Александр Стесин

Троя против всех. Роман

Во мне – два человека, и оба держатся на расстоянии друг от друга, словно несросшиеся сиамские близнецы.

Фернандо Пессоа. Книга непокоя [1]

Кто приходит к чужим, тот отвечает, а не поет.

Пословица амбунду

Глава 1

Это помню отчетливо: как Рэйчел, соседка по общежитию, учившаяся на факультете танца (я и не знал, что есть такой факультет), сообщила, что знакома с девушкой, которая могла бы стать моей «второй половинкой».

– Ты себе не представляешь, до чего вы похожи. Просто близнецы какие-то. По-моему, тебе надо срочно завести с ней роман.

– Честно говоря, мне не хотелось бы заводить роман со своим близнецом.

– Да нет, я не говорю, что вы внешне похожи. Внешность у нее вообще супер. Ну, просто у вас много общего. Короче, вы друг другу понравитесь. Ну что, будешь знакомиться?

– Куда ж я денусь?

Я записал телефон на желтый листок «post-it», который затем спрятал в бумажник, прижав клейким краем к банковской карточке (самый верный способ не потерять). Позвонил в тот же вечер. «Вторую половинку» звали Вероникой. Она ждала моего звонка, слышала обо мне от Рэйчел: да-да, близнецы и все такое. Наверно, потому, что оба из России? Рэйчел – добрая душа, но, как говорят американцы, «не самая яркая лампочка в коридоре». Как это будет по-русски? Есть такое выражение? «Не семи пядей во лбу», – подсказал я… Или не было в нашем разговоре такого момента? По правде сказать, я не помню даже, на каком языке мы тогда говорили. Скорее всего, по-английски. А имя? Как я ей представился? С именем у меня сложности с подросткового возраста – с того момента, как мы с родителями приехали в Америку. В иммиграционных документах написали Vadim, не сообразив, что по-английски это будет читаться как «вейдэм». Правило открытого слога. В школе меня тут же наградили кличкой Дарт Вейдэм. Я очень старался не обидеться, подыгрывал: «Люк, я твой отец». Но в конце концов не выдержал и поменял орфографию на Vadeem. В результате мое имя стали произносить почти правильно, но заочно принимали за пакистанца. Я предпринял еще одну попытку: сократил до Vad. Но мне объяснили, что это вообще не имя. Тогда я взял себе американское имя Damian. В обратном переводе на русский я получался теперь Демьяном; те, кто знал меня не очень близко, так и называли. В конце концов, где Дима, там и Дема. Близкие друзья называли Димой, неблизкие – Демой, и только родители – Вадиком. Кажется, я выдал ей все это в первые же пять минут. Хороший зачин, ничего не скажешь. Знакомство а-ля Вуди Аллен (вот уж кого никогда не любил!).

Вероника оказалась Вероникой, как по-русски, так и по-английски. Помолчав, добавила, что дома ее называют Викой. Она, как и я, родом из Saint Petersburg. Как и я, приехала в Америку ребенком. И так же, как я, мечтает стать адвокатом. Кроме того, она пишет стихи. Вернее, писала. Она написала одно стихотворение. Ей было семь лет, ее родители разводились, и ей приходилось все время мотаться с одного конца города на другой. Стихи пришли ниоткуда, как будто их ей надиктовали. Она до сих пор помнит первое четверостишие: «Висит картина на стене, / на ней – растопленные лица / танцуют с тенью в полусне / в надежде с комнатою слиться…» Кажется, неплохо, да? Для семилетнего ребенка – просто здорово.

Мы провисели на телефоне почти три часа. Прощаясь, вспомнили про Рэйчел («лампочка-то оказалась ярче, чем мы думали…») и договорились встретиться на следующий вечер у входа в административное здание, торжественно именуемое Палатой общин. Располагалось оно в самом центре кампуса, в окружении зданий поменьше – кофеен и едален для студентов. Все дорожки, ведущие к лекториям и общежитиям, лучами расходились от Палаты или, наоборот, вели к ней, и потому в этой точке, у вечно закрытых дверей ампирного здания, чье предназначение было никому не ведомо и не интересно, по традиции назначались все свидания. Она была вроде того фонтана в ГУМе. Ни фонтана, ни ГУМа, который родители показывали мне во время скомканной поездки в Москву, я, конечно, не помню. Но фраза «в ГУМе у фонтана» застряла в памяти среди беспорядочных ошметков советского детства.

А вот это помню: промозглый день, серое небо с расплывчатой пробелью тумана, который поднимается от искусственного озерца на окраине кампуса; первокурсники, зябко и неприветливо кучкующиеся у входа в Палату. В одной кучке – рейверы, в другой – геймеры, в третьей – готы; у всех своя форма одежды. Точно фишки, рассортированные по цвету и расставленные по разным углам поля перед началом настольной игры. Сейчас кто-нибудь бросит кости, сделает первый ход и – пошло-поехало. Все цвета смешаются, карточки из колоды будут неровно ложиться на свободные квадраты, а фишки – одна за другой выбывать из игры.

Вероника не пришла. Я пробовал дозвониться, оставил несколько сообщений, одно наигранней и нелепей другого. Через неделю, превозмогая стыд, невзначай поинтересовался у Рэйчел: «Как там, кстати, поживает мой астральный близнец Вероника? Не звонит, не пишет… Ты, случайно, не знаешь, куда она пропала?» Рэйчел ответила с неожиданной прохладцей: «Просто ты показался ей слишком напористым, вот и все».

***

Просыпаясь в поту, я думаю, что соскучился по нормальному одеялу. Вот чего здесь нет. Уже полтора года я укрываюсь чем-то вроде вафельного полотенца, какие выдавали во времена моего детства в поездах дальнего следования. Небось советские друзья и прислали – еще в ту пору, когда Ангола шла путем строителей коммунизма. Советский big brother облагодетельствовал их вафельными полотенцами, а местные соткали из них эти лоскутные покрывала. В здешнем климате только ими и можно укрываться, но как избавиться от тоски по ватному одеялу, тому самому, которое мать дала мне с собой в колледж? Я спал под ним все четыре года, проведенные в общежитии, и потом, когда начал семейную жизнь, купил себе точно такое же, но не захотел делиться им с женой, да и она не захотела – спала под пледом. «Под пледом невозможно спать, под ним можно только дремать», – ворчал я и, завернувшись в свой ватный кокон, отворачивался к стене. Теперь это далеко – и плед, и кокон. Вафельная же простынка не предназначена для личного пользования, она предназначена для безличного, и подтверждением тому одно интересное наблюдение: эта материя не удерживает запаха пота, хотя потею я будь здоров, особенно с тех пор, как у меня сломался кондиционер. Кондиционер, надо сказать, был почти новый, гарантия на починку еще не истекла. Но здесь, в Луанде, эта гарантия – пустой звук. О том, что тебе что-то там починят, да еще в разумные сроки, и думать нечего. Привыкай спать как местные, маринуясь в собственном соку. А покрывало, даже если его не стирать целый месяц, продолжает пахнуть чем-то стерильно-больничным, карболкой, что ли: не признает своего хозяина, не впитывает его пота. И мое пребывание здесь – в этой постели, в этом городе – остается бесследным. Но я не опускаюсь до такой метафоры не потому, что отказываюсь видеть в вафельном покрывале символ моей нынешней жизни, а потому, что уж слишком на поверхности он лежит, этот символ. Он мог бы сгодиться для какого-нибудь романа Пепетелы. Я заставлял себя читать Пепетелу и прочих классиков ангольской литературы, когда только сюда приехал. Что-то там про партизан. В этих книгах в духе соцреализма, написанных под одну гребенку, речь шла словно бы о другой стране, не было ни вкуса, ни запаха, не было того, что я вижу вокруг.

Сам я никогда раньше не писал романов. Это – первая проба пера. Моя мать, в прошлом учительница русского и литературы, хотела воспитать литературного мальчика. В ее прежней, доэмигрантской картине мира начитанность была чуть ли не главной человеческой добродетелью. В эмиграции от той картины почти ничего не осталось – кроме желания, уже ни к чему не привязанного: чтобы сын сохранил русский язык. Чтобы вырос начитанным. Не бог весть какая мечта, но она сбылась, мама: я всегда любил читать. А теперь вот и писателем решил заделаться. Звучит гордо: пишу роман. Точкой отсчета послужил дневник, который я раньше вел от случая к случаю, а по прибытии в Африку стал вести регулярно. Причем пишу на языке, которым почти не пользуюсь изо дня в день. Говорю я в основном по-английски и по-португальски. А пишу по-русски. Мне нужна эта постоянная дистанция самоперевода. Подальше от себя, поближе к другому себе, которого нет.

Кажется, разрозненных историй, которые я собрал за то время, что здесь нахожусь, и впрямь могло бы хватить на целую книгу. «Перед вами рассказ русского американца, переехавшего в Анголу и вобравшего в себя непривычные реалии этой страны, ее невероятные истории. Это не просто очередная книга об Африке, а именно роман. Роман с Анголой». Путеводитель по местам, где никто, кроме меня, никогда не бывал. Это приятно – чувствовать себя первопроходцем. Писать с позиции эксперта. В повседневной жизни ты, экспат-новобранец, с трудом ориентирующийся в местных реалиях, ежеминутно чувствуешь уязвимость своего положения. Зато на бумаге говорящий обретает апломб всезнайки; твой гипотетический читатель знает еще меньше, чем ты, и это придает тебе сил. Лучший способ помочь слабому ученику – дать ему выступить в роли учителя.

Итак, первая проба пера. Почти первая. В юности я баловался стихами, текстами для песен, но с самого начала знал, что это не всерьез. Всегда метил в юристы, в старших классах был участником дискуссионного клуба, упражнялся там в красноречии, а в колледже ездил на Гарвардские дебатные турниры, даже призы получал. И стал кем хотел, и взмыл по карьерной лестнице – не в самые, конечно, эмпиреи, но до определенного уровня. И ушел от жены (если быть до конца честным, не я от нее, а она от меня); и, земную жизнь пройдя до половины, почти «вернулся в детство», как я привык говорить себе и другим, «эмигрировал по второму разу». Приняв предложение от британской инвестиционной компании, перебазировался в Луанду, столицу Анголы, город будущего на юго-западном побережье Африки. И если детство это, собранное наугад из отдельных кадров, из сувенирной рухляди, переполнившей барахолки всего постсоветского пространства, а здесь, в постсоветской Анголе, еще не отжившее и не отболевшее до конца, – если это детство не оправдывает моих ожиданий, то нечего пенять на одеяло, одеяло тут ни при чем.

По выходным я завтракаю на балконе, защищенном от мира металлической решеткой, несмотря на то что квартира находится на седьмом этаже. Неужели местные бандиты способны залезть так высоко? Или это исключительно для успокоения склонных к паранойе квартирантов-экспатов вроде меня? С высоты седьмого этажа мне видна вся улица, ее полупонятная жизнь. Я запихиваю в рот остатки вчерашнего ужина, запиваю чуть теплым кофе. В детстве у меня был плохой аппетит. Родителям то и дело приходилось напоминать мне, что кусок, который я мог часами держать за щекой, в конце концов надо разжевать и проглотить. «Жуй и глотай, Вадя, жуй и глотай!» Теперь я, взрослый дядя, у которого с аппетитом все в порядке, так же напоминаю себе любоваться этим видом с балкона. Видом, который вот уже полтора года служит профильным фото на моей странице в Фейсбуке. «Смотри и радуйся, Дэмиен Голднер, смотри и радуйся!» Говорят, десять лет назад здесь были сплошные трущобы, а сейчас – джентрификация почище нью-йоркской. Выселяют, сносят и строят новое, массивное. Из богатого ассортимента луандской архитектуры – старые панельные дома (ближайшие родственники нью-йоркских проджектов[2]), развалюхи из кирпича и листового железа в муссеках[3], аляповатая китайщина небоскребов или последние из колониальных построек с красными черепичными крышами, кое-где еще облицованные традиционной глазурованной плиткой «азулежу», – я предпочитаю пережитки португальского колониализма.

Белые ехали сюда, как и в Южную Африку, с тем чтобы поселиться на веки вечные. Только здесь, в отличие от ЮАР, не было длительного противостояния между разными мастями колонизаторов, никаких англо-бурских войн. С голландцами, заключившими союз с правительницей Ндонго и Матамбы[4], расправились еще в XVII веке. Остались одни португальцы. Вероятно, по части колониального насилия они не уступали другим европейцам, но отличались от остальных хотя бы тем, что перемешались с местным населением куда более основательно, чем англосаксы – с зулусами или французы – с баконго. Как утверждает один из моих здешних знакомых, «креольские гены – самые живучие». Охотно верю. Я и сам такой: мама – русская, папа – еврей. Полукровка – и в Африке полукровка. Креольские гены. Так победим.

В Луанде все говорят по-португальски. Кроме китайцев. После ухода португальских властей тут ненадолго обосновались кубинцы и русские, а в начале 2000‐х пришли китайцы. Колонизаторы-строители. Пришельцы из Китая ни с кем мешаться не собираются, хоть и не брезгуют столовками и общественным транспортом, разъезжают по городу вместе с ангольцами в бело-голубых кандонгейруш[5] (среднего американца в такой транспорт калачом не заманишь). Хотя нет, не только португальский да китайский; кое-где слышится и английская речь. В первом десятилетии нового века рост цен на сырьевые товары согнал сюда толпы англоязычных экспатов. Новый Клондайк, нефтедобыча по два миллиона баррелей в день. Сулили неограниченные возможности, говорили, что Луанда – следующая столица мира. Вот и я оказался частью толпы, хотя к моему прибытию пик уже прошел и запоздалым старателям достались, в сущности, жалкие остатки. Но я и не рассчитывал стать богачом в одночасье, не за этим сюда ехал или, скажем так, не только за этим.

Могу похвастаться: за первые полгода здесь я довольно сносно заговорил по-португальски (помог испанский, который я учил в школе) и хотя бы этим выгодно выделяюсь на фоне бывших соотечественников, как русских, так и американских. Что же касается местных наречий, кимбунду и умбунду, мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что это – разные языки. На кимбунду говорят северные мбунду, живущие в окрестностях Луанды, а на умбунду – те, кто живет на юге, в Уамбо и Бенгеле. Старшие товарищи объяснили мне, что в эти тонкости можно и не вникать. В Луанде африканские языки не в ходу, разве что среди стариков или тех, кто только-только из деревни, но ни с теми ни с другими у экспата, работающего на инвестиционную компанию, нет повода общаться. «Все очень просто: кимбунду – это побережье, МПЛА[6], нефть; умбунду – внутренние районы, УНИТА[7], золото и алмазы. Вот и все, что тебе нужно знать».

Африканские языки слышны урывками в уличной какофонии. Если прислушаться, в ней можно различить и умбунду, и кимбунду, и киконго, и чокве со всеми их бесчисленными диалектами, а заодно – французский, арабский, иврит. Мне нравится это вавилонское многоязычие: почти как в Нью-Йорке или в Чикаго. В детстве я знал доморощенного лингвиста, помешанного на идее универсального языка. Он был отцом одного из моих чикагских одноклассников. Контуженый ветеран Вьетнама, он посвятил полжизни своей не слишком оригинальной идее. Составлял словари, разрабатывал грамматику. Когда ему указывали, что такой проект уже пытались осуществить создатели эсперанто, он мотал головой: «Из эсперанто ничего не получилось, потому что его придумали для взрослых. А мой язык смогут выучить дети, он будет понятен для всех. Это долгосрочный проект, одной жизни не хватит. Но я закладываю фундамент. Потом мое дело продолжат. Гарантирую: через тысячу или даже через пятьсот лет все люди станут говорить на этом языке. И на свете не будет войны». Такого персонажа, чокнутого ветерана-визионера, легко можно представить и здесь, в послевоенной Луанде. Какой из тридцати девяти национальных языков Анголы он взял бы за основу своего универсального языка? Смесь киконго с французским? Или, может быть, смесь умбунду с мандаринским? Все это можно услышать, если прислушиваться и уметь отличать один язык банту от другого. Но у экспата, с грехом пополам вписавшегося в здешнюю жизнь, нет на это времени. Кто-то из сослуживцев шутки ради подарил мне кимбунду-португальский словарь. Я положил его к другим сувенирам – африканским маскам, статуэткам, обрезам узорчатой ткани. Когда-нибудь, когда я вернусь домой, мне понадобятся все эти собирающие пыль безделушки. Безотказный способ взбудоражить память и фантазию новоиспеченного романиста. Артефакты другой, непредставимой жизни. Возможно, тогда я даже открою этот толстенный словарь и выучу несколько слов на кимбунду.

***

С Вероникой я познакомился через год после той провальной попытки назначить свидание. Познакомился случайно, не подозревая, что она – это она, а главное, так и не выдав ей, что я – это я. Обычный пятничный загул в колледжском баре. Она была с подругой, я – один и в сильном подпитии. Она оказалась крашеной блондинкой, вполне миловидной. Правильная фигура, правильные черты лица. Правильное – это усредненное, это не комплимент. Глаза большие, темные. Взгляд казался то насмешливым, то слегка безумным. Странный взгляд. Тем интересней. Действовать надо наверняка, и чем проще заход, тем оно лучше. Для таких случаев у меня был припасен alias: я представлялся Бобом Райли (так звали одного качка у нас в школе).

– Привет, я – Боб. Потанцуем?

– Боб? А фамилия?

– А что, разве для танца требуется фамилия?

– Требуется, требуется.

– Ну, Райли.

– Ну, привет, Боб Райли. Я – Вероника.

– А фамилия?

– Просто Вероника. А это моя подруга Дженни. Ну, так что мы будем пить?

К тому моменту, как я сообразил, кто передо мной, переигрывать было уже поздно, и я провел остаток вечера в образе Боба Райли. Вышло глупо: на прощание Вероника сама попросила у меня телефон, и мне ничего не оставалось, кроме как дать ей выдуманный номер. Настоящий мой номер она уже знала и знала, кому он принадлежит. А если и выбросила, вычеркнула из памяти и записной книжки, то – все равно не выкрутиться. Можно себе представить, как я буду подходить к телефону («Боб слушает»), отбиваясь от соседей, Криса с Джошем. Как они будут назло выхватывать трубку: «Он – не Боб Райли, он – Дарт Вейдэм!» Нет, нет, не нужно нам такого счастья. Вот вам, мадемуазель Вероника, липовый телефон Боба Райли. Или, как поется в песне, «Jenny, don’t change your number: 8-6-7-5-3-0-9…».

В колледже у меня было два круга знакомых, русский и американский. Они практически не пересекались между собой, и если американский круг был в целом ничем не примечателен («Хорошие ребята, не знаю, нормальные» – так описывал я своих друзей родителям), то русский круг, о котором родителям не сообщалось, никак нельзя было назвать нормальным. По правде говоря, я и сам не вполне понимал, как меня занесло в эту компашку. Одни кликухи чего стоят: Кулак, Профессор, Кот, Ву-танг, Жека-со-шрамом, Жека Forget-about-it… Я даже не был до конца уверен, студенты ли они или только приходят на кампус потусоваться. «Демчик, пойдем курнем!» «Демчик, мы с Кулаком сегодня по клубам. Ты с нами или как всегда?» По крайней мере, про Костю Кулака я точно знал, что тот учится, и не где-нибудь, а на юридическом, то есть там, куда я и сам стремился попасть. Есть такие люди: и кокс по клубным туалетам нюхает, и здоровенного вышибалу отметелить может (отсюда – кликуха), и в престижной law school учится на отлично, готовится стать успешным юристом. Я тоже хотел быть таким. Кулака побаивался и безотчетно лебезил перед ним, отчего становился сам себе противен. Вообще, чувствовал себя не слишком уютно среди этой шпаны, хотя по четвергам исправно ходил с ними в злачный клуб «Микки-рекс». В кругу однокашников-американцев, где я был не Демчиком, а Дэмиеном, мне было комфортней. При этом я не без гордости расписывал американцам эскапады моих crazy Russian friends, а иногда попросту врал, записывая выходки того же Кости на свой счет.

Но ведь случалось и со мной всякое… Один пуэрто-риканский эпизод чего стоит! На какой-то тусовке приобнял незнакомую девушку, она ко мне прильнула, и тут выскочил ее бойфренд, бешеный пуэрториканец. Все удары – в голову и открытой ладонью, «по-бруклински». Я упал, ударился головой о каменную плиту. Пуэрториканец не отступился, а наоборот – бил ногами по голове, но этого я, естественно, уже не помню. Узнал потом от Криса с Джошем, это они меня, окровавленного, дотащили до приемного покоя. Оказалось, сильное сотрясение мозга. Врач с длинным индийским именем на нагрудном кармане белого халата (в кармане – целый набор ручек, на рукаве – кофейное пятно) резюмировал: легко отделался. А через месяц справляли мой день рождения, заказали стол в армянском ресторане. Владелец ресторана, Серега, бывший моряк, клеился к каждой юбке; когда же ему напоминали, что у него есть жена, потешно удивлялся: «Жена who?» И вот в самом разгаре шабаша подходит ко мне Кулак:

– Слышь, Демчик, нам пора. Кот уже тачку подогнал.

– А куда мы едем? – спрашиваю я с пьяным благодушием.

– Воевать едем. В Латинскую Америку. Тебе табло начистили? Ну, мы с ребятами, понятно, огорчены таким поворотом событий. Надо поучить Пуэрто-Рико.

– Так я ж понятия не имею, что это за пуэрториканец был и где его искать!

– А, это мы уже без тебя выяснили. И что за хер, знаем, и где живет. И даже то, что он сейчас дома. Небось красавицу свою шпилит. Поехали, короче. Считай, это наш коллективный подарок тебе на день рождения.

На следующее утро я никак не мог восстановить в памяти все детали. С тревогой подумал, что мне уже во второй раз отшибло память. Так или иначе, я не запомнил ни собственного избиения, ни ответной расправы. Несколько разрозненных и расплывчатых картин, не более того. Вот мы идем дворами, продираемся в потемках через какие-то заросли и, вынырнув, оказываемся на лужайке за двухэтажным домом. На веранде сидит невменяемый хиппи. Кулак говорит: «Это наш связной». Невменяемый хиппи впускает нас в дом. При этом он безостановочно хохочет, повторяя слово «вендетта». Кулак и Жека-со-шрамом идут в бой первыми. К тому моменту, как заплетающийся и шатающийся именинник их догоняет, бешеный пуэрториканец уже валяется на полу в гостиной. Тот ли это, по чьей милости я месяц назад угодил в больницу? Я не могу опознать моего обидчика. Никакой красавицы-подруги с ним нет. Но Кулак уверяет, что это он, тот самый, и хиппарь-наводчик между приступами хохота подтверждает слова вожака.

После этого случая я изменил свое отношение к Кулаку и компании. Друг познается в беде, и, если в беде, постигшей меня, истинными друзьями оказались не интеллигентные Джош и Крис, а мордоворотистые ребята с блатными кликухами, значит, так тому и быть. Теперь и я буду им настоящим другом, примкну к их компании уже не наполовину, как раньше, а на все сто. К счастью, решимости моей хватило ненадолго.

Вероника не принадлежала к «русскому кругу»; скорее всего, она даже не знала о его существовании. И все же это именно Рафаэль (кличка – Кот) снова свел нас вместе. Вернее, не сам Кот, а его приятель Кир (для американцев – Сайрус). Это произошло в клубе «Микки-рекс», куда мы все ходили, не пропуская ни одного «thirsty Thursday».

– Знакомьтесь, – сказал Кир, – это Вероника. Мы с ней дружим с двенадцати лет. С того момента, как меня привезли в Америку. Она – мой первый американский друг.

– А я – твой сосед, – перебил его Кот. – Ты иранец, а я из Узбекистана. У нас в общине говорят на фарси. Значит, мы с тобой кто? Правильно, соседи. Да, чуть не забыл, это мой друган Дэмиен. Мы по-русски его называем Дема или Демчик.

– Вот как? – Теперь во взгляде Вероники не читалось ничего, кроме насмешки. – А мне почему-то казалось, что его зовут Бобом Райли.

– Не Бобом Райли, а Бобом Марли! – жалкая попытка отшутиться.

– Не пизди! – возмутился Кот. – У Боба Марли были шикарные дреды, а у тебя просто жидовская шевелюра!

– Это правда, – с готовностью согласился я. Спасибо тебе, друг, ты и не знаешь, как выручил меня своими плоскими остротами. Еще минуту назад мне хотелось провалиться сквозь землю, но теперь ситуация, только что казавшаяся безвыходной, как-то неожиданно разрешилась сама собой.

Весь остаток учебного года мы гуляли такой вот странной компанией: Кир, Вероника и мы с Котом. Вероника стала «своим парнем»; теперь мы с ней общались запросто, по-приятельски. Ничего романтического в наших отношениях не было. Как не было, впрочем, и настоящей дружеской близости. Да и ни у кого из нас ее не было.

Глава 2

Вспоминается и такое: как Ар-Джей Бернарди выходит из клуба, всем своим видом демонстрируя, что ему никто не указ. На нем белая бейсболка, какие носят в снобском Клифтон-Парке, а в Трое-Кохоузе не носят, считается дурным тоном. Да что бейсболка, он весь – от очков до новых кроссовок – выкормыш Клифтон-Парка. И все-таки на маменькиного сынка из частной школы он похож только на первый взгляд. Кепка, очки, кроссовки. Но – походка вразвалку, хулиганский задор. Ему, Ар-Джею Бернарди, море по колено: он – гитарист из легендарной группы Eats Shoots and Leaves. Пятнадцатилетний пацан, а уже звезда.

– Ну, чё там?

– Волосатые рубятся. Говно, – отвечает Ар-Джей, глядя мимо собеседника.

– А наши где?

– Подтягиваются. Скоро начнем.

Через некоторое время у входа в клуб выстраивается ожидаемая очередь. Пирсинги, наколки, бритые головы в байкерских косынках или в лыжных шапках, надвинутых на глаза; безразмерные худи, джинсы-шаровары JNCO, холщовые кеды. Это и есть «наши»: буйная поросль из промышленного захолустья под названием Троя на севере штата Нью-Йорк. Если сосчитать всех, кто когда-то топтался здесь в ожидании концерта Eats Shoots and Leaves или One Man Less, наберется человек триста, а то и больше. На этом групповом снимке Вадику шестнадцать лет, он учится в одиннадцатом классе. За плечами – рюкзак в заплатах, из кармана джинсов торчит ржавая велосипедная цепь, пристегнутая к кошельку. На тыльной стороне кисти черным фломастером выведен символ стрэйт-эдж[8] в виде буквы Х. На дворе девяносто четвертый год.

Эта Троя пала еще во времена Великой депрессии: один из некогда отвоеванных рубежей, наспех застроенных в период предпринимательского бума и впоследствии почти заброшенных, пришедших в упадок, но сохранивших гордое название. Почему Троя? Название казалось чистой случайностью. Как и все остальное, впрочем. Люди привыкли к засилью случайности. Случайные заработки как единственный источник дохода, случайные знакомства в спорт-барах как единственный способ найти себе подобных. Даже сама планировка города и та выглядела случайной: бесконечное петляние безлюдных улиц. Среди заброшенных зданий с выбитыми стеклами, автомастерских, складских дворов и свалок металлолома нет-нет да и промелькнет одноэтажная хибара с покосившейся вывеской «Салон красоты» или «Доктор Дж. Риззо, фармацевт». Случайность – genus loci, гений места, предстающий в виде змеи. Только, в отличие от той античной змеи, эта не оберегала свою территорию, а примеривалась к ней, как это делает удав прежде, чем проглотить жертву.

Но территория никогда не сдавалась без боя. Она и теперь еще выпутывается из уличной петли, чтобы затеять строительство нового сити-холла. Или посвящает себя организации музыкального фестиваля «Двадцать пять лет спустя» – в память о тех достославных днях (середина девяностых), когда в трущобах Трои и сопредельного Кохоуза процветала контркультура хардкор-панков, впоследствии распространившаяся по всему Восточному побережью. Кажется, это явление тоже было случайным, но теперь о нем говорят с гордостью (так в каком-нибудь Квинсбридже не устают перечислять имена вышедших оттуда знаменитых рэперов). Непонятно, откуда возник новый звук, а вместе с ним – социальный протест, недолговечная романтика возрождения, гормональный выброс с идейной подоплекой. Сначала на сцену вышли Chain Link, Game For Abuse, No Savior и Street Hounds; вслед за ними появились Down And Out, Redress и Formation; а затем, в том самом девяносто четвертом году, плотину прорвало, и групп стало едва ли не больше, чем слушателей. Слушатели же, хоть их было и немного, не только ходили на все концерты, но и знали наизусть бóльшую часть песен. Демоальбомы, записанные в одной и той же полудомашней студии на Ларк-стрит, переписывались на двухкассетниках и за пару дней расходились по всей Трое.

К началу нового века этот порыв угаснет, вчерашний андеграунд станет частью поп-культуры. Стареющие панки, по инерции продолжающие проповедовать стрэйт-эдж, веганство и фэнзиновский самиздат, перекочуют из подвалов в прайм-тайм MTV, чтобы ненадолго превратиться в кумиров избалованной молодежи из пригородов. Но рано или поздно все встанет на свои места. И тогда офисный работник Ар-Джей Бернарди, упитанный человек средних лет, после двадцатилетнего перерыва запишет альбом с новой группой. В пятнадцать он был вундеркиндом и рок-звездой локального масштаба, хотя на гитаре играл не ахти. За последние же двадцать лет он вырос в виртуозного гитариста, исполняющего никому не нужный арт-метал в духе Эдди Ван Халена или Ингви Мальмстина. Теперь на его концерты приходят пять–десять человек из числа старых друзей. Если бы Вадик до сих пор обитал в окрестностях Трои, он бы тоже сходил. Не по старой дружбе, а просто послушать. Наплевать, что нынешний репертуар Бернарди насквозь вторичен. Зато играет здорово, Вадик даже не ожидал.

– А у тебя ведь тоже была группа, – вспоминает офисный работник Ар-Джей, когда они с Вадиком раз в год общаются в чате. – Как же ее… Era Of Division? Arrow Of Division?

– Error Of Division, – подсказывает Вадик.

– Во-во. Классное название. Я бы стырил.

Забавно: Ар-Джей всегда был занят поиском идеального названия для группы. Хотя что может быть лучше, чем Eats Shoots and Leaves? В зависимости от выбора пунктуации это может означать «Ест, стреляет и уходит» или «Ест побеги и листья». С одной стороны, кредо маньяка; с другой – строгое вегетарианство. В этом названии – вся нехитрая суть хардкора. Но Error Of Division тоже неплохо.

– Спокойно можешь тырить, – разрешает Вадик. – Нас все равно никто не помнит.

Название хоть куда, а сама группа была хуже некуда. Вадик писал пафосные тексты и пел, вернее, орал визгливым голосом: настоящий скрим у него никогда не получался. Но группа была. В тот или иной момент у каждого «троянца» была своя группа. Недаром в лексиконе хардкоров вместо слова «тусовка» употреблялось слово «сцена». Все были на сцене, воображали себя музыкантами, ощущали творческий зуд.

– А я твоего Дэйва недавно видел, – ни с того ни с сего вспоминает Ар-Джей. – Он на наш прошлый концерт приходил.

– Как у него дела?

– Ничего вроде. Только разнесло его, в дверь не пролазит. Говорит, это из‐за таблеток. Болеет он, что ли?

Одно время Дэйв был у них ударником, таким же никудышным, как Вадик – вокалистом. Но визг Вадика как-то терпели, а Дэйва после нескольких репетиций поперли из группы. Уровень игры на барабанах был ни при чем. Просто Дэйв был сбоку припеку, не принадлежал к хардкор-сцене. Это Вадик притащил его в Error Of Division. В школе белых бейсболок он, как и Вадик, был изгоем, и Вадик подумал, что Дэйву тоже найдется место среди люмпенов-музыкантов. Тем более что тот всегда любил тяжелую музыку. Но музыка музыкой, а субкультуру хардкор-панков примет не каждый.

Казалось бы, с татуированными парнями из Трои у Вадика должно быть еще меньше общего, чем с шайкой Кости Кулака. Но эмигрантское детство наложило своеобразный отпечаток: у Вадика развился вкус к экстремальным перевоплощениям. Традиционная кепка с логотипом бейсбольной команды сидела на нем криво, косить под нормального подростка не удавалось. Зато полинялая бандана, джинсы JNCO и кофта с капюшоном пришлись в самый раз, и в шестнадцать лет он, остриженный под ноль и беспрестанно щурящийся (лишь бы не носить очки), фактически переселился в панковский сквот, сочинив что-то неубедительное для успокоения родителей.

Дэйв – другое дело, у него не было ни эмигрантского детства, ни тяги к экстриму. Он тянулся к знаниям. Читал труды Ф. Джексона Тернера и Шлезингера[9] по политической истории США, курил по две пачки в день, жил в своем мире и дубасил по барабанам, стараясь заглушить пронзительный голос старшей сестры, доносившийся из соседней комнаты.

Вадик дружил с Дэйвом много лет. Вместе учились в школе, потом – в университете, где Дэйв затмевал всех студентов истфака, даром что на занятиях появлялся не чаще чем раз в две недели. Это было в самом конце девяностых в Покипси; панк-рок и Троя были уже далеко. Дэйву прочили блестящую академическую карьеру. На последнем курсе университета он получил стипендию Фулбрайта. Предполагалось, что он поедет в Германию, чтобы работать там над диссертацией – что-то про Веймарскую республику. Запомнилось, как они праздновали его успех в немецком трактире и виновник торжества весь вечер пытался заговорить с официанткой по-немецки, хотя та была чистой американкой ирландского происхождения. Все было на мази, впереди аспирантура в Гейдельберге.

Но за пару недель до поездки в Германию Дэйв совершил, как ему казалось, грандиозное открытие. Он открыл, что сон и пища вызывают у человека химическую зависимость, от которой надо немедленно избавляться. Это был первый приступ биполярки. Вместо аспирантуры бедный Дэйв отправился в психиатрическую лечебницу. С академической карьерой было покончено. Когда его выписали, он вернулся под родительский кров, где живет и по сей день. В периоды между рецидивами он подрабатывает учителем на замену в школе, где они с Вадиком когда-то учились. От барабанов он давно отказался, зато обзавелся мотоциклом и мотовездеходом. Каждый вечер он вывозит свой «Харлей» из гаража и несколько раз объезжает на нем вокруг квартала. Затем мотоцикл возвращается в гараж, и настает очередь мотовездехода. Тот же маршрут вокруг квартала, несколько привычных кругов с легким ветром в ушах. И – обратно в гараж, до следующего раза.

В девяносто четвертом году пропахший куревом, пивом и потом бар-клуб A2Z был одной из трех площадок, чьи двери были открыты для меломанов из Трои. Во всех прочих заведениях их капюшоны и рюкзаки примелькались, владельцы были уже в курсе, что на хардкоровских концертах творится черт-те что, и предпочитали не связываться. И только в самых заплеванных клубах – A2Z, Gelato’s и Saratoga Generals – на их бесчинства смотрели сквозь пальцы, поскольку другой клиентуры у них не было. Generals и Gelato’s выглядели несколько приличнее, чем A2Z, там было больше места и не так грязно. Тем не менее основная часть мероприятий проводилась именно в A2Z.

Узкая сцена была отгорожена от зрительского зала металлическими перилами; во время концерта на них забирались любители стейдждайвинга и, проделав кульбит, ныряли в толпу. На памяти Вадика было как минимум пять или шесть случаев, когда в результате неудачного прыжка приходилось вызывать скорую. Шоу останавливали, в зале включали свет. Санитары уносили раненых с поля боя. А затем, после десятиминутного перерыва, все начиналось по новой. Одни прыгали со сцены, другие – на сцену, где фронтмен пускал микрофон по кругу, предоставляя всем желающим возможность продемонстрировать вокальные данные. Ребята наваливались друг на дружку, рычали в микрофон, хватались за перила и делали стойки на руках.

Центральная часть зала была отведена для танцев. То, что впоследствии получило название «мош», – всего лишь жалкая пародия на нью-йоркский хардкор-данс девяностых, который при качественном исполнении выглядел почти так же эффектно, как знаменитый брейк или бразильская капоэйра. Во всяком случае, так Вадику казалось. Ноги скользят, как у конькобежца, а руки ритмично выбрасываются назад – движение, без которого это уже не хардкор-данс, а что-то еще. Резкость этих выбросов в сочетании с полным контролем, сложная хореография. Энтузиаст танцевальных турниров, Вадик потратил три года на совершенствование «ски-стэп», «бэк-свинг», «раундхаус» и других козырных движений. В процессе он получил несколько переломов, а заодно освоил нехитрую медицинскую процедуру – научился вправлять себе сломанный нос перед зеркалом в загаженном туалете клуба. Теперь невозможно поверить, что когда-то он был способен на всю эту акробатику. Взрослому человеку, оглядывающемуся на жизнь из своего осторожного сегодня, гораздо легче вспомнить себя в детстве, чем в юности. Детство наполнено страхами, зрелый возраст – неврозами и тяжестью в желудке. Одна несвобода понимает другую, а юность остается загадкой.

Расположенный в одном из худших районов города, легендарный гадючник A2Z соседствовал с китайской забегаловкой Szechuan Palace. Собственно, никакой забегаловки там давно уже не было; она закрылась в конце восьмидесятых. Но клиенты упорно продолжали приходить. И хотя унылая вывеска с иероглифами все еще сулила дешевый и вкусный китайский ужин, всем в округе было известно, что нынешний Szechuan Palace – не ресторан, а наркоманский притон. Периодически туда наведывалась и полиция. Когда это случалось, концерты в A2Z проходили без антрактов: на улицу лучше было не высовываться. Хозяин клуба предусмотрительно запирал двери, а фанаты старались вести себя потише. У большинства из них в послужном списке было уже достаточно нарушений, лишний раз сталкиваться с полицейскими никому не хотелось.

Перед началом концерта на сцену поднимался бритоголовый человек в спортивном костюме. На вид ему было лет тридцать пять, на самом же деле – под пятьдесят. Его звали Тим Мартоун. Представляя музыкантов, он держал микрофон в левой руке, на которой не хватало мизинца и безымянного, а четырехпалой правой рукой поглаживал свою безупречно лысую голову. На каждом из его оставшихся семи пальцев блестело золотое кольцо, в каждом ухе – по две серьги. Джим Фарино, солист группы One Man Less, ехидно шутил, что Тим – golden boy, то есть счастливчик.

– Сегодня у нас улетное шоу, – объявлял Мартоун. – Кто выступает, вы и без меня знаете. Звезды хардкора. One Man Less, Icing 9, Eats Shoots and Leaves. Караул, короче! – Это было его любимое словечко, «караул», и еще «безумие, просто безумие». В целом он был недалек от истины. – Да, пока не забыл: если кто еще не знает, сегодня в крэк-хаусе менты. Нас это не касается, но, пока торчков крутят, на улицу не выходим и, главное, никакого месилова, ясно? А то у нас тут много умных, чуть что руки распускают, а мне потом за всех отдуваться. Заебало. Это ж рок-н-ролл, блядь, мы все должны любить друг друга!

Предыдущие восемь лет Тим Мартоун провел за решеткой. За что он сидел, никто толком не знал. В легенде, которая то и дело обрастала новыми деталями, фигурировало «причинение тяжких телесных», но ребята сомневались. Говорили, что он просто кидает понты, а сидел-то небось за «хищение денежных средств» или что-нибудь в этом роде.

Получив УДО с привлечением к общественным работам, Мартоун решил попробовать себя в качестве музыкального импресарио, хотя до этого никакого отношения к музыке не имел. Что побудило его заинтересоваться маргинальным жанром хардкор, неизвестно. Может, чутье, а может, стечение обстоятельств. Во всяком случае, идея сосредоточить промоутерские усилия на хардкор-сцене была безусловно правильной. Даже в те годы, когда все движение состояло из ста – ста пятидесяти человек, A2Z был набит битком: на концерты ходили как на работу. Иными словами, Тим получал довольно неплохие деньги (самим музыкантам не доставалось почти ничего). При этом, отчитываясь перед реабилитационной комиссией, он объяснял, что воспитывает трудных подростков Трои-Кохоуза, то есть выдавал свою культуртрегерскую деятельность за общественные работы.

К его чести надо сказать, что он действительно занимался воспитанием по крайней мере одного трудного подростка – двенадцатилетнего сироты Дэниела, которого подобрал чуть ли не на улице и, взяв под опеку, назначил своим «младшим бизнес-партнером». Выглядело это так: всякий раз, когда кто-нибудь из музыкантов обращался к Мартоуну с финансовыми вопросами (сетовал на недоплату), жалобщика направляли к Дэниелу. Замухрышка Дэниел надувал щеки и нес ахинею, изобилующую бухгалтерским канцеляритом, которого он неизвестно где нахватался. В итоге обманутому панк-рокеру ничего не оставалось, кроме как плюнуть и уйти: бить такого хлюпика, да к тому же сироту, рука не поднималась.

Все соглашались, что Тим и его подопечный – редкое жулье. Но другого организатора, способного договориться с владельцами клубов и вообще все устроить, в Трое не было. Поэтому всех воспитывал Тим Мартоун. Ходили слухи, что он приторговывает «ангельской пылью», то бишь фенциклидином, который одно время пользовался большим спросом. Если это так, то призывы «не распускать руки» были чистым лицемерием: все знают, что фенциклидин вызывает неукротимую агрессию. Впрочем, слухи о наркодилерстве Мартоуна вряд ли были правдивы. Во-первых, он был слишком осмотрителен, чтобы рисковать таким образом – особенно после отсидки. Во-вторых, к началу девяностых мода на курение «ангельской пыли» пошла на убыль. Многие хардкорщики и вовсе отказались от наркоты. На смену лозунгу шестидесятых «секс, наркотики, рок-н-ролл» пришла идеология стрэйт-эдж, предписывающая строгое воздержание от любых психоактивных веществ – вплоть до кофеина. Трезвость и целомудрие стали предметом панковской гордости. Маргинальное молодежное движение, ведущее свою родословную от дегенератов-анархистов вроде Сида Вишеса, неожиданно оказалось последним оплотом реликтового американского пуританства. Пока нормальный тинейджер хлестал пиво, баловался марихуаной и терял девственность, то есть делал все, что положено делать в этом возрасте, бритоголовые отщепенцы из Трои и Кохоуза не ели мяса, ратуя за права животных, и не пили ничего крепче кефира. В сущности, это была вполне закономерная реакция протеста: отвергать растиражированную фабулу Вудстока с ее «запретными плодами», все поощряемое и насаждаемое в явной или неявной форме. Никаких «sex, drugs, rock’n’roll», никакой свободной любви и никакого пацифизма. Хардкорщик любит и будет любить месилово, он распускает руки на трезвую голову, без «ангельской пыли» и без бухла. Каждый концерт начинается с драки, а заканчивается потным братанием под традиционный панковский «синг-алонг». Если бы бедняга Вишес дожил до наших дней, он бы, возможно, тоже стал стрэйтэджером – всем назло.

Короче говоря, отповедям Тима Мартоуна не придавали никакого значения. Куда большим успехом пользовались речи Бухарика Дина – сивоусого бомжа, который вечно околачивался у входа в A2Z. Когда-то он был аж профессором английской литературы в частном колледже. Имел семью, жил как все. Но – спился и в один прекрасный день оказался на улице. С тех пор он стал Бухариком Дином, полноправным участником хардкор-сцены. Многие специально задерживались после концерта, чтобы послушать его пьяные выкладки. Ребята считали себя вправе над ним потешаться, получив это право ценой показного сочувствия, которое проявляли, когда ему становилось совсем худо. А может, и не показного. Как-никак даже самые отчаянные поборники стрэйт-эджа относились к Дину с пониманием – давали денег на еду и выпивку. Дин покупал чекушку омерзительной водки «Вольфшмидт» и, сделав пару жадных глотков, начинал расхаживать взад-вперед. Вероятно, в его проспиртованной памяти всплывали отрывки из любимых книг.

– А ну поди сюда, – обращался он к коллективному «ты» хриплым голосом бездомного. – Поди, говорю, сюда. Вы, суки, вообще… читали что-нибудь? «Книгу джунглей» хотя бы читали?

– Да я ее написал! – отзывался кто-то из толпы.

– Кто это сказал?! – ревел Дин и со всей силы запускал в толпу пустой бутылкой. К счастью, бутылка была пластмассовой.

Глава 3

С балкона мне видна улица, которую я с самого начала готов был считать своей. Она названа в честь португальского поэта Жайме Кортезау и находится в самом сердце Майанги, недалеко от пересечения с проспектом Мариана Нгуаби. Если я когда-нибудь вернусь и обо всем расскажу не на бумаге, а вживую, то вряд ли признаюсь, что долгое время не отваживался гулять по «своей» улице даже в дневное время, хотя улица эта – довольно спокойная. Не сказать, что совсем безопасно, но уж точно не опасней, чем в Нью-Йорке.

Несмотря на бурную стройку, в Майанге до сих пор не очень много высотных зданий, это не Маржинал[10]. Горизонт не загроможден, с высоты седьмого этажа еще можно увидеть если не весь район, то во всяком случае значительную его часть. Архитектура советских спальных районов чередуется с постройками в два-три этажа, крытыми красной черепицей, как в Лиссабоне. Улицы в основном асфальтированы, усажены рядами деревьев, кое-где даже освещены по вечерам (для Африки – большая редкость). Словом, если смотреть сверху, все выглядит вполне прилично. Правда, стоит отойти чуть дальше, и начнутся трущобы, шанти-тауны, тунга-нго[11], где тысячи, а может, и сотни тысяч людей живут без электричества, водопровода и канализации.

При первом знакомстве Луанда не выглядит городом, где хотелось бы жить или даже находиться. Ты видишь облезлые многоэтажки семидесятых, глазницы окон с едва не выпадающими из них кондиционерами. Колониальные руины, пастельные фасады Нижнего города, стремительно поглощаемые бурной стройкой. Обочины, где нищие целыми семьями просят милостыню, сидя на земле среди помоев. А рядом – дорогие автомобили, часами томящиеся в пробках. Тучный чиновник на заднем сиденье «лендкрузера» орет по двум мобильникам сразу. В бело-синих маршрутках грохочет музыка; их водители лихачат, маневрируя в плотном движении, всегда на волоске от аварии. Регулировщик в белых перчатках бессмысленно жестикулирует и рыщет глазами в поисках дойного экспата. Между колоннами машин бредут уличные торговцы, уныло, но настойчиво предлагающие скучающим в пробке автомобилистам самый неожиданный товар: у одного в руках зеркало для ванной, у другого – аляповатый мужской костюм, у третьего – потрепанное издание «Камасутры». Вслед за торговцами бредут по проезжей части и попрошайки, беспризорные дети, норовящие протереть грязной губкой ваше лобовое стекло. И над этим всем – рекламные щиты с предвыборным враньем: «МПЛА – все в надежных руках».

Но красоту можно найти где угодно, а там, где ее совсем мало, этот поиск становится и азартной игрой, и вопросом чести. Мало, да не совсем. Где-нибудь в Нижнем городе среди отполированных новостроек еще попадаются колониальные постройки, а в них – уютные кондитерские или лавки старьевщиков, полные всякого брик-а-брака. Кафе с внутренними двориками. Окруженная высокими пальмами церковь XVII века с бронзовыми желобами, похожими на разинутые пасти морских чудищ. Кружевные колонны, стрельчатые окна с цветными витражами, орнаменты в виде канатов и узлов. Входя в эту кармелитскую церковь, ты переносишься в эпоху конкистадоров; выходя из нее, попадаешь в мир, где эпохи наезжают одна на другую. Советские названия улиц выгравированы на изразцовой плитке «азулежу» – керамическом символе колониального времени. На тротуаре перед подъездами зунгейры[12] продают изрытые черными пятнами плантаны, одновременно перешучиваясь и журя своих непослушных детей. Мимо проносятся безумные мотоциклисты, любители гонок с препятствиями. Препятствия – это мусорные кучи, колдобины и шарахающиеся в сторону прохожие. На паперти кармелитской церкви стоит бомж с матюгальником и проповедует Слово Божие.

Плотный поток машин на проспекте Мариана Нгуаби сжимается, растягивается и снова сжимается, точно мех аккордеона. Если бы эту автомобильную гармошку снять на видео и сопроводить каким-нибудь подходящим саундтреком, могло бы выйти неплохо. Но я давно прошел стадию подобных, в сущности, туристических развлечений. Теперь это моя улица, мой район, и никакого музыкального сопровождения не надо. Пусть вместо инородной музыки звучит местная какофония. Пятьдесят процентов автомобилей в Луанде – маршрутки. Бело-голубые микроавтобусы «тойота-хайс». Из каждой высовывается зазывала. Он без конца повторяет пункт назначения, стараясь перекричать конкурента. «Мутамба, Мутамба, Мутамба!» «Конголенсе, Конголенсе, Конголенсе!» И вот эти беспрестанные выкрики вперемешку с клаксонами, сиренами, громыханием строительных кранов и есть звукоряд Луанды. Тетушка Сесса, пожилая торговка, у которой я покупаю манго, силится сообщить мне что-то интересное, а может, даже что-то важное. Но из‐за уличного шума никто никого не слышит. Ни я ее, ни она меня. В конце концов она разводит руками и произносит свое всегдашнее: «Только в Луанде».

Только в Луанде, где полчища маршруток и джипов мечутся в броуновском движении по дорогам города, не соблюдая никаких правил, не обращая внимания на разметку, беспрестанно надрывая клаксоны. Каждый идет напролом, берет на слабо, вклиниваясь и подрезая, и расстояние между твоей машиной и соседними составляет не более нескольких миллиметров. Но сколько ни подрезай, где-нибудь в центре все равно застрянешь. Иногда кажется, что вся моя жизнь в этом городе сводится к бесконечному стоянию в пробках и выслушиванию привычных ламентаций шофера, грузного человека с робкой бородкой. «Эх, будь у меня сейчас бронированная машина… – начинает он старую песню о главном. – Вот, помню, в девяносто первом у нас тут можно было купить бронированную. С мигалкой. Понимаешь? На такой лошадке тебе никакие пробки не страшны. Сукуама![13] Включаешь мигалку – и вперед… Я, между прочим, чуть было не купил тогда. Бронированную, да. Чуть-чуть бабла не хватило».

Только в Луанде, где в крепости Сао-Мигел (ныне – Исторический музей) догнивают последние МиГи и советская бронетехника. Где бельевые флаги плещут на ветру на верхотуре панельных домов с захламленными балконами.

Где вождю и поэту Агостиньо Нето построили мавзолей в виде ракеты. Где на одной из центральных улиц можно встретить граффити «Neto voltou como Prometeu». Вероятно, имелось в виду «Нето вернулся, как обещал» («Neto voltou como prometeu»). Но прописная буква заменила строчную, и получилось «Нето вернулся, как Прометей». А рядом: «Não ha vagas» («Вакансий нет»). Где на лобовое стекло налипают личинки, падающие с неба, как снежинки. Где пахнет выхлопом, костром и какой-то растительной гнилью. Где в сухой сезон к семи утра солнце уже печет так, что на улицу не выйти, а ближе к вечеру на набережной ветер поднимает пыль – настоящая песчаная буря. Когда же эта буря утихнет, широкий закатный луч, скользящий по остывающей земле, наделяет каждый объект каким-то щемящим свечением. Силуэты прохожих кажутся вытянутыми, а тени укороченными. Можно ли по тому, как искривляются тени, определить местонахождение человека? Есть ли какая-нибудь особая луандская тень, как бывает особый свет – здесь и больше нигде? В Нью-Йорке темнеет медленно, ночь плавно опускается на город, а здесь ястребом падает с неба. Темнеет так быстро, как если бы кто-то щелкнул выключателем или вырубило электричество. Светает тоже не так, как в Америке: быстрее и в то же время как-то… нежнее, что ли. Ранний свет оседает на предметах тонкой пыльцой.

Только в Луанде, где торговки фруктами сидят на земле в тени раскидистых деревьев с диковинными названиями мафумейра и мулембейра, которые для кого-то значат не меньше, чем для жителя России – ольха и осина. Где даже в центре города асфальт, железобетон и стеклопакет не могут окончательно вытеснить исконно африканское – красную землю, приплюснутые кроны усыпанных красными цветами акаций. Где галька на променаде сверкает по ночам в тусклом свете городских фонарей, словно сотни светлячков.

В Луанде, где лачуги кроют ржавым рифленым железом и, чтобы такую крышу не снесло ветром, придавливают кирпичами. Где торговка на барахолке аттестует свой товар: «Мы тут нигерию не продаем». Имеется в виду, что это не подделка. Где «gasosa» (дословно: газировка) означает взятку, которую нужно дать полицейскому, чтобы он отпустил тебя с миром; врачу, чтобы выписал рецепт; администрации учебного заведения, чтобы выдали диплом. Где жители муссеков затемно занимают очередь к колонке с водой, но не стоят часами, а кладут булыжник, маркирующий их место в очереди. Как отличить один булыжник от другого? А как опознать свой черный чемодан Samsonite среди прочих на багажном конвейере в аэропорту? Как-то опознают.

Где, несмотря на нефтяной бум, на заправках случаются перебои с бензином. Где дети на пустыре день-деньской режутся в шашки (вместо шашек используют крышки от кока-колы), в суэку[14] или в настольный футбол на деньги. В обычный же футбол играют чем попало – жестянкой, мячом из ветоши, перетянутой веревками, а то и баскетбольным мячом (казалось бы, не очень-то поиграешь, но им – хоть бы хны). Где накануне футбольных матчей на улицу лучше не выходить: оглушающая музыка, транспаранты, грузовики, в которые набивается до сотни оголтелых болельщиков, ни пройти ни проехать. Где водители маршруток устраивают ночные автогонки. Где на вечеринках пьют что попало, мешают вино с водкой и подслащенной водой, приговаривая «фиш», что на местном сленге означает «нормально», но у меня неизменно возникают ассоциации с английской фразой «to drink like a fish» – «пить как рыба». Где от похмелья лечатся рыбным супом музонге.

Где вечерами подростки из муссеков слоняются по центральным улицам, околачиваются возле храма Святого Семейства, на Первомайской площади. Одни моют машины, чистят обувь, продают пирожки; другие бродят в поисках наживы, воруют бумажники или нападают с ножом, с пистолетом, примыкают к уличным бандам. В былые времена улицы патрулировали дружинники из Организации народной обороны. Говорят, при них было спокойней.

Сам я стал жертвой гоп-стопа только однажды – в мои первые недели в Луанде. В целом отделался малой кровью, но страх остался. Первое время я жил на руа Эдуарду Мондлане, рядом с кубинским посольством, в особняке с садом, где росли манго, гуава и папайя (хозяйка предупредила: «Смотрите, чтобы их не таскали обезьяны»; я так и не понял, шутила она или нет). Там было совсем безопасно, но я все равно боялся, запирался на все замки. На ночь оставлял свет включенным, а наутро, обнаружив, что он выключен, паниковал, хотя мог бы и догадаться: последняя лампа в квартире отключается автоматически вместе с генератором. Вспоминал ходившую в экспатских кругах историю нефтяника из Шотландии, страстного коллекционера масок чокве и других артефактов, влюбленного в Африку и африканцев; грабители убили его резным ассегаем из его же коллекции. Кажется, он жил где-то неподалеку… Потом я переехал в южную, менее благополучную часть Майанги и там, как ни странно, стал бояться меньше.

Больше всего в том особняке мне запомнился попугай: он был крайне разговорчив и даже знал несколько фраз по-русски (по-видимому, я был не первым русскоязычным постояльцем в этом доме). В сущности, я и сам – такой же говорящий попугай. Кое-как овладел португальским, но недостаточно, я это прекрасно понимаю. Из-за нехватки языка криво воспринимаю окружающую действительность. Помню: когда мы только приехали в Америку, родители думали, что сокращение «Dr.»[15] на уличных указателях означает «Doctor». Houston Dr., Maple Dr., Westpoint Dr. … «Удивительно, – восклицал отец, – здесь половина улиц названа в честь врачей! Мотай на ус, Вадя, в этой стране медицинскую профессию уважают».

Теперь я и сам примерно так же сужу о жизни. Не понимаю элементарных вещей, путаюсь в аббревиатурах и др. В плакате с надписью «Ave Maria», наклеенном на фасаде церкви, вижу название улицы, воспринимая «Ave» как сокращенное «Avenida». До сих пор путаю «cadeiro» с «carteiro» и «carteiro» с «carteira»[16], то и дело сажусь в лужу. Тем более что и португальский-то здесь не тот, которому учит «Розетта Стоун»[17], а диалектный, с примесью кимбунду и других местных наречий. В книжках читаешь одно, а на улице слышишь совсем другое. Вместо «sim» (да) говорят «ia», вместо «muito» (очень) – «bué», вместо «ir embore» (уходить) – «bazar». От кимбундийского глагола «kubaza» отбрасывается инфинитивная приставка «ku» и прилепляется португальское окончание «-r» (вроде брайтонских глаголов «эксесайзиться» и «энджойить»). Связи с русским «базаром» тут никакой, но мнемоническая зацепка есть: если человек уходит из дома ни свет ни заря, он, скорее всего, отправляется именно на базар. Большая часть населения Луанды зарабатывает на жизнь розничной торговлей – на рынках или просто на улице, среди потока машин, предлагая каждому встречному свой лежалый товар. Взрослые уходят в четыре утра, а дети остаются дома. Вместо того чтобы пойти в школу, старшие братья и сестры нянчат младших. В муссеках всегда много детворы, оттого там и весело. Из динамиков доносится рэперский хит «Estou a bazar» («Я ухожу»), который я по незнанию перевел как «Я на базаре». Песня про базар «Конголензеш»? Про «Роки Сантейру»?

Про «Роки» мне рассказал попутчик, с которым мы разговорились в самолете из Брюсселя; это было первым, что я узнал о Луанде. Еще не успев ступить на ангольскую землю, я уже знал, что самый знаменитый рынок Луанды был назван в честь Роки Сантейру, персонажа бразильского сериала. Знал, что в разгар гражданской войны, когда страна голодала, там, и только там всего было в достатке, от свежего мяса и рыбы до подержанных машин (как правило, угнанных), которые предлагались вместе с водительскими правами и ускоренными уроками вождения. Еще там продавались паспорта, в том числе и дипломатические, а в лачуге с яркой вывеской «Частная служба безопасности» предлагались услуги по части «устранения личных и деловых проблем» – в диапазоне от избиения до бесследной ликвидации конкурента (любовника, мужа, соседа, бизнес-партнера – ненужное зачеркнуть). Все это я знал и в первые несколько недель пребывания в Луанде искал случая посетить это удивительное место. Ждал случая и в то же время боялся: знал, что там и наркодилеры, и торговцы оружием, и казино с борделями. Словом, совсем не безопасно. Наконец, набравшись смелости, попросил шофера отвезти меня к «Роки». Оказалось, рынок, названный в честь героя бразильского сериала, закрылся десять лет тому назад.

С телесериалами я знаком ближе, чем хотелось бы: первое время так же, как много лет назад, в период моего первого «великого переселения», пытался учить язык из телевизора. Но по телевизору показывали то старые бразильские шоу, то передачи про гламурную жизнь ангольских олигархов, то местные новости в двух итерациях, на полупонятном португальском и непонятном кимбунду, одинаково скучные на обоих языках. Неужели в Анголе никогда не происходит ничего интересного? Или, наоборот, столько всего уже произошло, происходило последние сорок пять лет, что сейчас людям больше всего хочется скуки, неинтересных или вообще никаких новостей? Не потому ли и послевоенную клептократию Сантуша приняли так безропотно? Пусть уж лучше будет худой мир, стабильная и предсказуемая диктатура родной партии МПЛА, запросто проделавшей путь от афросталинизма к петрокапитализму; пусть себе воруют, лишь бы не убивали. Пусть показывают сериалы «Windeck» и «Jikulumessu», где жизнь миллиардеров выдается за жизнь среднего луандца. Те, у кого нет ничего, смотрят по телику этот гламур, ненавидят богатых, мечтая стать как они, и – отдыхают душой. Пусть будет побольше телесериалов, бразильских или ангольских, все равно; побольше рекламы дорогих товаров, которые большинство не может себе позволить. Лишь бы не было войны.

После войны, в начале нулевых, здесь была специальная телепрограмма – она называлась «Ponto de Reencontro»[18]. Там показывали людей, ищущих своих близких. Каждое утро на съемочной площадке выстраивались огромные очереди. Когда до человека доходила очередь, он просто говорил в камеру: я такой-то, ищу сына, дочь, мужа, жену, брата, сестру, мать, отца… Родные, пропавшие без вести, были чуть ли не в каждой семье. До сих пор есть. В Луанде нередко видишь калек, у которых недостает одной или обеих ног. В Америке беднота лишается конечностей из‐за диабета, а здесь это в основном люди, которые в поисках еды пошли в поле и подорвались на мине. Было время, французская гуманитарная организация под названием «Боль без границ» разъезжала по городам и весям, предлагая желающим электротерапию от фантомных болей. Mutilados da guerra[19] выстраивались в очереди за электрошоком. Гражданская война официально закончилась в 2002‐м, но пятнадцать лет – недостаточный срок, чтобы замести все следы. Слишком много было минных полей, изрешеченных пулями зданий. Нужно сильное обезболивающее, и, если местный опиум для народа уже не действует в постмарксистской Анголе, значит, пора переходить на импортные препараты. Морфий завозных теленовелл – не худший вариант.

С точки зрения изучения языка в бразильских мыльных операх не очень много проку: все-таки бразильский португальский довольно сильно отличается от ангольского. Зато опять-таки вспомнилось детство: «Рабыня Изаура». «Зачем тебе приспичило в Анголу?» – «Чтобы вспомнить советское детство». Кое-где на улицах еще попадаются «Нивы», а если повезет, даже старые поливальные машины, те самые, с желтым кузовом и голубой кабиной. Еще не снесли всех памятников рабочему и крестьянке.

Китай наступает на пятки, но и люди, говорящие по-русски, в Анголе до сих пор не перевелись. Да и вообще их в Африке много. Забавно слушать диалог двух африканцев с советским прошлым, приехавших из разных частей континента. Один – из франкофонной Африки, другой – из лузофонной. Оба учились в СССР, и единственный общий язык для них – русский. Русскоговорящих африканцев тут куда больше, чем собственно русских экспатов. Впрочем, речь не о языке даже, а о предметах быта. На луандских барахолках еще продаются советские радиолы. На языке мбунду радио – «онджа йепоперу», говорящий дом. В конце шестидесятых здесь ловили передачи МПЛА из Браззавиля точно так же, как мой отец в Ленинграде ловил Би-би-си и «Голос Америки». Да и некоторые из игр, в которые играют африканские дети, напоминают те, в которые играли у нас во дворе. Здешняя мелюзга тоже проводит много времени на улице. Это тебе не Америка, где все дети только и делают, что режутся в «Нинтендо» или осваивают «Майнкрафт». Впрочем, этого добра здесь тоже хватает.

Я люблю наблюдать с балкона или из окна машины. Быть здесь, но не здесь. Погружаться в чужой мир, сопереживать тому, что меня не касается и на что я никак не могу повлиять. Этот, в общем, безобидный вуайеризм как ничто другое примиряет с жизнью, прошлой и настоящей.

Вот дети играют в футбол на пустыре. Вот старик играет на баяне, нет, на аккордеоне, и к рубахе его приколот значок – кажется, пионерский. Вот из переулка выходит похоронная процессия, и женщины, идущие во главе, причитают «аюэ!» (почти что еврейское «ой-вэй»). Отряд плакальщиц в футболках с логотипом какой-то церкви. Многолюдные похороны с песнями, плясками, причитаниями и молитвами, со всеми почестями – в согласии с африканским обычаем, где каждого человека провожают как короля (а ведь еще совсем недавно, во время войны, бросали без разбору в братские могилы).

Вот рабочие-кимбангулейруш[20], человек десять, сгрудившись, едят что-то руками из общей миски, которую один из них (может, бригадир) держит на весу. Обеденный перерыв. Все делать вместе – это африканское. Вся пища – из общего котла. Этого у них не отнимешь. Всей деревней несут в больницу больного, кормят голодного, нянчат чужое дитя, отдают последнее. Забота о ближнем, взаимопомощь. Для них это на уровне физиологии, как дышать. А едят эти рабочие наверняка что-нибудь липкое и жирное. Калулу? Фунж? Фейжау? Кому-то ангольская кухня покажется несъедобной, а я все это сразу полюбил. Калулу – жаркое из сушеного мяса или рыбы с листьями жимбоа и красным пальмовым соусом. Фунж – густое, тягучее пюре из маниоки. Фейжау – бобы в пальмовом масле. В гостинице, где я провел первые несколько недель моей африканской жизни, мне предлагали незатейливые яичницы за тридцать долларов, клеклые булки за пятнадцать, вязкий и приторный апельсиновый сок. Я давился всей этой дрянью и даже не подозревал, что в палатке за углом тетушка Зефа кормит вкуснейшей ангольской едой – жарким из козлятины, кизакой[21] с креветками, фариньей финой[22] или фунжем из желтой муки с фейжау и сушеной рыбой капарау – практически за бесценок.

Все-таки хорошее изобретение эти палатки, лотки, где можно задешево купить все, что хочешь, от микондо до шелковой рубахи с набивным рисунком. В первые месяцы меня особенно радовали такие вроде бы незначительные бытовые моменты; они утешали, и я начинал придавать им преувеличенное значение: например, старательно напоминал себе, как я люблю ангольское пиво «Кука». Com um coração Angolano[23]. Теперь же, когда я научился, как мне кажется, просто наблюдать, в этих бытовых обманках пропала всякая необходимость. Там, где меня давно уже нет, я продолжаю присутствовать – даже помимо моей воли. А здесь, в этом удивительнейшем из африканских городов, меня почти нет, и потому мне ничего не стоит считать его своим.

Глава 4

Гольднеры прилетели в Америку в июне 1990 года. Родственники встретили хлебом-солью, а точнее, пиццей – той, что продается в магазине «7-11». «Пиццу будете?» Жара, какая-то пыльная стройка, сетка-рабица, а за ней – многоэтажные гаражи. Вот и все, что Вадик воспринял по пути из аэропорта Кеннеди.

Потом был двухмесячный постой в Бэйсайде у отцовской сестры, тети Ани, которая так долго агитировала их на переезд, но встретила без особого энтузиазма (куда подевалось то радушное и радужное, что переполняло ее заокеанские письма?). К моменту их прибытия тридцатипятилетняя Аня прожила в Америке двенадцать лет. «Если хочешь быть саксесфул, – наставляла она старшего брата, – надо научиться двум вещам: маркетинг и малтитаскинг. Твоя теоретическая физика из нот ин демэнд, ты должен попробовать пробиться в программисты. А на первых порах можно и такси поводить. Вон Аркаша, наш сосед, водил, водил и в конце концов купил медаль на машину. Теперь он – рич. Это тоже надо уметь». Аркаша, грузно-угрюмый человек в тонированных очках, объяснял свой успех неукоснительным следованием первой заповеди эмигранта: «С трудоустройством у нас ноу проблэм: мужики – в водилы, бабы – в хоматенды[24]». «Хоматенда» представлялась Вадику мягким зверем из неведомой сказки, помесью пантеры Багиры и хомяка. Пятнистая Хоматенда и муж ее, Коверкот.

Сама тетя Аня, поднаторевшая как в маркетинге, так и в малтитаскинге, делала карьеру пиарщицы, увлекалась аэробикой и латинскими танцами, растила двоих детей и разводилась с мужем Мариком, одновременно подыскивая себе нового, более перспективного партнера. Мечась между аэробикой, свиданиями и корпоративными встречами, она вечно мучилась вопросом, куда ей пристроить детей. По выходным Марик забирал их к себе в Нью-Джерси, но в будние вечера Ане ни от кого не было помощи. Приходилось загонять их в кровать к восьми часам («У нас в семье все ложатся рано: эрли ту бед, эрли ту райз – кори и хвори не знать!»), чтобы потом, едва дождавшись, пока они уснут, запереть дверь в детскую и улизнуть из дома, точно подросток. Таким образом, ей кое-как удавалось справляться с нелегкими жизненными обстоятельствами, и, хотя приезд брата с семьей оказался весьма некстати, она рассудила, что и из этого в целом обременительного присутствия можно извлечь определенную пользу: «Раз уж вы тут у меня живете, я надеюсь, не откажетесь побебиситить Мэтика и Джесичку». Мэтику, как и Вадику, было одиннадцать лет. Тетя Аня любила повторять, что он – «мэн оф зе хаус». Мужчина семью держит. Еще в Ленинграде Вадик не раз слышал от родителей о незаурядных лингвистических способностях двоюродного брата: дескать, Мэтью, хоть и родился в Америке, настолько хорошо владеет русским, что даже знает слово «кибитка». Это оказалось чистой правдой. Помимо «кибитки» его русский словарный запас включал слова «абрикос» и «спасибо». Вадик же, в свою очередь, знал примерно пять слов по-английски, но пустить их в ход боялся, так как Мэтик и Джесичка тут же принимались передразнивать его русский акцент.

На лето Вадика отправили в еврейский лагерь. Там играли в непостижимый бейсбол, а в полдень всем выдавали пакетики с яблочным соком и подтаявшее ванильное мороженое в размокших бумажных стаканчиках. И хотя все это было крайне невкусно, Вадик все утро ждал полуденного перерыва и очень расстраивался, когда перерыв заканчивался. В эти минуты он испытывал облегчение, потому что мог молчать наравне со всеми детьми, так же, как они, сосредоточенно поглощать десерт и тянуть сок через трубочку. В остальное же время он выделялся своей бессловесностью, чувствовал себя пугалом, застывшим посреди бейсбольного поля, не понимая, что от него хотят в этой всеамериканской игре с битами, базами и щитками. Кроме него, в лагере был еще один русский – рыжий и пухлый мальчик из Бобруйска. Тот приехал в Америку на три месяца раньше Вадика и уверял, что за это время успел напрочь забыть русский язык. Настаивал на своем исключительном англоязычии, затыкал уши, когда Вадик заговаривал с ним по-русски. При этом английским он владел еще хуже, чем Вадик, и общение получалось так себе. Например, приглашая Вадика поиграть с ним в баскетбол (вечерний факультатив после обязательного бейсбола), мальчик говорил так: «Итс ми, итс болл, итс плей?» Вадик, уже привыкший к этому недоязыку, отвечал в пандан: «Итс окей».

Когда родителей освобождали от обязанностей сиделки и домработницы, они отправлялись гулять по вечернему Квинсу. Правда, выйти всей семьей у них почему-то не получалось: Вадик поочередно гулял то с матерью, то с отцом. Во время этих прогулок мать Вадика плакала и предлагала вернуться в Ленинград. Отец же, наоборот, крепился и говорил Вадику, что, если не найдет ничего лучшего, подастся в таксисты, как советовала ему сестра. «Или пиццу буду развозить – тут это, кажется, не считается зазорным. Подзаработаю денег, купим тебе джинсы!»

Но все обошлось: в начале сентября того года отец подписал двухгодичный контракт с Чикагским университетом, и семья перебралась на Средний Запад. Там Вадику купили не только джинсы, но и кроссовки. Причем не просто кроссовки, а крутые, в стиле Air Jordan, о которых мечтал в то время каждый американский подросток. На настоящие Air Jordan у родителей не хватило денег, и они купили другие, почти такие же, но не за двести, а за тридцать долларов. Разница сводилась, в сущности, к тому, что на одних было написано «Air Jordan», а на других – «AJ-900». И из‐за этой разницы над Вадиком потешался весь класс. Если бы он пришел в школу в обычных, некрутых кедах за десять баксов, никто бы и не заметил. Но эти, почти модные, почти Air Jordan… «Это у тебя что, Air Jesus?» – поинтересовался школьный остряк. Злополучные AJ-900 были отправлены в мусорку, но возгласы «Air Jesus!» еще долго сопровождали Вадика в школьных коридорах.

А через два года они вернулись на Восточное побережье с пополнением: у Вадика появилась младшая сестра Элисон. Теперь они поселились в городке с индейским названием Матаванда, предместье Олбани, упоминающемся еще у Германа Мелвилла. Что-то там про «секту безумных шейкеров из Матаванды». Когда четырнадцатилетний Вадик наткнулся на эту фразу у автора «Моби Дика», он подумал, что ее можно будет взять эпиграфом ко всей его дальнейшей жизни. Но вскоре они переехали в соседнюю Трою, и эпиграф из Мелвилла навсегда потерял актуальность. Зато появились новые: из Драйзера, из Воннегута.

Воннегут жил в Трое в пятидесятых годах и, между прочим, работал, как и отец Вадика, на компанию «Дженерал Электрик». Действие чуть ли не половины его романов происходит в городе под названием Ilium, то есть Илион. Отсюда родом и выпутавшийся из времени Билли Пилигрим, и изобретатель «льда-девять» Феликс Хоннекер, и герои «Механического пианино». А писатель-фантаст Килгор Траут, авторское альтер эго, проживает в соседнем Кохоузе, который, в отличие от Трои, фигурирует в произведениях Воннегута под своим настоящим названием. Кроме того, не следует забывать, что Троя – родина Дядюшки Сэма. Прототип бородатого дядьки в цилиндре со звездой, в синем мундире, белой рубахе и красном шейном платке, наводящего палец-дуло на тех, кто еще не записался добровольцем («Армия хочет тебя!»), действительно жил в Трое в первой половине XIX века. Его звали Сэм Уилсон, он был владельцем мясозаготовительной фабрики, поставлявшей провиант на фронт во время англо-американской войны 1812 года. Была у него и другая фабрика: кирпичная. И по сей день, проезжая мимо кирпичных трущоб этого города, посетитель, если он подкован в американской истории, не может не умилиться: кирпичи с фабрики Дядюшки Сэма. «Ilium fuit, Troja est», – гласит официальный девиз американской Трои, взятый из Энеиды. Илион был, Троя есть и поныне. «Все, что когда-нибудь было, есть и будет всегда», – поправляют воннегутовские всевидящие пришельцы с Тральфамадора. Все эти сведения уже взрослый Вадик выудил из интернета за один вечер, загоревшись странной идеей составить свою «американскую родословную». Дескать, надо понять, кто он и откуда.

До того как Гольднер-старший в очередной раз потерял работу и семье пришлось перебраться в Трою, Вадик учился в привилегированной пригородной школе, где, как полагается, третировали слабых и странных. Вадика, прибывшего из Чикаго новичка с русским акцентом, на первых порах не трогали. Он кропал статейки в школьную газету, пару раз участвовал в театральной самодеятельности и, как все, у кого не сложилось с футболом и баскетболом, увлекался восточными единоборствами. Он даже считал себя способным к этому делу, потому что Миша Гитович, преподававший карате в Центре еврейской общины Чикаго, однажды сказал его родителям, что у него «крепкие кости и вообще – то, что доктор прописал». Что именно прописал доктор, родители уточнять не стали. Им, как и Вадику, было ясно, что Миша – несомненный эксперт.

В том живописном городке, куда они приехали из Чикаго, в двадцати километрах от исторических развалин Трои и Кохоуза, люди жили размеренной, неинтересной жизнью. Семья Вадика поселилась на Мэйпл-Роуд, в одной из съемных квартир жилого комплекса «Толл-Оукс», но ни кленов, ни дубов там не было – улица была обсажена тополями. Это забавное несоответствие врезалось в память Вадика как некий символ той жизни в преломлении его подросткового восприятия. Стандартное название и стандартный вид из окна; совпадают они или нет – не важно, потому что за ними ничего не стоит, кроме стремления соответствовать стандарту. Все вокруг казалось приблизительным воплощением какого-то усредненного идеала: подстриженные газоны, однотипные дома с дверями из разноцветных стекол, скворечни почтовых ящиков, стрекот поливочных установок, шкатулочная мелодия, доносившаяся из грузовика мороженщика, весь герметичный пригородный мир, рекламная картинка благополучия.

Там, где кончался пригород, начинался лес, который Вадик долгое время не умел как следует разглядеть. Ему потребовалось почти четверть века, чтобы пейзажи Северного Нью-Йорка, самые родные, внезапно проступили сквозь напластования памяти во всей драгоценной полноте первичного впечатления. Это долина Гудзона, ее индейские названия и прибрежные холмы, красоты, с которыми мало что сравнится. Железнодорожный маршрут «Амтрак» от Ниагары и Буффало до Столичного округа и дальше – вдоль великой реки – мимо Райнклифа и Покипси. От Адирондакских гор до базальтовых скал Ньюберга и Уэстчестерского эстуария, а оттуда – в сам город Нью-Йорк, куда Вадик перебрался по окончании колледжа. Всю свою жизнь он перемещался с севера на юг. Но сейчас, в Луанде, ему снится что-то из прежней жизни, и в этом сне он едет в обратном направлении, вверх по Гудзону.

Когда старшеклассникам надоедало привычное пережевывание жвачки «кто-куда-с-кем», они развлекали друг друга городскими легендами. В числе прочих ходила байка о маньяке, еженощно боксирующем с тенью на улице в обнаженном виде. Где-то в середине учебного года школьный заводила по имени Билл Мерфи пустил слух, что Вадик и есть тот самый боксер-эксгибиционист. Он даже придумал кличку: Голый Драго. Собственно, кличку можно было расценивать как комплимент. Драго – это русский гигант, которого играл Дольф Лундгрен в фильме «Рокки IV». Значит, Мерфи увидел в Вадике качка, хотя атлетическим телосложением Вадик никогда не отличался. Примерно в таком духе Вадику и следовало бы ответить, когда Мерфи подозвал его, чтобы «вывести на чистую воду» в присутствии двух хихикающих красоток. Дело было в школьном автобусе, развозившем учеников по домам после уроков. Они сидели где-то в хвостовой части, где всегда сидят заводилы и их хихикающие девицы, а Вадик – спереди, уткнувшись взглядом в затылок водителя.

– Эй, слышь, ты… да, ты… подойди-ка сюда на минутку, вопрос есть. Подойди, подойди, не ссы. Вот у меня тут свидетели. – Он показал на девиц. – Ты же не станешь отрицать при свидетелях?

– Что отрицать?

– Что ты – это он.

– Кто «он»?

– Как – кто? Голый Драго!

Сведи Вадик этот идиотский разговор к шутке, все могло бы сложиться иначе. Но остроумия в нем было еще меньше, чем богатырства Дольфа Лундгрена. Не найдя что ответить, он со всего маху заехал обидчику по носу. Из носа хлынула кровь. Девицы завизжали. К удивлению Вадика, Мерфи не замахнулся для ответного удара, а закрыл лицо руками и, по-детски всхлипывая, забормотал: «Уходи, уходи сейчас же, иди обратно на свое место…»

В Чикаго, где Вадик провел первых два года своего американского детства, мальчишки дрались чуть ли не на каждой перемене и в целом относились друг к другу по-человечески. А тут, в сонном пригороде Олбани, школьники изобретали самые изощренные способы травли, сживали какого-нибудь бедолагу со свету прямо на глазах у педагогов, но драки боялись как огня. Даже верзилы в футбольных майках с подплечниками шли на попятную, ни на секунду не забывая, что за рукоприкладство могут исключить из команды, а то и из школы. Так что месть в форме физической расправы ему не грозила.

Посовещавшись, Мерфи и компания решили объявить чужаку бойкот. Вадика это только позабавило: ни с кем из окружения Мерфи он и так не общался. Но он недооценил серьезность «дипломатических санкций». Уже потом он узнал, что отец его недруга приятельствовал с директором школы, грозным и одышливым мистером Деанджело. Они состояли в одном и том же кантри-клубе. После инцидента с Мерфи-младшим Вадик был якобы занесен в «черный список». Список, которого никто никогда не видел, но о котором все слышали, раздолье для конспирологии. И вот уже воображение Вадика рисует красочные картины: где-то там на пиру бессмертных, то есть во время чаепития в учительской, отведя кого-нибудь из коллег в сторонку, тучегонитель Деанджело советует не ставить ученикам, числящимся в его списке, оценок выше «B-». Заваливать тоже не надо, пускай успеваемость у этих учащихся будет чуть ниже средней. А когда придет пора поступать в вузы, им напишут характеристики, с которыми принимают разве что в коммьюнити-колледж.

К счастью, в коллективе всегда найдется несколько вольнодумцев, не готовых стать орудием травли по воле начальства. Одним из таких вольнодумцев был учитель истории мистер Бэйшор. Это был пожилой человек с заячьей губой и жидкими усиками. Он носил старомодные очки с толстыми линзами, из‐за которых его глаза выглядели неправдоподобно большими и доверчивыми, как у персонажей мультфильмов. Когда же он снимал очки, чтобы протереть стекла, в его близоруком взгляде Вадику мерещилась какая-то перегоревшая обида – скорее всего, на себя самого.

По его собственному уверению, Бэйшор был совестью школы. Его давно хотели уволить, но он держал какие-то козыри против «крестного отца», как он называл директора школы, и потому оставался на месте. Начиная с девятого класса он взял Вадика с дружком Дэйвом под крыло. Они стали регулярно бывать у него дома. Он вообще любил опекать неприкаянных и даже создал для этого кружок под названием «Форум для свободных дискуссий», куда созвал всех белых ворон и черных овец. Члены клуба дискутировали на самые разные темы, а заодно узнавали от наставника кое-что из того, о чем им не полагалось знать. Например, о деанджеловском «черном списке».

Существовал ли он на самом деле, этот список? Или же Бэйшор, сам толком не зная, что к чему, выдумал его ради душевного спокойствия своих подопечных – подобно тому, как медицина придумывает названия недугам, которые она не в состоянии объяснить? Ведь есть же симптомы – сердцебиение, общее недомогание, стойкое ощущение, будто что-то не так. Раз нет ни объяснения, ни лекарства, пусть будет хотя бы название – фибромиалгия, черная немочь или черный список. Любое название будет правильным, потому что другой правды не найти. И даже если никакого списка и не было, Вадик все равно был уверен, что в этой школе ничего хорошего его не ждет.

Два известия поступили почти одновременно: как-то за ужином Вадик объявил, что попал в число неугодных, а отец – что потерял работу и, стало быть, отныне квартира на Мэйпл-Роуд будет им не по карману. Две неприятные новости складывались в одну приятную: переезд.

Но это было потом. А в тот день, когда он заехал по носу Мерфи и, осыпаемый ругательствами, вернулся в переднюю часть автобуса, обнаружилось, что его место уже занято розовощеким парнем в джинсовой куртке и футболке с надписью «Динамо Киев». Весело подмигнув, парень с ходу заговорил по-русски.

– Разобрался с ним? – спросил он, кивая в сторону Мерфи. – Ну и правильно. Знай наших.

– Да я, если честно, даже не понял, чего он ко мне полез, – признался Вадик.

– Забудь. Этот моржовый по ходу ко всем русским приебывается.

– А разве тут много русских?

– Ты – второй. Ты, кстати, где живешь? В доме или рентаете?

– Мы в «Толл-Оукс» живем. Это комплекс на Мэйпл-Роуд.

– Я знаю, что такое «Толл-Оукс», ха-ха, мы тоже там рентаем. Квартира 25а. Заходи, музон послушаем.

***

В комнате у Славика – так звали нового знакомого – царил пугающий порядок, как если бы здесь жил не подросток, а какой-нибудь пожилой затворник с обсессивно-компульсивным расстройством. Кровать была по-армейски заправлена, коврик из овчины год за годом сохранял идеальную белизну. На письменном столе – ни единого клочка бумаги. Не комната, а какой-то храм чистоты. Алтарем в этом храме служила огромная стереосистема, которую Славик ежедневно протирал байковой тряпкой, а вместо икон были фотографии, аккуратно расклеенные по стенам. На фотографиях-иконах запечатлены мрачные парни, одетые во все черное, с волосами до пояса, с огромными перевернутыми крестами и пентаграммами на груди. Это были кумиры Славика – музыканты, играющие в стиле дэт-метал. Почему-то все они были из Швеции или Финляндии. Выступая в роли музейного экскурсовода, Славик водил Вадика от фотографии к фотографии и объяснял как умел, чем замечательна та или иная группа, с придыханием произнося названия: Dismembered, Entombed, Grave. Ар-Джей Бернарди, презрительно называвший металлистов «волосатыми», вряд ли оценил бы эти зловещие названия. Но тогда ни Ар-Джея, ни Трои еще не было и в помине, а была только неуютная атмосфера пригородной школы во главе с Деанджело и Мерфи; только Славик и его угрюмые скандинавы на фотоиконах.

– Славик, ты сатанист? – поинтересовался Вадик.

– С чего ты взял?

– Ну, не знаю, у тебя тут сатанистские кресты, пентаграммы…

– Да не, это так, для прикола. Ты лучше музон послушай! Вот Grave. Такое мясо! Я им в прошлом году написал письмо в Швецию, так они, прикинь, мне ответили!

– Удивились, наверное, что их кто-то слушает.

– Их вся Швеция слушает, ходячий! – Славик даже покраснел от возмущения.

Все люди, если только они не были металлистами из Швеции, оказывались «моржовыми» либо «ходячими». В словаре Славика слово «ходячий» было почти синонимично слову «человек». Но в данном случае, используемое как обращение, оно выражало крайнюю степень раздражения. В качестве последнего, неотразимого аргумента Славик извлек из ящика письменного стола конверт с красными и синими полосками международной авиапочты.

– Вот оно, письмо от Юхи из Grave. «Dear Vecheslav, it is cool you write to us. We like more people get our music…» Да ты сам почитай. – Славик с гордостью протянул Вадику письмо. Скучная отписка в два коротеньких абзаца на ломаном английском. Но спорить было бесполезно.

В школе Славик был образцовым «человеком из толпы»: ни с кем не дружил, но со всеми ладил; учился хорошо, но не блестяще; одевался как все (футболку «Динамо Киев» он носил под модными в то время фланелевыми рубахами, застегнутыми почти доверху, так что подозрительная иностранная надпись оставалась скрытой от посторонних глаз). Словом, ничем не выделялся и мог оказаться кем угодно – политиком, шпионом, маньяком-убийцей или, допустим, человеком с каким-нибудь удивительным талантом, которому еще только предстоит раскрыться. С длинноволосыми поклонниками «Металлики», которых в этой школе было немало, он принципиально не хотел иметь ничего общего. Кроме Вадика, о его страстном увлечении дэт-металом знал всего один человек – Пит Хьюз, с которым они вместе посещали шахматный клуб.

Поначалу Пит казался Вадику американской версией Славика. Он тоже ничем не выделялся из школьной толпы, держа в секрете свои экстремальные музыкальные пристрастия. Но, в отличие от Славика, Пит чувствовал солидарность не со скандинавскими сатанистами, а с местными хардкор-панками, и его «двойная жизнь» не ограничивалась домашним прослушиванием компакт-дисков. Он ходил на концерты и даже сам играл на бас-гитаре в группе Against What, которая часто выступала в A2Z. Солистом группы был двадцатичетырехлетний амбал по имени Брент, уже успевший отмотать два срока (он-то и вправду сидел за «причинение тяжких телесных»). На барабанах играл Дэн Сакорски, бывший сокамерник Брента. Разъяренный индеец Рассел отжигал на гитаре. А Пит Хьюз, с его интеллигентной внешностью и культурной речью, был приглашен в группу в качестве басиста. В таком составе группа Against What как бы олицетворяла всю специфику жанра: хардкор-сцена Трои-Кохоуза состояла наполовину из отпетых уголовников, а наполовину из персонажей вроде Холдена Колфилда. Причем первые покровительствовали вторым так, как преступники – не мелкие хулиганы, а настоящие преступники – иногда покровительствуют тем, кто рос с ними в одном дворе.

Родители Пита были учеными. Мать работала в «Дженерал Электрик», а отец преподавал в университете. Хьюз-старший придерживался крайне левых взглядов, в связи с чем однажды оказался в центре какого-то скандала и чуть было не лишился профессорской ставки. Дитя шестидесятых, он поощрял увлечение сына панк-роком, видя в этом здоровый бунтарский дух и социальную ангажированность. Именно благодаря отцу Пита Вадик впервые побывал на хардкор-шоу: тот отвез их в A2Z на своем внедорожнике «Форд Бронко». Другой бы на его месте извел молодежь напутствиями и предостережениями или вообще не отпустил Пита, если бы имел хоть малейшее представление о том, что там творится. А мистер Хьюз сам вызвался подвезти и, высаживая ребят перед клубом, сказал только: «Желаю вам хорошо повеселиться».

И вот на сцену поднимается бритоголовый конферансье, предрекающий «безумие, просто безумие», и с первыми оглушающими аккордами начинается оно самое. Стозевное чудище толпы слетает с катушек, вырывается на свободу, извергая вулканизированные запасы бесполезной энергии, увлекая за собой и Вадика с Питом, и других новичков, сообщая единый импульс всем разобщенным и неприкаянным, смывая осадок, приставший к стенкам плавильного котла (все свои, все заодно), превращая вялотекущее время в бурлящий поток, превращая мелодию в шум и ярость.

На следующий день после концерта Вадик спросил у Славика, слышал ли он когда-нибудь про хардкор и, если слышал, что он о нем думает. «Моржовщина», – отмахнулся Славик. В ту пору его сердцем нераздельно владели рычащие викинги. Но он был «человеком из толпы», из которого мог получиться кто угодно. Эта неопределенность (а вовсе не странная музыка, с которой он так носился) была его ключом к выживанию. Выдержав испытания эмиграции и переходного возраста, он не стал ни политиком, ни шпионом, ни маньяком-убийцей. Двадцать пять лет спустя он работает врачом-гинекологом в какой-то частной клинике. Теперь его музыкальные интересы сводятся к тому, что можно услышать вполуха по автомобильному радио. Например, ранним утром по пути на работу. Уж Вадик-то знает, он и сам такой же.

***

Новая съемная квартира мало чем отличалась от предыдущей. Те же низкие потолки, тот же ковролин. Отличались только соседи. В «Толл-Оукс» Вадик практически никогда не видел соседей и ничего о них не знал. Здесь же соседская жизнь – вся пестрая палитра их странностей и несчастий – была на виду. В квартире справа жила престарелая еврейская пара. Их звали Луис и Луиза. Каждое утро они занимали свои неизменные позиции: он – у окна в спальне, она – у кухонного окна, чтобы провести день в бессловесном созерцании. Миниатюрная Луиза наблюдала за тем, что творится снаружи, с выражением полного равнодушия. Луис, напротив, натягивал маску подозрительности и бдительности, целыми днями высматривая какого-то неведомого врага. Встречаясь с Вадиком на лестничной клетке, он бывал вполне вежлив. Но когда Вадик махал Луису с улицы, проходя мимо его оконного поста, тот не удостаивал Вадика даже кивком и глядел почти враждебно. Вероятно, он решил, что наличие стеклянного барьера между ними избавляет его от необходимости соблюдать правила приличия.

В квартире слева жила Шэрон, похожая на состарившуюся Мальвину. Она работала медсестрой, была чрезвычайно набожна, искренне хотела всем помогать. Когда Гольднеры только въехали, Луис и Луиза сочли необходимым предупредить их, что она вечно сует нос не в свое дело. При этом Луиза уточнила, что Шэрон не всегда была такой. Нет-нет, она стала такой только после истории с сыном.

«Разве вы не слыхали про сына Шэрон? Такой хороший был мальчик, воспитанный. Но болел – что-то с нервами. Одноклассники очень дурно с ним поступили: напоили на вечеринке, потом отвели в лес и оставили там с заряженным пистолетом. Он и застрелился. Их судили, этих ребят, но в конце концов оправдали. Теперь они все выросли, столько лет прошло, говорят, один из них даже учителем работает, да-да, в той же самой школе…» Вадик попытался представить себе взрослого Билла Мерфи в роли школьного учителя. Бедная Шэрон. На бампере ее «бьюика» до сих пор красуется наклейка «Мой сын учится на „отлично“ в девятом классе старшей школы Кохоуза».

Этажом выше жил добряк-здоровяк по имени Оскар. Он мечтал стать профессиональным баскетболистом (росту в нем было под два метра), но в НБА набирают в основном из университетских команд, а Оскар так и не окончил школу. Он объяснял это тем, что всегда интересовался «не учебой, а дружбой». Но дружить тоже не получалось. Принимая одиночество как данность, он простодушно считал своими друзьями соседей, с которыми изо дня в день сталкивался в подъезде. Соседи же не столько сторонились Оскара, сколько боялись его собаки – добермана Хэнка, чей норов вызывал резонные опасения за жизнь у любого прохожего. Едва удерживая пса, Оскар крепко жал Вадику руку и сообщал новости в форме иносказательной телеграммы.

