Сергей Сезин

Дорога через прошлое

Серия «Военная фантастика»

Выпуск 222

Иллюстрация на обложке Владимира Гуркова

Выпуск произведения без разрешения издательства

считается противоправным и преследуется по закону

© Сергей Сезин, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Предисловие

Может ли с человеком случиться то, во что он не поверил бы? Если спросить его за пять минут до наступления неизведанного, то, скорее всего, он ответил бы «нет». Люди привыкают к своей жизни и не ждут чего-то, что очень резко выламывается из обычного ее течения. Свадьба и рождение детей тоже изрядно изменяют жизнь, но это входит в планы на будущее, потому не ощущается неизведанным, хотя на этом отрезке жизни непознанного еще много. Но человек нашего времени не планирует того, что за близлежащим камнем есть портал в иное время или из-за ствола каштана выйдет ящер и плотоядно улыбнется, оценив упитанность встреченного двуногого существа.

И я тоже не поверил бы, если бы мне напророчили то, что в результате неосторожности или тупости одной девицы я окажусь в прошлом, про которое знаю пунктиром, да еще в крайне опасном месте. Как можно поверить в то, что во время поездки на шашлыки с тобой приключится не солнечный удар, не пищевое отравление и не укус клеща, а война? В это верить невозможно, а предрекшему такое в лучшем случае скажут, что он перечитал приключенческой литературы, в которой люди раз – и оказываются в том самом прошлом, которое лихо перекраивают на свой лад. Когда настроение будет чуть похуже, то можно высказаться и порезче.

Вечером на шашлыках одна девушка баловалась со свечами черного цвета и рассказывала другим девицам о колдовских ритуалах. Дальше что-то пошло не так, и лежащий неподалеку под кустиком после приема пива я очутился за семьдесят лет до того на берегу совсем другого озера в полном одиночестве. Когда я понял, что действительно один и не там, где заснул вчера, то пошел искать дорогу домой, в Питер. И вышел на прифронтовую дорогу немного южнее Кингисеппа, километрах так в двадцати от передового отряда немцев. Вот и войдите в мое положение, когда ты идешь в пляжных шортах и с одной жвачкой в кармане по дороге, пытаясь определить, где ты и куда идти дальше, а над тобой пролетает тройка «хейнкелей». Так и рехнуться можно, и, признаюсь, я об этом думал. И всякий другой подумал бы, ну, разве что требовалось резко рвануть от ящера, а не раздумывать, не сбрендил ли он.

Но, думаю, что когда ящер остался где-то позади, то подумать об этом пришлось бы и предаться шоку чуть погодя. Так что это был второй по счету шок, потом наступил третий, когда меня остановил дозор и отправил в Особый отдел, чтобы тот разобрался, что на этой дороге делает опухший и обгоревший на солнце тип в странных штанах и без документов. Вообразили? Дальше меня ждали еще приключения, а затем все вроде улеглось, и оказался я добровольцем в артиллерийско-пулеметном батальоне на пути немцев к Ленинграду. А у артиллерийско-пулеметных частей основной принцип службы таков, что они без приказа не отходят, как до приказа № 227, так и после. Меня ждали еще бои в окружении за Лугой и многое другое, включая немецкую гранату. И очередное чудо, когда протекшая из-под повязки кровь, попавшая на древний петроглиф, вернула меня домой. И пришел я в себя, полузасыпанный, в могиле, куда меня, очевидно, приняв за мертвого, сбросили друзья-товарищи, но сильно засыпать поленились.

В это поверить невозможно, и когда вам расскажут про это, не верьте. И не поверьте, когда я скажу, что после возвращения искал на ОБД «Мемориал» своих товарищей по взводу, но наткнулся на свою фамилию. В списках погибших, но не там, под Питером, в сорок первом, а в Риге, осенью сорок четвертого. Указано место похорон и адрес родственников. А в графе – фамилия, имя, отчество и адрес моей бабушки. Не верите? Я тоже не поверил, когда прочитал, хотя шок был не меньшим, чем на дороге на Кингисепп.

Такого однозначно не бывает и быть не может. Пусть сознание этого укрепляет вашу решимость и стойкость не признавать это, когда в результате сложения каких-то звездных потоков вы очутитесь где-то там и не сейчас. Так что смело не верьте глазам своим и пытайтесь пройти сквозь динозавра или немецкий танк – эта иллюзия развеется, когда через нее пройдете. У меня же по этому поводу чуть другое мнение: миры и времена связаны многими нитями и каналами, и кто знает, где оказались многочисленные пропавшие без вести в девяностые годы. Не всех же прикопали бандиты в лесу, и не все смотались от старой жены к той, что помоложе.

Поэтому я считаю, что все возможно, и возможно попадание в другие времена и места. Я там был дважды – и дважды вернулся оттуда. Вы можете снова не поверить моему рассказу. Но на всякий случай запомните его. Он, конечно, не поможет вам удобно вписаться в жизнь пиратов Карибского моря или эльфов Закатного леса, если судьба забросит именно туда. Просто вы меньше будете тратить времени на пустые переживания, мол, отчего это со мной и почему именно я?

«Потому что ты избранный, Нео». Потому следуйте своим курсом и сделайте, что получится. Если вы просто закроете глаза и будете думать, что все это происходит не с вами, – это ваше решение. Динозавр его горячо одобряет.

Глава первая

Телефон в кармане завибрировал, вырвав меня из расслабленного состояния, очень похожего на сон. Ну да, ночью не выспался, днем пахал, как проклятая душа в аду, и даже теперь и не расслабишься… Но брать пришлось – это Катюха звонила. Был бы номер незнакомый, проигнорировал. И пусть там мне обещают какие угодно скидки или интересуются моим мнением по поводу предстоящих выборов – да изыдут со своей ерундой в пятницу вечером. У меня уже чувство юмора временно атрофировалось.

Сестрица, как всегда, взяла быка за рога – сразу в лоб и по делу. Нет бы поздороваться, спросить, как я сам, как супруга и прочее.

– Саша, мне по важному делу звонила Элина. Это касается тебя.

– Здравствуй, Катюха, рад, что ты позвонила, хоть и нами с супружницей не поинтересовалась. Но кто такая эта Элина и что ей от меня надо? Ремонт – я готов, а вот что другое – увы, поздно, женатый.

– Тебе бы все хихикать. А я абсолютно серьезно. Элину ты помнишь. Она с нами ездила на шашлыки, когда ты пропал и еле нашелся. Помнишь, с черными длинными волосами, как у Анастасии Сиваевой, черным маникюром и крестом на груди?

– Эту, как ее, Анастасию Сиваеву – нет. А свой поход на Гатчину – да, помню.

– Балда ты, братец. Сиваева – она Дашу в «Папиных дочках» играла. Или играет еще? Давно не смотрела. А Элина тогда прямо как она одевалась, и мы ее с собой взяли, помнишь? С нами были Витя Цвелых, Надя, его жена, хотя тогда они еще женаты не были. И она, Элина. Вспомнил теперь?

– Смутно и мутно, больно много пива в меня тогда влилось.

На самом деле я прикидывался. Фамилию актрисы-Даши я и правда не помнил за полной ненадобностью, а вот Элину-то я не забыл. Из-за ее фокусов с колдовством меня тогда здорово потрепало. Но Катьке про это знать не обязательно, оттого она и не знает. И Наташа тоже.

– Не прикидывайся, я как-то тебе от нее привет передавала, и ты тогда сразу же вспомнил. Это когда я у вас в феврале в гостях была.

– Катюха, пожалей своего замученного брата! Я на ночь кофе нахлебался, чтобы чемпионат смотреть и не заснуть, оттого утром еле встал. А работать пришлось без скидок и без продыху. Поэтому скажи спасибо, что еще тебя узнаю. А вот узнаю ли твоего Толика – это вопрос на миллион рублей. А ты со всякими Элинами. Ну говори уже, что ей от меня надо, хоть вспомню я ее, хоть и не вспомню.

– Она сказала, что это очень важно, тебе угрожает некая опасность. Потому она бы и хотела тебя об этом предупредить. Когда ты сможешь с ней встретиться?

– Да никогда! Буду я еще с ней встречаться! Да еще по поводу какой-то опасности. Если тебе уж очень хочется ей помочь, дай ей мой номер. Надеюсь, у нее тариф очень дорогой, оттого быстро деньги кончатся, и беседа надолго не затянется.

– Саша, если она говорит про опасность, то нужно прислушаться. Мы с ней знакомы, но не подруги. Встретились где-то, парой слов перебросились и разошлись. У нее даже моего нового телефона не было. И вот сам подумай, будет ли она просто так меня разыскивать, мой телефон через третьи руки добывать, чтобы потом сказать про какую-то ерунду? Вроде не ешь летом немытых яблок или не вкладывайся в акции любых начинаний Мавроди?

Меня это не убедило. Я имел веские причины не вкладываться в любые начинания с этой Элиной, потому и упирался. Катюха пошла с козыря и рассказала, что, если я, конечно, помню, то Элина и тогда занималась разными магическими практиками, о чем нам много рассказывала. За прошедшие два года она в этом дальше продвинулась и теперь этим в основном зарабатывает. И уже достаточно известна в узких кругах. Сестра сама слышала хорошие отзывы об Элине как о магичке – предсказания будущего и поиск того, кто украл в одной фирме приличную сумму денег из сейфа, ей точно удались.

Подремать мне сегодня точно уже не удастся, потому что голова вышла из блаженного состояния нирваны и покоя. Разбудили.

– «Ворожею не оставляй в живых».

Вот тебе, сестрица, валет на валет. Впрочем, она не религиозная и в церкви бывает, только когда кто-то из подруг венчается или детей крестит. Оттого и цитату не узнала.

Так мы препирались до самого Питера. Хорошо, что я не в Москве работаю, поэтому вышло в итоге не так долго. Я на своем настоял и дальше своего номера телефона не пошел. Пусть позвонит и скажет, если это какая-то несусветная колдовская чушь, то прервать разговор будет элементарно. А дальше ее номер удостоится пометки «не брать». У моего напарника Романа в телефоне такой вот текст забит, что всякий, кто ему звонит, слышит: «Если вы по поводу налогов, кредитов, внебрачно зачатых детей, счетов за газ и свет, то меня нет и не будет!»

Так что она пойдет по разряду счетов и кредитов. Ладно, с ней на сегодня все закончилось, можно подумать о более приятном, скажем, о Наташе, пока «Газель» петляет улицами города и выходить еще рано. Увижу я ее еще не скоро, ибо она на суточном дежурстве, а позвонить пока нельзя – жена просит на дежурства ей не звонить раньше десяти вечера, поскольку только к этому времени она закончит все вечерние назначения и сможет отвлечься. Вообще сейчас лето, народа в больницах должно быть поменьше, но коли Наташа попросила, то это надо выполнять.

Значит, дома меня встретит только кот Пуффендуй, которого нам дали на сохранение, пока хозяева вернутся из Финляндии, если, конечно, этот ленивец вообще сползет с дивана. Кстати, а остался ли дома кошачий корм? Как я не вспоминал про его наличие, но к убедительному выводу не пришел. Решил купить пакетик сегодня на ужин коту, а завтра уже разберусь, нужно ли пополнять запас. Тем более что в воскресенье его обещали забрать. Завтра вечером хозяева вернутся, а потом и эвакуируют своего драгоценного зверя. Вообще можно и не покупать, а дать Пуфику человеческой еды. Даже если он побрезгует, то похудеть до заметной степени не успеет. Да и Славка с Машкой его похудению только порадуются. Нет, так нельзя. Пушистая сКОТина начнет выть от голода, а оно мне надо – засыпать под его стоны о корме?

Когда я вошел в прихожую, то несчастный перс сидел на тумбочке и пожирал меня взором своих голубых «блюдец». Да, неделю назад он больше таился по углам, а тут аж дожидается. Привык и понял, что еда приходит вместе с нами. Ну да, у Славки дети весь день дома, да и бабушка приходит, кто-то на бедность коту пожевать подбросит. Цени, кусочек шерсти, что я не в полночь явился, а всего в восемь. Кот оценил и устроил спектакль «голодный кот просит еды»: и вокруг меня круги нарезал, и на спине катался, и трубно завывал. Но уставший кормилец быстрее обычного сандалии снять не смог. Однако, памятуя о страждущем, не стал сначала душ принимать, а пошел на кухню и выложил ему пакетик в кормушку. Пуфик так рванул к миске, что чуть меня не опрокинул. Ну, это про себя я пошутил, но пятилетнего ребенка или старушку с больными суставами вполне смог бы. Вообще, глядя на его шумное и жадное пожирание пищи, начинаешь беспокоиться, что он проглотит посуду вместе с «фрискис».

Мне самому есть не хотелось, так что я изучил то, что смогу съесть на ужин, и решил, что, возможно, потом поем. Пока же поставил бутылки с разными напитками в холодильник и пошел мыться. Да, правильно я купил кошачьего корма – остался только один пакетик. На сегодня бы его хватило, но утром Пуфик часа в четыре застрадал бы от голода. А так вечер и утро обеспечены, а к обеду я куда-то вылезу обязательно.

После я устроился на диване и начал отдыхать от рабочего дня. Наташа в записке написала, что нужно починить выключатель на кухне, он сегодня утром сломался, но я решил отложить процесс на завтрашнее утро. Ну это не человеколюбиво – вставать сейчас, шлепать туда и ковыряться в проводах! Так что я отдыхал по случаю конца недели, попивая холодный чай из бутылки. Почему не что-то покрепче? Потому как хватит с меня уже минувших приключений после героического пивного пати на берегу озера. С тех пор я так, только на праздники, а по случаю конца недели – холодный чай с лимоном, что меня вполне устраивает.

Вечер проходил тихо и безобидно. Ни читать, ни смотреть телик, ни лазать в инете я не хотел, просто лежал и отдыхал. Кот последовал моему примеру и разлегся на подоконнике. При ремонте в прошлом году я поставил широкие подоконники под мрамор вместо старых узеньких, зато теперь и цветам место есть, и котятина не падает, неудачно повернувшись. Так мирно и тихо текло время до десяти, когда кто-то позвонил. А телефон остался в прихожей. Иттитьзаногу! Пришлось встать и идти за ним. Номер был незнакомый, поэтому я сбросил звонок и пошел обратно, взяв «Нокию» с собой. Ну, чтобы снова не вскидываться и не бежать, если позвонит кто-то из тех, кому я отвечу.

За окном серела белая ночь, кот с подоконника разглядывал меня своими голубыми глазищами. Я не включал свет, мне вообще было лень шевелиться. И даже шум машин не мешал сначала задремать, а потом заснуть.

Проснулся я часа в три и обругал себя засоней, ибо Наташе так и не позвонил. Теперь уж надо ждать до утра. Теоретически они в отделении спать не должны, а работать и работать до самого конца смены, но по факту после полуночи все медики где-то устраиваются в тихом месте и малость отдыхают, ну, если, конечно, в этот момент не надо кого-то спасать. В той частной клинике, где Наташа сейчас работает, такого экстрима не бывает. Вот на ее старом месте ночью случалось. И умирали от полученных травм, и белые горячки были… Одно слово – нейрохирургия. Сейчас – совсем другое дело, клиника частная и называется что-то вроде реабилитационной. Там долечиваются те, у кого кондратий был или травмы головы. Надо добавить, не бедные и очень небедные, но как люди очень капризные. Наташа говорила, что это не потому, что они богатые и хотят за свои деньги тридцать три удовольствия, а потому, что такое бывает после повреждений мозга. Они и часто плачут, и тарелками кидаются, а если родные не придут, когда их ждали, так вообще чувствуют, что настал конец света. Прямо как дети, как она сказала. Но потом, когда успокаиваются, извиняются перед ними, сестричками и сиделками, и просят не таить на них обиды. Наташа называла это каким-то термином, который означает как бы слабость или усталось головного мозга. Я тогда удивился, что сам не раз по голове получал, но ничего такого не творил. Видимо, у меня голова оказалась крепче.

Вторично мне как-то не засыпалось, я то задремывал, то вскидывался и видел какой-то калейдоскоп сновидений. Последним сновидением, уже часов в семь утра, был мой последний комендант дота Островерхов, рассказывающий мне про гибель Щорса и того, кто виноват в ней.

За прошедшие два года я не раз вспоминал своих товарищей. К сожалению, их фамилии в базе «Мемориала» так и не нашлись. Зато я нашелся – в Риге! Тогда я чуть с ума не сошел, узнав об этом, и действительно чувствовал себя разорванным на две части или даже три. Здешний, еще тот, что был похоронен в лесной могиле, и тот, кто был убит в Риге. Странно, правда, ощущать себя не единым, а многосоставным и пребывать одновременно в нескольких точках пространства?

Потом я пришел к выводу, что всякий человек должен ощущать какую-то странность бытия и своей судьбы. Кто разведется и потом переживает об этом, что когда-то не закрыл вовремя рот, кто не решился пойти туда, куда приглашали, и потом горько страдает, что не решился, а я вот так…

В Латвию я так и не собрался, а под Кингисеппом побывал и обошел большую часть позиций УРа. Увы, моего дота на месте не было, как и соседнего. Мне объяснили, что там, когда добывали фосфориты после войны, все посгребали землеройной техникой. Даже пейзаж изменился. Дот, может, и цел, но над ним лежит слой земли, что сгребли, обнажая эти самые фосфориты.

Я обошел все доступные кладбища, думая, что, может, была их могила, а после войны их собрали в общее захоронение, и отсюда, и оттуда. Тоже нет. Были под плитами безымянные бойцы и командиры, погибшие в сорок первом, но они ли это, кто знает… Часть моих сослуживцев могла выжить или погибнуть где-то в другом месте, скажем, переправляясь через Лугу. Ночью проскочили через слабоохраняемый участок и вышли к реке. Там, по моим прикидкам, не больше пяти километров должно было быть напрямую, так что за ночь могли пробраться. А дальше их присоединили, как меня, к какой-то другой дивизии, и пошла совсем новая жизнь. Потом я вспомнил, что минимум двое из оставшихся были ранеными, и засомневался в своих выводах. Книги о боевых действиях под Кингисеппом я почитал, какие смог достать, но они мне сильно не помогли.

Так что пришлось заказать по всем им заупокойную службу. Надеюсь, они не будут на меня в претензии, даже те, кто не верил.

…Раз уж настало утро, то пришло время исполнять отложенное с вечера, и я после завтрака стал копаться в выключателе. Пуфик ходил вокруг, интересуясь процессом и намекая, что его несравненная красота недостаточно оценена, и разок погладить животное – этого недостаточно, а вот погладить и покормить – это будет в самый раз. Поскольку котятина совершила подвиг и мне утром сон не испортила, я оторвался от работы и удовлетворил просьбу страдальца.

Возня с выключателем затянулась, ибо тесть в свое время купил буржуйские выключатели, да еще и от производителя-оригинала. Поэтому я помучился, остро жалея, что у меня не три руки, а только две, но таки все сделал. Довольный собой, сказал: «Я самый великий!» – и пошел мыть руки. Когда вышел, то услышал звонок своего телефона. Мне почему-то подумалось, что это звонит Наташа, оттого я опрометью кинулся к нему и нажал на кнопку, даже не глянув, кто это. Но это была не она. Голос я не узнал.

– Здравствуйте, можно пригласить Александра к телефону?

– Я слушаю.

– Меня зовут Элина, мы раньше встречались с вами, пару лет назад, в поездке за город.

Вот тебе на! И зачем я взял трубку? Теперь терпи и не моги послать по заслуженному адресу!

– Мне говорила моя сестра Катя, что вы с ней разговаривали.

– Да, это так. Видите ли, я занимаюсь магией и получила информацию, что вам и вашей жене угрожает некая магическая опасность.

– И что же это за опасность?

Я изо всех сил сдерживался и пытался интонацией донести до нее то, что с ней не хотят разговаривать. Совсем не хотят. И не пожелают ни сейчас, ни потом, и ныне, и присно, и во веки веков.

– Этого я не могу сказать по телефону, но готова сказать при личной встрече.

– Мда. Информация из астрала? – я прямо-таки сочился ядом, но, видно, до нее не доходило.

– Можно сказать и так, – игриво ответила она.

Ну все, у старого солдата закончились все слова любви, остались лишь только скверноматерные.

– Послушайте, Элина, я не нуждаюсь в вашей магической помощи. Совершенно. Скажу даже больше, за ваши занятия магией вы вполне заслужили костер. Не только потому, что так написано в Библии, но и потому, что вы работаете с магическими силами, как пьяный дворник метет мостовую. Слева подмел, а справа все загадил. И даже хуже. Если еще находятся какие-то дураки, что вам доверяют свою судьбу и душу, так и работайте с ними, а от моей семьи отстаньте.

– Вы не думайте, я совершенно не хочу на вас заработать, просто у меня есть такая информация, и я не хочу, чтобы проблемы свалились на вас внезапно…

– Так вот, однажды моя сестра пригласила в гости одну проблему с черными волосами, носившую на груди перевернутый крест. И эта проблема ухитрилась не только съесть шашлык и помидоры, но и от души нагадить. Скажу прямо, что если бы я тогда отвернул вам голову и сказал, что так и было, то произошло бы очень милостивое воздаяние за ваши фокусы с черными свечами.

– Ой, неужели…

– Все, черт подери, все! Я простил ваше вмешательство, но если вы еще раз покажетесь на горизонте с вашей чертовой магией, или что-либо вякнете моей сестре или жене про магию, или проведете какой-то обряд, то я за себя не ручаюсь! Ты поняла, чучело с черным ногтями, или тебе это надо вбить в голову киркой или лопатой?!

На сем я бросил трубку и долго выражался словами высокого давления, как говаривал один мой знакомый из бывших водолазов.

Пуфик восседал на тумбочке и сочувственно глядел на меня. А мне стало стыдно. Все-таки сорвался, и еще на женщину…

– Спасибо, котик, за моральную подержку. Давай я тебе устрою прогулку и заодно куплю еды, все равно сегодняшний день ты с нами проведешь…

Котик не возразил, и мы отправились в гипермаркет. Славка, видимо, кота на улицу выпускал нечасто, посему животное таращило глаза на окружающее столпотворение, слегка ошалев от увиденного. Я же тащил его в левой руке, а правую имел свободной.

Кот роскошной кремовой окраски вызывал всеобщий интерес у прохожих и собак на улице. Мне его пару раз предложили продать, раз пять попросили дать погладить, еще разок предоставить для вязки, один нетрезвый гражданин предложил дать коту сушеной тараньки, а девушка за кассой так на него очарованно уставилась, что чуть сдачу не забыла дать. Пуфик только закатывал глаза, переполненный впечатлениями. Так что купили ему пару пакетов корма, а Наташе – мороженого на вечер. Я же никак не мог понять, чего мне хочется, и ограничился пакетиком арахиса. Что интересно, я его сжевал еще до дому – челюсти мои работали прямо как электромясорубка. Наверное, это все-таки был стресс, и вот я нажрался, чтобы его ликвидировать. Так и растолстеешь с этими поехавшими на магии дурами!

Я сел на скамейку, поставил рядом пакет и перехватил Пуфика. Он почувствовал хватку на загривке и не стал пытался удрать. Освободившейся рукой я позвонил сестре и сказал Катюхе, что Элина мне звонила, делала некие закидоны про то, что мне грозит какая-то опасность, но про то, что это за опасность, она пожелала сказать только наедине. Потому я ей пригрозил карами, не дожидаясь Страшного Суда.

– Если она тебе, сестрица, будет что-то насчет своих магических вмешательств втюхивать, ты только мне скажи, я выполню свою угрозу. Если она будет обсуждать обычные женские дела, где что купить и какие мужики гады, то пусть живет.

Катюха рассмеялась и сказала, что так и сделает. Дальше мы поболтали насчет ее принца на белом коне, когда он, наконец, ей предложение сделает. Как оказалось, ее кавалер так объедается Катюхиной стряпней, что не в силах выдавить из себя: «Давай поженимся». Все силы уходят на пищеварение. Я посоветовал перевести его на овощную диету – вдруг она не так тяжело на язык влияет. Поболтали, поболтали, и я отключился. Пора было идти домой, пока мороженое не подтаяло.

В общем, конечно, Катюхиному парню пора было бы тоже намекнуть, что хватит уже размышлять, подходят ли они друг другу, полгода прошло. Уже даже успел раздобреть на сестрицыной стряпне, раньше у него такого животика не было. Но это если только Катюха прямо скажет, что надо. Я-то хоть сейчас готов подсказать ему, но, в общем, сделаю только по ее слову. Тем более что она всегда была готова всех вокруг поймать, загрузить делом и весь процесс организовать, а тут одного программера к делу никак не приспособит. Значит, что-то есть еще, чего я сразу не увидел.

Я прошелся по дому, поискал, чего бы еще полезного сделать. Засунув на место пару предметов, которые сам же положил не туда, ощутил, что фантазия моя в поиске полезных дел иссякла, и решил ее более не мучить. Супруга явится и без всякого напряжения отыщет какое-то дело. А не отыщет, так мы просто посидим рядышком. Кстати, можно будет ей предложить какую-то культурную программу на завтра. Ну, если она, конечно, не пожелает завтра отдыхать. Все-таки сутки подряд работать тяжело. Даже просто бдеть на дежурстве – и то организм устает.

Так подумавши, я отправился к компьютеру. На почту ничего не пришло, даже тесть не собрался прислать какие-то фотки цветущей тундры, как он это любит. В новостных лентах тоже не было ничего достойного внимания, поэтому я со своей почты отправил красивую картинку на почту Наташе, поздравив ее со скорым окончанием сегодняшнего дежурства, и решил почитать.

Первой на очереди у меня стояла книга Скорикова по Кронштадту, вот ее я и читал до Наташиного прихода, благо в Кронштадте я бывал не раз, так что можно было сравнить то, что когда-то было, и то, что видел сам. К сожалению, не все уже на острове в порядочном состоянии, например, многие участки северной стены развалились. Арки еще стоят, а вот кирпич меж ними уже того… Не доработали при царе, не доработали, даже на двести лет крепости стенки не хватило.

Наташа пришла с работы замученная и пожаловалась, что хоть ничего тяжелого не случилось, но она очень устала. Все как-то с одного раза не получалось, все требовалось повторять, чтобы хорошо вышло, вот так и набралась усталость. И что-то ноги отекли. Ну, это не страшно, так что я ей посоветовал подержать ноги в прохладной воде, а потом полежать, задрав их повыше. А мы с Пуфиком на это зрелище поглазеем. А вообще обувь носить лучше на полразмера больше, по моему примеру. Наташа ответила, что она бы и взяла на полразмера их больше, но на ярмарке таких не было, поэтому моим ценным советом она воспользоваться не сможет. И показала мне язык.

Обедать она не стала, с благодарностью съела мороженое и отправилась отдохнуть. Я продолжил чтение, так как поручили мне только включить стиралку через час. Да и шуметь не хотелось, чтобы ее не потревожить. Пуфик удалился к балконной двери, где улегся на сквознячке для лучшей вентиляции отдельных деталей. Самые красивые обитатели квартиры спали еще часа полтора, потом у обоих проснулся аппетит. А я их обслуживал.

Попозже мы с Наташей посидели пару часов в сквере. Вечером мы в четыре руки убирали во второй кладовке, а я потом выносил на мусорку все, что решили выкинуть. Просто в доме регулярно накапливаются вещи, которым самое место на свалке, но все жалко расстаться с ними. Так они и лежат, обычно до переезда или настоятельной необходимости очистить место для чего-то другого. Часть вещей я отстоял для использования как тряпки на работе, часть отнес в гараж. Тесть приедет и будет сокрушаться, отчего ему не оставили тряпок для копания в машинных потрохах. Ну вот и оставили, чтобы не терзать его.

Еще одна проблема никак не решалась. Среди консервации обнаружили четыре банки со стершимся годом закатки. Две банки с вишневым вареньем, а две – с компотом из абрикосов и клубники. С одной стороны, банки явно давние, то есть могут и какие-то яды накопиться. Скажем, цианиды из косточек. Но и жалко до невозможности – вот так взять и выкинуть. Мы с Наташей судили-рядили и никак не приходили к решению. Наконец, я их отволок на помойку, но не забросил в кучу мусора, а поставил отдельно. Сверху положил лист бумаги с надписью, что сколько лет консервам, уже не помним. Вот так. Захочет кто-то рисковать на дармовщинку – его дело. Захочет свиньям скормить – мы не против. Может содержимое выкинуть, а стекло оприходовать – опять же, ее или его дело.

День прошел бы хорошо, если бы не звоночек из прошлого. Наташе я про это говорить ничего не стал. Мало ли какие у меня в прошлом бывали знакомые и отношения. Вот поэтому я и не пускал Элину в настоящее. Не нужна она в нем в прежнем качестве. Если она хочет быть знакомой Катюхи, то пусть пребывает в этом виде и далее. А мне уже не нужна ни она, ни ее магия. У меня есть магия Наташиной любви, в которой я желаю пребывать и далее, без всяких там Элин. И я пошел предаваться этой магии.

Спал я плоховато, ибо раза три просыпался. В одном случае виноват был Пуфик, которому под утро стало прохладно, вот он и пришел к нам в ноги погреться. Славка мне говорил, что кот такой привычкой страдает, они его гоняют, но зверь непреклонен в тяге к хозяевам прохладной ночью. Остальные два раза – это мои сны о прошлом: заполненный пороховой гарью и цементной пылью каземат, удары снарядов в бетон и струящаяся по ладоням максимовская лента.

Я уже привык, да и мне говорили повоевавшие, что пережитое еще долго приходит в сны. Хотя, конечно, странно, что не вспоминается, как я бил немца лопаткой по шее или как рядом со мной умирали товарищи. Зато пулеметные ленты и разрывы гильзы в пулемете всплывают регулярно. Неужели отрыв дульца гильзы для меня был страшнее падающих на голову мин и бомб? Или мозги работают немного не так, как мы предполагаем?

Подумав так, я снова заснул, и мне опять приснился август под Кингсеппом. На сей раз переправа через Лугу, плеск воды, тревожное всматривание в небо, не летят ли немецкие самолеты, и оставшийся сзади левый берег, на котором находятся мои товарищи, а с ними – весь батальон. И река стала границей между жизнью и смертью. Я оказался на правом.

Но вот что еще странно: я не помнил, что смотрел на левый берег, пока плыли или когда уже находились на другом берегу. На соседа с перебитыми ногами – это помню, на эстонское оружие у солдат вокруг – да, точно, в небо – этого тоже сколь угодно, и не один я, а вот на левый берег – нет. Наверное, так и было, я ведь не воспринимал убытие к медикам как уход навсегда. Думал, что полежу несколько деньков и вернусь обратно. Потому и не глядел назад, как в последний раз. А то, что батальон остался там и погиб, я узнал позже. Осознал же это не головой, а душой еще спустя какое-то время.

В общем, встал я смурной и не выспавшийся. Но на вопрос Наташи, что это со мной, свалил все на кота: дескать, рыжая зараза спать мешала и не один раз будила. Наташу он тоже разбудил, поэтому звучало все правдоподобно.

Мы дождались явления Славки с семейством, вручили им рыжую бестию и распрощались с животным. Мне показалось, что у него был слегка затравленный вид, потому как отдохнувшие за границей детки его затискали. А он целую неделю от такого отдыхал. Но ничего, пусть привыкает заново жить с хозяйскими детьми.

Славка надолго не задержался. От Финляндии он был, как всегда, в восторге, обещал как-то вдумчиво побеседовать о впечатлениях. Сейчас он не может, потому как его вызывают на работу из-за какого-то ЧП (собаки, в воскресенье!), сейчас малышню обратно домой закинет и отправится разгребать случившееся.

Уборку Наташа запланировала на завтра, потому мы отправились в гипермаркет закупать продукты на неделю, после чего Наташа молнией (это означает – не дольше часа) пробежалась по магазинам, а я ждал ее и с планшета читал книгу. Планшет имел маленький экран, потому я с него читал художественные книги, а богато иллюстированные, вроде книги о Кронштадте, – дома, с порядочного монитора. На сей раз попался детектив Макбейна, поэтому не отрывался до самого прихода жены. Все, пошли, эх, дубинушка, ухнем, относя сумки к маршрутке. Будь груз поменьше, можно было бы и пешком пройтись, но шесть пакетов… И те не пустые.

День прошел достойно, а вот вечер вышел испорченным. У меня резко упало настроение, и кто знает, отчего. Я чувствовал какую-то глухую тревогу и беспокойство и не мог ничего нормально делать. Брал книгу – и откладывал, смотрел телик – и уходил от него, компьютер вообще не смог использовать. Словно меня завтра ждала какая-то страшно неприятная вещь, я ждал ее и оттого томился, не мог ни к чему руки приложить. Причем это была явно особо крупная гадость, сравнимая с посадкой в тюрьму. Конечно, этот вывод был притянут за уши. Но я так прикинул и вывел, что меньшее у меня бы такой тоски не вызвало.

Наташа это увидела и захотела узнать, в чем дело. Но я ей сказал наше внутреннее слово, обозначающее, что меня сейчас лучше оставить в покое. Я просто по себе знаю, что если меня в нехорошем настроении начать зацеплять, то могу и лишнего сказать. Поэтому лучше я буду сидеть в уголочке или бегать из комнаты в комнату, пока не пройдет гадость на душе. Но пока не проходило, а даже, наоборот, напряжение нарастало.

Успокаивающих таблеток я не пил никогда. Мысль об алкоголе я обдумал и решил, что не надо. Тем более что завтра утром на работу. Я-то не шофер, но и мне проблемы с начальством незачем. Жаль, что у нас не дровяное отопление. Я бы сейчас, наверное, переколол все, что можно. И кота забрали. Может, он бы вытянул из меня раздражение и стресс. В итоге я сказал Наташе, что посижу на лавочке у подъезда, оделся и вышел. Пока спускался, подумал, что зря пошел. Буду сидеть там, наливаясь раздражением, а потом ко мне кто-то подойдет и скажет нечто, так еще и обижу. Но, с другой стороны, если я Наташе что-то злое скажу – это же хуже, чем если кто-то пьяный по шее заработает за трепание языком не по делу.

Нет, все равно плохо. Заберут меня в полицию, и будет все равно Наташе стресс. Но что тогда делать? А вот не знаю. И так плохо, и так не лучше.

У подъезда никого не было. И это здорово, потому как могли начать спрашивать, а я был не в духе, чтобы с ними разговаривать. Люди потом ко мне тоже не подходили. Видно, со стороны я выглядел как в пословице «Не влезай – убьет». Дворового кота одного поманил и погладил, но это не помогло. Бабушка говорила, что есть коты лечебные, которые не только душевные переживания снимают, но могут и хвори лечить. Но их не так много. Видимо, этот кот был из неспособных к лечению. Кстати, не факт, что он и мышь поймал бы. Та же баба Наташа рассказывала, что котят кошка-мать учит мышей ловить. Поймает сама мышку, придавит, чтобы та была еще жива, но не смылась, и дает котятам для игр сначала, а потом чтобы и задавили. А если этого серого мать ловле мышей не учила, ибо сама их не видела, так и вряд ли поймает. И правда, если в моем детстве я видел котов, что за голубями и воробьями охотились, а некоторые даже удачно, то сейчас почти совсем не вижу такого. Раз в год или два, не чаще.

Но хорошо, хоть стал размышлять о нормальном. Я продолжил вспоминать рассказы бабы Наташи и так постепенно отошел. Правда, случилось это ближе к половине девятого. Посидел, пар из души выпустил, пора и домой.

Но, должен сказать, тревога меня все никак не покидала. Она ушла глубоко, и пока я занимался текущими делами, она не чувствовалась. Выползала, только когда я был ничем не занят, вроде возвращения с работы. Сидишь и смотришь на сто раз виденные пейзажи, а серьезно заняться нечем. Можно было бы взять планшет, но я уже знал, что чтение при тряске мне сильно утомляет глаза. А на работе и так хватает нагрузки, чтобы вылезать из транспорта и чувствовать себя еще хуже, чем перед тем, как влез в него. Потому я либо размышлял, либо болтал со знакомыми, если со мной они ехали.

Так вот, кроме размышлений о разных вопросах истории прошлого или экономики настоящего почему-то меня стали одолевать мысли: а что, если со мной что-то случится? А что, если что-то случится с Наташей? Меня такие мысли прямо бесили, но они все равно появлялись. Словно спам в почте.

Насчет снов – тут я не могу прямо сказать, что вот это нервное напряжение отзывалось на них, но, похоже, что так оно и было. Засыпал я вовремя и высыпался, утром бодро вставая, а не расслабленно размышляя, как бы еще полчасика полежать, но вот сновидения… Они меня тревожили. А возможно, я тревожился и их у себя вызывал. Не знаю, как правильнее сказать. И что более всего было тревожно – это то, что я видел не только пережитое между озером и камнем, но и то, чего не испытывал. Особенно часто повторялся сон, как я вместе с другими бойцами пробираемся лесами и болотами, тянем на себе по топким местам машины и орудия и периодически бросаем их, когда через это гиблое место перетащить никак не получается. Воды для питья до черта, хотя и болотная, а вот есть практически нечего. Так, последние крошки из вещмешков.

Увидев это пару раз, я принялся искать, что это могло быть. Поиски показали, что, скорее всего, это выход группы генерала Астанина из окружения. Ну, если все это происходило в питерских окрестностях, потому как явно были же окружения и в других болотистых местах, и из них тоже прорывались. В принципе, это могло случиться тогда и со мной. Пошел я туда-то, вышел к Кингисеппу, а мог пойти в другую сторону, пристроиться к ополченцам и совершать этот марш по болоту. Хотя кто мне скажет, что было бы там, коли пошел бы не туда. Возможно, меня бы не взяли в строй, а держали в камере до выяснения. Или попал бы под бомбежку, к следам которой я пришел. Калейдоскоп бы лег как-то не так.

После снов о походе по болоту мне приснился еще один тяжелый сон, после чего ночные кошмары прекратились. Но этот сон переплюнул предыдущие. Я проснулся в три и до утра не мог сомкнуть глаз от переживаний. Хорошо, что у нас компьютер стоит в гостиной, оттого можно было тихо сидеть за ним, тупо глядеть в какие-то фильмы и не мешать Наташе отдыхать. Потом я пошел на работу не выспавшимся, и это была вторая серия таскания тяжестей по болотам. Не отдохнувший, я чувствовал себя именно так, как если бы проволок пушку на себе от Луги до Киришей, не обращая внимания на препятствия.

Еще бы не спать после такого сна. Можно было бы и дальше сон потерять. Только подумать, что он повторится, – и не захочется закрывать глаза. Правда, знающие люди утверждали, что если не спать суток пять, то наступает такая вилка выбора: или ты свалишься где придется и будешь спать даже на обочине дороги, или у тебя сдвинутся мозги, перед глазами будут скакать белочки, зайчики и прочая радость. Собственно, белая горячка так и приходит к любителям бухалова.

Я, кстати, когда тогда на дороге очутился и увидел то, чего вокруг меня быть не должно, тоже подумал, что это она, рыженькая. Потом узнал, что так быстро это не будет, надо суток пяток не спать. Иногда меньше, но не с утра после вчерашнего точно.

Ужас увиденного сна был в том, что Наташа пропала, и не просто так, а была унесена в какой-то другой мир, и я отчаянно искал ее там, то в одном месте, то в другом, а она все не находилась и не находилась… От отчаяния я и проснулся. Чего уж потом удивляться отсутствию сна и невозможности даже кино смотреть осмысленно, а не просто пялиться в монитор. Ибо в душе сидит память о сонном видении, как бегаешь по какому-то лабиринту, зовешь Наташу, но она не откликается, а ты ощущаешь, что если не найдешь ее, то с ней случится что-то страшное, такое, что невозможно вымолвить вслух.

Естественно, в тот день я был не раз на грани производственной травмы, настолько у меня, недоспавшего, исказилось восприятие времени. Мне казалось, что я двигаюсь ужасно быстро, а все вокруг словно спит на ходу, медленно и вальяжно перемещается, хотя фактически все было ровно наоборот.

И с высоты я пару раз мог свалиться, и под машину едва не влез, и со стремянки почти что грохнулся. И под краном стоял, тупо глядя на опускающийся сверху груз. Естественно, и своя работа текла медленно и неспешно. За обедом сидел и долго собирался поесть, а на обратном пути просто дрых. Как только сел в микроавтобус, так и отъехал. Через секунду после засыпания меня пихнули в плечо, дескать, вставай, уже приехал.

Я вылез, а просыпался уже по дороге домой. С кем-то здоровался, но вот с кем – спросите что-нибудь полегче. Как выяснилось чуть позже, я не помнил, куда кое-что положил. То есть вылез из ванны и побежал искать, куда же я ключи дел. Начал есть, а потом вспомнил: «Где же мой телефон?» Он оказался в спальне, а я не помнил, что сейчас туда заходил. Вследствие такого ужаса я решил пойти спать. Хоть и рано, но лучше уже переспать, чем еще в какую-то неудобность влипнуть.

Поэтому я себя подстраховал, заведя в дополнение к мобильнику еще и механический будильник. Встал, правда, в пять утра, но окончательно выспавшимся. Ну, теперь мне уже работа была абсолютно не страшна, и я бодро отправился на нее. Как уже говорил, после этого со сном стало все нормально. Или не говорил про это?.. Ладно.

Когда Наташа пришла с дежурства, я как бы невзначай поинтересовался, как она спит и не ощущает ли какого-то беспокойства во время бодрствования. Пришлось замаскировать это рассказом про свои страхи во сне и день после того, но, естественно, в детали я не вдавался. Наташа ответила, что спит чуть хуже, чем раньше, и часто просыпается, но никаких страхов во сне и наяву не ощущает. Ну, кроме как переходя дорогу и наблюдая некоторых джигитов за рулем, что пролетают мимо на красный свет. Я спросил ее про больных, ведь они, бывает, и умирают, и могут даже на ее дежурстве. Наташа ответила, что да, про них забыла.

В итоге я как бы успокоился за нее и мог думать, что это шалят мои нервы, слегка растревоженные некоей колдуньей, но вот что-то мешало признать это все нервными переживаниями на пустом месте. И сильно захотелось дать хорошенько Элине по пятой точке опоры, чтобы своими глупостями не портила настроение другим людям. Ладно, если те, кто пришел к ней узнать, не изменяет ли им муж или что там еще с ними происходит… Раз уж пришли, так и огребайте. А тут – проявила сочувствие, лошадь в человеческом образе!

Я еще про себя поругался в ее адрес и немного успокоился. В общем, как в песне про цыгана вышло:

Видит – девушка идёт с ведром.

Поглядел – в ведре том нет воды,

Значит, мне не миновать беды…

Так начиналось это лето, и ничего не предвещало последующего кошмара. В мире тоже ничего страшного не происходило. Тесть писал и разговаривал с нами по скайпу о том, что у него тоже все нормально. Словом, беспокоиться вроде как было не о чем.

Теперь-то я могу сказать, что такая тонкая пленочка или перегородка отделяет счастливую и нормальную жизнь от тяжелой. Ррраз – и лопнуло! И даже ты к ней и не прикасался, а ее уже нет. И лик Ужаса смотрит на тебя из-за бывшей ширмы: «Что, не ждал? А вот и я!»

Иногда этого совсем не видно, просто с тобой или твоими родными это случается, и жизнь выворачивается наизнанку, но иногда бывает, как у меня: предвестники какие-то были, но толку-то от этих предвестников? Нечто опасное грядет, но что грядет и когда? Ответа нет, и что делать – не ведаешь.

Я теперь активно читал, потому и знал, что перед войной очень многие ощущали, что война вот-вот начнется, но никто не знал, уже сейчас или завтра на заре. Ну, штатские могли и спичками с солью запастись, совсем не лишние будут, а вот красноармейцу где-то в Минске, то бишь не на самой границе, каково было это ощущать? Как ни ощущай, а старшина не выпустит спать вне казармы, чтобы упавшая на нее бомба тебя не задела. Иногда хотелось бы отключать чувствительность у себя, как питание электроприбора: надо ждать, так сиди и жди, не переживая. Только черта с два выйдет.

Наш объект успешно строился, пока не застрял из-за каких-то бумажных вопросов: что-то там было непонятное со стройнадзором, поэтому стройка практически замерла. Мы только мелочи доделывали, зачастую получалось всего по полдня. Я переговорил с замом начальника, знавшим еще моего отца, что там с работой творится, поскольку начал беспокоиться: а как в итоге получится с деньгами. Арсеньевич сначала темнил, потом сказал, что дело не только в стройнадзоре, а там есть проблема и с инвесторами, причем какая-то хитровыделанная. Владелец сейчас по этой причине мотнулся в столицу и будет дергать за все ниточки, может, и столкнет воз с места. После чего добился от меня обещания не трепать языком, потому что ему про это приказали. А я и пообещал.

Такое у нас, увы, не первый раз, но пока все удачно рассасывалось. Будем надеяться, игра на московских нитках будет мелодичной, и без зарплаты мы не останемся. Большой босс вернулся, дело действительно пошло, но недели через две все опять застряло. Арсеньич внятного ответа не дал, потому как клялся, что сам не знает. Мы пару дней позанимались всякой всячиной, а потом объявили: «стоп, машина», сидим и ждем ясной погоды в Москве. Жаль, что ясная погода не продержалась еще с недельку, мы бы тогда этот цех добили.

Пока же каждый занимался, чем мог, в ожидании звонка от Арсеньевича. Я денек отоспался, а потом стал искать халтурки. Желающих за лето что-то подремонтировать хватало, так что в среднем через день работа была. Я вообще с поисками не напрягался: спросил у Катьки – у нее аж двое желающих было, потом у Наташи ординатору душевую кабину смонтировал, потом еще. А затем один старый знакомый попросил пару дней у своего родственника пожить в загородном доме и все, что можно, довести до ума, потому как заезжая бригада из соседнего государства много недоделок оставила в пристройке, за что их и выгнали, недоплатив за все прегрешения. Андрей меня туда закинул, я только продуктами затарился и инструмента набрал. Загородный домик у его знакомого был явно построен не за зарплату. Это я могу сказать, побывав только в тамошнем санузле.

Пока хозяева тут не жили, а домик сторожили охранник и два песика, которые, если станут на задние лапы, то сравняются ростом со мной. Туда я ходил только в санузел, а спал и ел в той же пристройке, что и трудился. Ванную там еще не начали монтировать, да и мебель была только в одной комнате из трех. Пищу себе готовил в выделенной микроволновке, книги у меня с собой были, а в качестве развлечений ходил купаться на недальнее озерцо. Мне разрешили и в бассейне купаться, но надо было просить этого охранника, а он и так нервно реагировал на то, что надо меня в туалет пускать. Оттого лучше было выйти и двести метров пройтись. С песиками у меня были взаимное уважение и вооруженный нейтралитет: ни они меня не трогали, ни я их. Вообще ротвейлеров я отчего-то не люблю. Так что я мирно трудился, а песики меня обнюхивали, когда вернусь с купания, вот и все.

Недоделок мне оставили кучу, но я их потихоньку устранял, не трогал только скрипящий паркет из какого-то индонезийского дерева, потому как хозяин еще не решил, что с ним делать: содрать к чертям или переложить по-нормальному. Да еще входная дверь в пристройку вызывала вопросы. Там паршиво установили стальную дверную раму, а у меня ни инструментов нужных не было, ни помощников, потому как один я бы ее ворочать не смог. Андрей, увидев это, сказал, что ладно уж, делай, что можешь, а с дверью он что-нибудь придумает. Так что все было очень даже мило, если бы не невозможность дозвониться по мобильному до Питера.

Андрея я попросил по приезде звякнуть Наташе, что со мной все хорошо, я мирно хозяйские двери и окна делаю, так что пусть она не беспокоится. И он должен был заехать либо к вечеру второго дня, либо на утро третьего. Дела я добил к середине второго дня, а весь вечер только отдыхал. Андрей до восьми не появился, значит, его надо ждать утром.

Я глянул, что у меня там поесть осталось – уже немного, но на завтрак еще хватит. Если же Андрюха задержится до обеда, надо будет выбрать, кем пообедать: ротвейлером или сторожем. Пожалуй, песики выглядят поапетитнее, чем их прокуренный насквозь начальник. Еще и отравишься многолетними залежами никотина. Последняя ночь там выдалась какой-то нехорошей, собаки выли как нанятые, и от их тоскливого воя я то и дело просыпался.

Утром встал раздраженным и начал паковать вещи. Андрей прибыл, поздоровался, оценил мои труды, расплатился, и мы двинулись в город. Как выяснилось, Андрюха забыл Наташе перезвонить, что приедет не вечером, а утром за мною. Вот редиска! Андрей покаялся, что вчера так замотался, что не смог, оттого очень извиняется и даже дважды это делает. За двойное раскаяние его и простил.

Когда мы въехали в зону уверенного приема, я попытался позвонить Наташе. Увы, она была уже на работе, а там ее могли заставить телефон отключить, так и получилось. Засунул трубку в карман и многозначительно глянул на Андрея, отчего он покаялся в третий раз. Дома я занес инструмент в гараж, позвонил на работу, где услышал, что пока в Москве ничего не сдвинулось. Я вздохнул и отключился.

Ладно, мне пора отдыхать, вот вернется Наташа с дежурства завтра, так и поговорим с ней, может, нам стоит пару дней побыть где-то на природе, как раз до ее следующего дежурства, или даже она попросит с кем-нибудь там поменяться. Тут уж как ей удобнее. И место тоже по ее выбору. Есть знакомые, что живут близ Красной Горки, есть знакомые, что живут близ чистого озера на Карельском перешейке. Правда, возле Паши и Саши (это так эту пару зовут) комарья до нечистой силы. Но отчего-то хозяев не кусают. Если ей захочется культурного отдыха, тоже можно на этот период что-то придумать: Выборг, Псков, Новгород, можно даже Тихвин. Никогда в нем не бывал, поэтому не знаю, есть ли что там поглядеть. Наконец, по тому же Петергофскому парку походить или по Павловскому – тоже неплохо. Хотя мне больше нравится Петергоф, особенно шутихи и фонтан с драконами. Так вот я размышлял и строил планы, пока не пришел час засыпать. И увидел я во сне сову, да еще и не один раз. Сидела, гадость эдакая, на сучке и вертела головой, а потом мерзко заухала. Вот тварь летающая!

Когда я проснулся, то вспомнил еще про дорогу на Кингисепп, где мне тоже филин спать своими воплями мешал. Ну понятно, что у меня настроение испортилось. Но что хуже всего, жена с работы вовремя не пришла. И телефон не брала. Я громко посчитал от ноля до тридцати, потом вздохнул и стал звонить куда только можно. Сначала к ней на работу. Там сказали, что ее нет, наверное, ушла уже. Ладно, сижу и жду, Наташа, наверное, куда-то в магазин забежала. Вот телефон – ну, это любимое женское дело: засунуть его в сумочку, завалив вещами, оттого до хозяйки ни звонок не донесется, ни вибросигнал. А если и донесется, то пока она отроет свой «самсунг» средь залежей косметики, уже поздно: абонент отключился, не дождавшись.

Надо еще чуток подождать, вдруг сейчас она не может позвонить. И все наливался и наливался беспокойством и раздражением. Но время шло, наступил обед, а ее все нет. Пришлось снова звонить всем поочередно – Катюха с ней говорила еще перед моим отъездом за город, три подруги с ней последний раз общались вчера перед работой.

Наконец, я решился и позвонил ее заведующему, пришлось прикинуться идиотом, который забыл, когда его жена работает. И получил я за свое прикидывание как обухом по голове: что она вчера на работу не выходила, вместо нее какая-то Стася работала. И это не был обмен, потому как Стасю пришлось из дома выдергивать, ибо Наташа на смену не пришла. Из-за чего ею сильно недовольны, ибо когда они друг с другом меняются, начальству пофигу, лишь бы кто-то был, а когда кого-то выдергивать на срочную замену – это надо включаться, что уже ему поперек горла.

От отчаяния я прошелся по шкафам – вещи жены были на месте. Ну, разумеется, все ее вещи и обувь я в голове не держу, поэтому можно было предполагать, что большая их часть осталась дома, ведь пустых мест, ранее не бывших, я не видел. Украшения тоже лежат на своем месте. Как бы гора с плеч свалилась – она не ушла из дому. Про то, что она бы меня как-то известила, коль захотела бы бросить, я подумал, но на этой мысли не задержался. Да и прегрешений с моей стороны для такого резкого шага не было.

Но только я спихнул одну гору с плеч, как вместо нее там оказался прямо-таки горный хребет. Ведь если она не ушла к другому или вообще не к кому-то, а от кого-то, то куда она делась? Вот тут горушек было побольше, и давили они потяжелее. Для успокоения я запретил себе думать о тут же всплывших в голове похищениях ради выкупа. Было такое поветрие, но вроде как уже прошло. Похищение и увоз в горы Кавказа – я об этом себе тоже думать запретил. И так нервы ни к черту, а будешь себя накручивать, так вообще сбесишься.

Надо заняться делом. Звонки по больницам ни к чему не привели. Не поступала она в экстренные отделения. Надо вставать и идти в полицию. Там меня приняли, сочувственно выслушали, но заявление пока не взяли. Вроде как только когда пропадает ребенок, тогда заявление берется сразу. Так что надо идти и оставлять его на третий день, тогда примут и будет с ним кто-то заниматься. С одной стороны, это все логично: взрослый человек может загулять и пропасть на пару дней, особенно мужики и особенно любители синих удовольствий. Вон как я нагрузился по случаю любовной драмы и пропал. Спасибо свечке черного цвета за долгий поход по другому времени, но ведь даже без этого я мог с перепою куда-то спрятаться и потом выбираться самостоятельно. До Питера было, кажись, километров семьдесят, вот и пер бы домой пешком, как раз три дня бы вышло. Но ведь здесь все явно совсем не так, только как это все объяснить тому же полицейскому?

Он меня не отпихивал, но все же смотрел на мои страдания отстраненно. Вообще-то он тоже прав, потому что сердца на всех не хватит, да и, опять же, за что ему хвататься? Только за мое заявление. Глядишь, через три дня появится, и то, за что хватать. Она сама появится или похитители что-то выдвинут (ну, по крайней мере, я так слышал). Мне теперь эти три дня на стенку лезть от переживаний. И самое главное, что непонятно, куда она могла деться. Вроде как уже не веселые девяностые годы на улице и не должно такого быть. Или ее никто не похищал, но тогда где она? Я еще понимаю: пошла бы по грибы, поехала в деревню к бабушке, в экспедицию искать следы древних цивилизаций в Заполярье. Там куда-то не туда пойдешь – и заблудишься, а неудачно ступишь – то и не выберешься.

