Фил Стэмпер

Сила нашего притяжения

Phil Stamper

The Gravity of Us

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.

Published by arrangement of the author and her literary agent TRIADA US LITERARY AGENCY via Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

Text copyright © 2020 by Phil Stamper

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

* * *

Джонатану: ты даешь мне опору на земле и помогаешь взлетать к небесам

Глава 1

У себя дома я словно невидимка. В школе меня считают чудаком. Но для всего остального мира я журналист.

Особенное ощущение, от которого слегка тянет в животе и учащается дыхание, охватывает меня всякий раз, когда я сочиняю очередную новостную заметку, открываю приложение «Флэш-Фэйм»[1] и начинаю трансляцию в прямом эфире для четырехсот тридцати пяти тысяч своих подписчиков.

Я выхожу из поезда метро на остановке «Таймс-сквер», направляюсь к выходу и еще какое-то время собираюсь с мыслями. Затем делаю глубокий вдох и расплываюсь в дежурной улыбке. Держа телефон перед лицом, мысленно пробегаюсь по сценарию своего еженедельного обзора, посвященного жизни Нью-Йорка. Ну, вы понимаете – на что обратить внимание и где прогуляться.

– Привет! – выкрикиваю я в телефон и ухмыляюсь, когда пассажиры позади меня исчезают из поля зрения. – Меня зовут Кэл, добро пожаловать в мой очередной обзор событий на предстоящие выходные. Нью-Йорк на этой неделе не радовал нас новостями: убийства и исчезновения людей, все как обычно. Однако в национальной новостной ленте особенно выделяется одна: поиск последнего, двадцатого по счету астронавта, который присоединится к проекту «Орфей».

Во фронтальной камере огромной массой рекламных щитов, магазинов, спешащих куда-то такси и мотоциклов проносится город. Стараюсь не показывать, насколько натянута моя улыбка, напоминая себе: даже самые опытные репортеры должны рассказывать зрителям о том, что хочется услышать больше всего. И, судя по комментариям подписчиков, выбора у меня нет: люди желают знать самые свежие новости. Я не удивлен – сейчас все только об этом и говорят. Шесть человек ступят на поверхность Марса; это вызвало такой повышенный интерес, какого космическая программа не знала уже несколько десятилетий.

– Последнего астронавта отберут в ближайшие несколько недель, после чего вся команда переедет в Хьюстон, чтобы побороться за место на космическом корабле «Орфей-5», который отправится с первой пилотируемой миссией на Марс.

Если это выступление не принесет мне «Эмми», я буду в бешенстве. Доводилось ли вам радостно вещать о чем-то людям, когда в душе вы мечтали проблеваться, вместо того чтобы дальше об этом говорить? Именно так я себя чувствую, когда речь заходит о марсианских миссиях. Бесит эта шумиха.

Однако люди настолько озабочены драмой, разворачивающейся вокруг предстоящего полета на Марс, что можно подумать, будто это последний выпуск реалити «Настоящие домохозяйки». В этом-то и заключается стоящая передо мной дилемма. Хочу ли я рассказывать о том, что действительно волнует людей? Да. Хочу ли я еще больше подписчиков и зрителей? Тоже да.

– Представитель «Стар-Вотч» делился сегодня новостями об отборе астронавтов, – продолжаю я, – но кабельный распространитель сплетен не принес нам известий о возможных кандидатурах.

После краткого обязательного отчета о делах НАСА перехожу к новостям Нью-Йорка, рекомендуя самые примечательные мероприятия этих выходных: вечеринки, фермерские рынки и все в таком духе, непрерывно наблюдая за увеличивающимся количеством зрителей в прямом эфире.

Я и раньше посвящал обзоры местным и национальным новостям, не забывая в том числе и про мировые события. Освещал весь год промежуточных выборов, посещая в ближайших трех штатах митинги кандидатов в сенат и палату представителей, даже самых дремучих из них, вроде тех, кто считает, что излучение от микроволновок вызывает рак.

Раньше меня охватывало чувство беспомощности всякий раз, когда я открывал приложение с новостями, но возможность делать репортажи дала мне платформу для выражения собственного мнения, и это нашло отклик у множества людей.

В то время как кабельные каналы подгоняли новостные сюжеты под запросы своей аудитории, продвигая сенсационную чушь: «Гомофобен ли Трамп? Мы взяли интервью у гомофобного избирателя Трампа, чтобы узнать, о чем он думает!», – я освещал настоящие новости. Резко и непредвзято.

Например, как в том случае, когда кандидат от республиканцев на пост сенатора Нью-Йорка пропал с радаров, отказавшись участвовать в дебатах или общаться с прессой до выборов… что не мешало ему без проблем атаковать своих оппонентов в «Твиттере». Однажды выяснилось, что его заметили в городе, поэтому я улизнул из школы и принялся караулить у ресторана, где он в тот момент находился.

Не назвавшись, с включенным телефоном в нагрудном кармане я задал ему для начала несколько совершенно невинных вопросов. Он охотно отвечал до тех пор, пока я не поинтересовался текущим расследованием относительно совершенных им хищений и обвинениями в сексуальных домогательствах, а также недавней перестановкой кадров, которая могла быть связана с этими событиями.

В конце концов мне пришлось гнаться за его лимузином вплоть до Пятой авеню, где он осыпал меня – и заодно пятьдесят тысяч зрителей – проклятиями в прямом эфире.

Излишне говорить, что выборы он проиграл.

Сейчас я тщательно планирую видеообзоры на неделю вперед. Один день посвящаю национальным новостям, другой – выпускам о проблемах подростков, с добавлением кое-каких личных историй. Затем идут обзоры городской жизни Нью-Йорка. Даже если они не набирают наибольшего количества просмотров, эти стримы – мои любимые. В них только я и Нью-Йорк с квадриллионами жителей и туристов на заднем плане.

Во фронтальной камере заметно, как сказывается влажность на моих еще недавно идеально уложенных волосах. Если я в ближайшее время не завершу стрим, буду выглядеть, словно какой-то потасканный маньяк.

– Что ж, думаю, мы неплохо провели время… – я отворачиваюсь от фронтальной камеры, чтобы дать зрителям панораму своего окружения, в которой высокие здания со всех сторон сливаются в смесь из кирпича и бетона, – потому что сейчас мы уже на пересечении 38-й и Бродвея.

Мои обзоры всегда начинаются на северной оконечности Таймс-сквер, обычно я прогуливаюсь по Бродвею до тех пор, пока у меня есть что сказать либо пока не начинаю терять голос. Но и тогда я, как известно, дарю своим зрителям кусочек жизни настоящего Нью-Йорка: покупаю минералку на улице – разумеется, после того, как сторгуюсь до разумной цены.

– На сегодня у меня все. Следите за моим аккаунтом на «Флэш-Фэйм», чтобы узнать, почему я вскоре буду рыскать по улицам Нижнего Ист-Сайда.

Ухмыльнувшись, заканчиваю трансляцию и глубоко вздыхаю, сбрасывая с себя личину журналиста.

На 34-й улице сажусь в поезд до Бруклина, это практически единственный способ добраться отсюда до Нижнего Ист-Сайда. Туристы скапливаются в дверях метро, поезд останавливается между станциями на три минуты, кондиционер выдыхает поток теплого воздуха мне прямо в шею, и городской флер тускнеет.

К моему видео, которое в прямом эфире посмотрело около восьмидесяти тысяч человек, уже поступают уведомления. Удивительно, но «Флэш-Фэйм» знает, какие именно комментарии следует выделить – особенно тот, от которого у меня начинает щемить сердце:

JRod64 (Джереми Родригес): Люблю такое!

Сколько времени нужно, чтобы перестать думать о человеке, с которым вы даже почти не встречались? Горькая ирония от осознания того, что он любит мои посты, хотя не сумел полюбить меня, занимает все мои мысли, и в душе разгорается пламя ярости.

Гнев постепенно утихает, пока я шагаю по улицам Нижнего Ист-Сайда, высокие здания центра города исчезают, сменяясь низкими жилыми домами из кирпича с пожарными лестницами – они возвышаются здесь над всем, от заброшенных винных погребов до веганских пекарен. Дважды сверяюсь с адресом и спускаюсь по лестнице в темный магазин без окон.

– Господи, Кэлвин, наконец-то! – восклицает Деб. Она всегда называет меня полным именем. На самом деле она всех так называет, кроме себя самой, но, по ее словам, лишь потому, что Дебора – старческое имя. – Я торчу здесь с тех пор, как ты прекратил стримить, а владельцы этого кассетного магазинчика очень любят поговорить о своем товаре! У меня не хватило духу сказать, что я зашла просто помочь другу выбрать пару кассет. Наверное, они приняли меня за мошенницу.

– Я бы заплатил, лишь бы увидеть, как ты притворяешься фанаткой кассет. – От этой мысли меня разбирает смех.

– Это несложно. Я просто несла всю ту чушь, о которой ты постоянно твердишь: «звук теплее» и прочая ерунда. Все шло хорошо до тех пор, пока он не спросил, какой модели и какого года у меня бумбокс.

Пока я просматриваю ассортимент, Деб нетерпеливо переминается у меня за спиной. Я пообещал ей веганский пончик (или сразу дюжину) из пекарни через улицу в обмен на то, что она отправится вместе со мной смотреть кассеты. К сожалению, глазу здесь зацепиться решительно не за что.

Я вылавливаю кое-что из корзины «все за доллар», полагаясь только на обложки – парни с красивыми распущенными гривами в духе восьмидесятых, саундтреки на кассетах, вкладки которых выполнены в стиле коробок старых VHS-фильмов, – и безо всякой иронии расплачиваюсь за этот ретроулов с помощью современного айфона.

– Наконец-то, – выдыхает Деб, выскакивая из музыкального магазина. – Странное место. И ты тоже странный.

– Спасибо, я в курсе.

Мы шагаем по Нижнему Ист-Сайду, который не сильно отличается от нашего района в Бруклине. Ладно, здесь чуть грязнее, и по пути встречается не так много детишек, но в остальном все очень похоже.

– Мне нравится этот район, – признаётся Деб.

– Да, вполне подходит для заведений вроде того магазинчика с кассетами, – отвечаю я, пожимая плечами. – Слышал, тут собираются открыть «Трейдер Джо»[2].

– Боже, – морщится она. – Конечно, как без него.

Мы ныряем в крошечную пекарню, в которой лишь пять стульев для гостей. Двум пекарям явно тесно за прилавком, и от одного их вида меня начинает одолевать приступ клаустрофобии. Однако, оглянувшись по сторонам, я замечаю названия соседних районов в расклеенных по стенам объявлениях. Курсы йоги, услуги няни, уроки игры на фортепиано, писательские группы. Оборачиваюсь и замечаю различные протестные знаки, всевозможные флаги сторонников квир-прайда[3], старые агитационные наклейки с предыдущих выборов.

У Нью-Йорка есть свои способы сделать так, чтобы вы чувствовали себя как дома, где бы ни оказались. Достаточно свернуть с улицы, как новый район с радостью раскроет вам объятия, принимая в число своих обитателей.

– А как вы готовите свой веганский лимонный крем? – завороженно спрашивает Деб, и я понимаю, что скучаю по ней, когда она находится в своей стихии. Прежде чем пекарь успевает ответить, она говорит мне: – Это потрясающее место. Я собираюсь заказать дюжину, но думаю, что стоит попробовать по одному с разной начинкой. Это же не чересчур? – спрашивает она, ни к кому конкретно не обращаясь.

Я вегетарианец, но она веганка и буквально очутилась в раю. У веганов плохая репутация, но Деб всегда относилась к этому спокойно. Она поощряет веганство, но не до такой степени, чтобы воспринимать его как культ.

Впрочем, это также означает, что мы должны посещать каждый новый веганский ресторан, пекарню, хипстерское кафе или фестиваль, стоит им только открыться, но я не жалуюсь.

– Ты ведь поделишься со мной, правда? – спрашиваю я.

– Господи боже мой, – постанывает она, откусив пончик. – Нет, если они так же хороши, как этот, с лимонным кремом.

Мы неторопливо двигаемся в сторону Бруклина, поскольку не выбрали для себя определенного пункта назначения. Слишком далеко, чтобы идти пешком, но сегодня на удивление хороший день, и я никуда не тороплюсь. Да и Деб спешить некуда.

– Ты не должен был за меня платить, – ворчит она. – У меня же теперь есть работа, чувак. Не нужно больше бросаться мне на помощь.

Я краснею.

– Знаю, но дело не в этом. Просто я бросил тебя одну в этом закутке с кассетами, такую беззащитную, что тебе пришлось притворяться одной из нас, чтобы хоть как-то вписаться в атмосферу. Невозможно представить, через какие ужасы тебе пришлось пройти. Это меньшее, что я могу для тебя сделать.

Я не стал признаваться, что прекрасно знаю, как она экономит каждый заработанный цент. Деб работает усерднее всех моих знакомых, вместе взятых. Если бы я мог хоть как-то ей помочь, то, конечно, сделал бы это. Но пока мы оба не сбежим из наших курятников, в моих силах лишь подсластить ей жизнь.

– А вот и Всемирный торговый центр. Мы уже близко к туристической зоне, – говорю я. – Сделаю несколько снимков для своего аккаунта на «Флэше», а потом сядем на поезд.

Солнца нигде не видно, однако пелена низких облаков проходит мимо, рассеченная надвое сверкающей башней. Стоит идеальный нью-йоркский день, но в моей груди засел комок, который напоминает, что ждет меня дома. Когда мы с Деб садимся в поезд и улыбаемся друг другу, я могу уверенно сказать: мысли у нас сейчас сходятся. Вероятность того, что сегодняшний вечер нам испортят родители, очень высока.

Мы возвращаемся в Бруклин за рекордно короткое время. Тревога сжимает мою грудь, когда я поднимаюсь по ступенькам крыльца нашего многоквартирного дома, и мне известно, что Деб обычно чувствует то же самое. Честно говоря, я бы лучше потратил еще несколько минут, оттягивая неизбежные неловкие разговоры и жаркие перепалки, которые ждут наверху. Не сказать, что эти скандалы когда-либо касались лично меня, но они всё продолжаются и продолжаются. Практически непрерывно.

И высасывают из моей семьи все силы.

Я расстаюсь с Деб на третьем этаже, и тяжесть опускается мне на плечи, заставляя сжиматься и сутулиться, пока я поднимаюсь по лестнице в свою квартиру, перепрыгивая через две ступеньки зараз. Не успеваю я дойти до двери с блестящей цифрой 11, как слышу доносящиеся изнутри крики.

А ведь так было не всегда.

Я вставляю ключ в замок и, тяжело вздохнув, поворачиваю его.

Мое лицо почти мгновенно приобретает хмурое выражение. Хлопаю дверью, чтобы оповестить о своем появлении, но это ничего не меняет, поскольку они не в силах остановиться. Я хочу, чтобы мое пребывание дома что-то значило. Хочу… Я сам не знаю, чего мне хочется, – как минимум не чувствовать себя столь беспомощным, когда они так себя ведут. Пытаюсь уткнуться в телефон, но меня снова заваливает уведомлениями с вопросами об… астронавтах.

Со вздохом начинаю их просматривать.

kindil0o (Челси Ким): Привет, я твоя большая поклонница. Хм, мне кажется или ты перестал освещать тему с астронавтами? Раньше мне нравились твои стримы, и я до сих пор их смотрю, но хотелось бы чего-то в духе твоих старых обзоров. Полетим мы на Марс или нет? Ты потратил всего 30 секунд на новость о поисках нового астронавта, как так???

Отключаю уведомления. Конечно, подписчики не могли не заметить, насколько короткими стали мои включения о НАСА и как я отвожу взгляд от камеры, когда упоминаю о поисках новых кандидатов в астронавты.

Все хотят знать почему, и прямо сейчас я смотрю на причину: мой отец только что вернулся из Хьюстона после финального раунда собеседований с НАСА.

Если у него все получится, мне больше не отвертеться.

Глава 2

– Хватит уже околачиваться у телефона, – кричит мама. – Они же сказали, что позвонят сегодня, если тебя выберут. Уже полшестого вечера! Ты потратил весь отпуск, а ведь сейчас только июнь; ты летаешь в Хьюстон и обратно каждые несколько недель – это отнимает у тебя все время. Это отнимает наше время!

Она указывает на меня; вот так и получается, что я часть их игры. Словно пешка, которой специально жертвуют, чтобы выманить слона, а затем поставить шах и мат. Мама смотрит мне в глаза, и на миг на ее лице отражается усталость. Следы паники и стресса. Но я отвожу взгляд в сторону. Я не дам ей возможности воспользоваться этим козырем. Не буду в этом участвовать.

– Мне очень жаль, но пора отбросить фантазии, – говорит мама, снова переводя внимание на папу. – Просто… взгляни на это с практической точки зрения. Мы не можем переехать. У меня есть своя жизнь и работа.

– Неужели это нужно делать чуть ли не каждый день? – бросаю я, направляясь по коридору к своей комнате.

– В Хьюстоне сейчас всего полпятого. – Папа слегка нервно откашливается. – К тому же ты ведь работаешь на удаленке и можешь кодить откуда угодно. Знаю, тебе не хочется это слышать, но шанс все же есть. Реальный шанс.

– А что насчет Кэлвина? – огрызается мама. – Мы заберем его из школы прямо на последнем году обучения? Ты когда-нибудь рассказывал ему, как это отразится на его репортажах?

– Так, стоп. И как это отразится на моих репортажах? – Я разворачиваюсь к ним, но стоит мне это сделать, как все части мозаики встают на свои места. Если отец получит эту работу, мы не просто переедем в Хьюстон – мы буквально окажемся внутри телешоу. Каждый миг нашей жизни будет отслеживаться и записываться «Стар-Вотч» для их бесячего шоу «Падающие звезды».

Родители старательно отводят глаза в сторону.

– Ну, мы ничего точно не знаем, – начинает папа, – просто в документах был такой пункт.

– Вполне однозначный пункт, – бросает мама, устало массируя виски, – где говорится, что нельзя проводить публичные видеосъемки, в том числе это касается участников миссии. А наша семья будет считаться ее частью.

Разворачиваюсь и ухожу прочь.

– Кэл, подожди!

Я хлопаю дверью своей спальни и прислоняюсь к ней спиной.

Через несколько секунд родители вновь начинают скандалить, и в глубине души мне хочется вернуться, чтобы попробовать положить ссоре конец. Чтобы все снова вернулось на круги своя. У предков и раньше случались размолвки, еще до всей этой истории с набором в астронавты, но гораздо реже и не столь яростные. Мои кулаки сжимаются, мысленно я веду с самим собой жаркий спор: оставаться здесь или попытаться помочь, постараться как-то остановить родителей?

Впрочем, раньше это никогда не срабатывало.

– Из-за тебя я каждый раз опасаюсь возвращаться домой, Бекка. Стоит мне вернуться с хорошими новостями, как ты закатываешь скандал!

– Я прожила здесь всю жизнь, – обиженный голос мамы проникает за дверь. Со стороны кажется, будто каждый из родителей выступает с монологом. Они не слушают друг друга. – Это был наш первый дом. Я здесь родилась, моя… все члены моей семьи здесь родились.

Кое о чем мама умалчивает – моя тетя тоже родилась здесь. Она много лет жила чуть дальше по улице. Эта улица и весь район пронизаны воспоминаниями о ней. Неудивительно, что мама не хочет никуда уезжать.

– У тебя не хватило совести обсудить это со мной до того, как ты…

Все, я больше не хочу ничего слушать.

Это еще одна причина, по которой мой отец не подходит на эту работу: мы явно не годимся на роль семьи астронавтов.

НАСА начало отбирать астронавтов для миссии «Орфей» три года назад, небольшими группами по три-четыре человека. Астронавты первых четырех миссий проводили проверку отдельных компонентов кораблей серии «Орфей», и каждое испытание было более успешным, чем предыдущее.

Однако члены семей этих астронавтов стали звездами. Их положение безупречно; их личные и профессиональные истории идеально вписываются в сценарий, который даже я не смог бы придумать. Трудно смотреть на них и не прийти к мысли, что у них есть все, чего лишена моя собственная семья.

Астронавты вступали в жаркие перепалки на страницах журнала «Пипл», и, конечно же, иногда кто-нибудь из звездных супругов позволял себе выпить лишнего во время позднего завтрака. Однако на камеры они все равно продолжали улыбаться. Они знают, как сделать так, чтобы даже их недостатки казались… достоинствами.

В конце концов, звездные семьи продолжают демонстрировать счастье и заботу – о чем мои родители давно забыли.

Я надеваю наушники и вставляю их в ретромагнитофон. Вытаскиваю свежие находки и перебираю остальные кассеты из моей пестрой коллекции: Nirvana, Dolly Parton, Cheap Trick – группы и исполнители, которых я знаю только потому, что наткнулся на них в комиссионном магазине. Выбираю кассету Cheap Trick и включаю – пусть гитара заглушит голоса родителей.

Папа хочет стать одним из них. То есть астронавтом. Ему хочется быть им сильнее, чем оставаться на своей должности – пилота ВВС, который ушел в коммерческую авиацию и хочет променять «Боинг 747» на космический корабль. НАСА объявило, что нанимает последних пятерых астронавтов для проекта «Орфей». Он подал заявление несколько месяцев назад, когда большинство мест уже было занято.

У меня не хватило духу поговорить с ним о его шансах. Я рассказал обо всем в своих сюжетах. Один из новобранцев, например, был астрофизиком с аккаунтами в соцсетях, догоняющими по популярности саму Кардашьян. Еще одна кандидатка оказалась геологом и морским биологом, отхватившим два «Оскара» за свои документальные фильмы и даже «Грэмми» за вдохновленную озвучку собственной книги – конечно же, та стала бестселлером. И это еще не самые впечатляющие примеры.

Отец, я уверен, хороший пилот, но он не такой, как они.

Он бывает сердитым. Нетерпеливым. Угрюмым. Ладно, я рисую его не в лучшем свете. В остальном-то он хороший отец – очень умный и дает просто убийственные советы, когда я делаю домашку по алгебре. Однако, похоже, мамины слова причиняют ему почти физическую боль, поэтому он огрызается, заставляя ее еще сильнее волноваться. Их перепалки не годятся для телесъемок. Для камеры это слишком грязно, реалистично и грубо.

Если они не могут устроить спектакль для меня – хотя бы сделать вид, что все в порядке, подобно родителям Деб, – как они будут участвовать в спектакле для целого мира?

Я слушаю несколько треков, сидя на полу и закрыв глаза. Сейчас для меня не существует ничего, кроме музыки. И шума редких машин снаружи. Ладно, не таких уж и редких. В конце концов, это ведь Бруклин.

Через некоторое время на меня нисходит спокойствие, заглушая страх. Я чувствую… умиротворение. Наедине с собой я больше не беспокоюсь о своих планах на будущее. Меня не беспокоит стажировка в «Баззфид», которая начнется на следующей неделе. Не волнуют сотни сообщений в электронном почтовом ящике – ответы на еженедельный выпуск «Записки Кэла» (не смог придумать названия поумнее, не обессудьте), – где я даю ссылки на свои видео с важными новостями, рассчитанными на тех, кому не плевать на происходящие в мире события.

Не то чтобы я совсем забываю об своих проблемах, но могу выбросить их из головы на несколько минут, а затем еще на несколько, пока не придется вставать, чтобы переключить кассету. Напряжение в груди уходит. Это что-то вроде медитации. Для меня это самое эффективное антистрессовое упражнение.

Я расслабляюсь, пока не раздается стук в дверь.

Он прорывается через шумоподавляющие наушники и ухающую музыку. Значит, это даже не стук, а скорее грохот, и все же я снимаю наушники и кричу:

– Да?

В комнату заглядывает мама – она всегда боится, что поймает меня за «чем-то», и мы все прекрасно понимаем, что имеется в виду; но я тоже не идиот и могу придумать, как заниматься этим «чем-то» дважды в день и не дать себя ни разу застукать, большое спасибо.

Но затем я замечаю выражение ее лица. Она плачет, и это очень нехорошо.

Видите ли, плакать ей несвойственно. Родители цапаются, кричат и портят настроение всем соседям вокруг, но она никогда не плачет. Они скандалят, после чего мама замыкается в себе, а папа уходит на прогулку. Вот как это обычно происходит. Они грызутся, но не обижают друг друга до такой степени, чтобы помнить об этом через час.

А сейчас… она плачет.

– Я, кхм… – В дверь входит мама. Быстро окидываю ее взглядом на предмет синяков, следов ударов и прочего – хотя и знаю, что папа никогда в жизни не причинил бы ей вреда, раньше мне не доводилось видеть ее настолько расстроенной, поэтому волей-неволей в голову лезут разные нехорошие мысли. Пока она не начинает говорить.

– Пойдем в гостиную. У твоего отца есть новости.

Новости.

Меня берет оторопь. Неужели звонок раздался в самое последнее мгновение? НАСА вмешалось в их склоку, чтобы сообщить папе, что его выбрали для?..

Но это же какая-то бессмыслица. Мы ведь не такие, как остальные кандидаты. И никогда не станем на них похожи. НАСА ведь должно было это выяснить, верно?

Прежде чем зайти в своих догадках слишком далеко, я выключаю музыку и иду к двери, к пустому проему, где только что стояла мама. Она быстро сворачивает за угол, лишь развевающийся подол платья мелькает напоследок. Мама убегает от разговора, чтобы не видеть того выражения лица, которое появилось у меня при слове «новости».

Это может означать все что угодно.

Я прохожу половину коридора, когда раздается хлопок вылетевшей из шампанского пробки, который подтверждает мои страхи. Внутренности скручиваются узлом. Пульс ускоряется. Я чувствую это всем телом, словно удар электрическим током, но меня не сотрясают судороги, все происходит очень медленно. Нервы пускаются в пляс, а конечности отказываются повиноваться. Все кажется серым и лишенным вкуса, запахи слабеют, и я даже не могу придумать подходящих по смыслу метафор, потому что…

– Пропустим по бокалу, Кэл, и ты тоже. Это особенный случай, – с сияющим видом папа протягивает шампанское нам, совершенно не замечая испуганного и подавленного выражения на наших лицах. – Выпьем за меня. За нового астронавта НАСА.

Лишь спустя несколько секунд до меня доходит смысл его слов, похоже, что мой мозг отказывается это понимать. Кулаки непроизвольно сжимаются. Дыхание спирает. Во всем теле нарастает давление: в спине, в носу, в животе. Ноги гудят, когда я мысленно повторяю это слово: «астронавт». Астронавт.

Астронавт.

Вам доводилось когда-нибудь так часто повторять какое-нибудь слово, что оно теряло значение? Ведь такого просто не может быть. Определение намертво застряло в моей голове – я попытался вникнуть в его смысл. Астронавт. Исследователь космоса. Тот, кем мечтал стать каждый ребенок, начиная с шестидесятых годов.

Я со звоном опускаю на стол бокал с шампанским и проталкиваюсь мимо матери к двери. Коридор расплывается у меня перед глазами, я врываюсь в ванную. Не знаю, что это означает для моего отца, мамы или меня. Точно я знаю лишь одно: меня сейчас стошнит.

«ПАДАЮЩИЕ ЗВЕЗДЫ»

Сезон 1, эпизод 6

ЭКСКЛЮЗИВНОЕ ИНТЕРВЬЮ. В этом эпизоде «Падающих звезд» астронавт Грейс Такер беседует с ведущим Джошем Фэрроу и сразу же отвечает на вопрос, который больше всего волнует преданных поклонников «Стар-Вотч». (Первый эфир 15.06.2019.)

– Добрый вечер, «старвотчеры», это Джош Фэрроу. Сегодня мы приветствуем Грейс Такер – отважного пилота, блестящего инженера и прежде всего решительного астронавта. Кто знает, какую роль она сыграет в проекте «Орфей»? Будет ли она помогать миссии на Земле или, возможно, оставит первый человеческий след на поверхности Марса? Грейс участвует в работе над проектом всего третий месяц, но уже успела заработать себе имя. Сегодня она заглянула к нам в студию, чтобы обсудить это и многое другое… Грейс, спасибо, что присоединились к нам. Сейчас в вашей команде девять человек, и НАСА недавно объявило, что в следующем году к проекту «Орфей» добавится еще одиннадцать.

– Спасибо за приглашение, Джош. Мы с вами знаем, что НАСА требуются самые лучшие астронавты. Было время, когда астронавтами НАСА становились лишь самые крепкие и стойкие белые мужчины. Вспомните «Меркурий-7» и «Новую девятку»[4] – таких людей, как Дик Слейтон, Алан Шепард, Джим Ловелл, Пит Конрад. Конечно, все они были чертовски умны, но со временем НАСА осознало пользу разнообразия. Разнообразия навыков, социального положения, а также расы, пола, идентичности и ориентации.

– Да, конечно. Но мы – зрители «Падающих звезд» – также знаем, что НАСА не всегда было в авангарде подобных тенденций. Например, как в случае с Мэй Кэрол Джемисон, первой чернокожей женщиной в космосе, которая попала на «Индевор»[5] в начале девяностых. Это было… через тридцать с лишним лет после начала космической программы.

– Что же, если позволите вмешаться, именно поэтому достижение разнообразия в космической программе всегда было одним из моих главных приоритетов, и я ясно дала это понять с первых дней работы в НАСА. Именно поэтому я полностью поддерживаю решение НАСА, с нетерпением жду встречи с новобранцами и начала нашего совместного полета.

– Позвольте мне выразиться несколько иначе: как вы думаете, понижаются ли ваши шансы возглавить этот полет, учитывая, сколько новобранцев привлекает НАСА?

– Меня не волнуют подобные вещи, Джош. В нашем деле не может быть чего-то раз и навсегда определенного – уж вы-то должны знать. За день до старта меня могут снять с полета из-за заболевания гриппом. Правительство может обрезать финансирование; ваши фанаты – потерять интерес. Я просто каждый день стараюсь изо всех сил. Это все, что может сделать каждый из нас.

Глава 3

Может быть, дело в панике, но в памяти у меня всплывает первое интервью Грейс для «Стар-Вотч». Снова, и снова, и снова. Это единственное, о чем я могу думать. Прямая осанка Грейс, ее готовность к съемке. Ее еле уловимое беспокойство.

Я смываю унитаз и встаю, чтобы взглянуть на свое отражение. Лицо покрыто блестящей пленкой пота, а тяжелое дыхание затуманивает зеркало. Я вытираю его и начинаю чистить зубы, не сводя глаз со своего зеркального двойника, словно это единственное, что удерживает меня здесь, на земле.

Разум захлестывает поток увиденных когда-то новостей. Местные и национальные сюжеты, сплетни, записи из блогов. Быстро промелькнувший пресс-релиз, объявляющий о переселении всех семей астронавтов в Хьюстон, слухи о закрытии проекта: зачем тратить деньги на исследование космоса, если их можно с большей пользой потратить на финансирование школ или строительство инфраструктуры?

И я хорошо помню тот момент, когда все изменилось.

Новостная сеть «Стар-Вотч» объявила о своем партнерстве с НАСА и выпустила тизер «Падающих звезд», показывающий пилота в кабине симулятора. По лбу астронавта Марка Бэннона стекал пот, пока голос за кадром объяснял суть предстоящего испытания.

Во время симуляции, когда аппарат вошел в атмосферу Марса, экран на какое-то мгновение погас. Когда поверхность Марса стала видимой, Марк попытался быстро сбросить показания приборов. У него ничего не вышло, поэтому он потянулся под сиденье за ручкой и бумагой. Затем съемка перескочила к моменту, когда он ввел новые координаты и траектории во все еще светящийся командный модуль. Корабль приблизился к поверхности, и все панели ожили, давая Марку достаточно времени, чтобы внести последние корректировки… хлоп!

– «Орфей-5» приземлился, – произнес он между двумя тяжелыми вдохами.

Затем на экране появилось сообщение, приглашающее к еженедельному просмотру нового шоу «Стар-Вотч» под названием «Падающие звезды».

Бум внимания к семьям астронавтов со стороны обожающих фанатов последовал практически мгновенно. Для одних они стали новыми американскими героями, для других – участниками новейшего реалити-шоу. Они оказались интересными. Идеальными. Они…

Не такие, как мы.

– Кэлвин, дорогой? – раздается хриплый голос мамы.

Собравшись с силами, я открываю дверь, и родители входят друг за другом. У мамы встревоженный вид: нахмуренные брови и теплый взгляд. Но отец выглядит иначе. Его рот кривится, папа будто бы несколько отстранен от всего происходящего. Непонятно, раздосадован он или просто не одобряет моей реакции. Да, это было слегка чересчур, но невозможно себя контролировать, когда фалафель, съеденный на обед, пытается вырваться на волю.

– Закончил? – интересуется отец, и все мышцы моего тела разом напрягаются.

– Все нормально, – отвечаю я. – Просто… э-э-э… объелся слегка.

Посмеиваясь, папа делает большой глоток шампанского.

– Понятно. Значит, это не из-за того, что…

– Ты совершил невозможное и стал астронавтом? – Я натужно смеюсь. – Нет, что ты. И дело даже не в том, что мы должны через несколько месяцев полностью отказаться от привычной жизни. Это определенно не имеет никакого отношения к тому, что я больше не смогу вести свои стримы в прямом эфире. Это нелегко принять, понимаешь?

– Может, ему позволят продолжать снимать видео? – вступает в разговор мама. – Почему бы тебе не спросить их об этом, когда ты отправишься…

– Не могу поверить, что мы сейчас об этом говорим, – прерывает ее папа, выплескивая остатки шампанского в раковину. – Послушай, мне жаль, что ты больше не сможешь развлекаться в соцсетях, но такова реальность.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

– Реальность? Я должен отказаться от журналистики и вообще от всей своей жизни, потому что этого требуют продюсеры реалити-шоу. Ты правда считаешь, что мое увлечение менее «реально», чем то, что делает «Стар-Вотч»?

В крошечной ванной мама между мной и папой словно в капкане. Она заламывает руки, ее взгляд мечется от меня к отцу. Я не смею больше ничего говорить. Когда родители ссорятся, она за словом в карман не лезет и никогда не отступает. Но теперь на ее лице застыло странное выражение, нечто среднее между паникой и беспомощностью. Я знаю, это для нее вредно, учитывая, что она и так сильно взвинчена, поэтому делаю глубокий вдох, чтобы взять себя в руки.

Я протискиваюсь мимо мамы и выхожу в гостиную, собираясь побыстрее скрыться у себя в комнате.

– Кэл, – произносит папа, и я останавливаюсь. Что ж, легко и быстро отделаться не получится. В его голосе слышны жалобные нотки. – Я… я могу их спросить.

– Нет, все в порядке, – усмехаюсь я. – Вообще, это даже здорово. Зачем заниматься тем, что у меня хорошо получается и по-настоящему мне нравится, когда можно наслаждаться жизнью в штате Одинокой звезды?[6] Я всегда считал Техас очаровательным. Натыкаться на каждом шагу на республиканцев, пытаться оставаться вегетарианцем в вотчине «Текс-Мекс»[7] и ребрышек барбекю – м-м-м, не жизнь, а сказка.

Я понимаю, что веду себя сейчас как законченный эгоист. Но вся эта ситуация порождена эгоизмом. Папа скрыл от нас, что собирается подавать заявление. Даже не объяснил, что случится, если он пройдет отбор. Просто однажды кинул на кухонный стол какую-то папку. Это оказалось его портфолио – понятия не имею, почему его резюме нужно было засовывать в папку на кольцах, тем более что с той же легкостью он мог использовать для этого обычную салфетку, просто нацарапав на ней слово «Дельта».

А затем мы принялись ждать.

Ладно, это он ждал. А мы с мамой все извелись, потому что так было намного проще, чем смириться с тем, что он действительно сможет добиться своего. Поступок отца мог изменить всю нашу жизнь, превратив нас в постоянных участников «Падающих звезд»: несмотря на патриотичный и объединивший нацию старт, те постепенно превратились в чересчур мелодраматичное, гонящееся за рейтингами реалити-шоу. Однако отец ни разу не удосужился поинтересоваться, хотим ли мы этого.

– О господи. Возьми себя в руки, – выдыхает он.

Посмотрев в мамины глаза, я вижу, что она со мной согласна.

– Давай оставим его в покое на время, – тонким голосом говорит мама и уводит отца прочь.

Дышать становится легче, хотя бы на секунду, однако я понимаю, что вот-вот случится.

– Я не виноват, что он не может смириться. Кажется, никто из вас не понимает, насколько это важно. – Отец почти кричит. – Я стремился к этому всю жизнь.

– Можешь это пропустить, – говорит мама, чей голос окреп. К черту тревогу, она разозлилась. – Мы вместе уже семнадцать лет, и все в курсе, что ты любишь космос, но ведь ты ни разу не упомянул, что собираешься стать астронавтом, пока не кинул перед нами эту дурацкую папку.

Пользуясь случаем, я сбегаю к себе в спальню, но не успеваю закрыть дверь, как в коридоре вновь появляется папа.

– Постой!

Ладно, деваться некуда. Сделав глубокий вдох, я пытаюсь подобрать для него самые приятные слова, на которые способен.

– У меня сейчас нет времени за тебя порадоваться. Мне нужно почистить комментарии троллей к своему видео, плюс в понедельник начинается моя стажировка в «Баззфид» и нужно успеть заполнить формы. Давай поговорим позже.

– Кэл, ты не понимаешь, – вздыхает папа. Вид у него нервозный. – Нам некогда ждать, пока ты начнешь стажировку.

Всю комнату будто сотрясает удар, и энергия из нее куда-то испаряется. Мои ноги подкашиваются. Я чувствую, как ускоряется пульс, ладонь на ручке двери становится липкой, а дыхание – частым и поверхностным.

– Нужно начать собирать вещи сегодня же вечером, – продолжает отец. – Там для нас уже подготовили дом.

– Что ты…

– Мы переезжаем в понедельник.

Внутри меня будто что-то ломается. В прямом смысле (ладно, в переносном) я ощущаю, как один за одним отказывают внутренние органы. Мне остается лишь смотреть на отца, моргать и продолжать смотреть дальше. Затем тело на секунду обретает подвижность, и я делаю шаг назад. Этого достаточно, чтобы уцепиться за дверной косяк и захлопнуть дверь прямо перед самым носом отца.

Закрыв задвижку, я бросаюсь к наушникам. Нажимаю кнопку воспроизведения на кассетной деке и окунаюсь в поток музыки, отсекающей все крики, ожидания и мои собственные разочарования.

Я отгораживаюсь от всего этого мусора.

Как выясняется, всего лишь на несколько минут. На этот раз музыка не срабатывает. Я не могу сосредоточиться, песни сливаются в невнятный шум, заставляя меня напрягаться. Я злюсь и одновременно грущу, но не могу понять, какое из этих чувств способно быстрее выжать из меня слезы. Чуть было не начинаю плакать, но вовремя снимаю наушники, запрещая себе это сделать. Нельзя допустить, чтобы отец услышал.

Родители в соседней комнате возобновляют перепалку. Ну ладно, это не совсем перепалка. Скорее, обсуждение на повышенных тонах. Я слышу, как звучат какие-то цифры со словами вроде «грузчики» и «оплата», и понимаю, что в ближайшее время у них этот вопрос урегулировать не получится.

Тогда я достаю телефон и отправляю Деб сообщение:

«Можно я спущусь? Нужно вырваться отсюда хоть на минутку».

Она отвечает мгновенно:

«Да, мы слышали, как вы там грохочете. Дверь или окно?»

Я отправляю ей эмодзи с изображением окна и дважды проверяю, заперта ли моя дверь. Родители не стали бы возражать, если бы я просто спустился поговорить с Деб, это всего лишь этажом ниже, но видеть их сейчас – выше моих сил.

Представляю, как родители придут проверить, как я, и не услышат никакого ответа. Они подумают, что я их игнорирую, или, если им придет в голову использовать тот маленький золотой ключик над дверным косяком, обнаружат, что птичка вырвалась на волю. Тогда они хотя бы на пару секунд перестанут грызться и вздохнут в унисон: «Вот дерьмо». И на этот раз я не буду пытаться ничего делать, чтобы решить наши общие проблемы.

Наконец-то про меня вспомнят.

Я поднимаю оконную створку, а затем москитную сетку. Выбираюсь на пожарную лестницу и чувствую, как ветер пронизывает мое тело. Мне нравится это ощущение, освежающее и успокаивающее, поэтому я вольготно располагаюсь на сетчатом полу. Окидываю взглядом пейзаж внизу: прогуливающихся пешеходов, родителей с детьми и собаками, прочих горожан, спешащих домой, чтобы успеть поужинать до захода солнца. Велосипеды, автомобили, грузовики и кирпичные здания выстроились вдоль проспекта. Возвышающиеся чуть дальше деревья закрывают вид на кирпичные дома.

Возможно, я стою здесь последний раз.

Может быть, это мои последние выходные в Бруклине.

Добравшись до третьего этажа, я какое-то время медлю у открытого окна Деб. Прозрачные шторы задернуты, и я вижу сквозь них, как ее силуэт отчаянно мечется по комнате туда-сюда: наверное, она собирает грязное белье в корзину, чтобы я смог где-то присесть.

Я потрясенно отшатываюсь, будто меня ударили, и опираюсь на перила: ведь я собираюсь сказать своей лучшей подруге, что уезжаю – очень скоро и неизвестно насколько. Вероятнее всего. Если только не окажется, что папу кто-то по-крупному разыграл.

Деб раздвигает шторы, и у меня перехватывает дыхание. Она видит мое лицо – кажется, по нему струятся слезы – и удивленно открывает рот.

Грудь покалывает знакомая боль. Мне не впервой видеть у Деб такое выражение лица. Я и раньше давал ей поводы так на меня смотреть. В прошлом году я, в приступе паники, залез к ней в окно, чтобы порвать с ней отношения.

По какой-то причине я не стал успокаивать ее рассуждениями, что мы отдаляемся друг от друга, или смотрим в разные стороны, или хотим сосредоточиться на учебе и поискать новые варианты. Я заранее тогда отрепетировал все эти фразы.

Но Деб была моей девушкой… и лучшей подругой. Она не заслуживала столь жалких оправданий, поэтому я сразу перешел к делу:

– Я целовался с Джереми.

Мы поговорили об этом, и она – правда, спустя несколько месяцев – меня простила. Дело в том, что мысли о Джереми никогда меня не покидали. Долгое время он оставался для меня недосягаемым старшеклассником и я довольствовался Деб. К несчастью для нее, я обнаружил нечто большее, чем просто удовлетворение, когда утонул в его губах, ощутив на наших языках вкус светлого пива.

Я обрел пламя и страсть, которых мне так не хватало. Моя личность меняется чуть ли не с каждой минутой, но я знал, что я гей, – и Деб тоже это понимала. Дело не в том, что мне не нравились цисгет[8] -девчонки… Просто она не привлекала меня в том самом смысле, и после трех месяцев свиданий я захотел найти того, кто сможет меня заинтересовать. И нашел Джереми.

А две недели спустя Джереми нашел себе кого-то другого.

– Кэлвин? – Деб хватает меня за руку, притягивая ближе. – Заходи. Что… Вау, в прошлый раз, когда у тебя был такой вид, мне пришлось выводить тебя из панической атаки, чтобы ты мог со мной расстаться. Что происходит, детка?

Я едва дышу. Задыхаюсь, тону во всеобъемлющем розовом цвете комнаты Деб. Розовое кресло-мешок с розовой пушистой подушкой и – почему я не в силах сделать вдох? – розовым ковриком, на котором я сейчас и лежу, хотя не могу понять, как умудрился пролезть в окно.

Я пытаюсь сосредоточиться на воображаемой точке на потолке и не сводить с нее взгляда. Вдох-выдох. Постепенно беру себя в руки. Теперь со мной все норм.

– Я в порядке.

Деб закатывает глаза.

– Да уж, вижу.

– Я уезжаю. В понедельник. Папаша все же стал гребаным астронавтом.

И тут Деб начинает смеяться. Представьте себе: я все еще заливаюсь слезами, а она хохочет как помешанная. Я вижу, как она пытается сдерживаться – стискивает зубы, прикусывая нижнюю губу, – но ничего не получается.

– О боже, это плохо. Извини. – Деб наконец прекращает хохотать и берет меня за руку. – На это было чертовски мало шансов. Худшей кандидатуры, чем твой отец, просто не найти.

Я пожимаю плечами.

– Наверное, это потому, что он пилот.

– В «Дельте», – звучит это так, как будто само слово вызывает у нее отвращение, – он, наверное, первый сотрудник без ученой степени, которого они выбрали с семидесятых годов.

Я не говорю ей, что у папы есть степень в области самолетостроения, которая вполне позволяет отнести его к ученым.

– Соберись… – Я протягиваю к ней руку, и весь воздух словно высасывает из комнаты. Деб отводит глаза и начинает ковырять потрескавшуюся краску на ногтях. – Я уезжаю, Деб. В понедельник, наверное. Мы переезжаем в Хьюстон, и я понятия не имею, когда вернусь. И вернусь ли вообще.

Мне кажется, будто мир снаружи реагирует на мои слова. По небу пробегает облако, бросая тень на окно. Розовое марево вокруг тускнеет. Губы Деб вот-вот скривятся в недовольной гримасе, пока она сверлит меня взглядом.

Деб больше не смеется.

Да, я не был в нее по-настоящему влюблен. Но все же я к ней привязан. С того самого момента, как мы встретились внизу у почтового ящика, когда все мои мысли были заняты винтажной кассетой Prince[9], которую я только что приметил на eBay. Деб в тот день переехала, но сразу же начала безжалостно высмеивать мою одержимость аудиокассетами.

Это ничуть не умерило моего энтузиазма. Я принялся разглагольствовать о том, какой у кассет особенно «теплый» и качественный звук, которого ей никогда не отыскать, слушая аудиофайлы или компакт-диски. Я так заговорился, что совсем забыл, в каком катастрофическом состоянии находится моя комната, и пригласил Деб к себе. Она присела на мою скомканную, не заправленную кровать и просто слушала мои оды пленочному звуку.

Тогда Деб определенно ничего не поняла. То, что я рассказывал о кассетах. И все же весь тот год прошел под знаком нашей дружбы. Такой легкой и ненавязчивой, что мне, например, никогда не приходилось спрашивать, свободна ли она вечером. Я просто интересовался: «Чем потом займемся?» Мы так много времени проводили вместе, словно встречались друг с другом. Перейти от дружбы к более серьезным отношениям тоже оказалось легко и просто. Внезапно мы действительно начали встречаться, при этом легкость между нами никуда не делась.

Все оставалось по-прежнему, однако желал я иного. Там, где я ожидал огня и страсти, возникло то же ощущение комфорта и спокойствия, которое было у нас с самого начала.

– А как же «Баззфид»? – спрашивает Деб, прерывая мои воспоминания.

Я медлю с ответом. После того как мои репортажи о промежуточных выборах подхватили национальные службы новостей и после целого года работы, когда у меня появились репутация репортера и мощная база подписчиков, «Баззфид Ньюс» предложили мне пройти у них летнюю стажировку и помочь с видеоконтентом для их новой локальной рубрики о Нью-Йорке.

Когда я вошел в штаб-квартиру «Баззфид Ньюс» с желтыми стенами и расставленными повсюду диванами, то понял, что оказался в особенном месте. Там везде были смеющиеся молодые люди двадцати с чем-то лет в очках в толстой оправе и с телефонами, которые они оставляли поверх ноутбуков в переговорках. Я словно очутился во сне. Все должно было начаться на следующей неделе. Это должно было…

– Отбой, – произнося это, я впервые действительно осознаю реальность своих слов. Все, над чем я работал, накрылось медным тазом. А ведь я уже сунул ногу в дверь с журналистской карьерой. Все испортили гребаные астронавты. – Твою мать, это просто отстой. Что я им теперь скажу?

– Скажешь, что будешь освещать ход миссии на Марс. Они каждый день публикуют новую заметку из жизни семей астронавтов.

– Ага, на странице развлечений. А я должен был освещать городские новости, – я показываю рукой на окно. – Кроме того, «Стар-Вотч» запрещает снимать видео и делать любые заметки, выходящие за пределы Клир-Лэйк, штат Техас. Как только папа подпишет контракт, я стану частью их шоу. Я даже больше не смогу вести свои стримы для «Флэш-Фэйм».

– Во-первых, это несправедливо. Во-вторых, стоп: тебя и правда снимут в «Падающих звездах»! Боже мой, Джош Фэрроу будет громко объявлять твое имя по телевизору!

Я не могу удержаться от стона.

– Мне непонятно, почему вы вообще еще смотрите это шоу. Там сейчас показывают сплошь идеальные семьи, модные вечеринки и распространяют мелкие сплетни. Моей семье никогда с ними не сравниться.

У меня начинает щемить в груди.

– Во-первых, это фантастическое телешоу, – каждое слово Деб произносит с особенным нажимом. – Ладно, хорошо, на самом деле полная хрень. Но, слушай, они хотя бы развлекают людей. Ох, да будто ты не любишь мечтать! Тебе оно тоже нравилось, как и всем остальным, пока ты не узнал, что твой отец записался на собеседование.

– Конечно, я рассказывал обо всех счастливчиках, принятых в астронавты, и сообщал о многомесячных дебатах о финансировании «Орфея», прежде чем сенат наконец его одобрил. Ведь это были важные новости.

– Ну, может, увидеть своими глазами, как астронавты хлещут шампанское, перед тем как рухнуть рожей в кусты, тоже немаловажно, – шутит она.

Надеюсь, что только шутит. В любом случае я устало закатываю глаза.

– Я даже сделал подробный обзор о той шумихе, которую вызвало НАСА, скупив все дома в Клир-Лэйк, и его отметили в «Вашингтон Пост».

Деб кивает с понимающим видом, пока я делюсь своим разочарованием.

Отель «Клир-Лэйк Сити» очень удобно расположен неподалеку от Космического центра НАСА имени Джонсона. Когда астронавты «Меркурия», «Джемини» и «Аполлона» – и, конечно же, все связанные с ними обслуживающие команды – перебрались сюда из своих городов, Клир-Лэйк и ряд прилегающих районов стали известны как город астронавтов. Цитадель американских героев, превратившая свои участки в некое подобие Южного Голливуда.

Уже тогда это место притягивало интерес не только скоплением знаменитостей – то же самое происходит и сейчас.

– «Стар-Вотч» думает, что людям плевать на науку, – вздыхаю я. – Плюс сама эта экспедиция – не ясно, что она может значить для нашей планеты… Да все что угодно. Это все так скучно, прямо по сценарию. Ты понимаешь, что продюсер прячется где-то за кулисами, подогревает напряжение или задает наводящие вопросы.

– Мы ушли куда-то в сторону, – вздыхает Деб. – Забудь о них – давай вернемся к тебе. По крайней мере спроси у «Баззфид», можешь ли ты пройти стажировку, находясь в Техасе? Глядишь, ты не упустишь эту возможность, если хорошенько постараешься. Уверена, они могут проявить гибкость. Это ведь не какие-нибудь «Таймс».

– Попробую, – соглашаюсь я. – Будет чем заняться во время поездки в Техас.

Она смеется и бьет меня по плечу.

– НАСА что, не хочет платить за самолет? Не могу поверить!

– Ты же знаешь, что отец на это не согласился бы. Последние десять лет он гонял машину в мойку дважды в неделю, хотя мы пользуемся ей только несколько раз в год. Отец не собирается от нее избавляться. Так что он заставит нас загрузиться в машину и уехать отсюда. Навсегда.

Раскинув руки, Деб заключает меня в объятия, а я обнимаю и прижимаю ее к себе.

– Что же я буду без тебя делать? – тоскливо спрашивает она.

Я знаю, что этот вопрос не совсем риторический. По меньшей мере раз в неделю Деб стучится в мое окно, чтобы спрятаться от своих родителей. Они тоже скандалят. Может быть, все родители ссорятся, не знаю. Но родители Деб… их ссоры… страшнее. Гораздо яростнее. В моей голове эхом оседает звук кулака, пробивающего дверь из ДСП.

Они разбивают дочери сердце, а я пытаюсь, как могу, это исправить. Так было всегда. Будь то совместный перекус замороженным веганским йогуртом в «Пинкберри» или импровизированные ночные вечеринки, чтобы утешить Деб – или хотя бы отвлечь от переживаний, – это немного успокаивает мои нервы.

Я вздрагиваю всем телом, когда правда прорывается наружу. Иногда мне кажется, что лишь этот щит, которым я всегда прикрываюсь, держит меня на плаву. Кэл-затейник со всем разберется. Кэл-приятель всегда готов решить твои проблемы.

Я пытаюсь, но не могу себе даже представить, какой он, настоящий Кэл. У которого нет тщательно спланированного графика стримов и публикации контента, у кого есть четкое видение своего будущего – и которому не к кому обратиться за помощью.

И меньше всего я могу представить себя в таком месте, как Клир-Лэйк, штат Техас.

Я кладу голову Деб на плечо, пытаясь удержаться от слез. На этот раз у меня получается, поэтому набираюсь смелости, чтобы сказать ей:

– Я действительно буду скучать по тебе.

Я киваю в сторону пожарной лестницы, и Деб следует туда за мной. Мы занимаем обычные места, я – на несколько шагов выше нее, и ячейки кованой решетки, на которой я сижу, безбожно впиваются мне в задницу.

Дует принизывающий ветер, хотя стоит теплый весенний день, и моя прическа превращается в настоящий бардак.

Все просто чудесно.

Солнце почти село, но мы могли бы провести здесь целую ночь, мне все равно.

– Все изменится, – роняю я.

– Разве все так плохо? – не удержавшись, хохочет Деб.

Она закусывает губу, ее глаза подозрительно широко открыты и поблескивают. Я знаю, что Деб перемены бы не помешали. Дела у нее сейчас более или менее в порядке лишь потому, что она работает на кассе «Пэйпер Соурс»[10] – это позволяет ей избегать своей семьи большую часть дня или ночи, в зависимости от выбранной смены.