– Как дела, Оскар?

– Ужасно.

– Что случилось?

– Засада. Ехал к маме в больницу, превысил скорость. Из-за поворота – мигалка. Штраф сто баксов.

– А что с твоей мамой, Оскар?

– С мамой-то? В больнице. Опухоль. Будут резать.

После переезда большинство прежних знакомых исчезли из жизни Вадика, как будто их никогда в ней и не было. Первое время он периодически звонил Славику, но в ответ на «Как дела?» получал неизменную английскую фразу, исковерканную русским акцентом: «Бен бизи»[25].

Единственными, с кем хотелось поддерживать связь, были Дэйв, Пит Хьюз и учитель истории Бэйшор. Дэйв был тяжел на подъем, зато Пит исправно заезжал за Вадиком на отцовской машине, и они катили в один из любимых круглосуточных дайнеров, где давали жареную картошку с майонезом и сколько угодно раз бесплатно доливали кофе. Нет ничего уютнее этих закусочных с интерьером в стиле ар-деко, с кабинками и привинченными к полу сиденьями из нержавеющей стали, с рождественскими огоньками, мерцающими зимой и летом, с огромными кусками несъедобного торта на полках стеклянного шкафа-дисплея; с хриплоголосыми официантками, называющими всех клиентов «babe» или «hun»; с пожилыми завсегдатаями, день за днем листающими газеты за стойкой, коротая часы и годы пенсионерского одиночества. Время от времени завсегдатаи поднимают головы от газет, чтобы прокомментировать последние события – погоню за О Джей Симпсоном, скандал с Моникой Левински, скандал с Нэнси Керриган и Тоней Хардинг[26]. Из всех этих таблоидов они извлекают какой-то общий корень, позволяющий предсказывать будущее. Но их прогнозы никогда не сбываются. Складывается впечатление, что Трое не везет на оракулов (кто бы ни был ты, новый Лаокоон, тебе не справиться со змеей, изображенной на подгнившей вывеске «Доктор Дж. Риззо, фармацевт»). Одиночество заменяет ближнего мимолетными персонажами из новостного цикла: Кеннет Старр, Линда Трипп, Джонни Кокран, Роберт Шапиро… Кто вспомнит эти имена через двадцать или даже через десять лет? Скандалы международного масштаба смешаются во мраке забвения с местными сенсациями. Много лет спустя кто-нибудь из очевидцев попытается выудить из памяти подробности истории с О Джей Симпсоном или с Полой Джонс, но вместо этого вспомнит про бесславного тренера Руссо. Того, который всегда ловил прогульщиков, куривших за оградой территории Матавандской средней школы. Высокий человек с красным носом и кислым желудочным запахом изо рта. Ловля курильщиков была его основной работой, но все почему-то называли его тренером. Потом его уличили в распространении детской порнографии. Вадик узнал об этом то ли от Пита, то ли от мистера Бэйшора. Возможно, это известие было последним, что дошло до него из навсегда покинутой Матаванды.

После того как Пита приняли в группу Against What, началась новая жизнь: за какие-то полгода из забитого тихони-шахматиста он превратился в уважаемого участника хардкор-сцены. С восхищением наблюдая за его трансформацией, Вадик мечтал последовать его примеру. Пит брал его с собой на репетиции; после концертов они оказывались то в гостях у тюремных собратьев Брента, похожих на «Ангелов ада», то в странных полуподвальных помещениях, где собирались «Люди за этичное обращение с животными». Первые глушили бормотуху St. Ides из двухлитровых бутылок и часами травили жутковато-потешные истории из своей забубенной жизни. Вторые были вечно заняты планированием следующей акции протеста (например, приковывание себя к дверям магазина мехов). И то и другое называлось хардкором. Веганство, стрэйт-эдж, DIY, политический активизм, миролюбивый бред харе-кришнов или пьяные драки, фашиствующие подростки в ботинках-говнодавах «Доктор Мартенс», бульдожья физиономия Пола Берера из группы Sheer Terror – все это каким-то образом уживалось под одной крышей. Более того, при всей своей разношерстности эта безумная компания отщепенцев казалась достаточно сплоченной и неожиданно гостеприимной.

Разница между Вадиком и Питом состояла в том, что в случае Вадика трансформация коснулась не только внешнего облика, но и манеры поведения: в разгар пубертата он с удовольствием перенял от новых друзей их грубость и дикарские повадки. Пит же ни под кого не подстраивался. Там, где разговор ткался из мата и местного сленга, он продолжал изъясняться своим подчеркнуто культурным языком, и это сходило ему с рук, так же как Ар Джею Бернарди —белая бейсболка.

В конце девяносто третьего года отец Вадика нашел временную работу в штате Огайо. На семейном совете было решено, что еще раз переезжать всей семьей не имеет смысла, и Вадик с матерью и маленькой Элисон остались втроем в новой квартире, почти ничем не отличавшейся от предыдущей. Ковролин, гипсокартон. Только, в отличие от Мэйпл-Роуд, здесь за окном действительно росли клены.

Глава 5

После завтрака я проверяю почту, сначала рабочую, потом личную. От рабочей почты хочется поскорее отделаться. Но отделаться бывает непросто, даже по выходным. В мире происходят важные вещи, требующие, как считает начальник, моего непосредственного участия. «Нефтяная компания „Сонангол“ объявила открытый тендер на продажу своих пакетов частным фирмам в рамках правительственной программы, направленной на приватизацию ключевых государственных активов, от отельного бизнеса до авиации. В результате запланированной дивестиции „Сонангол“ потеряет 30% своего капитала в нефтегазововых подрядчиках, а также 33% акций совместного предприятия с голландской компанией, специализирующейся на плавучих установках для добычи, хранения и отгрузки нефти. Правительство Анголы планирует также открытый тендер на контрольный пакет акций алмазодобывающей компании „Эндиама“». Все это меняет ситуацию для иностранных инвесторов, включая нашу компанию. Мы не останемся в стороне, а это значит, что впереди у меня много бессонных ночей.

В Нью-Йорке работа юриста – это круглосуточная нервотрепка без выходных. Но я никак не предполагал, что и в Анголе будет нечто похожее. У моего отца есть любимая байка о том, как один ленинградский приятель попросил назвать ему три причины не эмигрировать в США. «Во-первых, – начал папа, – тебе придется там много работать…» «Спасибо, – перебил его приятель, – этого достаточно». Эта история всегда вызывала у меня приступы зависти: где-то есть люди, у которых все иначе. Им не приходится корпеть по ночам, вливая в себя литры кофе, а наутро узнавать от начальства, что все надо переделать, так как условия договора изменились.

Как я пахал все эти годы, начиная с поступления на юридический! Конечно, я сам выбрал себе такую профессию. И не только из‐за денег. Мне нравилась, да и до сих пор нравится серьезность работы. Иногда я кажусь себе персонажем голливудского фильма о большом бизнесе, где люди в дорогих костюмах произносят много длинных слов, нижут бисер профессионального жаргона, и, хотя зрителю непонятен смысл всех их реплик, он смотрит с затаенным дыханием, чувствуя или принимая на веру драматизм происходящего. Я же прекрасно понимаю, о чем говорят воротилы в дорогих костюмах. И до сих пор испытываю определенное удовлетворение оттого, что так здорово ориентируюсь в лабиринте международного корпоративного права, знаю входы и выходы, разбираюсь в нюансах. И даже то, что работа моя не спасет мир, не проблема. Тем более что претензия эта на самом деле не совсем справедлива. Если миром правят деньги, то и спасти его могут только деньги, не так ли? А я, Дэмиен Голднер, эсквайр, в своей работе имею дело с очень большими деньгами. Сделки, которые я помогаю оформить, подчас бывают такими крупными, что голова идет кругом. Тектонические процессы, движение капитала, определяющее судьбы мира. Мог ли я, ленинградский школьник, или я, шестнадцатилетний панк из Трои, солист никому не известной группы Error Of Division, представить, что буду работать на международную компанию по управлению инвестициями в Луанде, выступая в роли посредника между африканскими чиновниками и европейскими бизнесменами; что это я, Вадик, Демчик, Дарт Вейдэм, буду отчитывать команду подчиненных за ошибку, допущенную при смысловой проверке договора… что все это будет моей жизнью?

И все же. Меня не покидает чувство, что я мог бы заниматься тем же самым, но в куда менее жестком режиме. По правде говоря, на это я и рассчитывал, когда принял предложение о работе в Луанде. Африка – не Америка, думал я, там так не вкалывают. К тому же Ангола, бывшая португальская колония, наверняка переняла южноевропейскую традицию послеобеденного отдыха. Так я полагал, но допустил в своих расчетах непозволительную ошибку («Details, Damian, it’s all about attention to details»[27]): ведь работать-то я буду не на ангольскую и даже не на португальскую, а на британскую компанию. А британцы, как и американцы, не знают, что такое сиеста. По правде говоря, я до сих пор не совсем понимаю, с какой стати меня взяли на эту работу. Конечно, я всегда хотел заниматься международным правом и уже имел некоторый опыт, плюс диплом престижного учебного заведения (то, что в Америке называют «pedigree») и вполне солидное резюме американского адвоката. Все это котируется. Но ведь я до этого никогда не имел дела с нефтяными государствами, режимами-рантье, развивающимися рынками. Ничего об этом не знал. А знать надо было не только юридическую «матчасть», но и все остальное – экономику, социологию, политологию и, наконец, историю страны, куда я отправляюсь. Законы не существуют в вакууме, надо понимать контекст. Правда, кое-кто из коллег отговаривал меня от такого основательного подхода: «В конце концов, мы здесь всего лишь поставщики юридических услуг, нам совершенно необязательно разбираться во всех нюансах африканской истории и политики». Но как раз незнание нюансов и подвело меня с самого начала, когда я понадеялся на легкую жизнь. Всем известно, что в Африке другой ритм, там ничего не делается вовремя, там коррупция и бардак, зато и перенапряга на работе не бывает. Большая часть населения вообще не работает (розничная торговля – не в счет), а те, кто работает, делают это в весьма расслабленном темпе (во всяком случае, по американским меркам), берегут нервы. Так-то оно так, только к моей работе все это не имеет отношения. И дело не только в том, что я работаю на британскую компанию, но и в том, что моя работа связана с нефтью, то есть с «Сонанголом». А это уже совсем другой коленкор. Африка с ее добродушным раздолбайством – отдельно, а «Сонангол» – отдельно.

Штаб-квартира «Сонангола», высотка с плоским куполом, похожим не то на нимб, не то на летающую тарелку, возвышается над улицей Первого Конгресса МПЛА – один из главных архитектурных символов Ингомботы, да и вообще всей Луанды. «Сонангол» – это работодатель, о котором мечтает каждый анголец. Если ты работаешь на «Сонангол», у тебя и твоей семьи есть доступ ко всем привилегиям. Но главное – это спасательный круг луандской элиты, кормушка душ Сантуша и его присных, это их резервный генератор, «параллельная система», никогда не дающая сбоев. Так было с самого начала существования независимой Анголы: пока вокруг царил социалистический бардак, в «Сонанголе» работали специалисты высокого уровня, «серьезные пацаны», как сказал бы мой университетский дружок Кот. В конце семидесятых они уже сотрудничали с «Шевроном» и «Би‐Пи», их штаб-квартира находилась не в Луанде, а в Лондоне. От британских коллег они узнавали про структуру энергетических рынков, организацию нефтяного сектора и про все остальное – от сейсмических данных и офшорных участков до дорожных шоу и конкурсов.

Во всяком случае, так рассказывают сами британцы – мои коллеги и работодатели. Кто из них был здесь с самого начала, когда «Сонангол» еще не был «Сонанголом», а Сантуш не был Сантушем? Этого мне никак не узнать: секретность. В те годы работа «Сонангола» была обнесена семью заборами, это была святая святых. Но если послушать хвастливый треп моих сослуживцев – то, что мои советские родители всегда называли разговорами в курилке, а американцы называют «water cooler talk», – может сложиться впечатление, что все они стояли у истоков ангольского капитализма и что нынешние воротилы из «Сонангола» были у них мальчиками на побегушках. Это наша корпоративная легенда, домашняя лапша, которую старожилы по традиции вешают на уши новобранцам вроде меня. Когда я стану дедом, тоже буду потчевать салаг подобными байками. «„Сонангол“? Да они еще пятнадцать лет назад перед нами во фрунт вставали…» И салаги будут качать головой, изображая восторг и не веря ни одному моему слову.

Когда в начале девяностых партийные бонзы МПЛА распрощались с социализмом и спешно переквалифицировались в клановых капиталистов, «Сонангол» встал у руля новой экономики, переродившись в холдинговую компанию, чьи дочерние предприятия охватывали все, что только бывает, от транспортировки до страховки, банковых услуг, недвижимости, кейтеринга и так далее. Их главным активом было влияние, причем не только в индустрии, где их компания выполняла функцию шлюза, но и в правительстве. Попросту говоря, «Сонангол» и ЦК МПЛА были неразделимы. Правительственные займы осуществлялись с помощью офшорных спецмашин, гарантировавших иностранным кредиторам безопасные схемы погашения через защиту цен на нефть, резервные счета обслуживания долга и механизмы ускоренной выплаты. Нефтяная ипотека обеспечивала власти финансовый резерв, а стало быть, и долгую жизнь.

Что же означает нынешний открытый тендер? «Скорее всего, ровно то же, что и обычно, – пишет в своем имейле мой неутомимый начальник. – Как мы знаем из других примеров, приватизация в Анголе всегда происходит по одной и той же схеме. Государственное и частное – сообщающиеся сосуды. Так что для них, судя по всему, это не означает ничего, кроме очередной схемы быстрого обогащения. Кроме того, я думаю, это связано с включением „Сонангола“ в листинг публичной фондовой биржи. Необходимый тактический маневр. Вопрос в том, что это означает для нас. И разобраться в этом вопросе надо как можно скорее, изучив все релевантные документы. Всецело на вас полагаюсь».

Начальника, который так любит писать мне имейлы с поручениями по выходным, зовут Синди. У этого имени есть предыстория: родители хотели девочку и придумали ей имя Синди, но вместо Синди родился Сидни. В паспорте – Сидни, а дома всегда звали женским именем, он к этому имени привык с детства. В школе, конечно, представлялся Сидом, чтобы не дразнили. Когда же волнительные школьные годы остались позади, он взял домашнее имя в качестве официального. Синди – англичанин средних лет, поджарый, седеющий, не особенно следящий за стрижкой (на затылке вместо аккуратной контурной линии – кустистая поросль). У него впалые голубые глаза, бледная кожа, сухие губы с белым налетом в уголках рта. До того как податься на ангольский Клондайк, он много лет работал профессором юриспруденции в Лондоне. И, глядя на него, вы видите именно профессора – немного угловатого, немного рассеянного. Но не надо обольщаться: Синди – акула каких поискать. Никакие партнеры из юридических фирм Нью-Йорка не сравнятся с ним в изворотливости и деловой хватке. Этот человек был создан для большого бизнеса, хоть и обожает посетовать на свою неприспособленность, а когда ситуация требует блеснуть английским остроумием, начинает со слов: «Видите ли, я – гость с планеты Академия и не очень хорошо знаю ваши порядки…» Но главное, это – отпетый трудоголик. С таким начальником о расслабленном графике нечего и думать. Тем не менее я приучил себя считать Синди моим ментором. Да и Синди относится ко мне как научный руководитель к аспиранту: не просто выжимает все, что можно, но и наставляет, делится опытом. В минуты особого благодушия обращается ко мне так же, как в шутку обращались к студентам профессора на юрфаке: «counsel», то есть «советник». «What would you do here, counsel?» И так же, как те старорежимные преподаватели, долдонит про «внимание к деталям» – самое важное в адвокатской профессии. Мне вообще всю жизнь везло на менторов, начиная еще с мистера Бэйшора. Старшие всегда почему-то видят во мне протеже, хотят взять надо мной шефство. Или, может, я сам этого хочу? Может, в этом мое призвание – вечно быть чьим-то учеником? Может быть, поэтому у нас с женой – бывшей женой – так долго не получалось завести детей? Разве может вечный ученик стать отцом? Второе утреннее письмо – всегда от нее, от Лены. Точнее сказать, не письмо, а записка – напоминание об отношениях, от которых не осталось ничего, кроме алиментов.

С Леной мы познакомились на последнем курсе колледжа. Познакомил нас Жека Forget-about-it, который, по утверждению Лены, сам одно время пытался за ней ухаживать. Он был странный, этот Жека. Внешне очень похож на юмориста Михаила Задорнова, если представить его двадцатилетним. Говорил тусклым, напрочь лишенным интонации голосом, на русско-английском суржике, с вечной этой присказкой «forget about it», заимствованной из фильмов про итальянскую мафию. Однажды на тусовке у Кулака кто-то из присутствующих взял гитару и стал наигрывать песню Гребенщикова. «Это Гребень, да?» – поинтересовался Жека. И тут же вынес вердикт: «Гребень меня борает, он к моему солу не апилает». Мне потребовалось некоторое время, чтобы расшифровать смысл сказанного, составив мысленный подстрочник: «Гребень мне скучен, он не взывает к моей душе». Когда я пересказал это Лене, она покатилась со смеху. От ее уютного смеха мне стало тепло, как от каминного огня, и я старался поддерживать этот огонь как можно дольше, ловко подбрасывал в него щепки острот, издеваясь над бедным Жекой и его косноязычием. С этого и начались наши отношения.

Она жила с матерью и бабушкой в съемной квартире вроде тех, в которых я и сам жил с родителями до тех пор, пока не поступил в колледж и не переселился в общагу. Общежитская жизнь, при всех ее неудобствах, была веселее, но тут у нас была своя комната, комната Лены, всегда идеально убранная и никогда не проветриваемая. В ней пахло какой-то затхлой чистотой. Потом этот запах перенесся в нашу собственную квартиру, как будто и в ней жили три поколения одиноких женщин, а я был временным явлением. И когда у нас с Леной наконец появился ребенок, Эндрю, плотная среда женского присутствия вытолкнула меня наружу, поскольку двум особям мужского пола там уже не было места.

У каждой из женщин было свое занятие: бабушка смотрела советские комедии, мать готовила суп с фрикадельками, а Лена занималась дизайном. Каким именно? Ленин род деятельности не поддавался определению, потому что все время менялся. Среди всех констант нашей тоскливо-уютной повседневности это была единственная переменная. Сначала она училась на компьютерного дизайнера, но что-то не складывалось, были какие-то трения, вечные козни со стороны индийца по имени Арджун, ассистента преподавателя. Арджун настраивал против Лены всю профессуру и вообще ставил палки в колеса. Она не хотела конфликтовать, перевелась на ландшафтный дизайн. Но там было еще хуже, все готовы были перегрызть друг другу глотку, а Лене этого не надо, да и сам предмет ее не заинтересовал. Потом был дизайн ювелирных изделий, а потом я и вовсе перестал понимать, чем она занимается. В конце концов она освоила Visual Basic и С++, и мне пришло в голову, что максиму, некогда изреченную квинсовским Аркашей, можно было бы продолжить так: «Мужики – в водилы, бабы – в хоматенды, а дети – в программисты». Но я не стал делиться этой шуткой с женой. Когда ее спрашивали, кто она по профессии, Лена по-прежнему отвечала без запинки: дизайнер.

За два месяца до свадьбы я привез ее в Трою на смотрины, и потом, всю последующую совместную жизнь, она корила меня той предновогодней поездкой, после которой у нас-де все пошло вкривь и вкось. Справедливо замечала, что моя семья невзлюбила ее еще до того, как она пересекла порог их дома, и что я не предпринял ничего, чтобы оградить ее от их недоброго отношения. Так оно все и было, но что я мог поделать, если она, Лена, с первой минуты решила играть в молчанку? За три дня нашего пребывания в родительском доме она смогла выдавить из себя лишь одну-единственную фразу: «На кого же Дема все-таки похож, на папу или на маму?» Это было сказано за столом, ни к селу ни к городу. Десятилетняя Элисон прыснула и поперхнулась чаем, который она, американский ребенок, пила через трубочку. Моя мать уставилась на Лену немигающим взглядом, а когда отец промямлил, что оба ребенка у них, к счастью, пошли не в него, а в красавицу-жену, мама брезгливо поморщилась и, демонстративно повернувшись к Элисон, стала по-английски выговаривать дочери за неумение вести себя за столом.

«Просто им невдомек, что у каждого троянца должна быть своя Елена», – попытался я сгладить неловкость, когда мы с Леной остались наедине. Она на мой вымученный юмор никак не отреагировала.

На следующее утро мы с отцом возились в гараже. Я собирался с духом, чтобы задать вопрос, ответ на который я уже знал, самым беззаботным тоном. Но отец опередил меня:

– Что я тебе могу сказать? Заурядность, посредственность. Ты уж меня извини. Мать сказала мне, что вы собираетесь пожениться. Если это правда, ты совершаешь большую ошибку. Эта барышня всегда будет тянуть тебя вниз. Таково мое мнение. Но ты, конечно, не обязан с ним считаться. Ты и раньше не больно-то к нам прислушивался. С тех пор, как в десятом классе удрал из дома к своим панкам…

– Во-первых, не в десятом, а в одиннадцатом. – Я почувствовал пульсацию за шиворотом, там, куда мать всегда просовывала руку во время зимних прогулок в детстве, проверяя, не вспотел ли я. Сейчас бы остановиться, закончить разговор, пока не ляпнул чего-нибудь. Но с пульсом за шиворотом было уже не совладать. – А во-вторых, позволь напомнить тебе, что в тот момент, когда я, как ты говоришь, «удрал к панкам», тебя с нами вообще не было. Ты-то удрал еще раньше и гораздо дальше…

– Да как тебе не стыдно! Если бы я тогда не уехал в Огайо, тебе, мой дорогой, было бы нечего жрать. Ладно, не о чем говорить. Тебе твои панки всегда были дороже родной семьи. Вот у них и спрашивай совета.

По дороге из Олбани в Покипси, уже твердо зная, что моей семьи на свадьбе не будет, я предложил устроить «просто веселую пьянку». Без родни, без раввина, без всей этой утомительной катавасии с фатой, свадебным маршем, свидетелями, фраками и розами в петлицах. Пустая трата денег. Лена поддержала: ее и саму в дрожь бросает при мысли о том, как ее мама с бабушкой будут сидеть с конфузливо-кислыми лицами во главе стола, рядом с молодоженами. Они у нее не привыкли к такому, да и она наверняка стушуется, замкнется, как во время визита к моим родителям. Пусть лучше будет так, как я предложил, «просто пьянка», весело и непринужденно. Разумеется, она сказала это потому, что ничего другого ей не оставалось. Я не сомневался, что в будущих семейных ссорах она не преминет использовать свадебное фиаско в качестве козыря – и будет совершенно права. Но я не видел другого выхода.

В результате все получилось еще хуже, чем я предполагал: наша свадьба превратилась в несуразный довесок к свадьбе Кота. Я и сам не понял, как это произошло. Суть, однако, была в том, что в конце февраля Кот женился на той самой Лане, из‐за которой тремя годами раньше его чуть не укокошил Жека-со-шрамом. Свадьбу сыграли в бруклинской синагоге; потом, как положено, был банкет – с тостами, танцами, подниманием стульев, на которых сидели молодожены, и бросанием букетов. А потом, уже поздно вечером, когда пожилые родственники разъехались по домам, праздник переместился в ночной клуб, и там, сквозь оглушающее «тыц-тыц», диджей объявил, что они празднуют не одну, а сразу две свадьбы: с сегодняшнего дня Дэмиен Голднер и Элэйна Яновски тоже муж и жена. В доказательство означенного факта Лена быстро подняла руку с колечком, и толпа разразилась пьяным улюлюканьем, но было очевидно, что большинство присутствующих не поняли толком, о чем речь, то ли не расслышали слов диджея, то ли приняли их за шутку, и их бурный восторг связан не столько с нашим бракосочетанием, сколько с тем, что у них тут сейчас тополиный пух, жара, июль, хотя на улице кромешный февраль.

***

В Луанде все наоборот: февраль – самый жаркий месяц, пора карнавала; а июль – самый холодный, хотя по-настоящему холодно здесь никогда не бывает. Мне нравится луандский климат: погода если и шепчет, то во всяком случае не нашептывает никаких тяжелых и бесполезных воспоминаний. Я приехал сюда в мае, когда сезон дождей близился к концу. Было влажно, но это была совсем другая влага, чем в Нью-Йорке: пар, поднимавшийся от земли, был наполнен запахами рыбы, пальмового масла и смеси трудно опознаваемых специй. Корица, гвоздика, что-то еще. Меня встретили в аэропорту и привезли в гостиницу в Талатоне, вполне соответствовавшую американским стандартам. На первом этаже располагался внутренний дворик с бассейном. Кокосовые пальмы шелестели веерами листьев над столиками, за которыми сидели парадно одетые африканцы, бизнесмены и бизнесвумены новой Анголы, а также их деловые партнеры – не столь парадно одетые иностранцы. Казалось, никакой шум города, да и вообще никакое движение жизни за пределами этого отеля не может нарушить тишину, оркестрованную приглушенными разговорами за столиками вокруг бассейна. Я заказывал сначала капучино, затем бокал красного вина, затем снова капучино. Тянул один напиток за другим, беззастенчиво разглядывая всех этих людей, которым не было до меня никакого дела. Было спокойно и скучно, и было страшно даже подумать о том, что в какой-то момент надо будет встать из‐за столика, выйти в город, с кем-то заговорить, выйти на работу, начать новую жизнь. То, ради чего я сюда ехал, теперь пугало меня, как не пугало ничто в моей взрослой жизни. Только в детстве бывали такие парализующие страхи. Например, когда через два месяца после нашего приезда в Америку мать вывела меня на прогулку и вдруг затараторила полушепотом: «Слушай, а может, давай вернемся в Ленинград, а? Будем жить у бабушки, у нее, конечно, места не очень много, но мы как-нибудь разместимся. Только ты и я, Вадь. Папа останется тут, а мы с тобой вернемся. А? Поселимся у бабушки. А? Хочешь?» И так же, как тогда, я сейчас чувствовал: единственное, что было бы еще страшнее, чем оставаться здесь, это – вернуться назад. Поэтому я продолжал сидеть за столиком возле бассейна, чередуя вино и капучино. Так прошли первые три дня моей жизни в Луанде. На четвертый день за мной заехал Синди и повез показывать город.

«Дэмиен? Очень приятно, я Синди. Прошу прощения, что не приехал раньше. Я был на юге, в Лубанго, ездил туда на машине. Большая ошибка. Обратный путь занял втрое дольше, чем предполагалось. Из Лубанго в Бенгелу, а оттуда через Южную Кванзу обратно в Луанду. Везде блокпосты, дороги в ужасном состоянии. При таком количестве иностранных инвестиций могли бы уже привести в порядок. Вы голодны? Нет? Продержитесь до ужина? Вот и хорошо».

На улице перед отелем мы застали шумное действо. «Здесь вечно что-нибудь празднуют, – пояснил Синди. – Скоро привыкнете. Что ни день, какой-нибудь локальный праздник с кизомбой[28] и угощением прямо на улице. Фунж и муамба[29] в котлах и так далее». При ближайшем рассмотрении действо оказалось показательным выступлением учеников студии «Капоэйра Луанда». Ученики – черные, белые, мулаты – демонстрировали бразильское боевое искусство под перкуссию и песнопения – скорее в африканском, чем в бразильском стиле. Один из участников выступления – судя по всему, тренер – подошел ко мне и по-английски спросил, откуда я приехал. Я с готовностью ответил отрепетированной португальской фразой: «Эу соу душ Штадуз Унидуш»[30]. Этот ответ почему-то очень позабавил ангольца. Есть такой тип африканского лица: оно кажется суровым, может, даже неприятным, пугающим – до тех пор, пока ты не увидишь его расплывшимся в улыбке. И с того момента, как возможность улыбки проявит себя, лицо навсегда преображается и кажется уже не суровым, а просто выразительным и по-своему красивым. Мне запомнилось лицо тренера капоэйры. Я подумал, что в окружении таких лиц, пожалуй, можно будет жить.

Потом мы долго кружили по городу, стояли в пробках на каких-то больших улицах и, кажется, доехали до самой окраины. Я в очередной раз отметил, насколько окраины всех мегаполисов похожи друг на друга: всё те же граффити на виадуках и гаражах, подъемные краны, уродливые здания складов. Были и чисто африканские приметы: бесконечные ряды палаток, заменяющих африканцам магазины; продавщицы, несущие свой товар на голове или раскладывающие его прямо на земле, на обочине; битком набитые бело-голубые кандонгейруш и тарахтящие купапаташ[31]. Хижина-клиника традиционного целителя, курандейру, чьи снадобья «избавляют от сглаза, порчи, ревматизма и импотенции». Перечень услуг и прейскурант были выведены на саманных стенах этой лечебницы; недуги, от которых предлагают избавиться, наглядно проиллюстрированы незамысловатыми картинками. Тогда весь этот непривычный местный колорит наверняка поразил меня, но впоследствии, вспоминая первую вылазку в город, я обнаружил, что не помню своего тогдашнего удивления, а помню только то, как все увиденное сливалось воедино. От Алваладе до Кинашиши, через Сидад-Байша, по Маржиналу…

В какой-то момент мы очутились на Илья-де-Луанда («Когда не знаете, куда вам ехать, езжайте в сторону Ильи – вот правило, которое здесь знает каждый»). Пили виски со льдом под обвитым бугенвиллеями навесом в «Кафе-дель-Мар», глядя, как дети на пляже пускают воздушного змея. При ближайшем рассмотрении змей оказался триколором одной из европейских держав, сорванным, по-видимому, с посольского флагштока. Синди сообщил, что воздушный змей у ангольцев ассоциируется с каким-то мифическим предком, умевшим летать, точно птица, и что, согласно одной местной легенде, море было создано Творцом, чтобы служить зеркалом этому летучему прародителю.

Пока Синди рассказывал, я заметил, что за нами следят. На минимально почтительном расстоянии от нашего столика стоял оборванец лет двенадцати. С точностью опытного официанта определив тот момент, когда клиент сыт, он двинулся по направлению к Синди, обнаруживая при этом сильную хромоту – видимо, следствие перенесенного в детстве полимиелита или еще чего-нибудь, чем в Америке давным-давно не болеют. «Terminou?»[32] Синди еле кивнул и, не глядя на попрошайку, отодвинул к краю стола тарелку с недоеденным битоком[33]. Парень подставил нижний край футболки, одним движением сгреб в него все остатки пищи и заковылял прочь.

Когда стемнело, мы вышли на набережную, где воздух то и дело прорезали летучие мыши, и Синди принялся пересказывать другую местную легенду. Однако в ходе пересказа выяснилось, что это не легенда, а философский трактат, написанный известным философом из Румынии, нет, из Сербии. Словом, откуда-то из Восточной Европы. Трактат назывался «Каково быть летучей мышью?». Синди не помнил толком, о чем там шла речь, но это не мешало ему блистать эрудицией перед новым подчиненным. «Каково быть летучей мышью? – вдохновенно вопрошал Синди. – А медузой? Каково быть медузой? А воздушным змеем? Если человек никогда не задается подобными вопросами, значит, этому человеку попросту не хватает воображения, чтобы испытать священный ужас перед полнотой мироздания. Вот о чем писал философ из Сербии. К сожалению, я запамятовал его имя»[34]. Слушая разглагольствования моего нового начальника, я думал, что на него, по-видимому, будет нелегко работать. Думал и о том, что, как только Синди отвезет меня обратно в гостиницу и я останусь один за столиком у бассейна, мной наверняка снова овладеет ужас – не священный, а самый обыкновенный, ужас человека не на своем месте, не знающего, где его место. И что с этим ужасом надо как-то учиться жить.

***

Первое время после рождения Эндрю мы жили в Виллидже, рядом с пересечением Макдугал и Западной Четвертой. Вместо того чтобы выйти в декрет, а по истечении оплачиваемого срока уволиться, как делали многие из ее сотрудниц, Лена уволилась с работы на шестом месяце беременности. «Не могла подождать два месяца? – пенял я ей в пылу семейной ссоры. – Сейчас бы точно так же сидела дома и получала бы за это деньги». И тут же шел на попятную: вообще-то я очень рад, что она дома, роль дизайнера-домохозяйки ей к лицу. Каждое утро она гуляла с Эндрю в Вашингтон-сквер-парке. Послеродовые гормональные изменения творили чудеса: от ее замкнутости не осталось и следа. Теперь она проявляла недюжинную общительность, заводя знакомства с другими молодыми матерями, которых она встречала во время своих прогулок. Я только диву давался: за все годы жизни в Нью-Йорке я никогда не видел в Вашингтон-сквер-парке никаких молодых матерей. Как правило, там ошивались бомжи и наркоманы. Над кустами плыл запах анаши, вокруг скамеек валялись шприцы.

– Ты уверена, что это подходящее место для прогулок с ребенком?

– А где ты предлагаешь мне гулять?

– Не знаю, Нью-Йорк большой. Можно, например, в Централ-парке.

– До Централ-парка надо ехать на метро. Я одна коляску в метро не затащу. А ты всегда на работе. Вот если б мы жили в Покипси, рядом с мамой и бабушкой…

Все сводилось к этому, и я знал, что рано или поздно мне придется сдаться. От переезда в Покипси меня оберегала работа: за пределами метрополии ни о каком карьерном росте не могло быть и речи, тут Лене нечего было возразить. Но существовал еще компромиссный вариант: мы переберемся на север, а мама с бабушкой – на юг. Воссоединение семьи произойдет где-нибудь посередине. Так и вышло. Из Виллиджа мы переехали туда, где доминиканцы делят относительно недорогую жилплощадь с выходцами из бывшего СССР. Грязнокирпичный Вашингтон-Хайтс. Строго говоря, это все еще Манхэттен, но Манхэттен, уже не похожий на себя. Ни стоящих плотным рядом домов, чьи нижние этажи арендованы под бары, рестораны и йога-студии, ни круглосуточного потока желтых такси, ни этнического колорита Чайна-тауна или Маленькой Италии. Безликий спальный район, где все питаются дома, наполняя лестничную клетку неотвязными запахами этнической пищи, и терпят чужое (латиноамериканцы – запах русских котлет, русские – запах мофонго), терпят друг друга, стараясь не соприкасаться, встречаясь только в лифте или в прачечной, куда все дружно тащат мешки с грязным бельем под конец недели. Ленина родня поселилась на соседней улице. Теперь у Лены не было больше повода проявлять несвойственную ей общительность, знакомясь на улице с другими молодыми матерями. Она вернулась к своему привычному кругу общения, состоявшему из мамы и бабушки, и герметичная монотонность их жизни помогала ей кое-как справляться с тем одиночеством, которое она ощущала в моем присутствии. Я делал ее одинокой. Так мне было сказано во время той же ссоры… или другой? Не важно. Важно то, что так, по-видимому, и было. Когда меня не было рядом, у нее был маленький Эндрю – и были две женщины, помогавшие ей растить ребенка. Котлеты, подгузники, русское телевидение – не мечта, но в целом ничего ужасного. Но как только я приходил домой с работы, она оказывалась одна, хотя ни мама, ни бабушка никуда не торопились и, чтобы поддержать ее, часто задерживались у нас допоздна. Дело было во мне, это я сгущал вокруг себя напряженную тишину. Единолично представлял собой молчаливое большинство. Лена знала, что я знаю за собой эту неприятную черту и ничего не могу с собой поделать. Она и винила, и жалела меня, и две другие женщины, мать с бабкой, тоже винили и жалели, хотя у них это было в других пропорциях: куда больше укора, чем жалости. Из таких вот смешанных чувств и складывалась та домашняя забота, от которой мне хотелось лезть на стенку. Меня раздражала любая мелочь: и то, как они называют Эндрю Андрейчиком, и то, как, говоря о физиологических отправлениях, теща начинает почему-то сюсюкать и пришепетывать, опуская безударные гласные («пописить… пописьть…»), и то, как бабка поминутно сплевывает от сглаза, причем говорит не «тьфу-тьфу-тьфу», а «тьфу-тьфу-тьфу-тьфу-тьфу-тьфу-тьфу-тьфу». И как, придвигая ко мне тарелку с несъедобным салатом из фенхеля и чего-то еще (какой невменяемый предок выдумал этот «семейный рецепт»?), теща уговаривает попробовать «хороший отхаркивающий салатик». И что в котлетах обязательно попадаются тещины волосы. Но главным, разумеется, было не это, а их подспудная враждебность, смешанная с душной участливостью. Плотная женская среда, выталкивающая меня из дому. Казалось, они нарочно делают все, чтобы не дать мне почувствовать естественную связь с сыном, чтобы разлучить нас еще до того, как Эндрю («Андрейчик») поймет, что я – его отец.

В сериалах, которые они, Яновские, так любили, в подобных ситуациях безответственный и сумасбродный глава семейства обычно смывался в какой-нибудь бар – так начиналась пошловатая семейная драма. По правде говоря, я был только рад последовать этому шаблону из мыльных опер. Но Вашингтон-Хайтс не славился барами. Поблизости был только один кабак, такой же унылый, как кабаки в Трое-Кохоузе. Когда я был шестнадцатилетним сопляком, мы с дружками-хардкорщиками любили поиздеваться над завсегдатаями подобных заведений. Теперь же я не видел никакого повода для издевки: бар как бар, все лучше, чем домашнее удушье. Тем более что находился этот кабак совсем рядом с метро, и мне ничего не стоило заглянуть туда по пути с работы. Я занимал одно и то же место у стойки; по понедельникам, средам и пятницам рядом с мной оказывался неухоженный старик, а по вторникам и четвергам – человек помоложе, примерно мой ровесник. Примечательно, что и того и другого звали Рой.

– Сказать вам кое-что забавное? – обратился я однажды к тому, что был помоложе. – Вы бываете здесь через день, а я – каждый день. Так вот, в те дни, когда вас тут нет, на вашем месте сидит другой человек, которого, как и вас, зовут Рой!

– Знаю, – хмуро откликнулся Рой. – Это мой отец, Рой-старший. Мы с ним уже десять лет не общаемся.

Разрыв с Леной произошел скорее, чем можно было ожидать: Эндрю едва исполнился годик. Дело было в пятницу, позвонил Кот, сказал, что вечером будет в городе, предложил пересечься. После свадьбы он перебрался в Филадельфию, где жили родители Лены. Последний раз мы с ним виделись почти год назад. В тот раз я пришел домой на бровях, всех разбудил, споткнувшись обо что-то в прихожей, а наутро выслушал длинный монолог жены о том, как она со мной несчастлива.

– Ну как, Демчик, семейная жизнь не заела? – начал Кот.

– Заела. А тебя?

– Не без того. Повторим прошлогодний подвиг?

– Можем. Но только слегонца, ладно? Без эксцессов.

– Ну, это уж как покатит…

Сообщать жене о моих планах было опасно: после «двойной свадьбы» имя Кота у нас в доме практически не упоминалось. Во избежание скандала я собирался наврать что-нибудь насчет корпоративной вечеринки, но потом решил, что лучше будет вообще ничего не говорить, а просто вернуться в разумное время. С Котом я встречусь ненадолго, выпью кружку пива и сразу домой. Правда, слова «ну, это как покатит» не сулили ничего хорошего.

В итоге я остался верен данному себе обещанию и, не поддавшись на уговоры Кота продолжить праздник, к половине десятого был уже дома. Квартира была пуста, на кухонном столе валялась записка: «Мы с Андрейчиком у мамы. Не звони и не приходи к нам». Вот и все, никаких развернутых посланий, полных горечи и драматизма. Я бросился звонить теще. Раз за разом набирал номер, слушал гудки, чувствовал пульсацию в затылке. Наконец подошла бабка. Сказала, что Лена не желает со мной разговаривать и вообще у них в доме уже спят, постыдился бы. Все выходные я не находил себе места, не мог спать, в голову лез тревожный бред. В понедельник утром она позвонила мне на работу.

– Мы с Андрейчиком тебя прощаем, хоть ты этого и не заслуживаешь. Мы вернемся, но для начала мне хотелось бы оговорить кое-какие вещи…

– Прости меня, Лена, я виноват, – выпалил я, сам не зная, за что извиняюсь. И неожиданно для себя самого добавил: – А что касается вашего возвращения, мне кажется, нам было бы лучше некоторое время пожить порознь… Я подыщу себе другую квартиру, съеду с этой, и тогда вы вернетесь. Хорошо?

– Как скажешь, – ответила Лена. После этого она еще некоторое время не вешала трубку, и мне было слышно, как из тещиного телевизора вещает Малахов.

Глава 6

Третье утреннее письмо – от Вероники. Такое же деловито-нежное, как и все ее письма. Не письмо, а записка на самом деле. Всего несколько предложений. Привычное признание в любви, сдобренное шуткой, тоже привычной, одной из тех, что давно стали частью нашего «внутреннего репертуара»; затем – уместная реакция на какое-нибудь сообщение из моего последнего письма (о политике, о погоде, о сумасбродстве Синди); и наконец – традиционное пожелание провести этот воскресный день «с пользой и с удовольствием». Вместо подписи – несколько потешных эмодзи. Неужели все это искренне? Или это всего лишь обязаловка, вежливая отписка, может, даже с долей издевки? Но если так, зачем ей вообще поддерживать эту переписку? Иногда я специально беру паузу, не пишу ей в течение дня, а иногда и двух дней, проверяю, сколько пройдет времени прежде, чем она напишет сама. Она нарушает тишину уже на второй, максимум на третий день, и я временно успокаиваюсь: значит, она тоже испытывает потребность в этом ежедневном общении.

После паузы ее письма всегда начинаются как ни в чем не бывало: «Привет из солнечного Покипси!» Далее следует все то же, что и обычно. Никаких упреков и расспросов, почему не писал вчера. Это было бы у Лены, и мне нравится, что у Вероники этого нет. Не нравится другое: ее странная манера отвечать на мои любовные излияния парафразом. Что бы я ни написал, я могу быть уверен, что в ответ получу ровно то же самое, несколько другими словами. Что означает это обезьянничанье? Ведь если речь не идет о наших чувствах, а о чем-то еще, у Вероники никогда не возникает проблем с самовыражением. В разговорах об отстраненных вещах она – прекрасный собеседник. Правда, тут я тоже отметил у нее некоторую особенность. По моему наблюдению, Вероника часто хвалит то, чего хвалить не стоит, но что хвалят другие. Придерживается – может, даже искренне – мнения толпы. Это ее механизм адаптации, один из ее способов выживания. Но у нее есть безусловный дар точно формулировать. Ухватив мысль, которую я силюсь и никак не могу выразить, она тотчас резюмирует ее в емкой форме, и это свидетельствует об определенной живости ума или, во всяком случае, о филологических способностях. В юридическом деле такие способности, разумеется, очень кстати.

При ином стечении обстоятельств она бы легко могла, я в этом уверен, стать крупным юристом. Как и я сам… Хотя мне-то, по совести, жаловаться не на что. Тех целей, которые я перед собой ставил, я, вообще говоря, достиг. Другое дело, что, может быть, с самого начала надо было метить выше, мыслить масштабней. Но это уж, как говорится… Знал бы прикуп… Всякий раз, когда я начинаю думать о моей профессиональной несостоятельности, мой внутренний монолог скатывается к избитым присказкам и фразам-паразитам. В конце концов, мне действительно не на что жаловаться. Что же касается Вероники, она тоже добилась своего и стала практикующим юристом, пусть и не крупным.

Мы встретились на профессиональной конференции в Вирджинии, буквально столкнулись нос к носу возле регистрационной будки. С тех пор как мы приятельствовали в колледже, прошло почти двадцать лет, и в течение этого времени мы даже не вспоминали о существовании друг друга. Тем радостней встреча, мигом возвращающая в туманно-прекрасную юность, в обход всего, что успело накопиться за долгие годы постинститутской жизни. Дэмиен? Ты ведь Дэмиен, я тебя помню! А ты – Вероника! Боже мой! С ума сойти! Как ты, что ты, где ты? Пошли пить кофе, потом пошли вместе на какую-то чрезвычайно важную лекцию, согласившись, что ее ни в коем случае нельзя пропускать, ради нее, можно сказать, и приехали. Напряженно слушали, ровным счетом ничего не улавливая. И весь остаток того дня были уже неразлучны.

Она несколько пополнела и теперь красила волосы в каштановый цвет. Те же выразительные глаза, но взгляд совсем другой: ни насмешки, ни безуминки. Во взгляде отражалась обычная жизнь, ее долгий и, вероятно, не очень счастливый опыт. Рассказала о себе: живет на ферме («Правда-правда!»), где-то недалеко от Покипси, с мужем и тремя детьми. Работает сельским адвокатом. Бывает и такое. Мелкие иски, разводы, завещания, ДТП и т. п. Всего понемножку. В целом работа непыльная, ей нравится. Щадящий график, домой попадаешь в нормальное время. Ей всегда хотелось именно так. Проводить время с семьей, уделять внимание детям. А выкладываться на работе, рвать жилы в сумасшедшей гонке нью-йоркских адвокатских контор – зачем оно? Чтобы что? Этого она никогда не могла понять. Может, я ей объясню? Я-то наверняка участвую в этой гонке и, она не сомневается, выбился в лидеры, стал большой шишкой. «Нет? Что нет? Не стал или не объяснишь? Тогда, друг юности моей, пойдем пить пиво. Любишь пиво?» Грубоватое полуобъятие с похлопыванием, эдакий фермерский жест, прежняя Вероника такого бы себе не позволила. Мы пили пиво, ели жирный китайский рис («Как ты мог догадаться по моей большой жопе, я не сторонница салатиков»). После третьей кружки она размякла, отбросила фермерскую браваду. «Что-то я у себя в деревне совсем одичала». Попробовала перейти на русский, но после нескольких неуверенных фраз оставила эту затею. Между прочим, ее мама пятнадцать лет назад вернулась в Питер. Но Вероника ее никогда не навещает. За последние двадцать лет она вообще ни разу не выезжала за пределы США. Муж – американец, уроженец Покипси. По профессии? Вербовщик. Но он уже много лет не работает. Сидит дома с детьми. Ее заработка им более чем хватает. Там, где они живут, стоимость жизни до смешного низкая.

– Слушай, Дем, а почему мы с тобой в колледже не встречались? Прикинь, могли бы сейчас вместе жить где-нибудь во Фриско…

Я не нашелся что ответить. Неужели она ничего не помнит? Ни нашего несостоявшегося первого свидания, ни знакомства с Бобом Райли? Сказал:

– Я был уверен, что ты встречаешься с Киром…

– С Киром? Да ты с ума сошел! Он вообще, по-моему, гей.

– А помнишь, как ты мне по телефону стихи читала по-русски? Я их почему-то до сих пор помню: «Висит картина на стене…»

– Да, да, что-то такое припоминаю: «Висит картина на стене… Свеча горела на столе…»

– Да нет, ты все перепутала. Про свечу – это вообще из другой оперы.

– Извини, я очень давно не говорила по-русски. Скажи спасибо, что вспомнила хотя бы твое русское имя: Дема.

– Но это же твои стихи, ты их сама написала, когда была маленькой! Во всяком случае, ты мне так сказала.

– Знаешь, тут такое дело… В общем, у меня небольшие неполадки с памятью. Я это не афиширую, и ты, пожалуйста, держи при себе. Пару лет назад я упала на катке. В детстве-то я занималась фигурным катанием и, надо сказать, неплохо каталась. Но в детстве я не была такой коровой, как сейчас. А тут решила поучить катанию старшую дочку, показывала ей, как делать заклон, и – вот, пожалуйста. Сильное сотрясение. Короче, я забываю некоторые вещи. В целом ничего страшного, но… вот так.

Я перегнулся через стол, неуклюже поцеловал ее. Заметил, что у нее маслянистая кожа. Вероника с готовностью ответила на поцелуй.

– Давно не ощущала себя подростком… Все правильно, так и должно быть… А твоя жена говорит тебе, что ты красивый?

– Мы с женой уже давно не живем вместе.

– Ой, извини… то есть… ну, ты понял.

– Ага.

– А дети?

– Сын.

– Большой?

– Девятый год пошел.

– Это хорошо… Все очень хорошо. Посадишь меня на такси?

Мы договорились встретиться на следующий день, и все следующее утро я пытался придумать, как бы мне отказаться от назначенного свидания. Не то чтобы мне не хотелось ее видеть. Наоборот, я был совсем не против закономерного развития вчерашних событий. Но в то же время прекрасно понимал, что этого делать не надо. Не потому, что она замужем, да и я все еще женат, во всяком случае с юридической точки зрения. И не потому даже, что мы принадлежим к одному профессиональному сообществу и, стало быть, наверняка будем сталкиваться и впредь. А просто потому, что превращать эту полную очаровательной мистики встречу с прошлым в обычный перепихон, как выразился бы Кот, – верх пошлости. Словом, все утро я сочинял убедительную и необидную отговорку. Оказалось, напрасный труд. Около полудня Вероника сама написала, что ее планы на вечер, к сожалению, изменились и она никак не сможет со мной встретиться. Продинамила, как двадцать лет назад.

Через год мы снова встретились на конференции. «Ну что, так и будем встречаться и расходиться, как в море корабли? Или покоримся судьбе, столь усердно пытающейся нас свести, и заведем уже наконец роман?» Было бы глупо не покориться. Первое время виделись от случая к случаю, но перезванивались и переписывались регулярно, целыми днями перебрасывались СМС, а по вечерам, после того, как она укладывала детей спать, общались в видеочате. Потом Вероника сообщила мужу, что хочет повысить квалификацию и записывается вольнослушательницей в Нью-Йоркский университет. От Покипси до Манхэттена меньше двух часов на электричке, но вечерние занятия заканчиваются не раньше девяти. Возвращаться ночью ей боязно: Нью-Йорк все-таки, никогда не знаешь. Но она уже договорилась с институтской подругой Рэйчел, которая живет теперь в Бруклине и преподает бальные танцы. Будет ночевать у нее, а наутро возвращаться первым же поездом. Муж поддержал: повышение квалификации – это важно. И Вероника действительно записалась на вечерний курс. Лекции – раз в неделю, по четвергам, с шести до девяти вечера. За весь семестр она не пропустила ни одного занятия. Я ждал ее в кафе через дорогу от здания юрфака. В девять вечера в четверг жизнь в Манхэттене только начинается. Мы ужинали в итальянском ресторанчике в Вест-Виллидже, потом шли в какой-нибудь бар или клуб и уже за полночь ехали ко мне. А рано утром, пока я еще спал, Вероника отправлялась на Пенсильванский вокзал.

Так продолжалось всю осень, вплоть до праздничного сезона, когда низкие заборчики, ограждающие палисадники блокированных домов, украшают гирляндами и огоньками, а в универмагах звучит навязший в зубах мотив «джингл-беллс». Потом настали праздники и зимние каникулы; Вероника приезжала в Нью-Йорк с детьми, водила их смотреть на огромную елку в Рокфеллер-центре. Мне было велено на время сделаться незаметным (выражение «make yourself scarce», то есть «сделай так, чтобы тебя стало мало», – из ее лексикона). Я повиновался. Ждал, скучал в своей холостяцкой студии в Уильямсбурге. Пару раз сводил Эндрю на детский спектакль, за которым обязательно следовал ужин в дайнере. Мы с сыном садились друг напротив друга и, заказав два рубен-сэндвича, привычно молчали, а когда нам приносили заказ, принимались жевать сосредоточенно и слаженно, как спортсмены, давно работающие в паре. «Ну что, Андрейчик, хорошо провел квалити-тайм с папой?» – спрашивала Лена, когда я передавал ей сына из рук в руки. На их лестничной клетке в Вашингтон-Хайтс все так же пахло смесью русских котлет и доминиканского мофонго.

Новый год я встретил в компании друзей сестры. Элисон водила меня из комнаты в комнату, знакомя со всеми и вообще стараясь, чтобы мне было хорошо. Но хорошо мне не было, я чувствовал себя не в своей тарелке и, когда в соседней комнате, где было установлено караоке, все набросились на микрофон и заорали «I will survive», тихо слинял. Подумал, что Элисон, узнав о моем побеге, наверняка будет злиться. В детстве я ее всегда стеснялся, а теперь – она меня. Наверное, только так и бывает. Смутное чувство вины перед сестрой. Не надо было, конечно, уходить не прощаясь. Но вот это «I will survive» меня добило. Дома врубил на полную громкость демоальбом группы One Man Less, который не слушал почти двадцать лет. Около полуночи Вероника прислала поздравление в виде селфи: она в карнавальной маске и с загадочной полуулыбкой Джоконды. Я с удивлением отметил, что у моей подруги довольно толстые губы. Раньше я этого не замечал.

На весенний семестр подходящего вечернего курса не нашлось, но мужу Вероники об этом знать было необязательно. Она все так же ездила в Нью-Йорк по четвергам. Ничего не изменилось, кроме того, что теперь наш еженедельный бархоппинг начинался на три часа раньше. Мы как будто и впрямь переживали вторую юность. Как если бы этот загул был естественным продолжением того, институтского, когда мы с Котом и Киром куролесили в клубе «Микки-рекс». Но в этом сиквеле не было никаких Котов и Киров, только мы, В. и В., наша запоздалая юношеская любовь, странным образом выпавшая людям под сорок.

– Ты железный человек! – восхищался я сквозь сон, когда Вероника вставала по будильнику в полшестого утра и начинала собираться на поезд.

– Извини, не хотела тебя будить. Ты спи. Спишь? А знаешь, что я сейчас подумала? Мы нужны друг другу просто потому, что больше никто не нужен.

– По-моему, это стихи.

– Да? В таком случае я не уверена, что это я их написала. Может, опять Пастернак?

– Нет, это, кажется, уже ты. Надо будет запомнить.

О супругах, которым мы так легко изменяли, речь не заходила почти никогда. Время от времени мне приходилось напоминать себе, что в моем случае это и не измена вовсе: ведь мы с Леной давно разошлись, живем порознь, и каждый из нас волен распоряжаться своей жизнью, как ему вздумается. О том, как складывается жизнь у Лены, я знал всё или, по крайней мере, был уверен, что знаю, хотя она мне не докладывала, а виделись мы нечасто. Я точно знал, что у нее никого нет, и это знание одновременно радовало и обременяло. В конце концов, почему я должен жить анахоретом только из‐за того, что моя бывшая жена до сих пор ни с кем не сошлась? Если бы сошлась, я бы, вероятно, приревновал ее к новому бойфренду, и эта ревность была бы, как пишут в бульварных романах, тлеющей головешкой, бесполезно подброшенной в давно угасший костер нашей любви. Да, как-то так. Вспышка ревности, а за ней – уже полная свобода. Но этого никогда не произойдет. Лена так и будет жить с матерью и бабкой в Вашингтон-Хайтс, а я так и буду наведываться к ним по выходным, чтобы забрать Эндрю; буду мрачно ждать сына в прихожей, едва выдерживая их тоскливо-укоризненные, но ни в коем случае не враждебные взгляды, их демонстративно-скорбную тишину. Буду возить мальчика в надоевший парк аттракционов на Кони-Айленде; буду покупать ему чуррос и сахарную вату, пытаясь загладить вину. И если Вероника когда-нибудь бросит мужа и съедется со мной, у меня не хватит духу привести Эндрю к нам в дом.

Впрочем, Вероника и не собиралась бросать мужа, она дала это понять с самого начала. Речь о нем заходила редко, и всякий раз она выстраивала неприступную ограду из нескольких фраз: Ричард – очень хороший, у них крепкий брак; кроме того, Вероника нежно любит свекра со свекровью, у них замечательные, близкие отношения. Что там было за этой оградой? Бог весть. Сколько я ни пытался, никак не мог представить себе эти прочные семейные узы, этого Ричарда, безработного вербовщика, нянчащего троих детей, пока его жена бегает к любовнику; этих свекра со свекровью и их беззаветную любовь к невестке. Не мог представить себе и ее такой, какой она бывала в их кругу, в своей другой, добропорядочно-семейной жизни. Испытывала ли она чувство вины? Какую защиту строила она, сельский адвокат Вероника, на суде, который устраивала ей совесть? Кто ей важнее, Ричард или я? Как бы то ни было, я не чувствовал по отношению к Ричарду ни ревности, ни вины; чувствовал только свое превосходство. Мне было приятно думать о сопернике – лузере и рогоносце; в этом поединке я выходил очевидным победителем.

Когда она была в Покипси, а я в Нью-Йорке, наш эсэмэсный пинг-понг мог продолжаться с утра до вечера, вне зависимости от того, где мы находились и что делали. Повседневная жизнь проистекала на фоне этого непрерывного диалога или даже, наоборот, была фоном для него, и все расстояния сокращались до нуля, и вся неопределенность казалась ничем по сравнению с постоянством этих шутливых реплик, ссылок на интернетную ерунду, фразочек, понятных только нам, личного языка, которым мы так быстро и надежно обросли. Поминутная компульсивная трансляция моего существования заинтересованному собеседнику создавала иллюзию если не смысла, то во всяком случае стабильности.

Потом я уехал в Луанду, и все изменилось. Наши отношения – в том виде, в котором они были мне дороги, – закончились раз и навсегда. Такова была версия, которую я представил Коту и еще нескольким друзьям, знавшим о моем романе с Вероникой. На самом же деле все закончилось гораздо раньше – в тот день, когда она вернулась из Сан-Диего. Я ждал ее возвращения, чтобы возобновить ежевечерние свидания по скайпу. В Сан-Диего Вероника гостила у подруги, в маленькой двухкомнатной квартире. Общаться в видеочате там было неудобно. Тем более что подруга ничего про нас не знала. «Ничего, милый, через три дня вернусь к себе в Покипщину, и тогда мы с тобой снова сможем выйти в прямой эфир». Она так и говорила «Poughkeepschina», вставляя это выдуманное мной название в свою английскую речь. Это было слово из нашего уже достаточно обширного личного словаря.

Я ждал. Но когда она прислала сообщение из аэропорта Линдберг-Филд и я ответил длинным сентиментальным посланием о том, как я соскучился, она оборвала переписку неожиданно резко: «Скоро начнут посадку. Хорошего дня». Через полчаса я зашел в мессенджер и увидел, что она переписывается с кем-то еще. Это было в пятницу. По выходным мы общались реже, чем в будние дни: Вероника проводила время со своей большой и дружной семьей, а я выполнял отцовский долг перед Эндрю. Переписка вынужденно замедлялась, но никогда не прекращалась полностью. Даже в неурочное время я мог рассчитывать на два-три коротких сообщения. Однако на сей раз она молчала, и я, почуяв неладное, тоже решил выдержать паузу. Прошла суббота, за ней – воскресенье. Вероника не объявлялась. Я не находил себе места. Подозревал все наихудшее и ее, Веронику, подозревал во всем самом худшем. В юности я бывал достаточно простодушен, а простодушие имеет свойство с возрастом оборачиваться мнительностью.

В конце концов я решил так: если в понедельник она напишет как ни в чем не бывало, я тоже сделаю вид, что ничего не произошло. Не стану осыпать ее вопросами и упреками за то, что она мучила меня своим молчанием все выходные. Но и начинать, как у нас это было заведено, с отчета «как я провел уик-энд» тоже не стану: пусть рассказывает она, а я послушаю. Если же она не объявится и в понедельник, во вторник утром я напишу ей всего одну фразу: «Все в порядке?» Так я решил, но в понедельник с утра не выдержал и отправил послание, которое собирался отправить во вторник. Все ли у нее в порядке? Ответ пришел почти сразу: «Не совсем, милый. Прости, что замолчала. Все разом навалилось: семья, работа, дедлайны. Давай созвонимся чуть позже, ладно? Я все объясню».

Вечером в видеочате Вероника поведала о своих заботах. Оказалось, пока она ждала посадки в аэропорту Сан-Диего, ей прислали извещение о том, что суд, который должен был состояться через три недели, перенесли на ближайшую среду. Дело о финансовой пирамиде. Вероника до сих пор не понимает, зачем ее наняли защитником, а главное – зачем она согласилась, ведь это совсем не по ее части. Вина ее клиента очевидна. В том, что процесс они проиграют, нет никаких сомнений. Но сражаться надо, она же не хочет опростоволоситься. Даже сельский адвокат дорожит своей репутацией. Она рассчитывала, что по возвращении из отпуска у нее будут еще три недели на подготовку. И вдруг – нате. Короче, она уже третьи сутки не спит. Но это – ерунда. Есть обстоятельства и поважнее. Собственно, вот о чем она хотела… У ее мужа Ричарда в Филадельфии есть любимый дядя. Младший брат отца. Он Ричарда, можно сказать, вырастил. Долгая история, не суть. А суть в том, что в прошлую субботу этого дядю застукали с любовницей. Дядина жена, когда ей сообщили, рухнула как подкошенная. Вызвали скорую, подозревают инсульт. Вся семья в шоке, особенно Ричард. Говорит, что дядя всегда был для него эталоном честности и что он его никогда не простит. В общем, мрак. Американская трагедия. И еще: после того как все это произошло, Ричард со словами «А ну-ка, дай посмотреть» схватил ее телефон, чего он никогда раньше не делал. У Вероники душа ушла в пятки. И хотя все обошлось (оказалось, он просто хотел проверить курс купленных накануне акций), она еще долго не могла прийти в себя. Как только он вернул ей телефон, Вероника заперлась в туалете и стерла всю нашу переписку. Вообще она должна сказать, что эта история подействовала на нее отрезвляюще. Правда всегда выходит наружу. Рано или поздно нас тоже застукают, и что тогда? Веронике страшно. У нее трое детей, это будет настоящая катастрофа. Она не может представить себе жизни без меня, любит меня и хочет быть вместе, но ведь нам обоим есть что терять, слишком многое на кону… Надо сделать перерыв. Ненадолго, может, на несколько недель. Пусть все уляжется… Я согласился. Обида на Веронику уступила место безадресной тоске. Когда злость сменяется грустью, человек чувствует себя мячом, из которого разом выпустили весь воздух. Так говорят в Америке, там часто употребляют этот избитый образ сдувшегося мяча. А там, где я живу теперь, говорят по-другому: если человек впустил в свое сердце соль проглоченных слез, эта соль высушит его до конца. Африканская образность мне ближе. По крайней мере, в данный момент. После того разговора с Вероникой я поехал в Вашингтон-Хайтс и прямо с порога сообщил Лене, что у меня «кто-то есть». Она вывела меня на лестничную клетку, чтобы наш разговор не слышали остальные.

– И давно?

– Около года. Я все собирался тебе сказать, но никак не мог собраться с духом.

– Ты свободный человек, – пожала плечами Лена. – Я давно уже не считаю тебя моим мужем. Прошу тебя только: не рассказывай, пожалуйста, о своих похождениях Андрейчику. И уж тем более не знакомь его со своей дамой сердца. Он, бедный, все еще надеется, что его родители когда-нибудь помирятся и снова станут жить вместе.

Потом я бродил по Морнингсайд-парку, рассеянно думая, что надо бы вернуться на работу, где меня ждет ворох неотложных дел. Но так и не вернулся, а вечером встретился в баре с бывшим сокурсником, плутовато-обаятельным парнем по фамилии Паркер. Тот как раз недавно развелся и был настроен на покорение снежных пиков. «Хватит жить вполнакала, стоически переживая ранний кризис среднего возраста, – трубил решительный Паркер. – Требуется срочная смена декораций. И я не имею в виду такую фигню, как завести себе новую бабу или там перейти в другую фирму. Я говорю о радикальных изменениях. Понимаешь? Переродиться, проснуться другим человеком. Не собой и не здесь. Скажешь, эскапизм? Вот и прекрасно, я – за. Я готов хоть в Африку и хоть завтра. Ты, кстати, в курсе, что в Африке сейчас позарез нужны люди вроде нас? Юристы, Дэмиен, юристы! В Анголе, например. Там же сейчас нефтяной бизнес попер, и китайцы все застраивают. Кому жопа мира, а кому Клондайк. Я не шучу, между прочим, сам подумываю туда рвануть. И ты подумай». Я пьяно кивал, твердо зная, что этот Паркер, уроженец Верхнего Ист-Сайда, никогда и никуда не поедет, зато в мою русско-еврейскую душу только что заронили опасную искру.

Глава 7

Когда поезд выныривает из тоннеля Пенн-стейшн, за окном начинают мелькать автомобильные кладбища и шлакоблочные стены, размалеванные граффити. Затем, по мере продвижения на север, на первый план выступают холмы, желто-красные перелески, бобровые плотины, оплаканный ивами ручей, обмелевший приток, бликовый конус заката на темной глади. А по другую сторону железнодорожного полотна – красивые коттеджи и халупы с облезлой штукатуркой, выдающие себя за коттеджи. Дым печных труб, заготовленные на зиму дрова под синим брезентом, тыквенные головы и соломенные космы хеллоуинских пугал. Однообразные изгороди, склады, сараи из обрезных досок, привокзальные буфеты «ешь до отвала», драконья чешуя черепичных крыш, зеленоватый шифер, шпиль церквушки, нотный стан голубей на проводах линии электропередач. И наконец – погост, где всем уготована тишина. На память приходит голос приходского священника, отпевавшего мать Дэна Сакорски. Он доносится издалека, примиряя с развязкой, извлекая корень «мир» из страшного «умирать». Оставайся, покойся с миром.

Олбани, Скенектади, Троя – три составляющих Столичного округа. Несколько столетий назад здесь обитали реальные соплеменники Ункаса и Чингачгука. Возможно, этим объясняются некоторые особенности характера местных жителей. В их генетической памяти, к какой бы этнической группе они себя ни причисляли, навсегда заложено самоощущение «последних из могикан». Тысячи и тысячи последних. Кажется, нечто похожее есть и у южан. Но у тех за спиной – проигранная война, зарытые в землю конфедератские флаги, пьяная присказка фолкнеровского Уоша Джонса: «Они убили нас, но они нас не побили, верно я говорю, полковник?». Историю пишут победители. Откуда же эта романтизация «исчезающего рода» у тех, чьи предки побили и южан, и французов, и могикан? Может, и вправду все дело в названии? Троя – город, которому суждено быть разрушенным.

В середине XVIII века, когда шло освоение территорий между Гудзоном и озером Шамплейн, античные названия были в ходу. Помимо Трои, основанной в 1789 году, в штате Нью-Йорк имеются и другие древние города: Сиракузы, Утика, Рим, Афины, Спарта, Итака… Поезд «Амтрак» следует по маршруту Утика–Рим–Сиракузы и так далее – до самой Канады.

В начале девяностых в Сиракузах тоже была своя хардкор-сцена – во главе с Карлом Бикнером и группой Earth Crisis. Сиракузцы проповедовали другую, более радикальную форму стрэйт-эджа. Они и танцевали по-другому, и вообще казались инопланетянами. Когда их кумиры Earth Crisis выступали в A2Z, они приезжали из своего города-государства на белых микроавтобусах, всей оравой ломились в клуб и норовили устроить потасовку.

– Это все из‐за названия, – разглагольствовал Вадик, когда после очередной битвы между троянцами и сиракузцами их с дружком Брайаном Колчем, «убитых, но не побитых», волокли в участок. Дождавшись, пока драка закончится, полицейские оперативно повязали тех, с кем было легче всего совладать. Теперь их везли в пропахшем блевотиной «шеви», и Вадик, стараясь унять мандраж (только бы не позвонили родителям!), безостановочно нес ахинею: – Все из‐за названия, Колч. В битве городов Троя всегда проигрывает. Как ты думаешь, почему этот долбаный город назвали Троей?

– В честь гондона[35], – угрюмо ответил Колч.

Продолжая трещать без умолку, Вадик ощущал себя салагой, нарушающим все правила проезда в воронке, но ничего не мог с собой поделать. В конце концов он заткнул фонтан и уставился в окно. Они проезжали мимо бездействующих фабрик, которые составляют главную достопримечательность города. Вся местная история связана с развитием и кризисом легкой промышленности. Промзона в долине Гудзона.

Именно Троя послужила прототипом вымышленного Ликурга из «Американской трагедии» Драйзера. Мало-помалу владельцы воротничковых фабрик, все эти Гриффитсы и Финчли, откочевали в места получше. Исчез и рабочий класс; вместо него появился класс безработных. Кроме того, во время действия сухого закона Троя приобрела дурную славу как пристанище гангстеров-бутлегеров вроде Джека Даймонда, одного из сподвижников Счастливчика Лучано[36]. После войны экономическая ситуация несколько улучшилась благодаря росту компании «Дженерал Электрик». Но инженеры, которых привлекало сюда это предприятие, предпочитали селиться в более благополучных пригородах. А коренные жители Трои, потомки бесправных служащих воротничковой фабрики Моллина и Бланчарда, окончательно смирились со своим бедственным положением и, потихоньку спиваясь в парке трейлеров, продолжали гордиться принадлежностью к несуществующему рабочему классу. Соль земли, синие воротнички. Правда, воротничков как таковых здесь давно уже не шили. Зато процветало кустарное производство футболок с печатью «Троя против всех».

Умудренные опытом очкарики из Ренсселера и «Дженерал Электрик» знали, что от человека в такой футболке лучше держаться подальше. Но как раз футболка и спасла Вадика с Брайаном Колчем. Увидев знакомую надпись на груди у Колча, капитан полиции, огромная баба со зверским выражением лица, несколько смягчилась.

– «Троя против всех», – прочитала она вслух и недоверчиво спросила: – Вы здешние?

– Угу.

– А мне сказали, что вы сиракузские.

– Не, мы с сиракузскими воевали! – гордо заявил Колч.

Лицо бабы снова приняло зверское выражение.

– Это как «воевали»?

– Там один чувак был – из сиракузских, у него на руке был гипс. Так он со своим гипсом полез в пит.

– Куда полез?

– В пит. Танцевать. Он там всех своим гипсом калечил. А после концерта к нему Эми Боучек такая подходит, ты чё, говорит, совсем сдурел, кто с гипсом танцует? Она маленькая, Эми, пять футов ростом. А он ее – фигак! Она полетела, об асфальт грохнулась. Кровь, все дела. Ну, наши заступились. А там рядом микроавтобус стоял припаркованный. Без окон, типа служебный. Сиракузские в микроавтобусе сидели, человек пятнадцать, мы их и не видели. Мы, короче, на их чувака налетели, а они – раз, из автобуса все повылазили и – на нас. Да еще с этими, как его… С кистенями! Это, знаете, когда к бандане велосипедный замок привязывают и размахивают. Холодное оружие, кистень. Мы такими не пользуемся, а они пользуются, сиракузские…

– А Шона вы знаете? – вдруг спросила капитанша. История с троянским конем явно не произвела на нее никакого впечатления.

– Шона?

– Шона Брэйди.

– Знаем… То есть не то чтобы… – замялся Колч.

Бедового Шона Брэйди в Трое знали все. Это он первым взял моду использовать в драке бандану с велозамком. В свои двадцать три он был законченным уголовником, одним из тех, кто мог ни за что ни про что избить человека до полусмерти, но всегда заступался за малявок вроде Вадика или Пита Хьюза – только потому, что они были частью хардкор-сцены. В жизни уголовника-рецидивиста Брэйди хардкор играл роль всего самого возвышенного – искусства, религии, идеала, которому надо служить и посвящать все свободное (то есть проведенное на свободе) время. Не будучи музыкантом, он тем не менее был своего рода знаменитостью, ключевой фигурой, примерно как Нил Кэссиди – среди битников. Разумеется, в полиции тоже все знали про Шона Брэйди, и неожиданный вопрос о знакомстве с ним не сулил ничего хорошего.

– Знаем, но не очень близко… – продолжал вилять Колч.

– Это мой младший брат, – перебила его капитанша. – Скажите, он тоже участвовал в драке?

– Не, Шон не дрался. Да и мы не дрались. Мы вообще не по этому делу, мы – музыканты.

– Конечно, музыканты, – оскалилась сестра Шона. – Это из‐за вашей музыки мой братец такой дикий. Хотите стать такими, как он? Милости просим. Музыканты. Ну, давайте пойте, что больше не будете. Я эту вашу песню наизусть знаю.

Но шарманку завели не они, а она. В течение следующих двадцати минут она что-то говорила с отрепетированной сталью в голосе – обвиняла, наставляла и под конец предупредила их, что если еще раз, если еще хоть один раз… Колч напряженно смотрел в пол, изображая покаяние, а Вадик с монашеским прилежанием раз за разом перечитывал памятку, висевшую над столом, за которым сидела их судия. Засим их отпустили.

– Добрая попалась, – сказал Вадик, когда они вышли на улицу.

– Ты шутишь? – вскинул брови Колч. – Сестра Шона Брэйди – известная сука. Специалистка по отбиванию почек.

– Ну, нас-то она отпустила.

– Видать, ты со своим русским акцентом ей приглянулся, ха-ха-ха. Может, она поклонница группы «Горки Парк»? Хэллоу, меня зовут Яков Смирнов из группы «Горки Парк», ха-ха-ха.

– В штанах у тебя «Горки Парк». Я, между прочим, молчал, это ты соловьем заливался про гипс да про кистень.

– Так я ж не знал, кто она такая. Когда она сказала, я чуть не усрался.

В общем, им повезло, если, конечно, верить россказням Колча про отбивание почек. За все время их дружбы Вадик так и не научился определять, чему у Колча можно верить, а чему нет. С Колчем вообще было ничего не понятно. Темная личность. Яркая и темная одновременно. Вся его биография была, как говаривал Пит Хьюз, «загадкой, завернутой в тайну, вложенную в китайское печенье с предсказанием». Для человека семнадцати лет у него был какой-то уж слишком богатый жизненный опыт. Разумеется, многие из его рассказов были чистейшей фикцией. Но и тех, которым находились свидетели, было более чем достаточно. Он лежал в психушке Four Winds, жил под мостом рядом с Коламбия-стрит, бомжевал и кочевал, нанимался на самые невероятные работы. Кем были его родители? Учился ли он когда-нибудь в школе? Ни школа, ни семья не фигурировали в его рассказах; казалось, все это просто не существует в его системе координат. А между тем именно с ним Вадику было проще всего найти общий язык, как будто Колч, как и сам Вадик, стал дикарем сравнительно недавно, а до этого был маменькиным сынком из семьи иммигрантов. На протяжении полутора лет они общались почти ежедневно, вместе ходили на концерты, вместе писали песни. Были, как сказали бы в Луанде, «dedo e unha» («палец и ноготь») – неразлейвода. Одно время Вадик даже жил в квартире, которую Колч снимал за бесценок на окраине Кохоуза, в подвале трехэтажного дома, кренившегося, как Пизанская башня.

Кроме них с Колчем, в этой конуре периодически квартировали еще пятеро или шестеро: весь состав группы Error Of Division плюс боевые подруги. Иногда там ночевал и Пит Хьюз. Спали вповалку на полу, мебели практически не было, а если что и было – бельем поросло: по всей квартире были разбросаны чьи-то пропотевшие шмотки. Вместо обоев или рок-н-ролльных плакатов на стенах висели многочисленные клочки серой изоленты: это вспыльчивый басист Джош то и дело продырявливал гипсокартон своим увесистым кулаком, а потом наспех заклеивал бреши.

Спать ложились в четвертом часу утра, причем Колч заявлял, что не может уснуть без колыбельной, и врубал альбом Sheer Terror. Казалось, свобода, за которую он так ратовал, была не что иное, как возможность непрерывно крутить тяжеляк на полной громкости, жить с этой музыкой в ушах каждую секунду.

– Слышь, Колч, может, выключим, пока спим-то?

– Зачем? Под Sheer Terror классно засыпать. Я понимаю, если бы там Bulldoze или 25 Ta Life, но Sheer Terror – это ж почти колыбельная!

К полудню Вадик просыпался от приятного запаха: это Пит Хьюз уже встал и готовит им всем завтрак на походной плитке. Оладьи с черникой. Недаром Брент говорил, что Пит им вместо мамы.

Строго говоря, их жилье не было сквотом, так как Колч все же вносил номинальную квартплату – по крайней мере, на первых порах. Он подрабатывал татуировщиком, звукоинженером, сессионным музыкантом, инструктором по скейтбордингу. За что бы он ни брался, все получалось сразу и здорово, но успех длился недолго: будучи человеком импульсивным и вдобавок невероятно ленивым, он быстро терял интерес к любому новому делу и, если его не увольняли за халтуру и прогулы, рано или поздно увольнялся сам. При этом он врал, что уже нашел новую работу, а когда находил ее, врал, что уже уволился. Вранье и игра на гитаре были единственными занятиями, к которым он никогда не охладевал. Ни в том ни в другом ему не было равных. Соратникам оставалось только гадать, есть ли у него в данный момент работа или нет; действительно ли он продолжает платить за квартиру или их выселят на будущей неделе (если только эта Пизанская башня не рухнет еще раньше). Правда, Вадик тоже подрабатывал и не то чтобы отдавал последнюю рубашку, но вносил посильную лепту в их гиблое дело.

Не обладая колчевскими талантами к музыке и нательной росписи, Вадик подвизался кассиром в супермаркете Grand Union, куда его пристроил товаровед Волик, троюродный дядя Славика. Это была единственная в жизни Вадика работа, которую он получил по «русским каналам». Длина каналов была минимальной, ибо, насколько Вадику было известно, все русскоязычное население Трои-Кохоуза состояло из его семьи да этого самого Волика. Тем не менее какие-то широкие связи у этого довлатовского героя безусловно имелись. Во время обеденного перерыва, сидя в подсобке, Вадик слушал, как товаровед разоряется по телефону. «Сеня, Сеня, ты им объясни, что от нас тут ничего не влияет… Да… А если будут залупаться, мы им покажем, где крабы ночуют… Так и скажи…» Особенно причудливо получалось, когда Волик старался произвести впечатление человека светского и образованного. Например, в общении с клиентами из Москвы: «А вы-то сами откуда будете? Из Москвы, да? Прекрасно! Как говорил Гиляровский, Москва и москвичи!» Когда разговор принимал серьезный оборот, Волик закрывал трубку ладонью, поворачивался к Вадику: «Слышь, Димон, твой перерыв давно кончился». Вадик дожевывал размокший бутерброд и плелся обратно к кассе.

Раз в месяц Вадик вручал Колчу примерно треть квартплаты; еще сколько-то доплачивали басист и ударник. Но ни у кого из них не было ни малейшей уверенности в том, что эти деньги попадали в руки домовладельцев, которых никто, кроме Колча, никогда не видел. И действительно: однажды после репетиции Колч сообщил давно ожидаемую прискорбную новость.

– Короче, это… прислали извещение. Говорят выметаться отсюда до понедельника. Суки, а?

– Какого хрена, Колч? Мы ж тебе деньги давали.

– Ну, я немножко не рассчитал бюджет…

– На бабу, что ли, потратил?

– Хуже… На «один девятьсот». Не, вы не подумайте, я не дрочил. Просто скучно стало, вот я и набрал чисто ради прикола «один-девятьсот-секс-чат». А там, короче, такая мымра к телефону подходит, страшная как смерть, по голосу слышно. И вся такая: «Бэйби… бэйби…» Расскажи, говорит, мне свои фантазии. Я часа три над ней прикалывался. А потом так – херак! – из телефонной компании счет приходит. Под тыщу баксов. Все бабло слил, ни хера не осталось. Думал, этот мудила лендлорд уже давно про нас забыл. Три месяца его не было, а тут нате. Вы мне, орет, за полгода задолжали. Да за такую хату он нам должен башлять, а не мы ему, верно? Ладно, не ссать. Мы ведь все равно уезжаем на гастроли.

– Какие еще гастроли?

– Да самые охуительные гастроли вообще! В Торонто. Будем выступать с Chokehold. Я уже обо всем договорился.

И вот они едут гастролировать: чудо-гитарист Брайан Колч, избавивший их от кармического бремени денег и квартиры; Пит Хьюз, заменяющий басиста Джоша, который с Колчем вдрызг рассорился; безумный барабанщик Клаудио, заменяющий вундеркинда Дэйва, которого недавно выгнали из группы; и Дэмиен Голднер, горе-вокалист, автор нескольких хитов, которых никто никогда не слышал. Дамы и господа, Error Of Division! За окном проплывают зеленые дорожные указатели, на них – гордые названия из новейшей истории Древнего мира. Итака, Рим, Сиракузы… Троя – против всех.

Глава 8

Первое время после разрыва с Вероникой я бодрился, убеждая себя, что это необходимый толчок, своевременная встряска и так далее. Но, зная за собой привычку сыпать звонкими клише всякий раз, когда моя адвокатская мысль заходит в тупик, сам не очень-то верил тем благозвучным фразам («переоценка ценностей», «жизненный рубеж»), которыми изобиловал теперь мой внутренний монолог. Какая к черту «переоценка ценностей»? Не в этом дело. Дело во мне. Когда в отношениях один человек более увлечен и страстен, чем другой, тот, что вовлечен меньше, оказывается в проигрышном положении: он невнимателен, не замечает мелочей или не придает им значения. А тот, который более страстен, замечает все и позже будет использовать эти мелочи как оружие, повод для ревности и обид, будет припоминать другому его забытые ошибки. В наших отношениях с Леной в этой «выигрышной» позиции оказалась она, а в отношениях с Вероникой – я. Все помню. И чем дальше, тем отчетливей понимаю: обида, даже самая беспричинная, живет, увы, дольше любви. Особенно беспричинная. И с этой обидой надо как-то иметь дело. Как-то жить с этим внутренним пожаром, не засыпая его песком клишированных сентенций. Тут вам не зал суда.

Возможно, она с самого начала диктовала условия, а я не замечал этого, так как был всецело поглощен спектаклем, в котором я играл улучшенный вариант себя. Именно что играл, когда рапортовал ей по двадцать раз на дню, рассказывая обо всем, что со мной происходит. Жил ради этого взгляда со стороны. Теперь же моя жизнь лишилась постороннего наблюдателя. Или наоборот: наблюдатель – не Вероника, а я сам – сделался еще зорче; актер играет роль еще старательней, живя вопреки своей брошенности, еще усердней доказывает что-то зрителю, хотя тот уже давно покинул зал.

Условия диктовала она, но теперь преимущество у меня: та переписка, которую она разом стерла из своего мессенджера, у меня осталась, отныне я ее единственный обладатель. Перечитываю и диву даюсь: там целый мир, целый язык. Поразительно, насколько быстро мы сблизились и как разом (по ее воле, конечно) отдалились, стали чужими, как будто последние полтора года были сном. Еще год назад мне пришло в голову, что мы на самом деле ничего не знаем о повседневной жизни друг друга, предпочитая выставлять напоказ как бы ее фейсбучный вариант. С тех пор эта мысль неотвязна: я совсем не знаю, кто такая Вероника, не понимаю ее психологию, а если и понимаю, то лишь в те минуты, когда ненавижу. Может, потому, что ненависти свойственно упрощение, а в упрощении есть своя правда. И все же мгновенная ясность ярости мало что дает: взгляд как будто проясняется, но тут же затуманивается ревностью. Я давно уже заметил, что не могу перестать ревновать Веронику ко всем и вся – кроме ее мужа Ричарда. Прежде со мной такого не случалось. Не то чтобы раньше я совсем не был ревнив. Но, скажем, Лену не ревновал никогда. А тут уж как-то чересчур, как будто эта любовь определяет себя исключительно через ревность, как у детей: хочется, чтобы Вероника все время была со мной, и только со мной. Правда же в том, что она досталась мне не по праву; что у меня никогда не было на нее никаких прав. И эта очевидная неправомерность моих претензий («неправомерность», говоришь? адвокатишка не дремлет!) только подстегивает мою обиду. После разрыва мне хотелось причинить ей боль, отомстить молчанием еще более упорным, внезапным и безразличным, чем ее молчание. Но это было, по-видимому, невозможно.

Итак, в наших прежних отношениях я изображал улучшенного себя. А какую роль в таком случае играла Вероника? Возможно, все дело в том, что это была именно та роль, которую в других отношениях неоднократно играл я сам. Узнаешь, Дэмиен? Она – это ты. Воистину близнец. Ее правда и твоя ложь – близнецы. Так тебе и надо. Это – справедливое возмездие за то, как ты обошелся со своей женой Леной. А как я обошелся с Леной? Разве она любила меня больше, чем я ее? Может, и любила. Но ведь и я любил когда-то Лену. Или мы просто держались друг друга так, как людям нашего происхождения и нашего круга свойственно держаться за любую стабильность, даже самую неподходящую?

Кто они такие, эти «мы», «люди нашего круга»? Конформисты. Конформизм дает нам, натурализованным гражданам мира, шанс быть успешными, быть гибкими и открытыми, способными вписаться в любые обстоятельства. Но тот, кто открыт, не может противостоять. Для меня, как для героя Фернандо Пессоа, единственный способ быть в согласии с жизнью – это не быть в согласии с самим собой. И, разумеется, дело отчасти в моем эмигрантском детстве, в почве, разом выбитой из-под ног у меня и моих родителей, в четком понимании того, что, если хоть раз оступишься, будешь падать до самого дна, мир не будет тебя ловить, ты не Сковорода. Дело в ощущении бесправности и безъязыкости, напоминающем сон, в котором ты силишься что-то сказать, открываешь рот, но не можешь издать ни звука, только глотаешь тишину. Это ощущение не покидало меня первые несколько лет жизни в Америке. И хотя мы никогда об этом не говорили, я точно знаю, что у Лены оно тоже было, а теперь передалось по наследству нашему сыну Эндрю.

Вероника – того же происхождения, но у нее все по-другому. Она живет на ферме и ничего не помнит и, сама того не сознавая, смотрит на мир с позиции силы. Она как-то сразу выломилась из тесного постэмигрантского мирка, причем ей для этого не потребовалась никакая Ангола.

Когда я сообщил Веронике, что уезжаю работать в Анголу, она отреагировала очень по-американски: «Ангола? Эта же такая тюрьма в Техасе – или нет, погоди, в Луизиане. Ты собираешься работать в тюрьме?» Шутка. Или нет? Мне ведь уже не раз приходилось уточнять, что Ангола – африканская страна, а не тюрьма в Луизиане; что Кванза – река, а не выдуманный во славу политкорректности праздник между Ханукой и Рождеством. Но хочется верить, что Веронике-то объяснять не надо. Или жизнь на ферме берет свое? «Нет-нет, другая Ангола. Та, которая в Африке».

Это был наш первый разговор после почти трехмесячного молчания. В то утро я вдруг понял, что уже не думаю о ней днями и ночами, как это было в первые недели после разрыва. «Кажется, фантомные боли стали наконец проходить. Можно жить дальше». А пять минут спустя я уже писал ей сообщение в Вотсапе – первое за три месяца.

«Скучаю».

Ответ пришел немедленно: «И я по тебе. Ты себе не представляешь, сколько писем я написала и стерла за это время».

«Правда? А я-то думал, это только я так страдаю».

«Нет, милый, не только ты».

«Что нового?»

«Все по-старому. Готовимся к праздникам. Повезу детей на каникулы в Ки-Уэст. А у тебя?»

«Принял предложение работы в Анголе. Начинаю новую жизнь».

На следующий день она приехала в Нью-Йорк, и все началось заново, как будто никакого разрыва и не было.

А еще через месяц она провожала меня в аэропорту Кеннеди так же, как когда-то, много лет назад, нас с родителями провожали в Пулково. Вспомнился тот первый отъезд, проводы, мамины слезы. Некий Саша Белозерский – единственный из всех провожавших, кто был с нами до самого конца, в аэропорту, – помогал, хлопотал, без него не справились бы, родители пребывали в пугающем меня, ребенка, оцепенении, а этот Саша, появившийся в нашей жизни совсем недавно, в предотъездное время, когда старые друзья отпадали и их место занимали новые полузнакомые, вдруг оказался самым верным другом, родители так потом о нем и говорили, «наш неожиданный друг», говорили как об удивительном, необыкновенном человеке, с восхищением первой влюбленности, но по другую сторону Атлантики, когда навалились заботы и горести эмиграции, потеряли с ним связь и потом никогда уже не вспоминали. И бабушкино «никогда не увидимся», и нервотрепка, связанная с отправкой багажа, и макет пистолета ТТ, подаренный дедушке к юбилею Победы, а от дедушки доставшийся мне – любимая игрушка, конфискованная таможней вместе с коллекцией марок («Вывозу из страны не подлежит»). И другое, разное. Потянешь за ниточку, и пошло-поехало, не остановить.

Вероника, которая эмигрировала на год раньше меня, еще застала старую схему – через Италию и Австрию. Рассказывала, как ее мать и дядя торговали подержанными советскими вещами на рынке в Риме; как дядя наловчился выводить из строя компостер в автобусе, чтобы не надо было платить за проезд. Когда появлялся контролер, он разводил руками и, тыча пальцем в компостер, говорил неизменное «non funziona»[37]. Маленькая Вика заливалась смехом, просила: «Дядь Гриш, сделай еще раз нонфунциону!» У меня подобных воспоминаний не было, моя семья была одной из первых, эмигрировавших не через Рим, а уже напрямую. Вместо полугодия римских каникул – две коротенькие остановки для заправки горючим, в ирландском аэропорту Шаннон и на острове Ньюфаундленд. Но сам перелет запомнился. Рядом летели: неимоверно толстая старуха, беспомощная и, возможно, уже немного в деменции, но и преувеличивавшая свою беспомощность, и ее дочь, тоже толстая, громкая, бесцеремонная по отношению ко всем, кроме своей матери, с которой она явно мучилась. Дочь кричала на мать и при этом исполняла каждый ее каприз. Образ дочери менялся, как картинка на одном из тех переливных календариков, которыми меня задаривали в детстве. Загромождая своими баулами проход, шваркая сумку прямо мне на колени, хамя другим пассажирам и стюардессе, пытающейся ее утихомирить, она казалась невыносимой хабалкой, каким-то чуть ли не карикатурным персонажем, но уже в следующую минуту этот образ сменялся другим: безумная и усталая опекунша своей впавшей в деменцию матери. Казалось, все силы дочери были брошены на это попечение, это был какой-то исступленный порыв, в жертву которому приносилось все остальное, включая соблюдение элементарных правил приличия. С одной стороны переливного календарика была жалость, с другой – любопытство и отвращение. И, глядя на эту женщину то так, то эдак, я никак не мог решить, хорошая она или плохая.

«Если ты ее пожалел, значит, все-таки хорошая», – задумчиво произнесла Вероника. Я хотел рассказать еще что-то, связанное с тем детским воспоминанием, но в этот момент объявили посадку на рейс Нью-Йорк–Брюссель. Из Нью-Йорка в Брюссель, из Брюсселя в Луанду. Вена и Рим снова остались в стороне. «Сделай нам, пожалуйста, еще раз нонфунциону».

Глава 9

В первый вечер нашего знакомства, когда Синди на ходу выдумывал содержание философского эссе, которого он, видимо, никогда не читал, он показался мне совершенным пройдохой. Но я ошибался. Синди – не пройдоха, он просто принадлежит к тому типу людей, которые всерьез относятся к своей работе и не всерьез ко всему остальному. Чушь, которую он нес про летучих мышей и медуз, свидетельствовала только о том, что Синди не считает философию серьезным занятием. Можно нагородить все что угодно; содержание не имеет значения. По большому счету, все философы – краснобаи. Другое дело – то, чем занимается он сам. В работе Синди чрезвычайно требователен к себе и еще более требователен к своим подчиненным. Иначе говоря, хоть я и не угадал причину, я точно угадал следствие: на Синди действительно нелегко работать. У него, как у всех начальников, есть свои трудновыносимые идиосинкразии и плохопредсказуемые настроения.

Плохое настроение надо на ком-то срывать. Обычно козлом отпущения в таких случаях оказывается Фелипе да Силва, странный пожилой человек с шаркающей походкой и полуоткрытым ртом. Своим присутствием в нашей фирме Фелипе обязан постановлению, согласно которому иностранные компании, оперирующие на территории Анголы, должны иметь в своем штате ангольских граждан. По словам Синди, если бы не это дурацкое требование, наше руководство не подпустило бы Фелипе на пушечный выстрел. Более того, должность, которую занимает этот пожилой анголец, специально для него созданная, настолько низкооплачиваемая, что он работает, по существу, на добровольных началах. И это, конечно, усложняет ситуацию: на работника, которому не платишь, не очень-то и поорешь. Англичанина Синди раздражает не столько непродуктивность Фелипе и даже не столько его невнимательность к деталям, временами граничащая с профнепригодностью, сколько его беззащитность. Фелипе приходится жалеть. Ничто так не утомляет, как эта принужденная жалость. Бедный, бедный Фелипе, the bloody fool.

