британской миссии о гостях из СС. Ради справедливости надо сказать, что именно этого короля, чьё имя носит сегодня аэропорт Катманду, особо выделять в данном случае не стоит: люди при королевском дворе Непала с радостью принимали подношения и при других правителях.

То есть нацисты маскировались под англичан. Гости наняли сотни местных жителей для раскопок подземелий старинного храма Сваямбунатха в Катманду. При этом «Аненербе» использовало карты, привезённые из экспедиции 1939 года. Согласно им как раз под храмом расположен вход в древнюю мифическую страну Агартху.

Итак, Агартха. Давным-давно, около шестидесяти тысяч лет назад, азиатский правитель Ом увел своё племя под землю, спасаясь от пришедших завоевателей. Страна, которая заняла пространство под всеми материками Земли, и звалась Агарти, или Агартха, что в санскритской терминологии означает «недоступный» и «неуязвимый».

Сюда пришли также уцелевшие жители Атлантиды и Гипербореи, и Агартха стала духовным центром Вселенной. В ней нет деления на касты и сословия, не практикуются никакие наказания, жители почти бессмертны – настолько долгой является продолжительность их жизни. Народ Агартхи обладает высшими знаниями, может путешествовать к звёздам и мистическим способом управляет человечеством.

Иногда людям дозволено получить небольшую часть знаний, которые хранит Агартха. Волшебной страной управляет Царь Мира, который может влиять на будущее человечества. Порой он даже выходит в «гражданскую жизнь» и посещает торжественные богослужения в Индии и Тибете.

Ворота, через которые лежит путь в Агартху, располагаются в Гималаях. В самой Агартхе имеется зеркальный зал тысячи дверей, и каждая дверь олицетворяет определённый год: войдя в неё, можно быстро перенестись в прошлое. Если человек откроет одну из дверей Агартхи, он не вернется обратно живым – в прошлом появится лишь его труп. Зато таким образом можно передать любое письмо…

Легенда, сказка, миф? Пришельцы из «Аненербе» так не считали. Они определили не только регион, но и само место, где располагается главный вход в чудо-страну – Непал, Катманду, храм Сваямбунатха. «Археологи» намеревались решить здесь две вполне конкретные задачи. Первая – доставить в Берлин воду из «фонтана бессмертия», который находится в Агартхе. Вторая – гораздо более амбициозная и ошеломляющая: направить в прошлое сообщение, чтобы Германия не атаковала СССР 22 июня 1941 года, иначе это приведёт к краху Рейха.

Учёные «Аненербе» полтора месяца вели раскопки в Катманду, но их результаты остались неизвестными и в XXI веке. Затем немцы направились на границу с Тибетом и попросту исчезли, растворились в Гималаях. Однако архивистам оказались доступны сведения об одном из исследователей «Аненербе» в Непале – учёном Петере Ауфшнайтере. С 1929 года этот опытный картограф участвовал в тайных изысканиях СС в Индии и Непале. В январе 46-го Ауфшнайтер, единственный уцелевший из всей группы, неожиданно объявился в Лхасе. Картограф живёт в Тибете, а затем, после вторжения сюда китайских войск в 52-м, перебирается в Индию, потом в Непал, получает местное гражданство и двадцать лет вместе с «проверенными людьми» продолжает работы в этих странах.

Всю жизнь Петер хранил молчание о делах 45-го и лишь один раз, незадолго до своей смерти в 73-м, когда уже вернулся в Австрию, упомянул о сотрудничестве с секретным отрядом СС «Чёрный орёл», который выполнял в Катманду в конце войны задание Гиммлера. О сути задания Ауфшнайтер говорил так: «Рейхсфюрера интересовало, есть ли шанс повернуть время вспять в вопросе войны с Россией…»

Ещё один тесно связанный с Гималаями немец, Пауль Бауэр, не был ни мистиком, ни нацистом. С началом Первой мировой войны он добровольцем ушёл на фронт, а конец войны провёл в английском плену. По возвращении из плена учился в Мюнхене на специалиста в области права, во время учёбы увлекся альпинизмом.

В 1928 году Пауль возглавил первую послевоенную немецкую экспедицию на Кавказ, где штурмовал вершины и налаживал дружеские связи с советскими альпинистами. В 30-х руководил или участвовал в пяти немецких гималайских экспедициях на восьмитысячники Канченджанга и Нанга-Парбат. Сумел достичь высоты 7700 метров.

Почётный член Австрийского и Гималайского альпинистских клубов, обладатель золотой медали Х летних Олимпийских игр в Лос-Анджелесе за книгу «Битва за Гималаи», Пауль Бауэр стал основателем и руководителем Германского гималайского фонда. А Петер Ауфшнайтер совершал экспедиции вместе с Бауэром.

С началом Второй мировой войны Пауля Бауэра назначили руководителем военной школы горно-стрелковой подготовки в Австрии, а в 1942–1943 годах в звании майора он командовал горно-стрелковым батальоном и участвовал в боях на территории СССР – Центральном и Западном Кавказе…

Германия, Британия, Индия, Китай, Россия, расположенные в разных точках земного шара, соединяются здесь, в больших Гималаях и маленьком Непале. А где же ещё? Агартха.

Всё сходится.

Глава I

Предыдущее

Немецкие парни

Непогода в горах… Ох уж эта непогода! Хуже нет ничего. Уж не помню, рассказывал или нет о ситуации, когда, например, группа альпинистов идёт на восхождение, а товарищи – остающиеся в лагере или встретившиеся на маршруте – желают ей, представьте себе, не удачи, не успешного штурма, а… погоды. Так и говорят, прощаясь и напутствуя: «Погоды!» Всё прочее, мол, приложится.

Я точно рассказывал про шаровую молнию и про то, как бард Юра сочинял в кавказском альплагере «Узункол» песню «Непогода в горах, непогода…». А Гималаи что, исключение? Как бы не так: они, скорее, правило. И вот опять непогода.

Слава богу, что мы не штурмуем Эверест или Лхоцзе. Мы вообще ничего не штурмуем. Мы с товарищами пришли в уже известный читателю район Аннапурны – первого восьмитысячника, взятого человеком, французом Морисом, в далёком 1950 году. На Аннапурну – ни на главную, ни на Южную – мы тоже не собираемся. Достигли базового лагеря священной вершины Мачапучаре на высоте 3700 метров и… стоп: всё заволокло туманом, непрерывно валит снег. Можно, конечно, повернуть назад. Некоторые опасности в этом случае подстерегают, но уж точно не смертельные. Однако задача-то у нас совсем другая. Она заключается в том, чтобы добраться до базового лагеря Аннапурны – ABC – на высоте 4200 и посмотреть на великолепный цирк с панорамой «семейства» одноимённых вершин. Идти-то до ABC с нашей стоянки всего два часа; ну, ладно, в непогоду три или четыре, но что толку: никакого цирка и вообще ничего не увидишь. Так что ждём. Чего? Чего же ещё – погоды.

Время у нас есть. Резервные дни на гималайских трекингах и клаймингах всегда закладываются, так что суток трое можем просидеть под Мачапучаре спокойно. А чего ж не посидеть? Тут не палатки, тут лоджи с хозяйской обслугой, печкой, газом, готовкой, кроватями и тёплыми одеялами. Здесь виски, кукри-ром и даже французские вина, которых в 90-е не было, а в 2000-е появились. Здесь путешественники.

Надо обязательно сказать об одной любопытной детали, с которой связаны подобные «сидения». Вот ты пришёл в лоджи для того, чтобы покушать, переночевать, а на другой день двигаться дальше. И пусть в это время будет много народу со всех континентов мира, но знакомиться тебе с этим народом особенно некогда за хлопотами, да и незачем. Другое дело, когда ты пережидаешь два-три-четыре дня. Контингент один и тот же, никто никуда не торопится, ты начинаешь узнавать людей в лицо, потом наблюдать за их действиями, а далее естественным порядком происходит знакомство. Ну, помните, как случилось с Кумари? Во-от. И здесь то же самое.

Народу в лоджи, помимо нас, человек пятнадцать. Внимание привлекает тройка немцев: один в возрасте за шестьдесят, другой – лет на десять помоложе, а третий совсем молодой. Они достают книжки, тетрадки, карты, фотографии и ведут обстоятельный разговор, не похожий на ленивую беседу с целью скоротать часы. Интересно, о чём? Общение вряд ли получится, поскольку никто из нас не говорит по-немецки. Однако вскоре – всё ж на виду, в одной кают-кампании – выясняется, что они могут говорить и по-английски, а главное – что третий, самый молодой, вообще русский гид, подрабатывающий и в немецких Альпах, и на нашем Кавказе, и в Гималаях.

А потом меня резануло слово, отчётливо и несколько раз произнесённое слово «Эльбрус». Мало что понимая, я, тем не менее, стал прислушиваться, приглядываться и – ба! Либо во сне, либо наяву, но одного из немцев я точно видел. Но когда и где? А-а-а! В 1992-м, на этом самом Эльбрусе…

Читателю уже знаком Володя-старший – хотя бы по приключениям с шаровой молнией. Опытный клаймер, он всегда отличался способностью придумывать не только восхождения, но и целые альпинистские проекты. Очередной из них вызрел к лету 1992-го: почему бы к 50-летию военных событий в горах Кавказа не встретиться ветеранам обеих сторон на Эльбрусе и не пожать друг другу руки?! Пусть с ними приедут дети и внуки, чтобы было кому продолжать традицию. И пусть эта акция – её назвали «Эльбрусиадой примирения» – станет примером поколениям сегодняшним и будущим.

Заработал организационный механизм. Пользуясь давними связями московских альпинистов с Баварией, провели переговоры с немцами, и те приняли идею на «ура». Презентация проекта прошла в Москве, в Доме дружбы народов, под специально выученные бардами Олегом Митяевым и Костей Тарасовым альпинистские песни, потом в Мюнхене, и вот уже готова программа, пик которой приходится на 18 августа 1992 года. В этот день по пятьдесят человек с каждой стороны должны взойти на Эльбрус и установить на его вершине флаги России и Германии.

Надо ли полагать, что немцы забыли о событиях полувековой давности, а мы их вроде как разбудили? Нет, разговоры в ветеранских организациях Баварии шли давно. Не о помпезном восхождении и, конечно, не о флагах на вершине – о том, что у новой России большие экономические трудности, что в Приэльбрусье до сих пор есть объекты, не восстановленные после войны, а значит, надо помочь. Собирали деньги. И тут как нельзя кстати пришлась идея «Эльбрусиады примирения».

А известно ли, что случилось именно в эти августовские дни 50 лет назад, есть ли расшифровка туманной фразы «военные события»? Да, в общих чертах известно. 17 августа 1942 года группа немецких альпинистов из 1-й горнострелковой дивизии с неформальным именем «Эдельвейс» вышла на перевал Хотю-Тау. Руководил группой гауптман Хайнц Грот…

Всего три года назад гауптмана звали по-другому – Генрих. Он жил в Баксанском ущелье, в Терсколе, и работал горным инженером на молибденовом руднике в Тырныаузе. Учил русский язык, делал «любительские» зарисовки местности, поднимался на Эльбрус… Я обещал напомнить про то, как «до войны вот этот склон немецкий парень брал с тобою». Вот и пришло время напомнить. О том, что немецкий парень Хайнц-Генрих брал кавказские вершины в 39-м. С «тобою» – русским восходителем. А также со своими немецкими товарищами – «инженерами» и альпинистами. Теперь, в 42-м, он тоже стоял на перевале Хотю-Тау, откуда виден «Приют одиннадцати» – туристическая гостиница на высоте 4200 метров. На отлично выверенных немецких картах его давно обозначили как Elbrushaus. От «Приюта» идёт крутая, но понятная и проходимая снежно-ледовая тропа на двухглавый Эльбрус. И «свой автомат готовил к бою» теперь не Генрих, а Хайнц. Но потом…

В советское время многие ветераны кавказской кампании об этом эпизоде знали, но доступные источники информации рассказывали о нём как-то неохотно. Ну да, взял Хайнц Грот в руки белое полотенце и пошёл на «Приют», один и без оружия. Там, на метеостанции рядом с «Приютом», вроде бы находились несколько метеорологов, которые свою базу покинули – буднично и совсем не драматично. А немцы заняли хижину, без схваток и даже конфликтов. И 21 августа водрузили на Эльбрусе флаги… Вопросы есть? Есть. А наши военные что?

На станции Эльбрусской канатной дороги «Мир» на высоте 3500 метров расположился Музей обороны Приэльбрусья. В материалах музея про историю с Приютом и флагами говорилось следующее:

«Зимой 1942/43 гг. альпинисты – участники обороны Кавказа помогли нашим войскам сбить упорно оборонявшегося врага с «Приюта одиннадцати»… Фашисты отбили две атаки советских войск. Третьего удара гитлеровцы не выдержали и начали поспешный отход от Главного хребта…»

Вообще в музее имелось немало подробной информации о героизме наших бойцов на Кавказе. В том числе о том, как доблестные отряды советских альпинистов снимали с вершин фашистские флаги. В музее не хватало сведений о том, чем занимались в это время немцы…

А происходило вот что. Когда в 1942-м «немецкий парень» пришёл сюда опять, он встретился уже не «с тобою» – подготовленным альпинистом. Хотя встреча «с тобою» вполне могла состояться, поскольку к началу войны на территории СССР действовало сорок альплагерей, где ежегодно проходили подготовку до 30 тысяч спортсменов. Однако вместо «тебя» пришли совсем другие – неподготовленные. Альпинистов не регистрировали по особой военно-учётной специальности и с объявлением мобилизации стали призывать в армию на общих основаниях, они оказались рассеянными по разным фронтам и широтам. Если кто и попал в горные соединения, то абсолютно случайно.