Я знаю, что Деб сбежала бы, если б могла, но от этого не станет лучше никому из нас. Я бы забрал ее с собой, чтобы в этой поездке рядом был человек, который не сводит меня с ума, как мама и папа.

– Возможно, все не так уж плохо, – боже, почему я сейчас плачу? – Деб промакивает глаза рукавом блузки. – Я наведаюсь к тебе, да и ты приедешь, когда сможешь. Ты ведь когда-нибудь вернешься в Бруклин, правда?

– Хм, наверное. – На самом деле я еще не думал о возвращении, потому что до этого даже не задумывался об отъезде.

Это уж слишком.

– Это уж слишком, – произношу я вслух.

– Обещай мне… – она указывает на мой телефон, – обещай мне, что не остановишься. Продолжай вести свои стримы. Ты же знаешь, насколько непостоянны фанаты. Если взять годичный отпуск… Боюсь, когда ты вернешься, выяснится, что возвращаться-то уже и не к чему.

Она права. Ее слова хлестко бьют меня по лицу, вновь пробуждая во мне пламя негодования. Ведь я тщательно распланировал следующие десять лет жизни. У меня стол завален брошюрами о разных колледжах, запланировано поступление на курсы подготовки к АОТ[11]. Я досконально продумал начало своей карьеры.

Если я уеду, пускай даже на год, то могу столько всего упустить!

– Я знаю, что это противоречит правилам и всему такому, – продолжает Деб, – но послушай: делай сюжеты обо всем, о чем только сможешь, пока «Стар-Вотч» силой не вырвет телефон из твоих рук.

Я ничего не могу сделать, чтобы изменить решение НАСА. Я ничего не могу сделать, чтобы отменить этот переезд. Единственное, чем я могу управлять, находится у меня в руках.

Искра бунтарства согревает мою душу. Это не самый умный ход, и он может навлечь на мою семью проблемы, но, возможно, в Клир-Лэйк, штат Техас, меня ждет история, которая жаждет, чтобы ее раскрыли.

«ПАДАЮЩИЕ ЗВЕЗДЫ»

Сезон 1, эпизод 10

ЭКСКЛЮЗИВНОЕ ИНТЕРВЬЮ. Дом семьи Такер приобрел репутацию места для вечеринок, когда дело касается встречи новых астронавтов, чествования заслуг или проведения торжеств. В этой серии мы посетим Грейс, Тони, Леона и Кэтрин Такер, чтобы взглянуть на их дом изнутри и узнать больше о тех жертвах, которые эта семья принесла ради проекта «Орфей». (Первый эфир 17.07.2019.)

– Добрый вечер всем нашим зрителям. Меня зовут Джош Фэрроу, и я хотел бы поприветствовать вас в новом выпуске «Падающих звезд». Сегодня я проведу для вас особенную экскурсию по дому семьи Такер. Но сначала, как мне кажется, было бы неплохо пообщаться с семьей астронавтов: Грейс Такер, ее мужем Тони и их детьми Леоном и Кэтрин. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как мы в последний раз беседовали, верно, Грейс?

– Да, и я не могу поверить, как много изменилось за столь короткое время. Хочу поблагодарить всех зрителей за помощь. Без вашей поддержки, тысяч звонков и электронных писем членам сената и конгресса… Скажем прямо: возможно, мы бы здесь сейчас не сидели.

– Что ж, я сам не сказал бы лучше. Итак, в прошлый визит сюда мы взяли небольшое интервью у Грейс на этом самом диване, но поговорили только о делах. А мне хотелось бы узнать больше о вашей семье. Леон, с такой матерью, как Грейс, тебе есть на кого равняться. Похоже, именно это ты по-своему и делаешь. Мы все знаем о твоем недюжинном таланте гимнаста – откровенно говоря, Тони как раз рассказал мне о твоей сегодняшней импровизированной тренировке в тренажерном зале. Не подумай, что я на тебя давлю, но некоторые из наших фанатов хотят знать, не увидим ли мы тебя в ближайшее время на соревнованиях?

– Я… не уверен. Раньше я лишь раз участвовал в спортивных состязаниях. Все еще ищу подходящего тренера. Кэт затащила меня в гимнастический центр в Хьюстоне сегодня утром, и я немного позанимался на кольцах, попрыгал на матах и… несколько раз приземлился лицом вниз. Сомневаюсь, что смогу выступить достойно.

– Мой брат слишком скромничает. Понимаете, в Индиане Леону было гарантировано место в элитной команде США по гимнастике в его возрастной группе. Но когда мы переехали сюда, нам всем было сложно вновь войти в нужный ритм. К тому же наша новая школа намного более продвинутая – я имею в виду в плане учебы. Если подытожить, мы уверены, что у него еще есть перспективы для выступления на соревнованиях.

– Приятно это слышать – и мне нравится, как вы поддерживаете друг друга. У нас с сестрой тоже разница в год, но между нами всегда было больше конкуренции, чем дружбы! Прежде чем уйти на перерыв, я хотел бы сообщить зрителям, что мы получили от фанатов несколько видеозаписей с тренировкой брата и сестры Такеров. Наши зрители могут увидеть их на «Стар-Вотч. TV». Там вы можете также прочитать нашу статью о том, как многообещающая карьера Леона на поприще гимнастики чуть было не оборвалась за несколько лет до возможного старта Олимпийских игр сборной США. Конечно, он не единственный член семьи, чья жизнь и карьера оказались затронуты миссией «Орфей». Купив полную подписку на «Стар-Вотч», вы получите доступ к новому мини-сериалу, в котором подробно рассказывается о членах семей наших астронавтов и мечтах, от которых им пришлось отказаться.

Глава 4

Выходные пролетают очень быстро. Слишком быстро. Несколько дней назад я и не думал, что покину свой уютный уголок: спальню с крошечной книжной полкой, двуспальной кроватью и магнитофоном. А теперь это вводит меня в настоящий ступор. Неужели я все-таки оставляю Бруклин?

– Послушай, приятель, – начинает папа.

Ненавижу, когда он меня так называет. Именно поэтому продолжаю дальше изучать свое блюдце с мороженым, по привычке болтая ногами, которые слегка прилипают к каменному полу.

Сколько себя помню, это кафе было неотъемлемой частью моей жизни. Здесь всегда подают одни и те же четыре вида фирменного мороженого. В отличие от большинства заведений Бруклина – по крайней мере, новой его части – это место без особых излишеств. Мороженое летом. Суп зимой. Обычно и то и другое действительно согревало мое сердце.

Однако сегодня тяжесть в моей груди слишком велика. Бывает такая боль, которую не может унять даже мороженое.

– Просто знай, что… Я все понимаю. Знаю, насколько это сложно. Мне пришлось расти в военной семье – родители возили меня с собой повсюду, и я возненавидел такую жизнь всеми фибрами души. Я сильно обижался на них за это и догадываюсь, что ты тоже чувствуешь обиду, но, надеюсь, однажды ты все поймешь.

– Я тоже надеюсь… – начинаю я, не зная, как выразить всю ту бурю чувств, что бушует у меня в груди… как преподнести это так, чтобы он хоть раз серьезно отнесся к моей работе. – Надеюсь, ты понимаешь, чего мне это стоит. Я знаю, ты всегда считал мои стримы просто хобби, и вряд ли твое мнение хоть как-то поменялось. Ты их даже не смотришь. А значит, не понимаешь, сколько времени я на них трачу. Ты не видишь всех папок, которые хранятся на моем жестком диске, – это портфолио, которое поможет мне поступить в школу журналистики, там все мои исследования для научных работ, чтобы оплатить обучение в колледже. Мне пришлось вкалывать в поте лица, чтобы привлечь подписчиков, поэтому просто взять и отказаться от всего сразу… это просто отстой.

– Ясно. – Папа проглатывает большой кусок мороженого. Я следую его примеру. – Для начала мне надо было быть с вами более честным. Тогда у вас появилась бы возможность как-то все спланировать. Я понимаю, что ты думаешь, – хотя не представляю, откуда у тебя этот ген планирования, которого нет у нас с твоей мамой. Мне над этим еще предстоит работать. Но мне нужно, чтобы ты занялся делом и помог маме сделать то же самое, хорошо?

Я пожимаю плечами. Этот вялый жест – максимум, что я в состоянии ему сейчас предложить.

Отодвинув в сторону блюдце с остатками мороженого, я в последний раз окидываю взглядом небольшое кафе. Мне будет не хватать его липкого пола, потолка с влажными пятнами и огромного пластикового рожка с мороженым на витрине – краска на нем потрескалась, но по ночам он все еще испускает жутковатое сияние.

Прямо сейчас грузчики у нашего дома таскают в грузовик ящики. Ящики, куда упакована вся моя жизнь, уже совсем скоро отправятся в путешествие по просторам страны. Я вздыхаю, внутри все сковывает холодом от съеденного мороженого. Мое плечо сжимает твердая рука.

Голос отца падает до еле слышного шепота:

– Я тоже буду скучать по нашему дому.

– До сих пор не могу поверить, что ты встретишься с астронавтами, – вздыхает Деб, пока папа загружает чемоданы в багажник машины. – Познакомишься с Грейс Такер и Марком Бэнноном. Может, поболтаешь с ними. Или даже потрогаешь…

Я закатываю глаза.

– Думаю, не стоит торопить события. Они ведь вдвое старше меня и постоянно светятся в новостях.

– Ой, ладно тебе! – Она хлопает меня по руке. – Ты ведь понимаешь, о чем я.

Мысль о встрече с Марком Бэнноном, одним из первых космонавтов, выбранных для этого проекта, мгновенно вгоняет меня в ступор. Я посвятил ему выпуск, где основное внимание уделил тому, как он защищал космическую программу. Это было еще до того, как стало известно, получит ли «Орфей-5» необходимое финансирование, чтобы отправиться в полет. После этого у меня появилось множество новых подписчиков – наверное, тех самых, которые жалуются, что я больше не делаю подобных сюжетов.

Я знал его как человека с внешностью Халка, который почему-то всегда выглядел готовым к съемкам. Он отличался энергичным, страстным характером, напоминая этим астронавтов «Аполлона», и мне было интересно, верны ли слухи о том, что он и Грейс борются за одно и то же место в миссии «Орфей-5».

Я вспоминаю интервью Грейс в «Падающих звездах», которое смотрел исключительно в познавательных целях – ну, возможно, еще потому, что у меня вызвали легкий интерес эти новые псевдозвезды, и в ее упорном стремлении к цели чувствовалось нечто вдохновляющее. Как сдержанно она себя вела, когда Джош Фэрроу хотел вытянуть из нее какие-нибудь подробности о трениях, якобы возникших между астронавтами!

Наверное, в марсианской миссии есть что-то особенное. Может быть, за всей этой мишурой скрываются настоящие, живые люди. Настоящая история. Я ощущаю, как внутри меня вновь разгорается искра возбуждения. Кровь начинает пульсировать в венах.

Открываю на смартфоне последний выпуск «Тайм» и сразу натыкаюсь на радостные лица семьи Такер. Деб, злостная нарушительница личного пространства, неслышно подкрадывается ко мне сзади.

– Боже, какие они красивые, – вздыхает она.

Мой взгляд падает на их сына Леона Такера. От вида его пронзительных глаз мой пульс учащается. Да, Деб верно подметила.

– Представь нас на этой обложке? Меня и моих родителей. У нас ничего не выйдет. – Я откашливаюсь. – Знаешь, как бывает в фильмах или в книгах, когда главный герой меняет школу и беспокоится о том, что не сумеет вписаться в новую среду и завести друзей? А я… Я вообще ничего подобного не чувствую.

Она спокойно смотрит на меня, слегка приподняв бровь. Что ж, я продолжаю:

– Подружусь я с кем-то или нет, черт его знает. Люди, как правило, отстой, но главное, что моя семья просто не впишется. Мама так сильно волнуется, что почти не выходит из дома, разве что прогуливается по Проспект-парку. Они часто ссорятся с папой после того, как он подал заявление. Остальные астронавты куда круче моих родителей, и их дети тоже. Я что, гимнаст олимпийского уровня, как Леон Такер? Я себя чувствую каким-то… ущербным.

– Кэлвин, у тебя около полумиллиона подписчиков на «Флэш-Фэйм». Ты делал репортажи, которые в буквальном смысле повлияли на результаты выборов. И даже если тебе придется от этого отказаться, ты все равно получил шанс в семнадцать лет пройти стажировку в «Баззфид» – а они не разбрасываются такими предложениями направо и налево. – Деб кладет руку мне на плечо и делает паузу, чтобы я переварил сказанное. – Никакой ты не ущербный, малыш. Вы сможете туда вписаться. Я хочу сказать, все вы. Но тебе тоже придется немного пойти навстречу. Ты должен поддержать эту миссию – я имею в виду, что после того дерьма, в которое за последние годы превратилась Америка, у нас в кои-то веки появилось что-то вызывающее гордость, вокруг чего можно сплотиться. Мы летим на гребаный Марс! И НАСА придумает, каким образом ты и твои родители сумеете нам помочь.

– Я понимаю, – отвечаю я.

И надо признаться, я действительно это понимаю.

В этот миг от величия будущей миссии у меня захватывает дух. Стать частью истории, сыграть, хоть и крошечную, роль в таком масштабном научном проекте!

Я тихонько говорю, чтобы родители не услышали:

– Я думал, что, если не буду обращать внимания на все случившееся за последний год… Не знаю, наверное, я считал, что если не буду верить в…

– В то, что твоего отца выберут?

– Нет, я не об этом. Я думал, что если не буду предаваться глупым мечтам и заставлю свою семью считать все это пустыми фантазиями, то останусь реалистом, который поможет… поддержать отца, когда он в конечном итоге получит сокрушительный отказ.

– Благородно, – кивает она. – Но ты не обязан это делать.

– Приходится, – отвечаю я. – Мне хочется, чтобы все было… правильно. Чтобы люди были счастливы.

– Но иногда это оборачивается против тебя. Помнишь, ты рассказал мне о Джереми, – решительно говорит Деб, – мне пришлось держать тебя за руку и учить дышать, когда я узнала о твоей измене? Но ты не мог просто меня бросить – тебе обязательно нужно было провернуть все так, чтобы не нанести ущерба моим нервам и сохранить наши отношения.

– Ты все еще злишься?

– О господи, – ухмыляется она. – Снова за свое! Нет, если бы я еще злилась, я не стала бы болтать с тобой, Кэлвин.

Деб сжимает меня в объятиях, окутывая сладким цветочным ароматом. Это не розы или лаванда, а больше похоже на запах ароматической свечи в чаше с душистой смесью из засушенных лепестков. Это меня немного утешает. Однако я не в силах заставить себя обнять ее в ответ.

– Но ты не мог по щелчку пальцев исправить наши отношения, – продолжает она. – Мне просто нужно было время. Точно так же ты не можешь помочь своим родителям.

Я кладу голову Деб на плечо, и слезы скатываются ей на рубашку.

– Итак, давай составим план, – говорит Деб, помолчав минуту. – Нам остался всего год до окончания школы, если ты, конечно, не облажаешься, что испортит все мои планы, поэтому, прошу тебя, не вздумай. Все зависит от того, когда у нас будет выпускной, но жилье мы сможем подыскать уже в мае. У меня есть работа, твоя семья к тому времени, возможно, разбогатеет, и мы сможем вместе снять квартирку в Бруклине.

– И где же мы ее найдем?

– Не знаю, может, хватит на какую-нибудь конуру в Бэд-Стей? Да хоть на Кони-Айленде, без разницы. Мне просто нужно куда-нибудь свалить отсюда.

В ее голосе такое отчаяние, что я пугаюсь.

– Деб, что происходит?

Повисает молчание, и у меня душа уходит в пятки. Обычно Деб вовсе не нерешительная. Она не такая.

– Просто в последнее время дела у нас совсем не ахти, – произносит она наконец. Это явное преуменьшение. Ее голос снижается до тихого шепота: – Ладно, на самом деле просто жесть. Мои родители теперь все время дома, с тех пор как отца уволили. Чертова безработица…

– Мне казалось, он собирается открыть собственное дело, разве нет? – спрашиваю я. Отец Деб раньше работал дизайнером в большой корпорации и объявил, что увольнение – прекрасный предлог для открытия собственной дизайнерской фирмы.

– Да, было такое. У него есть несколько клиентов, он напечатал визитки и тратит пособие по безработице на новые компьютеры и софт, но пока еще даже не зарегистрировал компанию. Мама постоянно с ним ссорится, потому что иметь доход и получать пособие – это незаконно, но, блин, нам по-прежнему едва хватает денег, чтобы свести концы с концами. – Она откашливается. – Они взяли у меня деньги. Немного – на продукты, аренду и прочее.

– Это нечестно, – возмущаюсь я. – Ты ведь пашешь как вол!

– Знаю, знаю, но они в чем-то правы – в семье только у меня есть стабильный заработок, а они так долго обо мне заботились, поэтому, мне кажется, нужно им немного помочь. Но, Кэл, я понятия не имею, есть ли у нас сейчас медицинская страховка.

– И ты думаешь, что просто возьмешь вещички и свалишь от них в следующем году? Как ты вообще собираешься накопить денег, если их у тебя забирают?

Она медленно и тяжело вздыхает.

– Еще не знаю. Но я что-нибудь придумаю, даже если придется распилить батарею у себя в комнате и прятать зарплату там.

– Не волнуйся, – твердо произношу я. Есть лишь один способ все это уладить. – Я вернусь так быстро, как только смогу. Если можешь, просто подожди, пока я не окончу школу. Мне тогда будет восемнадцать; в моем списке много заведений, куда я мог бы поступить. Нью-Йоркский университет, Университет Сент-Джонса, Колумбийский – мне, наверное, понадобится грант для этого, но думаю, что у нас все получится.

– Кэл, милый? – перебивает нас мама и кивает на авто. Ее лицо окаменело, будто она мучается от боли. Я знаю, она грустит. И понимаю, что ей ненавистна сама мысль о том, чтобы покинуть наш дом. Можно заметить, как она напрягает плечи и едва ли не скрипит зубами.

И еще меня бесит, что мне хочется умолять ее никуда не уезжать и позволить мне тоже остаться. Пусть папа сваливает в гордом одиночестве.

– Вы уже готовы попрощаться?

– Мы не обязаны это делать, – говорю я. Мой голос еле слышен, но даже отсюда видно, как смущается Деб. Но я должен это сказать: – НАСА заставляет переехать отца. Нам всем вовсе не обязательно это делать. Это несправедливо – ты хоть гуглила, что из себя представляет Хьюстон? Ведь это помойка.

– Поверь мне, гуглила. Городок Клир-Лэйк на него совсем не похож, хотя по-своему красив, как и все пригороды. И мне кажется, я понимаю, зачем это нужно. Почему всех заставляют переезжать в тот же самый город, где жили первые астронавты. Стоит зайти на «Фейсбук», как сразу видишь: все мои друзья по колледжу только о них и пишут. И хотя мне очень грустно уезжать из города, в котором я прожила сорок три года, это необходимо. Мы должны сделать это ради твоего отца. – Ее пушистые каштановые локоны спадают волной, закрывая половину лица. Мама кладет ладонь мне на плечо и одаривает привычной сдержанной улыбкой. – К тому же, – добавляет она, – учитывая характер твоего отца, уверена, его выгонят уже через неделю.

Мы смеемся, но вскоре смех сменяется неловким молчанием, и я понимаю: нам пора. Лишь одна поездка отделяет нас от новой жизни. А значит, у меня есть еще три дня и двадцать четыре часа дорожной тряски, чтобы придумать, как жить дальше в городке астронавтов.

Перед тем как сесть в машину, я сжимаю Деб в объятиях и целую на прощание. Я делаю это неловко и второпях, отчасти из-за спешки, а отчасти из-за того, что мама не сводит с нас глаз.

– Я люблю тебя, – признаюсь я.

– Знаю, – улыбается Деб.

Я устраиваюсь на заднем сиденье машины и опускаю стекло, смакуя последние пару минут вместе со своей лучшей подругой. Но мы ничего друг другу не говорим. В самом деле, что тут еще сказать?

Только одно: до свидания.

Когда мы отправляемся в путь, я принимаюсь искать в интернете любую информацию о программе «Орфей», какую только можно найти. Ее цели и значение для нашей страны – то есть на что она действительно нацелена, кроме как развлекать скучающую публику. «Орфей-5» доставит шестерых астронавтов на Марс, где они построят временную базу, проведут небольшие раскопки согласно тщательно продуманным планам и организуют ряд научных экспериментов. Вскоре после этого в путь отправятся «Орфей-6» и «Орфей-7», чтобы транспортировать на Марс припасы для поддержания постоянной жизнедеятельности базы, в то время как «Орфей-5» полетит обратно к Земле, унося на борту тонну образцов почвы и горных пород.

Я переключаюсь на статью «Тайм» и подмечаю особенности семейного портрета Такеров. Их взгляды направлены на меня; лица скрывают эмоции. Я пытаюсь обнаружить следы паники, но замечаю лишь сдержанное волнение. Умело сыгранное волнение. Двое детей Грейс Такер хорошо играют свои роли – сын Леон, серьезный будущий олимпиец (в высшей степени сексуальный, что сразу бросается в глаза), и Кэтрин, его не по годам развитая сестра.

Это заставляет меня задуматься… А какая роль достанется мне?

В статье оказалось еще несколько общих семейных фотографий, сделанных в духе шестидесятых годов. Они очень напоминают фото из старых журналов, которые мне довелось листать. Благополучная семья, собравшаяся вокруг маленького телевизора в деревянном корпусе с уродливой антенной.

– Ты много знаешь о шестидесятых? Например, о миссии «Аполлон»? – спрашиваю я.

Отец умышленно дергает руль, уводя машину в сторону, и принимает шокированный вид. Я закатываю глаза. Мама качает головой, но предпочитает на этот раз не устраивать ссору.

– Ты спрашиваешь о шестидесятых? Спрашиваешь меня, а не Сири?[12]

– Папа, Сири уже никто не пользуется. Хотя ладно, я тогда сам сейчас посмотрю, – хмыкаю я, зная, что теперь-то он точно на крючке.

– Понятно, что это все происходило еще до моего рождения, но шестидесятые и начало семидесятых были золотым веком космических полетов. – Я ловлю его взгляд и даже отсюда вижу, как в глазах отца загораются искры. – Видишь ли, астронавты поселились в Клир-Лэйк и прилегающих районах, жили там все вместе, вместе веселились и оплакивали погибших, и в конце концов некоторые из них смогли «отправить Америку» на Луну и обратно. Ничего подобного раньше не происходило. Я знаю, вам плевать на «Падающие звезды», но уже тогда город кишел журналистами. В дни запусков нельзя было проехать по улице из-за всех этих пикапов прессы и толп фанатов. Будто в чертовом Голливуде.

– По-моему, ты мне как-то показывал газеты со статьями об этом.

– Я храню самые лучшие выпуски. Хотя, думаю, ничего хорошего им не светит. Но Америка тогда была просто одержима астронавтами. Вся страна затаила дыхание, когда познания в математике и безусловный талант спасли команду «Аполлона-13» после взрыва, который мог стоить им жизни. И люди рыдали, когда экипаж «Аполлона-1» заживо сгорел на испытательном стенде из-за неисправного провода и атмосферы, насыщенной чистым кислородом. – Какое-то время после этих слов в машине царит тишина. – Все они были настоящими американскими героями.

Я завороженно слушаю его рассказ. Оказывается, отцу это так интересно, а я и не знал. У него было несколько книг по этой теме; и ему явно нравилось летать на самолетах… Вот почему предстоящее путешествие длиной в восемь миллиардов миль привело меня в такое смятение. Неужели он действительно об этом мечтает? А я никогда не обращал на это внимания.

– Это круто, папа.

– Ты так думаешь?

Мама смеется и мягко кладет руку отцу на колено. Я чувствую, как между нами устанавливается некая связь. Становится теплее на сердце, и на какое-то мгновение мы все улыбаемся. Я припоминаю, когда в последний раз нам было так хорошо от общения друг с другом. Никаких криков. Никаких хлопающих дверей и громкой музыки, которая бы все заглушала.

Понимаю, долго это не продлится. Я хорошо знаю родителей, поэтому задаюсь вопросом: правда ли мы счастливы или просто смирились с неизбежностью? Однако я просто наслаждаюсь моментом и выискиваю в Сети старые фотографии папарацци и ролики «Падающих звезд». Меня интересует выражение лиц участников: четкое, отработанное и безупречное. Неужели они так хорошо притворяются? Или действительно рады во всем этом участвовать? Пытаюсь отыскать хоть какие-то недостатки, но не могу понять, что скрывается за этими декорациями. Пока мне на глаза не попадается откровенный снимок с одной из вечеринок – похоже, очередная тусовка в доме Такеров. На фото Грейс красуется в облегающем красном коктейльном платье элегантного фасона; она так искренне улыбается, что волей-неволей хочется к ней присоединиться. Но на заднем плане…

– Леон, – произношу я.

Мама оборачивается.

– Что такое?

– О, ничего. – Я возвращаюсь к фото. – Просто задумался.

Он сидит на диване, его лицо освещено сиянием экрана телефона. Леон смотрит мимо камеры, наблюдая за разворачивающимся зрелищем. Вид у него задумчивый, что привлекает мое внимание.

«Он интересен мне исключительно с журналистской точки зрения», – мысленно напоминаю я себе, хотя вид прищуренных глаз Леона и четких очертаний подбородка пронзают мое сердце. Конечно, в Леона легко влюбиться из-за безумно смазливой внешности, но больше всего меня притягивает выражение лица этого парня.

В этих глазах горит огонь, и во мне разгорается надежда – возможно, он такой же циник, как и я. У меня перехватывает дыхание, рука непроизвольно тянется к фотографии. Вероятно, это просто разыгравшееся воображение, но я еще надеюсь, что в этом городке хоть кто-то может стать моим союзником.

А может быть… и не только союзником.

Глава 5

Что ж, хвалите меня: я пережил двадцать четыре часа поездки на машине. Две ночи подряд пришлось провести в паршивых отелях – поверьте, самый достойный отель в Хиггинсвилле, штат Миссисипи, по нью-йоркским стандартам в лучшем случае лишь трехзвездочная халупа с отрицательным рейтингом. Я выжил, ночуя в одном номере вместе с родителями, в крохотных комнатенках с тонкими стенами и двумя двуспальными кроватями.

Мне пришлось пройти, образно выражаясь, через ад, и что в награду? Натуральный ад по прибытии. Клир-Лэйк, штат Техас, температура за бортом – девяносто два градуса[13].

Я выхожу из машины и окидываю взглядом свой новый дом. Здесь жарко и влажно – влага липнет к телу, оседает на веках и в легких. Мы заехали в парк размять ноги и ждем, когда представитель НАСА покажет наш новый дом.

В парке нашлись качели, несколько лошадок-качалок и старая металлическая горка на подстилке, засыпанной древесной стружкой. Я пытаюсь представить детей астронавтов, участвовавших в программе «Меркурий» в начале шестидесятых, – кажется, их звали «астродетки», – играющих в этом же самом парке. Перед глазами у меня встает картинка с идеальной мамой, одной рукой удерживающей младенца, а другой толкающей качели (напоминающие пластиковый пояс для сумо) с еще одним малышом.

В этой суматохе, пропитанной жарким маревом, я задаюсь вопросом: часто ли жены астронавтов притворялись перед камерами? Делали радостное лицо, поправляя макияж между сменой подгузников и фотосессиями. Астронавты должны были решить свою задачу – им предстояло отправиться на Луну, – но их женам было еще труднее. Им приходилось приспосабливаться, растить детей, заботиться о доме, лужайке, садах, готовке, вечеринках – и все это с безупречным макияжем.

«Астродетки», должно быть, так же хорошо играли свою роль – неугомонные, когда это требовалось журналам, а в другое время – спокойные и умиротворенные. Не удержавшись, я издаю тихий стон, подумав о том, что мне теперь тоже придется в этом участвовать.

– Кэл! – раздается оклик отца. Он в хорошем расположении духа, что можно назвать единственным плюсом во всем этом душном, потном кошмаре. – Парень из НАСА сейчас подъедет.

Папина улыбка снова напоминает, что в нашей семье прекратились ссоры. Похоже, мы вернулись к некой псевдонормальности, существовавшей до начала всей этой эпопеи с НАСА. Ладно, у отца хватает причин для счастья, но почему мама тоже улыбается? Неужели потому, что не хочет разрушить его хрупкое счастье? Она что, подавляет свои истинные чувства? Былую тревогу по поводу того, что придется уехать из Бруклина, и раздражение из-за новых обязанностей, которые навалятся вдобавок к пятидесяти часам в неделю, которые она тратит на программирование? Современные жены астронавтов не похожи на своих предшественниц из шестидесятых – чопорных, безупречных, спокойных и здравомыслящих, – но определенные ожидания всё же остаются.

Или она на самом деле… счастлива? Лелеет какие-то надежды?

От этой мысли на меня накатывает тошнота. Ведь мама должна быть на моей стороне!

«Парень из НАСА» выходит из машины и быстро направляется к папе. Он очень собранный: с короткими, но тщательно уложенными светлыми волосами, в застегнутой на все пуговицы клетчатой рубашке без галстука, серых брюках и коричневых ботинках. Он не в шортах, и от этого я потею еще сильнее. Техасцы что, совсем невосприимчивы к жаре?

Незнакомец пожимает мне руку, как только я к ним подхожу.

– Брендан, – коротко представляется он. – Ты, должно быть, Кэлвин-младший.

Я слабо улыбаюсь.

– Вот Кэлвин, – говорю я, указывая на отца. – А меня зовите просто Кэл.

– Понятно. Что ж, хочешь увидеть свой новый дом? – спрашивает он. – Приготовьтесь: НАСА приложило изрядные усилия, чтобы вернуть ему былой ретрошик.

Он на мгновение закатывает глаза, но его ухмылка говорит сама за себя: может, это и чересчур, но оно того стоило.

В целом городок совсем неплохой. Даже милый. Можно сказать, исторический. Только исторический в другом смысле – это памятник современной истории. В Бруклине есть дома, построенные сто пятьдесят лет назад – даже в нашей квартире сохранились деревянные полы из начала XX века.

Мы подъезжаем к нашему будущему дому: у него симпатичный газон, а вдоль стен – аккуратно подстриженные кусты. Здание подновили совсем недавно, поэтому краска до сих пор отливает глянцем. Окна сверкают чистотой, на почтовом ящике выгравирована наша фамилия.

Здесь все по-настоящему, не то что в парке. В рассказах и на картинках все казалось идеальным.

А тут… все и правда идеально. И папа тоже это ощущает, улыбка сползает с его лица – сменяясь выражением чистого, незамутненного удивления. Если уж я так себя чувствую, можно лишь догадываться, какие мысли сейчас проносятся в его голове.

– Уверен, вы в курсе, что у нас тут есть… некоторые проблемы со СМИ, – говорит Брендан, отпирая дверь в наш новый дом и входя внутрь. – В основном это касается местных новостей, журналисты оттуда пытаются отыскать что-нибудь погорячее. И есть несколько любителей, которые хотят продать отснятый материал «Стар-Вотч» – это натуральный монстр, ко встрече с которым вам нужно хорошо подготовиться. Но есть строгие правила, даже для «Стар-Вотч»: они получили полные права на съемку в домах астронавтов – в разумных пределах, конечно, – и на космической станции, но в любом случае это ваш дом. Вы сами решаете, впустить их, оставить за дверью или выгнать взашей.

Мы с Бренданом улыбаемся. Знание, что у нас есть четкие границы и возможность хоть и небольшого, но контроля над своей новой жизнью, немного успокаивает.

– Так почему же сейчас здесь никого нет? – спрашивает папа, на его лице отражается разочарование. Как будто он даже предвкушал нападки со стороны прессы.

Брендан смеется.

– НАСА как раз сейчас проводит пресс-конференцию, где освещает важные новости программы, поэтому все камеры собрались в городе. Пресс-служба обманом заставила их думать, что мы объявим там имя последнего астронавта; по сути, именно поэтому они сразу на вас здесь не набросились. Не волнуйтесь, сначала мы дадим вам спокойно обустроиться.

Даже отсюда я слышу вырвавшийся у мамы вздох облегчения. Когда наши взгляды встречаются, на ее лице появляется легкая улыбка. Даже если папа не полетит, это будет захватывающее приключение.

– Все, кто работает в НАСА, сталкиваются с такими проблемами? – спрашиваю я.

– Ну, я от внимания журналистов не страдаю. Поскольку новости об образцах почвы, над которыми я работаю, не вызывают особого восторга. – Он хихикает, пронзительно фыркнув в конце. – Однако всем астронавтам приходится иметь дело с прессой. Они… то есть вы… вызываете особенный интерес.

– Мне кажется, работа с образцами почвы тоже может быть интересной, разве нет?

– Моя команда именно так и думает, но я сомневаюсь, что широкая публика с нами согласится. По крайней мере пока. – Он пожимает плечами. – Марсоходы присылают тонны отличных данных, но сделать они могут не слишком много: первые образцы у нас появятся после полета «Орфея-6», и только тогда мы сможем провести настоящие тесты, изучить почву в лаборатории и тому подобное.

Если я что-то и знаю о «широкой публике», так это то, что ни один самоучка, подвизающийся в области СМИ, не знает, что действительно ее интересует. Иногда, конечно, стоит действовать методом «проб и ошибок», но неудивительно, что «Стар-Вотч» предпочел гламур и престиж… марсианской грязи.

Пройдя за ним внутрь, я первый раз вдыхаю прохладный воздух. От этого кожу мгновенно начинает покалывать. Помещение выглядит стерильным, новехоньким. Чужим.

Отец расхаживает по гостиной, где на буфете в духе середины прошлого века возвышается новенький телевизор. Напротив журнального столика в стиле ретро расположился светлый плюшевый диван, по бокам которого стоят два ярких кресла.

Ладно, согласен, это довольно крутой дом.

Винтажная вычурность здесь везде сочетается с современной техникой. На книжной полке стоит виниловый проигрыватель, а сбоку примостилась коллекция старых пластинок. «Стар-Вотч» действительно пошли ва-банк, чтобы создать этот ретродизайн. Если бы вместо проигрывателя здесь оказался магнитофон, я бы примчался сюда только ради него.

– Газон перед домом – весь ваш. На холодильнике висит записка с номером местной полиции. Журналисты тут обычно не сильно докучают, но по мере приближения к запуску «Орфея-5» ситуация усугубится.

Я наслаждаюсь мгновениями покоя, зная, что он не продлится, и направляюсь за Бренданом в свою комнату. Бросаю сумку на новую кровать, объявляю во всеуслышание, что собираюсь переодеться, и закрываю дверь. Затем подхожу к комоду – я сразу решаю, что там будет стоять мой кассетник, – и тяжело опускаюсь на пол, прислонившись к комоду спиной.

Делаю несколько глубоких вдохов. Признать, что мне нравится наш новый дом – и даже сам этот город, – словно отказаться от своей старой жизни.

Я достаю телефон и открываю приложение «Флэш-Фэйм». А затем закрываю. Мне известны правила, ведь я прочитал папин контракт: «Чтобы соответствовать сюжету, установленному ведущим и продюсерами «Падающих звезд», нельзя публиковать потоковое или записанное видео без предварительного согласия и указаний ООО «Стар-Вотч Медиа»».

Значит, они не настаивают, чтобы я закрыл свои учетки в соцсетях, однако хотят их контролировать – что еще хуже. Ноющая боль внутри усиливается, и я набираю сообщение для Деб:

«Думаю, я так и поступлю. Технически я ведь ничего не подписывал, ведь так? Они не могут подать на меня в суд или еще как-то прицепиться, правильно?

…Правильно?»

Я планировал сделать апдейт еще в дороге и сообщить подписчикам, что намечается небольшой перерыв, но в машине это сделать не получилось, а во время остановок и в гостиничных номерах конфиденциальность предполагается весьма мизерная – то есть, по сути, ее вовсе нет.

Но теперь, осознавая, что моя мечта угасает, словно свеча, я не могу заставить себя на это пойти. Я не могу… нет, я не позволю «Стар-Вотч» себя контролировать.

Я откашливаюсь и рассматриваю свое изображение в камере. Темная челка падает на глаза, волосы на затылке топорщатся. Что ж, это будет не самый лучший мой эфир, но долго он не продлится.

Как только я выхожу на связь, счетчик зрителей начинает расти. Я делаю минутную паузу, позволяя подписчикам отреагировать на уведомление, которое они все получили на свои телефоны, прежде чем начать. Улыбаюсь и комично указываю на свою шевелюру, пока количество зрителей из сотен постепенно превращается в тысячи. И это днем в среду.

«Кто все эти люди? – гадаю я. – Почему их это так волнует?»

А потом я перестаю об этом раздумывать, потому что мне нравится быть знаменитым. При мысли о том, что меня хотят заставить закрыть аккаунт, сердце пускается вскачь. Забросить все, над чем я так долго работал. К тому времени, как я вернусь в Нью-Йорк, у меня… ничего не останется.

– Привет всем, – говорю я слегка писклявым голосом. На вкладке «Зрители» отображается цифра 2000. – У меня для вас, эм, чертовски горячие новости, так что приготовьтесь.

На меня снисходит вдохновение. У меня снова есть история, которую стоит рассказать. И она моя собственная.

– Не буду затягивать со вступлением, – говорю я, решая наконец сорвать покров тайны. – Вы все начали замечать, что я уклоняюсь от вопросов, касающихся НАСА и миссии «Орфей», и теперь пора рассказать почему. Двадцатый и последний астронавт, принятый в проект «Орфей», это не кто иной, как… Кэлвин Льюис. Нет, не я, а мой отец, Кэлвин Льюис – старший. Я веду сейчас прямой эфир из Клир-Лэйк, штат Техас, куда мы только что переехали. Узнаете этот комод? А эту комнату? Нет? По правде говоря, я тоже, но если мне придется пройти этот путь, мы с вами много чего подобного насмотримся в будущем, так что будьте наготове.

Я встаю, прохожусь по комнате, а потом растягиваюсь на мягком матрасе, не забывая держать камеру высоко над головой.

– Что ж, да, возможно, я только что поведал сенсационную новость, но, если не возражаете, перейдем к деталям. Мой отец – пилот, который, похоже, и впрямь стал астронавтом, и вместо того чтобы полететь на самолете, мы всей семьей отправились в трехдневную поездку в Техас. Не врубаюсь зачем, но зато у меня теперь есть очень подробный обзор отеля «Хиггинсвилль холидэй», что расположен на шоссе 49, в Миссисипи. Как бы мне ни нравилось проводить время с предками, – тут я делаю паузу, – еще одной такой поездки мне не выдержать.

Следующие пять-десять минут я провожу, во всех подробностях (впрочем, весьма скучных) рассказывая о нашем адском путешествии, пока в дверь не заглядывает моя мама.

– Ты?.. – начинает она и резко вздыхает. – Неважно. Заканчивай и пойдем с нами на улицу. Сейчас же.

– Пожалуйста, не отключайтесь, – машинально говорю я в телефон и выглядываю в окно. Несколько машин выстроились вдоль улицы, не заезжая на нашу подъездную дорожку, а отец и Брендан стоят неподалеку, наблюдая за ними.

– М-да, как быстро. Нужно было упомянуть об этом раньше, но, возможно, я только что нарушил кучу правил. Я все расскажу вам сегодня вечером… если к тому времени парни из «Стар-Вотч» меня не прикончат. Пожелайте мне удачи.

Прекращаю трансляцию и выхожу из комнаты, не обращая внимания на грызущее ощущение в животе, что я не готов к тому, что сейчас должно произойти.

Но стоит мне выйти на улицу, как настроение меняется.

Из-за холодного кондиционированного воздуха я, наверное, забыл, какая тут погода, и жара, окутавшая мое тело, потрясает.

На асфальте возле нашей машины, слегка ошеломленный, стоит отец. Он просто пялится на улицу, а репортеры кружат вокруг своих новостных фургонов, словно мухи, заставляя камеры появляться будто из воздуха.

Мама громко вздыхает. Мы смотрим друг другу в глаза, и я вижу, как она напряжена, такое окаменевшее у нее лицо.

– Тебе лучше уйти. А я уведу папу, – говорю я, стараясь вселить в нее уверенность, что смогу все уладить, и мама бросается в дом.

Отсюда я не могу разглядеть папино выражение лица, но прекрасно вижу, насколько он напряжен. Прежде он не оказывался в центре внимания, разве что во время полетов делал объявления как второй пилот. Правда, тогда отец мог укрыться за дверью кабины. А здесь, когда солнце подчеркивает все недостатки и сомнения, спрятаться негде.

Но он хотя бы предусмотрительно надел чистую рубашку.

– Вот дерьмо, – вздыхает Брендан. – Хм, ладно. Обычно не я этим занимаюсь, но позвоню кое-куда.

На меня волной накатывает озарение. Я сделал это!

Опубликовал новость национального масштаба.

Это был небольшой акт восстания, привычное для меня дело – вспомнить хоть, как я проскользнул мимо охранников мэрии, чтобы попасть на пресс-конференцию, во время которой обратился к представителям жилищного управления Нью-Йорка в связи с жалобами на массу сломанных лифтов в проектах государственного жилья.

Но я действовал не из эгоистических побуждений. Боль у меня в животе взрывается вспышкой пламени. Это мое призвание, и я не позволю «Стар-Вотч» встать у меня на пути. Иногда приходится брать заботу о своем будущем в свои руки.

Так или иначе, именно это я и сделал.

Только не подумал о том, как это скажется на моей семье.

– Что ты собираешься делать? – спрашиваю я папу. В моем голосе слышны твердые нотки, о которых я даже не подозревал. – Мне позвать маму? Или нам самим лучше спрятаться внутри?

От прерывистого дыхания у меня начинает кружиться голова. Папа на секунду поворачивается ко мне, обдумывая вопрос, и в этот момент одна из репортеров начинает репортаж:

– Мы находимся у дома нового астронавта проекта «Орфей», Кэлвина Льюиса – старшего, чей сын стал широко известен благодаря своей популярности в социальной сети «Флэш-Фэйм». Предполагается, что Кэлвин-старший – последний астронавт, отобранный в команду, перед тем как НАСА начнет подготовку к полету «Орфея-5». Шестерых астронавтов-счастливчиков, которые станут первыми людьми, ступившими на поверхность Марса, еще только предстоит определить.

У меня ноет живот и плечи сводит от напряжения. Нужно действовать быстро, если мы хотим выбраться без лишней шумихи. Широко улыбнуться. Коротко махнуть рукой. И быстро нырнуть в дом. Но журналисты все записывают, и я не могу прокричать эту инструкцию отцу, который застыл столбом как дурак, переводя взгляд с меня на камеру и обратно.

И я понимаю почему.

Воздух со свистом выходит из моей груди.

Я понял, что они увидели мое видео на «Флэш-Фэйм». В Нью-Йорке со своим полумиллионом зрителей я почти не выделялся. Но здесь – где лишь маленькие новостные станции, – все по-другому. Эти ребята знают, что случится, когда они выложат сюжет со мной в интернет: все мои подписчики будут его смотреть. Все камеры направлены на меня.

Значит, они слетелись сюда не только для того, чтобы увидеть моего отца.

Они пришли сюда еще и по мою душу.

Глава 6

«К черту изящное бегство», – думаю я, когда папа проносится мимо меня в дом, захлопывая дверь, а я остаюсь снаружи. И все записывают камеры!

Я принужденно улыбаюсь, пытаясь представить, что это одно из моих видео. Я улыбаюсь, поскольку это единственный способ сплотить нашу семью, и надеюсь, что все камеры были направлены на меня и не успели заснять отцовскую истерику. Если он сейчас, находясь в доме, потеряет остатки самообладания (что неизбежно), микрофоны снаружи могут это уловить.

Пожалуйста, только не кричи.

Пожалуйста, не кричи.

Решив не углубляться в детали, я начинаю обдумывать нанесенный ущерб. Заставляю свои ноги двигаться – они затекли и болят от напряжения. Приклеиваю на лицо улыбку. Сначала слегка натужно, но как только мои конечности расслабляются, лицо тоже приходит в норму. Когда я подхожу к концу подъездной дорожки, моя ухмылка выглядит уже максимально естественной.

Репортерша остается на тротуаре – она знает, что ей нельзя подходить ближе, – поэтому между нами остается несколько футов. У нее образ в духе Хиллари Клинтон: безупречный синий брючный костюм. Она улыбается мне отработанной улыбкой и протягивает руку.

– Кэл Льюис, я Грейси Беннетт из «Хау-ТВ». Мы были очень взволнованы, увидев твой стрим, посвященный переезду в наши края, поскольку в Хьюстоне живет не так много суперзвезд. Поздравляю твоего отца и всю вашу семью с этим захватывающим приключением. И конечно же, мы просто обязаны спросить – стоит ли нам здесь, в Хьюстоне, ждать от тебя каких-либо обзоров? Ты будешь рассказывать нам о жизни астронавтов?

Я усмехаюсь – несколько натянуто, но сейчас все в напряжении, мне нужна передышка. Мне нужно как-то найти способ вернуть разговор к моему отцу и НАСА.

– Я, ну… я пока не уверен. Я знаю только, что мой отец очень рад присоединиться к великим астронавтам, таким как Джим Ловелл, Джон Гленн, и жить в том же городе, что и они. Это очень много для нас значит. Для всех нас.

Репортерша склоняет голову и мягко улыбается, как обычно делают собеседники, когда принимают тебя за безобидного плюшевого мишку. Я прямо вижу, как она думает: «Очаровательно». Мысленно я издаю стон.

Я пытаюсь подобрать слова, но останавливаюсь, краем глаза замечая, что к сборищу камер приближается какая-то женщина. Каблучки ее туфелек стучат по тротуару, бледно-лиловый сарафан развевается на легком ветру. Это оказывается Грейс Такер. Она снимает солнцезащитные очки, и даже я слегка впадаю в ступор от встречи с такой знаменитостью. Она поворачивается к камере.

– Грейс, привет! Что вы думаете о…

– Мы все так рады, что к нам присоединилась семья Льюис, – перебивает Грейс. – Я бы хотела сказать больше, но слишком взволнована, поскольку мне не терпится познакомить их со своей семьей. Я не могу больше ждать. Так что всем пока!

Я машу на прощание, и Грейс тянет меня за руку.

– Мы рады видеть тебя на нашей станции в любое время, Кэл! – кричит мне репортерша. – Запомни, «Х-а-у»!

Повинуясь Грейс, ухожу обратно к дому. У двери я останавливаюсь, услышав доносящиеся изнутри крики. Мы с Грейс смотрим друг на друга. Мне очень не хочется, чтобы первое впечатление о моей семье было испорчено, поэтому я говорю:

– Извините, мы не знали, что они так на нас накинутся. Родители в шоке.

Грейс кивает и улыбается, мы оба делаем вид, что она принимает мои слова за чистую монету. Затем я захожу внутрь и объявляю:

– Папа, у нас гости!

Тишина.

Узнавание.

Неловкость.

Папа проходит через эти фазы, словно по шкале со стадиями горя. Сегодня он облажался дважды. Мне хочется сказать, что я не виноват в том, что объективы камер сфокусировались на моей персоне. Что у меня не было ни малейшего желания отнимать у него хоть толику внимания. Я всего лишь хотел рассказать свою историю и не позволить подписанному им контракту этому помешать.

– О, Грейс. Или, хм, миссис Такер. – Папа подходит к двери, протягивая руку. – Приятно познакомиться.

– Мне тоже. И пожалуйста, зовите меня просто Грейс. – Она осматривает комнату и проводит пальцем по недавно отполированной винтажной пишущей машинке. – Как вам обстановка? Нужно некоторое время, чтобы привыкнуть, но здесь и впрямь красиво. В любом случае я рада со всеми вами познакомиться.

– Тут намного лучше, чем я ожидал. – Коротко махнув рукой, папа указывает на нас: – Это моя супруга Бекка и Кэл, сын.

– Бекка, – повторяет Грейс. Затем, улыбаясь, поворачивается ко мне. – На самом деле этого парня я прекрасно знаю. Моя дочь Кэт уже много лет на тебя подписана. Я слышала, что они собираются перевезти сюда вашу семью, но не знала, что это произойдет сегодня. К счастью, Кэт увидела твое видео и тут же мне рассказала. Я примчалась так быстро, насколько это было возможно. – Затем она обращается к моим родителям: – Папарацци – как их еще назвать – здесь настоящая напасть.

Папа сердито на меня смотрит.

– Ты выложил видео? Так вот почему… они знали, что мы здесь! Тебе же известны правила!

– Я решил их обойти, – слабым голосом отвечаю я. Мои щеки краснеют, и я внезапно понимаю, что на меня сейчас смотрят три пары осуждающих глаз. Мне хочется оказаться на улице, но я не могу слинять: снаружи журналисты. Может, у меня получится от них убежать? – Я все исправлю. Давайте я выйду и проверю, там они или уже убрались. П-простите.

Грейс вдогонку предупреждает меня не выходить на улицу, но мне все равно, а родители, которые потеряли дар речи, не в силах протестовать. Я не в силах больше находиться в этом доме.

Я знаю, что могу все исправить, пускай даже не представляю, каким образом.

Стоит мне открыть дверь, как в глаза бросается настоящий репортерский цирк, развернувшийся прямо перед нашим домом. Количество машин, фургонов, камер и репортеров успело увеличиться втрое. Все они тут же направляют на меня объективы камер, и я замираю, но трепет от происходящего заставляет кровь быстрее течь по венам. Это то же самое волнение, что я испытываю, когда веду свои стримы, только гораздо более сильное. Почему Америке так интересна моя персона? Только потому, что я новый персонаж в этом позорном реалити-шоу? Потому что у моего отца один шанс из четырех попасть на Марс?

Чушь какая-то.

– Эй, Кэл? – доносится чей-то голос со стороны соседнего дома.

Выглядывающая из-за спины парня девушка разевает от удивления рот:

– Боже, это действительно он!

Мои щеки заливает краска, когда я вижу двух подростков, словно сошедших с семейного портрета Такеров. Ребята сверлят меня взглядом. Они кажутся безупречными и прекрасно подготовленными к этой жизни, со сверкающими улыбками и уверенной походкой. На них идеально выглаженная школьная форма, чересчур нарядная.

– Я Леон, – представляется парень, протягивая мне руку. Поза у него слишком напряженная, а выражение лица кажется отрепетированным. – Рад встрече.

Его голос звучит чуть громче, чем нужно. Наверное, это чтобы его лучше улавливали микрофоны. Меня передергивает, но когда ты стоишь перед воплощенным совершенством – даже если сам выглядишь как потный бродяга, который не принимал душ уже несколько дней, – нужно прилагать максимум усилий, чтобы ему соответствовать.

– Я тоже рад познакомиться.

Повисает неловкая пауза. Мы смотрим друг другу в глаза, и я тону в его взгляде, едва не забыв о сотнях тысяч зрителей, которые будут наблюдать за нашим знакомством.

– Мы приехали, как только узнали, – произносит наконец девушка. – Я Кэтрин, рада с тобой познакомиться.

Нас здесь всего трое, но принятые ребятами позы столь театральны, что кажется, будто они участвуют в каком-то сценическом представлении – мы все развернулись в сторону камер. Мне становится интересно, как долго им пришлось тренироваться работать со СМИ, чтобы научиться вести себя подобным образом. Так четко и идеально взаимодействовать друг с другом.

Моя улыбка начинает блекнуть, потому что брат и сестра Такеры не похожи на людей, с которыми я хотел бы дружить.

Волнение давно сошло на нет, осталась лишь атмосфера общей неловкости.

– Верно, – говорю я. – Ну, вот мы и познакомились.

На долю секунды вновь повисает тишина, а потом Леон вдруг начинает хохотать. Мы с его сестрой внимательно за ним следим, и на короткое мгновение Леон, наклонившись, кладет руку мне на плечо. Я ощущаю прикосновение его пальцев даже после того, как он отпускает меня, и, несмотря на жару, по моей спине пробегает холодок.

– Извини, – шепчет он. – Я знаю, что из-за всех этих камер вокруг тебе очень неуютно.

– Как бы то ни было, – встревает Кэт, взяв себя в руки, ее голос теперь звучит негромко, словно она больше не выступает на публику, – видишь фургон? Это «Стар-Вотч». Они будут настаивать на интервью с твоей семьей.

«Стар-Вотч» уже здесь. Какое-то время им потребуется на подготовку. Будут ли их камеры меня снимать? Как мама справится с постоянным вниманием? Сколько нужно времени, чтобы папа потерял остатки самообладания?

– Мы тут подумали, – продолжает Леон, – между нашими домами есть тропинка, по которой репортеры не могут пройти. Можно улизнуть и спрятаться на детской площадке рядом с железной дорогой. Ну если ты, конечно, не хочешь познакомиться со «Стар-Вотч» в первый же день своего пребывания здесь…

Я оглядываюсь по сторонам и непроизвольно киваю головой, ясно давая понять, что нет, не хочу. Единственный способ исправить положение и вернуть внимание прессы к моему отцу – поскорее исчезнуть.

Ладно, отчасти дело в том, что я сам мечтаю убраться отсюда поскорее.

– Мама здесь? – спрашивает Кэтрин, и я утвердительно киваю. – Вы вдвоем уходите отсюда. Я объясню ей, что мы задумали.

Она тут же нас покидает, а я следую за Леоном в обход своего дома. Солнце освещает профиль нового знакомого, и мне становится интересно, как он умудряется совершенно не потеть. У него высокие скулы и яркие глаза, поэтому он может улыбаться, вообще не шевеля губами.

– Меня зовут Кэл, – представляюсь я. – Знаю, мы уже познакомились, но думаю, нужно сделать это еще раз и как-то иначе. Потому что там это выглядело… странно.