История старого Фелипе по-своему примечательна, хотя я и сомневаюсь в ее окончательной правдивости. Впрочем, чего только не бывает, особенно в такой стране, как Ангола. Чем драматичней история страны, тем больше в ней драматичных историй (мне в моей новой ипостаси собирателя историй про Анголу это, конечно, на руку). А сколько еще вымарано и выбелено; скольким людям с богатым прошлым впоследствии почистили биографию. Правда, в послевоенное время руководство МПЛА повело себя исключительно милостиво: никаких расправ над побежденным врагом, никаких преследований бывших боевиков УНИТА. Представителям оппозиции были предоставлены места в правительстве. Семье убитого лидера повстанческого движения выдали государственную пенсию. Тем, кто обвинялся в военных преступлениях, даровали амнистию. Но амнистия амнистией, а со скелетами в шкафу надо что-то делать. Это, как мины и телепередача «Место встречи», – местная специфика, эхо войны. Недаром Агуалуза написал своего «Продавца прошлого»[38]. А ведь это только один из возможных сценариев, есть и другие. Годы спустя, в другой стране, на другом континенте, бывшая жертва пыток МПЛА или УНИТА устраивается на работу горничной в гостинице. Например, в отеле «Хадсон» или еще каком-нибудь из манхэттенских отелей. Как-то утром гостиничный лифт открывается, и она узнает в коридорном своего истязателя, бывшего майора, одного из головорезов секретной полиции. Он смотрит поверх нее, повторяя с машинальной учтивостью «Good morning, sir… Good morning, ma’am… Second floor, conference rooms, business center… Going up…». Он ее не замечает, не помнит. Он уже другой человек, безликий африканский иммигрант, его прошлое – не его. Коридорный, парикмахер, таксист… Душегуб на покое.

К счастью, за Фелипе, насколько мне известно, никакого душегубства не числится. Просто извилистая судьба, которая у африканцев всегда начинается с имени. Пусть же его история станет частью моего «романа с Анголой», она того заслуживает. У Фелипе есть и африканское имя: Хосси. У народа овимбунду, к которому принадлежала его мать, так называют мальчика-близнеца, родившегося вторым. «Хосси» означает «лев». Близнеца, родившегося первым, называют Джамба (слон). Брат-близнец со слоновьим именем умер в детстве от церебральной малярии. В деревне, откуда происходила мать Фелипе, это было обычным явлением. Она была знатного рода, вела свою родословную от какого-то собы, возглавившего одно из бесчисленных неудачных восстаний против колониальной власти, то бишь против предков отца Фелипе-Хосси. Отец, иначе говоря, был белым.

В колониальной Анголе многие мулаты не знали своих отцов. Но отец Фелипе в какой-то момент заинтересовался судьбой сына, неожиданно возник на горизонте, когда Фелипе был подростком. Это был один из тех белых вольнодумцев, что сочувствовали чернокожему населению и ратовали за автономию если не всей Анголы, то хотя бы какой-нибудь ее части – задолго до начала войны за независимость. Не то чтобы эти белые сильно возражали против принудительного физического труда для девяноста девяти процентов коренного населения, причисленных к категории индиженуш[39]. Но что-то в них шевелилось, заставляя время от времени возмущаться чрезмерной жестокостью, которую правительство Нового государства проявляло по отношению к африканцам. Белые уроженцы Бенгелы с их винтовками Гра, доставшимися по наследству от отцов и дедов, потомственные плантаторы, сражавшиеся то против мятежных аборигенов, то против южноафриканских буров, богомерзких протестантов и презренных англичан. В XVII веке их предки под предводительством отчаянного Мануэла Перейры искали серебро и медь в заболоченном устье реки Кванза, а когда поняли, что никаких месторождений там нет, переключились на работорговлю. То были осужденные, дегредадуш, сосланные в исправительную колонию за свои грехи. Причем, в отличие от австралийских поселенцев, первые бенгельцы в большинстве своем отбывали срок не за мелкую кражу. Город насильников и убийц. Им потребовалось немало времени, чтобы перековаться в законопослушных фермеров (зато они сразу отличились на поприще работорговли). В эпоху Салазара, оказавшись гражданами второго сорта (в документах так и писалось: «белый второй категории»), эти белые ангольцы были единодушны в ненависти к бесугуш – новоприбывшим из Португалии. При этом каждый мечтал, чтобы его дети получили образование именно в Португалии и приблизились таким образом к «первой категории». Что же касается выбора профессии, все как один советовали своим сыновьям заняться юриспруденцией. А ведь еще в первой половине двадцатого века Ангола продолжала служить исправительной колонией. Чуть ли не все, кто приезжал сюда из Португалии, были либо политическими ссыльными, либо просто уголовниками. Не отсюда ли неистребимое желание видеть своих детей адвокатами? Или просто все дело в том, что профессия адвоката – хлебная, с ней не пропадешь?

Словом, по окончании школы Фелипе отправился на родину предков по отцовской линии. Там он окончил юридический факультет Коимбрского университета, после чего вернулся в Анголу востребованным юрисконсультом. Рано вступив в МПЛА, сделал там большие успехи. И это при том, что в МПЛА никогда не жаловали овимбунду. Партийное разделение в Анголе проходило не только по идеологическому, но и по племенному принципу: МПЛА – для амбунду, УНИТА – для овимбунду, ФНЛА – для баконго. Но Фелипе был овимбунду только наполовину; для него, мулата с дипломом из Европы, счет был другой. Когда Агостиньо Нето стал первым президентом независимой Анголы, Фелипе назначили младшим советником министра юстиции по вопросам судебной реформы. Ему отвели большой кабинет в красивом правительственном здании. Он сидел за дубовым столом под портретом вождя и писал меморандум, в котором говорилось о необходимости распустить совет народных судей. Чтобы молодое государство могло успешно противостоять акулам империализма, судопроизводство должно быть в руках опытных правоведов, взращенных на традициях романо-германской правовой семьи. Только им, экспертам с европейским образованием, можно доверить управление юридическим аппаратом страны. Эти обстоятельно изложенные тезисы не могли убедить его начальника, человека без образования, но с партийной выслугой, невзлюбившего Фелипе одновременно и как белого, и как овимбунду. Не исключено, что деревенщина-начальник получал распоряжения прямо из ДИСА, секретной полиции МПЛА. В то время у каждой из сторон была своя секретная полиция: у МПЛА – ДИСА, у УНИТА – КАДИС, у португальцев – ПИДЕ. И все они, по убеждению Фелипе, следили за ним с самого начала. Жаль, что тогда он этого не понимал. В один прекрасный день Фелипе-Хосси был изгнан из министерства, а предлагаемая судебная реформа объявлена детищем реакционной идеологии и опасным пережитком колониализма (а чего еще ждать от этих овимбунду, приспешников УНИТА, марионеток Претории и Вашингтона?). Напоследок его лишили талонов на получение правительственного пайка. А ведь дома у Фелипе было трое детей. Жена, которую он привез из Португалии, ничего не знала об изгнании мужа. Поначалу ему удавалось держать все в тайне. Он по-прежнему вставал по будильнику, надевал свежую рубашку, повязывал галстук и уходил якобы на работу, а на самом деле – слоняться без дела по городу. Но со временем оставаться в образе успешного юрисконсульта становилось все труднее. Его рубашки были уже не так безупречно выглажены, щеки – не так чисто выбриты, а еды у них в доме день ото дня оставалось все меньше. Наконец жена Фелипе сама отправилась в министерство, чтобы выяснить, что происходит. В тот вечер Фелипе навсегда ушел из дома. Некоторое время он жил в своей «тойоте». Однажды ночью на него, спящего в машине, напала шайка беспризорников. Они ограбили его и сильно избили. Когда его подобрала полиция, он был совершенно невменяем: изъяснялся исключительно непонятными латинскими терминами. Вероятно, он пытался сказать, что они не имеют права его задерживать, на языке романо-германского права. Его отправили в психушку. С тех пор прошло почти сорок лет, и вот он здесь, подвизается на полудобровольных началах в их компании, престарелый мальчик для битья. Вот, стало быть, как выглядит лев в старости.

Синди, как и бывший начальник из Министерства юстиции, невзлюбил Фелипе с первого дня. И чем несправедливей он обходится со стариком, тем сильнее его не любит. «Этот Фелипе ленив, как удав, только что проглотивший кролика», – говорит он, имитируя образный язык старейшин. С некоторых пор он полюбил этот пижонский приемчик – приправлять свою речь африканскими пословицами и поговорками – и не усматривает в этом никакого расизма. Международная полиция нравов, отслеживающая примеры культурной апроприации, еще не добралась до Луанды, так что англичанин может строить из себя дикоту[40] сколько ему угодно. «Подводный камень не знает, когда идет дождь». «Даже грязной водой можно залить огонь». Поначалу эти словесные кульбиты производили на меня сильное впечатление. Я мечтал о том времени, когда сам настолько освоюсь в новой культуре и обогащусь ею, что смогу выражаться так же красочно, как мой шеф. К счастью, это время до сих пор не наступило.

«Что бы я ни делал, этот англичанин всегда будет меня третировать, – жалуется мне Фелипе. – Зато ты, кажется, у него в любимчиках». Так оно и есть. Но даже по отношению к своим любимчикам Синди далеко не идеальный босс. Особенно накануне дедлайнов. Если какой-нибудь договор требуется подготовить к концу недели, Синди тут же начинает прогнозировать: «Боюсь, Дэмиен, в четверг вам придется сидеть всю ночь. Иначе не управиться. Клиент требует, чтобы договор был у него в пятницу к семи утра». Я же однажды дал себе слово, что никогда больше не буду работать круглые сутки: этого удовольствия мне хватило в Нью-Йорке. Там я всегда вкалывал напропалую и, только когда в моей жизни появилась Вероника, стал давать себе еженедельные послабления. Еще были воскресенья – выполнение долга перед сыном, о близости с которым я мечтал так же, как Эндрю, по-видимому, мечтал о близости со мной; но никакой близости между нами не было. Несколько часов механического «квалити-тайм», не более того. Все остальное время я работал. Дневал и ночевал на работе, выслушивая при этом оскорбления со стороны клиентов и начальства. Терпел хамство сверху и сам хамил тем, кто был чином ниже меня.

Уезжая в Луанду, я твердо решил: больше такого не повторится. Поэтому в первые месяцы работы с Синди я из кожи вон лез, чтобы его прогнозы относительно «all-nighters» не сбылись. Я не собирался сидеть всю ночь и к девяти часам вечера уже отправлял начальнику законченную работу. Как только Синди одобрит, я отошлю договор клиенту, и дело с концом. Но Синди не торопился с ответом. Попросту говоря, он исчезал, не отвечал на звонки – ни в девять часов, ни в десять, ни в одиннадцать. Наконец в три часа ночи я получал имейл с просьбой переделать то-то и то-то. Без всех этих исправлений легко можно было обойтись. Но перечить шефу – себе же дороже, это я крепко усвоил еще во времена студенческой стажировки в «Голдман Сакс». Придирки Синди, хоть и были незначительны, требовали еще хороших трех-четырех часов работы. В результате английский педант оказывался прав: я действительно всю ночь не смыкал глаз и еле-еле успевал закончить к утреннему дедлайну.

Эта история повторялась из раза в раз; создавалось впечатление, что Синди просто издевается над своей «правой рукой» («Вы, Дэмиен, моя правая рука, так и знайте!»). В какой-то момент я не выдержал и напрямую спросил у начальника, почему он не отвечал мне до трех часов ночи. Синди втянул голову в плечи и развел руками, показывая таким образом, что вопрос застал его врасплох.

– Мне нечего сказать в свое оправдание, ваша честь. Виновен по всем статьям. В тот момент, когда вы прислали мне договор, я… э-э… танцевал кизомбу с одной миловидной мулаткой. Я, признаться, никогда не думал, что застану себя за таким фривольным занятием. А вот поди ж ты! Седина в голову, бес в ребро. Уже третий месяц балуюсь этими танцульками. И знаете, Дэмиен, что я вам скажу? Что-то в этом есть. Точно есть. Очень рекомендую. Иногда бывает полезно развеяться, к работе жизнь не сводится. К тому же, я считаю, раз уж мы здесь, мы не должны чураться местных обычаев. Надо стремиться понять и принять то, что здешние политики любят называть «анголанидад». Знаете, как я перевел бы это слово? Анголичность! Уникальная личность Анголы. Вы оценили мою словесную эквилибристику? А теперь – внимание, вопрос: что любит средний анголец больше всего на свете? Ну? Правильно, музыку.

– А я думал, футбол… – От моего внимания не ускользнуло то, как ловко Синди перевел разговор на другую тему.

– Футбол – само собой. Накануне матча между «Кабускорп» и «Петру Атлетику» от всех этих диких болельщиков в племенных раскрасках просто проходу нет. Но зрелище красочное, конечно, даже очень. Вы, кстати, уже посетили Штадиу душ Кокейруш? Посетите, оно того стоит. Футбол – это да. И не только футбол, а вообще спорт. Баскетбол, например. Видали, сколько баскетбольных кортов у вас там в Майанге? Спорт важен, но все-таки музыка – прежде всего. Песни и пляски. Кизомба, семба. Даже фаду, хоть это вовсе и не ангольский стиль, а португальский. Но и он оказал заметное влияние. Обо всем этом можно говорить часами. Я бы многое мог вам рассказать об ангольской музыке. Люблю – не то слово. Но, увы, работа наша не терпит отлагательств. Делу время, потехе час. Что там у нас на повестке дня?

Разумеется, треп про занятия кизомбой, да еще «с одной миловидной мулаткой», был чистейшим враньем. Подтекст болтовни Синди всегда завуалирован ровно настолько, чтобы тот, кому предназначается месседж, мог считать его без труда. В данном случае говорилось буквально следующее: если Синди – в воспитательных ли целях или по какой-либо другой причине – считает нужным не отвечать до трех часов ночи, значит, так тому и быть. Мне не следует задавать лишних вопросов, а следует делать, что мне говорят. Если начальник сказал, что ты будешь сидеть всю ночь, значит, будешь сидеть всю ночь. В другой раз, подложив мне ту же свинью, Синди уже не стал врать про кизомбу, а просто весело напомнил, что португальский глагол «trabalhar» (работать) происходит от латинского «tripalium». «Знаете, Дэмиен, что такое tripalium? Известное орудие пыток в средневековой Европе».

И все же всенощные бдения случаются здесь не так уж часто. Во всяком случае, куда реже, чем в Нью-Йорке. Даже при всех выкрутасах трудоголика-шефа у меня остается более чем достаточно свободного времени. Вопрос скорее в том, куда себя девать. Выйдя из оцепенения тех первых дней, проведенных за столиком возле бассейна, я стал на удивление быстро привыкать к моей новой жизни. Я даже завел кое-какие знакомства, хоть и не был им безусловно рад. Завести их оказалось делом нехитрым: как и следовало ожидать, в гостинице, куда меня поселили на первых порах, было много других экспатов. Все они друг друга знали, вместе обедали, вместе пили в баре, по очереди отправлялись за покупками в торговый центр «Белаш», охраняемый солдатами с автоматами Калашникова наперевес. Внутри этого молла, куда пускали только иностранцев да самые сливки луандского общества, находился излюбленный кинотеатр. Билет на сеанс стоил тридцать пять долларов, но не было никакой уверенности, что тебе удастся досмотреть фильм до конца: перебои с электричеством случались почти ежедневно. Был в этом молле и магазин «Шопрайт», ничуть, впрочем, не похожий на американские супермаркеты с тем же названием. По ассортименту и качеству местный «Шопрайт» напоминал скорее магазины бросовых товаров «Все за доллар», но цены были запредельные, как и везде в Луанде. Футболка «Поло» за сто двадцать долларов, ботинки – за пятьсот. Все «мэйд ин Чайна». Еще там был ресторан, где можно было заказать банку кока-колы за пять долларов и гамбургер за двадцать пять. Заведения для иностранцев, где расчет не в кванзах, как везде, а в долларах или евро, потому что, как гласит поговорка, оставшаяся со времен пиковой инфляции, «кто хранит кванзы, к концу месяца потеряет целое состояние». После непродолжительных, но утомительных вылазок в «Белаш» постояльцы гостиницы только и мечтали вернуться в свой герметичный мирок с шелестом кокосовых пальм вокруг бассейна. За пределами этого оазиса – многочасовые пробки, жара, невыносимый запах гниющей рыбы и экскрементов. В городе белых людей поджидают всевозможные опасности – от дорожной полиции, вечно вымогающей у иностранцев газозу, до бездомных собак, всегда готовых наброситься на пешехода, и голодных гангстеров, готовых ограбить или даже похитить вас средь бела дня. Там нет питьевой воды, нет канализации, как и всего остального. Ни образования, ни медицины, ни каких угодно общественных благ. Зато внутри гостиницы к вашим услугам круглосуточный бар, фитнес-клуб, йога-студия. Так это преподносилось.

Позже, когда мне удалось вырваться за пределы их мирка, я увидел совсем другую картину: удобств и развлечений, предназначенных для богатых экспатов (и еще более богатой элиты МПЛА), в Луанде не слишком мало, а, наоборот, слишком много. Люксовые рестораны и бары на Илья-де-Луанда, концерты, показы мод, португальские кутюрье, диджеи с Ибицы. Въездные арки для «бентли» и пуленепробиваемых лимузинов. Бумеры, хаммеры, мерсы. Предложение банковских услуг, которыми здесь пользуется, вероятно, одна сотая процента населения. Обращение капитала, амортизации, погашения займов. Для среднего жителя Луанды это живое продолжение любимого телесериала, бразильского или доморощенного, про заоблачный мир богачей. Всемогущие Ван Дунемы, креольские потомки голландских работорговцев, прочно обосновавшиеся в верхушке МПЛА.

Но изнутри гостиницы все выглядело иначе: мы здесь как в осаде, наш отель – наша крепость, белому человеку в африканском городе нелегко и опасно. В «Белаш» – и сразу домой. И поскольку другого выхода у них не было, большую часть свободного времени обитатели отеля проводили вместе. Я никак не мог решить, что же мне напоминает эта тесная близость абсолютно чужих друг другу людей. Не то университетское общежитие, не то круизный лайнер. Все только и делают, что сплетничают, и при этом никто ни о ком толком ничего не знает.

Некоторые жили в этой гостинице месяцами; другие переезжали в закрытые комплексы – еще один вариант того же самого. Гостиничный номер стоил порядка пятисот долларов за ночь, но стоимость проживания оплачивала компания.

– Почему ж здесь все так дорого? – спрашивал я.

– Потому что все приходится импортировать, – отвечал мне сосед, разговорчивый немец, работавший на португальский банк. – Они же тут ничего не производят, все привозное. Причем логистика – хуже некуда. Суда месяцами стоят в порту, прежде чем их разгрузят. Все это стоит огромных денег. И все оплачивается нефтью. Если б у них не было нефти, они бы, может, и научились чему-нибудь в плане сельского хозяйства или промышленности. А так – ничего своего, одна нефтяная экономика. И преступность.

– Ты уже предупредил его об ограблениях? – подхватывал сосед из Новой Зеландии, в прошлом военный летчик, а ныне – владелец компании, занимающейся строительством складов. – Будьте готовы к тому, что вас ограбят, и не раз. Это здесь со всеми случается. Надо просто отдать им все, что они хотят.

– На прошлой неделе какой-то отморозок забрал у меня мобильник, – рапортовал пожилой израильтянин, который до этого весь вечер клеил молодого индийца. – Средь бела дня. Ножом угрожал. Пришлось отдать. А через десять минут он возвращается и отдает мобильник со словами: «У тебя устаревшая модель, мне такой не нужен». Можете себе представить?

– Скажу вам так, – вступал в партитуру господин из Техаса, – из всех стран, где мне доводилось бывать и работать, самые дикие – это те, у которых есть нефть.

Вечерами в бар стекались луандские проститутки; их услуги здесь пользовались немалым спросом. Я побаивался проституток, тяготился компанией гостиничных старожилов и уже на вторую неделю начал подыскивать себе другое жилье. «Быстро же вы пресытились пятизвездочным люксом, – усмехнулся Синди. – Мне-то, помнится, эта лафа наскучила только через полгода».

Кроме нефтяников, или oilies, как они сами себя в шутку называли, среди экспатов было немало работников НПО. Те предпочитали селиться не в гостиницах, а в более скромных гестхаусах и, в отличие от oilies, никогда не выезжавших за пределы Луанды, были легки на подъем. Но и они были заперты в своем мирке дозволенных суждений и стойкого мировосприятия. «О, эти детки впитывают все как губки, – приторно рассказывала работница НПО, занимавшаяся обучением детей из муссеков. – Да и местные учителя тоже. Хватают на лету. Только вот со временем они почему-то не в ладах, – добавляла она с добродушным смешком. – Никто не понимает, что значит начать урок вовремя. И этого, как ты ни бейся, им не объяснить». Предсказуемые шаблоны, знакомая интонация, неизвестно кем и когда санкционированная. То, что можно и нужно говорить. Ни больше ни меньше. Словом, в гестхаус мне тоже не хотелось.

Подыскать жилье оказалось не так-то просто: вариантов много и ни одного хоть сколько-нибудь приемлемого. Через несколько недель безрезультатного поиска до меня наконец дошло: все эти обитатели гостиницы осели здесь не потому, что им так нравится, а потому, что не нашли ничего лучшего. Четверть века назад, когда мы приехали в Америку, наше вступление в новую жизнь происходило по букве неписаного закона, единого для всех эмигрантов. Трущобные апартаменты, обноски из Армии спасения[41], цепляние за копеечные подработки, приобретение необходимых предметов быта на гараж-сейлах. «Пер анус ад астра», как шутил, бодрясь, мой отец. Тогда все это так перепахало меня, подростка, что, кажется, если бы я еще в юности выбрал стезю писателя, мне бы ничего не стоило состряпать какой-нибудь автофикшн про изживание детской травмы. Но кроме беллетризации есть и другие способы изживания – например, пройти иммиграцию заново. И вот через двадцать пять лет я снова стал переселенцем, однако на сей раз все происходит с точностью до наоборот: вместо безработицы и трущоб – пятизвездочный люкс, оплаченный работодателем. И никакой возможности выйти за пределы этого «райского уголка», стать частью окружающей тебя африканской жизни. Открыточный оазис на поверку оказывается очередным гетто, как будто в отместку за то еще непозабытое время, когда колонизаторы старательно отгораживались от всего африканского. Хотите привилегированной изоляции? Вот вам, пожалуйста. Бывшие соотечественники двух мастей, русские и американцы, только и могут сказать: «Понимаешь, братан, африканцы совсем другие, и нас тут не любят». В этом они похожи, последние солдаты советского колониализма и белые воротнички колониализма американского, – в готовности ощутить себя жертвой. На кимбунду ни те ни другие, естественно, не знают ни слова. Я тоже не знаю, но я здесь без году неделя. Если б прожил столько, сколько эти экспаты-старожилы, что-то наверняка бы выучил. Хочется верить. Хочется думать, что ты другой. Привилегированная изоляция, жизнь за стеклом. Но при чем тут я? Меня-то за что наказывают, не давая вписаться в партитуру города, куда я приехал? Или это просто проверка на вшивость? Кто ищет, тот всегда найдет? И правда, на излете третьего месяца я нашел пусть и не совсем то, что искал, но в целом вполне, как мне показалось, приличный вариант. Теперь я смогу называть таксистам свой адрес, как настоящий луандец: живу в Майанге, на руа Эдуарду Мондлане, рядом с кубинским посольством и парком Хосе Марти. Когда я сообщил это Синди, тот с присущим ему остроумием напомнил мне, что в данном контексте португальский глагол «живу» (moro) не сильно отличается по произношению от глагола «умираю» (morro). Вся разница в том, что в первом случае «р» – раскатистое, а во втором – грассирующее. «Eu moro no morro e morro no morro»[42]. Смотрите, Дэмиен, не перепутайте!

***

Накануне переезда в Майангу я решил пожить на широкую ногу и вместо того, чтобы поддерживать скучную беседу в гостиничном баре, заглянул в массажный салон на пятом этаже. В пустом предбаннике пахло какими-то травами – вероятно, теми самыми, чьими названиями изобиловал справочник «Растения Анголы», неизвестно как оказавшийся у меня в номере. Когда меня мучила бессонница (с момента переезда в Луанду со сном стало совсем плохо), я листал этот потрепанный справочник и повторял названия в надежде, что упражнение возымеет эффект, аналогичный счету овец. Кассунейра – вечнозеленый колючий кустарник с красными ягодами. Мупинейра, чьи белые цветы служат едой и питьем для колибри. Свиная слива гажажейра, чьи красные цветы рыболовы бросают в реку, чтобы одурманить рыбу. Мушишейра, из чьей древесины плетут канаты. Матеба и рафия, из которых плетут корзины. Такула, из чьей древесины изготавливают красный порошок – в традиционной медицине он считается чуть ли не панацеей. Бимба, из чьего ствола мастерят лодки. Колючая мубанга, из которой получается хороший древесный уголь. Кикомба, чей запах отгоняет насекомых, и потому из нее мастерят кровати. Имбондейра, или попросту баобаб, чьи плоды мукуа годятся на все случаи жизни – из них готовят десерты, напитки, лекарства и даже шампунь. Священное дерево мулемба. Национальное дерево казуарина, чьи шишки – один из сувениров, пользующихся спросом среди туристов. Красная и желтая акации. Суринамская вишня питанга. Плюмерии и джакаранды. Анисовая трава кашинди, из которой заваривают утренний чай, помогающий от головной боли и ревматизма; плоды сабонго и семена донго – от расстройства желудка, кожура кибаба – от малярии, абутуа – от гонореи и змеиных укусов, кора мукумби – от цинги, семена гипепе – от тоски, корень мундондо – от кашля, сок мубафо – от кожных инфекций, кора мулоло – от лихорадки, корень молунго – от вторичного сифилиса, порошок пемба и горькая трава була-матари – от дурного глаза… Раньше такие перечисления всегда меня успокаивали, но здесь, в Луанде, этот испытанный метод почему-то не действовал. Названия целебных растений, среди которых наверняка были и снотворные, не навевали сон, а, наоборот, впечатывались в память. И теперь я гадал, какие из них наполнили своим ароматом это полутемное помещение. Смолистый запах неведомых ритуальных мазей и притираний. Откуда-то из-под потолка журчала медитативная музыка.

– Tem alguem ai?[43]

Из-за циновочной занавески вышла крутобедрая девушка. Спросила по-английски:

– Вы ко мне?

– Я на массаж.

– Массаж? Ну, пойдем.

Мы прошли в совсем уже темную комнату, посреди которой стоял массажный стол. Массажистка всучила мне банный халат:

– Раздевайтесь, надевайте халат и ложитесь на живот. Я вернусь через пять минут.

– А одежду куда?

– В шкаф, куда же еще?

– А-а, шкаф… здесь? – Я потянулся к едва различимой в потемках двери.

– Нет, это дверь в сауну. Вы туда пойдете после массажа. Шкаф вон там.

Через пять минут я уже лежал на животе, дышал в прорезь, отчего нос тут же заложило. А она растирала руки каким-то ароматизированным маслом и щебетала с непринужденностью, на которую пять минут назад не было и намека. Сказала, что зовут ее Джамила, спросила, откуда я и чем занимаюсь. Я ответил.

– Странно, а я почему-то была уверена, что ты доктор.

– Хотел когда-то учиться на врача, но передумал.

– Да? Жалко… А я бы хотела быть врачом. Лечить, помогать. Вообще, я слышала, что у всех болезней одна и та же причина.

– Какая же?

– Слизь.

– Слизь?

– Ну да, слизь, мокрота.

– Не знаю, не слышал раньше такой теории.

– А как ты думаешь, если активированный уголь принимать по три раза в день, можно вылечиться от всех болезней? Говорят, он выводит яды.

– Я не врач, конечно, но думаю, что нельзя. Если б все было так просто, люди давно бы уже ничем не болели.

– Да? Ну вот… А я вчера этого угля целый мешок купила! Что же мне теперь, все выбрасывать? На, вот тебе пакетик. Дарю.

Я засмеялся, Джамила засмеялась вслед за мной. Массируя мою ногу, она надавила так сильно, что я чуть не вскрикнул. Изо всех сил напряг мышцу, чтобы не было так больно.

– Ой, прости, прости, я тебя слишком сильно тискаю. Признавайся, ты плохо обошелся со своей девушкой? Вот тебе наказание. Да нет, шучу, ты, кажется, хороший мальчик. Слушай, а ты не знаешь, что надо делать с фибромой?

– С чем?

– С фибромой. Это такая штука внизу живота, там, где все женское. Я сначала думала: рак. Но потом мне сделали рентген и сказали, что это фиброма. Что мне с ней делать? Удалить? Боюсь. Я из‐за нее забеременеть не могу, а удалить боюсь. Мы с ней вроде как давние друзья уже. Помню, мы с бойфрендом… то есть с бывшим бойфрендом занимались сексом, и я у него спрашиваю: ты там чувствуешь что-нибудь странное? А он такой: нет, не чувствую. У нас про таких говорят «матумбу»[44]. А расскажи мне про свою работу.

– Работа как работа, даже не знаю.

– А что ты любишь делать в свободное время? Например, приглашаешь когда-нибудь девушку в бар? А в Нью-Йорк когда поедешь? Привезешь мне оттуда орехи, которые выглядят как человеческий мозг?

– Грецкие? Разве их тут нет?

– По-моему, нет. Хочешь пощупать мою фиброму? Только мне для этого надо лечь. Ты встань, а я лягу. Надо лечь, чтобы лечиться…

– Но я же не врач…

– Все равно. От тебя исходит хорошая энергия.

Я слез с массажного стола, запахнул халат. Джамила легла на мое место. Задрала кофту, чуть приспустила юбку.

– Дай руку. Вот здесь. Чувствуешь?

– Чувствую, – соврал я. – Хочешь, помассирую?

– А это поможет?

– Не знаю.

Повторяя про себя, что ничего хорошего из этого не выйдет и надо срочно взять себя в руки, я попытался представить себе дом, в котором живет Джамила. Небось где-нибудь в муссеках. Одна из тех халуп из необожженного кирпича, крытых листами старого оцинкованного железа. Циновочная занавеска вместо двери. Внутри – кровать или просто матрац на земляном полу, а рядом – мешок с активированным углем от всех болезней. Ни на что другое воображения не хватило.

– Слушай, Джамила, а сколько тебе лет?

– Тридцать четыре, а что?

– Странно, ты выглядишь гораздо моложе.

– Не выгляжу я моложе, – засмеялась Джамила. – Просто здесь темно, и ты не можешь меня как следует разглядеть. Вот смотри. – Придвинувшись ко мне, она скорчила смешную рожицу. – Ну как?

– Двадцать три, максимум двадцать пять.

– А знаешь, у меня есть и другая работа кроме этой. Рассказать? Я руковожу компанией, которая занимается поставкой школьных принадлежностей. Я не хвастаюсь, просто рассказываю.

– И какую из двух работ ты больше любишь?

– Ту. Но у этой тоже есть свои преимущества. Например, теперь у меня появился дружок из Нью-Йорка, и я этому рада.

– Я тоже рад.

– Да нет, ты небось будешь потом рассказывать своим нью-йоркским друзьям, какая чокнутая массажистка тебе попалась в Луанде. А ты завтра придешь ко мне на массаж?

– Вряд ли. Завтра меня в этой гостинице уже не будет.

– Ну, тогда пока. Спасибо, что ты такой приятный молодой человек.

– Тебе спасибо. – Я подошел к шкафу, порылся в кармане упавших с вешалки брюк, вытащил бумажник и протянул Джамиле чаевые.

– Благодарю, – сказала она деловым тоном и быстро вышла из комнаты.

В следующий раз я увидел ее, когда вышел в предбанник. Она болтала с другой девушкой, выглядевшей еще моложе, чем сама Джамила. Завидев меня, вторая девушка подошла к администраторской стойке и забарабанила по клавиатуре кассового аппарата.

– С вас пятнадцать тысяч кванз.

Я снова полез в карман брюк, из которого немедленно выпал подаренный мне пакетик активированного угля. Я улыбнулся Джамиле, на что она подчеркнуто сухо сказала «адэуш»[45]. Потом мы столкнулись в коридоре и поглядели в разные стороны, делая вид, что не замечаем друг друга. Но боковым зрением я заметил (или мне показалось, что заметил), как она украдкой бросила на меня быстрый взгляд.

Вернувшись к себе в номер, я открыл почту и увидел сообщение от Лены: «Мама умерла».

Глава 10

Гастрольные приключения начались почти сразу. Отрекомендовавшись асом-водителем, Колч сел за руль внедорожника «форд-бронко», одолженного у Хьюза-старшего (то ли с его ведома, то ли без), а Пита определили в штурманы. Оба они, водитель и штурман, изрядно справлялись со своим делом, но уехали недалеко: километрах в пятидесяти от Олбани у них кончился бензин. Еще перед выездом штурман Пит заметил, что стрелка бензобака тревожно подергивается в окрестностях нулевой отметки. Однако водитель и предводитель Колч рассудил, что им сейчас не до заправки – хватит задержек, и так весь день провозились со сборами, с динамиками и барабанами Клаудио, которые так и не удалось впихнуть, так что придется ориентироваться на месте, то ли напрокат брать, то ли что, но это фигня, не суть, а суть в том, что вон уже темнеет, а он, Колч, не дальнобойщик, чтобы рулить всю ночь, пока они, суки, будут дрыхнуть, он вообще, сука, скоро никуда не поедет, так что, если они хотят попасть в гребаный Торонто, выезжать надо сию минуту, а заправиться они всегда успеют, бензоколонки на каждом шагу. Против такой риторики возразить было нечего, и все безропотно погрузились в хьюз-мобиль. Когда же эта старая махина, измученная нехваткой горючего и избытком музыки Sheer Terror, забилась в голодных конвульсиях, Колч отчего-то страшно развеселился и, до упора выжимая педаль газа, завопил нечто вроде «Едем-едем на лошадке, но, но, но!». «Day by day you pave the way», – подпел ему вокалист из Sheer Terror, после чего вся музыка разом заглохла. Стоп машина. «Где это мы, Пит?» Тусклый свет, припорошенная равнина с редкими мачтами сухостоя, больше ничего.

Когда Вадику было одиннадцать лет, он срисовал с открыточной фотографии пейзаж под названием «Русская зима» и подписал свою версию корявым детским почерком: «Токсово». Это было сразу после переезда в Америку, и идиллические картины пригородной местности, где они с родителями по выходным катались на беговых лыжах, а потом пили чай с бутербродами в привокзальной сторожке, были еще свежи в памяти. «Ленинградская область! Как хорошо, что ты все это запомнил», – умилялась мать Вадика, разглядывая шедевр и не догадываясь, что он был всего лишь старательной копией шаблонного пейзажа с советской открытки. Снежное поле, бледное небо, в небе – две-три галочки птиц да пара ровных линий, проведенных между столбами, словно воздушная лыжня, зеркальное отражение той лыжни, по которой они бегали каждое воскресенье. Теперь эта картинка висит дома у Гольднеров в «Вадиной» комнате, где никто никогда не жил, потому что дом был куплен уже после того, как Вадик поступил в колледж и уехал в Покипси. Элисон, которой в новом доме досталась самая маленькая из спален, нарекла пустующую комнату брата «The Damian Goldner Memorial Museum» и даже повесила на дверь соответствующую табличку, за что была крепко наказана. Как же давно все это было, сколько жизней назад! Два или три раза в год, приезжая к старикам на праздники, Вадик посещает свою детскую комнату-музей. На глаза ему попадается «Токсово», и он поражается обманчивости восприятия: ведь пейзаж, срисованный с открытки одиннадцатилетним художником, напоминает ему теперь не давно забытую русскую зиму, а зиму в Северном Нью-Йорке. То самое место, где они когда-то застряли по пути на гастроли в Торонто.

«Ну что, камень-ножницы-бумага?» – невозмутимо предложил Колч. Три «бумаги» обернули камень-кулак Клаудио, и барабанщик потащился с пустой канистрой за горизонт в поисках бензоколонки.

Этого Клаудио привел в группу Колч, недолюбливавший Дэйва («Твой толстожопый друг, по-моему, вообще не знает, что такое двойная бочка, а у меня есть чувак, который на барабанах хуярит лучше, чем Ларс Ульрих»). Но Вадик знал Клаудио задолго до того, как с ним познакомился Колч: они с Вадиком вместе учились в классе у мистера Бэйшора. Тогда Клаудио носил длинные волосы, глядел на мир исподлобья и ненавидел всех, кроме некрасивой девушки по имени Донна, с которой он целовался на переменах. Сам он был приземистый и косматый, с волчьей злобной искоркой в глазах – точь-в-точь дикарь Тонга из «Знака четырех». Потом Донна забеременела, и оба они бросили школу. И вот он стал их ударником. Уже не косматый, а бритоголовый; уже не такой забитый, но еще более злобный, чем раньше. Не дикарь Тонга, а просто латиноамериканец вполне уголовного вида. Кроме того, он был теперь молодым отцом и начиная с шестимесячного возраста таскал своего сына на все хардкоровские концерты («Пускай привыкает. Вырастет, станет музыкантом, как его папа»). Надо сказать, на барабанах он и вправду играл неплохо.

В прошлой жизни, будучи одноклассниками, Вадик и Клаудио не обмолвились ни словом. А теперь они играли в одной группе и болтали по-приятельски – по крайней мере, в присутствии других; когда же они оставались наедине, Клаудио поглядывал на Вадика все с той же волчьей искоркой, а Вадик на Клаудио – с плохо скрываемым страхом. Они хорошо помнили друг друга в прежней ипостаси, в другом контексте, где Вадик был любимчиком Бэйшора, а Клаудио – двоечником, мечтавшим взорвать школу или перестрелять всех, включая Бэйшора и Вадика. Единственным, к кому этот социопат благоволил, был Пит Хьюз.

Пита любили все и всегда. Кроме матери Вадика. В то время Гольднеры ничего не знали о друзьях сына, никогда их не видели и, кажется, имели весьма смутное представление о том, где и как он проводит основную часть времени. Вадик изо всех сил старался держать их в неведении. Даже в ту пору, когда он появлялся дома не чаще чем раз в неделю, они терпеливо выслушивали его вранье про какие-то школьные походы и тому подобное. Разумеется, они не верили ни единому слову, но, по-видимому, просто не находили в себе сил сражаться. Эмиграция и так выжала из них все соки, а тут еще эта подростковая придурь. Словом, на него махнули рукой. И все же, если бы родители хоть раз увидели тех выродков, к чьей стае Вадик прибился, они наверняка бы заперли его в комнате и никогда больше не выпускали. Как, например, представить им того же Брайана Колча с его саморазоблачающей татуировкой «sick fuck», набитой крупным готическим шрифтом в области яремной вены? С его замашками беспризорника и странной дикцией, которая объяснялась тем, что язык у него был проколот в трех местах и металлические штанги все время стукались о резцы? Но долговязый Пит Хьюз был сама интеллигентность, и Вадик решил, что ничего худого не случится, если он пригласит его в гости.

– Правда хороший? – спросил он у матери, когда Пит ушел.

– Не знаю, – пожала плечами мама, – в Союзе о таком человеке я бы подумала, что он – стукач.

Недавно Вадик узнал, что Пит перебрался в Вашингтон и занимается там каким-то профсоюзным организаторством.

***

Клаудио вернулся чуть ли не за полночь: путь до бензоколонки и обратно занял больше трех часов.

– Не, ну вот, что за херня, – возмущался Колч, – где это видано, чтоб до ближайшей заправки было как до луны? Глухомань хренова!

– Сиди уж на тихой стороне жопы, – посоветовал Клаудио и, отобрав у Колча ключи, сел за руль.

К утру они были уже в Торонто, а на следующий вечер отыграли полуторачасовой концерт в подвале чьего-то загородного дома. Никакой группы Chokehold там не было и в помине, но народу собралось прилично. Человек тридцать–сорок. Это была совершенно другая публика, чем в Нью-Йорке. Вместо бритоголовой шпаны в шароварах и майках-алкоголичках – благовоспитанные, хоть и несколько странные канадские ребята, не на шутку обеспокоенные засильем консюмеризма и ущемлением прав животных. Из двух трактовок фразы «Eats shoots and leaves» они признавали только одну, характеризующую травоядных. Для этих мальчиков и девочек даже Вадик с Питом Хьюзом олицетворяли нечто устрашающе-брутальное. Глядя на них, Вадик вспомнил рассказанный Славиком анекдот о встрече двух советских панков. Один панк – из Питера, другой – из Эстонии. «Да, – говорит эстонский панк, – я слышал, что в Питере тоже есть панки… только они там какие-то грязные…»

После концерта хозяин дома предложил им заночевать в гостевой комнате, где, по его словам, совсем недавно останавливались музыканты из группы «108». Кажется, они были кришнаитами. Страшно подумать, какие вайшнавские ритуалы они выполняли во время своего постоя. Во всяком случае, запах в комнате стоял такой, что гастролеры из Трои предпочли потратить концертный сбор на номер в каком-нибудь дешевом мотеле. Как и следовало ожидать, там пахло ненамного лучше. Спасаясь от всей этой вони, Вадик заперся в душевой и провел там больше часа, периодически выкрикивая что-то грубое в ответ на стук в дверь и назойливый вопрос Колча, не принести ли ему резиновую уточку.

Ничто, кроме звука пожарной сирены, не могло заставить Вадика прервать его водные процедуры. И он раздался – глухой звон пожарного колокола, какой можно еще услышать только в самых старых и пыльных гостиницах мира. За ним последовал чей-то возглас: «Держите! Он украл все паспорта!» Первая мысль была о Клаудио: Вадик так и знал, что этот ублюдок что-нибудь натворит… Но, выскочив из душевой (нежное облако пара, полотенце в качестве набедренной повязки), Вадик увидел незнакомого парня, несущегося по коридору прямо на него, и услышал голос Колча: «Лови его, Дарт, лови суку!» Вадик изобразил хватательное движение, но беглец сделал крутой поворот и бросился вниз по лестнице.

С террасы на втором этаже Вадику было видно, как грабитель выбежал в вестибюль и как Пит Хьюз, ринувшись ему наперерез, сшиб парня с ног за секунду до того, как тот должен был оказаться за дверью. В этот момент подоспели Колч и Клаудио. Воспользовавшись тем, что противник – в партере, они принялись бить его ногами, причем делали это так сосредоточенно и слаженно, что можно было подумать, будто они тренируются в спортзале. Никакой слепой ярости, один хладнокровный профессионализм. Клаудио, явно более опытный, даже умудрялся давать Колчу советы по части техники: «Не бей в одну… Брай!.. не бей… в одну… точку…» Наконец, выбившись из сил, они отступились от своей жертвы. Колч прислонился к стене, съехал на корточки. Клаудио стоял, упершись руками в колени, как спринтер после стометровки.

– Слушай, что тебе говорят, – наставлял Клаудио, тяжело дыша, – не долби, понял?

– Сам знаю.

– А чё в одну точку долбил?

– Я не в одну, я в разные, – вяло защищался Колч. – Эй, Корпус мира, – обратился он к Вадику с Питом, – мы потели, значит, переговоры вам вести. Разделение труда.

– Переговоры?

– С полицией объясняться, – внес ясность Пит. – Не переживай, я знаю, как с ними надо говорить.

Когда подъехала полицейская машина, Пит вышел ей навстречу, минут пять общался с ментами, после чего те зашли в мотель и забрали окровавленного парня, не сказав тем, кто его бил, ни слова. Потом они еще долго отирались в вестибюле, связывались с кем-то по рации, заполняли какие-то формы в отрывном блокноте, похожем на тот, что обычно служит для чеков и квитанций. Вадик вернулся в номер, расстегнул чехол от гитары, проверил внутренний карман – паспорта были на месте. «Он обокрал три соседних номера, – пояснил Пит, – до нас не успел добраться. Так что мы, считай, просто добрые самаритяне. Заодно и ментам услужили: они его, оказывается, разыскивали».

Больше всего в этой истории Вадика поразил Колч. Пит и Клаудио вели себя ровно так, как от них и ожидалось. Но Колч! Живешь с человеком бок о бок и думаешь, что имеешь дело с добродушным вруном-раздолбаем, как вдруг выясняется, что перед тобой сущий гангстер. Глупо сравнивать себя с ним, это Вадик понимал. Но никак не мог избавиться от обидной мысли: он бы так не сумел. Сравнение напрашивалось по той простой причине, что они были похожи: примерно одного роста и телосложения, даже в чертах лица нечто общее. Не братья-близнецы, конечно, но, возможно, дальняя родня. Глядя на Колча, можно было предположить, что его предки (Колчины? Колчинские?) были выходцами из какого-нибудь украинского местечка. Человека, выросшего в среде, где принадлежность к определенному этносу или вероисповеданию возводится в добродетель, если ему впоследствии посчастливилось вырваться из этой среды, должно мутить от знакомого с детства пристрастия к опознаванию «наших». Но каким бы космополитом ты себя ни мнил, избавиться от племенного инстинкта не так-то просто. Короче говоря, Вадик умудрился вбить себе в голову, что они с Колчем одной крови. И только сейчас, увидев, как Колч избивает незадачливого грабителя (ни дать ни взять Джо Пеши в фильме «Славные парни»), Вадик сообразил, что выдуманный им образ имеет весьма отдаленное отношение к реальному Колчу.

После ухода полиции они с Клаудио о чем-то весело шушукались, сидя на лестнице, а Вадик с Питом, вернувшись в номер, забрались в спальные мешки и пытались заснуть прежде, чем темнота огласится клокочущим колчевским храпом. Но ровно в тот момент, когда Вадик уже начал было погружаться в сон, Колч вломился в номер и бесцеремонно зажег свет. Его физиономия расплылась в довольной улыбке.

– Слышь, Дарт, а правда, что у тебя в школе, где вы с Клаудио раньше учились, была кликуха Голый Драго?

– Иди ты в жопу, я сплю.

– Ладно, ладно… Не, а все-таки мне интересно. Клаудио говорит, ты там в вашей старой школе кого-то за эту кликуху отпиздил так, что у него потом вся морда была наперекосяк. Это правда?

– Нет, конечно. Я же «Корпус мира». Как я мог кого-нибудь отпиздить?

– Вот я и удивился. Ладно, Дарт, не грусти. Если я того мудилу встречу, который тебя с кликухой буллил, он у меня точно костями срать будет.

***

Впервые оказавшись в другой стране (кроме Вадика, ни один из участников группы Error Of Division никогда не бывал за пределами Северного Нью-Йорка), они коротали время в лучших панковских традициях: вместо культурной программы, экскурсии по городу, похода в музей и тому подобного развлекались мелким хулиганством. Подпиливали ножки у кровати в гостиничном номере, выкручивали лампочки в коридоре, лили воду на головы старушек, проходивших под окнами. Все это вредительство казалось им невероятно смешным. Будет что вспомнить: как удирали от полицейского на скейтбордах и Колч, почему-то решивший, что в Торонто, как и в Квебеке, говорят по-французски, дразнил запыхавшегося преследователя квазифранцузскими выкриками «Ле пьё! Ле пьё!». Как питались чипсами и орешками из вендинговых автоматов и Пит объяснял Вадику смысл выражения «правительственный сыр» (в свое время, вследствие чрезмерных субсидий молочным фермерам, в США наблюдалось перепроизводство сыра, и кто-то из президентов, кажется Рейган, ввел новую социальную программу: излишки сырного производства выдавались малоимущим семьям). Как проснулись среди ночи от ритмичного грохота и поняли, что не время спать, надо спешить к новым приключениям.

– Дарт, а Дарт, просыпайся, Дарт! Слышишь музон?

– Ну, слышу.

– Знаешь, что это такое? Рейв! И я даже знаю где. В клубе Government, в двух шагах отсюда. Мне вчера один торчок на улице флаер дал. У них там Фрэнки Боунс, Адам Икс, Бэд Бой Билл, все звезды, короче.

– Ну и чё? Мне рейв по барабану, я хардкор люблю.

– Да-арт, – протянул Колч с видом училки, огорченной поведением любимого ученика, – у тебя узкий кругозор, я это знаю. И я, как твой друг, чувствую за тебя ответственность. Я должен заняться твоим образованием. Мы приехали в другую страну, понимаешь? У них тут своя культура. Нам надо в нее вникнуть.

– Тебе надо, ты и вникай, а я сплю, – отпирался Вадик, но сна не было ни в одном глазу, и, машинально поддерживая шутовской спор с Колчем, он уже наспех натягивал безразмерные джинсы JNCO, которые носили как хардкорщики, так и рейверы.

Будет что вспомнить: как великий Бэд Бой Билл, оказавшийся человеком средних лет с неподвижным лицом и бержераковским носом, крутил отчаянный хаус на шести проигрывателях одновременно; как толпы фанатов с расширенными зрачками завороженно сосали сóски, свистели в свистки, следили за круговертью светящихся палочек, неустанно колыхались в такт однообразному ритму, а самые заядлые состязались в умении танцевать ликвид. И как Колч с Вадиком тоже полезли в центр круга, чтобы продемонстрировать танцевальное мастерство, но вместо ликвида у них получался все тот же дикий хардкор-данс. «Рукомашество и дрыгоножество», так называл танцевальные экзерсисы Вадика Гольднер-старший, почерпнувший все свои бонмо у Стругацких, Булгакова и Ильфа с Петровым. Канадские поклонники Бэд Бой Билла, хоть они, скорее всего, не читали Стругацких, придерживались того же мнения насчет хореографических достоинств хардкор-данса, что и отец Вадика. От них с Колчем шарахались, кто-то даже пригрозил вызовом полиции. Тем временем Клаудио, закинувшись экстази, превратился в совершенного милягу: лез обниматься и задушевничать с Вадиком, говорил, что хотел бы сойтись покороче, ведь они оба «беженцы из Матаванды» и к тому же теперь у них общая группа, замечательная, между прочим, он не сомневается, что у них впереди большое будущее, но очень важно, чтобы успех не вскружил им головы, помнить, кто они и откуда, помнить, что они – братья, Вадик и Клаудио, Брайан и Пит, и вот это братство важнее всего на свете. Время от времени Клаудио прерывал свой поток сознания ради драматического жеста. Прикладывая руки к груди, он повторял странную фразу, которая, по-видимому, должна была подчеркивать значимость вышесказанного: «Искренне ваш Клаудио». В другое время он, вероятно, сказал бы просто «бля буду», но сейчас ему хотелось высокопарности, и он старался как мог. Вадик не возражал, ему нравился этот новый Клаудио, добрый и глупый, он был куда симпатичней обычного молчаливо-звероватого Клаудио. И вообще все было хорошо, если не считать одной неприятной мысли: через пару часов им надо будет выписываться из мотеля и ехать домой. Кто поведет хьюз-мобиль?

– Конечно, я, – успокоил миляга Клаудио. – Вы все сейчас после бессонной ночи начнете отрубаться. А меня еще хорошо тащит экстази, я полон энергии. Сейчас заедем на заправку, я там еще кофе себе куплю, и будет кайф.

– Ты уверен? Нам вообще-то шесть часов ехать.

– Конечно, уверен. Для меня сейчас эти шесть часов – раз плюнуть. Отдыхайте, ребята, спите себе спокойно. На границе я вас разбужу, сделаете ручкой погранцам и можете спать дальше.

Звучало заманчиво и, стало быть, убедительно. Убедителен был и Колч, когда утверждал, что в машине никогда не уснет, ибо спит он только лежа на животе (это было правдой). Он, Колч, выступит в роли неусыпного штурмана. Однако через несколько минут, когда все погрузилось в тишину, Колч захрапел на переднем сиденье. Оставалось надеяться, что водитель не последует его примеру. Заснули и Вадик с Питом.

Клаудио сдержал слово: разбудил их на границе. Пограничник, у которого тоже был весьма помятый вид, пропустил их, даже не заглянув в документы. Вадик подумал, что на всякий случай лучше не спать. Следить за дорогой. Следить, чтобы Клаудио не свернул куда-нибудь не туда. Но через несколько минут он уже снова клевал носом. По встречной промчался школьный автобус, только не желтого цвета, а белого с синим – полицейская раскраска. В таких автобусах перевозят заключенных. Интересно, что имел в виду тот, кто придумал развозить заключенных в школьном автобусе? Уподоблялась ли в его понимании школа тюрьме или тюрьма – школе? Если это был завзятый либерал вроде отца Пита Хьюза или мистера Бэйшора, то – первое, а если консерватор вроде Деанджело – то, конечно, второе. Но скорее всего это был какой-нибудь робот-чиновник, который ни о чем таком не думал вовсе, просто выполнял задачу: требуется найти транспортное средство.

Школьный автобус для заключенных – вот первая из подробностей, никак не связанных с главным происшествием того утра и все же накрепко спаянных с ним по какой-то странной логике сновидения. Вадик полуспал, прислонившись к стеклу, ему полуснился автобус. И в это время хьюз-мобиль, чей водитель уснул вместе с пассажирами, выехал на разделительную полосу, ударился об ограждение, отлетел от него рикошетом, завертелся, как фигуристка на льду, ударился обо что-то еще, слетел с обочного пригорка, перевернулся в воздухе и встретил смерть в овраге, где пахло сыростью и скунсом, среди прочего металлолома.

Все это заняло несколько секунд, но, пока они были в воздухе, Вадик успел вспомнить резиденцию для пациентов, перенесших сильную черепно-мозговую травму. Резиденция называлась Sunny Meadow – «Солнечная лужайка». Год назад Вадик подрабатывал там сиделкой, вытирал слюни инвалидам, глядя на которых невозможно было поверить, что до аварии (или до инсульта, менингита, неудачной попытки самоубийства, но чаще всего – аварии) они были нормальными людьми. Об их прошлой жизни свидетельствовали фотографии на ночных столиках, и от разницы между теми, кто был запечатлен на фотографиях, и теми, за кем Вадик ухаживал, по спине шли мурашки. Вот что вспомнилось Вадику во время полета. Наглядная иллюстрация к неутешительной мысли: «Через несколько секунд я могу стать одним из них». Но все обошлось, он отделался легким ушибом и сильным испугом, остальные тоже. Выкарабкавшись из-под груды железа, они дождались полиции; те заполнили рапорт и даже подбросили безлошадных музыкантов до ближайшей остановки рейсовых автобусов Greyhound.

Потом они ждали автобуса на автовокзале, который выглядел бы совсем заброшенным, если бы не другие ждущие: пара деревенского вида мужичков (по-английски таких называют «хиллбилли») и пара индийцев. Последние тихо и настойчиво переговаривались на одном из многочисленных наречий Индийского субконтинента.

– Это вы откуда такие будете? – поинтересовался без малейшей враждебности один из хиллбилли.

– Индия. Мы из Индии, – неожиданно громко ответил индиец.

– А-а-а, – грустно протянул хиллбилли. Было видно, что ответ ничего для него не прояснил. – И на каком же у вас там языке говорят? Небось на испанском?

Когда они наконец добрались до Трои, Колч предложил отметить их путешествие и давешнее новорождение татуировками. Он может набить хоть прямо сейчас, у него все с собой. Так у Вадика появилась первая и последняя в жизни наколка: «EOD» красивым готическим шрифтом. Символ того прочного братства, которое проповедовал Клаудио под экстази. Теперь это – навсегда. Хотя сама группа Error Of Division, как и следовало ожидать, вскоре распалась.

Глава 11

На похороны Лениной матери я не попал, зато попал на поминки, которые устроили не сразу после похорон, а через неделю – в одном из тех русских ресторанов Шипсхед-Бея, которые мы с Леной всю жизнь на дух не переносили. Поначалу я вообще сомневался, стоит ли мне ехать: с тещей у нас никогда не было взаимопонимания, а с тех пор, как мы с Леной разошлись, – тем более. Поэтому я не был уверен, обрадуется ли моему присутствию сама Лена. В глазах ее матери я, вероятно, был чудовищем. Да и мое отношение к покойнице, в которой я, если уж говорить начистоту, видел глупого и мелочного манипулятора, не было секретом, хотя я всегда старался сдерживаться. Так с какой стати я припрусь сейчас, буду лицемерить, произнося надгробные речи, или, наоборот, отмалчиваться и мозолить Лене глаза? Меня уговорил Синди, чьи доводы сводились к тому, что вопрос «ехать или не ехать» вообще не стоит. «У вас нет выбора, Дэмиен, сколько бы вы ни уверяли себя, что он есть. Вы должны поехать, вот и все. Вы сами это прекрасно знаете, как знаете и то, что, не поехав, обречете себя на бесконечные уколы совести и прочую ерунду. Мне это тоже важно, поскольку ваше эмоциональное благосостояние прямым образом влияет на вашу продуктивность. Так что, как ваш начальник, я убедительно прошу вас или даже, если хотите, приказываю вам ехать. Выбора нет».

В итоге мои опасения не оправдались: Лена обрадовалась мне, как не радовалась, кажется, уже очень давно. Возможно, ее неожиданная благосклонность объяснялась тем, что ей самой было некомфортно на этих поминках, в окружении какой-то дальней родни, которую она не видела годами. Будто комба[46] в ангольской деревне. Я и не знал, что у нее так много родственников в Бруклине. Сколько я помнил, ни о ком из них ни разу не упоминалось, и я был уверен, что на всем белом свете у нее нет никого, кроме матери и бабушки. Но теперь меня представляли целой толпе незнакомых людей, каждый из которых приходился Лене каким-нибудь троюродным дядей или четвероюродным братом. Однако главным сюрпризом оказался тот, кто сидел во главе стола. Отец. Я даже не подозревал, что он существует. Думал: он либо умер, либо бросил их так рано, что Лена его никогда не знала. Но вот он тут, ее отец, живее всех живых, и я вижу, что они с Леной похожи как две капли воды. Значит, внешностью она в отца, а характером в мать. У отца характер не просто другой, чем у Лены и ее матери, а диаметрально противоположный. Все внимание застолья сосредоточено на нем, он поднимает тосты и произносит пафосные речи на ломаном английском (кое-кто из кузенов не владеет русским). «Итс кэннот билив, хау ви мит, вен ви из янг. Ай янг энд ши янг… Энд нау ай стил хиа энд ши воз нот…»[47] Лена, уже сильно выпившая, трубит мне в ухо, что папа у нее на самом деле довольно-таки успешный бизнесмен, хотя по нему и не скажешь. Он сейчас живет в Польше. Последний раз он приезжал в Америку, когда она была еще подростком. Она не ожидала, что он прилетит. Один из англоязычных кузенов перегибается через стол и начинает извиняться перед ней за поведение ее блудного отца:

– Твой папа – брат моего папы, и я чувствую, что должен извиниться перед тобой за то, что Эдвард – такой говнюк.

– Не надо, Сэмми, мне неприятно это слышать. Тебе Эдвард дядя, а мне он все-таки отец, каким бы он ни был.

– Но ты заслуживаешь лучшего, Элэйна, ты заслужила лучшего отца, чем Эдвард!

Я чувствую, что готов двинуть по морде этому Сэмми, если тот сейчас же не заткнется. Но внутренний прокурор уже тут как тут: по какому такому праву стал бы ты, Дэмиен, который, хоть и числится до сих пор мужем Элэйны, фактически давно уже таковым не является, бить ее троюродного или четвероюродного брата только за то, что тот выпил лишнего и несет ахинею? По какому праву, Дэмиен? Или ты забыл, что вообще не приехал бы на эти поминки, если бы тебя не вынудил твой босс Синди? И что по прибытии в аэропорт Кеннеди ты первым делом отправил сообщение не Лене, а своей любовнице Веронике? Из того, что Лена сейчас льнет к тебе потому, что ей одиноко, никак не следует, что ты вправе претендовать на законное место за этим столом. Ведь ты ей никто, как и все эти невесть откуда взявшиеся родственники, но только еще хуже. Потому что, в отличие от них, ты однажды дал ей повод надеяться, что будешь опорой ей и ее ребенку. Посмотри на этого придурка Эдика. Он был Лене таким же отцом, как ты – своему сыну Эндрю.

Пока я размышлял над тем, имею ли я право спасти Лену от натиска Сэмми, тот уже переключился на другой разговор. Теперь Сэмми держал за пуговицу некоего Алекса, врача-онколога из госпиталя Рокривер, безуспешно лечившего мать Лены с помощью лучевой терапии в последние месяцы ее жизни. Про этого Алекса было сказано, что он – друг семьи (то, что у их семьи имелись друзья, было для меня такой же новостью, как наличие многочисленных родственников). Говорили также, что Алекс не только врач, но еще и писатель, новый Чехов и Булгаков в одном лице. Мне он показался обычным маменькиным сынком. «Вот ты мне скажи как доктор, – донимал нового Чехова пьяный Сэмми, – почему дети болеют раком так редко, а взрослые так часто? Что есть у них, чего нет у нас? Ты понял, о чем я? Вы, медики, никак не можете вылечить рак. А ведь все, что нужно, – это присмотреться к детям, понял? Что есть у них, чего нет у нас?» Онколог Алекс отвечал с профессиональной невозмутимостью: вопрос интересный и безусловно важный, исследователи им вовсю занимаются последние несколько десятилетий. Кое-что уже выяснили. Например, про теломеразу, «фермент вечной молодости», как ее называют. Но вообще это как с машиной: пока машина новая, она ломается редко. А когда пробег уже за сто тысяч миль, поломки неизбежны. И Сэмми, ухватившись за этот трюизм, расписывал Алексу, какая классная тачка у его отца: на одометре под двести тысяч, а бегает, как новенькая. Факинг Додж, гроб на колесах, купленный в первый год эмиграции… Но ведь бегает же, не зная сносу! Просто надо разбираться, смотреть, что покупаешь…

– Хочешь повидать Андрейчика? – спросила Лена, отрывая меня от брезгливого подслушивания глупых чужих разговоров.

– Конечно, хочу.

– Тогда тебе придется заехать к нам в Вашингтон-Хайтс. Я оставила его дома с бабушкой.

Вскоре гости начали расходиться. Через час я уже сидел за рулем ее «тойоты-приус», и мы мчались по пустому Белт-Паркуэю. Одиннадцать вечера, все пробки давно рассосались. В Луанде, где никто не соблюдает дорожных правил и уличное движение сродни броуновскому, я не отваживался садиться за руль. Оказалось, я успел соскучиться по вождению. В какой-то момент нам на хвост сел раздолбанный пикап. Добрые полчаса этот пикап преследовал нас, не обгоняя, но и не отставая. Мне пришла в голову странная мысль, что тот, кто способен так упорно сидеть на хвосте, должно быть, хорошо умеет дружить. Ведь чтобы, однажды подружившись, никогда не терять человека из виду, нужно такое же неустанное внимание. У меня, как, наверно, у большинства людей, такого умения нет. В юности я легко заводил друзей, но никто из них не задержался в моей жизни надолго. Где сейчас мои друганы из Трои, которая против всех? Где университетская компашка? Может, конечно, это не я такой, а мир такой. Ни у кого нет возможности подолгу сидеть на хвосте. Ты либо обгоняешь, либо отстаешь. Причем иногда сам не очень понимаешь, отстал ты или обогнал. Так или иначе, ты всегда остаешься частью потока. Это и обескураживает, и утешает. Если же в твоей жизни возникают отношения, не вписывающиеся в общую схему, они непременно выбьют тебя из колеи, и вот ты уже на обочине, собираешь гвозди.

По прибытии в Кеннеди я действительно отправил сообщение Веронике, но ответа до сих пор не получил. В последнее время она взяла привычку не отвечать сразу, и эти паузы – иногда в несколько часов, а иногда в несколько дней – сводили меня с ума. Я клялся, что не буду ей больше писать и даже если она ответит (рано или поздно она обязательно отвечала), то уж я не стану впредь поддерживать переписку. Раз и навсегда прекращу эти отношения, в которых для меня все меньше радости и все больше муки. Вспомнил тещу: как десять лет назад у нее нашли рак груди, к счастью на ранней стадии. Я думал, что в таких случаях удаляют всю грудь, но ей удалили только часть. Сказали, что опухоль была совсем крошечной. После этого она периодически жаловалась на боли в том месте, где ей делали операцию. «Как будто кто-то всаживает нож». Потом эти приступы случались у нее в продолжение многих месяцев, но, по ее словам, со временем они становились все реже, и боль была уже не такой острой. Вот так же и у нас с Вероникой: через месяц, через год после того, как мы расстанемся, в мое сердце все еще будут всаживать ножик, но уже не так часто и не так глубоко. А потом? Неужели тоже, как у покойной тещи? Вскоре после того, как постоперационные боли наконец прошли, у нее обнаружился рецидив, от которого она в итоге и умерла. И вот мы едем с ее поминок. С шипсхед-бейских поминок, ужасней которых не придумаешь. «Энд нау ай стил хиа энд ши воз нот…» Бедная Лена совсем вымоталась, спит, прислонившись к стеклу. Просыпайся, Ленка, уже приехали.

Когда зашли в знакомую квартиру, миновав коридорные запахи котлет и мофонго, Эндрю еще не спал.

– Полчаса назад уложил прабабу, теперь смотрю телевизор, – отрапортовал он на своем почти безупречном русском.

По правде сказать, это поразительное владение языком страны, в которой Эндрю ни разу не был, всегда меня тревожило. Ведь во втором поколении дети обычно еще понимают, но сами уже не говорят на языке, унаследованном от их родителей. А если и говорят, то с чудовищным акцентом и еще более чудовищной грамматикой. Тем более что и Лена-то в последнее время все больше мешает русский с английским. Откуда же у Эндрю такая речь, как будто он только что из Питера? Раньше он допускал много смешных ошибок: сантехник-plumber оказывался «пломбиром», диван-кровать не раскладывалась, а «разлагалась». Но со временем ошибок стало не больше, как это обычно бывает у детей эмигрантов, а, наоборот, гораздо меньше. Что это, как не признак отчуждения, невозможности вписаться в среду сверстников, примириться с окружающей действительностью? Означает ли это, что бедному Эндрю трудно живется на свете? Означает, Дэмиен, означает. А чего ты хотел?

– Что смотрим, Дрюнь?

– Да так, всякую мусорню. Правильно я сказал?

– Слушайте, мальчики, а хотите, мы вместе посмотрим кино? – предложила Лена. – Раз уж все равно никто из нас не спит.

Я подумал, что уже очень давно не видел ее такой веселой. Защитная реакция? Просто много выпила? Или это тот известный психиатрам феномен, когда какое-нибудь большое горе парадоксальным образом помогает человеку, долгое время пребывавшему в депрессии, воспрянуть духом? Во всяком случае, по Лене никак не скажешь, что неделю назад она похоронила мать, а сейчас вернулась с поминок.

– Я – за. А что мы будем смотреть?

– Не знаю, как вы, а я бы поглядела какую-нибудь старую советскую комедию. Хотя бы тот же «Служебный роман». Помнишь, как мы его смотрели в колледже, на последнем курсе, когда только съехались и оба заболели гриппом?

Пока мы сидели в обнимку (Лена – справа, Эндрю – слева, я – посередине), в который раз пересматривая рязановский фильм, я решил, что никуда уже от них не уеду. Гори оно все синим пламенем – и Ангола, где мне втемяшилось начать новую жизнь, и мадемуазель Вероника. Остаться здесь, с ними. Трое против всех. Я едва сдерживался, чтобы не сообщить им о своем решении. Увы, стоит мне произнести это театральное «я остаюсь», и все будет кончено. Ни Лена, ни Эндрю мне не поверят, мой порыв будет воспринят как очередное предательство; каждый снова забьется в свой угол.

На следующее утро, получив наконец ответ от Вероники, я сказал им, что должен отлучиться по неотложным делам, и помчался встречать ее на Пенсильванском вокзале. А еще через два дня улетел обратно в Луанду тем же рейсом, что и в прошлый раз, – с пересадкой в Брюсселе.

***

В последнее время я несколько раз отмечал про себя, что начинаю понемногу осваиваться на новом месте, и именно поэтому теперь, сидя в самолете, нервничал больше обычного. Когда голова не полностью занята перечнем срочных дел, обязательная тревога, как газ, заполняет все предоставленное ей мысленное пространство. Боишься оступиться, отгоняешь от себя дурные предчувствия. И то сказать, летишь не куда-нибудь, а в Африку, где все хорошо, пока ты в сопровождении местных, но стоит выйти на улицу одному, и ты чувствуешь себя в точности как в семнадцать лет, когда впервые сел за руль автомобиля без штурмана-инструктора. Если не случится аварии, это будет чудом.

Самолет идет на посадку, в иллюминаторе виднеется горизонт Луанды, столпотворение небоскребов и кранов под шапкой рыжеватого смога. Не отвлекаться, сосредоточиться на том, что будет сразу по прилете, мысленно отрепетировать первые несколько шагов. Вот я прилетел в Куатру-де-Феверейру[48]. Прохожу паспортный контроль. Жду багажа в толпе попутчиков, на чьих шелковых рубахах уже проступают черепашьим панцирем темные пятна пота. Получаю багаж. На лице – спокойное безразличие. Выхожу за пределы пограничной зоны комфорта, к ларькам, где продают сим-карты вперемешку с резными масками, деревянными табуретками, обтянутыми сверху кожей, сувенирным киссанжи[49] размером с ладонь и прочим хламом. Уступаю дорогу нуворишам в дорогих костюмах и химических завивках, их каталкам с пухлыми чемоданами от Луи Виттона. Игнорирую прилипал, окучивателей белого человека, которые всегда пасутся на выходе, отбиваюсь от бомбил, без спросу хватающих мои чемоданы («Car service, yes, yes»). Вдыхаю многослойную вонь, смесь мазута, плесени, крема для рук, помады для волос и немытого тела. Прохожу мимо стоянки, где обладателей чемоданов от Луи Виттона дожидаются джипы. И на сей раз не сажусь, как иностранец, в такси, а сажусь в кандонгейру, как местный.

Если заранее все это проигрывать в уме, можно на время заглушить тревогу, которая, в свою очередь, предназначена для того, чтобы заглушить чувство вины перед Леной и Эндрю, от которых я в очередной раз уехал. Что предпочтительней, тревога или чувство вины? Или неприятный осадок после встречи с Вероникой? От этих встреч всегда неприятный осадок, какой-то похмельный стыд. Мы гуляли в Централ-парке, сидели в греческом ресторанчике. Чем лучше я себя чувствую, пока мы вместе, тем сильнее потом на душе скребут кошки. Не отвлекаться, сосредоточиться на том, что будет сейчас.

Сажусь в кандонгейру – в первый ряд, между дебелой бессанганой[50] и человеком в щегольском, но поношенном и пропахшем потом костюме. Бывает, в эти маршрутки, рассчитанные на десять или двенадцать человек, втискиваются все двадцать, а то и больше. Поначалу я побаивался садиться в кандонгейру, но в какой-то момент сказал себе, что пора избавляться от предрассудков. Ничего страшного не случится, если я стану передвигаться по городу как все остальные. Оказалось, и правда ничего страшного. В тесноте, да не в обиде. Мне приятно думать, что я уже почти калуанда, почти свой. Я думаю так, когда пожилая зунгейра на углу, у которой я время от времени покупаю манго, ласково называет меня «папа» (в этом даже есть что-то нью-йоркское: там от латиноамериканцев часто слышишь ласкательное «папи») или когда пацан, продающий сим-карты на том же углу, называет меня «ману»[51] и я перебрасываюсь с ними двумя-тремя шутливыми фразами. «Почем фрукты, мадринья?» – спрашиваю я у зунгейры. Ответ всегда один и тот же: «Полцены». Шутка, которая никогда не надоедает. Время от времени кто-нибудь из соседей сообщает мне, что его или ее кузен, или дядя, или племянник тоже юрист. «Вам обязательно надо познакомиться». И хотя на поверку всегда оказывается, что этот кузен – либо нотариус, либо регистратор, я ценю их заботу, отражающую чисто африканское мировосприятие: каждый человек должен держаться своих, у каждого должна быть стая, никто не должен жить в одиночестве. Вот и я оказался в роли чебурашки, которому ищут друзей. Однажды меня свели с настоящим юристом. Некто Марселину, белый анголец из Бенгелы, перебравшийся в Луанду в самом начале семидесятых, незадолго до Дипанды[52]. В те годы Марселину водил дружбу с писателями-подпольщиками, вступил в МПЛА. После Независимости долгое время работал в Министерстве юстиции, а в начале 2000‐х открыл собственную фирму и с тех пор представляет интересы самых крупных компаний страны. Полезный контакт. Так мало-помалу обрастаешь связями, уже не только из экспатов, понемногу вписываешься в местную жизнь. Становишься луандцем.

Что нужно человеку в чужой стране, чтобы он смог наконец почувствовать себя в ней больше чем просто туристом? Наличие знакомых, про которых уже не помнишь, где и как с ними познакомился, и незначительные ритуалы, которые выполняешь на автомате. На первых порах я очень старался как можно скорее обзавестись ритуалами. Дал себе слово, что буду каждый вечер после работы бегать трусцой по Маржиналу: так делают местные. Скачал приложение, считающее шаги. «Поздравляем: вы упражняетесь уже двенадцать дней подряд. Так держать!» Через две недели начал сачковать, а еще через полторы недели понял, что эти занятия пагубно влияют на психику: всякий раз, когда пропускаешь, потом чувствуешь себя виноватым перед приложением, которое не шлет тебе подбадривающих сообщений, обиженно молчит. Но ритуалы появляются и сами собой, без подсказок. Привычки – как дурные, так и хорошие. Например, с утра, принимая душ, ты машинально сжимаешь губы, чтобы ни капли сырой воды не попало в рот (воспоминания об эпидемии холеры в 2006‐м, когда в Луанде умирало по тысяче человек в день, – одна из любимых экспатских страшилок). Привычные маршруты, покупки, разговоры с зунгейрой. Уже не чужой, не чужой.

Однако, как бы я ни храбрился, в кандонгейру я по возможности всегда стараюсь сесть в первом ряду, поближе к водителю. Так же, как когда-то – в школьном автобусе в Матаванде. В Луанде я снова пассажир первого ряда. Пару раз я даже неловко пытался завести с водителем беседу. Когда я только приехал сюда, соседи по экспатской гостинице пригласили меня съездить с ними на сафари. Отказаться было нельзя. Классическая картина: белые туристы погружаются в рейсовый автобус; они основательно подготовлены, в их походных рюкзаках есть репелленты от всех насекомых, а также мази с противоядиями от укусов змеи и скорпиона; есть водонепроницаемые кармашки для кредитных карт, которых здесь не принимают; есть бинокли, фотокамеры, видеокамеры, диктофоны, тонометры, запасы минеральной воды и консервов, копии паспортов и гостиничных квитанций, пробковые шлемы, жилетки хаки и все остальное, что должен взять с собой в путешествие бесстрашный турист-первопроходец… Увы, в отличие от соседних Намибии и Ботсваны Ангола не славится сафари; можно даже сказать, что сафари в Анголе – это оксюморон: в годы войны здесь погибли почти все животные. Одних съели, другие подорвались на минах. К тому моменту, как война закончилась, Ангола превратилась в страну без фауны – ни зверя, ни гада, ни птицы. И все же мы поехали – долго тряслись в автобусе, пока не приехали в малопосещаемый заповедник. Никакого Нгоронгоро мы там не увидели, но в какой-то момент нам попалось-таки небольшое стадо слонов. Не исключено, что это было последнее стадо слонов в Анголе. Завтра их перебьют охотники за слоновой костью. Стадо шло наперерез их автобусу, и водитель – астеничный, угрюмый человек с дурацкой привычкой высовывать язык всякий раз, когда автобус подбрасывало на ухабах, – не только остановился, чтобы дать им пройти, но даже выключил мотор, безошибочно определив, что ждать придется долго. «Isso é muito raro, não é? Não sobraram muitos deles aqui, não é?»[53] – обратился я к водителю. На что тот пробурчал нечто вроде «Будь моя воля, я бы их всех перестрелял» и добавил, что от этих животных один вред. Потом мы долго ехали по ухабистой дороге среди вымершей саванны, и единственными, кто попадался нам на глаза, были деревенские калеки, изувеченные не то войной, не то детской болезнью. Они ковыляли навстречу автобусу, и водитель-слононенавистник тормозил, опускал стекло и с каменным лицом протягивал горемыкам скомканные купюры. Среди безграничной африканской нищеты эти неожиданные проявления человечности производят сильное впечатление. В другой раз, маясь в пробке на Руа-де-Миссау, на подъезде к площади Кинашиши, я видел, как водитель кандонгейру всучил бредущему между машинами бомжу свой размокший бутерброд. Стало быть, здесь так принято.

Сейчас меня снова тянет пообщаться с водителем, но он не дает мне такой возможности. Пока я, конфузливый экспат, собираюсь затеять смол-ток, водитель сам подает голос, да как! Взрывается гневной тирадой. Смысл происходящего улавливается не сразу, как всегда, когда говорят быстро. Кто-то толстый. Водитель возмущен. Толстая пассажирка. Та самая бессангана, которая сидит рядом со мной, заняв целое сиденье. В кандонгейру на одном сиденье умещаются двое, а при необходимости и трое. Так что эта толстуха заняла сразу два места. За два проезда и платить надо. Это по справедливости. Он уже не в первый раз ей это говорит, она у него в кандонгейру каждый божий день катается и ни разу еще не заплатила за два места. Но сегодня – баста. Стоп машина. Пока толстуха не оплатит двойной проезд, как положено, они никуда не поедут. Кандонгейру тормозит прямо посреди авениды Революсау-де-Оутубру, сзади сигналят и орут из окон другие автомобилисты. Начинается нормальный луандский «confusão». У этого слова нет точного перевода, потому что это не просто слово, а понятие, пронизывающее всю ткань жизни. Путаница, конфуз, срач. Веселая кутерьма или кровавая баня (причем одно всегда может мигом превратиться в другое). Точного перевода нет, зато есть целый ряд синонимов на кимбунду: казукута, канванза. Здесь эти слова знает каждый. «Извините, конфузау», – пожимает плечами вор-карманник, когда ты ловишь его за руку при попытке стащить у тебя кошелек. «Конфузау», – объясняют в посольстве, где тебе уже которую неделю советуют «прийти завтра» за своим паспортом с визой (ее должны были продлить еще месяц назад). И когда на подъезде к Ларгу-да-Майанга один водитель подрезает другого, а тот выскакивает из машины с монтировкой, или когда в баре на Илья-де-Луанда завязывается пьяная драка, или когда после непродолжительного перемирия снова начинается гражданская война, это все можно назвать «конфузау».

Толстая пассажирка тоже что-то кричит, но тут я совсем ничего не могу разобрать – уж больно она тараторит. Вдруг голос подает сосед в костюме. Он готов заплатить за сеньору. Сколько надо? Водитель называет сумму, потный костюм протягивает ему купюру, и тот заводит мотор. Сзади раздаются одобрительные возгласы. Не перевелись еще на этой земле добрые люди, вот что значит настоящий мужчина, не то что этот прощелыга-водитель. Теперь шквал ругани обрушивается на водителя, его называют самыми обидными именами. Особенно усердствуют женщины. Кто-то предполагает, что мать водителя родила его через анальное отверстие. Другие радостно поддерживают эту гипотезу. Водитель молчит, вцепившись в свою баранку. Смотрит в окно. Ему не до них, он следит за дорогой.

Я тоже смотрю в окно – на ларьки и палатки, бесконечно тянущиеся по обе стороны улицы. Перечисляю про себя продающиеся здесь виды экзотических фруктов (кокос, ананас, папайя, банан, тамаринд, гуаява, аннона, кажу, мабоке, сап-сап, питанга, манго) точно так же, как в раннем детстве инвентаризировал в уме известные мне марки машин («Жигули», «Запорожец», «Москвич», «Волга», «Чайка», ЗИЛ, ЗИМ, «Победа»; грузовики – УАЗ, КамАЗ и БелАЗ; иномарки – «трабант» и «шкода»). Мысленное перечисление – фруктов, деревьев, животных, марок машин – это то, что всегда успокаивает.

Ближе к центру города линию горизонта плотно заселяют китайские арранья-сеуш[54]. Вечером они празднично сверкают (на это сверкание нередко уходит вся электроэнергия, так что другие районы остаются вовсе без электричества). Не так давно один из них, известный в народе как «небоскреб Тома и Джерри», радовал горожан непрерывным показом американского мультика: с наступлением темноты зеркальные стены здания превращались в огромные экраны, как на Таймс-сквер. В небоскребе Тома и Джерри располагался головной офис Китайского международного фонда, организации, с которой мне несколько раз приходилось косвенно иметь дело. Я так до конца и не уяснил для себя, что это за контора. Если верить документам, она – часть синдиката под началом загадочной группы гонконгских бизнесменов, называющих себя «Квинсвэй-88». Эти гонконгцы неуловимы, как мышонок Джерри. Их синдикат – это бесконечный лабиринт без какой-либо видимой вертикальной структуры или холдинговой компании. О том, кто за всем этим стоит, можно только догадываться: схема офшоров настолько сложна и запутанна, что распутать этот клубок невозможно. О главе «Квинсвэй-88», Сэме Па (он же – Сэм Кинг, Жу Сунхуа, Антониу Фамтосунгиу и только что не Элла Кацеленбоген), ходят самые разные слухи. Говорят, что он проходил военную подготовку в СССР, где познакомился с будущим президентом Анголы душ Сантушем; что он финансировал режим Мугабе в Зимбабве, переворот на Мадагаскаре и диктатуру в Гвинее. Доподлинно известно лишь то, что он стоит у руля компании, получающей субсидии от ангольского правительства на масштабные инфраструктурные проекты, от реставрации Бенгельской железной дороги до строительства нового аэропорта. Ни один из этих грандиозных проектов так и не был закончен. Кроме того, Па долгое время руководил нефтяным концерном «Китай-Сонангол», которому принадлежал контрольный пакет акций Би-Пи по добыче в «Блоке-18», нефтяном месторождении в двухстах километрах от Луанды. Именно в этой связи я и соприкоснулся с Китайским международным фондом: мы с Синди были в команде юристов, представлявших одну из дочерних компаний Би-Пи в сделке с предприятием Сэма Па. И хотя сам я ни разу не видел кукловода Па, а тот, вероятно, даже не знал о моем существовании, одной косвенной близости к этим теневым структурам было достаточно, чтобы взбудоражить воображение.

Хотелось понять, что к чему, провести расследование, почувствовать себя сыщиком. Кто за кем стоит и что все это значит? Общий ответ известен заранее, но дьявол, как всегда, в деталях. Как это там у русского классика, чьи стихи Вероника так любит выдавать за свои? «Во всем мне хочется дойти…» Вот-вот. Тем более что и chefe Синди требует от меня того же самого: разобраться как можно скорее, изучив все релевантные документы. Правда, требует он этого с другой, куда более прагматичной целью. «Вопрос в том, что это означает для нас». Судя по всему, ничего хорошего. Да и нового тоже ничего: Китай изо всех сил вытесняет западных инвесторов в Анголе еще с начала 2000‐х. До конца не вытеснит, конечно. Потому что в итоге все решает не Китай, а Ангола. И сколько бы ни пелось «Китаец с ангольцем – братья навек», все помнят, как еще совсем недавно Китай поддерживал ФНЛА и УНИТА. Так что нынешний союз между МПЛА и компартией КНР – не по любви, а по расчету. Сырьевые ресурсы в обмен на инфраструктуру, «наша нефть – за ваше ноу-хау». Таковы были условия договора с китайским «Эксим-банком». А пока этот договор подписывался ангольским Минфином, другое подведомственное учреждение, известное как GRN[55], заключило параллельный договор с фондом Сэма Па. Впоследствии китайское правительство не раз открещивалось от этого сомнительного фонда и грозилось привлечь Па к уголовной ответственности за налоговые и другие махинации, но так и не привлекло. То ли за него вступился кто-то из сильных мира всего, то ли эта угроза с самого начала была показушной.

Вот в чем я копаюсь, земную жизнь пройдя до половины. Иных от такого с души воротит, а я – ничего, справляюсь. Образцовый работник. Ты ведь всегда хотел стать адвокатом. Хотел, хотел, еще когда был Дартом Вейдэмом, солистом хардкор-группы Error Of Division. С друзьями по группе своими планами, разумеется, не делился. Но был на примете один человек, некий Майк Шапиро. Ролевая модель. Человек-легенда. Музыкант, промоутер (задолго до проходимца Мартоуна), двигатель прогресса, он стоял у истоков троянской хардкор-сцены в середине восьмидесятых. К тому моменту, как в Трою прибыл Дарт Вейдэм, этого Шапиро там уже не было: в девяносто втором он перебрался в Нью-Йорк. Я видел только фотографию: маленький еврейский шибздик, задрот в немодных очках. Но все бритоголовые, растатуированные хардкорщики, страхолюдные узники американской пенитенциарной системы, вспоминали о нем с придыханием: «Вот когда Майк Шапиро…», «Если бы не Майк Шапиро…», «Без Шапиро у нас не было бы ничего». Впоследствии Шапиро окончил юрфак Фордхэмского университета и стал музыкальным юристом. Я познакомился с ним уже в Нью-Йорке, когда сам учился на юрфаке. Шапиро устроил благотворительную акцию: в праздник Пурим студенты Фордхэма носили традиционные гостинцы, шалахмонес, пациентам-евреям, лежавшим в стационаре Нью-Йоркского пресвитерианского госпиталя. В акции приняли участие все Jewish law students, и я тоже не остался в стороне. Каково же было мое удивление, когда выяснилось, что организатор – тот самый Майк Шапиро, отец-основатель и заступник троянского хардкора. «Кто из вас любит панк-рок?» – спросил Шапиро, окидывая близоруким взглядом группу студентов-волонтеров. Я единственный из всех поднял руку. «Тогда держи, вот твой пациент». На листке, который Шапиро всучил мне, было написано: «Джон Грин. Палата 14-206-W». Какой еще Джон Грин? «Да не Грин он, конечно, – засмеялся Шапиро, – это же вымышленное имя! Знаменитости всегда используют вымышленные имена для больничной регистрации. Ты правда любишь панк-рок? Тогда этого человека сразу узнаешь». Пациентом, лежавшим в палате 14-206-W под псевдонимом Джон Грин, оказался сам Джоуи Рамон. Он полусидел на больничной койке – кожа да кости, да знаменитая грива, да темные очки, которых Рамон никогда не снимал. Еще совсем не старый человек, умирающий от лимфомы. Пятью годами раньше мы с Колчем и Питом Хьюзом побывали на концерте-реюнионе легендарных Ramones, скакали там в обнимку, хором выкрикивая «Hey! Ho! Let’s go!», и этот концерт стал для меня, да и для всех остальных, событием года, и по сей день остается одним из самых счастливых юношеских воспоминаний. Но я не рассказал об этом Джоуи, так как вообще потерял дар речи при виде кумира, смог выпалить только: «Хаг пурим самеах!» Через две недели узнал из новостей CNN, что Джоуи Рамона не стало.

Может быть, надо было, как этот Майк, пойти в музыкальные юристы. Но Майк – это Майк, а Дэмиен – это Дэмиен. У него – благотворительные акции, шалахмонес, Нью-Йоркский пресвитерианский госпиталь, где закончили свой земной путь еврейские рокеры, Джоуи Рамон и Адам Яук из Beastie Boys. А у меня – Луанда, «Сонангол» и Китайский инвестиционный фонд, махинации Сэма Па. Два мира, два Шапиро. Мой мир – вечное путешествие с оглядкой.

Вот главное, что я понял, работая юристом в Луанде: сколько бы ни говорили о преступной деятельности коррумпированной элиты, почти все, что эта элита делает, на самом деле абсолютно легально. И это при том, что по своим внешним признакам правовая система Анголы мало отличается от английской или американской. В конституции – четкое разделение между ветвями власти, сдержки и противовесы; есть омбудсмен, Счетная палата, избирательная комиссия, система правосудия. Никакого партийного государства. Государственный аппарат отдельно, а МПЛА отдельно (смотри конституционную поправку от декабря 1991‐го). Все выглядит кошерно, как говорят в Нью-Йорке. И хотя время от времени ты сталкиваешься с персонажами вроде Сэма Па, подставными лицами и офшорными «почтовыми ящиками», в большинстве случаев вся информация находится в общем доступе. Вся паутина перекрестных владений и договоренностей между правительством, армией и большим бизнесом представлена на страницах газеты Diário da República, где приводятся имена акционеров и директоров каждой крупной компании. Льготные процентные ставки, субсидии, преференциальные режимы, конфликт интересов – все это в рамках закона, чья основная функция – защищать интересы власть имущих. Все на виду, им нечего скрывать. В обществе, где ни одна бытовая услуга не обходится без кабритизму[56], в аппарате власти коррупции не существует. Но как же отмывание денег, «финансовые прачечные», бегство капитала, налоговые гавани, манипуляция трансфертными ценами, невыплата ссуд и неуплата пошлин, односторонне расторгнутые договоры? Все это, безусловно, вне закона; однако закон этот написан таким образом, чтобы ограничивать в основном интересы иностранных, а не ангольских предпринимателей. К тому же в последние годы всего этого стало гораздо меньше – по крайней мере, наверху. Операции «Сонангола», заинтересованного в перекрестных вложениях (если иностранные партнеры вкладывают в Анголу, то и Ангола имеет право вкладывать в их рынки), стали куда более прозрачными, а стандарты учета – куда ближе к тому, что требовалось для листинга на главных фондовых биржах мира. Произошло как бы «стекание» сомнительных бизнес-практик: теперь «грязную работу» выполняет не сам «Сонангол», а никому не известные дочерние компании. Белый верх – темный низ.

Последние проблески юношеского максимализма, сохранившиеся со времен троянского хардкора с его идеями социальной ответственности, еще время от времени вспыхивают в медленной взрослой душе Дэмиена Голднера, эсквайра. Хочется пуститься во все тяжкие. Провести «расследование», распутать гордиев узел конфликтующих интересов – чтобы что? Для начала – чтобы понять. Просто понять устройство той машины, частью которой я сам теперь являюсь. Но проблема даже не в том, что такое расследование не могло бы ничего изменить, а в том, что и расследовать-то, в сущности, нечего. Все по закону, взятки гладки. «Денег не было. Грабежа не было. Да и убийства не было». У защиты нет вопросов, ваша честь. В конце концов, мы здесь всего лишь поставщики юридических услуг. Делаем то, что от нас требуется, и получаем от этого все, что можем. Ни больше ни меньше. Главное – не перебарщивать, don’t overlawyer it, как говорили на юрфаке.

И все же, кто бы мог подумать, что кропотливая работа корпоративного юриста может так запросто обернуться сюжетом, достойным шпионских триллеров из бондианы? Международный заговор, таинственный китаец Сэм Па, чьего настоящего имени никто не знает… Эта уютная остросюжетность (материал для книги!) тоже по-своему успокаивает, как мысленное перечисление фруктов и марок машин. Оказывается, юридические переговоры с теми, кем интересуется Интерпол, – это куда менее страшно, чем первая самостоятельная поездка в кандонгейру.

Вспомнились первые дни в Луанде, когда Синди показывал мне все эти районы из окна своего джипа. За рулем, как всегда, сидел не сам Синди, а его личный шофер Раул. Раул рулил, Синди фонтанировал. Тогда я впервые услышал о небоскребе Тома и Джерри. Вспомнил свое слегка наигранное изумление: «Неужели и там нефтяники?» И отеческое похлопывание Синди: «Запомните, дорогой Дэмиен, все, у кого в Луанде есть деньги, так или иначе связаны с нефтью. Так же, как когда-то вся здешняя элита, включая священников и академиков, занималась работорговлей».