В Приэльбрусье же вошла уже упомянутая мной 1-я горнострелковая дивизия под командованием генерал-лейтенанта Хуберта Ланца. Она комплектовалась исключительно из альпинистов, горнолыжников, горных стрелков, имевших опыт ведения боевых действий в горах; оснащались приспособленным для горной местности снаряжением и числились в ряду элитных соединений немецкой армии. Это были лучшие, отобранные из многих германских, австрийских, итальянских альпинистов бойцы, все с опытом восхождений альпийских, кавказских – как «немецкий парень» Хайнц-Генрих с товарищами, а иные, дальше мы это увидим, и гималайских. Это были егеря – горный спецназ Вермахта.

Взять даже самого командира дивизии. С 1936-го Хуберт тоже числился «немецким парнем», осваивавшим горы Кавказа. Говорил по-русски, свободно ориентировался на местности, совершал восхождения, знал перевалы и охотничьи тропы, заводил кунаков. Позже получил специальное звание генерала горных войск.

Кто противостоял «немецким парням»? Части Красной армии, по названию горнострелковые, а на деле не приспособленные для войны в горах. Отличие их от обычных воинских формирований заключалось лишь в том, что автомобильный транспорт частично заменялся на вьючный, а артиллерийское вооружение было несколько облегченным. Необходимая горная подготовка, снаряжение в этих соединениях отсутствовали. Полбеды, если необученные парни погибали в немногочисленных боях, но нередко дело не доходило и до боя: замерзали, проваливались в трещины, задыхались в лавинах.

Что же касается экипировки немецких егерей, то приведу некоторые детали из многих. У них – лёгкие альпийские ботинки, подкованные триконями – стальными зубчатыми набойками на подошву для передвижения по льду. На ногах советских солдат – кирзовые сапоги, в подошвы которых для устойчивости на скользком рельефе вворачивались шурупы и забивались обычные гвозди.

У немцев – ледорубы, у наших – в лучшем случае лыжные палки.

Егерям выдавались индивидуальные спиртовые кухни, примусы, тёмные очки. Солдаты обеспечивались специальным высококалорийным питанием. У красноармейцев этого не было.

В 42-м наступило «прозрение». По личному приказу заместителя председателя Совета народных комиссаров СССР Лаврентия Берии на Закавказский фронт стали собирать альпинистов со всей Красной армии. Они приступили к боевой горной подготовке солдат и командиров.

Берия также добился отмены приказа Иосифа Сталина о запрете призыва в армию горцев-сванов. Они вместе с аджарцами, хевсурами и курдами не призывались как представители народов, родственных населению сопредельных государств, Турции и Ирана: эти государство были проблемными и могли представлять угрозу для СССР, хотя и заявляли о нейтралитете. Привлечение сванов в войска оправдало себя: они оказались отличными проводниками и разведчиками.

В ноябре 42-го в грузинском поселке Бакуриани открыли Школу военного альпинизма и горнолыжного дела, где преподавал уже знакомый читателю Виталий Абалаков. Помимо этого в Казахстане и Киргизии начали работать 26 специальных военно-учебных пунктов горной подготовки.

Короче говоря, развернулась обычная история: гром грянул – русский мужик перекрестился. Жаль, поздновато: наши упустили время, а немцы прочно встали на ряде ключевых перевалов…

Зачем я так далеко ушёл от Непала? А затем, что одним из немцев, встреченных мной под Аннапурной, оказался Томас, сын Хайнца Грота. С Эльбрусом связан сам факт рождения Томаса: он был зачат ровно тогда, когда гауптман за свою громкую акцию на Эльбрусе получил отпуск на родину. В семье Томаса так и звали – «Эльбрус кнабе», что означает «Эльбрусский мальчик». Именно его я видел на «Эльбрусиаде примирения», но вот познакомиться и расспросить подробно тогда не пришлось. Личность второго немецкого собеседника в ABC… пока не раскрою.

Да, с Томасом я в 92-м не беседовал. Зато общался с самими ветеранами горной дивизии Вермахта. Старички под восемьдесят, с орлиными перьями на шляпах, шевронами с цветком эдельвейса, в гетрах и с длинными, военных времён ледорубами на деревянных ручках, держались бодро и скромно. Искренне не гордились военными подвигами, а, напротив, то и дело повторяли: «Мы очень виноваты перед вами». Для них невозможно было забыть, скрыть, утаить то, что в 42-м даже через маленькие окошки «Приюта одиннадцати» отлично просматривались все близлежащие склоны и что попытки взятия советскими бойцами «Приюта» подавлялись пулемётным огнем. За пулемётами сидели «старички» под командованием гауптмана Грота…

На мой вопрос, как же их всё-таки удалось выбить с Elbrushaus и перевалов, участник тех событий, бывший офицер горного дивизиона Георг Швильм, ответил:

– Выбить не удалось. Успешные операции Красной армии под Сталинградом в ноябре-декабре 1942 года вынудили немецкие части отступать. А нам ничего не оставалось, как догонять их, дабы не попасть в окружение. Первого января сорок третьего, в соответствии с приказом, мы начали отход из Приэльбрусья. Разумеется, если бы обстановка на основном фронте благоприятствовала германской армии, мы бы остались на месте. Запасов хватало на всю зиму, а весной мы планировали спуститься в Грузию…

Гауптман Грот и майор Бауэр

Таким сформировался мой багаж знаний о кавказской войне 1942–1943 годов к моменту встречи под Аннапурной. Конечно, в 2000-е многие архивы приоткрылись, информации стало больше, но тут передо мной оказался сын главного героя эльбрусских событий. Знает ли Томас что-то особенное? Томас знал. Более того: тетрадки, которыми немцы шелестели в лоджи; разговоры, которые немцы вели, касались как раз тех событий. Но что разговоры? Мы давно привыкли скептически относиться к досужим версиям непричастных людей. А вот свидетельства очевидцев, магическая сила записанных ими слов – они вызывают доверие, тем более что «тетрадками» оказались дневниковые записи гауптмана Хайнца Грота. Напоминание о нашей встрече с Томасом на «Эльбрусиаде примирения» расположило к беседе. Я настойчиво просил посвятить меня в подробности приключений вокруг «Приюта одиннадцати» «из первых рук», и немцы решили сделать это буквально: Томас читал немецкий текст Грота, Павел – так звали русского гида – переводил, а я подставил диктофон и делал пометки ручкой.

«4 августа 1942 года.

…1-я горнострелковая дивизия, которую берегли в тяжёлых боях под Ростовом, переправилась через большую и полноводную реку Дон без боя. В станице Кагальницкой, на расстоянии 450 километров от Эльбруса, я получил от генерала Ланца приказ сформировать высокогорную роту. Моя тактическая задача состояла: занять перевалы, ведущие в район Эльбруса от истоков Кубани к истокам Баксана и Терека на Востоке и Ингури на Юге, произвести разведку находящихся на этом направлении долин, прикрыть левый фланг дивизии и, в качестве цели символического характера, водрузить военный флаг Рейха на Эльбрусе – высочайшей вершине Кавказа.

10 августа.

…Я доложил командиру дивизии об окончании комплектования отряда. Я отобрал 150 человек из 22 тысяч личного состава дивизии, в том числе девять офицеров. Все бойцы получили лично из рук генерала новшество в Вермахте – орлиное перо на головном уборе. Я мог смело положиться на каждого из них…»

Дальше перечислялись имена, среди них (вспоминайте скорее храм Сваямбунатха в Катманду, задание Гиммлера, страну Агартху) майор Пауль Бауэр. Его так и называли: «специалист по Канченджанге». А также участник гималайских экспедиций Бауэра врач Карл фон Краузе и ряд других «кавказцев» и «гималайцев».

Вторым моим немецким собеседником в Гималаях был Альфред – внучатый племянник Пауля Бауэра…

В общем, всё сходится.

«13 августа.

…Пробираемся на вездеходах по дорогам плодородного края до высоты 1200 метров. Нас окружают дикие ущелья, скалы высотой до двух километров, необозримые горные пастбища с альпийским метровым разнотравьем. Очень редко мы видим людей. Чаще всего это одетые в меховые одежды и хорошо вооружённые пастухи, которые нас дружно приветствуют. Русских же солдат не видно.

В долине реки Кубань мы наблюдали опустошительную картину разрушений, возникшую в результате тяжёлых боев. Их здесь вели горные стрелки за проход в горы.

Лейтенант Фишер в одиночку со своим шофёром предпринимает смелую вылазку в высокогорное село Даут на высоте 2600 метров. Он не нашёл там ни одного русского солдата, зато встретил многих карачаевских пастухов. Они годами скрывались здесь и приветствовали немецких солдат как освободителей от «большевистского ига».

14 августа.

…В деревеньке Эльбрус меня встретили вооружённые до зубов казаки. Сначала они насторожились, но позднее приветствовали выстрелами в воздух. К вечеру добрался до Уллу-Кама – главного ущелья внутренней долины Кубани. У мечети я выслушал приветствие старосты, окружённого моими разведчиками. В комнате старосты нам презентовали бочонок меда. Удалось уговорить казаков доставить меня рано утром к поселку Хурзук.

15 августа.

…По ущелью Уллу-Кам решили идти пешком, а мулов использовали как вьючный транспорт. Открылся захватывающий вид на снежные вершины. Мы не раз ловили себя на мысли, как бы объявить войну войне и всё чудесное вокруг нас изучить с точки зрения геологии, ботаники и альпинизма.

Дружественные карачаевцы, однако, не особенно разговорчивы, из них не вытянешь сведений относительно передвижения войск противника.

16 августа.

…Я получил радостное известие от коллеги Хирхельца, что он перешёл перевал Азау, не встретив противника. У меня отлегло от сердца: это могло случиться только благодаря расхлябанности русских, которые забыли про этот важный участок.

Я посылаю офицера с отделением разведки в направлении перевала Хотю-Тау с задачей выяснить, занят ли он. По присланной Генеральным штабом карте мы определили, что северо-восточнее перевала на высоте 4100 метров находится горная хижина Elbrushaus – она могла бы стать подходящим опорным пунктом для штурма вершины.

17 августа.

…Продвигаемся к перевалу Хотю-Тау. Худшего положения, чем то, в котором мы оказались, трудно представить. Многочисленные трещины вынуждают нас делать большие обходы. Снег, начиная с 10 часов, приобрёл коварные качества, что выражается в повышенной мелкости; мы проваливаемся в него по колено и выше. Отчаянность положения не уберегла нас от такого табу для альпинистов, как поедание снега. Безграничное снежное болото и беспощадно палящее к полудню солнце готовы уничтожить нас. Скоро мы дошли до того, что стали безразличны ко всему в мире и мечтали только о чашке горячего чая.

Из последних сил доходим до перевала и видим: впереди лежит нечто, напоминающее беззащитное чудовище, в виде дирижабля, а рядом вьётся мирный дымок. Вскоре появляется один из разведчиков и, задыхаясь, говорит, показывая на «дирижабль»: «Это Elbrushaus, русские называют его Shutz der elf – «Приют одиннадцати», он занят врагом!»

Я должен любой ценой овладеть «Приютом», от этого зависит успех всей операции. Но наступать по льду с кучкой людей невозможно: Elbrushaus господствует над ледниковым плато, и здесь я не смог бы добиться успеха даже с целым батальоном горных егерей. Помочь может только одно – хитрость…

Беру белое полотенце, заменявшее мне носовой платок, поднимаю над головой, подчеркивая мои мирные намерения, и иду, спотыкаясь от голода, жажды и усталости, почти в бредовом состоянии. К тому же не давал покоя страх: чем же всё это кончится?

Неожиданно оказываюсь перед сделанной из кучи камней ячейкой, где лежат два парня с пулемётом, похожие на монголов. С неподвижными лицами они взяли пулемёт на изготовку. Я мгновенно очнулся и сосредоточенно повторял про себя: «Вы не смеете, вы не смеете, вы не смеете…» Но они не стреляли, а просто захватили меня в плен, причём выглядело это как-то театрально: «монголы» направили на меня винтовки с примкнутыми штыками и повели к хижине, а пулемёт оставили на произвол судьбы. У «Приюта» меня встретила группа солдат, тоже монголоидного типа, – они были невероятно удивлены…

Когда передо мной оказались три офицера, ни слова не понимающие по-немецки, я горько пожалел, что не изучил прекрасный язык моих противников. Но со мной были планшетка и письменный набор. Я жестами попросил немного терпения и начал колдовать на бумаге красным и голубым карандашом. Жестикулируя руками, я пытался втолковать моим слушателям, что они окружены превосходящими силами германских вооружённых сил, что являюсь парламентёром, имею исключительно мирные намерения и уполномочен предложить им единственно возможный вариант действий – беспрепятственный отход вниз к Баксанскому ущелью.