– Леон, – коротко бросает он, уводя меня по травянистому склону к тропинке, с обеих сторон обсаженной деревьями. Это место не похоже на рощицы, которые можно увидеть в парках Нью-Йорка, но выглядит оно не менее ухоженным.

Мы шагаем по тропинке и наконец выходим к небольшим качелям. Леон запрыгивает в одни из них, тут же отталкивается и взмывает в воздух. Я сажусь в соседние и начинаю медленно качаться вперед-назад.

– Твоя мама вроде как спасла меня от репортеров. – Я ковыряю землю носками ботинок. – Это была нелегкая задача.

– Знаю. Люди сейчас просто одержимы нами. Видимо, «Стар-Вотч» показывает нашу жизнь в драматичном свете – ну, точнее, жизнь наших родителей. Нас они обычно не достают.

Я хихикаю.

– Может, потому они не сильно заинтересовались моим отцом. Думаю, его шансы попасть на первый полет невелики.

– Почему ты так считаешь?

– Он работал пилотом в «Дельте».

Я привычно произношу эту фразу, но Леон смотрит на меня непонимающим взглядом.

– Разве это так плохо? – спрашивает он.

– Это не плохо, просто… тут все такие классные. А мой отец, конечно, умный, но ничего не умеет, кроме как управлять самолетом.

Он смеется и ударяет рукой по цепям, удерживающим мое сиденье. Я кружусь взад и вперед.

– Всего лишь управлять самолетом, м-да. Что ж, наверное, нужно как следует постараться, чтобы произвести на тебя впечатление?

Я беру паузу. Хоть мы и неплохо проводим время, меня так и подмывает спросить: а правда ли Леону нравится играть отведенную ему роль. Маска чуть треснула, когда он смеялся и качался на качелях, но… обложки журналов, интервью, переезд, ретрообстановка их нового дома… Как Леон умудряется мириться с этим, в то время как я чувствую себя как на иголках?

Но… Возможно, я не нахожу себе места потому, что тоже готов со всем смириться.

– Вот вы где, ребята. – Кэтрин бросается к нам, протягивая мне руку. – Ладно, меня зовут Кэт, и я смотрю все твои стримы.

Я слегка отстраняюсь, а затем пожимаю ей руку.

– Это было круто, – продолжает она. – Я имею в виду, что твои обзоры и «Записки Кэла» в свое время были единственной возможностью получить нормальные новости. Я начала их смотреть во время предвыборной кампании: из всех журналистов только тебе мне не хотелось врезать из-за всей этой дурацкой аналитики.

– О, спасибо. Вряд ли кто-нибудь еще так тепло обо мне отзывался, – ухмыляюсь я.

Она качает головой.

– Клянусь, скоро поумерю восторг. Просто… серьезно, ты молодец. Интервью с женщиной, разработавшей «Флэш-Фэйм», однозначно мое самое любимое. Я мечтала оказаться на ее месте.

Я поворачиваюсь на качелях и натыкаюсь на взгляд Леона.

– От тебя таких комплиментов не стоит ждать, верно? – усмехаюсь я, и он вновь смеется.

– Подловил! Со мной все в точности наоборот. Терпеть не могу ваш политический анализ и все такое. – Он закатывает глаза. – Ладно, шучу. Я смотрел твои видео, правда, через плечо Кэт.

– М-да, то есть никаких комментариев, – говорю я. – Немного же от тебя пользы.

Кэтрин наклоняется ко мне и шепчет:

– Зато я слышала, как он назвал тебя симпатягой.

Я дергаюсь назад и чуть не падаю с качелей, Леон издает возмущенный возглас, а Кэтрин заливается смехом. Былой сдержанности Леона как не бывало. Уверен на все сто: если бы на него сейчас смотрели объективы камер, он бы свалился с качелей.

– Кэт, что за черт?

Она широко улыбается.

– В общем, я просто хочу сказать, что у тебя тут целых два фаната.

– Важная информация, – бормочу я.

Мой взгляд устремляется куда-то вдаль между ними, а Кэтрин отходит еще дальше от нашего дома.

– В любом случае репортеры должны скоро отстать, раз «Стар-Вотч» взял ситуацию под контроль, – продолжает она. – В пятницу вечером у нас намечается вечеринка, и мама пригласит твоих родителей. Ты тоже обязательно приходи, даже если они позволят тебе остаться дома. Там ты познакомишься с другими астронавтами, а как только наскучат научные разговоры, ищи нас на заднем дворе с бутылкой шампанского, которую мы стащили из погреба.

– Кэт! – резко бросает Леон.

У меня захватывает дух: и это чопорные, уравновешенные и такие правильные дети Такеров! Я представляю их на заднем дворе, хлещущих шампанское из горла и смотрящих на ночное небо. Это напомнило мне о летних ночах с Деб, которые мы проводили на пожарной лестнице, с выпивкой, позаимствованной из родительского бара, – обычно это было крафтовое пиво (фигня), красное вино (редкая фигня) или скотч (еще большая фигня, но ничего так, действует быстро).

– Эй, успокойся – Кэл ведь крутой! – Кэт взволнованно подпрыгивает, стискивая руки. – Вечеринки быстро надоедают, если там нет никого твоего возраста. У всех астронавтов есть дети. Но мы будем присутствовать лишь потому, что это наш дом.

Представляю, как это бесит – торчать в компании поддатых взрослых.

– Теперь понятно, зачем вы стащили шампунь – чтобы не скучно было, – усмехаюсь я.

– Ой, ладно, – отмахивается она, – половину-то все равно выльем.

– А ваша мама не заметит пропажи бутылки? – спрашиваю я.

На мгновение они замолкают, рассматривая меня, и по моей ухмылке понимают: афера с шампанским меня скорее веселит, чем ужасает.

– Сам поймешь, когда придешь на вечеринку, – отвечает Леон.

Я встаю, отряхиваясь. Обдумывая слова Кэт, я украдкой бросаю взгляд на Леона, прежде чем он успевает это заметить. По-моему, он тоже очень симпатичный. И милый.

– Надеюсь, скоро увидимся?

Его взгляд встречается с моим, и в груди у меня оживает ноющая боль, напоминая мне о Джереми и Деб. Обо всех моих провалах и падениях.

«ПАДАЮЩИЕ ЗВЕЗДЫ»

Сезон 2, эпизод 6

ЭКСКЛЮЗИВНОЕ ИНТЕРВЬЮ. Наши продюсеры знакомятся с Кэлвином Льюисом – старшим, последним астронавтом, отобранным для миссии «Орфей». Он уже переехал в Клир-Лэйк, штат Техас, и сделал небольшой перерыв в распаковке вещей, чтобы вместе с нами и со своей коллегой Грейс Такер побеседовать о космической программе, шансах Кэлвина попасть на Марс и о том объявлении, которое застало всех нас врасплох. (Новый выпуск выходит 10.06.2020.)

– Добро пожаловать в наш захватывающий, пусть и несколько поспешный, выпуск «Падающих звезд». Я Джош Фэрроу, и мне очень приятно взять эксклюзивное интервью у последнего астронавта, отобранного для миссии «Орфей». Итак, встречайте – Кэлвин Льюис и его будущая коллега Грейс Такер. Добро пожаловать в Клир-Лэйк, Кэлвин.

– Что ж, спасибо! Надеюсь, вас не смущают эти коробки; мы приехали сюда всего пару часов назад.

– Уверяю, наших зрителей это ничуть не беспокоит. Их интересует Кэлвин Льюис – я бы уточнил, Кэлвин Льюис – старший. Хотя многие наши зрители, конечно, знают о Кэле-младшем. Должен сказать, сегодня он застал нас врасплох своим неожиданным объявлением.

– Думаю, это нас всех застало врасплох. Послушайте, нам очень жаль…

– Мы так счастливы, что Кэлвин теперь работает в НАСА. Я по своему опыту знаю, как тяжело приспосабливаться к новым условиям: мне пришлось забрать Кэт и Леона из их родной школы, а Тони из-за этого сменил работу. Мы хотим, чтобы переезд Льюисов прошел как можно спокойнее и без каких-либо эксцессов, вы согласны со мной, Джош?

– Да, конечно. Буду честен с вами, обычно я серьезно готовлюсь к интервью, но на этот раз у меня практически не было времени просмотреть пресс-релиз НАСА. Так почему бы вам не рассказать о своем опыте, Кэлвин? Последнее время вы работали пилотом в коммерческой компании «Дельта», верно?

– Да, я летал на самолетах «Дельты» около десяти лет, но карьеру начинал в ВВС – именно там я встретил свою любимую жену Бекку. Она работала в сфере кибербезопасности, поэтому по работе мы никогда не пересекались. Но одна случайная встреча, и, как говорится, полетели искры.

– Очаровательно. Знаете, что мне больше всего нравится в интервью? Возможность найти и явить миру те увлекательные черты личности человека, которых люди не видят. Надеюсь, позднее мы узнаем вас лучше, но все же мне любопытно… как вы думаете, на своем ли вы здесь месте? Что вы можете привнести сюда такого, чего не может сделать кто-то другой?

– Ух ты. Серьезный вопрос. Такое ощущение, будто я снова оказался на собеседовании, только теперь в буквальном смысле в центре внимания. Ха-ха.

– Джош? Если не возражаете, я бы хотела добавить пару слов.

– Конечно, Грейс. Вперед, продолжайте.

– Мы тут успели обсудить с Кэлвином наш профессиональный бэкграунд, и должна вам сказать, он действительно хорошо осведомлен о работе НАСА. Жду не дождусь, когда он поучаствует с нами в симуляции полета. За время работы в «Дельте» он обучил больше пилотов, чем любой другой профи в компании. Знаете, как бывает, когда вы встречаете кого-то и сразу понимаете, что он приложит все усилия для достижения цели? Я не видела такой решимости с тех пор, как познакомилась с Марком Бэнноном! Кэлвин, почему бы тебе не рассказать о том, как ты впервые понял, что хочешь стать астронавтом?

– Да, конечно. На самом деле история простая. Когда мне было около десяти лет, я посмотрел документальный фильм об «Аполлоне-11». Никому не нужно лишний раз представлять Нила Армстронга, и все мы знаем, как прославились эти астронавты, но я помню, что меня поразило то, какой новаторский подход пришлось проявить участникам космической программы. Они рассказали, что оперативная память для компьютера наведения по размеру не больше той, что находится внутри цифровых часов – а ведь это было начало девяностых, задолго до появления «умных» часов. Я тогда посмотрел на свои часы, которые могли разве что моргать и пиликать. И меня это поразило… ведь, получается, мы добрались до Луны благодаря сочетанию чистого человеческого интеллекта и решимости – плюс еще немного упрямства и храбрости. Сложно представить что-то более вдохновляющее. Ничто не вселяет в меня больше веры в человечество, чем подобные примеры. Так что, да, я привнесу в проект свой жизненный опыт и энтузиазм, но также я глубоко признателен НАСА за доблестную историю и упорство, благодаря которым оно стало тем, чем является сегодня.

Глава 7

Папа выключает телевизор.

– Как видишь, ты пропустил отличное интервью.

Это сарказм. И я его полностью заслужил. Мы смотрели шоу целиком, оно началось с удивительно подробного обзора всех новых астронавтов, которых привлекли к проекту. А вот последнего астронавта, моего папу, едва удостоили вниманием.

– Наверное, им известно об интервью, которое ты дал Грейс, поэтому тебе уделили мало времени, – предполагает мама.

Отец смеется.

– Мне нравится твой оптимизм, но ясно же, что этот парень, Джош, меня просто ненавидит. Сколько слов он сказал мне? Три?

– Гораздо больше, Кэлвин. – Мама замолкает и принимается массировать виски. – Кэл, этот репортер появился, едва ты скрылся с детьми Такеров. Он явно был зол, но растаял, как только папа рассказал эту историю. Все же у твоего отца еще осталась толика обаяния.

Мама игриво щелкает папу по уху.

– Ух. Я же говорил, мне очень жаль. Я просто устал и был не в настроении. Совсем не подумал о последствиях. Знаете что? К черту этого Джоша Фэрроу. Он просто пытался выставить тебя перед зрителями дураком, а ты взял и блеснул!

– К счастью, Грейс вовремя подбросила мне этот вопрос, – говорит папа. – На самом деле она была очень мила с нами, правда?

– Не знаю, как у нее это получается, – печально вздыхает мама. – Как только вы с ребятами ушли, она тут же принялась обучать нас правилам общения с прессой. И многому научила за столь короткое время. Но, слава богу, меня журналисты видеть не хотели. Я тогда совсем расклеилась.

– Когда-нибудь захотят, – тихо говорю я, и все радостное настроение родителей тут же улетучивается. – Вскоре они будут преследовать нас везде, куда бы мы ни пошли. На каждом публичном мероприятии. На каждой вечеринке. Неужели Джош Фэрроу так разозлился?

– Да, – отвечает папа. – Пришло время стереть с его лица это самодовольное выражение.

Эта реплика на мгновение снимает напряжение в комнате, хотя мы понимаем, что опасность еще не миновала. Мы здесь всего один день, а уже умудрились рассердить серьезных людей. Но на этот раз наша семья держит удар – возможно, это благодаря тому, что мы вместе. Здесь нет никаких отвлекающих факторов, мой единственный настоящий друг находится за тысячи миль, а я все еще не распаковал вещи, поэтому даже не могу сбежать к своей коллекции кассет.

Уходя в свою пустую комнату, я ощущаю себя каким-то странно свободным. Скованные плечи расслабились, дыхание выровнялось. Я проскальзываю под одеяло и сжимаю его в руках. Снимаю блокировку телефона, и перипетии сегодняшнего дня наконец наваливаются на меня всей тяжестью.

Как раз перед тем, как отложить мобильник, я замечаю новый имейл в своем «рабочем» почтовом ящике – созданном специально, чтобы поклонники и хейтеры не засоряли мне личную электронную почту. Достаточно одного взгляда на тему письма, как тревога всей тяжестью придавливает меня к кровати, мышцы начинают ныть, по нервной системе разносятся болевые сигналы.

ООО «Стар-Вотч Медиа»: Предупреждение о запрете продолжения противоправных действий Кэлвину Льюису – младшему.

– Твою мать, – раздается мой голос в пустом пространстве комнаты.

– На меня подали в суд, – выпаливаю я Деб буквально через пару миллисекунд после того, как она взяла трубку. – На меня подали в суд!

– Сейчас полвосьмого утра, – тяжело вздыхает она. – Что ты творишь? Я же после работы отсыпаюсь.

– О, ты закрывала смену в «Пэйпер Соурс»? Когда? В полдевятого вечера?

– В девять, но я все еще не пришла в себя. Черт.

Повисает пауза, и я понимаю, что бессонная ночь, когда я в панике перечитывал полученное письмо, вовсе не повод звонить кому-то в семь утра. Но ведь на меня подали в суд!

– Давай уже, рассказывай. Вперед. – В голосе Деб еще слышны нотки раздражения, но она решает стерпеть мою выходку, за что я ее и люблю.

– Вчера вечером мне прислали имейл от юристов «Стар-Вотч». Избавлю тебя от юридических подробностей, но основной смысл таков: если я сниму еще хоть одно видео, они подадут на меня в суд. На официальном бланке, все дела!

– Значит, на тебя пока не подали в суд, – вздыхает Деб.

– Ну, пока нет, но…

– На тебя не подали в суд. Тебе просто угрожают. Заляг на дно ненадолго и попроси родителей разобраться с этой проблемой. Может, они и не подадут в суд – я имею в виду, это будет выглядеть не ахти, верно? Крупная медиакомпания, которая прицепилась к парнишке с «Флэш-Фэйм»?

Я обдумываю ее слова. В них есть доля смысла, но могу ли я рисковать? К тому же письмо о прекращении противоправных действий развернуто обосновывало запрет на любое видео со мной, независимо от местонахождения. В одну минуту моя карьера испарилась без следа.

– Мне нельзя рисковать и продолжать делать стримы. Я знал, что они разозлились, но не ожидал такой реакции. Я весь на нервах, не могу спать и не знаю, что делать.

– Может, пробежаться?

Мы хохочем.

– Нет, давай серьезно, – продолжаю я, все еще посмеиваясь над перспективой пробежки, особенно в такую жару.

– Не знаю. Но я бы на твоем месте не паниковала. Ты лишь попал в их поле зрения, и они стараются припугнуть тебя. Слушай, Кэлвин…

– Да?

– Никогда не звони мне так рано. Чтоб больше этого не повторялось.

– Ясно, – вздыхаю я.

Положив трубку, я открываю на телефоне карту. Поблизости нет ничего интересного, а выезжать в город на нашем потасканном фургоне мне сегодня не хочется. Остается только один вариант – «Старбакс» в полумиле отсюда.

Я надеваю майку с глубоким вырезом, шорты на завязках, кроссовки и солнцезащитные очки. Это простой спортивный образ, который должен быть вполне уместен. Я выхожу на улицу, вокруг царит удивительная прохлада раннего летнего утра. Влажность будто исчезла, трава все еще искрится каплями росы, и кажется, что дела налаживаются.

Во время ходьбы я непроизвольно ускоряю шаг, привычно перебирая ногами в быстром городском темпе, но здесь некуда спешить, все время в мире принадлежит мне, а самое главное, тут нет толп туристов, через которых нужно постоянно проталкиваться. Просто супер!

Так что я приостанавливаюсь и мысленно вновь перечитываю письмо. Бланк выглядел солидно, но, может, его использовали в целях устрашения? И те юридические формулировки, которые использовали юристы, чтобы объяснить, какие правила я нарушил, никак меня не касаются. Я подписывал единственный документ: форму допуска, где говорилось, что «Стар-Вотч» может публиковать любые сделанные мной видеоролики и фотографии; это общее для всех требование.

– Привет! – раздается окрик с другой стороны улицы. – Добро пожаловать в наши края.

Это Стефани Джонассон, еще один кандидат для миссии «Орфей-5». Не могу припомнить, чем она занимается, знаю лишь, что это не имеет ничего общего с навигацией, поэтому сфера ее интересов лежит явно не в той области, на которой специализируются папа и Грейс.

– Привет. Стефани, верно?

– Ага. А это Тэг, – произносит она, указывая на своего миниатюрного шпица, который трогает лапами мою ногу. – Поздоровайся с Кэлом, Тэг.

Я наклоняюсь погладить крошечную собаку.

– О, точно! Я уже видел Тэга – о нем снимали документальный фильм для «Энимал Плэнет», да?

– О, малыш, у тебя, оказывается, есть поклонник! – обращается она к Тэгу.

Странно, когда люди разговаривают со своими питомцами, будто с людьми, но я молчу и вспоминаю ту документалку – мини-сериал о знаменитых домашних животных, в котором ненормально много времени потратили на шпица Тэга.

– Можно узнать… Не было ли у вас проблемы со «Стар-Вотч» из-за того документального фильма? Я знаю, что «Энимал Плэнет» проводили съемки на вашей территории.

– У них со всеми проблемы, – усмехается Стефани. – Да, мне запретили сниматься в документальном фильме: чтобы ни мой голос, ни лицо не попали в кадр. У них строгая политика в отношении астронавтов.

– Только астронавтов? Я думал, членов их семей это тоже касается.

– Ну, поднялся шум, но моя жена Хизер – адвокат. Ей пришлось вступить с ними в схватку, но в итоге они сдались, поэтому Хизер засветилась в фильме с нашим мальчиком. – Стефани делает паузу, и на ее лице отражается проблеск понимания. – О, дай угадаю: «Стар-Вотч» не слишком-то обрадовались, когда ты вышел в эфир? Вчера вечером я смотрела «Падающие звезды» и чуть не умерла от стыда, когда этот придурок пытался подзуживать Кэла-старшего. Но под конец прямо прослезилась – мне действительно не терпится познакомиться с твоим отцом. Кажется, он классный парень.

– Да, он такой. – Я расплываюсь в улыбке и наклоняюсь еще немного почесать Тэга за ухом.

– Скажем так, «Стар-Вотч» – это… необходимое зло. Они создают положительный образ и стимулируют интерес к программе. Когда большая часть страны так страстно увлечена космосом, легче выбить из правительства финансирование. – Она снова смеется. – Мне бы хотелось, чтобы Америка интересовалась нами по каким-то более веским причинам, но и жаловаться тоже не буду. Не беспокойся о «Стар-Вотч». Лают они сильнее, чем кусаются.

Мы расстаемся, и, хотя я все еще немного напуган, меня переполняет свежая энергия. То же самое чувство нахлынуло, когда я сидел, прислонившись к комоду. Бунт. Если это сработало с Хизер Джонассон, то и в моем случае сработает.

У меня все получится. По крайней мере, надеюсь, что так оно и будет.

Ощутив прилив сил, я достаю телефон и открываю приложение «Флэш-Фэйм». Конечно, в это время зрителей немного, но я должен все задокументировать, чтобы люди могли посмотреть позже.

Я смотрю в камеру, и мое лицо расплывается в уверенной ухмылке.

– Доброе утро! Если вы еще не подписались на «Записки Кэла», то точно захотите исправить это прямо сейчас, потому что сегодня вечером я отправлю вам полный текст полученного от «Стар-Вотч» письма о запрете продолжения противоправных действий. Да, именно так. «Стар-Вотч» угрожают подать на меня в суд, но, к сожалению для них, я не подписывал никакого соглашения о неразглашении. – Я качаю головой. – Этот проект уже достаточно попортил мне кровь, и я не позволю какому-то придурку с официальным бланком помешать мне делиться с вами правдой. Следите за моими обновлениями в ближайшее время, и если вы нацелились строчить пассивно-агрессивные комментарии в мой адрес, я бы посоветовал переадресовать их «Стар-Вотч» – они не очень хорошо воспринимают слово «нет».

Глава 8

К небольшой популярности мне не привыкать, однако такие безобидные вещи, как мои походы в «Старбакс» или покупки в «Контейнер-Стор»[14], в новости еще не попадали. «Контейнер-Стор»!

Всего несколько дней назад я бросил вызов «Стар-Вотч», и с тех пор я словно под прицелом. Мои ежедневные поездки в «Старбакс» освещаются везде – от хьюстонских новостей в одиннадцать часов вечера до «Тин Вог»[15], и на каждом интернет-сайте муссируется собственная версия той «драмы», которую мое восстание привнесло в жизнь Клир-Лэйк.

Настоящая драма состоит в том, что на каждом фото, которые публикуют все эти журналюги, у меня ошарашенный вид и всклокоченная шевелюра. И меня это не красит. Конечно, я тщеславен, но поймите – мне нужно отстаивать свой бренд.

Могло ли быть хуже? Еще как: ярко-желтые перчатки, грязные джинсы и пот, ручьем стекающий по лицу. Лопата у меня в руках поскрипывает от усилий всякий раз, стоит мне загнать ее в землю, и я не виню ее за это.

Не так я себе представлял идеальный денек.

Кэт идет к моему участку общественного сада; судя по взгляду, она восхищается проделанной мною работой.

– Это перец? – Она опускается на колени, чтобы наши головы оказались на одном уровне, а затем отшатывается: – Ты… в порядке? Выглядишь так, будто тебе плохо.

Я вытираю пот со лба не менее потной ладонью.

– Садоводство не мой конек.

– О, я вижу, – не сдержавшись, смеется Кэт. – Если тебе от этого станет легче, миссис Бэннон запрягла Леона проверить листья дыни на грибок или что-то вроде того.

Втыкаю в землю еще один росток перца – крошечный невзрачный комок листьев – и хлопаю в ладоши, пытаясь стряхнуть грязь с перчаток. Безрезультатно.

– Леон здесь? – спрашиваю я, пытаясь казаться беззаботным. Думаю, получается ровно наоборот. – Хотел поблагодарить его – точнее, вас обоих, – что на прошлой неделе вмешались и помогли улизнуть от репортеров.

– Да ерунда, забудь. Конечно, я покажу тебе, где он. – Кэт приглаживает землю вокруг последнего посаженного мной ростка. Она с сомнением смотрит на крошечный кустик, прежде чем взять мою лопату. – Как только мы его пересадим. Извини, но ты посадил перцы слишком близко. По крайней мере, так мне сказала миссис Бэннон, когда просила проверить твои успехи.

– Не может быть, все строго по инструкции! – возмущаюсь я. Кэт сверлит меня взглядом, и я вынужден сдаться. – Ладно, возможно, я что-то упустил.

– Ничего страшного, я просто их все повытаскиваю и рассажу чуть дальше. – Она смотрит на меня, ожидая одобрения, но я лишь пожимаю плечами. – Ладно, извини, я прохожу курс программирования, наверное, это сказалось на моих привычках. Я будто вычищаю твои баги в садоводстве.

Смеясь, я разгребаю землю руками, помогая Кэт исправить мои ошибки, при этом стараясь не повредить ни один из саженцев.

– Не знал, что ты умеешь кодить, – поддерживаю разговор я. – Правда, я и не мог этого знать, но все же. Моя мама – разработчик. Если нужна помощь, я уверен, она не откажет.

– О, я обязательно с ней об этом поговорю. Мама и папа мне не помогают. Я пыталась начинать потихоньку, но у меня накопилась куча проектов, которые хотелось бы осуществить. Я записываю интересные идеи, когда они приходят в голову… просто нужно немного подождать, пока я достаточно не прокачаю свои навыки, чтобы суметь перевести их в код.

Жара стоит изнуряющая, но по небу пролетает несколько облачков. Благодаря им и беседе с человеком, который не орет на меня, а нормально общается, я становлюсь чуть менее раздражительным.

Чуть-чуть.

– Часто ты этим занимаешься? – спрашиваю я, указывая на ростки перца. – Папа никогда не говорил мне, что волонтерство в общественном саду играет большую роль в жизни членов семей астронавтов.

– Да, об этом не предупреждают, когда подписываешь документы, – смеется Кэт. – Но я думаю, что это здорово. На самом деле. Пастернак, который я посадила несколько месяцев назад, уже можно выкапывать, а это… Черт, он даже не вкусный. Блин, ладно, ты прав, это отстой.

– Мне нужен перерыв, – говорю я. – Если кто-нибудь спросит, скажи, что я проверяю, каким должно быть правильное расстояние между саженцами или что-то в этом роде, это даст мне как минимум десять минут. Мне нужна небольшая передышка.

Если Кэт и догадалась, что я хочу найти изучающего грибок Леона – звучит мерзко, но я уверен, рядом с ним даже грибок становится привлекательным, – она не подает вида.

– Перерыв – это хорошо. А я, наверное, пойду и поищу твою маму. Мне и впрямь интересно, какими языками программирования она владеет, – объявляет Кэт перед тем, как мы расстаемся.

По меркам Клир-Лэйк парк просто огромный – протяженностью не меньше пары футбольных полей. По-видимому, власти сдают в аренду маленькие наделы для личного пользования, а урожай с участков побольше идет в общественный продовольственный фонд.

Я подхожу к густым зарослям винограда, и мой взгляд падает на парня, который и правда разглядывает каждый лист. Это Леон. Мое сердце наливается тяжестью, словно я и без того не успел осознать свои чувства к нему.

Подойдя к Леону, я пытаюсь выдавить из себя пару слов, но тщетно. Просто стою как столб и расплываюсь в глупой улыбке. Когда Леон поднимает голову и смотрит на меня, весь грязный и растрепанный, на мгновение мне кажется, что я никогда больше не смогу заговорить.

К счастью, я наконец подбираю нужные слова.

– Как грибок?

Не лучшее начало, но хоть что-то.

Мои щеки заливает жаркий румянец.

– Пока никаких признаков, – отвечает Леон, – но Мара попросила меня проверить еще раз. Она считает, что из-за «похолодания» на прошлой неделе температура почвы снизилась.

– Из-за похолодания? – я смеюсь слишком громко и ненатурально. – И что у вас тут считается похолоданием, семьдесят градусов?

– Ну, может, семьдесят пять…[16]

Леон встает, и какое-то время мы просто улыбаемся друг другу. С ним наедине меня охватывает покой, даже если мы мало разговариваем. Выражение наших лиц, участившийся пульс – все это вызывает приятное возбуждение по всему моему телу.

Но грань между сладостью и горечью особенно тонка, когда речь идет о влюбленности, и двое могут стоять в тишине лишь до тех пор, пока это не начинает казаться странным.

– Хорошо выглядишь, – нахожусь я.

– Да неужели?

– Ну, не знаю, наверное, тебе идет грязь? Или мне нравятся садовники? – Я делаю паузу. – Я плохо в этом разбираюсь.

– Все в порядке, не парься. – С легкой загадочной улыбкой Леон указывает на затененное место под сенью дерева, мы садимся на траву, и он достает бутылку с водой. Предлагает мне отпить, и я делаю глоток прохладной воды. Правда, она меня совсем не освежает. И ничуть не успокаивает.

– У нас так и не получилось поговорить, – замечает он. – Так странно – познакомиться с человеком, которого смутно знаешь из интернета. Моя сестра, наверное, может рассказать о тебе во всех подробностях.

– Хм… она знает только определенную часть меня. Иногда я делюсь в своих сюжетах чем-то личным, но я много работаю над ними. В любом случае парень на экране – это лишь… одна из версий меня. Та, которую я готов показать людям. Мой бренд.

Мне бы хотелось, чтобы Леон увидел меня целиком.

– Должно быть, это сложно, – говорит он.

– Тяжело всегда быть на виду. Я постоянно испытываю стресс от того, что нужно выдать оригинальный взгляд на какую-нибудь проблему или быть в курсе всех крутых событий, происходящих в городе. Поддерживать такой темп – серьезная работа, и мне кажется, что из-за общепринятого мнения, мол, «это всего лишь соцсети», люди ее не замечают.

Леон только открывает рот, чтобы ответить, но меня вдруг отвлекает вибрация в кармане. Я вытаскиваю телефон, и у меня захватывает дух.

– Вот дерьмо.

– Что случилось? – спрашивает Леон. – Все хорошо?

– Я… у меня намечалась стажировка в «Баззфид», предполагалось, что я буду освещать события жизни Нью-Йорка и продвигать их контент. Это был мой первый реальный шанс прорваться в журналистику. Сделать серьезный шаг навстречу тому, чем я по-настоящему хотел бы заниматься.

– Эм-м… почему намечалась?

– Потому что тогда я не планировал переезд в Техас. Моя подруга Деб убедила меня отправить «Баззфид» имейл, чтобы узнать, рассматривают ли они возможность удаленной стажировки или какого-то иного формата сотрудничества. От отчаяния я согласился это сделать… А теперь боюсь читать ответ.

Леон немного приближается, прикасаясь своим плечом к моему, и по всему моему телу словно проносится мощный электрический ток. Затем склоняется ближе, и я чувствую успокаивающий аромат свежей земли и специй. Не знаю, дезодорант это или одеколон, перебивающий запахи парка. Уверен в одном: этот аромат так кружит мне голову, что мое сердце изо всех сил пытается не взорваться от распирающей его горячей крови.

– Давай же, читай. Что они там пишут? – раздается взволнованный шепот Леона.

Я сжимаю в руке телефон, все еще держа его экраном вниз. Я еще не готов. Не здесь и не сейчас. Но раз уж рядом со мной Леон, набираюсь смелости, переворачиваю телефон и открываю электронное письмо.

«Привет, Кэл, я обсудил это с моим боссом, и мы определенно хотим поработать с тобой над чем-нибудь в будущем, но, к сожалению…»

Дальше я не читаю. Встаю, чтобы куда-нибудь улизнуть, но бежать некуда. У всех выходов торчат журналисты с камерами, астронавты с членами своих семей слоняются по парку… и в одиночестве я могу остаться лишь здесь.

– Мне очень жаль, Кэл. – Леон притягивает меня к себе и ненадолго обнимает. Достаточно быстро, чтобы его запах проник мне в ноздри, но слишком мало, чтобы я успел прийти в себя и обнять его в ответ.

– Все нормально. Все в порядке, – бормочу я, хотя на самом деле все совсем не в порядке. – Я знал, что это произойдет, просто не ожидал, что будет так обидно.

– Ты найдешь что-нибудь еще.

– Но это именно то, чего я хотел. Это был мой план, мой способ пробиться.

Его рука скользит по моей руке, мягко, но решительно, и я чувствую исходящие от него волны поддержки.

– Значит, просто придумай новый план.

Я смеюсь: это в тысячу раз легче сказать, чем сделать. Но отдышавшись, и сам начинаю в это верить. Есть и другие способы – просто нужно выяснить какие. Это всего лишь досадная неудача. Я втягиваю воздух и задерживаю его в груди, успокаивая нервы.

– Все равно очень жаль, – подавленно говорю я, выдыхая.

Леон кладет руку мне на спину и уводит обратно в сад. Нам давно уже никто не попадался на глаза, и если мы в ближайшее время не вернемся, это обязательно заметят. К тому же похоже, что там готовят сцену для импровизированной пресс-конференции.

Леон откашливается, убирая ладонь с моей спины.

– Можно вопрос?

– Что ты хочешь узнать? – спрашиваю я. – Я весь как открытая книга. Ну, вроде как.

Он смеется и хмурится, будто задумавшись.

– Так… ты поэтому выбрал для себя такое занятие? Ты хочешь стать знаменитым?

– Я хочу стать репортером. – Он молча смотрит на меня, и я продолжаю: – Но это еще не все. Сейчас я могу смело называть себя репортером, пускай даже выгляжу просто любителем. Я хочу сделать себе имя. Мне хочется, чтобы большие СМИ поняли, что эта новая форма репортажа важна и может иметь серьезное значение.

– Причина довольно веская…

– Думаю, мне просто нравится рассказывать истории. Мне нравится заставлять людей думать, вызывать на разговор. И еще, я не знаю… Мне нравится, когда люди меня слушают.

– Ух ты… должно быть, это приятно – знать, чего именно хочешь. – Леон неловко, почти бессознательно потирает плечо. – Но, наверное, оно того стоит. То, что ты действительно обладаешь такой властью. Людям ведь не все равно. Они к тебе прислушиваются.

Теперь уже Леон отводит взгляд, и я снова вижу юношу с журнальной фотографии: угрюмое выражение лица, отстраненный вид. Интересно, что я такого сказал или сделал, что миру явилась эта его ипостась? Мне хотелось бы улучшить его настроение, но я не знаю, чем помочь.

Я протягиваю к нему руку, но тут из усилителей, окружающих шаткую сцену в центре парка, доносится пронзительный визг. Мы отвлекаемся на какофонию. Напряжение пружиной скручивается у меня в груди.

Момент упущен.

После быстрой проверки звука и нескольких снимков для местных фотожурналистов к сцене подходит Марк Бэннон, гигантского роста астронавт. На подиуме пять или шесть микрофонов, видимо, один из них подключен к усилителям вокруг сцены, а остальные закоммутированы на местные телеканалы или «Стар-Вотч».

– Кстати о чертовых имейлах… ты не получал больше ничего от юристов «Стар-Вотч»? – интересуется Леон. – Я заметил, что ты не испугался и продолжаешь стримить.

Мы, скрестив ноги, присаживаемся прямо на землю.

– Пока ничего не приходило, – посмеиваюсь я.

– Тебя это не беспокоит? – Рука Леона на секунду тянется к моему локтю, но он тут же ее отдергивает. Даже в такую жару волоски на моих руках встают дыбом от несостоявшегося прикосновения. – Я бы нервничал. У «Стар-Вотч» крепкая хватка – никто из крупных игроков, вроде Си-эн-эн или «Нью-Йорк Таймс», себе такого не позволяет.

– Крепкая хватка? – голос у меня звучит слишком тонко, и показная бравада улетучивается с каждой секундой.

В этот момент наш разговор прерывает усиленный оборудованием голос Марка Бэннона.

– Друзья, спасибо, что вы здесь собрались. И особая благодарность Маре Бэннон, моей чудесной супруге, у которой каким-то образом хватает терпения и сил координировать волонтерские мероприятия.

Послышался чей-то смешок, а затем россыпь аплодисментов.

Марк откашливается и продолжает:

– Это была отличная неделя для НАСА. После пяти лет поисков была укомплектована основная группа астронавтов для проекта «Орфей». Наконец-то мы стали единым целым. Пока мы еще не определились, какие шесть кандидатов полетят на «Орфее-5», – он подмигивает камере справа от него, – что, насколько мне известно, усиленно пытались разузнать мои друзья из «Стар-Вотч». Но мы точно знаем одно: через двенадцать месяцев шестеро из нас полетят в космос, и мы не вернемся домой, не ступив на марсианскую поверхность.

Леон наклоняется ко мне и толкает локтем.

– Знаешь, Бэннон немного смахивает… на законченного идеалиста.

– По мере того как мы приближаемся к моменту взлета – ох, до старта около тридцати миллионов секунд, – стоит хорошенько подумать, зачем мы здесь собрались. Для чего мы все это делаем. Почему вам, – он произносит слово «вам» так, словно обращается к тебе лично, ко всем американцам и всему человечеству одновременно, – не безразличен полет?

Повисает еще одна драматическая пауза, и мне кажется, я слышу, как рядом посмеивается Леон.

– Прогресс. Да, это еще один гигантский скачок, но дело не только в нем – речь идет о новых достижениях в области освоения солнечной энергии, медицинских технологиях, исследованиях климата. Отправка людей на Марс для создания базы «Орфей» – первый шаг к достижению всех этих целей. Когда мы приземлимся – обещаю, вы запомните, где находились в тот день, на всю свою оставшуюся жизнь.

Он уходит со сцены под гром оваций, и Мара поздравляет его, чуть не задушив в объятиях. Я перевожу взгляд на Леона, и он реагирует гораздо более выразительно, чем обычно: закатывает глаза и строит недоверчивую мину.

Неожиданно возвращается Кэт и садится рядом со мной.

– Марк знает, как зажечь толпу.

– Это все ерунда, – хмыкает Леон.

Я молчу. По правде говоря, в речи Марка звучала подлинная страсть. Сердце колотится у меня в груди, и я чувствую прилив энергии. Бэннон явно искренне произносил эти слова.

Марк и Мара дают с трибуны интервью для местных новостей, которые все никак не могут насытиться происходящим. Когда Бэнноны вот так стоят, держась за руки, даже у меня возникает жгучее желание взять у них интервью и присоединиться к неистовствующим журналистам.

– Не знаю, – отвечаю я. – Похоже, Марк действительно верит в то, что говорит.

Они молчат, вероятно, потому, что уже сменили тему, пока я размышлял. Когда Бэнноны устают от интервью и уходят, журналисты разворачиваются, чтобы сфотографировать членов семей других астронавтов.

Какой-то фотограф пытается сделать несколько снимков мамы и папы на одной из аллей парка. Леон с силой хватает меня за плечо, и я чуть было не подпрыгиваю от неожиданности, но затем вижу, что к нам спешат репортер и оператор «Стар-Вотч», и сразу все понимаю.

Мы встаем, отряхиваясь, пока женщина-репортер указывает оператору повременить с записью. Затем она поворачивается ко мне.

– Это ведь ты у нас на короткой ноге с соцсетями?

– Я… да, а что?

У нее настолько безразличный вид, что невозможно сказать, счастлива она или грустит – и способна ли вообще испытывать человеческие эмоции.

– Меня зовут Киара. Я тоже из Бруклина.

Киара не спрашивает моего имени, но, скорее всего, она его уже знает либо ей все равно. Даже несмотря на такое отношение, есть в ней что-то привлекательное. Она довольно симпатичная, и образ у нее узнаваемый: такой милый моему сердцу бруклинский стиль.

Киара в ботильонах, узких черных джинсах и прозрачной белой кофточке, поверх которой наброшена клетчатая рубашка. Иссиня-черные волосы ниспадают на плечи, она сверлит меня взглядом сквозь стекла пучеглазых зеркальных очков. Каким-то образом она умудряется во всем этом не потеть.

Уверен, подобное прохладное отношение никак не связано со мной или кем-то еще. Кажется, что она… выше всего происходящего. Должен признать, это тоже производит успокаивающее впечатление, учитывая, как эмоциональны уроженцы Техаса.

– Ужасно, правда? – спрашивает она.

– Это мое первое публичное мероприятие, – говорю я, пожимая плечами. – Но, надеюсь, к следующему разу подхвачу простуду.

Леон фыркает, но ничего не произносит. Киара тоже смеется, и бруклинские язвительные струнки, что еще отзываются в моей душе, вибрируют в унисон с ее смехом.

Камера начинает работать, к нам присоединяется Кэт, и мы втроем неловко позируем перед объективом. Тяжело вздохнув, Киара словно по щелчку пальцев преображается. Теперь она полностью увлечена происходящим. На ее лице расцветает широкая улыбка – и я тону в ее обаянии.

– Со мной рядом трое детей астронавтов миссии «Орфей», ставшие верными друзьями с первого дня знакомства: Кэл Льюис – младший, Леон и Кэтрин Такер. Итак, как вам выступление Марка Бэннона? – спрашивает Киара. – Весьма впечатляет, правда? – На лицах у нас читается сомнение. Ее глаза сужаются, и я вижу, как в них вновь вспыхивает подлинная Киара.

– О да, – быстро отвечаю я. – Слушая Марка, нельзя не вдохновиться сказанным.

– Что верно, то верно, – соглашается она. – Ну что, есть среди вас будущие астронавты?

Киара улыбается и наклоняет голову, словно мы какие-то щенки, что определенно не вызывает у нас ни снисхождения, ни понимания – мне приходится чуть ли не физически напрягаться, чтобы скрыть перед камерой свое отвращение.

Но даже у меня не находится подходящих слов. Я знаю, эти интервью насквозь фальшивы; они мастерски скроены так, чтобы можно было подогнать их под любую историю, которую журналисты найдут особенно интересной. Я наблюдал подобное много раз, но что делать теперь, когда «Стар-Вотч» творит это уже со мной? От этой мысли мне становится противно.

К счастью, положение спасает Кэт. Она начинает бодро рассказывать о том, что может однажды стать одним из программистов НАСА, но никогда не отправится в полет на космическом корабле. Звучит эта речь так, словно она ее заранее подготовила.

Она улыбается. Временами хихикает. Камера все пишет.

– Леон, похоже, ты не собираешься идти по стопам своей матери. Всем интересно, когда же мы услышим о твоей гимнастической карьере. Ты не считаешь, что украдешь часть внимания у мамы, когда попадешь в олимпийскую сборную США по гимнастике?

– Я, кхм, считаю, что это немного притянуто за уши. – Поза Леона изменилась; он выглядит совсем вымотанным.

– Хорошо сказано. Не стоит быть излишне самоуверенным! У тебя впереди долгий путь, и мы очень рады, что может появиться целая семья новых американских героев. А ты…

Объектив камеры поворачивается ко мне, и я пытаюсь побороть охватившую меня неуверенность.

Кэт пылает энергией. Леон совершенно истощен.

А я застрял где-то посередине.

Глава 9

За последние несколько часов я прослушал четыре кассеты, пропустил мимо ушей пару горячих споров между родителями (папа распаковал все кухонные коробки – мама в итоге не смогла найти ничего из своих вещей) и сменил три разных прикида, чтобы подготовиться к выходу в свет. Это важное событие. Первый визит семьи Льюис на местную вечеринку.

Однако я никак не могу подобрать одежду, чтобы достойно выглядеть, поскольку Леон недавно написал мне сообщение:

«Буду рад видеть тебя сегодня вечером:)».

Прочитав это, я чуть было не растаял и теперь не могу нормально застегнуть рубашку, потому что все мое тело покалывает от возбуждения.

Я роюсь в шкафу, понимая, что в моем гардеробе нет ничего, чем можно было бы произвести на него впечатление.

Затем я, недолго думая, достаю телефон и набираю номер Деб. Если кто и может меня успокоить, то только она.

– Астробой, что происходит?

Я фыркаю, размышляя, как бы хорошенько ее припечатать, но потом все же просто говорю:

– Хватит. Мне нужна твоя помощь. Повиси немного, может, у меня все получится. Надеюсь, я не слишком навязчив?

– Ты хочешь, чтобы я просто осталась на линии?..

– Да, оставайся на связи, пожалуйста.

Я остановил свой выбор на простом образе. Из тех, что смотрятся ненавязчиво, но подразумевают серьезную подготовку. Черные джинсы и поношенные ботинки. Легкая джинсовая куртка поверх коричнево-серой клетчатой рубашки, наброшенной, в свою очередь, на черную футболку. Я бросаю взгляд на свое отражение в большом зеркале, и меня одолевает неуверенность, что обычно мне несвойственно. Это подойдет? Не слишком ли по-бруклински? Я уже отказался от шляпы в духе Джона Мейера[17] и длинного шарфа, потому что, откровенно говоря, Клир-Лэйк к такому еще не готов.

– Как пожелаешь, прямо возьму и все брошу, – ворчит Деб.

– А чем ты там занимаешься?

Тишина на другом конце провода становится чуть ли не физически осязаемой, и я осознаю, что веду себя довольно невежливо. Я всегда считал Деб «своей»: с ней не нужно ничего заранее планировать – она всегда свободна (впрочем, то же касалось и меня).

– Ладно, я веду себя грубо, просто я сильно волнуюсь. Мы сегодня идем на нашу первую вечеринку. Ну, ты понимаешь, там соберутся все астронавты. «Стар-Вотч» тоже будет.

– Больше они не заикались о запрете на съемку? – спрашивает она.

– Пока нет, – отвечаю я. – Но скоро скажут. Мои видео в последнее время набирают обороты по просмотрам.

– Да, я уже дважды видела тебя в новостях с тех пор, как ты переехал. Неделька, наверное, выдалась насыщенная.

– Точно. И вообще, я переживаю вдвойне, ведь Леон Такер назвал меня симпатягой, и я его тоже считаю милым, но не могу поговорить об этом с предками. Ты же, наверное, слышишь, они опять цапаются.

– Если ты хотел, чтоб я сказала, что все нормально и у тебя все будет хорошо, мы могли бы просто перекинуться сообщениями.

В ее голосе слышна горечь, напоминающая мне о тех нескольких случаях, когда мы проходили мимо друг друга дома и в школе после того, как я с ней расстался. Но наши отношения были неизбежны – Деб, остроумная и обаятельная, жила по соседству, любой захотел бы с ней встречаться! – и столь же неизбежным было возрождение нашей дружбы.

Мы всегда общались легко и непринужденно, по крайней мере для меня это выглядело именно так. Наша дружба, как мне всегда казалось, была выше любых мелких ссор и неприятных привычек.

– М-м-м… извини, что? – удивляюсь я.

С другого конца провода раздается тяжелый вздох.

– Ладно, извини. Наверное, мой черед быть стервой. У меня просто такое чувство, что это будет один из тех случаев, когда ты трещишь без умолку, а затем бросаешь «мне пора» и сваливаешь, хотя мне вообще-то тоже есть что рассказать.

– Это неправда, – возражаю я, бросая взгляд на часы. – Черт, ну…

– Тебе пора, да?

– Вечеринка началась пять минут назад. Я не знаю, насколько тут принято опаздывать. – Я прокашливаюсь. – Я перезвоню позже, хорошо? Может, не сегодня, но очень скоро.

– Да, хорошо. – И спустя один удар сердца: – Знаешь что, Кэл?

– Да?

– Все нормально, и у тебя все будет хорошо. Можешь скинуть мне фотку, если ждешь одобрения, и я сразу тебе отвечу. Только позвони потом, ладно?

– Хорошо. Спасибо. – Я глубоко вздыхаю, со свистом выпуская воздух сквозь зубы.

– Я люблю тебя, – говорит Деб.

– Я знаю.

Мы подъезжаем на вечеринку в пятнадцать минут девятого, хотя, если шампанское будет литься рекой, как мне рассказали, обратно придется возвращаться на своих двоих.

Я останавливаюсь в дверном проеме, удивленно распахивая глаза от открывшегося зрелища. Стены дома от пола до потолка обшиты деревом с бирюзовой и золотистой отделкой. Посуда уже выставлена: десятки бокалов для шампанского – ярких и сверкающих, как те дорогие хрустальные фужеры, которые мои родители каждый год достают на годовщину свадьбы. Из рук в руки передают медные подносы с фаршированными яйцами и другими, более сомнительными мясными закусками.

Чуть в стороне, занимая всю кухонную стойку, в медной ванне со льдом ожидает целая батарея бутылок с шампанским. Леон и Кэт правы: с такими-то запасами никто не заметит пропажи не то что бутылки – целого десятка.

Каждый принарядился на свой вкус. Тут есть все: от военной формы до элегантных платьев, галстуков-бабочек и пиджаков с джинсами. Слышится звон бокалов, аромат ванильных свечей окутывает плотно набившиеся в помещение тела.

Я лавирую между болтающими астронавтами, их родными и представителями СМИ. Трудно различить, что за музыка сейчас играет, но помещение заполняют ритмичные звуки гитары. Они исходят отовсюду – проигрыватель подключен к акустической системе объемного звучания. Да, вечеринка намечается шумная.

Я оборачиваюсь и вижу, как в дверь входит отец и замирает.

– Это прямо как… боже мой!

На глазах у него проступают слезы, но он быстро их смахивает. Мы слишком потрясены, но, к счастью, остальные сгрудились на кухне и не обращают на нас внимания.

– Помнишь те журналы «Лайф», которые я показывал? – спрашивает папа. – С фотографиями астронавтов и их семей на вечерниках? Ну так вот оно. Все по-настоящему. – Он прочищает горло, по его щеке скатывается скупая слеза. Мама кладет руку ему на спину.

Меня охватывает странная ностальгия по эпохе, что наступила за полвека до моего рождения. Все так красиво. Просто потрясающе. Пока до моего слуха откуда-то справа не доносятся чьи-то шепотом произносимые команды.

– Бери крупнее, – звучит чей-то голос. – Ты заснял слезу?

В углу комнаты Киара нацелила на нас с отцом камеру, рядом с ней ведущий «Падающих звезд» Джош Фэрроу – он с блокнотом в руке направляет каждое ее движение.

Папа ничего не замечает, но мне неудобно находиться в одном помещении с людьми «Стар-Вотч», поэтому я ускользаю, когда мама начинает знакомиться с семьями, которым посчастливилось избежать работы в саду. Стоит мне добраться до кухни, как вдруг подбегает Кэт и крепко меня обнимает. Я и не думал, что мы будем обниматься как друзья. Хотя, возможно, в Техасе традиция такая – бросаться всем подряд на шею.

Она достает блюдо с фаршированными яйцами и начинает перекладывать их на поднос.

– Я сама их приготовила, так что надеюсь, тебе понравится.

– Почему они… зеленые?

– Хороший вопрос, – смеется Кэт. – Просто в начинке немного авокадо. Это мой секретный ингредиент, хотя, глядя на цвет, не скажешь, что это такая уж тайна.

– Ну, я бы так не сказал.

Я все равно беру одно яйцо, радуясь, что здесь есть хоть какое-то блюдо не из мяса. У меня щемит в груди, когда я вглядываюсь в толпу в поиске Леона. Нельзя сказать, что это ощущение мне в новинку. Однажды между нами с Деб летали искры. И с Джереми тоже было нечто подобное.

Но сейчас все иначе. Деб стала мне лучшей подругой, и у нас просто сложились приятные отношения. Джереми представлял собой нечто новое и захватывающее, благодаря ему я изучал собственную квир-сексуальность – для которой я, возможно, никогда не найду подходящего названия.

Однако в случае с Леоном жжение какое-то особенно острое. Такое яркое. Сродни тому, как я часами подбираю фоновые цвета для картинок-тизеров перед тем как делать стрим – и когда у меня получается добиться идеального оттенка голубовато-зеленого, я никогда не могу объяснить, почему он идеален, но это факт.

И так же мне очевидна собственная влюбленность в Леона.

Каждый раз, стоит мне закрыть глаза и отпустить мысли на волю, как передо мной появляется его лицо с кривой белозубой ухмылкой. Той самой, что так редко попадает в объектив камеры, – когда мы сидели на качелях, он будто бы израсходовал на меня весь свой запас улыбок.

Меня привлекает к нему что-то еще – нет, не изумительно вылепленные мускулы гимнаста. Скорее, та нерешительность, которую он демонстрирует перед камерой. Та часть его личности, что мне посчастливилось наблюдать в саду. Все здесь так уверены в себе, даже самоуверенны. А он другой. Настоящий.

Меня выдергивает из мира грез похлопывание по спине. Обернувшись, я вижу женщину в темно-синем пиджаке. Она так напряжена, что сбивает меня с толку. Она стоит слишком близко, отчего мне даже неловко, и протягивает мне руку – интересно, заметно ли ей, как я смущен?

– Меня зовут Донна Шлейфер, – представляется женщина. – Я заместитель начальника НАСА по социальным сетям, а это Тодд Коллинз, который руководит нашей командой по связям с общественностью.

Она указывает на стоящего рядом с ней мужчину в костюме, и тот скупо мне улыбается.

– Привет, – коротко отвечаю я, поскольку мне сейчас нечего сказать этим людям. Плюс я не обязан общаться с сотрудниками НАСА. – Я Кэл.

– Мы изрядно удивились, когда увидели твой стрим, – произносит Тодд.

– Но сразу же поделились твоим видео в «Твиттере» и «Фейсбуке», – говорит Донна, – связали его с нашими пресс-релизами, и он привлек много внимания. Надо признаться, это здорово. Просто чудесно.

Я потираю затылок, просто чтобы занять руки. Мои щеки заливает жар, а плечи невольно горбятся.

– Да, слушайте, мне очень жаль…

– Кэлвин Льюис, – вмешивается в нашу беседу папа, возникнув рядом, и я облегченно вздыхаю, избежав неловкой беседы.

– Ребекка Льюис. Но вы зовите меня просто Бекка, – говорит мама, протягивая Донне руку.

Мама явно стесняется и прижимает к себе сумочку, будто опасаясь, что ее могут вырвать. Однако она сама знакомится с гостями. Красуется перед камерами. Она очень старается. Либо мое предположение верно, либо мама запасается впрок историями, чтобы потом делиться ими со своим психотерапевтом.