Глава 12

Одна из русских традиций, которые так интригуют охочих до экзотики иностранцев, – застольное пение душераздирающе грустных песен. Ни у американцев, ни у французов, ни у японцев такого нет. Когда француз выпьет, он горланит разухабистые «chanson à boire», смысл которых сводится к тому, что надо выпить еще. Пьяный американец вообще не станет петь, если только не находится в караоке-баре. И лишь русские заводят хором «То не ветер ветку клонит», «Что стоишь, качаясь» или одну из бесчисленных военных песен. Кажется, этот русский надрыв не понять никому – кроме португальцев. У португальцев есть «saudade» – основа национального самосознания, меланхолия и ностальгия, тоска по местам и людям, которых больше нет, или тяга к тому, чего быть не может, безответность и беспросветность, песня в стиле фаду, который оказался похожим не на фламенко, как я предполагал, а на русские романсы, но еще надрывней. В португальской системе координат без саудад человек – еще не до конца человек.

Даже в заздравном тосте «Saúde!» мне слышится вездесущее «saudade». А услышав впервые глагол «saudar», я решил было, что он означает «жалеть», и использовал его так, пока мне не объяснили, что «saudar» – это приветствовать; что «saudável» – не жалостливый или заслуживающий жалости, а здоровый. Впрочем, одно другого ведь не исключает. Между здравицей (saudações) и тоской (saudades) – зыбкая грань. Иногда этим словом заканчивают письма: «Saudade, Vadim». «Скучающий по вам Вадим». Именно Вадим, а не Дэмиен: в Анголе я снова обрел свое прежнее имя. Тут нет правила открытого слога, да и русские имена до сих пор в ходу. Одного из популярных эстрадных исполнителей зовут Ivan Alekxei, другого – Yuri da Cunha. Так что имя Vadim здесь не в диковинку. Как не в диковинку и русская тоска. Фаду, тысяча саудадеш.

Но фаду – это не исконно ангольское, русско-португальскую тоску саудад завезли сюда колонисты (так же, как и бакальяу[57], маниоку, пальмовое масло, кукурузу, гитару, аккордеон, футбол, хоккей на траве, карнавал, католицизм, сифилис, туберкулез, работорговлю и бразильскую земляную блоху, вызывающую какую-то страшную лихорадку). Исконно ангольское, анголанидад, – это, в сущности, антисаудад. Всенощный танец батуке, предназначенный как для жизни, так и для смерти, под стук барабана и накрапывание ксилофона киссанжи. Хрипло воркующие голоса певцов в стиле семба. Зажигательный репертуар группы «Нгола ритмуш». Если не понимать слов, никогда не догадаешься, что это игривое и жизнерадостное – музыка протеста. Революционные гимны, под которые можно плясать до упаду. Мелодичные песни партизан «que passa o tempo lá na mata, lá na mata do Maiombe, lá nas chanas do Leste»[58].

Когда Синди разглагольствовал об ангольской музыке, это был всего лишь светский треп, уводящий в сторону от заданного ему вопроса. Эзопов язык. Я так это и воспринял. Но самое удивительное было в том, что и прямой, необязательный смысл высказывания Синди затрагивал что-то важное (как ему это удается – быть точным даже там, где он намеренно гонит пургу? домашние заготовки? стихийный талант адвоката?). Я и сам уже успел отметить, что дух места выражается здесь прежде всего через музыку. «Анголичность». Хорошее слово. Изящно. Если хочешь понять Анголу, начни с музыки. Давид Зе, Бонга Куэнда, Элиаш диа Кимуэзу, Валдемар Баштуш, Паулу Флореш. Angola que canta[59].

В музыке – то, что находится за пределами гостиницы для экспатов. Правда здешней жизни, «анголичность» северных и южных мбунду с их умением выпутываться из любой трудной ситуации. У них это получается грациозно, естественно. Врожденная пластика выживания. Невозможно представить, сколько страданий перенесли жители Анголы за двадцать семь лет гражданской войны, за пятнадцать лет войны за независимость, а уж тем более при «колонах». Двести пятьдесят лет работорговли, сто лет поселенческого колониализма, потом – афросталинизм МПЛА на побережье и повстанческая тирания УНИТА во внутренних регионах. Трудно найти страну с более трагическим прошлым. Все мои проблемы кажутся смехотворными по сравнению с теми проблемами, которые изо дня в день решают ангольцы. И при всем при том никто не танцует так беспечно, так самозабвенно, как они. Может, в этом секрет их стойкости.

Саудад накладывается на анголанидад или, наоборот, анголанидад – на саудад, и получается самая взрывоопасная смесь музыкальных стилей, какую только можно представить. Тут и уличная бравада кудуро, и чувственность кизомбы, и печаль фаду[60].

– Любите ли вы фаду, Дэмиен? – спросил шестидесятилетний толстяк по имени Бен, один из завсегдатаев гостиничного бара.

– Да у меня вся жизнь – одно сплошное фаду, – пожаловался я. Накануне я в очередной раз пообещал себе навсегда порвать с Вероникой.

– Мы с ребятами сегодня вечером собираемся сходить на фаду в клуб Оушен-Лукал. Если вы к нам присоединитесь, мы будем рады.

– Спасибо, Бен, я подумаю.

Слово «ребята» применительно к этой компании звучало вполне комично, а уж сам Бен меньше всего походил на «одного из ребят». Он был старше других и ни по каким критериям, кроме своего американского паспорта, не вписывался в их общество. Но паспорта было достаточно, чтобы его терпели постольку-поскольку. В отличие от остальных он не был связан с нефтяным бизнесом, и я так толком и не понял, какая нелегкая принесла Бена в Анголу. Было известно только, что он занимается продажей мебели и даже не живет в этой гостинице, а просто приходит сюда пообщаться «с ребятами» в баре. Мне он очень напоминал школьного друга Дэйва: такой же тучный, невротичный и, кажется, прекраснодушный, но маловыносимый. Я же в юности был, по-видимому, куда добрее, чем сейчас: Дэйва со всеми его перепадами я когда-то любил и считал своим близким другом. А теперь этот шестидесятилетний близнец Дэйва сильно действовал мне на нервы.

Но я все-таки предпочитал общество Бена всем прочим – хотя бы потому, что Бен читал книги, причем не только по-английски, но и по-португальски. Это он подсовывал мне то Арналду Сантуша, то Пепетелу, то потрепанную книгу Луандину Виейры с закладкой в виде банкноты в сто эскудо (привет из колониальной эпохи).

Про Луандину Виейру Бен сказал, что его повесть «Мы из Макулузу» – несомненная вершина ангольской литературы. Мне пришлось поверить ему на слово, так как моего португальского еще долгое время не хватало на то, чтобы подступиться к этому шедевру. Я читал другие повести Виейры – легкие и уютные рассказы про старую Луанду, отдающие магическим реализмом и клубничной жвачкой теленовелл. Когда же я наконец продрался через «Мы из Макулузу», выяснилось, что это такой ангольский Фолкнер. Из сверхплотного текста на сто с лишним страниц я выделил один абзац.

«Maria nunca me amou, nunca podera amar ninguém, se ria sempre que eu ria e isso não da saber. E sem isso o amor sempre não é conhecimento da morte e, sem isso, não é amor, vôo cafofo e estúpido so, acender de capim para queimadas, caça e cinzas sim, mas o solo defradado e apagado. Por isso a sua sanzalinha de sentimientos tem de fazer rotação, procurar novas matas para se rir come las, fazer a derruba e nunca aprender, ate que a velhice ponha-lhe as marcas das cinzas em todo o seu belo corpo loiro e, depois, de repente, morra e a estupidez dessa vida antropofoga não tenha ainda tempo de marcar-lhe rugas fúnebres que deem dignidade na cara de queixo amarrado com lenco de seda para maxilar não pender»[61].

Эта инвектива отвергнутого любовника нашла отклик в моей душе, и я с удовольствием мысленно заменил Марию Вероникой, хотя прекрасно понимал, что Вероника ничем не заслужила всю эту галиматью про погребальные морщины и отвисшую челюсть. Тем не менее я переписал понравившийся абзац в блокнот и показал Бену. Тот интерпретировал на свой лад, сделал выводы о моих предпочтениях и сообщил, что непременно должен сводить меня на фаду. «Это как раз в вашем вкусе».

В роли организатора экскурсии выступил сам Бен, и потому было неудивительно, что все пошло наперекосяк. Половина людей была уверена, что сбор назначен на 19:00 в лобби отеля, другая половина точно помнила, что все условились встретиться в 20:00 в баре. Бен, который, по-видимому, сначала назначил на семь, а потом перенес на восемь (хотя он настаивал, что с самого начала договаривались на более позднее время), метался между баром и лобби, безуспешно пытаясь собрать всех в одном месте. Вызванивал тех, кто уже ушел, уговаривал вернуться, уверял, что его вины тут нет, просто люди его неправильно поняли, а потом вдруг менял пластинку – брал всю вину на себя, извинялся и снова умолял вернуться. Это был исключительно скучный водевиль, но мне было жалко бедного Бена, упорно отказывавшегося признать, что никто, кроме него, не горит желанием попасть на фаду. Все согласились от нечего делать и теперь были только рады поводу отказаться. В итоге мы с Беном отправились в Оушен-Лукал вдвоем.

К тому моменту, как мы попали в клуб, вечер фаду уже близился к концу, слушателей оставалось совсем мало. Но у одной из певиц был день рождения, и остальные устроили для нее концерт после закрытия. При этом нас с Беном не выгнали – возможно, даже не заметили, так как в зале было темно, а мы заняли столик в самом дальнем углу. Все внимание доставалось имениннице. Она сидела за столиком перед сценой, а другие фадишты по очереди поднимались на сцену и пели для нее. Все, кроме одной. Фадишта-отщепенка, когда подошла ее очередь, стала петь, демонстративно отвернувшись от виновницы торжества. Вероятно, это была ее соперница. Ей почти не аплодировали; исполнив свой номер, она так же демонстративно покинула клуб. Внешне фадишты были почти неотличимы друг от друга. Большинство из них были мулатками. Все худые, пышноволосые, одетые во все черное. Одинаковые прически, одинаковый макияж. На лицах – одно и то же выражение, сочетающее томность дивы и траур чеховской Маши. Всем аккомпанировали одни и те же музыканты – два гитариста и контрабасист. Аккомпанировали, надо сказать, виртуозно. Под конец из‐за кулис вышел владелец клуба – человек с рябым лицом, похожий на бывшего сутенера. Он вынес имениннице пирожное со свечкой. Затем все они, владелец и фадишты, потянулись на улицу курить. Бен объяснил мне, что некурящих фадишт не бывает.

В целом мне понравилось, но меньше, чем я ожидал. Странное сочетание монотонности и надрыва. Уж слишком своеобразно, слишком много специфики жанра – абсолютно недоступной, если не заниматься этим всерьез, и в то же время бросающейся в глаза, не позволяющей неискушенному зрителю просто слушать и получать удовольствие. А главное, фаду в чистом виде – это все-таки Португалия, не Ангола. Я же твердо решил посвящать свободное время изучению именно ангольской музыки. Пусть это станет моим способом вырваться из экспатского гетто и войти в контакт с тем местом, где я теперь живу. Да и что еще делать одинокому мужчине «de meia idade»[62] в чужой стране? Если нет у меня здесь ни семьи, ни друзей, ни похвальной цели, пусть будет хотя бы хобби. Заодно, опять-таки, материал для книги, которую я задумал: буду писать об ангольской музыке.

Музыка доносилась отовсюду, особенно по вечерам, когда на набережной Байя-де-Луанда, отдаленно напоминавшей мне родной Уильямсбург, пары всех возрастов танцевали кизомбу, а в муссеках диджеи крутили свои сеты прямо на улицах, установив аппаратуру под навесом из пальмовых веток, и вся округа пускалась в пляс под доморощенный афрохаус. Даже те, кто не танцевал, а делал что-то еще – зунгейра с корзиной на голове, полицейский в поисках взятки, игроки в баскетбол, голодранцы, устраивающие гонки на самодельных картах, или белые воротнички, бегающие трусцой по набережной до и после работы, – все словно двигались в такт этой оглушительной музыке. Такое у меня было ощущение. Я и сам хотел бы, как они, двигаться в такт, но экспатская среда еще крепко держала меня, не позволяя почувствовать себя свободно. Оставалось только мысленно пританцовывать, воображая себя частью этого уличного праздника. Вспомнилось: когда Эндрю был совсем маленьким, я водил его на детскую площадку. Там играли мальчики постарше, и Эндрю, у которого не было на этой площадке друзей, в какой-то момент стал неловко топтаться с краю их шумной компании, изображая (не то для меня, не то для самого себя), будто он – с ними. Копировал их, смеялся, когда смеялись они, простодушно улыбался тем, кто в упор не замечал его присутствия, и выглядел от этого таким одиноким, что у меня разрывалось сердце. Теперь я и сам был такой же тенью на детской площадке и, понимая это, жалел себя еще больше, чем когда-то – сына. Жалел еще и потому, что в моем случае «детская площадка» принадлежала не «мальчикам постарше», а, наоборот, тем, кто был младше, сильно младше меня. Но меня радовало то, что я хотя бы начинаю мало-помалу понимать язык, на котором говорят эти мальчики.

Ребята из муссеков говорят по-португальски со странным выговором: гласные растягивают, как бразильцы, а с согласными обходятся по-европейски – сплошные «жи-ши». Плюс – местный сленг с заимствованиями из кимбунду. Только бы не перепутать: «магала» – менты, «мангала» – бутылка, а «маландру» – негодяй, крутой парень. Вспомнилось, как Паркер – тот самый сокурсник с юрфака, с чьей подачи я и выдумал себе это африканское приключение, – в свое время хвастался познаниями в области русского языка. В активе у Паркера оказались почему-то слова «придурок», «березовый сок» и «давай-давай». Давай-давай, Дэмиен a. k. a. Vadim. Березового сока в Анголе, понятное дело, не бывает (зато есть мороженое из мукуа, то бишь мякоти баобаба). А вот слово «придурок» я теперь знаю и на местном наречии: «кондуку». Впервые я услышал это слово, когда стал жертвой гоп-стопа на руа Эдуарду Мондлане. Услышал и не понял, что оно значит. Спутал с «кандонгейру». Удивился, почему это гопники называют меня «маршрутным такси». Подумал, что у слова должно быть и второе, ругательное значение. Хорошо еще, что мне не пришло в голову самому пускать в ход это ругательное слово – обзывать недругов «маршрутками». Вот было бы смеху. Я сильно переживаю из‐за подобных ляпов, всегда боюсь, что скажу что-нибудь не то. Как говорят американцы, ты никогда не знаешь, чего именно ты не знаешь. Не подозреваешь о своих слепых пятнах, не догадываешься, где возможны проколы. Уж больно много таких проколов было в детстве – в первые годы жизни в Америке, и уж больно они веселили тогда ненавистного Билла Мерфи с его прихвостнями.

Но теперь все это далеко, а впереди – много дней и ночей на другом языке, где рассвет обозначается красивым словом «мадругада», а сумерки – смешным словом «лушку-фушку». Закатное оранжевое небо. Иногда я поражаюсь тому, насколько жизнь здесь проще, несмотря на все ее физические трудности и вес исторического багажа. Как-то психологически проще. То ли потому, что с африканцами проще иметь дело, то ли потому, что все это – не мой багаж, не мои травмы. В этом смысле быть эмигрантом легче, чем коренным. А я и не эмигрант даже. Экспат на всем готовом.

Итак, маландру, магала, мангала. Для фешты (праздника) нужны мангала-бутылка и мангал, на котором жарить козлятину. Если есть выпивка, шашлыки и диджей, фешта может продлиться до утра. Экспаты, те тоже, бывает, пробуют себя в танце, но не здесь, а в дорогих клубах на косе Илья-де-Луанда, где вполне расистский фейсконтроль придирчив к африканским клиентам и благосклонен к белым и на лицах бессловесных иностранцев-VIP’ов читается обычная смесь наглости и страха. Первое время я таскался в эти клубы вместе со всеми. Плевался, обещал себе, что больше никогда, но через неделю-другую снова плелся туда вслед за «ребятами» из опостылевшего отеля. Хотелось другого – фешты до рассвета или даже, чем черт не шутит, попасть на один из тех подпольных концертов кудуро, о которых мне поведал всезнайка Бен. Правда, рассказ Бена, в котором фигурировали чуть ли не партизаны с винтовками и катакомбы для беглецов из Майомбе[63], был мало похож на то, как это выглядело в действительности.

А было вот что: не подвальный сквот и не законспирированная квартира, где на входе спрашивают пароль, а просто внутренний дворик старого колониального здания. В этом дворике обустроено что-то вроде кафе-бара. Пластмассовые столы и стулья. Справа от входа – прилавок, где продается пиво. В дальнем конце – сцена. Цена билета – пятьдесят тысяч кванз. Многим жителям Луанды это не по карману. Но кафе набито битком, и сидящие за столиками люди не выглядят толстосумами, скорее это – средний класс, если таковой здесь вообще существует. Истинные ценители андеграундного кудуро. Этот концерт не спонсируется ни телекоммуникационной компанией «Унител», ни пивом «Кука». Самые популярные кудуришты выступают на стадионах, а самые лучшие – в залах на сто человек, где их никто не станет цензурировать. Долговязый кудуришта в прикиде а‐ля Снуп Дог снимает со стойки микрофон, проверяет звук. «Раз, два. Раз, два. Тсс, тсс…» Мне здесь нравится: некоммерческий дух мероприятия напоминает мне концерты в блаженной памяти клубе A2Z, в далекой Трое, которая против всех. Хотя вряд ли на этом концерте будут твориться такие бесчинства, как там. Здешняя публика выглядит интеллигентной, не то что троянские троглодиты. Сходство же в том, что и тут, и там музыка используется как орудие социального протеста. Только здешний протест выглядит более зрелым, в нем куда меньше юношеского гормонального выброса и больше осмысленного активизма. Оно и немудрено: у музыки протеста в Анголе богатая предыстория. Я узнал о ней сначала от того же Бена, а потом, когда наконец вырвался за пределы гостиничного бара для экспатов, – уже из других, куда более компетентных источников.

Но это было потом, а пока мои впечатления от музыкальной жизни Луанды сводились к посещению клуба фаду в компании Бена и посещению клуба кудуро – уже без Бена. Вскоре обнаружились и другие интересные вещи. Например, оказалось, что до этих тропических широт каким-то неведомым образом докатилась субкультура готов. Кто бы мог подумать, что и здесь, в Центральной Африке, я увижу мальчиков и девочек во всем черном, с печальными глазами, подведенными черной тушью, в футболках с эмблемами «Bauhaus» и «Alien Sex Fiend»? Но готик-рок меня никогда особенно не интересовал. Зато в баре по соседству с тем, в котором тусовались ангольские готы, я услышал нечто, что заставило меня вздрогнуть. Этот бар располагался в заброшенной вилле, где в течение многих лет находили пристанище разные театральные труппы, секции капоэйры и уличные художники. Теперь там красовалась вывеска, сулившая живую музыку и открытый микрофон. И, проходя мимо, я вдруг понял, что знаю эту музыку, эту группу… Это было так же невероятно, как если бы все кругом вдруг перешли на русский (так бывало в детстве, когда мы только приехали в Америку: я иду по школьному коридору, слышу, как вокруг говорят по-английски, и в этот момент мне кажется, что все они разыгрывают меня, – и через секунду заговорят по-русски, ведь они не могут не говорить по-русски; позже я узнал, что это – распространенная для эмигрантов вещь). Знакомое, родное, то, чего не может быть, не бывает, как не бывает воскрешения из мертвых, но ведь вот же оно, здесь и сейчас… в одном из трактиров Луанды выступает группа Eats Shoots and Leaves.

Глава 13

Смиряя дрожь в коленках, я захожу в незнакомое заведение, из которого доносится знакомая музыка. Обычный заплеванный трактир, где все стены обклеены плакатами с обнаженными девицами. Подслеповатые лампочки, полумрак. На плакате, украшающем дверь уборной, представлено своеобразное толкование ангольского фольклора: порномодель изображена в виде русалки, а из‐за ее плеча выглядывает двуликий демон Кифумбе, популярный персонаж ангольских сказок. Посетителей в этом кабаке мало, и все какие-то стремные. В одном углу обкуренные растаманы режутся в шашки, в другом – голый по пояс мужик средних лет обнимает совсем юную девушку со старательно заплетенными в мелкие косички волосами. Я прохожу мимо них, попадаю в смежную комнату, такую же темную и тесную, как предыдущая. Музыка – это здесь. Кроме самих музыкантов, в комнате никого нет. Может, это не концерт, а репетиция? Гитарист играет так, будто небрежно стряхивает мелодию со струны. Нет, это не Ар-Джей Бернарди, а молодой мулат с точеным лицом, аккуратной щетиной (видно, что ее каждое утро подравнивают триммером) и такой же опрятной шевелюрой. Другие участники группы – африканцы в возрасте между тридцатью и сорока. Колоритная компания, я залюбовался их видом. Второй гитарист – худощавый очкарик с келоидным рубцом на скуле. Басист, наоборот, тучноват, из‐за своей полноты он производит впечатление добродушного рохли. Зато ударник – настоящий гангстер: мускулистый парень в майке-алкоголичке, темные очки, волосы, выбеленные в платиновый цвет. Я никогда раньше не видел, чтобы африканцы играли такую музыку. В Америке хеви-метал и все его производные всегда были музыкой белых людей. А тут – нате, пожалуйста. Чудеса. Это как если бы китаец овладел языком говорящих барабанов. Причем не просто овладел, а в совершенстве. Парни рубятся так, что наша Троя могла бы позавидовать. «Наша»? Уж точно не твоя, Дэмиен, ты-то давно не там. Не там и не здесь. Но музыка – да, музыка остается.

– Com licença, posso ficar aqui para ouvir a música?[64]

– Claro. Não faz mal[65], – улыбается мулат с аккуратной щетиной. И подмигивает: – Tudo vai dar certo[66].

– De onde és, meu?[67] – спрашивает гангстер-ударник.

– Sou da Rússia[68].

Зачем я это сказал? Не то чтобы сказанное было совсем враньем. Но до этого в Анголе я всегда представлялся американцем, а уж потом, если был повод, упоминал о своем русском происхождении. Почему же сейчас ляпнул? Ведь для этих ребят, судя по той музыке, которую они играют, Америка значит куда больше, чем Россия.

– Ты правда, что ли, из России? – вдруг произносит на чистом русском приветливый мулат.

Теперь я точно знаю, что у меня проблемы с головой; что происходящее – галлюцинация, потому что таких чудес в жизни не бывает. С удовольствием наблюдая за моей реакцией, мулат наконец поясняет:

– У меня мама русская. А папа анголец. Я – Жузе. А это вот, знакомься, Карлуш, Ману и Шику. Ты здесь надолго? – Все-таки по-русски он говорит с легким акцентом. Я отмечаю это и понемногу успокаиваюсь.

Через два часа мы уже в гостях у барабанщика Ману, и я уже знаю, что группа, которую я принял за Eats Shoots and Leaves, называется Luz e água. Свет и вода. Тем, кто не в курсе местных реалий, здесь может послышаться библейская аллюзия. Но всякий, кто жил в Луанде, поймет, что у этого названия есть и другой, более приземленный смысл. Luz e água – это то, что здесь ежедневно отключают. Базовые вещи, без которых часто приходится обходиться. К счастью, у хозяина дома есть генератор.

Ману живет в Казенге. По дороге, пока мы маялись в бесконечной пробке на авениде Хожи-я-Хенда, Жузе и басист Шику тараторили без умолку. Рассказывали, что в колониальную эпоху улица, по которой мы ехали, называлась авенидой Бразил. После Независимости на ней располагалась штаб-квартира ФНЛА, что не могло понравиться Эме[69], чья штаб-квартира находилась рядом. После кровавых стычек между фенелиштами и фаплиштами в народе улицу стали называть авенидой ду Массакре – проспектом Резни. А потом название поменяли уже официально. В советские времена существовала специальная комиссия по переименованию улиц Луанды. Авенида Бразил, она же авенида ду Массакре, превратилась в авениду Хожи-я-Хенда – в честь одного из героев революции. Заслушавшись, я почти не смотрел по сторонам и не заметил, как мы очутились в Казенге. Когда же наконец посмотрел и увидел, почувствовал себя белым туристом на сафари, которому вдруг объявили, что их «лендкрузер» сломался, так что теперь им всем предстоит познакомиться с жизнью саванны намного ближе, оставшись здесь на ночевку. «Вы же хотели настоящих приключений? Значит, можете считать, что вам повезло, ха-ха-ха, если вас не съедят, будет что вспомнить».

Казенга – это вам не «с мистером Роджерсом по соседству» и не экспатский отель с бассейном. Километры мусора, дорога, по которой ни пройти ни проехать. Помои, которые десятилетиями выплескивали в углубление на пустыре, со временем превратились в настоящее болото, где даже кувшинки растут. Заболоченный пруд нечистот. Горы банок и бутылок из-под кока-колы, пластиковых пакетов. К вечеру здесь поднимается пыль, все плавает в этой пыли, и ощущение, будто ты попал в сепиевую фотографию, запечатлевшую для потомков следы какой-то эпической баталии, свидетельство ужасов войны. Но это всего лишь Казенга. Хибары по обеим сторонам дороги, перекошенные пальмы, глинобитные стены с граффити. Рядом – неоклассический фасад какой-то церкви, полуразрушенный, как после бомбежки. Куры клюют отбросы, голые дети купаются в лужах. Старики держат совет, сидя на пластмассовых стульях у выбеленного известкой ствола акации. Гангстеры в знак приветствия стукаются кулаками и прикладывают правую руку к груди. А где-то посреди всего этого находится жилище Ману – развалюшный дом с кинталом[70], обнесенным хлипким штакетником.

«Почему такая несерьезная фортификация? – спрашиваю я с наигранной веселостью, чтобы никто не заметил, как я стремаюсь. – Разве Ману не боится, что его ограбят?»

Жузе изучает меня с тем же насмешливым любопытством, как два часа назад, когда внезапно перешел на русский. Теперь мы общаемся в основном по-английски. Все-таки так проще, чем по-русски, а Жузе, как выяснилось, английским владеет не хуже, чем русским и португальским. Говорит как американец, если не считать словечек вроде «fixe» и «kamba», которыми он по обыкновению пересыпает свою английскую речь. В русскую речь он их тоже вставляет – не потому, что не знает, как это будет по-русски, а из чистого пижонства.

– Камба, если бы его хотели ограбить, никакой забор не спас бы. Для наших ловкачей забор – не помеха, а сигнал к действию, как красная тряпка для быка. Но зачем им грабить Ману? Ману свой. Знаешь, что такое «ману»?

– Мануэль?

– Ману – это по-нашему «брат», мана – сестра. Разве кто-нибудь станет грабить своего брата или сестру? А заборчик – это так, для украшения и чтобы мусор на участок не кидали.

У Ману на участке и своего мусора хватает. Правда, это особенный мусор: какие-то странные приспособления, аппараты неизвестного предназначения, насквозь проржавевшие. Эдакий музей индустриального хлама. Если у этого металлолома имеется хозяин, он должен быть каким-нибудь безумным изобретателем. Ману на такого не похож. Но хозяин металлолома – не Ману, а пузатый человек, качающийся в гамаке на веранде. На нем рабочий комбинезон, который здесь называется смешным словом «фату-макаку» (обезьяний костюм). У него блюзовый голос, изъеденный, как бархат, – молью, годами курения и неумеренных возлияний. От него пахнет машинным маслом. Кто же он такой? Отец? Нет, пожалуй, не отец. Irmão mais velho. Старший брат.

– Manu! Za kuku, ndengue, me dá um kandando. Wanangue? Xé, quem é esse pula que estás a trazer?[71]

– Malembe, kota, não tem maka. É um músico estrangeiro, ia, se chama Vadim[72].

Я едва понимаю эту смесь португальского с кимбунду. Может, они специально так говорят, чтобы я не понял? Впрочем, все они, включая старшего брата Ману, держатся дружелюбно. Лукаш – так зовут этого «бригадира» – даже протягивает мне бутылку пива. «À vontade!»[73] Мы проходим в дом, еще более заваленный всякой диковинной всячиной, чем участок. Чего тут только нет: и старый магнитофон, и швейная машинка, и черно-белый телевизор вроде той «Юности», что когда-то стояла у нас на даче, и все это – вперемешку с иконками Девы Марии, плетеными корзинами, резными статуэтками. Бесполезно-драгоценный скарб. Младшему брату здесь отведен отдельный «музыкальный уголок»: в одном из углов комнаты свалены в груду традиционные перкуссионные инструменты. Они одновременно и вписываются в общую коллекцию, и выделяются из нее. Ману проводит короткую экскурсию – специально для меня. Большие барабаны называются нгома, атабаке и чингуора, бубны – пандейру и милоку, ламеллофон – киссанжи. А вот перкуссионный инструмент диканза – деревяшка с ребристым краем. Если по зазубринам диканзы провести барабанной палочкой, получится звук, похожий на урчание жабы. Все это покрыто таким толстым слоем пыли, что издалека его можно было бы принять за чехол. Кажется, Ману хочет еще что-то показать или рассказать, но его намерениям мешает всеобщий галдеж.

– Há coisas pitas bué! Vais me vender está ula?[74]

– Ula não, vendo isso tape. Mas não tens kumbu![75]

– Quero qualquer mambo electronico![76]

– Então, Carlos, da la o cem paus, meu![77]

– Xé, Bangão, cuidado, vou te comer tipo carne![78]

– Ayé? O que aconteceu?[79]

– Não há birra![80]

– Pegue dos vizinhos, meu![81]

Потом они пьют, продолжая разговор на своем малопонятном языке, а я молчу сбоку припеку, стараясь выглядеть не окончательной бестолочью, хотя какое там? Выдавливаю улыбку всякий раз, когда остальные покатываются со смеху; делаю вид, что слежу за разговором, ничего не понимая и уже даже не пытаясь понять. Если мне хотелось заново испытать те малоприятные чувства, которые я испытывал в первый год после приезда в Америку, то – вот оно, повторным сеансом… И сразу вспоминается первый американский друг, неврастеничный и вязкий парень по имени Джо Глюк. Как он приглашал меня домой (трехэтажный особняк, папаша – преуспевающий юрист); как мы спускались в подвал, где положено тусоваться американским школьникам, когда они ходят друг к другу в гости. И там, в подвале, Джо заливал какие-то байки, толкал какие-то речи, брызжа слюной. Слюны было много, она скапливалась у него в уголках рта, я старался не смотреть. Не понимал ни слова из того, что говорил Джо. Только тупо улыбался, точь-в-точь как сейчас. А когда английская речь наконец вошла в меня и я начал кое-что просекать, выяснилось, что все эти страстные речи вращались вокруг одного-единственного предмета – мастурбации. Такой у Глюка был круг интересов.

– Ты не переживай, камба, никто тут тебя не съест, – оборачивается ко мне заметно повеселевший Жузе. – Ты же любишь хардкор, так? Значит, наш человек. Saúde![82] Только не говори мне, что ты стрэйт-эдж.

Эта реплика заставляет меня расхохотаться.

– Стрэйт-эдж?? Был когда-то… лет двадцать пять назад! Я вообще не думал, что в Африке есть хардкор. Его и в Америке-то уже почти не осталось. Это все из моего детства… Сказать честно? Мне все еще не верится…

– Не верится, что черные играют музыку, которую должны играть белые американские подростки?

– Да нет, я хотел сказать, мне все еще не верится, что ты так здорово говоришь по-английски и по-русски. Но… и это тоже.

– Про африканский хардкор мало кто в курсе. Но он есть, и не только в Анголе. Mortal Soul слушал когда-нибудь? Last Year’s Tragedy? Послушай. Из Кении ребята, прямо красавцы. А по поводу моего русского… Ну, я же тебе уже сказал, что у меня мама русская. И вообще, у нас в Анголе даже президенты все русскоговорящие! Да-да. Не знал? И Нето, и душ Сантуш, и нынешний. Они все в России учились. Чем я хуже? Я тоже в России жил и немножко учился. У меня даже имя русское есть: Жека.

– Жека? – Я снова хохочу (от пива «Кука», что ли, меня так развезло?).

– Чего смешного?

– Прости, Жузе, то есть… Жека… Не хотел тебя обидеть… Просто… у нас в колледжской тусовке было аж два Жеки. Одного прозвали Жека-со-шрамом, а другого – Жека Forget-about-it…

– Ну а я, значит, буду Жека-с-Анголы, – улыбается Жузе.

– Но Жека – это же Евгений, нет? Ты разве Евгений?

– Нет, конечно. Я – Жузе. Но у нас многих Жузе называют Зека. А где Зека, там и Жека. Правда, здесь меня называют по-другому – Бангау[83]. Эту кличку мне Шику придумал. Но мне Жека нравится больше.

– Буду звать Жекой. А ты меня можешь звать Дарт.

– А это чего?

– Долго рассказывать. Короче, меня так американские друзья-хардкорщики называли. Двадцать пять лет назад… Слушай, а здесь правда никого не грабят? А то я в экспатской гостинице таких ужасов наслушался про Казенгу.

– Разве я сказал, что здесь никого не грабят? Я сказал, что Ману не ограбят, потому что он – ману. А тебя – да, имеют право. Но ты не дрейфь, камба, пока ты с нами, всё фиш. Вообще, Казенга – интересное местечко. Здесь, если хочешь знать, есть своя Кинта Авенида. Правда, на нью-йоркскую Пятую авеню она не очень похожа. Наши авеню – это бекуш и кинталеш[84], а наш Barneys[85] – это лавка вроде той, которой раньше старик Салукомба владел. Кстати, о кражах в Казенге. Вот тебе история из местного фольклора. За что купил, за то и продаю. Однажды помощник Салукомбы поймал соседскую старуху. Она пыталась из лавки какую-то тряпку украсть. Сообщил об этом Салукомбе. Салукомба говорит: принеси мне самую большую кувалду, какую найдешь. Тот принес. И вот, значит, Салукомба кладет правую руку старухи на прилавок и несколько раз со всей дури бьет по ней кувалдой. Старуха при этом даже не пикнула. А через несколько дней рана у нее на руке загноилась. Но старуха – безграмотная, не знала, что в таких случаях надо к врачу обращаться. Дошло до гангрены, и тогда она просто пошла и утопилась в Кванзе. Салукомба никак на это известие не отреагировал. Он в своей лавке один жил, работал без выходных, ему было ни до кого и ни до чего. Короче, проходит год. И вот жители Казенги стали замечать, что из лавки Салукомбы идет странный запах. Пахнет какой-то тухлятиной. Думают, в чем дело? И тут до них доходит: лавка-то уже несколько дней как закрыта! Раньше такого никогда не бывало. У нас ложаш[86] открыты каждый божий день, с пяти утра и до полуночи. А тут – такое. Явно что-то стряслось. Спрашивают у помощника, того, который старуху-воровку поймал. Он ничего не знает, его Салукомба три месяца назад уволил. Вызывают полицию. Полицейские ломают дверь и видят: мертвый Салукомба лежит на полу, причем видно, что мужик умер в страшных муках.

***

В Америке люди, играющие хардкор, жили в Трое, которая не так уж далеко ушла от Казенги, если сделать поправку на средний уровень жизни в стране. Это была музыка социального дна, не знающего и не приемлющего ничего, кроме своих безвылазных трущоб. Вспомнить хотя бы реакцию Колча, когда тот узнал, что я уезжаю в колледж. Можно было подумать, будто я объявил о вступлении в культ Дэвида Кореша[87]. «Уезжаешь куда?! Ты чё, Дарт? Дурак, что ли? Какого хрена?» Когда трудный подростковый период был уже позади, мой отец, все еще живший представлениями советского интеллигента, называл мою дружбу с люмпенами Трои «хождением в народ». И тем самым обнаруживал полное непонимание американской жизни, а главное – того места, которое он и его семья в этой жизни занимают. «Какое хождение? Какой народ? – взрывался я. – Когда же ты, наконец, поймешь, что здесь ты – не ленинградский интеллигент в каком-то там колене, а просто Russian immigrant? А я – son of immigrants и, стало быть, такой же бесправный, как эти люмпены, как ты их называешь. Мы с ними одного поля ягоды». С годами юношеский максимализм выветрился, и теперь мне не пришло бы в голову утверждать, что я и ребята из Трои – одной крови. Со временем каждый становится тем, чем смолоду был, как писал кто-то из русских классиков, которых я прочел между панк-роком и юрфаком. Гоголь? Кажется, Гоголь. Отец любил цитировать этот гоголевский афоризм. Теперь и я его часто вспоминаю. Юные панки давно превратились в забулдыг с конспирологической кашей в голове, а я стал тем, кого такие люди всегда ненавидят. Но осталась память о музыке, а вместе с ней – атавистическая привязанность к Трое и «троянцам». К тем, кто когда-то привечал меня, подростка.

Поначалу я решил было, что музыканты из Luz e água – здешний эквивалент «троянцев». Но при общении с ними довольно быстро стало ясно, что это – совсем другая «сцена». Басист Шику работал учителем в школе, гитарист Карлуш – компьютерщиком, а косящий под гангстера Ману – рентген-техником в больнице Мария Пиа. Из их разговоров я понял, что здесь хардкор – скорее музыка интеллектуалов-отщепенцев. То есть выполняет примерно ту же социальную функцию, что рок-музыка в СССР. Здесь это нечто если не подпольное, то во всяком случае маргинальное, мало кому известное, хотя в последние годы популярность тяжелой музыки несколько возросла. Тяжелый рок зародился здесь в девяностых годах, в самом разгаре гражданской войны, как способ говорить об этой войне. Появились группы Acromaníacos, Mutantes, Quinta-Feira, Ventos do Leste, Neblina. Каждую субботу с шести до восьми вечера их музыку передавали в радиопрограмме «Volume 10». Ангольские хардкорщики принадлежат к условному среднему классу, хотя по району, в котором живет Ману, этого не сказать. Как они с братом оказались там? Или, если жили там всегда, почему не переехали? Мне было неудобно спрашивать. В Америке такое было бы невозможно.

В одном из своих романов Жузе Эдуарду Агуалуза описывает «великолепную семерку» – группу оппозиционных художников-акционистов, ангольский аналог арт-группы «Война». Родоначальники ангольского хардкора, по-видимому, принадлежали к той же категории. Правда, в их творчестве было куда меньше политики; протест был менее явным. Или скорее так: протестом был сам стиль музыки, столь неожиданный для Африки. Кстати, ведь у Агуалузы «великолепная семерка» тоже почитает хеви-метал. Не иначе как он списал своих героев с натуры; вполне возможно, прототипами послужили те, кого я вижу сейчас перед собой, или кто-нибудь из их круга.

Разумеется, не все члены группы обитают в Казенге. Дом, в котором живет Жузе, находится на другом конце города. В колониальную эпоху его район считался зажиточным. Теперь красивые и ухоженные усадьбы за высокими заборами соседствуют там с халупами и полуразрушенными зданиями. В Луанде издавна ценится любая недвижимость; даже руинированные дома идут по хорошей цене. Халупы на местном жаргоне называются «кубата», что легко запомнить: кубата, кубатура, в общем, клетка. Дома побогаче иногда называют «compão», то есть комплекс, эквивалент английского «compound». В моем иноязычном сознании это слово сразу расщепляется на составляющие части: com pão, то есть «с хлебом». Жилье для тех, кто «с хлебом», у кого есть хлебная работа. После революции эти хлебные дома заселила голытьба из провинций: приходили, стучались в дверь и, предъявив оружие вместо документов, оповещали хозяев о том, что отныне дом принадлежит не им, а народу. В половине случаев и отнимать не приходилось: когда началась война, многие богатые домовладельцы уехали в Португалию, оставив свои апартаменты без присмотра. Легко расправляясь с замками на воротах, возвращенцы из Заира и жители муссеков беспрепятственно занимали дорогие дома в Мирамаре, в Алваладе, в той «старой Луанде», где балюстрады все еще пахли Лиссабоном. Старые хозяева выметались, новые въезжали и за какие-нибудь два-три года умудрялись превратить роскошную усадьбу в трущобу. Но и в таком состоянии, выставив дом на рынок, новые владельцы могли получить за него целое состояние. Перепродав таким образом чужое имущество, они, как правило, исчезали – то ли возвращались обратно в провинцию, то ли еще что. А недвижимость снова переходила в руки новых жильцов, многие из которых были изгнаны из собственных домов тем же самым способом. Иногда люди даже выкупали по огромной цене свои же старые дома – разумеется, после того как грабители засирали их до неузнаваемости.

Карлуш и Шику живут в многоэтажках. На меня эти сородичи нью-йоркских проджектов произвели тяжелое впечатление. Страшный темный подъезд, лифт не работает, надо подниматься на восьмой этаж по темной лестнице. На лестничной клетке вечно околачиваются какие-то странные персонажи. Жузе сказал, что ангольцы долгое время не могли привыкнуть к жизни в многоквартирных домах; даже в люксовых кондоминиумах никто не горел желанием платить за текущий ремонт генераторов, мусоропровода, лифта и прочего общего имущества, и в течение года-двух все начинало разваливаться. Рассказал местный анекдот на эту тему:

– Зиту ничего не делает по дому. Мать его бранит: «Зиту, имбумбавел[88], ты почему никогда ничего не делаешь по дому?» А он ей: «Это потому, маэзинья[89], что мы живем не в доме, а в квартире».

– Слушай, то есть получается, что в этих многоэтажках живет одна беднота?

– Смотря где. Вообще у нас, как ты наверняка уже заметил, очень расслоенное общество. Существует такая старая поговорка: Ангола – богатая страна, в которой живут тридцать миллионов бедных людей. Но в столице все немножко сложнее. Тут есть, например, Луанда-Сул, где новые кондоминиумы и дома с бассейнами. А есть Луанда, где бассейн – это грязная лужа у входа в хижину и нет электричества. И есть Луанда свободных художников, которые презирают деньги, потому что могут себе это позволить. Буржуазная богема, «бобо». Мы не из таких, но, в общем, мы все здесь считаемся людьми, которым повезло. Даже Ману, хоть он и живет в своем муссеке, потому что всегда там жил. Он из бедной семьи. Я из семьи привилегированной. Но по большому счету мы оба – средний класс. А это, поверь мне, уже очень много.

– А разве Ману не хочет уехать из Казенги? Неужели ему там нравится?

– Он у нас диссидент. Пятая колонна.

– Ману?

– Конечно. И его брат тоже. Просто они этого не говорят вслух. Не толкают речи, не выходят на митинги в поддержку КАСА или там Блоку Демократику[90]. Их диссидентство выражается в том, что они живут в Казенге, хотя могли бы, наверное, жить где-то еще. Так что я неточно выразился: они – не совсем средний класс. Средний класс в Анголе не диссидентствует.

– А как же вы с Карлушем и Шику?

– А что мы? Мы принимаем систему такой, какая она есть. Даже если она нам не нравится. Мы с Шику – уж точно. Карлуш – немного другой случай. Он из Уамбо, его семья попала в Луанду во время войны. И он навсегда записал себя в приезжие, хотя прожил здесь уже полжизни. Ему нравится считать себя беженцем. Но на этом его отщепенство кончается. Тем более что он, в отличие от нас, человек семейный.

Сорок лет назад, когда в постколониальной Африке строили коммунизм, отец Жузе работал в дипломатической миссии Анголы в СССР. Какую именно должность он там занимал, Жузе так и не узнал. По-русски его отец всю жизнь говорил плохо, коверкал язык так, что у русскоязычного сына сводило скулы. Но молодому ангольцу хватило и этого ломаного языка, чтобы завести роман с москвичкой, убедить ее выйти за него замуж и уехать с ним в Африку. В те годы, как потом объясняла мать, многие русские женщины мечтали выйти за иностранцев и свалить хоть куда, главное, чтоб за границу. Жузе никогда не мог понять этого стремления. Разве трудно догадаться, что в стране, для которой Советский Союз – big brother, дела должны обстоять еще хуже, чем в самом Союзе? Впрочем, главный вопрос, конечно, не где, а как, в каком качестве. Например, жительница Баку Татьяна Куканова тоже ведь вышла замуж за ангольца, студента Азербайджанского института нефти и химии, – и не прогадала[91].

В советской Анголе семья Жузе была в привилегированном положении. Это было время научного социализма, партсобраний, ячеек. Зарплата дипломата не так уж сильно отличалась от зарплаты рабочего, но ведь дело было не в зарплатах, а в талонах, дававших доступ к закрытым распределителям. Синий талон – для чиновников, зеленый – для научных сотрудников, розовый – только для избранных, членов Политбюро, работников «Сонангола»… У семьи Жузе были розовые талоны. Жили как у Христа за пазухой. Тем не менее его мать впоследствии говорила, что никогда не хотела уезжать из Москвы; что ее заставил муж – и таким образом сломал ей жизнь. Но ее словам нельзя было безоговорочно верить. Она долго не могла привыкнуть к Африке и в течение мучительного периода адаптации старательно перекраивала свою память, так что потом и сама уже не могла отличить правду от вымысла. Мне ли не знать: с моей мамой, учительницей русского языка и литературы, в эмиграции произошло почти то же самое.

Пока в Анголе строили коммунизм, они жили на всем готовом. Но в апреле 1991‐го на Втором съезде ЦК МПЛА было решено сменить курс в сторону рыночной экономики. Все пошло с молотка, от служебных машин до военной техники. Рассказывали, что один из бывших одноклассников отца Жузе, капитан военно-морского флота, купил за тысячу кванз боевой корабль и переоснастил его в рыболовное судно, а все орудия продал боевикам хуту в Руанде. Другой знакомый, заместитель заместителя в Министерстве юстиции, «приватизировал» министерский автопарк: раздал каждому из своих подчиненных по автомобилю, а себе оставил то, что осталось, – семь или восемь подержанных «мерседесов»; засим открыл компанию – люксовый такси-сервис. Это было время неслыханной социальной мобильности. Бывшие аппаратчики в одночасье становились миллионерами. В центре Луанды открывались дорогие рестораны и клубы. В госучреждениях перестали платить зарплаты. Каждый крутился как мог. Увы, отец Жузе не стал олигархом, как некоторые из его сверстников. То ли не захотел, то ли вовремя не сориентировался. Все, что ему удалось, – это открыть лавку в городке Кашито, откуда происходила его семья. Что же касается самого Жузе, он не испытывал никаких лишений. Рос в Анголе, но регулярно наведывался в Россию, к бабушке с дедушкой. Кроме того, провел полтора года во Франции и шесть лет в Америке: у отца были родственники повсюду. В середине девяностых, когда война вспыхнула с новой силой, юноши в Луанде делились на две категории: те, кто по окончании школы уезжал за границу, и те, кого забирали в армию. И хотя к тому моменту у отца Жузе уже не было прежних возможностей, его связей хватило, чтобы сын не загремел в призывники (другим членам группы тоже повезло: Шику и Ману не подлежали призыву, потому что были младше, а Карлуш – потому, что был беженцем с территории УНИТА). Жузе учился актерскому мастерству на театральном факультете Аризонского университета, потом – по программе обмена – в Школе-студии МХАТ. Так же, как и его отец, он шел проторенной тропой успеха, но в какой-то момент сошел с дистанции. Его сверстники, дети аппаратчиков МПЛА, получали образование за рубежом, а по возвращении становились олигархами. Жузе получил образование за рубежом, но олигархом не стал. Теперь он пытается пробиться в теле– и киноиндустрию, а пока ангажементов нет, подрабатывает то официантом в ресторане при гостинице для экспатов, то диджеем.

– В ангольском кино ловить нечего, тут за последние двадцать лет вышло три нормальных фильма. Все остальное – наш ответ Нолливуду[92]. Любительская съемка и полный примитив. Еще есть телесериалы. Видел, наверно? Они, в общем, неплохо сделаны, но это такой особый жанр, понимаешь? Они как бы про Анголу, но на самом деле не про Анголу. С тем же успехом их могли бы снимать в Бразилии или даже в Америке. Скукотища. И в каждом шоу обязательно играет Раул Розариу. Он у нас везде. Я тоже пару раз снимался – в эпизодических ролях в основном. Но сразу понял, что это не мое.

– А в России? Там же наверняка мало актеров с твоей внешностью.

– Ну да. Тито Ромалио, Иван Траоре, Григорий Сиятвинда. Кто еще? Я, пока в Москве учился, разговаривал с людьми, пытался зацепиться. Были даже предложения какие-то. Но это тоже такой специфический жанр, камба. Всю жизнь играть африканца, да еще, как правило, в комическом ключе. Потакать расистским стереотипам. Сомнительное удовольствие. Я лучше в португальское кино пробиваться буду. Или вот в музыке буду пытаться. Либо меня возьмут на ведущую роль в какой-нибудь блокбастер, либо нашу группу подпишет какой-нибудь крутой лейбл. Третьего не дано. Это у ребят есть другие профессии, которые их кормят. А у меня другой профессии нет. У меня есть папа, который меня всю жизнь подсаживал. Но папе уже много лет. К тому же старых партийцев у нас не жалуют. С коммунизмом покончено. Теперь мой папа – просто владелец мелкого бизнеса. Связей давно уже нет. А мне нужно самому пробиваться. Что-то должно выстрелить. У нас ведь тут знаешь как? Успех – это везение плюс связи плюс немножко колдовства. В колдовство верит каждый анголец. А в то, что успех может быть заслуженным, – нет. Но я-то верю в свои усилия. Все получится.

– Мне бы твою уверенность.

– А тебе-то что? У тебя все классно. У тебя есть прибыльная профессия, и вообще ты здесь король. Нефтяной бизнес, пятизвездочные отели, всё фиш.

– Ага, король, только объясниться ни с кем не могу и по улицам боюсь ходить.

– А зачем тебе по улицам ходить? Ты разве за этим сюда приехал?

– А зачем, ты думаешь, я приехал?

– За баблом, за чем же еще? Сюда только за этим и приезжают. Ну, есть, конечно, еще идиоты, которые едут в Африку, потому что это Африка и ее надо открывать, спасать и так далее. Но я не думаю, что ты из этих. Ты на такого не похож.

– Внешность бывает обманчивой.

– Да? Жаль, если так.

– Ну, не совсем так. В Нью-Йорке у меня была работа, которая мне не нравилась, семья, которая распалась, и любовница, которая портила мне нервы. И тут подворачивается знакомый, бывший сокурсник. Рассказывает, что в Анголе сейчас Клондайк и все, кто что-нибудь понимает в этой жизни, уже там. И я думаю, была не была. Не потому, что я так люблю деньги и хочу войти в список «Форбса». А потому, что я еще не старик и можно попробовать. Мой отец в моем возрасте эмигрировал в Америку, начал новую жизнь. Чем я хуже?

– А моя мать всю жизнь талдычит, что ей не надо было уезжать из Москвы. Я ей говорю: тогда почему бы тебе не вернуться в Россию? Но в Россию возвращаться она не хочет. Она хочет уютно страдать в Кашито. У отца там дом. Не в самом Кашито, а рядом. В последние годы они там много времени проводят.

– Там красиво?

– Не очень. Хотя в детстве, пожалуй, было красиво. По воскресеньям отец меня будил, и мы ехали на охоту. Ты когда-нибудь охотился?

– Нет.

– Я с тех пор тоже – нет. Я был совсем маленький, мало чего запомнил. Помню, что там был такой густой туман, ну, то, что мы называем «касимбо». И что от этого тумана почему-то пахло собачьей шерстью.

– Может, это от вашей охотничьей собаки так пахло?

– Собаку не помню.

– Может, ты ее просто не видел из‐за тумана?

– Да что ты заладил «может, может»? Я помню то, что помню. Касимбо, дорога пустая. И еще охотничья хижина. Мне казалось, что она издали на лохматого зверя очень похожа.

– Тебе бы стихи писать!

– Не выйдет. Любовь к стихам у меня отбила школьная программа. Фернандо Пессоа пополам с Агостиньо Нето. По идее, спектакль «Приключения Нгунги», который мы каждый год ставили, должен был отбить и любовь к театру. Но тут пронесло каким-то чудом.

– А я когда-то тексты к песням писал.

– Не хочешь еще раз этим заняться?

– Чем?

– Текстами к песням. Нам текстовик нужен.

– С моим португальским?

– А кто сказал, что тебе надо писать тексты по-португальски? Ты по-английски пиши. Англоязычные группы востребованней. Я серьезно, камба, нам текстовик позарез нужен. Да и вокалист тоже, если уж на то пошло.

– Ну, это точно не ко мне. Я последний раз микрофон в руках держал двадцать пять лет назад. И потом, вы профессионалы, а я – так, любитель. Вернее, был когда-то любителем, а сейчас вообще никто.

– А ты попробуй. Как говорят в России, попытка – не пытка.

– Не знаю, Жузе, я подумаю. В любом случае спасибо за предложение. Но вообще, я тебе скажу, быть вокалистом хардкор-группы в шестнадцать лет – это круто. А когда это все поет сорокалетний дядька, это выглядит, ну, странно, нет? Я бы даже сказал, нелепо.

– Американский экспат в Африке всегда выглядит нелепо, чем бы он ни занимался. Так что не парься, камба, от нелепости тебе не уйти.

Глава 14

По возвращении с гастролей им пришлось вспомнить, что они теперь бездомные, особенно Колч и, по-видимому, Клаудио, у которого, в отличие от Колча, была семья и даже маленький ребенок, но не было возможности в эту семью вернуться. Что-то у них там стряслось перед тем, как Клаудио отбыл на гастроли в Торонто. Какая-то ссора с привлечением полиции и запретительным приказом[93]. Иными словами, дома его никто не ждал. Пит Хьюз и Вадик, напротив, могли вернуться домой в любой момент, их бездомность была скорее символической, в знак солидарности с менее удачливыми товарищами. «А может, перекантуемся некоторое время у твоих родаков, Хьюз, или у твоих, Дарт?» – предложил Колч. Но эта идея не встретила поддержки ни у кого, включая Клаудио, чья экстатическая любовь к человечеству уже успела повыветриться, и он стал еще угрюмей, чем был до эксперимента с МДМА.

По правде сказать, Колч и сам был не в восторге от перспективы квартировать у чужих родителей. Он возлагал все свои надежды на «вариант Б»: напроситься в гости с ночевкой к кому-нибудь из собратьев по хардкор-сцене, потом перекочевать из одних гостей в другие, в третьи. Этот вариант был единогласно одобрен как наиболее естественный: так поступали все. Добрая половина знакомых находилась в том же затруднительном положении, что и группа EOD, чье существование отныне впадало, как приток, в большую реку хардкора. Кочевали, переходили из сквота в сквот, вечно были заняты поиском постоя. Из этого и рождалась их музыка. А из духа музыки, как известно, рождается трагедия, но в юности человеку бывает трудно определить, где трагедия, а где обычная истерика. Так или иначе, если ты хочешь, чтобы твоя группа куда-то продвинулась, нет ничего лучше, как бомжевать со всеми, это обряд посвящения, боевое крещение, без этого никак. У Колча уже имелся солидный задел: в свое время он лежал в психушке Four Winds. Троянская хардкор-сцена, казалось, вся вышла из этой психушки. По словам Хьюза, те, кто прошел через Four Winds, получали пожизненный пропуск в круг избранных. Колчу же особенно повезло в том смысле, что его соседями по палате оказались будущие заправилы: Джим Фарино, Рэнди Шульц и Билл Сток. Вадик не мог поверить, что все они, включая его дружка Колча, когда-то лежали в одной палате. Не палата, а фабрика звезд! Единственным из них, кто не стал звездой, был собственно Колч. Позже, когда Вадик закорешился с Джимом и Рэнди, из их обрывочных реплик у него сложилось впечатление, что в той «палате № 6» Колч был изгоем. Но как бы то ни было, он, Колч, лежал с ними в Four Winds и, стало быть, получил то, что у рэперов принято называть «уличным кредитом». А через него и другие музыканты из EOD могли пользоваться кредитом доверия – до известной степени. Впрочем, Вадик, подозревавший, что колчевского кредита может не хватить на всех, уже и сам прокладывал себе дорогу. То было время фэнзинов – самиздатовских журналов, посвященных хардкор-панковской субкультуре. Вадик тоже намеревался издавать свой зин и под этим предлогом звонил локальным кумирам: якобы затем, чтобы взять у них интервью для журнала. Журналистского опыта у него не было, как и способностей к журналистике; зато была нахрапистость, здоровая экстравертность, юношеская жажда общения. И хотя никакого фэнзина он так и не выпустил, проект оказался более чем успешным: в процессе «сбора материалов» Вадик перезнакомился с ключевыми фигурами хардкор-сцены. В конце концов его раскусил Рэнди Шульц:

– Так это ты – тот парень, который всем названивает под видом интервью?

– Просто я собираюсь выпускать зин, – стал оправдываться Вадик.

– У тебя акцент. Ты откуда?

– Из России.

– А русский диалект ты знаешь?

– Диалект?

– Мои предки из Германии. Я немецкого диалекта не знаю, но хотел бы знать. Русский и немецкий – самые грубые диалекты в мире. Когда говорят по-русски или по-немецки, я слышу настоящую ненависть. Как будто кто-то готов вот прямо сейчас вцепиться тебе в шею и вырвать глотку. Это очень круто. Если б я, как ты, владел русским диалектом, я бы писал хардкоровские тексты только по-русски. «Р-р-рьяк… груч… зр-р-рьяк…» Обожаю. Как, ты сказал, тебя зовут?

Вскоре Вадик уже сидел в подвале у Рэнди в компании музыкантов из групп One Man Less и First Axis, чавкал веганской пиццей, которую принес Джим Фарино, и смотрел классические фильмы ужасов. Как выяснилось, это было любимым времяпрепровождением Рэнди: сроднившись с многолетней бессонницей, он собрал целую коллекцию Крюгеров, Джейсонов и Ганнибалов Лектеров для ночных просмотров. Вадик ужастиков никогда не любил, но ради такого готов был смотреть их ночи напролет. Отныне он и впрямь мог считаться полноправным участником хардкор-сцены.

***

Рэнди Шульц вышел из психушки Four Winds с двумя толстыми папками. В одной были стихи, в другой – выписной эпикриз (диагноз: шизоаффективное расстройство). При ближайшем рассмотрении стихи оказались текстами будущих песен. Рэнди стал солистом First Axis, единственной хардкор-группы в Столичном округе, собиравшей многотысячные залы. Название группы отсылало к анамнезу ее лидера: это было словосочетание из врачебного жаргона, которого Рэнди наслушался в лечебнице (во время утренних обходов врачи пользовались своим жаргоном, как билингвы, которые переходят на другой язык, чтобы сообщить какую-нибудь гадость о человеке, стоящем рядом). «Первая ось»[94] означала серьезные психиатрические диагнозы, включая тот, которым наградили Рэнди. Он не возражал: псих так псих. Пока его лечили, он читал Стивена Кинга и Фридриха Ницше. Читал и других, вообще был неплохо подкован в литературе. В его собственных текстах проскальзывали цитаты то из Рембо, то из Блейка. При этом он, так и не окончивший среднюю школу, делал огромное количество орфографических ошибок. Умничая, употреблял «ученые слова», и употреблял их неправильно, как в том первом разговоре с Вадиком, когда он почему-то называл языки диалектами. Но главное – он писал по-настоящему талантливые тексты. Болезненные, пугающие, щемящие, они сразу впечатывались в память. Песни First Axis слушали люди далекие как от поэзии, так и от хардкора. Слушали этот странный вокал – замогильное завывание, переходящее в припадочный крик, – и становились фанатами, называли Рэнди гением, ломились на концерты. Чем был вызван такой эффект? Почему эта мрачнейшая музыка, помесь хардкора с дум-металом, находила такой отклик в сердцах жителей рабочих окраин Трои-Кохоуза? Чем объяснить то гипнотическое действие, которое она оказывала?

Долгое время Вадик не мог понять, кого ему напоминает Рэнди. Наконец понял: Джима Моррисона. Даже внешне – не то что похож, но что-то общее есть – во взгляде, что ли. Рэнди был худощав, слегка сутул, у него было вытянутое лицо, темные, глубоко посаженные глаза, темные волосы, прямой пробор с челкой по бокам. Когда-то, еще в Чикаго, Вадик тоже попытался отрастить себе челку, но ничего не вышло: кучерявые волосы, еще не успев толком отрасти, сбились паклей, и «вскидывание челки» все кругом принимали за нервный тик. Теперь же Вадик, как и большинство хардкорщиков, брился наголо. В какой-то момент Рэнди тоже побрил себе голову, отчего стал похожим на хеллоуинского персонажа: в сочетании с голым черепом его впалые глаза издали казались пустыми глазницами, как у героев его любимых ужастиков.

В общении Рэнди оказался ровно таким, каким Вадик его себе представлял: психопат и эгоист, но мог быть обаятельным, как, наверное, большинство психопатов и эгоистов. С ним было весело сидеть в подвале, смотреть «Пятницу, 13‐е» и болтать о разной чепухе. Он мог уморительно пародировать общих знакомых, а в следующую минуту завести разговор по душам, пуститься в подробные воспоминания о детстве. Почти диккенсовская история: мать, к которой Рэнди был очень привязан, умерла, когда он был маленьким, отец и старший брат – «холодные и отстраненные в лучших нордических традициях», ни один из них за всю жизнь ни разу даже не обнял Рэнди. Все это подавалось в доверительно-сбивчивой форме, с раздумчивыми паузами, как будто проговаривалось впервые. Вадик был так польщен, так очарован этим монологом, что поначалу даже не воспринял его как монолог. Лишь потом, вспоминая их дружбу, отметил, что из всех стилей беседы Рэнди предпочитал интервью (Вадик со своим «зином» попал в самую точку), тут его эгоцентризм был на воле.

Стихи лились из него потоком и, кажется, льются по сей день. После First Axis у него было много других проектов, все немного похожи друг на друга: стиль Рэнди моментально узнаваем. Но его последующие проекты уже не пользовались таким успехом. А группу First Axis, просуществовавшую всего четыре года и распавшуюся в 1998‐м, в Трое помнят до сих пор.

Много лет спустя Вадик нашел его на Ютубе: Рэнди дает интервью в связи со своим новым музыкальным проектом. Внешне он почти не изменился, только что бороду отпустил. Но – странное дело: он постарел голосом. Теперь голос у него какой-то испитой и бездомно-хриплый, как у Бухарика Дина – того буйного бомжа, что запускал в толпу пустой бутылкой из-под водки «Вольфшмидт». А ведь когда-то Рэнди завораживал именно своим голосом, все держалось на его текстах и вокальных данных. Ближе к концу интервью Рэнди произносит неожиданно знакомую фразу. Этот момент Вадик даже прослушал повторно: нет, не ослышался. «Безумие, просто безумие!» – каркает Рэнди точно так же, как каркал двадцать лет назад (и Вадик, помнится, покатывался со смеху). Фразочка промоутера Тима! Неужели он до сих пор пародирует Тима Мартоуна? Но ведь ничего больше нет, тот мир давно исчез и сменился другими мирами, тоже, в свой черед, исчезнувшими. Как же может быть, что эта хохма все еще существует (ведь Мартоун, если он еще жив, уже совсем старик!) и что Рэнди Шульц – все тот же Рэнди, но с неузнаваемым голосом? В юности он производил впечатление настоящего poète maudit[95]. Вот, стало быть, как выглядят poètes maudits, случись им дожить до среднего возраста.

Билл Сток, бывший сосед Рэнди по палате, тоже взмыл в эмпиреи локальной славы, возглавив группу One Man Less. Стилистически это была полная противоположность First Axis: вместо экзистенциального надрыва и жутковатой исповедальности Рэнди в текстах Стока была пассионарность веганства и стрэйт-эджа, был социальный активизм, позитивный посыл, хардкоровское добро с кулаками. «Crush the weak», – хрипел он в микрофон, и многочисленные фанаты (пускай не столь многочисленные, как у Рэнди, но все же) внимали призыву из хитовой песни. Crush the weak, дави слабых. Слабые – это наркоманы, наркодилеры и те, кто мучает или убивает животных. Всех этих выродков надо давить. Глядя на худенького Билла, было трудно поверить, что он может кого-нибудь раздавить. Но он мог, хулиганистый пацан с сильными убеждениями. В отличие от его ближайшего друга Рэнди, хлеставшего винище почем зря, Сток прочно стоял на своем стрэйт-эдже, вел здоровый образ жизни, занимался боксом (худенький-то худенький, зато уши – цветная капуста) и в уличной драке мог дать сто очков вперед любому. Но его подвела любовь к граффити. Собственноручно перелицовывая облик родного города, он размалевывал мосты, верхотуры, забирался туда, куда отважился бы не всякий альпинист или паркурщик. Его фирменный тег «DES» появлялся в самых невероятных местах, а рядом с тегом – дерзкий стрит-арт. Вызов муниципальным властям, пощечина общественному вкусу. Его ловили с поличным, трижды сажали за хулиганство. Судья предупредил: следующая ходка будет уже серьезной, Билла отправят в «state pen»[96]. Такая перспектива его, конечно, не обрадовала. Но, увы, страсть к искусству оказалась сильней любых угроз. Когда его арестовали в четвертый раз, Сток, освободившись под залог, удрал в Аризону и никогда больше не возвращался в штат Нью-Йорк. По слухам, в настоящее время он обитает где-то в окрестностях Сиэтла. Лишь вычурная авторская подпись «DES», до сих пор украшающая руинированную архитектуру Трои, свидетельствует о том, что когда-то и он был троянцем.

Теперь, четверть века спустя, виднее, насколько странным местом была эта чернокостная, синеворотничковая Троя; насколько фанатичными были ее жители, ультраправые в штанах на подтяжках и берцах «Доктор Мартенс», ультралевые в джинсах-шароварах JNCO и холщовых кедах. Первые воспевали бойцовскую удаль рабочего класса, проповедовали любовь к огнестрельному оружию, ненависть к правительству, пытающемуся забрать у них это оружие, и прочую конспирологию. «We’re the working class of the USA / And it’s about time that we had our say / Working class is disappearing without a sound / We’re not gonna let our forefathers down…»[97] Вторых же волновали идеи социального равенства, гуманное отношение к животным, веганство, стрэйт-эдж и некоммерческое искусство. Музыка их связала, эти два полюса. Экстремальная музыка, благодаря которой все уживались под одной крышей. Том МакГрегор, солист группы Aerial Raid, говорил, что хардкор – музыка сильных. Им, жителям Трои, было приятно так думать, и мало кому хватало мужества признать очевидное: в первую очередь это – музыка бесправных. Чем ощутимей бесправие, тем больше разговоров о силе. Для мордоворотов вроде бывшего десантника МакГрегора речь шла о физической силе, помноженной на более или менее фашистские взгляды (недаром кто-то из «левой фракции» придумал альтернативное название: не Aerial Raid, а Aryan Race[98]). Для Билла Стока и других поборников стрэйт-эджа сила определялась как самоограничение: отказ от наркотиков, алкоголя, мяса, изделий из кожи, коммерческой продукции и так далее. Впрочем, эта сила тоже нередко находила выход в мордобое. Главное, и те и другие были одинаково фанатичны в своих убеждениях. А ведь это Ницше, их любимый Ницше, заметил, что фанатизм – единственная воля, которая может быть привита робким и слабым.

Когда-то они все ютились под одной крышей, эти «фа» и «антифа», левые и правые маргиналы. Все называли себя «hardcore kids», и ребята вроде МакГрегора принимали Вадика с его русским акцентом и еврейской внешностью. Если и не признавали за своего, то во всяком случае не возражали против его присутствия в их кругу, проявляли гостеприимство. Их сквот стал для него, подростка-иммигранта, первым надежным убежищем.

Но вот прошло четверть века, и Вадик легко может представить своих бывших знакомцев среди тех, кто принимал участие в шарлотсвиллском марше «Объединенных правых»[99] или в штурме Капитолия[100]. Это они – Том МакГрегор, Донни Тафс, Джон Филлипс (кличка: Перки) – сейчас зигуют и размахивают конфедератскими флагами. Да и те, кого притянуло к другому полюсу, ничем не лучше. Потому что, в конце концов, это явления одного порядка. Для тех и других, нынешних, Вадик олицетворяет все, что должно ненавидеть. Для ультралевых он – белый, богатый еврей, да к тому же – адвокат, человек из корпоративного мира, олицетворение «белой хрупкости». Для ультраправых – еврей и иммигрант, угроза их белой цивилизации. Он – другой, то есть враг. И он боится их, своих бывших собратьев по хардкор-сцене, и странно не то, что теперь это так, а что когда-то было иначе. Было странное время, зачаточная стадия социального протеста, когда все протестующие были заодно, даже если протестовали против совершенно разных вещей (вроде того короткого периода на заре ангольской независимости, после подписания Алворского соглашения в 1975‐м, когда переходное правительство включало все три фракции и их лидеры обнимались друг с другом, а заодно с представителями нового правительства Португалии). Время, когда медведь ел траву и лев возлежал с агнцем, а Вадик в течение нескольких недель жил у Перки, который как раз тогда вышел из тюрьмы и устраивал по этому поводу ежевечерние празднества.

С Перки, вечно расхаживавшим по квартире в семейных трусах и лыжной шапке, Вадика свел тот же Рэнди Шульц. Отрекомендовал как «человека знающего и понимающего». За решетку Перки угодил, как водится, за нанесение тяжких телесных. Пока сидел, проштудировал уголовный кодекс и теперь охотно консультировал многочисленных друзей, знакомых и знакомых знакомых, когда те попадали в переплет. Впрочем, его начитанность не ограничивалась одним только УК. Вообще, определенного рода интеллектуальность была у троянцев в чести. О тех, кто много читал, говорили с уважением. Круг чтения был довольно узок и в то же время эклектичен: Ницше, Чарльз Буковски, харе-кришны, гностики, Стивен Кинг, Джеймс Рэйчелс[101]. Главным фильмом была «Цельнометаллическая оболочка» Кубрика. Она служила источником идиоматики, как у советских митьков – «Место встречи изменить нельзя». Что до формального образования, людей, продвинувшихся дальше средней школы, можно было пересчитать по пальцам. Оно и понятно: при такой интенсивной программе обучения в школе жизни большинству было не до университетов. Вадик был исключением. Болтаясь по сквотам с Колчем и компанией, он каким-то образом продолжал учиться в школе. Прогуливал по минимуму и, даже когда прогуливал, умудрялся получать хорошие оценки. Сам всемогущий Кулак, бандюга и студент юрфака в одном лице, мог бы позавидовать такому проворству. Позже, учась в университете, Вадик мечтал быть как Кулак и не подозревал, что он, в сущности, такой и есть. Но Кулак будет потом, в другой жизни. А пока его окружала Троя. Перки Филлипс, Рэнди Шульц, Билл Сток. Троя против всех.

После того как Билл Сток сбежал от правосудия в Аризону, место у микрофона занял третий мушкетер из Four Winds, Джим Фарино, и группа One Man Less пошла в гору. На дворе была середина девяностых, вегетарианское время, когда все вроде бы жили дружно. Если писать об этом времени книгу, ее можно было бы назвать «Портрет американского экстремизма в юности». Кровной вражды еще не было, но будущие враги уже знали друг друга в лицо – и готовились стать врагами. В правом углу – фашиствующий Том МакГрегор, в левом – защитник животных Джим Фарино. Рэнди, чуждый любым манифестам, болтался где-то посередине, дружил с Джимом и ладил с Томом. Группа First Axis могла выступить на одной сцене с One Man Less, а могла и с Aerial Raid. При этом совместный концерт Aerial Raid и One Man Less был невозможен. Если бы МакГрегор и Фарино баллотировались в мэры Трои, восемьдесят процентов населения проголосовали бы за МакГрегора. Здесь любили джинсы на подтяжках и «Доктор Мартенс»; любили чокнутого поэта Рэнди и отпетого граффити-художника Стока, а Джима с его комсомольским запалом стрэйтэджера недолюбливали. У Стока тоже был комсомольский запал, но его спасало то, что он был шпаной с боксерскими ушами, похожими на цветную капусту. Джим шпаной не был, он был прирожденным активистом, и вот этот активизм действовал на многих троянцев как красная тряпка на быка. Но и у активиста Джима был свой законный фан-клуб. Если Рэнди с его сексапильно-траурной харизмой был кумиром местной молодежи, то коренастый коротышка Фарино, обладавший харизмой совсем другого типа, стал звездой на экспорт: его знали далеко за пределами Северного Нью-Йорка, звали выступать в Европе и Японии. Там, за морем, его почитали куда больше, чем дома.

Вообще трудно было представить себе троих более непохожих по темпераменту людей, чем Джим, Рэнди и Билл. Тем не менее это были три закадычных друга, три мушкетера из Four Winds. Четвертый, Брайан Колч, был крайним. И Вадик, всегда верно чуявший, на кого надо ставить, все больше сближался с Джимом и Рэнди – и отдалялся от Колча. Колч, который не мог не видеть, что происходит, повел себя на редкость достойно. Впоследствии Вадик часто думал, что сам он на месте Колча вряд ли был бы способен на такое благородство. После того как они «разъехались» (Вадик с Питом вернулись под родительский кров, а Колч с Клаудио сняли очередную квартиру), Колч не навязывался, практически перестал звонить, предоставив Вадику возможность всецело определять, насколько тесной отныне будет их дружба. Когда же Вадик звонил Колчу (что случалось все реже), тот разговаривал с ним как раньше, без малейшего намека на обиду. Он как-то сразу простил Вадику его очевидное предательство. Но группа EOD, как уже было сказано, вскоре распалась.

Теперь самым близким другом Вадика оказался Джим Фарино. На какое-то время они стали неразлучны, как еще совсем недавно с Колчем. Когда он не вещал со сцены о правах животных, Джим был милым, веселым парнем. У него была подруга Тэрин, тоже очень милая, и младший брат Марк, в котором Джим души не чаял. От своих друзей он требовал, чтобы они, как и он сам, приняли стрэйт-эдж и веганство (единственным, для кого делалось исключение, был Рэнди). Вадик подчинился: отказался от мясного и молочного, перестал носить кожаную обувь, не пил, не курил и на концертах One Man Less, когда Джим кидал ему микрофон, орал что было мочи: «Crush the weak». Впрочем, эту песню, как и все, что написал Билл Сток, исполняли нечасто: теперь у группы был новый репертуар. Тексты, сочиненные Джимом, были не менее боевыми, но менее кондовыми, чем тексты Стока. Попросту говоря, у него был более богатый словарный запас.

Вместе с текстами менялась и музыка – она тоже становилась более изощренной. Хотя, надо сказать, музыка у One Man Less всегда была на пятерку. Помимо солиста, в состав группы входили близнецы-гитаристы Майк и Билл Томпсоны, виртуозный ударник Дерек Ван дер Зи и еще более виртуозный басист Джэйми Вуд. Про последнего в Трое ходили легенды. Это был человек-оркестр, блестяще владевший не то десятью, не то двенадцатью музыкальными инструментами. Рассказывали, что однажды, когда группа гастролировала где-то в Огайо, Вуд, взявший на себя обязанности водителя, настроил приемник на радиостанцию Classic Rock. Передавали песню группы Van Halen. Вуд придерживал руль левой рукой, а правой барабанил по приборной панели в такт музыке. Затем машина въехала в длинный тоннель, радио перестало ловить, и Вуд перестал стучать. Через несколько минут, когда в конце тоннеля забрезжил свет, он снова застучал по панели, а еще через секунду в динамиках снова зазвучала музыка, и оказалось, что Вуд попал в такт с точностью драм-машины.

Братья Томпсон тоже были не промах. Когда группа записывала свой дебютный альбом, Джим пригласил Вадика в студию в качестве бэк-вокалиста (впоследствии все треки переписали уже без подпевок). Вадика поразила их собранность, профессиональная нацеленность на успех. Ничего общего с раздолбаями Колчем и Клаудио. Это был какой-то совсем другой уровень, другой подход. В свободное от музыки время Билл Томпсон коллекционировал бейсбольные карточки и даже в этом занятии проявлял дотошность, даже одержимость. Словом, это были серьезные люди, и Джим Фарино тоже вдруг показался Вадику каким-то очень серьезным – то ли подлаживался под остальных, то ли и впрямь был таким. Его вокал переписывали по много раз: Джим улавливал какие-то огрехи, которых Вадик просто не слышал. «Вот здесь плохо получилось, – хмурился Джим, – с этого места лучше переписать». И с какого бы места ни начиналась новая запись, Джим попадал в такт так же безошибочно, как Джэйми Вуд, подстукивавший Van Halen.

У Вадика голова шла кругом от всех этих бесконечных (и, на его слух, идентичных) дублей. Он без восторга подумал, что никогда раньше не встречал таких скрупулезных людей. Потом они сидели в дайнере, и Джим, как будто стараясь сгладить то впечатление, рассказывал потешные истории про своего дядю, которого все называли Дядя Кресло. Легенда гласила: когда этому дяде стукнуло сорок лет, он сел в кресло, включил телевизор и с тех пор не вставал, как какой-нибудь йог, в течение двадцати лет сидящий в одной и той же позе. Единственными мышечными группами, которыми он продолжал пользоваться, были жевательные и мышцы правой кисти – для переключения телеканалов. Когда Вадик познакомился с Дядей Креслом, тому было уже под шестьдесят, хотя точно сказать было трудно: это было аморфное существо без определенного возраста и пола. Вадик запомнил такую сцену: темная комната, лиловое мерцание телевизора, в кресле – огромная туша в запятнанном нижнем белье. Пустое лицо, заросшее щетиной и заплывшее жиром. «Привет, Дядя Кресло!» – прокричал Джим и, подбежав к туше, нежно поцеловал ее в щеку. В ответ туша крякнула и смачно пернула. Джим радостно захихикал: «Видал, как пернул? Это он у нас умеет!»

Дядя Кресло был братом матери Джима. Мать Фарино была под стать своему братцу, но ее выходки отнюдь не забавляли Джима. Она любила жаловаться на судьбу и никогда не забывала упомянуть, что она – вдова. Джим говорил, что она вошла в роль вдовы еще при живом муже, как бы миновав статус жены. Иногда у нее наступали просветы: она казалась здравой, даже мудрой. Они с Джимом разговаривали часами, и он поражался тому, насколько она проницательна. По словам Джима, в эти светлые периоды она была способна думать не только о себе. Прислушивалась, давала советы, видела себя и других такими, какие они есть. Но затишье всегда оборачивалось бурей. Ее вело не в ту степь, она начинала невпопад благодарить всех за то, что они такие хорошие, твердила, как ей повезло. Вадик несколько раз был свидетелем этой маниакальной фазы. Потом она исчезала, а когда возвращалась, у нее было лицо Дяди Кресла. С таким лицом можно только смотреть телевизор. И она смотрела, мигом превращаясь в героиню романа «451 градус по Фаренгейту»: общалась с персонажами мыльных опер, кричала им «Что ты делаешь?», негодовала, сопереживала, обижалась на них, как если бы это были живые люди. Один из таких приступов пришелся на день рождения Джима, но она не помнила, что у него день рождения, и он не стал ей напоминать. Сказал, что просто пригласил в гости несколько друзей. Ее заперли в спальне с телевизором («Она от этого телика все равно до утра не отклеится, – пояснил Джим, – но я на всякий случай запер дверь, чтобы она нам не мешала»). Братья Томпсон принесли именинный торт, Вадик – веганское мороженое. Джим шутил, что, если бы торт препоручили его мамаше, в нем были бы бычки вместо свечек.

Разрыв с Джимом не был внезапным, скорее он случился так же, как случались рецидивы у миссис Фарино: что-то уже давно назревало, свербело. Джим все больше вещал и поучал, его назидательность злила Вадика, а еще больше злило то, что он, Вадик, чем-то раздражал Джима, это было очевидно, хоть и непонятно, чем именно. В последний раз они виделись на концерте First Axis. Джим как-то очень странно смотрел на Вадика и на прощание неожиданно выкрикнул: «Бросай пить!» Накануне Вадик действительно пил пиво в подвале у Рэнди Шульца. Интересно, кто донес об этом Джиму? Неужели сам Рэнди? Через несколько дней после этой встречи Вадик отбыл в Покипси, чтобы начать обучение в колледже. Троя осталась позади.

Несколько лет спустя он разыскал Фарино в интернете: узнал, что тот ведет теперь блог, всерьез занялся культуризмом, получил сертификаты персонального тренера, массажиста и шахматного комментатора, а главное – обзавелся какими-то многочисленными учениками. Было неясно, чему именно Джим их обучает, но сам факт существования учеников Вадика не удивил. «Недавно один из учеников спросил меня…» Так начиналась одна из записей в блоге. Дальше Вадик читать не стал. А еще через несколько лет он увидел Джима в Ист-Виллидже: тот шел, окруженный молодняком, что-то, как всегда, вещал, и у Вадика не возникло ни малейшего желания окликнуть своего бывшего друга. Сейчас, может, и окликнул бы: с годами все сглаживается, и отретушированная память о «старых добрых временах» берет верх. Следующий проект Фарино назывался Who Art In Heaven. Долгое время Вадик отказывался слушать их музыку. Недавно наконец послушал: талантливо, не хуже, а может быть, даже лучше, чем One Man Less. Видел запись концерта, где Джим все еще скачет по сцене, как в былые времена, но после первой песни никак не может отдышаться и делает группе знак подождать… Что тут скажешь? Все мы стареем.

Глава 15

Прослушивание нового вокалиста решили устроить у Карлуша. Жузе заехал за мной на слегка побитом сером джипе. «Вообще-то я стараюсь мою „Ниву“ по городу зря не гонять, пользуюсь общественным транспортом. Но от тебя до Карлуша – рукой подать. Сейчас по Кваме Нкрума выедем на Ленинский проспект, а оттуда по Амилкару Кабралу за пять минут домчимся». Я и раньше уже отметил у Жузе эту любовь к русифицированию местных реалий: Avenida Lenine превращается в Ленинский проспект, джип – в «Ниву». Невероятно, но факт: анголец Жузе говорит по-русски лучше, чем я, и куда лучше помнит ту жизнь. С самого переезда в Америку я ни разу не возвращался в Россию. Теперь, общаясь с Жузе, я то и дело вспоминаю какие-то вещи из детства, о которых не думал много лет. Выходит, когда я шутил, что еду в Анголу, чтобы разворошить в памяти свое советское прошлое, я как в воду глядел.

Дом Карлуша находится на одной из суматошных улиц Мутамбы, в двух шагах от невзрачно-злачной гостиницы «Глобу», от недоступно-шикарного отеля «Эпик Сана» и от увенчанного нефтяным нимбом здания «Сонангол». Это типичная колониальная постройка пятидесятых годов, изможденная историей, тысячами историй. На балконах громоздятся баки для воды и самодельные электрогенераторы. На террасе, маневрируя между бельевыми веревками и телевизионными антеннами, мальчишки играют в футбол. «Porro! Que porcaria é essa?»[102] – сокрушается Карлуш, обнаружив, что ему в очередной раз мячом разбили окно.

В отличие от других районов Луанды, «where the streets have no names», здесь у всех улиц имеются названия. Карлуш живет на улице Жинги.

– Жинга? – переспросил я, намереваясь блеснуть знанием местного сленга, на котором, как мне помнилось, «жинга» означает «велосипед». – Велосипедная улица?

– Сам ты велосипед! – фыркнул Жузе. – Эта улица названа в честь королевы. Rua Rainha Ginga. Ты бы хоть пару книжек прочел, что ли, про историю Анголы. Или ты, как другие русские, считаешь, что до прихода бранкуш здесь ничего не было?

– Нет, я, как другие американцы, считаю, что Африка – это страна, – сострил я, перейдя на русский, что случается все чаще с тех пор, как я стал общаться с Жузе. – …И что Ангола – это техасская тюрьма, где сидят все самые опасные урки.

– Урки?! – Жузе сделал страшное лицо, и подросток, которому он в этот момент протягивал скомканную купюру, чтобы тот присмотрел за припаркованной «Нивой», отпрянул в испуге.

– Ну да, воры, бандиты.

– Я понимаю, что ты имел в виду, камба. Но вообще-то по-португальски «urca» – это проститутка.

Вот и еще одно слово в коллекцию межъязыковых омонимов, которые так любит мой отец. Для него они – неисчерпаемый источник нелепых каламбуров. «Get a grip, you don’t have грипп». «Я не пил, я принял pill». «Сотру or not so true?» «Ad – это другие». Неуклюжие попытки иммигранта поиздеваться над английской речью – приручить чужой язык или отомстить ему, языку, за то, что его так сложно освоить. В детстве меня передергивало от этого словотворчества, но в конце концов я не просто привык к отцовской странности, а даже перенял ее. Унаследовав его коллекцию, я время от времени пополняю ее собственными находками. Свет – sweat, смел – smell, стон – stone. Туда же и стихотворение Маяковского «НАТЕ!», чье название я прочитал как приказ ненавидеть. И проч, и проч (approach). Правда, в моем случае, язык, который таким образом приручается, уже не английский, а подзабытый русский. Когда прибавился португальский, коллекция снова пополнилась. Добро – dobro[103]. Теперь, значит, еще и urca.

– Ше[104], камба, ты только что обозвал ангольцев шлюхами, а великую правительницу Ндонго и Матамбы – велосипедом. В других странах за такие слова тебя бы уже посадили или прилюдно высекли. К счастью, у нас самая свободная и демократичная страна в мире, как объяснил нам Зеду[105]. Скажи спасибо. И чтоб больше я от тебя такого не слышал. А то еще сообщу куда следует.

– Айэ? Где же твой педагогический талант, Жузе? Чем доносом угрожать, просветил бы невежду.

Первое время я не мог понять, что означают все эти «ше» и «айэ?», которые так часто слышишь от ангольцев. Потом понял и сам стал использовать где ни попадя. Тонкости африканских междометий. Дело в том, что в большинстве случаев междометие подразумевает целую палитру эмоций. «Айэ?» – это и удивление, и недоверие, и проявление заинтересованности в рассказе собеседника, но – с долей иронии, даже кокетства. «Ше!» – удивление с примесью досады, негодования. «Аюэ! – разочарование, отчаяние, сопереживание чужому горю, воздевание рук. «Аюэ!» «Э па!»[106] В Африке эти междометия повсюду. Это и «о», которое ганцы и нигерийцы вечно добавляют в конце фразы («Рад тебя видеть, о!», «Как дела, о?»), – проявление дружеского расположения, даже к незнакомому или малознакомому человеку. И «аха!», которым пересыпает свою речь кениец, означающее что-то вроде «Понимаешь, о чем я?» или «Правда-правда». «Раньше у меня было совсем мало опыта – э? – и я плохо справлялся с такой работой, но сейчас – аха! – справляюсь гораздо лучше». Или: «Когда мы с вами поймем, чего мы хотим, нам будет – аха! – куда легче найти общий язык». Я подумал даже, что эти междометия – устный эквивалент эмодзи. И так же, как эмодзи, помогают нивелировать ситуацию, избегать острых углов, которые возникают и будут возникать у меня при общении с местными. Удобное выразительное средство. Берем на вооружение. «Э-па, Жузе, расскажи мне про вашу королеву. Я включу ее в свою книгу об Анголе».

С того момента, как Жузе объяснил мне, что Жинга вовсе не велосипед, имя королевы стало попадаться мне буквально на каждом шагу. Разумеется, попадалось и раньше, просто я не обращал внимания. Теперь же все сошлось, имя и памятник, который я видел в крепости Сао-Мигел, довольно уродливый, но наглядно иллюстрирующий непростую историю страны. Раньше этот памятник стоял посреди площади Кинашиши, одной из главных площадей Луанды. В незапамятные времена там была лагуна Кианды, русалки и богини-хранительницы в мифологии мбунду. В начале ХХ века лагуну осушили, чтобы пустить пустырь под застройку, а заодно срубили священное русалочье дерево. Остался пень, из которого, если верить легенде, в течение целой недели сочилась кровь. Скорее всего, это был древесный сок, окрашенный теми же веществами, что придают красный цвет латеритной почве. Но кровоточащий пень звучит внушительней. Вскоре на месте высохшей лагуны воздвигли монумент павшим во время Первой мировой войны, известный в народе как «памятник Марии да Фонте»[107]. Кровоточащий пень превратился в постамент. На постаменте было высечено: «В память о португальских бойцах, европейцах и африканцах, сражавшихся в Великой войне, 1914–1918». Изваяние женщины с мечом в руке возвышалось над фигурами двух солдат, белого и африканца. Вероятно, по замыслу скульптора эта женщина олицетворяла Родину-мать, но местные жители тотчас признали в ней отважную предводительницу восстания против колониальной власти в середине XIX века. В эпоху Агостиньо Нето памятник Марии да Фонте снесли и на его место водрузили бронемашину БРДМ-2. Затем ее тоже убрали, и место на постаменте заняла бронзовая королева Жинга Мбанди. В правой руке у нее был топорик шамбуйю, символизирующий власть нгола. Если бы не этот топорик, легендарную правительницу можно было бы принять за обычную крестьянку: скульптура была выполнена в духе классического соцреализма. До поры до времени другие достопримечательности Кинашиши – высотка с неоновой эмблемой пива «Кука» и параллелепипедное здание рынка, детище архитектора Виейры Васко да Кошта, – составляли компанию бронзовой королеве. Когда-то эти образцы архитектуры пятидесятых служили визитной карточкой города; площадь Кинашиши мелькала на фотографиях и в видеомонтажах не реже, чем Маржинал. Но в 2008‐м здание рынка было снесено ввиду аварийного состояния, а в 2011‐м та же участь постигла и высотку «Кука». И лишь Жинга с топориком в правой руке продолжала держать оборону, пока и ее не убрали с глаз долой, чтобы построить на этом месте торговый центр.

Вняв моей просьбе, Жузе предложил выпить по пиву («К Карлушу можно и опоздать, у нас никто никогда не приходит вовремя») и занялся ликбезом. Так я узнал легенду Ларгу-де-Кинашиши. Слушал с раскрытым ртом, сам себе удивляясь. Вот ведь штука: из тертого нью-йоркского адвоката вдруг превратился во впечатлительного неофита. Был Damian, а стал снова Vadim или даже Vadik, которому все интересно. И хотя ни в школе, ни в университете я не питал особого интереса к истории, теперь, вдохновленный экскурсом Жузе, я решил самообразовываться и на короткое время заболел королевой Жингой. Читал все, что попадалось мне под руку на предмет доколониальной истории Анголы. Как сказал Синди, «раз уж мы здесь, надо стремиться узнать и понять». Или что он там сказал? У меня нет своей истории, зато я всегда готов впитать чужую. Очень уж не хочется оставаться невеждой, дураком с Велосипедной улицы. Кстати, как выяснилось, Жинга – это неправильное, португализированное имя; правильно – Нзинга.

***

История начинается с деда Нзинги, первого ньяки[108] амбунду. Это он, Нгола Инене, встретившись с португальскими путешественниками в самом начале XVI века, одарил их серебряными браслетами и тем самым породил легенду о горах Камбамбе, где драгоценного металла так много, что даже листья на деревьях – с серебряными прожилками. В ответ на щедрость туземного короля португальский монарх отправил новую экспедицию в поисках серебряных рудников. Впоследствии выяснилось, что россказни о новом Эльдорадо – выдумка. В горах Камбамбе находилось месторождение олова, а не серебра. Браслеты, которые португальские первопроходцы приняли за серебряные, были отлиты из чистого олова. Но к тому моменту, как это обнаружилось, лихорадку было уже не унять: не серебро, так что-то еще. Медь в Бенгеле или золото в Маланже. И правда, земля мбунду щедра на природные ресурсы. В разные времена здесь добывали воск, каучук, шкуры, слоновую кость, марганец, железо, уран. В начале двадцатого века открыли первое месторождение алмазов, а в конце пятидесятых – нефть. А самый главный товар – люди. Цена раба сильно зависела от качества его зубов, поэтому многие из тех, кто попадал в невольничьи ряды, выбивали себе зубы или стачивали их с помощью камня в надежде отвратить от себя работорговцев. В общей сложности из Анголы было вывезено около трех миллионов рабов; у доброй половины современной Бразилии, Кубы и Доминиканской Республики – ангольские корни.