Но дома, в многомиллионном городе и при всем том, что она ничем экстремальным не занимается без страховки… Но, в общем, получилась такая вот пытка ожиданием и представлением в уме разных ужасов. Поневоле начинаешь вспоминать все газетные страшилки и прикладывать их к ситуации. Справляться со стрессом было тяжело. Поскольку пить я не хотел и успокоительные таблетки трогать тоже не стал, а читать книги пока не мог (никакого внимания), то отправился к тестю в комнату. А там он себе устроил мини-спортзал, где и поддерживал себя в форме, пока в Питере пребывал. Когда он уезжал на вахту, то форма поддерживалась сам по себе. Вот я и воспользовался боксерской грушей, на ней вымещая свою злость и растерянность. Тесть ею несколько пренебрегал, а вот теперь спортивному снаряду досталось за много лет сразу. Боксом в секции я не занимался, разве что его дворовой разновидностью. Так что груша ответила за все.

Помолотив и устав, я немного успокоился, потому смог сидеть более-менее спокойно, не бегая, как тигр по клетке. Пока я мог только поглядывать в интернет – для книг, увы, еще недостаточно успокоился. Попробовал еще позвонить: Наташин телефон вообще показывал, что она вне зоны доступа. Хотя это ни о чем не говорило – есть в городе такие места, где, как мне говорили, телефоны работают по системе ниппель. Под городом – тоже. Я повспоминал, вспомнил еще двух знакомых Наташи и позвонил им. Отчего-то было неудобно рассказать все как есть, потому и пришлось плести невесть что. Но они ничего не знали.

Так и прошло время до ночи в переживаниях. Ложась спать, я думал, что вот, человек на шпили не лазает, в подземных коммуникациях библиотеку Ивана Грозного не ищет, а вот так вот вышло. Не то по пути на работу, не то по пути за хлебом…

Ложась спать, опасался, что сейчас не смогу сомкнуть глаз, но предчувствие меня обмануло – прямо провалился в темноту и проснулся только глубокой ночью, услышав сказанное мне во сне и осознав, что это означает. При каких обстоятельствах я увидел это во сне, не запомнилось, стихотворное пророчество тоже воспринялось, как вышло, потому что там были нормальные стихи, а вот запомнил их, как уж смог, сохраняя только смысл. Стихи-то сам писать не смогу.

Звучало приблизительно так: «Вернись обратно в пройденное, описав круг, коснись и напои тех птиц, что путь проложат. Сколь нужно будет, столько и иди, хоть сквозь огонь, хоть рижскою дорогой. Не будет острая твоей могилой, ступай и мести дважды не поддайся. И, все пройдя, ты клад свой обретешь, хотя обычно столько он не стоит». Вот так это и прозвучало без сбережения рифмы.

Я сидел, глядел на огни города в окне и разгадывал загадку. Уже было понятно, что это не сонный дурман, что это именно для меня, что это разгадка произошедшего и что мне предстоит многое. И что отрадно и грело душу, в тот момент мне не было страшно. Вот почему так, не готов ответить. Легко шагнуть в яму, которую не видишь и не знаешь, что она там, просто шагаешь, как будто ее нет.

Наступало утро, а я сидел и размышлял, что мне нужно, спокойненько так, словно составлял список в супермаркет для большой закупки. Документов не беру никаких, денег не беру тоже… Итого утро было сплошь деловым. До момента подачи заявления в полицию надо было собраться в дорогу, а потом его написать и уйти за ней. А тестя пока не беспокоить, оставив только записку в доме. Ему еще довольно долго на работе быть осталось до окончания вахты.

Должен сказать, к сборам я постарался сильно не мучиться вопросом, в какое время года попаду. Раз сейчас лето – значит, тоже в лето. А если не в лето, значит, так тому и быть. Сложнее всего было с лекарствами, пришлось их рассыпать по пакетикам и каждый подписывать, как дикий житель дикого края: «от головы», «от поноса» и так далее. Оба антибиотика, что нашлись дома, я подписал «от простуды», потом подумал и убрал тот, что был в капсулах. Скорее всего, тогда их не производили. И вот пожалуйста, шесть лекарств, и этого, пожалуй, хватит. Даже по причине того, что раньше их тоже немного было, и человек, спешно собравшийся, тоже не набирал сразу кучу препаратов. Хорошо, что я еще не старый, ни давление не скачет, ни суставы не болят, а то бы кончились взятые с собой, и пришлось бы привыкать к старым средствам. Для дезинфекции взял спирт. Теперь осталось докупить только капли для глаз. Никогда ими не пользовался, но вдруг что-то гадкое в глаз попадет вдалеке от народа. С бинтов содрал упаковку, решив, что если даже внешне бинт чуть отличается от тамошнего, не беда, если он даже румяней и белее, чем старый. Ибо испачкать его – секундное дело. Так, лекарства уже лежат, теперь другое.

Я прошел в тестеву комнату и с интересом поглядел на оружейный сейф. Открывать, конечно, не стал, ибо и так знаю, что там есть винтовка Маузера, ИЖ-81 и старая курковая «тулка». Она еще тестеву деду принадлежала и повинна в уничтожении, наверное, целого зоопарка. Сейчас она уже не раз чиненная, но еще ничего. Поглядел я на все это удовольствие через металл дверцы и решил не брать. Вот так смотрины и закончились. И здесь возить их по городу мне нельзя, ибо все документы на тестя, и там они могут вызвать ряд вопросов, на которые нормального ответа нет, особенно ИЖ. Поэтому с собой возьму только охотничий нож. Он самодельный и года изготовления не несет. Сделал его какой-то известный в узких кругах мастер, что Ивану Алексеевичу чем-то обязан был. Ковал он его сам, а рукоятка не только в руке удобно сидит, но и с нею нож не тонет, поскольку сделана из какой-то части дерева и как-то спрессована, вот потому нож удерживает на плаву. Про сталь тесть что-то тоже говорил, но что именно, я не запомнил. Кажется, из подшипника. Или клапана? Ей-ей, не удержалось в памяти.

Нож в ножнах лег рядом с лекарствами, а теперь надо выбрать из трех наличных лопаток, какую именно взять. Тут я тоже думал недолго и взял ту, которую мне назвали еще царской. И правда, такие частью были в одиннадцатой дивизии. Их получали с бывших эстонских складов, когда дивизию пополняли. И пулемет, что у нас был, именно тогда пришел, и лопатки. Некоторым выдали желтые сапоги (это уже было чисто эстонское производство), некоторым – такой гибрид царского и эстонского, как наш «максим», а кому чисто царское, как лопатка и медные котелки овальной формы. Ага, и мне надо не забыть про котелок и флягу. И немецкую флягу лучше не брать, а надо вот эту, ибо по ней никто не разберется, откуда она. Мало ли какие тут интервенты шастали, и мало ли что они могли оставить.

Вот, уже кучка вещей лежит, теперь возьму еще кое-что из инструментов. И неплохо было бы захватить какой-то современный мультитул, но… чревато. Потому и стал копаться в разной металлической мелочи, что накопилась и у меня, и у тестя.

Вот эти обломки полотна пилы пойдут, и вот эта старая отверточка с раздолбанной рукояткой. Старую пластмассовую нафиг, а деревянную надо выстрогать, и гвоздиков, и винтов, особенно из таких, что никакого блестящего покрытия не имеют. На этом я пока сборы приостановил, потому как хорошенького понемножку. Про одежду я всех дум еще не продумал, а с едой тоже надо было про кое-что покумекать. Пока вроде бы все. Только еще позвонить Валерке по денежному вопросу.

Вечер и полночи я провел то за компом, то за книжкой. Подробно выписал все найденные даты оставления городов и, насколько получилось, запомнил их. Областные города – там с датами было полегче, а вот районнные далеко на всегда находились. Приходилось искать мемуары и там отыскивать. Закончив с поисками дат, я решил подумать про продукты.

И измыслил, что питания надо взять суток на трое, а на дальнейшее только некоторые продукты вроде чая, сахара и соли. Ну, может, и бульонных кубиков, благо они существуют больше века. Гадость они, конечно, изрядная, но выбирать особо не из чего. Отварил в котелке собранные овощи и добавил кубиков – супчик готов. Добыть птицу, ее ободрать и варить будет дольше и технически сложнее. Что же касается трех первых дней, то, если принять, что я ничего съедобного там не найду, то раз в сутки поем хорошо вроде обеда и раза два по чуть-чуть, то есть чай с чем-то. Значит, мне нужно в день буханку хлеба или сухари из нее, банка тушенки, крупа или макаронные изделия для густой супокаши. Можно взять еще чего-то овощного к обеду. Лучше огурец, благо он не так давится в дороге. Можно было взять баночку с какими-то маринованными овощами, но вот светить такое не хотелось бы. Особенно современные банки и коробки. Значит, просто свежие огурцы. А для двух других приемов пищи взять кусок грудинки и мармелада с печеньем. Только без упаковок, а вместо них взять небольшие холщовые мешочки, нам их специально выдавали в батальоне для хлеба, соли и еще чего-то. Концентратов тоже можно взять, если найду такие вот брикеты каши или супа старого образца. Отец говорил, что брикеты были и полвека назад, и явно еще раньше.

С утра я подался в магазин, где вдумчиво и долго отбирал нужное. В итоге даже дольше получилось, чем мы с Наташей ходили. Когда я сам ходил, то вообще по сравнению с этим разом метеором летал. А все почему? Стоишь и размышляешь, взять ли вот такой соус или не взять. С одной стороны, макароны с соевым соусм неплохо идут, но вот был ли он в те времена? Поиск в интернете на довоенную сою выходил, но такая она была или нет, уже спросить некого. Вообще армейская еда вызывала ощущение, что к ней неплохо бы добавить какой-то приправы, но вот тут и начинаешь размышлять, можно ли такое иметь с собой. Да, я читал некоторые прейскуранты, что всяких пряников и печенья были десятки разновидностей: артель такая-то, и все. Должны быть и совсем незнакомые продукты, что появились с присоединением Прибалтики и Западной Белоруссии с Украиной. Сам помню, как бойцы удивлялись эстонским банкам консервов треугольной формы. Я их тогда не пробовал, это один парень в моем расчете пустой банкой пользовался. А Проша и Иосиф ее увидели и удивились. Я-то нет, в моем времени подобные банки встречались, а им она была в диковинку.

Так что я решил быть осторожней и не оставлять никаких этикеток. Штампы на банках уже никак не исправишь, а что можно, то и удалить. Из-за этого была другая сложность: во что заворачивать. Пакеты из бумаги вечно украшали разными рекламными лозунгами. Но, если долго мучиться, что-нибудь получится. Сахар я решил взять песок, потому как нынче рафинад делается аккуратными брусочками, а тогда был чуть другой по форме и потверже. Я его у бабушки своей еще застал. Ну а сейчас и такого не встретил.

Вернувшись домой, я занялся сначала уничтожением следов этикеток и клейм, а потом – поиском одежды в поход. Затем вспомнил, что надо наделать сухарей, оттого порезал две буханки и засунул их в духовку. Третья уж пусть идет свежей. После сухарей я уже общественно полезным трудом заняться не смог. Так полусобранная одежда и осталась лежать. До этого я был собран и готов ко всему, а потом накатила душевная слабость. Надо ли идти, или лучше подождать, и стоит ли, полагаясь на сон, идти куда-то, не знаю куда, и то, се, пятое, десятое. В такой мерихлюндии я пребывал аж до вечера, и мне даже стыдно всоминать об этом, словно бы я струсил на людях. Хотя, наверное, да, струсил, только внутри себя, а не внешне. С этой душевной слабостью удалось только к вечеру справиться. Но вот прошел еще один день.

Звонили мне мало, и я молил Бога, чтобы не позвонил тесть, ибо не чувствовал себя в силах рассказать ему о случившемся. Да и что бы он сказал, услышав все. Наверное, решил, что я напился и несу ахинею. Со стороны это, наверное, было и похоже, только язык бы у меня не заплетался. Но позвонили только двое: Катю-ха и какой-то человек, которому надо было сложить сарай на даче. Увы, я ему отказал. А когда звонила сестра, то не взял трубку. Ну что я бы мог ей сказать? Пошел дорогой птиц мимо острой могилы (а что это, кстати), не скучайте, скоро вернусь, если в Риге не похоронят?! Тьфу!

Следующий день прошел как в тумане, запомнилось только два дела: написание заявления и звонок Славке с просьбой подкинуть меня до Гатчины. Славка сам был занят, но обещал найти кореша, который меня и забросит, благо у меня груза с собой было немного. Как я собрал все остальные вещи и сложил их, в голове не отложилось. Видимо, на полном автомате, без всякого участия головы в процессе. Назавтра подъехал Славкин знакомый по имени Леша на «уазике-патриоте» и повез меня. Я все время пребывал в прострации, потому парень, увидев, что я со своей волны не слезаю, ко мне и не приставал с разговорами. А я уже был душою где-то не здесь.

Место за Гатчиной я нашел быстро. Собственно, от места, где меня Славкин кореш высадил, пройти пришлось километра полтора. Было довольно жарко, но я терпел. Вот и нужное мне место. Камень и заплывшая яма возле него. Я присел рядом. «Станция Березайка, кому надо – вылезай-ка». Вытащил из кармашка мешка нож и надрезал им край ладони. И все осталось за спиной: страх, беспокойство, сомнения и иное. Надо было шагнуть, и я шагнул.

Сейчас, по прошествии времени, этому можно и удивиться. Человек добровольно, только что не с песней шагает в неизвестное, где разве что драконов нет. То, что там, за чертой, война, это одно, хотя эта война пострашней, чем они были в мое время. Хуже другое: все время ощущаешь себя инородным телом в тамошнем мироздании, оттого и все время начеку, чтобы не сболтнуть чего-то, чего здесь не было. Ни пошутить от души, потому как многие ситуации, от которых мы ржем, те люди вообще не поймут, и ни рассказать самому, ни спросить, чтобы, не дай Бог, не ляпнуть то, что выдаст с головой. Когда кино про агентов под прикрытием или про разведчиков смотришь, как они внедряются и живут под чужой личиной, это интересно, и по простоте душевной даже хочется и самому так сделать и побыть в их шкуре. Увы, того и врагу не пожелаешь – жить все время зажатым в кулак.

А проболтаешься – что тебя ждет? Кто его знает. Вот со мной поступили прямо-таки по-доброму, но и то я пару суток отсидел в чулане и часто без света. Какое в этом удовольствие? Да никакого, особенно потому что совсем не виноват. И я тогдашних вполне понимаю, что ходит тут непонятный тип, надо его проверить хоть недолго. Но ведь можно было и похуже поступить. Отправили бы меня в Особый отдел армии или флота, и сидел бы я не два дня, а месяц, да еще и в компании милых людей вроде реальных дезертиров или паникеров, и вшей от них набрался для полного счастья. Возможны были и худшие перспективы… Сами понимаете, какие.

И все-таки я пошел, хотя и знал, что может быть там. А что мне делать было? Любишь свою жену, так и делай, что требуется, чтобы ей хорошо было. Когда можно обойтись цветочками – хорошо, но случись с ней что, так и в больнице рядом посидишь, и судно ей подавать будешь. От меня потребовалось большее. Я его и дал. И беспокоило только то, что вдруг я не смогу ее найти. А остальное… Я не собирался прятаться от него.

Глава вторая

Темнота поглотила меня и отправила в другую темноту, на берег реки, в народное столпотворение. Вокруг куча людей в штатском и военном ходила и бегала туда-сюда, переносила, сгружала, разгружала, толкалась, ругалась… Освещения практически не было, и даже луна не старалась помочь. Лишь кое-где мелькали лучи фонариков. Вот тут я понял, что собирался-собирался, а фонарика не взял, хоть у меня был и обычный, и налобный, и с динамкой. Горе мне! Сразу попал, и сразу чего-то нужного нет! После этого меня чуть не опрокинули, кто-то явно медвежьего телосложения едва не снес, но, услышав, что я заругался, извинился. Ну да, я тут стоял в потоке народу как памятник, поневоле зацепишься.

Едва я это подумал, как еще кто-то начальственным басом гаркнул мне:

– Чего стоишь, как статуй на костеле, пока все таскают?! Пошли!

Он меня в темноте, наверное, со своим перепутал, подумал я, двигаясь за обладателем начальственного баса, а тот шустро двигался куда-то, ругаясь по поводу какого-то Чечеля, что не явился, а теперь где найти ему замену.

Мы протолкались сквозь толпу народа к телеге. Бас бросил мне: «Бери ящик, тащи на баржу!» Сам подхватил такой же и, присев, взял его на плечо. Чьи-то руки помогли мне поднять свой ящик и пристроить на плечо. Он показался весьма увесистым, с полцентнера. Ой, ну и навалили, воспользовашись тем, что я не стал сопротивляться. И я поволок его к барже.

Вот тут было получше, синяя лампочка хоть слабо, но освещала сходню и мостки в жерло трюма, потому я и не сыграл ни в реку, ни в трюм, а мирно спустил ящик и поставил его на аналогичные ящики.

– Э, не сюды, не сюды, давай вот к этому борту, – сказал кто-то из полутьмы.

Ладно, подхватил ящик, переложил. Пора за вторым. Ходить пришлось еще раза два, и ящики в телеге кончились.

Следующим номером в фильме «Черный квадрат, или Кто-то что-то грузит в темноте» была погрузка пушки на баржу. Хорошо хоть сходня была широкая, а то так бы во тьме и в реку спихнули, но как-то уместились, и колесо по ногам не проехало.

Насколько я понимал во тьме, орудие было какое-то совсем не современное, щит вообще отсутствовал, да и прицел простенький, но тут кто его знает, может, его просто временно сняли. Я ведь в артиллерии не очень, хоть в старой, хоть в новой, могу этого и не знать. Вот колеса были большие и со спицами из дерева. Пушка тянула, наверное, с тонну. Но ничего, дотащили, потом пошла следующая, дальше какие-то прицепы к ней.

Под занавес стали переводить коней на баржу, но тут уж обошлись без меня, я с конями не дружу, потому и отошел в сторонку. Коней по одному завели в трюм, они, видно, тоже пугались, потому шли неохотно, но как-то справились с их оппортунизмом. Видно, ребята, что с ними были, свое дело знали. А пушки и прицепы к ним стояли на палубе.

Потом на баржу забежала в беспорядке куча вооруженного народа, кто-то явно в рупор прокричал что-то вроде: «Отходим!» Под ногами палуба дернулась, и мы медленно стали отходить от причала. На реке сильно сквозило. Потаскав ящики и орудия, я взмок, а тут из тепла повезли в холод. Так можно и простудиться. Потому я присел за фальшбортом к кучке народу, что сидели там и страдали от того, что нельзя курить – командир батареи запретил. Значит, это батарея была. Только народ как-то разномастно одет, насколько мне видно, и больше в штатском. Военное не на всех и даже не полностью, скажем, одни галифе. На парне, что слева, буденновка, а сосед его – в кепке. А что вон у того на голове, во тьме не разобрать. И оружие есть не у всякого: винтовку-то видно, если кто ее несет.

Через реку мы плыли с полчаса или чуть больше. Затем причалили, и все началось сначала: пушки, передки (вот как этот прицеп называется, оказывается), лошади, ящики… Рядом с нами оказалась еще баржа, на которой подвезли остальные два орудия.

Наверное, ночь только началась, потому как мы уже довольно долго трудились, а светать еще не начало. Да и ночь явно какая-то прямо бархатная, под Питером летом такой нет. Впрочем, глаза к темноте привыкли, и я уже ни на кого не налетал.

Где я и что я, пока не спрашивают, оттого и молчу, и сам не спрашиваю. А при нужде скажу, что скомандовали – и пошел исполнять. И в общем-то, так оно и было. Ведь мог в темноту нырнуть или на барже не остаться и был бы на том берегу. Знать бы, что это за река и что за берег. Река широкая, чуть меньше, чем километр. На том берегу – тусклые огни. Город, наверное. Что же это может быть за река: Волга, Днепр, Днестр или какой-то Ингул? И что за люди вокруг? Явно ополченцы какие-то. А может, гражданские? Пожалуй, что и нет. Вон стоит часовой, и форма у него знакомая – НКВД. Прямо как у того Филиппа, что протокол вел, или того парня, что меня насквозь видел. Не она. Ладно, теперь как мне в этом месте-то укорениться и как Наташу найти? Надеюсь, дорога меня к ней приведет, как было во сне обещано.

По команде начали движение. Один сидел на лошади и ею управлял, еще двое сидели на этом передке, а прочие шли сбоку и за орудием, держась справа. На откосе впряглись в него и помогли вынести наверх. Ну да, лошаденок четверо, а положено шесть – значит, зеленая сама пойдет, и орудие вместе с ним.

Вскоре начался город: сначала мы квартала три прошли по сонным темным улицам, лишь кое-где в окошках было видно, что хозяева не спят. Дома были небольшие, низенькие, с совсем маленькими окошками, крыши где какие: вот эта явно из чего-то связанная, а вот эта – жестяная. Освещение на улицах отсутствовало. Потом мы вышли на более благоустроенную улицу, мощенную булыжником. Здесь и дома бывали двух-трехэтажные, но попадались и такие же, как остались позади.

Здесь было прохладней, чем на том берегу. Ну да, ночь явно августовская, сначала даже жарко, а под утро хоть одеяло бери.

Слева послышался гудок паровоза. Народ на него отреагировал шутками, потом снова навалилось какое-то оцепенение. Все же ночь, всем спать охота, а приходится идти и пушку волочь. И где это мы? Видно, я произнес это вслух, потому как сосед сказал:

– Улица Карла Либкнехта. Скоро будет клуб имени Котлова. Был в нем?

Я ответил, что не был.

– Знаменитый клуб, его весь город строил, и заводы деньги отчисляли, и мы на стройке работали в выходные… И вышло не хуже Харькова или Киева.

К разговору подключился еще кто-то слева, сказавший, что насчет Харькова это сильно сказано, но начальство тут же наши беседы оборвало:

– Р-р-разговорчики в строю!

Замолчали. Значит, я не в Киеве и не в Харькове, но в продвинутом городе, раз мостовая есть и клуб не хуже столичных. Знать бы только, где именно. Попробовал прикинуть, что если эта река – Днепр, то что тут может быть за город? Вариантов вышло больно много. Если это какой-то Южный Буг, то я вообще пас.

Ночь все длилась, и длился наш поход через нее. Прошли мимо этого клуба, но разглядел я только портал входа. Потом пересекли железную дорогу и зашагали дальше. Дорога вела вверх, поэтому регулярно подсобляли лошадям, ибо они вверх тянули с натугой. Кто-то в темноте ругал коммунхозовцев, что дали слабосильных лошадей, как специально таких кляч подыскали. Ему возразили, что коммунхоз – не конезавод или конюшня князя Кочубея, где можно выбрать по вкусу, так что какие клячи были, таких и дали… Тут нас снова призвали к порядку.

В итоге мы тащились часа четыре. Точно не скажу, потому как часы я с собой специально не брал. Не было дома старых часов, а искать у знакомых не хватило времени. Вот купил у знакомого двести рублей тогдашних денег – и тому рад. Сумма вроде как не маленькая, но кто знает, что на них купишь в войну. Может, на буханку хлеба и хватит, а может, и нет, ведь спекулянты всегда были.

Батарея неспешно и с усилием влезла на довольно крутую горку. Дальше еще продвинулись чуток вперед мощеной дорогой, и вот уже под уклон. И тут нас остановили. Два орудия стали слева от дороги, а два – справа. Дорогу я мог оценить как узенькую по своим меркам, по ней впритык только-только разъедутся две подводы, так мне показалось. И она, в отличие от современных мне дорог, волнистая. Современная приличная дорога (жуткие образцы их брать не стоит) видимых волн обычно не имеет. А здесь ноги четко ощущали, что здесь понижение, посредине – холмик, потом пошло новое понижение. Почти как на сильно битых проселках, где два потока машин вырывают две колеи. Только здесь булыжники не продавились, а выгнулись волной.

Началось зарывание в землю. Дело шло туго, земля вроде бы и не сильно каменистая, но пробить слежавшийся верхний слой было то еще удовольствие. Хорошо, что снарядов было всего двадцать пять на орудие, оттого рыть ровик для снарядов не так тяжело. А вот надолго ли их хватит… Лучше об этом и не думать.

Упорную работу прервали стрельба и громкое «ура». Все, естественно, обернулись и попытались разглядеть в предрасветной тьме, что это там творится. Стрельба, на слух, была в основном винтовочная, пулеметы включались редко. И мне показалось, что слышно было в основном немецкие пулеметы. Звук у них больно специфический, как будто кто-то над твоим ухом мокрый брезент или такую же ткань смаху рвет. Это определение я где-то прочитал, но мне оно показалось правильным. Стрельба чуть стала слабее, но «ура» не кончалось, а постепенно отдалялось от нас. Уже малость развиднелось.

– Там от Острой могилы склон вниз спускается, наши явно идут в сторону Онуфриевки, – сказал кто-то слева.

Острая могила? Что-то очень знакомое, подумалось мне, но мысль эту закончить не удалось, так как меня сзади взяли за плечо.

– Ну-ка повернись сюда, что-то я тебя не узнаю. Так и есть, не наш. Ты откуда такой взялся?

А бас знакомый.

– Так это вы меня на пристани и выцепили. Сказали, мол, чего стоишь, бери ящик и тащи за мной, ну я и потащил. А так бы стоял и дальше.

Ну что еще сказать, все так и было. Теперь еще и про документы спросит, которых у меня нет.

– Так прямо и я?

– А кто же? Вы еще про какого-то Чечеля ругались, что он не явился, а как без него быть? Наверное, вместо этого Чечеля меня и захомутали.

– Да, и вправду, было такое. Ты, значит, из полка, а мы тебя на батарею забрали. Оставь пока лопату, идем к комбату, чтобы решил…

Комбат оказался неподалеку. Уже было довольно светло, и мои мысли про ополченцев подтверждались. Одеты были все кто во что горазд. Комбат хоть был в полной форме, да только с пустыми петлицами. А этот обладатель баса – скорее, как партийный работник того времени: френч, сапоги и галифе, только без знаков различия и прочего.

– Товарищ комбат, вот, к нам незнакомый человек прибился. Говорит, что я на пристани его ящики таскать заставил, и так он с нами поплыл. Наверное, это так, потому как на пристани темно было, хоть глаз выколи, вот я его со своим и перепутал. Наверное, он из первого или второго полка, вроде часть из них вместе с нами грузились.

– Да, товарищ старшина, не ожидал от вас такой махровой партизанщины. А еще в кадровой армии служили! Лучше бы снарядов у первого полка отняли, чем безоружного бойца. Подозреваю, что он еще и не артиллерист. Вы, товарищ боец, в артиллерии служили?

– Нет, товарищ комбат, не служил и в пушках не разбираюсь. С винтовкой знаком и с «максимом» тоже, а с пушками – только таскал с места на место.

– Ну вот, получается, что мы у первого полка пулеметчика отняли за здорово живешь, хотя у них с пулеметами так скудно, что, может, они без него и обойдутся. У Воробьева в полку вроде всего четыре «максима»… Ладно, у нас в расчетах некомплект, возьмешь себе, поставишь ящичным. Анархия так анархия. Вы, товарищ боец, из первого полка?

– Я сам точно, товарищ комбат, не знаю, гоняли то сюда, то туда, везде бумажки писали, а куда окончательно, даже и не знаю.

– Ну да, знакомое дело, я до командира дивизии дошел, пока мне двух наводчиков из пехоты не отдали… Забирайте бойца, товарищ старшина! – И металла в голосе комбата чуть прибавилось.

– Слушаюсь, товарищ комбат! – Командир орудия откозырял и скомандовал мне: – Пошли, самовыдвиженец!

Я тоже продемонстрировал уроки сержанта Волынцева по строевой подготовке и двинулся за старшиной. Возле орудия он присел на землю и достал из-за пазухи тетрадь в клеенчатом переплете.

– Давай говори, кто ты.

Я и назвался. Старшина вписал меня в список расчета.

– А ты из Кременчуга или из Крюкова?

Крюков мне был совершенно незнаком, про Кременчуг я хоть кое-что слышал, поэтому и назвал его.

– Где работаешь?

О, а что же сказать?

– Да на строительстве завода, каменщиком.

– А, это авторемонтный! Ну да, хороший будет завод, как готовности достигнет. Видел, цеха новые будут, просторные, светлые, не то что у нас – при царе Паньке строенные, а точнее, при фабриканте Гурарии. А живешь где?

– У бабки комнату снимаю, а улица, кажется, Кривая называется, дом четыре.

– Нет у нас такой улицы, есть Криворудная, от речки Кривая Руда. Под горой она.

– Пожалуй, что так, – дипломатично согласился я.

– А сам-то откуда?

– Из Ленинграда.

– А сюда как попал?

– Да в контору по трудоустройству пошел и нанялся на строительство.

– А, понимаю, – сказал старшина и на мою правую руку уставился.

Мне понятно, что он подумал. Я-то перед дорогой кольцо с пальца снял и дома оставил, а он вдавлину от кольца на пальце разглядел и, видно, так и подумал. Я еще и скорбную мину сделал. И вообще правильно, все же Питер есть Питер, и оттуда уезжают, только когда кто-то в другом месте ждет или там, в нем, оставаться невмоготу. Ну а поскольку мне никто здесь ничего не готовит, значит, я не сюда, а оттуда. «Но вреден север для меня».

Дальше я ответил про службу в армии, что не служил, так как что-то с глазами, оттого вдаль плохо вижу, но старался всему, что может пригодиться, учиться.

– Это я вижу: лопатку с собой свою приволок и флягу. Тут многие пришли, как будто к соседу забежать решили на пару слов, а не с десантом воевать. Ни мешка, ни сумки, ни фляжки или бутылки не брали. Словно им, как в парке отдыха, сатуратор выкатят, чтобы попить газировки могли на поле боя, и закуску тоже продадут. Десант-то десант, но это же не значит, что мы с ним воевать будем полчаса, а потом по домам разойдемся.

Старшина еще поворчал, записал все данные обо мне и повел знакомить с расчетом и моими обязанностями.

С народом я познакомился сразу же. Видимо, в расчеты отбирали людей со специальностью, потому что на шесть наличных человек шесть мест работы. Типография, табачная фабрика, завод имени Сталина, штамповочный завод, элеватор. Ну и я как бы со стройки. Хоть и действительно со строительства завода, но не того и не тутошнего. Одеты тоже не по форме, а как кто смог. Возраст от молодого до предпенсионного. Как есть ополчение. А кое-кому надо было сидеть дома: больно кашель у него надсадный. Но мне его укорять не с руки – и сам ограниченно годный. Ну да ладно, что сможем, то и сделаем.

Пока мне показывали, что я должен делать, в голосе боя произошла перемена. Заработали сразу несколько пулеметов. И, к сожалению, не наши. Плотный, такой уверенный огонь, на немецкую короткую ленту каждый, а затем присоединилась немецкая артиллерия. В голосах орудий я мало разбираюсь, но ощущалось, что взрывы разные – посильнее и послабее. И те, сильные, мне знакомы по Кингисеппу, такие снаряды по доту тоже работали, и от них его серьезно содрогало, хотя и не пробивало. Наверно, это и есть шестидюймовый калибр.

Рвались они где-то впереди, до нас не долетали. Видно, по тем атаковавшим сейчас лупят. Пулеметами прижали, а теперь артиллерия поле перепахивает вместе с ними. Как бы сейчас наша очередь не пришла. Дот – это хорошо, но у нас пока недоделанная позиция и без щита на орудии. Интересно, щит пушке не положен из-за почтенного возраста или когда-то был, но потерялся?

Щит не щит, а как я сам чувствую себя перед боем? Ничего так, руки, если присмотреться, подрагивают, но лопата из них не падает, во рту пересохло и какой-то комок в животе, но до панического бегства и минирования местности фекалиями еще далеко. И опять я без оружия! Что за напасть-то со мной?!

Немецкая артиллерия продолжала бить, а мы чего-то молчим. Даже если мы немцев не ущучим, внимание их батарей на нас переключится, а атакующие ополченцы отойдут. Или окопаются. Тут как уж им скомандуют. Заодно посмотрю, как пушка наводится при стрельбе с закрытой позиции, а то читать или видео смотреть – это одно, а вживую гораздо интереснее.

И дождался, и накликал: скомандовали выдвинуть орудие вперед, на прямую наводку. И соседнее орудие тоже. Эх, родимая, сама пойдет! Выволокли орудие на дорогу, потом по ней покатили вперед. Так еще ничего было, а затем меж деревьев протащили и на поле выкатили. Канава нам далась тяжело, а когда выдвинулись на небольшой холмик у дороги, так вообще чуть не полегли, и я в том числе. Орудие тяжелое, противооткатное устройство, что под лафетом, цепляется за неровности местности, трава густая и тоже тормозит, да и расчет у нас оказался не очень сильным. Так что со стонами, хрипом из груди и матом в три этажа, но вытащили.

Отсюда и вид получше: местность действительно идет под уклон и слева от нас дорога, по которой мы только что надрывались. Вид вперед на пару километров точно, правда, это уже не с моими глазами наслаждаться, но различимы несколько полос леса, что поле пересекают. И впереди – просто «котел ведьм»: густые разрывы прямо-таки стоят на поле. Эхма, что же там делается!

Но не до этого, пошли команды. Вынул из ящика длинный снаряд, передал его в руки Ивану из типографии, дальше тот, что с завода имени Сталина, накинул на голову снаряда специальный ключ и повернул. Николай со штамповочного откинул вправо затвор, снаряд пошел внутрь, и замок за ним закрыли. Наводчик наш, присев, повертел маховики и сказал, что надо чуть вправо. Тарас-правильный вцепился в правило и развернул чуток орудие. Наводчик довернул у себя и крикнул, что готов. При выстреле пушка подпрыгнула и встала на место. Здорово же ее подкидывает, я в кино таких прыжков как-то не замечал. Куда снаряд попал, некогда было думать. Мы опорожнили весь ящик, пока не прилетел ответ.

Все вокруг заполнилось дымом, как когда-то в доте, взрывная волна откинула меня назад, в густую траву, но сознание при мне осталось, только малость обалдел. Когда чуть прояснилось, вскочил и бросился к пушке. А там все было совсем сурово. Орудие лежало на боку. Правое колесо отбито, боевая ось перекорежена. Лафету тоже досталось. Наводчик – вся спина в рваных дырах. Уже не дышит. Старшина трясет головой, как будто ему в ухо вода попала. Иван – лицо бледное, прижал ладонь к плечу, и из-под нее темное выступает. Немцы – вроде вокруг нет.

Выдернул из кармана куртки бинт, потом ножик и подбежал к Ивану. Распорол рубаху и стал бинтовать. Фонтана крови нет, значит, артерия цела, и здесь он не изойдет кровью. Тогда до госпиталя доживет. А есть ли в ополчении госпиталь? Может, и нет. Тогда в городскую больницу. Уф, закончил. Вытер руки о траву, и тут снова команда: отходим.

На мою долю достался нерасстрелянный ящик снарядов и (это уже я сам не промахнулся) карабин убитого наводчика. Раненый Иван шел сам, его только иногда поддерживали, а Леонида по очереди тащили на закорках. Потом к нам присоединился расчет другого орудия, что вместе с нами выдвигался. Там раненый только один был, но орудию тоже конец – крупный осколок повредил затвор.

Пошагали на позицию докладывать об итогах и достижениях. Немцы по нам не стреляли прицельно, хотя несколько перелетов через наши головы были. Сзади продолжался гул боя, только немецкие пулеметы, ненадолго затихшие, сейчас вновь заливались. И, пожалуй, к прежнему огню прибавилось что-то еще: эти пушки били звонче остальных, видимо, находились недалеко, раз слышен сам их выстрел, а не как снаряд сверлит небо.

Вернулись на старую позицию, и я тут же проверил, как там оставленный вещмешок. Живой пока, и ноги ему не приделали. Я его подтащил поближе к народу, который сбился в кучу и блаженно дымил, отходя от стресса. Леонид был без сознания, Иван сидел с нами и все пытался рассмотреть раненое плечо. Курить ему не хотелось, зато жажда мучила. Поделился с ним водой. И не знает Иван, что это вода из будущего. Но выпил, и ничего, не пошла вопреки.

Старшины не было видно, видимо, он пошел к начальству докладывать, на что еще годимся. Я же пока устроил карабин так, чтобы народ его не видел, и мешком привалил, и приклад травою присыпал. Неплохо было бы глянуть, сколько там осталось в магазине. Подсумка у убитого не было, а по карманам я не шарил. Да хоть полон магазин, хоть нет, а еще бы патронов не помешало. Так, глядишь, карабин при мне останется. И как бы нас в пехоту после потери орудий не отправили, особенно таких, как я, к артиллерии не имевших отношения.

Народ курил и обменивался впечатлениями, кого как при обстреле отбросило. И вот в разговор вступил Михаил с интересным вопросом, на который и я бы ответ послушал:

– А почему мы не стреляли с закрытой позиции? Мне говорили воевавшие в империалистическую и гражданскую, что чаще всего так и стреляли, а впрямую – только когда белые или немцы больно напирали.

– Не выйдет у нас такой стрельбы: оснащения не хватает. Ни буссоли, ни панорам на орудиях.

Мне это ни о чем не сказало, кроме как о нехватке чего-то действительно необходимого, но это уже потом выясню для себя. Если считать, что это приборы, то с их помощи так и стреляют. Да, мне же рассказывали, что из «максима» тоже можно стрелять с закрытой позиции, по броду, допустим, чтоб туда не совались. И тоже нужен был прибор для этого.

А вскоре к нашей позиции вышел один из тех, кого мы поддерживали. Вид у него, конечно, был странный: до пояса голый, но в драной кепке, насаженной по самые уши. На голом же плече – винтовка, а в руках что-то вроде минометной мины, но с какими-то дополнениями. Разобрать, что это, было сложно.

– Хлопчики, цигаркою поделиться, бо усе на лану залишилося[1].

Ему дали, и он блаженно затянулся.

– Дуже дякую, як душе гарно стало…[2]

– Что там с вами на поле случилось?

– Та що там… Скинчилыся мы на том поле, як швед в якивчанских ярах. Як пийшли в наступ, так нимець став видходити, поки не пидвив нас пид кулеметы. Штук шисть, мабуть, и придавили як гнитом. А потим ихни гарматы загрохалы. И важки, и середни, и легки. Лежишь, а тоби ихни гранаты с земли подымають, встанешь – кулеметы обратно загоняють. Як жабки в глечик попалы. Якибы не ваш вогонь, там бы и я загиб. Коли ви шрапнелью вдарили, кулемети их затихли, бо им тоже жити бажается. Тоди я и рванув до дорози, а потом по балци. Гарматным снарядом мени пару раз луснуло, але кули не поцилили[3].

– А с остальными там как?

– Да небагато з того поля встануть. Потим танки злива прийшлы та стали теж з гармат бити. Добьют воны усих, хто залишився там…[4]

Мы замолчали. Ополченец еще раз поблагодарил за курево и пошел в сторону окопов. Да, там, наверное, никто живой уже не остался.

Мы сидели подавленные. Я думал сначала о танках: вот они подошли, а наши пушки побитые там остались. Чем с ними теперь бороться? Но вслух поинтересовался, что у него за штука в руках была. Иван ответил, что это такая местная граната для борьбы с танками. Взяли какую-то мину, что на артскладе была в запасах, и сделали из нее противотанковую гранату. А ополченец-то, оказывается, кремень, после такого адского котла еще с танками бороться собрается, а не удрал кустами и буераками домой!

Предчувствия меня не обманули: пришел комбат, поглядел на нас, горестно вздохнул и велел лишним людям отправляться в расположение третьего полка. Идти было совсем недалеко. В роте, куда нас отправили, после этой атаки осталось двадцать человек, из них четверо вернувшихся оттуда.

На поле уже все кончилось, но немцы еще не пошли в атаку. Гул танковых моторов издалека доносился, но вроде как они даже удалялись. Винтовки нам всем нашлись, можно было даже выбрать между манлихером и трехлинейкой. Увы, из списочного состава на позицию вышли приблизительно каждый третий, что числился. Те пошли на производство получить зарплату и отдать родным, тех задействовали на эвакуации, те просто куда-то делись… В итоге осталась та самая треть. Если до того винтовок хватало на две трети людей, то в итоге нашлись для всех.

Патронов выдали мне немного, с полсотни штук, а гранат не дали совсем. Худо, полсотни патронов при нужде вылетают так быстро, что и не заметишь. Я нашел уже начатую ячейку и начал ее углублять. Между ударами лопатки подумал о том, что не умылся утром. Увы, негде и некогда было. Потом подумал, что еще не ел, но мне и не хотелось. Ладно, это успеется. Но вот как мы здесь удержимся? Оборона жидкая, артиллерии уже, считай, и нет, пулеметов всего несколько штук, да и с патронами тяжело. Ну, что будет, то будет…

Такие мысли одолевали не только меня, и цепь в итоге еще больше поредела. На этой позиции мы удержались часа полтора, а затем отошли в уже готовые окопы на горке перед самим Крюковом. И тут тоже ненадолго. Остатки ополченцев выдавили на городские улицы, а дальше сопротивление вообще разбилось, как зеркало, на осколки. Только мы с группой отходящих задержимся, как нас обойдут. И приходится снова бегать по огородам и скакать через заборы, уходя от охвата. А серьезно задержаться удалось уже совсем недалеко от Днепра. Возле моста были старые здания интендантских складов, вот там мы и закрепились, благо древние кирпичные стены хоть как-то укрывали от огня.

Нас собралось с полсотни человек: ополченцы, стрелки, ребята из железнодорожной охраны, был даже один зенитчик. Командовал нами командир крюковского ополченческого полка майор Воробьев. Чуть в стороне, возле самого моста, держалась еще группа наших. Оттуда слышалась активная работа двух «максимов», причем строчили они, как будто никаких проблем с охлаждением не было. Наверное, у моста были доты с принудительным охлаждением для пулеметов.

Так мы кое-как додержались до темноты, выдержав огонь танков и артиллерии. А в темноте надо было решать, как быть дальше. Сзади находилась широкая река, и до противоположного берега с километр. Особо не поплаваешь в холодных водах. Рядом – мост, но ближний к нам пролет незадолго до того рухнул в реку от попадания немецкой бомбы. Его спешно восстанавливали, построив деревянный пролет почти до конца. Поезда ходить еще явно не могли, но человек, наверное, смог бы перебраться. Правда, чтобы выяснить, так это или не так, надо было еще прорваться через немцев, что находились у моста. Вроде как и недалеко, но попробуй сделай. То, что утром оборона закончится точно, это понятно и так. Патронов уже практически не было. Ну, если немцы атакуют ночью, значит, все пройдет еще быстрее.

Я привалился к древнему кирпичу стены и ждал решения командира. Ночная темнота навалилась как-то очень быстро. Ноги и все тело гудели от усталости. Предыдущую ночь я не спал, таская орудия и ящики, потом позицию готовил, да и днем все было суматошно и утомительно. Вот теперь еще как-то через реку перебираться надо, а вот как – непонятно. Плавать я умел, но переплыть Днепр – не знаю, получится ли у меня. Никогда так далеко не плавал. В голову лезли нехорошие мысли, но я не давал им хода, хотя они снова и снова возникали. Хотелось спать, но спать было нельзя. Сколько еще прошло времени, Бог весть.

Меня толкнул в плечо сержант из железнодорожников:

– Пошли, только совсем тихо!

Я подхватился и пошел за ним. Мы, пригибаясь и хоронясь от света ракет, побежали к противоположному от моста краю складов. Там уже таких монументальных хранилищ, как на северной части, не было, а стояли какие-то сараи и небольшие домики, частично побитые бомбами и снарядами. Проскочили продранный проволочный забор в один кол, пробежали еще немножко по открытому месту (как я ожидал в эти секунды пулеметной очереди по себе!) и влетели в полосу приречных зарослей. Вот там нас уже ждали.

Оказывается, там, укрытые от немцев прибрежными зарослями, стояли два катера, ожидавшие темноты, чтобы немцы их не расстреляли на свету. А вот сейчас они собрались отправляться на тот берег. В левый набились в основном бойцы-железнодорожники, а нам плохо различимый в темноте человек впологолоса скомандовал:

– Дуйте к тому!

Я побежал и вскочил в него.

Что это был за катер, кто его знает. Наверное, пассажирский, возил любителей отдыха на пляже через реку на какой-то остров. Устроились мы на нем не так чтобы тесно, можно было и ноги вытянуть.

Застучал мотор, завибрировал корпус судна под моим телом. Да, на нем лучше, чем вплавь. Хотя вплавь еще возможно, если немцы рассмотрят и обстреляют. Не знаю, выдержит ли борт немецкую пулю, но лучше спрятаться совсем за него. И еще надо принять меры насчет внезапного заплыва. В одежде и обуви я никогда через речки не плавал, правда, и слышал, что они тянут на дно. Но не раздеваться же догола! Посему я снял сапоги, связал их за ушки веревкой, а из одежды – только куртку. Карабин и мешок придется бросать, как ни жаль их. Но с ними я точно не выплыву.

Немцы нас все-таки засекли и обстреляли. Шедший первым и левее нас катер с железнодорожниками получил снаряд из танка и взорвался. Думаю, ему угодили прямо в бензобак. Вслед за этим прозвучало еще три мощных взрыва.

Видимо, пламя пожара и взрывы как-то отвлекли немцев от нас, поэтому катер отклонился вправо и ушел относительно благополучно. Пулеметная очередь прошла и по нам, было двое раненых, но до левого берега мы добрались. В итоге реку я пересек с минимальными потерями: наполовину мокрая рубашка, где-то потерянная кепка и пара ссадин от отлетевших от борта щепок, когда по нему очередь прошлась.

Потом на меня нахлынул отходняк, внезапно все силы куда-то ушли, и я шел, как ежик в тумане, куда-то и за кем-то. Раз пришли, нас переадресовали, потом снова шел, затем оказался в чем-то вроде школьного здания, где можно было отдохнуть. Что я сразу же сделал, устроившись в уголочке на полу. Заснул практически мгновенно и без всяких сновидений.

День обороны Крюкова закончился. Крюков остался у немцев, но я выбрался оттуда живым. Таковы были итоги. Оставалось надеяться, что 10 августа будет лучше минувшего дня.

Авторский комментарий

Саша попал в ночь на 9 августа 1941 года в город Кременчуг и его окрестности. За несколько дней до этого Первая танковая группа вермахта, замкнув кольцо окружения под Уманью, частью сил ударила на восток, к Кировограду и Кременчугу. 5 августа пал Кировоград, а 6-го передовой отряд 13-й танковой дивизии вышел на подступы к правобережной части Кременчуга, называемой Крюков. Гарнизон города был невелик, поэтому немцев встретили 3-й ополченческий полк, зенитчики, бойцы НКВД по охране железнодорожных сооружений. Встретив организованное сопротивление, передовой отряд немцев отошел, не прорвавшись на восточный берег.

Когда подошли основные немецкие силы, попытка прорыва повторилась, но за прошедшее время советское командование тоже успело подбросить некоторые силы. На правый берег перешли остальные два полка ополченческой дивизии и полк подошедшей с востока 297-й стрелковой дивизии.

Несколько слов о Кременчугской дивизии народного ополчения. Она состояла из трех полков и артиллерийской батареи, общей численностью около 3000 человек (то есть с нормальный стрелковый полк). Укомплектована была в основном теми людьми, что сейчас (или вообще) мобилизации не подлежали, вооружена тем, что нашлось на складах, об экипировке вообще говорить сложно. Одеты были кто во что горазд, и патроны носили в карманах. С пулеметами в дивизии было тяжело, с артиллерией не лучше – всего шесть орудий. Четыре 76-миллиметровые пушки образца 1902 года в той самой батарее, одна противотанковая пушка без прицела (ее расчет отходил на восток и был включен в состав дивизии) и 152-миллиметровая гаубица. Впрочем, она числится только в документах, а фактически в боях не участвовала. Не исключено, что ее просто не смогли переправить через Днепр.

Поскольку противотанковых средств практически не имелось, то одним из работников артиллерийского склада была разработана импровизированная противотанковая граната из 82-миллиметровой мины, которые имелись на складе. Военная подготовка ополчения была невысока, скажем, в 3-м полку не имелось командиров запаса, поэтому командирами отделений, взводов и рот назначались люди по выбору руководства, а не по подготовке. Да и к боевой подготовке ополченцы приступили совсем недавно, поскольку дивизия создана в конце июля.

Командовал дивизией полковник Платухин. Что интересно, некогда он служил в Чапаевской дивизии и попал под тот самый удар в Лбищен-ске. Но смог переплыть Урал. Обстановка была не очень понятна, поскольку все думали, что будут сражаться с немецким десантом, вышедшим к Крюкову.

На утро 9 августа немцы планировали наступать, но около часа ночи ополченцы перешли в наступление, сбили немцев с высоты Острая могила и заставили отходить дальше. Внезапность атаки и крики «ура» заставили отступить даже немецких танкистов, опасавшихся, что атакующие подойдут поближе и забросают танки гранатами и бутылками с зажигательной смесью. Поэтому они и отступили.

Отход немцев не был бегством, пехота отходила на определенные рубежи, на которых пулеметчики пытались задержать атаку ополченцев. Танки отходили перекатами, то на 400 метров, то снова на 400… В итоге немцы отступили на 4 километра, к селу Онуфриевка. Иногда даже называется 8 километров. Далее стало светать, немцы оценили обстановку и прижали наступающих мощным пулеметным и артиллерийским огнем.

Танки вышли во фланг залегшей цепи и стали расстреливать ее. В бой вступила ополченческая 76-миллиметровая батарея. Ее огневой налет ослабил огонь немецкой пехоты и дал возможность части ополченцев уйти из огневого мешка. К сожалению, батарея имела всего сто снарядов и не могла стрелять с закрытых позиций из-за отсутствия приборов, поэтому она действовала очень короткое время.

На позициях у Острой могилы ополченцы удержались недолго, потом отошли на построенную линию обороны близ окраин, но и там не удержались. Зацепиться удалось только возле железнодорожного моста через Днепр, где имелись два бронеколпака с пулеметами для охраны его. На этой позиции остатки защитников продержались до вечера, после чего, по мере возможности, переправились на левый берег.

Дивизия ополчения понесла тяжелые потери, потери были и в других частях. Попавшие в плен ополченцы (больше сотни человек) по приказу командира немецкой бригады были расстреляны. Так закончилась оборона Крюкова.

Глава третья

Как выяснилось, мощные взрывы в ночи означали подрыв еще нескольких пролетов моста. Теперь он был полностью непригоден для прохода. Немцы, заняв Крюков, лишились возможности прорваться дальше, на левый берег. Но с высот вокруг заречной части город был как на ладони, поэтому немецкая артиллерия громила Кременчуг.

Под ударом оказались тот самый завод имени Сталина, станция и все промышленные предприятия, что выходили на реку. Доставалось и остальным. В городе, как шепотом говорили, возникла паника, усугубленная бегством городского начальства[5]. Над улицами повис дым пожаров.

Артиллерийский склад в городе находился довольно далеко от реки и немцами не обстреливался – возможно, они о нем даже не подозревали. Но железная дорога, идущая к складу, хорошо наблюдалась немцами, поэтому при попытке днем вывезти вагоны с боеприпасами произошло бы нечто вроде гибели Помпей. А вывозить запасы с него было необходимо. Они были нужны, да и случайный снаряд мог влететь в склады и устроить катастрофу, какой город не видывал. Потому нас собрали и бросили на разгрузку складов.

Работала наша команда по ночам. Днем вагоны загружались разной взрывчатой начинкой, а ночью мы тихо вручную волокли вагоны по путям в сторону Чередничков. Там уже, на плохо видимом немцами месте, их подхватывала «кукушка» и формировала нормальные составы. А нам требовалось идти за следующим вагоном.

Работали не мы одни, там и с самого арт-склада служащие были, стрелки, авиаторы, местное население… Так что мы подхватывали вагон, а такие же вагоны волокли и перед нами, и после нас. Прерывалась работа только тогда, когда немецкие снаряды рвались близ путей. Вряд ли прицельно, это был тот самый «беспокоящий огонь», но попади их гаубица в наш вагон, всем был бы со святыми упокой, и опознавали бы нас по уцелевшей подметке. Но нашими молитвами немецкие снаряды уводило в сторону. Сколько я был в городе, взрывов боеприпасов со склада не звучало[6].

Наверное, орудия нашей батареи были взяты из самых закоулков этого склада. Винтовки ополченцев, видимо, тоже. И нехватка снарядов была по той же причине. Как нам пояснял товарищ из пиротехников, снаряды хранятся в разобранном виде: взрыватель вывинчивается, на его место ставится заглушка, иногда даже взрывчатка вынимается из корпуса. Вот и запас снарядов на батарее был такой, который успели довести до готовности к отправке батареи. А дальше батарея оказалась за Днепром, и пополнить ее комплект уже было никак. Кстати, два остальных орудия тоже погибли. Они расстреляли остатки снарядов, а потом с них сняли замки и все, что можно снять на скорую руку.

Работа была адски тяжелая, особенно на тех участках, когда путь шел хоть чуть-чуть в гору. Постепенно мы освоились и знали уже, где можно не нажимать, а где требовалось упасть, но протащить еще немного в гору, а дальше пойдет само.

После веселой ночки мы приходили и падали на пол. Спали до обеда, потом ели, потом снова досыпали. А дальше темнело, и снова – здравствуйте, оружие и боеприпасы! Сон был такой крепкий, что даже разрывы снарядов в городе не мешали. Я лично как-то дрых, когда шальной снаряд упал в нашем дворике, и соседи меня не смогли растолкать. Сказали, что в ответ на тормошение я их очень качественно и далеко послал, перевернулся на другой бок и продолжил спать. Они не стали ждать и смылись из здания. Но больше снарядов рядом не упало, потому они и вернулись сами – тоже досыпать.