Краем глаза я замечаю у задней двери Кэт. Это стеклянная дверь с раздвижными створками, которые слегка приоткрыты, хотя снаружи не видно ни лучика света, вообще ничего. Кэт кивает в сторону двери и широко раскрывает глаза, чтобы я уловил намек.

По этой причине я ускользаю от разговора, вспоминая об обещанном шампанском и возможности провести время с Леоном и Кэт. К счастью, в толпе не так уж сложно оставаться незамеченным.

Однако затем я ощущаю позади себя чье-то присутствие, кого-то огромного, и все мое тело покрывается мурашками. Они распространяются по шее, заставляя волосы вставать дыбом (даже те, о наличии которых я и не подозревал), а затем стекают по спине потоком прерывистых импульсов.

Обернувшись, я узнаю звезду нашего дня волонтера – Марка Бэннона. Вблизи становится еще заметнее, что он самый высокий астронавт всех времен и народов.

И я ничуть не преувеличиваю. Этим Марк и знаменит. Его рост составляет шесть футов пять дюймов[18], это самый высокий рост среди летчиков-истребителей ВВС, он намного выше стандартов, по которым раньше брали в астронавты. Но капсула «Орфея» значительно больше размером, поэтому места там достаточно.

Он улыбается широкой застывшей улыбкой, лицо у него словно каменное. И впрямь создается ощущение, что он весь целиком вытесан из гранита. Наверное, если я попытаюсь ударить его в живот, то больно в итоге будет лишь мне.

– Марк Бэннон, – произношу я, будто он не знает собственного имени. – Хм, точнее, мистер Бэннон. Я имею в виду, мистер Марк Бэннон. Мне понравилось ваше выступление в парке.

– Можно просто Марк, – говорит он, громко хохотнув. – Спасибо, спасибо. Ты парнишка Кэлвина? Похоже, скоро мы все познакомимся поближе.

– Наверное, да. Может, когда-нибудь вы отправитесь в полет вместе с моим отцом.

– Это маловероятно, – смеется Марк.

– Что вы…

Он поднимает руку. Я замолкаю, подчиняясь взмаху каменной ладони. Вот вам и пустая светская болтовня.

– Ты ведь знаешь, как долго я здесь работаю? – спрашивает Бэннон слегка снисходительно, словно я должен во всем с ним соглашаться.

Я и соглашаюсь: он был тут одним из первых.

– Но ведь предполагается шесть мест.

– Роль, которую мог бы сыграть твой отец в миссии, в основном заключается в управлении кораблем. Твой отец по профессии пилот, как я и миссис Такер. Но для этого полета выберут лишь одного из нас. Двое других будут дублерами, так что всем нам приходится потеть над одними и теми же упражнениями изо дня в день.

– Что ж, отлично, – соглашаюсь я. – Послушайте, было здорово с вами познакомиться, но мне нужно еще кое-кого найти.

Он отпускает меня, крепко (и слегка болезненно) пожав напоследок руку.

Стоит мне наконец оказаться снаружи, как звуки музыки и шум вечеринки стихают и я могу нормально дышать, даже несмотря на сильную влажность. Задний двор тонет в мареве лунного света, и становится понятно, что здесь никого нет. Я брожу по двору, наслаждаясь небольшой передышкой и гадая, когда же ко мне присоединятся Кэт и Леон, когда вдруг слышу какой-то шум.

– Кэл! – раздается чей-то тихий голос.

Я поворачиваюсь и вижу: в сторону дома ведет незаметная тропинка. Задний дворик огорожен забором, а внутри, возле небольшого сарая, обнаруживается укромный уголок с несколькими стульями и бутылкой шампанского.

Я подхожу быстрой походкой, еле сдерживаясь, чтобы не бежать, и улыбаюсь, различив в полумраке Леона. Он улыбается мне в ответ и указывает на место рядом с собой.

– Рад тебя видеть, – говорю я. – Все остальные гости чертовски странные.

– Даже Кэт?

– Твоя сестра добавила авокадо в фаршированные яйца. Ей нельзя доверять.

Он смеется над моей шуткой. Это тихий смех – скорее несколько натянутый, чем беззаботный. Луна освещает черты лица Леона, и я хмурюсь, увидев, что он чем-то явно озабочен.

– Эй, ты в порядке?

Леон бросает на меня быстрый взгляд.

– О, хм. Ага. Извини, кажется, я просто не очень общительный.

Его угрюмое настроение передается мне, и я решаю узнать, в чем причина, но что-то останавливает меня, подсказывая, что еще слишком рано. Не знаю, на каком этапе нашего общения мы сейчас находимся, но мне оно нравится.

Я наклоняюсь за стоящей на земле бутылкой шампанского и подношу к губам. Делаю первый глоток, и терпкая шипучка обжигает горло. Вкус не очень приятный, но пить можно.

– Мне нравится это маленькое убежище, – говорю я, и Леон смеется. – Нет, серьезно! У меня спальня в Бруклине была таких же размеров. Это даже как-то успокаивает.

Он выразительно оглядывает наш укромный уголок.

– У тебя была такая комната?

– Ну, там еще был потолок, но в целом да.

Мы отпиваем по очереди из бутылки, и теперь напиток на вкус становится лучше. По крайней мере, не так обжигает.

– Итак, Хьюстон, – ухмыляюсь я, – где тут можно потусоваться? Может, на концерт сходить или еще куда?

– К нам приезжает не так много групп. Иногда бывают концерты на стадионе, но в основном всякая попса – Элтон Джон, Ники Минаж, Джастин Тимберлейк. Людям это нравится. – Он ухмыляется. – Наверное, тебе такое не по вкусу.

– Почему? Думаешь, я не люблю мейнстрим? – Я стараюсь не вспоминать про свою коллекцию кассет.

Он пожимает плечами.

– У тебя замашки хипстера из Бруклина. Хочешь сказать, что не ходишь на концерты инди-групп?

– Ну, такого я не говорил. Дома мы с Деб посетили кучу инди-шоу. Но по двум причинам: во-первых, это Бруклин, поэтому инди-концерты там проходят повсюду. Во-вторых, билеты дешевые. Никто из нас не может позволить себе сходить в «Мэдисон-сквер-гарден».

Я делаю глоток из бутылки, и Леон вновь смеется.

– Думаешь, ты хорошо меня знаешь, – говорю я, вытирая с губ пену от шампанского. – Но дай угадаю – ты не ходил на концерты с тех пор, как сюда приехал. Ой, стоп, я уверен, что знаю твой типаж. Ты слушаешь радио, потому что тебе нравится разная музыка, но особо никем не увлекаешься.

– Вау, практически все мимо. – Он снисходительно похлопывает меня по спине. – Хотя это была хорошая попытка.

– Хорошо, тогда от кого ты фанатеешь?

– О боже. Я скажу, если перестанешь говорить это слово – «фанатеешь». – Он не отводит глаз, и отражающийся с крыльца свет заставляет их поблескивать. – У меня нет особых фаворитов, но для тренировки в спортзале мне нужен мой плейлист с кей-попом.

Я медлю с ответом, и Леон, наверное, видит замешательство на моем лице, поэтому быстро продолжает, чуть более напряженно:

– Мне нравится мейнстримная музыка, вроде SZA и Khalid, и любые треки Кэлвина Харриса, из тех, что сейчас на вершине чарта «Биллборд».

– Нет, кей-поп – это круто, я просто даже не думал, что тебе он нравится. Я мало что слышал, но видел несколько клипов. Эти ребята суперзаводные.

Леон слегка оттаивает. Я протягиваю ему бутылку с шампанским и подсаживаюсь немного ближе. Совсем чуть-чуть, но теперь наши колени немного соприкасаются. Он не отстраняется, и жар от его прикосновения заставляет меня таять, словно лед.

– Музыка у них великолепная, есть целая куча исполнителей, которые мне нравятся, но фишка в том, что все песни у них энергичные и бодрые – эти парни умеют встряхнуть. Их музыка заставляет меня чувствовать себя непобедимым. И я не зацикливаюсь на текстах, потому что… ну, я не знаю, о чем там поется.

– По-моему, в этом есть определенный смысл. – Я искренне улыбаюсь, и он тоже дарит мне в ответ улыбку.

Мои губы растягиваются еще шире, пока я наконец не начинаю хохотать.

– Что такое?

– Просто мы с тобой во многом разные, но… – Я задумываюсь, пытаясь правильно сформулировать мысль. – Мы вроде как играем одну и ту же роль. Мы оба находимся на виду у публики, но при этом у нас остается часть личной жизни, которая народу недоступна. Даже не верится, что ты на самом деле тот невозмутимый аристократичный красавец с обложки журнала «Тайм».

Леон тяжело вздыхает, и его взгляд снова становится отстраненным. Я планировал задать ему еще дюжину вопросов о членах семьи, о его маме, о Клир-Лэйк. Но больше всего меня интересует одна вещь, которую я должен узнать, пока он потерял бдительность.

– Можно… быть с тобой откровенным? – Я протяжно втягиваю воздух сквозь зубы. – Как вам всем удается быть такими безупречными?

Леон скептически смотрит на меня, и я умолкаю.

– Почему ты спрашиваешь? – произносит он. – Надеюсь, это не для твоего шоу или чего-то подобного?

Я отвожу взгляд, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

– Нет, нет. Конечно, нет. Я только… моя семья… Черт, извини, это был идиотский вопрос.

Он кладет руку мне на колено, и я делаю судорожный вдох, едва не подавившись воздухом. Как жаль, что в моем колене, оказывается, столько нервных окончаний, если от такого простого действия у меня перехватывает дыхание. Наши глаза встречаются, и внезапно я ощущаю себя полностью беззащитным.

– Мой папа не такой, как у тебя, – признаюсь я. – И мама не похожа на твою. А я совсем не такой, как ты. Мы не в состоянии держаться так же безупречно, как вы. Мы не в состоянии справиться со всем этим, хоть папа и считает иначе.

– Кэл, мы вовсе не идеальны. Нам до этого очень далеко.

– Да ладно, сейчас вы буквально воплощение идеальной американской семьи. Даже засветились на обложке «Тайм».

Леон качает головой.

– Не думай обо мне так, пожалуйста. По глазам видно – ты благоговеешь перед моей идеальной жизнью. А она вовсе не идеальная. Наверное, мы просто умеем притворяться. Я и не знал, что способен на такое актерство. Хотя, может, и нет – ближе к концу той фотосессии для «Тайм» фотограф заставил нас всех принять серьезный вид: мол, на фото моя улыбка выглядит неестественной. Я могу изобразить уверенность и серьезность, но притвориться счастливым не в состоянии.

Мы сидим близко друг от друга, но тянет склониться еще ближе. Меня охватывает меланхоличное настроение Леона, и я хочу это остановить. Вглядевшись в его лицо в лунном свете, я вдруг понимаю, что хочу его поцеловать. Помочь ему справиться с неуверенностью и почувствовать себя лучше, пускай даже ощущение счастья и спокойствия продлится всего пару секунд. Или несколько минут. Я подсознательно прикусываю губы, и он это замечает.

Но не слишком ли я тороплю события? Или нет? Он не может отрицать, что между нами возникла некая связь. Это не пламя страсти, но определенно что-то тлеет.

Я слегка наклоняюсь вперед.

Но Леон меня останавливает.

Он упирается ладонью мне в грудь, но его взгляд смягчается, в нем даже появляется отблеск жалости. Мою грудь сдавливает от чувства неловкости и стыда. Перепрыгнуть бы через забор и убежать без оглядки…

– Ты симпатичный, – говорит Леон. – Понятно, что мы совсем недавно познакомились, но что-то в тебе меня очень привлекает. Однако сначала мне нужно сказать тебе кое-что.

Я прокашливаюсь и отвожу глаза в сторону, делая вид, что рассматриваю нечто за его спиной. Все что угодно, лишь бы не смотреть в его прекрасные глаза.

– О, хм. И что же это такое?

– Если хочешь поцеловать меня, сделай это, потому что я тебе нравлюсь. А не потому, что это, как тебе кажется, поднимет мне настроение.

– Но я…

– Поцелуем ты не избавишь меня от дурных мыслей. У тебя не получится поцеловать меня и все исправить. Думаю, ты и сам это понимаешь, но… Я должен был тебе это сказать.

В глубине души мне хочется воспротивиться. Соврать, будто я считаю Леона очень симпатичным и привлекательным и именно поэтому меня тянуло его поцеловать – нельзя сказать, что все это неправда, но склониться к нему меня побудил совсем другой импульс. Я действительно пытался помочь. Решил, что от поцелуя на лице Леона снова расцветет улыбка.

Однако он не заслуживает такого отношения, поэтому я решаю признаться:

– Мне очень жаль. Ты прав.

– Я так и думал, – вздыхает Леон. – У тебя в глазах было это выражение, мол, «ой, какой бедный щеночек». Не пойми меня неправильно, это мило, но мне не нравится, когда на меня так смотрят. Будто ты считаешь, что я какой-то раненый птенец или еще какая больная зверюшка.

На какое-то время повисает молчание. Я жду, когда пройдет неловкость от случившегося, но когда мы вновь передаем друг другу бутылку, я чувствую, что все меньше беспокоюсь о воцарившейся тишине и просто наслаждаюсь обществом Леона. Становится немного прохладнее, и сквозь завесу влажного воздуха прорывается легкий ветерок.

– Извини, если я все запутал, – наконец продолжает он. – Обычно я не распространяюсь налево и направо о своей… депрессии. – Его голос понижается, становясь глубже и мягче, словно это иностранное слово и он знает, что произносит его неправильно. – Именно это мучает меня в последнее время. Да уж, я не очень грамотно оправдываюсь, верно?

Я киваю.

– Ладно, для протокола: я правда хочу когда-нибудь тебя поцеловать. И не только для того, чтобы поднять настроение.

Леон улыбается, и мои напряженные плечи слегка расслабляются.

– Когда-нибудь, – соглашается он.

– Да, когда-нибудь.

Мне хочется сказать, что он может поговорить со мной, если ему это необходимо. Либо я могу просто сидеть здесь, совсем рядом, и слушать его дыхание. Вдох-выдох. Мне бы хотелось, чтобы он знал, как это замечательно, что из миллиардов людей в этом мире именно я сижу с ним под звездами, опьяненный шампанским. Я хочу, чтобы он понял, насколько маловероятна такая встреча. Что это поразительно, пускай даже на первый взгляд кажется сущей мелочью. Конечно, мы постоянно встречаем на пути разных незнакомцев. Так Вселенная доносит до нас, что наше существование не имеет ни малейшего значения. Что вообще все на этом свете бессмысленно.

Наши взгляды встречаются. И становится ясно, что иногда Вселенная ошибается.

Я снова чуть не склоняюсь к нему, но вдруг слышу, что кто-то открывает раздвижную стеклянную дверь. Это Кэт. В мгновение ока она забегает к нам за угол и со вздохом усаживается на третий стул.

– Вы, ребята, пропускаете чумовую вечеринку. Они там все заливаются шампанским. Отец Кэла и Стефани Джонассон, – тут она поворачивается ко мне и добавляет: – та, что берет с собой на вечеринки мелкую собачонку, сейчас сражаются за проигрыватель.

– Класс, – смеется Леон. – Надеюсь, они его наконец сломают.

Кэт поворачивается ко мне.

– Что ж, этот проигрыватель достался нам вместе с домом, потому что, как я понимаю, все должно быть выдержано в духе шестидесятых и семидесятых, и мама постоянно таскает домой с работы пластинки. По десять штук в неделю. Однажды она пришла с большой сумкой, и папа такой: «Эй, что происходит? В обеденный перерыв ты грабишь музыкальный магазин?» Сначала мама рассмеялась, потому что времени на перерыв у нее остается не так уж много, она ведь астронавт, а потом говорит: «Они все время мне их вручают. Я просто не могу сказать нет».

– Хочешь сказать, НАСА снабжает вашу маму пластинками? – удивляюсь я.

– Пачками, – объясняет Леон. – Они в курсе, что мама и папа чаще всех устраивают вечеринки, и, видимо, считают, что это задает некую атмосферу или типа того. В одном из выпусков «Падающих звезд» у мамы как-то спросили, какая пластинка у нее самая любимая. Она так разволновалась, это было даже занятно. Я знаю, чем привлекательно ретро, но все равно не понимаю, почему НАСА не позволяет им слушать музыку через интернет, как нормальным людям.

– Да уж! – Мой голос предательски срывается.

– Это такая хрень, – говорит Кэт, а затем резко поправляется: – Ой! Извини, твои кассеты – совсем другое дело.

Я опускаю глаза, и мое лицо заливает жар.

– Что? – удивляется Леон. – Что я такого сказал?

– Я… Черт, даже неловко. – Я никогда раньше не думал, что мое увлечение может кому-то казаться странным, пока не услышал слова Леона. – Просто у меня есть магнитофон. Я имею в виду кассетный проигрыватель. Я постоянно покупаю кучу старых кассет и все новинки. У меня большая коллекция. Я считаю, они чище звучат.

– Мы вовсе не хотели над тобой насмехаться, – смеется Кэт. – Ну, по крайней мере, когда прошлись по этим дурацким пластинкам. Сейчас-то мне смешно, но это другое. Сколько лет тому кассетнику, который мелькает во всех твоих видео? Напоминаю: ты не жил ни в восьмидесятых, ни в девяностых, а даже если бы и жил, то не имел бы права их коллекционировать…

– О-о-о, – восклицает Леон. – Он ведь бруклинский хипстер, да? Значит, я был прав.

Я смеюсь и шутливо хлопаю его ладонью, чтобы он от меня отвязался.

– О чем вы тут болтали? – продолжает Кэт.

Я закатываю глаза, когда Леон начинает пересказывать содержание нашего разговора.

– О, ты рассказал ему о своей любви к кей-попу – обычно такую информацию выдают на втором свидании.

Повернувшись к ней, я прищуриваю глаза.

– Угу, – хмыкает Леон. – Сначала нужно сходить на первое.

– Послушайте, я просто пытаюсь сказать, что отвлекала всеобщее внимание целых полчаса, чтобы вы могли побыть наедине. Шампанское, луна, звезды – по-моему, это идеальная атмосфера для свидания.

Как сильно бьется мое сердце… это не свидание, это нечто совершенно иное. Нужны ли вообще первые свидания, когда можно вместе прятаться от садовых работ под кроной дерева или узнавать больше друг о друге, сидя под чудесными ночными небесами?

– Свидания сильно переоценивают, – морщусь я. – Я получаю удовольствие просто от того, что мы здесь собрались.

Кэт взвизгивает, и Леон издает недовольный стон. Еще несколько минут мы допиваем остатки шампанского.

– Представляете, мама Кэла сказала, что будет давать мне уроки программирования, – радостно объявляет Кэт, бросая бутылку в мусорную корзину. – Она у тебя потрясающая.

Я смеюсь: мама умерла бы от радости, если бы узнала, что какой-то подросток искренне считает ее классной.

– Это здорово, – соглашается Леон. – Но нам нужно успеть вернуться в дом, пока наше исчезновение не заметили.

Когда мы входим, я беру его за руку и сжимаю ее.

Мы с Леоном следим друг за другом, пусть и из разных углов помещения, где мы общаемся с астронавтами и их родными. Маленькое утешение, которым я довольствуюсь до конца вечера.

Поскольку мама ушла пораньше, приходится ждать, когда выйдет отец, чтобы отправиться домой. До меня доносится слабый запах табака, и я прослеживаю, откуда тянется струйка дыма. На улице перед домом припаркован белый фургон. Я знаю, что на таких ездят журналисты «Стар-Вотч». Прислонившись к машине, одиноко стоит журналистка, которая брала у нас интервью в парке.

– Привет. Киара, верно? – спрашиваю я.

– У тебя хорошая память, – все так же прохладно отвечает она. – Как прошла ночь, парень? Похоже, вы с детишками Такеров немного… повеселились. Давай-ка перебьем чем-нибудь запах шампанского. Подожди секунду.

Потянув меня к двери фургона, Киара дает мне жевательную резинку. Когда ароматная пластинка оказывается у меня во рту, журналистка предупреждает:

– Закрой глаза, – и опрыскивает мое лицо и шею спреем с запахом ванили. – Этого тебе хватит, чтобы добраться до дома. – Она ухмыляется, видя мое недоверчивое лицо. – Плавали, знаем!

– Спасибо. Как… вы догадались?

– Ты здесь не единственный репортер, Кэл, – указывает она на себя. – Я слышала, как вы секретничали, когда выходила на перекур, прямо перед тем, как кто-то выбросил здоровенную стеклянную бутылку в мусорный бак. Так что сделала определенные выводы.

Меня разбирает смех – если бы я уже не был немного навеселе, то, конечно, разволновался бы сильнее. Но пожелай Киара нас разоблачить, она ничего бы мне не сказала. Возможно, что с «Падающими звездами» не все так плохо.

– Не возражаете, если я спрошу у вас кое-что о «Стар-Вотч»? – спрашиваю я.

– Давай.

– Вы ненавидите свою работу? Я заметил вас на вечеринке, и вид у вас был то совсем незаинтересованный, то вообще будто злой.

– Все сложно, – качает головой Киара. – У нас круто, но в то же время непросто. Первые несколько эпизодов мы участвовали в этих вечеринках исключительно ради веселья и возможности окунуться в атмосферу роскоши… и чтобы вдоволь налакаться шампанского. Но в последнее время Джош наседает на меня, требуя что-нибудь горячее и сенсационное. И надо признаться, собравшиеся здесь сегодня люди лучше всего себя ведут, когда на них смотрит объектив камеры. Мы насобирали сегодня занятных сплетен, но Джош хочет приберечь их на десерт.

– Разве полет на Марс сам по себе не сенсация? – удивляюсь я. – Может, я покажусь наивным, но над этим проектом работает куча народу помимо двадцати астронавтов – вы могли бы обратить свое внимание на них.

– Я просто делаю то, что мне говорят, – качает головой Киара. – Потому и хожу в помощниках.

Вдруг входная дверь в дом Такеров распахивается. В проеме появляется мой отец, а за ним – Леон со своей мамой. Леон машет мне рукой, и я слабо взмахиваю в ответ. Мои щеки вспыхивают от румянца. Я отхожу от фургона, направляясь к отцу, но напоследок поворачиваюсь к Киаре.

– Спасибо за… ну, вы понимаете. Надеюсь, вы найдете интересную историю.

– Думаю, кое-что я уже нашла. – Киара ухмыляется, медленно переводя взгляд с меня на Леона и обратно. – Но посмотрим, чем она закончится.

– Ну что, едем домой? – спрашивает папа. Он явно не чувствует паров шампанского в моем дыхании и не замечает мутного взгляда, я мысленно благодарю за это Киару.

Пожав плечами, я запрокидываю голову. Свет от уличных фонарей довольно тусклый, поэтому кажется, что видны все звезды. Уж точно в тысячи раз больше, чем в Бруклине. Папа поднимает глаза к небу, следя за моим взглядом, и тяжело вздыхает.

– Пойдем пешком, – предлагаю я. – Машину заберем потом, в выходные. Расскажешь, что это за созвездия, а то я их давно уже не видел.

Отец обнимает меня за плечи, и я чую исходящий от него запах шампанского. Я знаю, он не так уж и пьян – честно говоря, я никогда еще не видел папу сильно подшофе. Но настроение у него приподнятое, как и у меня, и это напоминает мне о необходимости дышать в сторону, поскольку отец явно будет не в восторге, если узнает, что я тайком напился в первую же неделю пребывания в Клир-Лэйк, а возможности жевательной резинки всё же не безграничны.

– Что ж, давай начнем. Видишь ту группу звезд, похожую на сковородку?

– Я знаю Большую Медведицу, пап, – смеюсь я.

– А что насчет вон тех? Пять звезд, похожих на букву W?

– Кассио… что-то там такое, да?

Он утвердительно хмыкает.

– Это Кассиопея, и в ней гораздо больше звезд. Хотя большую их часть сейчас не видно. А если ты посмотришь на фигуру в форме пятиугольника рядом с ней, то это ее муж, Кефей.

– А есть созвездие Орфея? – спрашиваю я.

– Вроде того. – Он смотрит на меня и улыбается. – Вон там находится созвездие Лиры. Но оно такое крошечное, что его почти не видно. Оно может поведать историю Орфея и Эвридики.

– И какую же?..

– Тебе вкратце рассказать? Эвридика умирает, Орфей берет свою волшебную лиру и отправляется в подземное царство, чтобы спасти ее. Он играет на лире для Аида, который обещает вернуть Эвридику при одном условии: та пойдет за ним следом в мир живых, но если он повернется, чтобы взглянуть на нее, она исчезнет навсегда.

– И как все закончилось? – интересуюсь я.

– Плохо, – качает головой отец. – А мы получили хорошее название для проекта. Орфей, сын Аполлона. История о доверии и движении вперед. Думаю, это разумно.

Мы идем дальше, и папа рассказывает обо всех известных ему созвездиях. И даже признаётся, что читать звездную карту ему не так легко, как прежде. Но я все равно наслаждаюсь прогулкой.

– Все астронавты такие приветливые, – говорит он. – И сотрудники НАСА тоже. Они посмотрели твой стрим и все время спрашивали о тебе. Чего не скажешь о Джоше Фэрроу – о-о-о, до чего же он бесится.

– Cлушай, мне очень жаль. Я не думал…

– Да брось. НАСА понравилось. Они хотели бы, чтобы этот материал стал популярным, особенно среди подростков твоего возраста. Так что продолжай вести свои стримы, у тебя это выходит лучше, чем у нас, стариков.

Мои щеки краснеют, и на этот раз совсем не из-за шампанского.

– Правда? Даже не знаю, хочу ли я все освещать. Космос – твой конек. Все так странно. И, пожалуйста, никогда больше не называй себя стариком.

Я думал, с моих плеч снимут часть свалившегося груза – это означало бы, что я не доставил всем серьезных неприятностей, – но похоже, что вес поменяли на еще больший. НАСА хочет, чтобы я освещал ход их миссии, даже если «Стар-Вотч» в ярости?

Мою грудь распирает от радости и тревоги одновременно. С одной стороны, мне плевать на эту дрянную телесеть с их шоу, так что позлить их – даже весело. А с другой, получается, что мой контент будет контролировать НАСА?

– Донна сказала, ты в любое время можешь проехаться по их объектам. Посмотреть шаттлы, например. Может быть, однажды я смогу взять тебя с собой на работу. О, вот ее визитка.

Отец протягивает мне визитку. Да уж, легче не становится. Когда я сюда переехал, то думал, что мне нужно будет лишь привыкнуть к новой школе, на год залечь на дно и найти способ вернуться в Нью-Йорк, чтобы начать новую жизнь с Деб. А в итоге выясняется, что уже в первую неделю мне предстоит разобраться с новой влюбленностью (и тем багажом, который идет в нагрузку), с рассерженной лучшей подругой (и багажом ее проблем), а теперь к этому добавляется давление со стороны НАСА вкупе с гневом «Стар-Вотч» (какой бы багаж они для меня ни приготовили).

Мне противна мысль, что мой контент будут контролировать, но в глубине души хочу помочь НАСА. Чтобы по-настоящему насолить «Стар-Вотч». Это самая важная история, которая происходит сейчас в Америке, и я получил место в первом ряду. Раз уж стажировка в «Баззфид» накрылась медным тазом и других вариантов у меня нет, я чувствую острую необходимость сделать что-то, что позволит мне вернуть контроль над своей жизнью.

Визитка в руке кажется мне именно такой возможностью. И я ее не упущу.

Глава 10

Я просыпаюсь под щебет птиц за окном и, еще даже не стащив с лица одеяло, всеми органами чувств ощущаю палящее солнце Техаса. Летняя жара вползает в комнату, кондиционер не справляется. Тепло разливается по моей кровати. Окно закрыто, но запах скошенной травы и сырости все равно проникает внутрь.

После спокойных выходных, когда я занимался распаковкой наших вещей, покупками еды и тщательно анализировал каждое полученное от Леона сообщение, наступило утро понедельника. У отца сегодня первый рабочий день на новом поприще. И судя по тому, как беспокойно он вышагивает по гостиной, он нервничает.

– О, ты уже встал! Отлично, – радостно говорит папа, когда я выхожу из своей комнаты. – Перегони домой нашу машину. Зря мы оставили ее у Такеров на все выходные. Мама занята рабочими звонками, мне нужно заполнить документы и к полудню быть на работе, а я что-то никак не раскачаюсь. Нельзя опаздывать в первый же день.

Получив мое согласие, он уходит, а я заскакиваю под душ и начинаю готовиться к новому дню. В крови бурлит тревога, и я не могу так просто от нее отмахнуться. Интересно: может, я веду себя как мама, так же нервничаю в новых ситуациях?

В утреннем распорядке есть нечто успокаивающее. Пробуждение, вода, общение с родными. Душ такой горячий, что обжигает кожу – да, я знаю, это плохо на ней сказывается, но таков мой крест. Затем в дело идет скраб для лица, увлажняющий крем без масел – с солнцезащитным эффектом, ведь моя бледная кожа не терпит солнечного света даже в пасмурные дни, – затем ровно столько мусса для волос, чтобы зафиксировать прическу.

Я не зациклен на своей внешности, она и так в порядке: небольшой курносый нос, чуть неровные зубы, которые я бы с удовольствием подточил, – но мне нравится сам процесс. Неторопливые сборы помогают мне чувствовать себя лучше. Да, я вижу, что прыщей стало больше, но в то же время мне нравится ощущать, как увлажняется кожа, и укладывать наверх челку. Это моя фишка.

И еще это связывает меня с Бруклином, с домом. Тот же самый процесс. Тот же набор действий. Конечно, сейчас я делаю это в большом доме за тысячи миль от родных мест, но пока я чувствую себя довольно неплохо. Всего лишь неплохо, но это тоже хорошо.

Нормально.

Я все еще не готов щегольнуть своей шляпой в стиле Джона Мейера. Это что-то вроде шляпы-пирожка с полями такими широкими, что ее вполне можно надеть для похода в баптистскую церковь. У меня и так достаточно яркий стиль, но однажды Техас узрит меня во всем блеске.

Я натягиваю тесную белую майку в тонкую синюю горизонтальную полоску и джинсовые шорты, закатанные на пару дюймов выше, чем принято. Из обуви я выбираю сандалии с ремешками. Нет, не какие-нибудь неуклюжие «тевасы»[19], а изящные, с тонкими кожаными ремешками, которые завязываются на лодыжках.

Закончив одеваться, я выныриваю за дверь и иду по улице, вдыхая жару, пока ее еще можно терпеть. Когда я подхожу к дому Такеров, у меня слегка сводит живот: я вспоминаю, как наклонился той ночью поцеловать Леона, как сильно хотел быть с ним рядом, но не знал, как этого добиться. Очевидно, что дело не во мне, поэтому я гадаю, не посещает ли он психолога, возможно, принимает лекарства или проходит курс психотерапии – в общем, пытается ли как-то справиться со своим состоянием.

Я подхожу к машине и приветственно машу сидящей на крыльце Кэт. Та откладывает в сторону книгу и подбегает ко мне.

– Привет! – восклицает Кэт. Я впитываю ее настрой, пытаясь им проникнуться. Мне интересно, как можно быть настолько жизнерадостной, когда на дворе такая рань. – Я хотела сказать… спасибо, что подружился с Леоном.

Я замираю от удивления.

– Мне он очень нравится. Но почему ты меня благодаришь?

– Он мой старший брат, поэтому странно с моей стороны такое говорить. Но обычно ему не удается… так легко заводить друзей. Леон много лет увлекался гимнастикой, у него были друзья в команде, но незадолго до переезда он потерял всякий интерес к спорту. Папа пытался заставить его продолжить тренировки, чтобы он вновь мог вернуться в строй. Но, похоже, Леона давно уже никто и ничего не привлекает. Может, его просто нужно снова затащить в спортзал.

– Даже не знаю, чем могу помочь. – Я жестом указываю на свое хилое телосложение и одежду и честно признаюсь: – Я со спортом не в ладах.

Тут я вспоминаю о приглашении НАСА совершить поездку по их объектам и записать там очередное видео. Сегодня понедельник, а я обычно в начале недели как раз снимаю стримы. С момента моего первого бунта здесь мне не терпелось создать что-то новое.

– Хочешь сказать привет Леону? Думаю, он уже встал.

– Да, но мне нужно вернуться домой, чтобы отцу было на чем уехать на работу, – отвечаю я, вынимая из бумажника визитку. – Ничего страшного, поговорим позже.

Я набираю указанный на карточке номер и жду, пока сотрудница НАСА, курирующая соцсети, возьмет трубку. Терпеливо слушаю гудки, пускай даже сейчас одиннадцать часов утра, рабочий день уже начался, и она, скорее всего, занята и не захочет разговаривать с парнем вроде…

– Донна Шлейфер, НАСА.

– Донна, привет. Это Кэл-младший. Парень из «Флэш-Фэйм».

На другом конце провода раздается удивленный вздох.

– О, привет, Кэл! Я так рада, что ты позвонил. Хотела обсудить с тобой мое предложение. К сожалению, на той вечеринке я даже не успела рассказать обо всех наших планах и о том, как ты мог бы нам помочь с их воплощением.

– Собственно, поэтому я и звоню. Хотел спросить – можно ли заехать к вам на неделе и снять видео?

– Не подумай, что я тебя подгоняю, но, может, заедешь прямо сегодня? Астронавты весь день будут заняты, плюс у нас запланировано несколько публикаций в социальных сетях и прочие дела, но мы очень хотим как можно быстрее использовать потенциал твоих подписчиков. «Стар-Вотч», конечно, стараются как могут, но, похоже, во «Флэш-Фэйм» их усилия совершенно бесплодны, а после твоего последнего стрима все жаждут свежих новостей.

– О… Что ж, я все равно собирался делать сегодня очередной еженедельный обзор, думаю, будет круто вести его из космического центра.

Несколько мгновений в трубке стоит тишина.

– Отлично. Просто супер. Приезжай побыстрее, а пока я разгребаю проблемы, просто погуляешь по территории. Я приготовлю тебе пропуск для посетителей.

Я бросаю взгляд на фасад дома: Кэт уже давно исчезла, а вместо нее на крыльце появился сонный парень, такой очаровательный, что я буквально готов растаять, оставив на асфальте лишь свою хипстерскую майку и «римские» сандалии.

– Можно захватить Леона Такера? – быстро спрашиваю я. – Мне нужен помощник, который будет меня снимать.

– Значит, два пропуска! Приезжай со своим отцом, я вас встречу, ребята.

Леоном невозможно не восхищаться: высокий и стройный красавец с ленивой улыбкой, в помятой футболке и спортивных шортах, словно он только что встал с постели. Я подхожу к нему и скупо улыбаюсь, отмечая огромную разницу в том, как мы одеты. Я расплываюсь в ухмылке, а Леон вдруг наклоняется и сжимает меня в крепких объятиях. Он обхватывает меня руками, и это застает меня врасплох, я чуть не задыхаюсь от удивления.

Да, некоторые так здороваются, но у нас в Бруклине принято иное, поэтому меня это настораживает. А с другой стороны, немного утешает. И вроде как хочется, чтобы это мгновение длилось вечно.

Но, к сожалению, все в этой жизни рано или поздно заканчивается.

– Привет, Кэл.

Он немного протяжно произносит мое имя, и от этих сладких интонаций по моему телу пробегает приятная дрожь. Да, эта любовь сильна. Даже слишком сильна. Она меня погубит.

Хотя, может быть, я просто слишком все драматизирую.

– Я собираюсь в космический центр, чтобы записать ролик для «Флэш-Фэйм». Мне сказали, что я могу взять тебя с собой. Хочешь проехаться?

– Кто сказал?

– Женщина, которая у них отвечает за соцсети, я познакомился с ней на вечеринке.

На какое-то время, пока он раздумывает над моим предложением, воцаряется странная тишина. Он прищуривается, еле заметно качает головой, но затем, словно в мгновение ока, вся напряженность покидает его тело. Он расслабляется, искренне улыбаясь, и кивает.

– Да, я поеду. Только дай мне время переодеться.

– Ладно, но поторопись. Нужно еще заехать за отцом, чтобы отвезти его на работу.

Леон проявляет чудеса скорости. По его словам, он просто сменил рубашку, натянул другие шорты – и на этом все, даже не стал принимать душ. А мне кажется, все нормально. Леон и так неплохо пахнет. И майка у него и правда очень даже милая – простая футболка нежного бледно-голубого цвета. Такого, который встречается среди цветных мелков, продающихся в больших коробках. Этот цвет выгодно контрастирует с темно-коричневой кожей Леона.

Мне вновь хочется его поцеловать. Судя по виду Леона, настроение у него очень даже неплохое, и я прекрасно понимаю, что ему не нужны никакие поцелуи для утешения. Просто я его хочу, и мне это нужно ради себя самого. Черт возьми, ради всего человечества! Я хочу, чтобы мир стал лучше благодаря прикосновению наших губ, в то время как его пальцы будут ласкать мои волосы…

Мое сердце бешено колотится. Каждый удар в грудной клетке вызывает сотрясение во всем теле. Никто раньше еще не вызывал у меня такой быстрой смены состояний – от чувства полного удовлетворения до всеохватной, затуманивающей сознание страсти. Словно внутри меня срабатывает какой-то выключатель. И мне хочется, чтобы он продолжал включаться и выключаться вечно. Щелк-щелк.

Я останавливаюсь возле своего дома и зову отца. Тот выходит, одетый в строгий костюм с галстуком. В руке у него квадратный портфель, которого я никогда раньше не видел. Все это даже восхитительно; наверное, подобные чувства испытывают родители, когда первый раз ведут встревоженных и взволнованных детей в школу.

Впрочем, если портфель заменить на обычную сумку, получится образ, в котором отец ходил на работу в «Дельту». Но теперь он определенно держится увереннее. Он охотнее улыбается, и, как только садится в машину, атмосфера там мгновенно становится радостной.

– Спасибо, Кэл. Доброе утро, мистер Такер.

Леон неловко смеется над столь официальным обращением. Я бросаю быстрый взгляд на отца в зеркало заднего вида, пока тот пристегивается.

Затем достаю смартфон, чтобы выбрать в навигаторе маршрут, и замечаю, что Деб успела прислать мне кучу адресов квартир-студий по всему Бруклину: от Леффертс-Гарденс до Бэй-Ридж и еще везде где только можно. Кажется, она не так уж и разозлилась из-за того, как эгоистично я себя вел во время последнего нашего разговора.

Жить я собираюсь в Бруклине, а на Манхэттене – работать и ходить в университет. Техас никак не вписывается в это уравнение. И все же, хотя я совсем недавно оказался в этом странном и роскошном мире, при мысли об отъезде меня одолевает легкое чувство сожаления.

Мы подъезжаем к воротам, и я передаю отцовское удостоверение охраннику. Тот пропускает нас, и я думаю: не смущает ли отца то, что на работу в одну из самых уважаемых организаций в мире его везет сын.

Впрочем, даже если отец переживает об этом, он предпочитает молчать… а папа вообще-то из тех людей, которые не стесняются в выражении своих чувств.

Отец проводит нас через главные ворота, показывает разные лаборатории и магазин с сувенирами, а также секцию, где находится временный музей, посвященный проектам «Меркурий» и «Аполлон»; там выставлены части старого космического корабля, о которых он упомянул в своем последнем интервью.

– Кэл!

Мы с отцом одновременно оборачиваемся: наши одинаковые имена – это мой бич, – и видим, что к нам бежит Донна. Из руки, которой она размахивает, того и гляди выскользнет айфон.

– То есть Кэл-младший.

Папа выглядит немного уязвленным, но все равно улыбается и быстро кивает, чтобы я следовал за ней. Мне хочется остаться и убедиться, что он понимает: она не хотела его оскорбить и его роль в этой миссии в миллиард раз важнее моей.

Но я давлю в себе этот порыв.

Я знаю, что причинил ему боль. Просто самим своим существованием. Занял его место. Во второй раз украл его славу.

Мы с Леоном присоединяемся к Донне, и та принимается рассказывать о небольшой экскурсии, которую для нас проведет. Она перечисляет около пятидесяти «действительно классных» мест для съемки. Леон полностью самоустраняется из разговора, поэтому, когда Донна поворачивает за угол и мы на мгновение оказываемся одни, я кладу руку ему на плечо и мягко сжимаю.

– Потрясающе, правда? – спрашиваю я. – Мне кажется, она ни разу не перевела дыхание с тех пор, как мы вышли из вестибюля.

Леон посмеивается.

– Да, она… это нечто.

– Хм, – продолжаю я после небольшой паузы. – Мы могли бы бросить ее и сами все осмотреть. Подыскать несколько «действительно классных» мест.

Леон искоса смотрит на меня, поэтому я смеюсь и бегом догоняю Донну, которая продолжает болтать без умолку. Пускай я нашел свою нишу, куда могу вписаться… пускай чувствую себя немного счастливее и начинаю смотреть в будущее с большей надеждой и позитивом, из моей головы не уходят мысли об отце. О том, как дрогнула его улыбка, когда Донна пояснила, что ей нужен я, а не он. Это так несправедливо по отношению к нему.

Но в глубине души мне хочется крепко схватиться за эту возможность. Учитывая пролет с «Баззфид», это все, что у меня осталось.

Я не могу отказаться. Даже если моему отцу будет больно.

Глава 11

К счастью, вскоре Донна убегает из-за какой-то чрезвычайной ситуации в соцсетях. Она едва ли не силой запихивает нас в лифт, объяснив, как вернуться в вестибюль.

В лифте особенно ясно ощущается, что теперь мы одни. Когда я встречался с Деб, мы почти всегда только наедине и виделись, но сейчас я ощущаю себя довольно необычно, поскольку мне еще не доводилось оставаться с Леоном в таком маленьком пространстве. Без каких-либо отвлекающих факторов. И теперь меня одолевает искреннее желание его поцеловать.

Не успеваем мы доехать до запланированной остановки на втором этаже, как он бьет по кнопке с цифрой шесть, лифт замедляет ход и останавливается. Леон хватает меня за запястье и выводит наружу.

– Куда ты меня ведешь?

В ответ он лишь одаривает меня широкой белозубой улыбкой, и я вновь испытываю прилив слабости. Мне становится понятно, что я пойду за ним куда угодно. Мой разум пытается убедить меня не поддаваться этому чувству. Это глупо – испытывать такие эмоции к человеку, находясь в городе, где не видишь будущего и мгновенно попадаешь под прицел камер, стоит тебе появиться на публике.

Я следую за Леоном по извилистым коридорам, не замечая вокруг ничего особенно интересного. Мы проходим мимо неприметных, одинаковых кабинетов; единственное, что их отличает друг от друга, – небольшие таблички с порядковыми номерами.

Плитка под ногами – стерильно-белая, и все вокруг производит впечатление свежести и новизны. В нос ударяет запах чистящего средства с ароматом цитрусовых. Это НАСА, которое мне нравится. Практичная организация, не озабоченная мнимой оригинальностью и не цепляющаяся за какой-то странный ретрошик.

Мы останавливаемся перед приоткрытой дверью. На табличке надпись «Демонстрационный зал № 4». Леон весь дрожит от волнения. Он привстает на носки и стучит костяшками пальцев по створке. Его волнение заразно, мой пульс учащается, а дыхание становится прерывистым.

Дверь распахивает незнакомая женщина, ее лицо вспыхивает от радости при виде Леона. На ней ярко-зеленая футболка поло и однотонные черные брюки, а то, как она двигается – плавно и уверенно покачивая при ходьбе бедрами, – просто отдельный вид искусства.

– Кармела! – восклицает Леон. – Как дела?

– Мой мальчик! Я не видела тебя после вечеринки. Я соскучилась, сынок. Всегда, когда вижу твою маму, два раза в неделю, прошу ее передать тебе привет. Надеюсь, она тебе их передает…

– Передает, передает, – смеется Леон.

Мы с Кармелой пожимаем друг другу руки, и она рассматривает меня с ног до головы.

– А кто твой модный друг? Мне он нравится.

– Меня зовут Кэл. Мой отец – новый астронавт.

– О, точно. Приятно познакомиться, дорогой. Я теперь частенько буду встречаться с твоим отцом. Входите, входите!

Она взмахивает рукой, словно приглашая нас к себе домой, что в некотором роде соответствует истине. За дверью обнаруживается удивительно большое пространство с парой легких металлических столиков посередине и расставленными на них «Макбуками». А дальше за столами возвышается какая-то большая застекленная кабина.

– Ого, – непроизвольно восклицаю я. – Что это?

– Симулятор полетов, – объясняет Кармела. – Точная копия кабины космического корабля со всеми датчиками. Я программирую кабину, чтобы в процессе полета возникла какая-нибудь проблема, например отказал двигатель или мониторы стали передавать плохие показания, а астронавты должны найти способ сохранить всем членам команды жизнь. Мы моделируем и успешные миссии, но это уже не так забавно. Вы, ребята, не хотите сами попробовать? Там есть места для двоих.

Леон с надеждой поворачивается ко мне, и я, конечно же, согласен, но еще несколько секунд тяну с ответом, чтобы полюбоваться отражением флуоресцентных ламп в его глазах, прежде чем ответить да.

– Только не нажимайте никаких кнопок, – предупреждает Кармела. – Требуется время, чтобы все обнулить, а твоя мама и его папа придут в три часа, чтобы провести вводное занятие.

С другой стороны похожего на склад помещения находится вход в кабину. Внутри – два сиденья, по одному с каждой стороны, и беспорядочное нагромождение панелей и кнопок, занимающих все пространство, от потолка до пола. Мы проходим через стеклянную дверь, разделяющую две комнаты, закрываем ее за собой и будто оказываемся на священной земле.

Жужжание приборов и звуки жизнедеятельности офиса сменяются звенящей тишиной. Слышно лишь мое дыхание. И его. И стук наших шагов, когда мы подходим друг к другу.

Мы совершенно одни.

– Это ты хотел мне показать? – спрашиваю я.

– Ага. Мне здесь нравится. Тут начинаешь понимать, что этот проект – нечто особенное. Важное.

– Мне казалось, тебе не очень нравится во всем этом участвовать, – замечаю я.

– Дело в другом… Не знаю, как объяснить. Весь мир таращится на нас, ожидая, что мы будем его развлекать. Ненавижу это ощущение.

Я сажусь в правой части кабины, представляя, как мой отец выполняет здесь различные тесты и логические сценарии. Неужели он действительно такой крутой? Сможет ли он спасти корабль с поломкой и вернуть команду в безопасное место?

Неужели отец на это способен?

– Если бы ты участвовал в испытаниях, чью работу бы выбрал? – спрашиваю я Леона. – Кармелы или твоей мамы?

Он на секунду задумывается, и по его легкой улыбке я могу сказать, что он сам не первый раз задается этим вопросом.

– Я бы хотел оказаться на месте Кармелы. Придумывать все эти логические головоломки и испытывать астронавтов на прочность. Мне бы хотелось взять некую ситуацию и проработать тысячу вариантов возможных проблем, чтобы подготовить экипаж к их возникновению. – Он вновь делает паузу. Видно, что вдохновение его покидает. – Я не знаю. Мне просто нравятся математика и логика.

– Понимаю, – киваю я. – Хочешь знать, кем стану я?

Он качает головой.

– Нет. Я и так знаю, кем ты будешь. Ты бы хотел быть одним из тех, кто всем руководит – решает проблемы, спасает жизни, получает славу.

Я согласно киваю.

– Я такой предсказуемый, правда?

Его пальцы бесцельно скользят по кнопкам между нашими сиденьями. Мое тело переполняет энергия. Мое дыхание сбивается, воздуха не хватает. Я не могу сосредоточиться, не могу больше ждать.

Мягко, но уверенно я беру Леона за руку, и он сдавленно вздыхает от моего прикосновения. Затем поворачивает руку так, что его большой палец касается моей ладони. По моей спине, плечам и груди пробегает дрожь. Сейчас я почти не обращаю внимания на то, как дышу. Воздух плавно входит и выходит из моих легких без малейших усилий. Надо подождать. Мне нужно вести себя умнее. Но я не могу – ведь Кармела больше нас не видит. Мы совсем одни, и я хочу, чтобы этот момент не прошел бесследно.

Я наклоняюсь к Леону, замерев на полпути, и какое-то мгновение он молча меня рассматривает. Наверняка слегка паникует, но тоже хочет, чтобы это произошло. Однако я не могу все делать сам. Мне не пройти весь путь в одиночку, но, боже, как же я этого хочу! Он должен встретиться со мной здесь, посередине.

И спустя три мучительных секунды он решается.

Губы Леона, мягкие, само совершенство, тянутся к моим, словно он ждал этого момента целую вечность. Словно гораздо больше недели хотел оказаться наедине со мной. Всего несколько секунд, и наши рты соприкасаются, а его рука оказывается у меня на шее. Кажется, что мое сердце вот-вот вылетит из груди.

Все произошло очень быстро. Слишком быстро. И вот все кончено.

Наши лбы соприкасаются, и я пытаюсь восстановить дыхание. Мои губы покалывает. Затем Леон от меня отстраняется, и по его лицу непонятно, о чем он думает. Его глаза широко раскрыты, но взгляд не отрывается от моих губ. Неужели это для него чересчур? Когда Леон прильнул своим ртом к моему, казалось, что его изнутри пожирает всепоглощающая жажда, он прикусывал мои губы зубами.

Наконец Леон отводит глаза, упираясь взглядом себе в колени.

– Я не должен был этого делать, – еле слышно произносит он. – Извини.

– О, ну конечно. Надо сразу пожалеть о содеянном, верно? Конечно. Супер.

Я не знаю, как себя вести, и он тоже. Я понимаю, что делаю только хуже, но никак не могу справиться с возникшей неловкостью. Так что просто встаю и иду прочь, прикрывая лицо от бесстрастного взгляда Кармелы, когда прохожу мимо нее.

«ПАДАЮЩИЕ ЗВЕЗДЫ»

Сезон 2, интернет-контент

ЖИВОЕ ВКЛЮЧЕНИЕ. Настройтесь на прямую трансляцию в 12:30, и мы побеседуем с Донной Шлейфер, главой отдела социальных сетей НАСА, о том, как новые астронавты проводят свой первый рабочий день.

– Извините, позвольте мне поправить прическу. Господи, мы что, уже в эфире? Ну, по крайней мере, зрители увидели, как на самом деле протекает «сказочная» жизнь директора отдела по социальным сетям НАСА.

– Добрый день, дорогие зрители «Падающих звезд». Я ваш ведущий, Джош Фэрроу, а это Донна Шлейфер, глава отдела социальных сетей НАСА. Как вы видите, после первого рабочего дня с полностью укомплектованной командой «Орфея» Донна слегка растрепана. Итак, расскажите нам, как поживают астронавты?

– Отличный вопрос. Знаете, первые рабочие дни – вовсе не такие замечательные, как вам, наверное, кажется. В основном это бумажная волокита и составление планов – да, даже астронавтам приходится этим заниматься. Кэлвина и еще нескольких новичков мы отправили на проверку снаряжения, но, когда сегодня утром собрались все двадцать астронавтов, в воздухе витало нечто особенное. Мы были очень рады начать работу с короткой церемонии, которую вы можете найти в наших аккаунтах в «Твиттере», «Фейсбуке» и «Инстаграме». Мы представили публике новый дизайн нашивок и логотипа для проекта «Орфей» и дали этой команде название в духе миссии «Меркурий-7» – «Орфей-20».

– О, какое прекрасное и почетное название. Команда «Меркурий-7», конечно же, это те самые первые семь астронавтов, выбранных НАСА, чтобы проверить, смогут ли люди выжить во время космического полета. В этом отношении «Орфею-20» задана высокая планка, верно?

– Да, если не сказать больше!

– Хорошо, поскольку это бонусный прямой эфир, мы начнем с нескольких вопросов, заданных нашими зрителями. Во-первых… о, это интересно. Что касается Кэлвина Льюиса – младшего, каков официальный ответ НАСА на обвинения в том, что он нарушил контракт?

– Ах, какой интересный… и острый вопрос. Прямо в яблочко, да? Ха-ха… Нет, все нормально. Я понимаю. Но мы изучили эту проблему, и технически он не нарушает никаких правил «Стар-Вотч» и НАСА. Контракт, подписанный астронавтами, не распространяется на членов их семей, и наши юристы не видят причин, по которым его деятельность может помешать «Падающим звездам». Мы будем поощрять усилия Кэлвина в этом направлении, а также ищем способы сотрудничать с ним в создании интересного контента. На самом деле это отличная новость для всех нас, не правда ли?

– Хм, хорошо. Второй вопрос…

– Знаешь, Джош, думаю, мне придется прервать нашу беседу. Это очень важный день, и ваши зрители могут связаться с нами на всех наших страницах в соцсетях, если их интересует проект «Орфей». А если им хочется побольше узнать о Кэле-младшем, я подозреваю, что они могут почерпнуть много интересного на его канале. А пока, как мы здесь, в НАСА, любим говорить, – следите за небесами, ребята!

Глава 12

– Кэл, подожди! – Крик Леона разносится по коридору.

Мои мышцы напряжены; тело инстинктивно пригибается, чтобы защититься. Чтобы прикрыть грудную клетку и ноющее от боли сердце.

Он догоняет меня, когда я уже собираюсь вызвать лифт. Леон хватает меня за плечо, и я резко разворачиваюсь. Это движение несколько ошеломляет его, по его потрясенному лицу видно, что он понимает, как я страдаю.

– Мне очень жаль, – выдавливает Леон. – Я не… я не знаю, что произошло.

– Мы поцеловались. Ты решил, что это ошибка. Я запаниковал. Слушай, если ты еще не определился и целовать другого парня для тебя – такое важное и ответственное дело, то позвони мне позже. Удачи тебе, но я не хочу в этом участвовать. Или если я тебе не нравлюсь и поцелуи со мной тебя не устраивают, скажи об этом. Желательно не сразу после поцелуя, просто дай знак.