Началось оживлённое обсуждение, в которое вмешался человек в штатском – позже я узнал, что это был профессор и руководитель метеостанции. А спустя некоторое время… я не поверил свои глазам: вся группа во главе с офицерами направилась в сторону Баксанской долины. Среди них я заметил славную женщину – офицерскую повариху, которая обслуживала и метеорологов…

Что мне меньше понравилось, так это оставшаяся группа темнокожих азиатов с непроницаемыми лицами. Они окружили меня с ружьями, взятыми на изготовку. С чувством отчаяния я заорал на них диким голосом, чтобы мне дали поесть. Поскольку лица азиатов оставались безучастными, я схватил ближайшего ко мне человека за руку и повёл его, поражённого и не сопротивляющегося, к входной двери в хижину, над которой дымилась труба. Я вошёл и попал на кухню, где увидел огромный котёл кипяченой воды, чайник, мешок сахара, жиры и другие продукты…

Осматривая «дирижабль», я нашёл зимнее и летнее снаряжение в большом количестве и самое разнообразное продовольствие, его хватило бы на прокорм целой роты в течение нескольких месяцев. Я очень устал и позволил себе несколько часов поспать.

18 августа.

…Что касается «монголов», то они оказались узбеками. Самого сильного из них – в мирной жизни он был садоводом и жил в окрестностях Ферганы – заставляю быть моим помощником. Остальные в течение всего периода нашего пребывания на Elbrushaus выполняют необходимые работы, сопровождают нас на выходах и получают такое же довольствие, как и мы…

Условия фирна и погоды для восхождения на вершину довольно благоприятные, но меня беспокоит то, что я должен отобрать в штурмовую группу людей, которые уже три года не были на такой высоте. Какие-либо другие трудности, которые я предполагал встретить на местности, не подтвердились. Проблемы заключались в неподготовленности людей к кислородной недостаточности и непредсказуемой погоде…

Вечером по радио мы получили настораживающие известия: под ледником Большой Азау наши натолкнулись на превосходящие силы противника, заставившие егерей отступить к перевалу. С помощью бинокля можно было наблюдать, как по фирновым полям под перевалом Донгуз-Орун двигалось в сторону Баксанского ущелья несметное количество огоньков. Это подтверждало сообщение о том, что русские прислали с юга подкрепление.

19 августа.

…В час ночи я решаюсь с группой в количестве четырнадцати отборных егерей выйти к вершине. Погода не утешает, я убеждён, что далеко мы не сможем уйти, но всё же делаю тренировочный выход, заодно проверяя наши волевые качества. Поднимаюсь до скал восточной вершины…

Другая часть нашего гарнизона обосновалась на перевале Хотю-Тау и ведёт опасную жизнь, размещаясь в палатках и ожидая каждое мгновение нападения русских.

20 августа.

…Бушует снежная буря, заставляя отсиживаться на «Приюте». Всякая видимость затруднена, русские могут подойти к хижине незамеченными, поэтому у каждого из нас оружие наготове даже днём…

На метеостанции рядом с «Приютом» я нашёл богатство художественной литературы. Рядом с поэмами Пушкина лежали повести Гоголя о казаках, драмы Островского, «Кобзарь» Шевченко, произведения Лермонтова. Но все книги на русском языке, я могу прочитать только названия и фамилии авторов…

В середине дня до меня дошло нерадостное и «обтекаемое» радиосообщение: «Скорейшее восхождение на вершину крайне необходимо, так как с севера готовится осуществление непредвиденного мероприятия».

Это означало, что специальное подразделение СС собирается вырвать у нас Эльбрус из-под носа…»

Опять отвлекусь от дневника Хайнца Грота. Как заметил читатель, я ничего в нём не комментирую, только даю некоторые пояснения. Следующее пояснение необходимо. Подразделение Грота принадлежало Вермахту – регулярной германской армии. Но Войска СС (Ваффен СС) – это не Вермахт, это боевые формирования нацистской партии под командованием Генриха Гиммлера. Они образованы на базе отрядов охраны Адольфа Гитлера и концлагерей. Вермахт и СС различались даже визуально: символ первых войск – так называемый балочный крест (балкенкройц) на униформе и технике; символика СС – череп с костями и две молнии (двойная руна «зиг», атрибут скандинавского бога войны Тора). На Нюрнбергском процессе войска СС обвинены в военных преступлениях, а члены СС объявлены преступной группой.

Профессиональные альпинисты, в том числе «гималайцы», служили и в упомянутом подразделении СС в Приэльбрусье. Но между отрядами Вермахта и СС всегда существовала конкуренция, переходившая во взаимное неприятие. Я помню, как даже в ходе нашей встречи на Эльбрусе в 92-м егеря из «Эдельвейса» называли эсэсовцев «metzger» – мясниками. То же происходило и 50 лет назад, когда солдаты из 1-й горнострелковой дивизии делом чести считали не уступить эсэсовцам победу над горой.

«21 августа.

…В два часа ночи мерцают звёзды сквозь рваные облака. С запада начинают накапливаться большие чёрные тучи. Вопреки благоразумию я приказываю готовиться к быстрому выходу. При снеге, холоде, буре мы благодарны отличному альпинистскому снаряжению, напоминающему одежду русских танкистов. Осторожно двигаются наши шесть связок по три человека в каждой. У брёвен «Приюта Пастухова», на высоте Монблана, встречаем день.

Мы идём без оружия. Я так рассудил: винтовка или автомат с патронами весят около пяти килограммов и отрицательно повлияют на нашу физическую работоспособность на высоте более пяти тысяч метров. Противника не предвидится, а что касается конкурентов из СС, то мы с ними из одного и того же военного лагеря, значит, не надо оружия. Но соревноваться не пришлось: эсэсовский отряд отказался от своего намерения из-за сильной бури.

Вместо него появился мой русский «коллега» Гусев со своей ротой. Он пытался подойти сверху, с расположенного на севере ледника, и выбросить нас из гнезда на Elbrushaus. Но Гусев застрял на высоте около 5100 и повернул обратно. Нам повезло: при столкновении с русскими пришлось бы плохо.

В семь утра, как мы и ожидали, разразилась сильная буря. Пробираться через свежевыпавший снег и дышать против ураганного ветра было мучительно. Каждые сто шагов мы останавливались, чтобы отдышаться.

Около десяти утра я в связке с Паулем Бауэром и Гербером выхожу на вершину Эльбруса. Наша команда устанавливает на обледенелом флагштоке государственный военный флаг Рейха и штандарт дивизии. Начинаем медленный спуск. Измождённые, шатаясь, к наступлению ночи мы вернулись на «Приют»…

29 августа.

…По радио поступает приказ, отзывающий меня в дивизию. Я передаю дела майору Бауэру с его батальоном и передислоцируюсь со своей группой к верховьям реки Кубань. Узбеки сопровождают нас к долине. На перевале Хотю-Тау прощаюсь с царством пятитысячников и следую в Винницу, а оттуда в Берлин. Приключения закончены…»

Последующие события в отличие от дневника Хайнца Грота известны лучше. Когда информация о восхождении на Эльбрус дошла до Берлина, Гитлер поначалу вспылил: мол, какого чёрта отвлекались от реальных боевых задач в угоду символической акции. Но, увидев кинокадры флагов на вершине, смилостивился и дал отмашку на проведение пропагандистской кампании. Кинохроника, радио, газеты Германии кричали на весь мир, что немецкая армия покорила Кавказ, что Эльбрус теперь станет пиком Гитлера, а флаги Рейха скоро будут развеваться и на Казбеке, и вообще, что вся Европа теперь у фюрера под сапогом. Выпустили даже наградные жетоны с силуэтом Эльбруса и надписью «Пик Гитлера»…

Капитан Гусев и младший лейтенант Немчинов

И не только они, а ещё множество советских солдат и офицеров. Просто об этих участниках событий 43-го я знаю побольше. Однако давайте по порядку – о том, что случилось после отбытия гауптмана из Приэльбрусья.

Немцы прочно закрепились в Elbrushaus. Но что толку? Пробиться в Баксанское ущелье и дальше на юг, к желанной и необходимой для войны бакинской нефти, им не давали советские войска. А наши не могли сбросить с «Приюта» и перевалов закрепившихся там егерей. В августе и сентябре 42-го несколько отрядов НКВД пытались под покровом ночи или тумана подойти к «Приюту» сверху, и каждый раз неудачно, причём до реального боя дело и не доходило.

Остался в истории штурм немецких позиций отрядом лейтенанта Гурена Григорьянца, который сам по себе являлся фигурой, прямо скажем, экзотической. До войны работал… заведующим парикмахерской при банно-прачечном комбинате в Ашхабаде, рядом с альпинизмом и близко не стоял. Зато успел четыре года, с 1929-го по 1933-й, провести в заключении, куда попал за убийство жены, однако был по каким-то смягчающим обстоятельствам освобождён со снятием судимости. Впрочем, никакой связи между ашхабадской баней, «посадкой» Григорьянца и событиями на Эльбрусе никем не обнаружено.

27 сентября отряд Григорьянца численностью до ста человек под прикрытием пулемётного и миномётного огня (миномёты располагались прямо на леднике) сумел подобраться к «Приюту одиннадцати» на расстояние примерно ста метров, то есть почти вплотную. Немцы обнаружили отряд, открыли встречный огонь: на Elbrushaus также находились пулемёты, миномёты и даже артиллерийское орудие, и продвижение наших бойцов вперёд остановилось. Лейтенант дважды поднимал солдат в атаку, потеряв при этом три четверти личного состава и получив ранение в ноги. Вечером под прикрытием темноты и тумана остатки отряда попытались отойти, но добраться до Баксанского ущелья смогли только четверо: остальные провалились в трещины, были убиты, ранены или замёрзли в горах. Погиб и Гурен Григорьянц…

В начале 43-го, как мне письменно растолковали исторические документы, а устно – ветеран «Эдельвейса» Георг Швильм, немцы под угрозой окружения ушли с Кавказа. И теперь уже перед нашими бойцами встала задача снятия флагов с вершин. Столь же символическая, как и для егерей при их установке. А скорее даже более символическая: за полгода на высоте более 5600 метров под сильнейшими ветрами от стягов остались разве что отдельные куски материи.

Операцию поручили специальному отряду из 20 военных альпинистов под руководством опытного восходителя, военного инженера 3 ранга Александра Гусева. Именно его вспоминал Грот в своем дневнике. 13 и 17 февраля 43-го две группы (одну возглавлял сам Гусев, а другую – лейтенант Николай Гусак) стартовали с «Приюта одиннадцати» и взошли сначала на Западную, а затем на Восточную вершины Эльбруса. Выдернули изо льда древки с лоскутьями символики Рейха и установили советские полотнища.

Я видел и слышал Гусева в 92-м, правда, не на «Эльбрусиаде примирения», куда он не сумел поехать, а в Москве. Ещё ранее, в 1980-м, Александр Михайлович издал книгу «Эльбрус в огне» – мемуары о тех самых местах и боях 1942–1943 годов. И в книге, и в публичных выступлениях уважаемый учёный, доктор математических наук, профессор, заведующий кафедрой физики моря МГУ им. Ломоносова, альпинист и полярник излагал события примерно так же, как и материалы Музея обороны Приэльбрусья.

– Когда мы в феврале сорок третьего, выполняя задание командования, достигли «Приюта одиннадцати», мы увидели, что его здание повреждено бомбами, фасад изрешечен пулями, исковеркан осколками, крыша с дизельной станции снесена взрывом. Всё это – следы наших ударов с воздуха. Метеостанцию рядом с «Приютом» фашисты разрушили. Они запакостили все помещения до предела, но нам удалось разместиться в нескольких уцелевших комнатах. И это пришлось весьма кстати – надвигалась непогода…

Восхождение на Западную вершину Эльбруса 13 февраля оказалось очень трудным. Снег, метель, ураганный ветер, видимость менее 10 метров. Минуя опасные районы, группа альпинистов довольно точно вышла к седловине: помогло знание до мельчайших подробностей рельефа склонов. При выходе на вершинную площадку ветер набросился на людей с новой силой. Им долго не удавалось обнаружить металлический триангуляционный знак, установленный на высшей точке площадки. Но Александр Сидоренко и братья Хергиани разыскали его. Ветер бешено трепал привязанный к ферме знака растерзанный фашистский флаг. Наши альпинисты сорвали его и установили красный флаг. Затем они оставили в камнях записку о своём восхождении и направились вниз. Половина дела была сделана…

17 февраля я повёл группу на Восточную вершину. Мороз на уровне «Приюта» достигал 40 градусов. Дул порывистый ветер силой 25–30 метров в секунду. На вершине же, как мы понимали, мороз мог превышать и 50 градусов. Мы шли в тулупах. Они тяжеловаты для восхождения, зато надёжно защищали от холода и ветра. Маски на шерстяных шлемах предохраняли от обморожения лица. На ногах у всех были валенки с закреплёнными на них кошками. На неподшитых валенках кошки периодически сползали набок, идти становилось всё опаснее, однако останавливаться нельзя – замёрзнешь.