А через несколько дней успешного толкания вагонов в гору случилось так, что на ночь на склад нас не повели. Мы днем выспались, поэтому ночью заснуть не сумели. Вот мы и слонялись по зданию, по садику возле, курили и не знали, что делать. Потом народ понял, что ни вагонов, ни сна не будет, и отправился куда-то за культурными развлечениями. Я же остался, сидел во дворе, прислушиваясь к дальней стрельбе, и размышлял. Доселе было как-то не до того – все время что-то мешало.

По размышлениям моим выходило, что я был занят очень полезными делами, и экстремальных ощущений каждый день хватает, но вот возникает вопрос о том, насколько я далек до того, чтобы найти Наташу? Вроде послание подразумевало, что я должен пройти некую дорогу, прежде чем найду ее. И я готов был к этому. Правда, сидение уже десятый день все на том же месте не очень было похоже на дорогу к ней. Но и послание звучало не очень понятно.

Упоминался круг, то есть можно было понять, что я опишу некий круг в пространстве или во времени. Было что-то и про Ригу, то бишь история пахла возвратом куда-то в Прибалтику или в район Ленинграда. Вроде так, значит, я должен воевать до 1944 года, когда и состоялось возвращение в Прибалтику, да и к Кингисеппу тогда же вышли. Рига – тоже это время. Или все куда проще, и круг я уже замкнул, явившись в Гатчину к священному валуну и вновь окропив его кровью, уже не случайно, а целенаправленно? И, снова встав в ряды РККА, я еще раз круг замкнул? Вроде как так получается, но вот прав ли я, совсем непонятно. И есть еще одна маленькая гадость.

Я ведь себя считаю христианином, хоть и не сильно ревностным, а тут окропил кровью некий языческий символ. Если в прошлый раз все случилось без всякой задней мысли, то сейчас-то уже четко и без экивоков. И чье было это послание в ночи, которому я последовал? Вот тут-то и начинаются размышления, которые приводят к сомнениям, чем именно я занят. А нет ли здесь какого-то наваждения, которому я поддался? Не знаю. При случае зайду в какой-нибудь храм и задам вопрос. Пока же меня поддерживает то, что пошел я не ради своего брюха или гордости, а ради Наташи. Ну и надеюсь, что здесь от меня тоже будет какой-то толк.

Вот так я посидел, горестно поразмышлял о житье-бытье своем и о том, что меня ожидает, а потом стал искать какое-нибудь занятие, поскольку спать все равно не хочется, а до рассвета еще долго. В углу валялась какая-то книга, ставшая жертвой курильщиков, выдравших половину ее листов. Попытался почитать. Увы, читать ее оказалось невозможно: рассказывалось там об устройстве паровозных машин, да еще и дореволюционным шрифтом. Я еще не так оголодал по печатному слову, чтобы этим вот наслаждаться при плохом освещении.

Сел снова в палисаднике и стал размышлять, как мне дальше быть. Остатки ополченцев явно расформируют и всех передадут в Красную Армию. Не сейчас, так через месяц. Вот отправят меня в пехоту, если не буду рассказывать про свои глаза. А куда мне там податься? Мне уже пришлось быть и стрелком, и вторым номером на «максиме», а сейчас вот и артиллеристом. Куда и кем теперь?

В артиллерию, рассказывая, что я там пару часов ящичным побыл, это только смешить знающий народ. Квалификация у меня там такая же, как и у любого другого, кого на мое место взяли да поставили. Вторым номером снова можно, хотя не мешало бы освежить в памяти все эти задержки, да и устройство самого пулемета. Здесь я, в отличие от ящичного, имею фору перед таким же взятым из ополчения, но «максим» видевшим только в кино. Тут есть другая засада: в УРе мы особенно далеко пулемет от дота не таскали, а в пехоте куда нужно, туда и поволочешь, хоть один километр, хоть полсотни. И проблема добычи воды для охлаждения пулемета сваливается тоже на меня. Хотя чего я беспокоюсь? В той же одиннадцатой дивизии был я вторым номером, и ничего. Правда, станок у нас там был полегче. Или попроситься в саперы, как мне когда-то хотелось? В общем, размышлял я, размышлял, да так и не решил для себя, чего бы хотел.

И вышло так, что, не решив сам, я переложил это решение на кого-то другого, включая судьбу. Они и определились вместо меня. Дня через три нашу команду расформировали и всех, кто был призывного возраста и не выглядел откровенным задохликом, отправили в занимающую город дивизию. Завернули только двоих: одного в очках с толстыми стеклами и второго с постоянным кашлем. Он, конечно, заявил, что это не туберкулез, а просто простыл и никак не получается выздороветь, но был изгнан к врачам за справкой, что здоров. Более хитрые типы вроде меня и скрывшего ревматизм Прокопа Окипного тихо улыбнулись и решили шифроваться дальше. А почему мы хитро улыбались? Потому что договорились, что когда комиссия врачей нас смотреть будет, то к терапевту пойду я под видом Прокопа, а к окулисту он под видом меня.

Со мной, правда, процесс несколько затянулся, потому как документов у меня не было. Я вдохновенно рассказывал, что тут совсем не виноват, что меня взяли сначала в истребительный батальон, потом передали в первый полк, потом – во второй, ходил я из казармы в казарму, потом пристроили в батарею. В итоге всех этих блужданий мои документы где-то пропали, и где теперь их искать, на том берегу Днепра или на этом, мне точно неизвестно.

Отсутствие документов являлось не только моей проблемой, не у всех остальных бумаги тоже были. Но они либо бегали домой и приносили какую-то другую бумагу, что податель сего таки не Саша Егорычев, а Ефим Могилянский, либо приводили свидетелей того, что он – Могилянский, а не прокуратор Понтий Пилат. Мне же неоткуда было принести. Я проформы ради сходил и, вернувшись, сказал, что стройка завода сейчас прекращена, потому оттуда ничего достать не мог, и квартирная моя хозяйка подалась к родным в Григоро-Бригадировку, потому недоступна. А залезть в комнату за вещами и документами не могу, потому как могут счесть кражей со взломом.

В итоге обошлись без этого: ребята из команды подтвердили, что я вместе с ними воевал на интендантских складах в Крюкове, а случайно встретившийся командир орудия батареи по фамилии Булычев подтвердил, что помнит, что я был на батарее, правда, не в его расчете. В итоге меня зачислили в часть.

Я заявил, что знаком с винтовкой, ручным пулеметом «максим», по артиллерии же у меня умений немного. Посему меня в батарею не послали, а отправили в стрелковую роту. Расчеты обоих ротных «максимов» были укомплектованы, поэтому меня пока зачислили в отделение сержанта Борули.

Людей в отделении имелся полный комплект, считая меня, а вот ручного пулемета не было, потому до его получения оба номера воевали с винтовками. В двух других отделениях «дегтяревы» имелись. Боруле мой карабин не понравился, и он хотел, чтобы его заменили на винтовку со штыком, но взять мне взамен ее было неоткуда. Посему замена не состоялась.

Переобмундировали полностью, а сапоги свои я сохранил. Впрочем, сапоги сержанта не раздражали. Брезентовую куртку я сдал на склад, а остальную одежду ухитрился оставить у себя. Я уж ее сам потаскаю и не перегружу ею дивизионный обоз.

Вообще отделение наше было укомплектовано людьми куда старше меня, моложе тридцати оказалось всего двое: я и первый номер, который без пулемета, Гавриил Полоцкий. Примерно треть отслужила раньше, но никто до этого времени не воевал. Большинство моих сослуживцев жили либо в селах Лубенской округи, либо в самом городе. Поскольку я об этом городе только слышал, то мне с удовольствием рассказали о красотах тамошней природы, о реке Суле, о заводе «Коммунар» и фармацевтической фабрике, где работали лубенчане до призыва.

Гавриил даже сказал, что когда-то Лубны были не меньше Полтавы, и когда решался вопрос, какой город станет губернским, то Лубны выглядели даже предпочтительнее. Но чашу весов перетянула память о Полтавском сражении, потому губерния стала Полтавской, а не Лубенской[7]. Конечно, с тех пор Полтава сильно выросла и благоустроилась, и теперь ее не догнать. Но город Лубны тоже не является захолустьем, посмотреть там есть на что, и даже институт в нем имеется.

Я о себе, как и прежде, рассказывал мало. Сказал, что из Ленинграда, работал строителем в разных конторах, даже не про все и могу рассказывать, потому как в городе много чего для обороны делается. Потом из-за семейных дел попал в Кременчуг, строить завод по ремонту автомобилей. А тут война… Когда же спросили про эти семейные дела, я с болью в голосе сказал, что у меня жена пропала. Меня поняли и не стали терзать расспросами дальше.

Слухи насчет Дериевки не обманули. Немцы-таки там переправились, а спихнуть их с плацдарма не получилось. Плацдарм потихоньку рос, пока на него не переправили танки Клейста. Оттуда они и ударили на север, навстречу наступающим танкам Гудериана, с которыми они соединились где-то возле городка Лохвица.

В кольце оказались четыре армии Юго-Западного фронта, и пробиться из него удалось немногим. В своем времени я про это много слышал, но оказалось, что этого недостаточно – что-то вроде того услышать. Тем более хватало всякого мусора: и обвинения комфронта Кирпоноса в измене, и рассказы о том, что, дескать, красноармейцы так активно сдавались в плен, что немцы никак не могли предусмотреть столько лагерей и еды для них, оттого последующий мор пленных взваливается опять же на Красную Армию, она сама как бы во всем виновата.

Придумано хитро, но все это вранье. Особенно про то, что германские генералы не догадывались, что в котле будет много пленных. Так ведь они на это и рассчитывали, и именно для того и окружали. А раз окружали три-четыре армии, то значит, в котел попадут 300–400 тысяч человек, и все будет сделано, чтобы они не смогли долго сопротивляться. Оттого они и сдадутся в плен.

Отчего это произойдет? Может, когда-то и были армии, где воины все свое носили с собой в заплечном мешке, плюс еще немного на захваченных или взятых с собой телегах. Оружие тоже было с собой, разве что некоторый запас стрел ехал в том же обозе. Теперь же деятельность войск зависит от того, что нынче называется словом «логистика», а раньше именовалось снабжением. И от бесперебойного снабжения зависит, насколько войска будут боеспособны. То есть солдату в день нужно подвезти его паек. В виде сухого пайка это один-два килограмма, в сыром, так сказать, виде – куда больше. Те самые восемьсот граммов овощей, двести пятьдесят граммов мяса и рыбы, соль, специи и прочее. Да, чтобы выдать ему же хлеб, нужно привезти в дивизию муку, чтобы полевая хлебопекарня из нее хлеб испекла. Для десятка тысяч человек в дивизии это уже многие тонны муки, соли и прочего. Даже считанные граммы приправ на 10 тысяч душ в одной дивизии или 400 тысяч в четырех армиях складываются в уже очень немалый груз. В каждой дивизии есть еще сотни лошадей, которые кушают овес и сено, и десятки машин, что тратят бензин, и, кстати, достаточно много тратят.

То есть только на то, чтобы дивизия стояла в обороне и ничего особенного не делала, требуется, чтобы в нее прибыли десятки тонн грузов. Если она ведет хотя бы слабые боевые действия, то нужно подвозить боеприпасы взамен израсходованных. Мне незадолго до пропажи жены попалась в руки старая книга. Автор ее описывал события при подавлении Польского восстания в 1830–1831 годах. И, говоря про действия русской армии, он упоминал, что потом много было критики: отчего главнокомандующий Дибич не наступал в такой-то день, отчего он не так активно двигался вперед, не спешил, затягивая кампанию. Вот автор и отвечал, что главнокомандующий вынужден был не спешить и затягивать, потому что у него не было должного количества хлеба для армии, чтобы обеспечить этот резкий рывок вперед. Провиантмейстер ему говорил: «Нет столько хлеба», и это тормозило главнокомандующего эффективнее, чем польские войска. Вот что скрывается под словом «логистика».

К чему все это? А к тому, что раз танки противника перерезали окруженным коммуникации, то по ним уже не придет снабжение в нашу дивизию. Если немцы не будут сильно напирать на ее фронт, то боеприпасов пока хватит, и, может, даже на неделю. А того же хлеба… Вряд ли его есть больше трех-пяти сутодач (то есть количества продуктов на три-пять дней). Если мы будем стойко обороняться на прежней позиции, то через три-пять дней придется питаться воздухом. Это в том случае, если наши дивизионные склады не попадут под удар прорвавшихся танков. Это ведь в крепостях заранее рассчитывали на долгую оборону в осаде, потому и держали там запасы под рукой. И, кстати, случалось, что загнанная в крепость полевая армия превращала эти запасы в нечто витуальное. Вот представьте крепость, гарнизон которой в лучшем случае составляет тысяч сорок. И в нее противник загоняет армию Базена, то есть еще свыше сотни тысяч. И подумайте, надолго ли запасов хватит вместе с армией Базена?[8] Совсем ненамного. Если сама не прорвется или не деблокируют ее другие армии, будут голод и мор от связанных с недоеданием болезней.

У нас в дивизии никто особенных запасов делать не будет, так что есть у нас три дня. Ну, четыре, если сильно повезет. А дальше сложно будет долго держаться. Но это еще не все гадости в окружении. Ведь противник вышел нам в тыл, обороны от его удара нет. То есть нам надо создавать круговую оборону против него. Встали, поднялись, пошли, стали строить окопы фронтом в бывший тыл. Или начали отход.

С отходом проблемы только нарастают. Пока мы стоим на месте – много нужного и полезного лежит на созданных складах. Теперь их надо брать с собой. А как? Транспорт дивизии может не быть рассчитан на перевозку всего, что у нее имеется, авторота может оказаться отрезанной от главных сил, и все такое… То есть приходится часть запасов бросать или уничтожать. Сейчас у нас нет возможности унести все патроны или муку, а через день-два они бы пригодились, но их уже нет.

Ладно, отходим, берем с собой тот самый НЗ, неприкосновенный запас, и одна сутодача еще, что есть в войсках. Идем на прорыв вне основных дорог, потому как немцы их тоже стерегут и своими отрядами, что их перекрывают, и своей авиацией, которую с неба сгоняет только гадкая погода, а так она утюжит дороги отступления…

Так она, может быть, не накрыла бы нашу артиллерию, что стоит по лесам и маскируется, а сейчас бери и попадай по ней на узкой дороге. А в разбитых взрывами бомб телегах и автомашинах тоже остаются продукты и патроны, которых не хватит завтра. Марш по обходным дорогам и потери в лошадях выматывают оставшихся, и эти оставшиеся тоже не выдерживают. Значит, еще меньше орудий дойдет до кольца окружения.

Да, еще раз напомню, что на дворе осень, войска отходят, ночуя где придется, а потому все больше людей болеет. Питание на грани отсутствия, питаются тем, что осталось в вещмешке или подобрал по дороге (если вообще едят), пьют воду, какая найдется по дороге; тащат на себе артиллерию и пулеметы, идут лишние километры. И все это выматывает неимоверно.

Даже если выход окажется удачным и пройдет почти без боев (ну, так звезды встали), то все равно будут большие потери в людях и вооружении. Бойцы отстали где-то в мешанине лесов и болот, не пробились по этой дороге, свернули на другую, которая привела в самую пасть немцев, заболели и отстали… Оружие оставлено на прежнем рубеже обороны, не смогли протащить через болото, брошено на крутом подъеме, который не смогли преодолеть ни ослабшие лошади, ни ослабшие люди… И, честно говоря, оставленное где придется.

Получается, что боец, успешно оборонявший Киев, теперь должен покинуть позицию, пройти пешком в быстром темпе, скажем, до Пирятина (полтораста километров по прямой), протащив на оставшихся лошадиных и своих силах артиллерию и прочее.

Про перебои со снабжением, то бишь недоедание, простуды и иное, уже было сказано. То есть окружающие нас немцы уже точно рассчитывают на то, что на них выйдут ослабленные войска и в неполном комплекте. Дальше против нас будет работать нарушение управления войсками и быстро меняющаяся обстановка: если вчера этот заслон можно было и сбить, то сегодня сюда подошло подкрепление. И мы после неудачного боя пошли в обход. Еще лишние версты на уставшие ноги, а с едой и боеприпасами лучше не стало. То есть окружение рассчитано на то, чтобы резко снизить силы как каждого бойца по отдельности, так и всех в целом. И все это немцы знают и на это рассчитывают. И уже не первый раз проводят такое окружение.

Поэтому разговоры о том, что они не рассчитывали на поток пленных, это вранье. На него рассчитывали. Если немцам надо было просто отбросить фронт с рубежа Днепра, то можно было создать угрозу окружения и затормозить, предоставив фронту «ворота» для отхода. Потери он все равно понесет, не успев вытащить все из намечающегося кольца. В сорок пятом Конев, чтобы сохранить Силезский бассейн для Польши от разрушений при ликвидации котла, который он мог создать, так и сделал, оставив «ворота» противнику. Немцы и повалили туда, не обороняясь на территории заводов и шахт.

Ну и еще несколько слов про плен. Опять же, многие треплются, что вот, люди настолько не любили советскую власть, что толпами сдавались. Это тоже обман, маскирующийся под некое правдоподобие, особенно если начнут сравнивать потери пленными сорок первого года и четырнадцатого. Пусть вспомнят, что окружение армии Самсонова дало полсотни тысяч пленных – вполне себе армия сорок первого года. Только в четырнадцатом году войска кайзера Вильгельма не всегда могли окружить противника, хотя и очень старались, а к сорок первому они все отработали, и техника стала это позволять.

Если окружающую самсоновцев кайзеровскую пехоту можно было обогнать пешком, уходя от охвата, то в сорок первом году сделать это было куда сложнее. Месяц назад, под Острой могилой, немцы появились, отрезав армии Музыченко и Понеделина под Уманью. После этого танковые дивизии рванули на восток. Пятого августа был сдан Кировоград. А уже 6 августа передовой отряд немцев вышел практически к Днепру. То есть за сутки с небольшим прорыв на сто тридцать километров. Вот и обгони 13-ю танковую, отходя от Кировограда пешком! Где-то по лесам и болотам уйти можно, если они есть. В степи – уже нет. Так что перед уставшим и голодным солдатом стоит невеселый выбор: опрокинуть танковый заслон немцев, имея только носимый запас патронов и ту пушку, которую удалось протащить на себе, или сдаваться в плен.

Современный человек не всегда может представить себе, что такое выматывающий бесконечный пеший марш, которому не видно конца. Разве что некоторые туристы-экстремалы, ходящие по необжитым местам, смогут это ощутить. Дошли до какой-то Семеновки, а теперь надо снова вставать и идти, и сколько – Бог весть, потому как через нее не пройдешь. Встали и снова пошли, устало передвигая ноги во тьме. К концу марша от перегрузки и недоедания уже полностью не работает голова, оттого и устало бредешь вперед, с трудом передвигаясь, а куда и зачем – непонятно. Так зайдешь в засаду и не заметишь, куда пришел.

Есть, правда, как бы промежуточный вариант: пристроиться в примаки или в зятьки (кто как это называет). Были такие, и довольно много, что пристраивались к мирному населению, чтобы переждать опасное время. Когда в реальные зятья, когда замаскировавшись. Но от судьбы не уйдешь. Кто захотел уйти – к тому она явилась сама в образе полевого военкомата. К кому в марте сорок третьего, к кому в сентябре того же года. А уж что конкретно она им приготовила при личном визите… Наверное, каждому свое.

Я все же считаю, что суд небесный наступает еще до кончины. Нам это не всегда видно, и кажется, что неправедные благоденствуют, а мы, не столь грешные, живем плохо. Да, так кажется нам со стороны. Ибо издали не видно, что в доме – полной чаше у грешника сын – наркоман. А это значит, что богатство ненадолго, зато жизнь грешника адом становится еще до его кончины. Так что ад в элитном поселке плавно переходит в тот самый ад, о котором все слышали.

Да, такое постигает не только всем видных грешников, с этим соглашусь. За что им такое, тем самым не настолько грешным? Я лично не знаю. А у них будет возможность лично задать этот вопрос Творцу нашему. Правда, возможно, ответ им не понравится, ибо мы многое себе прощаем и о многом забываем, а забытое тоже может вспомниться. Но не буду много говорить об этом, так как у каждого свои грехи и свое воздаяние за них.

А за что мне двукратное попадание в не свое время? Не знаю. Наверное, за то, что долго жил как «цветок бездумный и безмозглый», пока не родился заново, перейдя через реку Смородину (она же Луга) и вырвавшись из могильной ямы под Гатчиной. Надеюсь, теперь адское пламя меня не коснется. А что мне еще остается делать? Только надеяться на то, что хоть часть своих грехов я искупил или хотя бы начал искупать…

Между тем дела наши стали печальны. Прикрывая линию Днепра, дивизия растянулась по берегу на фронте вдвое больше, чем полагалось по уставу. Правого соседа по берегу вообще не было. А теперь пришлось из-за того, что сосед слева под Дериевкой не удержался, растягиваться в его сторону и загибать фланг. Потом я прикинул по карте – километров на полсотни. Город прикрывал наш полк, а дальше остальные два полка вытянулись в ту самую «тонкую красную линию». Наверное, туда подходили еще и резервы, поскольку канонада оттуда слышалась серьезная, и «тонкая красная линия» хоть и постепенно подавалась, но не лопнула сразу.

А мы?.. Мы прикрывали город. Отбили несколько попыток переправиться через реку и помогали эвакуировать промышленные предприятия и запасы из города. Прекратился обстрел с немецкого берега? Смотрим, идут ли немцы форсировать Днепр. Не идут? Значит, часть сил следует отдать и помогать погрузке.

Будет теперь этот завод работать где-то в Сибири или чуть ближе и делать снаряды для фронта. Поэтому мы и рвем мышцы, выковыривая станок из основания, и стараемся собрать все, что нужно. В Сибири никто не предоставит для чертежников завода тушь и ватман, да и лишних станков там нет. Погрузим, и доедет он до какого-нибудь Ялуторовска, и будет там на чем точить корпус снаряда. В первую смену – эвакуированный здешний токарь, на вторую и третью местных жителей Ялуторовска поднатаскают. Ну, если, конечно, на все три смены есть электроэнергия, чтобы к станку подать, и заготовки. Но об этом пусть думают технологи и конструкторы завода или кому это положено, а мы пока про то, как станок вручную или с малой механизацией снять и самим животы не надорвать.

Так что пойдем к штабу дивизии на улицу Чкалова, в здание какого-то техникума, а оттуда нас ведут товарищи с фабрики и завода к своим сокровищам. По дороге полежим под внезапным налетом, дождемся конца и дальше побежим. Дошли до цехов – и давай сверлильный станок фирмы «Карман» из Стокгольма, фрезерный станок завода Бромлей в Москве, станок Еврейского машиностроительного техникума, станок из Витебска, Дзержинска, Одессы, станок из… На некоторых никаких признаков производителя нет. Я, улучив момент, спросил здешнего ветерана, отчего так и кто производитель. Тот ответил, что в ремонтном цехе у них станки как бы собственные, то бишь самодельные. Когда после национализации собрали станки из мастерских и заводиков, то не все на что-то годились. Те, что еще работали, стали в основные цеха, а из оставшихся собирали окрошку: станина – от немецкого станка, суппорт – от бог знает какого, привод делали по заказу на заводе имени Сталина, что-то уже сделали сами, вот и получился станок один из трех или четырех. Но работать может, вот и трудится. А советские пошли недавно, они вон там, в соседнем корпусе.

Я от бати слышал, что был такой станок «ДиП», что означало «Догнать и перегнать». Спросил, есть тут такие станки. Ветеран ответил, что нет, им шли других марок. И снова: электрический вентилятор завода «Красный факел», электрический вентилятор завода «Демаг», вентилятор с паровым приводом (эх, с ним мы и намучились из-за хитрой системы крепления), точило почти как то, что в нашей школе было, фрикционный молот… Можно было сказать, что я просветился в разных видах станков, но, увы, это будет обманом. Могу только сказать, насколько каждый станок спину гнул и другие места надрывал. А чем отличается лобовой токарный станок от какого-то другого и чем фрикционный молот от электропневматического – как был темен, так и остался.

Но заметил такую вот вещь, что в новом цеху станков советского производства больше половины[9]. Совсем старые станки в основном в разных вспомогательных цехах. Там видел и ветеранов, каждому из которых лет за пятьдесят. А здешние рабочие, что застали еще империалистическую войну, говорили, что своих станков тогда не видели, все заграничные были. Может, станки при царе и делали, но они только иностранные буквы на станинах видели. Ну да, я тоже тут видел только один с завода Бромлея, что в Москве, а его ровесников из-за границы – больше десятка.

Самое интересное, хоть и опасное, приключение было при разгрузке одной баржи в затоне. Затоном, как оказалось, зовется гавань на реке, где суда чинятся и зимуют. Так вот, там снарядами потопило баржу, а в частично затопленном трюме ее остались три станка. И надо было их как-то оттуда вытащить. Баржу с того берега немцы наблюдают, поэтому, когда там куча народу собирается, снарядов не жалеют. Когда один-два шастает, не реагируют.

Станки нужно по сходне из трюма вытащить, потом проволочь метра три по палубе, переставить на другую сходню и уже с борта спустить. Потом метров двадцать – по открытому месту, и тогда будет уже прикрытие от глаз немцев и частично даже от осколков – полуразбитое строение.

Увы, влезть ночью кучей народа и в темноте вытащить не получается. Темно, как у афроамериканца в… этом самом месте после крепкого черного кофе. Свет не зажжешь – его видно в дырки в борту, и немцы начинают стрелять. Сложно.

Но нашлись светлые умы и человек, знакомый с разными простейшими механизмами. На баржу мы по одному собрались, станок кое-как из трюма на палубу вытащили, а дальше эта светлая голова из саперной роты из наличных тросов и блоков соорудила сложную систему, которую мы на станке закрепили и, уйдя под прикрытие, за трос тянуть стали. Сполз станок с борта на сходню, потом и по берегу пополз… Мы его двигали понемногу, чтобы немцы не засекли быстрое движение. Убрали станок за прикрытие и взялись за второй. В трюме стало попросторнее, потому и полегче. «Эх, родимая, сама пойдет, подернем, подернем, да ухнем!»

Когда все станки утащили, всего-то навсего и осталось погрузить их на грузовую платформу, пусть ждут ночи, а нам опять в окопы на берегу. Мы ведь не только грузчики, но еще и стрелки. А платформу ночью потащат по городской ветке к Чередникам, а дальше – на восток, в Ялуторовск или Челябинск…

Налеты авиации на город были редкими, но с крюковской стороны артиллерия регулярно расстреливала город. Как потому, что арт-наблюдатели старались уничтожить заинтересовавшее их, так и просто профилактически. Ближние к реке кварталы вообще были сильно избиты снарядами, благо дома были там небольшие, в один-два этажа. Но доставалось и зданиям на проспекте Ленина, тюрьме, суконной фабрике, району типографии. Все чаще возникали пожары. От разгула огненной стихии спасали начавшиеся дожди.

Неподалеку от нас был двухэтажный дом еще дореволюционной постройки. Когда мы ушли на снятие станков с баржи, при обстреле в него попал снаряд. Издалека он вроде выглядел как прежде, но когда мы возвратились, стало ясно, что дома практически нет, хотя стены и в наличии. Перекрытия и лестницы в нем были деревянные и явно старые, поэтому при пожаре дерево вспыхнуло и быстро прогорело. Остались от здания одна коробка из кирпича и груда углей внизу. Жить в нем уже невозможно.

Жители еще ковырялись в пожарище, пытаясь найти хоть что-то пригодное, потом потихоньку разошлись по другим местам. Вот куда, не знаю, наверное, к родным и знакомым или в брошенные дома вселились. Одно семейство из трех человек вскоре вернулось и стало рыть землянку в бывшем саду бывшего дома. Мы им помогли, но предупредили, что при новых обстрелах лучше прятаться не в нее, а в кирпичный подвал их бывшего дома. Город был даже когда-то губернским, потому капитальных домов в нем хватало, но под регулярными обстрелами все больше домов разрушалось и горело.

Седьмого или восьмого сентября утром роту подняли, и мы двинулись куда-то на север от реки. Пришлось оставить почти все гражданские вещи, кроме белья и свитера – брать их с собой было совсем некуда, так как нагрузили еще одним комплектом патронов. Правда, я «забыл» в подвале свой противогаз, потому как часть маски срезал для использования в разных народнохозяйственных надобностях. Мне говорили, что содержимое фильтра тоже пригодится при производстве самогона для его лучшей очистки, но вес-то никуда не делся, а буду ли я гнать сей полезный продукт? Двадцать пять лет не гнал, наверное, и сейчас обойдусь. Итого мой долг перед РККА возрос до двух противогазов. Один я оставил на Ленфронте, другой – тут. Хотя нет, все же один. Противогаз Ленфронта остался во взводе, а не брошен при отходе. Так что сейчас это первый материальный ущерб Наркомату обороны. Патроны и паек я тратил все же по делу, как и стройматериалы. Интересно, сколько противогаз стоит в здешних рублях?

О своих вещах я сильно не переживал. Если эта семья из землянки их подберет и для чего-то использует, то на здоровье. Пусть хоть сами носят, а хоть на еду сменяют. Сам уж как-то обойдусь. Так вот я размышлял, шагая в колонне по пустым улицам, по которым ветер гонял листья и мусор.

К своей выкладке мне добавили коробку с дисками к пулемету, и до малого привала я ее и волок. После него – большую саперную лопату. Она мне осталась и потом, когда как нас отчего-то развернули с прежнего направления. Сначала мы шли к станции Потоки, до которой было километров с двадцать, а вот куда нас развернул связной сейчас – ей-ей, непонятно. Примерно на северо-восток, насколько мне подсказывал внутренний компас. В роте-то были местные уроженцы, пришедшие из ополчения, они бы могли подсказать, куда нас несет нелегкая, но, как на грех, ни в нашем отделении, ни во втором не было ни одного. Не будешь же кричать вдоль колонны: «Эй, кто тут местные? Поведайте, куда мы идем, и сколько еще осталось?» Надо было дождаться большого привала и разведать. Надеюсь, они за город выбирались и не попутают одну окраину с другой.

Вообще утренная прохлада уже закончилась, было довольно тепло, градусов так семнадцать или около того. В принципе, и знать не очень надо, куда топаешь: идешь по хорошей грунтовке, солнышко светит, лужи от вчерашнего дождика подсохли на обочинах, груз не чрезмерный, да и усталость пока не ощущается, так что можно и пошагать, пока война напоминает о себе разве только отдаленным гулом орудий.

И тут я накаркал – война про нас вспомнила. В качестве первого звоночка была штурмовка парой истребителей. Они просто пронеслись над дорогой, не став гоняться за нами, когда народ побежал в поле. Досталось только тем, кто попал под огонь сразу. А пока мы собирались, выкликали далеко отбежавших и перевязывали раненых при налете, откуда-то выскочили три немецких броневика, ударивших по нам из пулеметов и пушек.

Во мгновение ока дорогу заполнили убитые и раненые, а я, еще не дошедший до дороги, свалился на землю и пополз в сторону небольшого овражка, заросшего кустарниками. Дополз быстро, а потом, укрывшись за пеньком, полез в противогазную сумку за обоймой. Там у меня лежали специально припасенные две обоймы с бронебойными пулями. Во второй обойме, правда, было всего два патрона, но уж ладно. Заменил в карабине патроны на те самые, бронебойные и стал выцеливать броневик. С моими глазами только это и делать, снайпера изображать, но каков уж есть. Куда я ему попал и вообше попал ли, навеки осталось загадкой.

Правда, броневик этот, а может, другой прочесал и мой овражек – сначала слева направо, потом справа налево. Может, меня обнаружил, а может, больше для порядка – складку местности видит, и надо ее прочесать. Патроны из этой обоймы закончились, последние два я не стал заряжать, вставил ранее вынутые обычные. И что теперь прикажете делать, если броневик пойдет сюда? Две РГД у меня есть, хотя возьмут ли они эту бандуру? На пехоту патронов-то хватает, два комплекта. Когда бежал от шоссе, меня от набитого вещмешка аж заносило в стороны. И вообще сердце колотится, как у кроля в зоомагазине, раза в два чаще обычного. Побегал, называется.

Я осторожно выглянул: броневики пока стояли на дороге или рядом, и возле них суетились какие-то фигурки. Что они делали, я не разобрал, но решил о себе напомнить и дважды выстрелил в них. Наверное, опять не попал, хоть фигурки дернулись за машины, и по мне ударили аж два пулемета. Я уже сполз за краешек оврага и только хихикнул, но немцы добавили из какой-то автоматической пушки, потому как по бровке оврага и пеньку пошли несильные разрывы небольших снарядов. Резко запахло каким-то химикатом и гарью, завизжали осколки. Мне на голову что-то свалилось, и я инстинктивно втянул ее в плечи, но это оказался какой-то мусор, подброшенный взрывами. Осколки же меня не достали, нашел только мусор, и от запаха взрывчатки, что сгорела, чих поразил.

Я пробежал по овражку с десяток метров и снова вылез поглядеть. Сердце уже малость успокоилось, и стресс сошел на минимум, отчего появилось любопытство и желание немцам еще что-то устроить. Жаль, у меня не было какой-то винтовочной гранаты, чтобы забросить им на головы. А рукой гранату на эту дистанцию не закинешь.

Немцы пока стояли на дороге, чем-то там звякали. Не то чинились, не то что-то подтягивали в своей ходовой. Может, и дозаправлялись. Пехоты рядом видно не было. Вроде как такие броневики у них были в разведывательных подразделениях, вот так проскакивали по дороге и пугали всех встречных-поперечных. Ну да, вон как нашу роту подловили. Правда, нас отвлекли их корешки из люфтваффе, отчего атака броневиков вышла внезапной.

Но даже заметив их заранее, что бы мы смогли сделать? Разве что организованно смыться по кустам. Ничего противотанкового в роте не было, ни ружей, ни пушек, ни гранат. Только связки РГД и бутылки, причем последние совсем простейшего образца с притянутой резинками к корпусу воспламеняющейся ампулой. Как их ребята-истребители носят, мама родная…

Да, казенная лопата осталась где-то на поле, потому еще один убыток казне по моей милости. Ладно, сейчас эти разведчики проедут дальше, а я схожу да посмотрю, что там с нашими ребятами на поле и на дороге.

Но мои расчеты не оправдались. Вскоре появилась еще одна группа немцев, присоединившаяся к этой. Они съехали частью с дороги, хорошо еще, что на другой стороне. Там было еще три-четыре машины, но я их разглядывать не стал, а двинул дальше по оврагу. Для чего они тут стоят – нечистый их ведает, и сколько будут стоять – тоже. Если в отряде одни броневики, то вряд ли далеко полезут с дороги. Я читал, что проходимость без дорог у них была совсем нехорошей, потому могли и не рыпаться в мою сторону. Но теперь их там много, могут интереса ради сюда сбегать и на меня наткнуться. А вот есть ли кто там на поле и у дороги живой, это мне они поглядеть не дадут. Придется уходить.

Эхма, увижу ли кого еще из роты? Может, хоть кого надоумил Господь в этот овражек свалить или в какую еще спасительную ямку? Неужели остальные семьдесят пять или около того здесь на поле лежат, прямо как в песне: «Все семьдесят пять не вернулись домой, они потонули в пучине морской». А что это за песня? Кажется, из фильма про пиратов, в детстве его я видел. А как называется – поди вспомни. Мальчик там вроде играл[10].

Идти по овражку было довольно тяжело, потом он закончился у подсолнухового поля, чему я был и рад, и не рад. Как бы хорошо, что уже не ломишься уже сквозь кусты и по грязи на дне, но и средь этих вот подсолнухов ты явно не в безопасности, тебя могут увидеть, и от огня эти блюдца не закроют.

Стали видны домики вдали, вот туда надо попробовать выйти и разузнать, где я и куда дальше идти. Шел я, пригнувшись на ходу, а перед концом поля даже и пополз. Грязновато было, хотя я после марша и ползания раньше тоже не блистал чистотой и опрятностью в одежде. Но не зря ползал, ибо мне из положения лежа было видно подъехавшую группу немецких велосипедистов, а им меня с их драндулетов – нет. В итоге они меня опередили и сами явились в эту деревеньку или хутор, потому как я не стал глядеть, сколько там хат, а отполз подальше и пошел по дуге в обход. Вроде как получается, я опять на разведку напоролся, потому как велосипедисты разведкой в пехоте служили. Уж не знаю, как они на своих железных конях вне дорог катались, но по дороге они проедут. Значит, надо уходить подальше от нее.

А что еще может быть тут? Конная разведка еще может явиться, эти, наверное, и через поля почесать могут. Верхом я только в детстве ездил, два метра от забора и до забора, так что откуда мне знать, можно ли скакать по полям на коне. В кино вроде скачут и по полям, и в лесу, не пугаясь встречи с сучками и ветками, но мало ли чего в кино показывают.

Но пока я нашел укрытое место, полежал там и отдохнул. Большого привала сегодня так и не было, а вместо него – увлекательная гонка наперегонки с истребителем и пулеметом. Вот потому во всем теле чугун образовался. А пока ноги отдыхают и сухарь хрустит на зубах, надо подумать, куда дальше деваться. Но умного ничего в голову не приходило по причине слабой ориентации на местности. Не сильно было понятно, где можно найти своих. С точки зрения самосохранения надо уходить подальше от дороги. Свои тоже должны быть вне дороги, потому как с нее их немцы явно сбросят. Но чем дальше от дороги, тем выше вероятность влезть куда-то не туда. Здесь как бы не Белоруссия и не Любаньские болота, но тем не менее болот хватает. Ополченцы говорили, что вокруг города к началу войны сто гектаров болот было осушено, но много чего придется делать и после победы. А уже в дивизии слышал про то, что на Полтавщине, оказывается, тоже торф добывают. Поменьше, чем в Синявино, но все же.

Интересная здесь земля: в районе улицы Театральной болота и озеро осушать пришлось, а совсем недалеко – Песчаная гора, неспроста прозванная именно так. А чуть в сторону – и гранитные выходы найдутся. Чернозем, песок, болото с торфом и гранит – и все это в одном городе. Выбирай, что надобно. Лесов бы только побольше, чтобы можно было спокойно идти параллельно дороге…

Глава четвертая

Так я помечтал и пошел, пытаясь отклониться вправо от дороги, но при этом не заблудиться, и, пройдя с километр, наткнулся на умирающего бойца. Он лежал на краю поля и уже терял последние силы. Во мне своего еще узнал, через силу улыбнулся и попытался что-то произнести, только губы уже едва слушались. Шевелиться шевелились, а вот что он говорил, слышно не было. Потом он впал в забытье.

Хотел перевязать бойца, расстегнул шинель, но… уже поздно. Должно быть, кровотечение шло где-то внутри. Но тут, в поле, ему ничем не поможешь, это уже работа для хирурга, и то если не поздно. Помереть-то человек может и на операционном столе, еще до того, как найдется место кровотечения. Так у бати случилось. В общем, минут через десять он скончался.

А что с ним делать дальше? Похоронить? Ну да, можно, за полчаса или чуть больше я неглубокую могилу вырою. Да, кстати, а как его зовут? Он мне, может, и говорил это, но только сил не было понятно сказать. Никаких документов-то и нет. Красноармейской книжки точно нет. И смертного пенала – тоже. Да куда же они делись? Правда, в кармане лежало начатое письмо, видимо, к жене, но покойный отвлекся и успел написать только: «Милая моя Сашенька! Вот я, наконец, собрался написать тебе про мою…» На том письмо и заканчивалось.

И вообще есть какое-то чувство: происходило тут что-то не то. Нет у бойца ни мешка, ни противогазной сумки, никаких других вещей, кроме как подсумка с патронами. Да и тот не висит на ремне, а лежит рядом. Винтовка, правда, тоже тут. И все выглядит так, словно кто-то его обобрал, старательно собирая все, что пригодится в хозяйстве, а оружие и патроны оставляя. Что логично: за оружие немцы могут и голову открутить, а вот котелок – вещь полезная. И в вещмешке найдется нужное в хозяйстве. Правда, шинель и ботинки на нем, но ведь и мародеры-то могут еще не сразу и до конца пасть, а достичь идеала за немалый срок. Значит, если так можно сказать, нашелся мародер и убийца, что еще не готов покойного догола раздеть. Ну да, пойдет в полицию и научится. Был ведь здесь один такой казак, Павел Мацапура, двести лет назад. Сначала он грабил и убивал, как обычный разбойник с большой дороги, а потом отчего-то ему захотелось мяса человеческого попробовать, и на этом он не остановился[11].

Но что мне дальше делать? Закопаешь беднягу – останется маленький холмик. Дожди его будут размывать, и когда придут наши с востока, кто отличит эту могилку от обычной неровности почвы? Если же оставить убитого, то местные жители увидят и зароют либо тут, либо на своем кладбище, как они это обычно делали. И будет безымянная могила еще одного красноармейца. Если очень повезет, то недописанное письмо сохранится, не сгорит вместе с хатой и, может, даже дойдет до самой Сашеньки. Верится в это не очень, но какой-то бесконечно малый шанс есть.

Патроны я забрал себе, а письмо оставил у хозяина. Из его винтовки вынул затвор и вонзил ее штыком в землю возле головы убитого, а потом закрепил веревочкой и прижал прицельной планкой небольшую веточку поперек ложи. Будет вот такой необычный крест, вдруг кто заметит, подойдет и тогда уже зароет. Прощай, товарищ, жаль, не знаю, как тебя звать. Лежи тут, а я пойду дальше. Я ведь еще не умер и оставаться здесь не должен.

Настроение было не ахти, да и полезли мысли, что если случится так и со мной, то мне также лежать безымянным и ниоткуда взявшимся. Красноармейскую книжку должны оформить, наверное, были? Но не сделали. Есть, правда, бумага с печатью – просьба о допуске на артиллерийский склад, которую я сдать забыл, когда меня посылали туда неделю назад с донесением. Еще есть тот самый медальон, хотя я долго колебался, оформлять ли его как положено, но таки заполнил и вложил.

Прошел еще сколько-то полями и рощами и устроился на ночь. Сделал себе бульончика с вермишелью, отрыв ямку, чтобы огня не было видно. А дым… Ну что уж, мало ли тут чего горит и тлеет между Пслом и Десной, целый фронт, можно сказать, и населения мирного тоже немало…

* * *

Снова вспомнил про умершего и еще раз пришел к выводу, что, скорее всего, его застрелил кто-то из тех, кого он считал своим. Может, даже односельчанин. Вспомнил что-то из прошлого, скажем, про ту же Сашеньку, которая не тому внимание уделила и жизнь свою соединила не с тем, вот и отомстил. Возможно такое в принципе? Да, когда нашу дивизию развертывали, так и односельчан хватало. В соседнем отделении два родных брата оказались, близнецы как бы, но похожие друг на друга не более как обычные братья. Да, не могли они в детстве путать народ своей похожестью….

Спалось мне плохо. Больно много впечатлений за этот день выдалось. Да и перед сном имело смысл подумать о многих вещах. В том числе и о том, что прорыв произошел, и меня ждет теперь очень сложная задача по выходу на восток. И другая проблема: как быть дальше? В смысле: один или в компании. Насколько я успел узнать, окруженцев, выходивших в группе, меньше потом «фильтровали». И понятно, почему: вышли впятером, и все четверо остальных показывают, что шел вместе с нами, вражеской пропагандой не занимался и изменить не пытался. А когда один – кто подтвердит, как он себя вел за неделю выхода к своим? Имело смысл и другое: когда нас группа, мы сможем и отстреляться от небольшой немецкой группы. Когда я один, мне должно сильно повезти при столкновении с той же группой. Поневоле подумаешь о пулемете или автомате.

Но вот после мужа Сашеньки у меня возникло внутренннее противодействие совместному выходу из окружения. Его ведь убил не фашист, а кто-то из своих. За что и почему – не знаю. А раз не знаю, вдруг у него есть то же, что и у меня?

Вспомнилось мне и другое: еще до ухода на одном из форумов была дискуссия, как нужно выходить из окружения. Вот топикстартер и доказывал, что надо было рассыпаться на тройки и выходить. Ему-де говорили его одноклассники, попавшие в Чечню и там это видевшие, как их враги «растворяются» в лесах и в горах. И именно тройками. Тогда над ним, помню, посмеялись. И сейчас мне эта идея не очень понравилась. Представил себе фронт в составе полумиллиона человек, разбившихся на тройки и выходящих из окружения, и подумал, что идея совсем нехороша.

Если бы наша рота выходила из кольца лесами, то еще ладно, можно было и так, и эдак. Но фронт, выходящий тройками по степи, это фантасмагория какая-то, если не сказать ярче. Потом вспомнил прочитанное: немцы тоже выходили из окружения большими группами. Разумеется, были и одиночки, и мелкие группы, но, насколько я помню, из корсуньского котла они выходили плотной колонной, в первых рядах – дивизия «Викинг», то есть в любом случае несколько тысяч человек. А дальше их подпирали другие дивизии. В общем, их было тысяч двадцать, если я не путаю. И никаких тебе рассеяний по три или по пять бойцов. Видимо, так и нужно было, чтобы прорывать заслоны, скажем.

Размышления меня постепенно склонили в сон, и я заснул. Но спал, много раз просыпаясь, ибо снилось, что ко мне, пока сплю, подходят немцы. И, просыпаясь, я готов был увидеть штык возле лица. Облегченно вздыхал и снова засыпал. Перед рассветом уже ложиться не стал, а быстренько согрел себе в консервной банке чайку (щепотка на полбанки воды) и, прихлебывая на ходу, двинул вперед.

Над полем еще стелился туман, но мне он не мешал. Чай меня хорошенько взбодрил и оптимизма прибавилось. Встретившийся хутор я вновь обошел – ветер дул оттуда, и пахло готовящимся завтраком. Раз так густо и далеко несет запах, то, логически рассуждая, можно ждать, что там варит или греет борщ не пара женщин, а работает пара полевых кухонь, а то и больше. Лучше я не буду рисковать. И еще раз пожалел, что нет у меня какого-то оптического прибора, чтобы издалека усмотреть, кто там в хуторочке что варит. Но с собой брать оптику я не стал, а тут никак не попадалась она так, чтобы изъять и ничего за это не было.

Впрочем, я недолго страдал по оптике, ибо желание мое сбылось, но как мне не хотелось бы такого удовлетворения в будущем! Потому как я наткнулся на разбитый наш обоз. Видимо, немецкие танки застали вереницу подвод на дамбе и прошлись «головней» по нему. Кто уцелел на дамбе и убежал на мокрый луг – был расстрелян на нем. После чего остатки посбрасывали с нее вниз, так что под греблей, как здесь ее называют, образовался сплошной вал из раздавленных и простреленных людей, лошадей и обломков телег с их содержимым.

Правда, регулярно по дамбе мотались немецкие мотоциклы, так что приходилось притворяться мертвым. Но мотоциклисты среди множества тел в серых шинелях не заметили одного живого. Потом я не выдержал этого царства мертвых и убрался оттуда подальше, нагруженный разным полезным скарбом. Но меня все добытое недостаточно радовало.

Уйдя под прикрытие прибрежного ивняка, я сел и стал успокаиваться. Столько убитых на небольшом клочке земли я раньше не видел. Даже при том налете, когда наш эстонский «максим» приказал долго жить вместе с переносившим его Прошей. А сейчас… Ну, наверное, полсотни убитых страшным валом возле дороги, и кто знает, сколько дальше, по всему лугу, вплоть до предела дальности пулеметов…

Чтобы вырваться из лап стресса, я достал лист бумаги и принялся записывать фамилии убитых, которые я увидел в их документах. Всего десяток я успел посмотреть. Конечно, можно было собрать их с собой, а потом спокойно переписать, но это означает, что они уйдут безымянно, ибо кто знает, что будет со мной дальше. А так бабы и детишки из села закопают, и сохранится память, что были там такие-то и такие-то.

Ну да, и тут возможны варианты, но вот сохранилась же петлица с генеральскими звездами у безвестных останков в вяземском окружении, и так нашелся командарм Ракутин, о судьбе которого никто не знал много лет[12]. Из кольца не вышел, смерти его никто не видел, в плен не попал. Его зарыли в лесу местные жители (скорее всего), вот так он и нашелся. Да, возможно, их документы заберут немцы, поглотит плямя пожара, но не все же!

Так что пока запишу: Миронов Алексей Кузьмич, 1922 года рождения, комсомольский билет выдан Кинельским райкомом комсомола. Куйбышевская область, значит. Что-то не смог вспомнить, где этот город Куйбышев, ну ладно[13]. Маленецкий Антон Юрьевич, это тот лейтенант, которого очередь, считай, надвое перерезала. Двадцать первого года рождения, Бежецк Калининской области. А, это сейчас Тверь! Так, кто был третий…

Вот теперь надо подумать и об оружии. Ну, от ТТ я не откажусь, как и от дополнительных гранат, и карту уж как-нибудь дотащу, не говоря уже о бинокле. А вот поднятый мною ППД с двумя рожками, как с ним быть-то? У меня и карабин есть, а тащить и то, и другое тяжеловато. Да и не очень удобно. Если консервы поесть, то потом легче станет, но вот автомат не похудеет. Неужели придется карабин выбрасывать?

Я решил не гнать лошадей, а решить этот вопрос попозже, когда успею разобрать и привести все в порядок. Ведь выбросить – это всегда успеется. Рассовал все, как мог (а ощущения были, словно мне опять эту коробку с дисками в нагрузку дали), и пошел дальше.

Уйдя подальше от места побоища, я снова занялся полученным добром. Прямо как древний Робинзон Крузо или многочисленные герои попаданий в иные миры. Ну да, есть в этом элемент штампованности, но, с другой стороны, а ведь в таких ситуациях от запасов многое зависит. Есть у тебя еда – значит, своих сил хватит дойти. Есть патроны – отобьешься от мешающих. А нет их – все становится куда сложнее, хотя еще возможным.

ТТ на вид был исправным, полностью заряженным. Я его, осмотрев, убрал в левый карман шинели. Патрон в патроннике, но курок не на боевом взводе. Так что будет элемент внезапности для некоторых. Обе лимонки, обернутые подобранными там же тряпками, – в противогазную сумку. В своей гранатной уже некуда, а на пояс – да ну его. Белье, флягу и две банки бог весть каких консервов (этикетки отлетели) – в вещмешок. Мешочек с сухарями – тоже в сумку, она уже изрядно раздулась, но еще нести можно. Впрочем, сухари легко переходят на переноску желудком. Бинокль пока повесил на грудь. Ну да, пока я сижу тут под дубком, он вперед не перетягивает. Карту временно засунул за пазуху, чтобы не потерять при резком старте, и взялся за автомат. Убитый хозяин его уронил в грязь, и она успела засохнуть приличным слоем. Кстати, я в результате последнего дня уже тоже выгляжу немногим лучше, чем бомж, ибо поиски добра на краю болота и попытка прикинуться мертвым на мне плохо отразились. Но гигиена будет чуть позже, а пока я стал оттирать автомат мокрой травой и ветошью. И обнаружил, что карабин выкидывать не придется. ППД-то получил от немцев смертельное ранение, как и хозяин. Правда, будь тут оружейная мастерская, то, может, ствол бы там заменили, и служил бы автомат, как новый, но нет ее. А таскать с собой непригодное железо – увы, нет у меня транспорта. Потому ценное оружие отправилось в яму, под воду. Туда же ушли затвор вчерашней винтовки и оба магазина. Правда, из них я выбрал патроны – все же ТТ у меня есть, хотя и без запасного магазина. Ладно.

Я немного оттер мокрую грязь с лица, рук и шинели, помыл сапоги и ремень. Ну, надеюсь, что чуть лучше выгляжу.

Теперь – карта. С большим трудом разобрал, где это я и куда шел. Увы, сказались издержки прежней жизни – пользовался только картами автомобильных дорог, а многих значков и близко не знаю. Вроде как это – обозначение болота. Вот это – источник, а это что? Похоже на циркуль, приставленный к кружку. О, да это еще и двух родов бывает! Вот здесь с пустым кружком, а на краю этого села – с залитым краской! Что бы это могло быть?

Вот, блин горелый, тяжкое наследие 90-х в стране и разгильдяйства во мне лично! Все пытаюсь заткнуть пробелы в знаниях, но там еще столько дырок… А автомата жаль. До невозможной степени. Но все же я прав: если б знать, что завтра я выйду к своим, то можно было бы и помучиться. Так что надо лишнее не таскать и выходить за Псел. Вот тут эта проклятая дамба, а мне – сюда…

Спасибо, товарищ лейтенант, что карту оставил для меня, хоть теперь представление будет на ближайшие несколько дней, куда тащиться. И остальным тоже спасибо, у кого нашлось что-то полезное, чтобы к своим идти легче было.

Забыл добавить, что когда отступаешь и этому отходу конца и краю нет, то настроение настолько паскудное, что не хватает слов для описания. Просто какая-то черная полоса отчаяния. Легче было держаться в доте: опять попали, еще кто-то ранен или убит, но ощущаешь, что ты держишься, и жертвы твои не напрасны. Так отвратно себя не чувствовал, даже когда глядел на трещины в бетоне, после того как наш дот чем-то так достали, что мы заопасались быть закупоренными внутри. Так что долгое и постоянное отступление подрывает дух. А еще хуже, когда пробираешься один кустами и огородами, стараясь, чтобы никто тебя не увидел, словно ты совершил что-то постыдное и скрываешься от людского взора, не в силах его вынести. Своего рода Каинова печать. Лучше такого и не испытывать никогда. Ни пеших маршей по захваченной врагом территории, ни этого угнетения в душе. Ну, про то, что здесь территория занята немцами и каждый из них готов до тебя добраться, если сможет, и говорить нечего. От этого дополнительная морока – уставшие нервы все время выдают, что как будто кто-то за тобой следит, даже когда этого не должно быть. Вот сижу я в овраге у костерка и ощущаю злобный сверлящий взгляд в спину. А в двух метрах от меня – стенка оврага, откуда злобно глядеть может разве что полевая мышь или крот. И на шорохи с хрустом тоже реагируешь каждый раз, как будто идут по твою душу.