После смерти Нголы Инене на престол взошел его сын Килванжи Киассамба. К тому времени от португальских гостей было уже не отбиться. Из двух категорий пришельцев – купцов и иезуитских монахов – Нгола Килванжи предпочитал иметь дело с первыми. Иезуиты не допускались в Кабасу, столицу королевства Ндонго, и обосновались там, где река Кванза впадает в Атлантический океан. В 1575 году поселение получило название Сао-Паулу-ди-Луанда. Тогда же была возведена крепость Сао-Мигел. Программа иезуитов состояла из двух пунктов: обратить Килванжи и его подданных в христианство и развернуть широкую торговлю рабами. Короля Нголы, однако, не интересовало ни то ни другое, и лузиады перешли от Слова Божия к военным действиям. Первая война между португальцами и амбунду продолжалась около сорока лет. В разгар этой войны и родилась будущая королева Нзинга Мбанди (названная в честь Нголы Нзинга, одного из ее предков, правивших государством в середине XIV века). После того как войско Килванжи одержало победу над португальской армией и провинции Иламба и Кисама перешли во владение короля Нголы, Португалия бросила все силы на войну с амбунду. В ходе одного из сражений был убит и сам Килванжи Киассамба, чьим именем в постсоветское время тоже назвали улицу (раньше она, вероятно, носила имя какого-нибудь революционера или генсека из Восточной Европы).

Великий воитель Килванжи оставил по себе двух сыновей и трех дочерей. Старший сын, Мбанди, родился вне брака, и потому по законам Ндонго трон должен был унаследовать младший сын, Нгури. Но сразу же после смерти отца незаконнорожденный первенец расправился с младшим братом, а заодно и с племянником Канжилой, сыном Нзинги, и провозгласил себя королем Нгола Мбанди. Сестры Нзинга, Кифунджи и Камба бежали в сопредельную Матамбу. Вскоре собы и макоты[109], подчинявшиеся Нголе Мбанди, поняли, что новый король не ровня отцу ни как полководец, ни по части дипломатии. Видимо, он и сам что-то такое понимал – и потому внял здравому совету попросить сестру Нзингу, чтобы та от его имени вела переговоры о мире с португальцами. К общему удивлению, Нзинга, еще носившая траур по Канжиле и Нгури, согласилась выполнить просьбу старшего брата.

Историю о встрече Нзинги с португальским губернатором Луанды знает каждый ангольский школьник. В зале, где проходил прием, было всего одно кресло – для губернатора. Предполагалось, что африканка Нзинга будет либо стоять, либо сидеть на полу, где для нее были приготовлены бархатные подушки. Нзинга же, оценив ситуацию, сделала знак одной из своих рабынь, и та преклонилась перед госпожой так, чтобы Нзинга могла на нее сесть. Если копать глубже, отыщется прецедент из еще более древней истории: предание, дошедшее из глубины веков, гласит, что жестокий царь Банго-а-Мусунго, садясь на трон или поднимаясь с него, всегда опирался на два жезла с острыми наконечниками. Каждый из наконечников покоился на груди раба, простертого на земле возле трона. Таким образом, всякий раз, когда Банго-а-Мусунго водружал свое могучее тело на трон, он приносил в жертву богам сразу двух рабов, чьи сердца пронзали острия царских жезлов. По сравнению с этим обычаем выходка Нзинги кажется вполне невинной, но европейские визави отдали должное жесту. Не менее сильное впечатление произвели на них и ее дипломатические способности, и то, что она говорила на безупречном португальском, ни разу не прибегнув к помощи толмача. В результате переговоров губернатор Жуао Коррейа согласился на мир на равных началах – без вассалитета и выплаты дани со стороны Ндонго. Нзинга же, в свою очередь, согласилась принять христианство и пообещала, что его величество Нгола Мбанди сделает то же самое.

Вернувшись в Кабасу, она отчиталась брату об итогах дипломатической миссии. Нгола Мбанди согласился принять христианство. Но когда выяснилось, что крестить его будет не португалец, а африканец (мало сказать, африканец, сын одной из рабынь Нголы Килванжи), строптивый король счел себя оскорбленным и выгнал чернокожего священника, развязав тем самым новую войну. Теперь он заручился поддержкой наемных солдат жага.

Жага, они же – йака, мбайака, имбангала, – ангольские самураи, чей главный принцип был вполне созвучен одной из заповедей буддизма: отказаться от привязанностей. В согласии с воинским кодексом жага никогда не обзаводились собственным жильем, не присягали на подданство и даже убивали собственных детей, чтобы избежать тирании знатных родов. При этом они усыновляли мальчиков, схваченных во время набегов, и воспитывали их в духе самурайского кодекса. По достижении определенного возраста будущих воинов отдавали в муканды – школы, где их готовили к обряду инициации. Испытания, которым их подвергали во время этого таинства, были настолько ужасны, что половина мальчиков погибала. Про таких говорили, что они умерли безымянными, потеряв свое детское имя и не успев получить имя воина. Тем, кто выдерживал испытания, выбивали передние зубы, делали ритуальную скарификацию и натирали кожу красной глиной, смешанной с пальмовым маслом и корой дерева такула. Теперь они считались полноправными членами общины. В междоусобных войнах жага служили тем, кто больше платил.

Заключив соглашение с жага, Нгола Мбанди ретировался в свое киломбо[110] на реке Кванза, чтобы оттуда наблюдать за дальнейшим ходом событий. Когда стало понятно, что жага готовы в любой момент переметнуться на сторону португальцев, Мбанди решил отправиться в Луанду, чтобы объявить португальскому губернатору о своей капитуляции. Но до Луанды он так и не добрался. По одной из версий, он умер от малярии, по другой – был отравлен сподвижниками его сестры Нзинги, которая таким образом стала полноправной королевой Ндонго. Вскоре был убит и малолетний сын Нголы Мбанди (ходили слухи, что убийцы вырвали ему сердце, после чего утопили в волнах Кванзы).

В начале своего правления новая королева, славившаяся искусством дипломатии, сумела объединить большую часть племен амбунду – и сделалась правительницей не только Ндонго, но и Матамбы. А затем, встав во главу армии сопротивления, проявила себя как незаурядный полководец. Она занимала трон Ндонго без малого тридцать лет и за это время, не имея огнестрельного оружия, проиграла больше сражений, чем выиграла, но ни разу не попала в плен. Не в состоянии справиться с черной королевой, португальцы убивали ее приближенных – советника Нжали, сестру Кифунджи. Другую сестру, Камбу, заточили в крепость Сао-Мигел. В конце концов уже очень пожилая Нзинга согласилась на предложение капуцинов установить мир с португальцами. Для этого от Нзинги требовалось повторно креститься и отправить португальцам двести рабов. В обмен на это ей гарантировали свободу и королевскую власть. Нзинга ответила: пускай ее сестру Камбу освободят, а количество рабов уменьшат вдвое. Условия были приняты, мир заключен, и история королевы добралась до относительно счастливой развязки. Вернувшись в Матамбу, Нзинга распустила свой военный лагерь и передала власть младшей сестре. Семнадцатого декабря 1663 года донна Анна де Соуза Мвене Нзинга Мбанди умерла в возрасте восьмидесяти двух лет и была похоронена в Матамбе, где ее могилу по сей день ищут паломники и туристы. С Нзинги начинается монаршая династия Гутерреш, просуществовавшая два с лишним века и насчитывающая тринадцать правителей, восемь из которых были женщинами. Кстати, самым популярным европейским именем в этой династии стало имя Вероника. Дойдя до этого места, я бросился было к телефону, чтобы поделиться прочитанным. Но вовремя сдержался: три дня назад я в очередной раз пообещал себе, что не буду ни писать, ни отвечать на письма. Впрочем, отвечать мне было не на что: от Вероники уже почти неделю не было ни слуху ни духу. Вероятно, она дала себе то же самое обещание.

Rainha Veronica. Чтобы отвлечься от мыслей о ней, я забирался все дальше в доколониальную историю Центральной Африки и добрался до конца XV века, когда король Нзинга-а-Нкуву разрешил португальцам войти в страну и принял католическую веру. Как выяснилось, в то время демократии в Конго и Анголе было побольше, чем сейчас. Власть не передавалась по наследству; нового нголу избирали путем открытого голосования – для этого специально назначалась коллегия выборщиков. Территория королевства делилась на девять провинций с названиями, похожими на имена духов из неведомой африканской сказки: Вунда, Мбата, Мбанда, Мбамба, Сойо, Нгойо, Лоанго, Каконго и Ндонго. У каждой провинции имелся свой мани (правитель) и свой город-крепость. Совет мани считался высшим органом государственной власти – наравне с властью нголы. В 1482 году в столицу Мбанза-Конго попал португальский первопроходец Диогу Кау, а через пятьсот лет из этого городка на севере Анголы (впоследствии переименованного в Сау-Сальвадор, а затем снова в Мбанза-Конго) начал свой военный поход лидер ФНЛА Холден Роберто.

После прихода европейцев у королей Конго и Анголы появились европейские имена: Афонсо I, Педро I, Диого I… Как же, как же, помню: Диого Первый – так звали попугая в доме на руа Эдуарду Мондлане. Еще там был ручной скворец по имени Диого Второй. Хозяйка, по-видимому, любила историю, но не очень хорошо ее знала: среди монархов Конго-Анголы были и Афонсо II, и Гарсия II, было восемь королей Альваро и четыре Педро, а вот Диого II как раз не было. Надо ли удивляться, что, в отличие от говорливого (и русскоговорящего!) попугая Диого Первого, скворец, названный в честь несуществовавшего короля, навсегда остался бессловесным?

Что остается от истории, кроме растиражированных имен? Разве что вязь африканских пословиц, резюмирующая историю страны лучше любого учебника: «Имя так же ничего не весит, как ветер, который дует в поле. Живые – это вода, которую пьют, которую видят, которой орошают землю. Мертвые – это ветер, который шевелит листву. Ветер что-то говорит, но он не виден. Ветер вздымает в реке волну, мертвые учат живых. Ветер оживляет воду. Мертвые бороться не могут. Они бессильны»[111].

Как выглядело то место, где ты живешь, сто или триста, четыреста лет назад? В Нью-Йорке я по понятным причинам не задавался этим вопросом. Нью-Йорк столетней давности запечатлен на многочисленных фотографиях и кинопленках, а триста и четыреста лет назад Нью-Йорка попросту не существовало. Зато Луанда в XVII веке уже была, была даже Майанга, в которой я сейчас обитаю. В те времена здесь были городские ворота. Проходя мимо вереницы домов с широкими железными верандами, мимо колониальных построек в стиле 1950‐х, с зелеными или индиговыми дверьми, с пальмами на участках, я щурюсь, как в детстве, чтобы одна картина превратилась в другую, повседневность – в вымысел, настоящее – в прошлое. Все окутано долгим туманом, касимбо-де-Ангола[112]. Обветшалый район, очерченный полоской красного песка, точно границей, которую нельзя пересекать, тянется по побережью и силится взобраться на крутой холм. На вершине холма – мулемба, священное дерево; если она упадет, значит, быть беде. С холма открывается вид на старую Луанду, ее стены из камня и глины, окруженные рвами и колючим кустарником; ее церкви и крепости, францисканский монастырь и губернаторский дворец, где хранятся несметные богатства, предметы из золота и серебра, из слоновой и черепаховой кости, из эбенового и красного дерева. Виден дом купца Руя де Араужу, где скрывается Кифунджи, сестра Нзинги Мбанди. Стены этого дома увешаны шкурами леопардов, щитами из буйволиной кожи, ритуальными масками, стрелами, луками, копьями, рогами антилоп и ракушками каури. А рядом – портреты предков, история знатного португальского рода. У африканской принцессы Кифунджи история рода – прах ее предков – хранится в шкатулке, подальше от посторонних глаз.

Открывается другая жизнь, вид на Сао-Паулу-ди-Луанда, где уже в XVII веке кого только не было – португальцы, голландцы, французы, немцы, евреи, цыгане, францисканцы, иезуиты. Плавильный котел почище Нью-Йорка. Каких только пришельцев не принимала эта земля, от цыган, приплывших на португальских судах в XVII веке, до сефардских и марокканских евреев, чьи потомки стали мулатами и перешли в христианство. Да-да, еврейские эмигранты. My people. Они приехали сюда три столетия назад, беженцы от португальской инквизиции. Обосновавшись в городке Дондо на реке Кванза, занялись торговлей, а в следующих поколениях – политикой и общественной деятельностью, все как положено. Наш брат умеет. Были среди них даже революционеры, застрельщики МПЛА. Недаром фамилия Коэн попадается здесь чуть ли не на каждом шагу. В Ингомботе я видел площадь, названную в честь Ирен Коэн. Как выяснилось, это была известная революционерка, соратница Деолинды Родригеш, одна из пяти женщин-мучениц, погибших в португальском концлагере в период борьбы за независимость. Ангольская подпольщица Ирина Коган. Не удивлюсь, если однажды услышу на улице ладино или даже идиш и увижу, что говорят на нем обычные африканцы, внешне ничем не отличающиеся от прочих банту. Вроде племени лемба[113] в соседнем Зимбабве.

Черные долгополые сутаны клириков, красные короткополые камзолы солдат. Прелаты и епископы в муаровых митрах. Пираты и работорговцы, миссионеры и прозелиты синкретических сект, первые масоны и последние тамплиеры. Были здесь и самураи жага, и врачеватели киламба, способные понимать язык русалок, и жрецы-трансвеститы нганга-диа-кимбанда. Издалека доносилась перекличка говорящих барабанов. Барабаны-глашатаи извещали подданных о батуке радости или о батуке смерти. Старейшины в головных уборах, похожих на колпак арлекина, набирали юношей в гарем Нзинги Мбанди. По преданию, воинственная королева заставляла всех приближенных носить женскую одежду, а с возлюбленными обходилась так же, как Клеопатра.

В ночное время на улицах города пахло арахисовым маслом светильников. Уличные торговцы несли на головах кувшины с маруфу и кикомбу[114]. Торговки раскладывали на земле цитрусоподобные плоды колючего стрихноса, на местном наречии – мабоке. Дети высушивали мабоке, наполняли их семенами акации – получались погремушки. Женщины толкли в ступах фунж, вялили рыбу, возделывали землю. Когда первые колонисты заставили мужчин амбунду взять в руки мотыги и обрабатывать землю, женщины возмутились, решив, что белые намеренно унижают их мужей, принуждая делать традиционно женскую работу.

Открывается вид на другую эпоху, когда Ангола делилась на капитании[115] или еще раньше, до колонизации, когда здесь охотились с помощью огня, поджигая траву. Ветер раздувал огонь, огонь гнал стада к охотникам, поджидающим зверя с луками и копьями. Если не было мяса, ели гусениц, которых собирали на деревьях мутиати. Мясо обменивали на соль, а соль – на рабов, взятых в плен в междоусобных войнах. Приветствуя друг друга, хлопали в ладоши, а приветствуя вождя, брали щепотку земли и растирали ее на груди. Выбирая нового собу, устраивали праздник, где в течение трех дней все пили пальмовое вино и веселились, пока будущего вождя истязали самым жестоким образом. Когда старый вождь умирал, жрецы делали надрезы на стволе мулембы, чтобы душа усопшего могла переселиться в священное дерево. Старейшины держали совет в ритуальной постройке, чья круглая форма и остроконечная крыша со шпилем символизировали единство неба и земли, а сама постройка считалась живым существом. Новорожденного выносили из хижины, чтобы показать его духам земли, неба, леса и воды. Мертвецов хоронили возле дорог, на берегах рек или в лесах, то есть ровно там, где теперь, в постколониальной, посткоммунистической Анголе, вместо могильных шестов с резным изображением бога мертвых Камвари стоят столбы с красными табличками, на которых начертаны череп и кости, а сверху написано «Perigo minas»[116].

Открывается огромная страна – все восемнадцать провинций, от Кабинды до Кунене, от солончаков на юге, где мукубалы[117] живут в своих онгандах[118] и их коровы, позвякивая колокольчиками, плывут в жарком мареве на линии горизонта, до черных скал Пунго-Андонго (Лена назвала бы эти странные зооморфные образования «местом силы»; был период, когда она увлекалась всем этим нью-эйджем). От пустынной области Мосамедиш до лесистых гор и ущелий в окрестностях Лубанго. От обвитых лианами тропических лесов на границе с Конго до саванны, которую в Южной Африке называют велд, а в Анголе – аньяра или шана. Ветки ползучих терновников, ряды низкорослых деревьев среди пыльных просторов Намиба. Поля хлопчатника, плантации кофе, гасиенды сизаля, гектары сахарного тростника, кукурузы и сорго, лесоразработки, строительные леса, рудники, каменоломни, алмазные копи, золотые прииски, нефтяные шахты, портовые верфи. Виднеются остроконечные хижины, жилища, похожие на большие термитники, признаки безначальной африканской жизни, где у каждого предмета есть свой бог. Бог неба и дождя Нзамби. Бог земли и подземного царства Калунгангомбе. Бог ветра Калупете, раздувающий пожар в сухой прошлогодней траве. Мутакаломбу, бог воды и живущих в воде животных. Жрица Мутакаломбу – высохшая старушка, ростом с пятилетнего ребенка, в красном платье с поясом из волокон баобаба, в накидке, украшенной разноцветными бусами. Она носит амулеты и ожерелья из ракушек каури. Ее космы, похожие на растаманские дреды, выкрашены в красный цвет смесью пальмового масла и порошка такулы. Она сидит в тени большого дерева, сосредоточенно перебирая свои бусы. В другой части света она могла бы сойти за деревенскую сумасшедшую, а здесь выглядит абсолютно нормально, вписывается в картину, хотя другие сидящие под деревом выглядят не столь колоритно. Эти другие вечно заняты вырезанием поделок – ложек, расчесок, ритуальных масок; плетением корзин и подсумков; выдалбливанием калебасов. Кто-то жует орех макезу, отчего весь его рот окрашивается в оранжевый цвет; кто-то чистит зубы веточкой, только что подобранной с земли. Орава детей увлеченно наблюдает за тем, как мартышка, которую держат на привязи, тщетно пытается напасть на свинью, рыщущую в поисках корма. В какой-то момент свинья подходит совсем близко, и обезьянья атака почти удается, но тут у хряка находится неожиданный защитник – шелудивый деревенский пес. Он набрасывается на мартышку, со всей злостью впивается в нее зубами. Дети улюлюкают, визжат от восторга и страха.

Открывается вид: огромный баобаб у берега реки, возвышающийся над водой, как корабль на якоре. Канделяброподобные кактусы. Растрепанные кроны казуарин. Силуэт акации, напоминающий фигуру балерины. Красный грунт проселочной дороги, ведущей в деревню, где за скромную по нашим меркам плату старейшины устраивают для туристов танцы в масках. Женщины и дети в традиционных платьях из хлопчатой материи машут проезжающему мимо автомобилю. «Мунделе, мунделе![119] Уаколапо!»[120] Их волосы заплетены в мелкие косички со стеклянными бусами на кончиках, тела натерты пальмовым маслом. И пассажир внедорожника с дорогим фотоаппаратом на изготовку машет им в ответ и улыбается с безопасного расстояния, отважный белый путешественник, пришелец и поселенец, человек издалека, не знающий их истории. История же состоит из нескончаемых войн. Из трехсот пятидесяти лет португальского колониализма в Анголе наберется от силы лет пять без войны. Прав был Генри Миллер: «Та тихая деревенька, где так плавно течет река, та глушь, где так хочется предаться мечтаниям, обычно оказывается местом какого-нибудь древнего кровопролития». Или, как пелось в любимой песне моего детства, «через два на ней цветы и трава, через три она снова жива».

А бронзовая Нзинга Мбанди с топориком шамбуйю все стоит на посту, охраняя крепость Сао-Мигел, где три с половиной века назад томилась в темнице ее сестра Камба. С крепостного холма королева приветствует луандцев и гостей столицы, обдуваемая теми же ветрами истории, что некогда повалили ее предшественницу на площади Кинашиши, Марию да Фонте. Хотя, если быть точным, повалил ту Марию не ветер, а взрыв динамита – после нескольких неудачных попыток убрать ее с помощью подъемного крана. Бронетранспортер, занявший ее место, в народе стали называть «бронированной Марией». Старожилы рассказывают: в тот день, когда вместо Марии да Фонте на постаменте оказалась бронированная Мария, кианда[121] Кинашиши так плакала, что вода из подземной лагуны – слезы кианды – затопила подвал недостроенного дома на противоположной стороне площади. На следующее утро соседская девочка отправилась туда, чтобы собрать ракушек. Пустую банку из-под сгущенки Nido, в которую она их собирала, нашли через несколько дней. Сама же девочка исчезла бесследно.

История, тысячи историй… Писательский хлеб – теперь он и мой тоже. Адвокат – он же всегда немного писатель. В Америке в юридическую школу поступают уже после окончания университета. Это путь удачливых гуманитариев, выпускников философских и литературных факультетов. Тех, кто никогда всерьез не рассматривал стезю профессионального литератора (бесполезная степень магистра изящных искусств, грошовая должность адъюнкт-профессора где-нибудь в Небраске, пресмыкание перед сильными мира сего на ежегодных конференциях AWP[122]), но баловался словесностью в преддверии обучения другому, более солидному ремеслу. Наш с Вероникой путь. У таких, как мы, вкус к литературе, хоть и неразвитый, остается на всю жизнь. Некоторое время назад я показал Веронике свои писания. Она сказала: «Знаешь, я мало что в этом смыслю. Но, по-моему, тут, как в юриспруденции, главный принцип – не сдаваться. Даже если процесс проигран, всегда есть право на обжалование».

***

Когда мы пришли к Карлушу, все уже были в сборе. Разминались песней «Металлики» «For Whom The Bell Tolls». В начале девяностых с этой песни начинала половина школьных групп (другая половина – с зеппелиновской «Stairway to Heaven»). Я вспомнил свое первое прослушивание в Матаванде: рыжеволосый Кевин Роудс сказал, что их группе требуется вокалист, и новичок from Russia самонадеянно подписался, хотя до этого пел только в хоре – в туманном ленинградском детстве. Сам Кевин играл на бас-гитаре и не казался мне серьезным музыкантом («Если он может, то и я могу»). Зато остальные участники группы – Майк, Грег и Джо – оказались крутыми парнями. Все они, кроме Кевина, были высокого роста, на полторы головы выше меня, так что мне приходилось смотреть снизу вверх в прямом и переносном смысле. Никогда раньше я не видел, чтобы подростки так лихо играли. Можно было подумать, что передо мной не кавер-группа, а сам оригинал – Джеймс, Ларс, Кирк и Джейсон[123]. Но отступать было поздно. Я подошел к микрофону и попытался изобразить хетфилдский зычный рык: «Make his fight on the hill in the early day…» Получилось ужасно. Как будто кота тянули за яйца. Кевин попытался смягчить удар: «Я понимаю, что ты делаешь, ты ищешь свой регистр. Это нормально». Великаны Майк, Грег и Джо (Джеймс, Кирк и Ларс?) продолжали играть, не обращая на вокалиста ни малейшего внимания. С их точки зрения, меня просто не существовало. Потолок мансарды, где мы репетировали, был обклеен вырезками из «Плейбоя», и Джо, колдуя на своей ударной «кухне», использовал этих обнаженных красавиц как своеобразный реквизит для бутафории не слишком высокого пошиба: во время особенно сложных сбивок и заполнений он выпучивал на них глаза, высовывал язык, делал непристойные жесты барабанными палочками. Грег с Майком ухохатывались, Кевин улыбался и качал головой. По-видимому, это была уже хорошо знакомая им всем реприза. Меня к участию в этом веселье не приглашали, да мне и самому было не до смеха. В какой-то момент, когда все взгляды были устремлены на Джо и его порномуз, я решил слинять. Надеялся, что моего ухода никто не заметит, но не тут-то было: услышал за спиной смешки, почувствовал, как вдогонку мне мечут камешки издевательских реплик. «Не звоните нам, мы сами позвоним вам» (кажется, это пропел ехидный Грег), «Чувак, ты сосешь» (порнолюбивый Джо). В четырнадцать лет это был серьезный удар по самооценке. Теперь мне под сорок. Если чему-то и научился за минувшие годы, так это пускать петуха. Но, как ни странно, на сей раз все обернулось иначе: меня взяли в группу.

Глава 16

Принято считать, что первые годы эмиграции – самые тяжелые прежде всего из‐за нехватки общения. Человек, вырванный из привычной среды, оказывается безъязык и одинок, пока не найдет себе подобных – из числа русских эмигрантов ли, троянских хардкорщиков или из любого другого числа. У родителей Вадика все вышло наоборот: в Чикаго у них довольно быстро образовался круг знакомых, были какие-то Гена и Мара (Гольднер-старший не без иронии заметил, что так звали отрицательных персонажей из известного романа Юрия Трифонова «Другая жизнь»); был нервный Вова, чей образ в воспоминаниях Вадика почему-то всегда потом ассоциировался с выражением «стучать лысиной по паркету»; была Регина из Житомира, «житомирская Регина». Это был не тот круг, о котором мечтали Гольднеры; в Ленинграде они вряд ли когда-нибудь сошлись бы с этими людьми. Но на момент эмиграции они были еще достаточно молоды, чтобы проявить гибкость, и, пока круг был, они собирались по пятницам, обсуждали, шутили, наливали и флиртовали, как герои Петрушевской или того же Трифонова. В Америке люди общаются по-другому, но Америка еще не успела впитаться. Это было общение по правилам советского быта, от кухонных бдений до домашней дискотеки под Modern Talking и Status Quo, рефлекторные телодвижения жизни, которой больше нет, вроде того танца, что совершает обезглавленная курица (кур, попавший не то в ощип, не то «во щи» – Гольднер-младший все не мог усвоить, как правильно).

Маленький Вадик терпеть не мог эти родительские пьянки с малоинтересными людьми, но потом, когда чикагский круг канул в небытие и его старики, уже освоившиеся в американской жизни, с каждым годом все глубже погружались в зыбучий песок одиночества, он стал чаще вспоминать ту чикагскую пору – трифоновских Гену и Мару, Вову Лысиной-по-Паркету, житомирскую Регину. Их завидную способность убеждать себя и других в своем эмигрантском счастье (мол, то, чем им приходится довольствоваться в этой новой жизни, и есть ровно то, о чем они всегда мечтали; как говорят американцы, fake it till you make it[124]). И то, как они перенимали американские выраженьица вроде «Shoot!» («Валяй!») или «You betcha!» («Само собой!»). Перенимали и употребляли неправильно. «Знаете, какую работу получил мой казин?[125] Это же просто юбеча!» Вспоминались их тогдашние разговоры, и, прокручивая в голове эту пленку, взрослый Вадик дивился тому, какую несусветную и вовсе не прекрасную чушь они, молодые, несли. Как Гена изрекал, что американцы – непуганые, потому что у них, дескать, всегда была свобода. «Они просто не знают, что такое страх. Вот пожили бы там, где мы, узнали бы». (Американец Дэмиен Голднер отвечает: знают, знают, еще как знают. Разве станет непуганый человек так держаться за свое оружие, за свои «Доктор Мартенс» и «музыку сильных»?) Или как паркетный Вова щеголял знанием американского английского и наставлял новичков: монету в двадцать пять центов здесь называют «кóра», а то, что происходит у Гольднеров по пятницам, называется «пáри». Кроме того, есть много разговорных словечек, не несущих в себе никакого смысла, слов-паразитов, например вводное слово «диджа». Бедному Вове было невдомек, что «кора» – это quarter, «пари» – party, а загадочное «диджа» – вовсе не слово-паразит, а вспомогательный глагол прошедшего времени и местоимение второго лица в вопросительной инверсии: «did you…»

Впрочем, взрослый, нынешний Вадик и сам не лучше: сколько прошло времени прежде, чем я понял, что словечко «жапсби», которое я то и дело вворачиваю в свою португальскую речь, выражая согласие, – это фраза «já percebi» («уже понял»)? Или что вопрос в конце фразы, который луандцы произносят как «нэ», – это não é («не так ли»)? Или «sei lá». Поначалу я думал, что это – сокращенное от «се ля ви». Так и использовал, пока мне не объяснили, что эта фраза означает нечто совсем иное. Оказалось, все это время вместо «такова жизнь» я говорил «кто его знает». Кроме того, выяснилось, что «sei lá» – это в основном бразильский сленг (сразу видно, что я основательно ознакомился с бразильскими телешоу). В Луанде так тоже иногда говорят, но те, кто в теме, предпочитают пришедшее из кимбунду «manhi».

Жапсби, сейла, тафиш («está fixe»[126]) – весь этот разговорный язык улавливается на слух и тут же употребляется – неправильно, интуитивно, в подражании местным. Так учатся говорить дети и иммигранты. Для первых это естественный природный процесс, для вторых – ситуативный способ выживания. У первых получается хорошо, у вторых – криво, но им может казаться, что хорошо. Ты не слышишь себя, не знаешь, насколько фальшивишь. Изучение нового языка сродни телесным навыкам, освоению какого-нибудь вида спорта, танца или музыкального инструмента, когда поначалу приходится запоминать много неестественных действий, паттернов, а когда начинает получаться, происходит как бы выход из себя. Твое тело может то, чего не можешь ты. Язык справляется лучше, чем мозг. И потому все эти «кора, диджа, жапсби» работают, достигают цели. Местные тебя понимают, даже если это случайное попадание. Помнится, как-то во время репетиции группы Error Of Division вокалист Дэмиен вошел в раж, выплескивая свой подростковый бунт под овердрайв и дисторшн колчевской гитары, и в порыве чувств выкрикнул по-русски «блядь». Ни у кого не возникло вопросов. Ребята просто решили, что он кричит «blood», и это круто. Милитаристская риторика стрэйт-эдж – веганство, кровавая битва добра со злом, за ценой не постоим, грянет возмездия гром и все такое. «Я заценил, как ты крикнул „blood“, это было кайфово», – похвалил после репетиции Колч. Баг неожиданно превратился в фичу, и Вадик уже сам не был уверен, какое слово сорвалось у него с языка, русское или английское. Как бы то ни было, его поняли.

Как ни крути, изучение нового языка – один из лучших методов самопознания. Ученые (не только британские) выяснили: до определенного возраста все языки, которые человек учит, локализуются в одной и той же части мозга, а после – уже в разных. Поэтому после пубертатного периода человек не может стать билингвом. Вероятно, это касается не только языка: у тех, кто эмигрировал во взрослом возрасте, навсегда остается раздвоенное сознание, а у тех, кто уехал ребенком, сознание смешанное, гибридное. Русское и американское делят одну мозговую жилплощадь. Впрочем, бывают самые разные варианты. Ты встречаешь людей, приехавших в восемнадцать или двадцать лет, говорящих по-английски хорошо, но с чудовищным акцентом, и потому, что есть этот акцент, тебе кажется, что твой собеседник до сих пор лучше владеет родным языком; что в пространстве родного языка этого человека до сих пор больше, чем в англоязычии. Но это не так, его там не больше, а меньше. На родном он, конечно, говорит без акцента, но тот язык обеднен, выхолощен, от него осталась только оболочка. И, конечно, где язык, там и сознание. На юрфаке со мной учился один поляк, попавший в Америку в двадцать с небольшим. Английским он владел в совершенстве, но – этот акцент, эти интонации, а вместе с ними и все остальное – реакции, интересы… Все казалось каким-то гротескным, донельзя утрированным, эдакая пародия на «американскость». Меня дико раздражал этот неуклюжий закос под «all‐American boy», и нам было трудно общаться, потому что я все время пытался «вывести его на чистую воду», понять, кто скрывается за маской (ведь не может же это ходульное быть его настоящим «я»!). Его же, понятное дело, раздражали мои беспрестанные попытки достучаться до него-настоящего (тоже мне доктор Фрейд нашелся!). Однажды, когда я как бы невзначай поинтересовался, часто ли он ездит в Польшу, он посмотрел на меня так, как будто видит впервые, и сказал с расстановкой: «Мой билет был в одну сторону. А твой разве нет?»

Теперь нас целое поколение, гибридных людей, которым нужны другие слова, другой язык. Я это понял на русско-американском музыкальном фестивале «Джетлаг», куда меня вытащила Лена лет десять тому назад. Вокруг были сотни таких же, как мы, выросших в Америке и при этом вовсю распевающих песни Земфиры и «Мумий тролля». Нужен новый язык, выход во что-то еще. Может, даже повторная эмиграция, чтобы как-то разъять эти две слипшиеся части гибридного «я» или выпустить их на волю из того тесного пространства, в котором они привыкли сосуществовать. Хотя, разумеется, никакой повторной эмиграции в наше время быть не может, потому что есть Фейсбук, есть Вотсап, есть возможность вернуться. Но есть и новый язык, жилец уже другой части мозга, захламленной, точно жилище Ману, всякими диковинными вещицами непонятного предназначения. Когда-нибудь хозяин разложит все по полкам, наведет порядок, разберется во всех своих «кора», «диджа» и «жапсби». Новый язык, а вместе с ним и новое сознание войдет в подкорку, и я, говоря по-русски или по-английски, того и гляди, начну безотчетно калькировать причудливые обороты португальской речи. «Я пребываю с голодом» («Eu estou com fome»); «Именно что это, что сеньор хочет поесть?» («O que é que o senhor quer comer?»). Променяю комара, который носу не подточит, на блоху за ухом[127]. Забуду значение поговорки «ни мычит, ни телится» (излюбленная фраза моего отца), потому что в португальском есть ровно тот же фразеологизм («não tugir nem mugir»), но означает он совсем другое, что-то вроде «молчит, как партизан на допросе». Возможно, я уподоблюсь тем двум кубинцам, которые как-то раз прижали меня к стенке в гостиничном баре и весь вечер наперебой трубили о том, как прекрасна их родина, где они оставили свои семьи четверть века назад, и как ужасна Луанда. Это были последние из многотысячного десанта кубинских специалистов, ниспосланного Фиделем Кастро в ответ на мольбы Агостиньо Нето. В начале девяностых, когда эшелоны врачей, учителей и военных консультантов отбыли обратно на Остров свободы, эти двое почему-то решили остаться и с тех пор тоскуют по родной Гаване, напиваясь в экспатском баре после дежурств в больнице Мария Пиа. За минувшие четверть века они так свыклись со своей ностальгией, что не могут без нее жить. Куба стала для них вечной Итакой, а полупьяный саудад заменил Пенелопу. Что, как и я однажды стану таким же? По крайней мере, я смогу сказать себе, что познал другой мир. Тот, о котором мои родители и их знакомые имели самое смутное и нелепое представление.

Когда разговор выходил за пределы Советского Союза и Соединенных Штатов Америки, чикагские знакомые родителей обнаруживали какую-то особую дремучесть. Все неевропейские страны представлялись им «жаркими», как будто весь мир за пределами Европы жил «в желтой жаркой Африке, в центральной ее части». Объяснять, что в Китае, Японии или Иране зимой бывает холодней, чем в Америке, было бесполезно. Про Африку же, если когда и вспоминали о существовании этого континента, говорили исключительно языком советских газет: Африка – это там, где «поднимает голову военщина» (через тридцать лет пребывания в Америке, когда живой русский язык окончательно уступит место иммигрантскому суржику, эти газетные штампы будут последним, что останется из «языкового багажа»; они – что-то вроде невесть откуда взявшейся старой открытки или календарика, пролежавшего все эти годы в ящике комода). Сами родители были получше осведомлены, но и их картина мира не соответствовала, как мне казалось, никакой действительности. Большая ложь, сотканная, как лоскутное одеяло, из множества маленьких правд. Излюбленная американская фраза «first world problems»[128] и ее русский эквивалент – присказка про голодающих африканских детей. «Вот ты тут страдаешь из‐за пустяков, а в Африке дети умирают от голода». Раньше в этой сентенции, при всей ее назидательности, мне слышалось только хорошее: наставление всегда быть благодарным за то, что у тебя есть, и не забывать о тех, кому повезло меньше, чем тебе. Но теперь, проведя некоторое время в той самой Африке, где, по мнению моей родни, все дети пухнут с голоду, я воспринимаю эти «first world problems» иначе. Слышу в этой фразе высокомерие, самодовольство, уютную мысль, что где-то есть целый континент (или страна?), где все плохо и очень плохо, сущий ад, как на планете Железяка, и как хорошо, что мы не там, что у нас все хорошо, хоть иногда нам так и не кажется… Великоимперское невежество и снобство, успешно выдающее себя за гуманизм.

Сестренка Элисон, так та просто была уверена, что все выходцы из Советского Союза – отпетые расисты. Но она, миллениалка, родилась в Америке и тоже многого недопонимала. В Нью-Йорке ее круг состоял в основном из таких же, как она, американцев во втором поколении. Моя же нью-йоркская компания состояла из… стоп. Какая такая «нью-йоркская компания»? После Трои и колледжа никакой компании у меня никогда не было; были только разрозненные знакомые. Преимущественно эмигранты, причем из самых разных точек земного шара. Эмигрант вечно ищет себе подобных, поэтому ему проще и естественней сойтись с другими эмигрантами, чем с коренными; кажется, с эмигрантами больше общего, откуда бы они ни приехали. Оттого что в эмиграции ваш опыт схож и схожи реакции, ощущения, у тебя может сложиться впечатление, что и до эмиграции у вас тоже было много общего; что то место, откуда приехали они, похоже на твою собственную old country. Что жизнь в Африке похожа на жизнь в Ленинграде. Побывать в Африке стоит хотя бы ради того, чтобы развеять эту иллюзию, понять, что экстраполяция была ошибочна: нет-нет, ничего общего; эмигрантский опыт – это единственное, что роднит тебя с другими пришельцами. А стало быть, и никакого «своего круга» быть не может. Только отдельные люди, ставшие по-настоящему близкими, – не важно, откуда они, важно только то, что они здесь.

По правде говоря, я и сам многого недопонимал. Осознал это, когда попал в Анголу. Например, я знал, что бывшие соотечественники со своим заскорузлым расизмом считают африканцев «мартышками», но был удивлен, узнав от Жузе, что и местные полны стереотипов относительно русских (которых в свое время здесь было немало): считают, что от них дурно пахнет, что они только и знают, что глушить водку, что они тугодумы, ходят по Луанде в тулупах и валенках и говорят на очень ломаном и очень смешном португальском. В луандских анекдотах советского времени русские фигурировали примерно в том же качестве, что в русских анекдотах – чукчи. Неуклюжие и непроходимые, дикие люди с севера. Чукча, но чукча с автоматом. Советских солдат в пропахших потом синих униформах называли синими муравьями. Они не считались белыми – колонизаторами, эксплуататорами, «дьяволом с кнутом» или теми, от кого можно многое почерпнуть; эту вакансию уже заняли португальцы. Другой – это давно не португалец, а русский, кубинец, китаец. Хотя привыкли и к этим. С кубинцами вообще отдельная история, для некоторых из них это – возвращение на историческую родину, ведь предки нынешних афрокубинцев были вывезены как раз из Анголы. Сколько их здесь было после Дипанды, кубинских врачей и учителей, советских консультантов из Госплана, болгарских агротехников и немецких спецслужбистов, безликих работников Штази. После девяносто первого года их сменили другие – наблюдатели из ООН, правозащитники и миротворцы, доброхоты из благотворительных организаций с миссионерской подоплекой, активисты НПО. А с начала 2000‐х потянулись израильские и бразильские предприниматели, менеджеры инвестиционных фондов, технические и юридические консультанты, люди из большого корпоративного мира. Вернулись и португальцы, чей массовый исход пришелся на начало семидесятых. Тогда, после революции и в преддверии гражданской войны, из страны уехали порядка трехсот тысяч белых; и те же триста тысяч, португальцы и белые ангольцы португальского происхождения, приехали обратно в поисках заработка. А вместе с ними – испанцы, итальянцы, англичане, американцы, индийцы, китайцы. «Ливанцы», то есть выходцы из любой арабской страны. Будь ты сирийцем, иракцем, саудитом, тебя все равно запишут в ливанцы. Согласно местному стереотипу, ливанец – это маклак, неблагонадежный делец, на которого при необходимости можно повесить всех собак. Неблагонадежней ливанцев только мигранты из других африканских стран. Ловкие нигерийцы, сенегальцы, малийцы в безразмерных бубу[129], осевшие в районе Мартиреш-де-Кифангондо и построившие там мечеть. Гастарбайтеры (в колониальные времена сказали бы «монангамбе», «контратаду») из Западной Африки, чьи родные страны превратились в прозвища, заменившие их настоящие имена на перекличке где-нибудь на складах Вианы или в порту: «Ça va, le Congo?» – «Oui, Mali, ça va». Так, помнится, в русской тусовке в Покипси был один парень из Одессы, чьего имени никто не помнил; звали просто Одессой. Коренные ангольцы, для которых все одно, Гвинея ли, Мали или Сенегал, называют лавочников из Западной Африки собирательным «мамаду».

Здесь, как в Нью-Йорке, у каждой группы есть своя географическая ниша. Европейцы кучкуются в южных районах вроде Луанды-Сул и Талатоны. Китайцы селятся в основном на окраинах, периодически совершая вылазки в более фешенебельные части города, где они берут приступом казино «Золотой лев» или «Тиволи».

К иностранцам в Луанде привыкли и для всех придумали пейоративные этнонимы. Конголезцев, к которым здесь относятся как в США к мексиканцам или как в России к таджикам, называют лангаш; бразильцев – зукаш, португальцев – тугаш, мозамбикцев – мосамбаш, южноафриканцев – жапьеш, белых южноафриканцев – каркамануш, пришельцев с Кабе-Верде – буджурраш. Белый человек – пула, мунделе, кангунду, нгуэта; чернокожий – прету, макала, мбумбу; мулат – латон. Я стараюсь избегать всех этих слов, так и не разобравшись, какие из них считаются оскорбительными, а какие мне, белому иностранцу, можно употреблять. Как-то раз, сев в кандонгейру, мы с Жузе с удивлением обнаружили, что водитель – китаец. Когда маршрутка выехала на руа дус Эроиш, водитель дал газу, но тут какой-то незадачливый зунгейру буквально бросился под колеса. Водитель резко затормозил, и дородная пассажирка с маленьким телевизором на коленях чуть не саданулась о лобовое стекло. Высунувшись в окно, китаец заорал на пешехода на чистом португальском: «Volta para o Congo com a tua catinga, langa cagado!»[130] Жузе рассказывал, будто у китайцев здесь уже есть свои гангстеры, свои банды. Оно и понятно: ведь первые китайские работники в Анголе, как и первые португальские поселенцы несколькими веками раньше, все были зэками. Для них Ангола так и осталась исправительной колонией – со всеми атрибутами, от нехватки женщин (Китай, как и Португалия, долгое время посылал сюда только мужчин) до надежды начать по окончании срока новую жизнь на новом месте.

Есть Чайна-таун, Cidade da China, с китайскими ресторанами и большим шопинг-центром Yongxin; есть китайское телевидение, раз в неделю выходит китайская газета. Да и за пределами Чайна-тауна некоторые районы Луанды с их китайскими новостройками уже выглядят как окраины Шанхая или Гуанчжоу. Было время, когда многие ангольцы мечтали поехать учиться в Россию, но сейчас все больше тех, кто едет в Китай и возвращается на родину со знанием китайского языка. Несколько раз мне случалось увидеть на улицах Луанды анголо-китайскую пару. Китаянка и анголец идут по улице, держась за руки, и болтают по-мандарински. У меня при виде такой сцены всегда комок подступает к горлу. Но все же такое встречается нечасто. Большинство ангольцев продолжает относиться к китайцам с подозрением, если не хуже. Были случаи нападений, даже убийств. Многие китайские работники стараются не выходить из дому после наступления темноты, да и вообще мало выходят – живут незаметной, параллельной жизнью, и условия этой жизни едва ли не хуже, чем условия жизни в муссеке. Бараки с комнатами без окон, в которых ютятся по десять человек. Некоторые не выдерживают и сбегают из города в деревню. Там они строят дом какому-нибудь собе, получая взамен разрешение остаться. Берут жену, начинают новую жизнь. Никто их не ищет.

Какой должна была быть прежняя жизнь человека, чтобы от нее можно было так запросто избавиться? Или это Ангола – такое место, где легко распрощаться с прошлым; куда затем и приезжают, чтобы начать с нуля? Взять хотя бы тех белых ангольцев, сосланных за прошлые грехи или добровольно приехавших за новой жизнью, но готовых в любой момент еще раз сняться с места, бросить все. В 1975‐м они ровно это и сделали, совершив массовый исход в Португалию – триста тысяч «возвращенцев». А еще тридцать лет спустя те же триста тысяч португальцев снова приехали сюда на заработки, привлеченные, как и я, радужными перспективами небывалого экономического роста. Впрочем, что касается ангольцев европейского происхождения, после Дипанды их осталось здесь не так мало, как я предполагал. Я-то считал, что белые ангольцы все до единого слиняли, когда началась война. Оказалось, не совсем так: в годы войны здесь еще оставалось немало белых, некоторые из них даже участвовали в военных действиях на стороне МПЛА, партизанили в Майомбе, как писатель Пепетела. Белые комиссары МПЛА, бородатые очкарики в водолазках. На архивных фотографиях той эпохи они выглядят точь-в-точь как советские диссиденты семидесятых. А где-то в Шибиа или Лубанго до сих пор есть белые поселенцы, которые вообще не в курсе событий последних полувека. Они родились там, на фазенде, их родители родились там и прожили всю жизнь на отшибе, у них по десять детей и по двадцать внуков, на их лицах – легкая печать вырождения, результат кровосмешения, но в целом это хорошие, душевные люди, соль земли. Они белы, как бумага, и считают себя коренными ангольцами. Бранголануш[131], одно из племен Анголы. Они олицетворяют ту часть жизни, которую не могут затронуть никакие катаклизмы. Необходимый субстрат. Без их счастливого невежества и простодушной уверенности в завтрашнем дне не было бы вообще ничего, мир не смог бы выстоять. Из поездки в Уамбо мне запомнилась пожилая пара – владельцы антикварной лавки, где вся мебель была сплетена из тростника. Он – черный, она – белая, оба – коренные ангольцы. Недавно справили золотую свадьбу. Вместе строчат на швейной машинке (он держит отрез, пока она делает строчку), вместе читают газету, передавая друг другу очки (у них в хозяйстве – всего одна пара). Бывает и такая жизнь.

Что сказали бы те чикагские взрослые, если бы узнали, что маленький Вадик однажды переедет в Анголу? Можно себе представить. Или нет, нельзя. Ничего нельзя даже как следует вспомнить, а уж тем более представить. Ни себя, ни других в прошлом, спроецированном в альтернативное будущее. Не получается. А хотелось бы. Заглянуть туда, куда заглянуть невозможно. Узнать, например, каким был мой отец, когда меня еще не было на свете; когда он еще не знал, что у него будет сын. Я пытаюсь – и не могу – представить отца, когда ему было под сорок, на месте нынешнего себя. Как бы он тогдашний жил здесь и сейчас, как воспринимал бы окружающий меня мир? Насколько мы с отцом на самом деле похожи?

Меня не покидает ощущение, что мне не хватает этого знания. Но я не могу уже представить – вспомнить – даже самого себя до того, как родился Эндрю. И точно знаю, что взрослому Эндрю будет не хватать того же самого, только еще больше, чем мне. Потому что я в основном (за вычетом двух лет) все-таки рос с отцом. И хотя у нас никогда не было близких отношений, само присутствие отца значило куда больше, чем любая близость на расстоянии. Тем более что с Эндрю и близости на расстоянии тоже нет, сколько бы я себя ни обманывал. «Выпишу его сюда, поговорю с Леной. Пусть приедет погостить хотя бы недели на три. Все-таки это не то же самое, что бессмысленные воскресенья на Кони-Айленде». О, эти воскресные свидания, еженедельный «квалити-тайм». Только один раз за все время мне показалось, что у нас с сыном возник настоящий контакт. Мы играли в ролевые игры, что-то про драконов и темницы, и я обнаружил в себе неожиданную способность изображать дракона. Эндрю хохотал. Играли долго, и я думал: вот оно, то, что надо. Почему же я раньше не понимал? Подумал: это и есть тот самый переломный момент в отношениях с сыном, о котором мы оба мечтали. Как будто внезапно найден какой-то ключ или запасной ход, которым отныне можно будет пользоваться. Но на обратном пути в Вашингтон-Хайтс, когда я завел речь о том, как было прекрасно вместе играть в драконов, Эндрю равнодушно пожал плечами: «Да, было прикольно». Казалось, он уже обо всем забыл.

Что происходит в голове у маленького человека, носящего мою фамилию? Чем хуже я понимаю сына, тем больше переживаю за него, вглядываюсь в лицо, то похожее, то непохожее на мое собственное, вижу в нем тень будущих передряг и стараюсь бодриться. Все будет хорошо. Это просто нормальный страх за детей, самая древняя из человеческих эмоций. Недаром у мбунду столько сказок про Китуту, беса, который вселяется в ребенка и делает его увечным. Откуда этот лейтмотив – связь между детством и нечистой силой в традиционных мифах? Проекция родительских страхов? И ведь это Африка, где родителям не приходится, как в Нью-Йорке, все время волноваться, ни на секунду не выпускать дитя из поля зрения. Африканцы привыкли жить одной большой семьей, где к чужим детям относятся как к своим, все в ответе за всех и, если надо, присмотрят. Если и у них тот же древний страх, что тогда говорить про нас, бранкуш…

До какого-то момента у меня были близкие отношения с матерью. В Ленинграде она была учительницей русского языка, работала в той же школе, где я учился. Ленинградская мама – импозантная, строгая и всезнающая. Определяющая фигура в жизни сына. И даже в первые годы эмиграции еще держалась – чего? Принципов, навыков? Ратовала за чистоту языка, прививала мне любовь к русской литературе. Вообще вела себя так, как если бы мы собирались вернуться на Петроградскую сторону или даже не уезжали оттуда. Я интуитивно подыгрывал, воспринимал материнские странности как данность. И когда случилось то, что у нас в семье по российской привычке назвали «нервным срывом», я не нашел ничего лучшего, как убедить себя, что у мамы все в порядке. «Положили на обследование» – так объяснял я ее госпитализацию соседям (ни Шэрон, ни Луису с Луизой нельзя было рассказывать всю правду), а затем и самому себе. Вместо того чтобы навещать ее в больнице, мчался на репетицию. Именно в это время я окончательно переселился в панковский сквот с Колчем и Клаудио. Потом ее выписали, и она, заторможенная от лекарств, обняла нас с Элисон в больничном вестибюле со словами «Теперь все будет иначе». Мне показалось, что за время, проведенное в больнице, у нее изменились глаза. Глазные яблоки стали как будто белее, а ресницы – не такие густые, как раньше. Кроме того, я заметил, что ее правая бровь теперь все время приподнята, как если бы она постоянно пребывала в легком недоумении.

По возвращении она устроилась на работу секретаршей в частной стоматологической клинике. Если не считать некоторой отчужденности, это была почти прежняя мама, и мне не составило труда снова убедить себя, что все в порядке. Но потом были другие госпитализации, и после каждой мать все больше отдалялась от нас с Элисон и, как ни странно, все больше сближалась с отцом. «А старики-то у нас окукливаются», – сказал я сестре, на что Элисон в свойственной ей манере ответила, что наша мать просто стерва. Странно: ведь это я был когда-то трудным подростком, «вундеркиндом-троечником», как называл меня отец, а младшая сестра была пай-девочкой, опорой для отца, пока мать была в психушке, а старший брат – в сквоте. Из-за существенной разницы в возрасте мы с сестрой никогда не были особенно близки, но всегда понимали друг друга на уровне страхов и того, что причиняло нам боль. И вот она, Элисон, рубит сплеча, не желает знаться с матерью, виня ее за то, что у нас в семье «все расстроилось» (что именно, Элисон?), а я вырос адвокатом, человеком неконфликтным, предпочитающим «обтекать» все проблемы. Человеком, всегда умеющим найти нужные подпорки. Предпочитающим плохой мир хорошей войне. И я звоню им из своего далека, разговариваю по заученной схеме (шаг влево, шаг вправо – провал в бездну молчания на другом конце провода) и думаю о том, что все эти годы, последовательно отдаляясь, «окукливаясь», родители, видимо, пытались обезопасить – кого? Элисон ответила бы: «себя». Но я уверен: не себя, а, в первую очередь, нас с Элисон. Подготовить детей к своему уходу.

***

На французский и итальянский «я по тебе скучаю» переводится с помощью глагола manquer/mancare и означает буквально «ты – недостающая часть меня». По сравнению с этим анлийское «I miss you» кажется пресным, и даже русская фраза «мне тебя не хватает» с ее безличной глагольной формой не передает физического ощущения недостающей части в «tu me manques» или «mi manchi». Но дальше всех, как я понял, зашли португальцы. Так же, как в эскимосских языках есть тридцать три названия снега, а у японцев – две дюжины слов, означающих разные формы ритуального самоубийства, в португальском есть куча способов сказать «я по тебе тоскую». И если «eu sinto a tua falta» («я чувствую твое отсутствие») звучит привычно, то аналогов фразам c использованием магического слова «saudade» в других языках, кажется, нет. Eu sinto saudade de ti, tenho saudades tuas…

В Луанде наши виртуальные отношения с Вероникой приобрели новое мучительное качество, которое иначе как «saudade» не назовешь. Саудад, тысяча саудадеш. Я ощущал ее отсутствие каждую секунду, хотя переписывались и перезванивались мы даже чаще, чем в тот последний месяц в Нью-Йорке, когда снова стали общаться после трехмесячной паузы. На трансатлантическом расстоянии общение стало другим, оно – vazio[132], как сказали бы португальцы, у которых есть вдобавок целый синонимический ряд для обозначения этой пустоты: vazio, vago, vão, nulo… Пустой, порожний, полый… Из пустого в порожнее. Я рассказывал ей о своих текущих делах и впечатлениях, она отвечала остроумно и бессодержательно, задавала дежурные вопросы. Никаких строчек из Пастернака, выдаваемых за свои, или своих, выдаваемых за Пастернака, в этом разговоре больше не было. Я тосковал по нашим лучшим моментам, мне хотелось любить ее как раньше и чтобы она любила меня как раньше. Помнится, в ту начальную пору, оставляя мне сообщения на автоответчике, она всегда называла свое имя и фамилию. Только один раз изменила этой дурацкой привычке – представилась так, как обычно представляются близкие люди: «Это я». Звонок накануне разрыва, после ее возвращения из Сан-Диего. «Это я, Дем. Перезвони». Вот что остается. Несколько фраз, выхваченных из того разговора. «Мы же с тобой с самого начала знали, что живем как бы взаймы и придет время, когда надо будет расстаться. Ну вот, милый, нам пора». И то, как она это сказала, почему-то напомнило мне эпизод из любимого в детстве фильма «Мэри Поппинс, до свидания». Просто ветер переменился, вот и все. Теперь он дует с моря, солоноватый ветер Байи-де-Луанда, поднимающий пыль, навевающий воспоминания. Обрывки разговоров из прошлой жизни, которая случилась со мной всего год назад – и уже успела стать «прошлой». Будто книга, прочитанная по диагонали. Нет, не Мэри Поппинс, скорее экзальтированная проза Луандину Виейры. «Наша любовь родилась втайне, тайком, была тайной с самого начала и таковой вынуждена остаться, в постепенно сгущающихся тенях сомнений, ревности, горечи, мнительности, подозрений… все это растет, как плесень, которая любит тень и прохладу, на чувствах, пока они полностью не сгниют». Излияния ангольского классика отвечают моим растрепанным чувствам. Когда я слышу звоночек Вотсапа в чужом телефоне, у меня срабатывает павловский рефлекс, и я тянусь за мобильником, в тысячный раз проверяю сообщения. «Все напоминает о тебе…» Особенно музыка, музыка напоминает как ничто другое. Но музыка и помогает. Правда, не та, которая нас связала (стандартный хит-парад восьмидесятых и девяностых), а другая, не имеющая к воспоминаниям о Веронике никакого отношения. Оголтелая музыка, которую я с недавних пор не только снова слушаю, но и снова сочиняю. Она предназначена для выплескивания наружу всего, что накопилось с годами у интроверта, привыкшего думать, что он – экстраверт. Как метко пошутил однажды Жузе, «хардкор – это наше фаду». Фаду до упаду.

Возможно, единственное, что нас с ней до сих пор роднит, – общий факт биографии, студенческая юность в Покипси. А может, и ленинградское детство, о котором мы столько говорили, когда познакомились с легкой руки танцовщицы Рэйчел. В Луанде я вспоминаю свое детство из‐за советских атрибутов, стремительно вытесняемых китайской застройкой, но не вытесненных еще до конца. Вспоминаю тем чаще и подробнее, чем толще стена между мной и миром, в котором я теперь живу, миром кимбунду-португальской речи, реальным и непроницаемым – по контрасту с тем уютным виртуальным мирком, в котором я существую по вечерам, общаясь с Вероникой по скайпу. Но и тот виртуальный мир становится все недоступнее.

В последнее время мне часто снится один и тот же сон. Я выключаю компьютер, понимая, что наши отношения с Вероникой закончились раз и навсегда, и в этот момент мир вокруг меня меняется, как если бы вместе с отношениями выключили виртуальный фон. С декораций слетает вся сказка, ссыпается штукатурка иллюзий, кучер превращается обратно в крысу. Я снова в своей нью-йоркской квартире. Я вернулся из Анголы два года назад – после того, как меня выгнали из фирмы. В течение этих двух лет моя африканская жизнь продолжалась только в разговорах по скайпу: я врал Веронике, что звоню из Луанды, рассказывал про то, как сложно работать с Синди; про Жузе и неожиданный успех нашей группы; про мои успехи в адаптации на новом месте и освоении португальского. Когда мы встречались в Нью-Йорке раз в два или три месяца, я говорил ей, что приехал на несколько дней. Она провожала меня в аэропорт, после чего я возвращался обратно в свою неубранную холостяцкую квартиру в Уильямсбурге. У меня давно нет постоянной работы. Вот уже два года, как я не общаюсь ни с родителями, ни с Леной, ни с Эндрю. Иногда созваниваюсь с сестрой – и тоже вру, что звоню из Луанды. И вот теперь, когда не с кем больше говорить каждый вечер по скайпу, необходимость в остальном вранье отпала сама собой. Не надо больше врать ни Элисон, ни себе. Можно наконец позвонить родителям, Лене – и сказать им всю правду. Чистосердечное признание, после которого остается только повеситься. Обычно мои сны бессвязны, но этот настолько подробен и правдоподобен, что по пробуждении мне требуется некоторое время, чтобы прийти в себя.

Накануне отъезда в Америку, когда мне разрешили сообщить одноклассникам, что мы уезжаем, я чувствовал себя королем. У нас в классе никто не бывал за границей, кроме одной девочки, уехавшей двумя годами раньше с семьей на Кубу. Но США – это тебе не какая-то там совковая Куба. Это Сталлоне и Шварценеггер, Рэмбо и Рокки, Рейган и «Звездные войны», Майкл Джексон и Майкл Джордан, джинсы и жвачка бубль-гум, все фантики и вкладыши мира. Мне завидовали, смотрели снизу вверх. И друг Валера Смирнов, не выдержав, решил хотя бы чуть-чуть оттянуть восторженное внимание на себя: сказал, что и его летом повезут за границу, сначала в Чехословакию, потом в Германию. Отец намылился в командировку и берет Валерку с собой. Это будет в июне, почти тогда же, когда я поеду в Америку. Выходит, два дружка, В. и В., отправятся в заграничный вояж одновременно. Повидают свет, смогут потом обменяться впечатлениями. Но к осени, когда до меня стало понемногу доходить, что я уже не вернусь в свою ленинградскую школу и не покорю самую красивую девочку в классе рассказами об Америке, пришло письмо от другого закадычного друга, Сани Семенова. Там говорилось: «Между прочим, Смирнов все наврал. Ни в какую Европу он летом не ездил. И с ним теперь никто из наших не дружит». В другое время я мог бы и позлорадствовать, но тогда, прочитав эту сенсационную новость, почувствовал только тоску: по крайней мере, Валерка у себя дома, в Ленинграде.

И вот Валера Смирнов – это я, Дэмиен Голднер, без малого два года вравший про «заграницу». Все это время я отдавал себе отчет, что живу в выдуманном мире; кажется, вся моя предыдущая жизнь, раздвоенная и расстроенная, между языками и странами, ее половинчатость и необходимость довыдумывать себя всякий раз при переходе в новую среду, все вело к этому окончательно выдуманному миру, а Вероника была входом в этот мир, и сейчас, когда все рухнуло окончательно, мне не за что ее винить. В конце концов, самое лучшее, самое заботливое, что она могла сделать, – это меня бросить. Что она и сделала, оставив меня наедине с моим «фаду до упаду». Саудад, тысяча саудадеш.

Звонит телефон. Я уверен, что это Лена. Но когда я открываю глаза, телефон оказывается будильником. Я нажимаю на «snooze», но заснуть уже не могу. Лежу с закрытыми глазами. Ни с того ни с сего вспоминаю, как Лена однажды сказала:

– Когда муж и жена начинают друг другу надоедать, должен появиться кто-то третий. И тогда брак либо распадется, либо, наоборот, станет прочнее.

– Кто же у нас будет третьим?

– Понятно кто. Либо ребенок, либо любовница.

– Хорошо хоть, что не теща, – сострил я.

Это было в самом начале нашей семейной жизни, Эндрю еще не родился, ее мать и бабушка жили еще далеко от нас. Была зима, мы с Леной грипповали, смотрели «Служебный роман» и по традиции парили ноги в казане, который часто использовали вместо таза (и никогда – по назначению). «Парили ноги на пáру. На пáру… на парý. Пропарили… пропали…» – бормочу я, чувствуя, как проваливаюсь обратно в сон.

Глава 17

В период страстного увлечения историей Анголы (попытка лучше понять окружающую меня действительность или, наоборот, бегство от нее) я проглатывал все, что попадалось под руку, от академических трудов до сборника ангольских сказок. Сбор материалов, необходимый research для моего «романа с Анголой». Альфаррабишта[133] на улице Майора Каньянгулу, недалеко от дома, в котором живет Карлуш, стала любимым местом. От американцев я не раз слышал, что русские сказки – страшные; младшая сестра Элисон говорила то же самое. Мне самому никогда так не казалось. А вот сказки мбунду и вправду показались и странными, и страшными. Они не похожи на европейские, сюжетно непредсказуемы, и в них часто нет ни справедливого возмездия, ни обязательного хеппи-энда, а есть сложный философский смысл, не до конца понятный, скрывающий какое-то совершенно другое мировоззрение. Некоторые из них поражают своей психологической точностью. Устное народное творчество? Вряд ли. Лучше бы написать «автор неизвестен». В том, что автор был, можно не сомневаться. Ранний ангольский классик, чье имя затерялось в веках. Взять хотя бы известную легенду «Илунга и Луежи». Жизнеописание царицы Луежи, правительницы Лунды в конце XVI века, и ее братьев, один из которых был изгнан за отцеубийство и впоследствии возглавил отряд жага, сражавшийся на стороне португальцев против войск королевы Нзинги Мбанди. Это уже не безыскусная сказка, которую бабушка в деревне амбунду рассказывает на ночь внукам, а целый учебник истории, только в сказительной форме. Другие сказки – покороче и попроще; в них нет эпичности, зато есть, например, занимательный экскурс в местную зоологию. Мне не сразу удалось разобраться в этих животных саванны. В сказочных диалогах все они называют друг друга «дядюшка» и «племянничек», и поди пойми, кто есть кто. Португало-английский словарь тут не в помощь, на стандартном португальском эти звери называются по-другому. Всякий раз приходится рыться в интернете, чтобы установить личность говорящего: биута – змея, мабеку – гиеновая собака, онса – леопард, тимба – муравьед, киомбу – бородавочник.

Еще хуже обстоят дела с орнитологией, там вообще черт ногу сломит. В университете у меня был знакомый, увлекавшийся бердвотчингом (в Америке это хобби очень в ходу). Впоследствии он объездил полмира с одной-единственной целью: наблюдение за птицами. Больше его ничего не интересовало. Увидев и опознав птаху, которой не видел раньше, он педантично записывал ее названия – сначала местное, затем латинское – в блокнот с пафосным названием «Птицы жизни». В Анголе ему было бы раздолье. Волнистые и красноухие астрильды, вдовушки-мухоловки, щурки, небесные грудки. Голубые кашеше, остроклювые гунгаштру, пестрокрылые кинжонгу. Камышовый хвост, сургучный нос, большая поганка… Бесконечное перечисление успокаивает и сводит с ума. К счастью, в партитуре ангольских сказок для всех этих пернатых не предусмотрено отдельных ролей, они невразумительно щебечут на заднем плане или, в крайнем случае, произносят монологи хором, как в древнегреческой драме. Зато насекомые выступают не на выходных ролях, а полноправными персонажами. Если хоть отдаленно знать местные реалии, нетрудно понять почему: птицы – те немногие, которых еще не перебили, – тенькают где-то в высоких ветвях мулембы. Вероятно, для ангольцев, родившихся в послевоенное время, когда в буше практически не осталось диких животных, эти народные сказки с их изобилием всевозможного зверья стали чем-то вроде фэнтези. Звери и птицы, которых никто никогда не видел. Зато насекомые – комары, муравьи, пауки – всегда с тобой.

Насекомые – реальность, данная африканцу в самых разнообразных ощущениях. Белые муравьи точат прогнившие балки, комары звенят в ночном воздухе. От укусов мошки тело чешется так, что хочется стать рыбой, с которой повар счищает чешую в маришкейре[134] на Илья-де-Луанда. Но ко всему этому привыкаешь быстрее, чем можно было бы предположить. В Америке мне часто снились кошмары в духе шоу «Survivor», в которых по мне ползали насекомые. А здесь колонны муравьев бороздят просторы моей квартиры денно и нощно, легко преодолевая препятствие в виде человеческой руки или ноги. Муравьи-лазутчики, в чьи обязанности, по-видимому, входит исследование новых территорий для экспансии, деловито заползают под одежду. Они везде, и я только лениво давлю или стряхиваю их время от времени. Приходя домой вечером, привычно мажу расчесанные укусы антисептиком. Хозяйка предыдущей квартиры советовала использовать мукуа – мякоть плодов баобаба, которую здесь жуют, сосут, добавляют в напитки и в соусы, а заодно используют вместо шампуня, пищевой соды и закваски для творога. Хозяйка утверждала, что, если мукуа истолочь и поджечь, получится самый сильный природный репеллент. Она даже принесла свечу с этим самым мукуа. «Tenta isso»[135]. Эффект действительно был, но не такой, как она описывала. Не совсем репеллент, скорее наоборот. Мошкара слеталась на свет и, обгорев, падала на стол. Вся поверхность оказалась усыпана мертвыми насекомыми. Мухи, мушки, мотыльки. В путеводителе Lonely Planet писали о мухе цеце, разносчике сонной болезни. Но никакой цеце я тут не видел (может, просто не знал, как опознать). Зато есть комары, чьи укусы чреваты малярией. Первое время я пытался спать под противомоскитной сеткой. Оказалось слишком душно, особенно после того, как полетел кондиционер. Отказавшись от сетки, стал принимать профилактические дозы доксициклина, из‐за чего боялся бывать на солнце (в указаниях по применению упоминалось страшное слово «фототоксичность»). Потом плюнул: малярия так малярия. К счастью, в Луанде этого добра не так уж много. Или просто мне везет – до сих пор ни разу не заболел, хотя комары кусали меня даже в сезон касимбо.

В сказках вся эта живность представлена в выгодном свете; паук, комар и муравей – в числе положительных героев. Это ведь только с точки зрения бранкуш от насекомых один вред. Африканец мыслит иначе: кроме прочего, это еще и пища. На рынке продают и жареную тростниковую крысу, и гусениц. Африканские деликатесы. Оказалось, кузнечики по вкусу отдаленно напоминают фундук, а жареные муравьи похожи на семечки – забытый вкус детства. Можно лузгать эти «семечки», пока читаешь предания ангольской старины, периодически стряхивая с себя живых муравьев.

В повести «Кималауэзо», одном из выдающихся образцов ангольского фольклора, описывается вполне юридическая ситуация. Эта повесть похожа на истории из «Тысячи и одной ночи»: сказание с несколькими сюжетными линиями и «матрешечной» структурой, своего рода энциклопедия местных обрядов и обычаев. Жена вождя Кималауэзо, возжелав своего пасынка Лау, уговаривает мужа, чтобы тот пригласил Лау, живущего в столице, погостить у них. Во время его визита она безуспешно пытается его соблазнить. Когда становится понятно, что ее чувства безответны, она хватает нож, наносит себе раны, а на следующий день показывает мужу свое израненное тело и говорит, что пасынок пытался ее убить. Вождь Кималауэзо допрашивает Лау, выясняя, что же произошло, но тот молчит. Тогда вождь сзывает совет старейшин и устраивает суд. Защитниками Лау на суде выступают его братья. Каждый день они рассказывают странные байки, не имеющие отношения к делу, но иносказательно намекающие на невиновность Лау. И каждый день старейшины, озадаченные этими рассказами, решают отложить суд до завтра. Это продолжается в течение многих дней, пока судьи, вконец замороченные, не сдаются и не отпускают Лау, признав его невиновным. Сказка об адвокатах.

Как выяснилось, в африканском миропорядке профессия адвоката и почитается, и порицается не меньше, чем в Америке. Сто лет назад, в период становления Первой Португальской республики, поселенцы только и делали, что судились, предъявляя бесконечные иски о правах на землю. Вот тогда-то и пригодились «сельские адвокаты» (привет, Вероника!), которые существовали здесь испокон веков. Адвокаты-гриоты, практиковавшие ораторское искусство на похоронах и свадьбах, неожиданно предстали защитниками (пусть и не слишком умелыми) обездоленных соплеменников в колониальных судах. В деревенской лавке где-нибудь в Голунго или Амбаке кроме обычного ассортимента хозтоваров продавались переписанные от руки страницы из уголовного кодекса. В исправительной колонии этот документ пользовался большим спросом, чем Библия. Особо посвященные штудировали также и гражданский кодекс, и официальный бюллетень. Знание циркуляров возводило деревенского краснобая в ранг служителя Фемиды. Старейшины, взращенные на традициях племенного арбитража, постигали концепции субъективного права и юридической ответственности. Обо всем этом можно написать не одну книгу.

Синди, которого живо интересуют традиционные представления о правосудии у африканцев (впрочем, никаких специальных изысканий на эту тему он не делал, довольствуясь забавными историями из книги Карен Бликсен[136]), как-то высказался в плане того, что вот мы, иностранцы, занимаемся юридическим правом на этой земле, а между тем у самих африканцев понятия закона и правосудия настолько другие, чем у нас, что все наши мерки попросту неприменимы.

– Помните фильм «Тимбукту»? Там главный герой – пастух по имени… не помню, как его звали в фильме, допустим, Ибрагим. В один прекрасный день корова Ибрагима рвет сети, которые расставил его сосед, рыбак по имени, скажем, Мустафа. Мустафа приходит в ярость и убивает корову. Тут уж очередь Ибрагима взъяриться. Он идет к Мустафе, чтобы высказать все, что он о нем думает. При этом в кармане у Ибрагима пистолет. Ну, они там народ суровый, без ствола из хижины не выходят. Но вот во время их жаркого спора этот пистолет делает пиф-паф, и шальная пуля убивает беднягу Мустафу. Ибрагима арестовывают и судят по шариату. Вердикт таков: если семья рыбака согласна простить подсудимого, Ибрагиму надлежит выплатить компенсацию в размере сорока коров. Если же они не готовы простить, он приговаривается к смертной казни. Я потом специально почитал про исламский закон. Оказалось, авторы фильма допустили ошибку: такая ситуация была бы возможна, только если бы убийство было умышленным. Но в любом случае их законы не имеют ничего общего с нашими. Никакой универсальной юриспруденции не существует, вот что я хочу сказать. И когда мы толкуем о сделках с местными чиновниками и обсуждаем, что законно, а что нет, мы должны помнить, что на определенном уровне для них этот закон, воспринятый от европейцев, всегда будет условностью, даже если он прописан в конституции их страны. Потому что законы, по которым жили их предки, совсем другие. Понимаете, о чем я?

– Если честно, не очень. Наши с вами предки тоже ведь жили по совсем другим законам. Причем не по одним и тем же.

– Так это когда было? Полагаю, дорогой Дэмиен, лекции о происхождении общего и континентального права у вас, как и у нас, входят в обязательную программу для студентов юрфака. Да, может быть, наши предки и жили по другим законам, но это было тысячи лет назад. А тут речь идет не о тысячелетиях и даже не о столетиях, а всего о нескольких десятках лет. Чувствуете разницу? Потому я и говорю, что на подсознательном уровне наши законы для них до сих пор чужие.

– С тем же успехом можно сказать, что и португальский язык для них чужой «на подсознательном уровне». Но ведь это не так. Многие из тех, кто живет в Луанде, и кимбунду толком не знают.

– Во-первых, знают, я думаю. Владеют племенными языками. Просто вы об этом не знаете, потому что с вами они говорят по-португальски. А во-вторых, даже если бы они не владели ничем, кроме португальского, все равно… Я, конечно, не лингвист, но мне кажется, даже в этом случае можно было бы сказать то же самое: на каком-то уровне португальский язык для них чужой, как это ни парадоксально.

– Ну, это совсем дремучий расизм получается. Вы уж меня извините, пожалуйста, Синди, но такие воззрения проповедовали в нацистской Германии. Дескать, немецкий язык для евреев по определению чужой, потому что они евреи.

– Ложная аналогия, Дэмиен. В Германии, насколько я понимаю, многие евреи до Третьего рейха были полностью ассимилированы. Еврейская диаспора осела в Германии добровольно. Они вписались в немецкое общество и по праву считали себя его полноценной частью. И вдруг им в этом праве отказывают. А с африканцами ситуация ровно противоположная. Это ведь не они пришли к нам, а мы к ним. То есть не мы, конечно, а португальцы. Знаете, почему здесь все так хорошо говорят по-португальски? Потому что в пятьдесят четвертом году колониальные власти издали указ, по которому представители коренного населения могли получить португальское гражданство. Но те, кто претендовал на получение этого статуса, были обязаны продемонстрировать свою европеизированность. Все коренные жители делились на ассимиладуш и индиженуш. У первых были какие-никакие привилегии, а у вторых не было ничего. Чтобы стать ассимиладу, ты должен был владеть частной собственностью, владеть португальским языком, уметь обращаться с ножом и вилкой, соблюдать правила гигиены и взять себе европейскую фамилию. Кстати, грамотность не входила в список требований. Знаете почему? Очень просто. Многие из поселенцев сами не умели ни читать, ни писать! Эти ассимиладуш были куда более образованными, чем те, кого высылали сюда из Португалии. Как вы думаете, Дэмиен, кто здесь делал революцию? Правильно, ассимиладуш. И местисуш[137]. Причем большинство из них еще в начале шестидесятых удрали в Европу. Руководили процессом оттуда. Португальские коммунисты взяли над ними шефство.

– Это мне тоже что-то напоминает. Там, откуда я родом, любили говорить, что революцию сделали евреи.

– А разве это не так? Впрочем, про русскую революцию я недостаточно знаю. Вернемся в Анголу. После революции тут многие поменяли свои португальские фамилии обратно на африканские. А вот ножом и вилкой по сей день пользуются даже в муссеках. И по-португальски говорят. Иначе говоря, португальский язык им навязали. Так же как и наше понятие о правосудии и все остальное. Кстати, я не считаю, что это обязательно плохо. У меня, как вы знаете, к колониализму отношение двойственное. С одной стороны, да, миллионы человеческих жизней, миллионы вывезенных рабов. Хотя не стоит забывать, что работорговля процветала здесь задолго до прихода европейцев. Не в таких масштабах, конечно. Не на промышленной, так сказать, основе. И все же, все же. Знаете, у мбунду есть пословица: «Тот, кто приходит к вам в дом, не разобьет яйцо, если только вы сами не покажете ему, где оно лежит». Вот, а с другой стороны, мы дали им настоящую медицину взамен колдунов с их экстравагантными, но совершенно бесполезными ритуалами. И ведь, заметьте, это наставление не было таким уж легким. Никто не верил в науку белых. Если больной умрет, виноват белый доктор, а если выздоровеет, выручили боги. Тут, правда, сильно помогла религия. Католицизм. Или протестантство – там, где были простестанты. У баконго на севере. И на юге – у овимбунду. Тех обихаживали миссионеры из Северной Европы, с португальцами контакта было мало. Португальцы оставались на побережье. Ну, католицизм или протестантство, не так уж важно, да простят меня наши ирландские друзья. Суть в том, что к христианству все эти племена оказались более восприимчивы, чем к европейской науке и медицине. Но для африканцев религия и медицина неразрывны. Европейцы этим воспользовались для общего блага. Знаете ли вы, дорогой Дэмиен, что в прежние времена приходские священники занимались здесь в том числе и врачеванием? На самом элементарном уровне, конечно. Прописывали прихожанам средство от глистов, например, или от малярии. И это спасло много жизней. Так что, может быть, вопреки общепринятому мнению политика насильственного европеизирования была даже где-то необходима. Но речь сейчас не об этом. Речь только о том, что навязанное не может стать родным. А если и может, для этого должно пройти очень много времени. Одного-двух поколений тут недостаточно. Поэтому я и говорю, что ни португальский язык, ни наша идея конституционного права не воспринимаются ими как абсолютно свои, даже если они не знают ничего другого.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но обнаружил, что, пока Синди-эсквайр выстраивал свою аргументацию, ловко перекидывая мосты от одного спорного тезиса к другому, оппонирующая сторона уже позабыла, что хотела сказать. В адвокатском таланте Синди не откажешь. Этот человек кому хочешь объяснит, что белое – это черное, а черное – белое. Ведь он только что окольными путями обосновывал совершенно дикое утверждение, что для ангольца португальский язык – не родной, даже если он не знает никакого другого! Сказать очевидную чушь, но преподнести ее так, чтобы присяжные призадумались. Талант.

И вот уже я чешу репу: может, не совсем чушь? Вспоминаю: когда мы только приехали в Чикаго, я наблюдался у школьного психолога мистера Бьюсила. Не то чтобы я дал для этого повод или обратился к козлобородому Бьюсилу за помощью. Нет, психолог сам заинтересовался новичком – по-видимому, просто потому, что до этого у них в школе никогда не было русских. Душевное благополучие мальчика-иммигранта всерьез волновало Бьюсила, и он как мог старался помочь. Однажды утром он пригласил меня к себе в кабинет и со всей торжественностью сообщил: «Я нашел тебе друга. Он, как и ты, русский». «Русского» друга звали Гуннар Сото. Его мать и вправду была русской, отец – аргентинцем. При этом родился он в Швеции, а в Америку попал примерно тогда же, когда и я. Этот Гуннар был поистине уникален: чуть-чуть говорил по-русски, чуть-чуть – по-испански, по-английски, по-шведски… И ни одним из этих языков не владел хоть сколько-нибудь прилично. Надо ли говорить, что дружбы у нас с ним не получилось? Я так и сказал участливому Бьюсилу: мы не смогли найти общий язык. Теперь я вспомнил эту давнюю историю как пример того, что у человека может не быть родного языка. Бывает и такое. Но, разумеется, к той ахинее, которую нес Синди, история бедного Гуннара не имела ни малейшего отношения.

– Видите ли, Дэмиен, – продолжал тем временем Синди, войдя в азарт, – нам, западным людям, ратующим за равенство и братство всех народов Земли, нравится думать, что люди на другом конце света мыслят так же, как мы. Но «равны» не означает «одинаковы». Если вам кажется, что африканец оперирует теми же понятиями, что и мы с вами, значит, вы недостаточно общались с африканцами. Пообщайтесь с теми, кто живет в Казенге или Пренде. Для них самый важный конфликт в современном мире – это борьба между святым Антонием и злыми духами. У них другая картина мира. Спросите у них, чем была вызвана эпидемия в 2006 году? Они вам расскажут, что одна женщина в муссеке обронила бумажник, а ее соседка подобрала и спрятала. Та, что обронила, ходила по муссеку и просила, чтобы ей вернули деньги, но никто не откликнулся. Тогда она наслала специальное проклятие на того, кто украл деньги, и на всех, кто соприкасался с этим человеком, кормил его, одевал, а заодно на всех, кто придет к нему на похороны, и на всех, к кому перейдут украденные деньги после смерти вора. Есть у них такое огульное проклятие. Забыл, как называется. Кажется, жимбамби или что-то вроде того. Оно сбывается, когда меняется погода. Ну так вот, потерпевшая наслала проклятие. И как только начался сезон дождей, воровка сильно захворала и умерла в течение недели. А вслед за ней – вся ее семья и соседи. Те, кто остался, стали избавляться от проклятых денег, раздавали их детям на улице, те брали и тоже умирали. Более того, это жимбамби – настолько мощное проклятие, что рано или поздно поражает того, кто его наслал. Поэтому та, что потеряла бумажник, тоже умерла. И те, кто имел с ней дело, – тоже. Вот вам и эпидемия 2006 года. А холерная палочка вовсе ни при чем. И поди поспорь. Почему рухнуло здание рынка Шамаву?[138] Для этого тоже есть какое-то стройное объяснение из области эзотерики. И для всего остального – тоже. Скажу вам по секрету: половина чиновников и начальников из «Сонангола», с которыми мы имеем дело, тоже верят во всю эту чертовщину. Вам-то они в этом никогда не признаются, но уж вы мне поверьте…

Я снова не нашелся что ответить. В то, что толстосумы из «Сонангола» бегают к колдунам, я как раз охотно верю. Вспомнилась телепрограмма, где обсуждали тала, таинственную болезнь духа, которую могут вылечить только кимбандейруш[139]. Заклинания, приворотные зелья, дурной глаз. Магические предметы, принадлежности для колдовства, которое в Анголе всегда рядом. Оно, колдовство, так же соприродно ангольской душе, как музыка. Говорят, в советской Луанде всех партийных бонз окормлял один и тот же шаман; он жил в новой вилле, окруженной трехметровым забором, посреди одного из муссеков. Бедняк ты или богач, МПЛА или УНИТА, без надежного колдуна тебе не обойтись. Ведьмаки, ворожеи, черная курица. Все это одновременно и смешит, и пугает. Другая картина мира, безусловно. И все же, все же…

Возможно, Синди где-то и прав, говоря о культурных различиях в вопросах правосудия. Но в истории Кималауэзо мне как раз видится квинтэссенция той юриспруденции, которой меня учили в Америке. Вот чем меня поразила эта сказка. Она напоминает бородатый анекдот, в котором молодой адвокат приходит к отцу, старому адвокату, с радостным известием: «Отец! Я выиграл дело, которое ты вел двадцать лет!» «Идиот! – взрывается старик. – Благодаря этому делу наша семья двадцать лет жила безбедно!» Адвокат – он и в Африке адвокат. И, разумеется, Синди, что бы он там ни говорил, тоже приходила в голову мысль о забавном сходстве между заседанием суда у него на родине и собранием макотов под ветвями мулембы. Недаром он в шутку называет нашу работу «мака». На луандском сленге это слово означает «проблемы», но исконное значение было другим: maka – переговоры, деревенское судопроизводство, которым занимались старейшины в арлекиновых колпаках. Еще одно значение maka – быль. В народном творчестве амбунду так назывались истории о том, что было на самом деле, – по контрасту с миссоссу (сказки, небывальщина). Никаких миссоссу, только мака. Синди любит вставлять эти словечки, кимбундизмы, особенно в общении с местными чиновниками. Мака, кизангу, кибету, казукута[140]. Заменяет ими юридические термины, использует в качестве эвфемизмов. Казалось бы, пошлее не придумать, но ангольские партнеры смеются своим заразительным африканским смехом – то ли притворяются, то ли и вправду находят выкрутасы англичанина остроумными и вовсе не оскорбительными. Нет, все-таки притворяются.

«Ну что, Дэмиен, займемся нашими мака?» Контрактное обеспечение, посредничество, вся эта челночная дипломатия. С одной стороны – инвесторы в Лондоне, с другой – здешние правительственные чиновники, менеджеры по управлению активами, аудиторы, трейдеры и, конечно, юристы, чья задача – находить лазейки и офшорные гавани, а также регуляторы в этих гаванях, чье дело – не мешать. Вот они, мака корпоративного юриста в Луанде. Бывают и остросюжетные моменты. Соседний офис занимает американская компания, чье название – пугающе длинная аббревиатура, а описание – нещадное нагромождение скучных слов. «Урбанистическое планирование с использованием социально прогрессивных бизнес-моделей». На самом деле все предельно просто: часть прибыли компании выплачивается инвесторам, остальное идет на строительство доступного жилья для семей с низким достатком. Эта «социально прогрессивная бизнес-модель» прекрасно работала в Намибии, должна сработать и здесь. Но однажды утром в их офис врываются люди в хаки с «калашами» наперевес, требуют освободить помещение. Во главе этой ударной бригады – некто по имени генерал Тавареш. Так он представился. Товарищ Тавареш тычет бумаги, из которых следует, что вчера имущественный акт был переписан на его дочь и теперь это помещение принадлежит ей. «Выметайтесь или подписывайте новый договор с сеньорой Тавареш». Если что, новый договор уже готов, вот он тут. За последние сутки стоимость аренды помещения выросла ровно в пять раз. Американская компания с длинным названием подает на генерала в суд. Ангольский суд решает дело в пользу социально прогрессивных градостроителей. Но Тавареш не так уж прост: дочь уже успела переписать все на его имя, а он, будучи военным, не подчиняется решениям гражданского суда. Дело передают в военный суд, там с решением не торопятся. Процесс грозит затянуться, как в истории Кималауэзо. Тогда компания обращается в Международный валютный фонд. Им известно, что в настоящий момент правительство Анголы ждет от МВФ ссуды на четыре с половиной миллиарда долларов. Они просят приостановить перевод этих денег до тех пор, пока ангольские власти не приструнят рэкетира Тавареша. И в конце концов с помощью МВФ и Конгресса США добиваются своего: им возвращают их офис.

Могло бы быть и хуже. Иностранных инвесторов, как правило, защищают арбитражные оговорки, и правительство всячески заинтересовано в том, чтобы иностранцы чувствовали себя защищенными, но на местах случается разное, никто не застрахован, особенно в разборках с генералами. У генералов дурная слава. Те, кто связан с Каса Милитар[141], могут прийти в любое государственное или частное учреждение и делать там все, что им заблагорассудится. Никто и не пикнет. За последние годы нескольких бизнесменов-экспатов убили, еще нескольких выгнали из страны. А уж жалобам и судебным искам, конфликтам между иностранными и ангольскими бизнесменами несть числа. Такие же Тавареши обвиняются в невыполнении обязательств, и судебное вмешательство не в помощь: в законодательстве всегда есть лазейки, специально для них придуманные. Все замешано на своячестве и устроено таким образом, что никогда нельзя провести границу между государственным и частным. Частные предприятия наделяются полномочиями, которыми в нормальной ситуации может обладать только государство. Принуждение к совершению сделки под угрозой насилия – в порядке вещей. При этом, если заглянуть в устройство этого частного сектора, волосы встают дыбом: у большинства компаний вообще нет никакой бухгалтерии, не бывает аудитов, нет совета директоров. Если бы они наняли иностранных консультантов, как это сделал в свое время «Сонангол», те могли бы помочь с системами управления, бюджетными инструментами или договоренностями о закупках. Но их помощь не принимается. Генерал Тавареш не понимает разницы между доходом и прибылью. Единственное, что он знает, – это диверсификация, и уж в этом ему нет равных. Он специалист широкого профиля. Портфель его компании может включать в себя, например, производство и продажу мороженого, газированные напитки, нефть, алмазы, недвижимость, гостиничный бизнес и мотоциклы. Все решает не отраслевая компетенция, а политический доступ. Генерал и политик в одном лице, он к тому же является крупным землевладельцем и строителем, причем строительство это не облагается налогом. По счастливому стечению обстоятельств муниципальный администратор – его брат. Когда-то, в разгар гражданской войны, такие, как он, сколотили свой капитал самым нехитрым способом, а именно через обмен валюты. Официальный валютный курс не имел никакого отношения к реальности или даже к тому курсу, который можно было найти у кингилаш[142] на улицах Луанды; он существовал только для своих. Те, у кого были правильные связи, могли попросту прийти в центральный банк и обменять ничего не стоящие кванзы на твердую валюту. Сотни тысяч долларов сами текли в руки. Эта лафа длилась почти пять лет – до 1999 года, когда правительство наконец приняло меры по упорядочению денежного обращения. Тогда же, в рамках программы приватизации, МПЛА передало около трехсот компаний в руки частных лиц – тех самых, которые разбогатели через манипуляцию валютным курсом. Их называли «благонадежными предпринимателями», empresários de confiança.

Я видел этих олигархов. Помню, как на утреннем заседании нам подавали паштейш-де-ната[143] и булочки с джемом и как амбал в дорогом костюме, тоже, кажется, бывший генерал, трубил своим хриплым голосищем: «Я плачу адвокатам десять штук в час. Я так понимаю, блядь, омлетом кормят только тех, блядь, кто платит сто штук в час?» Помню, как в процессе переговоров он то и дело выходил из себя, начинал орать, со всей силы швырял в мусорное ведро новый мобильник, выворачивал карманы в поисках авторучки и из карманов сыпались скомканные стодолларовые купюры вперемешку с грязными носовыми платками. «Где, блядь, у вас тут эмпрегада?[144] Почему не убирает мусор?» Узнав от Синди о злоключениях наших соседей, социально прогрессивных градостроителей, я сразу вспомнил того олигарха и живо представил себе генерала Тавареша – такого же жлоба и бандита.

– Соседям крупно повезло. Могло бы быть гораздо хуже.

– Несомненно, – согласился Синди. – Они легко отделались. Здесь, дорогой Дэмиен, чего только не бывает. А вы говорите, сказки. Легенды и предания. Чем сказки на ночь читать, просмотрите-ка лучше еще раз уставные документы. Пока нас какой-нибудь Тавареш к стенке не приставил.

Глава 18

Жузе заезжает за мной, как когда-то, почти четверть века назад, заезжал Пит Хьюз, и, сев в машину приятеля, я моментально переключаюсь на другую… скорость? волну? На другой язык. Кажется, вся жизнь была затеяна только ради этих внезапных переходов – с одного языка на другой, из одного мира в другой. Днем – школа (тогда) или корпоративная работа (сейчас), а вечером, тогда и сейчас, – репетиция где-то на задворках, среди городских трущоб, в которых только и может появиться такая музыка.

Иногда мы репетируем в пустующем складском помещении неподалеку от Вилы Алис, но это помещение часто бывает занято: его используют и другие группы. Тогда репетиции перемещаются, как правило, к Карлушу, что само по себе странно: ведь Карлуш, в отличие от остальных, человек семейный. У Жузе и Шику есть «наморадаш»[145], или, как говорит Жузе, «боевые подруги», но они все время меняются. «Просто не хочется себя связывать, а тем более не хочется никаких педиду, аламбаменту, апрезентасау[146]… Нам, хардкорщикам, такое не пристало». Что до Ману, ему вообще, кажется, до женщин нет дела, он рад дубасить по своим барабанам. Правда, Жузе пару раз обмолвился, что у Ману-то как раз семья есть, но они «живут отдельно». Оно и неудивительно: трудно представить Ману с его гангстерским стилем в роли папаши. Хотя… был же, например, в группе Error Of Division молодой отец по имени Клаудио. Вот уж кто был гопником – и ничего, нянчил дитя, таскал его на концерты. Ману, впрочем, не гопник, он – бунтарь и отщепенец. Да и все они, бессемейные, отщепенцы: в Африке так не принято. Принято жить большими семьями, кланами, где работает кто-то один, а остальные просто живут и хлопочут по хозяйству. Хотя по-разному бывает, конечно. Одним словом, единственный семьянин из них из всех – это Карлуш. Его семье и страдать. Впрочем, не так уж они и страдают. Жена с дочерью занимаются своими делами, как будто и не слыша оглушающей музыки, сын же, семилетний мальчик, стоит, прислонившись к косяку, слушает с беспристрастным видом. Ему нравится. А соседи? Соседям тоже нравится. Ни разу еще не жаловались. Ангольцы уважают любую музыку, даже нашу. Ману держит у Карлуша тренировочную установку с заглушками. Основная установка со всеми аксессуарами стоит у него в Казенге, но там всей группой репетировать сложно: слишком тесно среди всего того хлама, который коллекционирует Лукаш. Холостяцкая квартира Шику тоже захламлена под завязку. У Карлуша же, наоборот, хлама мало; его малогабаритная квартира кажется почти просторной. Она – для репетиций, а дом Ману и квартира Шику – для отдыха с пивом и травой. У них всегда весело. Только Жузе никогда не зовет к себе. Говорит, что любит порядок, а убирать квартиру после пьянок не любит. Странное поведение, особенно для африканца. Я до сих пор ни разу не был у него в гостях. Но ведь я и сам никого не приглашаю в свою экспатскую квартиру. Хотя как раз Жузе-то у меня бывал. Я почему-то с самого начала был уверен, что квартира Жузе не хуже моей собственной, может, даже и лучше. Не то чтобы я у себя в Майанге так уж роскошествовал. Но если сравнивать с домом Шику, то – да, роскошь. Там, где Шику живет, не до шику, простите за каламбур.