– Кэл, нет. Все намного сложнее.

– Я не хочу жить в неопределенности. Не пойми меня неправильно – мне не нужны ни кольцо, ни серьезные отношения, ни какие-либо обязательства. Но я не могу тебе помочь принять меня. Точно так же, как не могу помочь тебе в принятии себя самого.

Он хватает меня за плечи.

– Что произошло?

Я тут же замолкаю.

– Кэл, мне очень жаль. Поговори со мной.

– Со мной такое уже случалось, в итоге во мне будто что-то надломилось, – неохотно принимаюсь объяснять я. – Я бросил свою девушку, потому что поцеловал парня, который мне очень нравился. Но я видел сожаление в его глазах всякий раз, когда мы целовались. Я не хочу сталкиваться с этим еще раз.

Какое-то мгновение Леон пристально меня рассматривает. А потом наклоняется и целует в губы. Моя душа воспаряет к небесам, и я ненавижу его и себя за это. Я осторожно отталкиваю Леона, не обращая внимания на слезы, выступившие у меня на глазах.

– Если мне нельзя целовать тебя в моменты грусти, тебе я тоже этого делать не позволю.

– Я целую тебя вовсе не потому, что тебе грустно. Просто хочу показать, что ты мне нравишься. Понимаешь? Безо всяких сожалений. Конечно, мне нужно время, чтобы разобраться в себе, но, пожалуйста, поверь мне.

Мы снова целуемся, и я чуть ли не впечатываю его в стену. Даже в Бруклине я никогда не демонстрировал своих чувств так откровенно. Они никогда не были такими бурными.

В моей груди все сжалось от страха, напоминая о том, почему я сбежал.

– Ты меня пугаешь. – Я взвешиваю каждое свое слово. – Точнее, я напуган. Эти чувства – ненормальны. Все происходит слишком быстро. Для меня это непривычно.

– Ты прав. Все слишком быстро, и это ненормально. Но в глубине души мне это нравится.

Я испытываю то же самое. Правда, не говорю этого вслух: слишком отзываются во мне его слова. Мои щеки заливает краской. Мне нужно вернуться к привычной жизни, найти пару умников, взять у них интервью и как ни в чем не бывало вернуться домой на такси, но я не понимаю, как теперь это сделать.

Мы молча идем к лифту, спускаемся на второй этаж и идем по коридору в поиске первого собеседника. Следуя инструкциям Донны, которые она отправила в виде поспешно набранного сообщения с опечатками, мы находим Брендана, парня, что помог моей семье въехать в наш новый дом.

– Привет, чувак, – улыбается он. – Рад тебя снова видеть. Уже освоился?

– Более или менее. Итак, Донна предупредила тебя, для чего я здесь? – спрашиваю я.

Он хихикает.

– Как обычно, эта сумасбродка ничего толком не объяснила, поэтому пришлось искать твой аккаунт во «Флэш-Фэйм». Я посмотрел несколько видео и, кажется, понял, чего ты хочешь. Но… ты уверен, что всем не пофиг?

«Я ни в чем не уверен, – думаю я, – но раньше меня это не останавливало».

– Мы не узнаем, пока не попробуем.

Я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы насытить кровь кислородом. Разминаю шею, потягиваюсь и краем глаза вижу, что улыбка Леона становится шире. Поймав мой взгляд, он зажимает себе рот ладонью. А потом, не выдержав, хохочет.

– У тебя и правда есть свой рабочий ритуал?

– Просто… позволь мне делать свое дело, – огрызаюсь я, закатив глаза. – Брендан, приготовься, я сейчас выйду в эфир. Леон, я передам тебе телефон после вступления. Готовы? И… начали!

Стоило мне поставить тег, что стрим ведется из принадлежащего НАСА Космического центра имени Джонсона, как количество зрителей трансляции резко возрастает – вплоть до четырехзначных или даже пятизначных чисел.

– Привет, – говорю я в камеру. – Сегодня у нас специальное интервью с Бренданом Штайном, ученым космического центра. А сейчас я передам свой телефон всем известному Леону Такеру. – С этими словами я меняю реверс камеры телефона: – Поздоровайся, Леон!

Тот немедленно ускользает из кадра, и Брендан хохочет. Передавая телефон сердитому Леону, я шепчу:

– Вот тебе за то, что высмеиваешь мои рабочие ритуалы.

Леон ухмыляется и настраивает камеру так, чтобы мы оба оказались в кадре. Теперь мы с Бренданом сидим на стульях на фоне сияющей белизной исследовательской лаборатории НАСА.

– Итак, чуть раньше вы сказали мне, – говорю я, – что зарабатываете на жизнь, ковыряясь в грязи…

– Можно и так сказать, – пожимает плечами Брендан. – Если все пойдет по плану, однажды мы проведем тесты на разных типах марсианской почвы прямо здесь, в кабинете, который вы видите позади меня. Собственно, вот на этом самом месте.

Он вскакивает, и я следую за ним к столу, где высится тонкая запечатанная колба из стекла.

– Так, Леон, можешь снять это крупным планом? Перед вами один из наших геофизиков, который работает над образцом земной почвы. Эта трубка с образцом породы, его достали из скважины глубиной от шести до шести с половиной футов[20]. Как видите, основная порода полностью окрашена в цвет красного мрамора, за исключением пересекающей ее сплошной серой линии в дюйм[21] шириной.

Камера фокусируется на цилиндре с землей, и я немного отклоняюсь назад, чтобы посмотреть, сколько пользователей смотрят эфир. Я даже моргаю, просто чтобы убедиться, что не ошибаюсь, – прямо сейчас более семидесяти тысяч человек следят за Бренданом, и их число продолжает расти.

А он-то думал, что его грязь никому не интересна!

– Это слой пепла, оставшийся от извержения вулкана, которое произошло около семи тысяч лет назад, и там, где осадок темнее и плотнее, видна линия, которая подразумевает некое длительное затопление. Если мы сможем получить несколько образцов с Марса, то узнаем гораздо больше о прошлом, настоящем и будущем этой планеты.

Когда Брендан смотрит в камеру, его глаза сияют, и во мне пробуждается знакомое чувство. То же самое воодушевление, которое охватило меня во время выступления Марка Бэннона. Это то, что придает мне сил, и именно поэтому я хочу быть журналистом.

Я снова присоединяюсь к Брендану.

– И все эти испытания проводятся, чтобы подготовиться к исследованию образцов почвы, которых мы еще долго не увидим?

– К тому времени, когда образцы марсианской почвы войдут в нашу атмосферу, мы хотим иметь четкое представление, как нужно ее исследовать. Мы сразу же приступим к делу и быстро выясним, какие сюрпризы нам приготовил Марс, – смеется Брендан. – Знаю, это звучит странно, но Марс, так или иначе, может стать неотъемлемой частью будущего Земли.

Он ведет нас на экскурсию по своей лаборатории, останавливаясь у других исследовательских стендов, У каждого рабочего места – «Макбук» и блокнот, где в деталях расписан процесс тестирования почвы. Не успел я оглянуться, как минуло полчаса и мой канал обрел несколько тысяч новых подписчиков.

Я жестом предлагаю Брендану закругляться. Без сомнений, мои фанаты позволили бы ему разглагольствовать еще час, возникни у него такое желание, но мне хочется, чтобы они оставались в предвкушении чего-то большего. Не настолько, чтобы им показалось, будто я их дразню, но достаточно, чтобы держать на крючке.

– Похоже, у нас закончилось время. – Смеясь, Брендан подмигивает в камеру. – И как назло, в тот самый момент, когда я собирался показать вам действительно классное оборудование.

– Это было потрясающе, – объявляю я Брендану, когда мы отключаемся. – Я думал, что это будет пятиминутный, максимум десятиминутный стрим, но к нам подключилось около трехсот тысяч человек, которые непрерывно смотрели твое выступление в прямом эфире. Почти никто не отключался! Просто скажи потом, если захочешь, чтобы я отметил тебя на этом видео.

– Спасибо. Боже, это было классно. Я понимал, что просто разговариваю с айфоном, но при этом мне действительно казалось, что нас кто-то слушает. А СМИ всё еще продолжают игнорировать наши пресс-релизы. Я не хочу винить «Стар-Вотч», но…

– Возможно, мы изменим ситуацию, – вмешивается Леон, и мы все молча киваем.

– В любом случае, – продолжает Брендан, – я поделюсь твоим видео с коллегами, скачаю приложение и попробую в нем разобраться. Господи, мне всего двадцать пять, а я уже с трудом поспеваю за современными технологиями.

По пути в кафетерий, где мы должны вновь встретиться с Донной, я спрашиваю Брендана:

– Может быть, ты сам будешь в дальнейшем публиковать какие-нибудь видео? Если НАСА игнорирует вас, почему бы тебе не начать публиковать их самостоятельно?

– Если бы ты спросил меня об этом вчера, я бы рассмеялся тебе в лицо, но надо признать, что сегодня было весело… Думаю, можно попробовать. Но как ты привлекаешь подписчиков?

Я пожимаю плечами.

– Просто нужно выкладывать контент, который нравится твоим зрителям. Я отмечу тебя и напишу, чтобы люди заходили на твою страницу, если захотят узнать больше о твоих исследованиях. Посмотрим, поможет ли это.

– Что ж, здесь нам придется расстаться, – объявляет он, снова передавая нас Донне.

Мы уходим, и я замечаю, что Донна немного более взбудоражена, чем обычно. Она выглядит измученной, лицо у нее покраснело, а волосы растрепаны.

– Извините, ребята. У меня только что было… сложное интервью, назовем это так.

Когда она успокаивается, то рассказывает нам, как НАСА проводит кампании в социальных сетях. Тема для меня довольно интересная: со стороны кажется, что у Донны классная работа, но у меня осталось слишком мало энергии после проведенного стрима, чтобы активно участвовать в беседе.

– Дело в том, что нас финансирует конгресс. Если нет общественного интереса, нет и программы. Но в «Стар-Вотч» считают, что людей волнуют только скандалы, реалити-шоу и все такое. А потом появился ты. Я не раз уже говорила об этом, Кэл, но мне кажется, ты сотворишь с нашей программой чудо. Продолжай снимать свои видео. – Она хватает меня за запястье, и мы встречаемся взглядом. – Покажи всем, что на самом деле представляет собой эта миссия.

Такси подъезжает к моему дому, и, прежде чем выйти, я сжимаю руку Леона.

– Спасибо, сам знаешь за что. – Я делаю небольшой вдох, чтобы унять трепет в груди. – Это было просто… отлично.

Он вскидывает подбородок и смотрит мне прямо в глаза.

– До скорого?

Я наклоняюсь и целую его (в такси, в Техасе!). Есть что-то радостное в поцелуях на прощание. Иметь рядом с собой кого-то, кого можно поцеловать на прощание, – нечто особенное, и я надеюсь, что никогда не стану принимать это благо как должное.

Когда наши губы разъединяются, он улыбается, я в последний раз вдыхаю свежий аромат его дыхания, а затем выхожу из машины.

Возвращаться в новый дом теперь почему-то легче. Лоск городской жизни слезает с меня, словно оболочка цикады.

Когда я вхожу, сразу вижу маму, свернувшуюся калачиком на диване с толстенным одеялом и приставкой «Нинтендо ДС». Кондиционер работает на полную мощность, но будь мамина воля – она бы всю свою жизнь провела под одеялом. Лучше не мешать ей отдыхать после тяжелого рабочего дня, поэтому я быстро бросаю «привет» и проскальзываю в свою комнату.

Приступы тревоги преследуют маму всегда, даже после визитов к психологу и приема малых доз лекарств. Ей не привыкать рано уходить с вечеринок, путешествия вызывают у нее легкую панику, но она научилась с этим как-то справляться.

Маме нужен час покоя каждый день. Время, которое она может посвятить себе. Даже отец относится к этому уважительно, хотя их склоки и крики мешают маме расслабляться.

Стоит мне надеть наушники и вставить в магнитофон новую кассету, как мама заглядывает в мою комнату. Издалека она кажется спокойной. Она ласково смотрит на меня, и я отвечаю неловкой улыбкой.

– Не хочешь сходить куда-нибудь поужинать сегодня? Я не хочу готовить, да и в доме ничего нет. К тому же твой отец не вернется до самой ночи – они начинают летные испытания или что-то в этом роде.

– Так сразу? В первый же рабочий день?

Я привык, что отца по вечерам часто не бывает дома либо он приходит очень поздно. Он же был пилотом, в конце концов. Но когда папа опаздывал потому, что застрял в Колорадо из-за метели, нам было проще смириться, чем с какими-то странными испытаниями.

Мама пожимает плечами.

– Наверное, надо к этому привыкать. Ты же знаешь, твой отец согласится на что угодно, особенно в первое время. Будет хуже, если его, не дай бог, выберут для полета.

Я согласен на ужин и предлагаю ресторанчик «Текс-Мекс», о котором Леон рассказал мне, пока мы распивали шампанское. Она улыбается и выбегает из комнаты, чтобы переодеться. Если мама счастлива и отец счастлив, а я все еще могу продолжать снимать свои видео…

Возможно, Клир-Лэйк – не такое уж и плохое место.

«ПАДАЮЩИЕ ЗВЕЗДЫ»

Сезон 2, эпизод 7

В этом эпизоде «Падающих звезд» ведущий Джош Фэрроу и астронавт Марк Бэннон обсуждают новых кандидатов, а также его будущее в проекте «Орфей». (Новый выпуск выходит 17.06.2020.)

– Джош, дружище, привет!

– Астронавт Марк Бэннон! Мы так рады снова тебя видеть. Тем, кто только что к нам присоединился, – добро пожаловать на «Падающие звезды». У нас сегодня эксклюзив с Марком Бэнноном. В прошлый раз мы встречались тет-а-тет в… думаю, это было в прошлом сезоне, во Флориде.

– Ах да. Запуск «Орфея-4». Кажется, я тогда изрядно нервничал, верно? Потому что всю неделю меня преследовали неудачи. Знаешь, если бы «четверка» не была столь успешной, вряд ли «Орфей-5» получил бы шанс на жизнь. Для нашего «Аполлона-11» это было как «Аполлон-7» – одна ошибка, и все мы стали бы безработными.

– Это правда, Марк. В прошлом сезоне настроение у нас было иным, правда? Это было сразу после того, как в команду взяли Грейс Такер, и как раз перед тем, как сенат протолкнул финансирование проекта, который, предположительно, поможет нам долететь до Марса. Но тогда мы не знали, захотят ли люди вообще инвестировать деньги в будущее космических полетов.

– Знаешь, ты прав. Приятно вспомнить некоторые из тех старых интервью. Когда ты появился, интерес к программе по-настоящему вырос, Джош. Не знаю, что бы мы без тебя делали.

– Признаться, мы сочли, что это действительно интересная возможность – возможность сплотить страну. Чтобы возродить тот патриотизм, которого нам так не хватало последние несколько лет. Наши зрители могут не знать, но это был один из первых по-настоящему острых вопросов после промежуточных выборов, когда крайне разобщенный конгресс не знал, как действовать, поскольку позиции обеих партий очень сильно различались.

– Верно. И тогда они обратились к избирателям, которые завалили их звонками с требованием выделить средства на завершение проекта «Орфей». И именно поэтому мы, члены «Орфея-20», с каждым днем всё ближе и ближе к Марсу.

– Итак, давайте поговорим о новобранцах. Ты проработал с ними целую неделю – есть ли среди них звезды?

– Ты разве не знаешь, сколько тысяч соискателей отсеивает НАСА? Все, кто прошел, – уже звезды.

– Тогда позволь мне задать более хитрый вопрос, Марк, но именно его чаще всего задают наши преданные зрители. Мы долго обсуждали, кто возглавит миссию «Орфей-5», ты или Грейс Такер. А теперь в строю появился еще один пилот реактивной авиации. Может ли Кэлвин Льюис – старший представлять для тебя угрозу?

– Мы всю неделю потели на летных испытаниях, и я не покривлю душой, если скажу, что горжусь возможностью работать вместе с такими блестящими пилотами. Но позволь мне прояснить кое-что. Это не соревнование. Никто никому не угрожает. Сейчас не 1968 год. «Орфей-5», скорее всего, будем пилотировать я или Грейс – просто потому, что мы знаем корабль лучше всех, но это не имеет ничего общего с профессиональными навыками. Они есть у каждого из нас. Подумай об «Орфее-6». Или об «Орфее-7». Для их полетов также потребуются пилоты, и НАСА будет подбирать лучших участников для каждой миссии – столь же тщательно, как отбирают остальных членов команды. Послушай, я согласен, что вы, ребята из «Стар-Вотч», приносите много пользы, и готов первым это признать, – но на самом деле это не соревнование. Ставки очень высоки – это, бесспорно, вопрос жизни и смерти. Мы все просто рады возможности внести свою лепту.

– Я понимаю. Надеюсь, наши зрители тоже.

Глава 13

Мне потребовалось около тридцати секунд, чтобы понять – что-то неладно. За дверью моей комнаты топает мама, и весь дом сотрясается от ее шагов. Взгляд на часы подтверждает мою догадку: еще слишком рано. Или, наоборот, поздно.

В новой обстановке дни теперь тянутся дольше, чем в Нью-Йорке. С тех пор как мы сюда переехали, прошло три долгих недели, но каждый раз, просыпаясь, я на мгновение ощущаю себя дезориентированным. Где я? Кто заменил кирпичную стену в моем уютном гнездышке этой ужасной штукатуркой? Почему моя кровать такая огромная?

Я сажусь и спускаю ноги с кровати. Затем смотрю на часы – половина второго. К этому времени отец уже должен был приземлиться во Флориде, чтобы отправиться на осмотр стартовой площадки вместе с другими астронавтами. Я погружаю пальцы ног в ворс ковра и кручу шеей, чтобы размять позвонки, а затем разыскиваю шорты. Выйдя из комнаты, я успеваю заметить развевающийся край маминой ночной рубашки, исчезающий за углом коридора, ведущего к гостиной.

– Ну, что вы мне скажете?! – кричит она в трубку телефона.

– Мама? – удивленно спрашиваю я, пораженный ее видом.

Покрасневшие глаза в слезах смотрят мимо меня, а грудь поднимается и опускается слишком быстро, это определенно ненормально. Внутри у меня зарождается глубокая тревога, дыхание учащается.

– Нельзя скрывать такую информацию, – кричит мама в телефон. Когда она поднимает взгляд и наконец замечает меня, ее гнев утихает. Со слезами она крепко меня обнимает. – Ты не мог бы вернуться к себе в комнату, Кэл?

Мне хочется забросать ее вопросами, но я молчу. Обычно большую часть дня я провожу, пререкаясь с родителями, но когда что-то идет не так, если происходит что-то очень тревожное, я почему-то превращаюсь в послушного ребенка.

Так что я проскальзываю обратно в свою комнату и, избавившись от первоначального приступа паники, бросаюсь к телефону. Проверяю сообщения, но их нет. Мне нужно найти ответ, поэтому я запускаю новостные приложения.

Только я успеваю открыть «Флэш-Фэйм», как сразу замечаю, что мой канал зарегистрировал невероятный объем трафика, хотя я сегодня ничего не транслировал и не размещал. Я судорожно проверяю лайки и комментарии, пытаясь понять, что происходит.

Крушение… реактивный самолет недалеко от мыса Канаверал… частный самолет с пятью сотрудниками НАСА. Фамилии не названы. Предположительно, на борту находились трое астронавтов. Один признан мертвым сразу на месте аварии; двое других доставлены в больницу. Впрочем, на моей странице это все обсуждается на уровне слухов. Я просматриваю несколько ссылок в местных новостях, подтверждающих эту новость, поднимаю взгляд и вижу в коридоре маму.

– Что происходит, мама?

Один признан мертвым.

Я вздрагиваю, и меня вновь охватывает страх. Он проникает в меня, уверяя, что больше уже ничего и никогда не будет по-прежнему, что тот погибший – непременно мой отец, что его мечтам не суждено сбыться. Какой бессмысленной выглядит его смерть в первый же месяц работы!

– Папа попал в аварию, – отвечает мама. – Но с ним все в порядке. Мы всё узнаем подробнее, когда НАСА посчитает, что можно нам об этом сообщить.

Я облегченно вздыхаю, чувствуя, как напряжение в теле резко ослабляет хватку.

– В новостях говорилось, что на борту было три астронавта.

– Да, я знаю лишь то, что Марк и Грейс тоже летели на этом самолете.

– Но я узнал еще кое-что. – Я сглатываю комок в горле, надеясь, что это неправда. – Один из них погиб, мама.

Огонь полыхает в моих легких, обжигая внутренности. Беспокойство сковывает мои ноги, я не могу двинуться с места, все тело дрожит. Но мне нужно срочно бежать. Нужно узнать, была ли там Грейс. Невозможно представить себе космическую программу без ее участия.

Я потрясенно думаю, что Леон сейчас, на этой же самой улице, ведет точно такой же разговор с членами своей семьи. Или, возможно, он ведет сейчас совсем другой разговор.

– А отец точно в порядке? Ты уверена? – спрашиваю я.

– Да. Он в больнице под наблюдением, но все в порядке. Эти греб… извини, я хочу сказать… Черт, ты понимаешь, что я имею в виду. Эти гребаные идиоты из НАСА не говорят ни слова о том, где он находится и когда я смогу с ним поговорить!

Она заламывает руки, зажимая телефон между ухом и плечом. Ее тревога заразительна, и я чувствую, что сам вновь начинаю волноваться.

– Он в порядке. По крайней мере это мы точно знаем, – повторяю я. – Но я должен проведать Леона. Мне нужно убедиться, что Грейс тоже не пострадала.

Мама смотрит на часы, на ее лице отражается беспокойство.

– Это всего лишь в квартале от нас. Это ведь не Бруклин. Я, скорее всего, не встречу никого по дороге туда. Это безопасно, ну пожалуйста.

– Ты не можешь просто ему позвонить?

– Я позвоню ему по пути. Но что, если это она?

Наконец мама понимает, насколько я взволнован и обеспокоен. Она впервые видит меня с такой стороны. Мама кивает мне и мягко улыбается.

– О, дорогой, я не знала, что вы двое… иди, иди, – успокаивающе произносит она. – Я в порядке. В любом случае я бы предпочла, чтобы тебя не было здесь, когда я буду материть представителей НАСА, если они вообще когда-нибудь позвонят.

Я надеваю кроссовки, хватаю телефон и выбегаю на улицу.

Влажная хьюстонская ночь покрывалом, столь же обволакивающим, как днем, сразу прилипает к моему лицу. Вокруг непроглядная темень, если не считать улиц с рядами тусклых фонарей, и я тут же покрываюсь потом, но, честно говоря, по большей части от охватившей меня паники. Кроссовки на ногах поскрипывают при ходьбе, и с каждым шагом я вздрагиваю. Наверное, стоило немного задержаться и надеть носки.

Один из астронавтов погиб. В глубине души я всегда опасался чего-то такого. Конечно, астронавты иногда погибают – достаточно вспомнить несчастные случаи во время тренировочных полетов, пожар на «Аполлоне-1»[22], катастрофу «Челленджера»[23]. Смерть не раз омрачала историю американской астронавтики.

Но я никогда не думал, что она коснется кого-то из моих знакомых.

Я никогда не думал, что это может произойти так скоро.

Я мчусь по тротуару, воздух пронизывает ткань рубашки и треплет волосы, по лицу стекает какая-то влага. Слеза. Затем еще одна. Не успеваю я подбежать к дому Леона, как меня охватывают рыдания, поэтому приходится остановиться ненадолго, чтобы прийти в себя. Не знаю, чем это вызвано. В основном, наверное, страхом? Паникой?

По крайней мере, я здесь один. И могу плакать, не беспокоясь о том, что меня кто-нибудь увидит. Представьте, каково это: проснуться посреди ночи и обнаружить, что твой отец, возможно, погиб, а затем понять, что, хотя беда прошла мимо, страдания может испытывать другой дорогой тебе человек.

Господи, только бы с Грейс все было в порядке.

Вдруг я осознаю, что уже не один. Ко мне быстро приближаются чьи-то шаги, и я пытаюсь прийти в себя, хотя продолжаю тяжело дышать, держась за колени. Я совершенно выбит из колеи, и свет уличного фонаря над головой лишь усиливает ощущения.

Может, этот кто-то обойдет меня стороной. Может быть…

– Кэл? – ночь пронизывает возглас Леона, и у меня внезапно перехватывает дыхание. Либо я просто забыл сделать вдох. – Кэл, о нет, неужели это твой отец?

Леон подбегает ко мне и крепко обнимает. Я втягиваю его запах и ощущаю тепло тела. Его ухо оказывается рядом с моим ртом, поэтому я шепчу – больше я ни на что сейчас не способен, – что с отцом все в порядке.

– Я боялся, что это была… – осекаюсь, не в силах продолжать. Мы тяжело дышим в унисон, поэтому я немного отстраняюсь, чтобы вдохнуть больше воздуха. – Я думал, это твоя мама, и разволновался за тебя.

– Именно поэтому и я здесь оказался.

Его глаза будто вобрали в себя весь тусклый ночной свет. В них отражается паника, хотя прежде я чего-то такого не наблюдал. Леон дважды моргает, и я вздрагиваю. На этот раз не из-за страха. Причина в… чем-то другом. Не знаю, в чем конкретно, лишь понимаю, что раньше ничего подобного я не испытывал. В моей груди просыпается почти физически ощутимая боль, меня вдруг охватывает неподдельное чувство тоски по Леону, хотя он стоит рядом.

– Ты такой красивый сегодня. – Леон хмыкает и вытирает с лица слезы. – Я тебя еще ни разу таким не видел – обычно ты весь разодетый, даже когда помогал нам в общественном парке.

– У меня не было времени, – смущенно отвечаю я.

Я тяну за край футболки, стараясь не выдавать, как неловко мне показаться в чем-то подобном на глаза парню, который мне нравится. Он хватает меня за майку, и я позволяю ему снова притянуть меня к себе. Наши носы соприкасаются.

– Это Бэннон. Сотрудники НАСА ошиблись и проболтались отцу, что погиб кто-то из астронавтов, так что это должен быть он. – Леон хмурит брови, осознавая чудовищную правду. – Боже, как жаль. Бедная Мара. Его семья будет… Это что-то изменит?

Я недоуменно пожимаю плечами.

– Ты меня спрашиваешь? Мы сюда только что переехали.

Леон качает головой, словно пытаясь избавиться от какого-то неприятного воспоминания.

– Ты ведь читал газеты? Ходили слухи, что маму хотели поставить ведущим пилотом марсианской миссии, а Бэннона – ее дублером.

Я на мгновение задумываюсь.

– Думаешь, дублером станет мой отец? По-твоему, он может заменить Бэннона в этом полете?

Воцаряется звенящая тишина, но мне кажется, я знаю ответ. Шансы отца отправиться на Марс резко возросли.

– Мне нужно вернуться, мало ли, может, маме еще что-то сообщили, – говорю я. – Я безумно рад, что с твоей мамой все в порядке.

– А я – что с твоим отцом ничего не случилось. Но подожди…

С этими словами он меня целует. Не так страстно и ненасытно, как раньше, но внутри меня все готово взорваться. В его поцелуе ощущается сила и забота, а от того, как нежно Леон покусывает мои губы, я теряю контроль над своим телом, чувствуя легкое головокружение.

– Ты мне нравишься, – растерянно произношу я, будто четырехлетний ребенок, но ничего лучше мне в голову не приходит.

Леон смеется и еще сильнее прижимает меня к своей груди. Его дезодорант давно выветрился, но я все равно чувствую запах. Теплый и терпкий, он окутывает меня и делает нас ближе друг к другу.

– Ты мне тоже нравишься.

НОВОСТИ «СТАР-ВОТЧ»

Экстренный выпуск: прямой эфир

– На канале «Стар-Вотч» – Джош Фэрроу с последними новостями. Для тех, кто недавно к нам присоединился, вот что мы знаем на данный момент: сегодня рано утром реактивный самолет с астронавтами Марком Бэнноном, Грейс Такер и Кэлвином Льюисом – старшим вместе с двумя учеными НАСА вылетел в Космический центр Кеннеди на мысе Канаверал. Марк Бэннон, который пилотировал самолет, во время захода на посадку заметил, что приборы управления отключились. Сопутствующая этому механическая неисправность привела к тому, что вскоре перестали работать оба двигателя, а также все сигнальные огни.

В этот момент радиосвязь с бортом полностью прервалась, поэтому мы не знаем, что произошло дальше. Достоверно мы знаем одно: самолет не смог выпустить шасси. Двигаясь по инерции на опасно высокой скорости, Марк направил самолет в сторону океана для аварийной посадки на воде.

Мы только что получили известие о том, что Марк Бэннон, незаменимый член проекта «Орфей», погиб при посадке, однако благодаря проявленной им смекалке остальные четыре человека на борту спаслись. Грейс Такер и Кэлвин Льюис – старший остаются в больнице под пристальным наблюдением, хотя, как сообщается, состояние у обоих стабильное. Мы обратились в НАСА за комментариями и сообщим, когда получим официальный ответ.

Завтра вечером вместо запланированного выпуска «Падающих звезд» выйдет программа, посвященная памяти Марка Бэннона. Мы ожидаем, что к тому времени у нас появится больше информации о случившемся.

Глава 14

– Дорогой, вставай, – зовет мама.

Утро следующего дня, еще нет и шести часов, поэтому какая-то часть моего сознания сжимается от страха: вдруг отец пострадал сильнее, чем нам рассказывали, вдруг мир вокруг меня вновь рушится? Но затем мама кладет руку мне на плечо и улыбается. И я расслабляюсь. Снова обретаю способность нормально дышать.

– Сейчас только без двадцати шесть утра. Что… Зачем? – со стоном плюхаюсь я обратно на кровать.

– Прости, дорогой. Сотрудники «Стар-Вотч» собираются поехать к дому Грейс, чтобы поговорить об аварии, и мы тоже должны быть там.

– Но Грейс во Флориде.

– Да, но ее муж и дети здесь.

Я снова издаю стон, поскольку теперь понятно, что от меня требуется не просто открыть глаза. Мне нужно встать. Принять душ. Одеться. Прийти к дому Такеров и с торжественным, но в то же время печальным выражением лица разглагольствовать о смерти и о том, как я благодарен, что отец остался жив и невредим.

Конечно, я действительно все это сейчас испытываю. Но мне не хочется выносить свои эмоции на публику.

Я на такое не подписывался.

Однако стоит мне подумать о Леоне, как внутри меня все тает, и становится ясно, насколько сильно я мечтаю вновь его увидеть. Прошло всего несколько часов с тех пор, как мы в последний раз встречались и целовались, но я снова хочу ощутить прикосновение его губ. Хочу притянуть его к себе. Хочу… Боже, я так много хочу с ним сделать. Правда, людям из «Стар-Вотч» ничего из этого видеть не надо.

Проверяю свой телефон – на экране два смайлика в сообщении от Леона: сердечко и ракета. Смеюсь и выдыхаю с облегчением.

Однако кое-что заставляет меня встать с постели после бессонной ночи и приступа паники, которая все еще эхом отзывается у меня внутри. Погиб человек, которого я знал лично. Погиб тот самый человек, которого вся страна знала и возлагала на него свои надежды.

Где-то около четырех утра мне удалось поговорить с отцом, что немного меня успокоило. Он изрядно помят, но ничего не сломано. А значит, пока папа будет приходить в себя, а страна соблюдать траур, я должен отыграть свою роль. А «Стар-Вотч» аккуратно использует это в своей программе, посвященной памяти Марка Бэннона.

Я ныряю в душ и стараюсь как можно быстрее привести себя в порядок. Когда же выхожу из комнаты, мне в нос бьет запах яичницы и вегетарианских сосисок. Я жадно вдыхаю этот божественный аромат, только сейчас осознавая, насколько проголодался после всех событий этой суматошной ночи.

– На завтрак у нас запеканка? – спрашиваю я, заранее зная, что ответ будет положительный.

– Сотрудник НАСА сказал, что я должна буду что-нибудь принести с собой.

– Ну да, это по твоей части, – смеюсь я, хотя не так уж далеко от истины они ушли.

Мама достает из духовки форму для запекания, и мне приходится приложить максимум усилий, чтобы не схватить вилку и тут же все не съесть. Рецепт несложный, но боже мой, какая же вкуснятина в итоге получается. Просто изумительно. Мы садимся в машину и отправляемся в короткое путешествие к дому Леона. Думаю, маме втайне это нравится, но, на мой взгляд, садиться в машину ради трехминутной поездки – не вполне разумно.

Мы паркуемся, но не успеваю я выбраться из машины, как мама хватает меня за руку.

– Что случилось? – спрашиваю я. Но мне и так уже все понятно. Ее тело заметно напряглось, и я не понимаю, как она может временами быть такой энергичной – ссорясь с отцом или болтая о видеоиграх, которые нам обоим нравятся, – но при этом испытывать панический страх, когда дело касается общения с другими людьми.

– Он вообще не спрашивал меня, смогу ли я это сделать, – произносит мама. – В смысле, он знает, как я не люблю подобные вещи. А тут придется выступать на телевидении.

– У тебя все получится, мама. «Стар-Вотч» портит кровь всем нам, – успокаиваю я, хотя мне, по крайней мере, не привыкать выступать перед камерой. – Но да, я понимаю, что тебе, наверное, будет труднее.

Она качает головой.

– Со мной все будет в порядке, да. Я выдержу. Просто меня все это бесит. К тому же мне не удалось найти хорошего психотерапевта, а прежний, услугами которого я пользовалась через интернет, на мой вкус, слишком резок в оценках, и… вам вообще на это наплевать. – Тут она, не удержавшись, хихикает.

– Ну, прямо сейчас ты можешь поговорить со мной. Или, может, Грейс сумеет дать пару-другую советов – она и впрямь очень милая.

– Забавно, – хмыкает мама, – ну, на самом деле не очень, но в детстве я всегда говорила об этом с Тори. У меня было ощущение, будто она единственная действительно понимала, что мне приходилось тогда испытывать.

Я улыбаюсь. Тетя Тори всегда отличалась суровым нравом и взрывным характером. Во многих отношениях она была полной противоположностью мамы: зайдя в продуктовый магазин, Тори заговаривала со всеми встречными и забывала купить половину товаров из списка, зато выходила оттуда, приобретя пять новых друзей.

– Помнишь те странные кусты, которые она помогла посадить в Проспект-парке?

– Конечно, – киваю я. – Она все время меня туда водила. Вид у них был на редкость уродливый.

Мама смеется.

– Ей нравились эти странные и кривые колючки. Но я частенько наведывалась туда, пока ты учился в школе, а папа… летал где-то под облаками. И пусть это один из самых больших парков в Бруклине, тот уголок всегда будто принадлежал мне одной. Мое личное пространство, место, где я могла немного побыть с Тори.

Несмотря на то что тетя Тори умерла от рака поджелудочной железы несколько лет назад, боль от потери иногда кажется совсем свежей. Там, в Бруклине, все напоминало о ней: о том, как она покупала кусок пиццы в своей любимой пиццерии, как торговалась с уличными продавцами (надо признать, с поразительным успехом), чтобы набрать для всех рождественских подарков.

Мама сверлит взглядом свои сложенные на коленях руки.

– Там я всегда чувствовала с ней некую связь. Я могла прийти в парк, подрезать кусты и немного с ней поговорить.

– Ой. – Меня наконец осеняет. – Вот почему ты так рассердилась на отца из-за этого переезда?

– Да, отчасти поэтому. – Мама пожимает плечами. – Он просто не задумывается о таких вещах. Мы можем прийти к одинаковому решению, но твой папа принимает его за тридцать секунд и готов разом изменить нашу жизнь, а мне для этого нужно чуть больше времени. Однажды я уже попрощалась с Тори. И не думала, что мне придется делать это снова.

Мы выбираемся из машины и медленно идем к двери. Смерть тети Тори была, с одной стороны, медленной, а с другой – быстрой; но если бы папа погиб в катастрофе, то это произошло бы столь внезапно, что справиться с подобным оказалось бы практически непосильной задачей.

Для нас обоих.

Мы подходим к парадной двери дома Леона, и я забираю у мамы запеканку, поскольку понимаю, что нас ждет внутри. Глянув искоса, понимаю, что она совершенно не готова к тому, что вот-вот должно произойти, особенно в нынешнем сентиментальном, уязвимом состоянии. Мама собирается постучать в дверь, и я быстро ее предупреждаю:

– Будь наготове, нас сразу начнут снимать и не выпустят из виду ни на секунду. Смотри в камеру грустно, но с некоторым облегчением.

У меня слегка екает внутри, когда дверь открывается и яркий свет камеры бьет мне прямо в лицо. Я твердо смотрю вперед, поэтому не вижу, как там мама; ей придется еще немного продержаться самой. В любом случае я беру инициативу на себя.

Войдя внутрь, я оказываюсь в гостиной и приветствую Тони, а затем коротко киваю Кэт с Леоном. В воздухе витает ощутимое напряжение. Когда рядом с вами находятся журналисты «Стар-Вотч», всегда возникает некоторая напряженность, но в этот раз она кажется более тягостной. Иного рода.

– Ты сняла, как они вошли, да? – спрашивает Джош Фэрроу у Киары, которая держит камеру так, как я бы держал новорожденного младенца. Неловко и нерешительно.

– Да, – отвечает она, и свет камеры перестает слепить мне глаза.

Приходится несколько раз моргнуть, но, когда зрение ко мне возвращается, передо мной предстает лицо Кэт. И я понимаю, что никогда еще ее такой не видел. Потухшей, чуть ли не сломанной. Она заламывает руки, периодически дергая себя за платье. Наверное, нервный тик.

Леон просто сверлит пол замершим взглядом.

Вскоре я понимаю почему. На полу посреди комнаты сидит знакомая мне женщина. Я должен был предвидеть, что она тоже здесь окажется: Мара Бэннон.

– О боже, – всхлипывает мама. – Мара, милая. Мне так жаль.

Она инстинктивно приседает рядом с бедняжкой, а я ставлю запеканку на стойку и тут же поворачиваюсь к Такерам:

– Что здесь происходит?

– «Стар-Вотч» попросили ее приехать, – угрюмо отвечает Кэт. – Она не хотела оставаться одна.

– Все шло хорошо до того, как здесь появились камеры. – Тони неловко заерзал на стуле. – Репортеры начали задавать ей болезненные вопросы об этом… несчастном случае. Она держалась сколько могла.

– Нам нужно выгнать их отсюда. – Голос у Леона низкий, почти рычащий. – Разве мы не можем просто велеть им убраться прочь?

Его отец устало прикрывает лицо ладонью.

– Это решать Маре. А она хочет, чтобы они остались.

– Стойте, что? – В моей груди вскипает ярость. Может, это из-за моего недосыпа или общего панического состояния всех присутствующих в комнате, но я не могу принять такой ответ. – Мара всего несколько часов назад потеряла мужа. Они играют на ее чувствах, разве она не понимает? По-моему, даже мне здесь не место, не говоря уже о камерах.

В этот момент наш разговор прерывается, потому что Мара Бэннон начинает громко рыдать. Я беру со стола две кружки, чтобы налить кофе для себя и своей мамы. Когда же поворачиваюсь, то вижу ласковое, но озабоченное лицо своей матери, которая пытается утешить Мару.

Киара подбирает лучший ракурс, чтобы запечатлеть их лица, и меня от этого немного подташнивает. Конечно, она и раньше казалась хладнокровной стервой, но это уже совсем бессердечно.

– Так, отлично получилось, Бекка, – обращается Джош Фэрроу к маме. – Почему бы тебе теперь не подойти к Тони и не изобразить, как вы якобы переговариваетесь с обеспокоенным видом. Мара, как думаешь, ты выдержишь еще несколько вопросов?

Вся комната как будто вздрагивает. Внутри меня вновь начинает тлеть ярость. Закипая, я подхожу к Маре. Гребаные «Стар-Вотч». Если у Тони не хватит смелости их выгнать, я…

– Мара, – окликаю я.

– О, Кэл. – Она замечает, какой у меня взгляд. – Нет, нет. Думаю, я смогу закончить интервью. Этого хотел бы Марк.

– Скажи мне, если решишь, что с тебя хватит, – вмешивается Тони.

Она кивает, из ее глаз текут слезы. Кто-то кладет мне ладонь на спину и уводит из гостиной. Это Киара.

– Успокойся, парень. Она сама так захотела, а у нас очень сжатые сроки.

Я насмешливо хмыкаю.

– Как-то непохоже, что она этого хочет. Скорее, чувствует себя обязанной. Ты серьезно пытаешься убедить меня в том, что Мара желает оплакивать своего мужа на глазах у всей страны?

Киара вздрагивает, и я понимаю, что попал в точку.

– Хорошо, – кивает она. – Я согласна с тобой. Маре тяжело. Да, ей хотелось бы убраться отсюда, и мне самой неприятно ее удерживать. Но Бэнноны всегда высоко ценили вклад Джоша в развитие программы. Думаю, она просто хочет дать это интервью в знак уважения.

– Думаешь или знаешь?

– Я ничего не знаю. – Она качает головой, а затем понижает голос до заговорщического шепота: – Как сказал Тони, все сложно. Нет четких критериев, что хорошо, а что плохо.

Мара и Тони теперь сидят рядом друг с другом, и Джош рассказывает им о следующем эпизоде съемки – так, словно это сцена из фильма, а они актеры. Выражение лица Мары становится безучастным и навеки оставляет отпечаток в моей памяти. Оно стоит перед моими глазами, даже когда я отвожу взгляд.

В этот момент я особенно остро понимаю, что не согласен с Киарой. Может, и нет четких критериев, что такое хорошо, но поведение «Стар-Вотч»? Это явно плохо.

– Что ж, если не возражаешь, – продолжает Киара, – мне пора вернуться обратно и продолжить снимать за деньги скорбящую женщину, прежде чем я неизбежно попаду в ад.

Я хихикаю. Усталость от недосыпа накладывается на ее грубоватый юмор, и мои плечи и шея немного расслабляются от сводящего их спазма. Я вновь начинаю ясно мыслить. И понимаю, что можно сделать.

Марку нравились «Стар-Вотч», и он появлялся в «Падающих звездах» чаще, чем любой другой астронавт, это верно, но в последнем интервью Бэннон выказал Джошу явное раздражение:

«…это не соревнование. Ставки очень высоки…»

Это реалити-шоу. Они наживаются на чужой боли.

Я делаю глубокий вдох и принимаю решение.

Киара уже поворачивается, но я успеваю схватить ее за плечо, прежде чем она выходит из комнаты.

– Я собираюсь вести эфир. Чтобы показать всю эту историю.

– Не думаю, что тут есть что-то особенное, чемпион.

– Не называй меня чемпионом, милашка. И мне кажется, кое-что здесь нарыть можно. – Я киваю в сторону гостиной: – Может, мои подписчики захотят заглянуть за кулисы этого шоу?

Она смеется.

– Если пойдешь против «Стар-Вотч», значит, пойдешь против НАСА. Даже тебе должно быть известно, как мы потрудились, чтобы вызвать у людей интерес к программе. Не думаю, что это разумный ход.

– Я не собираюсь добиваться, чтобы «Стар-Вотч» прекратили свою работу. Я хочу… чтобы люди обратили внимание на что-то более важное. Вы пробудили интерес к программе, показав Марка Бэннона на учебных симуляторах, из-за чего люди проявили политическую активность и повлияли на сенат. – Я вскидываю руки. – Стоило мне опубликовать получасовое видео, где Брендан рассказывает о марсианской грязи, как оно за один день набрало двести тысяч просмотров. Это по-прежнему одна из самых популярных моих записей. Людей волнует сама программа, разве вы не понимаете? Их не волнует «Стар-Вотч». По крайней мере, то, во что все выродилось.

– Честно говоря, мне тоже не нравится «Стар-Вотч». Но моя работа – придавать событиям больше драматизма. Наши рейтинги падают, и это пугает великого Джоша Фэрроу, а он потом срывается на мне. Я не люблю свою работу, но оказаться на улице мне хочется еще меньше…

Я беру паузу, чтобы подумать.

– Сможешь ли ты сделать так, чтобы Джош по-настоящему проявил себя перед зрителями, когда я начну стримить? Я выкручу все так, чтобы тебя никто не заподозрил, и главный ведущий «Падающих звезд» никогда не узнает, кто нанес ему удар в спину.

Тень неуверенности пробегает по лицу Киары – редкий момент, когда она выглядит уязвимой. Но через несколько секунд Киара вновь обретает привычную уверенность в себе и улыбается.

– Да, смогу.

Мы с ней возвращаемся в комнату, и мама встречает меня смущенным, слегка обеспокоенным взглядом. Я лишь улыбаюсь и качаю головой.

Скоро она все узнает. Все они узнают.

Глава 15

Я достаю телефон и легко его целую. Никогда так прежде не делал. Я собираюсь перевернуть отношение всего мира к этой космической программе. НАСА рекламирует шестидесятые годы как некую идеальную эпоху, но это не так. Отец всегда с возмущением рассказывал об одном интервью середины шестидесятых. Когда астронавта Гордона Купера спросили о возможности участия в космической программе женщин, он упомянул первые испытательные полеты, которые НАСА провело с шимпанзе, сказав, что вместо этого с тем же успехом можно было бы отправить в космос женщину.

Шестидесятые годы такие яркие, блестящие и белые, и НАСА действительно считает, что людям нравится образ тех семей, ведь они выглядели такими идеальными, почти сказочными. Однако за редкими исключениями те семьи лишь способствовали усилению шовинизма и расизма, омрачавших то десятилетие.

Плеер играет грустную, задушевную песню, которую, должно быть, в «Стар-Вотч» выбрали, чтобы задать настроение, а заодно сделать отсылку к той эпохе. Я усмехаюсь.

Ностальгия ослепляет.

Те семьи выглядели идеальными и сказочными, потому что именно этого в шестидесятых от них и требовали СМИ. Астронавтов любили, поскольку они были отважными исследователями. Однако помимо этого смельчаки объединили нашу страну ради достижения единой цели, основанной на науке и инновациях. Вот чего не хватает проекту «Орфей».

НАСА не привыкать превращать все в реалити-шоу, но если задуманный мною план выгорит, больше у них такой трюк не пройдет.

Я медлю, прежде чем начать эфир. Из-за экрана телефона я вижу Леона и Кэт, которым явно неуютно. Миссис Бэннон больше не плачет на полу, а вновь расположилась на стуле. Моя мама медленно и размеренно пьет кофе. Она сидит в спокойной и изящной позе. По их лицам видно, насколько им грустно и как сильно не хочется здесь находиться, пока Джош разглагольствует о том, какой будет следующая «сцена». Он предлагает нам темы для разговора, но требует сохранять естественность. Мол, людям просто нужно увидеть, как мы собрались вместе перед лицом общей беды.

– Я буду задавать вопросы, предложенные нашими зрителями, – объявляет он. – Отвечайте честно, но старайтесь сохранять спокойствие.

Все начинает обретать смысл: тревожное выражение лица Грейс в каждом выпуске «Падающих звезд», раздражение Марка Бэннона из-за того, что его противопоставляют моему отцу и Грейс, напряжение, которое они демонстрировали в своих интервью. Все это связано с тем, как на самом деле «Стар-Вотч» относится к ним и их миссии.

– Твою мать. Последний дубль получился нечетким, – мрачно произносит Киара. – Вся съемка испорчена.

Это сигнал. Сделав глубокий вдох, я начинаю прямую трансляцию.

– Без последнего дубля у нас ничего не выйдет, – рявкает Джош. – Это ведь тизер. Как так могло произойти?

– Наверное, из-за того, что ты заставил меня самой заниматься съемками после того, как оператор уволился, – огрызается Киара, но я стараюсь, чтобы она оставалась за кадром. – Я понятия не имею, как управляться с этой штукой.

– Вы ведь смотрели репортажи «Стар-Вотч»? – шепчу я в камеру. – Потому что сейчас вы увидите, что на самом деле скрывается за их глянцевой картинкой.

Напряжение в комнате становится почти физически ощутимым. Я обвожу взглядом комнату. Кэт хватает Леона за руку. Мама судорожно прижимает ладонь к груди. Адреналин стремительно несется по моим венам, тяжело удерживать телефон так, чтобы картинка не тряслась. Мне нужно, чтобы все прошло идеально.

– Мы должны записать все снова, – говорит Джош. – Все это… Мара, я знаю, что тебе сейчас очень тяжело, но не можешь ли ты снова сесть на пол и поплакать еще несколько минут?

В комнате повисает мертвая тишина. Кэт устало смотрит на отца, а мы с Леоном обмениваемся взглядами.

– Ты… чего ты от меня хочешь? – ошарашенно переспрашивает Мара.

– Знаю, знаю. Но нам нужно переснять всего несколько минут. Это будет действительно особенный выпуск – мы посвятим его Марку. Его памяти. Вот почему мне нужно, чтобы ты еще раз показала эмоции на камеру. Разве ты не обязана сделать это ради Марка?

Тишина опускается на нас, словно мокрое одеяло. От подобного цинизма волосы у меня на затылке встают дыбом. Увы, но в глубине души я даже не удивлен такому поведению Джоша.

– Так, все, тебе пора уходить, – произносит Тони. Его голос звучит холодно и ровно, но пламя в его глазах говорит об обратном. – Сегодня ты цинично воспользовался горем трех скорбящих семей.

– Простите, – возражает Джош необычно вежливым тоном. – Но у нас есть право снимать у вас дома, и люди хотят это видеть. У меня есть список вопросов от наших зрителей. Мы в одной лодке…

– Стоп. – Тони прочищает горло. – Разве не странно, что всякий раз, когда ты задаешь нам острый, неприятный или просто оскорбительный вопрос, то обязательно делаешь примечание, якобы он «от наших зрителей»? Я лишаю тебя права вторгаться в наш дом. И посмотрим, как вы на это ответите, потому что на этот раз снимают вас.

Тони кивает в мою сторону, и у Джоша внутри как будто щелкает переключатель. Он бросается ко мне, но я поднимаю камеру, чтобы взять крупным планом его лицо. Джош тоже еще молод, и мне на мгновение становится неуютно при мысли, как скоро теперь кончится его карьера, а ведь он только получил собственное шоу, но отступать я не собираюсь. Я его не боюсь.

– Ты что, собираешься нас шантажировать? Ты понимаешь, что мы сразу же подадим на тебя в суд, стоит только видео выйти в эфир? Без нас… без меня НАСА не существует!

– Видишь ли, Тони хотел сказать, что я веду прямой эфир, а не запись. – Я смотрю на экран и поражаюсь, сколько человек смотрит нас в четверг в такую рань. – Восемьдесят пять тысяч зрителей, и их становится все больше.

– Сколько времени потребуется, чтобы видео стало вирусным? – вмешивается Тони.

Я на мгновение закатываю глаза, гадая, понимают ли люди старше тридцати, как видеоролики становятся вирусными и что вообще означает это слово.

– Немного, – отвечаю я, чтобы его успокоить, затем переключаюсь на фронтальную камеру. – По понятным причинам я прекращаю этот стрим. Наши семьи будут поддерживать друг друга в это непростое для нас время. «Стар-Вотч» теперь сюда дорога заказана, так что моя работа сделана.

В коридоре мы с Киарой даем друг другу пять, прежде чем она закидывает на плечо упакованную в чехол камеру и выходит из дома.

Когда телевизионщики уходят, в комнате воцаряется тишина. Затем, словно по заранее отрепетированному сценарию, все, кроме Мары, принимаются за дело. Леон и Кэт приносят соки, Тони хватает кружку Мары, чтобы налить еще кофе, а мама начинает резать запеканку.

Прямо на моих глазах напряженность, вызванная визитом «Стар-Вотч», начинает постепенно рассеиваться. Хрустальные стаканы для сока снова отправляются на полки. На замену им достают обычные стеклянные, а вместо ретрофарфора расставляют привычные бумажные тарелки. Музыкальный проигрыватель замолкает.

Пока все вокруг заняты домашними хлопотами, пытаясь придать атмосфере больше теплоты и уюта, я присаживаюсь рядом с Марой. Меня гложет чувство вины от подозрения, что я совершил большую ошибку. Мара горбится, но лицо ее по-прежнему ничего не выражает.

– Простите, – робко говорю я. – Я… не перегнул палку?

– Мы так много сделали для «Стар-Вотч», Кэл. – Она качает головой. – Знаешь ли ты, что до того, как НАСА подписало с ними контракт на съемки «Падающих звезд», им чуть было не пришлось полностью уйти в онлайн-вещание?

Я отрицательно качаю головой, и она продолжает:

– Помню, в детстве я смотрела «Стар-Вотч», чтобы узнать новости о знаменитостях и разные сплетни. Они показывали жизнь Голливуда такой гламурной. Но за прошедшие годы канал так часто менял направленность – реалити-шоу, модные шоу, кулинарные шоу с участием знаменитостей, – что это превратилось в сплошную борьбу за рейтинги. Я думаю, по пути они растеряли… вдохновляющую суть канала. По крайней мере, именно она мне так нравилась.

Такеры с моей мамой снова присоединяются к нам в общей комнате, в воздухе витает аппетитный запах запеканки, и все наклоняются поближе, чтобы послушать историю Мары. Кроме Тони, который выходит из комнаты, чтобы ответить на телефонный звонок.

– Но как только мы начали работать со «Стар-Вотч», – на ее лице на миг появляется улыбка, – я оказалась в шоу, где мне пришлось пить шампанское из этих причудливых фужеров и ухаживать за общественным садом, и вновь испытала все те чувства, которые ощущала в детстве.

– Одно время мне казалось, что Марку это тоже по душе, – смеется Кэт. – Он всегда с готовностью красовался перед камерой.

Мара всхлипывает, прижимая к носу салфетку.