На вершинной площадке гуляли снежные вихри, но видимость отсюда – до самого горизонта, а на юго-западе – до Чёрного моря. Мы выдернули изо льда обломки древка с обрывками фашистского флага и установили алый стяг Родины. Прогремел салют из пистолетов. Чувство огромной радости охватило всех нас: флаг водружён, победа! Мы ощущали это с огромной силой. И ощущение было удивительно ярким. Такое случается раз в жизни…

Что я к этому могу добавить? На «Эльбрусиаду примирения» приехал лишь один из той группы участников советского контрштурма вершин – младший лейтенант Алексей Немчинов, бывший инструктор альпинизма 903-го полка. Не профессор и не доктор наук, на гражданке он работал обычным пожарным. Возможно, поэтому идеологически подкован Немчинов был поменьше Гусева и рассказывал мне о своих впечатлениях попроще:

– Шли в валенках, прикручивали к ним кошки. Ледоруб у кого был, у кого – нет. На Восточную вершину пошли семнадцатого февраля в двенадцать ночи, а забрались около двенадцати дня, потому что очень ослабли – кончилось продовольствие. На «Приюте», откуда начиналось восхождение, оставалась, правда, картошка, которую немцы полили керосином, мы отмачивали её и ели. А ещё обнаружили взорванные консервы, они тоже сгодились. Накануне, десятого февраля, был мой день рождения, по такому случаю сумели убить и сварить двух галок…

Этими историями я в ответ на немецкие откровения поделился с Томасом и Альфредом в базовом лагере Аннапурны.

За раненых, за пленных и за нас, военных

– Наверное, вы знаете о дальнейшей судьбе ваших родных? – спросил я, и собеседники охотно откликнулись.

– К концу войны отец стал майором, командиром горнострелкового полка, – рассказывал Томас. – После войны работал горным спасателем, мировым судьей. Составлял путеводители по Баварским Альпам. С возрастом стал сентиментален, говорил, что не испытывал вражды, а тем более ненависти к русским рабочим и крестьянам, учёным и солдатам. Ещё говорил, что с тяжёлым сердцем пошёл воевать со страной, которую он знал и уважал по литературе. Дома у Хайнца Грота образовалась солидная библиотека с большим разделом русских писателей. Как-то отец сказал, что Пушкин ему милее Гёте и Шиллера…

– Пауля Бауэра в Германии вообще мало знают как участника войны, – говорил Альфред. – Он известен как выдающийся альпинист, первооткрыватель целого ряда маршрутов в Гималаях; оставил после себя несколько книг с описанием экспедиций. После войны работал нотариусом, много внимания уделял делам военнопленных и заключённых. Но, опять же, главным делом жизни по-прежнему считал альпинизм. Ещё в 1936-м Пауль учредил Немецкий гималайский фонд и в течение многих послевоенных лет оставался его председателем…

Ну что, выпили мы звёздной гималайской ночью за встречу, и за память отцов, и за «миру – мир». Потом «за раненых, за пленных и за нас, военных». Просто фраза? Да не совсем: выяснилось, что и оба немца, и я вместе с ними, были офицерами запаса, да ещё с горно-стрелковой подготовкой, да ещё и с гималайским опытом.

Выпили снова – и началось, как у нас, у русских, в таких случаях принято, застольное братание, сопряжённое с исполнением песен. Мы познакомили немцев с песней, написанной участниками февральских событий на Эльбрусе 43-года. А потом пели её вместе. Мы явно мешали спать непальцам – хозяевам лоджи и посетителям из разных стран. Но соседи по кают-кампании вели себя деликатно и смотрели на нас с пониманием:

Мне не забыть той долины,

Холмик из серых камней.

И ледоруб в середину

Воткнут руками друзей.

Ветер тихонько колышет,

Гнёт барбарисовый куст…

Парень уснул и не слышит

Песен сердечную грусть…[10]

Глава II

Остальное

«Кукушка»

Кто не знает «Кукушку»? Все москвичи, да что там – вся страна знает! Но это сейчас, а раньше не так: знала не вся страна и не ту «Кукушку». Сначала та была простым заводским Дворцом культуры имени видного деятеля советских времён Кукушкина с дислокацией в рабочем районе города, рядом с секретным предприятием. Хотя не совсем простым и не только заводским. ДК был очень большим, тысячи на полторы мест, с просторными фойе и подсобными помещениями, поэтому здесь могли происходить события любого уровня. Если говорить о культурной сфере, то это спектакли столичных и других театров, выступления эстрадных ансамблей и клубов самодеятельной песни, показы новых кинофильмов. Если же, например, иметь в виду политику, то здесь проходили партийные конференции с присутствием даже членов Политбюро ЦК КПСС – они стояли на учёте именно в этом, «простом» районе столицы.

С наступлением советско-горбачёвской перестройки к имеющемуся потенциалу прибавился существенный довесок: в прилегающем к «Кукушке» парке началась оживлённая торговля пластинками-дисками, «старорежимными» магнитофонными кассетами и сопутствующей атрибутикой. На сотнях метров парковых аллей по выходным дням собирались торговцы и покупатели, счёт которых шёл на многие тысячи. В конце 80-х «Кукушкой» стали называть именно эту стихийную рыночную тусовку. ДК отошёл на второй план, а про давшего ему имя деятеля забыли вовсе. В наступивших реалиях появились иные интересы. Где взять хорошую, не продающуюся в магазинах, дефицитную музыку? На «Кукушке»!

В России «лихих девяностых», в условиях отмирания старого законодательства и медленного становления нового, фактически нелегальная «Кукушка» расцветала и процветала. Так продолжалось целое десятилетие! Но потом рынок в парке закрыли, ДК превратился в музыкальный театр, отданный под руководство одного из бывших и очень культурных государственных деятелей, и «Кукушка» умерла. Однако если оперировать буддистскими понятиями, она всего лишь перевоплотилась на пути к совершенству и обрела «реинкарнированное» лицо…

Недалеко от «кукушкиного» дворца и парка располагался ещё один завод, выпускавший оборонную продукцию и телевизоры. «Оборонку» к 2000-м перенесли в другое место, а производимые здесь «голубые экраны» стали неконкурентоспособными. Освободились огромные площади, на которые «Кукушка» и переместилась, причём с многочисленными подросшими «птенцами» – магазинами, офисами различных контор, индивидуальными предпринимателями. На легальном теперь рынке ассортимент продукции расширился в сотни раз и включил в себя мощный компьютерный сегмент, а цены держались ниже, чем во многих других местах. Вот тогда и наступила всероссийская слава «Кукушки».

Да что там всероссийская – мировая! Однажды «Кукушка» попала в Книгу рекордов Гиннесса в номинации «Самое быстрое пиратство»: в день, когда глава «Microsoft» Билл Гейтс объявил о старте продаж очередной версии «Microsoft Office», пиратские копии пакета программ уже через четыре часа продавались на рынке по цене в десять раз ниже, чем у оригинала! Нет худа без добра: контрафактная продукция во многом способствовала расширению культурного кругозора и повышению компьютерной грамотности москвичей, поскольку в 1990-е лицензионные программы стоили слишком дорого, а Интернет широко не распространился. Что касается поп-музыки, то и она никуда не делась – существовал даже музыкальный хит-парад «Кукушки», не уступавший популярностью чатам FM-радиостанций.

У столь солидного предприятия должен быть серьёзный хозяин, не так ли? Прежний советский владелец оказался тоже серьёзным – в том плане, что сумел приватизировать бывшую государственную собственность, а потом «слить» её выгодным покупателям – они и занялись последующей рыночной раскруткой купленных площадей. Кто же эти «сказочные принцы»? А вот представьте себе, что «принц», правда один, и в самом деле фигурировал! То есть не совсем принц, но лицо, вполне приближённое к императору. Вернее, к королю. Да ладно! К какому королю? К такому, к самому настоящему! Совладельца объекта с рыночной стоимостью в полмиллиарда долларов звали Махендра, он был непальцем и человеком из окружения короля Непала. В общем, опять всё сходится!

Сошлось всё и в дальнейшем. Московского чиновника, в чьём ведомстве находилась названная территория, звали Андрей. Он был тоже приближённым, но не к непальскому королю, а ко мне: мы дружили, выпивали, и я частенько рассказывал Андрею и другим участникам нашей компании о гималайских путешествиях. Однажды Андрей вдруг сказал:

– Ты нас своим Непалом сильно впечатлил: мечтаю – кушать не могу! А я познакомил с твоими рассказами одного товарища. Но товарищ, представь себе, оказался при делах! И предложил организовать путешествие в эту экзотическую страну.

– Андрей, дорогой, да я сам тебе в Непале что хошь организую! Зачем нам какой-то товарищ?! Кстати, как его зовут?

– Махендра.

– Нет, не слышал… И что он может?

– Да всё!

– Ну, например?

– Ты на самолёте вокруг Эвереста летал?

– Нет…

– В пятизвёздных отелях жил?

– В Непале вроде таких не наблюдал…

– Но они есть!

– А как «товарищ» смотрит на опасности гражданской войны?

– Старичок, пойми! Все вопросы решаются! Лучше подскажи самый интересный маршрут.

– Думаю, стоит пойти в базовый лагерь Эвереста, с восхождением на ближайшие обзорные вершины.

– Вот! Этим и займёмся…

Этим и занялись. А конкретнее, купили билеты на самолёт, поскольку ни о чём другом беспокоиться не стоило.

Полетели вчетвером и наслаждаться маршрутом начали незамедлительно: забуха́ли «на четверых» прямо в Шереметьево. В самолёте в то время порядки с алкоголем обстояли попроще, подемократичнее, поэтому употребление согревающих кровь и веселящих голову напитков продолжили и в салоне лайнера. Быстренько пробежались «экскурсией по золотишку» в аэропорту Шарджа Объединенных Арабских Эмиратов, где происходила пересадка на рейс Nepal Airlines, накатили ещё вискаря за успешную посадку и следующий благополучный взлёт и наконец прибыли в Катманду.

Нас встречал… ни много, ни мало начальник полиции города – тоже Махендра. В Непале эта часть имени указывает на родовую принадлежность, так что Махендр, как и, например, Шакьев (вспоминаем Будду и Кумари), много. Но у каждого есть и вторая часть – собственное имя. Рядом с полицейским начальником стоял «наш» Махендра – невысокий смуглый брюнет с густыми блестящими волосами, хорошим русским языком, простыми и приятными манерами. Принимающая сторона повязала на шею москвичам «мала» – гирлянды из жёлтых цветов – и усадила в автомобили представительского класса, коих в Непале, прямо скажем, не слишком много.

Повезли в тот самый пятизвёздный отель, наличие которого я ставил под сомнение. Такой отель, а вернее, отели, ещё как существовали, просто строились они вдалеке от рабочих трасс и жилых кварталов, а в ряде случаев и вообще за пределами города. Внутри отеля всё выглядело… ну, как и положено пяти звёздам, включая открытый и закрытый бассейны, комфортные номера, хорошую связь и прочие удобства.

Организаторы объявили, что наше путешествие начнётся завтра утром, причём именно с трекинга в Everest Base Camp (EBC) – базовый лагерь Эвереста, а остальное потом. Характер остального мы пока не представляли, но оно вышло весьма впечатляющим, и повествование об этом впереди. А пока нам рекомендовали отдыхать. Уверен, что читатель помнит о том, как отдыхает русский путешественник в первый день прилёта в незнакомое место. Сергей и Женя попросили меня отвести их туда, где повеселее. В моей памяти хорошо закрепилось Hard Rock Cafe: в принципе, удар прикладом по голове несколько лет назад должен был отбить память от его посещения, но она почему-то, напротив, улучшилась. В «памятное» кафе и пошли. Стоит ли объяснять, что рано утром проснулись «не в форме». Длительный перелёт, сдвиг по времени, нагрузка на печень… Но удручённо-похмельному состоянию в ближайшие часы предстояло кардинально измениться.

Пад кры-ло-ом са-малё-о-ота

Читатель отчасти знаком с маршрутом в EBC – например, я описывал, как ходил по нему с любимой женщиной. Но во-первых, тогда мы не дошли до конца, а во-вторых, в том рассказе имелись пробелы или, скорее, умолчания. Так, говоря о перелёте из Катманду в Луклу, я пояснял, что информация подаётся в мягком, «женском» варианте. Теперь же настала очередь варианта жёсткого и «мужского».

Приступим. Что путешественники не улетят из Катманду в указанное в билете время – это почти гарантировано. Что не отправятся в указанный день – вполне возможно. Выходит, если мы взлетели после каких-то четырёх часов ожидания, то нам повезло. Шикарно поднимаемся над дымным малоэтажным Катманду; как и положено, захватывает дух от восторга. Летим по чистому небу, голова мгновенно выздоравливает, и приходит состояние благостной эйфории. Но буквально минут через пять появляются нестрашные маленькие облачка. Самолёт совсем чуть-чуть соприкасается с ними, а ещё – с невидимыми воздушными потоками, и… нас начинает конкретно колбасить. Да чего там, пустяки, полёт продолжится всего тридцать-сорок минут, не успеем поволноваться, – надеются вслух пессимистичные путешественники. Не волнуйтесь, успеете, – подсказывают сидящие рядом оптимисты.