Сквоты Трои-Кохоуза – ничто по сравнению с «кубатами» Казенги или руинированными многоэтажками в самом центре Луанды, где благополучные Алваладе, Майанга и Мирамар соседствуют с кромешными трущобами. Если здание может быть уподоблено живому организму, эти дома похожи на записных прожигателей жизни, какими те предстают на склоне лет, когда проходят осмотр в кабинете врача: кажется, все они состоят из сплошных хрипов, свистов, одышек, сердечных шумов, кишечных полипов, неприятных запахов и пигментных пятен. Все обвисло, просело под лишним весом, артрозный каркас еле справляется с хроническим состоянием квашни. Что делать такой развалине – пытаться привести себя в порядок или смириться и ждать, пока ее снесут китайские подрядчики? Не станет ли еще хуже, если резко все изменить? Ведь любой медик скажет вам, что слишком жесткая программа оздоровления может дать плохой результат и, как ни парадоксально, приблизить конец. Милонгу[147] оказывается хуже, чем сама хворь. Нет уж, лучше оставить все как есть. Остаться шамбета, инкомодаду[148]. Обшарпанные подъезды с накорябанными ключом надписями на стенах, с облупившейся штукатуркой, со сложной смесью запахов, с сеткой-рабицей вокруг шахты с неработающим лифтом. Что-то в этой запущенности родное, забытое, устало-щемящее. Есть, конечно, здания, которые в постсоветские времена здесь называли «на полпути к капитализму»: фасад непригляден, зато внутри все чин чином, евро-(афро?)-ремонт, многие из квартир приведены в божеский вид. В одном из таких зданий, в южной части Майанги, я и поселился. У меня в квартире – относительно новая мебель, красивые занавески, раздвижные двери между смежными комнатами. Стены выкрашены в ярко-оранжевый цвет, подушки на расставленных по углам тростниковых креслах – тоже оранжевого цвета (у хозяев интересный вкус!). В гостиной полстены занимает газозарядный экран, а под ним стоит винный шкаф. В общем, люкс. Но такая жилищная ситуация скорее исключение, чем правило. В большинстве случаев плачевный внешний вид многоэтажки вполне соответствует тому, что внутри.

Здание, в котором живет Шику, находится в городском округе Рангел, на улице с забавным названием Штрада-да-Бригада, рядом с эвкалиптовой рощей. В начале восьмидесятых кубинцы собирались вырубить эту рощу, чтобы построить первые в Луанде блочные дома. Им было невдомек, что эвкалипты росли здесь не случайно: когда-то их посадили колонисты, чтобы осушить подземные озера. К счастью, кубинские строители так и не осуществили своего замысла – роща уцелела. Но в начале нового века озера очнулись от своего подземного сна и затопили полрайона, превратив бекуш[149] Рангела в «ангольскую Венецию». У Шику же в доме Венеция не только снаружи, но и внутри. На первом этаже прорвало трубу, весь подъезд затопило. Чтобы попасть на верхние этажи, надо обойти этот вечный потоп вдоль стенки, держась за нее, пробираясь на ощупь, и в темной глубине подъезда нащупать дверь, за которой – лестница (лифт не работает еще со времен правления Агостиньо Нето). Подниматься по лестнице надо тоже на ощупь и желательно на четвереньках, так как многие из ступенек отсутствуют, недолго и провалиться. На то, чтобы одолеть в темноте два лестничных марша, уходит добрых пятнадцать минут. Правда, иногда на ступеньках оставляют зажженные свечи, но толку от них мало, а на застывшем воске можно еще и поскользнуться. На верхних этажах воды нет, и поэтому жильцы спускаются в подъезд с тазиками и кастрюлями. В воде, заполнившей подъезд, моются, стирают белье, используют ее для готовки. Ни дать ни взять деревенский пруд. Кто-то из соседей Шику грозился даже начать разводить в этом пруду рыбу. «А что? Будем ее всем миром ловить и продавать на рынке в Пренде. Да и сами есть будем». По словам Шику, с помощью такого предприятия сосед надеялся разделаться со всеми своими килапи[150]. Как явствует из запахов, доносящихся с верхних этажей, рыбу жильцы дома уважают. Ее жарят прямо в коридоре, на лестничной клетке, особенно по ночам. Часов в одиннадцать вечера тиа-бессангана[151] с пятого, любительница полночных пиршеств, или рубаха-парень с шестого, осознавший, что он голоден, пьян и страшно одинок, выпирают из своего логова переносной гриль и при свете масляной лампы закатывают полночное муфете[152], на которое приглашаются все желающие. Кабовердцы, что живут на последнем этаже, тоже вносят лепту. У них в котлах булькает национальное блюдо качупа – варево из бобов, кукурузы, мяса и рыбы с разнообразными пряностями. Иногда тусу устраивают и во дворе. Среди ночи под окнами раздаются пьяные голоса: «Эй, Шику, одолжи-ка нам соль». И Шику, чья квартира на втором этаже, просовывает солонку в окно спальни. Окно это не застеклено; чтобы ночью к нему не забрались воры, Шику приспособил снаружи решетку от мангала. У него есть что красть – при условии, что грабитель сможет сориентироваться в этой «лавке древностей». По части хлама двухкомнатная квартира Шику не уступает дому Ману. Обе комнаты завалены старой мебелью, велосипедами, электрогитарами, пепельницами и книгами. Книгами в первую очередь. Тут грабителю, если он шарит в букинистике, особенно есть чем поживиться. От Камю и Андре Жида до первого издания «Священной надежды»[153].

Этот Шику – тоже оборотень, по вечерам басист-хардкорщик, а днем учитель португальского в средней школе – может за раз уговорить пятнадцать бутылок «Куки», после чего учительское начало берет верх и он начинает править классические произведения португальской литературы, как если бы это были сочинения его учеников. Потрясает в воздухе замусоленным учебником Жузе Марии Релваша Gramática Portuguesa, по которому учились поколения школьников во всем лузофонном мире. «У этих тугаш неправильный язык, он слишком пресный, в нем не хватает анголизмов». Все стены квартиры обклеены листками с исправленными вариантами португальской поэзии – прямое доказательство его чрезмерной любви к выпивке. Алкогольный апофеоз вечеринки наступает в тот момент, когда Шику начинает декламировать свои шедевры. Вот, например, классическое фаду «Foi Deus», один из главных хитов Амалии Родригеш:

Foi Deus Ganazambi, que deu voz ao vento gravana

Luz ao firmamento

E deu o azul nas ondas dibukus do mar kalunga

Ai foi Deus, que me pôs no peito mamas

Um rosário de penas o cumbu…[154]

То же самое проделывается и с «Лузиадами», и со знаменитым стихотворением Фернандо Пессоа «Португальское море» («Mar Português Kalunga do Puto»). Еле-еле владея местным калау[155], я не могу оценить по достоинству это творчество. Например, что такого остроумного в повторяющейся из раза в раз замене португальского «mar» африканским «kalunga»? Можно было придумать и посмешнее. Но ребята покатываются со смеху. Этот безудержный, самовозгорающийся смех знаком каждому, кто бывал в Анголе; он – часть национального характера. И я тоже смеюсь, в очередной раз разомлев от «Куки» и ганджи, укрепляющих меня в иллюзии, что я здесь свой. В конце концов Жузе объясняет, что слово «kalunga» имеет на кимбунду два значения: море и смерть. И я понимаю, что ангольское чувство юмора еще загадочней, чем я предполагал. Все пронизано эсхатологическими мотивами. Или это личное пристрастие Шику? Спросив про Ganazambi, заменившего католического Deus, я получил целую лекцию про традиционную религию мбунду. Калунгангомбе – судья душ усопших, в чьей власти даровать бессмертие праведнику или уничтожить душу нечестивца, но только с согласия Ганазамби. Душа, которой дарована вечная жизнь, не возвращается в мир живых, а путешествует по царству мертвых, пока не найдет своего духа-посредника, именуемого Калунду. Ни дать ни взять египетская Книга мертвых.

– Ну а что касается двойного значения слова «kalunga», – учительствовал Шику, – тут, в общем, все очевидно: море – это смерть, потому что оно приносит враждебную силу или, наоборот, уносит человека туда, где он оторван от своих корней. Как там было у Ошкара Рибаша…

О, ветреное море,

ты в гневе забираешь рыбаков,

и ты же их оплакиваешь, нет

конца страданиям твоим,

покуда нрав не укротишь свой, нет

конца раскаянью убийцы.

Зачем, скажи, ты болью наполняешь

сердца детей своих?

В пучину вод,

вскормив их, низвергаешь?

Разве не слышишь

стоны их, проклятья?

А если глухо к ним,

да будет плач твой вечен.

Плачь, океан,

плачь безутешно!..

А? Оценил? Это, я тебе скажу, покруче будет, чем у Пессоа.

Войдя в раж, Шику может вот так с ходу прочитать лекцию о традиционных верованиях, о лексике и словообразовании в языке кимбунду или километрами цитировать Ошкара Рибаша, Давида Мештре или Жоау Маймону[156]. Словом, кладезь. В свое время он работал младшим преподавателем в Муту-я-Кевела, одном из старейших и самых престижных учебных заведений Луанды, альма-матер Агостиньо Нето и Жузе Эдуарду душ Сантуша. Кстати, отец Жузе, выросший в Кашито, в семье, где говорили только по-португальски, тоже учился в этой элитной школе – один из тех немногих счастливчиков из провинции, которым удалось попасть в нее, несмотря на все колониальные квоты. По словам Шику, эта цитадель знаний, основанная в 1919 году, была известна своей дедовщиной, тем, как безжалостно там травили и издевались над бедными, а в колониальные времена, когда школа носила имя Сальвадора Корреу, еще и своим расизмом. Неудивительно, что, окунувшись в эту среду, Шику предпочел работать в школе, где учатся дети из муссеков. Слушая его, я вспомнил родную Матаванду. Подумал, что Шику зря ушел из Муту-я-Кевела: для тамошних изгоев он был, возможно, единственным заступником, их мистером Бэйшором.

– Зря ты ушел из той школы. Если бы я там учился, мне бы не хотелось, чтобы ты…

Но младший преподаватель Шику с десятой бутылкой пива в руке («Португальская сервежа – не чета нашей бирра[157], да и американская кока-кола – всего лишь жалкое подобие нашей ангольской!») уже треплется о другом:

– Португальцам не хватает нашего анголанидад, но у этой медали есть и оборотная сторона. Вот скажите мне, почему все наши лучшие писатели – белые или латоны?[158] Сороменью, Рибаш, Пепетела, Луандину Виейра…

– И наш лучший режиссер, Мариу Баштуш, тоже латон, – подхватывает Жузе. – И лучший актер…

– Да-да, – отмахивается Шику. – Мы знаем, Бангау, что лучший актер Анголы – это ты. Я сейчас не об этом. Почему это так? Почему все наши лучшие писатели – бранкуш или мулаты? Потому что африканцы ни на что не способны? Или потому, что все лучшее всегда создается теми, кто в меньшинстве? Они пишут не от избытка, а от недостатка. Чтобы выяснить для самих себя, кто они есть. И еще потому, что творчество – единственный доступный им способ отстоять свое право на голос. Доказать, что они тоже – Ангола. Поэтому в том, что они пишут, мало необязательного. Они говорят нам самое необходимое. И в этой связи я хочу сейчас выпить за нашего нового вокалиста. За Вадима. Он – белый, он – пришелец. Ангола – его новый дом. И своими песнями он докажет, что его место здесь. А мы в свою очередь научим его как следует говорить по-португальски. Не как туга, а как стопроцентный луандец!

С этими словами Шику открывает новую бутылку, охлажденную так, что кажется, будто она вся в холодном поту, и выдувает в несколько глотков.

– Э па, что это ты у нас вдруг заговорил как политик, а? – морщится Карлуш. – Такое чувство, что ты речь с трибуны толкаешь на Дипанду[159]. Это все твое пиво виновато, я давно тебе говорил. Если не хочешь превратиться в полного муму[160], переходи на более крепкие напитки.

Жузе, тоже предпочитающий более крепкие напитки, наливает себе виски и принимается взбалтывать его, как это делают в американских фильмах. Виски Teacher’s. «Уишки», как здесь говорят. Хорошо, если и вправду Teacher’s, а не нигерийская подделка.

– А что такое «муму»? – спрашиваю я.

Я всегда спрашиваю и переспрашиваю. Ребятам это, кажется, приятно, им нравится быть моими наставниками. Американцы тоже такое любят: недотепа-иностранец, вроде персонажа Бэлки из классического ситкома «Идеальные незнакомцы», тот, кому нужно терпеливо все объяснять, как ребенку. Мне не привыкать: я полжизни выступаю в роли Бэлки.

– А ты что, Тургенева в школе не читал? – смеется Жузе.

– Не морочь ему голову, – вмешивается Шику. – Слово «муму» пришло к нам из языка йоруба. Сначала оно пришло в язык ямайских растаманов, а уже оттуда – в наш калау. Вадим, ты ведь в Майанге живешь, так? У тебя там под боком, можно сказать, штаб-квартира растаманской общины Луанды. В одной из тех многоэтажек, которые рядом с Ларгу-да-Майанга. Я у них иногда лиамбу[161] покупаю. Ну так вот, у растаманов есть…

– Муму – это матумбу, уатобу[162], – перебивает его Ману.

Калау – городской сленг, неисчерпаемый, как электрон и атом. Гремучая смесь португальского с кимбунду, да еще с вкраплениями американского джайва[163] (словечки вроде «браза» и «шиит»). Так говорят в Луанде, которую, кстати, они называют не Луанда, а Нгимби. Говорить как стопроцентный луандец мне не по зубам, сколько бы я ни старался. А ведь тот сленг, на котором говорят мои друзья, – это, в сущности, разговорная речь местной интеллигенции. Многие жители муссеков говорят на еще менее доступном претугеш[164], где нет разницы между единственным и множественным числом; где артикли исчезают, глаголы спрягаются самым невообразимым образом, местоимения второго лица «você» и «tu» все время путаются и взаимозаменяются. «Você tens boa face» («Вы имеешь красивое лицо»). Вместо «por favor» – просто «favor», вместо «coisa» – «cuesa», вместо «eu» – «mi». Нанизывание приставок из кимбунду на португальские корни в словечках вроде «kapikeno» (малюсенький). Почему-то любой суржик особенно падок на уменьшительные префиксы и суффиксы. В Нью-Йорке все эти «бебички» (любимое слово Лениной родни) страшно раздражали, а в Луанде «бебезита», пришедшая, по-видимому, из испанского, не то что не раздражает, а, наоборот, даже нравится. Бебезита, мадринья, манинья[165]. Что раздражает иммигранта, туриста умиляет. Даже наречия и те – с уменьшительными суффиксами. В английском такого нет. Зато в русском есть: «потихонечку». И вот эта языковая привязка – то, чего нет в английском, но есть в русском и португальском, – дополнительный повод убедить себя в соблазнительной лжи: здесь ты, как ни странно, больше чувствуешь себя как дома. Больше, чем в Америке. Потому что «потихонечку» – это devagarinho.

То, для чего чикагский Вова Лысиной-по-Паркету, сам того не зная, выдумал неологизм «пáри», на калау называется «бóда». Стандартное португальское «фешта» тоже подходит, но «бода» – посмачней, пожаргонней. Разница между «вечеринкой» и «тусой». Так объяснил Жузе. Бода длится до утра, полночное муфете плавно переходит в завтрак. А местный завтрак – это вам не португальский пекену-алмосу, никаких латте, эспрессо и пирожных с заварным кремом. Для многих луандцев привычный завтрак – это хлеб с чаем; некоторые едят на завтрак орехи кешью. Не то группа Luz e água. Суп музонге (из той же рыбы, недоеденной вчера) да пиво «Кука» – вот традиционный субботний завтрак ангольского хардкорщика. Служба «Снятие похмелья на дому» работает безотказно, приводим в чувства за пятнадцать минут. Правда, под утро некоторые из кутил все-таки сходят с дистанции. Хозяин дома выходит из уборной и, поморщившись, сообщает во всеуслышание, что его только что стошнило. Я замечаю каплю воды у него на очках (видимо, Шику ополаскивал лицо после рвоты) и чувствую, что меня самого вот-вот стошнит. Но беру себя в руки.

Все мы, будучи опытными гуляками, берем себя в руки, и праздник продолжается. Действие перемещается на Илья-де-Луанда, где живет кузен Ману. Длинный деревянный стол на веранде, ранний обед с братом, двумя сестрами, их бойфрендами, дядями, тетями, кузенами, анекдотами, историями из прошлого. Пиво «Кука», водка с «ред буллом». Бомбу фриту кон жингубу торраду[166]. Один из родственников – бывший военный летчик – вспоминает, как МПЛА закупило целый флот новых МиГов, а потом уже сообразило, что на них некому летать. «Подготовленных пилотов-то нет. Это только в фильмах – раз, и полетел. А в жизни-то так не бывает. Неувязочка, товарищ командующий, не учли. А он мне: назначаю тебя ответственным за формирование новых кадров. А где же я их возьму, эти кадры? Из кубинцев, что ли?..» Рассказ летчика не заканчивается, но затухает, как треки на старых альбомах; тонет в какофонии других рассказов и мерном урчании генератора. «…А про солдат из Катанги вы слыхали? Их на нас Мобуту наслал. В общем, это были пигмеи. Вот кто знал толк в уанга![167]

У всех, кто против них воевал, начинались страшные головные боли. А когда эти пигмеи в бой шли, впереди у них всегда шла голая баба с калебасом на голове. И все пули противника оказывались в этом калебасе. Но мы их все равно победили в конце концов». – «Айэ? Каким образом?» – «А просто наше командование тоже знало про уанга. Распорядились, чтобы впереди нашего отряда шел голый солдат с мощным стояком. У нас был один такой парень из Бенгелы, он мог в любой момент заставить своего кинжангу встать по стойке „смирно“. Так вот, когда он вышел вперед, колдовство пигмейской ведьмы перестало работать». Одна история перебивает другую, уже не важно, кто и о чем говорит. Кто-то из выпивох решает, что сейчас самое время преподать белому (мне) урок кимбунду. Скажи «тужи», скажи «уандала ку беула», скажи «муньонго», скажи «сунду йа майе». Я послушно повторяю, как попугай, хотя по реакциям окружающих догадываюсь, что, скорее всего, произношу какие-нибудь нехорошие слова. Мои хватившие лишку «учителя» заливаются идиотским смехом. Развлечение для двоечников из начальной школы.

Кто-то приносит гитару, несколько человек затягивают «Kilumba dia Ngola», главный хит начала семидесятых: «Kilumba yamié, kilumba yamié, kilumba yamié waNgola, kilumba yamié…»[168] Известное дело: в застолье уже немолодые металлюги и хардкорщики любят петь проникновенное, нежно пощипывая струны акустической гитары. Это отдых. А брутальный дисторшн, игра квинтами, бласт-биты[169], необузданная агрессия – это, как говорил голосом Джигарханяна волк в советском мультфильме, «работа такая». Впрочем, если играть хардкор-риффы Жузе на акустической гитаре, окажется, что и там – красивая, по-своему мелодичная музыка. Когда-то так любил делать Колч: чтобы проверить, хорош ли рифф, отключал дисторшн; в акустическом варианте его треш-метал звучал точь-в-точь как испанское фламенко.

Сорокалетние дядьки играют хардкор не так, как это делала молодая шпана из Трои. Рубятся технично, сосредоточенно, с дозированным запалом. Кайф, но уже по-другому. Со временем все, кто когда-то драл глотку хардкорным скримингом, переходят на чистый вокал. Некоторых вообще сносит в фолк-музыку: одни чистят себя под Диланом, другие под кантри. Возраст. Другая стадия жизни, кино-вино-домино. Но песок еще не сыпется, есть порох в пороховницах. Жузе и Карлуш демонстрируют чудеса даунстрока в быстрых пассажах, Шику гнет свою несложную басовую линию, Ману наяривает на бочке с карданом, переходит с бласт-битов на брейкдауны[170]. Я пою как могу. И – странное дело: то ли я уже совсем себя не слышу, то ли за те двадцать лет, что не брал в руки микрофон, петь я стал гораздо лучше. Я бы скорее поверил в первое, но ребятам тоже нравится, вот ведь штука. Слышу их одобрительные возгласы: «Fixe!», «Tá linda!», «Muito foda!», «Fogo!», «Bumbaste muito, meu kota!»[171]. Ведь не издеваются же они над бедолагой Бэлки. Может, просто подбадривают? Говорят все это из вежливости?

Я уже написал несколько непритязательных текстов. В Америке я, может быть, и постеснялся бы петь такое. Но в португалоязычной стране люди не слишком придирчивы к текстам, написанным по-английски. Тут уж я на своей территории, не Бэлки, а иностранный эксперт и могу с авторитетом в голосе посвящать их в тонкости английской грамматики. Например, название «Killing time» трактуется и как «время убивать», и как «убивая время». А словосочетание «burning human» (так называлась знаменитая песня одной из троянских хардкор-групп) может означать либо «горящий человек», либо «сжигая человеческое». Красивая двусмысленность.

В моих новых текстах нет обычной для хардкора социальной повестки, они ближе к тому, что писал когда-то Рэнди Шульц, только не так талантливо, как у Рэнди. Ад обид, ворох воспоминаний – словом, все, что накопилось. «Хардкор – это наше фаду». Мне, как любому человеку, есть что излить. И я изливаю как могу в не слишком ловких, но искренних текстах поверх адреналиновых квинтаккордов. Между прочим, неплохая терапия. Уж точно не хуже, чем йога с випассаной или еженедельные рандеву с психотерапевтом. Человеку средних лет такая терапия еще нужней, чем неприкаянному подростку. Только вот как быть с названием? Luz e água – рабочий вариант, от которого никто не в восторге. Хотелось бы придумать что-то поинтересней. Может, у новичка есть какие-нибудь идеи?

– Как насчет «Троя против всех»? Troia Contra Todos?

– «Троя против всех», – задумчиво повторяет Шику, открывая о подоконник очередную бутылку «Куки». – Что-то в этом есть. Первоначальное название Лиссабона было Улиссипо. Город Улисса. Стало быть, Улисс – это португальцы, сечешь? А Троя – это мы. Мне нравится, я – за.

Мне, адвокату, это название тоже нравится: «Троя против всех» звучит как судебный процесс. Процесс длиною в жизнь.

Глава 19

У группы Error Of Division не было полноценного альбома, но была демокассета с клишированным и пафосным названием «Urban Desert»[172] (о том, что он однажды окажется в настоящей пустыне Намиб, где живут бушмены и мукубалы, Вадик не мог и помыслить). Шесть песен, общее время звучания – двадцать три минуты. Для демо совсем неплохо. Главное – писались не дома на четырех дорожках, а в профессиональной студии, и было любо-дорого смотреть, как Колч пишет дабл-треки: из обаятельного раздолбая он вдруг превратился в крутого гитариста, не менее техничного, чем братья Томпсон из группы One Man Less.

Если хардкор, а точнее, тот извод хардкора, который играли в Трое, так называемый металкор или кроссовер, – это смесь панк-рока и треш-метала, то и музыканты делятся на две категории: те, кто начинал с панка, и те, кто начинал с металла. Колч, как и Томпсоны, начинал с металла. Отсюда и техничность, и любовь к сольнякам, которых, вообще-то говоря, в хардкоре отродясь не бывало. И это при том, что Колч был, в сущности, самоучкой. Или, во всяком случае, так он утверждал.

– Взял пару уроков у одного старпера, он мне показал гармонический минор. А дальше все сам. Арпеджио там, легато…

– Да ты настоящий шредер! – восхищался Вадик.

Но такие комплименты Колча не радовали.

– Знаешь, Дарт, что такое шред? Это когда приходишь на хату к чьим-нибудь родакам в Клифтон-Парке, ну вот где Бернарди живет. У них там хаты с бассейнами, с подвалами, и в подвалах все репетируют. Спускаешься, короче, в подвал, а там сидит такой чувак, наяривает. У него пальцы по грифу летают пиздец как быстро. И думаешь, ну охуенно просто, чувак. А потом закроешь глаза, прислушаешься к тому, что у него там получается, и – ни хера, бессмысленный набор звуков. Вот что такое шред.

– Да ну тебя в жопу, я просто хотел сказать, что ты круто играешь.

– Ты только сейчас это понял? Да про меня ж в газете писали!

В газете Times Union про Колча и правда писали, только не в связи с его музыкальным талантом. Слава областного масштаба нашла героя после того, как они с Клаудио угнали чью-то яхту и отправились в дальнее плавание по реке Гудзон, но потерпели крушение, так как управлять яхтой ни один из них не умел. Несильная волна вынесла их на один из бесчисленных гудзонских островов, и Клаудио, который в преддверии путешествия закинулся колесами, тотчас вообразил себя дикарем-островитянином. Раздевшись догола и вооружившись длинной палкой, он побежал охотиться на галлюцинацию в виде стада диких свиней, а Колч побежал за ним. Тут-то их и настиг речной патруль.

И вот теперь этот капитан Врунгель сидел в студии и выглядел сущим профессионалом, помогая звукоинженеру со сведением треков. Разумеется, Колч и сам эпизодически работал звукоинженером. Но ведь он кем только не работал, даже телефонисткой в испанском «Доме культуры» успел побывать. Этот странный проект организовал в свое время какой-то родственник Клаудио. Клаудио и сосватал им Колча; самого его такая подработка почему-то не вдохновила. Все знали, что Latin American Cultural Center в Трое – не более чем способ отмывания денег. Колч сидел за столом в абсолютно пустом складском помещении и время от времени отвечал на звонки. «Эспаниш культурал сэнтер», – говорил он бархатным голосом с хорошо отрепетированным испанским акцентом. Все, что от него требовалось для работы, – это немного артистизма. А уж артистизма Колчу было не занимать. Во время звукозаписи Вадику пришло в голову, что Колч, такой на вид осведомленный во всех нюансах микширования и мастеринга, возможно, играет звукоинженера так же, как играл тогда телефонистку из Латинской Америки. Но звукоинженер Джон Марбак, в чьем послужном списке были даже Foo Fighters, выслушивал предложения Колча с самым серьезным видом, то одобрительно кивая, то неопределенно качая головой («Мм, не уверен»). Так что если Колч и прикидывался знатоком звукоинженерии, то уж, во всяком случае, делал это очень убедительно.

Все они, и Колч, и Ар-Джей Бернарди, относились к своему музыкальному делу со всей серьезностью – и в то же время прикидывались, имитировали, играли роль. Вадик понял это двадцать лет спустя, когда услышал новую группу Ар-Джея, высокопрофессиональный и абсолютно вторичный металл. Он подумал, что Ар-Джей, хоть и выглядит теперь упитанным офисным работником средних лет, остался тем же пацаном, рвущимся доказать, что он тоже умеет «как большие». И доказал: его сольняки и впрямь как у знаменитых мастеров арт-метала, выступавших за тридцать лет до него. Он научился «как большие». А может, дело не в этом, ничего он никому не доказывает своим тэппингом и свипами, ему просто в кайф так играть, чувствовать совершенное владение инструментом. На остальное наплевать. Хорошо, если так. Что же касается его новой группы, она во сто крат более виртуозна, чем Eats Shoots and Leaves, и все-таки – хуже, чем та. Оно и понятно. То, что современные ученые называют эмергентностью биологических организмов, вполне применимо и к музыкальным командам: целое больше, чем сумма частей. Слушаешь новые проекты любимого певца или гитариста – тот же голос, та же гитара, но магии уже нет.

У Error Of Division никакой эмергентности не было, не тот уровень. В лучшие моменты целое в точности равнялось сумме частей, а часто оказывалось и меньше их арифметической суммы. Но само то, что она была, эта сумма, и что были они, слагаемые, части единого целого, по прошествии лет кажется невероятно ценным. Двадцать лет спустя молодой канадец, создатель ютуб-канала, всецело посвященного маргинальной музыке восьмидесятых и девяностых, брал интервью у одного из динозавров «трой-кора». Динозавр этот, амбал-симпатяга по кличке Слим, был когда-то солистом группы Prison Wear. Во время интервью он почти не смотрит в камеру, и, хотя изо всех сил старается говорить с апломбом бывалой рок-звезды, на лице его читается простодушное удивление: неужели его группу еще кто-то помнит? Вероятно, так же выглядел бы и Вадик, если бы кто-то заинтересовался им как солистом безвестной группы Error Of Division. «Какой совет вы могли бы дать подросткам, которым плохо, у которых все плохо?» – вопрошает энтузиаст из Канады. И Слим, глядя куда-то вбок, дает немудрящий совет: «Главное – не держать в себе. Если тебя разрывает изнутри, надо выплескивать, надо делиться с другими. Иначе взорвешься. Мы все через это прошли». Когда-то примерно то же самое говорил юному Вадику и Рэнди Шульц. Это было их общим девизом, а песня «Hard Times» группы Cro-Mags была их гимном. «Hard times coming your way / You’re gonna have to rise above them someday / Organize your life and figure it out / Or you’ll go under without a doubt…»[173] С кавера этой песни начинали все музыканты Трои без исключения. Возможно, они, хардкорщики, и впрямь были одной большой группой поддержки и взаимопомощи.

Теперь от демокассеты «Urban Desert», вовремя не оцифрованной, почти ничего не осталось. И, может быть, ровно поэтому в «городской пустыне» памяти в последнее время появляется все больше оазисов-воспоминаний: они компенсируют отсутствие музыки, которую не восстановить. Перед началом концерта в A2Z музыканты из дружественных коллективов занимают почетные места по бокам сцены. Вот Ар-Джей, вот Рэнди, вот Джим, а вместе с ними и боевые подруги – хардкор-чикс. Пит Хьюз ходит кругами по сцене, лупя большим пальцем по своей бас-гитаре, на ходу сочиняя басовые линии во время саундчека. Клаудио, взявший на себя обязанности роуди, проверяет аппаратуру и орет на вышибалу. В прошлый раз во время второго сета какие-то отморозки прыгали с усилителей – почему вышибала их не остановил? Сломали гитарный монитор, усилитель Колча облили пивом, теперь он не работает. Какого хрена? Где Мартоун? Это он должен был проследить. У них нет денег на новую аппаратуру. Хорошо еще, что Клаудио паять умеет – полночи потом все чинил. И починил, что самое поразительное. Мастер на все руки. Вообще, у каждого свои таланты. Колч, например, признанный специалист по буфетам «ешь до отвала», где в тарелку можно накладывать сколько хочешь, но второй подход запрещен. Колчу это драконовское правило нипочем, он умеет с ловкостью циркача за один подход наполнять свою тарелку так, как другой не смог бы и за пять. Строит многоярусные сооружения, чудеса пищевой архитектуры, чтобы за три доллара и девяносто девять центов наесться на неделю вперед.

Вадик, тот выходит из затруднительной ситуации безденежья по-другому. Он – бизнесмен. Бизнейру, как сказали бы в Анголе. У него есть сто долларов, и он дает эти деньги в рост. Человека, которому он их дает, зовут Андре. Чернокожий красавец с пронзительно-голубыми глазами (специальные контактные линзы). Андре – рейвер. Никто не знает, как он затесался к ним в компанию, в их хардкоровский сквот. Андре и сам не знает. Он часами вьется перед зеркалом, отрабатывая движения рейверского танца ликвид. Вадик никогда не видел, чтобы кто-нибудь танцевал так красиво, как Андре; он тоже хочет так научиться. Андре показывает, но у Вадика не получается. У рейверов совсем другой пантеон. Они ходят не на группы, а на диджеев. Frankie Bones, Adam X, Atomic, Bad Boy Bill, Jungle Boy, Keoki, Sasha and Digweed… Другая планета.

Идея ростовщичества исходит не от Вадика, а от самого Андре: он собирается пойти на Frankie Bones, и там на рейве у него будет бизнес. Он будет продавать экстази. С точки зрения стрэйт-эджа это, конечно, не очень кошерно, но, как говорится, не судите, да не судимы будете. Тем более что Вадику самому ведь не придется участвовать во всем этом, он инвестор, и ничего более. У него есть сто долларов, и он дает их Андре, а тот обязуется на следующий же день вернуть ему… м-м… сто шестьдесят. Пойдет? Вадик согласен, схема легкой наживы соблазнительна, хотя с точки зрения стрэйт-эджа, да и с любой другой точки зрения…

Андре не вернул ему деньги. Он сам съел весь экстази, а если что и продал, оставил всю выручку себе. Он вернулся в сквот на следующее утро и потом целый день дрых; Вадик пытался его растолкать, чтобы потребовать выплату долга, но Андре был недоступен. Плакали кровные денежки, последние сто баксов из тех, что были заработаны тяжким трудом в супермаркете Grand Union. В тот вечер, пока группа Error Of Division выступала в A2Z и замухрышка Дэниел объяснял, почему сегодня им, увы, не смогут заплатить гонорар за концерт, прохиндей Андре слинял со своими пожитками. Вадик предполагал, что так будет, и потому еще утром, пока Андре беспробудно спал, взял в залог парочку модных шмоток из его чемодана. Широченные рейверские джинсы и неоновая ветровка. На сто баксов не потянет, но хоть что-то. Заметил ли Андре пропажу вещей? У него этих шмоток был целый чемодан. Но Вадик все же надеется, что заметил.

Через несколько лет Вадик встретил Андре на рейве в Филадельфии. Обнялись как старые друзья, как ни в чем не бывало. За подотчетный период Вадик тоже научился лихо выплясывать рейверский ликвид. «Помнишь, ты меня учил, а у меня ни фига не получалось? Ну, теперь гляди, как я умею…» Андре оценил показательное выступление, покачал головой: «И правда научился… Молодец. Вот уж никогда бы не подумал».

Вспоминается толчея у входа в A2Z перед началом концерта. Одни раздают флаеры, другие наседают на вышибалу, кричат, что они их вписали. «Кто тебя вписал? Дэрил? Какой еще Дэрил?» В очереди возмущаются, а внутри клуба легендарная группа Snapcase из Баффало уже начала свое выступление с любимой песни «Drain me», солист Дэрил Таберски, с выбеленными волосами, в безразмерных джинсах и толстовке из Армии спасения, скачет по сцене. «Now drain my soul / Erase the image / Retain, regain the last / Internal damage…»[174] Хочется туда, прорваться сквозь эту толпу на входе – в другую, еще более потную толпу, а через нее – к сцене, в данс-пит, пойти вразнос. Каждая песня – боксерский удар в челюсть, наповал, и паузы между песнями – не больше двух-трех секунд, все на одном дыхании, ничего необязательного, никаких провисаний, блицкриг. Под такую музыку можно идти на баррикады.

А после концерта – полночный завтрак в дайнере Denny’s, их фирменный завтрак «гранд слэм» из двух блинов, двух яиц, двух сосисок и двух полосок бекона. Ребята из Snapcase, как положено веганам, заказывают фруктовое ассорти. Они сидят за соседним столом. Колч же, одним духом поглощая все эти блины и сосиски, признается, что он тоже веган, но непрактикующий.

– А вообще я думал, вы рок-звезды, – продолжает он, обращаясь к Дэрилу. – Я думал, вы перед концертами в гримерке часами краситесь и прическу поправляете, пока вам роуди инструменты настраивают.

– Не, мы не рок-звезды, – отзывается Дэрил с вялой брезгливостью рок-звезды, к которой пристает пьяный фанат.

– Чё ты себя ведешь как придурок? – отчитывает Колча Хьюз. – Это же Snapcase, они офигенные!

– Да я же шучу, – защищается Колч. – Уже и пошутить, что ли, нельзя?

– А я на мониторах кофту оставил, и ее во время концерта кто-то спиздил, – угрюмо сообщает Клаудио. Он не любит веганов, не любит стрэйт-эдж. Snapcase – это не его группа. Он любит битдаун-хардкор, мордоворотов вроде Madball. Его философия – это афоризмы житейской мудрости от Винни Стигмы[175].

Вадик тоже любит Madball, хотя Snapcase ему и ближе. Но с Madball, особенно с их альбомом «Set It Off», ассоциируется еще одно воспоминание: как выпал снег, много снега, и Колч в своей лыжной шапке, с плеером в ушах, махал лопатой, чтобы расчистить выезд для машины, и одновременно пританцовывал. И как Вадик в какой-то момент к нему присоединился. Колч протянул ему один из наушников, и они стали, пританцовывая, махать лопатами вместе – так споро и слаженно, как будто все это поставил какой-нибудь хореограф. Эдакий хардкор-данс снегоуборщиков посреди бесконечной американской (или русской?) зимы, на фоне раннего декабрьского заката. И под настом снега была почва, пахнувшая гудроном, и из носа текло, и пылали щеки, а в наушниках – тот самый альбом «Set It Off», и вот оно, счастье.

Глава 20

Все повторяется, даже динамика отношений внутри группы. С Ману у меня нет никакого контакта, как не было его когда-то и с Клаудио. Зато с Жузе – тесная дружба, как когда-то с Колчем. Конечно, более разных людей, чем Жузе и Колч, трудно найти. Но ведь и у нынешнего меня мало общего с тем, кем я был четверть века назад. Или все-таки есть сходство – между Колчем и Жузе; между тем и этим мной? Во всяком случае, в лице Жузе я нашел, кажется, то, чего мне не хватало: участливого, вдумчивого собеседника.

С балагуром Шику труднее, его словоохотливость утомляет, хотя то, что он говорит, часто бывает интересным. Кстати, если уж проводить параллели, у басиста Шику и басиста Пита Хьюза тоже есть общие черты, главная из которых – правильность. Правильность речи, правильность взглядов. Оба они – за все хорошее и против всего плохого. И оба исключительно хорошо умеют ладить с людьми; про таких людей говорят, что у них не бывает врагов. При этом темпераменты у них противоположные: Шику – экспансивный, неумеренный в возлияниях тусовщик, а Пит – сдержан и умерен во всем, как полагается стрэйтэджеру, которым он когда-то был (не знаю, как сейчас). Но главная разница между ними – в детских историях. У Пита Хьюза, сколько я помню, их не было. Неприметный пригород Матаванда, родители – ученые и бывшие хиппи, их либеральные ценности, помноженные на традиции предков с «Мэйфлауэра», шахматы и лакросс, потом – гитара, музыка. Детство как детство. Зато из детских историй Шику можно было бы составить целую книгу. Особенно запомнилась одна – про то, как мать дала ему в школу вареную маниоку. Одноклассник, которому родители давали с собой бутерброды с маслом и ветчиной, мальчик из привилегированной семьи («Вроде тебя, Бангау!»), стал издеваться над Шику с его «муссекским» завтраком. Тогда училка, сердобольная бранка из тех, что всегда болеют за обездоленных африканцев, отняла у обидчика вкусный бутерброд и отдала его Шику, а вареную маниоку выбросила в мусорку. Но Шику плакал и отказывался от бутерброда: он хотел, чтобы ему вернули мамину маниоку.

Семью Шику отличало от других то, что его родители были приверженцами одного из мессианских культов, распространившихся в конце 1950‐х. Была такая волна: появлялись харизматичные проповедники, кинотеатры превращались в молитвенные дома. Для прозелитизма здесь всегда была благодатная почва. Еще в XVII веке, когда христианство только проникло в Анголу, девушка по имени Беатрис Кимпа Вита, объявив себя реинкарнацией Антония Падуанского, основала новую религию с тысячами последователей и чуть было не свергла конголезского короля. В середине ХХ века новый всплеск христианского синкретизма совпал и слился с движением за независимость. Армия тысячи ангелов под предводительством воскресшего новомученика Симеона Кимбангу обрушилась с неба на колониальные войска в Киншасе. На подмогу им подоспели святые Церкви Черного Искупителя… В этом мутном вареве сектантской мифологии и прошло детство Шику. В остальном же он рос как и все они, кроме Жузе: «за асфальтовой линией», в муссеке, где нет никакой разницы между родственником и соседом. Красная земля (от которой и происходит само название «муссек»), на ней – столпотворение лачуг, построенных, как правило, без разрешения властей и уж точно без их содействия. Построенных, попросту говоря, из говна и палок. В трех комнатах ютится семья из десяти человек. Кинтал, огороженный железными листами, фанерой и колючей проволокой. Посреди кинтала – раскидистый куст маниоки. В тени этого куста толкут фунж, варят муамбу, отдыхают после обеда. В левом углу кинтала – отхожее место. Яма, прикрытая тростниковой циновкой. В правом углу – лохань, бельевые веревки. Отец Шику, безработный журналист, продавал радиоприемники; дядя работал в порту. Были и другие истории: про то, как в сезон дождей их дом всегда затапливало и, как только начинался ливень, мать поспешно перекладывала все вещи на стол, заранее смирившись с тем, что им некоторое время придется жить по колено в воде. Про то, как бульдозеры джентрификации неумолимо сносили один за другим все дома в муссеке. Но ни одна из этих историй не тронула меня так, как история с маниокой. «Тебе нужно рассказ написать». Но Шику не пишет рассказов – он правит чужие рассказы и сочинения. Иногда он пишет тексты песен. По стилю они напоминают скорее кудуро. Шику читает их, как читают рэп. Мне нравятся его тексты, они осмысленные.

– Знаешь, Шику, я почему-то сразу решил, что ты пишешь стихи, когда с тобой познакомился.

– У нас в стране все пишут стихи. Я как все, – скромничает Шику. – Ангола – нация поэтов, ты не знал? Но нам нужен один главный поэт. Вот тогда в Анголе воцарился бы мир. Раз и навсегда.

– У нас уже был главный поэт, – возражает Жузе. – Разве не помнишь? «Тропою лесною, тропою людскою, усталого люда…»[176]

– «Тропинками Лембы, богини прекрасной… тропинками собы…»[177] – подхватывает Карлуш. – Кстати, Савимби[178] ведь тоже был поэтом.

– Савимби? Что-то мне нигде не попадались его стихи.

– В УНИТА их заучивали наизусть.

– Но теперь-то их никто не помнит. Он был душегубом, твой Савимби. Вот все, что о нем помнят. Интеллектуал, конечно, европейские языки, библиотека в тыщу томов. Но, как мы знаем, по его приказу в поле сожгли заживо восемь тысяч ведьм. А когда от них осталась одна зола, солдатам было велено играть на этом поле в футбол. Какие уж тут стихи! А что касается Нето… Я так и знал, что ты это скажешь, Бангау. Ты не прав. Он был экс-поэтом. Он перестал писать стихи, когда стал политиком. Как и все они: Мао, Фидель…

– Разве Фидель писал стихи?

– Не знаю. Думаю, что писал. Пока не стал политиком. Потому что это разнонаправленные процессы. Последние полвека поэтика становится все сложнее, а политика – все примитивней.

– Просто мы живем в стране с однопартийной системой, Шику. Скажи спасибо своему любимому МПЛА.

– Кто тебе сказал, что я люблю МПЛА? Это неправда. И про однопартийную систему тоже неправда. В последних выборах участвовали не то десять, не то двенадцать партий. А до реформы одиннадцатого года их вообще было около семидесяти. Другое дело, что вся эта так называемая оппозиция давно уже нежизнеспособна. И если я, как ты, отдам свой голос за КАСА, это будет бессмысленный жест. Я лучше дома посижу, песни попишу. В них куда больше протеста, чем в твоем бюллетене. А ты продолжай голосовать за КАСА.

– Карлуш голосует за КАСА, потому что они вышли из УНИТА. А он у нас овимбунду и в глубине души до сих пор верит в «партию конфузау»[179].

– Я голосую за КАСА, потому что Чивукувуку говорит разумные вещи. И между прочим, Миау[180] это тоже понимает. А ты, Бангау, голосуешь за МПЛА, потому что ты – местису и твой отец был аппаратчиком.

– Оставь моего отца в покое, он давным-давно уже частное лицо. В девяностых все его кореша из Политбюро стали нефтяными олигархами. А он стал всего лишь владельцем скромного бизнеса в Кашито. Может, он и хотел бы как они, но у него не получилось. Так что МПЛА он ничем не обязан. А голосую я за тех, чья программа мне кажется самой перспективной. Когда-то я голосовал за Лопеша[181]. И если его платформа покажется мне убедительной, проголосую за него еще раз.

– А я голосую за то, чтобы нам еще выпить, – предлагает Ману, который никогда не участвует в спорах о политике.

Большая часть текстов Шику – про политику или про войну. Иногда он пишет песни на стихи своих любимых поэтов. Могли ли они – авангардист Руй Дуарте де Карвалью, или мастер гражданской лирики Давид Мештре, или Алда Лара, эдакая ангольская Цветаева, или певец Кинашиши Арналду Сантуш – вообразить, что их стихи будут выкрикиваться под такую музыку?

С двух шагов,

Когда можно услышать почти

Те слова, что способны

От смерти спасти,

И когда

Человек обретает

Обличье и имя свое,

Равнодушно стреляет ружье.

И тогда,

Как фонтан,

Как река,

Как безбрежное море,

Хлещет темный поток из груди,

И объятья мостов

Ожидают его впереди[182].

Военные стихи учат в школе. Дети играют в войнушку и собирают найденные во дворе гильзы. В моем детстве память о войне была уже ритуалом. Были живы дедушки-бабушки, в День Победы они приходили в школу, рассказывали фронтовые истории, носили планки на серых пиджаках. Пошлостей вроде «спасибо деду за победу» и «можем повторить» тогда еще не было, но и «праздника со слезами на глазах» год от года оставалось все меньше. У тех, кого от войны отделяет целое поколение, глаза, как правило, остаются сухими (впрочем, от «Прощания славянки» и «Вставай, страна огромная» у меня до сих пор подступает к горлу комок, как у Шику – от «Caminho do mato»).

В Анголе все по-другому: раны до сих пор не зарубцевались, хотя и здесь уже выросло поколение, для которого войны никогда не было. Поколение двадцатилетних. Скоро они станут большинством, а может, уже стали. Иногда кажется, что Луанда – город молодых безработных (может, потому, что молодые и безработные шатаются по улицам). Они не знают и не хотят знать о том, что было двадцать лет назад. У остальных же, по выражению одного из героев Агуалузы, «болит прошлое». Коллективная память. А если кто и забыл, всегда есть напоминания: минные поля, одноногие ветераны. Лагеря в провинции Намиб, где держали сначала политзаключенных, потом военнопленных, а потом – и тех и других. Тюрьмы, названные в честь святых: Сау-Паулу, Сау-Николау. Фруктовые плантации, на которых работали эти голодные зэки, вечно борясь с соблазном стащить хоть один гнилой фрукт. Спецпоселения, где они строили себе саманные жилища. Школы, где учились их дети.

Для бравурности остается не слишком много места, потому что эта война была гражданской, хоть и не без постороннего участия. Не мы против них, а мы против нас. И длилась она не пять лет, а двадцать семь. А на самом деле еще дольше: с 1961‐го по 1975‐й – война за независимость, с 1975‐го по 2002‐й – гражданка. Так долго, что определила способ жизни и мировосприятие для целого поколения, а то и двух. Тут нужна не маршевая музыка, а хардкор. Музыка отчаяния и бунта, музыкальный экстремизм. Можно сказать, что ангольский хардкор – детище войны; и наоборот: война – магистральная тема. Иногда кажется даже, что эта тема уж слишком удобная, беспроигрышная, к ней всегда можно обратиться с гарантированным успехом. Привычная и поощряемая, как стрэйт-эдж и веганство. О войне поют все здешние хардкор-группы. Из их текстов я узнал новые слова на кимбунду: кибиди, мутимба, колокотену[183]. Самих же групп оказалось куда больше, чем я мог предположить, – причем не только в Луанде, но и в Бенгеле, в Уамбо. Особенно в Уамбо.

Внутренние районы страны пострадали намного больше, чем города побережья. Пока в Луанде на скорую руку строили коммунизм под началом МПЛА, внутри страны шли бои за каждый километр буша, падали бомбы и тысячи мирных жителей подрывались на минах. В сущности, это были разные страны. В одной правил вождь пролетариата Агостиньо Нето, а после его смерти в 1979 году – преемник Жузе Эдуарду душ Сантуш, оказавшийся в итоге самым ловким и стойким из всех африканских автократов. В другой – Жонаш Савимби, человек выдающихся способностей и сверхъестественной харизмы, интеллектуал-кровопийца. Первая страна – Луанда и прилегающие к ней районы вдоль побережья – пользовалась поддержкой СССР и Кубы, в то же время получая деньги от сделок с западными нефтяными компаниями вроде Gulf Oil, Texaco и Petrofina (что оказалось очень кстати в девяносто первом, когда Восточный блок рухнул и членам ангольского Политбюро пришлось срочно перековываться в капиталистов). Вторая занимала большую часть территории Анголы и существовала в основном на деньги от добычи алмазов. Это была аграрная страна, чьей столицей считался городок Джамба с населением в десять тысяч человек, расположенный около анголо-намибийской границы. И хотя на заре независимости движение МПЛА провозгласило «власть рабочих и крестьян», большинство крестьян жили в стране УНИТА и поддерживали популиста Савимби, воспринимая МПЛА как партию далеких от народа ассимиладуш. МПЛА – город, креольский анголанидад, УНИТА – буш, соль земли. И тут, и там – культ личности вождя, чистки, секретная полиция.

В первой стране провели детство Жузе, Шику и Ману, а во второй – Карлуш. Все они дети войны, но только Карлушу довелось оказаться в центре военных действий: он родился в Уамбо. Его главное детское воспоминание – о том, как мина унесла жизнь его младшей сестры. Как она умирала в госпитале от ранений. Вся семья поочередно дежурила у ее постели. Но умерла она ровно в тот момент, когда в палате никого не было: отец вышел в коридор за водой. После смерти дочери отец Карлуша начал пить, и его пьяные причитания посреди ночи стали таким же привычным фоном, как несколькими годами раньше – звуки взрывов. Винил врачей: почему не вылечили? Но уж если и винить докторов, то в гораздо большем зле: как-никак именно доктора заварили всю эту кашу. Доктор Агостиньо Нето и доктор Жонаш Савимби. Политики с медицинским образованием. Это они «лечили» страну огнем и мечом. Хотя, конечно, не только они. В ангольской войне участвовали все, кто мог: США, СССР, Куба, Китай, Заир, ЮАР, Северная Корея, ГДР, Румыния, Португалия, Бразилия, Израиль. Все промелькнули перед нами, все побывали тут. Нефтяники, торговцы алмазами, голубые каски МОНУА[184], наемники (современные жага) со всего света. Советско-американское противостояние на последнем витке холодной войны наложилось на этнополитический трайбализм в сочетании с борьбой за сырьевые товары. Как гласит знаменитая африканская пословица, «когда дерутся слоны, страдает трава у них под ногами». Есть и другая пословица: «Тот, кто бросил камень, забудет об этом; помнить будет тот, в кого камень попал».

Даже сейчас, пятнадцать лет спустя после окончания войны, здесь еще работают саперы. Еще ждут своих похорон груды стекла и металла – то, что когда-то было домами. Ветераны занимают место в очереди для безработных. Не важно, кем ты был на войне, героем или дезертиром; в мирное время всем, кто выжил, стоять в одной очереди. На первом этаже одного из зданий пробоина размером с большое окно (видимо, от выстрела из гаубицы) позволяет взглянуть на то, что творится внутри. Там стоит табуретка, на табуретке сидит старик, он играет на расстроенном банджо, а трое малолетних оборванцев смешно вихляются, и нельзя понять – то ли они издеваются над ним, то ли танцуют «всерьез», просто не очень умело. А над ними, на торце этого раненого здания, висит покосившаяся табличка – видимо, еще с тех военных времен: «A padaria está temporariamente fechada»[185].

Местные рассказывают, что до войны Уамбо был вполне процветающим городом. Здесь работали две фабрики, пивная и лимонадная, все вращалось вокруг них. Главными местами для отдыха были ботанический сад, зоопарк и парк аттракционов. Последний даже отчасти уцелел: аттракционов в нем давно нет, зато несколько гипсовых статуй – тут как тут. Диогу Кан, Бартоломеу Диаш, Афонсу де Албукерке[186]. Мертвые белые люди с суровыми лицами. Уцелела и изрешеченная пулями статуя Антониу Салазара – диктатора, который боролся до последнего за свои заморские владения и при этом за всю жизнь ни разу не выехал за пределы Португалии. В послевоенном Уамбо эти статуи, последние из остатков колониальной эпохи, смотрятся настолько дико, что в этом даже что-то есть: отражение одного прошлого в другом. В одну из этих бесследно ушедших эпох весь город фактически принадлежал греку по имени Стаматис Даскалос, человеку с загадочным прошлым – не то свободный предприниматель, не то правозащитник и борец с коррупцией у себя на родине, не то беглый преступник. Он владел доходными домами, гостиницами, фабриками и даже лучшей в городе булочной. Но он был игрок и потерял свое состояние в казино. Его сын, Алешандре Даскалос, стал известным поэтом и ангольским националистом, а внучка Мария, тоже писательница, вышла замуж за Арлинду Барбейтуша, классика ангольской литературы. На заре ангольского социализма Барбейтуш и Мария Даскалос, отказавшиеся участвовать в травле одного из коллег по литературному цеху, были объявлены агентами иностранной разведки, чудом избежали голодной смерти, лишившись талонов на питание, и едва спаслись бегством в Германию после того, как неизвестные подожгли их квартиру. После войны Арлинду Барбейтуш был восстановлен в статусе классика; сейчас его произведения проходят в школе. Вот он, лабиринт чужих историй, в котором так же легко заблудиться, как в лабиринте городских улиц. Я люблю лабиринты: заблудиться – значит ненадолго убежать от себя.

Улицы Уамбо выглядят так, будто их проектировали в преддверии большого будущего, которое так и не наступило. Широкие бульвары, усаженные эвкалиптами и джакарандами, напоминают, что когда-то этот город назывался Новым Лиссабоном; предполагалось, что он станет столицей. Пыльные фасады домов, на балконах – танковые колеса, используемые в качестве цветочных горшков. На центральной площади идет торговля. Продают тряпичных кукол – традиционный сувенир. Эти куклы тоже странным образом напоминают мне о войне, ассоциируясь со стихами Ильи Эренбурга, которые когда-то любил мой отец: «…А детвора несла свои игрушки, / И был у куклы перекошен рот». На столбе – ободранная афиша двадцатилетней давности, извещающая о грядущем концерте Карлуша Бурити[187]. У постамента тусуются уличные музыканты; один играет на гитаре, другой подыгрывает ему, стуча куриной костью по бутылке. Рядом старуха пытается продать прохожим антикварные карманные часы, называет их «лорожиу» вместо «реложиу». Маршрутка везет пассажиров до стадиона, где не так давно устраивали публичные казни. Что же касается зоопарка, память о нем стерта начисто: в годы военного голода служителям пришлось перестрелять всех животных.

В Уамбо нет ни одной семьи, которой не коснулась бы война. Все ужасы творились прямо здесь, на виду у мирного населения. Мужей пытали и убивали на глазах у жен, сыновей – на глазах у матерей; детей насильно вербовали в солдаты. Южноафриканские самолеты «Импала» и советские МиГи летали над городом денно и нощно. Так же, как было две страны внутри одной, было и две войны: первая – опосредованная война между Восточным блоком и союзниками США, а вторая – после подписания Нью-Йоркского договора в 1988‐м – уже настоящая гражданка без особого вмешательства извне. Эта вторая оказалась самой кровопролитной из всех войн на Африканском континенте. После попытки мирных выборов в 1992 году потерпевшая поражение партия Савимби начала мобилизацию военных сил. Ответом стал «луандский погром»: в День Всех Святых карательные отряды МПЛА вырезали больше тысячи кадров УНИТА, находившихся в Луанде, включая вице-президента Жеремиаша Читунду, правую руку Савимби. К началу 1993 года восемьдесят процентов территории страны находились под контролем УНИТА, но МПЛА удалось временно удержать несколько ключевых точек – Уамбо, Маланже, Куито. При битве слонов эта «трава» пострадала больше всех: в 1993‐м за пятьдесят пять дней непрерывных боевых действий Уамбо был разрушен практически до основания. Сотни тысяч беженцев заполнили лагеря для перемещенных лиц и муссеки на окраинах Луанды. К концу войны численность населения Луанды выросла c четырехсот тысяч до четырех миллионов. Среди перемещенных оказалась и семья Карлуша. Когда в осажденном Уамбо начался голод, они с отцом отправились на поиски провианта. Обошли все окрестные лавраш, садово-огородные участки в черте города, и ничего не нашли. Думали податься в поля, где росла маниока, но вовремя одумались: гарантия подорваться на мине была почти стопроцентной. Когда шли через Верхний город, начался артобстрел. Видели, как какому-то человеку, выбежавшему из дома, чтобы набрать в колодце ведро воды, снесло полголовы шрапнелью. На следующий день они покинули Уамбо, не взяв с собой ни вещей, ни даже удостоверений. На попутках доехали до провинции Лунда-Норте, где надеялись наняться на работу в алмазном прииске. На подъезде к КПП отец Карлуша поднимал кулак и выкрикивал «Irmão!»: так приветствовали друг друга в УНИТА. Если бы им попались солдаты МПЛА, их могли бы убить на месте. В МПЛА полагалось говорить «camarada», в ФНЛА и УНИТА – «irmão»[188]. Если ошибешься, выберешь не то обращение (а ошибиться тут ничего не стоит, ведь солдатских форм ни у кого нет), через несколько минут ты уже будешь копать собственную могилу. Говорили, что возле каждого блокпоста имеется небольшое кладбище для тех, кто выбрал неправильное приветствие. Но Карлушу с отцом везло, им попадались свои, и денег, которые отец держал наготове в кармане, хватало на то, чтобы их отпускали с миром. Потом был четырехмесячный постой в Сауриму, где они примыкали то к полулегальной артели алмазных старателей, гаримпейруш, то к группе уличных менял, но так и не смогли заработать денег и чудом не умерли от голода. В конце концов в начале 1994‐го они добрались до Луанды и осели в пригороде Какуако, где селились многие овимбунду. Кстати, португальским до прибытия в столицу они почти не владели. Вопреки утверждению всезнающего Синди, португальский язык приобрел в Анголе статус лингва франка не столько в результате колониальных эдиктов (распространявшихся в основном на жителей побережья), сколько в результате этой страшной войны: трем с половиной миллионам перемещенных лиц со всей страны потребовался общий язык. Люди из Уамбо, сулануш, жили теперь бок о бок с «северянами» (нортеньюш), а от их родного города осталось одно пепелище. Да и не только от их города. Девяносто пять процентов мостов и дорог, восемьдесят процентов заводов, больниц и школ в стране были разрушены. Четыре миллиона перемещенных лиц. Двадцать миллионов мин, ждущих следующей жертвы.

На этом пепелище и возникла местная хардкор-сцена. Она началась с группы Before Crush, чей фронтмен Уилкер организовал сиротский приют в здании заброшенной фабрики. Там же, во дворе приюта для детей войны, под плакатом «Hardcore lalimwe eteke ifa»[189], прошел первый в истории города рок-концерт. Теперь это ежегодный фестиваль с участием всех звезд: Before Crush, Neblina, Black Soul, Nothing to Lose, Dor Fantasma, Amnesia, Instinto Primario, Mental Grave, Last Prayer, Singra, Paralelo State… Благодаря связям Карлуша для луандской группы Troia Contra Todos (бывшая Luz e água) тоже нашлось место.

Я представлял себе что-то вроде сиракузского Hellfest или филадельфийского This is Hardcore – грандиозных фестивалей конца девяностых. Но, разумеется, ничего похожего здесь не было. Вместо легиона фанатов, съехавшихся со всех концов страны, чтобы услышать любимые группы, я увидел странноватое сборище местных зевак. Очевидно, жизнь в Уамбо была не слишком щедра на культурные мероприятия и публика была рада любому событию. Карлуш подтвердил: здесь просто нет других развлечений. Люди по сей день живут памятью о знаменитых автогонках «Шесть часов в Новом Лиссабоне», куда съехались участники и зрители со всей южной части Африканского континента. Когда это было – двадцать, тридцать лет назад? С тех пор фестиваль хардкора – главное событие в этом городе. Мероприятие проходило в заброшенном и забросанном мусором парке, оживленном на время фестиваля с помощью динамиков, в которых с самого утра колотилось кудуро, и палаток, в которых продавали пиво «Кука», а заодно – плюшевых мишек и постельное белье с логотипом этого пива. Во время саундчека, пока Ману разминался даунбитами[190], я с изумлением наблюдал, как за оградой, на другой стороне улицы, несколько школьниц отрабатывают движения тверка. Позже, уже во время самого выступления, я понял, что нашим слушателям, в сущности, все равно, подо что танцевать. Конечно, они предпочли бы кудуро, но за неимением лучшего готовы были принять и эту не вполне понятную им музыку. Я не удивился бы, если бы они решили, что под хардкорные сбивки можно станцевать и кизомбу. Это была разношерстная публика всех возрастов, от дошкольников до тех, кого мбунду называют «кота»[191]. Удивляла доброжелательность этой толпы. Они не понимали, что им привезли, но заранее настроились на праздник и теперь проявляли удивительную открытость. Аплодировали, пританцовывали, улыбались. Можно себе представить, как бы нас приняли в аналогичной ситуации в Америке; что было бы, если б хардкор-группа вышла выступать перед залом пенсионеров или людей среднего возраста, настроенных на легкую танцевальную музыку. Помнится, однажды, когда я уже и думать забыл о сытой Матаванде, где я жил до переезда в Трою, Пит Хьюз устроил нам выступление в Матавандской средней школе в рамках мероприятия «Битва ансамблей». Эти ахи и охи и требования мистера Деанджело немедленно выключить звук, этот спертый школьный воздух, в котором летали возгласы «безобразие», «хулиганство» и «вызвать полицию». Вызвать полицию, арестовать, выключить звук. Звук нам выключили, но для начала мы хорошенько попортили нервы этому говнюку Деанджело – что и было в конце концов нашей целью. Здесь все по-другому. И уже самому совестно, что мы не играем кудуру или кизомбу. Что-нибудь из того, к чему эти люди привыкли. Хочется сделать им приятно. Но им и так приятно, все fixe, não faz mal[192]. Что касается других исполнителей, тут разброс огромный – от виртуозов Mortal Soul до тех, кому можно выступать разве что на «Битве ансамблей» в Матавандской средней школе. Особенно коробит от этих текстов на ломаном английском. Зачем им английский? Почему нельзя на португальском? Впрочем, грех жаловаться: если б не эта установка на англоязычность, меня бы здесь не было. Переход на иностранный язык сообщает тексту дополнительную серьезность – особенно в восприятии тех, кто этим языком плохо владеет. Даже Шику, всегда такой смешливый и насмешливый, вдруг серьезнеет, слушая мои английские текстовки. Напряженно выкатывает свои черепашьи глаза. В последнее время он отращивает бороду, отчего нижняя часть его лица стала похожа на замшелый валун, облепленный морскими улитками-литоринами. Изо всех сил стараясь вникнуть, он теребит своих улиток, чтобы под конец изречь что-нибудь одобрительно-многозначительное, свидетельствующее о том, что он, так ничего и не разобрав в иностранном тексте, вложил в него какой-то свой смысл, не имеющий отношения к оригиналу.

После концерта мы вместе с музыкантами из других групп отправляемся в ресторанчик на открытом воздухе – есть китеташ. Похожий на вышибалу гитарист из группы Komba пытается общаться со мной по-английски, каламбурит, что китеташ – это quite tasty[193], но из‐за его чудовищного акцента каламбур не получается. Гитарист-вышибала предпринимает еще одну попытку: «Quitetas is quite tasty». «Китэшаш из куит-тэшти». Что? О чем речь? Я ничего не понимаю. Наконец собеседник достает мобильник, залезает в Гугл и показывает мне картинку. Оказывается, китеташ – это такие моллюски. В Уамбо их привозят с побережья. Уамбо морепродуктами не славится. Но в этом ресторанчике есть всё: и моллюски, и другие деликатесы, и пиво трех сортов. И, в подтверждение его словам, перед нами тотчас вырастает хозяйка заведения с большим блюдом куит-тэшти на голове и несколькими бутылками пива в руках.

О том, что в Анголе есть три марки пива – Cuca, Eka и Nocal, мне хорошо известно: я помогал в составлении договора ангольского франчайзинга португальского пива Sangres, которое, как и Nocal, принадлежит корпорации Heineken. Я пытаюсь объяснить это гитаристу из Komba: «Trabalhei no contrato da Heineken para nova birra angolana…»[194] Тот сначала не понимает, потом взрывается. Heineken? Не надо говорить с ним про Heineken. Эти бешташ-де-мерда[195] поддерживали апартеид в ЮАР и операцию «Саванна» во время войны в Анголе, а теперь у них монополия по всей Африке. «Bestas de merda! Filhos da puta!» – повторяет он, распаляясь. «A única coisa pior que um filho da puta é um filho da luta!»[196] – слышится с другого конца стола. Это Жузе пришел мне на помощь. Общеизвестная шутка несколько разряжает обстановку. «Ou um filho do Puto!»[197] – подхватывает кто-то еще. Гитарист-вышибала успокаивается, смеется. Подносит горлышко своей бутылки к горлышку моей: «Cheers!» Подмигивает: адвокат, говоришь? Знаю я вас, адвокатов. «Ввиду отсутствия вышеизложенного, во избежание нижеследующего, при наличии означенного… Статья 113, часть 239, параграф Б, пункт С…» Вам палец в рот не клади!

Тем временем на другом конце стола Жузе называет кого-то «камба». Я ловлю себя на том, что это обращение – в адрес какого-то другого собеседника – режет мне слух. Было бы странно полагать, что Жузе обращается так только ко мне, однако я, по-видимому, именно так и решил, сам того не осознавая. Камба – это я, и только я. Разве нет?

«Эй, Каракол!» – обращается к моему соседу один из других музыкантов. Значит, этого амбала зовут Каракол. Или это кличка? Я еще не до конца освоился в африканских именах, и мне бывает трудно определить, где имя, а где кличка. Кликухи тут имеются у всех. Кроме меня, конечно. Я – просто Вадим. В лучшем случае – камба. Я вне игры. Как когда-то в Чикаго, где я, ленинградский мальчик, впервые увидел другую, непонятную жизнь под названием Америка. Впрочем, в Чикаго культурный шок не был тотальным; удар смягчала многочисленная русская община. В нее мы, Гольднеры, и окунулись. Был русский пригород Скоки, а в самом городе – улица Devon Avenue – русские называли ее по-домашнему «диваном». На разных отрезках этой длинной авеню располагались разные этнические группы – евреи, ассирийцы, индийцы, пакистанцы, афганцы… Русский отрезок был чикагским эквивалентом Брайтон-Бич. Там были русские рестораны, клубы, дискотеки. И оранжерейные подростки из Скоки говорили друг другу с придыханием: «Вчера был на Диване». То есть там, где тусуются крутые. У всех «диванских» были кликухи, и «скокские» с готовностью переняли эту традицию. Стандартные дворовые погоняла: Голубь, Чика, Рыжий, Тюфяк. Я тоже мечтал о кликухе, но в диванской табели о рангах я был никем, а то прозвище, которым меня окрестили в американской школе, Дарт Вейдэм, казалось обидным. Это была кличка, маркирующая человека не как своего, а наоборот – как аутсайдера, безъязыкого идиота, коверкающего собственное имя. И лишь в Трое, где сначала Колч, а вслед за ним и другие хардкорщики стали называть меня Дарт, это прозвище перестало быть обидным и превратилось в нормальную кликуху – такую, о которой я мечтал. Поэтому я и Жузе полушутя предложил называть меня Дартом, но тот пропустил это приглашение мимо ушей.

Здешние кликухи – из другой оперы, в них слышатся партизанские «nome de guerra»[198], еще один отголосок тридцатилетней войны. Nzinga, Berlim, Parafuso, Mau-Mau, Bombeiro, Achille… За кличкой вроде Achille должна крыться целая история – ахиллесова пята или ахиллесов носок, вся ступня, оторванная миной. Это тебе не Чика с Голубем. Правда, по словам Жузе, в какой-то момент эти боевые клички настолько вошли в моду, что их брали себе даже те, кто в девяностых годах участвовал лишь в «цыплячьих войнах», то бишь воровал цыплят у соседки.

У музыкантов из Troia Contra Todos тоже есть клички. Жузе – Бангау, красавчик. Карлуш – Капо. Почему Капо? Я думал, от слова «каподастр». Оказалось, нет, от «капоэйра». Карлуш занимается этим боевым искусством. Состоит в том самом клубе, чье показательное выступление я увидел на улице в тот день, когда Синди возил меня по городу. Ману – он и есть Ману. А прозвище Шику – Тамода. Об этом я узнал еще в день нашего знакомства, когда признался, что я – юрист. «Адвокат? У нас уже есть адвокат! Вон Тамода». Разумеется, Шику не адвокат, а учитель португальского в средней школе. А прозвали его так за любовь к краснобайству. Мастер Тамода – главный герой одноименной повести Уаненги Шиту, один из самых узнаваемых персонажей в ангольской литературе. Комический образ «адвоката из буша». Доморощенный вития, очарованный длинными словами из португальского словаря, он всегда и везде норовит блеснуть богатством своего лексикона. Иного богатства он не имеет. Ни понимания жизни, ни положения в обществе. Он чванлив, обидчив и совершенно беззащитен. Его бранят, дразнят, гонят прочь; и в то же время у него всегда находятся поклонники и последователи, для которых его ученые речи – не пустозвонство. Они подражают ему, заучивая, как и он, португальскую лексику, чтобы казаться умнее. И хотя в начале повести мы узнаем, что Мастер Тамода умер без гроша в кармане, для многих в деревне он остается образцом для подражания. Его красноречие восходит к африканской традиции иносказательного языка, сотканного из пословиц, и в самом его образе – при всей нелепости – есть нечто трогательное. Маленький человек, влюбленный в слова, ставящий красоту языка превыше всего остального. В какой-то момент мне пришло в голову, что Мастер Тамода – это идеальный образ не только адвоката из буша и новоиспеченного ассимиладу, но и иммигранта. Это вечное листание словаря, стремление овладеть чужим языком, переходящее в обсессию, как если бы язык мог заменить и восполнить все остальное. Это – мои родители и родители моих друзей, изо всех сил пытающиеся сойти за стопроцентных американцев, то есть за ассимиладуш. Да и сам я тоже. Адвокат Тамода – это я, а не Шику. Но поди объясни это моим новым друзьям. Вакансия адвоката в группе уже заполнена; я снова остался без клички.

Глава 21

Во внутреннем дворике, где мы сидим, – благодать: жара спала, солнечная меланхолия, обволакивающая город в дневное время, уступила место меланхолии вечерней. С кухни пахнет рыбой, пальмовым маслом, моющим средством «Омо», влажным теплом уходящего дня. В это время суток мне часто кажется, что окружающая меня картина больше похожа на то, как я представлял себе не Африку, а Латинскую Америку. Как будто все это сошло со страниц романа в духе магического реализма. И шелест раскидистых деревьев с названиями на «-ейра», и колониальная архитектура (то немногое, что уцелело), и странные персонажи, навсегда застрявшие здесь по чистой случайности. И, как положено в магическом реализме, все происходит на фоне больших катаклизмов, прошлых или будущих – тех, о которых читатель уже знает, а персонажи еще лишь смутно догадываются. Катаклизмы синхронизируют реальность; все, кто пережил глобальные потрясения, помнят одно и то же, даже если они жили в разных частях света. Личное отступает на задний план, а на первый выходит сводка новостей, одна для всех, и все индивидуальные способы адаптации оказываются на удивление похожими друг на друга. Когда все закончится, люди снова вернутся к своим непохожим жизням, но общность воспоминаний – навсегда.

В разгар войны все сидящие за этим столом были детьми или подростками. И это военное детство определяет их принадлежность к особому клубу, куда посторонним нет доступа. У каждого есть история: что-нибудь, связанное с наградным оружием или со случайным взрывом. У некоторых есть даже вещдоки в виде шрамов и прочих несильных увечий, а те, чьи шрамы никак не связаны с войной, обзавелись достойными легендами.

Уамбо – бывшая вотчина УНИТА, партии Жонаша Савимби. Карлуш – из овимбунду, и, хотя я никогда не спрашивал его напрямую (на всех экспатских форумах советуют поменьше ворошить политическое прошлое ангольцев), я уверен, что родные Карлуша состояли в УНИТА и что у них дома Савимби называли почтительным словом «экота»[199]. Стало быть, для семьи Карлуша отец Жузе, аппаратчик МПЛА, был врагом, и наоборот. С точки зрения МПЛА, сторонники УНИТА были прихвостнями западных неоколониалистов и расистов из ЮАР. В УНИТА же все знали, что они – последний оплот африканской демократии, борцы против советско-кубинской оккупации, против «красной заразы» со всеми ее зверствами и террором. Впрочем, по части «революционного террора» обе стороны, кажется, одинаково отличились. И хотя идеологическая подоплека УНИТА менялась «de Mao a pior»[200], внешняя атрибутика оставалась неизменной. Революционные лозунги, торжественные речи с трибун, политучеба, культ личности лидера, беспрестанные цитаты из его сочинений, вера в «научный подход», странным образом сочетающаяся с автохтонной верой в колдовство и ведьм («Белые летали на Луну, но они ничего не знают про черную магию, а мы знаем»). Все это было с обеих сторон, в лагерях УНИТА и в отрядах МПЛА. И был Кифумбе, многоликий демон страха. Страх МиГов и страх ночного неба (поди различи, где звезда, а где советский спутник, фотографирующий посты УНИТА). Страх смерти и страх секретной полиции. Уверенность в том, что вода в окрестных водоемах отравлена врагами. Обереги, амулеты, черная магия.

Теперь обо всем этом можно говорить за столом, но – в определенном ключе, старательно огибая тот самый страх. Говорить спокойно, даже пренебрежительно. И Карлуш, обычно неразговорчивый, охотно пускается в воспоминания: как в начале войны вся его семья в течение недели пряталась в туалете, почему-то решив, что это самое безопасное место в случае бомбежки. Как жили впроголодь, питаясь одними sardinhas enlatadas[201] и farinha fina[202] (с тех пор он не может есть ни того ни другого). Как в деревнях, где поля – под маниокой и ямсом, солдаты меняли импортные плееры и радиоприемники на мешок корнеплода. Как горькие орехи макезу, известные своим свойством забивать голод, заменили армейский паек (шутили: «Как распознать солдата УНИТА? Очень просто: обшарь его карманы, и ты обязательно найдешь там макезу»).

Рассказы Карлуша всегда начинаются без вступления, in medias res, и так же неожиданно обрываются. Он сидит с краю стола, упершись локтями в колени и обхватив руками голову. В этой позе он похож на пенсадора – традиционную статуэтку народа чокве, африканский ответ роденовскому «Мыслителю» (или его первоисточник). И худое лицо Карлуша с келоидным рубцом на скуле тоже похоже на скульптуры чокве – на те удлиненные маски, которые они закапывают в землю во время сезона дождей, чтобы они казались состарившимися. Слушая его нестрашные байки, я впервые отчетливо понимаю: война все еще тут, она подспудно присутствует в каждом событии, на похоронах и свадьбах, на выставках и концертах, и даже в том факте, что новости ANGOP и Jornal de Angola[203] подчеркнуто скучны. Война – фигура умолчания, то, что всегда подразумевается и никогда толком не проговаривается. О ней до сих пор нельзя свободно говорить (эзопов язык застольного трепа – тому подтверждение), но можно петь, а точнее, кричать и рычать – в соответствии со спецификой жанра.

Мне про войну сказать нечего, я – не отсюда. Я вечно путаюсь в аббревиатурах: МПЛА, ЭНЛА, УПА, ФНЛА, УНИТА, ФАЛА, ФЛЕК[204] (на заре ангольского революционного движения Антониу Салазар успокаивал себя и своих приближенных: «Этих повстанческих группировок на самом деле совсем не много, просто они все время меняют названия, чтобы мы думали, что их много»). Кто с кем воевал и кто кого поддерживал? В их партийной истории черт ногу сломит. Все, однако, сходятся на том, что раньше было лучше. В первые месяцы после Дипанды или даже еще раньше, в самом конце колониальной эпохи, которую никто из них не застал. Не потому, что колониализм – это хорошо, а потому, что тогда не было этих партийных делений, все были заодно, все ангольцы, и Давид Зе, которого потом объявят врагом народа, пел про сплоченность: «Se és do MPLA, isso interessa todo mundo, se és da FNLA, também já interessa a alguém, se és da UNITA, também já interessa a alguém. Um só povo, uma só nação»[205].

Однажды, наслушавшись этих песен, я даже увидел военный сон: поле боя, две армии, а между ними ходят зунгейры, предлагая бойцам холодную воду, закуски, сигареты AC, SL и YES. Какой-то сомнительный тип в темных очках предлагает передать письма родным. Есть тут и попрошайки, и полиция, вымогающая взятки. Все они мешают ходу сражения. Мой начальник Синди, фигурирующий в этом сне в роли офицера МПЛА, возмущается: «Не война, а балаган какой-то». Я сокрушенно качаю головой, соглашаясь с начальством.

Мне нечего сказать про войну; мое наболевшее – это проблемы первого мира, жалобы сытого человека. Внеположенность белого иностранца ставит меня в позицию преувеличенной силы и крайней уязвимости. Я, пришелец на привилегированном положении, составитель контрактов для компании Heineken, не должен иметь права голоса за этим столом. Я отдаю себе в этом отчет. Но там, где речь не идет непосредственно о войне, детские воспоминания моих ровесников из Луанды оказываются до странного знакомыми. Прием в пионеры, пионерские галстуки, школьные формы. Маевка, транспаранты, лозунги «Вся власть трудящимся» и «Рейган, руки прочь от Анголы!». Заповеди Нето, постановления съезда МПЛА. «Революция подобна велосипеду: если остановится – упадет». «Долой иностранных эксплуататоров!» Газетные передовицы с заголовками в духе «Правды» и «Известий», с фразами вроде «акулы капитализма», «лакеи неоколониализма», «марионеточное правительство», «мелкобуржуазная отрыжка». Политбюро, ЦК, Президиум Верховного Совета (вся эта арматура ленинизма сохранилась в Анголе и в постсоветское время). И политические анекдоты, которые взрослые рассказывали шепотом после того, как детей укладывали спать, но дети все равно ухватывали обрывки и на следующий день цитировали товарищам в классе. Левые и правые уклонисты, фенелишты и фаплишты (те же меньшевики и большевики). И школьные хрестоматии, где все – про рабочих и крестьян, строителей светлого будущего. И сочинения на тему «кем я буду в светлом коммунистическом будущем». На уроках истории – рабовладельческие войны, Муту-я-Кевела, ангольский Стенька Разин, предводитель первого крупного восстания овимбунду против белых колонистов. Благородные примеры пионеров-героев. У нас в детстве были Павлик Морозов и Гриша Акопян; у Жузе – юный Аугушту Нгангула, один из первых членов пионерской организации МПЛА, убитый португальцами за то, что отказался предать идеалы революции. Герои-мученики коммунизма: команданте Квенья, команданте Жика, команданте Володя («Valodia»). Дневники бесстрашной партизанки Деолинды Родригеш, замученной до смерти в португальской тюрьме. И Хожи-я-Хенда, в честь которого даже учредили праздник – 14 апреля, День ангольской молодежи. И обещанные, но так и не состоявшиеся экскурсии в мавзолей. Маргарита Алексеевна, наша классная руководительница, все грозилась свозить нас в Москву, но повезла уже после того, как я уехал в Америку. Классный руководитель Жузе тоже из года в год обещал детям поход в мавзолей, но строительство ракетоподобного мавзолея Агостиньо Нето все затягивалось и закончилось лишь в 2012 году – через двенадцать лет после того, как Жузе окончил школу.

И – Вечный огонь на Могиле Неизвестного Солдата, и помпезная мозаика в духе соцреализма, во славу operários e companeses[206]. «Шестерня, мачете и звезда», ангольский эквивалент серпа и молота. И революционный символ «V/M»: Vitória ou Morte[207]. И пионерская клятва: «Я, Вадим Гольднер (Жузе Ндалу де Фонтеш Перейра), вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина (Агостиньо Нето), перед лицом своих товарищей торжественно обещаю…» И красные дни календаря: День начала борьбы (4 февраля), День южноафриканского освобождения (23 марта), День рождения Нето (17 сентября), потом – «ноябрьские» – День всех усопших верных (2 ноября) и День независимости (11 ноября), dia de Independência, на местном просторечии – Дипанда. По радио передают запись обращения Нето и песню «Монангамбе». «Naquela roca grande não tem chuva, tem café maduro…»[208]

И школьные линейки, и линейки, которыми учитель бил по рукам непослушных учеников, и стояние в углу, двоечники, которых в школе у Жузе называли репками (набуш), и шпаргалки на ластиках, и драки на переменах, и игры вроде тех, что были у нас в детстве, – фантики-вкладыши, ножички, пробки… не совсем такие же, но похожие. На пустыре, в красноватом песке рисовали доску, крышки от «Куки» и Кока-колы использовали в качестве шашек. Гоняли тряпичный мяч, Жузе стоял на воротах, а когда надоедало стоять, объявлял себя вратарем-гонялой. Старшие мальчишки кидали рапа – игральные кости. Устраивали бои насекомых: у одного в спичечном коробке – скорпион, у другого – большой красный муравей. Кто кого? Во дворе разводили костер, пекли кукурузу (в Ленинграде – картошку). Даже дворовый сленг и тот похож. Например, в моем детстве езда на заднем колесе велосипеда называлась «козлить», а в детстве Жузе было выражение «дать козла» («dar um cabrito»), что означало отдать пас, ударив по футбольному мячу так, чтобы он прошел над головой противника.

По вечерам во дворе дядьки, сгрудившиеся перед крохотным черно-белым теликом, горланили хором «Го-о-о-ол!». А по утрам репродуктор талдычил про власть народа и научный социализм, порицая реакционеров и мелкую буржуазию. Товарищеские суды, самокритика, разоблачение перед партией. И прогремевший на всю страну «Процесс 105», он же «Процесс Каманга»: судили шайку камангишташ, якобы занимавшуюся контрабандой бриллиантов, каждый день находили новых пособников. Впоследствии оказалось, что этот показательный процесс был на самом деле завуалированным преследованием нацменьшинства лунда.

Собирали материал для стенгазеты. Собирали макулатуру и металлолом, устраивали соревнования: какой отряд сдаст больше. Участвовали в субботниках имени Агостиньо Нето. Играли в войнушку, в МПЛА и УНИТА, гоняли американских наймитов. Наймитом всегда оказывался городской сумасшедший по кличке Сонангол (в честь нефтяной компании). Сонанголом его звали, потому что он любил весь с головы до ног вымазаться машинным маслом. «Эй, глядите, вон он, Сонангол, пособник буржуинов! Лови его!» Реконструкция битв при Кифангондо, при Куито-Куанавале[209]. Ветераны в потертых пиджаках и рубашках в клетку приходили в школу рассказать о доблестных подвигах революционной борьбы. Пели военные песни и даже разыгрывали сценки – реконструкции эпических баталий. Иногда вместо ветеранов приходили их вдовы, приносили угощение. Этим «вдовам государственного значения» причитался особый паек (вроде тех ветеранских заказов, которые получали когда-то мои дедушка с бабушкой). По телевизору в ежевечерней новостной передаче (местный аналог программы «Время») показывали боевую технику, ракетницы «Катюша», которые в Луанде называли «мона-кашиту» – «сын зверя». На занятиях по гражданской обороне всех учили надевать противогаз. Вечно к чему-то готовились, ждали какую-то комиссию из районо или гороно; ждали советскую делегацию, говорили, что их маевку запишут на кинокамеры и будут показывать в Советском Союзе. Все должны быть в парадных формах, в идеально выглаженных галстуках. Тех, кто будет хорошо учиться, возьмут на Кубу или в пионерлагерь «Артек», а те, кто совсем хорошо, поступят в Университет дружбы народов имени Патриса Лумумбы. Те, кто хочет учиться и учиться, еще не знают: пока они штудируют диамат по учебникам, напечатанным в Гаване, а их старшие братья бьются до последнего с наймитами американского империализма, руководители компании «Сонангол» уже торгуют акциями на европейских биржах, открывают офис в Лондоне и нанимают консультантов из массачусетской фирмы «Артур Д. Литтл». Это знает умудренный опытом Дэмиен Голднер, но, слушая детские воспоминания своего друга Жузе, изо всех сил отгоняет от себя неутешительные взрослые мысли.

И зябкая свежесть утра, и манговый запах тропической ночи. Декабрьская жара с привкусом кешью, запах жасмина, особенно сильный по вечерам, когда солнце заходит за башню Балау. Шелест маниоковых кустов, под которыми спит соседская старуха, обнимая корзину с наполовину очищенной фасолью. Теплый, насыщенный йодом воздух взморья. Лодочники, мастерящие паруса из холщовых мешков для сахара. Воскресные прогулки с родителями на Илья-де-Луанда, мимо фонтана с неработающей подсветкой. Там же и купались – шина от грузовика «Урал» служила спасательным кругом. Дома воду давали раз в неделю, и тогда жильцы запасались впрок: наполняли ванну, кастрюли и банки (в моем же детстве наполненные водой банки-склянки еще и ставили перед телевизором, чтобы их зарядил экстрасенс Алан Чумак). В сезон дождей по городу ездили фумигационные грузовики, и дети из муссеков бегали с раскрытыми ртами, жадно вдыхая химию, убивающую малярийных комаров.

И проникающий всюду запах вяленой рыбы, которую продавали с лотка. Запах пальмового масла. Запах трубки, которую курила бабка. Вылазки за город, сельская местность, куры, клюющие корм среди всходов маниоки. Электрификация всей страны. И баулы (кибутуш), с которыми возвращались из редких заграничных поездок; чемоданы, битком набитые шмотками, электроникой. И толкучки, где этот дефицитный импортный товар перепродавали втридорога. Длинные очереди на автобусных остановках на Мутамбе. И прекрасный новый асфальт на тех улицах, по которым ездил кортеж президента (на всех прочих – сплошные колдобины). Когда кортеж проезжал, остальным машинам полагалось съехать на обочину, водителям и пассажирам – выйти из автомобилей и стоять по стойке «смирно». Хотелось покататься на этих «Чайках» и ЗИЛах. Проехать с ветерком от Прайу-ду-Бишпу до Форталезы и Маржинала. За хорошее поведение сосед, дядя Домингуш, обещал покатать на уазике. Он тоже был не промах, этот дядя: ставил на крышу своего УАЗа милицейскую мигалку и проезжал сквозь вечные пробки Мутамбы, как нож сквозь масло, заставлял все эти «лады»-«фиаты» посторониться, пока в один прекрасный день его не застукал настоящий милиционер. В девяносто втором, когда в очередной раз началась война, Домингуша взяли на фронт. Его увезли куда-то на юг, и больше Жузе его никогда не видел. Только слышал названия отдаленных горячих точек и представлял, как дядя Д. там скитается с автоматом наперевес. Другому соседу, дяде Зиту, повезло больше: в детстве он перенес полиомиелит и потом всю жизнь сильно хромал, поэтому на фронт не попал. Его жена, тетя Мануша, участвовала в ансамбле песни и пляски. Однажды их даже пригласили на гастроли в Москву. По ее рассказам, они выступали в Большом театре в набедренных повязках, исполняли песню Бонга «Moneto a kasule».

Еще в этом детстве были советские солдаты. От загара их лица становились не темными, как у португальцев, а красными, как помидоры. Жузе мог подойти и поговорить с ними по-русски, но не решался. Были и кубинские учителя – из тех четырехсот тысяч кубинцев, которые попали в Анголу в годы войны, залог нерушимой дружбы между Фиделем Кастро и Агостиньо Нето. С ними всегда трудно было найти общий язык – в буквальном смысле. Они говорили с учениками по-испански, те отвечали по-португальски, и тут обнаруживалась любопытная некоммутативность родственных языков: португалец испанца еще как-то может понять, а наоборот – нет. Но Жузе любил этих кубинцев больше, чем других учителей. Они были добрее – может, оттого, что находились в чужой стране и плохо понимали язык. Говорили на своем особом суржике – смеси испанского с португальским.

Это было в самом конце восьмидесятых. Нефтяная плутократия, определившая траекторию жизни в Анголе в начале XXI века, еще не вступила в права. Жузе учился в общеобразовательной школе с типичным для Луанды того времени классовым и расовым смешением. Среди его одноклассников были черные, белые, индийцы, креолы, мулаты вроде него самого; от самых бедных, вечно недоедающих, до счастливых обладателей цветных телевизоров и импортных калькуляторов (у иных счастливчиков были даже советские электронные игры «Ну, погоди!» и «Тайны океана»). Все они были частью единого социума в эпоху массовых казней и праздников.

Сейчас, когда богачи перебрались в южные пригороды Луанды и определили детей в частные школы, это смешение уже невозможно представить. Оно ушло вместе с народовластием, комсомолом, маевками, субботниками, талонами на продукты и десантом кубинских педагогов. Но какие-то следы этого «бесклассового общества» остались по сей день – в панельных домах вроде тех, в которых живут Карлуш и Шику, и даже в Казенге, где обитает Ману (вот уж где настоящий «интернационал» – в муссеках, где в годы войны оказались перемещенные лица со всей страны). Особенно же они остались в памяти тех, кто, как Жузе или как я сам, уехали из страны на рубеже эпох. Эмигрант забирает с собой детство и юность, и в этом его преимущество. Можно не приказывать мгновению остановиться – оно остановится само, потому что за ним ничего не следует.

Правда, Жузе никогда не был эмигрантом; его свободное передвижение по траектории Ангола–Россия–Франция–Америка было лишено тех обязательных для эмиграции перипетий, которые мой отец, еще не растерявший своего чувства юмора, называл «per anus ad astra». Но и у Жузе раздвоенное детство оставило по себе такие же, как у меня, стоп-кадровые воспоминания невозвращенца. Страна, из которой уехали мы, перестала существовать через два года после нашего отъезда. И тогда же, в начале девяностых, прекратил существование не затронутый войной советский островок под названием Луанда, где провел свое детство Жузе, – почти сразу же после того, как он оттуда уехал.

В португальском языке есть слово «retornados» (возвращенцы): так называют белых ангольцев, которые репатриировались в Португалию начиная с середины семидесятых. В семьдесят пятом, накануне роспуска переходного правительства и объявления независимости Анголы, белые поселенцы уезжали, забирая с собой все, что можно, как будто пытались запихнуть всю Луанду в свой багаж – возможно, не столько даже из жадности, сколько из безотчетного страха ностальгии. Часть Луанды отправилась в Лиссабон, часть – в Рио, часть – в Кейптаун. Целая жизнь, вывезенная в коробках и контейнерах от компании «Дон Каштру Сороменью э Соуза».

Там, откуда они уезжали, земля горела под ногами. К тому моменту, как Португалия вывела войска в согласии с Алворским договором, вражда между ФНЛА, УНИТА и МПЛА уже переросла в полноценную гражданскую войну. Ноябрьский День независимости, великий праздник Дипанда, оказался зрелищем средней руки: заикающаяся речь Агостиньо Нето в осажденном городе на грани коллапса. Со дня на день в столицу войдут боевики ФНЛА и начнется кровавая баня, брат на брата, а уж о белых и говорить нечего: сезон охоты давно открыт, спасайся кто может. Но и там, куда они уезжали, никто не ждал их с распростертыми объятиями. В конце концов, о каком возвращении может идти речь, если «возвращенцы» в большинстве своем были не португальцами, а ангольцами португальского происхождения в таком-то поколении? Это вроде «репатриации» пенсильванских немцев-меннонитов в Германию или ингерманландцев – обратно в Финляндию. Слово «возвращение» приобретает обидный, уничижительный оттенок. Как если бы о семье моих родственников по отцовской линии, уехавших в Тель-Авив в конце семидесятых, кто-нибудь из бывших соседей по ленинградскому парадному сказал, что они «вернулись в свой Израиль».