– Ему никогда не нравился их акцент на сплетнях, но он любил быть в центре внимания.

Внутри у меня все бурлит, и я задаюсь вопросом, не могли ли мы найти какой-нибудь иной способ вправить «Стар-Вотч» мозги.

– Я не должен был так поступать, – произношу я, трогая Мару за плечо. – Я не догадывался…

Она прерывает меня, натянуто рассмеявшись:

– О, Кэл, дорогой, нет. Кому-то нужно было сбить с них спесь, и я рада, что ты здесь оказался. Ведь я собиралась опять сесть на пол. Серьезно.

Тони возвращается в комнату, и что-то в его походке заставляет нас тревожно подобраться.

– Что ж, много времени не потребовалось, – объявляет Тони. – Звонила Донна Шлейфер, и она в ярости. Они запретили «Стар-Вотч» входить в любой из наших домов, и НАСА рассматривает возможность полного расторжения контракта с ними.

Леон плюхается рядом со мной на кушетку, прижимаясь к моему боку.

– Ты сделал это, малыш, – шепчет он мне на ухо.

Меня накрывает волна острой печали при мысли о том, что Киара потеряет работу, а НАСА останется без «Стар-Вотч». Но я знаю, что в случившемся есть и ее доля вины. Я вспоминаю все интервью с Леоном и то, как Киара раз за разом пытала его вопросами о продолжении гимнастической карьеры. Вспоминаю колкие вопросы в адрес моего отца, Донны и всех, кто связан с этой миссией.

Зрители – по крайней мере, мои зрители – умнее. Им не все равно. Они радеют за эту миссию и стараются сделать эту страну как можно лучше. Но у них ничего не получится без доступа к реальной информации.

Америка заслуживает лучшего.

Лишь одна вещь не дает мне покоя: выражение лица Джоша, когда он уходил, переполнявшие его ярость и отвращение, – оно снова и снова предстает перед моим мысленным взором, и меня будто молнией осеняет мысль о возможных тяжелых последствиях.

Что, если «Стар-Вотч» ополчится против НАСА?

Глава 16

Поскольку сидеть прислонившись спиной к комоду слишком неудобно, я поставил свой кассетник на прикроватный столик и сожалею теперь лишь о том, что с момента переезда не прикупил себе новых кассет. Это все, чем я могу отвлечься от испытаний этой адской недели – похорон, визита в больницу и примерно тысячи комментариев троллей с требованием удалить мое последнее, набирающее популярность видео. Но поверьте, моя коллекция поможет справиться с любыми неурядицами.

После смерти тети Тори я унаследовал все ее кассеты. На самом деле у меня не было выбора, поскольку отец хотел выбросить их, словно они для нее ничего не значили.

Конечно, я начал с ее внушительной подборки Долли Партон и REO Speedwagon, но это был только первый шаг. Я стал постоянно искать в Бруклине прилавки с кассетами – на распродажах и уличных рынках. Через несколько месяцев я всерьез увлекся кассетной культурой, и оно того стоило.

Но сегодня она мне совсем не помогает.

Я не могу найти себе места. Мои ноги дрожат безо всякой причины. Я чувствую неустанный зуд в груди и с трудом сдерживаюсь. Всего полвосьмого вечера, а я уже в постели. Все мои мысли о Леоне. Мы не виделись практически целую неделю, если не считать мимолетного поцелуя во время похоронных мероприятий.

У меня из головы не выходят его губы, их сладкий вкус…

Я должен его увидеть. Я звоню ему, не давая разуму отговорить меня от этого поступка.

– Ты уже встал?

– Сейчас всего семь тридцать пять, – сонно отвечает он. – Сколько, по-твоему, мне нужно времени на сон?

Уголки моих губ растягиваются в улыбке. В то время как мой разум вновь сигнализирует, что мне нужно увидеть Леона. Так что я спрашиваю, не хочет ли он прокатиться на машине.

Через несколько минут – после того как мне удается уговорить маму – я запрыгиваю в отцовскую «Тойоту Королла». Вырулив с подъездной дорожки, я опускаю стекла боковых окон. Выставляю руку наружу, и она рассекает ночное небо, словно крыло самолета, даже кажется, будто я вижу, как ее огибают потоки ветра. Но поскольку мы живем недалеко друг от друга, это ощущение длится считаные минуты.

– Привет, – говорю я, когда Леон запрыгивает в машину.

– Кэл. – Он произносит мое имя так, как мне всегда хотелось слышать его от окружающих. Прочувствованно, тепло, тягуче.

Я выруливаю обратно на дорогу и еду через пригород Хьюстона. Звезды пробиваются сквозь облака в ночном небе, и внутри меня появляется странное ноющее ощущение – тоска по миру, которого у меня никогда не было.

– Сколько просмотров сейчас у твоего видео со «Стар-Вотч»? – спрашивает Леон. – Миллионы? Миллиарды? У меня такое ощущение, что оно разошлось повсюду.

– Оно стало настолько популярным, что я с трудом его отслеживаю. И если честно, знаешь что? Я не хочу сейчас о нем говорить.

– Хорошо. О чем же тогда будем разговаривать?

– Может, расскажешь мне больше об Индиане? Ты ведь вырос в пригороде? – спрашиваю я. – Как здесь, с кучей звезд над головой и огромными лужайками?

Он смеется.

– Вроде того. Только пригороды в Индиане немного другие. Дворы побольше, скучные кирпичные дома. Тем не менее «Оливковых садов»[24] там не меньше, чем здесь.

Единственный «Оливковый сад», что располагался недалеко от меня в Бруклине, – это тот, что на Таймс-сквер, где в канун Нового года можно заказать блюдо за четыреста долларов. Но Леону я этого не говорю.

– По-моему, звучит неплохо, – произношу я. – Мне до сих пор непривычно спокойно спать по ночам, чтобы за окном кто-нибудь не кричал и не было бесконечного шума машин.

– Для Нью-Йорка это норма?

– Бруклин одновременно и прекрасен, и ужасен. Можно заказать в полночь потрясающую веганскую китайскую еду с доставкой, но ночью в небесах едва разглядишь звезды. В Бруклине все постоянно куда-то движется. На Манхэттене еще хуже.

Он кладет руку мне на ногу, и кажется, что от его прикосновения летят искры. У меня перехватывает дыхание, но я продолжаю говорить:

– Не могу дождаться, когда вновь туда вернусь. Может быть, снова напроситься в «Баззфид» на стажировку? Сначала мне хотелось изучать журналистику, но некоторые университетские программы кажутся такими унылыми и устаревшими, что моя уверенность изрядно пошатнулась. К тому же мне пришлось бы взять чертовски большой кредит или попытаться монетизировать свой канал, чтобы заплатить за обучение. – Я ненадолго задумываюсь. – Будущее – сложная штука, верно?

Его пальцы сильнее сжимают мое колено.

– Не такая уж и сложная, если перестаешь постоянно из-за него терзаться. Я понятия не имею, что дальше делать со своей жизнью. Это плохо?

– Нет! – восклицаю я, но слишком быстро и громко, поэтому получается неискренне. Откровенно говоря, как в этом возрасте можно не понимать, что делать со своей жизнью? – Я имею в виду, ведь есть куча вариантов. Чем тебе нравится заниматься? Какая профессия тебе по душе? Ты вернешься в гимнастику? Сможешь сделать там карьеру? Ты колледжи для себя еще не присматривал?

– Эй, помедленнее, малыш. Я не знаю. Всякое может быть. Думаю, однажды меня просто осенит, чем же я хочу заниматься.

Я ощущаю, что должен сменить тему. Но у меня нестерпимо зудит внутри от желания наставить его на путь истинный, пока еще не слишком поздно. Мы же вот-вот выпустимся из школы! Я делаю глубокий вдох. Я смогу оставить его в покое.

– А что, если нет? – спрашиваю я. Нет, не оставлю. Ведь я понимаю, что могу помочь Леону.

– Не беспокойся обо мне, – отвечает он, словно читая мои мысли. – Я не сбился с пути, просто еще ничего не решил.

– Что ж, давай рассуждать логически. Как насчет гимнастики? Ты еще ходишь в тренажерные залы? Даже если не хочешь участвовать в соревнованиях, есть множество разных стипендий и, наверное, в колледжах имеются команды по гимнастике, верно? Хороший вариант.

– Да, хороший. Просто… мне это не очень интересно.

– Знаешь, перед тем как сюда переехать, я смотрел видео с твоего последнего соревнования. Ты выглядел просто невероятно.

– Думаю, да, было дело. – Он вздыхает. – Просто однажды я проснулся и понял, что тринадцать лет жизни отдал гимнастике. И это время уже не вернуть. Меня как громом поразило: спорт больше не приносит мне радости. Я… в тот день притворился больным и отменил тренировку.

– Это как-то связано с твоей депрессией? Мама много чего старается избегать из-за своих приступов тревоги, вдруг и у тебя что-то подобное.

– Твое предположение не менее справедливо, чем мое, – говорит он, пожимая плечами. – Должно быть, когда-то мне нравилась гимнастика. Но даже сейчас я не могу припомнить соревнований, на которых был бы по-настоящему счастлив. С самого детства, когда мне только и хотелось, что кувыркаться днями напролет.

Эта мысль заставляет меня усмехнуться.

– О, вы только посмотрите на моего спортсмена! Когда-нибудь тебе придется показать мне свое сальто.

– О, так я теперь твой спортсмен?

Мое лицо полыхает от румянца, и я включаю кондиционер. Направляю на себя все потоки воздуха, а Леон медленно ко мне наклоняется и нежно целует в щеку.

– Мне нравится, как это звучит, – говорит он. – Нравится быть твоим.

– На самом деле, если так подумать, это устаревший взгляд на отношения. Разве я властен над тобой? Это довольно токсично, не правда ли?

– Кэл, ну ты чего? – хохочет он. – Может, тебе поменьше проводить времени в соцсетях?

Мы выезжаем на Джордан-роуд, тихую пыльную дорогу, не освещенную фонарями. Вокруг стоит тишина. Напряжение постепенно меня отпускает.

По идее, меня должны переполнять буря эмоций и романтический жар, но почему-то я больше сосредоточен на сути нашего разговора. Чувствую я себя довольно неприятно. Почему меня так беспокоит отсутствие карьерных амбиций у другого человека? Не выдерживаю и притормаживаю на обочине.

Леон издает притворный вздох.

– Сейчас ты меня здесь убьешь?

– Это пустынная дорога, да, – замечаю я. – Но я забыл оружие дома, так что, думаю, мы просто пообжимаемся?

Вместо того чтобы снова наклониться ко мне и поцеловать, Леон, не обращая внимания на четкий намек, выходит из машины. Теперь, когда я выключил зажигание, нас окружает темнота, и вокруг ничего не слышно, кроме треска сверчков. Это похоже на какой-то странный резервуар для сенсорной депривации[25].

Я тоже выбираюсь из машины, и мои ноги обдувает прохладный ветерок. Ну, прохладный по меркам Техаса. Я делаю глубокий вдох-выдох, стараясь выбросить из головы все неурядицы прошлой недели.

Леон выводит меня на середину дороги – строго говоря, не так много машин здесь ездит, – и я осматриваю окрестности. Когда мои глаза привыкают к ночной темени, я различаю старые деревянные заборы, тянущиеся на акры земли с обеих сторон. Полагаю, что это животноводческие фермы, поскольку непохоже, чтобы там что-то выращивалось.

– А как насчет этого – похоже на Индиану? Только с другими фермами? – спрашиваю я.

– Нет, там все иначе, – качает головой Леон. – Ощущения совсем другие, понимаешь? Например, там бы нас окружали гигантские кукурузные поля или посевы сои. Их все время обдувал бы ветер. Гигантские деревья и поля. Все вокруг движется, словно живое. А здесь все такое…

– Мертвое? – вмешиваюсь я. Он не отвечает, и я понимаю, что моя догадка верна. – Ясно. Нью-Йорк тоже пульсирует жизнью, а тут все кажется таким безыскусным. Простым. Хотя не могу сказать, что мне это совсем не нравится.

Я позволяю своему взгляду блуждать по сторонам. Единственный источник света поблизости – какое-то большое здание и промышленный комплекс примерно в полумиле от нас. Отсюда видно немного жуткое свечение над космическим центром. Кажется, что его присутствие – это единственное, что может нарушить спокойствие и безмятежность момента.

Мой разум посещает мысль, которую я до сих пор упорно игнорировал. То, как быстро Бэннон исчез из нашей жизни.

– Мара Бэннон уехала на этой неделе, – замечаю я, хотя обсуждать это сейчас не имеет никакого смысла.

Леон смотрит туда, куда устремлен мой взгляд, и хмыкает в знак согласия.

– Да, все происходит очень быстро. Кто знает, когда нам придется возвращаться по домам. Интересно, кто теперь возьмет на себя курирование общественных работ в саду НАСА?

Он садится, скрестив ноги, посреди пустой дороги, и я к нему присоединяюсь. Нас разделяет не больше фута, но я чувствую, как меня тянет к Леону, будто магнитом. Мне хочется быть к нему еще ближе, хотя мы и так сидим почти вплотную.

Я бы хотел, чтобы ощущение уединения стало еще сильнее, хотя вокруг и так ни души.

– Я не хочу потерять тебя, – признаюсь я. – Я не… Мне не нравится то, как быстро здесь все меняется.

– Ничего не изменится, – тихо произносит Леон и наклоняется, чтобы поцеловать меня.

Но на самом деле перемен не избежать. В любой день НАСА может объявить кандидатуры шести астронавтов миссии «Орфей-5» и их дублеров. Ученые умирают от желания получить хорошие отклики в прессе после трагедии с Бэнноном – хотя «умирают», возможно, не самое подходящее слово, учитывая обстоятельства, – и вновь вселить в людей надежду, утерянную после его смерти.

– Что, если они не выберут моего отца ни пилотом, ни в качестве дублера? Он тут совсем недолго, зачем им посылать его в первый же полет?

Леону явно неловко, он прикусывает губу, словно пытается сдержать нелестные слова.

– Думаю, уж дублером его возьмут. Я бы не стал так беспокоиться.

Его глаза блестят в лунном свете, и, судя по лицу, Леон явно испытывает некоторое смятение. Мне стоило бы прекратить на него давить, но я никогда не умел вовремя остановиться.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Тишина между нами кажется звенящей. Я чувствую это всеми мышцами тела, в груди поселяется ноющее чувство. Предвкушение заставляет меня поднять руку, и я мягко касаюсь его лица.

– Я все никак не могу выбросить это из головы, – начинает Леон. – На месте Беннона легко могла оказаться моя мама, она не вернулась бы из Флориды, и мне бы радоваться, но я ничего не чувствую, кроме… Почему-то мне тяжело.

Он опускает глаза, но я продолжаю на него смотреть.

– Выговорись, если это тебе поможет. Я даже не стану тебя перебивать.

Его глаза вновь встречаются с моими.

– Точнее, я имел в виду, слишком часто перебивать.

– Я так и думал, – ухмыляется он.

– С тобой раньше такое уже случалось?

– Сколько себя помню. – Отстранившись, Леон прислоняется к бамперу машины. – Извини, но я не готов об этом говорить. Мне казалось, что да, смогу, но я ошибался. Это странно…

– Эй, все в порядке. Просто… знай, что я рядом.

Он улыбается.

– Я знаю.

Мы сидим так еще пять, десять, двадцать минут. Обсуждаем предстоящий учебный год, который проведем вместе – как будто мы однозначно оба останемся в Клир-Лэйк и в следующем году окончим одну и ту же школу. Словно ничего не может измениться в мгновение ока. Так приятно рассуждать о будущем. О том будущем, которое я могу построить здесь, в Хьюстоне.

Я поворачиваю голову, и мой взгляд снова падает на космический центр.

Старт миссии назначен на весну.

– Возможно, это наша последняя спокойная неделя, – мрачно произношу я.

Леон безмятежно меня рассматривает. Я чувствую наплыв эмоций, рвущихся из моего сердца наружу, но мне непонятно, что сейчас ощущает Леон. Он невозмутим, а я в неистовстве. Ему хорошо, а я в панике.

Но я знаю, что нуждаюсь в нем сейчас.

Этот поцелуй отличается от предыдущих. Мы начинаем мягко, но постепенно интенсивность нарастает. Я прижимаю его к себе, а он обнимает меня за шею. Я перебираюсь поближе к нему, пока наши ноги не переплетаются. Его теплая нога скользит по моей, вызывая приятный озноб по всему телу. Я вздрагиваю и притягиваю Леона к себе.

Мы прижимаемся друг к другу, и все мои мысли только о вкусе его губ. Язык Леона проскальзывает в мой рот и сплетается с моим. Я тихонько постанываю от блаженства. Это просто чудесно.

Я кладу ладонь ему на грудь и с улыбкой толкаю его спиной на дорогу. Он выглядит встревоженным, поэтому я больше не делаю резких движений. Лишь продолжаю его целовать. Мы празднуем нашу долгожданную близость под аккомпанемент приглушенных стонов и учащенного дыхания.

А затем мой телефон начинает гудеть.

Секундой позже к нему присоединяется телефон Леона.

Нам приходится остановиться. Мы немного запыхались, но странность этих синхронных звонков заставляет меня поежиться. Наши родители знают, что нас нет дома, но вряд ли в курсе, чем мы тут занимаемся. Я смотрю на экран телефона.

– Это моя мама, – говорю я.

– Это Кэт, – отзывается он.

Мы нажимаем на кнопки и одновременно кричим «привет» в динамики.

У меня в груди все сжимается. В мамином голосе слышно волнение, беспокойство и паника, она с трудом подбирает слова. В итоге получается какая-то мешанина, и толком ничего не понятно.

У Кэт, по-видимому, речь гораздо более внятная, потому что Леон отводит телефон от моего уха.

– Маму выбрали для полета. Твой отец будет ее дублером. – Он слабо улыбается. – Это действительно произошло.

Глава 17

Уличные фонари пролетают мимо моей машины, пока мы несемся от сельских ферм к загородным домам. Прямые дорожные полосы начинают виться и изгибаться, и космический центр постепенно тускнеет в зеркале заднего вида. Кажется, будто мы сами вот-вот взлетим, но спидометр показывает, что на самом деле я еду со скоростью даже ниже разрешенной. Мое тело принуждает меня двигаться медленнее, но все вокруг будто несется галопом. Будто давит со всех сторон. Мои руки немеют.

Мама Леона отправляется на Марс. Мой отец – ее дублер. Мы действительно оказались в одной лодке. Наши семьи будто связала удивительная и древняя традиция. Когда и астронавты, и члены их семей без слов понимают важность слаженных действий. В «Аполлоне-13»[26] – фильме, довольно спорном в плане отражения реальных событий, – Мэрилин Ловелл посоветовала ошеломленной Мэри Хейз ответить прессе всего лишь тремя словами: «Гордая, счастливая и взволнованная».

Теперь это происходит со мной, и я испытываю те же самые чувства.

Я горжусь своим отцом. Всего шесть недель назад все было совсем иначе. Единственным постоянным элементом моей семейной жизни были родительские ссоры. Но в последний месяц они почти сошли на нет. И папа стал более… собранным? Целеустремленным.

Еще я счастлив, но отчасти это из-за Леона. Из-за того, какие эмоции он во мне вызывает, когда садится рядом и поглаживает мою руку. Я так сильно в него влюбился. Вот бы собраться с мыслями, спуститься с небес на землю и оценить все логически, но нет. Мои мечты вернуться в Нью-Йорк и жить вместе с Деб быстро угасают. Леон – настоящий подарок судьбы.

И это меня безмерно радует.

Но в то же время я напуган. На этой неделе я пропустил четыре звонка от Деб; она явно звонила поговорить о катастрофе и последующих событиях, но я просто не могу сейчас слышать ее голос. Не могу рассказать ей о своих чувствах, и если она в последнее время смотрела новости, то должна была заметить меня и Леона вместе. Таким образом, она узнает, что я с кем-то встречаюсь, и поймет, что это ставит под угрозу наши планы на совместную жизнь.

– Я не рассказывал о нас своим родителям, – говорит Леон, когда мы подъезжаем к моему дому, где виднеются выстроившиеся на подъездной дорожке машины.

Я пожимаю плечами.

– Думаю, моя мама все поняла в ночь катастрофы. Но мы об этом еще не говорили.

На его лице появилась улыбка, и я знаю, что на моем тоже. Припарковав машину, я выхожу вместе с Леоном на тротуар. Мы рассматриваем мой дом, где за последние двадцать минут все полностью изменилось. В этот момент судьбы наших семей во многом совпали, и я надеюсь, что мы еще долго будем двигаться в одном направлении.

Леон берет меня за руку, и мы вместе проходим в дом, где слышим аплодисменты и одобрительные выкрики – приятно воображать, что это нас так встречают.

Мы тут же натыкаемся на Кэт, и она радостно нас обнимает.

– Ребята, боже мой, я так рада, что вы приехали. Все остальные уже вовсю напиваются, и атмосфера становится действительно неловкой.

– Хороший дом, – замечает Леон. – У вас тут меньше всякой ретрорухляди, чем у нас.

– И слава богу, – ухмыляюсь я.

Мы проходим по дому. Отец излишне крепко меня обнимает, но в глазах у него все еще стоят слезы. Мама устало за всем наблюдает, и я вижу, что ее терзает беспокойство. Но она все равно мило улыбается, когда я целую ее в щеку.

– По крайней мере, туда его пока не отправляют, – говорит мама. – Я имею в виду, он остается частью проекта, но никуда не полетит.

Я ничего не отвечаю, просто заключаю ее в объятия. Она трясет головой, словно прогоняя дурные мысли.

– Извини, ты знаешь, как я волнуюсь. Все происходит так быстро. Теперь всем нам нужно через пару дней лететь во Флориду на запуск спутника. Просто…

Я смеюсь.

– Поверь, я понимаю. Давай просто отпразднуем это событие.

Я хожу по комнате, уворачиваясь от бокалов с шампанским и пьяных астронавтов. Их набилось в нашу гостиную около десятка – да и где бы им сейчас еще быть?

В проектах «Меркурий», «Джемини» и «Аполлон» дублеры астронавтов брали на себя все, на что у избранных пилотов не хватало времени: вечеринки, пресс-конференции и прочее. Дублеры делали все это, ожидая своего звездного часа, чтобы засиять по-настоящему.

После того как отец вернулся из больницы, ему пришлось взять отпуск, пока НАСА пыталось справиться с последствиями той катастрофы. Все это время он распаковывал коробки со склада. Среди извлеченных наружу вещей оказалась его коллекция журналов «Лайф» – практически все номера, посвященные космической гонке. Он достал модель «Аполлона-8» и подписанный портрет Джима Ловелла, командира чуть было не потерпевшего катастрофу «Аполлона-13». Излишне говорить, что я узнал много нового об истории космических полетов, пока отец наслаждался вынужденными выходными.

Все это он бережно хранил. Давняя тайная одержимость, потаенная мечта.

Я смотрю на отца и улыбаюсь, потому что его мечта наконец сбывается.

Не понимаю, откуда взялось шампанское. На этот раз нет ни газировки, ни закусок, ни чего-то еще. Все было организовано в последнюю минуту, и я легко могу представить себе, как эта толпа сметает с полок винного магазина запас шампанского буквально перед самым закрытием. Хотя, может быть, НАСА просто держит где-то секретный (и бесконечный) запас кислой шипучки.

Ловлю взгляд Кэт, и она кивает в сторону моей комнаты. Извинившись, я иду за ней, а следом за мной – Леон. Стоит мне закрыть дверь, как я понимаю, что впервые привел в свою комнату парня. Эта мысль заставляет меня немного вспотеть.

Пока я сижу на кровати с Леоном, Кэт роется в моей коллекции кассет.

– Ты странный тип, – бухтит она. – Кто сейчас слушает «Нирвану»? Ну, кроме нашего отца, и то если она случайно попадает в его плейлист девяностых.

Тем не менее она достает кассету из футляра и внимательно изучает. Несколько раз неправильно нажимает на кнопки, в итоге все-таки открывает магнитофонную деку и вставляет туда кассету – но вверх ногами и только потом разбирается, как ее нужно правильно засовывать. Наконец все удается. Кэт нажимает кнопку воспроизведения и замирает в ожидании.

– Почему ничего не происходит?

– Прежде чем кассета заиграет, всегда идет небольшой кусок пустой пленки, подожди немного. – Не успеваю я договорить, как в колонках раздается музыка. – Вот видишь?

– Не врубаюсь я что-то, – морщится она. – Я имею в виду всю эту кассетную тему. Эй, Лео, ты чего притих?

Я поворачиваюсь в его сторону. Леон с рассеянным видом пялится на носки своих туфель. Вид у него немного обеспокоенный и малость сбитый с толку, как будто он снова витает в облаках. Я кладу руку ему на спину, но не решаюсь спросить, в порядке ли он, – пусть просто знает, что я рядом, если захочет поговорить.

– Скажите-ка честно, – произносит Леон. – Вы когда-нибудь чувствовали себя пустым местом? Я вошел в ту комнату счастливым до чертиков, потому что, – он запинается и слегка съеживается, – держал Кэла за руку у всех на виду. И внезапно понял, что сегодня, как и в любой другой день, всем на это плевать. Я хотел, чтобы отец опешил, а мама улыбнулась пошире, – в общем, что-нибудь в этом духе. У меня никогда не было… вообще никого не было. Да, у мамы знаменательный день, но тут же, по сути, все дни знаменательные?

– Разве тебе это не нравится? Всем на нас плевать, – усмехаюсь я и целую его в губы. – Мы предоставлены самим себе.

Кэт смеется.

– Как по мне, вам сильно повезло. Шестнадцать лет – это еще слишком юный возраст, чтобы тратить его на всякое дерьмо вроде книг или рассуждений о будущем.

– Да, но никому вообще нет никакого дела до моего будущего. Я имею в виду, они вроде как махнули на меня рукой, когда я перестал заниматься гимнастикой.

Кэт косится на меня, а затем опускает глаза в пол. Мне интересно, что она хочет сказать, но тут вмешивается Леон:

– Да ладно, говори, я разрешаю.

– Думаю, с тех пор как мы узнали о твоей депрессии, родители постарались оставить тебя в покое. – Кэт расхаживает по комнате, но ее голос не дрогнул, когда она произнесла это слово. Леон удивленно вскидывает брови, и у меня возникает ощущение, что она единственная, кто готов говорить правду ему в лицо. – Я имею в виду, ты вообще слышал, чтобы за последние месяцы хоть кто-то произнес в этом доме слово «гимнастика»? Родители боятся, что слишком сильно давили на тебя в прошлом.

– Подожди. Они действительно считают, что это гимнастическая карьера вогнала меня в депрессию? – Судя по выражению лица, Леон не может поверить услышанному. – Да они вообще не понимают, в чем тут дело.

– Может, они думали, что делают тебе хуже, – предполагаю я. Мой голос звучит очень тихо, поскольку я не хочу защищать его родителей, но в то же время мне не хочется, чтобы Леон делал поспешные выводы.

– Я думаю, что все становилось хуже само по себе. Я никак не мог на это повлиять. Просто в гимнастике регресс был особенно заметен. Я все время отменял тренировки и не мог выходить на соревнования неподготовленным. Боже, прошлым летом я в выходные из постели-то не мог вылезти, не говоря уже о том, чтобы дойти до спортзала.

– Тебе, кажется, понравилось, когда мы сходили в спортзал в прошлом месяце, – вмешивается Кэт.

– Да, – соглашается он. – Но я просто валял дурака. Я был в ужасной форме и дважды упал с коня, прежде чем смог хотя бы один раз нормально выполнить разворот. Полное фиаско.

– Но тебе же было весело, – не соглашаюсь я. – Прямо как в детстве, когда ты крутил сальто ради развлечения. Может, тебе все же стоит вернуться к гимнастике, но на этот раз – ради собственного удовольствия. Подыщи команду, которая будет участвовать в небольших соревнованиях. Не нанимай тренера. Не позволяй больше репортерам называть тебя будущим олимпийцем. Просто делай то, что считаешь правильным.

Кэт садится рядом с Леоном, так что теперь он оказывается зажатым между нами. Нас с Кэт терзает желание приобнять беднягу, но мы уважаем его личные границы. Однако наши плечи соприкасаются.

– Стоит мне войти в спортзал, все камеры сразу обращаются на меня. В «Стар-Вотч» считают, будто это единственное, чем я интересен людям, и если я признаюсь, что не собираюсь на национальные соревнования… Я всех подведу.

Леон издает тихий стон и растягивается на кровати, на моей кровати, и я невольно задаюсь вопросом, не предложить ли ему остаться на ночь. Но я тут же мысленно одергиваю себя за столь неуместную в такой момент мысль.

– Я не могу вот так запросто вернуться в спорт. Вы представляете, во что тогда превратится моя жизнь? Готовиться к национальным соревнованиям семь дней в неделю, когда на тебя давит груз ожиданий всей страны?

У меня опять возникает желание обнять его, пока ему наконец не полегчает. Но я вспоминаю о том, что Леон рассказал мне, когда я впервые узнал о его особенности. Я не могу сопротивляться импульсу как-то помочь любимому, принять участие в решении его проблем, пускай даже это не мое дело.

Я не знаю, как себя с ним вести. Если ему нужно личное пространство, я буду уважать его желание. Если нужно время, я его ему дам. Боль в груди служит отражением внутренней борьбы, моего стремления помочь Леону все исправить.

Вот чем отличаются наши отношения от тех, что у меня были раньше. Вот что делает их такими особенными. Я учусь пониманию, а не пытаюсь сразу разложить все по полочкам. На этот раз я слушаю – или по крайней мере пытаюсь это делать.

– Почему бы тебе не рассказать родителям то, что ты рассказал нам? – спрашиваю я. – Что ты хочешь заниматься гимнастикой только для себя.

– Не вижу в этом смысла. – Он переводит взгляд на Кэт. – Я нахожусь здесь просто в качестве дополнительного аттракциона. Мама отправится на Марс, и о нас больше никто не вспомнит.

Как только слова срываются с его губ, Кэт расплывается в улыбке и чуть ли не кричит:

– Слушай, к черту взрослых. Давай устроим вечеринку в твою честь. Так, – она жестом призывает нас сесть поближе и достает телефон, – у вас еще нет совместных фоток? Давайте сделаем парочку, чтобы отпраздновать ваши… отношения или что там у вас происходит.

Наши взгляды встречаются.

– Отношения? – усмехаюсь я.

Он улыбается в ответ.

– Отношения.

В перерывах между улыбками и легкими поцелуями мы то напускаем на себя задумчивый вид, то счастливо дурачимся.

– У вас должно быть одно фото с поцелуем. Я просто обязана запечатлеть такую милоту для истории. Постарайтесь.

И мы стараемся.

Глава 18

В течение следующих нескольких дней мы повторяли это… много раз. Наши семьи оказались так заняты, что ускользнуть было проще простого, хотя не сказать чтобы мы особенно скрывались. Я каждый день просыпался с исколотыми щетиной Леона губами и страстным желанием, пульсирующим в моих венах.

Интересный факт: знаете ли вы, что семьи астронавтов добираются до Флориды эконом-классом, в то время как сами астронавты летают туда на самолетах выделенными рейсами? Не то чтобы я требую особенного к себе отношения, но это кажется немного несправедливым, учитывая, что мой отец – настоящий герой Америки!

Да, знаю, звучит слишком пафосно. Нет, совесть не помешала мне использовать эту фразу, когда я не захотел снимать свои модные ботинки во время проверки службы безопасности аэропорта.

Растянувшись сразу на трех креслах в зоне ожидания, я просматриваю электронные письма, которые отправил Леону вчера вечером. Их всего четыре, и в каждом из них – ссылки на слегка ироничные опросники, вроде «Кем я стану, когда вырасту?». Впрочем, было там и несколько ссылок на действительно неплохие ресурсы для выбора карьеры.

Что касается возможных вариантов учебы, я откопал для него четыре очень многообещающих университета, в каждом из которых есть команды по гимнастике. Тем не менее, судя по их аккаунтам в «Инстаграме» и найденным мною видеороликам на «Ютьюбе», очевидно, что занимаются они этим больше ради развлечения, чем с целью победить в каких-либо соревнованиях.

Мне также удалось затащить его в квиз «Хогвартс-хаус», поскольку, когда однажды я упомянул, что выбрал бы Слизерин, Леон поразил меня вопросом: «Это что-то плохое, верно?»

На мой взгляд, все предельно просто: сейчас он растерян, но лишь потому, что не видит, куда двигаться дальше. У него отсутствуют карьерные цели. Понятно, что мало кто столь же тщательно планирует свое будущее, как я, но мне отчаянно хочется помочь любимому.

Впрочем, Леон до сих пор не дал ответа ни по одному из моих предложений. Как, скажите мне, помочь тому, кто не хочет, чтобы ему помогали?

– Привет, малыш.

Ко мне подходит Киара, и я улыбаюсь. На ней черные колготки, коричневые ботинки, бесконечно длинный шарф и шапка. Такое ощущение, что бруклинский стиль смог преодолеть даже нещадную летнюю жару в Техасе. Ярко-розовый телефон торчит из нагрудного кармана ее джинсовой куртки, и это единственное яркое пятно, которое Киара, по-видимому, себе позволяет.

Боже, до чего же я соскучился по бруклинскому хипстерскому стилю здесь, в этой вотчине любителей рубашек поло!

Ее проницательный взгляд смотрит мне прямо в душу, и она мило наклоняет голову.

– Похоже, у кого-то, дай-ка угадаю… проблемы с мальчиком?

Я смеюсь в ответ.

– Да ну, с подушкой у меня проблемы. Нужно лучше высыпаться.

У нее с собой ручная кладь, состоящая на первый взгляд из одной лишь камеры с эмблемой «Стар-Вотч».

– Знаешь, что великого Джоша Фэрроу чуть не уволили из-за твоего видео? НАСА едва не расторгло с нами контракт, но мы отделались строгим предупреждением. – Она коротко ухмыляется. – Думаю, теперь мы будем вести себя приличнее. Это часть нашего нового имиджа.

– Ага, конечно. – Я демонстративно закатываю глаза. – Тем не менее спасибо за помощь.

– Увидеть Джоша в ярости – бесценно. Думаю, свалившаяся на него «слава» – по-другому и не скажешь – здорово прочистила ему мозги. К тому же приятно немного расслабиться и перестать бегать за вами без перерыва. У нас не было особого доступа к астронавтам с тех пор, как твое видео набрало просмотры. Пришлось даже использовать некоторые твои ролики в рамках новостных обзоров. – Тут она ухмыляется. – Как выяснилось, чем чаще мы о тебе упоминаем, тем больше привлекаем внимания. Признаться, забавное открытие.

– Никто не спрашивал у меня разрешения, – задумчиво произношу я. – В смысле, да, ролики можно использовать – даже «Стар-Вотч», – но почему никто даже не спросил? Почему я веду себя более ответственно, чем все вы? Без обид.

– Без проблем, к тому же я бы не стала называть нас настоящими журналистами. Наш бренд – «Стар-Вотч». Телешоу называется «Падающие звезды». Мы не входим в число топовых телеканалов.

Я смеюсь, пытаясь скрыть раздражение. Но меня все равно гложет обида. Делайте свою работу, не вопрос. Только скажите, что хотите использовать мои видео. Играйте честно, даже если вы заслужили репутацию «желтого» шоу, посвященного сплетням.

– Не забивай себе голову, – подбадривает меня она. – Я о тебе позабочусь.

– Серьезно? И как же?

– Я тут закинула удочки в несколько крупных рекламных компаний. Ты знаешь, сколько они готовы заплатить за спонсорский пост в твоей ленте?

– Ко мне уже обращались многие рекламные компании. Я имею в виду, что, вероятно, мог бы брать по пять тысяч за интеграцию – эти ребята готовы сорить деньгами, а мои подписчики активны как никогда, с тех пор как я получил доступ к подноготной проекта «Орфей». – Однако весь энтузиазм тут же исчезает с моего лица. – Но я не могу так поступить со своими подписчиками. Уверен, некоторые будут не против, но как насчет тех, кто был со мной все это время? Я видел на «Флэше» кучу аккаунтов, которые превратились в рекламные помойки, и не могу позволить себе стать одним из них.

– Так… какая у тебя цель? Я уверена, что могла бы помочь. У меня есть знакомые в Нью-Йорке, так вот – все они без ума от тебя и от армии твоих подписчиков. Я смоталась туда в прошлые выходные, и мы с друзьями долго обсуждали твою карьеру за завтраком. «Нью-Йорк Мэгэзин», «Тин Вог», шоу «Тудэй». Мы перебрали немало возможных мест для стажировки.

– Ты можешь устроить мне стажировку в «Тин Вог»?!

– Если захочешь, – ухмыляется она. – Мой друг из «Конде Наст»[27] уже некоторое время следит за тобой. Они работают над тем, чтобы расширить формат репортажей в прямом эфире. Правда, мало ли, вдруг ты здесь с комфортом обжился и не захочешь возвращаться в Бруклин.

– Да нет же, я вернусь в Бруклин, – протестую я. – Но мне всего семнадцать лет, я просто не могу… взять и уехать. Поверь, я хочу свалить отсюда. Как только смогу это сделать.

Желательно, чтобы вместе со мной уехал и Леон. Но этого я не озвучиваю, потому что ее попытки участвовать в моей жизни выглядят как-то подозрительно.

Киара берет мои контактные данные и успевает передать их своему другу из «Конде Наст», прежде чем мы наконец садимся в самолет. Устроившись на своем месте у окна, я включаю аудиокнигу. До отлета мне приходится четыре или пять раз перематывать ее назад, поскольку я никак не могу сосредоточиться. Когда это не помогает, я просто закрываю глаза и проваливаюсь в объятия сна.

Ладно, я знаю, что жаловался на влажность в Техасе, и готов слезно просить прощения, потому что Флорида – это в буквальном смысле болото. Даже в такой поздний час. Я больше ощущаю наличие неподалеку морского мыса, чем вижу или слышу его.

После недолгой поездки на какой-то черной машине нас расселяют по гостиничным номерам, чтобы мы хорошенько выспались перед ранним утренним подъемом. Интересно, все ли запуски – спутников или шаттлов – назначаются так рано? Я начинаю прикидывать, как лучше осветить завтрашний запуск, но потом решаю, что в этом нет необходимости. В любом случае от камер не будет проходу, поскольку в небо отправится такая маленькая на вид, но очень важная антенна.

– Видите ли, антенна доберется до Марса на несколько месяцев раньше нас и выйдет на орбиту. Мы перехватим ее, когда сами туда долетим, и это поможет нам триангулировать[28] точку приземления.

Теперь, когда мы с ним вновь воссоединились, отец в деталях объясняет это маме, в то время как мое внимание постоянно куда-то ускользает. Однако информация интересная, поэтому я делаю себе пометку, что нужно разыскать людей, работавших над созданием спутника, и проверить, не захочет ли кто-нибудь из них дать мне интервью.

В антураже нашего отеля есть какие-то милитаристские нотки, которые я никак не могу уловить. Номера представляют собой апартаменты с крохотной рабочей кухней и двумя отдельными спальнями с гостиной между ними. Все вокруг облицовано кирпичом – что внутри, что снаружи. Я наугад выбираю себе одну комнату, родители – другую; я тут же падаю в удобную широкую кровать.

Мне нравится уединенная атмосфера этого номера. Дверь в мою комнату запирается на замок, а от родителей меня отделяет целая гостиная. Я фантазирую, как мы с Леоном будем всю ночь напролет обниматься в этой королевских размеров кровати, согревая друг друга теплом наших тел. Эта мысль наполняет меня приятным возбуждением, но в то же самое время пугает.

Есть шанс, что нам сойдет это с рук. Леон в любом случае не захочет рассказывать Кэт, а его родители будут слишком заняты в своей комнате. У меня перехватывает дыхание, пока в голове крутится эта идея.

Слишком рискованно.

Или… нет? Кажется, никто из наших родителей не замечает нас, даже когда мы не пытаемся скрываться.

Я выхожу из номера, прежде чем успеваю сам себя разубедить. В холле обнаруживается Кэт, несущая куда-то ведро со льдом.

– Как долетели? – интересуюсь я.

Они прибыли раньше нас, потому что НАСА не смогло разместить все семьи астронавтов в одном пассажирском самолете. Большинство членов семей команды дублеров летели на нашем рейсе, а семьи головного экипажа – на ее.

Волосы Кэт в полном беспорядке, и мне без лишних слов понятно, что она собирается отойти ко сну. В конце концов, запуск состоится завтра очень рано.

– Нормально. Родные все уже спят – а я решила смотаться к ледогенератору, потому что мне нужна холодная вода. Хотя тебе, наверное, на мои проблемы со льдом наплевать. Извини, просто я без особого энтузиазма жду сегодняшнего вечера.

– Ты что, будешь спать в одной кровати с Леоном?

В ответ она недовольно стонет.

– Он занял все место. Притом что кровать двуспальная. Придется спать на кушетке.

– Хм, а если у меня есть… альтернативное предложение?

Ее глаза расширяются, в них зажигается понимание, а на лице расплывается ухмылка. Взгляд Кэт мечется между мной и дверью ее гостиничного номера. Я вижу, как подруга обдумывает услышанное. Мол, не будет ли у нее самой проблем?

– Прямо сейчас я готова на все, чтобы эта кровать досталась мне. Я помогу тебе. А ты организуй способ пробраться к тебе в комнату.

Настроение у меня резко поднимается, но я стараюсь не забегать вперед. Неизвестно, согласится ли он. Решит ли Леон воспользоваться шансом разделить со мной постель или посчитает, что не стоит так рисковать? И пока я сгораю от предвкушения, мне становится предельно ясно: это именно то, чего я хочу, черт возьми!

Я хватаю Кэт за руку, прежде чем она успевает вернуться в свой номер.

– Дай ему понять, что он не обязан это делать. И не дави на него. Хорошо?

– Не думаю, что возникнут проблемы, – подмигивает она.

Оставшись в одиночестве, я нервно слоняюсь между дверями наших номеров. Сердце колотится у меня в груди, будто птица; я чувствую, как покалывающая боль распространяется по моим плечам, рукам и ногам. Меня терзает паника. Ведь Леон может отказаться. Или, что еще хуже, скажет да под давлением. А вдруг, когда я проведу его к себе, нас заметят, в комнату вломятся журналисты «Стар-Вотч» с камерами, он бросит меня навсегда и…

Дверь открывается.

У меня перехватывает дыхание.

А потом его улыбка озаряет своим светом этот чертов холл.

– Привет. – Я притягиваю его к себе и крепко целую в губы. – Ты принимаешь мое предложение?

– Ты издеваешься? Да я готов каждую ночь у тебя прятаться!

Мое сердце замирает, голова кружится, я разворачиваюсь и иду к двери в свою комнату. Вставив ключ-карту в прорезь, я даю Леону знак, чтобы он немного подождал. В гостиной никого не видно и не слышно никаких звуков, если не считать моего тяжелого дыхания. Прокравшись дальше, я вижу, что дверь в мою комнату открыта и там тоже никого нет. Я даю знак Леону, и он, не мешкая, проносится мимо меня. Мое давление резко подскакивает, когда я закрываю дверь, мысленно умоляя, чтобы, не дай бог, никто не решил ко мне заявиться.

У Леона получилось проскользнуть незамеченным.

Я подхожу к двери в комнату родителей и слышу, как они болтают друг с другом. Это уравновешенный, спокойный разговор. Если подумать, с момента катастрофы я ни разу не слышал, чтобы они устраивали скандалы. Возможно, помимо парня, растянувшегося сейчас на моей кровати, и воцарившегося в доме спокойствия эта история с приемом в астронавты была именно тем, что требовалось нашей семье.

Я стучусь в их дверь и желаю спокойной ночи. Изнутри доносятся ответные пожелания, возгласы «мы тебя любим!» и прочие дежурные фразы, поэтому я разворачиваюсь и ухожу в свою комнату.

– Эй, – неуверенно окликаю я.

Леон сидит на моей кровати, ссутулившись и немного неуклюже вытянув ноги. Я присаживаюсь рядом и наклоняюсь для поцелуя. У его губ вкус мяты – должно быть, он почистил зубы перед тем, как ко мне выйти. Я выключаю свет, и мы вместе проскальзываем под одеяло.

– Я думал о том, что ты говорил Кэт. Ну, помнишь, что тебя не замечают. В смысле, что твои родители не обращают на тебя внимания. – Мне сложно подбирать слова, поскольку все мои мысли сейчас лишь о том, что я лежу в одной кровати с Леоном. Но у нас давно не выдавалось возможности побыть наедине, поэтому я должен ею воспользоваться.

– И? – произносит он, пристально в меня вглядываясь.

– Хорошо, тогда я просто скажу. У тебя не бывало такого, что ты с кем-то встречаешься, но чувствуешь себя от этого лишь хуже? Еще более одиноким? Я не хочу становиться для тебя таким человеком, наоборот, мне бы получше тебя понимать, но с тобой так сложно вести себя правильно, что…

Он прикладывает палец к моим губам, и я млею.

– Кроме тебя, у меня никого не было. Я встречался кое с кем в шестом классе, но это не в счет. Целовался с несколькими девчонками и парнями. Но все это было несерьезно. Ничего подобного.

– Ой.

Это все, что я могу из себя выдавить.

Меня удивляют его слова. Я бы с легкостью написал целый роман о том, какой Леон красивый, как приятно пахнет – какой он чертовски милый, стоит узнать его поближе. Но, как выясняется, раньше мой любимый ни с кем не встречался!

– Забавно, – хмыкает он. – Ну, может, и не забавно, но в Индиане за Кэтрин всегда увивались какие-то парни. Постоянно. Отцу чуть ли не с дубинкой приходилось ее охранять, это было феерично. С тех пор как мы сюда переехали, она встречалась уже с двумя парнями. Но у меня до сих пор никого не было.

– Но ты такой… – Я пытаюсь подобрать правильное слово, но терплю неудачу. – Горячий.

Его лицо расплывается в безупречной улыбке.

– Да неужели?

Словно по команде мы стаскиваем с себя майки, и я прижимаю Леона к себе. Его жаркое дыхание касается моей шеи, наши ноги переплетаются. Мы превращаемся в вихрь из языков, губ и жарких объятий, и когда я отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза, мое сердце замирает. Я готов раствориться в этом парне. И целовать его вечно.

Ничто не могло нас к этому подготовить. К ощущению тепла другого тела, раскинувшегося на твоей постели. Как бы мы ни были близки, как бы крепко ни обнимали друг друга – этого просто недостаточно. Прошел всего лишь месяц с нашего первого поцелуя, а эти отношения уже превратились для меня в насущную потребность, которую я никак не могу удовлетворить.

– Думаю, я мог бы полюбить тебя, – произносит Леон.

Я целую его и сжимаю в объятиях – будь моя воля, никогда бы его больше не отпускал.

«ПАДАЮЩИЕ ЗВЕЗДЫ»

Сезон 2, эпизод 11

ЭКСКЛЮЗИВНОЕ ИНТЕРВЬЮ. В этом эпизоде «Падающих звезд» НАСА готовится запустить свой спутник в космос. В преддверии ожидающегося на следующей неделе финала сезона мы предлагаем оценить еще один прошедший год в штаб-квартире НАСА и поэтому пригласили нового эксперта. (Новый выпуск 15.07.2020.)

– Добро пожаловать на «Падающие звезды». Я Джош Фэрроу, а напротив меня сидит новый гость нашего шоу. Это Ариана Роджерс, генеральный директор и основатель частной космической программы «Джет-Экс», добро пожаловать в студию.

– Рада здесь оказаться, Джош. Я чувствую, что нарушаю какое-то негласное правило, появляясь в вашем шоу, – впрочем, нельзя не упомянуть, что мы работаем в тесном сотрудничестве с НАСА. Но вроде бы вы уже пару лет как у них в кармане, верно?

– Мисс Роджерс, при всем уважении, но мне кажется, что это они были у нас в кармане. Мы просто большие поклонники марсианской миссии и отважных астронавтов, которые готовы воплотить этот проект в жизнь. Есть некое явление, которое мы ранее вообще не изучали, – это космические исследования, финансируемые из частных источников. Если вы не возражаете, я сразу перейду к вопросам от наших зрителей. Долгое время частные космические компании, такие как «Джет-Экс», считались противниками НАСА. Как вы думаете, почему?

– Хороший вопрос. В конце концов, мы представляем собой такое же объединение будущих астронавтов, инженеров и разных ученых. Я понимаю, чем продиктована такая точка зрения, но считаю, что мы действительно не наблюдали такого огромного всплеска интереса со времени первых космических полетов.

– Неужели в основе подобного энтузиазма лежит конкуренция? Очевидно, что в шестидесятые годы американцы старались обогнать русских конкретно в полете на Луну. Теперь цели кажутся более туманными, но конкуренция все еще очень велика. И похоже, что НАСА все же успеют первыми добраться до Марса.

– Ха, Джош. Я бы не стала давать столь оптимистичные оценки. Мы поддерживаем миссию НАСА, но у нас есть то, чего им сильно не хватает, – надежное финансирование. После смерти Марка Бэннона был момент, когда я была уверена, что правительство отзовет финансирование проекта «Орфей». В смысле, вы же потеряли одного из своих самых известных астронавтов, еще двое других получили ранения, разве это не фиаско? Такие вещи обычно заставляют законодателей резко сворачивать лавочку.

– А финансы из частных источников дают вам преимущество?

– Да. Мы, как и все остальные, идем на осознанный риск, и акционеры всегда могут выйти из проекта, но в нас верят сильнее. Даже НАСА – на самом деле мы конструируем и тестируем несколько приборов, которые будут использованы при запуске «Орфея-5». В любом случае это не соревнование. Мы предложили НАСА помочь с планированием следующей миссии «Орфей-6» и ищем другие способы сотрудничества в будущем.

– Если у НАСА есть будущее.

Глава 19

Проснувшись, я ощущаю, как холодный воздух кондиционера обдувает мое полуобнаженное тело. Прищурившись, различаю рядом с кроватью силуэт Леона. Он накидывает мне одеяло на плечи и нежно целует в лоб.

Затем Леон выходит из комнаты, а я продолжаю бодрствовать, пока не улавливаю щелчок входной двери и не убеждаюсь, что любимый ускользнул незамеченным. Из груди у меня вырывается вздох облегчения, я ощущаю себя на седьмом небе от счастья. Притягиваю к себе подушку Леона, вдыхаю его запах, впитывая остатки тепла, и вновь засыпаю.

Когда раздается звонок будильника, снаружи еще темно. Это прямо волшебство какое-то: мало того что я легко готов встать с кровати, но еще и радуюсь этому. Я готов отправиться на свой первый космический запуск – а сколько их еще будет! Пускай сегодня отправляют всего лишь небольшой спутник, но он играет важную роль во всей миссии – без него НАСА не сможет осуществить приземление одного из модулей корабля на поверхность Марса. Триангуляция. Или что-то вроде того. Мне следовало бы внимательнее слушать папу, когда он объяснял, что это такое, но, честно говоря, от рассказов отцов иногда скулы сводит от скуки.

Я проверяю присланные подписчиками уведомления, люди искренне радуются предстоящему запуску. Все ожидают, что я расскажу об этом, но мне не хочется делать сюжет. Мечтаю разделить этот момент только с Леоном.

Мое тело переполняет энергия. Я безумно рад снова оказаться с ним рядом. Мне хочется, чтобы мы никогда больше не расставались.

Я так и не ответил на его условное признание в любви, но, похоже, мои чувства к нему не менее сильные. Раньше мне не доводилось испытывать ничего подобного. Я не могу это контролировать и потому напуган до глубины души. Леон вышел из моей комнаты всего полчаса назад, а я уже по нему скучаю. Очень скучаю. Пустота расползается у меня в груди, оставляя после себя лишь легкое жжение, тоску и желание.

Наконец я покидаю комнату, захожу в душ – а в следующий миг, не успев даже ничего осознать, обнаруживаю, что уже стою в зоне ожидания вместе со своей семьей. Время нашего отъезда назначено на половину восьмого, но я не догадался спросить, когда сюда придет Леон. Вокруг нас лишь несколько оставшихся семей астронавтов. Мы вежливо приветствуем друг друга, и меня официально знакомят с несколькими учеными, с которыми я встречался, когда брал интервью для своих подписчиков. Леона нигде не видно, отчего ноющая боль в груди становится еще сильнее.

Мы снова садимся в черную машину и присоединяемся к каравану похожих автомобилей, который растянулся на четверть мили. Это часть Флориды выглядит такой… пустынной. Тут очень влажно и вокруг сплошные болота, но грязь все равно кажется на вид засохшей. Я легко могу сосчитать редкие деревья вдоль дороги, мимо которых проносится наш кортеж. Пожалуй, это самый долгий период за последние недели, который я провожу вместе с обоими родителями. И я невольно возвращаюсь к назойливому вопросу, который уже какое-то время не выходит у меня из головы.

– Отец, – говорю я, – можно у тебя спросить кое-что о «Стар-Вотч»? Об этой авиакатастрофе и Марке?

Он нервно выпрямляется.

– Хм… конечно, – наконец отвечает папа. Я беспокоюсь из-за своего вопроса; возможно, это чересчур и отцу не хотелось бы лишний раз вспоминать о том случае, однако он поворачивается ко мне, поэтому я делаю глубокий вдох и спрашиваю:

– Тебе не показалось, что «Стар-Вотч» словно ждали эту катастрофу? Я все время пытаюсь разобраться, на нашей они стороне или нет. Не уверен, что они сами это знают.

– Что ж, если вопрос в том, на нашей ли они стороне, – говорит он со смешком, – то, как мне кажется, можно смело сказать «нет». Журналисты заботятся лишь о себе, их волнуют только рейтинги. Но я не думаю, что они желали бы ради этого чьей-то смерти.