Бортпроводница ползала на корточках в узком пространстве между рядами, а вернее, линиями сидений – на каждой линии пятнадцатиместного «лайнера» располагалось по семь-восемь пассажиров, – и, представьте себе, раздавала конфетки. Мы клали конфетки в рот, улыбались и старались делать храброе лицо. Но лица бледнели, а подступавшее состояние образно выразил Женя: «Ребята, мне кажется, что моё нёбо сейчас соединится с простатой…»

А потом самолёт влетел фактически внутрь ущелья, где справа и слева высились горы, а воздействие воздушных потоков стало значительно более интенсивным. Я закрывал глаза и считал про себя: один, два, десять, двадцать, сто… Ой-ё-ёй, сколько ж раз по сто содержится в отведённых на полёт минутах!

Число маленьких облачков увеличивалось, а потом появились скопления побольше. Самолёт уже не потряхивало, а реально кидало. Застегнуть привязные ремни никто не призывал – мы сами закрепили их давно и мёртво.

А что лётчики? Так вот они, в нескольких метрах, безо всяких дверей, перегородок и даже занавесок – молодые парень и девушка. Весело и спокойно переговариваются по-непальски между собой и лишь иногда с аэродромом. Судно управляется вручную, никакого автопилота!

Самолёт подбросило и опустило раз, два и три, потом четыре и пять. Лайнер сделал резкий кульбит и отвернул куда-то в сторону. Падаем, да? Нет, мы начали быстро, но, видимо, планомерно снижаться. Слава Будде, Брахме, Шиве и Вишну – это ведь их территория. Уклоняясь от облаков, самолёт совершает прыжки вправо-влево-вверх-вниз и наконец приземляется. Да, в буквальном смысле приземляется, поскольку садится на самую настоящую землю, а если ещё конкретнее – на бугристую земляную дорогу. Что ж получается, в Лукле, международном аэропорту имени отважных первопокорителей Эвереста Хиллари и Тенцинга, не могли сделать нормальную взлётную полосу? Ерунда какая-то. Но оказалось, что не ерунда. Оказалось, что мы прилетели… не в Луклу.

Уставшие бороться с облачностью и принявшие решение не рисковать, лётчики посадили самолёт на дорогу возле ближайшей деревни. Мы, пассажиры, искренне переживали «второе рождение» и считали себя чудом выжившими героями. Иные настроения испытывали жители селения, сразу прибежавшие, чтобы… Нет-нет, не спасать предполагаемых раненых и погибших, а помочь перенести наши рюкзаки до лоджий, которых здесь, как и в любом непальском посёлке, насчитывалось достаточно, и на этом заработать. «Героическая посадка» и для лётчиков, и для крестьян была обычным делом.

– Сколько осталось лететь до Луклы?

– Говорят, минут пятнадцать.

– Уф, слава богу!

– Да, только б не было облаков.

– Так если будут облака, они и не полетят.

– Что ж, будем сидеть в этой деревне?

– Будем сидеть…

И мы сутки сидели в деревне. За случившейся встряской все похмельные ощущения напрочь исчезли, да и перед полётом мы зареклись принимать спиртное на маршруте. Но ведь человек своему слову хозяин: хочет – слово дал, хочет – назад взял. Плюс такой экстрим! Мы достали припасённую, естественно, на крайний случай бутылку виски и, как писал в самой короткой главе повести «Москва – Петушки» Венедикт Ерофеев, «немедленно выпили».

Через сутки самолёт вновь загрузился и взлетел, провожаемый довольными жителями – наши доллары оказались для них явно не лишними. Небо сияло солнечной чистотой, самолёт шатало лишь слегка, и сказанное про пятнадцать минут оказалось правдой. Тем не менее впереди нас ждал абсолютно предсказуемый сюрприз, известный всем, кто летал в Луклу хотя бы раз. Но мы-то, новички, были не в курсе дела! В общем, когда «ползающая» стюардесса объявила скорую посадку, самолёт начал… набирать высоту.

– Что он делает?

– Может, горючее хочет сжечь, чтобы облегчить вес?

– Какое горючее? Что ты несёшь – его в этом самолёте с чайник!

– Лукла не принимает, летим обратно?

Перечисление вариантов мгновенно завершилось, когда прямо по курсу мы увидели скалу. Самолёт не старался её облететь, а стремительно приближался к лесисто-каменной стене и готовился её… пробить? В рамках черноватого юмора в мозгу теперь зазвучали строчки Александра Твардовского: «Не пробил, старался слабо, видно, с местом прогадал…» А может, не прогадал, и попадём мы сразу в волшебную страну Агартху…

Да, не пробил, но старался нормально и с местом не прогадал. Продолжая лететь снизу вверх, самолёт вознёсся над скалой и… приземлился на самую настоящую взлётную полосу. Женщины взвизгнули и перекрестились, мужчины выдохнули и сказали «ух, ять».

«С этого места, пожалуйста, поподробнее», – скажет читатель и будет глубоко прав.

После 1953-го, когда Эд и Тен покорили вершину, маршрут на и даже под Эверест становился всё более популярным. Но подход под базовый лагерь вершины занимал долгие дни и даже недели. Наконец, в 1964-м в Лукле – наиболее ровном и сравнительно близком от ЕBC посёлке – насыпали гравийную полосу, которая принимала лёгкие борта из Катманду. Небыстро, в 2001-м гравий залили битумом, положили сверху асфальт и построили относительно приличное здание терминала.

Но! Лети мы в Луклу в 1964-м или 2001-м, ощущения при посадке были бы одинаковыми. Почему? Потому что самолёт действительно садится снизу вверх. А как ещё, если перепад высот на полосе происходит тоже вверх от точки приземления и составляет двенадцать градусов! Про героизм, а лучше мастерство пилотов – не шутка. Здесь не работают никакие системы навигации и помощи при посадке, действует только радиосвязь с диспетчером. Лётчики производят свои «кульбитные» операции исключительно «на глазок».

Это не всё. Права на ошибку в принципе нет, поскольку подход к ВПП зажат высокими горами и развернуться при необходимости очень непросто. А после пересечения протекающей на дне ущелья реки Дудх-Коси второй заход на посадку и вовсе невозможен. То есть или сажай самолёт, или умри вместе с ним. Выезд за полосу тоже исключён: полоса завершается скалой. По наблюдениям пассажиров, которые находятся в салоне близко к пилотам, те перед заходом на посадку молятся, прикладывая руку к губам, голове и приборной доске.

Есть и следующее «не всё». Длина взлетной полосы в Лукле – 520 метров. На всякий случай: в московском Шереметьево – 3,5 километра. Ясное дело, что межконтинентальный лайнер не сравнить с нашей «фитюлькой», но ни вам, ни лётчику от этого не легче: 520 метров – это от обрыва до скальной стенки.

Чтоб, как говорится, два раза не вставать, поставим и такой вопрос: а как происходит вылет обратно в Катманду? Да, скала теперь остаётся сзади, но касательно выезда за пределы взлётной полосы как-то не очень понятно… Или, напротив, вполне очевидно: его нет. Есть пропасть глубиной 700 метров. Когда следишь из окна терминала за бортами, уходящими на взлёт, кажется, что они падают прямиком в Агартху… Короче, аттракцион не для слабонервных, и аэропорт Лукла считается одним из самых опасных в мире. В этом месте логично спросить, как в фильме Леонида Гайдая «Операция “Ы”»: «А несчастные случай у вас на стройке были?» Были. Но очень мало. Мастерство и опыт пилотов, как говорится, не пропьёшь, к тому же индуисты и буддисты – люди почти непьющие.

Сижу я как-то, братцы, с африканцем

Извините, вру. Не сидел я в Непале с африканцами. Да если и видел их, то очень редко. Но «я не встречал, значит, их нет» – фраза, как вы понимаете, довольно глупая, поэтому приведу немного статистики больших цифр. Или сначала предложить загадку? Например: угадайте с трёх раз, какие нации посещают Непал чаще всего? Впрочем, для разгадки хватит и одного раза: с Непалом граничат Индия и Китай – самые многонаселённые страны мира, отсюда и ответ на вопрос о первенстве иностранных путешественников очевиден – это индийцы и китайцы.

Угадать, кто следующий в рейтинговом списке, с одного, да и с трёх раз сложнее, поэтому подскажу: это Западная Европа, где туристический лидер для Непала – Великобритания. Далее идёт Северная Америка, а если называть конкретные страны, то США.

С распознаванием аутсайдеров также не слишком просто, так что вновь помогу любознательным читателям: это Центральная и Южная Америка, откуда туристов прибывает около 0,5 процента от общего числа, и Африка – 1 процент.

О причинах отставания названных континентов давайте немного порассуждаем. На мой взгляд, вопрос с Америкой объясняется так: в огромном регионе немало своих красивых и разнообразных гор и вообще природно-исторической экзотики, во многом сходной, а иногда и превосходящей непальскую. Но в столь же масштабной Африке всего пять пятитысячников и несколько десятков вершин высотой более трёх тысяч метров. Для сравнения: это значительно меньше, чем на одном Кавказе. Тогда почему африканцы мало ездят в Непал? Не знаю, да и бог с ними, с африканцами.

То есть реалистичное начало истории про гималайские посиделки может выглядеть, скажем, так: сижу я как-то, братцы, с грейтбританцем. Вот с них и начнём.

А что же, про маршрут к базовому лагерю Эвереста совсем не будем? Почти. Во всяком случае, про альпинистские страсти, думаю, сказано достаточно, так что давайте разнообразим повествование. Хотя Лукла, Номче Базар, Кумджунг, Тянгбоче – безусловно интересные места, и не только с точки зрения альпинизма, но с ними читатель отчасти познакомился. Но разнообразное – это что? В первую очередь люди. Прежде мы смотрели на них как на клаймеров, а теперь поглядим как на представителей народов мира. Итак, про англичан.

Когда вы приходите в любую лоджу на днёвку и ночлег, то непременно встречаете там путешественников. Это могут быть одиночки, двойки, но чаще группы разного размера. В поведении индивидуалов и пар национальные черты проявляются нечётко, а вот в коллективах порой удаётся наблюдать целые страновые шоу. Что особенного в англичанах? Рыжеватые и веснушчатые мужчины, сухопарые и угловатые женщины – это заметно и без Гималаев. Но с манерами поведения интереснее.

Сказать, что англичане представляют собой стадо или, помягче, что они коллективисты, невозможно: каждый участник группы хочет быть и в реальности является самодостаточной личностью. И в лоджи они входят тоже сугубо индивидуально, но… плотной и нерастянутой группой. На завтрак, обед и ужин они тоже соберутся личностно и самодостаточно, но… все вместе и в одно и то же время. В демократической обстановке кают-кампании внутри лоджи сесть можно куда угодно, а когда людей много – где свободно. Но… англичане обязательно подождут, когда народу станет поменьше, или сдвинут разрозненные столы, чтобы сесть вместе. Всем видом демонстрируя, что не будут ничего делать «по команде».

Это и вправду не по команде, а, наверное, по привычке. К порядку и традициям. Скажем, в нашей группе кто-то приладил носки к печке для просушки сразу по приходу, а кто-то – перед сном. Британцы сделают это одновременно, хотя места для всех может и не хватить. Ничего, они придумают уникальный вариант размещения, навязав верёвочки или подставив к печке дополнительные предметы. В период ожидания пищи или просто коротая время они не будут вести оживлённую, а тем более громкую беседу – они достанут книги и станут читать. Все? Да, все.

Перед выходом на следующую часть маршрута англичане обязательно запросят кипятку и зальют в свои термосы. Зачем? Через условные час-два ходьбы встретится следующая лоджа, где не составит проблем заказать чая. Но кипяток в термосы всё равно зальют. Все? Все.

Британцы не шумят. Британцы не хохочут – порой они натянуто улыбаются. Британцы не знакомятся с чужестранцами. Британцы никому не доставляют беспокойства. Британцы (настоящие, конечно, не те, что «понаехали тут», а «понаехавших» сегодня – половина Лондона) ощущают себя аристократами. Даже в горах, даже в мокрой и грязной одежде, даже с ужасным, потрескавшимся от солнца лицом.

А может, и другие нации поступают аналогично? Отнюдь! Довольно часто нам приходилось наблюдать такого рода картину. В лоджи вваливается разноцветная и разновозрастная, галдящая и шумящая, беспокойная и сразу привлекающая внимание толпа путешественников азиатской наружности. Из какой они страны? Да, средний россиянин, вероятно, сможет отличить китайца от индуса. А китайца от японца? А индуса от жителя Шри-Ланки? Это вряд ли… Отсюда идентифицировать национальность «беспокойных» мне с друзьями долгое время не удавалось. Несмотря на то, что они существенно отличались от прочих путешественников и в рамках своих групп вели себя совершенно одинаково.