Возвращение – это чужая страна, отель для беженцев. Instituto de Apoio ao Retorno de Nacionais – Институт поддержки возвращения граждан, португальский вариант знакомых мне еврейских организаций ХИАС и НАЯНА (от одной из этих организаций мне когда-то достался в подарок велосипед – подержанный, зато гоночный, с переключением скоростей, но, как только я сел на него и погнал что было мочи, сразу выяснилось, что у дареного велосипеда не работают тормоза, и я чудом не угодил под машину). Еженедельный инструктаж в комнате с абрикосовыми занавесками и флагом над доской. «Усталый, согбенный и нищий народ» Эммы Лазарус, чьи предки тоже, кстати, были выходцами из Португалии. Толпы униженных и оскорбленных. Местные никогда не жалуют пришлых, а уж «возвращенцев» – особенно. Говорят: «Сначала они уехали в Африку, чтобы угнетать там чернокожих, а теперь вернулись сюда, чтобы отнимать у нас рабочие места».

И вот кто-то из этих униженных и оскорбленных похваляется своим утраченным богатством, заливает баки другим, таким же, как он, беженцам: дескать, там, в Африке, у него было то и это, и было бы до сих пор, если бы не этот выродок Роза Коутинью[210], сливший наши колонии. И одни начинают шустрить, фарцевать, завоевывать себе место под солнцем, демонстративно громко переговариваясь на африканском языке, которого здесь не понимают (пока жили там, никогда не пользовались кимбунду, а приехав сюда, неожиданно овладели). Другие же пытаются вписаться в новую жизнь, старательно забывая старую, из кожи вон лезут, чтобы их приняли за местных. Но, положа руку на сердце, никто из них не скажет: «Наше место здесь».

Возможно ли возвращение? Есть ли на свете настоящие retornados? Или только невозвращенцы, não-retornados? Те, чья жизнь всегда идет к точке невозврата по пути наименьшего сопротивления (подобно тому, как португальские возвратные глаголы в ангольской разговорной речи запросто становятся невозвратными). Кажется, я – из таких. И теперь рассказы Жузе о его африканском «советском детстве» вдруг воскрешают в моей памяти то, к чему, как мне казалось, уже не вернуться даже во сне. Вспоминая себя в детстве, я обнаруживаю, что и тогда уже был нынешним собой. Или это мне так кажется, потому что ко мне-ребенку больше нет доступа? Нет, все-таки доступ есть.

Вспоминаются пятиэтажки с облицовкой в желтую клетку, похожей на папины рубашки. Одно– и двухкомнатные квартиры: бабушкина, родительская, квартира соседки. Красные в белый горошек эмалированные кастрюли. Серванты и секретеры. Пузатые хлебницы с дверцей, украшенной цветочным узором, подстаканники из поездов дальнего следования, вафельные полотенца (те самые!), радиоприемники с антеннами, магнитофоны с бобинами, аудиокассеты BASF, двухкассетники Akai, проигрыватели, радиолы, телевизоры на подставках с ножками враскорячку. Телепрограммы «Взгляд», «Прожектор перестройки», «Шестьсот секунд», «Музыкальный ринг» (там я впервые услышал рок-музыку). Молодежный журнал «Ровесник», в нем – отрывок из книги Ди Снайдера[211], статья про Фрэнка Заппу и текст главного хита группы Europe «The Final Countdown» (первый английский текст, который я выучил наизусть). Надписи вроде «КИСС-Круиз-СССР», черно-белые фотографии волосатых рокеров, расклеенные по стенам моей комнаты, рядом с красно-черным ковром (красное на черном, угу, ага), диван-кровать с пупырчатым красным покрывалом, а под ним – тайник, где хранился отксеренный самоучитель ушу, срочно приобретенный путем обмена на коллекцию марок после того, как Смирнов стал хвастаться на весь класс: «Я занимаюсь ушу, что в переводе с китайского означает „останови оружие“». Просмотр фильмов с Брюсом Ли в подпольном видеосалоне. Ребята в трениках, демонстрирующие карате на детской площадке, чтобы произвести впечатление на спутницу с модной стрижкой «волчица». Пижонские челки неформалов, выбритые виски, телогрейки, варенки, кожанки. И школьные формы, ранцы с металлическими застежками и надписью «АБВ», глажка пионерского галстука, дежурство по классу, поливание похожих на сорняки растений в кадках, выбор старосты, стенгазета, агитплакаты со стихами Маяковского, назидательные лозунги в школьной столовой, вкладыши-фантики, Дональд Дак и жвачка «Базука», Катя Лычева и Саманта Смит, игра в резиночку на перемене, игра в расшибалочку во дворе (как выяснилось, в Анголе в нее тоже играют, называется «кигозаш»). Закапывание секретиков под осколком бутылочного стекла. Зимой вставать затемно, собираться в школу, рейтузы, мешок со сменкой, урок физкультуры, гусиная кожа, очередь к снаряду или бег вокруг школы. Учеба в две смены. Беговые лыжи, мягкие крепления, запах мази (оказавшийся впоследствии запахом виски «Лафройг»). Снег, примерзший за ночь к стволам и веткам деревьев с подветренной стороны, повторяющий их изгибы. Случайные обрывки, мгновенные вспышки узнавания, трогательные эпизоды, сохранившиеся в памяти и разросшиеся в ней, вытесняя все остальное, превращаясь в улицу, в страну.

Но они меняются, улица и страна. Нет ни дяди Домингуша, ни того дома на улице Фридриха Энгельса в центре Луанды, где вырос Жузе. Есть «Алло-такси», супермаркет «Жумбо» и новостройки на Маржинале, которые воздвигли без ведома русалки-мойры Кианды. Помпезный фасад Национального банка Анголы и площадь Балейзау, где маленькому Жузе когда-то покупали мороженое. Теперь там нет мороженщика, зато есть странная скульптура, похожая на космический корабль «Пегас» из «Тайны третьей планеты». Есть вечная стройка: отбойные молотки, подъемные краны. С террасы, на которой мы с Жузе курим вечерний косяк по возвращении из Уамбо, открывается вид на Форталезу, звездообразную крепость из побеленного камня, построенную в 1576 году на краю Нижнего города, а четыреста лет спустя – перепрофилированную в Музей вооруженных сил («Как если бы тетушку-бессангану переодели в хаки», – говорит Жузе). Советские МиГи соседствуют с пушками XVII века и каменными статуями португальских первопроходцев в широкополых шляпах и воротниках колесом. Здесь же нашла свое последнее пристанище и статуя королевы Нзинги. В 1992 году Жонаш Савимби, проиграв выборы душ Сантушу, оккупировал эту крепость и провозгласил ее новым президентским дворцом. У подножия холма Форталезы виднеются хибары муссека. В сезон дождей их всегда затапливает, и весь район превращается в одну большую лужу. Скоро эти хижины снесут, на их месте вознесется новый жилой массив с супермаркетом на первом этаже.

– Все эти супермеркадуш, «Алло-такси», «Эйрбиэнби»… Все это создано для узкой прослойки под названием «средний класс», чтобы они тоже почувствовали себя частью мира богатых, – рассуждает Жузе, снимая ботинок, чтобы прихлопнуть гигантского таракана. – Я помню время, когда в Луанде вообще не было магазинов, только рынки, и не было такси, только кандонгейруш. – Ботинок опускается быстро и тяжело, вынося смертный приговор, как судейский молоток. От таракана остается большое темное пятно. – Раньше всего этого не было. И я не уверен, что все эти нововведения так уж нужны луандцам и делают их жизнь лучше.

– Просто большинство из них не могут себе всего этого позволить.

– Да не в этом дело, камба. Это само собой. Но я хочу сказать, что все это вообще не вяжется с африканским укладом жизни.

– Ну, это пустой разговор, по-моему. Жизнь ведь нигде не стоит на месте. Нет смысла задаваться вопросом, полезны изменения или вредны. С ними надо считаться.

– Браво, ты рассуждаешь как истинный американец.

– А я и есть. Кто же я, по-твоему, если не американец?

– Это тебя надо спросить. Кем ты себя ощущаешь?

– Кем я себя ощущаю? – От травы меня приятно развезло, и я готов пофилософствовать. – Я ощущаю себя продуктом того, что по-английски называется «cultural displacement». Не только я, кстати. Моя подруга Вероника…

– Любовь по скайпу?

– Она самая. И все наше окружение. Целое поколение людей, которых откуда-то вывезли в раннем возрасте. Из России, из Китая, из Нигерии, да откуда угодно. У них не было возможности ни как следует запомнить, ни как следует забыть то место, откуда они приехали. Зато казалось, что есть возможность вернуться. Потому что в наше время все легко: сел в самолет и полетел куда хочешь. Или подключился к интернету и общаешься в чате с человеком на другом конце света. Продолжаешь существовать в том мире, где тебя давно уже нет. Это иллюзия, конечно. Но иллюзия настолько мощная, что человеку сносит крышу. Ничего не вычеркнуть, нет больше никакого прошлого. Понимаешь, о чем я? Любое прошлое продолжается, никогда не заканчивается. И всегда есть возможность вернуться. Вот что хуже всего. Потому что эта возможность очень развращает. У человека не должно быть такой возможности. Но поскольку кажется, что она есть, мы одержимы идеей свободного передвижения.

– То есть ты хочешь сказать, что ты против передвижения?

– Я – против иллюзии передвижения, не предполагающего никаких усилий. Знаешь, зачем я сюда приехал?

– Ты мне уже говорил: несчастная любовь, тяжелая работа, развалившаяся семья. Ты сбежал. Кажется, в Америке это называют deadbeat?

– Сам ты deadbeat. Я все признаю. Я оказался плохим сыном, паршивым мужем и никаким отцом. Но я ни от кого не убегал. Мне просто хотелось заново пройти опыт эмиграции. Не знаю, насколько понятно, что я имею в виду. Я думаю, что повторная эмиграция – тайная мечта всякого иммигранта. И чем болезненней был первый опыт, тем больше человека тянет этот опыт повторить. Странная штука. Наверняка у этого есть название. Какой-нибудь там синдром. В четырнадцать лет это было сущим адом. А сейчас это способ вытеснить страх смерти, который у нас принято называть кризисом среднего возраста.

– И как, работает?

– Что?

– Способ.

– Не очень. Из-за этой самой возможности вернуться. Я никак не могу избавиться от этой иллюзии. А надо бы. Со мной на юрфаке учился один поляк, он приехал в Америку уже взрослым. И никогда не возвращался. Он мне как-то сказал: «Мой билет был в одну сторону».

– Тогда тебе надо для начала развязаться со своим романом по скайпу. От него ведь никому не хорошо, ни тебе, ни ей.

– Это правда. Но там уже в любом случае развязка не за горами. Общаемся по инерции.

– А как еще? Она же не переедет к тебе в Луанду. Не бросит детей и сюда их не перевезет. Да и тебе этого не нужно.

– Ну, я не против детей. Конечно, по моим отношениям с сыном этого не скажешь. Но это так вышло, в этом не только моя вина. Я бы хотел иначе…

– Да ты бы взвыл, если бы твоя наморада приехала к тебе сюда со своим выводком!

– Может, взвыл бы, а может, и нет. Во всяком случае, это было бы что-то настоящее. А так – виртуальная любовь.

– Ну да, я и говорю, пора завязывать. Найдем тебе ангольскую красавицу. Ты знаешь, что ангольцы считаются самыми красивыми из всех африканцев?

– Слышал такое, да. Правда, от самих ангольцев. Не уверен, что другие африканцы с этим согласятся.

– Короче, найдем тебе жену, обзаведешься семьей, пустишь корни.

– Что же ты сам-то до сих пор не обзавелся?

– У меня все по-другому. Я анголец, хоть и русский наполовину. Я – анголец, которому повезло. Я много ездил… Вообще, я думаю, все не так, как ты говоришь. Про передвижение. Вот смотри, у нас тут как все устроено? В Луанде. И не только в Луанде. Есть эти самые «народные массы», как сказал бы мой папа. Они сидят на месте, и они не творцы истории, а ее реквизит. А те, для кого придумали «Алло-такси» и «Эйрбиэнби», они легки на подъем. Всегда в движении, циркулируют между Луандой, Лиссабоном и Рио. Или вот, как я, между Луандой, Москвой, Парижем и Нью-Йорком. Во всех этих городах мне хорошо. Но я всегда могу вернуться домой. И возвращаюсь. Чувствую, что мои корни здесь. Я на своем месте. У нас говорят: крокодил может полжизни проплавать в реке, а яйца класть все равно вылезет на берег.

– Поздравляю. – Я начинаю не на шутку раздражаться самодовольной назидательностью Жузе.

– Знаешь, – продолжает Жузе, не замечая моего раздражения, – возможно, то, что я сейчас скажу, прозвучит наивно, но я действительно так думаю: у каждого человека должно быть место, за которое он готов бороться.

– В каком смысле?

– Бороться за то, чтобы оно стало лучше. Приехать в Африку и выдумать себе сказку про нее – это каждый может. А вот продолжать верить в свою сказку, несмотря на все очевидности…

– Ну и в чем же заключается твоя борьба? Что-то я не вижу тебя в роли социального реформатора.

– Каждый делает то, что может. Я – артист. Хочется верить, что своим творчеством я тоже смогу внести посильную лепту.

– Ну-ну.

– Знаешь, в чем твоя проблема? Ты сам себя убедил, что никак не можешь найти себе места. А на самом деле ты даже не знаешь, что это такое – любить место, считать его своим. Где твои корни?

– Корни бывают у деревьев. Поэтому дерево не может никуда сдвинуться. А ты мне сам только что сказал, что человеку нужно движение.

– То, что ты, как африканец, заговорил языком метафор и пословиц, тебя не спасет. Корни бывают у дерева, это правда. Зато у бревна их нет. Но от этого бревно не становится подвижнее, правда? Вот что я тебе скажу, камба, постарайся не превратиться в бревно.

Мне хочется сказать в ответ что-нибудь обидное. Но я недостаточно остер на язык, даром что адвокат и школьником завоевывал какие-то там призы на дебатных турнирах. Растекаться умными речами, пускать пыль в глаза – это пожалуйста, а вот пикироваться, поддевать или бить словом наотмашь, sem papas na lingua[212], я не умел никогда. В рэп-баттлах кудуру я бы занял последнее место. Зато всегда умел сдерживаться, огибать острые углы. Вот и сейчас, сглотнув обиду, свожу к шутке:

– Помнишь Николая Фоменко? «Водка „Буратино“ – почувствуй себя дровами!»

– Помню, конечно, – смеется Жузе. – Между прочим, в те годы, когда эту шутку все повторяли, я, в отличие от тебя, жил в России.

Глава 22

Одно время я был уверен, что первым, кто навестит меня в Луанде, будет Эндрю. Накануне отъезда вместо объяснения я послал сыну подарок: книгу Сола Беллоу «Хендерсон – король дождя». Начинается книга так: «За каким чертом я, в свои пятьдесят пять лет, потащился в Африку? У меня нет однозначного ответа на этот вопрос. Просто все невероятно запуталось и покатилось по наклонной плоскости. Анализируя свое душевное состояние в те дни, я могу подобрать лишь одно слово – тоска. Со всех сторон меня обступили проблемы, сдавив грудь стальными обручами; стало нечем дышать. И началась свистопляска: мои родители, мои жены, мои женщины, мои дети, моя ферма, мой скот, мое скотство, мои привычки, мой капитал, мои занятия музыкой, мое пьянство, мои предрассудки, мои зубы, моя физиономия, моя душа! Так и хочется крикнуть: „Оставьте меня в покое, проклятые!“ Но как они могут меня оставить? Ведь они – неотъемлемая часть меня самого. Они ополчились на меня и превратили жизнь в хаос»[213]. Подходящее чтение для одиннадцатилетнего пацана, ничего не скажешь. Особенно – в качестве объяснительной записки от папы. Ну да ничего, я все объясню и поправлю, пусть только Эндрю ко мне приедет.

Я готовился к этому визиту, обсуждал с Леной, как приеду за мальчиком и заберу его если не на все летние каникулы, то хотя бы недели на три. Эндрю, кажется, тоже этого хотелось, хотя я никогда не мог толком понять, чего хочет или не хочет мой сын. «Do you want to come visit me, Andy?» – «Yes, Dad, I want to go to Africa»[214]. Спасибо и на том. Но чем ближе к лету, тем менее осуществимыми выглядели эти планы. Расписание репетиций и концертов Troia Contra Todos становилось все плотнее, а трудоголик Синди, как будто приревновав меня к моему новому увлечению, сваливал на меня все больше «мака». В последнее время мой рабочий (он же обеденный) стол был завален папками, помеченными «Petromar», «Sonamet Industrial SA», «Construction Petroleum Ltd», «Paenal» и так далее, вперемешку с листками, на которых были нацарапаны тексты песен. Если бы Синди увидел этот творческий беспорядок, он бы, вероятно, уволил свою «правую руку» не задумываясь. Хотя, как знать, может, у него самого на столе было и что похлеще. С некоторых пор я начал подозревать, что у Синди тоже имеются какие-то побочные занятия и выпестованный им образ человека, всецело преданного работе, не вполне соответствует реальности. Теперь я допускал даже, что история про кизомбу с мулаткой могла и не быть чистой выдумкой. Тем хуже для меня. Босс, пытающийся скрыть свой пофигизм, как правило, особенно безжалостен к подчиненным.

Словом, планировать приезд сына стало недосуг. Да и Лена, которая поначалу вроде бы соглашалась отпустить Эндрю в «африканское путешествие», теперь высказывалась резко против.

– Зачем ему эта Африка? Что он там забыл? Если хочешь провести время с сыном, возьми неделю отпуска, приезжай сюда и свози его в Диснейленд.

– Диснейленд – это обдираловка и китч. Мы там все время проведем в очередях. Меня тошнит от одной мысли об этих толпах.

– Можно подумать, что в твоей Африке нет толп.

– Это другое.

– Конечно, другое: грязь, нищета, тропические болезни. Ты хоть про прививки узнавал? Знаешь, сколько ему придется делать прививок?

– Представь себе, знаю. Мне и самому не так давно делали все те же самые прививки. Ничего ужасного.

– Что там тебе делали или не делали, меня не интересует. Но зачем тебе тащить туда Андрейчика, подвергать его опасности, я, хоть убей, не пойму. Зачем ему эти джунгли с ядовитыми змеями и лихорадками?

– О господи, Лена, какие еще джунгли? О чем ты говоришь? Разве что «каменные джунгли Луанды». Ты, по-видимому, думаешь, что здесь первобытное общество и дикари в набедренных повязках бегают с копьями за антилопой. Уверяю тебя, это не так. Один из моих здешних друзей в девяностых годах жил в Москве. Так вот он говорит, что нынешняя Ангола очень похожа на Россию девяностых.

– Понимаю: нувориши, преступность и голодуха. Идеальное место для летних каникул.

– Я не это имел в виду.

– А что тогда? Не знаю, может, для тебя этот «Дикий Запад» чем-то и привлекателен. Может, ты там на распилах и откатах миллионы зашибаешь. Флаг тебе в руки. Но ребенку там делать нечего.

В итоге Эндрю так и не приехал. Зато приехала Вероника. Вот уж чего я никак не ожидал. «Привет с Покипщины, милый. У меня для тебя новость: мы с Рэйчел едем на сафари в парк Крюгера. Вчера купили билеты. Встречаемся в Йоханнесбурге. А до этого могу зарулить к тебе в гости дней на пять. Что скажешь? Между прочим, это моя первая заграничная поездка за двадцать лет. Ричард меня отпустил».

И вот – знакомая толчея в международном аэропорту Куатру-де-Феверейру. В прошлый раз, когда я летел в Нью-Йорк, регистрация заняла без малого три часа: досмотр багажа – в одной части аэропорта, препирания по поводу перевеса – в другой; в третьей – паспортный контроль и бессмысленные, нескончаемые вопросы пограничника (но я непреклонен: газозу не дам, сколько бы его ни мурыжили). Если бы рейс вылетел вовремя, я бы гарантированно опоздал. Но рейсы здесь любят задерживать (видимо, с расчетом на всю эту вымогательскую канитель; не удивлюсь, если и пилот у них в доле). Должны были вылететь в полдень, а вылетели почти в десять вечера. Так что зал вылета я уже знаю как свои пять пальцев. А вот в зале прилета – впервые, никого не доводилось раньше встречать. Не то чтобы эти залы так уж сильно друг от друга отличались. Везде более или менее одно и то же. Пока ждал Веронику, с минимальным интересом наблюдал, как шуиш[215] окучивают туристку из Португалии. «Сеньоре, почтившей нашу страну своим визитом, следует иметь в виду, что в Анголе очень не любят, когда кто-то начинает без спроса фотографировать, особенно в неположенном месте. В аэропорту фотографировать запрещается. По закону мы должны задержать сеньору и конфисковать ее красивый фотоаппарат. В участке оформим штраф, но этот процесс может затянуться. Возможно, сеньоре придется провести у нас некоторое время. У сеньоры есть при себе евро или кванзы?» Все до обидного предсказуемо, стереотипно.

Потом вышла Вероника в сопровождении двух молодчиков. Я уже знал, что это значит, и полез в карман за кошельком. Бросилась мне на шею. Молодчики деликатно отступили. «Ты не представляешь, что здесь только что было. Таможенники выдумали какую-то дополнительную въездную пошлину, о которой меня никто не предупреждал, угрожали мне арестом… Эти люди буквально меня спасли. Если бы они за меня не заступились, я даже не знаю, что было бы… Наверное, их надо как-то отблагодарить». Я протянул спасителям уже приготовленные кванзы. Хотел попросить этих ребят передать привет их друзьям-таможенникам, но, как всегда, сдержался. Вероника, обычно такая смекалистая, кажется, и правда их не раскусила. Вот что значит впервые за двадцать лет выехать за границу. Я притянул ее к себе, но Вероника тут же охладила мой пыл неожиданно сдержанным «рада тебя видеть», и мы поцеловались уже без рвения, как люди, которые давно друг к другу привыкли.

На улице, встречающей приезжих нестерпимой жарой и запахом пота, нам пришлось долго ждать такси, отбиваясь от бесчисленных зунгейруш, пытающихся продать нам прохладительные напитки, брелоки, просроченные сим-карты и ворованные телефоны. При этом меня злило даже не то, что нам беспрестанно что-то втюхивают, а то, что эти торговцы все как один называют меня «кота» и даже «паизинью», то есть «папаша». Некоторые из них, получив отказ, тут же переставали меня замечать и адресовались уже непосредственно к моей «гарина»[216], сообщая ей, что она «тэн ун бон матаку»[217]. Вероника улыбалась, ничего не понимая, и отвечала им «грасиас».

– Да не «грасиас», а «обригада»!

– Как? Обригада?

– Да… то есть нет. Просто ничего им не отвечай.

– А что они говорят?

– Говорят, что у тебя хорошая задница.

– Так почему мне нельзя их поблагодарить за комплимент? Обригада! Обригада!

– Ei kota, a tua manauta quer um homem angolano[218], – ликовал зунгейру, безошибочно определив, что Вероника – именно manauta[219], а не mboa[220]. – Xé, olha aquela quinbundaria![221]

– А теперь что он сказал?

К счастью, в этот момент подъехало такси, положив конец страданиям белого папаши.

Я взял неделю отпуска: срочные репетиции с группой и не менее срочные «мака» с дочерними компаниями «Сонангол», не позволявшие спланировать приезд сына, как-то вдруг легко отодвинулись. Начальник Синди и друг Жузе; Карлуш, Шику и Ману; совет директоров британской компании и представители ангольского нефтяного концерна; все, кто чего-то ждал от меня, и все, от кого я в чем-то зависел, проявили исключительную чуткость и в один голос заверили меня, что потерпят. От этой неожиданной благосклонности мироздания мне даже стало не по себе: уж очень смахивало на то, как в некоторых американских тюрьмах смертников накануне казни угощают омарами от щедрот правительства штата. Что ж, если приговор не подлежит обжалованию, можно и полакомиться, пока дают. Голодать смысла нет.

Я спланировал целое путешествие. Поначалу рассудил, что вернее всего нам будет сесть в мачимбомбу[222], так как все еще боялся здесь водить: в городе слишком много лихих автомобилистов, а на проселочных дорогах – ухабов и мин. Кроме того, я боялся вооруженных грабителей, о которых был наслышан от других экспатов: подбегают, пока стоишь на светофоре, велят водителю и пассажирам выметаться, а сами прыгают в машину и уезжают. Нет-нет, уж лучше тряский автобус. От греха подальше. Но в последний момент все-таки передумал: взыграла гордость, и я взял в аренду внедорожник – вроде того, на котором двадцать пять лет назад мы с Колчем и компанией отправились на гастроли в Торонто.

Жузе помог определиться с маршрутом, заодно успокоив на предмет вооруженных ограблений:

– Ну, ты сам подумай, твоим угонщикам, после того как они отнимут у тебя машину, придется часа три сидеть в пробке. За это время даже наша полиция сумеет их сцапать. Кстати, тебе надо будет пораньше выехать, чтобы самому в пробочке не застрять на целый день.

– Так ведь, если я поеду, когда нет пробок…

– Не волнуйся, грабители в такую рань тоже спят. Главное – не забудь запастись наличкой.

– Ты думаешь, от бандитов, которые захотят угнать мою машину, можно откупиться наличкой?

– Конечно, можно. Только не от тех бандитов, о которых ты думаешь. Через блокпосты ты как проезжать собираешься? Когда патруль видит белого человека, он знает, что его ждет большая газоза. И я очень тебе не советую его разочаровывать.

– А много их будет, этих блокпостов?

– Какое-то количество точно будет. Просто воспринимай это как ангольский вариант дорожного сбора. У вас в Америке ведь все магистрали платные, так? Ну, вот и у нас тоже.

Итак, ранний выезд, пока не начались пробки, в восточном направлении, по недавно проложенному шоссе мимо речки Зенза и бездействующей железной дороги, через поселок Мария-Тереза и несколько безымянных деревень, с заездом в Ндалатандо и обязательным визитом в ботанический сад. Не джунгли, конечно, но все же; на фоне гигантских деревьев с воздушными корнями я продемонстрировал Веронике свои познания в местной ботанике – ночные бдения со справочником «Флора Анголы» не прошли даром. Дальше – через Лукалу и Какузу – к водопаду Каландула. В пятнадцати минутах езды от водопада – церковь XVIII века, один из немногих архитектурных памятников, уцелевших во время войны. Меня поразило, что служба в церкви, хоть и не слишком похожая на службу в католических церквах Европы или Америки, тем не менее проходила на латыни – с вкраплениями кимбунду. Вот уж никогда бы не подумал, что доведется услышать такую смесь. Конечно, мессы на кимбунду, умбунду, киконго, чокве передают и по радио. Но вживую – совсем другое. Вспомнил, как Шику говорил: «Мы единственная африканская нация, где ученики деревенской школы, сидя под деревом, учат латынь». Забавно: у нас с ними есть общий «обязательный» язык, которого мы толком не знаем. Их латынь – из католической мессы, а моя – из брокардов[223], которыми так любил сыпать один из профессоров на юрфаке. Dura lex, sed lex[224]. Actori incumbit onus probatio[225]. Далее – везде.

После водопада и церкви – перевал в Маланже, ночевка в «пятизвездочной гостинице». Похоже, три из этих пяти звезд дали только за то, что в каждом номере гостиницы был установлен кондиционер, но к тому моменту, как мы туда приехали, кондиционер в отведенном нам номере уже не работал. Во время войны Маланже, как и Уамбо, попал под удар, все было разрушено, причем на человеческий фактор наложился еще и природный: в этой области часто бывают оползни. Топоним «Маланже» был синонимичен слову «голод». «Знаешь, какая разница между человеком из Маланже и курицей? Никакой. Оба зерно клюют». Но в послевоенные годы заново отстроенный город стал мелькать в новостях как одно из главных достижений администрации душ Сантуша – história de sucesso[226]. Известная группа гонконгских инвесторов «Квинсвэй-88» приняла деятельное участие в строительстве железной дороги Луанда–Маланже, и результат был примерно такой же, как и везде, где они были замешаны. Но были и реальные успехи. Например, дорога, по которой мы с Вероникой сюда приехали. Вспомнилось, как в день нашего знакомства Синди сетовал на состояние дорог, рассказывая о поездке в Бенгелу и Лубанго, и я представлял себе, как его джип, точно ослепленный яростью лесной буйвол, ломится сквозь непролазные джунгли. Смешно. Если там такие же дороги, как здесь, жаловаться не на что. Впрочем, теперь, зная Синди, я допускаю, что он вообще выдумал всю эту историю про поездку на юг. И правда, зачем бы ему понадобилось ездить в Лубанго? Никаких «мака», сколько мне известно, у нашей компании там нет, а туризм – это не про Синди. Хотя кто его знает… Юг. Хотелось бы там побывать. Намиб, Окаванго… Ехать по пыльной африканской дороге. Шов макадама[227], наложенный на красную землю. Полинялая, растрескавшаяся стена буша.

По краям дороги мелькают однообразные деревушки, хижины из адобы. Если притормозить, деревенские ребята тут же обступают машину, бормоча свою многоязычную скороговорку «сеньор, сеньор… мистер», липнут к окнам с просьбами что-то купить или куда-то подвезти или просто таращатся на пришельцев – с неотвязным любопытством, но совершенно без агрессии, вообще, кажется, им не свойственной. Тащат пластмассовые ведра, переполненные маниокой, фубой[228], плантанами, орехами, предлагают китабу[229] или зеленые манго с солью – местные лакомства. Держат на вытянутой руке большую рыбину или только что добытую тростниковую крысу, тоже деликатес. Как называется деревня? Не узнать. Край света, где нет никаких туристических достопримечательностей; где места – это люди, а люди – это генетическая память.

Вообще, конечно, поразительно: в этой стране до сих пор есть огромные пространства, тысячи километров, о которых вообще ничего не известно. Ноль данных по геологии, гидрографии, картографии, демографии. Правительство руководствуется сведениями колониального времени, отчетами первопроходцев. В этом суть нынешней администрации: их экспансия – колониального толка, а конечный результат – общество, состоящее не из граждан, а из подданных, в лучшем случае – из ассимиладуш и индиженуш. Первые – политическая опора правящей партии, образованные горожане, средний класс, к которому принадлежат Жузе со товарищи; да и сам я с моими старательными штудиями все это время пытаюсь перейти из туришта и экспатриаду в категорию ассимиладу. Вторые же – это индиженуш, «народные массы», живущие внутри страны и управляемые с помощью племенных вождей, соба, которых еще при социализме активно рекрутировали в МПЛА через Associação Angolana de Autoridades Tradicionais[230]. Вожди носили потертые пиджаки со значками МПЛА, проповедовали основы марксизма-ленинизма, собирали налоги и рабочую силу для социалистической стройки и мечтали переселиться в Луанду, где в их представлении членов партии ждали неслыханные блага. Эту управленческую политику МПЛА унаследовало от португальцев. Как и многое другое. Нынешняя элита разделяет точку зрения колониальных властей по многим вопросам. Как показала история, в колониальной системе их не устраивало главным образом то, что у руля стояли не они, а португальцы. Португальские колонисты-лузотропикалисты, самые лицемерные из всех европейских колонизаторов, наказывали индиженуш за их дремучесть и ненавидели ассимиладуш, калсиньяш[231], за то, что те умели читать и «обзаводились идеями». Но в наше время уже не Ангола зависит от Португалии, а Португалия от Анголы. Ангольские вложения поддерживают португальскую экономику. Луандские миллионеры, многие из которых обзавелись португальскими паспортами, владеют чуть ли не десятью процентами акций на Лиссабонской бирже. «Новые ангольцы» обосновались в самых дорогих отелях и ночных клубах португальской столицы, скупили львиную долю элитной недвижимости в Кашкайше и Алгарве. Теперь это они – поселенцы, диктующие свою непреклонную волю заморским владениям по другую сторону Атлантики. И отношение к «неусмиренным племенам» внутри страны у новой власти точно такое же, как у их португальских предшественников: никто не собирается их усмирять. До них просто никому нет дела. В лучшем случае на них воздействуют через приструненных вождей. У них нет и не может быть своего адвоката, потому что девяносто шесть процентов ангольских адвокатов живут в Луанде и поддерживают МПЛА. Вот все, что нужно знать о «культурных различиях в правосудии», которые так любит обсуждать Синди.

Обо всем этом я думал по пути в Маланже. Хотел было поделиться моими мыслями с Вероникой, но вспомнил, как она однажды рассказывала: в школе у нее был поклонник, некий Стасик. Когда они учились в старших классах, этот Стасик названивал ей и часами рассказывал про финикийцев, которыми он почему-то очень интересовался. Вероника шла заниматься своими делами, а трубку клала возле корзинки, где лежала ее кошка. Кошка слушала про финикийцев и благостно мурлыкала. Вероника приглашала в гости подруг, и они вместе ухохатывались, глядя на то, как Стасик общается с кошкой. «Теперь мне немного стыдно вспоминать, но это правда было очень смешно. И этот Стасик… он был такой тошнючий!» Не хочется уподобляться тошнючему Стасику, тем более что я хорошо помню наш первый разговор с Вероникой – тот, после которого она не пришла на свидание. Нет уж, оставим своих финикийцев при себе.

– О чем думаешь, Дем?

– Да ни о чем особенно. Просто думаю, что хотел бы съездить на юг. Намиб, Окаванго… Там должно быть очень красиво.

– А это далеко?

– Далеко. Да и дороги, говорят, ужасные. Мне начальник рассказывал, он там был.

Наутро после ночевки в Маланже мы доехали до черных скал Пунго-Андонго, где, если верить преданию, в вулканической породе отпечатались следы бежавшей от преследователей королевы Нзинги. Когда-то провинция Маланже была ее вотчиной, о чем свидетельствует супермаркет, названный в ее честь. Имя и профиль Нзинги фигурируют и на упаковках местного кофе. Управляющий гостиницей, жуликоватый малый в перманентном подпитии, объяснил: если бы не этот брендинг, многие и не знали бы, что когда-то здесь правила великая африканская королева. Интересно, что предпочла бы сама Нзинга: чтобы ее имя было предано забвению или чтобы оно превратилось в торговую марку?

Дорога от Маланже до Пунго-Андонго заняла дольше, чем можно было предположить, глядя на карту, но, по крайней мере, это была асфальтированная дорога, только в самом конце сменившаяся макадамом. Пару раз на нашем пути попадались рейсовые автобусы, съехавшие на обочину или вставшие посреди дороги, чтобы люди могли помочиться. Пассажиры обоих полов справляли нужду дружной оравой, не стесняясь друг друга, переговариваясь как ни в чем не бывало, пока мужчины расстегивали ширинки, а женщины задирали юбки.

– Неужели здесь так принято? – с удивлением и возмущением спрашивала Вероника.

– Как «так»?

– Ну, писать вот так… прямо у дороги. У всех на виду.

– Просто здесь никуда не отойдешь, – с бесстрастным видом знатока отвечал я, с удовольствием наблюдая за ее реакцией. – Только у дороги и можно. В полях‐то мины!

После пыльного поселка Какусу асфальт заканчивался, но мучиться оставалось недолго: на горизонте уже виднелось знаменитое скальное образование, естественная крепость, укрытие неукротимой правительницы Ндонго и Матамбы. Там, где в камне обнаружилась едва заметная вмятина, которую местная легенда выдавала за след ноги королевы, соорудили беседку-турбюро. Несколько самопровозглашенных экскурсоводов сидели там с самого утра в ожидании туристов. Мы примкнули к группе монашек из Мексики, приехавших в Анголу с какой-то доминиканской миссией. Монашки владели только испанским, Вероника – только английским. Бедный экскурсовод старался как мог, изъясняясь на гремучей смеси испанского с английским и даже русским. Я оценил эти изрядные усилия. Но когда экскурсия закончилась и орава монашек отправилась восвояси, а мы задержались, чтобы задать еще несколько вопросов, гид продолжил разговор все на том же диком суржике. И до меня наконец дошло, что никаких особых усилий угодить разноязычной тургруппе тут не было: этот гид, по-видимому, всегда так общался с иностранцами, откуда бы они ни приехали. Все иностранные языки, которых он успел нахвататься за годы своей халтуры, слипались у него в голове в одну пельменную массу, и он не считал нужным разлеплять их.

Все же из его полупонятного рассказа я узнал кое-что новое о дворе королевы Нзинги. Пикантные подробности, которых не было в книгах. За историческую достоверность не поручусь, но, во всяком случае, не скучно. Например, выяснилось, что в какой-то момент своего правления королева решила стать королем и потребовала, чтобы к ней обращались как к мужчине. В часы отдыха от ратных подвигов смена гендерных ролей стала одним из ее главных проектов. Придворным дамам было велено облачаться в воинские доспехи, а мужьям Нзинги (у нее их был целый гарем) – носить женские одежды и квартировать в женских покоях, вместе с фрейлинами-солдатками. Если же какой-нибудь из мужей был уличен в связи с солдаткой, его немедленно казнили, а ее прощали. Когда одна из придворных дам Нзинги погибла в бою, две молоденькие служанки сцепились из‐за того, кому из них выпадет честь быть погребенной вместе с госпожой. Нзинга разрешила их спор в духе царя Соломона, приказав закопать обеих, и служанки бросились к ногам мудрой правительницы, лепеча слова благодарности за оказанную честь. Триста с лишним лет спустя воительница Нзинга стала главной фигурой национального единства: ей, и только ей нашлось место в обеих мифологиях, МПЛА и УНИТА. Кажется, это единственное, на чем сошлись две враждующие партии. Но место, отведенное ей в партийных пантеонах, оказалось не самым почетным: профиль на банке кофе, название супермаркета. Даже памятник Нзинге – тот самый, что стоял на площади Кинашиши, пока его не отправили в дом-музей престарелых под названием крепость Сао-Мигел, – был отлит не в Анголе, а в Северной Корее. Что же касается вмятины, выдаваемой за след ноги королевы, она не слишком отличалась от всех прочих вмятин, но зато с вершины скалы открывался головокружительный вид на планалто[232], где соседние пики, покрытые сукном альпийской растительности, выглядели как другие миры – неприступные феодальные наделы. А под ногами эти миры повторялись в миниатюре: в виде аккуратных горок из щебня. Экскурсовод объяснил, что это – местный обычай. Строить щебневые курганы рядом со следом Нзинги считается здесь хорошей приметой.

Потом была Южная Кванза, портовый город Порту-Амбоин, сменивший полдюжины названий, известный в прежние времена благодаря своим кофейным плантациям, а в наши дни – как центр нефтяной промышленности (огромные логотипы «Сонангол» и «Паенал» напоминали отдыхающему, что от «мака» не убежишь). Горы вокруг Порту-Амбоин, поросшие густым туманом. И сновиденческие пейзажи Мирадуро-да-Луа, и поездка на катере по реке Кванза, и баобабы в Национальном парке Кисама, где, превозмогая тошноту от непрерывной тряски, Вероника сделала из окна джипа столько фотографий, что в Крюгер можно было уже и не ехать. И церковь Богородицы в Мушиме, на левом берегу реки Кванза (согласно легенде, эта церковь возникла ниоткуда в одно прекрасное утро в конце XVI века). И сувенирный рынок Бенфика, и пляжный отдых на острове Муссуло, и катание на гидроцикле. Всего понемножку.

Бóльшую часть этих достопримечательностей и сам видел впервые. Я, честно говоря, даже не надеялся, что за неделю удастся столько всего успеть. Невероятно. Только сейчас по-настоящему ощутил, что нахожусь в Африке, увидел себя на фоне ее большого неба, красной земли, замкоподобных термитников и открыточных баобабов. Более того, с удивлением обнаружил, что эта Африка в точности совпадает с моими изначальными представлениями о ней. Или это всего лишь аберрация памяти и мое изначальное представление было другим? Теперь уже не определить. «Там» стало «здесь». Безошибочность португальского языка: для обозначения «там» может использоваться одно из нескольких наречий места, в зависимости от степени удаленности от говорящего («я») и слушателя («ты»). Aí (рядом с тобой, но на некотором расстоянии от меня), ali (неподалеку от нас обоих), lá, acolá (далеко от обоих), além (совсем далеко, за горизонтом). «Там» бывают разные, а «здесь» (aqui) всего одно. Расстояния схлопываются, и всевозможные «там» сходятся, как лучи, в едином «здесь», где нет никаких различий между «я» и «ты», между «до» и «после». Есть только то, что есть. Мы и то, что рядом с нами. Побережье, ресторанчик с видом на изумрудное море, белый песок. В раскаленном мареве у линии берега, на фоне красно-желтой эмблемы «Сонангол», люди с корзинами на головах бредут по песку по направлению к променаду. Женщины в традиционных нарядах (шоу для туристов), с волосами, напомаженными маслом мупеке, предлагают иностранцам холодную воду в полиэтиленовых пакетах. За соседним столиком какой-то краснобай развлекает компанию историей о том, как в прошлом году на Двести тридцатой[233] в него на полной скорости врезался катафалк: «Моя тачка – всмятку, и гробовоз – всмятку. Что там с покойником стало, даже подумать страшно. Говорю водителю: ты куда торопился-то, босс? Клиенту твоему уже не к спеху…» Одобрительные смешки и удивленное цоканье смешиваются с шелестом кокосовых пальм. Вооруженные биноклями иностранцы тянут из трубочек коктейли в утешительной тени бугенвиллеи, акации, плюмерии. Юркая ящерица пробегает по деревянным перилам и скрывается в густой листве. Пахнет фруктами, сахарным тростником и еще чем-то – менее очевидным, более печальным. Запах распада. Или это всего лишь отголоски запахов, принесенных ветром с деревенского рынка и пристани? Пряности, сушеная рыба. Парень лет десяти (может быть, сын судомойки?) катает палкой велосипедное колесо. Несколько ресторанных служащих сидят и лежат на земле в тени дерева, некоторые спят, их разморило. Узкая бетонная дорожка предупреждающе сверкает на солнце: босиком не ходить. В расписных кадках цветет что-то вроде анютиных глазок; по стене, обвитой белым вьюнком, взбегает голубая ящерица с красной головой. Эта ленивая идиллия на фоне моря, песка и неба – остров Муссуло или остров Капри, Куба, Ява. Вблизи не различишь.

Есть только то, что есть, здесь и сейчас. Aqui. И еще – além и aquém, два наречия места, у которых нет прямых аналогов ни в русском, ни в английском. Além – что-то вроде «за горизонтом»; aquém – противоположность além, что-то вроде «по эту сторону рая». В этих «além e aquém» присутствует сказочный оттенок, как в «тридевятом царстве, тридесятом государстве», и вся обыденность, очерченная этими наречиями, преображается в сказку – особенно за пределами Луанды. Остановившись на ночевку в каком-нибудь захолустье, вдруг обнаруживаешь, что попал в странное место, где «здесь» разом превращается в «там» из полузабытой книги.

Да и Луанда, уже неплохо изученная, представала в новом ракурсе – с холмов Алваладе и Мирамара; со смотровых площадок, откуда открывается вид на ночной Маржинал или на крепость Сао-Мигел; с маяка в окрестностях Футунгу-де-Белаш, где раньше располагалась правительственная резиденция. Парадная роскошь Ильи, Прайу-ду-Бишпу и того отрезка Маржинала, где старомодный фасад Национального банка источает ностальгию по эпохе макут и сентавов[234]. Эта Луанда была отретуширована моим желанием показать ее с лучшей стороны, и теперь я вместе с Вероникой удивлялся простым вещам, которые давно уже принимал как данность: тому, как нас все время чем-то угощают, веселят, добродушно подкалывают; тому, сколько в африканцах добросердечия и душевной щедрости и как все это сочетается с жесткими реалиями города, где все время надо держать ухо востро, а руку – на бумажнике. Легко переняв слащавый стиль экскурсоводов, я комментировал прогулку по городу красивыми обобщениями, причем так уверенно, что она ни разу не догадалась: все это пришло мне в голову только сейчас. Луанда, говорил я, – это город, который все время находится на взводе и одновременно – в состоянии меланхолии; лихачество и трикстерство сочетаются в душе города с внутренней подавленностью, веселье – с посттравматическим синдромом, безверие – с суеверностью, жульнический задор – с растерянностью и отчаянием, кизомба – с фаду, семба – с кудуро. И во всем этом – такая необузданная творческая энергия, что даже я, приехав сюда, стал на старости лет баловаться творчеством. Удивительно.

Удивляло и то, насколько африканские реалии успели стать для меня привычными, почти своими. Бело-синие маршрутки кандонгейру с наклейками на заднем стекле. Шум тропического ливня вперемешку с храпом генераторов и криками уличных торговок, наспех пакующих свой товар и волокущих его в убежище – под навес, в подъезд многоэтажного здания. Или, например, езда с шофером на длинные расстояния по двухполосному шоссе, с обгонами по встречной полосе. В Африке принято подъезжать вплотную, сигналить фарами, а затем обгонять по встречной – это норма, так делают все. Таксист с дредами, крутой парень, ас, всем садится на хвост и чуть не врезается в машину, у которой не работает стоп-сигнал, когда та резко тормозит. Он еле успевает затормозить, останавливается в трех миллиметрах. Я хочу обматерить его, но вместо этого хвалю: «Bem feito»[235]. На что он, не меняя звероватого выражения лица, отвечает: «Foi Deus quem me ajudou»[236]. «Uabinga Nzambi, kasuke muxima»[237], – говорю я на старательном кимбунду. И тогда на зверском лице шофера проступает подобие улыбки. Он кивает, как будто в такт своим мыслям, и включает радио. Валдемар Баштуш поет «Muxima». Музыка овевает нас приятной прохладой, выполняя функцию неисправного кондиционера. Баштуша поочередно сменяют Карлуш Бурити, Элиаш Диа Кумуэзо, Руй Мингаш, Паулу Флореш. Я с гордостью отмечаю, что могу опознать почти всех исполнителей. Не хардкором единым. В Анголе тебя везде и всегда окружает красивая музыка. Она – неустаревающий символ обретенной полвека назад независимости. В колониальные времена выбор был невелик: на одной радиостанции – программа католической церкви, на другой – фаду. Теперь на луандских радиоволнах можно найти музыку на любой вкус – от сембы до кудуро, от хардкора до фриджаза. И фаду, конечно, тоже. Фадинью.

– Это еще что за романсы?

– Это фаду. Традиционная португальская музыка.

– Фару?

– Фаду. От слова «фатум». Как и мое имя, кстати. Вадим – русифицированное «фатум».

– Кто тебе такое сказал?

– Я сам догадался.

– Ладно, ладно, мистер Фату, – засмеялась Вероника. – Отныне буду тебя так звать.

– Да не «фату», а «фаду». «Фату» – это костюм. Легко запомнить: «фатовской костюм». Знаешь русское слово «фат»?

– Fat?

– Нет.

– «Hey Mr. Fado, you’re too fat for your fato!» По-моему, это гениальная строчка, тебе обязательно надо вставить ее в твою следующую песню.

– Непременно.

– «Hey Mr. Fado, take my photo!»

– Ну все, хватит.

– Окей, мистер Фаду.

– Правда, кончай дразниться. Мистер Фаду – это, пожалуй, еще хуже, чем Дарт Вейдэм.

Это была неделя счастья, в которое не верилось из‐за всего, что ему предшествовало: в последние месяцы наши виртуальные отношения окончательно превратились в обоюдную муку. Я даже подозревал ее в измене, хоть и понимал, что это смешно: ведь изменяла она не мне, а со мной. В какой-то момент взорвался, наговорил всякого. Она не ожидала такого выпада. Сказала, что не помнит, чтобы с ней кто-нибудь так разговаривал. Особенно человек, которого она считала своим близким другом. Я оправдывался, просил прощения, и в конце концов она простила или сделала вид, что простила, но легче не стало. Потом у нас был спокойный разговор о том, что так не может дальше продолжаться, это тупик, мы оба это понимаем. Она не может бросить детей, да и я не готов к жизни с ней. Она меня любит, но давно уже чувствует, что мы, как говорят американцы, живем «на заемном времени», on borrowed time, и нам пора закругляться, дальше мы будем только раздражаться и злиться друг на друга все больше. Что тут скажешь? Я буду жить дальше, но как же я не хочу, чтобы эта любовь превратилась в отдаленное воспоминание; чтобы мир остался прежним. Классическая развязка любовной драмы: не то Пастернак («…И плачет втихомолку»), не то Бунин («…Хорошо бы собаку купить»), не то попсовая песенка Кэти Перри: «In another life, I would be your girl»[238].

И вот – после всех обид, припадков, предчувствий, бессонных ночей – этот неожиданный приезд, неделя счастливой любви, притянутый за уши эпилог, где мы уходим, смеясь и разговаривая о чепухе («Hey, Mr. Fado!»), под плывущие титры и песню Паулу Флореша «Angola que canta». Только раз за всю неделю резануло: она вышла из душа, завернутая в полотенце, я обнял ее сзади, и она сказала каким-то скрипучим голосом: «Как это мило». И потом, когда мы лежали в темноте, она говорила, что всегда хотела быть свободной, но в конце концов рассудила, что надо бы выйти замуж, ее жизнь в Америке с самого начала не была легкой… Я не понял, что она пыталась сказать, и в этой бессвязной исповеди мне послышалось что-то очень чужое, клишированное, заменяющее ее собственный ход мыслей, которого я так и не узнал. Но зато мы ни разу не поссорились, не было никаких размолвок и объяснений. Зачем? Ведь и так понятно, что на этом – точка, и точка хорошая, достойная. Вот что остается от жизни. От нашей несостоявшейся встречи четверть века назад и от всех последующих встреч и невероятных пересечений на протяжении долгой жизни, прошедшей с того момента, как Рэйчел предложила познакомить меня с моей «второй половинкой». Вот что остается. Вроде тех фотографий с сафари. Фотоальбом в тысячу или пять тысяч снимков, который никогда уже не будешь просматривать. Все сбылось, ничего не осталось. In another life…

***

После ее отъезда не было ничего – ни письма, ни звонка, ни имейла, даже для проформы. Я приучал себя не думать о ней – надо сказать, довольно успешно. Со временем почти совсем перестал ее вспоминать, но, как часто бывает, изгнанные мысли о Веронике ушли в психосоматику. Появилась какая-то одышка, страхи. Засыпал только со снотворным, иногда и оно не помогало. Как-то выпил на ночь целую бутылку вина, что по былым временам мне было раз плюнуть, а в последнее время – старость не радость – стало чревато изжогой, больной головой наутро, той же бессонницей. И действительно, не уснул, но впал в то странное состояние, когда человек, продолжая бодрствовать, видит короткометражные сны. Просто лежишь с закрытыми глазами, осознавая, что ты – это ты, здесь – это здесь, не забываясь, ни во что не погружаясь, и как бы от нечего делать смотришь все, что крутит тебе неутомимый киномеханик твоего мозга.

Сон первый: я гляжу в окно, обнаруживаю, что за ночь выпал снег, и понимаю, что это – Питер, детство, надо зайти за Лешей с седьмого этажа, за Максом с восьмого, за Ромкой и Димкой из четвертого парадного и всей оравой идти играть в царя горы. Затем действие переносится в Америку – сон второй. Я, студент юрфака, попадаю в одну из нью-йоркских тюрем, прохожу там какую-то стажировку. На жаргоне американских юрфаков стажировки часто называют «клиникой» (по аналогии с практикой в мединститутах), но мой тюремный сон – уже настоящая «клиника», в буквальном смысле. Большинство заключенных почему-то русские, их вид меня очень пугает. Я с трудом понимаю их речь, едва знакомую по бандитским сериалам и книгам про зону: все эти «шконки», «малявы», «шняги». В одной из камер варят «крокодил», у зэков все руки и ноги в страшных язвах, и я понимаю, что мне туда лучше не заходить. Меня сопровождает секретарша из нашей нью-йоркской адвокатской конторы, пожилая женщина по имени Шари´с. В жизни Шарис – тихоня, но в этом сне она все время орет на меня, упрекая в том, что я вечно опаздываю и отвлекаюсь. Я защищаюсь, ору на нее в ответ. Потом я попадаю в другую камеру и узнаю, что должен провести там остаток дня – это обязательная часть учебной программы. Я жмусь к выходу, боюсь до чего-либо дотронуться, все омерзительно грязное. Но вот кто-то из урок достает видеокассету (у них там имеется старый видеомагнитофон) и ставит мультфильм Миядзаки, которого я никогда раньше не видел. Я решаю, что вернее всего мне будет остаться здесь, прилипнуть к экрану и смотреть этот мультик, пока дают. На этом месте я просыпаюсь или думаю, что проснулся. Вспоминаю правило, которое когда-то где-то вычитал: если твои сны по пробуждении не кажутся бредом, значит, ты еще не проснулся. Открываю глаза, гляжу в потолок, где силуэт геккона гоняется за невидимыми насекомыми.

Дальше – бессонница, искусно заменяющая сны навязчивыми воспоминаниями, искажающая эти воспоминания ровно настолько, чтобы они, подробно воспроизводящие то, что было на самом деле, по ощущению казались сном. События верны, а лица – нет. Во сне наш мозг не в состоянии выдумывать лица, которых мы никогда раньше не видели; в воспоминаниях же все ровно наоборот: люди, которых мы воскрешаем в памяти, никогда не выглядят так, как в жизни.

Приезд в Америку, 1989 год. Первый День благодарения в Чикаго. Гольднеров пригласили участвовать в какой-то благотворительной программе, чья цель – ознакомить новоприбывших с культурными традициями Соединенных Штатов. Рейсовый автобус, битком набитый новыми американцами, отправился в глушь под названием Paris на границе штатов Иллинойс и Индиана. Кукурузные поля, тракторы, одинокий «Волмарт». Не совсем тот Париж, о котором писали Гюго и Пруст. В этой глуши их расселили по фермерским домам. Гостеприимные фермеры с удовольствием «усыновляли» и «удочеряли» на несколько дней безъязыких иммигрантов из нищего далека (в представлении жителей иллинойсского Парижа, ни разу не покидавших своего родного захолустья, весь мир за пределами Америки был нищ и многострадален, любой большой город – Бомжополь). В семье, куда определили Гольднеров, двое детей, мальчик и девочка. Девочка, белобрысая Джил, оказалась ровесницей Вадика, ее брат – на три года младше. Вечером она играла им на пианино – бойко, так, словно рубила капусту. Гольднер-старший, в прежней жизни – меломан и сноб, серьезный знаток классической музыки, расхваливал исполнительские способности Джил в меру своих языковых возможностей. Старался угодить, лицемерно частил восторженными междометиями. Расспрашивал о видах на урожай. Глава принимающей семьи отечески похлопал его по плечу. Вадик заперся в уборной, оттуда строчил письмо Сане Семенову, в котором расписывал их американские приключения у «настоящих ковбоев Иллинойса» и называл красотку Джил «страшной воображалой». Впоследствии это письмо, так и не отправленное, нашла мать, имевшая обыкновение рыться в его вещах. Прочитав, сообщила мужу, что у их сына, по всей видимости, большие проблемы с психикой. Это было задолго до ее госпитализаций и постепенного отчуждения. В пятницу после Дня благодарения их повезли в соседний городок, где находилась лавка народных промыслов. Там им показывали какие-то бессмысленные украшения из соломы. В автобусе Вадик сидел рядом с разговорчивым молодым португальцем с синей родинкой на щеке. Представившись как Карлуш Альберту Рамуш де Соуза, тот долго расспрашивал Вадика, кто он и откуда. Сам Карлуш Альберту отрекомендовался португальским аристократом и даже представил доказательство: запонки с фамильным гербом. Кроме того, у него был духовный сан, он окончил семинарию в Лиссабоне, а в Америку приехал, чтобы работать над диссертацией в области теологии и христианской философии в Чикагском университете. «Хочешь, я буду заниматься с тобой философией?» Вадик сказал, что хочет. Впоследствии этот Карлуш периодически звонил Вадику и пару раз приезжал к Гольднерам – заниматься с ребенком философией. Даже домашние задания задавал: what is space? What is time? Рассказывал про Жильсона и Маритена. Кем он был, этот португалец? Педофилом? Или просто добрым человеком, энтузиастом детского образования? Во всяком случае, Вадику он нравился. Вадик даже считал Карлуша Альберту своим наставником – первым из целой вереницы наставников в его жизни.

И снова смена декораций. Теперь они уже в Матаванде. Элисон играет в комнате старшего брата. Вадик требует, чтобы она перешла в другую комнату, ему хочется побыть одному. Элисон упрямо мотает головой. «Вот поэтому у тебя нет друзей», – припечатывает злой Вадик. И тогда она – маленькая, неприкаянная, одинокая – начинает плакать, говорит, что это неправда, у нее есть друзья, и показывает на свои плюшевые игрушки.

Наутро Жузе вытащил меня из дому. Был приятный пасмурный день, не жарко. Мы поехали на Муссуло. Долгий заплыв в теплом океане, линия берега в пальмах. Как ни странно, после такой беспокойной ночи, в воде я почувствовал себя неожиданно хорошо, стало легче дышать. Вспомнил: в детстве подвыпивший дядя Шура собирался показать мне, как саженками переплыть Фонтанку.

***

Я написал ей полгода спустя – поздравил с днем рождения. Получив сообщение, Вероника тут же перезвонила. Поговорили как ни в чем не бывало, и я с облегчением отметил, что во мне ничего не шевельнулось. Все-таки перегорело. Теперь можно и дружить.

Глава 23

Утром меня будят запахи. Анисовый запах свежезаваренного ша-де-кашинди[239] вперемешку с терпким, настоявшимся за ночь запахом винного осадка на дне стакана. Вскоре кто-то из соседей проходит по коридору, оставляя за собой длинный шлейф кофейного аромата, перебивающего все остальное. Яркий солнечный луч дотягивается до меня через волокна раскаленного воздуха и засвечивает непроявленную пленку сновидений раз и навсегда. Пора вставать. На завтрак – холодная жареная кукуруза и вчерашняя муамба. Вчера была вечеринка, которая, как все здешние вечеринки, начиналась скромно, а закончилась уже не вспомнить чем. Туман. Наутро из этого тумана вылавливаешь слипшиеся обрывки событий предыдушей ночи. Многие детали не восстановить, но общая схема ясна: была толпа (каждый пату[240] приводит с собой еще троих), была кизомба (без кизомбы праздников не бывает, ее танцуют везде и всегда). И уж точно – политические споры, любимый жанр Жузе, Шику и Карлуша.

На первых порах я слушал эти споры с интересом, пытался вникнуть, а в последнее время перестал обращать внимание. Жузе ведь и сам однажды сказал: «Все мы принимаем систему такой, какая она есть, даже если она нам не нравится». Я никого не сужу, я и сам такой, даже хуже: моя профессиональная деятельность – часть этой системы, этой машины. И я – чем дальше, тем больше – воспринимаю действительность через призму своей профессии. Вижу, или мне кажется, что вижу, откуда что берется. Вспоминаю американского историка Чарльза Бирда, которого так любил цитировать друг моей юности Дэйв: за любым социальным явлением стоят экономические факторы. Все так или иначе встроены в систему. В том числе и бунтари-хардкорщики из Трои, чей радикализм (как правый, так и левый) с недавних пор стал частью мейнстрима; а уж хардкорщики Луанды – и подавно.

Я отношусь ко всему этому спокойно. Никого не осуждаю. Но и вдохновляться пламенными речами Шику мне все труднее. Политика так политика, пусть себе спорят, распаляются. Часть ритуала. Одни, придя без приглашения, набивают брюхо, сметая под шумок все угощение; другие, накидавшись, петушатся и лезут на рожон; третьи беспрестанно острят и отпускают шуточки про чью-то племенную принадлежность («…Это потому, что он у нас муконго!»); четвертые ведут политические споры или невнятно-философские беседы, из которых потом не вспомнить ни слова.

Все это наверняка было и вчера. А главное – был повод: не просто пьянка, а празднование важного события, о котором еще почти никто не знает. Мне сказали по большому секрету (что у трезвого на уме, то у Шику на языке, недаром Жузе называет его «фала-барату»[241]). Дело в том, что группа Troia Contra Todos получила предложение от довольно крутого лейбла. Правда, пока только в устной форме. Но обещали со дня на день прислать контракт. И тогда, говорил Шику, у меня будет мамбо, дельце то бишь, работенка. Занимался ли я когда-нибудь музыкальными контрактами? «Долго ли умеючи, – отвечал я, чувствуя прилив алкогольной удали. – Если уж с „Сонанголом“ справился, то разобраться с каким-то там музыкальным лейблом – вообще раз плюнуть. Я их за пояс заткну, готов сесть за стол переговоров хоть сейчас». Нет-нет, сейчас еще рано, нет контракта, и вообще это секрет, никому ни слова. Я понял, я «calo boca»[242]. Опираясь на большого Шику, вышел на кухню за добавкой пива, включил свет и тут же отпрянул: в щель за холодильником юркнула змея. «Не волнуйся, – засмеялся Шику, – она тебя боится еще больше, чем ты ее».

Вот что вспомнил наутро: про змею. И про лейбл. Круто все-таки. Я и не мечтал, что когда-нибудь стану подписанным музыкантом. Особенно сейчас, «земную жизнь пройдя до половины». Или больше чем до половины, кто его знает. В последнее время меня не покидает мысль, что время пошло вспять. Наверно, все дело в том, что из моей взрослой жизни не получилось ничего путного: ни дома, ни семьи. И вот, зайдя в тупик, моя судьба повернула обратно, решила вернуться к исходной точке знакомой тропой. Все, что уже было, повторяется, но – в обратном порядке. Роман с Вероникой – повторение юности; хардкор-группа с ностальгическим названием «Троя против всех» – второе отрочество. Значит, дальше мне остается только впасть в детство. Для этого есть все предпосылки. Собственно, вот оно, детство, подступает все ближе. Недаром, общаясь с Жузе, я и полузабытый русский язык вспоминаю, и все эти приметы позднесоветского быта. И на лестнице многоэтажки в Майанге или Рангеле вдруг слышу тот же приторный, затхлый, навсегда родной запах, который был в доме, где жила моя бабушка, на углу Невского и Рубинштейна.

Что осталось, кроме этого запаха? Ты теряешь и то, и это, и вся твоя жизнь – попытка узнать, что остается. Глядя в зеркало, не видишь в нем себя нынешнего, уже немолодого. Может, когда-нибудь – не сегодня, так завтра – ты что-то поймешь. А пока твое дело – притворяться, что все хорошо. Вроде человека, который каждый день встает ни свет ни заря, надевает свежую рубашку, повязывает галстук, целует жену и детей, берет портфель, уходит на работу. И никто из домашних не догадывается, что с этой работы его уволили уже больше трех месяцев назад. Вот как этот безумный старик Фелипе, юрисконсульт на добровольных началах, объект бесконечных нападок со стороны Синди…

Стоп! Работа! Из мутного варева вчерашних событий всплывает еще одно обрывочное воспоминание: я писал имейл. Начальнику. Неужели? Трясущимися руками достаю телефон, захожу в почтовый ящик. Так и есть: заявление об увольнении по собственному желанию. Господи. Лыка не вязал, а написал связно – профессиональный навык-то не пропьешь. Синди и ответить уже успел. Ответ его предельно краток: «ОК».

Вот и все. Ну и черт с ним. Все к лучшему. Не то чтобы это было полной неожиданностью. Давно назревало. Отношения с Синди начали портиться еще полгода назад, когда приезжала Вероника, а в последние полтора месяца стали совсем погаными. Причем виной вовсе не то, что я «напрочь перестал думать о работе», как пенял мне Синди. То есть перестать-то я, конечно, перестал. По правде говоря, от работы меня тошнит, чем дальше, тем больше. Но причиной раздора послужило не это.

Я выхожу на улицу, озираюсь по сторонам. Вокруг меня – обычная утренняя кутерьма пешеходов и автомобилей, китайских мотоциклов, корейских джипов, бело-синих маршруток «тойота-хайс» и битком набитых «тойота-старлет», нелегальных маршруток, известных как «такси муссеков». Будничная какофония моторов, гудков, генераторов, подъемных кранов. Зунгейры, продающие сигареты, батарейки, кукурузу, замки, подушки, вешалки, парфюмерию, мобильники, весы, ботинки, радио, мебель. Непролазная нищета муссеков, их хитрая на выдумки голь, их трогательная и душная забота. «Эй, ману, ком шта?»[243] Здесь тебе не Америка: если спрашивают, как дела, ожидают обстоятельного ответа. Ждут, что ты задержишься для разговора – «ter uma palavrinha». Вот к чему я, американец с младых ногтей, до сих пор не могу привыкнуть. Думаю: «В Африке отношения между людьми похожи на то, как это было в России, когда я был маленьким…» И понимаю, что это не так; что это – аберрация памяти. Для меня, уехавшего в детском возрасте, Америка – это Америка, а весь остальной мир – Россия.

Вот что надо бы подчеркнуть в моем романе об Анголе – эту аберрацию в восприятии экспата. Ухватить эту мысль, пока она кажется важной. Сколько себя помню, я всегда имел обыкновение вкратце набрасывать идеи для будущего, лучшего себя, чтобы он мог их как следует прописать в своей совершенной книге. Но приходит время, когда прошлому себе начинаешь доверять больше, чем будущему. Если писать, то сейчас. Успеть записать какие-то мысли, выношенные прошлым «я», прежде чем будущий «я» окончательно все забудет.

«Эй, ману, ком шта?» Все принимают деятельное участие в твоей жизни, все друг за друга в ответе. В муссеке двор – это не улица, а часть дома. Или наоборот: дом – часть двора, внутри – то же, что и снаружи, никакой мебели, никаких ковров-паркетов. Земляной пол, драные циновки. Все по-домашнему. Даже грабят здесь по-добрососедски: сначала снимут колеса с твоей машины, а потом предложат выкупить отнятое. Все свое, все свои. Кроме меня, конечно. Меня окликают из каждой лачуги, в основном незлобиво, даже приветливо. В Анголе к белому человеку отношение неоднозначное. Кем бы ты ни был на самом деле, ты – потомок тех, по чьей милости здесь погибли миллионы людей, еще миллионы были проданы в рабство и десятки миллионов жили в скотских условиях. С другой стороны, будучи белым, ты – неисчерпаемый источник дохода, золотой теленок, баснословный богач – каким бы ни было твое финансовое положение на самом деле. А с третьей стороны, ты – иностранец, то есть гость; африканцы же, будучи от природы исключительно отзывчивыми и радушными хозяевами, всегда рады гостю, а тому, кто приехал, чтобы жить среди них, рады помочь или подсказать, рады поддержать. В Майанге ко мне уже привыкли, называют, как водится, «визиньу»[244]. Но там, где живет Ману, я – на чужой территории. Не человек, а олицетворенная раса.

Впрочем, в Казенге я тоже кое-кого знаю: Виви, гостиничная массажистка. Напарница эксцентричной Джамилы, одарившей меня активированным углем. Это с Виви Джамила болтала тогда в предбаннике. Я сразу узнал эту Виви, когда увидел ее в муссеке. Не потому, что так хорошо запомнил с того раза в массажном салоне, а потому, что с тех пор не раз видел ее… в компании Синди. То, что Синди тоже наведывался в этот массажный салон, было неудивительно: все экспаты ходили одними и теми же тропинками. Удивительно было скорее то, что он, при всем своем снобизме, завел с ней роман. А еще удивительней, что в какой-то момент Синди сам заговорил о своей пассии со мной. Причем это произошло еще до того, как я увидел их вместе. Возможно, Синди сделал это, чтобы избежать неловкой ситуации, когда рано или поздно его застукают в компании молоденькой африканки. А может, у него просто не было никого, кроме меня, кому он мог бы открыться. Долгое время, думая о Синди, я упускал из виду, что за всей изворотливостью и расчетливостью моего начальника стоит одинокий человек, у которого, вероятно, нет никого не только здесь, но и в Англии. Синди же, по-видимому, и впрямь воспринимал меня не только как подчиненного, но и как своего протеже. Иными словами, с точки зрения Синди наши отношения были куда более близкими, чем воспринимал их я. Впервые я это почувствовал, когда Синди настоял на моей поездке в Нью-Йорк – на похороны тещи. Потом было еще несколько ситуаций, в которых он проявлял неожиданную заботу. Но помимо этих нескольких случаев он всегда представал ровно тем, кем я привык его считать: снаружи – азартный софист, способный переспорить любого, а по сути – трудоголик и шахматист, думающий на десять ходов вперед; человек, лишенный сантиментов. Мастер крючкотворства. Мне было проще так о нем думать. И вот теперь – эти непрошеные излияния, искренние беседы о личной жизни. Нет, все-таки скорее это была превентивная акция, во избежание неловкости и кривотолков.

Штука, однако, состояла в том, что у Виви был и другой любовник – тут в Казенге. Я об этом знал, так как и сам теперь часто бывал тут – в гостях у Ману, а Виви жила по соседству. Как-то раз, выходя от Ману, я услышал крики из соседнего дома и, прислушавшись, понял, что речь идет о Синди. Кричал Альфреду, брат Виви. Грозился все рассказать белому, обзывал сестру «китата» (значение этого слова пришлось уточнить позже: перепутав его с «китуте», я все никак не мог понять, почему в порыве ярости брат называет Виви так ласково[245]). На следующий день я попробовал невзначай разузнать у Ману, что означала вчерашняя сцена. Мог бы не деликатничать: Ману и сам был рад поделиться мужимбо[246]. Когда в муссеке кто-нибудь ссорится, соседи не только знают об этой ссоре во всех подробностях, но и принимают в ней самое живое участие. Видел ли я когда-нибудь бойфренда Виви? Нет? Тогда Ману меня сейчас удивит. Парень, с которым встречается Виви, – это не кто иной, как личный водитель Синди! Да-да, тот самый балбес Раул. Вот из‐за чего весь сыр-бор. Братец Виви, тоже тот еще фрукт, давным-давно обо всем знал, но молчал – ждал случая. А вчера решил, что пора перейти к действию. Взял их с поличным, изобразил праведный гнев. Ну и в конце концов потребовал денег. Плати, мол, или я все расскажу твоему боссу, он рад не будет. Раул старался Альфреду разжалобить, говорил, что на мели и что Синди его выгонит, если узнает, а другую работу сейчас не найти. Но Альфреду был непреклонен. Пришлось бедолаге Раулу раскошелиться на приличную сумму. Виви прокляла обоих, сказала, что отныне брат ей – не брат, а друг – не друг. Но потом Ману видел, как они все трое сидели в баре и болтали как ни в чем не бывало. Вот какие бывают бабы. В Африке испокон веков практиковалась полигамия, а вот полиандрия встречается не так уж часто, хоть и на нее вроде бы нет кижилы[247]. Я вспомнил, как в одной афроамериканской комедии молодой человек сообщал девушкам: «If your boyfriend is white, to me you’re single»[248].

Вскоре Синди все же пронюхал про то, что у Виви шашни с Раулом, но не уволил его (хороший шофер тоже на улице не валяется), да и с ней не порвал, а выместил обиду на мне. Дескать, я все знал, а его не предупредил. Разумеется, он не сказал это напрямую. Но намекнул, как он всегда делал, и я намек понял. Интересно, кто ему настучал? Виви? Ману? Не имеет значения. Все, что ни делается, все к лучшему. «ОК». Ну и ладно. ОК так ОК. Глупо, конечно, вышло. Хотелось бы как-нибудь по-другому. Например, чтобы меня уволили, потому что я зашел слишком далеко в своем расследовании рычагов власти и ангольские партнеры выказали недовольство. Попросили избавиться от чересчур любознательного работника. Но, разумееется, ничего подобного произойти не могло. Все, что мне удалось вскрыть в моем доморощенном расследовании, и так всем известно. Но раз уж я все равно уволился, почему бы мне не выдумать себе такую легенду: я слишком много узнал, проявил себя неутомимым правдоискателем, как подобает бунтарю-хардкорщику, и за это правдоискательство был изгнан из корпоративного мира. Красивая байка, даже если она не имеет никакого отношения к реальности. Why not? Увы, история Рафаэла Маркеша из «Мака Ангола» и Элиаша Исаака из наблюдательной комиссии OSISA, бесстрашных правозащитников, ежеминутно рискующих жизнью, вечный бой Давида с Голиафом – все это не моя история. Я научился только справляться с теми «мака», которые поручает мне начальство, да орать что-то малопонятное в микрофон в свободное от работы время.

Итак, теперь я и вправду безработный. В Трое на все случаи жизни был один совет: «Pick yourself up and dust yourself off». Старшие очень любили эту присказку, она удобно заменяла любое выражение искреннего сочувствия. Поднимись и отряхнись. Почти что «талифа-куми». Беспомощность, выдающая себя за простодушие крепкого парня: все, что надо сделать в жизни, – это взять себя в руки да стряхнуть с себя пыль. Звучит, конечно, не слишком убедительно. Но я из Трои, я хорошо усвоил это «dust yourself off», так с тех пор и живу. То, что издали может показаться самобичеванием, на самом деле просто очень усердное стряхивание пыли.

***

Возвращаясь от Шику пешком, размышляя над своим новым статусом, я настолько ушел в эти мысли, что и думать забыл: вокруг Луанда, не самый безопасный в мире город, тут надо смотреть по сторонам. Bobo a mu Luanda, jikula messu[249]. Впрочем, забыл я об этом ненадолго. Подозрительная компашка, отиравшаяся у подъезда, мигом вернула меня к действительности. В детстве, в Чикаго, было нечто похожее: у входа в дом поджидали шпанистого вида подростки – явно с нехорошими намерениями. В тот раз я прикинулся, что не говорю по-английски. «Ай эм но спик инглиш». Шпана удивилась. Спросили, откуда, и я, старательно коверкая язык, сообщил им, что я «фром Руша». Ребята стали разглядывать и обнюхивать меня, дивное диво с другой планеты. В завершение осмотра, сменив набыченность на грубоватую приветливость, вожак похлопал меня по плечу: «You from Russia for real? Welcome to the United States, motherfucker!» Увы, эти – другого сорта, с ними такой трюк не пройдет. Одна из тех уличных банд, чьих главарей долгое время прикармливали городские власти, пока они окончательно не вышли из-под контроля. «Эй, белый, берегись, мы тебя уроем, белый. Вали отсюда, пока не поздно. Завтра мы за тобой придем». Я видел их и раньше, слышал эту угрозу. Рано или поздно, думал я, они приведут ее в исполнение. А пока – проходят мимо, оставляя потенциальную жертву в выжидательном страхе.

– Эй, ты, – окликнул я одного из парней, когда вся группа уже отдалялась, – подойди-ка сюда!

Тот обернулся, посмотрел с изумлением. Шагнул по направлению ко мне, одновременно испуганный и агрессивный.

– Чего надо?

– Подойди-ка сюда, – повторил я и, не отдавая себе отчета в том, что делаю, уверенно двинулся на парня. – Тебя как звать?

– Ты что, сдурел? Чего надо? – Парень машинально попятился.

– Я просто хочу с тобой подружиться, – бормотал я, продолжая наступать и дыша на него кислятиной суточного перегара.

– Вали отсюда! – Парень смотрел на меня со страхом. – Убери руки, урод!

– Друг, ты мне друг, будешь мне другом. – Я схватил его за горло и стал душить. Вот, стало быть, мы и вернулись в исходную точку: школьный автобус, Билл Мерфи…

В следующую секунду меня огрели по голове чем-то тяжелым, и я потерял сознание.

***

Очнулся в травмпункте. Попробовал приподняться – не тут-то было. Повинуясь боли, лег навзничь, уставился в потолок. Вспомнились слова из книги, которую читают в синагоге на Йом-Кипур (в первый год жизни в Америке мы с отцом старались помнить, что мы евреи, потом махнули рукой): «Зачем умирать тебе? Живи, живи». Что же со мной все-таки произошло? Зачем я, мудила, набросился на этого хулигана? Что это было? Истерика? Помутнение? Проявление слабости, вот что. Пора бы себе признаться. Мне долгое время в жизни везло, удалось кое-чего добиться в профессиональном плане, и со временем я приучил себя к мысли, что я человек сильный. Но в глубине души я всегда знал про себя правду: никогда я не был сильным, просто был способным. И вот я валяюсь в больнице, точь-в-точь как тогда в университете, когда меня избил ревнивый пуэрториканец, а Кулак и компания пришли на выручку. Хоть бы и сейчас кто-нибудь пришел! Жузе, Шику… Выручайте, друзья. Промелькнула даже мысль: может, это кто-то порчу на меня навел? Ангольская неиссякаемая вера в колдовство, которой здесь все пропитано, не проходит даром.

Ладно, не раскисать. Pick yourself up and dust yourself off. Или, как говорили в советском детстве, «ты чё, не пацан?». Эта фраза всегда на меня очень действовала. Я? Пацан. Конечно, пацан. Сорокалетний hardcore kid. В Трое всех называли kid. А в Луанде и подавно: тут kid – это не одно слово, а целый синонимический ряд. Moço, miúdo, rapaz, ndengue, mancebo, dikuenze, puto, canuco, cassule, muzangala и даже pioneiro (сокращенно: piô) – все это означает «пацан». Кто не пацан, я не пацан? То-то и оно, что пацан, ребенок. Оно и понятно: ведь человек перестает смотреть на мир глазами ребенка только тогда, когда у него самого появляются дети. Но Лена и ее семья ограничили мое присутствие в детстве сына – и тем самым как бы продлили мое собственное детство.

Вместо Жузе и Шику перед носилками, на которых я лежал, выросли двое полицейских. Один из них, точно назойливый уличный торговец, называл меня «кота», другой – видимо, более тертый – говорил «сеньор». При этом на лицах обоих читалась смесь насмешки и пиетета. Они одновременно и издевались, и заискивали в надежде на взятку. Что я мог им сказать? Что угодно, кроме правды. Ведь не стану же я признаваться, что сам начал драку, решив помериться силами с уличной бандой. Они бы и не поверили, приняли бы за сумасшедшего. Возможно, я и есть сумасшедший, но им об этом знать необязательно. Сказал, что не разглядел нападавших. Видимо, грабители. Что-нибудь украли? Нет, ничего. Бумажник до сих пор при мне. Наверное, не успели. Может, их что-то спугнуло, звук полицейской сирены, например. Или, может, они решили, что убили меня, и разбежались, оставив меня лежать замертво. Более опытный полицейский посмотрел на меня с сомнением, как будто в чем-то подозревая. Почувствовал лажу. Ну и пусть. Второй – тот, что называл его «кота», – пустился в пространные объяснения: я стал жертвой буссула, ангольского боевого искусства, которым в совершенстве владеют все эти уличные банды. Основной прием буссула – обычная подножка. Противник падает, оказывается в партере, и тогда его начинают бить ногами. Полицейский уверен, что соседские мальчишки, которые всегда все видят, сейчас воспроизводят эту драку, играя в гангстеров у себя во дворе. Детвора в муссеках боготворит этих дурауш[250]. Вся мелюзга мечтает стать как они. Как учить этих детей? Как объяснить им, что преступник – не образец для подражания? Вот главная проблема, с которой сталкивается городская полиция. С каждым днем бандитов становится все больше, у полицейских просто рук не хватает. А ведь те, чья служба и долг – охрана порядка, тоже далеко не всегда ведут себя безупречно. Одни вымогают взятки у водителей маршруток, другие крышуют мелкий бизнес. Ничего хорошего. Но их тоже можно понять: на зарплату полицейского в Луанде не проживешь… Зря я сказал, что бумажник до сих пор при мне. Хотя они наверняка и сами уже знали, потому и пришли так быстро. Небось кто-то из санитаров обшарил карманы, пока я лежал без сознания, и тут же сообщил: клиент при деньгах. Что ж, спасибо и на том. Мог бы попросту вытащить у меня кошелек, я бы и не узнал никогда, подумал бы, что это те хулиганы меня обчистили. Словом, можно считать, что это не газоза, а законная плата за то, что меня доставили в больницу в целости и сохранности, да к тому же еще и не обокрали, оставили при наличных. Я протянул полицейским деньги, и те, пробормотав скороговорку благодарности, исчезли так же быстро, как появились. Уже потом, задним числом, сообразил: если б я не только в своих фантазиях, а на самом деле вел подрывную деятельность, расследуя коррупционные схемы, это могло бы быть идеальной ловушкой. Дача взяток в Анголе карается законом и, стало быть, может использоваться для обезвреживания иностранцев, которые любят совать нос не в свое дело. Чего проще: подослать таких вот полицейских… Экспат, привыкший к тому, что газоза – обязательная часть любого разговора с представителями власти, недолго думая дает им в лапу, и уже на следующий день его высылают из страны. Я слышал о таком от Синди: излюбленный способ избавления от неугодных. Но мне, разумеется, не о чем беспокоиться.

Следующим, кто навестил меня, был приземистый человек в укороченном больничном халате – вроде тех, которые носят здесь школьники[251]. Человек в халате представился доктором Жуау. Я никак не мог привыкнуть к этому африканскому обычаю приставлять профессиональные титулы к имени, а не фамилии. Доктор Ваня, профессор Петя… Доктор Жуау, который, как впоследствии выяснилось, был не врачом, а фельдшером, сразу перешел к сути дела. Когда меня доставили в «банку де урженсиа», у меня взяли анализ крови. Это стандартная процедура. Все показатели более или менее в норме, кроме печеночных проб. Печеночные пробы сильно повышены. Такая картина обычно бывает при хроническом гепатите. Мне когда-нибудь ставили диагноз «гепатит B» или «гепатит C»? Употреблял ли я наркотики? Те, которые вводятся внутривенно? Или, может быть, мне делали переливание крови? А татуировки? Тату есть, да. Одна-единственная наколка – та самая, которую набил мне Колч, когда мы вернулись из Торонто. «EOD» на левой лопатке. Вот те на! Неужели занес вирус гепатита? Я давно уже думал о том, что когда-нибудь мои несколько разрозненных жизней должны как-то сойтись в одной точке, но не подозревал, что это произойдет таким образом.

Что же теперь будет? Представил, как отныне, просыпаясь по утрам, буду ощупывать печень (где она, кстати, слева или справа?). Как буду таскаться по врачам, слушать их хладнокровное воркование («Ничего утешительного, голубчик»), глотать таблетки, ждать результатов анализов. И еще – как, погружаясь в свою болезнь, буду постепенно отдаляться от родных (хотя, казалось бы, куда уж дальше?), от всех, кого люблю… Затяжная болезнь понемногу приучает и больного, и его близких к предстоящему уходу, запечатлевает его в их памяти уже больным и немощным, понемногу стирая его, здорового. Готовит их, превращает любовь и заботу в «когда же черт возьмет тебя». В этом и жестокость болезни, и ее милосердие.

Если сейчас умереть, ничего не останется. Разве что кто-нибудь обнаружит, разбирая вещи покойного, всю мою писанину. Как в романе «Тихий Дон» (мама, учительница литературы, как следует потрудилась над русским образованием сына-американца), там, где дневник убитого казака передали в штаб и штабные «посмеялись над чужой коротенькой жизнью и ее земными страстями».

Вспомнилось: в Нью-Йорке, когда я проходил стажировку в «Голдман Сакс», со мной работал симпатичный грек по имени Теофанис. На тот момент ему, как и мне, было двадцать с небольшим. А когда ему стукнуло тридцать пять, у него нашли рак желудка, и через полгода его не стало. У него были маленькие дети. Вдова рассказывала, что после его смерти дети в течение многих месяцев собирали иконки в ожидании того момента, когда папа вернется с неба… Только не это, Господи, только не так.

Все еще не поднимая головы с неудобной подушки, достал мобильник, стал гуглить. Узнал, что по нынешним временам вирусный гепатит вылечивается, есть новые препараты. Но не в Анголе, конечно. В Анголе этих лекарств не достать. Придется вернуться в Америку. При мысли об этом все ушибы заболели с новой силой. Подступила тошнота. Видимо, в довершение ко всему я получил еще и приличное сотрясение мозга. Полный букет, короче. Возвращаться в Америку, предпринимать какие-то действия, делать усилия. Невозможно сейчас об этом думать. Как невозможно и говорить – ни с кем. Пока мне не сообщили про гепатит, я мечтал, чтобы ко мне примчались Жузе и Шику. А теперь чувствую, что не в состоянии общаться, даже позвонить по телефону – и то не получится. Закрыл глаза.

А когда открыл их – не то через десять минут, не то через пять часов, – передо мной стоял другой человек в халате, еще более хмурый, чем его предшественник. Произошло конфузау: мои анализы спутали с анализами другого пациента. Никакого гепатита у меня нет.

Глава 24

В конце сороковых годов, когда Новое государство Салазара было в самом расцвете, в муссеках Луанды, где цивилизованные ассимиладуш жили бок о бок с бесправными индиженуш, зародилась идея анголанидад и появилась группа Ngola Ritmos, олицетворявшая эту идею. Анголанидад (или «анголичность», как остроумно выразился Синди) противопоставлялся «лузотропикализму» (он же – португалидад, лузитанидад), доктрине об уникальной способности португальцев создавать гармоничные креольские культуры в тропиках. При этом вдохновители анголанидад были как раз креолами или, во всяком случае, ассимиладуш. Они были первыми, кто пел на кимбунду и адресовал свои песни ангольцам всех мастей. Первые ласточки антиколониального движения. Такова, во всяком случае, официальная версия МПЛА. Так пишут в учебниках истории. Что остается, когда, как при чистке луковицы, слой за слоем отбрасываешь шелуху официальных версий? Остается ли что-нибудь после того, как ты понимаешь, что и твой юношеский максимализм с его непримиримой правдой-маткой тоже брал начало в одном из этих дозволенных нарративов? Разве что музыка. Музыка остается.

Жители Байру Операриу и Байру Индижену слушали Ngola Ritmos; их музыка доносилась из граммофонов и патефонов, и все фубейры, лавандейры и пейшейры[252] подпевали, бормотали слова, разнося их по муссеку, как пчелы разносят пыльцу. По выходным публика ломилась в клубы Maxinde, Giro-Giro и Salão dos Anjos (так же, как в другую эпоху и в другой стране народ, с которым был я, ломился в A2Z, Gelato’s, Saratoga Generals и манхэттенский CBGB). Даже белые переметнулись из баров байши[253] в клубы муссеков. В конце сороковых и начале пятидесятых эти белые – голытьба, хлынувшая из Португалии в поисках лучшей жизни, – нередко сами селились в бедных байруш[254]. Нанимались на работу официантами, грузчиками, таксистами – бок о бок с индиженуш. Это уже потом всех отпетых и неприкаянных выселили в Самбизангу. А тогда их вотчиной был Байру Операриу, родина Агостиньо Нето, родина Ngola Ritmos.

Это был новый звук, сочетание популярного в тридцатых годах стиля ребита с музыкой карнавала, проходившего по улицам города в начале Великого поста; сочетание португальской гитары с традиционными ангольскими и конголезскими инструментами. Все это соединилось в новом стиле под названием семба. Если к этому добавить еще политику, получится взрывоопасная смесь: явки, пароли, подпольные ячейки. За независимую Анголу, за свободу. Так и было: концерты Ngola Ritmos часто служили прикрытием для политических митингов, гастроли открывали возможности для агитации, а заодно – канал связи для подпольщиков; музыканты помогали распространять листовки. Из этого околомузыкального активизма выросли МПЛА и ФНЛА, тогда еще не враждовавшие друг с другом. Отцы-основатели МПЛА – Вириату да Круз, Мариу Пинту де Андраде и Агостиньо Нето – были поэтами андеграунда, их стихи идеально ложились на новую музыку муссеков. Все вращалось вокруг концертов Ngola Ritmos и футбольного клуба «Бота фогу», где заодно проводились всевозможные культурные мероприятия – литературные вечера, спектакли, лекции, выставки. Там будущий «король ангольской музыки» Элиаш диа Кимуэзу познакомился с будущим президентом Анголы Жузе Эдуарду душ Сантушем. Некоторое время они даже играли в одной группе. Умные ребята из гетто, учившиеся в престижном лицее Сальвадора Корреу (том самом, где много лет спустя начинал свою преподавательскую карьеру Шику) и, вероятно, ощущавшие себя там изгоями. Как и многие в их поколении, они вели двойную жизнь. Днем играли роль примерных ассимиладуш в отутюженных галстуках и рубашках, а по вечерам возвращались в свои муссеки, переодевались, переходили на кимбунду или на смесь кимбунду с португальским, включали Ngola Ritmos и говорили о революции.

Как-то так все это мне представлялось. Уж кому-кому, а мне, выросшему в эмиграции, понятна эта двойная жизнь, ее половинчатость с ежевечерним переходом на домашний суржик. Днем – стопроцентный американец, ассимиладу, а вечером – самый что ни на есть индижену, любитель советских фильмов, песен группы «Кино» и книг из родительской библиотеки. Я живо представлял себе эпоху сембы и «Бота фогу». Еще совсем не зная африканской жизни, чувствовал, что каким-то удивительным образом отчасти понимаю ее – ведь затем, можно сказать, и ехал сюда, чтобы обнаружить это маловероятное сходство, найти близкое в самой отдаленной точке земного шара. И только потом, познакомившись с этой самой отдаленной точкой ближе, чем мог мечтать, обнаружил обратное: любое кажущееся соответствие – обман. Нет, двойная жизнь ассимиладуш из Байру Операриу не имела ничего общего с двойной жизнью русского эмигранта в Америке; скорее она была похожа на ту жизнь, которой живет Ману, рентген-техник и гангстер-барабанщик в одном лице. Жить в муссеке для него естественно, с его стороны это никакое не диссидентство (теперь-то я понимаю, что Жузе нес тогда сущий вздор, рассчитанный на эффект). Просто он, Ману, так привык. Так жили здесь и пятьдесят, и семьдесят лет назад. Той же двойной жизнью. Разумеется, с тех пор муссеки сильно изменились. За годы войны население Луанды выросло в семь или восемь раз. Эта вселенная все время расширяется: небоскребы растут ввысь, а трущобные районы – вширь. Многие нынешние обитатели Казенги приехали из других регионов; некоторые из прежних обитателей переехали в цементные многоэтажки, как герой того анекдота, который рассказал в свое время Жузе. Но многие, как Ману, остались, и родной район для них значит больше, чем «нация», «отчизна» и тому подобные слова, которыми так любят бряцать политики.

В 1959 году революционное движение получило неожиданный толчок в виде «Процесса пятидесяти». Португальская секретная полиция озаботилась опасными идеями и настроениями среди луандской молодежи. Пятьдесят «зачинщиков» получили серьезные сроки, в их числе – три музыканта из Ngola Ritmos. Еще двое прилюдно покаялись и объявили о своем выходе из группы. Подпольная жизнь муссеков ушла в еще более глубокое подполье. Квартирники, сходки, разговоры вполголоса, с вечной оглядкой, нет ли среди присутствующих буфуш[255]. По краям запрещенного активизма оставались меломаны, сочувствующие, но не готовые рисковать. Иногда они участвовали в сборах в пользу политзаключенных. Вероятно, если бы я жил там и тогда, я был бы среди этих сочувствующих.

А в начале 1961‐го рвануло всерьез. Первыми взбунтовались производители хлопка в Байша-де-Кассанже; затем, в ночь на 4 февраля, вооруженные мачете жители муссеков штурмовали тюрьму Самбизанга, где томились политзэки из «Процесса пятидесяти». И наконец в Кабинде, на самом севере страны, восстали работники кофейных плантаций. Все три мятежа были подавлены, и в течение следующих нескольких месяцев колониальные войска жгли деревни, а полиция устраивала облавы в городах. Лидеры ФНЛА и МПЛА бросились врассыпную – кто в Киншасу, кто в Браззавиль, кто в Лусаку. Когда все самые опасные враги были ликвидированы, правительство Нового государства пошло на уступки. Деление на ассимиладуш и индиженуш было отменено, а вместе с ним – принудительный труд контратадуш и налог импошту индижену (оброк за невежество). Были и другие подачки. Субсидии, экономические стимулы. «Террористов» из МПЛА и ФНЛА преследовали с особым рвением, остальных с тем же рвением задабривали (тридцать лет спустя аналогичный метод кнута и пряника будет использовать правительство душ Сантуша).