Я пытался мудрить и выбрать, как лучше идти к своим. Очень соблазнительно выглядела здравая мысль днем затаиться, а двигаться ночью. Как бы. Потому как и ночью полностью движение по дорогам не останавливалось. А когда в тебя бьет свет фар, то, даже если ты далеко от дороги, все равно невольно думаешь, что это тебя обнаружили, вот сейчас обстреляют, а потом и догонят. Ну и ходить по полям опасно. Я, попробовав, свалился в невидимую в темноте воронку на поле и чуть не убился, после чего долго употреблял разные непристойные слова в адрес всего, что было вокруг меня. Ходить же с фонариком по ночному полю – это верх идиотизма. Поэтому принял решение идти тогда, как только можно, но желательно, чтобы было видно, куда это иду и что под ногами делается. Оттого старался идти рано утром и вечером, исходя из мысли, что в это время немцы либо собираются в путь, либо заканчивают его и готовятся к ночлегу. По большей части так и было, но всегда находились извращенцы, путавшие мне стройные теории. Днем я тоже ходил, но лишь когда можно было укрыться в овраге или в перелеске.

…Вот так и шел, на этот раз относительно недолго и недалеко. Вроде как восемьдесят или около того километров и почти четверо суток не выглядят как нечто поражающее воображение. И даже кажется, что совсем ничего. Но еще раз скажу: к диаволу такое «удовольствие». К нему именно, потому как он отец лжи и враг истины, оттого и любит показать нечто серьезное и достойное мелочью, а действительно мелкое и суетное – как недостижимую вершину.

Итого я пересек штук восемь дорог, из них две с великими приключениями, речек, по-моему, четыре, считая Хорол за две, потому как пришлось его два раза пересекать, причем во первый раз я ухнул в воду почти по пояс.

Обстреляли меня три раза, причем один раз свои же при выходе. А раз вообще дико и непонятно. Иду я ночью по полю (это было еще до падения в воронку) и слышу справа винтовочный выстрел. Я присел и узрел впереди себя красную трассу, пересекшую мне дорогу, как черный кот путь во дворе. Упал на землю и увидел еще одну трассу, тоже впереди себя, но чуть ближе, чем первая. Я ползком переместился в сторону и изготовился, но на этом все затихло. Никто больше не стрелял, никто на меня не набежал, никто не окликнул. Я сделал крюк и обошел пакостное место. Но вот кто это был, по кому стрелял: по мне, призракам в его мозгу и для чего, так и осталось непонятным. За исключением того момента, что если бы он взял упреждение поменьше, то мог бы и зацепить. После чего выход к своим стал бы проблемным и даже невозможным.

С едой было нормально, с водой чуть хуже, ибо в села и хутора я так и не зашел, а прочие источники не всегда радовали. Но – не пустыня же, хотя чистую воду приходилось экономить. Просто кипятить взятую воду приходилось аккуратно, потому как костерок на оккупированной территории слегка демаскирует, а под сомнительную у меня не было лишней посуды. Кстати, пару раз натыкался на соленые озерца. Может, они могли и за лечебные сойти, но мне отчего-то хотелось пресной воды. Но еще раз повторю, это сильно не мешало.

За вторым рукавом Хорола встретил наше боевое охранение, которое меня сначала обстреляло, потом обматерило, я им ответил упоминанием их предков, происходящих от лесных зверей и пиломатериалов. Дальше диалог был более плодотворным. Как выяснилось, это даже ребята из нашей дивизии, только из другого полка.

Дивизия наша тогда занимала оборону по Пслу от Остапья до Сухорабовки. Может, и до каких других сел, но тут я уже точно не знаю. В штабе полка, куда меня вскорости препроводили, мои «документы» вызвали некоторые сомнения, которые в беседе успешно развеялись, поскольку я назвал и место расположения штаба дивизии, и командира дивизии (и что он именно полковник Афанасьев), то, что один полк воевал за Днепром, а также некоторые другие детали. Поскольку мой полк еще не выходил, то меня оставили у себя, пообещав потом вернуть в целости и сохранности обратно.

Спасибо, что хоть так подсластили пилюлю, а не просто сказали: «Шагом марш!», хотя кто потом отдаст красноармейца, потому как и у самих некомплект… Правда, бинокль отобрали, сказав, что не положен он рядовым. Да, не положен, как и ТТ, но про него я помалкивал. Про карту – тоже, но если мы сейчас будем отходить, то ценность ее будет равняться ценности бумаги, ибо мы скоро выйдем за ее границы.

Карабин не понравился и здешнему ротному, но он тоже не имел возможности его заменить сразу. День сурка какой-то получается. Снова документы, снова карабин, который мозолит глаза, но который, тем не менее, остается…

Вообще что-то странное выходит. Вроде как к своим вышел, должна душа рваться на части от радости, а у меня только усталость и ворчание на разные мелочи бытия. Может, это та самая депрессия? Не похоже. Один знающий человек мне сказал, что при депрессии должен обязательно быть запор. А то, что в «бабских» журналах пишется про депрессии у звезд – это «белый шум» и заполнение пустого места в журнале измышлениями на популярную тему. Ладно, утром увидим, депрессия это или нет. Пока же меня поставили на пост на входе в село, я стоял и тихо страдал от несовершенства мира и самого себя: выйдешь к своим – ан не радостно, да еще и с ходу на пост ставят. Сплошное мучение Даниила Заточника: «Кому Переславль – а мне Гореславль, кому Белоозеро – а мне оно смолы чернее, ибо не развилось там счастие мое».

От мыслей о Наташе я прямо силой удерживался, иначе свалился бы в черную бездну тоски. Пока еще так, на краешке ее и в раздражении, но не в горе. Но нужно удержаться на этом краешке. Вот и вышел «праздник со слезами на глазах». Правда, я еще сохранил критичность восприятия и понимал, что могло бы и похуже выйти. Скажем, посадка и разбирательство, не шпион ли я, или вообще плен. Осталось только утешать себя, что раз вышел живым и не раненым, а лишь раздраженным и лишившимся бинокля – значит, я еще для чего-то нужен. Или просто везет.

Утро показало, что депрессии явно нет, спать хочется, ибо практически не спал со всеми этими делами, кухня не прибыла, так что завтрак отменяется – все нормально, вполне рабочая атмосфера. Пора идти на берег рыть себе ячейку. Жизнь подолжается, раз у тебя есть заботы и от тебя что-то требуется. «Пойду и подопру».

Ячейку копать не потребовалось – отделение уже окоп выкопало, надо только кое-где его углубить. Со мной стало в нем восемь душ, пулемет в наличии был, автоматов, правда, не досталось, самозарядок – тоже, но гранаты имелись. У меня сразу же спросили, не богат ли я табаком – увы, нет. Вообще стоило подумать о других и попавшийся мне кисет у дамбы взять, но что уж там, задним-то умом. Отдал одну из найденных банок, чтобы народ с утра не ходил голодным. Оказались внутри бычки в томате – значит, завтрак будет. Я по утрам люблю чай и кофе, а остального можно и по минимуму. Так что нагрел водички в консервной банке, кинул туда заварки, и с сухариком вполне пошло. Теперь можно ход сообщения углублять и свое место обихаживать, как там мне удобно. И два дня обихаживал, пока не начался отход. До того была относительно тихая жизнь с редкими артналетами от немцев.

В этом отделении народ собрался аж из трех областей: трое – из Харьковской, двое – из Киевской, остальные – из Полтавской (считая и меня тоже). Так что можно было наблюдать спор между первой столицей и второй. К тому времени в столицах УССР побывал и Харьков, что оставило в сердцах наших харьковцев (слово «харьковчанин» они не использовали) неизгладимый след, но вот теперь столицей был Киев. Так что периодически имела место быть шутливая перебранка на тему «Зачем Киев сделали столицей, если Харьков до сих пор больше». Ну и прочие доказательства того, что их город лучше, научной доказательной базой не обладающие.

Сержант Веремейко обычно посмеивался, но когда Семен-харьковец в пылу полемики заявил, что Киев – это контрреволюционный город, политизацию спора задавил в зародыше. Под угрозой нарядов вне очереди спорящие вернулись к сравнению красоты протекающих через города рек и стоящих памятников. Насчет рек харьковчанам обычно было нечем крыть, так как две протекающие через центр города реки однозначно проигрывали одному Днепру. Еще сложно было побить козырь возраста Киева и разных древних памятников в нем. Харьковцы в битве сразу переходили к новым заводам и новым районам, что строились у них. Вот тут мяч переходил к «первой столице».

Еще приятное воспоминание было о баньке, особенно после известных обстоятельств с выходом из окружения.

Дальше все началось сначала: отход, новый рубеж, с него нас сбивают ударом или обходом, мы снова отходим. Все дальше и дальше на восток. Закончилась Полтавская область, началась Харьковская. К началу октября дивизию вывели в резерв и даже пополнили: люди были из Ростовской области и еще откуда-то. Но передышка была ненадолго, и пополнение нам значительной силы не придало.

Соседний полк был выдвинут на фронт, потому как обозначилась угроза Богодухову, а позже и наша очередь пришла. После недели или чуть больше сдерживающих немцев боев продолжился отход. Кажется, это было 16 октября. Через неделю немцы взяли Харьков и Белгород. Но это было уже из их последних сил. Как оказалось, за Харьковом преследования отходящих не было, да и от нас немцы отстали. Между остановившимися фашистами и нами осталось довольно большое расстояние. Ситуацию немцам подпортила распутица, так как в грязи застряли оставшиеся машины. Поэтому довольно долго в образовавшейся многокилометровой нейтральной полосе ходила лишь пешая разведка.

У нас организовывались небольшие группы добровольцев, которые ходили туда и утаскивали брошенное при отступлении полезное имущество. Попадались даже полковые пушки и минометы. Я тоже раз вызвался, и нашей группе досталось довольно много винтовок и два ручных пулемета. Ну и разное добро в ящиках и мешках. Пришлось даже посылать людей обратно за лошадями и сбруей, а мы, ожидая транспорта, пока ночевали в брошенном хуторке. К следующему обеду прибыли две пароконные подводы, мы полезное погрузили и двинулись обратно.

Увы, в результате похода ротный вспомнил про мой карабин и приказал взять вместо него вырученную винтовку. Вот, называется, достарался! Инициатива наказуема! Теперь таскай на горбу лишний килограмм нагрузки! Хотя ворчал я больше для порядка. Даже если бы не пошел и не ходил по дороге отступления, отправился бы кто-то другой и винтовку эту принес. Так что пару месяцев пофорсил с карабином – и хватит, горб отдохнул…

Год шел к концу, уже было достаточно холодно и снежно. Бои на нашем участке пока затихли, но вроде как это должно быть ненадолго. Зимой должно начаться наше контрнаступление. Значит, и нас это ждет, хотя дивизия в результате всех минувших бед явно требовала пополнения и довооружения. На нашу роту приходилось шестьдесят с небольшим человек, в третьей роте было что-то около сорока пяти. В пулеметной роте не знаю, сколько точно, но «максимов» у них всего пять. Как и ручных пулеметов в нашей роте. Ротный миномет один на весь батальон, и то его только сейчас спасли из нейтральной полосы.

Я читал в свое время про него, что он был снят и у нас, и у немцев с вооружения из-за слабости действия. Возможно, что и слаб, но пришлось пару раз полежать под их огнем при неудачных атаках – ой как нехорошо оказалось. Пулеметы прижимают огнем, а дальше работают эти крошки. Эдак неспешно начинают с какого-то фланга и долбят вдоль цепи. Когда лежишь в воронке, то близкие взрывы тебя не достают, но поневоле думаешь, что будет, когда эта мина свалится к тебе в воронку. Видел и это воочию – слившийся с взрывом крик и затем куски тела, полетевшие вверх. Прощай, Василий, вечная тебе память…

За это время я прошел много, считай, от Днепра будет километров с триста, а то и побольше, но вот приблизился ли я хоть чуть-чуть к Наташе? Сколько километров или месяцев (про годы и думать не хочу) осталось до встречи с ней? «Ответ знает только ветер», – мне так отвечал батя, когда я спрашивал у него что-то такое несусветное. Вот и сейчас я получаю тот же ответ…

Дивизию вскоре с передовой убрали, и мы попали в резерв, где и пребывали почти до Нового года. Пополнить – тоже пополнили. В тыл мы уходили с шестью оставшимися в отделении, а сейчас стало десять. Есть куда еще расти, но уже лучше прежнего. И нам, рядовым бойцам, легче – реже в наряд попадаешь. Так что мы отдохнули, отъелись, отогрелись, а затем пришла пора наступать.

Слухи поползли ближе к середине месяца, что вот и нам скоро, а не только под Москвой или под Ростовом, вперед идти. И политрук провел политзанятие о том, что нас ждут Курск и Белгород и пора освободить эти города от фашистских захватчиков. 28 декабря все и началось. Но наступление получилось какое-то непонятное, если не сказать больше. Авиации своей мы практически не видели (собственно, к этому можно было уже привыкнуть, но надо бы к наступлению что-то показать), нашу артиллерию пополнение явно обошло – даже в первый день гром ее на слух был жидковат. Оттого и продвижение пошло медленно и тяжело. Выходившие из боя раненые говорили, что немцы за это время хорошо врылись в землю. Сидят они в хорошо укрепленных селах и на высотах, а промежутки между ними простреливают огнем, ну и из глубины работает артиллерия, особенно когда прижатые пулеметами цепи залягут. Наша же артиллерия ни их огонь подавить не может, ни разбить пулеметы в домах и на колокольнях.

Дивизию бросили в бой, но тоже как-то непонятно. То в атаку бросили отдельно наш полк, мы взяли хутор Зеленый и еще какую-то деревеньку. Потом нас обратно оттянули. Через некоторое время пошел в бой 59-й полк[14], но неудачно. Его отвели назад, на место полка стали мы и атаковали – с тем же результатом. Хорошо, что зимний день короток, и до темноты мы не все померзли в поле. Хотя еще часа два, и явно бы обморозился – перекрестный огонь слева и справа такой, что головы не поднять. Очереди пулеметов идут настолько низко, что кажется, будто волосы от пролетающих пуль шевелятся. Это, конечно, нервное, но именно так ощущалось, хотя понятно, что неправильно. Спасибо еще, что минометы немецкие молчали, а то был бы всем со святыми упокой.

А через день это село взяли, и не грудью, а обходом, с другой стороны. Потом снова нас выдернули. К Новому году мы, наверное, километров на десять продвинулись и заняли вряд ли больше шести сел и хуторов, если судить по рассказам. В Новый год тоже наступали. Впрочем, народ к этому празднику особо ничего не питал. Это в наши дни люди оба новогодних праздника отмечают, а с тех пор, как устроили такие вот зимние каникулы для всех, так и вообще не знаю, как просыхают после окончания загула. В это же время о нем и говорили мало. Обычно в таком стиле: «Вот год кончается, что нас в следующем ждет?»

В первый день нового года мы опять ходили в атаку и брали село Марьино. Правда, безуспешно, но подошли достаточно близко. Придали батальону две полковые пушки, потому дело пошло чуть веселее. Вот в Марьино немцы сидели до упора и ушли только через три дня. Наш полк обратно вернули в резерв, а я ходил в санчасть личико обрабатывать. Как раз подъехал санный обоз с ранеными, и пока ими медики занимались, мы успели переброситься словами с теми, кто в сознании был. Оказалось, немцы держались упорно, хоть обходили их с обоих флангов, и ушли уже только тогда, когда стало совсем невмоготу.

Что со мной было? Да невовремя из воронки высунулся. Мне близкая очередь вогнала замерзший кусок земли в правую бровь. Мозги не пострадали, но крови было изрядно. Тогда я думал, что надо будет, когда вернусь домой, отращивать брови покустистее, чтобы красоту шрам не портил. Или само хорошо затянется? Иногда раны на лице бывают весьма и весьма, а глядишь, ходит парень после них, как и был, а шрамик нужно специально высматривать: где же он тут находится?

Потом нас таки окончательно вывели в первую линию, и мы несколько раз пытались взять три деревеньки. Взяли только одну. Вроде как все силы были направлены на Обоянь, в нее даже ворвались и частью заняли. Немцы подтянули резервы и остановили наступавших. А потом перешли к отжиманию нас обратно, и это у них получилось. Продвинулись мы недалеко, километров на двадцать, наверное, и отходить пришлось тоже не так сильно. Вернулись на позиции, что и были до наступления.

В конце января была вторая попытка наступления, результата снова почти что не было. Такое вот неброское и неудачное наступление получилось. Хотя в местах с очень знакомыми названиями – Обоянь, Прохоровка, Курск. Да, в следующем году… А кто вспомнит села Бобрышево, Пселец или Нагольное? Или хуторок Черниково? Два раза в него врывались, и только после вечернего удержали. Дворы хоть и деревянные, но попробуй взять. В стенах сараев и домов пропилены амбразуры, вокруг – снежные валы, да еще облитые водой, которая замерзла. Хорошо хоть, под снегом утонули минные поля, потому падаешь на него и не боишься подорваться. Колючку немцы частично из-под снега поднять смогли, ну а эти снежные заборы еще и не перескочишь. В узкие пропиленные амбразуры гранату черта с два закинешь… Дом близок, словно локоть, но не укусишь.

Потом подвезли противотанковую пушку, и мы ее с радостью таскали по улице от домика к домику: два снаряда в окна – и немцам не до смеху. Можно и брать. Пушка с нашей помощью прямо летала, но потом мышцы жутко болели, я на адреналине сразу этого не почуял – еще бы, ура, мы ломим, как писал Александр Сергеевич.

А во время боя и пушку таскал в большой компании, и во дворы врывался. В разбитое окно летит граната, добавляя туда дыму, пламени и шороху, а затем уже и мы. Дым и пыль еще от снаряда не совсем осели, а тут еще граната или две, оттого не видно ни бельмеса, потому ты лишь каким-то шестым чувством ощущаешь, где немец прячется. Те, кто плохо ощутил, получают пулю в упор или даже очередь. Хорошо ощутил – штык входит в немца «до характерного хруста». Насчет хруста – это такой невеселый черный юмор, хотя и он бывает, когда попадешь в район ребер. Нас-то учили колоть пониже, но ведь тут не в ростовой стойке на дворе, поэтому попадаешь где придется и как получится… И не один раз, а несколько, если не застрянет острие в пришельце с запада. Оттого-то и говорили товарищи сержанты Волынцев и Веремейко, чтоб кололи «ниже сисек», тогда не будет застревать.

Мне отчего-то показалось, что гранаты при взрыве дают сейчас больше дыма, чем я помнил по 11-й дивизии. Может быть, это и не ошибка, потому как могли после начала войны чем-то худшим по качеству гранаты начинять.

Вот такая была операция, не очень удачная и не очень известная. Зато наводящая на мысли: а сколько солдат полвойны отвоевало, участвуя в таких вот малоизвестных операциях, которые, наверное, только в энциклопедиях и есть? И сколько там в них погибло «в безымянном болоте, в пятой роте, на левом»? Потом живые вернулись с войны и не рассказывали про то, сколько воевали за крохотный городок Велиж, вплоть до ведения подкопов, как во времена Ивана Грозного, и подрыва мин в них… Ну и понятно, что вслед за этим я сам подумал.

* * *

Как я относился к своим противникам, то есть к немцам? Они у меня… Вот сейчас употреблю шибко ученое слово – не персонифицировались. И не только тогда, когда мне на голову падали снаряды с их стороны, и сложно сказать, кто это там стреляет и откуда. Я их видел и вблизи, и совсем в упор, и мертвыми, и живыми. Наиболее точное отношение к ним – как к песчаной буре. Иногда принимающей какие-то образы, а иногда выглядящей как поток песка в глаза. Помните фильм «Мумия-2»? Там было войско царя Скорпионов, или Анубиса, то есть песок иногда приобретал форму подобия этого бога и пытался убивать людей каким-то оружием, иногда просто летел черной массой. Убьешь его – рассыпался на отдельные песчинки. Вот какое-то такое опасное и безликое скопление врагов. Подземные чудовища, которых нужно отправить обратно под землю, к Анубису. Но что именно будет происходить с ними под землей – какая разница!

Закончилась суровая и снежная зима, теперь следовало ожидать жаркого лета. Как-никак, это уже зона такого климата, когда зима холодная и снежная, а лето жаркое и чаще сухое. Но в любом смысле слова все будет правдой – лето сорок второго выдалось страшно жарким. И май этого года тоже, хотя больше в переносном смысле, потому как мы в мае только-только начали переходить на летнюю форму одежды. Климат тогда отличался от моего времени.

12 мая мы наступали, приблизительно уже дней шесть, после чего остановились. На сей раз все было организовано получше, немцев мы спихнули, и довольно далеко. Правда, до Белгорода и Харькова осталось еще много километров, но нашу армию извиняет то, что она наступала для обеспечения фланга наступающих соседей, которые в итоге застряли, а затем застряли и мы. И вообще, лучше всех здесь наступали армии, несколько позже сгинувшие в Барвенковском котле от удара немцев в основание нашего выступа. Затем пришла очередь наших соседей, которых постепенно отжали за границу Харьковской области. Наша дивизия в этом наступлении не участвовала, хотя, может, какие-то подразделения из нее брали на помощь ударной группе.

Так что мы слушали орудийный гром и гадали, когда же придет весть о взятии Харькова. Судя по тому, что я раньше читал, фронт достаточно неплохо подготовил операцию, и, собственно, успех под Харьковом больше зависел от того, у кого окажутся крепче нервы, и он выждет подходящий момент для сокрушительного удара. Дело в том, что удар готовили и немцы, но маршал Тимошенко их опередил и успешно начал продвигаться вперед. Южная ударная группа фронта успешно выходила во фланг харьковской группировке и поставила немцев перед выбором – или забирать части и соединения из своей ударной группировки на защиту Харькова (отложив свое наступление в долгий ящик), или медленно готовиться к этому удару (рискуя потерей Харькова). К первому варианту склонялся командующий немецкой группы армий «Юг», но в Берлине настояли на втором. И тут был такой нюанс: если бы Тимошенко активно вводил свои танковые корпуса и еще дальше продвинулся ими, то немцы могли не выдержать и решиться на отказ от окружения сил фронта. Может, даже вообще на отход из Харькова. Но так не случилось. Ввод в дело танковых корпусов был задержан, и возможность победить ушла. Но это я знал как человек из будущего, а пока вздыхал и ждал того, чего дождаться было нельзя.

Как жил я с февраля по май? Как обыкновенный рядовой пехоты. То есть много работал, иногда отдыхал, вздыхал по культурному отдыху и по Наташе, которых мне так не хватало. Хватало только работы – вот этого было всегда вволю и до офигения. Ну сами посудите. После январских боев мы отошли частично на свои старые позиции, частично – нет. Во втором случае надо брать и долбить скованную морозами землю, отрывая окопы и ходы сообщения. Ломом и на полный профиль.

Прошло время, снег начинает таять, и мы снова беремся за инстумент, доделывая траншеи и прочие сооружения. Зачем? Ну, вот в феврале мы отрывали траншею с учетом того, что лежит двадцать сантиметров снега. Да, потом снег этот тает, вот и надо бороться с этой напастью. Плюс и вылезают разные огрехи, нам не видные, но заметные начальству, да еще и начинается совершенствование обороны. Минные поля, еще проволока, дзоты. Про них сейчас расскажу.

Я опять попал в пулеметчики, и понятно, что во вторые номера и на «максим». Этому предшествовало пополнение, которым нас напитали очень неплохо. Но вновь призванные были явно недоученными. Встречались среди них и ребята из-за решетки, решившие стать более полезными стране, но это еще не так страшно. А вот то, что знали они военное дело на уровне меня под Кингисеппом, это было значительно хуже. Вот и приходилось искать людей, кого можно оторвать от дела. Ведь наличные пулеметчики – они же еще и своим делом заняты. А тут есть в стрелковом взводе два типа, признавшиеся в том, что знают устройство пулемета. Саша, который может как второй номер, и Максим Федорович, в гражданскую воевавший пулеметчиком на бронепоезде. Вот их и припахали вместе с разными другими, а потом командир пулеметной роты Давиташвили (глядя на него, в жизни не подумал бы, что он грузин), когда получил не только пополнение народом, но и два новых пулемета, пошел к комбату и выпросил нас к себе. Наш ротный бросился в бой за дело своей роты, но не преуспел. «Поздно, закомпостировали».

Так что судьба описала петлю, да еще и двойную, ибо сидел я уже в дзоте. Это, конечно, не тот дот, что был близ Нарвского шоссе, но как бы его бюджетный вариант. Два наката бревен, семьдесят сантиметров курской земли сверху и двойная стена спереди, где между стенами засыпана тоже земля. В расшифровке – деревоземляная огневая точка. Вообще он послабее, чем наш «Чонгар», но бывали же не столь мощные доты. 75-миллиметровый снаряд должен держать, так сапер-инструктор говорил. Мины-то точно удерживал, это мы уже ощутили, только земля между бревнами немного осыпается на голову или за шиворот. Так, чтобы помнили, что это все не шутки.

Кроме дзота мы подготовили еще три открытые площадки для смены позиций под огнем. Собственно, из дзота мы старались не стрелять, чтобы не открыть свое местонахождение. Стреляли обычно с открытых площадок. Причиной было то, что дзот наш был с амбразурой, направленной к противнику. Когда открываешь огонь, открываешь и себя ему тоже. За тобой будут охотиться, а стойкость нашего «сарайчика» к огню по амбразуре невелика. В «Чонгаре» наши амбразуры закрывали бронезаслонки в 40 миллиметров. Пули ее не брали, огнеметная струя тоже не пробилась за нее (мой тогдашний первый номер успел закрыть заслонку, оттого мы и не погорели, как куры в духовке). Комендант говорил, что она выдержит и снаряд противотанковой пушки. Со вторым таким же, попавшим в то самое место, уже никаких гарантий, но все же. А у нас тут амбразуру закрывала только деревянная плаха на петлях, которая чисто для маскировки.

Были еще и другие маленькие нюансы вроде отсутствия принудительной вентиляции и отсоса угарного газа, которые и в доте не всегда справлялись, а здесь бороться с угарным газом будет только сквозняк. Жили мы в блиндаже чуть в стороне, потому как в самом дзоте было тесновато – два на полтора метра. То есть набиться погреться еще можно, но вот воевать всем расчетом – нет. Поэтому обычно мы там находились втроем – первый номер, второй номер и подносчик. Начальник же наш когда был с нами, а когда выходил и, как горный орел, обозревал окрестности.

Немецкие снайперы нам не докучали (возможно, их в тамошней дивизии совсем не было), зато пулеметы и ротные минометы старались вовсю. Батальонные вступали в дело только иногда, группой и старались достать наши станковые пулеметы, а просто беспокоящих налетов от них почти не было. Зато их младшие братья действовали активно. Если с немецкими пулеметами мы старались бороться, то как достанешь ротный миномет? Мы – никак, потому наилучший способ борьбы с ними был пассивный, то бишь либо перекрытие, либо побыстрее смыться.

Пулеметы же регулярно портили нам жизнь. Как днем, так и ночью, как прицельно, так и бесприцельно. Просто запустят очередь впритирку к брустверу и прочешут траншею. Кто невовремя высунулся – тот покойник или раненый. Мы тоже устраивали с ними дуэли. Если наш пулемет на открытой площадке и мы видим, что немец безобразничает, то его тоже обстреляем. Немец мог смотаться от греха подальше, а мог и в перестрелку с нами вступить. Были у них такие герои.

У нас было преимущество – щит, хотя иногда его снимали, чтобы лучше замаскироваться. Вот тогда чувствуешь себя как-то неудачно. Вроде как и щит – это не панацея и всех не прикрывает, но сняли – и у тебя ощущение, как у голого, что гуляет возле рассадника комаров. Попадали ли мы в немцев в таких дуэлях – возможно, и да, а точнее пусть скажет кто-то другой. Второй номер смотрит больше на ленту, как она идет и сколько еще осталось. Все остальное – второстепенно. То, что они затыкались и меняли позицию, это однозначно.

Но кроме этого изменения положения были еще две предпосылки. Комсорг батальона подходил и спрашивал, как у несоюзной молодежи, не желаю ли я стать комсомольцем. Но тут камнем преткновения встала моя религиозная позиция. Я, хоть не сильно религиозен и в церкви бываю раз в год, но атеистом не являюсь, поэтому ничего из этого не вышло.

Еще меня наш командир стрелковой роты Шепелев склонял к тому, чтобы я в военное училище пошел. И тут сам виноват: сказал бы, что у меня пять классов образования, когда в списки заносили, так и не спрашивали бы. А так хитрость проявил, но недостаточную: вместо десяти классов, что закончил, сказал, что восемь. В это время, правда, школа разделялась не так, как в наше, и неполное среднее было не восемь классов, а семь. Так что я невольно выступил как человек, что решил учиться и дальше, но не смог. Увы, я хоть в школу и ходил (не без прогулов, правда), сильно себя наукой не нагружал, за что теперь бесконечно стыдно, что, допустим, английского практически не знаю. В памяти остались только те слова, что на панелях управления бытовой техникой есть. По географии приходится регулярно пополнять знания. То есть я каждый раз, будучи за компом, специально изучал материал про один-два города, чтоб хоть иметь представление о стране, в которой я живу, и про те города, где не был и, может, и не буду. Про алгебру вообще молчу. Но, правда, на практике мне ее знания пока ни разу не потребовались. Так что приходилось тратить время на то, на что мог и не потратить. Ах, да, про военное училище. С этим тоже не получилось. Пришлось сказать про глаза, что меня медкомиссия в училище завернет обратно. К командирам ведь требования по здоровью жестче. Ротный, несколько раздосадованный, меня отпустил, а потом ситуация с уходом в пулеметную роту. Я подумал, что теперь его, наверное, своим видом раздражать буду, но ошибся. При встрече никакого неудовольствия от лицезрения меня во взоре не было.

Я уже говорил, что страдал от культурного голода. А как тут быть? Не дом, однако. Кино последний раз смотрел еще в декабре, и был это тот самый «Чапаев». Тут мне вспомнился рассказ про одного ушлого кинопрокатчика, только из более позднего времени. Его посылают в район с уже всеми много раз виденным фильмом «Парень из нашего города». Вот он в каждом населенном пункте и писал афишу: «Состоится кино «Парень из нашего Старгорода». В следующем: «Парень из нашей Ивановки» и так далее. Формально-то он прав, хоть и хитрая зараза.

Книг у меня было две, и я их читал, пока еще был в состоянии. «Золотой теленок» и наставление по «максиму». Правда, и темнело рано, да и надоедало одно и то же читать. Но куда денешься, и свободное время все же случается, хотя столько дел вокруг – и пулемет, и своя винтовка, и работы в траншее, и наряды, и содержание себя в порядке… Хорошо, что забежал в ту хатку и подобрал Ильфа с Петровым. Еще там был учебник арифметики, но ему уже давно пришел печальный конец – раскурили. Некоторые курящие еще и ворчали, что бумага толстовата, но их одергивали, дескать, на дворе декабрь, листьями не воспользуешься, да и другой бумаги нет, радуйтесь тому, что имеется.

Конечно, политинформации нам регулярно проводили, содержимое газет читали и пересказывали, но я привык к большему и постоянно ощущал себя недокормленным новостями. Нельзя сказать, что это было в новинку, но, увы, хотелось бы получше.

Спасение было в пении. Хотя голосом меня природа обделила, да и инструментов в наличии не было, но ведь можно петь и без сопровождения. Здесь к этому относились проще: поет человек знакомую песню – подпоют, незнакомую – послушают. Могут и подбодрить, если слова понравились. Вот со словами были проблемы, потому как в мое время слова песен были не всегда созвучны людям прежних лет, да и не было акустического фона, что маскировал бы разные огрехи автора текста. Поэтому я старался выбирать из современных мне песни разных фолк-групп, какие смог вспомнить. Конечно, песни про ведьм и оборотней – это тоже не совсем созвучно, но хоть понятно и просто. Да и достаточно складно.

Рассказать можно еще многое, про еду и про разговоры в нашем расчете, и про прочее. Но я расскажу вот о чем. В начале июня был какой-то непонятный день. Все время мне страшно хотелось спать, давило на голову, как будто надвигалась гроза. Я невыразимо тупил и своего командира расчета Васильева раздражал этим. Первый номер Максим Новодворов был человеком деликатным, поэтому только вздыхал, ожидая, когда же я полноценно голову задействую. Но кое-как день прошел, и даже при этом со мной ничего страшного не случилось. Видимо, я подозревал, что надо делать все помедленнее, авось кто-то заметит и скажет, что не туда вставляю пружину, и вмешается.

Но пришло время отбоя, я свалился на нары и заснул. В этот момент внезапного сабантуя не случилось, потому глаза спокойно закрылись, и сознание нырнуло в царство снов. В нем я увидел Наташу, сидевшую на камне у берега не то реки, не то болотца и еще босиком. Это резко бросилось в глаза и отчего-то заставило беспокоиться. Хотя ну что в этом особенного? Но думал я об этом не раз и с какими-то дурными предчувствиями.

– Жду тебя, Сашенька, даже все жданки прождала, а тебя все нет. Понимаю я, что далеко и незнамо где нахожусь, запросто не отыщешь, но ты уж постарайся. Холодно тут и сыро нам…

И я проснулся от холода. А вот с чего холодно мне стало? В блиндаже скорее душно и жарко, чем холодно, а у меня зуб на зуб не попадает. И как посетил отхожий ровик, то и воистину убедился, что холодно – это не у нас внутри дзота, а за дверью.

Да, увидишь такое и сильно запереживаешь. Что это, вещий сон, или просто настолько долго ее не видел, что Наташа сама пришла в сон? «Темна вода во облацех». Ну, то, что я от нее далеко и давно меня нет, это все понятно. О том, что меня уже долго нет в Питере, а тесть может приехать и увидеть мою записку – я эту мысль затолкал поглубже, ибо об этом думать вовсе нестерпимо. Что Наташа заговорила прямо как персонаж фильмов про старину, вообще непонятно. А то, что она босиком… Мне отчего-то пришла в голову мысль, что существуют простые и понятные поводы разуться, но это все не то, ибо в этом имеется какой-то смысл. Однако повторюсь, все размышления были пустыми хлопотами.

Так вот я и мучился два с лишним дня. Потом мне стало опять холодно, как будто я в холодильник мясокомбината попал, да еще и налегке. День был теплым, а тут такой колотун, что руки даже не дрожат, а прямо-таки дергаются. Максим поглядел на меня, потом, не говоря ни слова, подошел и потрогал мой лоб.

– Да у тебя, Саша, прямо огневица-трясовица! Голова – как печка горячая!

– Откуда же ей такой взяться? Вроде как не чихал и не кашлял…

Максим скомандовал нашему подносчику патронов Седых, чтобы он сбегал за санинструктором. Тот рванул в траншею, а мне аж дурно стало, такая слабость накатила, что я откинулся на стенку дзота и понял, что сейчас по ней съеду на пол.

Прибыл наш ротный саниструктор Борис Красногородцев, на меня взглянул, сочувственно хмыкнул и пощупал лоб. Жар и его испугал. Поставили мне термометр, и Седых с Борисом следили, чтобы я градусник не выронил, потому как новый вместо него дадут не скоро. Пяток минут мне показались годом. Тридцать девять! Ешкин кот и его кошка! У Бориса в сумке нашлось что-то такое горькое, я эту пилюлю проглотил, и меня отвели в блиндаж. Температура не спадала несколько часов, меня всего трясло, уже не от холода, а от жара, пока все не кончилось. За каких-то полчаса я буквально истек потом, но жар спал, после чего я попробовал встать и ощутил себя юным котенком, что выбрался из коробки с мамой-кошкой и пошел по полу куда-то, спотыкаясь и шатась. Ноги были прямо как не свои. Я даже не помню, когда себя так паршиво чувствовал. Пожалуй, после контузии у дота и то получше было.

Мне еще раз дали пилюлю, и я ею чуть не подавился. Потом постепенно отошел и два дня чувствовал себя относительно неплохо, а потом опять все повторилось. Жар, озноб, на мир глядишь, как через желтое стекло, и все такое прочее.

Борис глубокомысленно сказал, что это малярия. А может, и желтуха. В общем, надо меня к врачу, потому как и то, и другое – это не для него задачи. Так что я лежал, слушал болтовню Бориса и ждал прихода батальонного фельдшера. Пока наш санинструтор рассказывал, что он родом из Красногородска на Псковщине и что про его родину говорят, что там город красный, река – синяя, а все жители черного рака боятся, мне стало еще хуже, потому я из-за жара совсем отключился и даже слышал все через раз. Вроде как доносилось, что раз глаза у меня пожелтели, то это скорее желтуха, чем малярия. Под данный научный диспут я окончательно вырубился.

В итоге я оказался в городе Воронеже, сначала в инфекционном отделении, а потом – в обычном. Желтухи у меня не нашли, но малярия таки присутствовала, да еще какая-то упорная, плохо поддающаяся лечению. В чем именно ее упорность заключалась, я не знаю, но запомнил, что когда меня стали кормить акрихином (та еще гадость), у меня развилось состояние, похожее на то, как если бы я пару бутылок пива залпом выпил[15]. Не знаю, что испугало сестричку в этом, но она дежурного врача позвала, и они мною занялись. Потом это не повторялось, но с тех пор меня спрашивали, не чувствую ли я похожего, когда очередной раз акрихин давали. В итоге сожрал три его курса, раз – неделю и два раза по пять дней, а между курсами – трехдневные интервалы. Я что-то слышал, что при лечении малярии старыми препаратами можно было и оглохнуть, но меня это миновало, хотя кожа стала желтой. Лечащий врач сказал, чтобы я не боялся, это бывает часто и само пройдет. Ладно, походим и так.

И походил бы, да пришлось эвакуироваться – в последних числах июня немцы начали наступление и вышли вскорости к городу. Сначала нас убрали в поселок со странным названием – не то Хава, не то Халва, а попозже – в некрупный городок или поселок Анна. Там война оказалась от нас в сотне километров, и даже грохот орудий не доносился. А бои уже шли за сам Воронеж.

Судя по тому, что рассказывали вновь поступившие раненые, немцы быстро дошли до города и заняли его западную часть, что лежит на правом берегу тамошней реки. Левобережная часть осталась пока за нами, правда, заречная эта часть была куда скромнее размерами. Правый берег реки здесь выше, поэтому с него немцы видели противоположный и артиллерией громили незанятую ими часть города.

Про состояние отступивших частей народ говорил, что десяток дней отступления обошлись дорого, и без окружения не обошлось. Так что по левому берегу опять шла «тонкая красная линия». Как-то все знакомо получается, не ждет ли меня плавание через реку и что-то из уже пережитого в прошлом году?

Поскольку в защите города я не отметился, то может случиться его взятие. Я пытался спрашивать насчет речки, но народ при госпитале много не рассказал. Они даже название ее точно не знали. Как оказалось, это не Дон, как думали некоторые, а река Воронеж. Про нее сказали, что она неширокая, сильно петляет, ширина невелика, да и вброд кое-где перейти можно (был такой перешедший с ростом в полтора метра). Вот и все, что мне удалось узнать. Но больших болот вроде как вдоль речки нет, так, обычные топкие места, как во многих поймах. Ладно, надеюсь, ребята ничего не напутали, потому как я уже курс лечения заканчивал, так что могу достаточно быстро оказаться на берегу этой речки. Хорошо, если плавать через нее не придется.

Анализы показали, что паразиты из меня изгнаны, явно близится выписка. Правда, военврач Илья Федосеевич задумчиво сказал, что часть инфекции может сохраниться в печени, поэтому она при благоприятных условиях может поднять голову. Скажем, я переутомлюсь, промерзну – и лихорадка опять трепать будет. Да, как оказалось, иммунитета от малярии практически нет, поэтому, если я буду шастать по болотам с комарами, могу еще раз заболеть. Уже не из-за того, что в печени осталась зараза, а за счет новой ее порции. Пока война, куда денешься, будешь там, где понадобишься, но вот после войны Илья Федосеевич мне бы не рекомендовал жить в болотистых районах. И на Кавказе тоже. Я поблагодарил за рекомендации, но не все из них воспринял близко к сердцу. Разве что про рецидивы. Я надеялся вернуться обратно в свое время, и тогда все это решится получше.

Судя по рассказам, в мое время люди малярией не болели, разве что заражались, попадая куда-то в Африку или места наподобие. Комаров-то хватало, но от них было только эстетическое неудовольствие. Меня обычно они ели мало, да и не расчесывал я их укусы. Вот Наташа от насекомых сильно страдала, но она поясняла это тем, что кровь у нее первой группы, оттого ее едят поедом, ибо она для летающих вампиров вкусна. Да и удержаться и не почесаться – выше сил.

А вот тут раз – и укусили, да еще и как надежно! Наверное, такие гнусные комары до моего времени не дожили, все были убиты дустом. А дожившие и расплодившиеся – это бывшие лузеры, которым раньше ходу не было.

Я вспомнил одного парня с предыдущей работы, который что-то не очень законное делал в Африке и заболел малярией. Он утверждал, что его вылечили тремя или четырьмя таблетками. Сожрал их сразу и задавил малярию. Вот название он четко не помнил. Сначала он сказал, что трихопол, но потом добавил, что нет, это не то. Трихополом другую болячку давил, неинфекционную. Как потом выяснилось, это его от пьянства трихополом лечили, а таблетка, видно, на вкус похожая была, вот он и попутал. Но ладно, пусть даже не трихопол, а другое. Врачи же должны знать, что именно! Так что надо будет анализ сдать и при нужде пройти курс лечения.

Глава пятая

Дня через три меня с командой таких же бывших ранбольных отправили на фронт. Увы, мои вещички в сидоре частью стали жертвой кого-то ушлого, кто туда разок залез и некоторые полезные приобретения вынул. Но, правда, не все, видимо, у этой крысы в человеческом образе времени мало было. Шинель моя осталась в блиндаже, а в ее специально пришитом внутреннем кармане – ТТ. Я пистолет в нем обычно таскал, лишь на посту и в атаках перекладывал его поближе к руке. Жалко. Больше чем полгода он у меня был, правда, стрелял из него всего раза три, и то дважды для обретения навыков. А по живой цели – в том самом Черникове, будь он неладен. Не стал прозревать шестым чувством, в каком закутке немец в дыму прячется, а обстрелял все возможные углы. На шестом выстреле угадал и угодил. Да, не грех бы снова таким разжиться.

Старший команды пошел к коменданту станции, и спустя часа четыре ожидания посадили нас на поезд, разместив на платформах с полевыми кухнями и грудами ящиков. Наше присутствие часовых смущало: а вдруг кухню в карман засунем и с собой утащим? Потому они грозно бдили и порыкивали, если опасно близко очутишься возле штабеля.

Поезд, что называется, подпирал все наличные столбы и до Воронежа тащился почти до утра, то бишь часов двенадцать. И то до самого города не дошел, а высадил на каком-то полустанке, дальше пришлось топать пехом. Правда, ворчание по этому поводу в народе быстро прекратилось, потому как позади послышались взрывы бомб. Да, рассвело, и немцы прилетели на работу.

Мы большую часть дня топали до Новой Усмани. По дороге нас обстреляла пара «мессершмитов», пронесшаяся очень низко, но никого не задевшая. Видимо, мы дернулись не в ту сторону, куда рассчитывали фашисты, потому и не пострадали. А идти на второй заход они не стали.

Марш меня вымотал, потому как за месяц с небольшим лежания в госпитале я обленился и давно ничего тяжелого не таскал. То есть пару раз помогал санитаркам, но вот постоянной каждодневной работы в госпитале не было. Да и первое время вообще приказали вставать только по нужде, чтобы хуже не стало, но что могло случиться, то военврач не пояснил. Вот и детренировался. Но не я один начал кашлять и задыхаться. Да и раны, недавно зажившие, еще у людей побаливали.

В итоге удалось пристроиться на попутные машины. В кузове были ящики со снарядами, но лучше быстро и опасно ехать, чем хорошо и безопасно идти. Да и как-то к разным опасностям привыкаешь, и часть из них не кажется тебе чем-то опаснее, чем переход оживленной улицы. Не чувствуешь опасности в этом, в других же случаях звенит внутри тревожный колокольчик. Сейчас у меня не звенело, и ожидание оправдалось. Ехали, пока с шоферами было по пути, потом снова поперли через поля наискосок. Еще десяток километров – и село Масловка.

«Станция Березайка, давай вылезай-ка!» И нам пришлось вылезать. Еще пару километров от штаба – и вот 460-й полк 100-й стрелковой дивизии, день открытых дверей. Дивизия только сформирована, но от красноармейцев с опытом никто не откажется. По крайней мере наш комполка так и сказал. Что интересно, для командира полка у него звание было маловато – капитан. Но не будешь же спрашивать, отчего. Так что я сначала оказался в отделении сверхштатным, но потом одного красноармейца убрали, переведя в другое на место заболевшего.

Да, пока мы двигались из госпиталя к фронту, меня грызло ощущение, что я безоружен. На лечении, когда температура полезет к сорока, не до оружия. Сейчас же ощущение было неприятным, но вполне оправданным. Мало ли, случится очередной прорыв немцев, и попробуй с ними бороться, взяв пайковую селедку за хвост и разгоняя ею пехоту и танки. Но и в дивизии оружие нашлось не сразу, а через двое суток.

Пока не вооружился, придали меня расчету ручного пулемета, и ходил я на дневные и ночные учения как их вьючный транспорт. А что, я даже говорить могу и при нужде пулеметчика заменю, ибо диск вставлять умею и изготавливать к стрельбе – тоже. Стрелять – это как выйдет, но тем пулемет и хорош, что очередь исправляет ошибки прицеливания.

Вовка и Васька (так звали пулеметчиков) немного понаслаждались бесплатным транспортом, но халява быстро кончилась: выдали мне винтовку, и каждый стал таскать свое бремя. ППШ в отделении, кстати, был, а вот самозарядок – ни одной, хотя вообще я их здесь видел.

Наш отделенный командир был из кадровых, четверо – из ребят, которым недавно восемнадцать-девятнадцать стукнуло, остальные, почти поровну, делились на бывших саперов и запасников, которых призывали в конце зимы – в начале весны.

Насчет саперов. Я удивился, но, как оказалось, под Вологдой для чего-то собрали кучу саперов, наверное, аж несколько тысяч человек, и они вокруг города и в области разное полезное строили. А весной части расформировали, и их передали в пехоту. Правда, за зиму они поработали всласть, а вот оружию и тактике учены практически не были. А как им учиться, если у них в части было всего несколько винтовок, не то пять, не то шесть, да и те иностранные, и пользовались ими только для караульной службы. Так что учиться пришлось весной и в начале лета, когда их в стрелки передали и оружием обеспечили. Что именно саперы под Вологдой строили, я спрашивать не стал. Вдруг это военная тайна.

Повоевавших в отделении оказалось трое: командир, Федор Павлищев, побывавший на финской, и варяг в моем лице. Так что сейчас шла учеба: что еще не усвоили, то необходимо срочно усвоить. А это намекает на скорое выдвижение на передовую. Что же нас ждет? Штурм Воронежа или будем по Дону обороняться? Насколько мне помнится, фронт довольно долго стоял по Дону, почти до Сталинграда, а это уже приличное расстояние. Вот насчет теперешней своей дивизии я точно не знал, что ее ждет. Ну так и остальные тысяч десять человек из нее тоже этого не ведают. Вот комдив знает, если уже в штабе армии побывал и задачу получил. И кто-то из штаба, а остальным пока не положено. Они слушают канонаду из Воронежа и ждут команды.

Кстати, голос артиллерии из Воронежа доносился куда мощнее, чем с юга. Насколько я представлял, дальше к югу река Воронеж сольется с Доном. Значит, там стреляют реже. Тогда, логически рассуждая, если нас после этого поведут на север, значит, нас ждет что-то серьезное, а если на юг – будем реку охранять. Да и снова, логически рассудив, получается, что Воронеж какую-то промышленность имеет, и населения там, как в областном городе, тоже немало. Так что воевать за него и мы, и немцы должны. Отвоюем город – промышленность будет на Союз работать, жители в армию призываться пойдут, когда нужно, на заводах трудиться и прочее полезное делать. Немцы в Воронеже удержатся – значит, у нас не будет воронежских заводов и воронежских людей. Воспользуются ли немцы здешними заводами и здешними жителями как бесплатной рабочей силой? Кто его знает. Но даже если и совсем нет, то нас они их лишат.

Я почему про это еще и думал? Потому что в мое время слыхал: вот зачем тот город обороняли? Мол, оттого его перепахали артиллерией. И штурмовали другой – зачем? Зачем тот же Берлин брали? А вот и затем. Пока Берлин гитлеровский, у Гитлера на два миллиона (или сколько там) людей больше, и на двадцать заводов (а может, и больше) тоже. Когда они взяты у Гитлера – Гитлер слабее.

С учетом обстановки весны сорок пятого взятый Берлин даже без Гитлера в нем оставляет у Германии не так много територии, населения и заводов. Да и брать Берлин нужно огромными силами. А чтобы поддерживать в нем порядок, этих сил нужно совсем не так много, да и то будет не армия, а НКВД. А освободившиеся силы Красной Армии пойдут из Берлина брать остальное, и у Гитлера останется еще и еще меньше. Вот такая вот мысль у меня получилась. Может, до этого и без меня уже додумались, но я это честно продумал сам и пришел к такому выводу.

А пока дело пахнет штурмом Воронежа. Значит, скоро будет это:

Пойдет, и Божье солнышко осветит  блеск штыков

На маковках высоких гор и выше облаков.

За кровь своих товарищей умеет мстить солдат:

За кровь их души нехристей столкнем штыками в ад![16]

Гор тут таких не будет, ибо автор написал стихи о Кавказских горах. Но насчет ада я постараюсь.

К 12 августа мы были готовы к наступлению. Как я уже говорил, левобережная часть оставалась за нами и активно расстреливалась немцами. Это был низкий берег, а правый, теперь немецкий, нависал над нами. А все закон Кориолиса: течет река с севера на юг, и правый берег у нее выше левого. Правда, есть извилистые реки, где на излучине все меняется, но тут, на Воронеже, все было классически.

Неглубокая (ну, так я слышал) и не сильно широкая река Воронеж, с полкилометра поймы, за ней – Чижовка, не то предместье, не то захолустный район города, чуть подальше – центр. Через речку идет ныне взорванный мост, к нему через пойму – дамба с дорогой поверху. Вот такое будущее поле боя.

Да, как оказалось, возле дамбы на том берегу – небольшой плацдарм, что за неделю до нас отвоевала одна из дивизий, оборонявшихся по берегу. А мы наступали правее их. Ночью на берегу готовились к утренней атаке, подтягивали орудия для стрельбы прямой наводкой по тем пулеметам, что будут бить по переправе. Саперы заготавливали нужное для постройки штурмового мостика.

Что такое штурмовой мостик? Это такое переправочное средство, узенький мосток на поплавках. Поплавки делались из какой-то прорезиненной ткани, и саперы их набивали сеном. Сверху них – узенький настил, лишь немногим шире полуметра, а в качестве перил – натянутый трос. Когда бежишь через него, он под множеством ног ходит, аж страшно становится, и думаешь, что такое он не выдержит. Лекарство от этих дум одно – беги быстрей и не смотри ни назад, ни вбок.

Пулеметные очереди свистят над головой, в стороне взлетают столбики минных взрывов, а ты беги, вдруг успеешь быстрее, чем немцы в мостик мину всадят! Мины падают то в воду, то в грязь, то на землю, потому сверху на тебя валятся то вода, то грязь, то огрызки какой-то травы, а ты все равно беги! За тобой все равно земли нет, есть только та земля, что под тобой и впереди тебя! А то, что тебя бьет то мелким осколком, то воздухом от разрывов, то грязь и лягушки падают – ничего, вот добежишь и все это немцам припомнишь: и осколок, оцарапавший руку, и эту чертову лягушку, что на плечо свалилась, как эполет, черт ее раздери еще раз после немецкой мины, за все, на меня упавшее!

Да, бежишь не след в след, а с разрывом метра с два. Когда тащить «максим» собрались, сапер сказал, что надо пореже после него идти, метра так в три или чуть больше, так как тяжело. Нет, стоп, это был уже второй штурмовой мостик. Да, саперы его делали быстро. Собирали прямо на воде, метра три-четыре в минуту, а потом соединяли. Четко ребята поработали. Потом говорили, что этот комплект может и под плотики пойти, просто будет не сплошная лента, а куски его – паромчики. Можно пулемет, можно миномет перевозить. Вот лошадь вроде нельзя, так как она тряского мостика боится и взбрыкнуть может, вылетев за настил.

Наступали, конечно, не только мы. Видимо, подошли из резерва несколько дивизий, вот они и ударили, и даже авиация нашлась, не только немцы над городом летали. Даже группа ополченцев участвовала, дня два я их видел. Нужные люди. Вот откуда нам, нездешним, знать, что за улица Двадцатилетия Октября? А она к дамбе спускается. А еще там несколько улиц с названием «гора». А кого же это гора была? Не то кузнецов, не то каких-то других, что с металлом работают. Улица Серго была, кажется, еще и Фрунзе. Ну и разные переулочки с простыми названиями типа Банный, Кленовый и Яблочный. Нет, вроде как Банного не было. Чего он мне тогда вспоминается? Ну, пусть не будет его там. Как-то все не очень хорошо отложилось в памяти, лучше бы сначала то, потом это, а после третье, четким порядком и в той же последовательности, но не вышло.

Смесь получилась: этот мостик и проклятая лягушка, потом немецкая траншея, к которой бежал и боялся подорваться на мине, потом немецкая каска, по которой я врезал прикладом со всей широтой натуры. Что было дальше? Вроде бег по ходу сообщения, кидая по пути трофейные гранаты. Я-то знал, как из них шнуры выдергивать, спасибо интернету, а Федя Крошкин, что у меня шел за спиной, как выяснилось, не ведал, потому кидал просто так. Немцу тоже некогда разглядывать, он и отпрыгивал за поворот, а нам в итоге то и надо было – сами до него добежали, и насаживается немец на штык, когда снова дернется обратно.