«Беспокойные», сколько бы их ни было (а их, как правило, бывало много), неизбежно становились самыми заметными из всего временного народонаселения лоджи. За столами они, как и англичане, располагались вместе, однако на этом сходство заканчивалось. «Беспокойные» являлись глубокими и не маскирующимися коллективистами и всё делали «по команде». «Команда» вряд ли определялась каким-то руководящим нажимом – например, как у нас в Советском Союзе; «команда» выглядела органичной. Она не мешала проявлять самостоятельность любому члену группы, но потребность жить «по команде» была, вероятно, присущей генетически.

Сдвинув столы, «беспокойные» начинали метать на них еду. Свою еду, привезённую из своей не слишком далёкой от Непала страны. Много еды. В больших контейнерах и малых боксиках, в коробках и коробчушках, бутылях и бутылочках. Еда источала сильный и резкий запах. Сначала пряный. Потом острый и всё более обостряющийся. И плавно переходящий в вонь. Простите меня, «беспокойные», я не хотел вас оскорбить. Просто для кого-то один продукт прокисший, а для другого – выдержанный, для одного некоторое блюдо пахучее, а для другого – вонючее. «Беспокойные» не жадничали и угощали принесённой едой посетителей лоджи. Посетители вежливо пробовали и хвалили, употребляя слова из родного языка: «остренько», «рiзко», «spicy». У кого-то проба усваивалась, а у некоторых быстро вылетало обратно.

Но это не самое интересное, а вернее, не самое особенное у «беспокойных». В лоджах, как я неоднократно докладывал, в 2000-х, в отличие от более раннего периода, находилось полно всякого спиртного: и пива, и красненького, и крепенького. «Беспокойные» пили очень аккуратно, заказывая на нос всего по банке пива объемом ноль целых тридцать три сотых литра и крепостью не более пяти градусов. Такие подробности очень важны, поскольку после маленькой банки с пивом у «беспокойных» начиналось безудержное веселье. Они хором пели песни, плясали, совершали розыгрыши, иногда очень по-доброму вовлекая в игрища окружающую публику. Потом – далеко не все, а только некоторые – просили банку повторить…

По мере её высасывания веселье перемежалось спорами и выяснением отношений. «Беспокойные» очень эмоциональны: отношения выяснялись на повышенных тонах, переходящих в крики, со взмахами рук, переходящими… в потасовки. Да-да, после двух банок начинался мордобой. Не массовый, конечно, но одна, а то и две пары молодцов (женщин я за этим делом не замечал) дрались обязательно. Такие вот они… корейцы. Южные, разумеется. Северных сюда не отпускают.

У американцев мало интересного. Максимальное дополнение, которое вы сможете найти к многократно нарисованному образу гражданина североамериканских штатов, это… незаметность. Человек как человек. Прямо из нашей советской песни, где «человек проходит как хозяин». К чему американцу выделяться, раз он и так хозяин? Он держит себя, будто бы уже зашёл не меньше чем на Эверест и смотрит на окружающих прямо оттуда. Американец вежлив. Американец правилен. Он не пьёт, не курит и внимательно изучает надписи на упаковках. В разговоре американец беспрестанно улыбается, говорит «о!» или «о, really?!» и норовит похлопать тебя по плечу. Чрезвычайно милы американские бабушки и дедушки. Они не хлопают никого по плечу, а просто тихо перемещаются, находясь в полной уверенности, что всё и все вокруг созданы специально для них. Если возникает повод усомниться в этом, они с удивлением и укоризной покачивают головами…

Наконец вы встречаете брата-славянина. Славянин чаще всего узнаётся сразу по признакам… Да чёрт его знает, по каким признакам. Он может быть одет в фирменную спортивную одежду, иметь такую же экипировку – всё новое и дорогое. В таком случае это, видимо, обеспеченный славянин. Или выглядеть скромнее, хотя вы не увидите в Гималаях человека, у которого «выштопан на штормовке лавины предательский след». Скромно – это обычный прикид и снаряга постарее и победнее. Но и первые, и вторые легко вписываются в определение «наши».

А если взять да уточнить: «наши» – они откуда? Из России? Вполне возможно, поскольку порядка десяти тысяч соотечественников ежегодно посещают Непал. Или из бывшего СССР, хотя число посетителей оттуда определить вряд ли получится? Не знаю, не знаю… Но вот появляются узнаваемые ребята. Они узнаваемы тем, что сами тащат свои тяжёлые рюкзаки. При стоимости услуг носильщика 15 долларов за дневную переноску на трекинге одного или даже двух рюкзаков. Экономия – она понятна, но в рамках общей стоимости поездки в Непал выглядит странновато, а вот комфорт передвижения снижает ощутимо. «Узнаваемые» ребята достанут из рюкзаков свои продукты, причём в значительно меньшем количестве, чем корейцы, зато с хорошо известными по многочисленным «национальным» анекдотам признаками. «Узнаваемые» станут оживлённо обсуждать меню, выгадывая, как бы сделать так, чтобы одной оплаченной порцией накормить двоих или троих, а что останется – взять в дорогу. Вероятно, такие «узнаваемые» могут в принципе оказаться гражданами любой страны мира, но чаще всего – братской, приграничной…

Я уже слышу возмущённые вскрики: «А вы-то! А сами-то, сами! Ты на себя посмотри!» Что ж, давайте посмотрим на себя. У моего товарища Жени на маршруте случился день рождения. Мы, конечно, выпили за здоровье именинника. Сначала красного вина. Вино понравилось, но кончилось. Тогда, хотя понижать градус не рекомендуется, взяли пива. Угостили пивом «беспокойных»: хотелось повеселиться вместе с ними. «Беспокойные» в ответ заставили наш стол своей… пардон, пахучей едой. Мы достали из потаённых припасов две бутылки коньяка, купленного ещё в московском duty free, и стали угощать американцев. Они улыбались и отказывались, потом снова улыбались и отказывались, а потом конкретно развеселились, расслабились и, простите, выжрали всё вместе с нами.

Душа всё больше хотела праздника.

– У вас есть коньяк? – спросили мы у хозяев лоджи.

– Нет, – ответили они. – Но есть finest local whisky, local kukri, local jin!

– Ладно, давай local, – сказали мы вместе с беспокойными корейцами и вежливыми американцами, поскольку те и другие готовы были пить к этому моменту всё что угодно.

Русский человек – широкий человек. И мы постепенно вовлекли в празднование Жениного дня рождения всех находившихся в кают-кампании. А кто не хотел? С теми поступили согласно поговорке: «Не можешь – научим. Не хочешь – заставим!» В разгар пира, переходящего в братание, раздалось неожиданно-ожидаемое: «А ну спробуйте нашей самогоночки!» И вслед за стеклянным штофом с аппетитно плавающим перчиком внутри на столе появился тот самый «наркотик» из анекдота. Вкусно пахнущий. С желтоватой корочкой и розовыми прожилочками. Это подтянулись «узнаваемые». Хотя к полуночи одинаково узнаваемыми стали все участники стихийного торжества…

I didn’t climb Mt. Everest

Дингбоче – пьяный ты или трезвый, усталый или отдохнувший – лучшее место, откуда можно наблюдать Ама-Даблам. Немного не дотягивающая до семитысячника, эта вершина вместе с Мачапучаре возглавляет перечень самых красивых гор Непала. Больше в Дингбоче смотреть не на что, да и незачем: любуйся Ама-Дабламом.

У горы Ама-Даблама

Солнце красное садится,

А на фото Далай-лама.

Мне сегодня плохо спится,

Да и хрен теперь уснётся,

Когда лёд замёрз в сортире,

Но пописать всё ж придётся.

Встать хотя б часа в четыре.

У тебя, возможно, слякоть,

У меня ж одни высоты,

Очень хочется поплакать

От горняшки и икоты.

И снежок тут не весенний,

Монастырь – не новоселье,

Километр вниз – веселье,

Вверх – совсем уж не веселье.

Здесь Дабламы вам не дамы,

Эвересты не фиесты,

Лхоцзы вовсе не колхозы,

Аннапурны не шампуры…

Это не Александр Городницкий, это народное – вернее, наше, внутригрупповое творчество. От чувств, от впечатлений потянуло на стихосложение. В общем, Ама-Даблам чего описывать? Его надо видеть. Хотя бы видеть.

На долгом и нудном пути после Дингбоче и вправду схватила за горло и за мозг горняшка – горная болезнь, гипоксия, недостаток кислорода. В Лобуче, на высоте около пяти тысяч метров, мы принимали таблетки: вовсе не с похмелья – оно давно улетучилось, а чтобы избавиться от щемящей головной боли и немного поспать обычным человеческим сном…

Так что означает фраза «I didn’t climb Mt. Everest»?

Именно такая надпись значится на сертификате, который вручают тому, кто… не покорил Эверест. Не провёл ни одной ночи в EBC. Не прокладывал маршрут по леднику Кхумбу. Не забирался в «зону смерти». Не рисковал жизнью. Тем не менее сертификат-то очень почётный. Этот лист бумаги я бережно храню и горжусь тем, что у меня их целых три, а один даже повесил на стену в московской квартире. Потому что свидетельствующая о неподвиге бумага заставляет даже обычного человека верить в себя, сильного и волевого, и в то, что следующие восхождения – пусть и не на высочайшую вершину мира и вообще не в горах – обязательно состоятся.

Хотите полный текст? Извольте!

«I did not climb Mt. Everest… but stepped it base camp cordially».

И дальше:

«Mr. N had a once-in-a-lifetime experience of stepping on the Everest Base Camp and Kalapathar».

Раз в жизни… Читатель уже знает людей, которые покоряли Эверест неоднократно, но таких единицы. 99 процентов граждан мира никогда не увидят Мать – Богиню Мира вживую и со столь близкого расстояния, для большинства оставшихся в подавляющем меньшинстве счастливчиков это произойдёт действительно once-in-a-lifetime. Так что смотришь на памятную бумагу, читаешь в сотый раз «I did not climb Mt. Everest», и скупая мужская слеза…

Классно, да? Но только вот какая штука: из базового лагеря Эвереста вершина… не видна. Что, серьёзно? Вполне: её загораживает стена слабовыраженного по формам семитысячника Нупцзе. Зачем же тогда идти в EBC? А вот зачем. Слушайте.

Итак, приём таблеток «от головы» в Лобуче, где до цифры пять тысяч не хватает лишь 70 метров. И переход на 5200, в Горак Шеп – последний стационарный лагерь на пути к Эвересту. «Gorak Shep» на шерпском языке означает «Мёртвый Ворон». С «мёртвым» правильно: лагерь и небольшая деревня шерпов расположены на берегу замёрзшего дна озера, покрытого песком. С другой стороны, «ворон» живёт полной жизнью и даже претендует на звание самого высокогорного постоянного селения в мире с самой такой же гостиницей. В общем, заходите, если что.

Организаторы трекингов поступают, на первый взгляд, не очень рационально: пришедшим в Горак Шеп путешественникам они дают порядка двух часов отдыха, а потом ведут в EBC. Но объяснение этому есть. Как бы ты паршиво себя ни ощущал на предыдущей стоянке, но к моменту прихода в «самый высокогорный» всё-таки «расходишься» и, посидев полчаса, чувствуешь какой-то запас сил. Но если тебе дать передых с ночёвкой, то утром… можешь и не встать. Не то чтобы совсем не встать, но не подняться для выхода вверх – будь то EBC или что угодно.

Ну, мы и пошли в тот же день, что достигли Горак Шеп: на силе, на воле, на «расхоженности» – понимайте как хотите. С целью увидеть святая святых – место, откуда сверхчеловеки стартуют на сверхвосхождения. Увидеть и понять: там ничего нет…

Первого октября, когда мы пришли в лагерь, там не было даже палаток – не сезон для восхождений. Лежали два остова испорченных или упавших вертолетов, и всё… Так зачем? Ну, я же сказал: «святая святых». Once-in-a-lifetime.

С нами отправился сирдар и не пошли двое сопровождающих – специальных людей, назначенных Махендрой. Они не были альпинистами, а касательно посещения EBC – предполагаю, что оказались они здесь впервые. Для чего же их приставили? Для того чтобы «решать вопросы» на маршруте, что они успешно делали. Но в Горак Шеп «специальные» откровенно сломались, и в EBC мы ходили без зоркой опеки.

Если же говорить о суперинтересном событии за пределами лагеря Богини – Матери Мира, то это подъём на упомянутую в сертификате обзорную вершину Калапатар. Да, утром тебя ломает не по-детски. Специальные люди по-прежнему в лёжку, да и мы не намного лучше. Но собираем остатки воли в комок и карабкаемся по склону ещё 300 метров вверх, чтобы… Чтобы опять ничего не увидеть, если придут облака. Три моих подъёма сюда в разные годы разложились «по совести»: один – в тумане, второй – с очертаниями гор, но третий… – вот этот раз был счастливым третьим! Мы оказались на площадке 5545, откуда видно всё: глыбу Эвереста; пик Нупцзе – семитысячника, который в результате «обмана зрения» смотрится выше Джомолунгмы, и, напротив, уменьшенную тем же эффектом «верхушечку» той самой драматической Лхозце. За нашей спиной, совсем близко – семитысячный Пумори, справа вдали – Ама-Даблам.