Какой бы ни была эта политика реформ и репрессий, нельзя отрицать, что шестидесятые годы в Луанде стали периодом расцвета. То был золотой век сембы, когда на небосклоне ангольской музыки взошли все самые яркие звезды. В отличие от Ngola Ritmos эти музыканты не вели подрывную деятельность на виду у колониальных властей. Но политическая составляющая не ушла, а просто приняла несколько другие формы. Более того, Новое государство само указало путь. На новом этапе правительство Марселу Каэтану не запрещало, а, наоборот, поощряло творчество на кимбунду и других африканских языках, которых его наместники так и не удосужились выучить. Им было невдомек, о чем поется в песнях. Сама музыка не давала поводов для подозрения, она была танцевальной. Разумеется, у португальской полиции были свои переводчики. Но, во-первых, они не всегда переводили добросовестно, а во-вторых, авторы-исполнители шестидесятых были более осмотрительны, чем их предшественники. Их тексты менее прямолинейны, критика режима не считывается на раз.

Из подполья конспиративных квартир музыка вернулась в клубы, а поэзия – в большие залы вроде знаменитого кинотеатра Cine Ngola. Возможно, там веял тот же вольный дух шестидесятничества, что и на выступлениях поэтов в Политехническом или даже на фестивале «Вудсток». Так или иначе, это было время фестивалей, кричащих нарядов и громких слов со сцены, время транзисторных радиоприемников, время бурного экономического роста (причем, в отличие от 2000‐х, в шестидесятых здесь вовсю развивалась легкая промышленность). Музыканты были всеобщими кумирами, и каждый парень из муссека мечтал играть в группе, хотя занятие это не приносило больших дивидендов. Концертных сборов хватало на покупку нового инструмента, щегольского наряда и напитков в клубе. Даже звезды и те зависели от других источников дохода. Музыкант шестидесятых мог быть по совместительству плотником, автомехаником, портным, и в этом тоже читался определенный вызов – здешний аналог «дворников и сторожей». Когда наступала ночь, жители муссеков включали радиоприемники. Ловили то запрещенную радиостанцию, то Angola Combatente, вещавшую из Конго-Браззавиля, Танзании и Египта, то «Голос Америки». Обращения лидеров МПЛА и ФНЛА, революционеров в изгнании, перемежались c музыкальными программами. Среди прочих там звучали песни группы Nzaji, в которой играл в то время будущий президент душ Сантуш.

По выходным все собирались на фунжада, посиделки вроде тех, что устраивал на Илья-де-Луанда кузен Ману. Кто-нибудь приносил гитару, еще кто-нибудь начинал барабанить по перевернутому ведру, и субботний обед на веранде превращался в многочасовой джем-сейшен. Те, у кого было побольше денег, вступали в музыкальные клубы, а те, кто не мог позволить себе раскошелиться на членский взнос, толпились снаружи, в кинталах, у входа в кинотеатр Cine Ngola. Там устраивались серии еженедельных концертов. Кроме того, каждую субботу в одном из районов города проходил фестиваль под открытым небом, своего рода бродячее шоу, циркулирующее между муссеками. С 1968 года вернулся и карнавал, запрещенный колониальными властями после восстаний в 1961‐м. Музыка была везде. Появились даже карнавальные знаменитости вроде хромоногой уличной танцовщицы Жуаны Пернамбуку («перна мбука» – «хромая нога» на луандской смеси португальского и кимбунду), которая прославилась тем, что могла, зайдясь в танце, вывести своей увечной ногой слово «Пернамбуку» на красном песке муссека.

11 ноября 1975 года Ангола обрела независимость, а к февралю 1976‐го гражданская война, продлившаяся двадцать семь лет, уже шла полным ходом. Луанда оставалась вне зоны военных действий, но сытая вольница шестидесятых закончилась раз и навсегда. Последнее представление музыкального фестиваля муссеков оборвалось на середине. Музыкантов попросили удалиться со сцены, после чего их место у микрофона заняли агитаторы. Концерт превратился в политический митинг. В Луанде началась эпоха райкомов, месткомов, добровольных народных дружин и комсомольских ячеек. Большинство музыкантов присягнули на верность МПЛА: идеология многорасового и многонационального анголанидад, провозглашенная президентом Агостиньо Нето, была созвучна их собственным воззрениям. Узник совести начала шестидесятых, Нето был героем для целого поколения левых интеллектуалов и журналистов на Западе. О нем писали восторженные статьи, его стихи переводили на все европейские языки. Звезды сембы Карлуш Ламартин, Артур Нунеш и Урбану де Каштру сопровождали вождя в его первой поездке по стране.

Но в мае 1977‐го на Нето было совершенно покушение – не врагами из УНИТА, а соратниками по партии под предводительством министра внутренних дел Ниту Алвиша. Той весной партийная верхушка раскололась на два лагеря: одни поддерживали Нето, другие – Ниту. Фракционеры-нитишты обвиняли Нето в покровительстве по отношению к белым и мулатам. Они требовали сместить с государственных постов светлокожих местисуш и заменить их полнокровными африканцами. Кроме того, Нето обвиняли в недостаточной приверженности идеалам марксизма-ленинизма, в потакании мелкой буржуазии и прочих смертных грехах. Его обвинитель Ниту Алвиш был «человеком из народа», сыном крестьян. В отличие от Нето, проведшего большую часть предыдущего десятилетия в Париже и Лиссабоне, Ниту не покидал Анголы ни в шестьдесят первом, ни потом. Космополит Нето окружал себя светлокожими интеллектуалами вроде Вириату да Круза или Мариу Пинту де Андраде, да и сам был женат на белой португалке. Человек из народа Ниту жил среди индиженуш и ратовал за Анголу для ангольцев, отвергая неоколониализм, облаченный в риторику многорасового анголанидад.

В день, который навсегда остался в памяти народа как «винт-э-сет»[256], нитишты атаковали правительственные учреждения, захватили радиостанцию, взяли в заложники нескольких членов правительства МПЛА и учинили расправу над сторонниками Нето в Самбизанге. Через несколько дней мятеж удалось подавить с помощью кубинского экспедиционного корпуса. Мэр Луанды со следами побоев на лице выступил по телевизору с публичным признанием: это он, и никто другой организовал неудавшееся покушение на Агостиньо Нето, вина его огромна, и он ни от кого не ждет пощады. Затем выступил сам Нето: изменники понесут заслуженное наказание, прощения не будет.

Дальше последовали чистки в лучших традициях сталинизма. Поэт, врач и интеллектуал, чья фамилия в переводе с португальского означает «внук», проявил себя достойным наследником дедушки Ленина и отца народов Сталина. Он правил всего четыре года, но и за этот короткий период времени успел избавить страну от многих внутренних врагов. Общее количество жертв репрессий Агостиньо Нето трудно установить, учитывая, что в это время в стране шла гражданская война; судя по всему, речь идет о десятках, если не сотнях тысяч. Никто не знает, где они похоронены; их семьи до сих пор не получили официального подтверждения, что их нет в живых. О событиях семьдесят седьмого года не принято говорить, но «cultura do medo»[257], укоренившаяся в то время, жива по сей день.

В числе тех, кого постигла обещанная кара, оказались и музыкальные легенды шестидесятых – те самые, чьи песни на кимбунду прославляли борцов с колониализмом. Теперь они были заподозрены в измене и провозглашены врагами народа. Их песни исчезли из радиоэфира, а сами они, по всей видимости, встретили смерть в лагере или застенках ДИСА[258]. С музыкой социального протеста было покончено. На смену вольной сембе пришла трова – куплеты во славу рабочих и крестьян под аккомпанемент традиционных инструментов. Под эту музыку не получалось танцевать, зато хорошо путешествовалось: исполнители тровы – среди них и соседка Жузе – гастролировали в СССР, в Северной Корее и даже в Западной Европе. В новом мире советской Анголы музыканты могли существовать безбедно, при условии, что они имели официальный статус и их творчество отвечало требованиям партии. Им были открыты все двери: количество музыкальных клубов и фестивалей в Луанде в эти годы выросло в несколько раз. Появились студии грамзаписи и музучилища. Некоторые из музыкантов шестидесятых тоже продолжали выступать, но, как правило, на «малой сцене»; они были записаны в музыканты второго ряда. Единственным исключением стали престарелые Ngola Ritmos: их возвели в ранг официальных героев МПЛА. Вероятно, тут сказались личные предпочтения и привязанности вождя.

Следующее поколение независимых музыкантов появилось уже в девяностых годах. В отличие от своих предшественников новые диссиденты выражали протест не через мягкую сембу, а через кудуро – музыку, которую не назовешь ни мягкой, ни мелодичной. Это – рэп муссеков под аккомпанемент, сочетающий афробит с бешеным техно, не менее ста сорока ударов в минуту. С американским рэпом кудуро имеет мало общего. Если рэп читают, то речитатив кудуро часто выкрикивают поверх технобита, не особенно заботясь о попадании в такт. Сначала записывается вокал, затем под него подгоняется ритм. Все это микшируется в домашних студиях, в муссеках от Самбизанги до Рангела, где каждый шкет мечтает стать кудуришта[259]. Юные дарования выстраиваются чуть свет в очередь на звукозапись. Шестнадцатилетние проводят мастер-классы для десятилетних. Паленые диски идут нарасхват. Их крутят на полную громкость водители кандонгейру – главные диджеи Луанды. На задворках муссеков устраиваются кудуро-баттлы и танцевальные состязания. Говорят, танец кудуро вырос из американского брейк-данса, конголезского ндомболо и того эпизода из фильма «Кикбоксер», где пьяный Ван Дамм пляшет в компании двух таиландских девушек. Родоначальники жанра почитали этот голливудский боевик; бельгийско-американский богатырь представал неожиданным символом борьбы со злом. Есть и другая версия: эти ловкие прыжки на одной ноге – одно из танцевальных движений кудуро – изображают человека, который потерял ногу, подорвавшись на мине, и таким образом символизируют войну. Тексты кудуро изобилуют цитатами из голливудских фильмов и бразильских сериалов вперемешку с африканскими пословицами и присказками. Для тех, кто не в теме, смысл не всегда очевиден, хотя в целом интонация узнаваема: тот же хип-хоп. Разве что более политизированный. Но, как мне объяснили, именно в этой политизированности вся суть.

После того как Нето не стало, пост президента занял бывший музыкант из группы Nzaji, выпускник лицея Сальвадора Корреу и Азербайджанского института нефти и химии Жузе Эдуарду душ Сантуш. Как и положено второму вождю, он продержался у власти почти сорок лет. После того как в девяностом году партия МПЛА отбросила приставку «ПТ»[260] и взяла курс на капитализм, режим душ Сантуша предпринял робкую попытку ввести послабления. Была объявлена амнистия, некоторые из прежних политзаключенных вышли из тюрем. Но все помнят об участи двадцатисемилетнего Арсениу Себастиау Чероки, который слушал антиправительственное кудуро, пока мыл окна машин, стоявших в утренней пробке. В одной из машин оказались солдаты из республиканской гвардии Сантуша. Разобрав слова песни, доносившейся из наушников юноши, они затолкали его в автомобиль, вывезли за город и утопили в Атлантическом океане. Песню «A Téknika, As Kausas e As Konsekuências»[261], которую слушал несчастный мойщик окон, написал кудуришта MCK. После убийства Чероки MCK организовал сбор денег в помощь семье погибшего и взял на себя оплату обучения его детей. Юрист по образованию, MCK – один из лидеров движения «rap de intervenção social»[262], чья главная функция – противостоять «официальному» рэпу. Дело в том, что в последние годы из динамиков кандонгейру можно услышать не только антиправительственное, но и проправительственное кудуро, причем последнее – гораздо чаще. Существует целая индустрия, посвященная раскрутке тех кудуришташ, которые выступают в поддержку правящего режима. Идея до обидного проста: жители муссеков любят кудуро, где поется про политику? Так пускай получают про политику, но – со знаком плюс. Музыку протеста можно использовать и как инструмент пропаганды. Надо просто, чтобы верноподданическое кудуро вытеснило все остальное. Этот хитроумный проект – детище Кореона Ду, главного ангольского кино– и телепродюсера, создателя знаменитых сериалов, где показана сытая жизнь ангольской элиты, выдаваемой за представителей среднего класса, на фоне сильно отретушированной Луанды (незнакомый с предметом иностранец может ненароком подумать, что в столице Анголы люди живут не хуже, чем в Беверли-Хиллз). При этом далеко не все знают, что Кореон Ду – один из сыновей Сантуша. «Rap de intervenção social» был задуман в качестве альтернативы музыкальному мегапроекту Кореона Ду. Лидеров этой оппозиции отлавливают, бьют в полицейских участках, сажают в тюрьму. В 2015 году политзэк Иконоклашта[263] объявил тридцатишестидневную голодовку (по одному дню за каждый год, что душ Сантуш находился у власти), и это повлекло за собой волну демонстраций протеста по всей стране. Так что, когда два года спустя Сантуш неожиданно объявил, что не станет оспаривать результаты президентских выборов, обернувшихся не в его пользу, кое-кто из политических комментаторов резюмировал: режим Сантуша рухнул под натиском кудуро. Рухнул ли? Музыканты, даже такие, как Жузе Эдуарду душ Сантуш, приходят и уходят, а МПЛА остается. Новый президент, Жоау Лоренсу, – из той же обоймы.

В какой-то момент мне пришло в голову, что мои друзья Жузе и Ману очень похожи на тех рэперов. MCK, как и Ману, вырос в муссеке, среди нищеты и насилия, но сумел, по выражению Генри Роллинза[264], rise above[265]. Поступил в университет, где учился сначала на философа, потом – на юриста, и в конце концов возглавил протестное движение «Central 7311», с которым не сумел справиться даже всемогущий президент. Иконоклашта же, наоборот, из привилегированных: его отец, Жуау Бейрау, долгое время заведовал благотворительным фондом Сантуша. То, что Бейрау-младший проделал путь от футунгишта[266] до кудуришта, стало позором для всей его высокопоставленной семьи. Два музыканта, один – из самых низов, другой – из самых верхов, и оба выбрали один и тот же путь, вырвались на свободу. Не так ли и Ману с Жузе? Но этих никто не арестовывает. Они, при всем своем свободомыслии, не представляют опасности. Слишком мелко плавают. Они, как и я, часть системы.

Все они – диссиденты на словах, даже обитатель муссека Ману. Умеренно крамольные песни, умеренно критические высказывания. «Искусству лучше быть аполитичным». Позиция не только удобная, но и, возможно, правильная. Да, действительно, можно петь и о других вещах. Вся беда в том, что их-то искусство не пытается быть аполитичным; наоборот, они подчеркнуто политизированны, в этом суть выбранного ими жанра. Но их социальная критика – в рамках дозволенного, никто не перегибает палку. В конце концов, они – тоже часть «культуры страха», существующей здесь со времен того неудавшегося политического переворота в мае 1977‐го. Десятки тысяч ни в чем не повинных людей были приговорены к смерти. И три писателя марксистского толка составили своеобразный трибунал – идеологическую комиссию, чьей задачей было «слушать, а не судить». Артур Пестана, он же Пепетела, писатель-революционер, который в то время занимал пост заместителя министра образования; Мануэл Руй, автор гимна Анголы и прославленного романа «Что позволит мне стать волной»; и Фернанду Кошта Андраде, он же – Ндундума Уэ Лепи, друг юности Агостиньо Нето и главный редактор Jornal de Angola. Классики ангольской литературы, кумиры Шику. В течение двух недель эта «особая тройка» выслушивала показания обвиняемых. Есть мнение, что они не только слушали, но и подписывали приговоры. Есть и другое мнение (его придерживается Шику): эти трое, совесть нации, были выбраны в качестве козлов отпущения. Не палачи, но жертвы. Тут важно, что Пепетела – белый, потомок бенгельских поселенцев, а Руй и Андраде – мулаты. И вот их, светлокожих борцов против колониализма, заставляют выступать в роли судей, а подсудимые, которые проходят перед ними вереницей, все чернокожие и в большинстве своем – безграмотные крестьяне. Иначе говоря, писатели-революционеры предстают в роли колонистов. Для них это – публичное унижение, изощренная пытка. Сами они всю жизнь отказывались говорить о том, что произошло. Но известно, что Пепетела вскоре ушел из Министерства образования, а Кошта Андраде несколько лет спустя получил тюремный срок за сатирическую пьесу, высмеивающую душ Сантуша и МПЛА. Теперь обо всем этом мало кто вспоминает. Может, оно и к лучшему.

В наше время критиков режима больше не расстреливают, как в 1977‐м. Да и в тюрьму сажают не каждого, на кого настрочили донос, а только тех, кто, по мнению власти, представляет реальную угрозу: Рафаэла Маркеша, лидера антикоррупционной наблюдательной комиссии «Maka Angola», или оппозиционных рэперов MCK и Иконоклашту. В начале девяностых, когда гибкая власть Сантуша резко сменила курс, перед ними стоял выбор репрессивной политики или толерантной, и они выбрали гибридный вариант. В большинстве случаев инакомыслящие не преследуются, а просто собирают по обочинам гвозди. Быть членом партии необязательно, но без этого куда труднее поступить в вуз, получить работу, ссуду в банке, койку в больнице. И наоборот: тех, кто лоялен к режиму, ждет вознаграждение в виде премий и грантов. Тактика алисиаменту[267], аналогичная той, с помощью которой правительство Анголы привлекает иностранных специалистов. Льготы, много льгот. Художникам всех мастей покровительствуют «Сонангол», госстрах ЭНСА и фонд искусств «Доколо», которым заведует зять душ Сантуша. При этом искусство не особенно цензурируется, если только оно не является открытым высказыванием против режима. Расплывчатая критика из намеков и экивоков вроде той, что сквозит в текстах Шику, не возбраняется (вот почему Шику так аккуратно обходит острые углы, эксплуатируя тему войны). Иными словами, художникам предоставляется относительная свобода высказывания. Единственное, что от них требуется, – это принадлежать к профсоюзу. Ты можешь не быть активным членом МПЛА (это в прошлом), но вступить в профессиональную организацию уж будь добр. У писателей есть União dos Escritores Angolanos[268]; у тех, кто занимается изобразительным искусством, – свой профсоюз; у музыкантов – свой. Это кормушки, позволяющие им существовать. Есть, конечно, и другой вариант: зарабатывать на жизнь чем-то еще. Это путь музыкантов из Troia Contra Todos. Но, как я недавно узнал, Жузе, у которого, в отличие от других, нет day job, принадлежит сразу к двум профсоюзам – музыкантов и актеров. Его, конечно, тоже можно понять: почему бы ему, мулату, не поддерживать МПЛА? Кого ему тогда поддерживать? Ведь его положение в этом обществе тоже шаткое, хоть и привилегированное. «У нас, камба, мулаты, как в России евреи. В МПЛА они всегда занимали высокие посты, но не главные. На главные их не пускали. Первым президентом должен был стать Вириату да Круз. Но он был мулатом, а Агостиньо Нето – чистокровным африканцем. Поэтому выбрали Нето. И Сантуша всегда окружали мулаты, потому что они никогда не могли бы занять его место. А если что идет не так, на мулатов всегда можно взвалить вину. Попробуй огульно обвинить в чем-нибудь амбунду, или овимбунду, или баконго. Получишь очередную гражданскую войну. А мулаты, они войной ни на кого не пойдут, на них можно всех собак вешать». Хорошо хоть, есть профсоюз, которого можно держаться. В конце концов, все они – часть «национальной буржуазии». Но ведь и Ngola Ritmos принадлежали к той же буржуазии, хотя в учебниках об этом не напишут. Про самого себя я долгое время с досадой думал, что вконец обуржуазился с годами, и лишь недавно осознал, что всегда был таким.

А может, история страха уходит гораздо дальше – в эпоху колонизации. Белые люди с их культурным багажом завезли сюда не только новую разновидность тоски, именуемую «саудад», но и новую разновидность страха. Страх поселенцев, никогда не знающих, что готовит им завтрашний день. Страх малярии, засухи, саранчи, бунта байлунду, расплаты за грехи или просто слепого случая, возможности разом потерять все, что нажил. Португальцу здесь всегда было и вольготно, и неуютно; он – и тиран-хозяин, и бесправный пришелец, пула, чужой. В Португалии его неизменной спутницей была нищета, сдобренная невеселыми прибаутками («По тому, как ты стесняешься, видно, что ты беден. Бедность, как жена, бывает с тобой, и больше ни с кем. Скажи, ты женат на бедности?»). В Анголе, где плодоносит даже воткнутая в землю палка, бедность сменилась довольством, но в нагрузку полагался страх, заливаемый реками виски, заглушаемый приступами барского гнева и пьяного покаяния. У африканцев, хозяев этой земли, страх растворен в поверьях, в сказках про казумби[269], в колдовских обрядах, традициях и поведенческом кодексе, выверенном веками. Эмигрантскому же страху не в чем растворяться, он – в сухом остатке. И он передается по наследству, этот сухой остаток, переходит к детям-мулатам. Страх отцов и двужильное смирение матерей. Вот что такое «лузотропикализм», культурное достояние ассимиладуш.

Недодиссиденты, выросшие на культуре страха. Как и я, как и мои родители. В юности я считал, что мои родные были советскими диссидентами, и гордился этим, рассказывал дружкам вроде Джима Фарино, набирая таким образом очки. Уже потом понял: никакими диссидентами они не были, они были просто евреями. А в Америке мой отец, как положено, стал крайне правым. Называл всех демократов социалистами и в какой-то момент, побывав на митинге Движения чаепития, вернулся со значком «Better Dead than Red»[270]. Поначалу я всего этого стыдился, потом привык. Какая, в сущности, разница?

Глава 25

Дома меня ждали два взволнованных сообщения на автоответчике. Первое – от Жузе: «Камба, ты дома? Почему не подходишь? Перезвони, как только сможешь. Это важно. Перезвони, ладно? Жду твоего звонка». Я никогда раньше не слышал, чтобы Жузе так частил. Что-то стряслось? Или он уже проведал о моих приключениях? Но каким образом? Нет, не похоже. Тогда что? Я снова прослушал сообщение. Точно что-то еще. Ладно, скоро выяснится. Второе сообщение было еще более странным. Я даже не сразу понял, от кого оно. Какой-то Сэмюэл… «It’s about your wife… Later…»[271] Поначалу я решил, что это либо ошибка, либо разводка. Не знаю я никакого Сэмюэла. Но сообщение, оставленное по-английски на ангольский номер, не может быть случайностью. Разводкой – да, а ошибкой – вряд ли. По всей видимости, звонивший адресовался именно ко мне, хоть и не назвал меня по имени. Может, они как-то связаны, эти два сообщения? Может, это Жузе меня так разыгрывает? Исключается. Он, конечно, актер и все такое, но… нет, это не Жузе. «It’s about your wife… Later…» Прослушал еще раз и наконец понял: да не «later», а «элэйна»! «It’s about your wife Elena». Сэмюэл, Сэмюэл… Сэмми! Тот англоязычный кузен, которому я собирался дать по морде на поминках по Лениной матери. Сэмми. Значит, он звонил мне по поручению Лены. Почему же она не позвонила сама? Что-то с Эндрю? На найдя листка бумаги, я записал телефон на тыльной стороне кисти, как делал, когда был школьником. Тут же перезвонил, но Сэмми к телефону не подошел. Пришлось оставить сообщение. «Здравствуйте, Сэмми, это Дэмиен. Я получил ваше сообщение. Я дома, жду вашего звонка». Который у них час-то там в Нью-Йорке? Спят уже, что ли? Или еще спят? Набрал Жузе. Тот подошел сразу. «Камба? Ты дома? Я к тебе сейчас приеду, ОК? Разговор есть. Не телефонный. Скоро буду, не уходи никуда».

Синяки, шишки и прочие несильные увечья наперебой давали о себе знать, ныли кто во что горазд. Кроме того, меня все еще прилично подташнивало – последствие сотрясения мозга в сочетании с похмельем. Хотя как знать, может, без похмелья было бы гораздо хуже. Так или иначе, ждать Жузе лучше на террасе: авось от свежего воздуха полегчает. От относительно свежего. Настолько, насколько он может быть свежим в большом загазованном городе.

Пока я дышал луандским воздухом, сидя на веранде, в окружении сломанных стульев, ржавых бойлеров и телеантенн, в квартире зазвонил телефон. Потребовалось некоторое время, чтобы вынырнуть из похмельной прострации и понять, по ком звонит этот дребезжащий звонок. («Звонок – не для вас, а для учителя» – тоже из детства, раз навсегда.)

– Хэллоу, Дэмиен? Это Сэмюэл, вы меня, наверное, не помните. – Занудный, скрипучий голос. Никому не нужная преамбула. Так начинают разговор только полные придурки.

– Да, Сэмми, я вас слушаю.

– Вы меня, наверное…

– Помню вас, помню. Что случилось?

– Это по поводу вашей жены Элэйны…

Снова появилось необоримое желание съездить этому Сэмми по физиономии. Издевается он, что ли? Короче, Склифосовский!

– Да, я уже понял, что вы звоните по поручению моей жены. Что с ней? Почему она не свяжется со мной сама?

– Я оставлял вам сообщение несколько дней назад. Вы его получили?

Несколько дней назад? Сегодняшний день я провел в приемном покое, вчера пьянствовал у Шику, но позавчера-то я был дома. Как же я мог не заметить сообщение? Или я уже потерял счет времени? Какой сегодня день? И почему этот идиот звонит мне на домашний, а не на мобильник? Потому же, почему и Жузе. На мобильнике у меня закончились деньги, я забыл пополнить счет. Твою мать! Что еще я забыл? Уйти в загул, лишиться работы и ввязаться в драку – это все я не забыл. Докатился, как сказала бы классная руководительница Маргарита Алексеевна (та, которая талдычила про «звонок для учителя»).

– Что с Леной?

– Ее положили в Колумбийский пресвитерианский госпиталь. Вчера делали операцию.

– Операцию?

– У нее нашли… насколько я понял, это… женская опухоль.

– Где мой сын?

– Ваш мальчик сейчас живет у меня.

– Можно мне с ним поговорить?

– Он уже спит, Дэмиен. В Нью-Йорке сейчас три часа ночи. Я тоже спал, но меня разбудил ваш звонок.

– Простите… Сэмми, как мне связаться с Леной? Не сейчас, конечно. Завтра…

– Как связаться? – В скрипучем голосе Сэмми послышалась насмешка. – Ну, например, позвонить ей по телефону. Она пыталась до вас дозвониться, но ваш мобильный телефон был отключен, а к домашнему вы не подходили. Когда ее положили на операцию, она дала ваши номера мне. А сейчас она лежит в послеоперационной палате, и ей уже можно звонить. Позвоните ей завтра. Только не забывайте про разницу во времени. Спокойной ночи.

– Подождите! У Лены рак?

– Женская опухоль. Дальше я ничего не знаю. Позвоните ей завтра.

В коридоре запищал домофон. Я повесил трубку и пошел открывать Жузе.

Вид у Жузе был определенно помятый, хотя по сравнению со мной – цветочки.

– Ого! Кто это тебя так разукрасил?

– И вам тоже здрасте.

– Что с тобой случилось, камба? На тебя напали?

– Фигня. Пить меньше надо.

– Это уж точно, – согласился Жузе. – Я и сам сегодня не в лучшем виде. Может, поправимся продуктом компании «Чивас»?

– Не могу. Я сейчас разве что продукт компании «Лактиангол»[272] в состоянии осилить. А ты выпей, конечно, если хочешь.

На кухне я налил Жузе щедрую порцию виски, и тот выпил залпом, без обычного взбалтывания.

– Спасибо, камба. Это было необходимо. Уфф. Я к тебе вот по какому поводу… У нашего Шику язык без костей, особенно когда выпьет… Я знаю, что он тебе вчера ляпнул, что нас собираются подписать… Вообще-то это еще не официально… То есть ты, как член группы, конечно, имеешь право знать, но, пожалуйста, никому не рассказывай.

– За кого ты меня принимаешь? Конечно, никому не скажу. Я вообще-то, если ты помнишь, по профессии юрист. Мне не надо объяснять, что, пока нет контракта, говорить не о чем. Но вообще… черт, это же круто! Честно тебе скажу, это единственная хорошая новость за последние два дня.

– Ну да, ну да… Я как раз об этом с тобой хотел… У нас есть проблема. Извини, камба, я не знаю, как тебе лучше об этом сказать.

– О чем? Говори как есть. Хочешь еще «Чиваса»?

– Не откажусь… Понимаешь, ты нам всем нравишься, ты хороший гажу[273], и нам хотелось, чтобы наш вокалист был американцем. Чтобы пел по-английски без акцента. Я так считал, когда пригласил тебя на прослушивание, и до сих пор так считаю. Но у людей, которые нас подписывают, другое мнение. Они считают, что твой вокал – это не совсем то, что надо. Короче, они попросили нас заменить вокалиста. Я пробовал с ними спорить – бесполезно.

– Кем же они хотят меня заменить?

– Им больше нравятся песни Шику. Они хотят, чтобы пел он. Ему-то все равно, он вообще не об этом. Будь наша воля, мы бы тебя оставили. Но ты ж понимаешь, предложения от лейблов на дороге не валяются. Это то, к чему мы стремились с самого начала. И даже не надеялись, что нам повезет…

– Да я все понимаю. И совершенно на вас не в обиде. Наоборот. Спасибо вам. Это было счастье… А какой лейбл-то, если не секрет?

– Victory[274].

– Ого!

– Ну, то есть не сам Victory, а один из дочерних лейблов, но дистрибьютором будет Victory.

– Забавно: когда-то давным-давно они подписывали моих друзей, группу One Man Less. Я на их альбоме пел бэк-вокал. Но потом у них там что-то не срослось, и в результате альбом выпустил не Victory, а другой лейбл. Уже без моих подпевок.

– Прости, камба. Да, кстати, название Troia Contra Todos мы хотели бы оставить, если ты не против. Чувакам из Victory оно нравится. Можно?

***

На следующее утро я позвонил Лене. Из всех разговоров за последние дни этот оказался самым приятным. Лена была рада моему звонку, сказала, что стала переживать, когда не могла до меня дозвониться. Хорошо, что у меня все окей. У нее тоже окей: то, что Сэмми называл «женской опухолью», оказалось миомой. Эта штука – доброкачественная и, как выяснилось, очень часто встречается. Операция прошла хорошо, через день-другой должны выписать. Она ждет не дождется, в больнице успела насмотреться всякого. В первый же вечер к ней подселили соседку – женщину лет пятидесяти, которая выпила серной кислоты. Хотела покончить с собой, вычитала где-то, что это быстрый способ. Надеялась, что к тому моменту, как ее найдут родные, она будет уже на том свете. Все получилось не так, как она рассчитывала. Ее доставили в больницу, стабилизировали, после чего вызвали хирургов-гастроэнтерологов, но те сказали, что ничего не могут сделать – она полностью сожгла себе желудочно-кишечный тракт. Умирала в муках, уже не хотела умирать, хотела выжить, вся ее семья круглосуточно дежурила у койки. Ничего страшнее Лена в жизни своей не видела.

– А мне вчера сказали, что у меня гепатит и печень вот-вот откажет. Но потом передумали.

– Не понимаю…

– Ну, просто перепутали мои анализы с чьими-то еще. Бывает. Хорошо еще, что от малярии не стали лечить. Здесь врачи всегда ставят диагноз «малярия», чем бы ты ни болел. Поэтому тут даже белые, бывает, к колдуну лечиться ходят. Колдуну и то веры больше… А еще я потерял работу и меня выгнали из группы.

– Как хорошо, что у меня нет рака, а у тебя нет гепатита.

– И не говори. Как Эндрю?

– Андрейчик? Нормально. Он у Сэмми сейчас. Он по тебе скучает.

– Я по нему тоже.

– Ты скоро в Нью-Йорк вернешься?

– Думаю, да. Здесь меня больше ничего не держит.

Видимо, и правда пора возвращаться в Штадуз Унидуш. Там Эндрю, родители, Элисон. Все, кого я привык любить на расстоянии. Пора наконец сблизиться, пока не поздно. Или – возвращаться так возвращаться – махнуть в Питер, где я не был с момента переезда в Америку? Хотя понятно, что это будет не возвращение, а очередной побег, может, даже похлеще Африки. Почему бы и нет? Я готов.

Ночью, после того как ушел Жузе, мне снилось, что я получил письмо от Вероники. Письмо странное, болезненное. «То, что казалось тебе черствостью с моей стороны, было болью». Она не могла и до сих пор не может простить мне, что своим появлением в ее жизни я разрушил ее семью, отношения с Ричардом. Она никогда не рассказывала мне об этом, а мне и не приходило в голову спросить. Я всегда жил только своими проблемами, если это можно назвать проблемами. Мои переживания – это переживания сытого человека, first world problems. Веронике мои «страдания юного Вертера» всегда напоминали о том, насколько неудачно сложилась ее собственная жизнь. «За это тебе отдельное спасибо, конечно». Могла ли Вероника написать такое письмо? Вряд ли. Все-таки это скорее мой, а не ее образ мыслей. Что думает она, для меня навсегда осталось загадкой.

Утром, после разговора с Леной, я вышел на балкон и увидел весь город сразу, как будто смотрел на него одновременно из нескольких обзорных точек. Так видят только те, кто готовится к отъезду. Вероятно, мои родители, прощаясь с Ленинградом весной девяностого года, испытывали то же самое. Хотя, разумеется, это ложная аналогия. Как-никак они уезжали из родного города, а я – из максимально чужого. Я прожил в Луанде гораздо дольше, чем можно было ожидать, и в результате этот город для меня непостижимей, чем для человека, который никогда здесь не бывал. В том смысле, что для меня, уже не вполне туриста, этот африканский мегаполис непостижим не абстрактно, а во всех своих подробностях. И сейчас я смотрю вокруг с прощальной радостью знакомства, досконально узнавая все, чего не понимаю.

Вот двое молодых людей, прилично одетых, подъезжают на пикапе к груде мусора, наваленной посреди шоссе, паркуют машину, едва не перекрывая уличное движение, и начинают деловито копаться в отбросах, что-то выискивают, разглядывают, а потом так же деловито садятся в свою тачку и уезжают. Вот тетушки-бессанганы чинно беседуют, сидя на краю дороги. Вот подмастерья пошивочного цеха, расположившегося под открытым небом на задворках рынка, строчат на ржавых швейных машинках (не «Зингер» ли?). Вот куры копаются в мусорной куче, на веревке сохнет белье, прачка бьет поклоны над бесконечной стиркой, а рядом над полуоткрытым ртом ее спящего сына кружатся мухи. Вот дети мастерят из проволоки машинки, с колесами из бутылочных пробок. И мать тянет за руку непослушного сына, громко выговаривая ему: «Если будешь врать, я тебе на язык жиндунго[275] насыплю!»

Вот поборники здорового образа жизни делают утреннюю гимнастику на краю каменного котлована (что-то, видимо, строили, да недостроили). Эти физкультурники – не просто так: отжимаются по пятьдесят, по семьдесят раз, делают стойки на руках, подтягиваются на одной руке, ухватившись за толстую ветку акации. Видно, что они ходят сюда каждое утро, наверное, уже долгие годы. Это их спортзал. Вот колонна подростков из муссека пересекает авениду Винте-и-ун-де-Жанейру, недалеко от Роша Пинту. Каждый из них тащит по большой желтой канистре. Каждый день они таскают воду из Нижнего города, переходя авениду в самом опасном месте. Недавно там построили пешеходный мост, но они не пользуются этим мостом: под весом их канистр он может рухнуть. Вот на перекрестке, где светофора нет и в помине, безостановочно текут встречные потоки машин; автомобилисты объезжают друг друга на лихих скоростях, каким-то чудом умудряясь избежать ДТП. А высоко над ними рабочие моют окна высотного здания, болтаясь на альпинистских канатах.

Вечером в муссеках уличные торговцы жарят жилистую козлятину под оглушающее кудуро. Ребята сидят на пластмассовых табуретках у входа в BPC и Kero. Девочки прыгают через резиночку, точь-в-точь как в моем ленинградском детстве. Прихожане, тихо переговариваясь между собой, выплескиваются из церкви в застывшую смолу сумерек. Старуха подметает двор веником из бразильской пальмы. Носильщики гнутся под грузом тюков с круэйрой[276]. В забегаловке поварихи накладывают голодным клиентам щедрые порции маниоковой каши из огромных алюминиевых чанов. На ночном Маржинале снимают предсвадебные фото: жених с невестой и их семьи – при полном параде, мужчины в белых фраках, женщины в платьях, похожих на американский свадебный торт; двое детей, девочка и мальчик, тоже выряженные в пух и прах, скучают на лавочке. В Рангеле умельцы ремонтируют раздолбанные драндулеты, делают из старых запчастей новые гоночные машины и мотоциклы. Несколько мужчин долго пытаются запихнуть в маршрутку пятидесятикилограммовый мешок риса. В парикмахерской на углу – шум, гам, смех, работники и клиенты все до единого участвуют в оживленной дискуссии. Такое впечатление, что сюда приходят в первую очередь, чтобы пообщаться, а уже во вторую – постричься. В булочной покупатели, ждущие новой партии хлеба, облокачиваются о прилавок, чуть ли не ложатся на него: они привыкли к тому, что ждать приходится долго. В соседней палатке жарят кешью. Ореховое масло капает в огонь, отчего пламя вспыхивает, как если б в него плеснули бензину. Девочки во дворе разучивают новый танец. Половина танцует, другая половина хлопает; это не аплодисменты, а ритм-секция. В Макулузу, в церкви IMMA[277], похожей изнутри на зал ожидания или на приемный покой в больнице, прихожане падают ниц перед карандашным портретом великого учителя Мокичи. В Форталезе детвора катается на роликах вокруг советского самолета-истребителя. На краю дороги валяются черепа убитых кокосов. Торговки с тазами и корзинами на головах, с младенцами на спинах, выглядывающими из-под пануша[278], продают папайю и кукурузу, одновременно обсуждая свою сложную кишикилу[279]. На пляже продают свежевыловленную рыбу, чистят и разделывают ее прямо на месте, на притащенном откуда-то верстаке. Щит с рекламой слабоалкогольной шипучки («5% de alcool, 100% de sabor[280]») виднеется позади статуи вождя на одной из центральных площадей. Здесь, в центре города, все зелено, чисто и нарядно. Люди в оранжевых комбинезонах целыми днями убирают, подметают, моют главную улицу. А неподалеку – обгоревшие фасады панельных домов. Трудно поверить, что в них кто-нибудь живет. Но большинство живет именно в них. Утренняя толпа движется по надземному переходу; где-то в середине пути этот поток разделяется надвое, обтекая сидящего на земле старика, который сосредоточенно точит ножовкой продолговатый булыжник – видимо, мастерит поделку на продажу.

Двое мальчишек бьют третьего у забора; после того как он падает, бьют его ногами по голове. Несколько прохожих идут мимо и делают вид, что ничего не замечают. К церкви Носса-Сеньора-ду-Кабу, построенной в 1575 году, ведут экскурсию туристов. Слышится немецкая речь. Иностранцев тут же обступают расторопные торговцы безделушками. У входа в здание банка человек с большим пузом читает во всеуслышание разостланную на асфальте газету, выполняя таким образом функцию деревенского глашатая или что-то в этом роде. Подходят другие прохожие, тоже читают, склонившись над этой газетой. На барахолке продают женское нижнее белье, надетое на бюсты манекенов, вырезанные из картона и подвешенные у входа в палатку. В парке городской сумасшедший произносит длинный монолог, переходящий в разухабистую песню. Если прислушаться, станет понятно, что поет он не что иное, как знаменитую «Лев сегодня спит» из «Короля Льва». «In the jungle, the mighty jungle, the lion sleeps tonight…»[281] В это время безработный адвокат из Нью-Йорка выходит на балкон, чтобы взглянуть на жизнь, которую скоро оставит далеко позади.

Через несколько лет в памяти, наверное, останется только открыточный ширпотреб мнемонических троек: Маржинал, Форталеза, Мутамба. Муссек, маниока, мулемба. Кианда, кизомба, Нзинга. Медведь, балалайка, Екатерина II. Чем не концовка для моего «романа с Анголой»? Время поставить точку. Почему-то вдруг вспомнился учитель истории мистер Бэйшор: заячья губа и грустно-удивленный взгляд за толщей очков. Помню, он казался мне похожим на писателя, который всю жизнь писал одну и ту же книгу, но в конце концов пришел к убеждению, что книга получилась слабой. Так мне казалось, и, если бы он когда-нибудь узнал о моих «наблюдениях», наверняка бы немало удивился. Хотя кто его знает.

***

Просыпаясь в самолете (редкий случай: обычно во время перелетов мне не удается уснуть даже после нескольких бокалов вина), я не могу вспомнить, куда я лечу, в Нью-Йорк или Питер. Какое из двух невозвращений я в итоге выбрал? Мне нравится, что я не могу этого вспомнить, и очень не хочется, чтобы бортпроводница объявила своим скучающе-бархатным голосом: «Через час мы совершим посадку в аэропорту имени…» Хочется подольше пребывать в амнестической неопределенности. Как в самом начале земного существования, когда все возможно.

Глава 26

2019 год в Трое был объявлен юбилейным. Отмечали двадцатипятилетие расцвета хардкор-сцены, породившей столько знаменитостей – если не международного, то уж во всяком случае областного значения. Кое-кто из бывших участников движения недоумевал, почему за точку отсчета взят именно 1994‐й, а не, скажем, 1991‐й (год выхода дебютного альбома группы Chain Link, считавшейся родоначальниками всего троянского хардкора). Однако для большинства, к которому принадлежал и Вадик, год был выбран правильно: все началось в девяносто четвертом. Юбилейное чествование разрослось в целый музыкальный фестиваль с концертами-воссоединениями групп Chain Link, Aerial Raid, First Axis, Eats Shoots and Leaves, Prison Wear и других. Как выяснилось, за годы, прошедшие с тех пор, как все эти группы сошли со сцены, их популярность только выросла: все концерты были аншлаговыми; на First Axis пришло около полутора тысяч человек, а желающих, которым не хватило билетов, было вдвое больше.

Вадик сошел с поезда на станции Олбани-Ренсселер, вышел к пустой стоянке, некоторое время отирался там в ожидании такси. В поездах Amtrak всегда пахнет гнилыми яблоками; за время путешествия этот запах успел впитаться в его одежду и ручную кладь – первый обязательный атрибут реальности, в которую ему предстояло погрузиться. С того момента, как Вадик уехал в колледж, он всегда возвращался сюда на поезде, пропитывался кислым яблочным запахом, потом эта яблочная гниль смешивалась с освежителем воздуха, которым пахло у отца в машине. Не амбре, чего уж там, но это родина, сынок. Через два года после того, как Вадик уехал в Покипси, его отец вернулся в Олбани, получив постоянную работу в «Дженерал Электрик». Родители перебрались обратно в Матаванду, купили там дом, чтобы Элисон могла учиться в приличной школе (мать повторяла, что не горит желанием посылать дочь в ужасную школу с панками, из‐за которых чуть было не потеряла сына). Так что у Вадика давно уже не было повода навещать пенаты своей мятежной юности. Последний раз он был в Трое-Кохоузе больше десяти лет назад.

За время его отсутствия здесь мало что изменилось. Те же обшарпанные кирпичные дома в несколько этажей, окруженные пустырями, где валялись автомобильные покрышки, пустые бутылки и бумажная утварь из «Макдоналдса». Искореженные остатки забора из сетки-рабицы наваливались на заросли бурьяна, который орошала вечно сочащаяся вода из гидранта. В этот бурьян сбрасывали все подряд: дренажные трубы, куски битума, ржавый металлолом, клочки газеты Times Union. Иногда там валялись и люди: прототипы героев Уильяма Кеннеди[282], бездомные, перевозившие свой скарб в каталках из магазина Woolworth’s. Глядя на этих бомжей, Вадик задавался вопросом, нет ли среди них бывших «hardcore kids», и уже пытался вообразить, как, вглядываясь в отдутловатые лица, вдруг узнает в одном из них кого-нибудь из своих бывших знакомых. Но никакого узнавания не происходило, лица оставались непроницаемы, и Вадика осенила другая мысль: сейчас он попрется на фестиваль, но там, как и здесь, не увидит ни одного знакомого лица. Вернее, знакомые-то там будут: те же Рэнди Шульц, Том МакГрегор и наверняка много других. Но готов ли он соваться к ним со своим «эй, ты меня помнишь?». К МакГрегору он подходить не будет, это точно. Да и к Рэнди – вряд ли. С какой стати? Сколько лет они не общались? Двадцать? Что он ему скажет? Ведь это не какая-нибудь там встреча одноклассников, которые после выпуска разъехались кто куда и теперь съезжаются на эту встречу со всех концов света. Никто никуда не уезжал, кроме него, Вадика.

Он – единственный возвращенец, единственный «одноклассник-точка-ру»; остальные все это время жили оседло-непрерывной жизнью у себя дома. Кстати, насчет возвращений и «точки-ру». Однажды в разговоре с Жузе он сформулировал мысль, которая и потом долгое время казалась ему довольно меткой: человек не может испытывать ностальгию по отношению к географической точке. Такое чувство в принципе невозможно. Есть только определенные эпизоды, с детства застрявшие в памяти. Например, как на майских праздниках они с Валерой Смирновым и Саней Семеновым всегда играли во дворе в расшибалку и были там трое детолюбивых алкашей из Валериного дома, которые всегда принимали участие в этой игре: дядя Паша, дядя Саша и дядя Сережа. Сторож дядя Паша жил в третьем парадном, водитель автобуса дядя Саша – во втором. А дядя Сережа, тоже из второго парадного, преподавал физику в техникуме. Между первым и девятым мая эти трое все время были под банкой, и их тянуло во двор – повозиться с мелюзгой. Они разбивались на команды: Валера – с дядей Пашей, Саня – с дядей Сашей, Вадик – с дядей Сережей. «Ну что, Вадюня, готов сражаться? – вопрошал дядя Сережа, дыша на Вадика сорокаградусным выхлопом. – Сегодня мы с тобой их всех за Можай загоним!» Вот они, трогательные обрывки детских воспоминаний, которые мы всегда держим при себе, готовы извлечь их в любой момент, точно семейную фотокарточку из бумажника. Со временем, хотим мы того или нет, в сознании происходит подмена: мы начинаем выдавать эпизоды из личной сокровищницы за города и страны. Эту подмену и называют ностальгией, тоской по родине.

Война всех со всеми, которую предрекал солист One Man Less, то ли еще не начиналась, то ли давно закончилась, но ничего не произошло. Вместо рубежей и катаклизмов – постепенное отмирание, подводящее к тому моменту, когда ничего уже не нужно. Вместо революции – эволюция, от которой никуда не деться. Ничего не произошло. Но, недосчитавшись каких-нибудь двух-трех примет, которые всегда ассоциировались у тебя с тем местом, куда ты сейчас вернулся после длительного отсутствия, ты вдруг чувствуешь, что не осталось вообще ничего и никого. Где твоя родина? Есть кто живой? В голову лезут напыщенные стихи Руя Дуарте де Карвальо[283] – одного из тех ангольских классиков, которых любил цитировать Шику: «Видишь, мой друг, я здесь совершенно голый… И ни одной слезы – мутной облатки воспоминаний…»

– Ё-мое, Дарт! Ты, что ль?

Вадик обернулся на оклик и увидел расплывшегося Ар-Джея Бернарди.

***

Первыми выступали Chain Link, отцы-основатели троянского хардкора. Вадик никогда не знал их лично, хотя, разумеется, бывал на их концертах двадцать лет назад. Уже тогда они казались ему взрослыми дядьками. Они и были старше прочих, и вели себя как старшие братья. Вадик помнит, как солист Боб Гантер во время концерта осадил вышибалу, с чрезмерным усердием выполнявшего свою работу. Фанаты запрыгивали на сцену, вышибала со всей злостью сталкивал их обратно в мош-пит. Боб сделал знак музыкантам, и те разом перестали играть. «Не надо ребят калечить. Они пришли на мой концерт, значит, я за них в ответе. Я, между прочим, тоже махаться умею». После этих слов вышибала вел себя тише воды ниже травы. Вид Боба Гантера (массивная нижняя челюсть, рост под метр девяносто, шарообразные бицепсы в наколках) не оставлял сомнений, что махаться он умеет и любит. Другие члены группы были не менее колоритны: басист Джей с приплюснутой физиономией, похожей на передок самосвала (выпученные фары, оттопыренные боковые зеркала); сухопарый гитарист Лу с наколкой в виде слезы под правым глазом. Этот Лу был мастером татуировки, владел несколькими студиями, в одной из которых в свое время работал Колч. Боб же был известен как заядлый коллекционер пластинок и музыкальной меморабилии. Когда-то, много лет назад, Вадик попал к Бобу домой. Никогда, ни до, ни после, не видел он такого количества пластинок, кассет, компакт-дисков, постеров. Во всех комнатах, от пола до потолка. И все – хардкор, панк и метал. В этом музее хардкора (лавка редкостей? склад?) Боб жил своей странной холостяцкой жизнью, досконально помня подробности каждой из тысяч раритетных пластинок – кто и где играл, где и при каких обстоятельствах записывалось, кто рисовал обложку. Варясь во всем этом, писал афористичные тексты, которые тут же расходились на цитаты. «In upheaval there’s no evil» или «There’s no justice, just us»[284].

Эти страшноватые дяди принадлежали к предыдущему поколению хардкорщиков – тех, кто начинал в середине восьмидесятых, вместе с будущим музыкальным юристом Майком Шапиро. Век гигантов. В те годы здесь тусовался сам Харли Флэнаган, основатель великих Cro-Mags, бунтарь и скандалист, бывший хари-кришна и мастер джиу-джитсу, а еще раньше – поэт-вундеркинд, к чьей первой книге стихов (изданной, когда Флэнагану было девять лет!) написал предисловие Аллен Гинзберг. Из той же компании вышел и Джейсон Биттнер, который уже много лет входит в десятку лучших барабанщиков хеви-метала по версии журнала Rolling Stone. Словом, это были зубры. На хардкоровских тусовках середины девяностых они почти не появлялись, а когда появлялись, держались как взрослые на детском утреннике. Но Вадик видел запись аж 1986 года (видимо, их первый концерт), где они сами еще были сопляками. Там Боб Гантер, долговязый, угловатый пацан с хаером до пояса, и его товарищи, тоже худющие и волосатые, резвятся, скачут, как козлики, по сцене, трясут буйными гривами. В восемьдесят шестом им всем было по шестнадцать лет и они походили на музыкантов из группы Ramones. А в 2019‐м они, мужики с мясистыми физиономиями и огромными животами, похожи не то на телемонстров из американского реслинга, не то на персонажей из «Клана Сопрано». Если сравнить фотографии Боба Гантера тогда и сейчас, невозможно поверить, что это один и тот же человек.

Да и все они, как музыканты, так и фанаты, пришедшие на фестиваль, изменились до неузнаваемости. Отрастили седые бороды, чудовищно разжирели и, как бы компенсируя то, что их так разнесло, с головы до ног покрылись татуировками. Когда растатуированные толстяки средних лет, борясь с одышкой, выходят на сцену и берут в руки гитары, это зрелище так себе. Вадик понимает их как никто: он ведь тоже после двадцатипятилетнего перерыва схватил микрофон, вылез на сцену. Грустно думать, что за все эти годы его жизнь не приобрела дополнительного смысла.

Как ни странно, единственный из них, кто выглядит хорошо, – это человек по кличке Слим, солист группы Prison Wear. В юности он был неимоверно толстым. Человек-гора, поющий, вернее рычащий потрясающие по своей наивности тексты о смерти, одиночестве и потерянности. Безыскусный крик души под боевую музыку. В сочетании с его внешностью этот пафос производил комический и по-своему трогательный эффект: когда подростковый ангст исходит от Курта Кобейна, это одно, а когда от жиряги Слима – совершенно другое. Он был добряком, большим и неуклюжим, и его грозный рык звучал неубедительно. Когда он побрился наголо, все друзья беспрестанно терли его наждачную макушку: шутили, что потрепать Слима по бритой голове – хорошая примета. Но вот прошло четверть века, все постарели и растолстели, а он, Слим, наоборот, помолодел, сбросив сто шестьдесят фунтов лишнего веса. Он ходит в качалку, носит ботинки «Доктор Мартенс» и уже не выглядит таким добряком, как раньше. В этой новой ипостаси он поет совсем другие песни, но на фестивале он, как и все остальные, исполнял репертуар двадцатипятилетней давности: песни троянского детства.

У Вадика было два детства, советское и американское. Точнее сказать, две кургузые половинки, которые никак нельзя было соединить. Ленинградские двор и школа учили приоритету общего над частным, советовали не высовываться, напоминали, что главное – коллектив, талдычили «Будь проще, и люди к тебе потянутся». Американская школа учила ровно обратному: ты сам себе голова, не давай другим садиться тебе на шею, не давай себя обижать, be your own man. От этих наставлений тоже требовалось противоядие; им стала или, по крайней мере, пыталась стать хардкор-сцена.

Если сложить тезис с антитезисом, получится ни туда ни сюда, ни рыба ни мясо. Это, судя по всему, и есть синтез. Две половинки не складываются в одно, никаких уроков тут не извлечь – ни из советского детства, ни из американского, ни из контраста между ними. Как говорят мбунду, «все хорошее проходит, все плохое забывается». Единственное, о чем имеет смысл говорить, – это время. Время работает не в нашу пользу. Все, что меняется, меняется не к лучшему. Вот и все, что может сказать немолодой человек. Таково его мнение. И оно небезосновательно, это мнение: у немолодого человека есть сын Эндрю. Трудный подросток. Они видятся редко, но контакт, безусловно, есть. Несколько раз Вадику удавалось, как ему кажется, поговорить с сыном по душам. Эндрю рассказывал ему о своей трудной подростковой жизни, а Вадик вспоминал свою. Расспросил о музыкальных предпочтениях. Что слушаешь? Эндрю протянул отцу наушник. Музыка Вадику не понравилась: какое-то слащавое мяуканье. Между тем жизнь подростка, которую описывал Эндрю, была совсем не сахар. Куда жестче, чем в начале девяностых. Странный эффект: жизнь год от года становится все тяжелее, а музыка все легче. Ничего аналогичного хардкору девяностых сейчас нет и в помине. Для Эндрю папашин тяжеляк звучит дико. Это анахронизм, продукт куда более щадящей эпохи. О том вегетарианском времени хорошо сказал Филип Рот, назвавший середину девяностых в Америке «летом мощнейшего разгула добропорядочности, когда терроризм, пришедший было на смену коммунизму в качестве главной угрозы безопасности страны, уступил место оральному сексу, когда цветущий моложавый президент средних лет и увлекшаяся им беззастенчивая особа двадцати одного года, самозабвенно, как парочка подростков на автостоянке, занятые друг другом в Овальном кабинете, оживили старейшую общественную страсть Америки – исторически, возможно, ее самую вредоносную, самую предательскую радость – экстаз ханжества»[285]. Против «экстаза ханжества» восставали солдаты Трои, маргиналы-хардкорщики, как левые, так и правые. Когда же выяснилось, что есть и другие, куда более серьезные поводы для бунта, их доморощенное восстание сошло на нет. Тут впору вспомнить и другую цитату – из Хантера С. Томпсона: «Мы поймали тот волшебный миг; мы мчались на гребне высокой и прекрасной волны… И сейчас… ты можешь подняться на крутой холм… и посмотреть на Запад, и если у тебя все в порядке с глазами, то ты почти разглядишь уровень полной воды – ту точку, где волна в конце концов разбивается и откатывает назад»[286].

Если же не смотреть ни назад, ни вперед, а только вокруг, взгляд упорно пытается выловить из толпы тех, кого в ней нет. Едва ли не половина мемориальных записей во френдленте отсылает к страницам бывших панков из Трои, друзей оголтелой юности: RIP, RIP, RIP… Хотя – какого черта? Ведь им сейчас должно быть не больше сорока!

Впрочем, не в этом дело. Речь – снова и снова – о времени, наскоро уничтожающем все следы. Остается коробка в подвале родительского дома, а в ней – кассета с демоальбомом EOD. Увы, эту кассету так просто не послушать: в позапрошлом году отец, наводя порядок, выбросил двухкассетник «Шарп», двадцать лет собиравший пыль в пустующей детской комнате. Вспоминается группа: Клаудио, Пит, Брайан Колч. Где он сейчас, Колч? Вот кого Вадик безотчетно искал глазами в толпе на концерте Chain Link; спрашивал у Ар-Джея, у Слима. Те сказали, что о Колче уже много лет ничего не известно. В какой-то момент он просто исчез. По слухам, его видели среди бомжей, ночующих в железном бурьяне, не то на Перл-стрит, не то на Куэйл-стрит, не то на Централ-авеню… Но и это было совсем давно, году в 2008‐м, максимум в 2009‐м.

***

Джима Фарино на фестивале тоже не было. Но тут Вадик хотя бы знал, что с ним все в порядке: живет, поет, ведет блог, покровительствует каким-то там ученикам. На фестиваль его не позвали, а если бы и позвали, он бы сам наверняка отказался. Одним из организаторов был гитарист из группы Aerial Raid, а One Man Less и Aerial Raid, как помнил Вадик, никогда не выступали вместе. Или, если быть точным, почти никогда.

Был по крайней мере один случай, когда Фарино и МакГрегор преодолели свою кровную вражду ради общего благого дела. Это был концерт-бенефис в пользу Шона Брэйди. Того самого Шона, чья сестра-капитанша когда-то допрашивала Вадика с Колчем. Того самого, который раз за разом садился в тюрьму, а в промежутках между отсидками служил верой и правдой родной хардкор-сцене. Устраивал концерты, распространял демоальбомы, носил аппаратуру. Вадик побаивался Шона: уж больно у того был отвязный вид. Вечно голый по пояс, весь в наколках и пирсингах, с бритой головой и мутным взглядом. На концертах, танцуя в мош-пите, он то и дело заезжал по носу кому-нибудь из стоящих рядом, и те были вынуждены терпеть. Боже упаси попробовать дать ему сдачу: под воздействием фенциклидина он запросто мог и убить. При этом те, кто знал Брэйди близко, говорили, что он хоть и дикий, а человек редких душевных качеств: последнюю рубашку отдаст и так далее. Вся Троя отзывалась о нем с уважением. Все как один вспоминали, как он их когда-то выручил. Складывалось впечатление, что этот человек, по виду полный отморозок, только и делает, что помогает всем и каждому. Поэтому, когда кинули клич, что Шон Брэйди попал в беду, хардкор-сцена не осталась в долгу. Речь шла об астрономической сумме, которую нужно было собрать, чтобы Шон мог в очередной раз выйти из тюрьмы под залог. В противном случае ему предстояло ждать суда в камере, а это было равноценно смертному приговору: говорили, что у него возникли какие-то серьезные проблемы со здоровьем и, если сейчас же не начнут лечение, причем в нормальной больнице, а не в тюремном лазарете, Брэйди до суда не дотянет. В итоге сумму все-таки удалось собрать: в трехдневном благотворительном фестивале приняли участие чуть ли не все хардкор-группы Столичного округа, пришла куча народу. Боб Гантер предварил выступление Chain Link словами: «Этот концерт посвящается нашему брату, которому сейчас больно и плохо. Мы тебя очень любим, Шон». Через несколько дней Брэйди вышел из тюрьмы. А еще через неделю по Трое разнеслась ужасная весть: Шон Брэйди умер от передоза.

***

Летом после первого курса колледжа Вадик, вернувшийся на каникулы в родительский дом, снова работал в резиденции для пациентов с черепно-мозговой травмой. Не то чтобы работа в Sunny Meadow так уж сильно понравилась ему в предыдущий раз. Но искать другую работу ему было лень. К тому же там неплохо платили; уж точно получше, чем в супермаркете Grand Union. И если преодолеть изначальное отвращение, возникающее при виде инвалидов с неконтролируемыми секрециями; если смириться с тем, что им надо все время вытирать слюни, то эту работу можно было даже назвать непыльной: требования от работников небольшие, оплата приличная, часы щадящие. Кроме того, ввиду наличия стажа Вадика с ходу повысили: на сей раз он числился не просто сиделкой, а «помощником когнитивного терапевта». Звучит гордо, хотя на деле не так уж сильно отличается от работы сиделки. В основном, как и прежде, вытираешь слюни, но случаются и другие поручения: например, поиграть с пациентом в игру, помогающую восстанавливать память или речевые способности. Поначалу Вадик даже проявлял определенное рвение, пока не понял, что все это делается скорее для проформы: у тех, кого отправляли в Sunny Meadow, практически не было шансов восстановиться. Их состояние годами оставалось неизменным. Иногда их навещали родные и близкие, но со временем эти визиты становились все реже: энтузиазм сострадания понемногу шел на убыль.

Однажды утром Вадик увидел в списке пациентов новое имя: Шон Брэйди, двадцати пяти лет. Пациента перевели в Sunny Meadow из другой резиденции, где его какое-то время безуспешно лечили. Еще один безнадежный случай. То, что имя пациента совпадало с именем хардкорщика, умершего от передоза год назад, еще можно было объяснить: в конце концов, и имя, и фамилия достаточно распространенные. Но совпадал и возраст, вот что удивительно.

– А что это за пациента к нам перевели? – поинтересовался Вадик у начальницы, сердобольной женщины по имени Энн. Эта Энн числилась специалистом по когнитивной терапии; Вадик числился ее помощником. Иначе говоря, они на пару вытирали пациентам слюни.

– Я его еще не видела, – сказала Энн, – его к нам вчера совсем поздно привезли. Я только медкарту читала: Шон Брэйди. Совсем молодой парнишка. А что?

– Да нет, ничего. Просто я тоже знал одного Шона Брэйди… Он умер год назад.

– Этот тоже пытался умереть, но у него не получилось. Бедный парень. Он, судя по всему, много лет страдал депрессией. Это была уже третья попытка суицида. Вот спрашивается, куда смотрел психиатр? Неужели не мог предотвратить? Ведь это уму непостижимо: двадцать пять лет! И причем его в больницу клали неоднократно, держали там месяцами. Насколько я поняла, семья угрохала на это лечение все деньги, залезла в долги. Так ему друзья деньги собрали, какую-то очень большую сумму… И все напрасно. Куда, спрашивается, смотрел психиатр?

– Это вы все в медкарте вычитали?

– Да, все там. Толстенная папка. Не медкарта, а целая книга. Я как начала читать, так прямо не могла остановиться. Бедный, бедный парень. У него старшая сестра – капитан полиции. Когда это все произошло, она сама составила рапорт. Все там, в этой папке.

Шон сидел в инвалидном кресле, прижав подбородок к груди. За то время, что он провел в предыдущей резиденции, сидя в одной и той же позе, его мышцы успели атрофироваться, и теперь он выглядел совсем щуплым.

– Шони? – нерешительно позвал Вадик. Тот не откликнулся. – Шони! Меня зовут Дэмиен. Дэмиен, Дарт… Ты меня помнишь?

Брэйди поднял на Вадика пугливо-бессмысленный взгляд и выдавил из себя слабое мычание. Вадик вытер ему слюну.

– Ну что? Он? – спросила из‐за спины Вадика Энн.

– Он… Как вы думаете, он меня узнал? Я хочу сказать, он вообще что-нибудь понимает?

– Не знаю, Дэмиен. Если мы собираемся с ним работать, нам лучше исходить из того, что – да, понимает. Попробуй поговорить с ним о чем-нибудь, что могло бы его заинтересовать. Ты помнишь, чем он интересовался? Что любил?

– Музыку.

– Музыка – отличная форма терапии. Она широко применяется…

– Это не та музыка, о которой вы думаете, Энн. Если бы вы услышали эту музыку, она вряд ли показалась бы вам терапевтической.

– Какая разница, что думаю я? Если ты поставишь ему музыку, которую он любил, это может иметь благоприятный эффект. Попробуй, ты ничего не теряешь.

– Шони? Хочешь, я принесу тебе музыку? Chain Link, хочешь Chain Link? Или First Axis? Или Aerial Raid?

Брэйди снова поднял глаза и замычал, как показалось Вадику, более энергично, чем в прошлый раз.

В тот вечер Вадик записал девяностоминутную кассету: попурри из главных хитов Chain Link, First Axis, Aerial Raid и других звезд местного хардкора. На обложке старательно вывел названия групп и песен. На следующее утро он вручил подарок адресату.

– Вот, смотри, Шони, я тебе принес то, что обещал. Смотри. Тут Chain Link, First Axis, Game For Abuse… Помнишь Game For Abuse? Видишь, что я принес? Я договорюсь с Энн, мы поставим у тебя в комнате магнитофон, и ты сможешь слушать музыку. Шони?

Продолжая тараторить, Вадик осторожно положил кассету на колени пациенту. Услышав названия групп, Брэйди встрепенулся, поднял голову, посмотрел на кассету, лежащую у него на коленях, и вдруг задергался, как эпилептик во время припадка. «М-м-м! М-м-м!» – он бешено мычал, раскачиваясь всем телом. Вадик уже попятился к выходу, чтобы звать Энн, но тут Брэйди успокоился – так же внезапно, как возбудился. Опустил голову на грудь, потом медленно поднял ее и, глядя на Вадика, замычал уже без напора, но вкладывая столько чувства в это мычание, что у Вадика не осталось сомнений: Брэйди его узнал.

Стони-Брук, сентябрь 2021

1

Пер. И. Фещенко-Скворцовой.

2

Многоквартирные дома для малоимущих в Нью-Йорке.

3

Musseques – бедные районы Луанды.

4

Средневековые королевства на территории современной Анголы.

5

Candongueiro – маршрутное такси, наиболее популярный способ передвижения в Луанде; от «candonga» (кимбунду) – хитрый, ловкий.

6

MPLA (Movimento Popular de Libertação de Angola, Народное движение за освобождение Анголы) – политическая партия Агостиньо Нето, правящая Анголой с 1975 года; в годы гражданской войны (1975–2002) пользовалась поддержкой СССР, Кубы и – на первых порах – постсалазаровской Португалии.

7

UNITA (União Nacional para a Independência Total de Angola, Национальное объединение за полную независимость Анголы) – ангольская политическая партия, созданная Жонашем Савимби, одна из противоборствующих сил во время гражданской войны (1975–2002), пользовалась поддержкой сначала КНР, позже – США, ЮАР и Израиля.

8

Субкультура хардкор-панков, предписывающая отказ от алкоголя, наркотиков, курения и – часто, но не обязательно – от употребления в пищу мяса и молочных продуктов. В более широком смысле «стрэйт-эдж» – философское учение, направленное против гедонизма, распущенности, коммерциализации культуры и т. д. В 1980–1990‐х стрэйт-эдж и веганство были определяющими аспектами движения хардкор в Америке.

9

Фредерик Джексон Тернер (1861–1932), Артур Шлезингер (1917–2007) – влиятельные американские историки и социальные критики.

10

Маржинал де Луанда (официально: Авенида Куатру-де-Феверейру) – живописная набережная залива Луанды, одна из главных улиц города. На Маржинале находятся Национальный банк Анголы, Университет имени Агостиньо Нето, а также здания различных министерств и крупных корпораций.

11

Tunga ngó (кимбунду) – дома, построенные без разрешения.

12

Уличные торговки в Луанде.

13

Черт возьми! (кимбунду)

14

Карточная игра, популярная в Португалии и бывших португальских колониях.

15

Dr. – сокращенное «Drive» (проезд).

16

Cadeiro – стул, carteiro – почтальон, carteira – бумажник. Здесь и далее пояснения португальских и английских слов и выражений не оговариваются особо.

17

Популярная в Америке компьютерная программа для изучения иностранных языков.

18

Место встречи.

19

Инвалиды войны.

20

Строители.

21

Блюдо из тушеных листьев маниоки.

22

Одна из разновидностей маниоковой муки.

23

«Com um coração Angolano» («с ангольским сердцем») – реклама и распространенная расшифровка названия «Cuca», самой популярной марки ангольского пива.

24

От англ. home attendant – «домработница».

25

Имеется в виду «been busy» («был занят»).

26

Тоня Хардинг, Нэнси Керриган – американские фигуристки, соперницы. В январе 1994 года два бандита, нанятые бывшим мужем Хардинг, напали на Керриган и попытались сломать ей коленную чашечку, чтобы она не могла принять участие в чемпионате США по фигурному катанию.

27

Детали, Дэмиен, все дело во внимании к деталям.

28

Кизомба – традиционный ангольский стиль музыки и танца.

29

Муамба – пальмовый соус, в котором готовится курица или мясо.

30

Я из Соединенных Штатов.

31

Kupapata – мототакси.

32

Закончили?

33

Bitoque – бифштекс с глазуньей сверху.

34

«Каково быть летучей мышью?» – знаменитое эссе Томаса Нагеля, американского философа сербского происхождения. Содержит рассуждение о нередуцируемости субъективного опыта (например, невозможности постижения человеком субъективного смысла эхолокации). То, о чем говорит Синди, не имеет никакого отношения к теме эссе.

35

Имеется в виду компания Trojan, главный производитель презервативов в США.

36

Американский мафиози, один из лидеров организованной преступности в США в первой половине ХХ века.

37

Не работает (ит.).

38

«Продавец прошлого» (O Vendedor de Passados) – роман ангольского писателя Жузе Эдуарду Агуалузы. Главный герой романа, Феликс Вентура, продает вымышленные биографии людям, стремящимся скрыть свое истинное прошлое.

39

Indigenos – представители коренного населения, не получившие европейского образования (по контрасту с assimilados) и потому ограниченные в правах. С точки зрения колониальных властей, к indigenos принадлежало большинство чернокожих ангольцев, тогда как сравнительно привилегированный класс assimilados состоял преимущественно из потомков смешанных браков.

40

Старейшина.

41

Международная протестантская благотворительная организация, основанная в Великобритании в 1865 году. Работает во многих странах мира, оказывает помощь нуждающимся.

42

Я живу на холме и умираю на холме (скороговорка).

43

Тут кто-нибудь есть?

44

Matumbo (кимбунду) – дурень.

45

До свидания.

46

Комба – многолюдные и пышные поминки у мбунду.

47

«До сих пор не верится, как мы с ней познакомились, когда были молоды… Я был молод, и она была молода… А теперь я еще здесь, а она – уже нет».

48

Международный аэропорт в Луанде.

49

Щипковый идиофон, на резонаторном ящике которого размещается ряд или несколько рядов металлических пластин-язычков, служащих источником звука; один из традиционных музыкальных инструментов Анголы.

50

Bessangana – женщина, одевающаяся в традиционное африканское платье и ленсо (тюрбан); изначально этот термин применялся к торговкам рыбой, потомственным жительницам Илья-де-Луанда.

51

Брат.

52

Dipanda – сленговое сокращение слова «independência» (независимость). Ангола и другие португальские колонии обрели независимость в 1975 году вследствие Революции гвоздик, положившей конец режиму Антониу Салазара.

53

Это редкость, да? Их же здесь мало осталось, да?

54

Arranha-céus – небоскребы.

55

Gabinete de Reconstrução Nacional – Национальное бюро восстановления.

56

Cabritismo – взяточничество; дословно: «козлиность», от пословицы «Козел кормится там, где его привязали».

57

Соленая и сушеная треска, основа многих блюд португальской кухни.

58

«Что проводит время в лесах, в лесах Майомбе, в саваннах на востоке…» – строки из песни «O guerrilheiro» («Партизан») легендарного автора-исполнителя и политического активиста Давида Зе (1944–1977).

59

«Поющая Ангола» – песня автора-исполнителя Паулу Флореша.

60

Кудуро – популярный в Анголе стиль музыки и танца, сочетающий элементы хип-хопа, электронной музыки и традиционной африканской ритмики. Фаду – традиционный музыкальный жанр, отличающийся предельной эмоциональной напряженностью вокальных партий под аккомпанемент акустической гитары; «визитная карточка» португальской культуры.

61

Мария никогда меня не любила, никогда вообще никого не любила, просто смеялась всякий раз, когда смеялся я, чтобы я не мог ничего понять. Но любовь без знания о смерти – это вообще не любовь, а дурацкий полет однодневки или серая, бесплодная земля, оставшаяся после того, как сожгли всю траву, чтобы легче было охотиться и заниматься земледелием. Вот почему убогая деревушка ее чувств должна то и дело сниматься с места, искать новые, еще не выжженные земли, новые объекты страстей, чтобы смеяться вместе с ними, чтобы питаться ими, но так ничему и не научиться, пока старость не нанесет свою пепельную сетку на ее прекрасное тело или пока не придет за ней смерть, столь внезапно, что умирание не успеет даже украсить ее погребальными морщинами, придающими лицу выражение мудрой скорби, и лишь подбородок усопшей перевяжут шелковым шарфом, чтобы челюсть не отвисала…

62

Средних лет.

63

Майомбе – географическая область на западном побережье Африки; части Майомбе принадлежат Анголе, Республике Конго, Демократической Республике Конго и Габону. Одна из горячих точек во время гражданской войны в Анголе.

64

Извините, можно мне остаться здесь послушать музыку?

65

Конечно. Ничего страшного.

66

Все будет хорошо.

67

Ты откуда будешь, приятель?

68

Я из России.

69

Разговорное название МПЛА.

70

Quintal – участок около дома в муссеке.

71

Ману! Поди сюда, малой, обними меня. Как дела? Эй, что это ты за белого привел? (смесь португальского с кимбунду)

72

Спокойно, старшой, все в порядке. Это приезжий музыкант, его зовут Вадим.

73

Располагайся!

74

Сколько тут клевых вещиц! Продашь мне эти часики?

75

Часики – нет, я продаю этот телик. Но у тебя ж бабла нет!

76

Мне нужна какая-нибудь электронная штуковина!

77

Ну-ка, Карлуш, дай ему стольник, братан!

78

Эй, Красавчик, берегись, я тебя проглочу, как кусок мяса!

79

Ого! Что случилось?

80

Пива нет!

81

Возьми у соседей!

82

Твое здоровье!

83

Bangão – человек, который хорошо одевается; красавчик. Артистический псевдоним известного исполнителя семба Бернарду Жоржи (1962–2015).

84

Becos – тесные проулки в муссеках; quintales – задние дворы.

85

Barneys New York – знаменитый магазин одежды и аксессуаров на Пятой авеню, славился своими астрономическими ценами. Один из символов нью-йоркского богатства, Barneys просуществовал почти сто лет. Закрылся в начале 2020 года.

86

Lojas – лавки.

87

Дэвид Кореш (1959–1993) – лидер религиозной секты «Ветвь Давидова» в Техасе, обвинявшийся в многоженстве и сексуальных отношениях с несовершеннолетними последовательницами секты. В 1993 году ФБР попыталось арестовать Кореша. После полуторамесячной осады поместья, где жили члены секты, Кореш и его последователи совершили массовое самоубийство.

88

Imbombavel – бездельник.

89

Mãezinha – матушка.

90

КАСА (Convergência Ampla de Salvação de Angola) и Блоку Демократику (Bloco Democrático) – политические партии, оппозиционные правящей МПЛА.

91

Татьяна Куканова – первая жена президента Анголы Жузе Эдуарду душ Сантуша.

92

Нолливуд – нигерийская киноиндустрия, известная перепроизводством малобюджетных и, как правило, некачественных фильмов.

93

Вид судебного приказа в американском праве, запрещающий обвиняемому какой-либо контакт с лицом, выдвинувшим обвинение. Часто используется как способ защиты жертв домашнего насилия или сексуального преследования.

94

Часть классификации психических расстройств в нозологической системе DSM IV.

95

Проклятый поэт (фр.).

96

Тюрьма штата максимального уровня безопасности.

97

Мы американский рабочий класс, / Время сделать так, чтоб услышали нас, / Думают, покорно все снесем и уйдем – / Мы отцов и дедов наших не подведем…

98

Aerial Raid – «Воздушный налет», Aryan Race – «Арийская раса».

99

Политическая акция неонацистов, неоконфедератов и других крайне правых групп, прошедшая в американском городе Шарлотсвилл (штат Вирджиния) в августе 2017-го.

100

Имеется в виду произошедшая 6 января 2021 года попытка захвата Капитолия США сторонниками Дональда Трампа, призывавшего отменить результаты президентских выборов 2020 года.

101

Американский философ, занимавшийся проблемой этичного отношения к животным.

102

Бля! Ну что за херня?

103

Двойной.

104

Xé – междометие, означающее что-то вроде «слышь».

105

Прозвище Жузе Эдуарду душ Сантуша.

106

É pá – фамильярное обращение, что-то вроде «чувак».

107

Мария да Фонте – предводительница народного восстания против правительства Бернарда да Кошта Кабрала в 1846 году.

108

Ньяка – король.

109

Соба – титул знати у амбунду; дикота (множественное число – макота) – старейшина, советник вождя.

110

Военный лагерь.

111

Цитата из новеллы Жузе де Фрейташа «Пламя молчания».

112

Cacimbo – холодное время года, а также густой туман, характерный для этого времени года.

113

Южноафриканское племя, исповедующее религию близкую к иудаизму и, по-видимому, имеющее семитские корни.

114

Маруфу – пальмовое вино, кикомбу – просяное пиво.

115

Административная единица в португальских колониях.

116

Осторожно, мины.

117

Полукочевая народность, населяющая юго-западную часть Анголы.

118

Крааль, традиционное поселение у скотоводческих народов Южной Анголы; представляет собой расположенные полукругом хижины, в центре – загон для скота, обнесенный изгородью из колючего кустарника. Внутри онганды также находятся семейное кладбище и святилище.

119

Mundele (лингала) – белый человек.

120

Wakolapo (умбунду) – привет.

121

Русалка, богиня моря и судьбы, покровительница рыбаков в традиционной ангольской мифологии.

122

Association of Writers and Writing Programs – профессиональное объединение американских литераторов.

123

Джеймс Хетфилд, Ларс Ульрих, Кирк Хэмметт, Джейсон Ньюстед – музыканты из группы Metallica.

124

Прикидывайся кем-то, пока и вправду им не станешь.

125

Cousin, то есть двоюродный или троюродный брат.

126

Все классно.

127

Завести блоху за ухом (estar com a pulga atrás da orelha) – почуять неладное.

128

Проблемы первого мира.

129

Просторное мужское платье, традиционная одежда у некоторых народов Западной Африки.

130

Возвращайся вместе со своей вонью обратно в Конго, ланга сраный!

131

Составное слово, сочетание «branco» (белый) и «angolano» (анголец).

132

Порожнее.

133

Alfarrabista – букинистическая лавка.

134

Ресторан, специализирующийся на морепродуктах.

135

Вот, попробуйте.

136

Карен Бликсен (1885–1962) – датская писательница, автор знаменитого романа «Из Африки», где описывается жизнь белого плантатора в Кении.

137

Mestiços – потомки от смешанных браков между европейцами и африканцами, мулаты.

138

Xamavo – закрытый рынок в Луанде. Здание рынка рухнуло в 1948 году. Причиной послужили плохая планировка и сильный порыв ветра, но среди жителей Луанды это происшествие породило множество толков о колдовстве и нечистой силе.

139

Quimbandeiro – знахарь.

140

Kizango – спор, диспут; kibeto – неурядица; kazukuta – путаница.

141

Президентская служба безопасности, сформированная во время правления душ Сантуша.

142

Quinguila – уличный коммерсант, занимающийся обменом денег.

143

Pastel de nata – португальское пирожное с заварным кремом.

144

Empregada – горничная.

145

Namorada – возлюбленная.

146

Pedido – традиционная свадьба; alambamento – обряд сватовства; apresentação – помолвка.

147

Milongo – лекарство.

148

Xambeta – калека; incomodado – больной.

149

Beco – закоулок, узкая улочка, часто без названия, в бедных районах Луанды.

150

Kilapi – долги.

151

Tia – тетушка.

152

Традиционное ангольское блюдо. Приготовленная на гриле рыба подается с гарнирами из маниоки, бобов в пальмовом масле и батата с луком и уксусом.

153

Сборник стихотворений Агостиньо Нето.

154

То был Господь, что ветру голос дал,

А небосводу – свет,

А морю – волны голубые.

То был Господь, что положил на грудь

Четки скорбей…

155

Calão – сленг, основанный на смеси португальского с кимбунду.

156

Ошкар Рибаш (1909–2004) – ангольский писатель и фольклорист; Давид Мештре (1948–1998), Жоау Маймона (р. 1955) – ангольские поэты.

157

На стандартном португальском пиво – cerveja; birra – ангольский диалектизм.

158

Laton – мулат.

159

В данном случае имеется в виду День независимости (Dia da Independência), который отмечается 11 ноября.

160

Mumu – дурак.

161

Liamba или diamba – марихуана.

162

Mumu, matumbo, watobo – синонимический ряд слов, означающих «дурак» (кимбунду).

163

Афроамериканский сленг, изначально получивший распространение среди джазменов.

164

Шутливо-уничижительное название ангольского пиджина, сочетание слов «preto» (черный) и «português» (португальский).

165

Madrinha – мамочка, maninha – сестренка.

166

Bombo frito com jingubo torrado – обжаренные во фритюре кусочки маниоки и жареный арахис; популярная в Анголе закуска.

167

Колдовство.

168

«Килумба был всегда, Килумба был всегда, Килумба был всегда королем, Килумба был всегда…» (кимбунду) – начало известной песни ангольского певца Бонги Куэнды.

169

Дисторшн («перегрузка», буквально «искажение») – искажение звука с помощью амплитудного ограничения, дающее характерное для хард-рока, хеви-метала и панк-рока «тяжелое» звучание электрогитары. Квинты (квинтаккорды, пауэр-аккорды) часто используются в тяжелом роке. Бласт-биты – барабанный ритм, использующийся в хардкор-панке, дэт-метале и родственных жанрах; состоит из повторяющейся шестнадцатой ноты, играемой в очень быстром темпе (от 180 ударов в минуту).

170

Бочка с карданом – бас-барабан с двойной педалью, позволяющей играть обеими ногами. Брейкдауны – замедленные части ударных партий в хардкор-панке, наиболее подходящие для танца.

171

Круто! Красота! Очень классно! Черт! Хорошо работаешь, старик!

172

«Городская пустыня».

173

Трудные дни на тебя идут / Придется тебе разбираться тут / Привести все в порядок и выбрать путь / А не сможешь – значит, тебе тонуть.

174

Осуши же мне душу / Образ сотри / Сохрани, верни напоследок / Поломку внутри…

175

Гитарист Agnostic Front, культовый персонаж хардкор-сцены 90‐х, известный своими несколько комичными афоризмами.

176

«Caminho do mato, caminho da gente, gente cansada…» Стихи Агостиньо Нето, положенные на музыку и ставшие одной из наиболее известных песен периода борьбы за независимость.

177

Лемба – праматерь в традиционных африканских религиях.

178

Речь идет о Жонаше Савимби (1934–2002), лидере партизанского движения и основателе политической партии УНИТА, чья идеология эволюционировала от маоизма к антикоммунистическому популизму.

179

«Партия путаницы» – пренебрежительное название УНИТА, выдуманное идеологами из МПЛА в послевоенное время, когда УНИТА вошла в состав правительства Анголы на правах оппозиционной партии.

180

Абель Чивукувуку – политический деятель, в прошлом – член УНИТА, основатель оппозиционной партии КАСА. Миау (адмирал Мендеш де Карвальу) – политический деятель, вышедший из рядов МПЛА, чтобы баллотироваться от партии КАСА.

181

Филомену Виейра Лопеш – лидер оппозиционной партии Блоку Демократику. Будучи двоюродным братом генерала Копелипа, одного из сподвижников Жузе Эдуарду душ Сантуша, Лопеш тем не менее выступал с резкой критикой в адрес МПЛА. В 2012 году он возглавил демонстрацию протеста и был избит полицией, что вызвало возмущение со стороны Копелипа.

182

Стихи Арналду Сантуша. Перевод Натальи Ванханен.

183

Война, оружие, мужество.

184

Миссия наблюдателей Организации Объединенных Наций в Анголе.

185

Булочная временно закрыта.

186

Диогу Кан (1440–1486), Бартоломеу Диаш (1450–1500), Афонсу де Албукерке (1453–1515) – мореплаватели, первооткрыватели Анголы в XV веке.

187

Карлуш Бурити (1952–2020) – ангольский певец и автор песен в стиле семба. Был популярен в 1990–2000‐х годах.

188

Camarada – товарищ; irmão – брат.

189

Хардкор никогда не умрет (умбунду).

190

Ударный ритм с пониженным темпом.

191

Обращение к людям старшего возраста, от «дикота» (старейшина).

192

Нормально, ничего страшного.

193

Довольно вкусно.

194

Я работал над контрактом Heineken для нового ангольского пива.

195

Вонючие скоты.

196

Игра слов: filho da puta – сукин сын, filho da luta – «сын борьбы» (отсылка к эпохе военного коммунизма в Анголе). Перевод реплики Жузе: «Единственное, что хуже, чем сукин сын, – это сын борьбы».

197

Еще один каламбур: Puto – сленговое название Португалии (другое значение слова «puto» – пацан). Словосочетание «filho do Puto» («сын Португалии») созвучно с «filho da puta».

198

Боевые клички.

199

Ekota (умбунду) – старший.

200

«От Мао к худшему». Каламбур, построенный на созвучии с фразой «de mal a pior» («от плохого к худшему»). В разное время Жонаш Савимби опирался на поддержку то Мао Цзэдуна, то Рональда Рейгана, то правительства ЮАР.

201

Консервированные сардины.

202

Маниоковая мука.

203

ANGOP (Agência Angola Press) – государственное информационное агентство Анголы, в прошлом тесно связанное с ТАСС; Jornal de Angola – основная газета Анголы с 1975 года.

204

MPLA (Movimento Popular de Libertação de Angola – Народное движение за освобождение Анголы), ENLA (Exército de Libertação Nacional de Angola – Армия национального освобождения Анголы), UPA (União dos Povos de Angola – Союз народов Анголы), FNLA (Frente Nacional de Libertação de Angola – Национальный освободительный фронт Анголы), UNITA (União Nacional para a Independência Total de Angola – Национальное объединение за полную независимость Анголы), FALA (Forças Armadas Populares de Libertação de Angola – Народные вооруженные силы освобождения Анголы), FLEC (Frente para a Libertação do Enclave de Cabinda – Освободительный фронт анклава Кабинда) – политические группировки, участвовавшие в борьбе за независимость, позже – противоборствующие силы во время гражданской войны в Анголе.

205

Если ты из МПЛА, это всем интересно, если из ФНЛА, тоже кому-нибудь интересно, если из УНИТА, тоже кому-нибудь интересно. Мы – один народ, одна нация.

206

Рабочие и крестьяне.

207

Победа или смерть.

208

«На той огромной ферме нет дождя, есть спелый кофе…» – начало «Монангамбе», песни Руя Мингаса на стихи Антониу Жасинту, ставшей символом ангольской борьбы за независимость.

209

Битвы при Кифангондо (1975) и при Куито-Куанавале (1987–1988) – ключевые сражения в ходе гражданской войны в Анголе.

210

Алва Роза Антониу Коутинью – португальский политический деятель, предводитель Революции гвоздик.

211

Американский рок-музыкант, солист группы Twisted Sister, известен также как писатель, автор книги «Курс выживания для подростков».

212

Без обиняков (буквально: «без каши на языке»).

213

Перевод В. Ноздриной.

214

Хочешь меня навестить, Энди? – Да, папа, я хочу в Африку.

215

Chuis – менты.

216

Garina – телка.

217

Tem um bom mataco – обладает хорошим задом.

218

Эй, папаша, твоя подруга хочет ангольского мужчину (смесь португальского с кимбунду).

219

Подруга.

220

Жена.

221

Ты посмотри на эту задницу!

222

Machimbombo – рейсовый автобус.

223

Юридические правила-афоризмы на латыни, заимствованные из средневекового источника права.

224

Закон суров, но это закон.

225

Бремя доказательства лежит на истце.

226

История успеха.

227

Шоссе из уплотненного щебня.

228

Fuba – маниоковая мука, из которой готовят фунж.

229

Kitaba – блюдо из арахисовой пасты, приправленной острым перцем жиндунго.

230

Ангольское сообщество племенных управлений.

231

Calcinhas – штаны. Презрительное прозвище образованных африканцев.

232

Северо-Ангольская возвышенность.

233

Национальная дорога 230 – одна из главных магистралей Анголы, пролегающая между городами Луанда, Маланже и Суриму.

234

Монеты колониальной эпохи; с 2016 года в здании Национального банка находится Музей нумизматики.

235

Молодец.

236

Это Господь мне помог.

237

Кто уповает на Господа, не отчается.

238

В другой жизни я была бы твоей девушкой.

239

Травяной чай, который в Анголе часто пьют на завтрак.

240

Pato – утка; на ангольском сленге – тот, кто приходит на вечеринку без приглашения.

241

Fala-barato – болтун.

242

Затыкаюсь.

243

Эй, брат, как дела?

244

Vizinho – сосед.

245

Quitata – шлюха; quitute – сладость.

246

Mujimbo – сплетня.

247

Kijila – запрет, табу.

248

Как по мне, если твой бойфренд – белый, значит, ты ни с кем не встречаешься.

249

Когда ты в Луанде, будь начеку (кимбунду).

250

Durão – бандит.

251

По традиции, сложившейся в колониальную эпоху, белый халат служит в Анголе школьной формой.

252

Fubeiro – лавочник, lavandeira – прачка, peixeira – торговка рыбой.

253

Cidade baixa – центральная часть Луанды.

254

Bairros – районы, другое название муссеко.

255

Bufo – стукач, информатор, работник секретной полиции; в буквальном переводе – «выперд».

256

Vinte e sete – двадцать семь. Имеется в виду дата 27 мая.

257

Культура страха.

258

Direcção de Informação e Segurança de Angola – спецслужба МПЛА.

259

Исполнитель кудуро.

260

Partido de trabalho – партия рабочих.

261

«Техника, причины и следствия».

262

Рэп социального вмешательства.

263

Iconoclasta – иконоборец.

264

Американский рок-музыкант и писатель, лидер хардкор-группы Black Flag.

265

Подняться над (обстоятельствами) – фраза из одноименной песни Роллинза, ставшей одним из ранних гимнов движения хардкор-панков в США.

266

Человек, приближенный к власти, от Futungo de Belas – бывшей резиденции президента.

267

Заманивание.

268

Союз ангольских писателей.

269

Kazumbi – зомби. Идея «казумби», тесно связанная с однокоренным «нзамби» (дух), играет важную роль в ангольском фольклоре; согласно одной из этимологических гипотез, слово «зомби», как и само понятие, происходит именно из Анголы.

270

Лучше быть мертвым, чем красным.

271

Это насчет вашей жены… Позже…

272

Ангольский производитель молочных продуктов.

273

Gajo – чувак.

274

Чикагский лейбл, специализируется на хардкор-панке, эмо и родственных жанрах.

275

Острый перец.

276

Отходы от переработки маниоки в муку.

277

Igreja Messiânica Mundial de Angola – ангольское представительство Всемирной мессианской церкви, японской новой религии, основанной в 1935 году Мокичи Окадой.

278

Panos – кусок ткани, обернутый вокруг тела.

279

Kixikila – ротационная ссудо-сберегательная система, популярная среди уличных торговцев Луанды.

280

5% алкоголя, 100% вкуса.

281

«В джунглях, могучих джунглях, сегодня спит лев…» Цитата из песни южноафриканского композитора Соломона Линды «Mbube», использованной в мультфильме и мюзикле «Король Лев».

282

Уильям Кеннеди (р. 1928) – американский писатель, автор романа «Железный бурьян», описывающего жизнь бездомных на улицах Олбани.

283

Руй Дуарте де Карвальо (1941–2010) – ангольский поэт, кинорежиссер и антрополог, специалист по культурам ньянека, мукубалов и других народностей, живущих на юге Анголы.

284

«В мятеже нету зла», «Справедливости нет, есть только мы». В обеих фразах есть игра слов, основанная на омонимии.

285

Рот Ф. Людское клеймо. СПб.: Амфора, 2008 / Пер. Л. Мотылева.

286

Томпсон Х. С. Страх и ненависть в Лас-Вегасе. М.: АСТ, 2005 / Пер. А. Керви.

Content

Александр Стесин
Троя против всех. Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

1