А в том переулке, что я счел Банным, меня чуть не прибило. Наша мина упала недолетом и прямо под яблоню, где я устраивался. В общем, на меня свалились и яблоня, и яблоки, а были они райскими, то есть такими мелкими и кислючими, которые люди так просто не едят, а из них варенье варят или самогон гонят… Я потом долго вытаскивал сучки, опилки и яблоки откуда мог. Пара яблок даже за обмотки завалилась. Увы, сапог тогда не было – где-то пропали между Корочей и Воронежем. Выдали мне ботинки, и восстанавливал я уроки Островерхова, как обмотки наматывать. Хороший был дядька, а что с ними стало – сплошная тьма истории. Ну и горелой взрывчатки нанюхался, в мине ее с полкило, так что духу от нее много, да и глаза ест не хуже разных баллончиков, популярных в наше время. Но водой поплескал на глаза, и хуже не стало.

…Удара немцы явно не ждали, и сразу пошло неплохо, хотя и с потерями. Но подъем был душевный, такой, что давно не ощущал, да он не только у меня чувствовался. Наш политрук роты попал под очередь пулемета, его вынести хотели, а он: дескать, не надо, вперед, прорвемся в центр, а я пока так полежу. Вернулись позднее – умер уже от ран. Может, если бы потащили к медикам, то и жив был бы, но ощутил он, что наша берет, и на себя махнул рукой – все для Победы! И жизнь свою – тоже.

Так что плохо у меня августовские бои отложились. Воспоминаний много, но как-то кусками, как лоскутное одеяло бабушкино, только одеяло-то бабушка сметала воедино, а у меня оно все никак не сойдется в целое.

Больше всего потерь было в первые четыре дня, когда отделение ополовинилось. Да и среди оставшихся многие просто не ушли к медикам. Командир отделения чем-то в голову получил, да так, что каска еле налезала на бинты. Трофим Мишков тоже уходить отказался, хотя ударили его штыком в бок. Вот это он зря делал, но на своем настоял, и рана так у него и зажила. А мы его перевязывали. Наши пулеметчики от близкого взрыва аж оглохли, но тоже остались в строю. На меня это долбаное дерево свалилось, потом фонарь под глазом в рукопашной, еще эта вот царапина на руке, которую получил от осколка, и поясницу ободрал обо что-то. Но, ей-ей, не помню, чем это меня – или в двухэтажном доме осколком гранаты, или когда я через забор перелезал… Да, мы не уходили, но вроде как у меня и раны, и все остальное не тяжелое, а силы они тоже пьют. Побежишь в обход, перепрыгнешь через забор, а приземлился – и больно станет той самой пострадавшей пояснице, да и другим местам тоже.

Вроде как и недалеко прошли, но вот высотки, что над Чижовкой нависают, и уже мы на них. А до берега – ну, наверное, с полкилометра будет. Только они нам дорого дались. Приходило и пополнение, и в нем были тоже потери. В первоначальном составе полным-полно было вологодских, еще и архангелогородцы, а также из Коми. С пополнением приходили ребята из госпиталей и почти местные – из Липецка и Тамбова. А Саша Горюнов, что стал вторым номером вместо тяжелораненого Клима, был из Саратова, весной ему девятнадцать стукнуло, но он не усидел дома, хотя у него бронь от железной дороги. Вот и пошел на фронт. А вот где он погиб? У строительного института или дальше? Нет, точно под строительным.

Что еще интересное было? Подводная переправа! Как я по штурмовому мостику бегал, я уже говорил. Были и паромы на тросе. А вот как немцев чуток отдвинули от реки, то сделали подводную переправу. Река Воронеж не сильно чтобы и глубокая, потому кто-то додумался устроить как бы подводную дамбу. Только она до поверхности не доходила, а где-то на полметра или чуть меньше была ниже уровня воды. Саперы и другие собирали кирпич, обломки бетона и прочее и укладывали под водой. Стройматериала в разбитых домах левого берега и на заводах хватало. Вот и получилась дорога, немцами не видимая, но пригодная. Хотя немцы переправу обстреливали постоянно. И артиллерия работала, и самолеты ее отыскивали. Что не попало в реку, то по берегам ложилось. Так что доставалось и резервам, и тем, кто дожидался переправы туда или оттуда, из-за речки. Днем, конечно, немцы не давали переправляться, потому все оживало ночью. И они тоже старались. Как мы их ни отодвигали, а обезопасить переправу от огня было никак.

Южнее моста с бугров немецкие зенитные автоматы работали (феерическое зрелище – поток их разноцветных трасс, что идет к мосту) и дивизионная артиллерия. И какие-то очень тяжелые пушки, про которые говорили, что они аж с двадцати километров бьют. И каждую ночь они били, сотрясая воду, землю и все остальное.

Кстати, насчет отсутствия болот рассказ был не совсем правдивым – они-таки были и сильно сужали возможность переправы, потому народ и жался ближе к этому мосту. Легче стало только в ноябре, когда мороз сковал реку льдом. С переправой тяжелых грузов сложности остались, но люди ходили уже без опаски. Ну, конечно, если не влезть в полынью от снаряда. Э, это я сильно ушел дальше от рассказа про август.

И вот за институтом мы застряли. Не помогали перетащенные на плацдарм полковые и противотанковые пушки, так как немцы приняли меры. Контратаки, огонь артиллерии, даже танки появлялись. Гул моторов я слышал, и снаряды от них рядом рвались, но разглядеть детали не мог. Может, это были танки, а может, самоходки, не разберешь. Да и какая мне разница? Бронеединица – и все. Нет, я читал про разные их варианты и про то, что часть из них вообще полностью брони не имела, но я ведь не противотанкист, чтобы выбирать, куда снаряд ей засадить. Моей винтовке ее все равно не взять.

Были ли у нас штурмовые группы? Только чисто тактически: взял сержант двоих бойцов и с этой группой пошел в обход слева. Всякие там подгруппы подавления и закрепления – не припоминаю такого.

Гранат мы для штурмов набирали по самое не могу, а если и трофейные попадались, так и их с превеликим удовольствием. Так что можно приравнять к штурмовикам: шли и, куда можно, гранаты кидали. Проведешь месяц на Чижовке, так легко научишься и просто кидать, и с затяжкою, чтобы немцу не дать возможность удрать или отбросить гранату. Правда, я затягивать с немецкими гранатами не решался. Мне еще черные копари говорили, что у немецких гранат может быть разный замедлитель, это у наших он всегда одинаков, если не бракованный. Да, так и было: и немецкие гранаты странно быстро взрывались. И наша РГД чуть меня не убила – взорвалась через секунду после броска. Хорошо, что я лицо спрятал за стену, оттого только в шок впал, представив, что было бы, если не убрался. Правда, немцы долго в состоянии этом побыть не дали.

Пищу на плацдарм доставляли два раза – с темнотой и перед рассветом. А днем уж так, пожуешь хлеб или сухари. Ну и то, что осталось где-то на огороде и в саду. Воду брали либо в уцелевшем колодце, либо делегат, весь увешанный фляжками, шел на берег реки. Поскольку немцы обстреливали, то, бывало, делегат черпал не очень хорошую воду.

В августе было и второе наступление. В первых числах сентября – еще одно.

Соседняя дивизия сильно постаралась и расширила плацдарм южнее нас, за дамбой, соединив его с нашим. Остальное уже на наступление не сильно похоже было. Немцы часто контратаковали, периодически выбивая нас из какого-то домика или двора, мы собирались и пытались восстановить положение.

В итоге города мы не взяли, только часть была отвоевана, и продвижение быстро сменилось медленным прогрызанием обороны немцев. Они тоже контратаковали, бывало, что и возвращали себе только что отбитый дом или участок улицы. Приходилось их выбивать оттуда снова, а оттого и на соседних улицах продвижение не шло. Почему? Да потому, что отбитый немцами дом оказывался у нас на фланге, и пулеметчик оттуда косоприцельным или фланговым огнем прижимал атакующих. Приходилось его оттуда выковыривать. Пока мы этим занимаемся, к немцам подошло подкрепление, и атака захлебывается уже не от этого флангового огня, а от огня в лоб. Сказал бы – Верден, только это будет не совсем правдой, ведь Верден был настоящей крепостью, да и уличные бои в нем не шли. Вот бои за домик паромщика или избушку лесника – это будет чуть ближе, потому как кто его знает, чей этот голубой домик, паромщика, пилорамщика или вообще известного самолетостроителя?

Таких боев в сорок втором году хватало, бывали они и позже, хотя реже, а вот отчего реже, не готов сказать точно. Сейчас немцы опытные, упорные, позиции не бросают, держатся даже при угрозе охвата, рукопашной не боятся. Много ли будет их таких через год или два, не знаю. Если меньше, то везде так держаться не смогут. Вот и возникает вопрос: для чего эти бои в Чижовке, тяжелые, кровавые, от которых растет число могил, наскоро выкопанных на уже отвоеванных местах? А вот для того: эта хорошо подготовленная немецкая пехота гибнет здесь, а кто еще не погиб, сражается тут, на улице Двадцатилетия Октября, Кирова и прочих, и должен драться без дураков и расслабления, потому что иначе не удержится. Вот он дерется и гибнет двенадцатого, тринадцатого, четырнадцатого августа и позднее. Тут, а не у Волги, где двадцать третьего августа немецкий танковый клин наконец вырвался к реке, хоть на паре километров выполнив задачу плана «Барбаросса».

Что это означало? То, что враг у ворот, и не самые маленькие заводы СТЗ (танковый) и «Баррикады» (артиллерийский) оказались под обстрелом. Но хуже всего – это выход к реке. Тут надо дополнить, что в 1942 году основная часть нефти в СССР добывалась на Кавказе. Еще в Баку, Грозном, Майкопе. Кроме них еще немного было на Севере, на Сахалине, на Эмбе, или между Волгой и Уралом, то самое «Второе Баку». Только «Второе Баку» стало первым по добыче уже после войны. А из первого Баку надо нефть и нефтепродукты везти на север, по Волге в том числе. И по ней шли большегрузные баржи с нефтепродуктами, скажем, по шесть тысяч тонн бензина в каждой. Представляете, сколько это заправок самолетов? Или танков, поскольку были танки и с бензиновыми двигателями? А тут Волга перерезана. Везти можно, конечно, и по железной дороге. Только те дороги, что были западнее Волги, этим прорывом перехвачены. Восточнее – не знаю, насколько удобнее, но это лишние километры. Поэтому ситуация была совсем нехороша, ибо такая артерия перерезана. А попытки сковырнуть немцев оттуда удались только частично. Так что не знаю, как бы справились будущим летом, если бы не кончилась армия Паулюса в первых числах февраля. Она перед своим печальным концом вышла к Волге на большом протяжении, но тут наступил ледостав, и Волга естественным образом выпала из транспортного оборота. А 19 ноября грянули орудия «Урана».

Ну так и что в итоге получилось? Пока немецкие дивизии защищались под Воронежем и рвались к Волге, промежутки между ними заполняли немецкие помощники: две армии румын, итальянская армия, венгерская. И вот по этим слабым местам ударила Красная Армия в зимнем наступлении. Сначала – по румынам, потом – по итальянцам, потом пришла очередь венгров. А сквозь пробитые бреши в рядах гитлеровских союзников танковые корпуса окружали и немецкие дивизии. Так сгинула армия Паулюса, потом пришел черед и тех, кто сейчас противостоял нам в Воронеже.

Для них пришел судный день в январе. Правда, до этого надо было дожить и увидеть торжество. А пока впереди – угловой дом с синенькой крышей, два этажа, обшитые досками стены, какие-то сараи рядом и яблони сада вокруг. И надо проползти меж всякого хлама во дворе и воронок, чтобы докинуть противотанковую гранату до окна на торце дома. Чтобы пулемет наконец заткнулся. Вот задача глобальная – и вот задача, до которой рукой подать.

«Я телом в прахе истлеваю, умом громам повелеваю». То и другое, и можно без добавок! У немца перерыв на смену ленты, так что пора. Граната аккуратно (ну, если можно так сказать) влетает в окно. А дальше взрыв размазывает пулеметчика по стенке. Теперь вторая серия – штурм самого дома. Надеюсь, будет и третья – это когда пойдут в контратаку. Почему надеюсь? Да понятно же… Чтобы отбивать контратаку, нужно до нее дожить…

Чуть позже, во время второй контратаки, немцы приволокли огнемет. Солдата с ним заранее никто не увидел, и он подобрался близко к углу дома. Ну, это возможно, я сам совсем недавно средь всякого хлама прополз, только к другому торцу дома. Остальные немцы были поблизости, но не атаковали, а поддерживали огневой бой. Мы их в меру сил подавляли огнем. А после удара огнеметом немцы рванули вперед. Тут у них ничего не получилось, поскольку у нашего взводного Петревича имелся скрытый аргумент – два трофейных МГ. Пока шел вялый огневой бой, они помалкивали, но потом по команде заработали, прижав немцев. Конечно, в его устройстве мы разбирались чисто эмпирически, сумев кое-как зарядить, а вот пошла бы задержка – фиг справились бы. Но трофеи исправно выплюнули по бывшим хозяевам одну короткую и одну длинную ленту. Одним из них управлял я, поскольку несколько раз говорил, что с пулеметами опыт имею. Вот мне его и вручили на случай контратаки. Пока взводный не скомандовал, я стрелял из ППШ, а по его приказу вынул эту бандуру из-за угла, поставил на подоконник и врезал. Когда-то, совсем давно, мне нравился Шварц, стрелявший из пулемета чуть ли не с одной руки, и хотелось самому так же небрежно и героически смести врагов. С тех пор я стал старше и чуть умнее, понимаю, что это кино, а не жизнь. Посему стрелял не по-киношному, хотя на душе скреблись кошки, потому как тянуло гарью, а крики с первого этажа неслись такие, что даже не знаю, как их назвать.

И горелым тоже неиллюзорно запахло. Поскольку немцы откатились, по команде все свободные кинулись тушить. Вот тут нас ждали сюрпризы: пахло уже не только гарью, но и горелым человеческим телом, да и полыхало уже не только в угловой комнате, но пошло дальше. Огонь мы кое-как сбили, в основном засыпая его землей и выбрасывая тлеющее или горящее барахло в окна и дыры в стенках. Да, такой деревянный домишко – сплошная ловушка. Загорится лестница, и не сможешь проскочить через нее, тогда хоть в окно кидайся. А куда ты упадешь – ну, это как повезет. Перекрытия тоже деревянные, старые, прогорят и вниз рухнут, а потом будет на братской могиле надгробие из угольев. Поневоле подумаешь: не лучше ли вокруг траншею вырыть и из нее обороняться, а в доме держать только наблюдателей. Я об этом взводному сказал, он в принипе согласился, но надо было еще с ротным согласовать.

Сгорели двое ребят из 3-го отделения. Я их не знал, да и пришли они недавно, уже когда мы были в Чижовке. Второй из них, что кричал так, что даже стриженные под машинку волосы дыбом вставали, уже умер, ему обожгло обе ноги и живот. Наверное, скончался от болевого шока. Вот первый, что и крикнуть не успел, там было что-то страшное, тело больше напоминало какое-то желе. Некоторые участки, конечно, обуглены, а остальное – как в американской передаче «Разрушители мифов», когда оба ведущих делают из баллистического геля макет тела человека, чтобы над ним как-то поиздеваться, разрушая его и очередной городской миф. Вот что-то вроде этого. Бррр. Как подумаешь, что под Кингисеппом от тебя мог остаться такой холодец, аж невыносимо хочется что-то сделать: то ли напиться, то ли кому-то голову оторвать, настолько это крышу крушит и срывает.

Да, можно погибнуть, и тебя прострелит, разорвет, размажет гусеницей, засыплет даже. Ты есть ты, даже порциями, простреленный и замерзший, но не заливное из тебя в твоем обмундировании! Мысль все время возвращалась к этому. Правда, потом я понял, отчего так случилось, и стало отчего-то легче. Видимо, огнеметное пламя вытопило весь жир из тела, оттого он и выступил, а потом застыл. Дальше я в порядке самоуспокоения подумал, что через несколько лет от человека скелет один останется. По черепу как-то можно восстановить лицо покойного владельца, но просто так, глядя на череп, этого не узнаешь, значит, череп лицу не тождественен. Ну, тогда уж чего страдать, если после огнемета ты тоже на себя не похож. После такой мысли меня и попустило.

Огнеметчик тогда тоже недалеко ушел. Убив ребят, он пролез в коридор первого этажа и тут наткнулся на Фарида Муртазина. А Фарид… Как узнаешь, что он кузнец, так и поверишь, что парень мог ковать что-то, используя свою грудь как наковальню, а кулак – вместо молота. Или два молота. В итоге немец выглядел как бифштекс перед сковородочкой, только солью и перцем не посыпан.

Вот хотелось бы тоже двинуть его прикладом, но он уже дохлый. Хотелось и плюнуть на него, но, блин, его отсюда еще выбрасывать надо, так что придется своим плевком свои же руки марать. Не зря солдаты огнеметчиков и снайперов не любили и старались в плен не брать. И я с ними солидарен.

Немцы больше не атаковали, но стали обстреливать дом, так что мы из него смотались и наблюдали, как немцы его разносят какой-то бандурой. Наверное, это было то самое тяжелое пехотное орудие. После третьего попадания дом рухнул. Окрестные сараи развалились еще до этого. Груда досок, бревен и дранки на месте того, что осталась после обстрела, тлела еще долго.

Вообще меня часто посещала мысль, что после войны город придется отстраивать заново. Правда, впереди было еще много кварталов центра, и оставалась некоторая надежда, что они сохранятся получше, чем тут. Я слышал, что некоторые города, которые оказались на линии фронта, разнесло так, что их реально и отстраивали заново. Сталинград – это точно. Батя там бывал, когда служил, и говорил, что специально сохранено какое-то здание в том виде, как оно тогда стояло. Конечно, может, где-то и развалины есть на окраинах, но город выглядит новым. Это тоже наводило на мысли: чтобы твой город не превратился в мертвую груду развалин, нужно врага остановить до него. Ну, на крайний случай в предместьях, чтобы только халабуды и курятники погорели уж, коль лучше не получилось, но чтобы город был городом, а не перепаханным кладбищем. Жаль, с Воронежем такого уже не будет. И с Кременчугом, и с Кингисеппом.

Где хоронили своих убитых? Чуть поодаль от позиций, сами и копали ямы. Наверное, потом местным жителям пришлось одиночные и небольшие братские могилы собирать воедино. Тем более что город остался, явно же вместо этих домиков отстраивать новое жилье будут. Может, опять частные домики появятся, может, поставят табун хрущевок, отсюда и до речки. Может, Воронеж вырастет и дотянется аж до Дона. Или даже дальше. Какой большой город в стране стоит на двух больших реках? Мне лично вспомнились два – Самара и Нижний Новгород. Можно было бы посчитать еще и Волгоград – если его развернуть градусов на девяносто, то явно достанет до Дона.

Я так тогда подумал и только поулыбался своим географическим вольностям. А ничего, полезно иногда мозги размять, потому как здесь война, и не так, как в моем времени, с источниками информации. Практически на самообеспечении. Захочешь книгу – вот и ищи среди разбитых домов и груд углей. Захочешь песен – так и пой, как получится, и с музыкой то же самое. Хочешь кино или театр – бери и организуй спектакль: «Мы из Воронежа». Сцена первая: ефрейтор Егорычев горестно рассматривает левый ботинок и прикидывает, насколько его хватит. Сцена вторая: ефрейтор Егорычев идет на пост и принимает его у рядового Митяева. Это будет комедийная сцена о трудностях перевода. Митяеву неделю назад досталось в рукопашной прикладом в зубы, вот два передних зуба и того. Потому Андрея Митяева, когда торопится что-то сказать, хрен поймешь. Потому надо его остановить и еще раз напомнить, чтобы не пытался говорить со скоростью пулемета МГ, а неспешно продолжал, тогда и будет понятно. Честно говоря, Андрея жалко, сколько ему потом придется мук от стоматологов принять, пока зубы вставит. Хорошо, хоть это будет бесплатно, а не как в наши времена. Правда, наверное, в мое время это не так больно, потому как медицина вперед шагнула, наверное, и на обезболивающих лекарствах это отразилось. Амальгамные-то пломбы держались не хуже современных, правда, на зубе четко было видно темное пятно там, где она стояла. В общем, что сделаешь, так и будет, и как труд свой назовешь, так он и поплывет. Хоть к победе, хоть к беде.

Да, забыл сказать про рост в звании. Батю я таки в нем догнал, тот тоже на дембель ефрейтором пошел. Может, если повезет, и обгоню. Обстановка росту в звании благоприятствует, во всей роте едва полсотни человек, лейтенантов только два, а политрука нет. Уже второй по счету выбыл. Так что можно и взвод получить, если ротный во мне светило военного дела увидит. Тут мне в голову ассоциация с Гитлером пришла, и я похихикал еще. Поскольку я стоял на посту, никто не смог помешать этому, и спрашивать некому, чего это у меня настроение веселое. Ну что делать-то, не такой я, как наш пулеметчик Валентин из 11-й дивизии, который разговаривал только по служебной надобности, и то не дольше, чем пятью словами. Правда, я тогда много не разговаривал тоже, чтобы лишнего не сболтнуть, сейчас-то немного легче в этом смысле, хотя тоже надо себя ограничивать…

Про приказ «ни шагу назад»? Как же, наслышан, и читали нам его. Должен сказать, что касался он всех, только в разной степени. Одни с ним только знакомились, что есть такой и их коснуться может. А другие на себя его примеривали: что будет, коли мы оставили хутор Зазаборный? И с нами вообще, и конкретно с каждым? Думаю, что как повезет, но по большей части ничего, потому как армия за лето отступила с Миуса на Дон, Волгу и Кавказ, и всю ее не расстреляли за это отступление. Как я успел прочитать до возвращения, летом на юге командармы менялись часто, и не все потом снова стали командармами. В общем, не вижу тут особо жестокого.

Конечно, кто-то где-то мог из людей пониже рангом и под раздачу попасть, но этого я не видел. Нашу дивизию заградотрядом останавливать было не надо – мы сами не бегали. Хоть и были отдельные хитросделанные герои, под соусом самострела пожелавшие выжить. Это у них не получилось. Чтобы до всех дошло, их на левом берегу расстреляли. Так что с правого они ушли, но очень недалеко. От нашей роты там было два делегата, которых туда откомандировали, чтобы показать, как это бывает, а те расскажут остальным. Нельзя же туда всех бойцов с плацдарма тащить. Так что сходили и рассказали. Правда, были не очень рады участию. И зрелище не очень радостное, и на обратном пути под серьезный налет попали, но обошлось. Вот так.

Штрафбат меня не касался, ибо это для командиров, я же уровнем для него не вышел, а вот штрафная рота – ну, это было возможно. Имелась при армии штрафная рота, а может, и не одна. В нее из нашей роты осенью один и загремел. За «злобесное претыкание» с начальством, да еще и в пьяном виде. Вот где он столько водки заимел, чтобы так упиться и наскандалить – осталось неизвестным, но волнующим всех вопросом. Или он был из тех, кому стоит только понюхать, а дурь и своя найдется?

Да что уже про мелочи быта рассказывать-то? Любой человек может поехать в Сибирь и хлебнуть подобного быта полною чашею, особенно в геологических экспедициях, да и просто пожив в тамошней глухой деревне. Тоже удовольствий много будет, за исключением артобстрела. А ощущения приблизительно те же – за день накувыркаешься и наломаешься, придешь в блиндаж, пожуешь, чего старшина дал, и начинаешь хозяйством заниматься: это порвалось, так и зашивай, это еще цело, но угрожает протиранием, потому усилил место будущей дырки штопкой. Затем оружие почистишь и что там еще осталось, доделаешь.

Не надо идти на пост? Валишься на нары и спишь до побудки или до такого артналета, что от него даже до смерти уставший, но проснешься. С поздней осени такое каждый божий день было, то есть не день, а полночь. Двенадцать особо тяжелых снарядов как с куста по переправе и окрестностям. Вот к этой побудке я никак не мог привыкнуть и обязательно просыпался. Прошли эти три залпа, в тебя не попало – спи дальше, это не тебе, а кому-то другому, раненному на переправе, пополнению там же или, как было, какому-то отделению штаба дивизии. Их таким чемоданом положило в блиндаже неподалеку, пробив все накаты и толщи. Мы, как об этом узнали, то с живым интересом глянули на свои, оценили их хлипкость по сравнению с теми и приняли к сведению, что не укроет. Ну да, а чего еще ждать? Не бывает непробиваемвх толщ бетона и прочего. Даже бетон известных мне дотов не рассчитывался на несколько попаданий в одно место. Если класс защиты М2, значит, тогдашняя шестидюймовая гаубица с шести километров попавшим снарядом не пробьет. Придет ее следующий снаряд в выбоину перекрытия от предыдущего – уже никаких гарантий нет. Как нет и гарантий того, что в не совсем разбитом доте может так завалиться выход, что его уже покинуть затруднительно. Например, на знакомом мне «Чонгаре» только хардкорно, развинтив бронезащиту амбразуры и выползая через нее в сторону противника. В больших дотах имелся запасной выход, точнее, подземный лаз. Поместишься – значит, вылезешь. Шире, чем амбразура, в плечах – увы. Везде свои сложности: кто в лесу становится единым целым с травой и березками, кто в доте единым целым с бетоном стен. Кому – единение с морем. Только в небе никто не остается, а всегда спускается на землю. Хоть быстро, падая вместе с самолетом, хоть медленно, оседая пеплом на траву от взрыва в небесах.

Да, я даже периодически хотел, чтобы так наломаться, свалиться и уснуть мертвым сном, без всяких видений, чтобы лег, и глаза открылись только когда надо на пост или что-то еще. Потому что во снах приходила Наташа и горестно спрашивала, сколько ей еще меня ждать. Мне же эти сны – как осколком стекла по сердцу, именно такое ощущение было. Легко ли после этого жить, а тем более воевать? Так может и с катушек сорвать, однажды чуть до того не дошло, прямо готов был через бруствер окопа махнуть, и будь что будет. Только бы до немецких глоток дорваться! Остановил меня Фарид, вцепившись своей ручищей мне в плечо и так удержавший. Был бы кто пожиже – не вышло бы. Так что держите меня семеро или один Фарид! После он меня спросил, чего меня на рассвете понесло из траншеи. Ответил, что кошмар во сне увидел и рванул неведомо куда. Фарид только хмыкнул. И правда, неведомо куда: не то к ней, не то под пулю, чтобы больше этого не видеть и не слышать.

Впрочем, такое бывало не только со мной. Горе у всех, а у многих свои беды поменьше, и все валятся и валятся, как снег с неба. У Фарида погибло уже двое братьев, Коля Меньшов вообще не знает, где его родные, успели ли они из Кировограда уехать или там остались, Михаилу Потаповичу (он у нас во взводе самый старый) из дома письмо пришло, что его младший сын в шестнадцать лет на фронт сбежал и его пока не нашли. Вот он и мается раздумьями, что там с его Витькой и куда того война занесет. Ну и я с женой, которая не то в Ленинграде, не то неизвестно где. Про Ленинград и тамошний голод уже ходили разные рассказы от эвакуированных, так что и у меня горе, как у остальных. Ну и всеобщее, которое одно на всех и сверх личного…

* * *

Так вот и закончился год в Воронеже. Прошли большие испытания, теперь пришли большие надежды, потому как стала наша брать и под Сталинградом, и на Кавказе, а потом и тут, на всем Дону. Двенадцатого января пошел вперед Воронежский фронт, и остановился он только под Сумами и Опошней, что совсем недалеко от Полтавы. За полтора месяца отыграли назад все то, что немцы брали за весну, лето и осень. Даже с лихвой, потому как Харьков и Белгород пошли в придачу, за лихость и умение. Лихости было, пожалуй, чуть побольше, но и умение появилось. Пушки гремели не только на Дону и Кавказе, но и на берегах Ладоги, пробив проход в кольце блокады у Шлиссельбурга.

Правда, до нас эта весть дошла с запозданием, потому как у самих тут дела завертелись, только успевай хвататься. Нашу дивизию между тем успели передать в другую армию и вернуть обратно в сороковую. И меня тоже отправили в полковую роту автоматчиков. Появилось такое подразделение в нем – фактически резерв командира полка, готовый и на острие прорыва оказаться, и подкрепить слабое место в обороне. Пожарная команда, так сказать.

Освобождать Воронеж мне не пришлось. Армия провела две операции, фактически снеся вражескую оборону перед собой и соседями. Сначала под Острогожском ухнула в котел и не выплыла большая часть венгерской армии. А потом наша ударная групировка ударила на север и вместе с соседями замкнула кольцо за спиной у занимавших Воронеж немцев. При них тоже венгры отирались, но не так много.

Южнее нас размололи еще и итальянскую армию, пришедшую на Дон продолжить традиции римского оружия. Ну вот им и венграм Бог послал, как Сеннахириму, день рассеяния.

Ассири́яне шли, как на стадо волки́,

В багреце их и в злате сияли полки;

И без счета их копья сверкали окрест,

Как в волнах галилейских мерцание звезд.

Словно листья дубравные в летние дни,

Еще вечером так красовались они;

Словно листья дубравные в вихре зимы,

Их к рассвету лежали развеяны тьмы.

Ангел смерти лишь на ветер крылья простер

И дохнул им в лицо, и померкнул их взор,

И на мутные очи пал сон без конца,

И лишь раз поднялись и остыли сердца[17].

Так что итальянцы хлебнули таких же неиллюзорных люлей, как от эфиопов и немцев, а венграм прилетело от русской армии второй раз, как и девяносто три года назад. Второй Вилагош, только куда ярче. Ну и кто-то писал, что сталинградского масштаба разгрома немцы не чувствовали со времен поражения под Иеной.

А тут, на Дону, немцев ждал еще один сюрприз. Наша армия не стала долго и упорно добивать немцев в воронежском котле, а передала эстафету соседям и двинулась вперед, на запад, пока в немецком фронте зияет пролом и резервы туда не подошли.

В этом были свои плюсы и минусы, ибо из окружения таки выдрались две большие группы немцев, и они успели подорвать много чего в Воронеже, до чего раньше у них не дошли руки. Но взамен наша армия, сбивая заслоны, упорно шла вперед и сквозь тот самый пролом вломилась в Харьков и Белгород. Да и за ними она не остановилась.

Харькова и Белгорода я, правда, не повидал, но брать Корочу пришлось. Я раньше ушел оттуда в госпиталь, и вот теперь вернулся. И возле Богодухова, памятного по сорок первому году, тоже побывал. Зима тревоги нашей стала зимой победы. Правда, в марте немцы отыграли немного назад, отбив обратно Харьков и Белгород. Жалко, конечно, но сил удержать их не хватило. Дивизии наши наступали от Дона, делая третью операцию подряд, и удержались там, где смогли. Ну, про это почитать самим можно, кто там виноват, что Харьков снова попал к немцам, пусть генералы пишут, кто из них не так повернул и не там пошел.

Да, если опрометью рвануть вперед, на многое не обращая внимание (например, на фланги, на подвоз), а с азартом и ощущением победы лететь вперед, то можно и малость зарваться, что, собственно, и получилось. Но верно и то, что если бы не рвать вперед так беззаветно и не думая о себе, то немцы так бы не откатились. Раз после того теми же дивизиями СС удалось совершить удачный контрудар, на который хватило сил, то почему они галопом покинули Харьков, будучи еще в силе? А вот и потому, что они почувствовали угрозу окружения и смерти, и это ощущение надвигающейся смерти не дало им собраться с силами и устоять. Потому и очистили Харьков, несмотря на запрет отходить с самого верха, и ушли обладатели «тигров» от обходящей их пехоты на санях.

Да, сани. Это был наш козырь в данном зимнем наступлении. Были, конечно, и танки, и не так мало, но зима эта была весьма суровая и снежная. Снег завалил все пространство от Дона до Донца и регулярно сыпался из облаков на то, что осталось от трех армий оккупантов. Ну и нас, конечно, не обижал. Трещали морозы. Не такие, как зимой финской войны, но чувствительные. Солдаты Паулюса зимнее обмундирование получить не успели, хотя Волга уже замерзала, и лед реки брали не все корабли.

Поскольку до воронежской группировки дело дошло позже, то там так печально не было. Венгры вообще были вполне прилично одеты для настоящей зимы. Вот итальянцы, случайно забежавшие в нашу полосу с юга, выглядели прямо как для плаката: «Что бывает с завоевателями на Руси». Промерзшие, дрожащие, закутанные в кучу тряпок, совсем не похожие на солдат, а скорее на каких-то замерзших клоунов. Тьфу, мерзость безграничная. У них на сопротивление сил уже не было. Любопытно было бы спросить, отчего они настолько опустились, но я знал по-итальянски только два слова, «чао» и «бамбино». Остальные – не больше. Так что разговор не получился бы в обоих случаях.

Но я отвлекся. Так вот, по заваленным снегами областям, сквозь снежные заносы с трудом ползли тридцатьчетверки, а колесные машины больше стояли, чем ехали. Что могло двигаться вперед? Лыжники и сани. Поэтому наш полк и организовывал санные десанты, да и другие полки, думаю, не отставали. Откуда брались сани? Частично свой, полковой транспорт, частично трофейные, частично взятые у населения, а их хозяева были за возчиков.

Вот и вместо застревающей автоколонны и медленно идущей по глубокому снегу пехоты вперед выбрасывается несколько саней в одиночной и парной запряжке, сколько под этим селом их собрать удалось. На одни-двое саней ставится «максим», а если совсем хорошо, то и орудие полковое на полозьях бралось с собой. На реках – лед, на полях – снег, на дорогах – тоже, но подходит маленький санный отряд с фланга к селу и атакует его или начинает обстрел издалека. Нас ведь может быть и немного, а село – на несколько сот дворов. И кто знает, сколько сидит в нем немецких и венгерских тыловиков, остатков разбитых рот и прочей сволочи. Они ждут атаки с востока, откуда подходит дорога и громыхала артиллерия. И даже готовы обороняться – ну, хоть сколько-то. А тут неожиданность. Русские подходят не с востока, а с юга или с севера, да и, не приведи небеса, с запада – так тоже бывало. Ну и с востока явления русских никто не отменял. И что получается? Обходят, а то и окружают. А куда деваться? Если слишком поздно, побежишь по этим снежным полям, и будешь на белых полях яркой точкой-мишенью, которая силится убежать, а не может. Ну кто там может бойко и долго по глубокому снегу бегать без лыж?

Так что немцам показывается четкое указание: кто сильно задержится, тот рискует навсегда остаться здесь. А при таком форс-мажоре много чего бросается, и поджигать избы фойеркоманды не успевают. Тоже важное дело – не дать немцам пожечь село. Людям здесь еще жить, да и нашим подходящим войскам тоже не грех погреться и валенки высушить после трудного марша на запад. Не найдется дров, так хоть покатом на полу лягут и общим теплом согреются. Ветра в избе нет, значит, греться будет полегче.

…Впереди село Горшечное, и наш отряд (на семи санях мы, автоматчики, на восьмых – «максим») уходит влево, туда, где меж сугробов змеится вытоптанная дорога поменьше. Лошадка выносит на лед реки (ух, не провалиться бы), потом подъем, и мы на холмике. Метрах в ста – крайние домики и сараи, толстый слой снега на крышах, шарообразные деревья рядом и много темных точек. Но в затрофеенный в Воронеже театральный бинокль видно, что это вполне себе фигуры в шинелях мышиного цвета.

Юный и неумелый возница завалил наши сани на спуске, и мы скатываемся с них в сугроб. Парень молодой еще, потому я его искусство управления санями охарактеризовал кратко и без упоминаний его родителей. Чуть в стороне, как швейная машинка, начинает работать «максим», что был с нами. Хватит валяться, пора в атаку, вон и команда звучит. И мы пошли, сопровождая движение криками «ура» и «За Сталина», а также разными облегчающими душу словами, не делая скидок на возраст фашистов в селе.

Вообще с ними было и несколько венгров, но я их увидеть не успел, больно активно драпанули в заботливо оставленную щель, чтобы долго не думали – обороняться или нет. А так они в щель дернули и смылись, насколько позволяли ноги и снег вокруг. Вот пусть теперь и идут дальше на запад в том, что успели на себя нацепить, и с тем, что успели схватить в руки.

До следующего села – десяток километров и мороз градусов двадцать, если судить по ощущениям. А немец, что квартировал в той избе, куда мы греться набились, наскоро сунул босые ноги в сапоги и теперь будет греть свои пятки уж не знаю, чем. Носки и бумага, что он подкладывал в них, в избе остались. А когда он на обмороженных ногах доскачет до своих, ему еще и фельдфебель из жалованья вычтет за забытые в избе ранец, флягу и подсумки. Ага, даже котелок оставил. Ну, пусть готовится к сеансу административного выноса мозга.

Но нам долго отдыхать не пришлось. Посидели с часок, съели по паре картох, пора дальше двигаться. День сейчас короткий, темнеет быстро, как раз хватит света на наведение шороха на немцев в следующем селе. Так мы можем и обогнать героя на босу ногу, и придется ему двигаться в сумерках еще дальше.

От немцев нам досталось еще трое саней. Вообще их было больше, но пока от них особенного толку не было. Нас-то не прибавилось, а даже убыло, потому и на наличных санях поместимся.

Я лично затрофеил немецкий МГ и четыре коробки лент. Пока тебя конячка везет, лишние килограммы горб не давят. А еще один пулемет у нас – лишний аргумент, чтобы немцы не засиживались, а топали на запад и не останавливались. Оба пулемета и автоматы стреляют громко и мощно, так что повод для того, чтобы подняться и удрать, весомый. В МГ я особенно много не понимал, освоив прежде только смену лент. Надеюсь, что тем и обойдется. И ствол на холоде как-то охладится, и задержек не будет. А если даже и посею его, то невелика потеря, старшина не заругает.

А пока мы ехали в Верхние Яруги (так называлось следущее село), трое легкораненых под командой лейтенанта Макарычева обороняли только что взятое Горшечное. Ну и двух тяжелораненых, пока не сможем их в госпиталь отправить.

Алексей Падалко просился с нами и клялся, что пробитая пулей рука совсем не болит, на что ему ротный ответил, что он уже третью войну воюет и знает, что так с раненой рукой по морозу таскаться – верный путь к ампутации. Потому сиди, Леша, и делом занимайся. Летом бы тебя взяли, но не в такой мороз. Леша откозырял здоровой рукой и стал исполнять приказ, но задумал свой коварный план. Посему он с остальными село караулил и даже от него огнем приблудных немцев отгонял, но когда их сменили, нас все же догнал. Капитан только прокомментировал, что против Леши бессильны даже боги, но разрешил остаться, так как людей стало меньше, а задачу выполнять надо было и дальше.

Леша нам рассказал, что оборонялись они сначала вчетвером, но потом к ним присоединилось еще пяток местных. Двое стариков, два пацана лет по семнадцать и еще один паренек из бывших окруженцев. Он при отходе летом остался в селе, и взяли его здесь в зятья. Вроде как был ранен, но Леша этим не заморачивался. Без него найдутся, кому проверять этого парня, был он ранен или просто к маминой сиське потянуло.

Кстати, пленных даже прибавилось. К восьми сдавшимся сразу нашлись еще трое, при начале стрельбы забившихся в разные закоулки. А когда стало невтерпеж от мороза, то они и повысовывались. Кстати, обнаруживались они бабами, и бабы же их вели к гарнизону, периодически вымещая на них все беды и обиды от вермахта. Один был в каком-то черном наряде, так что его даже за эсэсовца приняли, за что ему сильно досталось от населения. Но лейтенант его засунул в сарай к прочим. Тоже найдется, кому с ним разобраться, эсэсовец он или какой-нибудь полевой ассенизатор, кому по традиции черный цвет формы положен. Больно много у немцев служб и всяких форм, легко и попутать.

…И Верхние Яруги тоже взяли, устроив под вечер немцам побудку и рывок огородами в мороз и ночь. Ночью мороз был посильнее, потому беглецам явно пришлось несладко. Капитан всех нас предупредил, что немцы могут ночью попытаться отбить село назад, потому и спать опасно, погибнем, как чапаевцы в Лбищенске. Так что он и сам не спал, и ходил регулярно проверять посты. И мы не спали, кто на посту, потому как временный сон может легко перейти в вечный. Но немцы не то не решились, не то померзли до полного нежелания контратаковать.

Кстати, нам досталась и немецкая пушка, которую вечером не усмотрели, зато уже утром все к ней руки приложили. Ротный хотел ею воспользоваться для следующей серии взятий. Да, пушка с собой – это было бы здорово, но, увы, никто не смог открыть у нее затвор. Как-то хитро сделан был. К нам присоединился местный дед, служивший в крепостной артиллерии еще в начале века, но и он не сподобился. Не то мы оказались никудышными артиллеристами, не то затвор примерз ночью. Плюнули и оставили ее в покое.

Я решил высунуться с инициативой и предложил ротному мобилизовать нескольких местных, что уже восемнадцати лет достигли и руки-ноги имеют на месте. А если найдутся те, что в окружении остался, то еще и лучше. Им не надо показывать, с какого конца винтовка стреляет. Капитан мысль оценил и пополнил нашу роту. Нескольких подростков-добровольцев отшили сразу как недостигших призывного возраста. Один из них пытался сказать, что ему уже восемнадцать, но тут пришла его мама и обман вскрылся – он в лучшем случае к Берлину успеет. Взяли одного хозяина пятидесяти лет. Он как бы не подлежал призыву, но повоевать изъявил желание. Ну и нашлись, конечно, зятьки, только я переоценил их умения, они хоть и были в армии, но мало что усвоили. Ладно, я тоже под Кингисеппом был не сильно знающим. Так что будут доучиваться.

Райцентр, что мы брали следующим, оказался крепким орешком. Немцы его сдавать не собирались, поэтому взяли его через сутки, когда сквозь сугробы пробились к нему две тридцатьчетверки. Жаль, что с пушкой не получилось, глядишь, и немцы раньше смылись бы, и трое из роты не легли бы под ним.

Вот такая маневренная война была этой зимой. Уж наманеврировались всласть. После того как не удалось столкнуть немцев, отошли и стали греться. Тут с капитаном я согласен не только на 146 процентов, а на все 200: полежишь под селом без отхода от него, так там рота и останется. Кто замерзнет до смерти, кого ожидает инвалидность. Собственно, второе также может перейти в первое. Мороз больно неподходящий для неотступного охвата. Атаковали, отбиты, оттянулись и в сумерках попробовали снова. Поскольку опять не вышло, стали ждать подкрепления, а как прибыли танки, так и взяли.

Танкисты говорили, что сквозь сугробы и заносы легкие танки не тянули. Только мощный мотор тридцатьчетверки волок ее вперед, но не всегда мог и он. И у них тоже потери: в роте на ходу всего-то два танка. С ними и брали. Хорошо, что еще в танковый десант не попали. Ледяной холод брони был прямо космический, даже если просто прижаться плечом к борту – и то пробивало. А трястись на броне, когда она тебя «греет» и снизу, и сбоку, да еще и холодный ветер навстречу… Ну ее нафиг, такую радость. От мотора, конечно, какое-то тепло идет, но больно прихотливо. Так что можно на броне замерзнуть, а можно один бок отморозить, а другой – поджарить с филейной части. Не, на санях как-то лучше. И друг к другу привалишься, и нет массы ледяного металла рядом. ППШ на холоде трогать голой рукой тоже не рекомендуется, но не настолько уж….

Да, «генерал Мороз» – оружие серьезное, но обоюдоострое, и от него легко самому пострадать. Я в этом убедился по опыту прошлой зимы, когда пришлось полежать на поле под таким огнем, что не встать было. Вот так лежишь и ощущаешь, что немеют щеки, кончик носа, пальцы рук и ног. И голова подсказывает, что еще чуть-чуть, и обморожу их, а если не чуть-чуть, а долго, то почернеют и отвалятся сами. Вот и коллизия, когда куда ни кинь, а всюду клин. Будешь лежать – замерзнешь, и может, даже до смерти. Встанешь и пойдешь в атаку – снесет пулеметом. Поползешь назад – застрелят как труса и дезертира. Так что лежишь и ощущаешь, как все большее число пальцев немеют. Ну да, насколько можно, начинаешь ими шевелить. Потом я разглядел, что рядом есть рытвина и, едва разминувшись с очередью, перескочил туда. Там можно было хоть поактивнее руками-ногами заняться. Потом, когда стемнело и отошли, пришел я в сарай, где мы разместились, снял сапоги – ой, как болью-то резануло! Как будто вся кожа на ногах лопается одновременно. Аж застонал от ощущений, но кинулся растирать пострадавшие места.

Тесть про это много рассказывал, как на северах приходилось, потому я и знал, как действовать. Руки и ноги – все обошлось, а щеки малость обморозились. Потому и позже болели, но все осталось на первой стадии обморожения. Или степени, не помню, как правильнее. Вторая – это уже когда пузыри. Да, вот так перележишь в снегу, и пожалуйте к хирургам – удалять лишние детали. Тесть рассказывал, что иногда даже после ампутаций обмороженных мест раны плохо заживают и потом долго гноятся и обломки костей выходят. Бррр!

Так что на собственном опыте познакомился с «генералом Морозом» и знаю, как легко самому об него обжечься. Так что к будущей зиме я был во всеоружии. Ну, насколько это возможно: и валенки выбрал с излишком по размеру, и из немецких шинелей нарезал сукна на портянки с запасом. И то периодически лицо морозом прихватывало и пальцы рук оттирать приходилось. А куда же денешься? Надо ведь не только в санях трястись, но и воевать. А тут уж не только на спуск давишь, но и более тонкие движения требуются. Оттого и надевал на руки сначала трофейные вязаные перчатки, а сверху – армейские трехпалые варежки. Когда нужно, варежки сбрасываешь и работаешь без них. После чего согреваешь промерзшие пальцы.

Потому при виде брошенных немцем носков и газетной бумаги в сапоги что можно сказать? Лишние у этого немца ноги, да и голова зря место на плечах занимает. И пошел за лжепророком на восток, что есть глобальная глупость, и вторая ошибка – тактическая, в какой обуви на мороз побежал. Много таких осталось на полях, а потом их местные крестьяне зарыли там, где получилось.

Наркомовские? По большей части я их не пил. Не сильно меня тянет на алкоголь после достопамятного лета, да и при морозе водку потреблять нужно аккуратно, только когда ты уже точно на улицу не пойдешь до протрезвления. Так что я водку чаще менял на что-либо, как, собственно, и табак. Обычно на чай и сахар, ибо их мне не хватало, особенно сахара.

Ну, пока были трофеи наступления, можно было попить трофейного кофе. Правда, все чаще в трофеях попадался разный суррогат: желудевый, ячменный и вообще кто знает какой. А что делать? Заваривал это чудо немецкой школы эрзацев и эрзац-медом же подслащал. Но в каждой гадости есть и хорошая сторона. Эти вот «сорта кофе» можно было и вечером пить без вреда для сна. Сидишь, чистишь пистолет и из кружки прихлебываешь настой немецких дубов и кто знает чьего овса и ячменя. И не боишься, что всю ночь промаешься, когда сна нет ни в одном глазу.

Пистолет у меня был трофейный, и даже редкий – ВиС, еще польского производства. Видно, немец им в польской войне прибарахлился. Парабеллум я сам не захотел брать, хотя имел возможность. Почему? Да по мне лучше пистолет с наружным курком, чем без него, как у парабеллума. А мои попытки заиметь советский пресекли – не положено стрелку, и все. И уплыл найденный наган к старшине. Вот трофейный, когда ты на передовой, начальство терпело, и даже когда открыто носишь. Когда в тыл попадаешь – лучше убрать подальше от чужих глаз. А так неплохая машинка, хотя несколько тяжеловатая. Что странного в нем, щечки рукоятки металлические на ощупь, хотя обычно тогда их делали из дерева или пластмассы. И пока понял, как он устроен, тоже пришлось поэкспериментировать с разборкой. В итоге вроде как и несложно, но пока додумаешься…

Еще нам в Горшечном в трофеях попался ящик венгерских гранат, по виду напоминающих банки с кока-колой, у которых язычок для открывания был не на торце, а сбоку. Поскольку хозяева смылись, а инструкции были исключительно на венгерском, что было делать с этими трофеями? И чтобы при этом не подорваться?

Я решил рискнуть и набрать их с собой, благо они действительно весом были с банку кока-колы, только несколько короче. А чтобы не рисковать с подрывом, прикрепил их проволокой к лимонкам и в Верхних Яругах две из них использовал, рассчитывая, что мадьярки взорвутся от детонации. Одна и правда нормально сработала, а вторая не захотела. Взрыв лимонки ее разорвал пополам и остатки исковеркал. Ну, коль они такие капризные, то я сдал две оставшиеся «банки» в трофеи. Мало мне опасений, что сам подорвешься, так они еще и работать не желают!

В марте армия отошла назад и заняла жесткую оборону. Я так думал, что это была явно южная часть Курской дуги, вот только надо было вспомнить, по каким армиям Воронежского фронта должен был прийтись удар будущим летом. Вроде как Поныри и Прохоровка с Обоянью. Это от нас не близко, но как знать? Я, честно говоря, совсем не помнил, участвовала ли армия в Курской битве? Как-то не обратил на это внимание в свое время. Тут, правда, была чуть другая причина. Вернувшись в свое время, я больше налег на изучение разных событий вокруг Ленинграда. Потом, конечно, начал читать и про другое, но поскольку бои под Курском освещались все же широко, то я сосредоточил внимание на менее известном. И вот те на, не посмотрел то, широко известное, которое и понадобилось… Так что я потихоньку ругал себя за самонадеянность и трудился, как и весь фронт.

С марта по лето стояло затишье, и надо было воспользоваться тем, что война временно задремала. Пока она спит, надо подготовиться к летнему удару. Мы рыли землю. Не только стрелки и пулеметчики, но и артиллеристы, танкисты, саперы. С утра до вечера, благо день увеличивался, противотанковые рвы, окопы, ходы сообщения, дзоты, проволока, минные поля, для артиллеристов – несколько огневых позиций на каждое орудие. Сделали все на первой полосе обороны (а это три траншеи и густая сеть ходов сообщения меж ними, блиндажи и дзоты), идем глубже строить вторую (еще две траншеи), потом – отсечную позицию, потом какой-то там тыловой рубеж… Тут траншей было две и дзотов чуть меньше, но все равно прилично. Штык лопаты вновь и вновь входит в грунт, громоздятся бревна накатов, для тыловых учреждений роются щели для пережидания авианалетов.

От многомесячного рытья земли можно было офигеть, но никто не ныл. Я-то ладно, но все считали, что не зря так долго стоит тишина. Немцы этим летом соберут все силы и попытаются отыграться снова. Типа: вы нас бьете зимой, мы вас – летом. Так что надо ждать реванша. Правда, наступил май, и все ждали их наступления, как в прошлом году, а немцы стояли и стояли. Нет, с их стороны были видны признаки работ, строились укрепления, периодически рычали моторы, артиллерия пристреливалась. Но наступления не было. В июне – тоже.

Доморощенные стратеги стали строить теории, что немцы вообще не полезут. Им возражали такие же маршалы в погонах рядовых и ефрейторов, что в сорок первом немцы начали в конце июня и только к октябрю смогли доползти до Москвы. Наполеон без автомобилей, на конной тяге был даже быстрее. Так что если начать в середине июля, то время до осенней распутицы как бы есть. Тем более осень может оказаться сухой и затяжной.

Насчет погон я немного пошутил, их с зимы потихоньку вводили, но еще не до конца. Когда нас перебросили прикрывать саперов, ставящих минные поля, так оказалось, что саперы еще в гимнастерках с петлицами щеголяют. У нас уже погоны были, а они в мае – с петлицами.

Тут я насмотрелся, как они с минами работают. Что интересно, я думал, что в это время мины выглядели, как в мое: металлические, дискообразные, в них ввинчивается взрыватель в виде маховичка. В мое время были и пластмассовые, но сейчас этого ждать рано. Ан нет, сплошное дерево.

Противотанковая мина – длинный ящик, по виду напоминающий гробик для любимого мопса, противопехотная – небольшая деревянная коробка. А взрыватель одинаковый! И там, и там! Вот чудеса-то. И выглядит, как какой-то штуцер. Саперы понарассказывали, что взрыватель очень чувствительный, так что трогать мины после установки опасно, ибо случится «моментально в море». Тогда не знал, правда это или они лапшу на уши вешали нам, как незнакомым с предметом, но своего они добились, никто к их драгоценным минам и взрывателям руку не тянул.

Ну да, та же противопехотная мина – двести граммов тола. Наступишь – нога к черту, может, и вторая вместе с ней, если близко стоит. У нас в доме жил один парень, звали его Вадим, так вот он на подобной мине подорвался. Левой ноги не было по колено, с правой тоже что-то случилось. И ходили такие слухи, что ему взрывом мужские органы оторвало. Насколько это было правда, кто знает. Боли у него точно были, потому как он пристрастился к белому порошку, и надолго его не хватило, года на три, кажется. Девяностые годы, чтоб их…

Да, ротный форум будущих полководцев решил, что на сей раз немцы постараются дойти до Волги где-то под Сызранью. Тогда у нас ими будет выбито сельское хозяйство Тамбовской области и Пензенской, а самолеты могут бомбит разные поволжские города и заводы в них. В общем, с моей точки зрения, годный расклад, поскольку я не помнил планы немцев дальше грандиозного котла западнее Курска. Пусть будет так.

Вообще-то само затишье очень относительное. Реально это просто время, когда главные силы никем не вводятся, а так артиллерия периодически бьет по целям, и за нею начинают охотиться. В итоге небеса и земля содрогаются от грохота орудий, а это чаще всего так, мелкие недоразумения. Туда-сюда ходит разведка, ее периодически засекают на горячем, и снова развязывается бой. Это я про разведгруппы, которые ходят тихо и скрытно. А есть еще разведка боем. То есть небольшие наступления без решительных целей: нужно захватить пленных, документы, которые действиями разведки без этого захватить не получается. Поэтому взвод или рота атакуют какой-то участок немецкого фронта. После короткой артподготовки надо ворваться в траншею и захватить, что можно. Отход тоже прикроет артиллерия. А потом нужное необходимо донести о своих. При этом есть и другие бонусы: вскрывается система огня, как та, что на передке работает, так и та, что поглубже. Ну и подорванный нами дзот немцам нужно либо восстанавливать, либо строить новый в другом месте.