– Тут что-то не складывается, – спорю я. – Вначале они вели себя очень радушно. Повлияли на законопроект, обеспечивающий финансирование основной части программы «Орфей». То видео с мистером Бэнноном… репортеры сделали всё возможное, чтобы он сам и вся программа выглядели в глазах наблюдателей беспроигрышной ставкой. «Стар-Вотч» прославились как самый главный союзник НАСА. А теперь ведут себя так, словно организация находится на грани краха, и акцентируют внимание на…

Его вздох прерывает мой монолог.

– Сынок, я не знаю. Те первые видео были довольно сомнительными. Журналисты пытались угодить и нашим и вашим – судьбу законопроекта решали две партии, и сама нация поделилась на сторонников и противников. Этакая двустороннесть. И да, я только что выдумал это слово. В любом случае, – продолжает он, – республиканцы ненавидели нас за то, что мы отбираем средства у военного бюджета. Демократы опасались, что, как только эти финансы иссякнут, НАСА попросит денег, зарезервированных на образование и социальные программы. Зачем нам исследовать космос, если мы должны привести в порядок нашу кривую систему здравоохранения?

В машине воцаряется тишина. Это серьезный аргумент.

– Строго между нами, хорошо? Чтобы это не попало ни в твои стримы, ни в разговоры с друзьями? – спрашивает отец, и я согласно киваю. – Конец шестидесятых был не лучшим временем для Америки. Мы увязли в бесконечной и бессмысленной войне, унесшей море человеческих жизней. Кеннеди пообещал то, что могло привести к согласию все стороны политического спектра: к концу десятилетия мы отправим человека на Луну. «Стар-Вотч» посчитали, что подобный энтузиазм сможет сработать им на руку. Они решили, будто смогут воспроизвести ту атмосферу в нынешнем политическом климате. А НАСА просто выписывало чеки.

– Вот откуда взялся этот закос под шестидесятые! Это тоже идея «Стар-Вотч»?

– По крайней мере, так мне сказал Марк. Вот почему мы живем в этих модных домах с мебелью середины прошлого века и ретропроигрывателями. «Стар-Вотч» своими интервью создало Марку Бэннону его имидж: истинный американец – человек, сумевший объединить страну после морально-политической катастрофы последних нескольких лет.

Меня осеняет догадка.

– Не слишком ли много у них власти?

– Думаю, именно поэтому они так дурно обращались с твоим отцом, – вмешивается в разговор мама. – Журналисты считали, что Бэннон лучше подходит на роль человека, способного возглавить первый полет.

– «Стар-Вотч» пытались дергать за ниточки, вот почему все было так… странно. Твои стримы оказали им медвежью услугу. Зато снискали нам благосклонность НАСА.

Мы выходим из машины, и нас провожают на огороженную территорию за пределами пусковой зоны спутника. Площадка выглядит довольно небольшой. Я знал, что мы посылаем в космос спутник размером примерно с человека, но все равно невольно нафантазировал себе огромные шаттлы и грандиозное шоу со всполохами пламени и ревом турбин.

Справа от меня, за спинами толпы, настраивается съемочная группа «Стар-Вотч». Они подбирают правильный ракурс, чтобы сфотографировать нас на фоне восходящего солнца. Я представляю себе совещания «Стар-Вотч», на которых продюсеры задаются вопросом, почему люди теряют к ним интерес, и решают, что трепыхаться дальше бессмысленно, поэтому нужно дернуть за рубильник и прихлопнуть всю программу. Все это кажется такой чушью.

Когда мы выходим на смотровую площадку, дверь в заборе закрывается. Я окидываю собравшуюся толпу взглядом и смотрю вдаль за колючую проволоку.

Вдруг до меня доходит, что здесь, рядом со мной, собрались одни из самых выдающихся умов нашей страны.

И впервые я готов включить в их число своего отца. Он стоит здесь, как равный среди равных, пользуется уважением всей страны – и это вызывает у меня довольную улыбку. Все сомнения, что терзали меня раньше, – как нас примут семьи астронавтов, не покажемся ли мы зрителям скучными, – оказались пустыми домыслами.

Я отделяюсь от родителей и прохожу мимо одетых в форму астронавтов, их супругов и детей. Краем глаза я вижу, как Грейс пожимает руку какому-то парню в костюме. Леон должен быть где-то рядом.

Уже начался обратный отсчет, но мне хочется сначала добраться до любимого. Я проталкиваюсь сквозь толпу, и меня распирает от нетерпения. Наконец я ловлю взгляд Леона, и он отвечает мне улыбкой. Я смотрю направо и замечаю Киару, которая устанавливает позади него камеру. Она многозначительно кивает мне, и я понимаю, что ей от нас нужно.

Вот он, их новый ракурс.

Это же идеальная картинка. Лучше и не придумаешь, как оживить угасающий интерес к проекту. Юношеская любовь на фоне запуска ракеты. Я встаю рядом с Леоном, камера смотрит нам в спины. Лица всех присутствующих обращены вверх. Когда спутник взлетает, я беру ладонь Леона в свою и сжимаю.

Восхитительная, безупречная картинка.

До тех пор, пока спутник не взрывается в небе прямо над нами.

Глава 20

Какое-то мгновение ничего не происходит. Ударная волна оказалась еле ощутимой, как будто по толпе пронесся сильный, но очень теплый порыв ветра, а затем многомиллиардная антенна превращается в кучу дымящегося пепла в поле за колючей проволокой.

После того как первоначальный шок проходит, Леон отпускает мою руку и бросается к своей маме. Люди кричат мне, чтобы я вернулся, шел к выходу, сделал… да черт его знает что. Я не могу сосредоточиться, и все вокруг носятся в разные стороны.

– Это последний гвоздь в гроб НАСА, – мрачно произносит один из астронавтов, и его слышит слишком много людей.

Неужели нас постигла такая серьезная неудача?

Я никак не могу отыскать своих родителей, не могу найти Леона, потому что меня увели в здание. Обеспокоенный ропот заполняет небольшой офис, некоторые из ученых бегают по помещению туда-сюда.

Мне не хочется оставаться сейчас в одиночестве. Но меня все бросили. Или это я их бросил, не суть.

Именно поэтому я делаю единственное, что может меня успокоить, вернуть ощущение, будто всё под контролем. Я достаю телефон и начинаю стрим.

– Итак, вот что мне известно. Сейчас без семи минут девять утра. Только что произошел запуск антенны, которая должна была помочь «Орфею-5» безопасно приземлиться на Марс. Но шаттл потерпел катастрофу, взорвавшись в паре миль над землей. – Я делаю паузу, чтобы глотнуть воздуха. Этот вдох дается мне тяжело. – Кажется, все астронавты обеспокоены, а некоторые даже намекают на возможную задержку программы. Я найду кого-нибудь, кто сможет объяснить, почему произошел этот взрыв.

Я отрываю взгляд от камеры и замечаю в углу помещения свою маму.

– Мне пора, – быстро произношу я. – Надо найти своих родных.

Я прекращаю трансляцию и бегу по выложенному плиткой полу, огибая суетящихся ученых, пока не добираюсь до съежившейся на скамейке мамы. Она поднимает на меня глаза, и я вижу на ее лице панику. Шок еще слишком свеж; маме нужно время, чтобы по-настоящему осмыслить произошедшее.

– Все хорошо, – успокаиваю ее я. – По крайней мере, с нами всё в порядке.

– Я больше так не могу, – всхлипывает она, тоскливо качая головой. – Сначала твой отец чуть не погиб в авиакатастрофе, потом первый запуск, который мне выпала возможность наблюдать, закончился взрывом. Как нам с этим справляться?

Я могу ей помочь. Это мне по силам.

– Давай вернемся в отель. Папа здесь?

– Ему пришлось уйти. Как и всем астронавтам.

Караван черных машин останавливается перед зданием, поэтому мы садимся в одну из них, и я сообщаю водителю название нашего отеля. Мама слегка успокоилась, и я думаю, что, возможно, мне удалось помочь ей унять стресс. Но это не мешает панике глубоко засесть в моих мыслях.

Что-то здесь не так. Все кажется каким-то неправильным.

Когда мы возвращаемся в отель, больше всего на свете мне хочется рухнуть в постель и обнять Леона. Мама идет в душ, поэтому я бегу к соседям и несколько раз стучу в дверь. Никакого ответа. Я стучу еще сильнее.

Дверь открывается, и наружу выходит Кэт.

– Эй, всё в порядке? – тревожно спрашиваю я.

Выражение ее лица все мне объясняет еще до того, как я слышу ответ.

– Нет, не совсем.

– Могу я увидеть Леона? Я имею в виду, с ним всё в порядке?

– Нет… ладно, да. Он просто сильно из-за всего этого разволновался.

Я ничего больше не говорю, но она все равно впускает меня внутрь. Через несколько мгновений я оказываюсь в их спальне. Леон сидит на кровати спиной ко мне, обхватив колени.

– Могу я что-нибудь сделать? – мягко спрашиваю я. – Знаю, ты очень расстроен, но… ты волнуешься из-за будущих полетов или злишься на НАСА? Или…

– Мне плохо, – сухо отвечает он. И то, как Леон это произносит, заставляет меня помрачнеть. – Знаю, звучит по-детски, но мне паршиво. Такая безнадега, как будто в груди большая зияющая дыра, и она медленно пожирает меня изнутри. Так всегда бывает, когда случается какая-то пакость, но не только – из-за приятных событий тоже. Прошлая ночь, – тут его голос понижается, – была потрясающей, но даже когда я лежал с тобой рядом и сжимал тебя в объятиях – это было… словно в каком-то тумане. Ты был так близок со мной, и я люблю тебя до чертиков, но это ничего не меняет. Вообще ничего.

Я сажусь на кровать на разумном расстоянии от него. Его челюсти сжаты. Брови нахмурены.

– Я помогу тебе, чем смогу. Клянусь. Я все для тебя сделаю. Хочешь, помогу тебе найти нового психолога? Моя мама только что отыскала одного в интернете, он ей нравится, но в этом городе обязательно должны быть и приемные кабинеты. Я знаю, что первый раз, когда ты был в дурном состоянии духа, я пытался поцеловать тебя, но мне хочется хоть чем-то тебе помочь.

Я не позволяю себе сказать, что тоже люблю его. Даже если так оно и есть. Потому что, черт возьми, я люблю Леона! Так его люблю, но не могу сейчас в этом признаться. Не могу сказать об этом, просто чтобы помочь ему собраться и взять себя в руки. Он заслуживает большего.

И поэтому я целую его в колено.

– Это для чего? – спрашивает Леон, слабо рассмеявшись.

– Ну, в губы я тебя поцеловать не могу, поскольку это, наверное, будет выглядеть так, будто мне непонятно, в каком ты сейчас состоянии. Но совсем воздержаться от поцелуев я тоже не в силах, а поцелуй в колено, по-моему, выглядит совершенно неромантично, поэтому у тебя не возникнет мысли, будто я делаю это только затем, чтобы поднять тебе настроение.

В ответ он наклоняется вперед и целует меня в губы.

– Пусть это прозвучит как ужасное клише, – сварливо произносит Кэт, – но, может, вам найти себе другую комнату?

Я поворачиваюсь к ней, раздраженно закатывая глаза.

– Хорошо, я ухожу.

Леон поглаживает меня сзади по шее.

– Не хочу выглядеть пессимистом, но ты же знаешь, что все может измениться, верно?

– Что ты имеешь в виду? – подозрительно спрашивает Кэт.

– Они могут отменить миссию. Его отца или нашу маму могут уволить. Всякое может случиться, и тогда нам придется расстаться.

– Я тебя не брошу, – твердо говорю я, хотя понимаю, что такое вполне может произойти. – Мы толком ничего еще не знаем, чтобы волноваться по этому поводу. Давай просто… наслаждаться тем, что у нас есть. Поверь мне.

– Я тебе верю. – Он продолжает сверлить взглядом пол, поэтому я вздыхаю и встаю с кровати.

Когда я пытаюсь протиснуться к двери, Кэт быстро меня обнимает, прежде чем запрыгнуть на кровать рядом со своим братом.

«ПАДАЮЩИЕ ЗВЕЗДЫ»

Сезон 2, интернет-контент

ПРЯМОЙ ЭФИР. Подключайтесь в 11:00, когда к нам по телефону с мыса Канаверал, из Флориды, присоединится Грейс Такер и расскажет о недавнем взрыве, который может послужить причиной закрытия НАСА.

– Грейс, дорогая, прежде всего мне хотелось бы сказать, насколько прискорбно то, что команде «Орфей-20»… прошу прощения, «Орфей-19», приходится расхлебывать последствия случившегося. Что ты можешь рассказать нам об этом инциденте?

– Что ж, Джош, мы сохраняем позитивный настрой. Этот спутник был необходим для осуществления миссии «Орфей», но мне сообщили, что уже планируется запуск второго спутника, который будет выполнять те же функции, просто не сможет предоставить всех необходимых нам данных. И это нормально. Важно то, что мы выяснили причину взрыва и в дальнейшем обеспечим для всех полную безопасность.

– Ты не возражаешь, если я задам один смелый вопрос?

– Раньше мне никогда не удавалось тебя остановить.

– Ха! Справедливо. Наши зрители всегда ценили твою открытость, Грейс. Есть ли у НАСА деньги для изготовления и запуска еще одного спутника? Если верить тому, что мы в последний раз об этом слышали, программа и без того ограничена в средствах.

– Мы можем сохранить «Орфей-5», но нам нужно убедиться, что правительство не откажется от своего обещания полностью профинансировать этот проект. Мы не собираемся лететь на Марс только затем, чтобы отрапортовать, что сделали это. Нам нужно больше ресурсов для создания на планете базы, где мы сможем продолжать свои исследования. В будущем мы могли бы найти способ сделать Марс пригодным для жизни, но, что более важно, это позволит нам больше узнать о том, как Марс стал таким, каким он является сегодня, и попробовать смягчить этот процесс на Земле. Первый шаг на поверхности Марса станет огромным достижением, но то, что последует дальше, изменит наше общее будущее к лучшему.

– Если не возражаешь, у меня есть еще несколько вопросов по поводу финансирования. Первый…

– Если ты хочешь поговорить о финансировании, почему бы тебе снова не пригласить своих друзей из «Джет-Экс»? Спасибо за возможность побеседовать, но мне пора. Я надеюсь, что все наши зрители знают, как много значит их поддержка для всех астронавтов, ученых, инженеров и остальных членов нашей команды, рассеянных от Хьюстона до Флориды. Мы все искренне благодарим вас за тот интерес, который вы проявляли к нам на протяжении многих лет. И Джош! Мы всегда будем называться «Орфей-20». Запомни это.

– Что ж, на этом все. Следите за новостями финального сезона нашего самого популярного шоу «Падающие звезды». Поверьте, вам не захочется их пропустить.

Глава 21

С тех пор как я вернулся домой, общаться мне особо не с кем. Леон, по-видимому, не хочет разговаривать ни со мной, ни с кем-либо еще. Мама все еще восстанавливается после взрыва, и тот факт, что мы не виделись и не разговаривали с отцом уже три дня, изрядно нас тревожит. Но она, по крайней мере, может заняться написанием кода. Кэт уже несколько раз приходила к ней на дополнительные уроки. Это позволяет им отвлечься – они могут отключиться, пялясь в экран лэптопа и убивая таким образом время.

У меня же нет такой роскоши.

НАСА в панике, это ясно. Последние новости про отца были, что он остается во Флориде, работает дни напролет, чтобы выяснить, как спасти миссию от краха. Ему с Грейс и команде инженеров поручено выяснить, как приземлиться без антенны, если НАСА не сможет собрать средства для постройки новой.

«Стар-Вотч» пообещал всем нечто особенное сегодня вечером, якобы новость будет чрезвычайно интересна зрителям.

Я проверяю свой телефон и наблюдаю, как в мою копилку падают несколько новых лайков и комментариев. Большинство из них касаются моего видео сразу после взрыва, которое уже набрало миллион просмотров. Нашлось не так много видеороликов, запечатлевших этот момент, и мой оказалось удобнее всего использовать в новостных программах и прямых эфирах.

Если раньше я стримил четыре или даже пять раз в неделю, то сейчас могу молчать по несколько дней – мне нечего сказать. Все хреново. Мы все здорово облажались.

Когда звонит телефон, я сначала волнуюсь, подумав, что это Леон. Но зря – это оказалась Деб. Выдыхаю с облегчением, чувствую, как внутри меня просыпается ностальгия, и принимаю звонок.

– Эй, как жизнь? – радостно произношу я.

– Наконец-то взял трубку! Я уже собиралась оставить тебе голосовое сообщение, – она делает паузу, – с моим новым адресом.

У меня неприятно тянет в животе.

– Новым адресом?

– Ага. Мою семью выселили, поэтому я собрала чемодан и уехала. У меня нет денег и сбережений, чтобы снять нормальное жилье, но в Рокавее живет мой двоюродный брат, и у него нашелся пустой диван. Как только его сосед по комнате уедет через пару месяцев, я собираюсь занять освободившееся место. Мне показалось, тебе следует об этом знать.

Во мне просыпается паника. Ведь я считал Деб чем-то вроде своего запасного плана! Если дела пойдут плохо, она должна будет оставаться в Бруклине, когда я туда вернусь.

– Ты ведь слышала о взрыве? С учетом него и той авиакатастрофы, возможно, мы вернемся раньше, чем я предполагал. Разве ты не хочешь, чтобы мы жили вместе?

В трубке повисает тяжелая тишина.

– Чувак, у моих родителей больше нет дома. Ты сбежал от меня в Техас, а потом дал понять, что уже не вернешься. Не говоря уже о том, что мы не разговаривали почти две недели. Не нужно думать лишь о себе любимом, подумай хотя бы раз о других.

Она вновь делает паузу, а затем продолжает:

– Знаешь что, неважно. Я пришлю тебе адрес. До встречи.

Тишина.

Когда разговор обрывается, из груди вырывается стон разочарования. У меня был план! Пускай даже запасной. А теперь его больше нет. Я ощущаю в сердце укол вины. Как только мой разум сбрасывает оковы паники, до меня доходит, что я натворил. Какой же скотиной я себя показал! Мне приходит в голову мысль написать подруге виноватую эсэмэску, но это выглядит слишком дешево, поэтому я решаю перезвонить.

После трех гудков меня перекидывает на голосовую почту.

Я звоню снова и опять попадаю на голосовую почту.

Что ж, остается лишь тихо страдать. Я сижу на кровати, в наушниках звучит музыка, отсекая меня от всего остального мира. Мы с Деб переживали и более серьезные ссоры, и я знаю, что смогу загладить вину, как только она немного остынет. Я вытаскиваю свой телефон, убедиться, что она ничего не написала мне в ответ, а затем набираю сообщение Леону, интересуясь, не хочет ли он заглянуть ко мне вместе с Кэт и посмотреть столь громко разрекламированный финал «Падающих звезд». Через несколько секунд я получаю ответ:

«Привет, извини. Мама дома, поэтому у нас сегодня семейный день. Но можем поболтать по мессенджеру».

Сначала я испытываю разочарование, а потом внезапно меня охватывает приступ беспокойства. Грейс вернулась из Флориды, но мы до сих пор ничего не слышали от отца. Я выхожу из комнаты и иду к маме, которая пытается одновременно помешивать приготовленный на обед суп и играть в компьютерную игрушку.

– Ты не общалась с отцом? – тревожно спрашиваю я.

Она поднимает усталый взгляд, и у меня возникает стойкое ощущение, что да, общалась. И что-то явно пошло не так.

– Он просто был занят, – отвечает мама. Она вновь выглядит замкнутой и разочарованной. Совсем как в недавнем прошлом.

– Что ты имеешь в виду? Мама Леона уже дома, зачем им задерживать у себя отца?

Она ненадолго задумывается над моим вопросом, а затем печально качает головой.

– Дорогой, правда, я не знаю. Но ему некогда объяснять. Он сейчас находится под огромным давлением.

Я понимаю, что либо мама что-то от меня скрывает, либо она старалась не слишком давить на отца, чтобы не доводить дело до ссоры.

В любом случае ситуация явно запутанная.

Я возвращаюсь в свою комнату и звоню отцу. Черт возьми, опять эта дурацкая голосовая почта! Затем я решаю набрать Леона.

– Ты часто разговаривал с мамой на этой неделе? – спрашиваю я вместо приветствия.

– Нет, нечасто. Хотя вроде как обычно.

– Мой отец еще не вернулся, а мама ведет себя очень странно. Я не знаю, может, у него стресс или на работе случилась еще какая-то неприятность.

– Ты знаешь, сейчас все сильно переживают из-за случившегося, но не могут ничего сделать. НАСА необходимо понять, отложить запуск или оставить запланированную на следующую неделю дату, если люди всё еще заинтересованы в нас и в этом проекте. – Он делает паузу. – Ты в порядке?

Я молчу дольше, чем он.

– Я – да, конечно. – Меня охватывает жгучий страх, что Леон расслышит слабость и беспокойство в моем надтреснутом голосе. Ведь я тот, кто всегда всем помогает. Сам я не подвержен ни волнению, ни беспокойству. Моя решимость крепка, как скала.

Но даже скалам свойственно раскалываться. Они трескаются и крошатся, и я это прекрасно знаю. Но если отец вернется домой и все снова наладится, я как-нибудь с этим справлюсь.

– Кэлвин? – окликает Леон, и с моих губ срывается вздох. Я чувствую, как у меня по лицу текут слезы, и сам не понимаю, в чем причина. Все прекрасно. Все отлично. Это я и произношу:

– Все отлично.

Леон мне верит либо не хочет давить. В любом случае я испытываю облегчение. Прощаюсь, заканчивая разговор, и молю, чтобы напряжение ослабило свою стальную хватку на моей груди.

Надев наушники, я пытаюсь восстановить душевное спокойствие, чтобы затем вновь вернуться к нелегкой борьбе с бедами нашего бренного мира.

Восемь вечера. Отец все еще не отзывается, хотя мама, похоже, не сильно из-за этого беспокоится – может, думает, что он по-прежнему во Флориде? Неужели папа и правда все еще там?

Мы с мамой устраиваемся на диване перед телевизором, настроенным на канал с «Падающими звездами». Она закуталась в вязаное одеяло, а я просто смотрю в свой телефон и читаю комментарии.

Когда же снова поднимаю глаза, шоу уже начинается и под свет софитов выходит Джош Фэрроу.

Сегодня он щеголяет в атласном синем костюме и выглядит чуть более официально, чем обычно. Я вижу что-то знакомое во взгляде Джоша – в нем вновь заметен некий озорной блеск. Полная противоположность тому, как выглядел журналист, когда выбегал из дома Такеров, разрываясь от стыда и ярости.

– Разрушительный взрыв, подростковая любовь, шокирующий поворот: сегодня вечером мы приготовили для вас очередную порцию новостей из жизни астронавтов.

Он начинает с главного: показывает нам несколько кадров спутника перед запуском и кратко объясняет назначение устройства. Однако Джош явно хочет побыстрее закончить с этим сюжетом и бубнит факты, не окрашивая голос эмоциями. Ведущий будто специально заставляет своих слушателей испытывать скуку.

– Он думает, что это никому не интересно, – хмыкаю я. – Как-то даже оскорбительно для всех участников проекта.

– Я думаю, твоему отцу всегда нравились обе стороны медали. Немного драмы, немного науки – прекрасное сочетание.

– Думаю, всего должно быть в меру.

Джош подробно описывает запуск, фоном идет видеоряд, и внезапно я вижу на экране себя вместе с Леоном. Мы держимся за руки. Я улыбаюсь и перевожу взгляд на маму, чтобы увидеть реакцию.

– Вы знали, что вас снимают? – спрашивает она.

– Я их видел, – киваю я. – Киара сказала, что они хотят сменить направление – ищут некую счастливую историю. Я думал, это поможет рейтингам и поднимет интерес к проекту.

– А Леон знал?

Я тяжело сглатываю. Судя по взгляду мамы, мы сделали что-то не очень хорошее. Но она не знает, что испытывает Леон. Как он терзается от того, что родители никогда не обращали на него внимания.

А теперь Леон в центре внимания – не его мама, не остальные члены семьи, а он сам.

– Думаю, да, – отвечаю я, и мой телефон вибрирует, когда на экране появляются кадры взрыва.

Я читаю сообщение от Леона:

«Упс».

Видео со взрывом тут же прекращается. Джош Фэрроу выходит вперед и кратко объясняет ситуацию с произошедшей катастрофой, буквально вколачивая информацию в головы зрителей.

Кадры со взрывом повторяются еще три, четыре, пять раз. Напоследок их пускают в замедленной съемке. Затем журналисты переключаются на последствия катастрофы. Астронавты, члены их семей и репортеры бегают повсюду в суматохе, а камера «Стар-Вотч» фокусируется на мне. Я держу телефон и веду трансляцию для своих подписчиков на «Флэше».

– Сразу после взрыва суперзвезда социальных сетей Кэл Льюис связался со своими подписчиками на «Флэш-Фэйм». Да, возможно, вы уже заметили, что это оказалась благодатная тема для молодого мистера Льюиса, чей охват аудитории увеличился с пятисот тысяч до почти двух миллионов подписчиков, когда он начал освещать проект НАСА и брать интервью у принимающих в нем участие ученых и астронавтов.

– Какое это имеет отношение к делу? – недоуменно спрашиваю я, оглянувшись на маму. Она в замешательстве смотрит на экран.

– С того самого момента, как Кэл появился в прекрасном городе Клир-Лэйк, молодой человек, похоже, умело манипулировал многими героями своих интервью, не говоря уже о подписчиках. Как однажды сказал астронавт Марк Бэннон: «Миссия “Орфей-5” на Марс – это прекрасное, но сложное путешествие». И мы в «Стар-Вотч» всегда старались показать сопутствующие этому проблемы – как технические, так и межличностные.

Лицо у Джоша мрачное, и мне кажется, что мое сердце сейчас остановится. Это какой-то странный аргумент, совершенно бессмысленный. Конечно, я всегда ищу способы увеличить число своих подписчиков, но делаю это, рассказывая истории, которые интересны людям.

– Сегодня у нас в гостях наш собственный сотрудник Киара Сэмюэл, помощник продюсера «Падающих звезд». Киара, почему бы тебе не рассказать нам о том, чем ты занималась последние несколько недель?

Она прочищает горло и смотрит в камеру; ее пронзительный взгляд выбивает меня из колеи.

– Когда речь заходит о Кэле с его стримами, – начинает Киара, – вы, скорее всего, считаете его честным, искренним человеком. Но узнав Кэла поближе, я увидела ту его сторону, которая, мягко говоря, изрядно меня обеспокоила. Например, в последний день работы в саду под руководством Мары Бэннон – мы, конечно, не знали, что это был ее последний день на этом поприще, – он много жаловался мне на то, какое это ужасное занятие, и даже пообещал, что в следующий раз притворится больным. Но как только включилась камера, вся его манера поведения резко изменилась. Я списала это на жаркую погоду, но неискренность Кэла меня несколько озадачила.

Я задыхаюсь, по спине у меня пробегает холодок. Блеск в глазах Киары, уверенность и напористость подачи всей этой программы – все становится на свои места. Джош, оказывается, сводит счеты, а дамочка ему помогает.

– Если позволишь, Киара, я добавлю, что некоторые журналисты склонны, скажем так, играть с правдой – это большая проблема в нашей отрасли, и мы в «Стар-Вотч» всегда старались ее избегать. Впрочем, иногда мы терпим неудачу, – говорит он, глядя в камеру и посмеиваясь, – однако мы стараемся. Тем не менее я хочу больше узнать о том, почему Кэл так цинично поступает с космической программой. Какая у него цель?

– Что ж, у нас есть видео, которое ответит на этот вопрос.

Ко мне уже обращались многие рекламные компании. Я имею в виду, что, вероятно, мог бы брать по пять тысяч за интеграцию – эти ребята готовы сорить деньгами, а мои подписчики активны как никогда, с тех пор как я получил доступ к подноготной проекта «Орфей».

Я вспоминаю, что там, в аэропорту, телефон в кармане рубашки выглядел единственным ярким пятном в наряде Киары. Чего я тогда не знал (и не мог знать), это того, что меня записывают.

В дело снова вступает Джош.

– Я слышал, что он, возможно, недолго будет показывать нам закулисье, верно?

– Именно так, Джош.

Моя мать придвигается поближе и обнимает меня за плечи. Она тянется к пульту, но я мягко отстраняю ее руку. Я должен это увидеть.

«Стар-Вотч» пускает одно видео за другим.

– Ты можешь устроить мне стажировку в «Тин Вог»?!

– Да нет же, я вернусь в Бруклин. Как только смогу это сделать.

– Кэл пока не давал комментариев, будет ли он продолжать репортажи на «Флэш-Фэйм» или заключит сделку с «Вог». В любом случае похоже, что Льюис-младший выжал из этого проекта все, что мог: невероятно популярные стримы, новых подписчиков, сделки с влиятельными лицами и, возможно, блестящую карьеру.

– Это… наш разговор был совсем не об этом, – выдавливаю я.

Он не был настолько сухим и лаконичным. Конечно, я бы хотел однажды вернуться в Бруклин. Но из этих видеороликов зрители не поймут, что удерживает меня здесь и, наоборот, тянет обратно.

Мои подписчики решат, будто я пытаюсь сбежать с корабля и монетизировать свой канал с помощью рекламы. Или того хуже, что «Баззфид» хотел бы помочь мне с работой, но некая более крупная медиакомпания, вроде «Вог», покупает мой аккаунт. Ложь Джоша выглядит очень правдоподобно.

Леон, Кэт… они подумают, что я хочу как можно скорее от них избавиться. Хотя именно они – та самая причина, по которой меня тянет здесь остаться.

– Сложно в это поверить, Киара, – продолжает Джош, – но я думаю, стоит упомянуть: это тот самый парень, который разнес нас вдребезги, когда мы готовили программу, посвященную памяти Марка Бэннона, и она так и не вышла в эфир.

Слова Киары, произнесенные ею в аэропорту, эхом отзываются в моей голове:

«Чем чаще мы о тебе упоминаем, тем больше привлекаем внимания».

Что ж, они привлекли к себе внимание. И их ложь идеально продумана. Такой вот я, оказывается, злодей. «Стар-Вотч» существует уже несколько десятилетий, их фанатская база многочисленна и лояльна. А я начал стримить всего пару лет назад.

Внутри все переворачивается, кажется, что меня сейчас стошнит. Киара не только нанесла мне удар в спину, но еще и использовала меня в течение нескольких недель, и ради чего? Чтобы освободить дорожку для «Стар-Вотч»? Чтобы снискать расположение Джоша Фэрроу?

Она казалась мне глотком свежего воздуха – уроженка Бруклина, как и я, застрявшая посреди Техаса. Но, как выясняется, Киара совсем другая. Слезы наворачиваются мне на глаза, но я не позволю им пролиться.

Наконец, после всего этого ужаса, мне даруется передышка в виде рекламной паузы. Я пытаюсь сразу позвонить Леону. И опять нарываюсь на голосовую почту. Встаю и начинаю нервно вышагивать туда-сюда – это все, на что я сейчас способен.

– Дорогой, все эти «желтые» шоу одинаковы, – пытается успокоить меня мама. – С самого начала они несправедливо цеплялись к нашей семье. Все будет хорошо. Хочешь, я позвоню кому-нибудь из астронавтов? А может, тебе стоит поговорить с Леоном? Бьюсь об заклад, каждому из астронавтов и их родных приходилось пройти через что-то подобное.

Ее бессвязные увещевания никак меня не успокаивают, и жаль, конечно, что я заставляю маму нервничать, но все грозит закончиться очень и очень плохо. Последствия могут быть ужасными – вполне вероятно, что сюжет «Стар-Вотч» скоро будет всплывать первым, если попытаться погуглить мое имя. Это может навсегда разрушить мою карьеру.

Но мне нельзя терять контроль.

Скала вновь обретает твердость. Я в норме. Я в порядке.

Слышен звук проворачивающегося в замке ключа, я вижу своего отца и на какое-то мгновение таю от радости. Есть что-то необычайно успокаивающее в том, что родители появляются рядом именно тогда, когда ваша жизнь летит под откос. Но тут я замечаю остекленевший взгляд папы, похоже, он недавно плакал. А я-то гадал, умеет ли отец вообще это делать. Он тут же убегает прочь, вглубь дома.

Взглянув на свой телефон, я вижу, что в моем приложении «Флэш-Фэйм» начинают накапливаться уведомления, и знаю, чем они вызваны. Я не нахожу в себе сил проверить их и быстро дать достойный, аргументированный ответ. Испуганный, я снова поворачиваюсь к маме.

Видно, что она разрывается между мной и папой, никак не может решить, кого утешить, а кого оставить в покое, чтобы тот сам справился с наплывом паники. Я знаю, кого мама выберет. Точно не меня, потому что со мной всегда всё в порядке. Я всегда собран. И твердо контролирую свои эмоции.

Мне хочется закричать, попытаться хоть раз объяснить, как она мне необходима. Что мне плохо. Что моя скала треснула, я разваливаюсь – но нет, я не буду этого делать. Мою грудь стягивает спазмом. Я не могу этого сделать.

Волевым усилием я придаю своему лицу спокойное выражение. Делаю вдох. Киваю. И мама убегает вслед за отцом в спальню.

Шоу возобновляется, но я в таком оцепенении, что практически не обращаю на него внимания. Пожалуйста, смените тему, безмолвно умоляю я.

Чисто логически я смогу все объяснить Леону, чтобы он понял – я не собираюсь никуда сбегать. Все еще можно поправить. Он поймет: мои цитаты вырваны из контекста. Я знаю, что Леон поверит мне, а не такому придурку, как Джош Фэрроу, – просто должен поверить.

Затем я вспоминаю о своих подписчиках, тех, кто поддерживал меня со времен моих самых первых стримов. Я уверен, что выглядел тогда в кадре некомфортно, и качество видео было дерьмовым, но они ведь меня не бросили. Люди поймут, что я вовсе не собираюсь «удариться в бизнес», как выразились «Стар-Вотч». Я вполне могу развивать свою карьеру с бесплатным контентом – и они будут меня в этом поддерживать. Разве не так?

Я смогу все поправить.

Я смогу все поправить.

– А теперь нас ждет главное блюдо.

Я издаю горестный стон. Сам вид Джоша причиняет мне почти физическую боль.

– К нам в руки попало видео с Тоддом Коллинзом, сотрудником отдела по связям с общественностью НАСА.

Ролик нечеткий, но совершенно очевидно, что его снимали на той самой первой вечеринке. Где я познакомился с Донной Шлейфер и Марком Бэнноном. Той ночью я по-настоящему близко сошелся с Леоном. На самом деле картинка кажется намеренно размытой, чтобы сделать ее более интригующей и неопределенной.

– Мы очень рады, что к нам присоединился Кэлвин, – слышится голос Тодда. – Он станет отличным дополнением к команде.

Я прищуриваюсь, не совсем понимая, что это означает. Тодд хорошо отозвался о моем отце. В ту ночь такие комплименты расточало множество людей. Этот разговор с Марком Бэнноном, судя по немногочисленным гостям в зале, произошел задолго до того, как мы пришли на вечеринку.

– Судя по тому, что я слышал, он хороший пилот, – добродушно говорит Марк.

Тодд смеется.

– Нет, нет. Я имел в виду другого Кэлвина – ну ладно, его отца тоже. Мы с Донной проводили собеседование с Кэлвином-старшим. У него за плечами неплохой опыт, но в целом – ничего выдающегося. Но Донна сразу уцепилась за имя. Мы пристально следили за стримами его сына на «Флэш-Фэйм», поскольку давно уже искали способ вызвать к нам интерес у молодежи. Именно поэтому мы умоляли начальство дать его отцу шанс, чтобы привлечь Кэла-младшего со всеми его подписчиками на нашу сторону. Он уже вызвал повышенное внимание к нашим аккаунтам в соцсетях.

Какое-то время после этого стоит тишина, чтобы зрители осознали услышанное.

– Как вам такой поворот? – спрашивает Джош в камеру, расплывшись в широкой, источающей яд улыбке. – Сколько квалифицированных кандидатов получило отказ лишь потому, что сын этого пилота хорошо разбирается в соцсетях?

Киара нарочито печально качает головой.

– Кто бы мог подумать, что пока Кэл высасывал из НАСА все соки, чтобы создать собственный бренд, НАСА тоже его использовало. В любом случае это печальные новости, и я намерена внимательно за ними следить.

Мара с Киарой смутно намекали на возможность подобного поворота событий, но я не придавал этому должного значения: когда рейтинги «Стар-Вотч» падают, напряжение должно усиливаться. И теперь очевидно, какова истинная цель шоу. «Стар-Вотч» хотят, чтобы ситуация выглядела так, будто все вокруг отказываются от проекта, что он изначально был ошибочным. Что никому нельзя доверять. Им хочется, чтобы НАСА потерпело фиаско, а они будут радостно освещать это событие.

Глава 22

Я жду начала жуткой перепалки между родителями, но ничего не происходит. В доме воцаряется жуткая тишина, поэтому я бросаюсь к своей магнитофонной деке и ставлю первую попавшуюся под руку кассету.

В наушниках звучит вокал Долли, но на сей раз испытанное средство не помогает. Ничто не может заставить меня отвлечься от событий последнего часа. Раньше я мог выпустить пар, злясь на отца с мамой и их постоянную ругань, но сейчас все настолько плохо, что никакая склока не в состоянии разрешить мою проблему.

Я представляю, как родители сидят в постели и молча сверлят взглядом стену, отказываясь верить тому, что им сейчас рассказали о подковерных играх НАСА.

Они с самого начала водили моего отца за нос, и это моя вина.

Я в тупике. Мне хочется хоть чем-то помочь родителям, но я не знаю, с чего начать. Такое ощущение, что все мои попытки заранее обречены на провал. Я снимаю наушники, оказываясь в гнетущей тишине. Любые песни кажутся сейчас неуместными. Толку от них никакого.

Что мне действительно нужно, так это услышать голос Леона. Но он не хочет со мной говорить, о чем свидетельствуют десять пропущенных им звонков. Я представляю, как Леон сейчас злится или грустит, а может, и то и другое одновременно, – и в сердце у меня поселяется боль.

Я вновь берусь за телефон, надеясь, что одиннадцатый раз окажется счастливым.

– Да, Кэл.

Где же те теплые, успокаивающие интонации, которые звучали в его голосе так недавно? Напряжение сдавливает мою грудь, словно тисками. Я так хотел услышать его голос. Но не такой.

– Мне нужно поговорить с тобой, – начинаю я. – Я хочу все объяснить.

– Да? – Теперь я отчетливо слышу их: холод и нескрываемую боль. – С самого начала было ясно, что между нами все временно. Ты всегда хотел вернуться в Нью-Йорк.

Я тяжело вздыхаю.

– Я сам не знаю, правда ли это.

– Но это твои собственные слова.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Да, я хотел вернуться. С самого приезда я хотел отсюда смыться. Но как только стал воспринимать базу как временный дом, то понял, что тут не так уж и плохо. А потом я познакомился с тобой и Кэт и с другими людьми. Тогда я подумал, что могу помочь НАСА своими стримами… да, я думал, это поможет мне набрать портфолио, но…

– Ты сам это сказал, когда мы впервые… – он запинается, – поцеловались. Мол, ты не можешь быть с кем-то, кто не отдается чувствам с головой, но, как выяснилось, даже тогда ты мне лгал.

– С тобой я всегда шел ва-банк. – Мой голос хриплый и севший. Мне нужно, чтобы Леон понял хотя бы это, если все остальные слова не смогут пробить его броню. – Меня разнесли в клочья, ок. Киара сказала, что в ее силах подарить мне шанс осуществить свою мечту. Что она поможет мне вернуться домой. Теперь понятно, что мерзавка сознательно лгала, лишь бы записать беседу и использовать отрывки из нее против меня. Но здесь так много вещей, ради которых я хотел бы остаться.

– Тогда подумай над этим хорошенько. – Он вздыхает. – Я люблю тебя, но стоило мне услышать запись вашего разговора, меня словно парализовало – сама мысль о том, что ты бросишь меня и уедешь из Клир-Лэйк, ужасна. Я даже на звонки твои не мог ответить, поскольку решил, что ты хочешь попрощаться напоследок.

– Прости, – тоскливо произношу я. Больше мне сказать нечего.

– Конечно, я не мог рассчитывать, что стану для тебя номером один. Но быть вторым, третьим или четвертым для меня невыносимо. – Слышно, как он тяжело дышит. – Дай мне, пожалуйста, немного времени, чтобы во всем разобраться, хорошо?

От его слов по всему моему телу бегут мурашки. Сколько? Как долго ждать? Могу я и дальше переписываться с ним в мессенджере или Леон в принципе перестанет со мной общаться? Как узнать, когда можно будет с ним побеседовать? Да и смогу ли я вообще когда-нибудь вновь с ним поговорить?

– Я… – Слова не идут мне на язык. Слезы подступают к горлу, и я не в силах их остановить. – Хорошо. Как посчитаешь нужным.

После того как Леон отключается, я растягиваюсь на ковре в своей комнате, поскольку такое поведение выглядит достаточно мелодраматичным, чтобы выразить всю степень жалости к себе. Я знаю, что Леон не идеален. И я тоже далеко не совершенство.

Но каким-то странным образом, когда мы вместе, кажется, будто мы идеальны.

И конечно же, я не собираюсь его бросать.

Я чуть не подпрыгиваю от радости, когда приходит СМС, надеясь, что Леон решил что-то написать, но оказывается, что это всего лишь Деб прислала мне свой новый адрес.

Когда моя «дорогая Деб» успела превратиться для меня во «всего лишь Деб»? Раньше подруга заменяла мне целый мир; мы каждый день встречались на пожарной лестнице, фантазируя о будущем и проклиная надоедливых родителей.

Ее обидел мой отъезд, теперь-то я это понимаю. И тем острее вспоминаю обо всех других людях, которых тоже чем-то обидел. Все это дерьмо случилось по моей вине. Я забочусь о множестве страдальцев, но при этом не могу реально помочь никому из них. Я не в силах помочь маме, разрываемой горем и тревогой. Не могу сказать отцу, насколько сожалею, что оказался единственной причиной, по которой его мечты – пускай и временно – сбылись. У меня нет возможности сказать Леону, что я никуда не денусь и не стану похож на его родителей, из-за которых он чувствует себя таким одиноким. Мне тяжело признаться Деб, как хорошо мне всегда было с ней рядом, что я вовсе не собирался бросать ее на произвол судьбы. Что мы сможем вернуться к нормальной жизни и все у нас будет хорошо.

Я сажусь прямо, случайно ударившись плечом о комод.

– Я смогу это сделать, – произношу я вслух.

Погуглив новый адрес Деб, я уже через несколько минут составляю маршрут. М-да, двадцать четыре часа пути. Серьезная затея, но она должна сработать. Я переночую в машине, предварительно оставив сообщение маме на телефон, чтобы она не волновалась. Узнай об этом отец, мне хорошенько от него влетит, но он все равно редко пользуется автомобилем с тех пор, как стал ездить на работу вместе с Грейс.

Я слегка не в себе, и у меня внутри поселяется некое тошнотворное ощущение. Да, идея плохая. Но если бы я мог доказать хотя бы одному человеку, что готов ему помочь. Если бы я только мог… исправить хоть что-нибудь. Думаю, тогда я смогу все продолжить.

Я выскальзываю из своей комнаты и хватаю висящие у двери ключи от машины. Затем выключаю свет и ныряю в горячий воздух Хьюстона. В Бруклине сейчас шестьдесят пять градусов[29]. Если ничего не изменится, когда я туда доберусь через денек-другой, погодка будет стоять приятная и освежающая. Возможно, мне следовало захватить свитер.

За рулем я чувствую, как силы начинают понемногу ко мне возвращаться. Я включаю в своем телефоне навигатор и несусь прочь. Чем дальше я от этого ужасного города, тем мне легче. Моя хватка на руле ослабевает. Наконец-то я могу свободно дышать.

Но постепенно это самое дыхание становится все более тяжелым и прерывистым.

На дороге кроме меня практически никого нет, хотя это выделенная магистраль. Но что особенно хорошо, когда едешь в какой-то глуши, в двадцати милях от Бомонта, штат Техас, – на обочине всегда хватит места остановиться. Поскольку глаза мне затуманивает пеленой слез, именно так я и поступаю.

Моя грудь судорожно вздымается, поэтому я прижимаюсь лбом к рулю. Затем выключаю музыку и молюсь, чтобы ночная тишина хоть немного меня успокоила. Мои плечи так сильно стягивает от напряжения, что меня начинает бить дрожь. Сначала это редкие судороги, затем они идут почти непрерывно. Все равно что оказаться на улице в лютую метель или прыгнуть в ледяное озеро. Холод сковывает мое тело, хотя температура в машине точно не меньше семидесяти пяти градусов[30].

Три вещи становятся мне предельно ясными: я никому не могу помочь. Я не хочу уезжать из Хьюстона ни сейчас, ни потом. И я безумно люблю Леона.

Рыдания прорываются наружу быстрым и неудержимым потоком, и я расстегиваю ремень безопасности, схватившись обеими руками за живот. Мне было бы жутко стыдно, не будь я сейчас полностью раздавлен. Пустота в груди становится все больше и больше, причиняя почти физическую боль. Я не могу дышать – не могу жить. И продолжать в том же духе тоже не могу.

Никакой это не способ поправить ситуацию. Просто я пытаюсь убежать прочь от проблем.

Следующие двадцать минут я лежу, свернувшись калачиком на водительском сиденье, и то пытаюсь отдышаться, то вновь всхлипываю. Мне никак не удается взять эмоции под контроль. Я уже и не помню, когда в последний раз плакал. В смысле, по-настоящему плакал.

Наконец, успокоившись, я выхожу из машины, чтобы немного отдышаться. Смотрю на звезды и чувствую, как меня овевает легкий освежающий ветерок. Мне хочется вновь получать удовольствие от его мягких прикосновений, но нет, это выше моих сил. Не сейчас. Мне нужно вернуться. Я не должен вот так убегать.

Глава 23

Проснувшись, я еще минут двадцать пялюсь в потолок своей комнаты. Его тошнотно-серая пористая краска буквально вынуждает перевести взгляд в сторону, но я не могу. Это просто невыносимо. Затем я вдруг понимаю, что как-то слишком уж драматизирую, поэтому заставляю себя перевернуться на бок.

Я беру свой телефон.

Ничуть не удивившись, отмечаю, что мой центр уведомлений пуст. Никто мне больше не писал. Леон молчит с момента нашего последнего разговора. Я пробегаюсь по комментариям в своем аккаунте – все подписчики в унисон спрашивают о разоблачении, которое мне устроили «Стар-Вотч». Серьезно, люди продолжают называть тот сюжет разоблачением, словно меня действительно нужно было вывести на чистую воду.

Многие из них считают меня предателем.

Кое-кто из них утверждает, что я «использую того парня», чтобы прославиться еще больше.

И мое молчание лишь подтверждает их домыслы. Впрочем, количество моих подписчиков все равно продолжает расти, несмотря на множество комментариев, в которых люди объявляют об отписке. Мне хочется отправить сообщение Леону, сказать, как сильно я его люблю. Но я не могу этого сделать.

Раздается стук в дверь.

– Войдите, – неохотно говорю я. Мой голос срывается.

На пороге комнаты появляется отец.

– Полагаю, ты все видел.

– Ага.

Мы никогда особо не разговаривали по душам, пускай даже с недавних пор ситуация стала немного меняться.

– Послушай, – вздыхаю я. – Я не верю их словам. Кто будет советоваться со специалистами по связям с общественностью в таком важном вопросе, как наем астронавта? Думаю, они несколько переоценивают свою значимость, притом что их кампании в СМИ просто ужасны.

– На самом деле это все уже не имеет значения, – мрачно произносит отец. И похоже, он серьезно. – Вряд ли мы еще долго здесь пробудем. Они сильно урезают бюджет, и я совершенно не уверен, что твоя… популярность мне как-то поможет.

– Но как же полет?!

Отец качает головой, потупив глаза. Я уже предвижу, что он скажет.

– Полет отменяется. Они обзвонили нас всех сегодня утром – только не говори никому, и своим подписчикам тоже. Это неофициально. Им не нужен пилот, для которого нет корабля.

– Извини, папа.

– Не извиняйся. – Он разворачивается, собираясь выйти из комнаты. – Какое-то время это было весело, и я ни о чем не жалею. Я горжусь тобой, знаешь? Ты столько сделал для НАСА. Просто мне так хотелось, чтобы у нас оставалась возможность довести эту миссию до конца.

Дверь закрывается, а я вновь начинаю ломать голову, как же заново склеить разбитое зеркало моей жизни.

Прежде я только и хотел, что вернуться домой, но теперь мне нужно остаться. Ради НАСА.

Ради Леона.

Ради себя самого.

Через месяц (черт возьми, уже через неделю!) мы с Леоном можем оказаться на расстоянии сотен миль друг от друга. И я понимаю: невзирая ни на что, мне нужно снова его увидеть. Я звоню ему, но опять попадаю на голосовую почту. Тогда я набираю Кэт, и она сразу берет трубку.

– Привет, Кэл. – Она делает паузу. – Ты в порядке?

Я прокручиваю в голове варианты возможных ответов. Я в порядке. Да, в порядке. Не беспокойся обо мне. Но… нет, на самом деле все плохо. На сей раз я должен честно в этом признаться.

– Нет. Не совсем. Как Леон? Мне очень нужно с ним поговорить.

– Он… тоже не очень хорошо себя чувствует. Но я спрошу, не захочет ли он с тобой пообщаться.

– Просто скажи ему, что я приеду через несколько минут, мы можем вместе прогуляться и поговорить. Если он не захочет выходить, я пойму. И еще скажи ему, что… – «Я люблю его», – мысленно заканчиваю я фразу. Но пусть это останется между нами. – Неважно. Просто передай ему мою просьбу, хорошо?

– Хорошо. Надеюсь, он согласится.

Я улыбаюсь.

– Я тоже.

Стоя перед гардеробом, я впервые за несколько дней ощущаю прилив возбуждения, заставляющий кровь бурлить в венах. Стараюсь подобрать одежду так, чтобы выглядеть просто, но со вкусом. При этом чтобы не было видно, будто я старался как-то особенно приодеться… поэтому шляпа под Джона Майера точно отпадает. Хьюстон к этому все еще не готов, увы.

В итоге я надеваю серые джинсы с коричневыми «чукками»[31] и красную клетчатую рубашку. Глядя в зеркало, я вижу, как по моему лицу расплывается улыбка. Боже, как же я по ней скучал!

Шагаю по улице. Миную дом за домом, и дыхание становится тяжелее. Грудь начинает ныть. Когда я прохожу мимо фонарного столба, у которого мы встретились с Леоном после смерти Бэннона, то вновь не могу удержаться от плача.

Жара и слезы дружно высасывают всю влагу из моего тела. Я чувствую головокружение. Правда, слабое. Решив не придумывать ничего оригинального, я присаживаюсь на бордюр возле водостока.

Внезапно до меня доходит, что я больше не один. Поднимая глаза, ожидаю увидеть Леона, надеюсь, что он поможет мне взять себя в руки.

Но это оказывается Кэт.

– Привет, – здоровается она.

– Хм, привет. Извини.

Я прошу прощения за свою слабость, но никакие извинения не способны выразить, о чем я на самом деле сожалею.

– Я иду к твоей маме на урок программирования. – Кэт присаживается рядом со мной и кладет руку мне на плечо.

Я недоверчиво прищуриваюсь.

– Урок программирования? Мамы сейчас нет дома – кажется, она гуляет в парке или что-то в этом роде. У нас выдался довольно напряженный вечер.

– Ладно, хорошо. На самом деле я пришла проверить, как ты, поскольку ты мой друг. – Она протягивает мне руку. – Давай, пойдем прогуляемся.

Каким-то чудом я нахожу в себе силы встать. Кэт берет меня за руку, и мы в ногу идем по улице.

– Я не собираюсь бросать Леона, – наконец произношу я. – По крайней мере, если это будет зависеть от меня.

– Я знаю. И он, я думаю, тоже. Брат попросил, чтобы я передала тебе – он еще не готов, что бы это ни значило. Но Леон любит тебя.

Я шмыгаю носом.

– Это он тоже попросил передать?

Она качает головой, поэтому я зажмуриваюсь, мысленно умоляя себя не расплакаться.

– Нет, но это же очевидно. Послушай, я не уверена, как и что тебе сказать, но психолог учил Леона быть самодостаточным: например, не оглядываться на настроение других, чтобы определить, счастлив он сам или нет. И кажется, тебе придется задать себе тот же вопрос, прежде чем ты снова увидишь моего брата.

– Я не… – Прикусываю язык, поскольку вдруг понимаю: именно так все и происходит. Я злюсь, когда злятся мои родители. Я счастлив, когда счастлив Леон. Я беру на себя проблемы остальных.

– Думаю, это легче сказать, чем сделать, – улыбаюсь я, и Кэт тоже расплывается в улыбке. – Видишь?

Мы хохочем, и я присаживаюсь на обочину возле своего дома. Похлопав по тротуару рядом с собой, я приглашаю Кэт присоединиться.

– Я тоже его люблю, – признаюсь я. – Хотя еще не говорил ему об этом и не хочу, чтобы ты передавала Леону, но… это правда.

– Хорошо! Тогда я надеюсь, что ты по-быстрому разберешься со всем этим дерьмом и мы сможем снова тусоваться вместе.

– Это вряд ли, если нас всех отсюда выпрут.

– Если бы НАСА не считало все происходящее каким-то реалити-шоу, они бы не позволили такому случиться. – Она сжимает кулаки. – Гребаные «Стар-Вотч»!