Эмоции? Я довольно много излагал про эмоции. Они, конечно, присутствовали. И в отличие от покоряющих Эверест суперменов нам не нужно было, не успев насладиться вершиной, бежать вниз во избежание замерзания и смерти. Здесь, на Калапатаре, была жизнь, здесь выглянуло солнышко, и мы, переполненные восторгом, достали мужские туалетные принадлежности и стали… бриться, прощаясь с выросшими за дни путешествия бородами. Обстоятельно намыливаясь, неторопливо водя лезвием по щекам, опрыскиваясь парфюмом и похлопывая гладкую кожу ладошкой.

Король уехал

Махендра снова встречал нас в аэропорту Катманду. Вежливо поинтересовавшись успехами на маршруте, он сразу перешёл к остальному:

– Надеюсь, друзья, вы взяли из Москвы костюмы и галстуки для участия в официальных мероприятиях?

– Конечно, взяли, – дружно ответили мы, поскольку были предупреждены об этом заранее. – О каких мероприятиях идёт речь?

– О съезде NRNA – Всемирной ассоциации непальской диаспоры, он открывается сегодня.

Так мы узнали, что хозяин «Кукушки» является ещё и председателем Координационного совета Ассоциации зарубежных непальцев-соотечественников. И заодно лицезрели совсем другой, неизвестный нам ранее Непал. Блеск очередного пятизвёздного отеля вместе с пятью сотнями ухоженных и прекрасно одетых представителей нации из других стран резко контрастировал с запылённым, загазованным, бедным пространством непальской столицы всего в нескольких километрах отсюда.

Однако это не стоило называть «пиром во время чумы», скорее, напротив: собравшиеся искренне желали сделать «чуму» если не «пиром», то хотя бы приличной столовой. Участники съезда единодушно проголосовали за создание Фонда помощи стране и сразу же решили вложить в этот Фонд по несколько тысяч долларов персонально с каждого делегата. Над головой президиума висел крупный плакат с надписью «For Nepali by Nepali».

Оценив благородные намерения богатой и почтенной публики, разбираться в сути которых в наши задачи не входило, мы вкусили в перерыве между заседаниями чудодейственных коктейлей, которые приятно цепляли за мозги и вряд ли содержали кукри-ром, а затем вернулись в зал. В концертной части съезда вместо знакомых нам непальских плясок-дудок-барабанов был предложен эксклюзив – пластичная, с огромными глазами, обритая наголо певица Ани Чоинг Дролма.

Честно признаюсь: спроси любого из нас накануне, кого из непальских исполнителей песен знает, ответ получился бы предсказуемым: никого. Теперь же появилось пусть и одно имя, но такое, что запоминается надолго. Необычность аранжировки буддистских песнопений дополнялось биографией исполнительницы: простая семья, жестокий отец, угроза раннего замужества и уход в монахини. Но именно монастырь помог девушке раскрыть свой талант: Ани Чоинг Дролма попала в послушницы к знаменитому ламе, который научил её традиционному пению. Начав сольную карьеру в 1990-е, молодая непалка к нашему приезду стала звездой мирового уровня.

На съезде и на великолепном банкете в парке после завершения сессий Махендра чувствовал себя… Сказать, что «как дома»? Будет неточно. Просто «дома»? Вновь слабовато. Махендра ощущал себя хозяином дома. Он запросто знакомил нас с правительственным кабинетом: вот это – министр финансов, а это – туризма, а этот отвечает за сохранение окружающей среды…

Начиная постепенно приходить в себя после «прогулки» под Эверест и вдоволь насладившись VIP-непальским гостеприимством, я задался вопросом: «А где же?..» Но махнул рукой и спрашивать не стал.

Но во второй день съезда ситуация, как говорится, разрешилась сама собой: в президиуме появился принц Пар с супругой. «Тот самый принц Пар?» – спросите вы. Да, тот самый, всё сходится. Повзрослевший, крупный, вальяжный, улыбающийся и вполне довольный собой принц зачитал делегатам съезда приветствие короля Гьяна.

Я перестал слушать делегатов и караулил сидевшего в президиуме рядом с Паром Махендру – тот периодически уходил по своим делам за кулисы. Наконец поймал хозяина «Кукушки» плюс какой-то существенной, но невидимой «над водой» части Непальского королевства и спросил:

– Господин Махендра, мы так благодарны вам за путешествие, интересные и полезные встречи. Но можно ли выполнить вот какую просьбу – встретиться и побеседовать с принцем Паром?

– Конечно! После заседания у нас намечено фотографирование почётных гостей вместе с принцем и правительством. Вы, разумеется, в их числе.

Фотографирование состоялось, и после того, как фотоаппараты отщёлкали положенное, я подошёл к Пару и представился. Принц был вежлив и доброжелателен, сказал даже, что готов исполнить любое моё желание. Восток – он и в Непале восток.

– Я хотел бы поговорить с вами, ваше высочество, о тех событиях…

– Каких «тех»?

– Первого июня две тысячи первого года.

Пар мгновенно посерьёзнел и, плохо скрывая недовольство, отрезал:

– Я не даю интервью по этому вопросу.

Принц коротко поклонился и вышел.

У меня будто заноза сидела в одном месте, я вообразил себя Шерлоком Холмсом, раскрывающим очередное и самое запутанное дело. Вновь зацепившись за всегда доступного Махендру, я сформулировал перед ним совсем уж дерзкую задачу – увидеться с королём Гьяном.

– Вы хотите посмотреть дворец? Но мы же планировали завтра взять самолёт для осмотра Эвереста с воздуха.

– Спасибо, вроде налетались…

– Значит, полёт отменяем и едем во дворец?

– Да, и желательно встретиться с королём.

– Х-м… Я попробую.

Махендра в который раз подтвердил свою влиятельность: на следующий день мы поехали во дворец Нараянхити, доступ в который был открыт лишь для избранных. Через несколько охраняемых вооружёнными гурками проходных, сквозь высокий забор, мимо огромных деревьев с висящими на них летучими собаками «бэтс» мы вошли в комплекс зданий, напоминающий собой многоуровневую буддийскую пагоду. Внутри дворца Махендра, как обычно, взял на себя роль одновременно экскурсовода и хозяина и показывал нам достопримечательности. Смотрите, вот венец непальских королей: в нём присутствуют перья павлина, волосы яка и драгоценные камни. А этот ковёр сделан из шкуры тигра. Здесь – залы приёма гостей, а здесь – комнаты для сопровождающих…

– Но где же сам король?

– Ах, да, король… Король, к сожалению, уехал в Покхару.

– И принц Пар?

– Да, они поехали вместе.

– Можно ли осмотреть парк?

– Зачем вам парк?

– Здесь душно, хочется подышать свежим воздухом.

– Конечно-конечно…

В парке я искал… Нет, тех сооружений уже не было. Как и того дивана, который переворачивал Пар, спасая от выстрелов принца Дипа мать, нынешнюю королеву Ком. Но сохранились стены основных зданий, на которых отчётливо виднелись следы от пуль.

Огибая дворец, мы наблюдали, как автомобильный кортеж покидает территорию Нараянхити. Всё сходилось: король, видно, по сложившейся традиции, уезжал в Покхару…

Спустя несколько дней, прощаясь и выражая Махендре слова признательности, я спросил хозяина «Кукушки»:

– Почему вы вкладываете деньги в Россию?

– Потому что мы любим Россию.

– Кто «мы»?

– Я и король.

– Вот как?! Значит, на нашей родине работают королевские деньги?

– Да, работают.

– Россия – самая выгодная страна для вложений?

– Безусловно, – засмеялся Махендра. – Вместе с Белоруссией, Индией, Кипром, Камбождей, Танзанией – да что ж я вам буду перечислять все выгодные страны!

– А сколько времени вы отводите существованию монархии в вашей стране?

– О, недолго! Думаю, года три, – с поразительным спокойствием и даже улыбкой ответил Махендра.

– И тогда ваш совместный с королевской семьёй бизнес «накроется»?

– Ну что вы! Всё останется как есть!

Эпилог

Горячий камень

Жил-был я. Жил уже давно, немало видел и хватил всякого, хорошего и плохого. Побаливали суставы ног, давали себя знать сломанные рёбра, утрачивалась прежняя гибкость. Алкоголь уже не приносил веселья. Сюжеты действительности перестали делиться на чёрные и белые, а люди – на друзей и врагов, не так остры стали ощущения радости и горя. А жаль: жить в контрасте было интереснее и проще! Пришедшие с годами мудрость и рассудительность – не есть предел мечтаний. Больная голова утром и сломанные или ушибленные конечности – не есть крах жизненных стремлений. Но в остальном всё правильно…

Однажды на улице в Катманду у меня порвался ботинок – зацепился за что-то острое. Я остановился и с неудовольствием рассматривал повреждённую кожу. Тут ко мне подскочил мальчик и на ломаном английском языке предложил услугу по мгновенному ремонту. «Ладно, давай», – согласился я, а мальчик достал простейший набор из нитки с иголкой, сделал несколько стежков и с добродушной улыбкой протянул мне ботинок. «Н-да, быстрая, но пустая работа», – подумал я, потому что башмак не стал крепче. Мальчик не был мастером по ремонту обуви, а просто подрабатывал. Уличный попрошайка и халтурщик! С такими мыслями я сунул пацану доллар.

– No, no, sir, good job, – заявил «сапожник», – ten dollars.

– Ты что, парень, с пальмы рухнул, какие десять долларов?!

Но мальчик прицепился ко мне и не отставал. Хотелось просто дать ему пинка и удалиться, но я поступил по-другому: бросил десятидолларовую бумажку себе под ноги: на, подавись. Укоризненно глядя на меня, мальчик подобрал банкноту и бережно положил в висящую на плече сумочку…

Я наблюдал его и позже – пацан так и вертелся возле отеля. У, спекулянт! Хотя чего обижаться – я и сам виноват: прежде чем получать услугу от непальца, надо непременно заранее спросить цену, а потом поторговаться. Здесь все так делают, это вид «непальской народной игры» в покупку-продажу. Но в ней я оказался лохом и продул.

Потом, проезжая по улочке на велорикше, я случайно опять увидел этого мальчика, а также его жилище – бедную лачугу, вход в которую закрывали лишь грязные занавески, в тот момент раздвинутые. Не знаю насчёт папы, но маму мальчика и кучу маленьких детей возле неё я застал. Мой настырный «предприниматель» приносил им скромную еду: рис, лук, морковь, воду. Еды явно не хватало, и мама горестно взмахивала руками. Мальчик что-то обещал в ответ и снова уходил за добычей.

Во мне шевельнулись иные, далёкие от возмущения несправедливой сделкой чувства, я сам накупил еды и вечером принёс её в эту семью. Я сделал вид, что «башмачного» конфликта между нами не было, и старался держаться доброжелательно. Заодно и познакомились. Мальчик, его звали Ишвар, тоже посмотрел на меня другими глазами и клятвенно заверил, что теперь будет ремонтировать мою обувь или одежду бесплатно. Улыбнувшись, я отказался, поскольку порванные ботинки выбросил и купил другие. Но говорить об этом, конечно, не стал. Поблагодарил мальчика, попрощался и ушёл в отель.

Утром следующего дня Ишвар ждал меня у входа в гостиницу. Я было достал ещё десять долларов, но мальчик с достоинством отвёл мою руку. Между нами состоялся следующий диалог.

– Сэр, вы были добры к нашей семье, и теперь наступила моя очередь сделать доброе дело.

– Спасибо, я весьма тронут.

– Сэр, я вижу, что вам уже много лет, и я хочу помочь вам снова стать молодым.

– Однако! Каким образом?

– Вы, наверное, знаете, что в Катманду есть ступа Сваямбунатха?

– Конечно, знаю.

– Но не знаете про страну Агартху…

Это было слишком! Нищий мальчик знает про страну Агартху? Что тут подумать…

– Я знаю про Агартху! Ты хочешь мне показать, где она находится? – Я от души захохотал.

– Не стоит смеяться, сэр, это очень серьёзно. Да, я хочу показать вам вход. Он расположен на Обезьяньем холме, рядом со ступой.

– Мой молодой друг! Ты знаешь про вход, а больше никто не знает?! Туда бы сразу выстроилась очередь желающих приобщиться к неизведанному!

– Не всё так просто, сэр. Сейчас вход не виден и не доступен…

Вот как! Это что, какая-то разводка? Может, мальчик по-прежнему на меня обижается? Или это игра? Что ж, рискнем сыграть…

– Ну ладно, расскажи поподробнее. Я слышал, что через Агартху действительно можно вернуться в прошлое, а значит, и стать молодым. Это любопытно, хотя и не обязательно. Но как ты узнал про волшебную страну и вход в неё?

– Я ходил туда вместе со своим отцом – он хотел заглянуть в Агартху, чтобы вернуть собственную молодость и сделать нашу семью счастливой. Он и показал мне. Не вход, но место, где он должен открываться. Отец открыл мне историю Агартхи и сказал: этот вход становится видимым только тогда, когда боги посылают нам свой знак – грозу, молнию, падение метеорита, солнечное затмение, может быть, и что-то ещё. Однажды поднялся сильный ураган. Отец подумал, что это и есть знак, пошёл к Ступе и взял меня с собой. Всё свистело и гремело, отец куда-то исчез, но кричал мне… Потом он исчез и больше не вернулся.