Могут быть и серьезные поползновения, чтобы захватить какую-то высотку или деревню, какие нам нужнее, чем им. Немцы тоже этим занимались. Раз – и с несчастного бугорка становится видна вся передовая. И обстреливаться тоже. А артиллерийский наблюдатель лучше видит с нее, куда стрелять. Вот 24 июня в соседнем полку было такое: немцы попытались сбить боевое охранение и взять высоту… Ее удержали, но все боевое охранение погибло, вроде как они держались до последнего. Вот такое тоже может быть в период большого затишья.

Мы готовились к немецкому удару, и на рассвете 5 июля нас поднял гром артиллерии. Она хоть и гремела, но не по нам, откуда-то с юго-востока. Через некоторое время ее удар повторился, и снова грохотало там же, но на наши блиндажи и траншеи снова снаряды не сыпались. Так и прошел день 5 июля, жаркий и с доносящимся грохотом, как отдаленная гроза. Мало-помалу все разъяснилось: наступление немцев началось, но не в полосе нашей армии, а у соседей.

Значительно позднее выяснилось, что утренняя побудка от артиллерии – это был наш удар по подготовившимся войскам немцев, чтобы испортить им все с самого начала. А второй артиллерийский гром – это уже сама артподготовка вермахта, когда он-таки собрался наступать.

День у нас прошел тихо, то есть в обычном режиме. Никто не наступал, мы ждали. Все же, даже если немцам сейчас совсем не понравится полоса нашей армии, то они могут передумать и перенести удар к нам, если у соседей дело пойдет не слишком весело для них. Конечно, нам не сильно хорошо было видно, какая мощь готовится в глубине наших позиций. Мы догадывались, что немцев есть чем встретить, а возвращавшиеся из госпиталей бойцы кое-что говорили про то, что они видели – и про строившиеся в тылу укрепления, и про стоящие там войска, и про танки и артиллерию. Встретить фашистов явно было чем, вопрос больше был в том, хватит ли этого, чтобы их отбить. Особенно когда видели, сколько немецких самолетов летит туда или оттуда. Оккупанты действительно накопили огромную силу. Сдюжим ли?

У нас многие побывали в окружении, некоторые даже не по одному разу. Самым «опытным» был Ефим Колесов, попавший в окружение в Западной Белоруссии, а вышедший к своим уже ближе к середине августа. А чуть позже – новое окружение. На сей раз, правда, дорога была покороче и побыстрее. Ефим был парнем веселым и разговорчивым, но об окружениях ничего не рассказывал более трех слов, единственным нематерным из которых являлось слово «и». И я его понимал: мой скромный опыт выхода из окружения тоже был невеселым. Но стряхнуть с него пыль не пришлось.

Немецкое наступление кончилось через неделю. До Курска они не дошли, и обе их ударные группировки не соединились. Летней победы вермахта не случилось. К концу месяца их оттеснили на исходные позиции, а с августа началось наше наступление, закончившееся уже на Днепре. Август прошел в боях за Харьковщину, а сентябрь – за Полтавщину, дальше были опять плацдармы – букринский и ржищевский.

Я почти что описал круг, вернувшись на Полтавщину и к Днепру. Почти, потому что до Днепра я не дошел. Километрах в пятидесяти от реки немецкий снаряд разорвался совсем недалеко от меня. Что это было за место? Да кто его знает! Наверное, это была уже Киевская область, потому как мы наступали, потихоньку поворачивая на северо-запад. Собственно, от того же Букрина до Киева не так чтобы и далеко, километров сто птичьего лета.

Перед взрывом был хутор Дмитровщина, а до того – село Пески. Или Возки? Сложно сейчас уже сказать, но что Днепр недалеко, это чувствовалось. Немцы держались только на отдельных направлениях, поэтому стоило обойти их, так они спешили отойти. Ну а поскольку число мостов через Днепр невелико, то немецкие войска невольно сбивались в сторону этих самых переправ. Чем иногда и можно было воспользоваться. Потом в госпитале со мной лежали ребята-мотострелки, так они говорили, что Букринский плацдарм им сначала достался почти даром. Ударив, попали в такое слабое и полупустое место и быстро проскочили к самому Днепру. На той стороне – село Зарубенцы, в котором серьезных сил немцев нет. А на этой стороне – партизаны, которые подсказали, где в реке лежит полузатопленный немецкий понтон, поскольку со своими переправочными средствами очень туго. Паром кое-как починили, нашли разные подручные средства, и к утру на том берегу был уже целый мотострелковый батальон. Танки и серьезную артиллерию переправить было не на чем, поэтому они могли поддержать только огнем через реку. Река форсирована, и практически без потерь. Бывает же такое везение. А другая дивизия, выйдя к Днепру, натыкалась на подготовленную оборону, и такой же успех ей стоил большой крови. Собственно, говорили, что весь правый берег был немцами подготовлен к обороне, но вот их войска не всегда успевали дойти до нужного места. В Зарубенцах не успели, там-то пришли вовремя. Наверное, на походах к Днепру была такая вот гонка: кто быстрее выйдет к реке. А потом, как расширяли этот Букринский плацдарм, скольких сил и крови это стоило!

* * *

Но я это уже не увидел, только слышал рассказы, потому что за тем вот хутором снаряд упал близко ко мне. А нас ведь раньше учили наступать за огневым валом, прижимаясь к нему так, чтобы нас осколки не доставали, но и не удаляясь далеко от него, чтобы немцы не успевали очухаться, когда вал уйдет дальше, то есть чтобы вместо следующего снаряда на голову немца свалился я. Должен сказать, тяжелая наука, нервная. Ведется она вслед за настоящим огневым валом, так что двигаешься и ждешь, что какой-то снаряд или мина вопреки расчетам, грохнется не туда, куда надо, отклонившись больше, чем рассчитали. А его осколки достанут тебя… Но по отношению к вражеским разрывам наука не помогала.

Да и, наверное, не могла помочь. Ну вот только представить, сколько у немцев было каких-нибудь разновидностей тех же дивизионных гаубиц? До черта, разных стран и разных производителей. Как тут угадаешь, что за 105-миллиметровый снаряд грохнется возле тебя и как повлияет материал его корпуса и сорт взрывчатки на то, достанет тебя осколок или нет? Лотерея. А тут был снаряд помощнее, меня, как щепку, взрывная волна швырнула и впечатала в берег невеликой речушки. Хорошо, что гранита там не было. Какое-то время я вообще не понимал, что со мной, просто все тело и весь мир были заполнены одною болью, в теле она была везде, даже там, где сроду не болело. Зрение и слух вроде как не выключились, но что я видел и слышал? Наверное, ничего. Спустя сколько-то времени боль схлынула, и я с удивлением ощутил, что моя душа отделяется от тела. Что я как бы взмываю над полем, над этой паршивой речушкой, названия которой я не знаю, над собой. Вижу, как поднимаются бойцы моего взвода после окончившегося артналета, как перевязывают раненых, точнее, как Павел Захаркин сам себе заматывает руку, а недавно призванный паренек из местных испуганно глядит, как ему Толя Брусков ногу перевязывает. И вижу я все это, как в старом черно-белом кино, с небольшой высоты, да еще и без звука. Вижу и себя, лежащего на том склоне, раскинув руки и ноги, и глядящего вверх. Но взгляд этот мне самому не нравится, стеклянный он какой-то, невидящий, далекий от всего вокруг. Вот до чего дошел ушибленный взрывом младший сержант Егорычев, лежит, боевую задачу не выполняет, в небо смотрит, где с небес на него он сам и взирает, и взгляд его ему самому и не нравится! Вообразите такую картину. Чушь, дичь, сорок бочек арестантов и полный апофигей, доходящий до полного апофигеца. Я испугался, что со мной произойдет что-то такое: или душа совершенно отлетит от меня, или я из-за отрыва души от тела сойду с ума. Сумасшествие или смерть. Такого выбора я не выдержал и отключился. Пришел в себя уже в заваленном ранеными госпитале. Что произошло со мной? Общая контузия. Не только мозги, как это обычно считается, пострадали от удара взрывной волны, но и все тело. Ну, конечно, в разной степени. Но удовольствия было мало, разве что только в том, что переломов у меня не нашли.

Но и без переломов много чего было. Руками и ногами я несколько дней двигать почти не мог из-за болей. Голова не своя – ну, это понятно, а тут подкралась еще одна тихая радость: периодически с кашлем отходили сгустки крови. Как бывают после ОРЗ приступы кашля, только там мокрота отходит обычная, а у меня – с кровью. Доктор сказал, что это после удара воздухом в легких образовались небольшие кровоизлияния, оттого такое и есть. Кровоизлияния при контузии бывают и в мозг, про это мне уже не раз говорили раньше, и, чтобы они рассосались, после сотрясов и назначают постельный режим. Можно и не лежать, только потом будет хуже – скажем, упорные головные боли или психопатом станешь, что взрывается с пол-оборота или даже может без стимуляции взорваться. Начнет дождик собираться, моча в голову ударит – и вот на тебе, накуролесил.

Руки и ноги, наверное, тоже болели от этого. Ну да, когда глаз подобьют, так, что происходит кровоизлияние под кожу, которая, кстати, и болит. А у меня так кровь излилась в мышцы, потому они и болят. Вот бывают ли при контузии кровоизлияния в печенку или в селезенку? Не знаю, может, и были, но там не болело. Впрочем, если рассосется в мозгу или в мышцах, то должно так же быть и в печенке. И тоже при помощи постельного режима. Значит, надо рассасывать все сразу и все в положении лежа.

Но так хорошо не получилось. Как оказалось, при рассасывании этих излияний в легких там развилось воспаление. Здравствуй, детство и бывшее тогда воспаление легких! Правда, сейчас было полегче, чем тогда, и температуру выше тридцати восьми не гнало. Но это в сочетании с последствиями контузии так соединилось, что ощущал я себя паршиво. Впрочем, таких, как я, было немало, даже мест в хатах не хватало. И всем было в той или иной степени нехорошо. А куда денешься, больница или госпиталь – место скорби и даже смерти, радуются там больше тому, что находишься здесь, на койке, а не наспех зарыт в воронке или совсем незнамо где.

Раненые поступали и поступали. Они расказывали, что наступление идет туго, от кочки до кочки. Силы нам подбрасывают, но немцы их тоже получают, оттого идет медленное прогрызание обороны, и все никак она не прогрызется окончательно. Полуостров, что образован излучиной реки, уже вроде как взят, но впереди еще есть высоты, а вот их – ну никак… И после каждой атаки у нас в госпитале населения прибавляется. Ну, и в других местах тоже. Плацдарм небольшой, народу много, значит, снаряду легче найти жертву на нем. Саперы же не покладая рук на переправе трудятся, исправляя повреждения от огня, ну и понятно, что после работы у холодной воды и в холодной воде же что-то у них заболит. Так что медикам работы хватало.

А я все лежал, боролся с собственной кровью, что собралась в неположенных местах, и ощущал себя, как герой фантастической литературы. Собственно, я уже дважды это повторил, попав в прошлое, а теперь еще и осваиваю вот это ощущение отрыва души от тела. Лежишь и ощущаешь, что мир пред тобой собрался в какую-то трубу или тоннель, в конце которой виден свет и какие-то непонятные образы. И в этом свете и образах меня ждут. И душа летит туда, оставляя здешнюю оболочку. Представляете, как это ощущать?! Прямо как шаг к святому Петру, вот как. Сейчас выйдет старый рыбак и скажет, чего я там заслужил за все хорошее. Подумал раз, что это дьявольское наваждение, помолился, но не помогло. Значит, это так и есть.

Бывало, воспарял дух мой к потолку и глядел на окружающих оттуда, как это уже случилось на берегу речки. Словно душа вроде детского шарика, что привязан ко мне тонкой нитью за пуговицу пальто. Сейчас нить его удерживает, потом он под ветром колеблется, но не отлетает. А вдруг дунет чуть посильнее… Так вот и жилось на грани разрыва. Хорошо, хоть не виделось что-то из жизни эльфов и не слышались их песнопения по случаю праздника «Цветение старого мэллорна на фоне молодого месяца». Потом шарик стал отрываться. Глаза закрывались, и меня уносило куда-нибудь. И, закрывая глаза, я не мог быть уверенным, что вернусь сюда, а не останусь где-то во тьме или в свете. Потом сестричка делала укол камфары (эх, и болючая же зараза) под кожу, и я возвращался, ощущая, что вновь здесь, а не где-то средь волн мирового эфира или в своих переживаниях. Возможно, это была вновь какая-то магия, возможно, все было целиком материально – у меня ведь под Кингисеппом от контузии падало давление, отчего я и в обморок падал. Вот и здесь снова та же история, только вдарило чуть сильнее, и у меня опять оно валится, не один раз, а много. Когда укол сделали, давление поднялось, и я вновь в сознании. А где я был в результате этого полета или падения (кому как нравится)… Ой, куда только не уносило…

Часть видений я мог соотнести с разными фантастическими книгами, читанными мною прежде, потому и не подумал, что так развивается сумасшествие. Хотя много чего виделось из того, что не проходит ни в какие ворота.

Вот посмотрите на шотландцев, которые от свинины отказываются, словно они не тамошние ковенантеры, а мусульмане… Что это такое? Начало конца здоровья психики, реальность или какая-то хрень из-за падающего давления? Или Карельский национальный район и газета на карельском языке в Калининской области, то бишь сейчас Твери?[18] Откуда там карелы? И почему центр района карелов не какое-то там Кимас-озеро, а Лихославль? Чудны дела твои, Господи, не по моим мозгам…

Насмотревшись на такое, я стал опасаться не только того, что душа отлетит и не вернется, но и того, что увижу Наташу в каких-то ужасных ситуациях, реально происходящих или привидевшихся мне, а что потом будет со мной? Вроде как для кондратия или инфаркта я еще молодой, но не отлетит ли и так слабо держащаяся в теле душа? Хочется Наташу увидеть, хоть так, краешком глаза, во сне или в видении, и страшно от того, что я могу увидеть.

И так усердно старался не связывать с ней увиденные мной гримасы войны: горящие дома, женщину или ребенка, попавших под обстрел, расстрелянную колонну на гребле, буквально вручную отводишь ассоциации: нет, не может такого быть, ведь видел ее на берегу речки или озера, не может ее так снарядом разорвать, не должно! А поскольку отключался я достаточно часто, ожидать можно было всего что угодно и когда угодно. Лихое было времечко: и в бодрствующем состоянии нехорошо, а когда провалишься из зоны контроля в зону отключения, так еще хуже.

Вот одно запомнившееся видение. Я иду в подземном коридоре. Под ногами шлепает вода, потому как на полу ее довольно много. Стены коридора бетонные, свод вверху закруглен. Фонарика со мной нет, да и освещения в коридоре – тоже, но все видно хорошо, как будто я кот и освещением не пользуюсь. Периодически в стенках встречаются ржавые люки, но я как знаю, что мне туда не надо, и иду прямо. Такое впечатление, что это какое-то военное сооружение. Говорили мне любители экстремального подземного туризма Андрей и Инна, что подобные коридоры были на старых береговых батареях, в толще бруствера, и по ним можно было пройти вдоль всех орудий. Они меня тоже приглашали полазать в какую-то подобную батарею в Эстонии, в районе Усть-Нарвы, но не поехал. Я тогда уже женился на Наташе, поэтому покидать ее не хотелось, да и просто так рисковать. Вот случился бы там обвал, и мы пару дней посидели бы в казематах, пока очень шустрые эстонские спасатели нас вытаскивали, что бы она передумала, увидев в новостной ленте про то, что группа туристов пропала там, куда уехал я! Но тогда у ребят ничего страшного не было. Это через год их поймали на каком-то до сих пор секретном объекте под Москвой. Андрей подрался с охраной, и закончилось все не совсем удачно…

Так я брел во тьме, вспоминая о Наташе и ребятах-экстремалах, и ощутил, что вот здесь, за этой железной дверью, – она! Я отодвинул туго идущий (ибо приржавел) железный засов и толкнул дверь вперед. Дверь распахнулась, и в глаза мне ударил слепящий поток света, буквально выжигающий глаза и дыхание. Я с раздирающим криком очнулся.

Ночь-полночь. Увы, в госпиталях это не редкость, так что не все даже проснулись. Когда поняли, что это некий кошмар, и сестричек звать не надо, продолжили сон. Так что с тех пор я приблизительно знаю, как ощущает себя человек, когда пламя огнеметной струи обволакивает его, как лопаются глаза, как огонь забивает легкие, как… Ну, не буду продолжать, это ведь и перечислять тяжко.

Два раза судьба меня наяву отвела от тесного знакомства, но виртуально показала так, чтобы знал, что за Немезида прошла в двух шагах и даже краем одежды задела. Было и кое-что другое и тоже невеселое.

Но я по долгом размышлении решил, что все это кошмары, а не реальная благая весть, которая случилась чуть позже. Тоже так вот провалился не то в забытье, не то в сон и увидел Наташу, что идет ко мне по лугу и радостно улыбается. На ней какой-то простонародный сарафан, какой я видел в книгах, когда про дореволюционные времена пишут, а ноги босые.

Но сейчас это меня не беспокоило. На голове у любимой косынка. Да, раньше замужние женщины с непокрытыми волосами со двора не выходили. Ну, разве что пожар или потоп, когда не до этого совсем. И она меня видит, и я ее, но хочу обнять, а руки ее не ощущают, словно я призрак и призрачными же руками ее касаюсь. Она меня тоже обнять захотела – а не тут-то было. Но поговорить мы смогли, хоть и недолго, меньше минутки. Пока буквально из ничего не сгустился туман, а меня буквально сдуло ветром. С учетом того, что ощущал я себя тенью, вполне возможно.

Я успел только сказать, что пошел за ней, попал на войну и воюю, вроде как полвойны позади, и со мной все в порядке (ну не скажешь же ей про чертов снаряд и прочие прелести). А Наташа – что с ней тоже все нормально (ну что еще любящая жена мужу скажет, чтобы он не беспокоился). Она как-то непонятно попала в прошлое (она так думает), живет где-то на краю леса у других людей, но они к ней относятся хорошо и не обижают. Вот тут и подул этот самый ветер.

Очнувшись, я ощутил, что это именно встреча с ней, потому что так чувствовала душа. Наверное, с этого момента я и начал поправляться. Конечно, тревога за нее некоторая оставалась, она ведь могла мне за то краткое время всего не сказать или вовсе специально не тревожить меня своими бедами и переживаниями. Но все же мне думалось, что с ней ничего плохого не будет. Отчего я так думал? Кто меня знает, подумал и все.

Поскольку госпиталь был забит ранеными, что быстро на поправку не шли, тех, кто мог выздороветь, но за более долгий срок, стали переводить в другие госпиталя. Так я и оказался сначала в Сумах, а потом – в Брянске. Нужно было освободить часть мест для пострадавших после будущего наступления, которое фронт и провел в начале ноября, взяв Киев. Ну и Букринский плацдарм уже соединился с основными силами фронта. Так что совпали два праздника – седьмое ноября и взятие Киева.

Здешние раненые тоже приложили усилия к тому, чтобы Киев снова стал нашим. Да, их ранило или контузило не на Крещатике или в киевском предместье, но они всерьез постарались, чтобы немецкие резервы надолго застряли под Букрином и, насколько получилось, истощились там. Поэтому, когда с Лютежского плацдарма ударили другие армии, вермахт не смог удержать их наступление местными усилиями, а застрявшие у Букрина немецкие танковые дивизии тоже не успели.

Немцам в сорок третьем году чем дальше, тем больше не хватало сил, поэтому они и старались использовать оставшиеся танковые силы как пожарные команды, чтобы останавливать наши опасные прорывы. Теоретически, если бы они остановили Красную Армию на Днепре, то было бы им полегче. Когда обороняешь берег реки или моря, можно очень сильно растянуть фронт по нему. И ширина с глубиной реки, и берега, и закон Кориолиса будут помогать тем, кто обороняется фронтом на восток, а подвижные резервы могут успеть туда-сюда, заткнув намечающийся прорыв обороны по реке. Но тут у немцев не вышло – плацдармов было больно много, а сбросить все их в реку не удавалось. Ну разве что где-то небольшой из них. Зато крупный плацдарм был севернее Киева, с него город и взяли, потом – Букринский и еще возле Кременчуга. Может, южнее тоже были, но про них я не слышал. Вот уже три места приложения резервов – и резервы туда-сюда не успевали. Заблокировали прорыв под Букрином – фронт треснул у самого Киева. То же самое было с Красной Армией на Днепре в сорок первом, теперь пришла пора хлебать горе полным котелком и вермахту.

А я пока учился ходить. Отчего-то ноги меня слушались с трудом. Даже постоишь пяток минут на костылях или держась за спинку койки – такая усталость накатывала, что требовалось полежать. Наверное, у меня было то же самое, что рассказывала Наташа про своих больных – слабость головы (если не путаю название). Пострадавшая от контузии голова работала плохо, ну а побитые руки-ноги тоже не отличались правильностью движений. Но все потихоньку проходило, сегодня и постоять у койки тяжело, но через несколько дней уже хватает сил пройти чуть дальше, до Васи Кормилицына. Посидишь у него на койке, отдохнешь, и в обратный путь. Потом и голове лучше, и ногам тоже, хотя ощущение того, что ты слаб, как младенец, не самое приятное в этой жизни.

Когда мы переехали в Брянск, то сбылась одна маленькая мечта про культурный отдых. Ну, разумеется, в пределах возможного. И кино нам показывать стали, и школьники с концертами приходили, ну и книжки уже можно был почитать. В Сумах книжки тоже имелись, но голова моя еще плохо работала. Вот я и малость порадовался книгам, хотя «Война и мир» опять не пошла, ибо устал на середине первого тома. Я подумал, что еще слаб, но попробовал заказать того же Светония – ан нет, «Двенадцать цезарей» вполне пошли, за ними и тома Энциклопедического словаря под редакцией Южакова – значит, голова тут ни при чем. Хотя книги были старые, и от книжной пыли першило в носу. Видимо, Толстой – это не по мне. Правда, тесть говорил, что Достоевского он оценил уже после сорока лет. Может, когда я стану постарше, Толстого распробую и заценю, но пока – увы.

Еще бы хорошо походить по городу, но мне пока не разрешали, а в самоволку… Ну какой из меня «самоходчик»? Да и сестрички из местных говорили, что город сильно пострадал от войны. Много погорело и от бомбежек сорок первого, да и при взятии – тоже. Рядом с Брянском был город Орджоникидзеград, который в народе чаще называли старым именем Бежица. Он для Брянска являлся чем-то вроде города-спутника, как при мне говорили. Вот Орджоникидзеград при налете немцев в сорок первом в изрядной степени погорел. Кирпичные здания остались, а деревянные дымом изошли, благо таких хватало. Паровозостроительный завод тоже пострадал.

Брянск, судя по этим же рассказам, был сильно разбросан. Центральная часть города, где и располагался наш госпиталь, потом – поселок Брянск-Южный, плюс еще поселок вокруг станции Брянск-один. Ну и этот спутник, Бежица, который по размерам не уступал самому Брянску. Были еще какие-то поселки, но я их просто не запомнил, ибо они путались друг с другом.

Зато везде есть свои железнодорожные станции, общим числом аж три штуки. С учетом Бежицы с паровозостроительным заводом, дававшим весьма солидную часть паровозов и вагонов страны, и со своей же станцией, получается город железнодорожников. Ну, мне так показалось, я ведь всего про город не знал. Вот рассказали мне про поселок Полпино, где в магазине висел плакат: «Встретим покупателей полновесной гирей!» Ну, Полпино и Полпино, ну, плакат и плакат, который обещал, что здесь не обвешивают, но так, что смысл извратился, а откуда мне было знать, что этих Полпино не одно. Так и не знаю, в каком именно из них висел убойный плакат. Или, может, в обоих сразу?

Еще мне рассказали про хрустальный завод в Дятьково, но это, правда, довольно далеко от города. Вроде там есть или была церковь, внутри которой поставлены стеклянные колонны, наполненные боем хрусталя, поэтому, когда в церкви зажигали свечи, люди заходили туда по искрящемуся коридору. Алмазный коридор прямо. К сожалению, санитарка Таня сама там не бывала, ей про него рассказывала бывшая в гостях тетя из Дятькова, поэтому она не знала, есть ли еще эта церковь и чудо внутри? Могли ведь и снести.

В городе сохранилось шесть или семь церквей, одну из наших окон было видно. Не все, конечно, действуют и не все в приличном состонии, но посетить попозже надо будет. Еще под городом есть ныне закрытый Свенский монастырь, про него тоже рассказали. Места там очень красивые: высокий берег, долина реки и захватывающий дух вид. Я подумал, что если мне положен отпуск по ранению, то стоит туда сходить. Но ведь могут и не дать, как это было в прошлом году – бери шинель и топай на фронт. Может, сейчас будет лучше, все же обстановка на фронтах не такая опасная. Остается надеяться на то, что зима будет не такая снежная и морозная, чтобы можно было без помех добраться до монастыря. Пожуем – увидим, как говорил один знакомый…

Вот я дожил и увидел брянскую зиму, поскольку две недели мне отпуска таки досталось. В Ленинград подаваться не имело смысла, ведь окончательный прорыв блокады должен был случиться только-только, да еще пока до него доедешь… Так что я провел отпуск в Брянске и округе. До Дятьково так и не добрался, конечно, но в Бежице и Свенском монастыре побывать смог.

Брянская зима оказалась похожа на питерскую – сырая и не очень приятная. Правда, таких ветров тут не было. Снега хватало, но старожилы сказали, что прошлые три зимы были куда более морозные и снежные, особенно та самая зима финской войны. А сейчас – так себе.

Брянск оказался построенным на крутом речном берегу. Горки здесь были даже повыше воронежских, да еще и два огромных оврага, называемые Верхний Судок и Нижний Судок, рассекающие городской центр. На берегу Десны – кафедральный собор, а на берегах Верхнего Судка – еще три церкви.

В Бежицу пришлось добираться по железной дороге. Завод «Красный профинтерн», строивший паровозы, был эвакуирован куда-то в тыл, но сейчас он возвращался, и в цехах шли восстановительные работы. Походил немного улицами Бежицы… Много сгоревших домов, много. Но не все. Мне показали дома, которые строили для инженеров до революции. Ничего себе особнячки! Двухэтажные, немного похожие на старые замки. Хорошо жили инженеры завода при царизме, даже можно позавидовать. Были и малые каменные домики, куда скромнее по виду. Наверно, это были домики для мастеров или мелкого начальства наподобие, то есть ниже уровнем. Похожие дома для обходчиков железной дороги строились, как едешь, так и можно увидеть. Видимо, для мастеров каким-то типовым проектом воспользовались.

Дважды был на церковной службе в Бежице и самом Брянске, в действующих церквах. А потом-таки нашел возможность до Свенского монастыря добраться. Вроде как и недалеко, в подгородном селе Супонево, но сложно оказалось, пришлось ехать с ночевкой, а утром – пехом по глубокому снегу. Я уж был не рад, что собрался, но не смалодушествовал и не бросил, а таки дошел. Да, место там действительно великолепное. Монастырь стоял на высоком берегу, и с него открывался удивительной красоты вид на долину реки, окрестные леса, аж дух захватило. Даже с моими глазами вид на многие километры. И место такое, с аурой святости. Стоишь возле стены, глядишь вдаль и ощущаешь, что с души как бы смывает все тяжелое и страшное, что повидал за войну. Смотришь и как заново рождаешься. Там бы побыть эти самые две недели полностью, так меня бы никто не узнал после.

…А сам монастырь оказался заброшенным. Люди-то в нем какие-то жили, но не монахи. Как они сказали, обитель закрыли давно, а в тридцатые годы даже взорвать хотели храмы, что внутри стен, и остатки разобрать на стройматериалы. А эти люди так вот и живут в уцелевших строениях, что от монастыря остались. До войны тут, может, что-то и было, а сейчас с осени освобождения еще ничего не образовалось, вот и пристроились те, кто другого жилья не нашел.

Вокруг монастыря – высокая каменная ограда в виде как бы крепостной стены с башнями, только это своего рода обманка. Для крепостной она тонковата и боевого хода почти нет. Ну и высота тоже для крепости слабовата. Стены более-менее в порядке, только в отдельных местах пострадали. Ворота с надвратной церковью выглядят не так плохо, а вот внутри – больше руины. Две церкви, что взорвали… Взорванный собор в центре теперь похож на шишку. Ей-богу, как сосновая шишка, когда она раскроется, и на свет выглянут семена. Только здесь не отростки шишек, а кирпичные полукружия арок сводов, оттого и такой вид. Наверное, взрывом вышибло кирпичные перегородки, а сами арки устояли. Вторая церковь пострадала все же поменьше. Внутрь я заходить не рискнул, а то случится со мной то же самое, что с Иваном Грозным в Вологде, особенно, если кирпич мимо не пролетит. Лучше и не пробовать.

Вот внутри монастыря уже той атмосферы покоя не было. Может, ее портили рваные арки подорванных церквей, может, здешние жители. Ладно, надо идти. Зимний день короток, а мне еще довольно далеко до Февральского переулка добираться.

В этом переулке я снимал комнатку. Ну, если это можно назвать комнатой. Я бы лично назвал запечьем, но хозяева другого мнения. Пока путешествовал из монастыря, то изрядно намерзся. Даже решил, что не помешали бы сто грамм. Только где их взять? На передовой дают, а вот в тылу – увы. А гражданских огненной водой на войне сильно не баловали. Но хозяева мне в первый день намекнули, что по-над Судком живет одна бабуля, которая исподтишка приторговывает самогоном. Гонит его какой-то ее родич из Городища, а она тихо продает. Ремесло опасное, потому как за самогоноварение гоняют, вот сколько дают по суду, не поинтересовался. Поэтому бабка бережется, незнакомым клиентам сразу не отпускает и может даже послать куда-то лесом.

Бабуля долго отнекивалась, что нет у нее, это на нее наговаривают, но таки снизошла до нужд поправляющегося красноармейца. Так что хватило мне согреться и хозяину поднести маленько. Так вот закончился поход в Свенский монастырь.

Спалось после самогона хорошо и без просыпу. А по качеству… Ну, видно, у бабкиного продукта был какой-то привкус, вот она его и заглушала сушеными яблоками, так что получился гибрид самогона и настойки. Вкус яблоками кардинально не исправился, но градус был даже выше водочного. Впрочем, мне-то что: выпил, согрелся, наутро себя простуженным не ощутил, проблеваться не тянуло – и ладно. Когда захочется чего-то эпохально алкогольного, то вернусь к себе и отыщу, что душеньке возжелается. Думаю, что, скорее всего, ничего такого не возжелаю, но не буду себя заранее ограничивать. А пока что дают, на том и спасибо.

Перед отъездом я еще раз заглянул к Марии Ананьевне, так звали спасительницу окрестного населения от мук абстиненции. На сей раз меня приняли получше, бабка уже пообщалась с моими квартирохозяевами, да и участковому я на нее не настучал, так что можно и продать, уже как надежному клиенту. Купил еще с треть бутылки в дорогу, ибо предстояло долгое путешествие, и кто знает, в каких условиях и с какими приключениями. Может, понадобится еще и для предотвращения обморожения и простужения хлебнуть. А не понадобится – найду применение. Наташа говорила, что слабые растворы спирта (сорок градусов и чуть больше) для дезинфекции не годятся. Ну и ладно, не пойдет для дезинфекции, так пойдет для обезжиривания. Или для чего-то еще. Был бы запас, а куда пристроить – это найдется.

Кстати, участковый ко мне в Брянске заходил, справлялся, как я себя веду, у моих хозяев, а у меня – сколько я платил за комнату и не покупал ли самогон у окрестных баб и старушек. Участковый мне понравился: вот видно, что человек за порядком следит и работает над тишиной и покоем своего района. Про самогонный адрес я ему говорить не стал и сослался на то, что после контузии мне на водку налегать совсем нельзя, даже наркомовские рекомендовали и не нюхать. Младший лейтенант попрощался и отбыл, сказав, что в случае нужды найти его можно там-то.

Наверное, я его разочаровал: веду себя тихо, за самогоном не бегаю, дебошей не устраиваю, по местным бабам не хожу, хотя мне намекали, что есть в округе такие вот, приятные во всех отношениях. Но я всех разочаровал, и приятных во всех отношениях, и участкового. Скучный я человек, днем гуляю, вечером глаза порчу, читая книгу над трофейной свечкой. Освещение в нашем переулке еще не восстановили, поэтому пока освещались, кто чем может. Кто керосиновой лампой, кто каганцом, а кто вспышками в глазах при врезании в разные твердые предметы.

Путь мой лежал на запад, снова на фронт. И что же меня там ожидает?

Глава шестая

А случился там поворот судьбы после недели запасного полка и тыловой нормы снабжения (а она была сильно хуже фронтовой). Я ее до этого практически не ощущал, но вот сейчас почувствовал и захотел на фронт с дополнительной силой.

Вышло вот что: из запасного стрелкового полка меня засунули в учебную часть инженерных войск, а из нее – в штурмовую инженерно-саперную бригаду. Я аж удивился. Ибо рассчитывал снова на стрелковый полк или на долю пулеметчика в укрепленном районе. Сейчас такие появились, уже не как прежние УРы довоенного поисхождения, а специальная часть для усиления обороны наших войск. Штат там был похожий на штат моего ОПАБа под Кингисеппом, только бетонных дотов уже не было. Их-то не подвигаешь. Так что на долго обживаемом рубеже – только дзоты, а на недавно занятом – открытые площадки и ничего лучше. А новое место службы – это как раз штурмовая часть для взятия дотов и прочего особо важного. Так я думал и размышлял, насколько мне пригодятся познания времен моего первого попадания на войну. Действительность оказалась значительно многогранней, чем о ней думалось.

В сети мне попадались картинки, изображающие этих штурмовиков. Ражие ребята в камуфляже тех времен, с панцирями на груди – типа броненосная пехота для штурмов. Когда нужно – эти ребята в панцирях, когда нет – всякие там штрафники, которым за злодеяния кираса не положена, ибо им амнистия после ранения или смерти придет. Ага, ага. Вышло прямо по-французски, то есть по изречению времен Первой мировой: «Пехотинец постоянно работает лопатой, и лишь иногда – ружьем». Вот и тут наши штурмовые бригады предназначались для всестороннего инженерного обеспечения прорыва. Всесторонннего, а штурмы – ну, когда как. Поэтому мы постоянно делали что-то для инженерного обеспечения наступления и лишь иногда штурмовали. Правда, иногда – это тоже не всегда справедливо, потому что довелось брать и доты, и форты, и цитадели, и укрепленные здания, так что и этого хватило. Но пока – три месяца обучения, или шестьсот с лишним часов. Треть пришлась на подрывное дело.

Вот тут предстояло прямо университет пройти, поскольку надо было усвоить, как устроены советские мины (а их далеко не один образец), как их ставить, как их снимать, потом немецкие мины (тоже множество, да с кучей вариантов)… Потом – взрывчатка, средства для взрывания, огневые цепи, составление зарядов для подрыва и много чего другого. Одних наших противотанковых мин было, кажется, штук шесть. Нет, все же восемь! ЯМ-5 (и не один вариант), ТМД, ТМБ, ПМЗ, ТМ-41. Вот попробуй все это только запомни! Та же ЯМ-5 – это деревянный ящик с крышкой на петле. Внутри ящичка, похожего на гробик, лежит взрывчатка. Обычно два основных пакета слева и справа, а посередке между ними – промежуточный заряд. Так вот, продавленная танком деревянная крышка срывает чеку с взрывателя, а дальше последовательно срабатывают он сам, промежуточный заряд и основные. Всего от 6 до 15 килограммов взрывчатки. Были такие увеличенные варианты мин ЯМ-5, чтобы немецкие тяжелые танки не сказали, что 6 килограммов тола или шнейдерита им мало.

Подрыва «тигра» я на такой усиленной мине не видел, но лично приложил руку к подрыву «хетцера», на нее наехавшего. Весь борт развалился, катки разбросаны, пушка вырвалась из креплений… весь экипаж остался там. Наверное, их убило еще взрывом, а пушка и разные обломки оборудования, что свалились сверху, завершили процесс. У другого «хетцера» сдетонировал боекомплект – там вообще корпус порвало по стыкам листов. Двигатель был еще тут, а куда закинуло казенник пушки, не отвечу. Экипаж, наверное, окрасил собой январское небо. Оно было совсем серое, видимо, от пепла из них.

Противотанковыми минами мы широко пользовались. Часть запаса взрывчатки, что нам выдавали для штурма, была именно в них. Пока идешь, то несешь эти два ящика. Надо скрытно подползти к дому. Привязал к ним веревку подлиннее и волочишь их за собой. Подполз к мертвой зоне и подтянул к себе поближе. Они же – серьезное орудие против танковых контратак. Десяток мин надежно перекрывают любую улицу. Танкам и самоходкам – но па-саран.

Немцы контратаковали часто, а если есть в досягаемости танк или самоходка, так и они поучаствуют в контратаке. Могут издалека поддержать своих гренадеров, а могут прорываться. Вот против них и этот самоходный «но па-саран» – младший сержант Егорычев и две его мины. Проходят почти везде, хотя и не быстро, но танки в городе тоже не летают. Обвалы, баррикады, кирпичная пыль, дым пожаров в воздухе висит, поэтому механики тоже не разгоняются, особенно если улочка кривая и с поворотами. Это на какой-то «штрассе», широкой и пустой, могут газануть. А сапер, глядя на это газование, довольно улыбнется: «Попался, барашек, попался в похлебку!»

Нарвутся на мину, отползут (если дадут), а что мы делаем? По команде снимаем поставленные мины – и бегом с ними на соседнюю улочку, ее перекрывать. Потом – снова команда, и переставляем мины вот на тот переулок, потому как комбат ожидает атаки по нему. За день случалось раза три-четыре так маневрировать. Нас учили и управлять минами: можно к мине привязать проволоку или трос и так ее подтягивать прямо под гусеницы идущему по улице танку: с одной стороны – один человек, с другой – второй, и так тянут, чтобы удобнее мина пришла под гусеницу или колесо, если это броневик. Скажем, из подвального окна. На учении такое делал, а на практике не пришлось, и слава богу. Пусть этим самураи-смертники занимаются вместо харакири.

Брали нас и в подвижный отряд заграждения. Это уже работа на местности, обычно в чистом поле. Когда ожидается танковый контрудар, этот ПОЗ и предназначен для создания быстрого заграждения на пути танков. Так же работают артиллеристы-противотанкисты с черными ромбами на рукавах. Поскольку неясно, куда пойдет танковый клин врага, они намечают несколько рубежей своего развертывания. Рубеж один – за деревней Вюнсдорф у моста, рубеж три – на повороте к деревне Альтхоф. И дальше по команде начинается гонка: кто выйдет первым к рубежу номер пять. Успеют раньше ребята с ромбами и даже окопаться время будет – их взяла, а танки догорают. Не успеют – батарея расстреляна и раздавлена, и летят похоронки в деревни и города. Ну и мы тоже. Полуторка, в ней нас до десятка человек, в кузове – мины. Иногда придавали расчет «дегтярева», чтобы прикрывал. И вот по команде двигаем в нужном направлении. А дальше начинаем минировать дорогу и по сторонам от нее, чтобы, если танкисты поймут, что дорога заминирована, и свернут с нее, их там ждал сюрприз. А мы сидим поблизости. Если немцы явятся и подорвутся – порадуемся за себя. Если немцев не будет, но придет команда мины снять и лететь за тридцать верст севернее – значит, так и сделаем. Коль появятся свои, что бывало не раз, флажками замашем, остановим и отправим в объезд, ибо не на них охотимся. Можно было и с противотанкистами взаимодействовать, если рубежи совпадали.

Но в ПОЗе ставить мины – милое дело. При свете, не под огнем. Это на нейтралке ночью приходится работать. Вот и представьте: вокруг кромешная тьма, прерываемая только вспышками осветительных ракет, во время которых ты не работаешь, а носом втыкаешься в землю. Когда ракета погасла, начинаешь рыть ямку. Еще до этого ты заблокировал чеку взрывателя гвоздем, пропустив его через чеку и петли крышки. Установил мину, проверил, правильно ли лежит крышка на содержимом мины. Мину замаскировал (ну так, будем надеяться, что хорошо). Удаляешь гвоздь-фиксатор. Как бы все. Мина ЯМ-5 в боевом положении. ТМ-44 – там попроще. Подготовленный взрыватель вставляешь в гнездо и закрываешь его пробкой. Так что впечатлений от постановки мин на нейтралке много, и они проникают до глубины души.

Со временем додумались и до научной организации труда. То есть все эти операции стали делаться не одним сапером, а последовательно несколькими. Один роет ямки, другой выполняет иные операции… И стало менее напряжно и быстрее, с меньшими переживаниями. Ну вот сами посудите. К примеру, я делаю все это сам. При этом у меня все время под боком чувствительный взрыватель и несколько килограммов взрывчатки. Тол теоретически от прострела пулей не взрывается, хотя разные смеси военного времени – а кто его знает, как среагирует. Поэтому первая смена, роющая ямки, может беспокоиться только о том, что пуля попадет лично в них, а подрывов не будет. Я ведь говорил про регулярное прочесывание немецкими пулеметами наших траншей и нейтралки. Смена, что мины ставит… Тут беспокойство есть, но гораздо меньшее по времени. Ну и так далее. Да и ошибок меньше: одно дело – вставлять гвоздь в чеку над местом установки мины, другое – в стороне, скажем, у себя в траншее или в воронке.

Должен сказать, что постановка и снятие мин беспокоят больше сначала, когда ты еще неумел, потом риск от монотонности и обычности блекнет – ставишь и снимаешь, снова и снова. Привычная уже работа. Даже осознание того, что будет, если окажешься неловок, стирается. А вот когда тащишься в полуторке, в которой лежат полсотни и больше мин, вот тут от неизведанного душа не поет, а скорее, стонет, особенно, когда по тебе или где-то рядом артналет начинается. Все ученые и догадываются, что будет, если снаряд в нас попадет. Проскочили зону обстрела, переживая про себя, за мины схватились и перешли к привычному риску. Закончили, залегли неподалеку, вот теперь уже можно и вспомнить, что и кто как почувствовал, когда залп лег неподалеку и один осколок борт проковырял.

Да, кстати, трофейные противотанковые тоже широко шли в работу. Обычно они были металлические дискообразные, и сами немцы их теллерминами называли. Хотя появились и попроще изделия, с корпусами из разных эрзацев: прессованного картона или чего-то вроде него, да и аналог нашей ЯМ тоже был. А раз нашел странную мину с корпусом из латуни. Мина простенькая, похожая на подовый хлеб, но вот латунный корпус – это как-то дико в царстве широкого применения всяких эрзацев. Наверно, это какая-то трофейная мина из еще довоенных запасов. В инструкции такой не было, взрыватель снаружи не виден, должно быть, был под откидной крышкой наверху. Лезть внутрь непонятной и неизвестной мины не хотелось, а раз так – пристроил к ней шашку и подорвал. Да, наверное, еще довоенная, потому как заряд невелик оказался. Подобрав пару крупных осколков, показал потом взводному, и мы вместе с ним поудивлялись, какие именно буржуи потратились на латунь для корпуса мин. Разгадка к нам не пришла, поэтому мы продолжили заниматься неотложными делами[19].

Еще видел одну очень длинную деревянную мину с тремя взрывателями. Почти три метра длиной и собрана из двух досок. Наверное, немцы хотели парой этих бандур перекрыть дорогу.

Противотанковые мины – это цветочки. Хотя немцы очень старались попортить жизнь нам, используя ловушки для тех, кто разминирует. В теллерминах было два гнезда под дополнительные взрыватели, снизу и сбоку. В каком-то могло оказаться опасное содержимое, которое сработает, когда ты потянешь мину из лунки. Или просто подымешь ее вверх. В части мин ставился интересный взрыватель, который при постановке на боевой взвод не позволял снять его, подрывая мину при попытке вывернуть его из гнезда.

Среди противопехотных мин разнообразия куда больше, да и работать с ними намного опаснее. Многие из них вообще разоружению не подлежат – проще погибнуть, чем снять взрыватель с боевого взвода. Есть мины, так сказать, индивидуального применения, на них подрывается тот бедняга, кто точно поставил на них ногу. Но есть и противопехотные мины, поражающие сразу многих. Например, немецкая «лягушка», или шпрингмина, что выбрасывается вверх и подрывается на высоте пояса человека, раскидывая шрапнель вокруг. Или наша ПОМЗ – такая вот чугунная штуковина с насечками на корпусе, как у гранаты РГД, насаженная на колышек и с натяжным взрывателем. Зацепишь подходящий к ней тросик – мина и взорвется. У немцев тоже что-то похожее было, и даже с бетонным корпусом, куда заливались разные металлические отходы. Тоже эрзац военного времени. Встречались мины в виде бетонной пирамидки, из которой торчал взрыватель.

Да, эрзацы добрались до выделки противопехотных мин, потому и «лягушки» стали попроще в изготовлении. И корпуса мин стали делать из стекла (мина выглядела как стеклянная салатница со стеклянной же крышкой, и даже взрыватель стеклянный). Деревянных тоже хватало, еще были мины из какого-то картона с водостойкой пропиткой, но такие мины попроще обезвреживать. «Лягушка» сама вроде как несложна в обезвреживании, но там возможны разные сюрпризы судьбы и противников, потому как мины выпускаются с браком, портятся от времени и погоды, к тому же существуют специальные ловушки для сапера, что начнет снимать мину.

Время тоже работает двояко: с одной стороны, в войну широко используют разные суррогатные взрывчатки, которые и от времени, и от попадания воды портятся. Но есть и взрывчатки, что позднее становятся более чувствительными. Скажем, хорошо полежавший мелинит более опасен, а аммоналы, наоборот, слеживаются и могут сработать только частично или вообще не взорваться.

Костя Рябцев на такой мине подорвался под Чарным: рванул взрыватель, а основной заряд – нет. Прокис. В итоге ожоги, небольшая контузия, пара осколочных ранений, но живой – вместо превращения в фарш. Кто-то за него крепко молился и отвел неминуемую смерть. Хотя я думаю, что от такого стресса потом могут и болячки повылезать: от облысения на нервной почве до язвы или чего-то подобного. Вернется Костя домой и будет жить счастливо с семейством, но уйдет раньше, чем мог бы, потому как сходил в атаку, подорвался на такой мине, танк его долго пытался размазать по земле, поглядел на живые скелеты узников в лагере, и все это отразилось на здоровье. Раз – атака вроде той в Воронеже с огнеметом, два – подрыв, когда уже счел себя покойником… А где-то внутри это оставило след, и прожил меньше.

Немецкие минные поля в основном встречались у переднего края, много их было перед второй линией обороны. Глубже – далеко не всегда. И правильно, иначе бы мины в собственном тылу мешали своему маневру. Ребята, воевавшие в 43-м и вернувшиеся из госпиталей, рассказывали, что от Смоленска до Орши у немцев были пять или шесть полос обороны. От Миуса до Мелитополя – столько же. И чем глубже, тем меньше вероятности наткнуться на минные поля. Но при одном условии: немцы должны отступать так быстро, что у них не хватит времени их поставить. Вот тут и важно, чтобы танкисты опережали их и не давали немцам задержаться на этих промежуточных рубежах.

Зацепятся они на третьем по счету рубеже – значит, на четвертом и пятом их саперы успеют поставить минные поля. Чаще всего у них получалось при отходе минировать дороги. Ну и не забывали про обочины и кюветы. Как обычными минами, так и разными хитрыми штуками вроде подрываемого в нужный момент бетонного обелиска. Он падал, перегораживая дорогу или улицу. Ну и мосты, конечно, подрывались и сжигали. Если это им давали делать.

Как боролись мы с минами? Ну, пока готовится наступление, мы больше занимались разведкой минных полей. Высматривали днем, ночью ползали по нейтралке и изучали, что там с минами делается. Часть мин при этом снимали, образовывая проходы в своих и немецких полях. Увы, иногда минные поля наши и немецкие друг в друга переходили или наслаивались.

А потом начиналась артподготовка, когда немецкие мины взлетали на воздух от нашего огня. Особенно хорошо портил эти поля огонь групп 120-миллиметровых минометов, прямо как плугом их перепахивало. А с 44-го года пришлось увидеть танки-тральщики. Были ли они до этого? Если и были, то не видел. Может, и были. А в том году в состав нашей бригады включили два танковых полка, один из которых был инженерно-танковый. Два десятка тридцатьчетверок и почти столько же – минных тралов. Трал выдерживал до 6 подрывов противотанковых мин. А мы шли за этим танком-тральщиком и обозначали флажками границы пробитого прохода. Вот глубже приходилось и вручную проходы делать. Еще танки-тральщики хорошо работали, проверяя дороги на наличиие мин. Очень быстро и очень качественно. А мы дочищали. Обычно каждому танку придавали нас двоих, у каждого – флажки, укороченный щуп, ну и прочее, вроде ножниц для проволоки, сумки подрывника и так далее. Р-раз – пошел первый взвод, танки натужно ревут и пробивают шестиметровую полосу, свободную от мин. За ними второй взвод танков – дочищает ее. Ну а мы обозначаем полосу флажками.

Веселое дело – рассвет, над головой ревут десятки снарядов, летящих вперед, к немецким позициям, впереди – корма танка, в ноздри бьют выхлопные газы, а сзади ревет другой, и все время опасаешься, что он тебя задавит…

Стреляли ли тогда немцы? Иногда случалось. Ведь часть точек остается замаскированной и молчит, ожидая крайней нужды в использовании. Вот она и пришла, однозначно самая крайняя – идет артподготовка, минные поля ликвидируют, значит, наступление уже…

Танкисты их давили огнем, работали еще и пушки с прямой наводки. Ведь артподготовку проводят не только орудия из глубины сотнями стволов. Одновременно на прямую наводку выдвигаются полковые и противотанковые пушки. Вот они и разбивают часть дотов, дзотов и прочих целей. А когда после залпа «катюш» загремит «ура» атаки, их дело – быстро заткнуть ожившие пулеметы, буде в перепаханных траншеях они останутся. Вот они нам и помогали, давя прямой наводкой тех, кто мешал разминированию.

А в январском наступлении участвовали в артподготовке и тяжелые самоходки. Я их потом видел в Познани. Выехали на прямую наводку и расстреляли какие-то цели. Какие именно – посмотреть не мог, я ведь не начальник, чтобы в стереотрубу разглядывать, что там делается и не добавить ли еще. Скомандовали – и побежал. «Навстречу утренней заре», к закрепленному танку.

Случалось часто обследовать занятые деревни и городки для поиска немецких сюрпризов. Ну, стояшие вокруг минные поля на оставленной ими же обороне – это одно, а надо было осмотреть, нет ли там сюрпризов для населения или наших войск, чтобы не было такого, что тронул что-то и подорвался на нем. Работы такой было много, но сюрпризы находили далеко не везде, а там, где встречались, самая малость. Чисто по техническим причинам. Если немцы уходят из деревни, то им, чтобы поставить эти сюрпризы, нужны время и усилия, дабы свои же солдатики не нарвались, особенно если сюрприз установлен на входную дверь. А если сюрприз должен сработать оттого, что кто-то сдвинул «забытый» ящик с боеприпасами, то этот ящик тоже нужно списать. Поэтому немцы такое делали только иногда. Но проверять взятые деревни и города приходилось много и тщательно.

Население, конечно, помогало и указывало, что в доме Франца Кеневича «германы» что-то долго ковырялись возле двери. И правда, есть сюрприз для того, кто дверь на себя потянет. Килограмма на три тротила. Кстати, старые люди достаточно хорошо русский язык понимали и говорили на нем. Польский же мною на слух плохо воспринимался, особенно если местные быстро говорили. Вот если медленно и с чувством, то кое-как разбирал, хотя бы про что разговор идет. Какие были сюрпризы? Чаще натяжные. Взрыватель типа нашего МУВ, за чеку которого зацеплена проволока или веревка и какой-то там боеприпас. Несколько гранат, мина или две.

Были и разгрузочные сюрпризы. Под трофей укладывается стандартная деревянная коробка. В ней – двухсотграммовая шашка взрывчатки, натяжной взрыватель и полметра шпагата. Сапер вкапывает эту ловушку и зацепляет шпагат так, чтобы при подъеме трофея натянувшийся шпагат сдернул чеку с взрывателя. Особенно сильно бумкнет, если в качестве трофея «брошен» ящик гранат. Четырнадцать «колотушек» и эта шашка. Впрочем, хватит и одной шашки. Большие заряды и всякие взрыватели замедленного действия – нам такие не попадались. Это для больших городов и надо готовить заранее, чтобы особняк, на который положит глаза наш штаб, заминировать и ждать подрыва. Нам рассказывали, что, например, в Новороссийске немцы специально не трогали памятник Ленину и большой дом рядом с ним. Мина же таилась в подвале дома и должна была рвануть позже, когда в городе восстановят электроснабжение и свет придет в этот дом. Тогда и он рухнет, и памятнику тоже хана. Не срослось. Но повторю, что мне с таким работать не приходилось. Подобными минами занимались явно специальные части. А мы – так, кошками сдернули брошенные ящики, двери проверили, немецкую импровизацию, если она была, сняли или подорвали. Деревней пользоваться можно.

Приходилось и другими взрывными работами заниматься. До Познани – больше подрывами тех мин, что обезвреживанию не подлежали, а вот там чего только не рвали. И капониры обороны рва глушили, и в казематах пробивали стенки зарядами. Потом начались бои в зданиях, и тоже такой работы хватало. Подтащили заряды к стене дома, пробили в ней пролом, ворвались и затем малыми зарядами килограмма в три пробивали стены, чтобы дальше прорваться, а если немцы сидят прочно и готовы умереть, но не уйти, то это желание, как последнее в их жизни, приходилось выполнять. Подтаскивали заряды помощнее, до 75 килограммов или даже больше, и подрывали. Дом частично обрушивался. До кого дошло – сдавался, до кого нет – дом с ними когда рвали, когда поджигали дальше.

Когда прорывались в цитадель, вот там уж рвать пришлось на славу. Чтобы обрушить стенку рва, заряд вышел больше тонны. Но это потом, там есть про что рассказать. И про чертовы стенки Карно, и про преодоления рвов, и про лазания на вал, и про мосты для пушек и танков через ров же. И про бетон, и про кирпич в ассортименте.

И другим инженерным работам обучали. В состав бригады входил легкий переправочный парк из фанерных лодок. Назывался он НЛП, почти как современная фишка по охмурению народа. Это были складные фанерные лодки на 25 человек каждая. Вот нас всех и обучали работать гребцами на них. Ну и разворачивать-сворачивать лодки тоже. Если нужно переправлять пехоту, то стрелки набивались в лодки, и мы их переправляли. Если требовалось перевозить что-то вроде пушек, то из лодок делались паромы, лодки состыковывались попарно или по три. Можно было сделать понтонный мост, соединив лодками и поставив настил поверх них, от берега до берега. Самый длинный его вариант растягивался на 135 метров, как мне помнится. Так что если река или ее рукав у́же, то строился мост. Нет – грузы и людей паромами возили.

Но мне как-то так везло, что задачи на разминирование-минирование наш взвод получал регулярно, а вот на переправы – почти нет. Хорошо ли это было, не знаю. Кому как нравится: регулярный риск, но относительно понемногу каждый раз, или огромный риск, но раз за операцию. Как нравится мне? Да ни так и ни эдак, поэтому – как прикажет начальство. А что бывает при минировании и разминировании – этого вволю нагляделся. Переправы и сам немножко испытал, да наслушался в госпитале про переправы на днепровские плацдармы. Раненые иногда говорили, что Днепр от крови краснел. Это явно поэтическое преувеличение, но смысл его понятен.

Ну и наше основное занятие – штурмовые действия. Тоже треть времени обучения и работа до поту. Обычную пехоту для использования в штурмовых группах минимум два раза прогоняли через учебные городки на похожей местности. Для нас такого было маловато. По рассказам ветеранов-первопроходцев, сначала их учили, как совершать первый бросок при штурме. То есть находилась какая-то важная позиция немцев, вроде Гнездиловской высоты (если не путаю название) под Смоленском, и штурмовики в кирасах дружно рвались вперед. Цепь в атаке проскакивала довольно далеко одним броском, что говорит о том, что немцы бывали в апофигее от такой атаки, а из-за кирас они падали не так часто, что добавляло апофигея стрелкам. Ту самую высоту они взяли за неполный час с минимальными потерями. И тактика работала, но только с самого начала.

Дальше начиналось вот что: пехота, которая должна была подпереть штурмовиков, а потом сама обогнать их и продвигаться дальше, застревала. И тогда опомнившиеся немцы начинали контратаки. А порыв наших ребят уже израсходован – ну нет у человека сил, чтобы рвать и рвать далее до Берлина без остановки. И боекомплект уже не полон, а пехота все чешется и чешется. И контратаки отбиваются автоматным огнем, хотя уже кончаются патроны, и осталась пара ручных пулеметов на взвод. Винтовок и «максимов» с минометами штурмовики не имели, отсюда тяжелые потери, причем не в атаке.

Почему это происходило? Разговоры ходили разные, иногда и прямо для СМЕРШа. Я лично думаю, что хватало всего, но большая часть – от недостаточного умения и понимания. Для примера, как потом готовились штурмовые батальоны в пехоте? Пехота сдавала трехлинейки, а получала автоматы на всех. Старые и с плохим здоровьем переводились, батальон пополнялся молодежью.

И, что самое главное, дополнительная учеба. Наверное, не шибко активных и понимающих офицеров тоже убирали, поскольку такой батальон был только один в полку, а на дивизию их было два-три. Тогда можно было надеяться, что все понимают, что им надо делать. А для того, чтобы они еще и смогли это делать, нужен был боевой опыт именно в штурмовых атаках. А раз этого не делалось тогда, то чего можно было ожидать?

Теперь же, весь сорок четвертый год, пошла другая форма использования. Старались, чтобы наши инженерно-штурмовые батальоны не работали по отдельности, а становились усилением стрелков. То есть бой организовывал пехотный комбат, у которого для штурмов были не только его пехотинцы, но и усиление за счет нас. И когда нужно, он подавлял огонь из здания своими пулеметами и приданными пушками, а мы уже под прикрытием их огня подтаскивали заряды под дом. Мы же и задымление создавали. Поскольку теперь в состав штурмовой группы входили не одни стрелки либо саперы, а все вместе, да еще и ПТР, пулеметы, огнеметчики, орудия, танки и самоходки, то так и организовывался концерт оркестра, в котором кто-то играет на гитаре, а кто-то – на барабане, но только когда надо, а не когда захотелось. Хороший дирижер – и музыка звучит. Плохой дирижер – не звучит. Бывало и как в прошлом году, когда в атаке на высоту терялся десяток человек из роты, а на удержании ее – две трети состава. А кто-то долго собирался и все не успевал.

Как мы вооружались для штурма? Автомат, запасной диск в подсумке. Гранат обычно три. Противотанковая и две «сталинградки». В городах набирали еще по бутылке с КС. Против танков они уже широко не использовались, а вот устроить пожар в доме с немцами – милое дело. Где мы вот так подпалим, где – огнеметчики. Финка нам полагалась по штату. И разный саперный инструмент, и имущество. Как на себе, так и в повозке, которая взвод сопровождала и в которой лежало все, что может понадобиться. Кошка с веревками – одна на три-четыре человека, щупы – приблизительно на столько же, земленосные мешки, заряды взрывчатки – у каждого плюс еще несколько на взвод помощнее, противотанковые мины, штурмовые лестницы (если нужно, то даже деревянные), ножницы для проволоки, большие лопаты и кирки с ломами, термитные шары… Всего и не упомнишь. И все нужно: ломом пробиваешь отверстие в стенках и перекрытиях под заряд, чтобы проломить их.

Для чего мешки? А для забивки. Есть такая тонкость в подрывном деле. Поясню: если положить кучу шашек под стенку и подорвать, то что произойдет? Взрыв пойдет куда угодно, и туда, куда надо, чтобы разрушить стенку, и для того, чтобы просто сотрясти атмосферу. А нам нужно, чтобы только на стенку. Вот заряд и помещается в ямку, приваливается мешками, чтобы взрыв пошел на стену, а не в противоположную сторону.

Например, дот, в котором я воевал под Кингисеппом. Если подрывать изнутри, то хватит 50 килограммов тола. Если подрывать снаружи, нужно несколько сотен. Вся разница из-за того, что взрыв снаружи работает и на содрогание атмосферы, а не только на разрушение. А внутренний взрыв – только на дело. Вот потому нам и привезли в дот два ящика тола, чтобы при отходе подорвать его, если будет такая нужда.

Да, насчет нагрудника. Ходил я и в нем. Иногда. Их в наличии было на треть состава, потому давали тем, кто в них нуждался. Вот каска была у всех. Нагрудник не очень был удобен, особенно для саперных работ. Защищает-то он грудь и живот, а когда ты разминированием занимаешься, то лежишь на животе. Потому хоть кираса, хоть нет – тебе от осколков и пуль прикрыться нечем. Когда в атаку идешь – другое дело. Винтовочная пуля их пробивала, а вот пуля из немецкого автомата – нет. Даже очередь не брала, как случилось под Дымно. Хотя удар был как от доски по туловищу, удивительно, как только ребра не треснули. Но они уцелели. На кирасе – три вмятины, синяк вполне роскошный, но дышать не больно, неприятно только щупать. А немец? Ну что немец, мундир-то на нем от наших пуль не защищает. Три пули на три пули, только я встал и, ругаясь, пошел, а он – нет.

Обычно штурмовая группа делилась на несколько подгрупп: разведки и разграждения, блокировки и закрепления… И мы могли войти в состав любой. Командир старался нас менять, но это не всегда получалось. В подгруппе разграждения – больше разминирование и при нужде задымление, чтобы немецкие пулеметчики и стрелки нас не увидели. В группе закрепления ставишь мины, прикрывая от контратак немцев. Одноамбразурный дот или дзот – атакуем чаще во фланг, вне амбразуры. Многоамбразурный дот, поскольку амбразуры там везде, атакуется с удобной для нас стороны.

Много там премудростей. Ну и сильно зависит от возможностей. Когда группу поддерживает тяжелая самоходка ИСУ, не всегда нужно подрывать стенки дома. Их можно пробить снарядами. Немцы, когда имели возможность, закладывали окна нижнего этажа кирпичной кладкой или штабелем мешков с землей, оставляя только место под амбразуру. Вот врежется туда шестидюймовый снаряд и вынесет кладку стены под окном и то, чем проем заделан. Хотя бывали очень прочные дома. Видел я, например, домик, который заблаговременно обложили кирпичом, усилив стенку. Ну и некоторые баррикады немцев тоже были не по зубам пушкам ИСУ. Приходилось их подрывать, проделывая проход.

Для штурмов кроме бутылок с КС бригада располагала также мощной огнеметной поддержкой. Сначала это был батальон ранцевых огнеметов, а потом и огнеметно-танковый полк. Ранцевых огнеметчиков называли еще роксистами, от сокращенного названия их оружия – РОКС. Ну, в кино и в интернете их много показывали, так что вы их всех видели. Правда, к их работе я никак привыкнуть не мог. Да, они нас поддерживали, и от их работы дело решалось куда быстрее и с меньшими потерями, но душа моя не переваривала это оружие. Как и его побочные эффекты и запахи. Уж извините, я не пироман и не ощущаю огня, горящего в своей крови, и сродства с ним, как это описывал Джордж Мартин. Так и не забыл своих первых впечатлений от встречи с ним. Но ладно, что роксистам до моих переживаний! Они работают на благо всех, а я потерплю.

Обычно их в каждой группе было несколько расчетов, от двух до отделения. Больше совокупно они не собирались. В их «брандспойте» можно было регулировать длину очереди, либо выпустив всю смесь сразу, либо разделив ее на несколько отдельных выстрелов. Вроде как пять, но в этом я не совсем уверен. Я к ним не подходил и не разговаривал об их оружии, оттого могу ошибаться.

Еще они практиковали такой фокус: сначала обливали объект, не поджигая смесь, а потом сосед-огнеметчик поджигал облитое сооружение своей горящей струей. Удар струи вышибал оконные стекла, а человека просто сшибал с ног, и это даже без учета действия огня. Ну, правильно, смесь же выбрасывается каким-то сжатым газом, и чтобы она через улицу перелетела, нужно ей какую-то энергию придать. А что за газ? Не знаю, газ и газ. Да, как они расстреливали содержимое своих баллонов, то уходили назад, на пункт обмена, где им выдавался заправленный огнемет.

У огнеметных тридцатьчетверок огнемет стоял в лобовом листе вместо пулемета. Для этого выход ствола пулемета видоизменили, но если издали смотреть, то разницы особой можно и не заметить. Вот перезарядка танка с огнеметом была подольше, часов пять. Танк уходил и там заправлялся. А мы ждали – танков огнеметных в бригаде немного, запасного могли и не дать. Или наступали без поддержки огнеметных танков. Должен сказать, не все такие танки вообще видели, но как-то справлялись и без них.

Как я уже говорил, в сорок четвертом году штурмовые бригады уже должны были работать в общем хоре, выполняя всестороннее обеспечение прорывов немецкой обороны, по большей части так и было. Но случались и старые песни, и нас ставили в оборону с чем есть, то бишь даже без станковых пулеметов. Вот так и ставили, вместо стрелков. А чтобы не было так мучительно больно за недостаток огневых средств, приходилось заниматься сбором трофейных пулеметов и приведением их в божеский вид. Поскольку это, как всегда, без меня не обошлось, то показывал народу, как пользоваться МГ, да и сам им пользовался.

Кстати, среди трофеев как-то нашелся станковый «Гочкис», но тут я пас, про эту бандуру я был наслышан, видал копаные гильзы и жесткие ленты от него, но пользоваться им не умел. Правда, быстро нашли местного жителя, в двадцатые годы служившего в польской армии на таком агрегате, вот ветеран и показал нам, откуда у «Гочкиса» берутся дети. Справа.

Пришлось поднапрячься и не только пулеметы искать, но и мины ставить, в разведку ходить. И так четверо суток и пять километров фронта на батальон. Немцы там были далеко не в полной силе, но и не на последнем издыхании, потому совсем тихо не было. Затем явился стрелковый полк и нас сменил. В ротах его по тридцать – тридцать пять человек, и рот в батальоне только по две. А чего ожидать от полка, протопавшего за лето почти всю Белоруссию и изрядный кусок Польши?! Пополнять не успевали, а там – потеря, там – потеря, и все это складывалось. Большую часть трофейных пулеметов и этот вот «Гочкис» передали им, но наш взвод один МГ зажал, потому как на новом месте может случиться та же самая картина: мы без усиления и немцы перед нами.

И кто же волок трофей на горбу? Тот самый Егорычев, как самый сознательный. Назвать себя самым умным или самым сильным совесть не позволяет. Но самым предусмотрительным можно, ибо я взводному предложил взять с собой трофей, обездолив пехоту. Ну, лейтенант и ответил: «Твоя инициатива – ты и тащи!»

Волок дополнительный груз (а он гнул в дугу) и размышлял, что лучше: вот я проявил инициативу и таскаю теперь пулемет зазря, ибо он не понадобился, или, если я оказался пророком, но мне не поверили, пулемет не взяли, и оттого в бою кто-то погиб? Оказаться пророком – это приятно, но все же лучше, чтобы никто не погиб. Но мучился я всего часа два: лейтенант в воспитательных целях мне груз подвесил, а потом дал команду, чтобы меня меняли на переноске МГ. Это я оценил, но смысл демонстрации, что инициатива наказуема ее исполнением, так и остался непонятен. Начальство – оно такое, все свои резоны не раскрывает. А я в военном училище не учился, потому не знаю, может, так и принято будущих офицеров учить.

Наташа мне рассказывала, что медсестры тоже многому учатся, в том числе и вне учебного плана. Например, тому, что надо как-то больных воспламенить, чтобы они не только клизмы принимали и оттого выздоравливали, но и сломавшийся патрон починили или, там, тяжелый шкаф передвинули. Наташе в той частной клинике чуть попроще, там есть специальный человек для этого, хотя этот тип в выходные не работает, приходится вызывать из дому. А на старых местах работы так и было – или сама шкаф подвинешь, или найдешь добровольца-помощника…

Вот такой курс подготовки проходить приходилось. Пока про него расскажешь, аж язык устает. А это все делать – мама родная! Пока научишься, пока понимать начнешь, пока руки сами все будут делать… Но на дворе не сорок первый год, поэтому учили долго и тщательно. И в летнее наступление пошли не неучами. И не зря учились: рухнули немецкие укрепления, а за ними и вся группа армий ухнула в несколько котлов. К тем, что близ Бобруйска, пришлось приложить руку. Вообще какой-то удивительный пируэт судьбы: из защитника укреплений стал их уничтожителем. И, что еще интереснее, уничтожитель из меня получился лучше, чем защитник. Правда, этому меня дольше и лучше учили, но факт налицо. И служба в штурмовой Рогачевской бригаде мне понравилась, хотя, на мой взгляд, многовато было нештурмовой работы – мостов, уничтожения минных полей в тылу, дорожной службы, постройки бань. Но тут, скорее всего, выходило так, что все это мешает, и делать эти работы надо, а остальные саперные части в разгоне, ибо работы им было выше крыши. Ну, начальство глянет: а рядом наш штурмовой инженерно-саперный батальон обретается. Ага! Саперы! Вот их и бросают на неотложное дело. Штурмовать нечего? Тогда чистим станцию от следов боев и минирования.

С осени, когда бои на фронте затихли, нам еще долго не было покоя. Совершенствование обороны, работа на дорогах и прочее. Я раньше говорил, что пехотинцу работы всегда хватает. Саперу вообще покой только снится как нечто недостижимое и нереальное. А когда война кончится, он вернется в разрушенный свой город, поселок, село и будет отстраивать, что требуется. «И вечный бой!» (и далее по тексту). А мне гигантские объемы работы помогали меньше думать о Наташе.

Идя к камню, я не рассчитывал, что так все будет долго. Но текли месяцы и уже даже годы, а жена виделась только во снах, да и то как редкий подарок. Конечно, мои товарищи, как и я, тоже своих родных не видели годами и месяцами, но все же, все же…

А у меня еще бывала такая мысль: что будет с Наташей, если какой-то немец не промахнется или я его сюрприз не замечу? Вот-вот. От таких вопросов впору на стенку полезть. Если же начнешь думать про то, что есть какой-то мой двойник, что воевал где-то под Питером и погиб в Риге, хотя я тогда вернулся к себе, а сейчас снова пришел в это время, то голова вообще кругом идет. Так что саперная лопата или щуп выручают от разрыва души. Лучше ковыряться в земле, отыскивая мину, чем в этой метафизике.

Но есть еще один метафизический момент, от которого вообще оторопь берет. Я вслух про него и говорить не хочу. В романах такое бывает, но лучше этого в жизни не знать.

…Сорок пятый год начался наступлением на Висле. Первый Белорусский фронт ударил на запад с Магнушевского и Пулавского плацдармов. Наш сосед, Второй Белорусский, начал наступать на север с плацдармов на Нареве, отрезая Восточную Пруссию от рейха. Явно не стояли на месте и соседние фронты, но их места прорывов были далеко от нас.

14 января ударила артиллерия. Но это была маленькая тактическая уловка, а не основное наступление. Немцы ведь стремились дезорганизовать наше наступление, заставив артиллерию перепахивать то место, где нет основных сил. Для этого они старались удерживать передовые позиции минимальным количеством солдат и огневых средств, а основные – держать на второй линии. По их расчетам, наши снаряды ударят по первой линии, нанеся некоторые потери, но заставив израсходовать боеприпасы на эту полупустую позицию. А дальше наши наступающие войска с разгону наткнутся на мало пострадавшую от огня вторую позицию с немецкими основными силами. И застрянут там. Но вот дальнейшее продвижение будет очень небольшим и медленным. Прибудут немецкие резрвы и не дадут расширять и углублять прорыв. Вот против этого и был следующий тактический прием – удар передовыми батальонами. Артподготовка перед ним производилась, но не в полную силу.

Если немцы, по обыкновению, сильно оголят передовую позицию, то наш удар углубится на несколько километров (два-три, иногда меньше). А дальше последует артподготовка полной силы по второй позиции и ее прорыв. Ну а если немцы всеми силами сидят в первой траншее, то это будет сразу видно по силе сопротивления. Вот тогда передовые батальоны приостановятся, и артиллерия пройдется смерчем по немецким передовым укреплениям, плотно занятым немцами. С соответствующими потерями.

Утром 14 января 8-я гвардейская армия перешла в наступление. Когда огневой вал, сопровождающий пехоту, покатился вперед, на нейтралку вышли танки-тральщики нашей бригады. И при них мы. Как и всегда. Танки тралили четырьмя парами, идя уступом друг за другом. Идут, проделывая проход метра на четыре.

Как только под тралами начали рваться мины, мы поднялись и побежали за танками, отставая от них метров на полсотни. Щупом-щупом – ага, вот она, теллермина, не попавшая под каток трала… Ловушек нет, нажимная крышка не установлена, удалил взрыватель и отбросил ее из прохода. Так, где там следующая… Так вот надо расширить проход до 10–15 метров. Мы потом будем нести комендантскую службу, установив флажки и направляя танкистов и пехоту в нужное место.

А над головой гремит канонада. И земля трясется под ногами от взрывов снарядов на позициях немцев. Вроде как я читал, что подтягивали по триста стволов на километр фронта и выпускали сейчас по полному боекомплекту. Даже когда эта масса снарядов летит над тобой, голова сама уходит в плечи, опасаясь, что какой-то из них чиркнет по каске. Вообще такое возможно, но лучше об этом не думать.

Еще одну стальную «тарелку»… Еще, еще… На проходе мы выбрали тридцать шесть мин «обоего пола», да еще сколько-то рванули под тралами. Может, больше, может, меньше, черт их знает – в таком грохоте разве различишь, что это рвануло: мина, прилетевший немецкий снаряд или наш недолетный… И под ИСом земля содрогается, когда эта масса брони прет в непосредственной близости от тебя, обдав напоследок волной выхлопных газов. Отчего-то впоминаются «Икарусы» – от них похожий дымный выхлоп был. Мехвода снаружи не видно, наверное, он люк закрыл, а вот командир наверху и глядит, куда несут его две широкие гусеницы, где стоят флажки и куда мы ему руками показываем. Ну, мы и голосом старались, только фиг там услышишь наши голоса. Тут нужна сирена вроде судовых.

Комендантской службой при проходах мы занимались довольно долго, ведь прорыв шел успешно, а значит, надо было выбрасывать вперед артиллерию на новые позиции, уже в глубине бывшей обороны немцев. Но, правда, нас усилили ребятами из второй роты, ибо их проход был не очень перспективным, а по нашему уже шла артиллерия на «студебеккерах».

Потом и нам пришел час идти вперед, ведь там много работы, уже не столько для штурмовика, сколько для сапера. А раз уж мы есть под рукой, то мы и сделаем это. Уже проходил через хорошо перепаханную артилерией оборону немцев. Было это летом, в Белоруссии. Так что и сейчас поглядел на полузарытые траншеи и ходы сообщения. Теперь они выглядели как недорытые, потому что густые попадания обваливали стенки и сметали брустверы. После такого удара видимые участки засыпаны наполовину. И в них убитые в фельдграу. Часть завалена землей, это те, кто во время ложного переноса огня, приняв его за конец артподготовки, выскочил в траншею. Но в плане артподготовки было написано, что это еще не финиш и сейчас огонь вернется. Таких переносов делалось два-три, чтобы отбить охоту выскакивать из убежищ на позицию и чтобы их при штурме тепленькими взяли в убежищах. Дзоты и блиндажи тоже побиты – те, какие видно. Проволочные заграждения изуродованы – где огнем, где их смели танки.

При таких плотностях артиллерии на пару километров от передовой немецкого сопротивления практически не бывает. Если кто и уцелел, тому так муторно и тошно, что не до борьбы. Видал таких прошлым летом. Блиндаж у них был глубоким, метров на пять ниже поверхности земли, и его снаряды не пробили. Хорошо поработали тамошние саперы, профессионально. Правда, взрывами завалило вход. Внутри раненых и контуженых не было, ибо метры земли и накаты удержали наши снаряды. Только вот грохот разрывов, сыпящаяся сквозь щели на головы земля, томительное ожидание конца огня, который все не наступал, а снова возвращался… Ну и потом ощущение того, что ты замурован, отчаяние и спешная работа по самоткапыванию лишили их сил к сопротивлению. Поэтому, когда они откопались и увидели, что все, мы уже тут, то сразу же подняли руки. Выглядели они тогда сломленными. Живые, не раненые, но уже не солдаты. Да, если бы все было, как пару лет назад, то они бы не сломались. Переждали четверть часа слабого огня, выбежали по команде, заняли свои ячейки и расстреляли атакующих. А вот такой ад артподготовки их просто растер, как плевок по тротуару.

Взводный нас поторапливал, поэтому сильно по сторонам поглядеть не удавалось. Так, бросишь взгляд налево – ага, очередная полузарытая траншея, над нею сгоревшая тридцатьчетверка. Какая-то гадость все же уцелела и ее сожгла. Надеюсь, он где-то там поблизости украсил собой утренний пейзаж разгрома. Бетонный дот совсем небольшой, одноамбразурный. Правый угол пробит тяжелым снарядом, вывалившим полстены и закудрявившим арматуру. Вспомнилось название, данное во время финской войны одной нашей гаубице – «карельский скульптор». Больно живописные развалины, заплетенные арматурой, оставлял ее огонь. А вот этот артподготовка не тронула. Зато вокруг амбразуры мощный слой копоти. Огнеметчики поработали. Дошли до позиций артиллерии немцев. Там тоже ад и скрученное железо.

Потом нам нашлась работа: делать проезд через противотанковый ров. Вот тут пригодились битые немецкие позиции артиллерии. Расширили воронку, уложили туда собранные немецкие снаряды, присыпали и подорвали. Откос сполз вниз, сделав достаточно пристойный спуск. А дальше уже пошли в ход лопаты – по облагораживанию его. На другой стороне рва сделали то же самое. Проход готов. После – снова разминирование, и еще разок оно же…

День прошел плодотворно, и хоть мы вымотались смертельно, но наступление шло успешно. Перед сном я попытался вспомнить: а мне это не показалось, что авиация сегодня не летала? Но так и не вспомнил. Ну, не будить же соседей с таким неотложным вопросом! Потому я и заснул, решив, что с утра спрошу. Где уж там, с утра был новый боевой день. Вспомнил я об этом еще раз где-то через неделю, улыбнулся и не стал никого беспокоить. Какая уже теперь разница, летали наши самолеты тогда или нет. Даже если нет, все равно справились без них.

…Немецкая же оборона просто рухнула. А две танковые армии фронта рванулись вперед, сметая и оттесняя всех тех, кто случайно или специально оказался на их пути. Тут еще случилось так, что отходящие на запад немцы отчего-то отклонялись и уходили в полосу действий соседей с Первого Украинского. В итоге перед фронтом оказалась брешь, которую защищать противник мог только кое-где, ибо на большее не хватало сил. Танковые армии проскочили сквозь приграничные укрепления вдоль бывшей немецко-польской границы и двинулись к Одеру. В итоге задержать там их немцам не удалось, хоть вдоль границы и были укрепления, и в них даже кое-где гарнизоны, а еще заграждения и прочее. Вот только занимать их было особенно некем: кто еще не отошел от Вислы, кто еще не прибыл из тыла. Поэтому заняли теми, кого нашли, то бишь фольксштурмом и имперской трудовой службой, а во многих местах и вообще никого не отыскалось. Рвались на запад не только танковые армии, но и подвижные отряды, что сформированы были в общевойсковых армиях. То есть 14 января началось наступление, а уже в первых числах февраля войска начали выходить на Одер. Даже пехота.

А на том берегу реки у немцев тоже никого не находилось, и на реке стоял лед. Не везде хорошей прочности, что выдержит танк или самоходку, но пехота начала переходить реку по льду и занимать первые плацдармы. И от этих пятачков до Берлина было где 60, где 80, где чуть больше километров. Конец войны замаячил в очень недалекой перспективе. Один известный и теперь маршал даже решил, что если всеми силами безоглядно в этот момент ударить на Берлин, то «логово зверя» падет. Он об этом не забывал даже через двадцать лет после событий. Но фронтом командовал не он, а маршал Жуков, который решил не заниматься авантюрной попыткой взять гитлеровскую столицу скромными силами и на арапа, а остановиться на достигнутом и сделать так, чтобы Берлин был взят правильным наступлением в следующую операцию. Четко, надежно и без единого шанса для немцев на удачу. Маршал Жуков (что бы там про него ни писали современные интернет-специалисты) свое дело знал. Потому он разгромил противостоящую группировку немцев, обеспечив оперативную пустоту перед собой, а потом его подвижные войска рванулись на запад и не дали немцам задержаться на каких-то промежуточных рубежах, которых имелось приблизительно семь, один из оных – долговременный по бывшей границе. Ну а потом не дал ни спихнуть в Одер плацдармы, ни провести фланговый контрудар из Померании.

И продолжил готовить Берлинскую операцию.

Глава седьмая

Одной из задач фронта было организовать очищение железнодорожной магистрали от Вислы до Кюстрина. Удастся ее быстро очистить от немцев и восстановить – по ней можно будет перебросить все необходимое для прорыва обороны немцев на Одере. Возле Кюстрина железная дорога как раз пересекала реку, севернее нее уже образовались плацдармы Пятой ударной армии, а южнее – Восьмой гвардейской. Если их соединить друг с другом за Одером, то линия очистится от немцев. Если даже они успеют взорвать кюстринские мосты, это тоже неудобно, но не фатально. Нужные грузы будут прибывать туда, где совсем близко от места наступления. И по опыту позапрошлого года мосты через такую реку, как Днепр, строятся очень быстро. Мост длиной в 1200 метров построили за 37 суток. Но чтобы освободить эту магистраль, нужно было взять две крепости – Кюстрин и Познань. Они, конечно, были уже весьма старыми. Но даже давно устаревший замок, кремль или монастырь мог стать крепким орешком. Даже древние валы Великих Лук, на которых был наморожен лед, стали труднодоступными и потребовали невероятных усилий по преодолению их. Построенные еще в XVI веке стены Ивангорода пробивались современными 305-миллиметровыми снарядами. Но этих орудий в Красной Армии всего пять дивизионов, и они требуются и в иных местах. Поэтому даже старые крепости и просто прочные постройки, увы, тяжело берутся. Познань предстояло брать нашей бригаде. Не одним нам, конечно. Два корпуса, танкисты и много артиллерии. Нашлись даже орудия особой мощности – целый дивизион.

До Первой мировой войны Познань была в составе Германии, а после отошла Польской республике. И тамошняя крепость – это в основном труд немецкого периода, а поляки только немного глянца навели. Поскольку местные жители нам помогали, то кое-что по ее истории я узнал. Оказывается, укрепления города в основном построены в 1870–1890-е годы. К этому времени относится фортовой пояс города – 18 укреплений вокруг него. А старые стены вокруг Познани уже были снесены. Почти все, за исключением той самой цитадели и разной мелочи. Город и крепость разрезала на две части довольно полноводная река Варта. До Невы она, по моему мнению, не дотягивала, но до Луги – вполне. И сам город большей частью был на левом берегу. Заречная часть тоже имелась, но пожиже.

Так что нам предстояло преодоление прямо-таки музея фортификации. Самое новое – это траншеи и доты в промежутках между фортами и приспособление городских кварталов к обороне. Чуть постарше – фортовый пояс, в котором тоже имелись две разновидности фортов (постарше и помоложе). И самый антиквариат, тем не менее дорого давшийся, – это цитадель. Впрочем, ее еще называли фортом Виняры. А вот отчего, я из рассказов поляков не очень понял. Не то географически (так местность называлась раньше и есть даже селение Виняры), не то в честь одного прусского фортификатора, который строил много крепостей и эту цитадель тоже. Фамилия его была фон Брезе-Виняры. Ее закончили еще в 40-х годах XIX века. В оной цитадели тоже разнообразия хватало – и равелины, и полигоны с капонирами. И то, и другое, и даже с хлебом.

Фортовый пояс строился в те времена, когда уже отказались от непрерывных укреплений вокруг всего города, а перешли к такому вот ожерелью из отдельных укреплений. Этим достигали сразу нескольких целей – враг отодвигался от города. Скажем, от него до окраин – километра четыре, а поскольку пушки тоже не впритык к форту ставить будут, то нужно уже иметь их с дальнобойностью километров восемь, чтобы бить по городу. Следующая «плюшка» – площадь крепости увеличивается, оттого в ней уже поместится большая армия, которая может выходить из города в промежутки меж фортами, атакуя врага, а при нужде может и спрятаться под защиту пушек крепости. Еще много чего, но это надо снова брать книги по фортификации и перечитывать. Поверьте уж без залезания в них.

Познань так и строилась – форты километрах в четырех от города эдаким кольцом. Между ними при кайзере тоже были дополнительные меры усиления: погреба для артиллерии, убежища для пехоты. Вдоль пояса проложена дорога с ответвлениями к фортам. Насколько я понял поляков, были еще специальные узкоколейки для доставки амуниции к фортам, но их я не видел. Не то польские товарищи что-то попутали, не то их уже сняли. Форты, как я уже говорил, были двух видов, более старые кирпичные и более новые бетонные. Последние носили номера с добавкой буквы «а».

Старые форты по форме были близки к пятиугольнику и имели размеры приблизительно двести на сто метров. Вокруг сухой ров шириной метров двенадцать и глубиной метров шесть. Наружная стенка рва выложена кирпичом. Внутренняя – тоже кирпичная стенка, но отделенная от вала, который начинается с небольшим отрывом от нее. Поэтому преодолевать ров не так-то просто. Спустился вниз по лестнице, а перед тобой внутренная стена. Ты на нее залез, потом должен спуститься и вновь лезть на вал, чтобы попасть внутрь форта. И пока перебегаешь ров и спускаешься-поднимаешься, ты под фланговым обстрелом из специальных сооружений для обороны рва. Передний ров форта (или его фас, если по-научному) простреливается из специальных казематов в наружной стенке рва. В центре – вход в эту постройку, а вокруг этой двери – по четыре амбразуры, стреляющие влево и вправо. Боковые рвы простреливаются из специальных выступов-полукапониров сбоку. Тыльный ров – из амбразур казармы форта. С трех сторон форт окружен толстым земляным валом (больше десятка метров в толщину и метров пять-шесть в высоту). В нем устроены несколько казематов из кирпича и два полукапонира для обстрела боковых рвов. В задней части форта – кирпичная казарма в один или два уровня. Имелись подземные коридоры-потерны для скрытого сообщения с этими постройками для прострела рва. Сводчатые коридоры, выложенные кирпичом, – идешь, идешь и кажется, что свод сейчас осядет на тебя.

Сначала в таком форту могло быть до батальона пехоты и полтора-два десятка небольших орудий. И воевали они так: когда не было штурма, то укрывались в казармах и казематах от огня осаждающих, когда же начинался штурм, то пехота вылезала на вал и устраивалась для стрельбы. Для нее даже устраивались погребки с запасом патронов. По аппарелям туда же артиллеристы выкатывали пушки и ставили на специально устроенные позиции для них. Дальше атакующие обстреливались всем, что есть на верхних площадках форта. Если противник отходил, то гарнизон убирался опять в казематы под метровую подушку кирпича и несколько метров земли, до следующей атаки. Если же противник прорывался к форту, он защищался вплоть до рукопашной. Гарнизон французского форта Во при его штурме несколько суток дрался в подземельях, перегораживая потерны баррикадами и обороняя каждый поворот. Оборону прекратила нехватка питьевой воды – солдаты сдались, только когда цистерна показала дно. Пополнить ее запас было нельзя, не удалась и деблокада. Пришлось сдаваться.

В дальнейшем эти форты были несколько модернизированы. Тут я немного ввел в заблуждение: данный капонир для обстрела переднего рва в таком виде – это тоже модернизация, а сначала он был не такой. Для усиления прочности в боковых фланкирующих постройках и казарме были усилены своды, образовался многослойный «бутерброд»: метр кирпича, песчаная прослойка и метр бетона. Как выяснилось, такую конструкцию 280–305-миллиметровый снаряд пробивает только при повторном попадании в дно воронки от предыдущего. То есть сквозное пробитие свода – это считанные проценты попаданий.

Поскольку такие орудия выпускают всего несколько снарядов в час, то выходила такая интересная картина: дивизион самых мощных орудий стрелял несколько дней, давал более сотни попаданий в форт, но сквозных пробоин было всего две-три. Так что даже эту казарму разрушить не удавалось. Старые своды держались. А вы говорите – старое…

Более новые форты построены из бетона. Вокруг них тоже был ров шириной десяток метров по дну и глубиной те же шесть метров. Только ров посложнее преодолевать, так как в стены рва вмонтированы стальные решетки, чтобы посложнее было перелезать. Простреливается ров из двух построек за рвом: одна на две стороны (капонир) и одна на один ров (полукапонир).

Оставшийся в тылу ров обстреливается из капонира, являющегося частью казармы. Под передним валом еще одна казарма, чуть поменьше размером, чем тыловая. Гарнизон – около роты пехоты, и орудий значительно меньше. Бетонные своды толщиной приблизительно два метра или чуть толще – я ведь смотрел на пробитое место, а там сколы были неровные. Но это просто бетон, а не железобетон.

У всей этой прелести есть один крайне существенный недостаток: брать штурмом очень тяжело, но между ним и следующим фортом два-три километра промежутка. Теоретически атакующий, пытаясь прорваться через этот промежуток, расстреливается во фланг огнем обоих фортов. Одновременно же обороняющиеся на промежутке войска стреляют в лоб атакующим. То есть вытащенные наружу пушки и стрелки на боковых валах препятствуют прорыву. Но они открыты для обозрения и обстрела. Так что если удачно прорваться между фортами, то ядро крепости будет взято, а потом неспешно задавят и форты.

Это было замечено еще в конце XIX века немецким же генералом Зауэром, и им предложена ускоренная атака для того, чтобы взять крепости прорывом между фортами. Были случаи, когда это получалось. На русских и французских фортах для обстрела промежутков были одна или две специальные постройки для флангового огня. Потому даже если согнать пехоту и артиллерию с валов, то есть кому проредить атакующие цепи – пушкам вот из этих специальных построек. У немцев таких не было.

Правда, позднее они сняли часть артиллерии с фортов и построили впритык к фортам специальные смежные батареи, чем несколько уменьшили количество мишеней на самом форту и улучшили обстрел промежутков. На старых познанских фортах такое было, на новых – нет. Но, правда, за время, прошедшее после кайзера Вильгельма, пушки с фортов по большей части улетучились. Хотя пулеметов сильно прибавилось, до трех десятков на форт.

А ведь были же времена, когда пулеметы для защиты рвов оценивали невысоко, дескать, скорострельная пушка картечью во рву работает лучше, и разметает даже баррикаду, за которой штурмующие могут укрыться. Те дни прошли.

Да, видел я и убежище для пехоты кайзеровского времени – небольшое такое, укрытое в земляной насыпи. Вдоль казематов – коридор, куда выходят окна, укрытые стальными ставнями. С одной стороны – сортир, с другой – кухонная плита, чтобы сидеть в убежище неголодными. Мебель – металлические нары и деревянные ружейные пирамиды. И никто не убрал и не упер это дерево, что самое странное. Или оно было на замке, а только недавно все снова открылось? Насчет усиления сводов бетоном, как в фортах, не могу сказать, было ли такое. Никто его не разрушал, а внешне, увы, это не видно.

Да, польские войска немного озадачились проблемой фланкирования промежутков, и на некоторых фортах сверху поставили бетонные колпаки для пулеметов. Ну и немцы тоже постарались, вырыв на промежутках траншеи и оборудовав артиллерийские площадки сверху на валах. Но радикального улучшения не было. Колпаки были совсем слабенькими и сносились с валов снарядами на счет раз. Но поскольку МГ достаточно легкий, то в любую секунду на верхотуру мог влезть очередной пулеметчик и ударить во фланг нашей цепи.

…Первый штурм форта был неудачным. Штурмовая группа зашла с тыла и ворвалась во вход форта, захватив несколько казематов. Увы, на этом успехи кончились, дальше начался гранатный бой внутри казармы. Продвижения нет, ибо все попытки прорваться дальше давятся немецким огнем. И удержаться тяжело – запас гранат меньше немецкого, потому стрелки и отошли. Ну ничего, будет и Ивашка под простоквашкой, как говорила Баба-яга в мультике из моего детства.

К следующему штурму подготовились посерьезнее. Поскольку это был новый форт, то ров прикрывали капонир и полукапонир. Вот капониру и преподнесли нечто реально потрясающее. После его потрясения через ров пошла штурмовая группа, а другая ударила опять со стороны казармы. Мы сблизились с фортом, чтобы достать его одним броском.

Сначала по его поверхности начался короткий, минут на пять, артналет, а к моменту его окончания поближе подошел танк и целая батарея дивизионок. Они с прямой наводки начали подавлять всякое шевеление на поверхности валов. Один там немец или куча – сразу туда снаряд, чтобы не отсвечивал. Когда до немцев этот печальный для них факт дошел, они притихли.

А вот теперь наша очередь: мы трое катим бочку, остальные несут лестницы. Бочка тяжелая, потому катится не везде, мы под нее рычаг подпихнем и стронем с проклятого места застревания. Так и докатили бочку к форту. Перелезли через небольшой валик, а за ним – неглубокая искусственная канава с сильно драным проволочным заграждением. Мин нет, об этом уже позаботились. Плюхнулись за другой небольшой валик, что частично прикрывает форт от наблюдения и обстрела. За его гребнем – скат прямо ко рву. Была раньше по границе рва решетка, но сейчас уже нет. Куда же ее поляки дели? Ну и ладно, без нее интереснее.

Доволокли бочку до гребня и аккуратно, на веревках спустили на дно рва, прямо к тому самому капониру, а затем поддернули понизу поближе к нему. Два шнура уже горят, и огоньки ползут вниз, к зажигательным трубкам в бочку. Теперь надо укрываться, сейчас будет большой бадабум, переходящий в апофигей. Бочка набита взрывчаткой, в ней почти, а может, и точно, двести кило. Так что мы для страховки за второй валик смотались, но надо было бы еще дальше, потому как от грохота взрыва во рву и нам тошно стало. Я таких мощных взрывов еще не слышал.

Описывать это нет никакой возможности. Ты просто ощущаешь, как ты слаб, уязвим и смертен. Валентин Пикуль писал про обстрел линкорами побережья и сравнивал грохот их орудий с урчанием желудков динозавров. Не знаю, жили тогда люди или нет, но если бы у динозавров желудки ревели, как этот взрыв, то человечество бы вымерло от страху. Туча дыма и обломков взлетела явно до небес, может, и до самого седьмого. А теперь вперед, надо для штурмовой группы установить лестницы, чтобы они могли спуститься и перескочить ров, пока пулеметчики капонира пребывают в состоянии единства с бетонной стеной и бетонной же пылью.

Я потом глянул на этот капонир – устоял, зараза. Трещины в стенках есть, ставни скручены и изуродованы. Внутрь я не пошел, ибо оттуда сильно попахивало мертвечиною. Было это попозже, потому и не в курсе, отчего пулеметчики в капонире погибли, от контузии или им еще добавили позже. Но капонир заткнулся, и два рва потеряли защиту огнем. Но наша работа на том не закончилась.

На форту уже шел бой с прорвавшимися группами, а мы галопом обежали форт, проскочили сквозь задымление тыльного рва и оказались в казарме. Там задача попроще. Пробил в стенке каземата нишу под пятикилограммовый заряд, забил его туда, ну и так далее. Как заряд вынес кусок стены, туда сразу же полетели две «сталинградки». А за их взрывами влетают автоматчики. В последнем каземате поработали подошедшие огнеметчики. Все, казарма наша.

На валах при прорыве противника с тыла укрыться негде. Осталась пара казематов под передним валом и вот эти фланкирующие рвы постройки. Да, еще внутрь форта проскочил наш танк, который начал гвоздить в упор по всему, что похоже на амбразуру. То есть конец близок, и они это поняли, потому как вскорости явился парламентер с белым флагом. Немцы гарнизона начали сдаваться. Но это уже работа стрелков: принять ключи от сдавшегося гарнизона. А нам следующая задача – дот на промежутке.

Там все пошло быстро. Пехота его заблокировала, танкист разбил пулемет в амбразуре, но немцы заперлись внутри и чего-то ждали. Наверное, контратаки камрадов. Взрывчатки у нас много не было, потому большого взрыва с выносом бронедвери и раскалыванием стены немцы не дождались. Им было обеспечено нечто другое. В вентиляционный короб поехали две бутылки с КС и между ними – связка трофейных «колотушек». Такой вот последовательный подарок, который ручкой лопаты протолкнули в короб вентиляции. А дальше прошло восемь секунд затяжки, и связка рванула. Последний живой открыл бронедверь, но это было все, что он смог. А остальные остались внутри.

У немецких саперов тоже была подобная тактика: подрывали крышку перископа, а потом сквозь трубу заливали внутрь бензин или что-то наподобие. Когда пары горючего заполняли казематы, внутрь швыряли гранату или пакет взрывчатки. Взрыв паров бензина превращал все внутри в пекло. Нам об этом рассказывали жители, что видели захват немцами дотов новой границы. Они добавляли, что даже часть перегородок выносило взрывом. После живых не было – кого не спалило вихрем огня, того убило отсутствие кислорода. Его в доте и так не в избытке, а тут такое пламя.

Что еще хочу сказать? Эти укрепления также сохраняли некоторую эстетическую функцию. Как и старые кронштадтские, облицованные гранитом пристани, колонны и прочее. Вообще старая кирпичная кладка – ровная, как по ниточке и с идеальными швами, на которую приятно смотреть. Но это еще не все, даже у бетонных фортов фасад казармы облицован декоративным камнем, а на нем же, как на корабле, название форта. Красота!

Доты, на которые перешли в дальнейшем, – это уже голая функциональность, хоть обсыпанный, хоть необсыпанный. Часть старых дотов первого периода постройки часто имела барельеф в виде звезды. Иногда еще и лозунг. На дотах новой границы я уже такого не видел. Но, правда, я мог пропустить.

Да, посетил почтенного возраста уборную на форту. Думал, что там все будет, как в старых парках, то есть дырка в полу. Ан нет, мощные бетонные унитазы с металлическим желобом. Монументально выглядят и вандалоустойчиво.

Еще добавлю пару слов про противоштурмовые решетки. Выглядят они как старые металлические ограды в парках, только с минимумом красот, верхние части прутьев заострены и сильно отклонены внутрь. Наверное, чтобы затруднительно было перелезать, потому как, если бы прутья торчали вертикально, то перелезть вполне можно было бы. А тут прутья завалены внутрь градусов под сорок пять. Оттого, перелезая, в таком положении просто не удержишься. И решетка весьма крепкая. Шестидюймовый снаряд, попав в нее, только немного корежит прутья. После попадания она работает, только красота и симметрия теряются.

Бои за Познань шли около месяца, а фортовый пояс был прорван в первых числах февраля. Исходя из практики осад, взятие полноценной крепости за такой срок – вполне успешное дело. Мне припоминаются осады, проведенные лично маршалом Вобаном: крепость держалась от месяца до полутора. И тогда не было фортового пояса. Так что командарм Чуйков по взятии Познани оказался на уровне великих полководцев, особенно если учесть, что он одновременно еще двумя корпусами удерживал и расширял плацдарм на Одере.

После фортов наступила вторая серия штурма с рабочим названием «Современный город как крепость». В принципе это так и есть. Каменные и железобетонные дома выдерживают обстрел, заводские корпуса – тем паче. В лабиринте проходов, подворотен, переулков и заборов можно запутаться даже жителю соседнего района, ибо откуда ему знать, что вон там, меж сараями, есть проход. Да и через заборы горожанин лазает мало. Зато вот эти скрытые пути приводят в тыл обороняемого здания. Да и обороняющиеся так контрудар нанести могут.

В городе бой сильно дробится – по улицам, по этажам и комнатам здания, что часто сводит на нет преимущество в численности. Если в дом ворваться можно только через пролом в первом этаже, то фронт атаки ужимается до его ширины. Коль в него с трудом пролезают два бойца, то противник его может держать только одним-двумя своими.

И подземная война в городе возможна: под землей проходят канализационные коллекторы, метро и прочие пути продвижения. В Познани метро не было, зато до войны польское командование соединило для удобства обороны многие здания подземными переходами. И зачастую немцы об этих проходах не знали. А мы с проводниками из местных сваливались как снег на голову.

Мины снимать приходилось значительно реже, чем в чистом поле, и ставить тоже ограниченно. Но подрывных работ было досыта. В том числе и при помощи противотанковых мин. Две противотанковые мины – это 10–12 килограммов взрывчатки. Бывает и больше, и меньше, но это обычная цифра.

Еще в городе мы пользовались трофейными фаустпатронами, но не по танкам и самоходкам, которые я в Познани видел только дважды, причем одна самоходка была явно неисправная и вкопанная в землю. Били мы из фаустпатронов по амбразурам, закрытиям, в окна… Граната летела метров на тридцать-сорок, чего обычно хватало, чтобы ударить по противоположной стороне улицы. Немцы тоже стреляли ими в ответ, и не только по танкам. Заложенное окно в полкирпича фаустпатроном пробивало, а если то же самое окно закладывали мешками с песком, то при удачном попадании мешки могло сбросить. Кирпичные стенки – когда как. Тонкую внутреннюю перегородку могло и пробить, а наружные стены – обычно нет. Когда граната влетала в комнату, осколков образовывалось немного, а вот по ушам било здорово. Еще от ее взрыва часто загоралась мебель и разный мусор, что тоже играло нам на руку. Ведь фашисты могут наплевать на контузии, но будут опасаться огня в помещении. Впрочем, мне что за дело, по какой причине противник выкинет белый флаг? Важен результат.

А пожаров было много. Работали роксисты, танковые огнеметы, мы и пехота термитными шарами и бутылками. Что-то горело и от снарядов с минами. Огнеметчики вообще трудились не покладая брандспойта, или как там эта штука у них называется. Какой-то завод они запалили целым отделением: сразу все корпуса запылали, немцы смылись, и штурм завода не потребовался.

Здание гестапо подрывали так активно, что оно в итоге завалилось, хорошо еще, что не на головы штурмовой группе. Трудились в поте лица, ибо наш пот сберегает кровь пехоте.

Польское население нам содействовало как словом, показывая и рассказывая, что и где делается, как можно проникнуть фашистам в тыл, так и делом, помогая в различных трудоемких работах, убирая баррикады с освобожденных улиц, чтобы техника могла проехать. Попозже, при штурме цитадели, нашлись и польские добровольцы, пожелавшие с оружием в руках поставить точку в немецком владычестве в Познани, и не так уж мало, даже если учесть только тех поляков, что я видел. Про подземные ходы между домами именно они рассказали и многие из них показали. Жаль только, ребята знали не по все.

Немецкое же население забилось в углы и со страхом глядело на нас, но в спину не стреляло. И то хлеб. Среди убитых защитников города попадались трупы в штатском, как с повязкой фольксштурма, так и без нее. Среди взятых в плен – тоже, но я не настолько хорошо знал немецкий, чтобы спрашивать: они добровольцы или просто не хватило форменных повязок.

Брать такой город можно было лишь штурмовыми действиями – не только нашей бригады, но и всей пехоты, поэтому она тоже образовывала штурмовые группы, а мы их усиливали на важнейших направлениях.

После прорыва фортового пояса нами усилили две гвардейские дивизии, что наступали на Познань с юга и юго-запада. Там все и продвигалось, не без участия нас, роксистов и огнеметно-танкового полка бригады.

Третья дивизия этого корпуса, генерала Хетагурова, воевала на восточном берегу Варты и пока не сильно продвинулась. Чуть позже ее оттуда убрали, когда занялись цитаделью.

Наша бригада под городом появилась не сразу, где-то на четвертый-пятый день борьбы за него. Да, точно, 28 января. Дата хорошо запомнилась, потому как две недели прошло с удара на Висле. И мы уже в трехстах километрах западнее.

И город взяли к 16 февраля. Тогда у немцев на левом берегу Варты осталась цитадель и прилегающие к ней участки. Что-то еще делалось на восточном берегу, но после падения основной части города немцам там ничего не светило.

А до того – дом, дом, гостиница, магазин, снова дом… Один заряд к стене в 10 килограммов. Ворвались – еще три таких же заряда на несущие стены и еще один – на перекрытие подвала… Другой домик, этажа в три (а по высоте – с пять наших). Через улицу не проскочить, такой там огонь. «Там, где прямо не пролезем, мы пройдем бочком». А вот у соседнего здания огонь слабее. Подползли к нему, два 10-килограммовых заряда под стену – и вот, есть ворота. Ворвались внутрь, очистили первый этаж, но дальше вверх по этажам не пошли, а резко повернули к первому дому, взятие которого с нас никто не снял. Тридцать килограммов тола вынесли пару квадратов стены, и мы уже внутри. Подходим к комнате – и по ней стреляем из автоматов через двери и стенки, если они тонкие, затем закидываем гранатами весь первый этаж, каждую комнату по очереди. Потом следующий этап операции: подорвали перекрытие, создали из мебели нечто вроде вала и полезли на второй. На третьем этаже уцелевшие сдались сами. Зачем стали рвать перекрытие? А лестниц в штурмуемом доме только две, и те извиваются, как червь на крючке. По ним наверх не прорвешься. Даже один автоматчик не пропустит нас по ней. Вот и пошли бочком, подальше от лестниц. И мы, кстати, их тоже блокировали снизу, чтобы сверху не прибыло подкрепление.

Случалось и так: проломы саперы сделали, но к немцам внезапно подошло подкрепление и дало такой огонь, что если атакуем, то все поляжем. Сделали хитрее. Накидали перед этими проломами дымовух и резко усилили обстрел, будто готовимся атаковать. А пока немцы не жалели патронов, поливая брусчатку перед проломами (в дыму-то не видно, мы уже подходим или еще нет, поэтому они и не экономили пуль), подрывники обошли здание с другой стороны. Вынесли взрывом забаррикадированную дверь черного хода и отвлекли огонь фашистов на себя. Пока те лихорадочно разворачивались и перемещались, огонь с фасада ослаб, и потому в первоначальные проломы прорвалась штурмовая группа.

Вообще расход взрывчатки был сумасшедший. Шла и фабричная взрывчатка в шашках, и противотанковые мины (мы их как в целом виде использовали, так и в распатроненном), и трофейные снаряды. Ближе к концу, видимо, взяли трофейный склад боеприпасов и стали выдавать мелинит с немецкими надписями на упаковке. Охренительная гадость! Мы шашки из него старались завернуть как можно в большее количество тряпок и бумаги, чтобы голой рукой не брать. У многих, как и у меня тоже, от него было раздражение кожи или глаз.

А вообще служба в штурмовой бригаде приучила везде высматривать необходимые саперу ништяки: не лежит ли веревка, провод или шнур. И как только увидел, так сразу же в карман прячешь. Без них не обойдешься. Снимаешь немецкую мину? Это лучше делать кошкой на веревке, отодвинувшись подальше. Потому как мина может оказаться с сюрпризом, подорвавшимся при обезвреживании. В городских боях как доставить те самые десять или больше килограммов заряда к стенке? А вот так: незаметно ползешь, укрываясь за разными обломками, и тащишь за собой веревку. Дополз – и тянешь ее на себя. А к другому концу веревки привязаны противотанковые мины. Подтянул – и закладываешь.