– Мне очень жаль твоего отца. Но как же ты покажешь мне вход, когда всё спокойно?

– Ждите, сэр! Когда будет знак – я предчувствую, что он поступит скоро! – я обязательно приду за вами.

Сдерживая улыбку, я продолжал любопытствовать:

– Хорошо, я войду туда, и что? Увижу тысячу дверей?

– Вы знаете и про тысячу дверей?

– Да, знаю. В какую же из них мне зайти?

– Вам не стоит заходить в эти двери. Отец рассказывал, что прямо у входа должен лежать камень. На нём высечены мантры. Следует обязательно взять с собой рукавицы, потому что камень горячий. Вам потребуется только унести камень из Агартхи.

– А что написано на камне? Я всё равно не разберусь с мантрами, да и зачем мне они вместе с камнем?

– Прежде чем остаться в Агартхе навсегда, отец крикнул мне содержание надписи, а я записал, чтобы не забыть.

Ишвар достал из кармана скомканную бумажку, развернул её и прочёл: «Кто поднимет этот камень на площадку перед храмом Сваямбунатха и там разобьёт его на части, тот вернёт свою молодость и начнёт жить сначала».

Смешно. Что-то такое я читал в детстве. У одного советского писателя. Неужели его знает и мальчик, а теперь, впечатлившись, рассказывает мне красивую и грустную сказку о горячем камне? Ну ладно, не буду заморачиваться…

А что я делал в эти дни в Катманду? Да ничего особенного. Восхождения нынешнего весеннего сезона завершил и собирался обратно в Москву. Ещё два дня гуляний и покупок в Тамеле – чай, слоны, камни в подарок родным и друзьям – и вылет домой. Вечером мы посидели компанией в «Garden of dreams» и вернулись в отель на ночлег. Какой знак, какой камень, какая Агартха?!

Но это случилось. Вы ждёте, дорогой читатель, чтобы я назвал конкретный день? Я назову. И день, и час. Это произошло утром 25 апреля 2015 года.

Мы проснулись не слишком рано и неспешно позавтракали. Ну что, прощальный пробег по Катманду? Пожалуй! А куда? Несмотря на вполне обозримые размеры города, я в каждый приезд ловил себя на том, что чего-то так и не посмотрел. Неужели оставшиеся без моего внимания объекты удастся выявить и на этот раз? Да, так и получилось. И мы направились к открытой для посещения башне Дхарахрахара, построенной ещё в 30-х годах XVIII века.

В малоэтажной непальской столице башня считалась почти высотной – целых 62 метра. По винтовой лестнице из 213 ступеней мы поднялись на смотровую площадку и в который раз вообще и в первый – с этого места посмотрели на долину Катманду. Спокойный город дымил, шумел, переливался цветными красками…

Спустились, отошли метров на триста и… Меня конкретно повело. Такое ощущение бывает разве что после «литра выпитой», да и то ускоренными темпами. Но я не выпил и рюмки! Закружилась голова, равновесие нарушилось, земля «загуляла» под ногами как живая.

«Загуляла» и башня. Начав зримо шататься, блестящий на солнце пятиметровый шпиль отломился и полетел вниз; вслед за ним всё сооружение стало раскалываться и оседать по кускам. Мозг отказывался верить в реальность происходящего: картина точь-в-точь напоминала компьютерный мультфильм. Качались деревья и дома, а люди внезапно прекращали передвижение и скапливались в кучи.

Это гораздо позже стало известно, что апокалипсис продолжался лишь несколько десятков секунд, но во время наступившего нечто никто не мог понять, сколько времени длится кошмар и сколько ещё предстоит его вытерпеть. А голова начинала в сверхскоростном режиме анализировать случившееся. На что из виденного ранее это похоже? Пожалуй, на лавину в горах. Гром, толчки, снежная пыль… Но где тут снег и где горы? И пыль вовсе не снежная. В следующие доли секунды мозг выдвинул следующую версию – ядерный взрыв! И сразу же её отмёл: если уж такое где и произойдёт, не дай бог, то уж точно не в Катманду. И, наконец, вместе с собственным просветлением послышались крики туристов: «Earthquake! Earthquake!! Earthquake!!!» Да, это было землетрясение.

Мысли мгновенно сменяли одна другую. Однако судьба! Счастливое избавление! В башне могли быть и мы… Люди! Там же остались десятки людей… Под обломками их даже не видно. Что делать дальше?!

Видимо, начал работать инстинкт, который зовёт человека к своему дому, пусть и временному. К счастью, мы обнаружили, что с нашим такси ничего не случилось: водитель не уехал и в панике бегал рядом с машиной, мы запрыгнули в кабину и помчались в Тамел. Толчки прекратились, но будоражили звуки, похожие на выстрелы, однако вскоре мы вздохнули с облегчением: это многочисленные торговцы захлопывали металлические жалюзи на лавках…

По дороге то и дело встречались возникшие на асфальтовом покрытии большие разломы. Трещины виднелись и на старых зданиях. Некоторые заборы повалились. Рухнули палатки, навесы, покосились крыши на хрупких зданиях. Болтались порванные провода. Незыблемым, фундаментальным чудом смотрелся окружённый высоким забором королевский дворец Нараянхити – теперь общедоступный музей. В комплексе не было заметно ни единого повреждения, только тысячи белых цапель, ворон, «бэтс» оторвались от веток и зловеще, ужасающе кричали, каркали, пищали в дымном и пыльном небе. По-прежнему неспешно и торжественно возносили пепел к небу погребальные костры в храме Пашупатинатх, будто бы ничего и не происходило и ничто другое не было важным. В сознание на смену экстремальному прилетало философское: а что может измениться у тех, для кого смерть уже произошла…

Отель стоял как ни в чём не бывало, повалились только вазоны с цветами и расплескалась вода из бассейна. Менеджеры находились рядом и убеждали нас временно не заходить в здание. Острой необходимости в этом и не было, поскольку деньги и документы мы всегда носили при себе. Остальное же, когда мгновения назад вопрос стоял о жизни и смерти, временно не имело значения.

На всякий случай не отпускаем такси, да автомобиль и не стремится уехать, даже напротив: не зная, что предпринять, молодой водитель-непалец жмётся к нам, видимо, ощущая себя при этом в большей безопасности.

В этот момент – всякого, конечно, следовало ожидать, но не этой сбывающейся фантасмагории, – ко мне подбежал мальчик Ишвар:

– Поедемте скорее! Это будет там! Это произойдёт сейчас!

Всё рациональное во мне исчезло. В отключённом от реальности гипнотическом состоянии я показал мальчику на машину, и мы тронулись к Сваямбунатхе. По дороге попалось целиком рухнувшее четырёхэтажное здание, в облаке летающего мусора мы объезжали груды кирпича, бетонные перекрытия, обломки досок. В этом хаосе появилось множество незаметных в обычный период полицейских, которые чудом не паниковали, а энергично выполняли свою работу: отвечали на вопросы, регулировали движение, помогали собрать разбросанные вещи. Множество стихийных или организованных спасателей – по внешнему виду этого было не понять – сновали между домов в поисках пострадавших, переносили их, оказывали первую помощь.

Уже издали стало очевидно: венчающий Катманду священный буддистский храм Сваямбунатха на Обезьяньем холме, к которому мы направлялись, устоял. Не замечалось следов разрушений и вблизи, лишь полчища обезьян с визгом прыгали по деревьям и носились по округе, отчего ощущение кошмара не улетучивалось.

В переводе с непальского слово «сваямбху» означает «возникшая сама по себе». Сваямбунатха – самая священная ступа в Непале. Как говорил Его Святейшество Далай-лама XIV, ступа Сваямбу – источник счастья для всего мира. Распространено предсказание, согласно которому начнётся упадок буддизма, «когда два клыка придут есть ступу». «Клыки» – это индуистские храмы – мандиры, построенные возле Ступы, по форме и цвету действительно напоминающие клыки.

Мы с Ишваром подходим к началу крутой лестницы из трёхсот ступеней и начинаем подъём к Ступе. В этот момент раздаётся второй подземный толчок. Редкий обезьяний визг сразу становится массовой одуряющей какофонией; каменная лестница извивается, словно живая змея, с деревьев на холме летят ветки и листья…

Один из «клыков» – мандиров рядом со ступой внезапно складывается гармошкой и рассыпается в горку разбитых кирпичей. Пространство возле Ступы раздвигается, и перед глазами возникает тёмная мерцающая глубина…

Как сообщали впоследствии геологические службы, «причиной землетрясения явилось внезапное высвобождение накопленных напряжений на линии геологического разлома, где Индостанская плита медленно погружается под Евразийскую. Город Катманду, стоящий на блоке земной коры размерами примерно 120 на 60 километров, в результате землетрясения сдвинулся на три метра к югу…»

– Смотри, смотри, вот он, вход! – закричал Ишвар.

Я увидел вход в Агартху. И череду святящихся дверей. И тени. Мориса. Эда и Тена. Володи. Короля Бира и принца Дипа. Гауптмана Грота и капитана Гусева…

И камень. Да, камень лежал у входа. Я поднёс к нему ладонь и даже на расстоянии почувствовал – камень и вправду был горячим.

– Что же ты медлишь? – затормошил меня Ишвар и протянул рукавицы. Мы подхватили камень, положили его на мою куртку и с трудом, то и дело отдыхая, оттащили к Ступе. На камне действительно виднелись высеченные мантры.

– Теперь разбей его!

За спиной у мальчика висела заранее припасённая кирка. Я взял её, повертел в руках, подумал, сколько ударов потребуется, чтобы разбить прочный камень. Да, пожалуй, его всё-таки можно разбить. И… протянул кирку мальчику. Ишвар приостановил движение моих рук и выжидающе поднял на меня глаза. Он подумал, что я предлагаю разбить камень ему.

– Нет-нет, вы должны сделать это сами!

Тогда я положил инструмент на землю.

– Ты, конечно, думаешь, что я стар и несчастен. Но представь: я стукну по камню и начну жить сначала. «Э-э-э, – скажут соседи, увидев меня помолодевшим. – Вот идёт молодой дурак! Не сумел он, видно, одну жизнь прожить так, как надо, не разглядел своего счастья и теперь хочет всё начинать сначала».

Да, я тонул, но выплыл.

Я замерзал, но согрелся.

Я ломал кости, но они срослись.

Я видел величайшие в мире горы и равнины, моря и океаны.

Я знал лучших в мире женщин.

Я воспитал детей, которыми горжусь.

Это ли не счастье?

Тебе, Ишвар, хочется узнать путь к счастью? Один умный человек по имени Тенцзин поведал мне, что пути к счастью нет. Само счастье и есть путь…

Подземные толчки прекратились. Плита у Ступы встала на своё место, вход в Агартху закрылся. Но камень остался лежать наверху. Неразбитым. Люди смотрели на камень, размышляли, качали головой и шли своей дорогой. Наверное, они думали так же, как и я. А может быть, не могли понять смысл надписи.

Notes

1

Слава великой Кали, гурки идут! – боевой клич гурков.

2

И. Бунин, «В одной знакомой улице» (сборник рассказов «Тёмные аллеи», АСТ).

3

Олег Митяев, «Царица Непала».

4

Льюис Кэрролл, «Алиса в Зазеркалье» (перевод Л. Яхнина, АСТ).

5

Юрий Поляков, «Парижская любовь Кости Гуманкова» (АСТ).

6

Юрий Поляков, «Парижская любовь Кости Гуманкова» (АСТ).

7

Гомер, «Илиада» (пер. Н. И. Гнедича).

8

Tenzing Norgay, James Ramsey Ullman, «Tiger of the Snows» (1955); перевод автора.

9

Стихи сибирского поэта Д. П. Давыдова (1811–1888), легшие в основу песни «Славное море – священный Байкал».

10

Песня «Барбарисовый куст», сл. и муз. – Николай Моренец.

Content

Александр Чумиков
Непал. Винтажный роман

Часть I Jai Mahakali, aayoo gurkhali!

Пролог 6100

Глава I Морис

Глава II Два Володи

Глава III Тенцзин

Глава IV Дип

Часть II Из рода Шакья

Пролог Дорогая Маша

Глава I Пальцы

Глава II Три года

Глава III Кумари

Глава IV Охота

Часть III Жизнь расставит

Пролог В ослепительно белом трико

Глава I Бурлаки

Глава II Намастэ

Глава III Альпинистка моя

Good heart

Глава IV Расстрел

Часть IV Мы сделали эту сволочь!

Пролог Клаймер

Глава I Портер и сагиб

Глава II Южная Аннапурна

Глава III А живому нужна женщина его

Глава IV Учитель математики

Часть V Вопрос закрыт

Пролог Джха тор

Глава I Звезда и смерть

Глава II Другие придут

Глава III Биг фут

Глава IV Война

Часть VI Всё сходится

Пролог Агартха

Глава I Предыдущее

Глава II Остальное

Эпилог Горячий камень

Notes