Внутри дома тоже надо пристроить заряд, чтобы вынести кусок перекрытия над головой. И тут кусок веревки пригодится. Иной раз, чтобы закрепить этот заряд, такую конструкцию нагородишь, что аж сам себе удивляешься: как ты так сделал? Это в мое время появилась пластическая взрывчатка, которую можно прямо-таки пристроить к чему угодно. А тогдашние шашки – кубики, параллелепипеды, иногда цилиндры. Вот и пристраиваешь их к балке перекрытия, кубик к цилиндру…

Использовали и своего рода реинкарнацию «гуляй-города», который используется для того, чтобы преодолеть улицу под сильным фланговым огнем. До идеи додумались в 74-й дивизии (мы их практически постоянно усиливали). Где-то там раздобыли довольно тяжелые тележки, на них мы набили два щита из досок на каждую, а пространство между щитами засыпали гравием и землей. Получился щит на колесах, прикрывающий чуть меньше метра над землей. А дальше – «раззудись, плечо, размахнись, рука!». Тележка выталкивается шестами вперед. Следом за ней – вторая, чтобы она уперлась первой точно в зад. И так, одна за одной, тележки цепочкой выстраиваются поперек улицы. Рядом – вторая цепочка тележек. И получается что? Два вала или две баррикады из тележек поперек улицы. Так что ползешь между ними, слышишь, как пули дырявят доски и гаснут в гравии, а до тебя они не доходят. Вот ты и на другой стороне улицы. «Мы идем, встречайте нас!»

Авторский комментарий

Работу 2-й штурмовой инженерно-саперной бригады в городских кварталах Познани характеризуют цифры: подорвано 47 зданий, 64 баррикады (еще 114 разобрано). Устроено проломов в стенках зданий, заборах, перекрытиях 1380, подожжено зданий 932, в том числе из ранцевых огнеметов – 198.

Расход боеприпасов был колоссальный: одних артиллерийских и минометных боеприпасов – 400 вагонов, одиннадцать миллионов патронов и семь тысяч трофейных фаустпатронов.

* * *

К 16 февраля практически весь город был нашим. У немцев осталась цитадель и несколько прилегающих к ней участков – кладбище и кое-что еще.

Началась перегруппировка перед штурмом. Из-за Варты прибыла дивизия генерала Хетагурова. Ей и 74-й предстояло штурмовать цитадель с юга и юго-запада. И мы должны были усилить штурмующие дивизии: два штурмовых батальона, батальон роксистов, огнеметный танковый полк. Ну и мощная артиллерийская группировка, вплоть до 11-дюймового калибра.

Я уже видел, как 8-дюймовые гаубицы работают на прямой наводке – ох, и мощно получается! Два снаряда пробивают мощную баррикаду, в каземате форта два попадания подряд пробивают кирпичную стенку, дома тоже сносит, если не пожалеть снаряды (несколько попаданий в первый этаж – и здание оседает, как смертельно раненный, на землю).

Хотя такую операцию приходится серьезно обеспечивать, чтобы ни одна сволочь не смогла обстрелять расчет, пока он разворачивает свою громадину и страшно медленно (по меркам полевых орудий) заряжает ее. Когда они уже выстрелили и попали – уже не так страшно. Кстати, на месте попадания образуются такие дым и пыль, что не всегда уже немцам оттуда что-то видно. На другом берегу Варты батарея подобных орудий разбила форт прямой наводкой: сорок с небольшим снарядов – и стены пробиты, внутри бушует пожар и рвутся боеприпасы. Укрепление защищать уже некому.

Почему пришлось ковыряться с этой цитаделью, а не заблокировать ее и ждать, когда немцам надоест питаться летучими мышами и сопротивляться? Увы, все та же причина – транспортная. Цитадель стояла, запирая железную дорогу своим огнем. И северный мост через Варту – опять же в досягаемости огня из нее. Крепости ведь ставятся не просто так, а чтобы они запирали дороги, теснины, переправы, судоходство по реке и прочие удобные места.

Цитадель имела фактически три линии обороны, особенно если наступать на нее с севера на юг. Первая линия – бастионы и равелины, потом – оборонительная стена, а на самой южной оконечности – оборонительные казармы в виде замкнутого треугольника. Прямо как донжон в замке или Кром во Пскове. Площадь очень большая, говорили, чуть ли не квадратный километр. Не знаю, насколько это правильно, но правдоподобно. Еще надо не забыть разные постройки внутри – конюшни, казармы, склады. В них тоже можно держаться долго. Все постройки из кирпича, что вроде бы устарело, но попробуй пробей эти стенки и перекрытия. Для полевой артиллерии они до сих пор не по зубам. Гаубицы и мортиры большой и особой мощности их берут, но, опять же, их не так много, да и стреляют они медленно. В каждый метр стены их снаряд не всадишь.

Раз основной штурм цитадели шел с юга и юго-запада, то, прорвавшись сквозь юго-западную стену, мы выходили в тыл первой линии обороны, делая ее бесполезной. Взяв «цитадель в цитадели», то есть эту оборонительную казарму, мы вообще ударяли в тыл всем оборонительным линиям. Тем более что укрепления обычно строились так, чтобы тыловые укрепления могли обстреливать впередистоящие. Вот только это легко сказать, а сделать – посложнее.

Немцев набилось в цитадель множество. Сам потом видел множество трупов и пленных. Говорили, что их сидело внутри под двадцать тысяч, не считая мирных жителей, по глупости решивших укрыться за толстыми стенами и в глубоких подвалах. Но даже мирные жители могут помочь обороне, выполняя разные хозяйственные работы.

Так что нашим дивизиям предстояло продвинуться вперед, до рва, захватив еще обороняемые немцами кладбище с железной оградой, крепостную баню и еще ряд зданий, опоясанных траншеей. Раньше бы все это не было застроено – так называемые эспланадные правила. В прежние времена в зоне обстрела крепостных укреплений нельзя было строить прочные сооружения, закрывающие осаждающих от огня со стен. Какие-то халабуды, которые сносились одним движением руки при нужде, – это разрешалось. Теперь вы понимаете, что означало решение Ивана Грозного построить храм Василия Блаженного прямо на Красной площади? То есть он намекал, что со взятием Казани это все уже не актуально. Сын Елены Глинской несколько поторопился с подобной идеей, но смысл был именно такой.

Дальше начинался крепостной ров шириной в двенадцать метров и глубиной в семь-восемь. Откосы выложены камнем. Посередине – стенка Карно с амбразурами. Она затрудняет штурм (сначала спустился в ров, потом поднялся на эту стенку, слез с нее, далее опять лезь на следующий вал), но стрелять обороняющимся из-за нее можно.

Есть и фланговая оборона. Справа – угловой равелин, затем крепостной вал образует два уступа, в которых построены казематы, работающие как полукапониры. У оборонительной казармы тоже есть фланкирующие постройки в виде башенок. И везде бойницы в два яруса – на дне рва и на уровне гласиса.

Это – самые крупные постройки, видные даже издалека, но есть еще куча всякой мелочи, внезапно оживающей в самый неподходящий момент. Не знаю, были ли они построены еще в старопрусские времена тем самым фон Брезе-Виняры, или их уже сейчас доделали. Но если раньше можно было расчитывать, что из ружья времен фон Брезе в тебя не попадут, особенно с учетом дымного пороха, то сейчас пулеметы с такой дистанции голову поднять не дадут. И фаустпатроны для полного счастья.

Да, все совсем недалеко. Полсотни метров до рва, двенадцать метров его ширины, десять-двадцать метров толщи наружного вала – и ты внутри. Только как их пройти сквозь все эти препятствия и под многослойным огнем?

Как оказалось, вот эти считанные метры до рва продвигаться тяжелее всего, и брали их два дня. Мощная трехчасовая артподготовка хотя изрядно покорежила постройки цитадели, защитников не устрашила и все там не задавила.

Да, проломы и изрытые воронками валы были видны, но огонь тем не менее продолжался отчаянный. Так что для начала мы решили подорвать удлиненными зарядами решетку кладбища, затем штурмовали гарнизонную баню и какие-то там постройки перед рвом. Самого же рва достигли лишь двадцатого числа. А впереди – все те же двенадцать метров вала, стенка Карно, три этажа оборонительной казармы и пулеметный огонь отовсюду. Из двух уровней бойниц, из окопчиков на гребне вала. И даже вообще непонятно откуда.

Подошел огнеметный танк и попытался всепопаляющим пламенем заткнуть казематы напротив – ан нет, его струя так низко не работает. РОКС же слабоват оказался, да и амбразур больно много.

Правда, от польских жителей города была получена очень ценная и своевременная информация, что в цитадели существует запасной выход. Ворота заложены кирпичной кладкой, и по внешним признакам никто не догадается, что они там есть.

Что же, это новость приятная, остальные – не очень. Прорваться через ров никак не получается, так как огонь противника слишком мощный, чтобы его преодолеть, а подавить его тоже не выходит, так как все время находятся новые огневые точки, которые долгое время молчат, а в нужный момент открывают огонь.

Попробовали задавить их уже испытанным способом – двести кило взрывчатки в бочке. Жуткие взрывы, полукапониры временно глохнут, но вместо них открывают огонь другие, до того молчавшие пулеметы. Их очереди разносят деревянные штурмовые лестницы, и даже веревочным лестницам долгая жизнь не суждена. Немецкие пулеметы очень скорострельные, потому очереди идут густо и буквально режут хоть тело, хоть лестницу.

Очередной раз химики поставили густую завесу на полчаса, снова подорвали бочки, и после введения пулеметчиков в апофигей 74-я дивизия прорвалась в эту мини-цитадель, захватив часть казематов. Чуть позже и 82-я дивизия заняла крохотный плацдарм за рвом. А дальше наступило время саперов.

Как только в огневой системе немцев из-за этих плацдармов образовалась брешь, мы начали строить мост через ров для пропуска артиллерии. Утром двадцатого он был готов, а с рассветом немцы подтащили пару орудий и в упор разнесли мост. Ах вы ж не нашего бога заразы! Теперь надо ждать до темноты. А мы пока заготавливали детали для завтрашних мостов.

С темнотой началась постройка сразу двух: более мощного, под пушки, и легонького, по типу штурмового наплавного мостика, только без поплавков, а на опорах. Одну пушку протащили пока просто так, на канатах. За рвом ребята тоже не зевали, а захватили еще кусок вала, оттого строить мосты стало легче – всю ночь работали как проклятые, но сделали нужное. По малому мосту внутрь пошла пехота, а по большему – целый дивизион артиллерии, правда, не сильнее, чем полковушки.

Весь день в цитадели шел бой и удалось продвинуться, но, как говорили возвращающиеся оттуда раненые, не очень сильно. Крепость все-таки, надо там по пулеметам работать чем-то посильнее. И началось строительство другого, более мощного моста. Одновременно решили воспользоваться этим самым запасным входом.

Но это была не раскрытая настежь калитка, в которую сразу же и заходишь. Чтобы запасной вход использовать, пришлось еще много поработать. Сначала необходимо было устроить спуск в ров, потом снести стенку Карно, чтобы она не мешала продвигаться советским танкам по дну. Ну и кладку, что маскировала вход, тоже надо было убрать.

Наши два взвода отправили туда на помощь инженерно-саперному батальону. Мы копали больший шурф, что опускался глубже, метров на пять ниже уровня земли, и располагался ближе к стенке рва. До нее было меньше трех метров. Чуть в стороне рыли второй шурф, помельче и поменьше размером. В больший улеглась тысяча двести килограммов тола – сорок восемь ящиков. В соседний шурф пошел трофейный мелинит – почти полтонны.

Грохот потряс все вокруг, что там та бочка с двумястами килограммами! Стенка рва обвалилась, образовав довольно крутой спуск. Человек по нему сойти, пожалуй, уже смог бы. Стенку Карно вынесло нафиг. Досталось и противоположной стороне рва. Но это был еще не конец, рвали еще три заряда, чтобы спуск для танков не был настолько крут и не грозил опрокидыванием танку.

Наступило утро Дня Красной Армии. И по съезду вперед пошли танки и тяжелые самоходки. К тому времени большая часть южной стены была нашей, и даже изрядная часть южной казармы – тоже. А вот теперь танки и самоходки начали разносить оставшиеся очаги сопротивления.

К вечеру немцы начали сдаваться. Пленных было несколько тысяч, в том числе не то один, не то два генерала. Общими усилиями цитадель лежала в руинах. Казематы во многих местах были забиты мертвыми немцами в фельдграу и в черном. Где горелые, где побитые взрывной волной, где расстрелянные из автоматов. Многие помещения завалены вместе с защитниками, вал изрыт воронками, кирпичные стены пробиты в десятках мест. Внутри, во дворе цитадели, тоже сплошные груды развалин и опять трупы немцев. Вот так и кончилась немецкая Познань и немецкая фортификация в ней.

Кюстрин, Кюстрин окровавлен,

Склонясь на стены разрушенны,

В средину сердца уязвлен,

Не движет члены сокрушенны.

С брегов восточных Варты зрит

И, пеплом будучи покрыт,

О прежней красоте вздыхает.

По трупам Одер там течет

И в смутном шествии речет:

«Погиб, кто россов раздражает!»

М. Херасков.

Стихи эти про Кюстрин, но Познани они тоже касаются. С нею произошло то же самое. А вскоре бравшая Познань 82-я гвардейская дивизия взяла штурмом и цитадель Кюстрина. Но я в этих событиях не участвовал.

Познанские бои в моем сознании слились в сплошной поток «экшена», как сейчас выражаются. Разумеется, там были перерывы на часы и дни, когда мы ничего не рвали, не штурмовали, а готовились к чему-то подобному завтра или к вечеру. Но подготовка – это тоже тяжелый труд, когда физический (установка бортиков на защитных тележках), когда больше умственный (работа со взрывчаткой и средствами взрывания). Отдых только снится, если дают поспать. Только прикорнул в уголочке – трах-бабах, немецкая контратака! Или какому-то недобитому фрицу внезапно приспичило пострелять, вот он и лупит из МГ, не жалея патронов. Куда и в кого – бог весть, но разбудил. Только осознал ситуацию и снова спать приладился, как уже пора на пост или подъем перед ратным трудом.

Ели тоже не всегда вовремя и не всегда в обычном порядке. У кухни есть привычка регулярно опаздывать, особенно если не в жесткой обороне. Да, повару и старшине есть чем оправдаться про сложность поиска нас в городских джунглях, но пусть он сам и оправдывается, без моих подсказок.

Но, как бы я ни прибеднялся и ни жаловался на перегрузку (а она реально зашкаливала сверх меры), однако не утратил способности и желания к анализу того, что вокруг происходит и что от меня требуется. Как-то появилось такое желание в прошлых событиях под Кингисеппом, да так и сохранилось. И к лучшему, что осталось. Так что, если суммировать мои прежние рассуждения о происходящем, то ощущал я себя прямо как в некой компьютерной игре, только ставшей реальностью по чьей-то жестокой прихоти. «Пройди квест и разорви всяких чудовищ собственноручно! При этом ощущая не только колесико мышки и клавиши!»

Но это так, только затравка, а следующим этапом стало сравнение своей работы при взятии того хутора Черникова или Воронежа и теперешней. Рост несомненный, можно даже подумать, что пусти наш сегодняшний батальон на Чижовку, стал бы Воронеж наш еще до сорок третьего. Научились. А вот теперь, господа немцы, попробуйте результат. Воистину: «Погиб, кто россов раздражает!» Так что пора немцам забыть, что они воевать умеют, и сосредоточиться на производстве «мерседесов», пива и всего прочего, что они хорошо делали и делают. Так сказать, «принуждение к миру», хе-хе.

Я даже задумывался о том, не созданы ли русские с той целью, чтобы регулярно умиротворять всяких там любителей повоевать, захватить земли мирных соседей, а в промежутках между умиротворениями они так, расслабляются, сильно не заморачиваясь красотой и ухоженностью окружающего интерьера. Кое-что за это говорило, но надо было эту мысль еще обдумать пообстоятельнее…

Мысли о Наташе тоже были, и душа рвалась от разлуки и неопределенности. Успокаивал я себя тем, что, наверное, мой путь должен уже подойти к концу вместе с войной, а после где-то ее встречу. Как вместе с победой освободились тысячи узников со всей Европы, и 32 пленных бельгийских генерала, и тысячи остарбайтеров. Может, и с нею так будет. Выйдем мы к какому-то Драйбрюккену и освободим ее вкупе с иными. Что еще делать, кроме как надеяться на это?

Глава восьмая

Нас загрузили другими делами, что было не в первый раз. Дороги, мины и прочее, что составляет инженерное обеспечение операции. Вот и для меня нашлась работенка – деревня с труднопроизносимым названием (одни буквы «ч» и «щ») и минное поле вдоль ее восточной окраины, доходящее до асфальтированной дороги. Немцы, видно, наскоро создали здесь оборону, чему свидетельством является прерывистая траншея вокруг деревни и жиденькое проволочное заграждение. Ну и, естественно, мины. Но здесь обороняющиеся убрались явно без боя, потому как нет следов сражения ни на домах, ни на самой траншее.

Февральское утро было пасмурным, но относительно теплым. Земля почти не промерзла, да и снег был только для блезиру, напоминал людям, дескать, зима еще.

Обнаружил мину, разгреб сверху не слишком мерзлую землю, определил, что мина противотанковая, со стальным корпусом и с нажимным взрывателем, мне уже не раз попадавшаяся. На крышке отчего-то лежит монетка в один пфенниг. Трофей невеликий, но может пригодиться – не для покупки, а для того, чтобы что-то сделать из него позже. Затем подцепил мину кошкой на длинном шнуре и сдернул с места. Взрыва не произошло, значит, нет под ней и сбоку взрывателей для неизвлекаемости. Все, можно снимать взрыватель, превратив мину из опасного явления сначала в безопасное, а потом – в трофей. Только вот тут и настала та вещь, которая с сапером должна произойти лишь один раз. Под заглушкой взрыватель оказался с ловушкой, подрывающей мину при попытке ее разоружить. Только времени подумать об этом уже не было. Мир исчез в яркой вспышке.

* * *

…Вокруг меня была темнота. Собственно, удивляться было нечему, после того как я вспомнил вспышку взрыва мины, затопившую весь мир вокруг меня. После подрыва на зрение рассчитывать нечего. Так я сказал себе на автомате и тут же похолодел, оценив смысл высказанного. Неужели? Да и вообще, жив ли я, или это все маета души по дороге к апостолу Петру, мытарства, через которые проходит душа после смерти, как верила моя бабушка? Мог ли я выжить, если в полуметре от меня рванули пять с половиной килограммов тротила или пусть даже аммонала? Не должен. Видел я, что от таких подрывов бывает: полное основание считать, что сапер пропал без вести. Был и нет его. Опознать? Ну разве что по ДНК, если получится сохранить материал. В Белоруссии минувшим летом Матвей Зимянин подорвался на прошлогодней мине. За зиму от воды деревянный корпус повело, и боевая чека взрывателя выдернулась от толчка щупом в мину. Взрыв, черный дым – и все то, что осталось, завернули в плащпалатку и так похоронили. А теперь пришел мой черед. Или это мне показалось? Пришел такой черный сон сапера, который не отличишь от яви?

Руки свои чувствую. Поднял, ощупал лицо: вроде все на месте и также ощущается. Большой палец правой руки все так же неприятно реагирует на касание. Не прошел еще мелинитовый дерматит от трофейной взрывчатки в Познани. Глаза вроде как на месте, если на ощупь, но видеть ничего не удается, ибо перед глазами непроглядная тьма. А что у меня эту тьму видит – непонятно. Звуков никаких нет. Осязание работает, ну и ощущаю, где у меня руки-ноги и что лежу я на чем-то жестком.

Я продолжил самопознание и убедился, что руки и ноги работают, смог сесть, хотя при этом немного закружилась голова и в висках застучало. Но посидел и прошло. В сидячем положении лучше видеть или слышать не стал. Подо мной явно камень, но не холодно. Еще можно сказать, что голова как-то медленнее работает. В общем, все здорово похоже на контузию, к чему уже можно было привыкнуть. Только полностью уверенности нет, что я так дешево отделался, если действительно подорвался на мине, да еще и при этих условиях. А может такое случиться, чтобы вот так – мина взорвалась, а я только слегка оглушен? Сомнительно как-то. «Колотушка» когда-то возле меня сработала, но там взрывчатки многократно меньше. С небольшим скрипом мозгов я подсчитал, и у меня вышло – меньше аж в тридцать раз. Стало еще более сомнительно, да так, что я пересчитал еще раз, и вышло в тридцать восемь раз, но от чрезвычайных умственных усилий закружилась голова.

Таки точно контужен, но как это могло случиться? В общем, или это было не со мной, или все было не так, или там был неполный взрыв. Из всей массы взрывчатки взорвалось, например, полкило или четверть, отчего я выпал из меридиана, но в основном уцелел.

Далее я вспомнил, что случается, когда человек подорвется на противопехотной мине с зарядом в двести граммов, и сам себе не поверил. Да, неполные взрывы бывают, особенно у всяких там взрывчаток военного времени на основе аммонитов, которые отсырели и оттого не захотели взрываться, но полной уверенности у меня не было, что вот так удачно все может сложиться.

В общем, состояние души был препоганое, и мысли уходили в сторону того, что это смерть. Или что-то похожее. Но так ли это? Спросить было не у кого. Вроде как не должно быть так. А вот как должно?

Бабушка прежде говорила мне, что после смерти душа летит к апостолу Петру, и он решает, впустить ли ее в рай, или этой душе суждено место пониже и погорячее. В последнем случае явно должны появиться черти и забрать к себе. Это пока, а на Страшном суде должен состояться окончательный разбор полетов каждого и решиться его будущее: вечное пламя или таки прощение.

Так говорила баба Наташа, но не ошибалась ли она? Опять же, спросить не у кого. А я, честно говоря, не уточнял и не переспрашивал ни у кого, хоть бабушка и предупреждала, чтобы я не ленился с молитвой и церковью: дескать, успею я еще со своими делами. Но я по молодой глупости слушал ее через раз. Ну вот, и теперь в очередной раз пребываю в бездне незнания и сомнения. Тьма вокруг, а что это за тьма? Вроде как тьма должна быть в аду, но где тамошнее пламя, сера и прочий антураж? Про рай вообще разговора нет. Католики верят в чистилище, в котором они искупят свои грехи, не достигающие особо жутких размеров, чтобы можно было ступить за порог рая.

Честно говоря, до Дантова «Чистилища» я не дошел, остановившись на «Аде», но, логически расуждая, тихое пребывание во тьме, чтобы человек подумал, как он жил, и покаялся в осознанных им ошибках, вполне подходит под описание чистилища. Прямо как в наше время пятнадцать суток отсидки, чтобы начинал понимать всю глубину собственной неправоты и извращений. Хотя что-то вспоминается и такая информация, будто в чистилище души в огне очищаются от прежних грехов. Как знать…

Вот только для чего совать меня в узилище или чистилище в форме и со снаряжением? И при автомате тоже? Многократно сотрясенные мои мозги не постигали всю глубину и блеск этого замысла. Правда, в них не укладывается и то, что так могут и похоронить – вместе с автоматом. Вроде сейчас не седая древность, когда воина хоронили с его мечом или чем он там вооружался, а при случае – с конем и верной женой. Ах да, бывало, что и выпивку с закуской ставили, чтобы было все привычно там, за чертой, и глотку слишком не сушило, как у меня сейчас.

И коль уж пошло про это, я снял флягу с пояса и отхлебнул глоток. Ну да, тот чай, что я утром в бывшем господском доме заваривал. Немного затхловатый привкус, ибо какой уж нашелся на кухне у этого барона, и варенье этот вкус не перебило. Коня нет, ибо оный мне положен не был, так что не заслужил его в соседи. Вот верная жена…. Ну, к ней я иду который уж год и все никак не отыщу.

Был мне некогда голос, чтобы отправлялся я и прошел через многие испытания. Острая могила уже случилась, а вот Риги еще не было. Еще я должен был мести дважды не поддаться, но что бы это значило? Если это предупреждение про ту заразу-ведьму с черными волосами, то понять можно. Я ей в прошлый раз голову не оторвал, да и сейчас не должен. Вроде как. Ладно, а если это про другое, скажем, про доты и пулеметы? В скольких подрывах дотов я участвовал? Вроде как в четырех. Как-то я не понял тогда, или это вообще не про Элину и не про доты?

Я двинул левой рукой, из-за манжеты что-то выскользнуло и негромко звякнуло об пол. На ощупь круглое и небольшое. Наверное, это тот пфенниг, что лежал на мине сверху. Мда, прямо-таки не пфенниг, а обол Харона. Переправил его в карман гимнастерки и попробовал встать, прикрыв голову рукой для страховки – вдруг я при подъеме куда-то врежусь. Однако над головой ничего не было. В стоячем положении голова заново закружилась, но я терпел. Вокруг по-прежнему тьма, и лучше видеть я не стал.

И по-прежнему глухо, как в танке после болванки, прилетевшей в башню. Это мне когда-то танкист в госпитале так сказал, творчески изменив народную мудрость. И пояснил для далекой от танковых реалий аудитории, что иногда при попадании снаряда-болванки в башню такой визжащий звук получается, что уши словно выключает на какую-то минутку или меньше. Ну и в качестве бесплатного приложения отлетающие в лицо осколки брони. Это на дотах есть противооткольная защита, а танку она не полагается. Часть осколочков может задержать комбинезон или шлемофон, но вот лицо танкисту прикрыть нечем.

А что делать дальше? Стоять, лежать, сидеть, ожидая, что что-либо произойдет, или куда-нибудь пойти? Сложный вопрос, на который у меня готового ответа нет. Может, и надо ждать. Правда, некогда мне было сказано идти за ней. Ну, когда стоял фронт, это можно было принять за техническую причину, как и госпиталь. Прямо сейчас не могу, а как смогу, так и двинусь.

Но что мне сейчас мешает идти? Причины две, и обе умственного характера, а не технического. Первая – неясность, идти ли вообще, а вторая – в какую сторону идти? Тьма со всех сторон, а которая именно нужна, неясно. Сразу в несколько сторон пойти не получается. Даже при отсутствии козы[20]. Ладно, брошу монетку, погадав таким образом. Но ведь темно, и не видно, что там будет, решка или орел. А, ладно. И швырнул монетку, куда уже получилось. Пфенниг пролетел сколько-то, а потом зазвенел по камню и явно еще покатился вперед.

– На тя, Господи, уповахом, да не постыдимся вовеки! – сказал я громко и сделал шаг.

Темнота стала расступаться, словно пролетевшая монетка оставила след в воздухе, и этот след начал потихоньку раздвигать темноту. Вроде как в школе нам говорили про камеру, в которой обнаруживались разные атомные частицы. Там, где частица пролетала, конденсировалась влага, и тот след был виден ученому, что изучал процесс. Ну, если я чего-то не попутал. Вот, можно счесть, что я в этой камере Вильсона, а монетка трек проложила, превратив не пар в конденсат, а тьму – в свет. Во как завернул! Так что я шел по следу пфеннига, по узкому коридору полутьмы во тьме. Где кончалась эта тьма – бог весть, и куда я шел – тоже непонятно.

Оглянувшись назад, увидел сомкнувшуюся стену непроглядной черноты. Можно было бы попробовать кинуть еще какую-нибудь мелочь, чтобы проверить, где она кончается, но что-то подсказывало мне, что этого делать не стоит. И я задавил в себе порыв исследователя.

Сколько этот поход длился, сказать было сложно. Времени не ощущалось, из звуков – только мои шаги, запахов – никаких. Однозначно можно было сказать, что пол каменный, внутри темно, но иногда чуть светлее, чем обычно, и то ненадолго.

И во мне всплыло определение этого темного отрезка моей жизни: могила рождения. Звучало таинственно, многосмысленно и красиво, но, увы, придумал это не я. Так называлась книга из моего списка на прочтение, правда, я до нее так и не добрался, впереди были еще штуки четыре. Хоть название книги, хоть про место моего пребывания – да, звучало экзотично и красиво, но ничего не говорило про суть. Ладно, надеюсь, отсюда я выйду и увижу, что это было и для чего. И до книги, может, доберусь. Смешно получится, если в ней окажется какая-то подсказка по моим странствиям, а я так и не добрался до нее.

А что у меня было следующим в списке? Вроде «Бранденбургские изыскания». Мне ее посоветовала прочесть Наташа, она видела фильм по этому роману, а потом и его прочитала. Только предупредила, что роман не остросюжетный и даже слегка занудноватый, но дает прирост понимания мира и людей в нем. Ладно, и до него попробую добраться.

Кстати, Бранденбург – это как бы совсем недалеко, в него должен Берлин входить. Может, я уже даже иду по нему, если коридор трека идет на запад. Кстати, может, со мной подрыв случился уже в самом Бранденбургском герцогстве. Кто ж его знает, где тут его граница. Может, уже я в нем нужное мне изыскиваю. Сначала – мины, потом – жену. А что, интересно, искали герои романа в оном Бранденбурге? Или они искали порядочный сорт пива в пивной под названием «Бранденбург»? Ладно, пиво я когда-то любил, попробую оценить профессионализм автора в описаниях поиска и потребления «жидкого хлеба»[21].

Сколько я шел, сложно сказать. Трофейные часы при взрыве остановились, и не знаю, способны ли пойти вновь. А собственное чувство времени пасовало. Вроде как не устал, но явно не пару метров прошагал.

Поглядишь на темноту по сторонам – взгляд сквозь нее не проходит. Но мне стало казаться, что стена темноты… пульсирует, что ли? Или это мне кажется? Пульсирующая темнота – это что-то из области фантастики. Или дарк-фэнтези. Прямо готовое название для книжки. Поскольку я к писанию книжек никаким боком – значит, это все очередное проявление очередной контузии. Забудем эту иллюзию и потащимся дальше.

Но, тем не менее, иллюзия никуда не делась, а даже стала более явной. И чем это все пахнет? Или это не мина, а всего-навсего колебания яркости этого «постпфеннигового освещения»? Ну да, когда лампа гикнуться собирается, такое бывает. Неужели монетка тоже теряет силу? Тогда как бы мне не остаться в этой темноте без понимания, куда дальше двигаться.

Поскольку во тьме бывает всякое, я сбросил ремень автомата с шеи, чтобы удобнее было разворачиваться, если уж придется. Предохранитель давно снят. Вообще, если это какой-то коридор в подземелье, от стрельбы можно малость оглохнуть. Но деваться некуда: либо ушам плохо будет, либо чему-то другому.

Стало холоднее. И не просто так, а явно ощущается ветерок в лицо. Но освещение пока не изменилось. Но надо быть готовым к тому, что навстречу ударит не только ветер, но и свет. Так можно и глазам того-с. А чем можно их завязать? В противогазной сумке лежат запасные портянки. Ткань там не байка, а чуть поплотнее и размером побольше стандарта. Мы с Новомиром Лядовым добыли ее в цитадели в одном из казематов. Хватило на пятерых.

Но просто так идти мне стало скучно, и я начал высвистывать мотивчик. Откуда он взялся – не знаю. Помню, были в песне слова: «Били – не убили, жгли, да не спалили». Что за песня, откуда, кто ее знает. Жил я прежде в океане музыки, песен разных услышал, наверное, тысячи, и даже не на одном языке, так что все запомнить не удалось. Что-то в ней меня когда-то зацепило, и не прошла она совершенно мимо памяти. А сейчас тоже ложится на какие-то струны души. И даже ясно, на какие, хотя еще очень непонятно, что со мной и где я, но, если подвести итоги, то прошел я много чего, где меня тоже активно пытались убить, но выходило, к моему счастью, очень неудачно. Даже если я где-то в каком-то посмертии нахожусь, то, в общем-то, для вермахта незачет получается. Подумав так, я все же не стал продолжать эту мысль. Неудачная она вышла, пацанским бахвальством сильно отдает.

Шел я, шел и как-то неожиданно для себя вышел из туннеля на открытое место. Ну да, слева и справа – выложеные камнем откосы, над головой – какая-то каменная блямба, а впереди – явно открытое место. Ну, насколько это можно рассмотреть сквозь темноту, но темноту не специфическую, а обыкновенную, ночную, да и та явно собирается скоро закончиться.

Время явно перед рассветом, ночная прохлада чувствуется, но пока ватник вполне защищает от нее. Насколько я понял, этот выход, сквозь который я вышел, врезан в довольно приличный земляной вал. Чтобы не ломиться сквозь темноту, я решил подождать рассвета, а уже потом решать: что делать дальше.

Уселся так, чтобы вал прикрывал меня со спины, положил автомат на колени и принялся ждать. Есть уже хотелось всерьез, но я пока не спешил с этим – наступит рассвет, тогда и займусь. Было довольно прохладно и сыро, так что даже слегка замерз, ожидая света и наступления хоть какой-то ясности.

Вот теперь можно было подумать о Наташе, потому как в познанской круговерти о ней вспоминалось только иногда, в краткую минуту отдыха. А так все время чем-то голова занята – либо как немцев помножить на ноль и самому при этом избежать такой арифметики, либо какими-то работами. То ищешь подходящий шест для того, чтобы в следующем доме подать заряд взрывчатки повыше и подальше, то имущество получаешь и распределяешь… ну и, поскольку я сержант, на мне и другие функции лежат. Отделенный командир у нас Новомир, но и мне работа с личным составом доставалась, как и обучение двух новичков. Да… Хотелось заснуть, но я держался. Бодрствованию помогали крики сов – держали в тонусе, не давая смежиться векам.

Утро принесло свои сюрпризы. Вокруг никого, что даже радует, глаза к свету адаптировались, потому рассвет им не повредил. Выход действительно в валу, а в стороне есть еще один, передо мной метров сто свободного места, а дальше начинается негустой смешанный лес. Время года – либо поздняя весна, либо очень прохладное лето. Мне в ватном костюме уже немного жарковато, но еще не невмоготу.

Часы стоят, проклятые. Боеприпасов столько же, сколько и было, то есть два диска патронов и две «сталинградки». К парабеллуму три магазина. Подрывное имущество в наличии. Воды и чаю полторы фляги, из чего следует, что я гулял по темноте за треком довольно долго, ибо перед разминированием обе фляги были полны. Еды на день точно хватит. Небольшая баночка каких-то рыбных консервов (какие именно, не ведаю, ибо в датском языке не смыслю, понял только, что в масле, но если окажется в томате, то не смертельно). Запаса чая нет, но есть немецкий суррогатный кофе. Впрочем, этот еще не совсем суррогат, потому как некоторое количество натурального в нем все же имеется. Бывает и хуже. Сахар, пара бульонных кубиков, два сухаря и кусок хлеба с четверть буханки. Соль осталась в вещмешке и недоступна теперь.

Поставил греться воду в кружке, и пока она закипала, приблизился ко входу. Оттуда тянуло холодом. И ощущалась какая-то опасность, исходящая из черного провала входа, поэтому близко я не подходил. На войне быстро учишься нутром ощущать опасность и не ходить туда, откуда тянет ею, если нет приказа. А у кого натура недостаточно чуткая в этом смысле – увы, находит приключения на собственную пятую точку опоры. Порадовал себя сухарем и отчасти суррогатным кофе, упаковал вынутые пожитки.

Куда же идти? Хоть назад в проход, хоть вдоль этого вала, хоть через него – совсем не хотелось. Угроза там чувствовалась. А раз вал и входы в нем чем-то опасны, надо идти в противоположную сторону, то есть в этот лесок.

По привычке я посматривал себе под ноги, но внешних признаков минирования не наблюдал. На середине этого открытого пространства я оглянулся и аж остолбенел. Вход в туннель никуда не делся, но выглядел так эротично, что аж неудобно стало. Гм, вот до чего длительная разлука с женой доводит, не только голос улучшается[22], но и инженерные сооружения на развратные мысли наводят. От греха подальше отвернулся и двинул в лес[23].

Почти что сразу мне встретилась тропинка, которую весьма активно вытоптали мои предшественники. Идти ли мне туда, увы, непонятно, но раз есть тропинка, значит, люди по ней ходят. Так что имеет смысл их встретить, чтобы хоть выяснить, где я очутился. Может, и придет другое знание – в какой стороне смогу найти Наташу.

Тропинка меж тем уперлась в небольшую заводь не то озера, не то медленной реки. И что же здесь аборигены делали: купались подальше от любопытных глаз или с берега рыбу ловили? Непонятно. Но если я буду гулять в ватном костюме, мне подобное место явно пригодится для купания, ибо я так сопрею от жары. И раз я уж сюда пришел, решил не уходить сразу, а немножко привести наряд в порядок, приспособив к погодным реалиям. Ватник я снял, при помощи запаса веревок и ремешков сделал из него что-то вроде вьюка и повесил за спину. И сразу стало куда комфортнее. А в лесной прохладе и зимняя гимнастерка терпимой будет. Шапка-ушанка осталась где-то на минном поле.

Подумал о бритье и умывании, но водичка оказалась с явным запахом сероводорода. Умываться водичкой такого качества – ну его на-фиг, я лучше небритым пройдусь и втык выслушаю, чем такое удовольствие получу. Я подумал о пополнении запаса воды, но вода в этой заводи… А другой пока нет. Впрочем, запас ее есть, теплое я снял, так что вряд ли буду пить, как верблюд после похода по пустыне.

Куда же приведет меня другой конец тропинки? Лес, по моим ощущениям, был вполне мирным, через него не прокатывалась огненным катком война. На тропинке и вокруг никакого военного мусора, птички поют, стрекозы летают и разные другие жучки. Комары тоже присутствуют и уже отметились атакой на меня. Кто-то из некрупных животных активно шуршал в кустах. В итоге я потихоньку снизил уровень бдительности – увы, это происходит само. Идешь, ничто тебе не угрожает и постепенно перестаешь ожидать подвоха. Иногда это плохо кончается, но ведь нельзя все время пребывать сжатым, как боевая пружина. И пружине тоже нельзя быть все время сжатой – не выдержит.

Тропинка все вилась по лесу и явно несколько раз подходила к болотцу. Видимо, та заводь – из того же болота. Потому я и не подходил к воде, вряд ли она будет лучше, вот приду в какую-нибудь деревню, там и наберу.

Тем не менее все же одет я был не по погоде. И портянки были слишком толстые для лета. Поэтому, когда дорогу пересек ручеек, я попытался как-то облегчить свою жизнь. Сменил портянки, обмыл ноги и лицо с шеей, снял нательную рубашку, напился за двоих, а потом пошел вперед, расстегнув все пуговицы. Вид, конечно, вышел непрезентабельный, но как дойду до деревни, так и наведу порядок.

Сначала, понятно, стало хорошо. Ноги прямо сами пошли, но миновало немного времени, и жара дала о себе знать снова. Но я морально не был готов идти голым и в сапогах на босу ногу, поэтому терпел и шел, в чем был. Лес таки кончился, а тропинка, выходящая из него, заканчивалась в деревеньке.

Рваться вперед я не стал, залег на опушке и оглядел ее повнимательнее. Деревенька невелика, церкви в ней нет. Домов я насчитал четыре штуки, ну, может, еще один-другой укрыты соседними. За деревней – не то река, не то озеро (увы, глаза у меня вдаль плохо видят). Дома не очень большие, деревянные, два сложены из бревен, один поверх сруба обшит досками. Сараи и прочие постройки тоже обшиты ими. Заборы не капитальные, только обозначающие. Дыма из труб нет. Но вроде бы раньше из-за боязни пожаров пользование печами летом ограничивали. Относится ли этот запрет к здешней жизни – кто бы подсказал. Огород просматривается, а вот людей и скотины не видно. Пустая какая-то деревня, хотя издали кажется, что все в порядке. Но, опять же, я не знаю, может, в деревне все сейчас на каких-то полевых работах, поэтому людей и не видно. На покос и пахоту брали даже мелких деток, так что в деревне могла остаться только совсем неходячая старушка. Или вообще никого.

Надо глянуть поближе. И я прикинул, как буду подходить к ней, если в деревне окажется тип с винтовкой, у которого на меня есть злобные планы. В результате этих прикидок я сильно петлял и шел к деревне дольше, чем мог бы.

Но никто в меня стрелять не стал, что вдвойне радостно. А деревня явно не в России. Не принято у нас такие деревянные статуи святых ставить на входе в деревню. Сейчас, правда, пошла волна установки крестов на въездах с надписью «Господи, храни град сей», но это не деревянные статуи из старого дерева, много лет мытые дождями и снегом. Где же это? Белоруссия, Литва, Польша? И какое это время? Вроде как вид деревни не противоречит тому, что я видел в Белоруссии и Польше в сорок четвертом.

Деревня оказалась пустой. Сараи и хлевы где закрыты, где двери распахнуты. Жилым духом не пахнет. Из-за заборов собаки не брешут. Двери заперты снаружи на деревянную щеколду. Окна не открыты. Ну, раз народ здесь не живет, а дома еще не успели завалиться, все это вроде как понятно, но я ведь видел огород с того края деревни? Или это призраки уже умерших дедов-прадедов приходят и на нем ковыряются, чтобы хоть эта часть деревни мертвой не была?

Как-то странно и неуютно здесь. Я много повидал деревень, где население угнано, дома подпалены фойеркомандами, да и при взятии побиты. Но там в основном хоть кто-то находился и начинал возрождать деревню, рылся на пепелищах в поисках гвоздей, строил землянку, что-то еще делал. Полностью сгоревшие и покинутые деревни, конечно, тоже были. Но там и вид другой. А вот эта пустая деревня как-то беспокоит душу. Если вспомнить другую жизнь, то брошенные деревни были и там, когда лучше, когда хуже на вид. Но тогда это так по сердцу не царапало. Оттого, что был еще совсем дурным? Может быть. Или у здешней заброшенности есть какой-то подтекст?

Так я прошел деревню, ища подвох или подтекст, и вышел на берег. Это явно река шириной метров в семьдесят или чуть больше. Противоположный берег крутой, а этот низкий. Гм, а разве раньше ставили деревни на заливаемом весной берегу? Это же их каждый год смывать будет. На берегу – небольшой причал, вытащенная на берег лодка и мостки, на которых видна фигурка в белом. Вот, наконец-то живая душа! На таких мостках в наших деревнях белье стирали, и этот житель, наверное, тем же занят.

Я зыркнул взглядом по домам, ничего опасного для себя не почуял, так что можно поворачиваться спиной к ним. Наверное, этот житель тоже стирает, а что еще можно, на коленях стоя, на речке делать? Ах, да, еще котелок отмывать от следов готовки. Вот и попробую узнать, где это я и «какое у нас тысячелетье на дворе». Ну и водятся ли тут эльфы и драконы, а то может занести нелегкая и в такие места. Надеюсь, понять друг друга сможем, и она, увидев меня, от страха не помрет. Почему она? Ну так обычно стирают женщины. Это только недавно стирать стали машинки. Вот посуду мыть могут и мужики. Когда есть горячая вода и всякие там жидкости для мытья, мыть не настолько нестерпимо, чтобы заявлять, что это абсолютно не мужское дело.

Уже видно, что у женщины темные волосы, завязанные сзади в узел, одета она в какой-то балахон бело-серого цвета. Обычно в кино в таких балахонах ходят сельские женщины прежних времен, разве что иногда еще украсив себя веночками из полевых цветов. В некоторых фильмах они еще поют, стирая или развешивая белье, но сегодня не тот случай.

Поскольку местная жительница меня не замечала, активно уйдя в работу, я окликнул ее: «Эй!» Она ойкнула, упустила тряпку и резко развернулась ко мне. Вот тут настал мой черед ойкнуть и кинуться к ней.

Наташа!!! Наконец-то! Мы столкнулись у конца мостков, и я от радости подхватил ее и крутанул вокруг себя. Увы, малость не рассчитал силы, и мы чуть не упали. Пришлось отпустить, чтобы восстановить равновесие и снова притиснуть к себе.

Слов не было, была только неистовая радость: сколько же я ее не видел, сколько же, и вот! В общем, радость встречи так переполняла меня, что я только случайно не взорвался и не снес потоком восторга все вокруг, как тунгусский метеорит. Думаю, что Наташа мне в мощи взрыва не уступила бы. Нет, такого неистового счастья я давно уже не испытывал. И не просите его описать словами, я просто не смогу.

Когда буря эмоций немного схлынула, мы присели на песок, обнялись и стали делиться тем, что было с нами вдали от друг друга.

– Наташа, сколько времени ты здесь меня дожидаешься?

– Два месяца с лишним, Сашенька. Иногда тебя во сне видела и даже говорить пыталась, но ты меня не слышал. Сны эти иногда страшные были, но я знала, что ты придешь, и дождалась.

У меня все еще слова не шли с языка, сердце пыталось выскочить из груди, и дыхание спирало, поэтому я ничего вымолвить не мог и только обнимал ее. Потом нашел силы что-то сказать.

– У меня времени больше прошло. Даже сначала не узнал тебя. Вижу, какая-то женщина белье стирает, дай, думаю, спрошу у нее, где это я нахожусь. Правда, в таком платье тебя ни разу и не видел. Да и волосы малость отросли для маскировки.

Наташа поцеловала меня, потом слегка пихнула кулачком в бок:

– Жену ты должен всегда узнавать, хоть на ней ничего нет, хоть тулуп. А сколько точно у тебя времени прошло?

– Да страшно долго, словно годы. Может, и век. Но встреча с тобой мне была обещана, вот я и ждал, как обещанного. Тебя я тоже иногда во сне видел, и со мной ты говорила, только очень нечасто, от одного раза до следующего прямо дождаться нельзя было. Большей частью видел, что сидишь ты на берегу речки и говоришь мне что-то, а я тебе ничего ответить не мог.

– Так, наверное, и было. Когда мне совсем невмоготу без тебя становилось, я на берег речки приходила и с тобой разговаривать пыталась. Иногда чувствовалось, что ты меня слышишь, иногда – нет. Но я все равно говорила. Вдруг эти слова хоть чуть позже ветер до тебя донесет.

– Давай пойдем отсюда. Забирай свою постирушку, если она еще в речке не утопла. А по дороге расскажешь, что это за место и как сюда попала.

– Хорошо, пойдем. Я тут в доме поблизости живу. А случилось это со мной даже не знаю, как тебе описать. Шла я на работу, уже осталось два квартала пройти, а меня останавливает высокий такой мужчина в черном костюме и такой же шляпе и спрашивает, как отсюда добраться до Марсова поля. Ну, я ему и объяснила, что отсюда очень далеко, ему сейчас надо на метро и еще пересадку делать. Рассказала подробно, как и где сесть и где пересаживаться, он мне «спасибо» сказал. Я только тут заметила, что у него с собой клетка, а в ней сидит большой и красивый филин. Я думала, что такие птицы днем спят, но этот филин не спал и так резко закричал, что я чуть сумочку не уронила с перепугу. Пошла себе дальше, захожу в арку в сталинском доме напротив и слышу снова крик птицы сзади. Стало как-то сильно холодно, и я сама не знаю, как очутилась здесь. И в руке перо от этого филина, хоть я к нему не притрагивалась. А ты как?

– Да приехал я с той халтурки, а тебя нет. Никто не знает, где ты. На работу не пришла и прочее. Пошел в полицию, там сказали, что на взрослых заявление о пропаже подают на третьи сутки отсутствия. Я в тоске и печали сидел, пока не задремал. А во сне пришло мне известие, что должен искать тебя и не плакать, если дорога будет долгой. Вот я пошел, куда мне сказали, и попал в картину.

– Какую картину?

– Малевича. Нам она известна как «Черный квадрат», но истинное название ее «Негры грузят уголь темной ночью».

– Сашка, вот просто нет слов, а в другое время и стукнула бы! Любимая жена тебя спрашивает о серьезном, а ты шуточки шутишь. Знаешь, какая кара за такое полагается? И только от великой радости прощен и помилован. Но берегись!

– Нет, это не шуточки. Попал я в августовскую темную ночь на речную пристань, где на баржу грузили всякое разное военное добро. Сначала на меня во тьме просто наткнулись, а потом скомандовали не стоять столбом, а хватать ящик. Я это и сделал. Так я попал на Великую Отечественную войну. Но ты не беспокойся, родная, меня даже ни разу не ранило. Однажды только простудился, и все, так что не налагай на меня незаслуженную кару!

– Уже наложила и тут же сняла. А ты не шутишь про войну и ранения? Хотя ты в гимнастерке и с оружием…

– Ни капельки! В саперах служил, работы было выше крыши, ну откуда тут ранения возьмутся? Так, молотком по пальцу стукнешь или что-то на ногу уронишь…

– Саша, я читала, что саперы и мины снимали, и что-то еще делали такое опасное…

Вот обмани такую проницательную жену!

– Ну, саперы – это тоже общее понятие, как медсестра. Сама же знаешь, что в одном отделении, вроде реанимации или твоей нейрохирургии, нагрузка огромная, а где-то можно и чайку попить, и сериал обсудить, поженятся герои в этом сезоне или нет. А ты как жила в этой деревушке? Здесь хоть люди есть?

– Нет, Саша, словно к ним какая-то беда внезапно пришла, они похватали, что в руки влезло, и бежали от этого лиха. В погребах и кладовых даже немного муки и крупы осталось, да квашеной капусты тоже. Хожу на речку, рыбу ловлю, Вася мне пару раз из леса диких голубей приносил, так что обходилась…

Да, рыбу Наташа ловить умеет. Как ее отец приезжает с Севера, они на пару начинают искать место, где бы рыбку половить.

– А кто этот Вася?

– Котик такой, на сибирского похож. Его, наверное, здешние жители забыли. Очень умненький и мышей хорошо ловит. Знаешь, я думала вот про что. Давай его с собой возьмем домой?

– Да я не против, если он не сбежит. Пока у нас Пуфик жил, как-то даже привык к животине в доме. Ивана Алексеевича только уговори, а то я не знаю, как он к котам относится.

– Нормально относится. Просто когда мама астмой болела, пришлось и кошек в дом не брать, и ковры попрятать, чтобы приступы не провоцировать, а до этого у нас кошки жили.

– Я, когда уходил, ему записку оставил, что случилось и куда я подался. Он, наверное, ее уже прочел, когда с вахты вернулся, и сейчас места себе не находит. Правда, у меня сейчас надежда появилась, что ему и тревожиться не придется, потому как у тебя и у меня время по-разному шло, может, и у нас дома все длилось не так долго, как тут.

Но, конечно, я не стал рассказывать, что под Кингисеппом я провел довольно долго, по тому счету с июля по начало сентября, а дома миновала только неделя.

Наташа улыбнулась и заметила, что даже если не так все со временем, для деда Ивана есть новость, от которой он забудет прежние переживания. Снова улыбнулась мне и добавила, что и меня кое-что новое ожидает.

Поцеловал ее и спросил:

– Наташа, а это перо филина у тебя осталось? Ты его не выкинула?

– Нет, лежит в сумочке, хотя не знаю, для чего мне оно. А что ты с ним хочешь сделать?

– Наверное, оно может нас вернуть обратно. Сейчас давай отдохнем немного, соберешь вещи – и попробуем…

* * *

– Михалыч, а как ты думаешь, то, что нам вчера тут Иванов зять Сашка рассказывал, это правда или нет? Он вроде не из пустоболтов и, даже за праздничным столом приняв, не рассказывает всякой чуши, а тут выложил ту историю, что с ним случилась. По-моему, не может быть такого, чтобы ты взял, да и угодил куда-то в другое время. Такое только в кино бывает. Или в сказках.

– Артем, когда я был таким, так ты, то тоже не верил ни в колдовство, ни в черта, ни в Бога, ни в чудеса, ну вот ни во что. Так в школе и папка с мамкой научили. А теперь у меня другое мнение: случиться может что угодно. И хрен поймешь, почему. Со мной же произошло вот что…

Примечания

1

– Ребята, сигаретой поделитесь, ведь все на поле осталось.

2

– Большое спасибо, так на душе хорошо стало.

3

– Да что там, закончились мы на поле, как шведы в Яковчанских ярах (в овраги близ села Яковцы были свалены погибшие в Полтавском сражении шведы. – Прим. авт.). Как пошли в атаку, так немцы стали отходить, пока нас под пулеметы не подвели. Штук шесть их было, и придавили, как гнетом в бочке. А потом заработали их пушки, и тяжелые, и средние, и легкие. Лежишь, а тебя их снаряды с земли поднимают, встаешь – пулеметы обратно загоняют. Попали, как лягушки в кувшин. Если бы не ваш огонь, там бы я и погиб. Когда вы ударили шрапнелью, пулеметы их затихли – им ведь тоже жить хочется. Тогда я и рванул к дороге, а потом – по балочке. Пушечным снарядом меня пару ряз тряхнуло, но пули не попали.

4

– Да, немногие с того поля встанут. Потом танки слева пришли и начали бить из пушек. Добьют они всех, кто еще остался.

5

Так и случилось.

6

За месяц удалось таким образом вывезти около 800 вагонов боеприпасов.

7

Это явно легенда. Когда еще не было Полтавской губернии, а оба города числились в Малороссийской губернии, то жителей в Полтаве было около семи тысяч, а в Лубнах – две тысячи четыреста. И разница в числе домов аж в три раза.

8

События времен франко-прусской войны, осада крепости Мец в августе – октябре 1870 года. Запасов крепости хватило до начала октября.

9

Перед войной полтавский завод № 456 был передан из Наркомата боеприпасов в Наркомат авиационной промышлености. В среднем по цехам советских станков было от пятидесяти до семидесяти процентов.

10

Из фильма «Остров сокровищ» 1982 года.

11

Разбойник и каннибал, казненный в 1740 году.

12

Пропал без вести в октябре 1941 года во время Вяземского окружения. Спустя долгие годы в одной братской могиле в лесу была найдена петлица генерал-майора. Никаких других идентифицирующих признаков не было. Далее удалось исключить то, что это другой генерал-майор, погибший в этом кольце, и в 1996 году останки Ракутина были перезахоронены.

13

Сейчас он называется Самара.

14

Полк носил номер 1059, а выше – его сокращенное название.

15

Осложнение лечения акрихином – так называемое акрихиновое опьянение.

16

Автор – участник Кавказской войны М. Ф. Федоров.

17

Стихи Джорджа Байрона в переводе А. К. Толстого.

18

И не едящие свинину шотландцы, и Карельский район в Калининской области действительно существовали.

19

Эстонская противотанковая мина 1930-х годов.

20

Отсылка к фильму «Волшебная лампа Аладдина».

21

Роман Гюнтера де Бройна посвящен не пиву, а честности историка.

22

Отсылка к Светонию и его рассказу об актере Элии Ламии и уведшем у него жену императоре Домициане. Когда Домициан похвалил голос Ламии, тот ответил, что это от воздержания.

23

Это сооружение было построено в межвоенной Польше где-то в районе Вильно. И вышло действительно эротично.

Content

Сергей Сезин
Дорога через прошлое

Предисловие

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Примечания