– Гребаные «Стар-Вотч», да. – Я на мгновение замолкаю, и тут меня осеняет. Я быстро встаю и помогаю подняться Кэт. Когда пазл окончательно складывается, меня словно пронзает электрический разряд. – Вообще-то у меня есть одна идея.

«ПАДАЮЩИЕ ЗВЕЗДЫ»

Сезон 2, интернет-контент

ПРЯМОЙ ЭФИР. Смотрите в 13:15 прямую трансляцию интервью с членом палаты представителей США Халимой Али, которая обсудит с нами предложенный ею закон о прекращении государственного финансирования проекта «Орфей».

– Добрый день. Я Джош Фэрроу, ведущий «Падающих звезд», и для меня большая честь поприветствовать члена палаты представителей США Халиму Али из Мэриленда. Вы, возможно, помните ее как наиболее ярого противника выделения правительством средств для НАСА. Конгрессмен Али, рад, что вы сегодня с нами в студии.

– Спасибо за приглашение. Признаюсь, я была немного удивлена тому, что Джош Фэрроу захотел взять у меня интервью.

– Нам нравится освещать различные стороны этого проекта, и сейчас в новостях все чаще мелькает одна из них, которую мы ранее особо не затрагивали. Все хотят знать: как вы думаете, правительство заблокирует выделение средств для проекта «Орфей»?

– Очень на это надеюсь. Я не хочу показаться грубой – конечно, мне ясны последствия подобного решения, но эти деньги можно направить на гораздо более важные проекты.

– Конгрессмен, вы считаете, что космические путешествия не имеют серьезного значения?

– Я думаю, что все виды научных исследований крайне важны. Благодаря им мы достигли тех вершин, на которых сегодня находимся. Но мои избиратели не верят в то, что НАСА сможет разумно распорядиться этими средствами. Они уже не раз демонстрировали свою некомпетентность. Я очень беспокоюсь – извините, что так прямо говорю об этом, – что отправка шести самых ярких граждан Америки на Марс может закончиться очередной катастрофой.

– Как вы могли заметить, ранее мы общались с представителем компании «Джет-Экс». Что вы думаете о космических проектах, финансируемых частными инвесторами? Это вас беспокоит меньше?

– Я никогда не перестану думать о том, что эти деньги могли бы пойти на что-то более важное. В Америке разрушается инфраструктура, а мы пытаемся построить базу на Марсе? Образование страдает от скудного финансирования; судебной системе тоже не хватает денег. И я клянусь, это не личная месть, но кто-то должен в данной ситуации сыграть роль адвоката дьявола. Кто-то должен бросить вызов богатым идеалистам и убедиться, что они делают это не ради славы или общественного внимания. Но нельзя ли нам на секунду вернуться к вопросу государственного финансирования?

– Конечно.

– Как вы, несомненно, слышали, я являюсь соавтором законопроекта, который лишит миссию большей части бюджета, и предварительное голосование состоится завтра. НАСА продолжит свое существование, но больше мы рисковать не станем.

– Интересно, что случится, если закон будет принят?

– У него хорошие шансы пройти через сенат. Я считаю, что пришло время положить этому конец и оставить космические исследования «Джет-Экс» или тем, кто захочет за них взяться. Это не приведет к увольнению большого количества сотрудников НАСА, зато мы сумеем переключить внимание общественности на вопросы, которые сейчас действительно затрагивают наших граждан: например, на проблему защиты окружающей среды.

– Что ж, я хочу поблагодарить вас за то, что так быстро к нам приехали. Это была весьма интересная беседа, и мы в «Стар-Вотч» будем внимательно следить за ситуацией. Если честно… судя по всему, третий сезон «Падающих звезд» будет проходить в штаб-квартире «Джет-Экс».

Глава 24

– Папа! – кричу я, зайдя в дом. – Папа!

Кричать у себя дома, конечно, странно. Я врываюсь в спальню родителей – дверь была открыта, не волнуйтесь, – и обнаруживаю, что он растянулся в постели и дремлет.

– Папа! – выдыхаю я. – Мне нужна твоя помощь.

Я вкратце объясняю ему ситуацию. Несколько секунд он осмысливает мое предложение, но затем, видимо решив, что в нем есть смысл, выпрыгивает из кровати, взмахом руки отсылает меня прочь, а сам бросается к платяному шкафу.

Едва отец успевает нормально одеться, мы садимся в машину. Я опускаю стекла, и мы летим по проселочным дорогам, ведущим к космическому центру. Когда мимо проносится то самое место, где мы с Леоном целовались, я ощущаю в груди укол вины.

На проходной отец показывает свое удостоверение, и мы въезжаем на практически пустую стоянку. Припарковавшись, тут же устремляемся к нашей цели.

– Мне нужен кто-то из тех, кто работал над спутником, – говорю я папе. – Еще надо отыскать кого-нибудь из основной команды астронавтов, которого в «Стар-Вотч» посчитали слишком скучным, чтобы подробно о нем рассказывать. А я пока найду Брендана, поговорю с ним об этой миссии и о том, что произойдет с их командой, если ее отменят.

Отец показывает мне большой палец.

– Я в деле!

Мы расстаемся, и я открываю свой аккаунт на «Флэш-Фэйм», чтобы зайти в раздел запланированных видеотрансляций. Лучше, конечно, живая спонтанная запись, чтобы картинка не выглядела заранее отрепетированной постановкой. Но сейчас все должно пройти предельно четко.

Моя первая остановка – лаборатория, где обнаруживается склонившийся над чем-то Брендан. Я окликаю его по имени, и он поднимает на меня глаза, с шеи у него свисают лабораторные очки-гогглы.

– О, привет, – улыбается Брендан. – Я посмотрел твои видео и сам снял несколько роликов. С приложением я по-прежнему не особо в ладах, но у меня уже появилось несколько подписчиков.

– Хочешь заполучить еще? – спрашиваю я.

Затем рассказываю ему, что, если мы запишем с ним еще один стрим, это позволит хорошо прокачать его аккаунт и мои подписчики, которым это видео понравится, смогут подписаться заодно и на него. Брендан улыбается с нескрываемым нетерпением, и я напоминаю ему, чтобы он не слишком-то радовался. Как свидетельствуют все оскорбительные комментарии, которые посыпались на меня с момента выхода сюжета «Стар-Вотч», интернет – это та еще помойка, и Брендану повезет, если он не станет слишком популярным.

– Хорошо, начни с рассказа о том, над чем ты сейчас работаешь. Затем я объясню, что означает для вашей команды и всей страны возможная отмена миссии.

Вначале Брендан колеблется, словно все еще стесняется камеры, но стоит ему углубиться в рассказ о новом проекте своей команды – который поможет доставлять образцы почвы и горных пород с минимальным воздействием на атмосферу Земли, – как постепенно ученого охватывает воодушевление. Он не обладает сильными ораторскими способностями, держится в кадре довольно скованно, но зато подкупает искренностью. И ему действительно небезразлична его работа.

За это публика полюбила его после нашего первого совместного стрима – поэтому полюбит и сейчас.

Я благодарю Брендана и предупреждаю, что запущу его пятиминутное видео в 21:05, сразу после своего живого вступления. Не успеваю я выйти в коридор, как замечаю, что ко мне со всех ног бежит Кармела.

– Твой отец рассказал мне, что происходит! Пойдем покажем твоим друзьям из интернета комнату для испытаний шаттлов.

Мои губы растягиваются в улыбке. Кармела так волнуется. Впрочем, как и все остальные. Войдя в комнату, она указывает мне на свое рабочее место. В ответ я направляю камеру на нее саму.

– О нет, малыш Кэл. Только не снимай меня.

– Давай, – подбадриваю ее я. – Люди хотят заглянуть за кулисы, и им нравятся сотрудники, которые здесь работают. Они просто влюбились в Брендана.

– Брендан молодой!

– Ну давай же! – умоляю я, продолжая смеяться.

– Ладно. Только не показывай мое лицо с той стороны.

– Просто представься зрителям по-быстрому, – предлагаю я, – а затем… ты ведь сможешь показать нам испытательную кабину, да? Веди себя так, словно на тебя смотрит вся Америка. Три… два… один…

– Привет всем! Я Кармела, и меня попросили вести себя так, словно за мной наблюдает вся Америка. И знаете что, именно так я и буду держаться. – На ее лице появляется самодовольное выражение. Она завела свою любимую тему, и страстные нотки в ее голосе заставляют меня наклониться поближе, чтобы лучше расслышать слова. – Я живу здесь, в Техасе, потому что мои родители незадолго до моего рождения рискнули всем и иммигрировали из Мексики. Каждый шестой техасец – иммигрант, и я горжусь тем, что вхожу в их число. Мои родители убеждали меня следовать своим мечтам и всячески поддерживали в учебе. Они были бы рады узнать не только о роде моих занятий, но и о том, насколько я люблю свою работу.

Я слышу, как уверенно она рассказывает историю своей жизни. «Стар-Вотч» редко сюда заглядывали, а если и делали это, то никогда не давали Кармеле возможности высказаться. Я вспоминаю, как освещал последние выборы. Как нашел тогда способ усилить влияние своего голоса.

Ее страстные интонации сменяются на более «учительские», и она начинает подробно описывать проводимые тесты, особенности кабины-симулятора. Забравшись внутрь, Кармела показывает зрителям расположенные там кнопки и рычаги.

– И только никому не говори, но на моих испытаниях никто не показывает более быструю реакцию, чем мистер Льюис. Я заваливаю его всевозможными задачами, а он почти всегда щелкает их как орешки. Мне пришлось подключить всю свою фантазию, чтобы сбить его с толку.

Мои плечи расправляются, и сам я гордо выпрямляюсь. Даже если чуда не произойдет и миссию отменят, отец увидит, как о нем отзываются люди. И пусть сейчас он расстроен, зато потом, возможно, сумеет понять, что был более чем достоин этой работы.

Кармела продолжает подробно рассказывать о разных тестах и о том, чем они помогут экипажу в их миссии на Марс. Я спрашиваю ее, почему так важно не откладывать дело в долгий ящик.

– Потому что мне нужна работа, а если полет отменят, то я окажусь на улице. – Она улыбается в камеру. – А если серьезно, Кэлвин, ты должен понимать это больше, чем кто-либо другой. Миссия очень много значит для астронавтов и остальных участников нашей команды. Такого еще никто не делал. Тебе интересно мое мнение? Я думаю, что когда-нибудь Марс станет обитаемым. Может быть, это произойдет не при моей жизни – возможно, что и не при твоей, – но мы никогда не узнаем этого, не сделав первого шага.

На экране моего телефона загорается сообщение от отца: «Когда закончишь, зайди в кабинет 4501. Тебя ждет парень, который работал над спутником и ОЧЕНЬ любит поговорить об антеннах».

Я заканчиваю записывать Кармелу и устанавливаю выход ее видео на своем канале сегодня в 9:15. В голове у меня складывается сценарий шоу. Если я правильно выстрою видеоролики, снабдив каждый вступлением и завершающим словом, то в совокупности все займет около часа с минимальными паузами. Шквал коротких видео может быть воспринят моими подписчиками как спам, но если их посмотрят и поделятся хотя бы некоторыми либо эти ролики привлекут внимание других онлайн-ресурсов – оно того стоит.

Но я не хочу забегать вперед.

Через несколько минут я уже на четвертом этаже, разыскиваю кабинет под номером 4501. И вскоре обнаруживаю его. Я ожидал увидеть большую лабораторию с валяющимися тут и там полуразобранными механизмами, но это обычный офис. Деревянный стол с большим «Маком», планшет для рисования и прочие обыденные вещи.

– А, Кэл. Познакомься, это Кайл – он сконструировал ту антенну.

– Мне очень жаль, что… ну, вы понимаете. – Я делаю жест рукой, изображая взрыв, и широко раскрываю глаза.

Он печально качает головой.

– Чертовски неприятно вышло. Я спроектировал уже десяток антенн, и большинство запусков в итоге отменили. А эту наконец-то довели до ума, изготовили – она должна была стать моей первой антенной, отправившейся в космос. Но потом, как ты только что изобразил… – Он копирует мой жест. – Не говоря уже о том, чем это обернулось для «Орфея-5».

– Подождите, не могли бы вы еще раз рассказать все на камеру? «Стар-Вотч» ни разу не озаботился объяснить людям, какова же цель проекта. Возможно, вы возьмете на себя эту обязанность.

– Ты уверен, что это хорошая затея? – Кайл в недоумении смотрит то на меня, то на отца. – Обычно, когда я рассказываю про антенны, люди начинают зевать от скуки.

Я не могу удержаться от смеха.

– Я перемонтирую запись, если получится слишком скучно, но уверен, все пройдет хорошо.

Кайл начинает свой рассказ, а я внимательно слушаю его, не перебивая.

Затем начинаю носиться из офиса в офис как угорелый. Я успеваю поговорить с техниками по силовым установкам, которые выяснили причину взрыва, рассказать зрителям о ранней модели шаттла «Орфей-5» и взять интервью у целого круглого стола инженеров.

– А теперь ты. – Я направляю камеру на отца. – Давай.

– Как? Ты не…

– Папа, я уже включил запись.

Он отводит взгляд в сторону, краснеет, волнуется, но я лишь довольно улыбаюсь. Каким бы крутым космическим пилотом ни был мой отец, всегда немного забавно наблюдать, как неловко ерзает твой собственный папа, когда ты берешь его в прицел объектива.

– Так, значит, я Кэл Льюис – в смысле, старший, – и я являюсь запасным пилотом миссии «Орфей-5». Я родился в восьмидесятых, но моя мама еще с пятидесятых не выбросила из дома ни одного журнала, поэтому я вырос на старых статьях «Лайф» о «Меркурии-7» и миссиях «Джемини» и «Аполлон». Разглядывал фото первых скафандров, в которых люди выглядели похожими на гигантские чайники, и пролистывал по восемь-девять страниц реклам сигарет, чтобы найти хоть что-нибудь об астронавтах. Я был одержим космосом, и мне всегда казалось, что я каким-то образом принадлежу этому миру.

Он рассказывает о своей карьере, о времени, проведенном в качестве пилота ВВС, и о том, как с удовольствием работал в компании «Дельта», пока не вышел на пенсию.

– Но затем мне попалось на глаза объявление о наборе астронавтов. Я увидел, что НАСА пытается воссоздать дух и энергию шестидесятых. И поэтому оказался здесь.

– И как тебе кажется, у НАСА это получилось? – спрашиваю я. – Они смогли воссоздать дух эпохи?

Отец смеется, медленно качая головой. Мне кажется, будто я вижу, как в его голове крутятся колесики, пока он пытается понять, как лучше ответить на мой вопрос.

– Нет, откровенно говоря, не получилось. Видишь ли, этот дух на самом деле никуда и не пропадал. Никогда не было такого, чтобы кто-нибудь проснулся с мыслью… мол, эй, космические корабли – это так скучно! НАСА пыталось буквально впихнуть это Америке в глотку, дух шестидесятых и фальшивую картинку с образом «идеальной семьи». – Его взгляд скользит за камеру, чтобы встретиться с моим, и отец улыбается. – Все мы знаем, что идеальных семей не бывает. Когда этот подход не сработал, «Стар-Вотч» нагнали драматизма, и разве можно их за это винить? Им просто были нужны зрители.

На мгновение он замолкает, и я напрягаюсь, опасаясь, что папа решил закончить на этой мрачной ноте. Однако он отворачивается от камеры, глубоко вздыхает и продолжает:

– Но нам есть о чем позаботиться помимо искусственно раздуваемого драматизма. Мы доберемся до Марса. И не потому, что конкурируем с Россией, – нет, теперь мы работаем вместе с Россией, Канадой, Японией и многими странами Европейского космического агентства. Люди всегда спрашивают меня, какова цель проекта, а у меня нет для них ответа. Но мне кажется, если вы прослушаете рассказы наших специалистов, которые для вас подготовил Кэлвин, то поймете, что цели у них, возможно, и разные – но все они правильные, каждая по-своему.

Отец краснеет, осознав, как сентиментально сейчас выглядел. Он ловко выхватывает телефон у меня из рук и переводит камеру на меня. Но я знаю, что хочу сказать зрителям. Я давно об этом думал.

Именно поэтому я улыбаюсь в камеру, прочищаю горло и начинаю свою речь.

НОВОСТНАЯ ПРОГРАММА «СТАР-ВОТЧ»

Срочная новость. Прямой эфир

– Это Джош Фэрроу из «Падающих звезд». Я выхожу в прямой эфир из офиса службы новостей «Стар-Вотч» с последними новостями о проекте «Орфей».

Нам сообщили, что у Кэла Льюиса – младшего на этот вечер запланировано некое особое мероприятие, почти наверняка посвященное обреченной миссии «Орфей-5». Ожидается, что новое видео выйдет в девять часов вечера, и мы понятия не имеем, что наш герой припас в рукаве для своих зрителей. Но из комментариев на странице Кэла можно сделать вывод, что его поклонники – хотя и большинство из них, похоже, еще не достигли избирательного возраста – очень заинтригованы.

Наши эксперты говорят, на данный момент уже мало что можно сделать. Завтрашнее голосование в палате представителей – дело практически решенное. Но обозначьте свое мнение в нашем онлайн-опросе: «Отказаться от НАСА или оставить НАСА?».

Посмотрим, что думают наши зрители.

Глава 25

Папа остался в центре НАСА, поэтому я пользуюсь возможностью насладиться обретенным спокойствием. Есть в вождении автомобиля по пустой дороге одна вещь, которая мне по-настоящему нравится, – то, насколько механически им можно управлять. Такая поездка оказывает на меня почти терапевтическое воздействие, поскольку я получаю возможность хорошенько обдумать все, что со мной успело произойти. И что еще только ждет впереди.

Я останавливаюсь возле живописной животноводческой фермы, чтобы сделать небольшой стрим прямо посреди улицы, предлагаю своим подписчикам посмотреть в девять часов специальный выпуск, посвященный спасению миссии «Орфей-5». Закончив трансляцию, я продолжаю движение, наслаждаясь пейзажем. В дневном свете Техас приобретает какое-то особенное очарование. Жизнь тут течет медленнее, тише, и дышится здесь легче, чем в Бруклине.

И боже, я безумно скучаю по Бруклину, но мне и здесь хорошо. Причем гораздо сильнее, чем я мог предположить. У меня все замирает внутри, когда я думаю о Леоне. О вкусе его губ и том, как близость его тела заставляла меня ощущать себя в полной безопасности и покое.

Несмотря на мою страсть к планированию, к бесконечному просчету возможных вариантов, я не знаю, что принесет мне завтрашний день. Не знаю, как пройдет оставшаяся часть года. Продолжу ли я жариться здесь на солнце или буду прятаться в тени на пожарной лестнице своего бруклинского дома? Сожму ли я снова Леона в объятиях или найду кого-нибудь другого… спустя какое-то время? Внутри меня зреет беспокойство, и я крепко сжимаю руль, чтобы не потерять контроль над эмоциями.

Для меня важно постоянно держать руку на пульсе. Спланировать пятьдесят вариантов путей, по которым пойдет моя жизнь, – и каждый должен меня полностью устраивать. Но сейчас есть только один приемлемый для меня путь. Тот, который позволит мне остаться здесь, с Леоном. А еще с Кэт, другими астронавтами – и миссией «Орфей-5».

Когда я открываю дверь дома, мама бросает на меня взгляд со своего любимого дивана.

– О, дорогой. Кэт рассказала мне, чем вы занимались. Садись.

Я устраиваюсь рядом.

– Это все, чем я мог хоть как-то помочь. Думаю, сработает.

Мама кладет руку мне на спину, и я невольно напрягаюсь. Я качаю головой, все еще думая о возможных сценариях моей жизни, и это ввергает меня в такую пучину тревоги, откуда до безумия остается один шаг. Дыхание затрудняется, и я так сильно стискиваю зубы, что начинает болеть челюсть.

– Я хочу, чтобы все стало на свои места, – начинаю я. – Да, знаю, людей не исправить. Даже если очень стараться, понятно, что ничего не получится. И я в курсе, что таков нормальный ход вещей, но… эта миссия – возможно, я действительно смогу ей помочь. У меня куча подписчиков, и мне кажется, что они очень волнуются за этот проект. Я только…

– Кэлвин, стой. Ты не обязан беспокоиться из-за миссии, отцовской работы или дорогих тебе людей, которые, как ты утверждаешь, сломлены и нуждаются в помощи. Никто не сломлен. Все в порядке.

Но это неправда: я сломлен. Я сижу здесь, на этом диване, за малым не распадаясь на части, и… все так сложно.

– Не пытайся постоянно помогать людям. В противном случае этот процесс никогда не закончится. Словно у тебя самого нет права на ошибку. Просто пытайся по мере сил улучшить ситуацию. Возможно, твои видеоролики и не изменят мнение Америки об этой миссии, но точно окажут ей поддержку. Люди узнают настоящую историю «Орфея-5», независимо от того, отправится ли он когда-нибудь в полет. – Мама наклоняется, чтобы внимательно посмотреть мне в глаза. – Радуйся этому.

– Спасибо, – благодарю ее я.

Мамины слова врезаются мне в сознание, и напряжение в груди постепенно начинает ослабевать. Я не знаю, насколько мои усилия важны и какими бесполезными будут казаться завтра, если выяснится, что никого не волнует судьба этого проекта. Но я принимаю мамино мнение близко к сердцу. Для меня миссия важна. И для многих сотрудников НАСА тоже.

Хотя бы тут сомневаться не приходится.

Я встаю и замечаю, что на кухонном столе стоит открытая коробка с новенькими садовыми инструментами.

– Что это? – недоумеваю я. – Ты… решила удариться в садоводство?

– Только не смейся, – смущается мама, – но я ходила в парк. Тот, где мы работали сразу после того, как сюда переехали.

Я издаю непроизвольный стон, вспоминая тот изматывающий, потный день.

– Ненавижу то место.

– Там мило. Кустарник не такой кривой и странный, как тот, что посадила тетя Тори, но его все равно требовалось подрезать. – Она вытирает предательскую слезу. – Как бы то ни было, я встретилась с дамой, которая заведует кухней, где используют фрукты и овощи оттуда, и бедняжка пожаловалась, что никто так и не вызвался занять место Мары, поэтому я предложила свои услуги в качестве добровольца.

– И это означает…

– Что этой осенью тебе придется заняться сбором урожая. Между прочим, твой перец растет очень неплохо.

Наконец я добираюсь до своей комнаты и замечаю на магнитофоне новую кассету: альбом Heart группы… Heart[32]. Я понятия не имею, кто они такие и почему эта кассета оказалась в моей комнате, поэтому вставляю ее в деку и нажимаю кнопку воспроизведения. Мне сразу же попадается песня «If Looks Could Kill»: мощный рок-вокал в духе восьмидесятых гремит в наушниках, перекрывая энергичные гитарные аккорды и синтезатор. Это что-то невероятное. Я увеличиваю громкость, пока от рева гитары у меня не начинает болеть голова.

Открыв глаза, я вижу маму, прислонившуюся к косяку моей двери, и тут же снимаю наушники.

– Где ты ее достала? – удивленно спрашиваю я.

– Эй, это не я. К тебе тут заглядывал кое-кто и оставил эту кассету. Он сомневался, понравится она тебе или нет. Я сказала ему, что Heart была фантастической группой и не стоит так переживать. Насколько я поняла, он нашел ее у себя в подвале, а магнитофона у них нет. – Она улыбается, собираясь уходить. – Он привел массу оправданий, почему решил тебе ее принести, но, думаю, настоящая причина только одна: ему хотелось, чтобы ты почувствовал себя хоть немного лучше.

Я дослушиваю альбом до конца. И понимаю, что мама права: может, я и не полностью пришел в себя, но мне определенно полегчало. Я ощущаю прилив сил и волнение от мысли, что Леон приходил ко мне домой, ожидая увидеться со мной и сделать подарок. А значит, возможно, он начинает мне доверять – мне и тем отношениям, что нас связали.

Я до сих пор не написал ему сообщения, потому что в голову не приходит ничего, кроме элементарного «Спасибо!», а такой ответ выглядит слишком банальным. Я должен увидеть Леона.

И я смогу это сделать. Сегодня вечером мы точно встретимся.

Без десяти девять я звоню в дверь дома Такеров. После тщательных размышлений я решил надеть простую майку с V-образным вырезом, джинсы-«варенки», коричневые слипоны и шляпу. Огромную шляпу для сафари в стиле Джона Майера, к виду которой Хьюстон по-прежнему совершенно не готов.

Но зато готов я.

Кэт открывает дверь и, не сдержавшись, хихикает, оценив мой прикид.

– Так, стоп, – ворчу я. – Не надо шуток про шляпы. Это просто мода.

– Я так рада, что ты наконец ее надел. А то уже решила, вдруг ты оставил ее в Бруклине – она часто мелькала в твоих стримах.

Она делает паузу.

– И кстати, твоя мама не прописывала в твоем приложении никакого нового кода?

– Да, прописала, и он туда идеально встроился. Я юзал приложение весь день – им теперь очень легко пользоваться, спасибо тебе за помощь.

Кэт снисходительно пожимает плечами.

– Я просто хотела помочь.

– Так… могу я поговорить с Леоном? В смысле, если он захочет меня увидеть.

– Кэл. – Она кладет руки мне на плечи. – Он заставил меня посетить гаражную распродажу, чтобы подыскать тебе какую-нибудь кассету. Конечно, мой брат хочет тебя видеть.

– Хм, а мне сказали, будто он нашел ее у вас в подвале.

– Пришлось соврать, ведь признание в том, что Леон поперся ради тебя на распродажу, звучит несколько жалко.

На радостях я обнимаю Кэт, и ей приходится уворачиваться от широких полей моей шляпы. Большим пальцем она указывает на раздвижную дверь позади себя, через которую я проскользнул во двор той ночью, когда мне впервые удалось поговорить с Леоном наедине.

Изумительно.

Трава шелестит под моими ногами, когда я заворачиваю за угол дома. Леон смотрит на звезды и краешек луны, что виден с этой точки. Я залезаю в сумку и достаю бутылку шампанского, которую стащил из родительского бара. Когда из нее с хлопком вылетает пробка, взгляд Леона встречается с моим.

– Что мы празднуем? – спокойно спрашивает он.

– Нашу встречу, – отвечаю я с улыбкой. – Ладно, это прозвучало глупо. Как насчет того, что… я всего лишь за день умудрился экспромтом записать часовое видео и даже в итоге не помер?

– Кэт рассказала мне о твоем плане. – Он криво улыбается мне, и я присаживаюсь рядом. – Он… действительно здоровский. Думаю, его стоит отпраздновать.

– Ну, тогда поехали. Твое здоровье.

Я подношу бутылку ко рту и делаю глоток кисловатой пены.

– О, и спасибо за кассету, – произношу я, вытирая губы ладонью. – Я понятия не имел, что у твоей мамы такой хороший музыкальный вкус.

Леон нервно хихикает.

– Да, то есть не за что. Думаю, маме нравится эта группа, но она, наверное, сама забыла, что у нас завалялась их кассета. Ну, в подвале.

Что ж, я делаю вид, будто поверил его невинному вранью. Лунное сияние смешивается с льющимся от крыльца светом и на мгновение слепит глаза. Я делаю еще один глоток и передаю Леону бутылку.

– Думаю, Кэт скоро разрушит нашу идиллию, – говорю я. – Но я все равно хочу тебе кое-что показать.

Вытащив телефон, я открываю приложение и обнаруживаю, что пятьсот тысяч человек ждут, когда же я начну свой стрим. Только представьте себе – полмиллиона человек пялятся в пустой экран. Это хороший знак, но посмотрим, надолго ли они со мной останутся.

– Не хочешь попасть в кадр? – ехидно спрашиваю я, и Леон так быстро дергается в сторону, что едва не падает со стула. – Да ладно, я пошутил.

Я включаю камеру, и адреналин мощной волной разливается по венам. Все под контролем, успокаиваю я себя. Пускай остальное мне неподвластно, но это-то я точно могу контролировать. Так что я делаю глубокий вдох и выхожу в прямой эфир:

– Меня зовут Кэл, и я не могу поверить, что со мной сейчас на связи так много зрителей. Если мы будем продолжать в том же духе, то, вероятно, обойдем по количеству просмотров всю аудиторию недавнего эпизода «Стар-Вотч». Кстати, раз уж речь зашла о «Стар-Вотч», я бы хотел начать с извинений. – Я пересаживаюсь в кресло, чтобы наблюдать за Леоном поверх телефона. – Я действительно разрываюсь надвое. Вся моя жизнь была связана с Бруклином, и я всегда считал, что мое будущее – в Нью-Йорке. Я по-прежнему хочу туда вернуться, но здесь мне тоже очень нравится. И пускай когда-нибудь я получу стажировку, работу или еще что-то подобное, я все равно не перестану использовать «Флэш-Фэйм». Никогда не буду размещать в своем аккаунте рекламу. Некоторые из вас поддерживали меня с самого начала, и я надеюсь, что вы не отвернетесь из-за одной ошибочной, вырванной из контекста фразы, мелькнувшей в «Падающих звездах». Мне правда очень жаль.

Как вы, наверное, догадались, я был потрясен тем репортажем. Миссия «Орфей-5» висит на волоске – интерес к ней, увы, ослабевает. Произошли две серьезные неудачи: мы потеряли в авиакатастрофе одного из наших лучших астронавтов и лишились крайне важного спутника. Сейчас нам больше, чем когда-либо, необходимо, чтобы люди распространяли в интернете информацию о подлинном положении дел. Важно, чтобы все знали, что происходит на самом деле.

В течение следующего часа вы увидите интервью с разными астронавтами, учеными, инженерами и другими членами команды НАСА. Они расскажут вам о своей работе. Объяснят, почему проект «Орфей-5» так важен. Почему мы не можем сейчас от него отказаться. Я надеюсь, что вы ко мне прислушаетесь и поделитесь этим видео со всеми, с кем только сможете.

Я делаю глубокий вдох, избавляясь от обуревающих меня дурных предчувствий.

– Спасибо, что подписаны на меня, – произношу я и обращаюсь к Америке с последней просьбой.

Глава 26

– Привет, меня зовут Брендан. Вы все видели мой последний ролик, где я рассказывал вам о грязи. На самом деле уже почти миллион человек посмотрели, как я воодушевленно вещаю о грязи. Этот предмет всегда меня привлекал, так что простите, я пристрастен.

Я изучал химическую инженерию в Дейтонском университете, а вскоре после этого начал работать с НАСА. Мне сложно объяснить, почему эта миссия так важна. Это все равно что спросить меня: «Эй, а в чем важность гравитации?» Корни вопроса уходят в историю других планет. Далеких и близких. Мы не знаем, какая жизнь была раньше на Марсе и была ли вообще, но нам точно известно, что Марс, условно говоря, омывает вода. Мы знаем, что планета изобилует различными органическими веществами. Что же могло пойти на Марсе не так? Как и когда он превратился в такую пустыню?

Я исследую лишь небольшой кусочек в общей головоломке. У нас есть ученые, которые изучают погодные условия на Марсе, те, кто пытается выяснить, какие растения имеют шанс вырасти на его почве. А еще есть биохимики, которые будут брать пробы воздуха, и исследователи, которые постараются обеспечить нас наилучшими фотографиями этого места.

В любом случае, – продолжает Брендан, – я надеюсь, что вы разделяете мой энтузиазм. Мне повезло, я получил работу своей мечты, и мне не хочется ее терять. Нам предстоит еще так много сделать.

Пока он продолжает свой рассказ, я поглядываю на Леона. Его глаза мерцают, и легкая улыбка играет в уголках губ.

– Думаешь, сработает? – спрашивает он между глотками шампанского. – Типа реально сработает?

– Да кто знает, – хмыкаю я. – Это всего лишь малость, но она может дать людям то, что они так долго упускали из виду благодаря дурацким потугам НАСА и «Стар-Вотч».

Когда сюжет с Бренданом подходит к концу, какое-то время ничего не происходит, и я замечаю, что количество зрителей немного падает. Сейчас, благодаря множеству ранних репостов, нас смотрит в прямом эфире около 1,3 миллиона человек.

На экране появляется Кармела, и я не могу удержаться от улыбки.

– Я даже слегка завидую тому, что мама имеет возможность работать с ней целыми днями, – вздыхает Леон.

– Я тоже. Честно говоря, мне бы хотелось, чтобы у нее был собственный аккаунт на «Флэш-Фэйм».

Мерцание, исходящее от экрана, освещает лицо Леона, и меня накрывает сильное желание наклониться и поцеловать любимого. Порыв такой сильный, что даже руки начинают ныть и становится трудно удерживать телефон. Непроизвольно моя кисть опускается. Леон забирает у меня телефон и придвигает стул ближе, не отрывая глаз от экрана.

Я складываю руки на коленях, не понимая, как себя дальше вести и насколько близко можно к нему придвинуться.

А затем его плечо вдруг касается моего. Мимолетный контакт, но я вздрагиваю. По моему телу пробегает озноб от легкого прикосновения к сильному телу Леона. Я мягко льну к нему, наслаждаясь моментом долгожданной близости.

Когда трансляция переключается на следующее видео, он откидывается назад, держа телефон одной рукой. Другой же обхватывает меня за плечи, и я прижимаюсь к нему так сильно, насколько позволяет моя комично-огромная шляпа. Внезапно его запах снова щекочет мои ноздри – и я вновь переношусь мыслями в комнату отеля, вспоминая, как мы лежали там, свернувшись в объятиях, его губы касались моей шеи, а моя ладонь – его щеки.

– Она великолепна, – говорит Леон. – Мама часто рассказывала мне, как Кармела разносила команду астронавтов в пух и прах, закидывая невыполнимыми задачами, будто опытный игрок кручеными мячами.

– Ну, судя по всему, с моим отцом ей справиться не удается. – Я насмешливо закатываю глаза, но он бросает на меня серьезный взгляд.

– Зря иронизируешь. Я слышал, как мама жаловалась папе, что НАСА рассматривает возможность поменять их местами – чтобы твой отец управлял «Орфеем-5» вместо «Орфея-6».

– Подожди, – протестую я, – мой отец не будет пилотировать никакие корабли.

– Кэл, если очередь дойдет до «Орфея-6», то твой отец отправится на Марс. В этом нет никаких сомнений.

Я откидываюсь назад и впиваюсь взглядом в нависший над нами купол небес. На нем виднеется тонкий серп луны, и я внезапно чувствую, как меня охватывает смятение. Будто все мое тело истыкали булавками. Становится тяжело дышать, я ощущаю себя таким маленьким, а Марс кажется таким далеким. Без преувеличения – очень далеким.

Пятьдесят лет назад, когда мы высадились на Луну, на этих же самых лужайках сидели десятки астронавтов, их жен и астродеток. И глядели на то же самое небо. Луна, наверное, казалась им невероятно далекой. Буквально недостижимой. Но мы сделали это тогда и повторим снова.

– Я, кхм, никогда не рассматривал такой вариант. Ты беспокоишься о том, что твоя мама отправится в полет?

– Не совсем. Просто странно, что ее не будет целых два года. Ну, ты понимаешь, это не совсем нормально, так надолго расставаться с семьей, и когда она вернется, я, наверное, окажусь… в каком-нибудь другом месте. Буду заниматься чем-то совершенно иным.

Спустя несколько минут перерыва начинается видео с Кайлом. Он начинает подробный рассказ о конструкции взорвавшейся антенны.

– Вы вряд ли об этом слышали, но предполагалось, что антенна будет многоцелевой – как вы знаете, она бы нам очень пригодилась для приземления, но также могла предоставить наиболее точные показания погоды на сегодняшний день. Мы бы вывели ее на орбиту Марса примерно за три-шесть месяцев до прибытия туда астронавтов, и это дало бы нам более ясное представление о метеорологическом состоянии планеты.

Я заглядываю в правый нижний угол телефона и, не удержавшись, восторженно хлопаю Леона по руке.

– Четыре миллиона зрителей! И число продолжает расти. – Правило стримов гласит: если просмотров больше, чем подписчиков, значит, вы всё делаете правильно. А у меня вышло совсем правильно.

За углом слышится шорох раздвижной двери, поэтому я быстро прячу шампанское под сиденье. Но это всего лишь Кэт. В ее телефоне эхом отзывается голос Кайла, а на лице красуется совершенно потрясенное выражение.

– «Нью-Йорк Таймс» поделились вашей ссылкой в «Фейсбуке», – с ходу объявляет она. – Похоже, что и Си-эн-эн тоже, и еще кое-кто, но я не успеваю за всеми уследить. К тому же сами видео такие интересные.

– Я понимаю, почему ты так считаешь, – говорит Леон. – И почему мы с Кэлом так думаем, но с какого перепуга этот эфир должен взволновать среднестатистического американца?

– Да ладно тебе, Лео, нам так не хватало настоящей информации, что люди по ней просто истосковались. – Она улыбается. – «Стар-Вотч» развлекают людей, но никому не нравилось, когда НАСА пыталось делать то же самое. Никто не пишет научно-фантастические рассказы, чтобы транслировать пустые сплетни.

– А как же люди вроде Джоша Фэрроу? Они этого не понимают, – не соглашаюсь я. – Собственно, никогда и не пытались. Мои видео всегда были лишены пустой шелухи. Я заработал кучу подписчиков, освещая выборы, хотя большинство ребят даже не достигло нужного возраста для голосования. Людей волнует подобная информация, но ее трудно отыскать за всякими кликбейтными заголовками и фейковыми новостями. – Секунду я молча смотрю на Кэт. – Мне просто не хочется, чтобы НАСА из-за этого развалилось.

Кэт садится рядом с нами. Я протягиваю ей бутылку, и подруга делает глоток. Наклонившись вперед, она вытирает пролившееся шампанское со своего подбородка. Мы досматриваем выступление Кайла, а затем сидим в полной тишине, пока техник-ракетчик излагает различные теории о причинах взрыва и аргументы в пользу того, почему ничего подобного не может произойти при запуске корабля с экипажем.

– Надеюсь, этого достаточно, – вздыхаю я, когда все видеоролики подходят к концу. Никто мне не отвечает, ну и ладно. Ребята наклоняются ближе, когда на экране появляется мое лицо.

На нем все еще играет легкая улыбка, и в целом вид у меня несколько самоуверенный, но в этом есть некий элемент реализма. Чем меньше репетиций, тем лучше – даже если я вообще никогда не репетирую. Так получается более естественно.

Более резко, эмоционально и искренне.

– Это наше обращение, – говорю я. – НАСА – отличная организация, хотя иногда в ее истории случались сложные периоды, мы все это знаем, – но благодаря «Стар-Вотч» и нескольким сотрудникам отдела по связям с общественностью все превратилось в натуральный цирк. Да, у нас здесь хватает драматизма. Это соревнование, это постоянный стресс, и здесь столько разных людей, что они обязательно будут вступать в перепалки на вечеринках. Но игнорировать в этой миссии все хорошее, сосредоточившись лишь на плохом, – безответственно и, честно говоря, не по-американски.

Если вам небезразличен этот проект, покажите это прямо сейчас. На моей странице есть ссылка со всеми необходимыми инструментами, чтобы ваш голос был услышан. Одним нажатием кнопки вы можете поделиться этим видео, связаться с НАСА или с вашими представителями в конгрессе – все это благодаря блестящим талантам к программированию Кэтрин Такер. Только не молчите. Пусть любой, к кому вы обратитесь, поймет, что эту миссию нельзя отменять и что вы сделали всё возможное, дабы полет на Марс состоялся. Сейчас мы близки к цели как никогда раньше.

Еще раз спасибо, что подписались на меня и поделились ссылкой, и спокойной всем ночи.

Экран пустеет, затем на нем появляются ссылки для публикации или повторного воспроизведения видео. Я закрываю телефон и перевожу взгляд с Леона на Кэт. Практически одновременно мы глубоко вздыхаем. Кэт хватает мою ладонь, а я берусь за руку Леона.

Это последние минуты покоя, подобного которому нам еще долго не видать.

– Думаю, мне пора домой, – наконец произношу я. – Я слишком нервничаю и не могу и дальше здесь оставаться.

Кэт наклоняется, чтобы крепко меня обнять.

– В любом случае ты делаешь нечто потрясающее. Я поделюсь твоим видео со всеми своими знакомыми. Мы не сдадимся без боя.

Леон по-прежнему ничего не говорит, лишь слегка мне улыбается. Нам нужно еще так много всего обсудить. Я показал ему, на что способен, но нужно дать любимому еще немного времени. Не в моих силах заставить его чувствовать себя лучше. И я не могу вынудить Леона принимать решения относительно собственной жизни. В его случае невозможно пытаться что-то исправить, особенно если Леон на самом деле не сломлен. Он просто немного сбился с пути.

Однако я наклоняюсь и нежно целую его в губы. Он не отстраняется, но и не проявляет особого энтузиазма. Наши глаза закрываются, и я позволяю себе еще какое-то время просто вот так стоять с ним рядом. Достаточно долго, чтобы вернулось ощущение жара в груди и бабочек в животе.

И мне становится немного лучше.

Глава 27

Проснувшись утром, я сразу проверяю телефон. На самом деле я делал это уже семь раз за ночь, чуть ли не каждый час. Я не успеваю за потоком уведомлений. Комментарии, репосты, лайки, просмотры – числа и фразы непрерывной вереницей проносятся передо мной на экране.

Социальные сети – это странное пространство, обычно ограниченное толпой твоих подписчиков. Но помимо комментариев от моих старых поклонников я вижу не меньшую активность от сплоченных отрядов бабулек с «Фейсбука», чудаковатых старшеклассников, инженеров из колледжей, а также невероятное количество троллей и кучу самого разношерстного народа. Это потрясающе, это невероятно, это… похоже на новость национального масштаба.

Одно дело, когда «Нью-Йорк Таймс» делится твоей статьей на «Фейсбуке», и совсем другое – проснувшись, увидеть полноценную статью «Таймс»:

«Астробой призывает американцев спасти НАСА от гибели».

Я начинаю читать текст, но тут меня прерывает входящий звонок. Я нажимаю на кнопку приема, и мои барабанные перепонки тут же пронзает возбужденный девчачий крик.

– Ты знаменитость! – восклицает Деб. – Ну то есть на этот раз ты РЕАЛЬНО знаменит.

– Что-то я сомневаюсь. Это НАСА по-прежнему пользуется популярностью; мой аккаунт просто кормится с их трафика.

– Дело не просто в твоем аккаунте – твое лицо прямо сейчас смотрит на меня с «Пэйдж Сикс»[33]. Они обсуждают твою учетку на «Флэш-Фэйм». Ты получил все, чего хотел. Ты понимаешь, как легко будет превратить твое хобби в настоящую карьеру?

Я посмеиваюсь над ее энтузиазмом.

– Посмотрим. Я бы согласился, если бы «Баззфид» снова предложили мне стажировку.

– Они будут драться за тебя. Боже, Кэл, если ты спасешь эту миссию, то сможешь буквально изменить ход истории.

Это предположение заставляет меня выбраться из постели. Вот он я, семнадцатилетний парень с всклокоченными волосами, в ярко-желтых шортах и футболке с Долли Партон. Не думаю, что я способен что-либо изменить.

– Так, Деб. Это все как-то чересчур. Давай поговорим о чем-нибудь другом?

– О ЧЕМ-НИБУДЬ ДРУГОМ?

Я хочу вернуться к нашему последнему звонку и ссоре, которая закончилась тем, что подруга бросила трубку, оставив меня терзаться угрызениями совести… но решаю этого не делать. Я вел себя тогда как эгоистичный и самовлюбленный дурак, заботился лишь о собственных проблемах.

– О чем угодно. Давай притворимся, будто я не менял ход истории человечества. – Мне хочется перевести тему. – Как тебе живется с двоюродным братом?

– Прекрасно. – Она разочарованно вздыхает. – Неплохо. Мои родители всё еще злятся из-за того, что я с ними рассталась, но иногда мы разговариваем по телефону, поэтому, думаю, еще не все потеряно. Сосед брата переезжает через несколько недель, и я стараюсь поднакопить денег, чтобы иметь возможность снимать квартиру. Работа съедает все свободное время, но пока все нормально. – Она вздыхает. – Ладно, чуть получше, чем просто нормально.

Мне в голову приходит отличная идея, и я ощущаю, как меня охватывает возбуждение. Есть идеальный способ помочь Деб.

– Постой! – восклицаю я. – Почему у тебя еще нет учетной записи на «Флэш-Фэйм»? Ты могла бы собирать там донаты. Может, тебе снимать видеоролики, чтобы заработать на аренду жилья?

– Я не такая популярная медийная личность, как великий Кэлвин – хотя да, мы же сейчас притворяемся, что ты обычный человек, извини, – весело хохочет она. – Во всяком случае учетка у меня там уже есть. Я просто никогда ей не пользуюсь.

– Что ж, дай мне знать, если решишь ею заняться. Мои подписчики в Нью-Йорке раздражены тем, что от меня больше нет еженедельных выпусков. А ты ведь раньше сильно мне с ними помогала.

Деб колеблется, и я ощущаю, что она серьезно задумалась над моим предложением, хотя мне известно, как подруга не любит попадать в объектив камеры. Я догадываюсь, что это связано не только с нуждой в деньгах, но и с тем, что ее жизнь в целом резко изменилась.

– Я ведь едва не поехал к тебе, – решаю признаться я. – Ну то есть я взял машину отца и чуть было не укатил из Техаса, но в последний момент понял, как глупо это выглядит. Мне очень жаль, что раньше я вел себя так мерзко.

В телефоне вновь раздается громкий смех.

– Я тоже по тебе скучаю. Но не беспокойся обо мне. С нами все будет хорошо, независимо от того, сработает твой нелепый план по спасению будущего космических полетов или с треском провалится. Останешься ты в Техасе навсегда или вернешься в Бруклин, где твой дом и где тебе самое место.

– Здесь я тоже неплохо вписался. Даже удивительно.

Повисает короткая пауза.

– Боже мой, ты щеголял в той гигантской шляпе на публике, верно?

– Без комментариев.

– Кэлвин, клянусь, сам Джон Майер не мог себе этого позволить, а уж ты-то тем более.

– Без комментариев.

– Вот это да. Ладно, возвращайся к своей славе и спасению страны. А я пока посижу тут немного и покачаю головой.

– Без комментариев. – Я делаю паузу для пущего эффекта. – Я люблю тебя, Деб.

– Ага-ага. Я тоже тебя люблю.

Мы прощаемся, и впервые за последние сутки ко мне возвращается хорошее настроение. Я снова слушаю альбом Heart, представляю, как Леону и Кэт пришлось спорить о том, идти им на распродажу или нет, а потом копаться среди кассет с группами, о которых он никогда не слышал, и смеюсь.

Сдерживая волнение, я снимаю наушники и принимаюсь расхаживать по комнате. Мое будущее сейчас под вопросом. И, как мне кажется, это вполне нормально. Но боже, как же хочется остаться. Я так переживаю, словно у меня сейчас разом выпускные экзамены, выборы и поход к дантисту.

Я начинаю получать сообщения со множества номеров, в основном неизвестных, но некоторые из них мне знакомы – например, мои родственники, некогда ворчавшие, что я кучу времени провожу, уткнувшись носом в телефон, поздравляют меня с упоминанием в «Нью-Йорк Таймс». В мой почтовый ящик непрерывным потоком сыплются письма с запросами от разных журналистов, и я бы хотел на них ответить, но сами масштабы этой лавины выводят меня из себя.

Я выхожу из спальни и вижу в гостиной маму. Присаживаюсь рядом с ней и глубоко вздыхаю.

– Кажется, я проснулся знаменитостью.

– Я тоже так думаю, – смеется она. – Мы с папой смотрели твое шоу. У меня до сих пор нет аккаунта на «Флэш-Фэйм» – или как его там подростки называют, просто «Флэш»? – но похоже, что многим людям понравилось твое воззвание.

– Я в шоке. На меня валится куча запросов от разных СМИ, которые мне еще нужно как-то разобрать. Старые знакомые один за другим стучатся с поздравлениями. Мое фото на «Пэйдж Сикс», серьезно? Почему я вызываю у людей такой интерес?

Она откладывает в сторону планшет с игрой и ласково гладит меня по ноге.

– Дорогой, не пойми неправильно, но их заботит не только твоя персона. Людей волнует все, за что ты борешься. НАСА, исследования и наука в целом. Ты лицо, выражающее их интересы и чаяния, поэтому не суди строго. Ты сейчас выступаешь в роли Сойки-пересмешницы[34].

Я киваю, соглашаясь с ее словами. В них есть смысл. Дело не во мне, а в этом проекте. Я тоже играю немаловажную роль, но пока могу притвориться, будто это не так.

– Что касается запросов от СМИ, у НАСА есть целая команда специалистов по связям с общественностью, которые с радостью займутся репортерами вместо тебя. Почему бы тебе не попросить их о помощи?

Боль в груди слегка утихает.

– Отец сегодня поехал на работу вместе с Грейс?

– Ага, тебе нужна его машина?

Я вынимаю из бумажника пропуск для посещения космического центра, благодаря которому смог оказать поддержку проекту «Орфей» и дать возможность наконец высказаться множеству блестящих ученых.

– Думаю, мне пора нанести им визит и посмотреть, не захочет ли НАСА скорректировать свою ужасную коммуникационную кампанию.

Вероятно, людей исправить невозможно. Но безграмотные коммуникационные кампании? С этим я точно справлюсь.

Я принимаю душ и присматриваю себе подходящий для такого случая лук. Мой выбор останавливается на темно-коричневых брюках и ботинках, скромной рубашке в зелено-коричневую клетку и ярко-оранжевом вязаном галстуке. Шляпу на сей раз я оставляю дома.

Глава 28

Все пятнадцать минут поездки до центра НАСА я занимаюсь дыхательной гимнастикой: сначала глубокий вдох, а затем резкий выдох, пока в легких совсем не остается воздуха. Чем дольше я это делаю, тем больше успокаиваюсь. Несмотря на то что я вчера жестко отчитал отдел НАСА по связям с общественностью, мне вполне по силам помочь им измениться к лучшему.

Я передаю пропуск охраннику, и он вглядывается мне в лицо, прежде чем позволить проехать. Сегодня меня проверяют дольше, чем обычно, но я проезжаю прежде, чем успеваю надумать себе лишнего. Припарковаться мне удается только ближе к концу здания. Сегодня в офис приехало множество людей – я никогда еще не видел, чтобы стоянка была так забита.

У входа в здание я замечаю большой новостной фургон. Спустя мгновение до меня доходит, что это не посторонние журналисты. А съемочная команда «Стар-Вотч».

Я останавливаюсь и подумываю спрятаться в машине и выждать, пока они не уедут, но затем решаю, что мне, видимо, требуется пройти через это испытание. Может, мне нужно сразиться с ними в последний раз, оправдаться перед зрителями и отругать Киару за то, что она тайком снимала меня на видео, выставив все в таком свете, будто я хочу воспользоваться подвернувшейся возможностью, чтобы обеспечить себе карьеру в медиабизнесе.

Только я собираюсь пройти через входную дверь, как замечаю за фургоном какое-то движение. Грива неестественно черных волос развевается на ветру: Киара забрасывает в фургон тяжелый чемодан. Я заставляю себя развернуться и пойти к ней. Чтобы покончить с этим раз и навсегда.

– Киара. – Я останавливаюсь на безопасном расстоянии от фургона и от девушки, которая все еще стоит, прислонившись к нему спиной.

Репортерша на секунду замирает, а затем плавно поднимает плечи. Как всегда, меня застает врасплох ее стильный образ – просторная джинсовая рубашка поверх прозрачной футболки с глубоким V-образным вырезом.

Мы смотрим в глаза друг другу, и я ощущаю, как моя недавняя уверенность стремительно тает. Улыбка у Киары легкая и спокойная, и мне становится интересно, как она умудряется оставаться такой стервой, ничуть не переживая по этому поводу. Мои кулаки сжимаются, и я решаю воспользоваться возможностью заговорить первым.

– Ты не должна была так делать. Я не знал, что меня снимают.

– Малыш, когда я рядом, тебя всегда снимают, поэтому на твоем месте я бы аккуратно взвешивала каждое слово.

Я усмехаюсь.

– Ты можешь надергать цитат и из этой беседы, если захочешь. Или с вас уже достаточно драматизма? Глядишь, у тебя получится накрутить эмоций и создать впечатление, будто я пытаюсь использовать и это для продвижения своей карьеры.

– Да ладно тебе, – пожимает она плечами. – Твоя карьера сейчас определенно идет в гору, с восьмью-то с половиной миллионами просмотров. И не волнуйся, малыш. Ты победил. Поверь мне. Пока мы тут с тобой треплемся, моего босса снимают с освещения миссии «Орфей-5», и мы пытаемся понять, чем нам дальше заниматься.

– Собираетесь перекинуться к «Джет-Экс»? – ехидно спрашиваю я.

– Нет, нет. Они на стороне НАСА. Даже начали заикаться, что выделят деньги на изготовление и запуск нового спутника. В итоге мы просто остались без работы.

– Я пытаюсь испытывать к тебе жалость, – говорю я. – Но что-то слабо получается.

– Знаешь, я выпустилась из колледжа лучшей в своей группе по специальности «журналистика». У меня был такой крутой опыт, такие убедительные статьи. Я была такой наивной – прямо как ты сейчас.

Я молчу, потому что не могу понять, то ли она пытается меня разозлить, то ли говорит искренне.

– Я тоже про себя так думала, – продолжает Киара, – что слишком хороша для «Стар-Вотч», для «желтых» сайтов или блогов и вообще для всего того, что сейчас крутится у тебя в голове. Когда-нибудь ты поймешь.

Она хлопает дверью фургона и запрыгивает на водительское сиденье.

– Даже если я в итоге и окажусь в шоу вроде «Стар-Вотч», – отвечаю я, перекрикивая рев двигателя, хотя неизвестно, слышит ли меня Киара, – я всегда буду относиться к собеседникам, у которых беру интервью, по-человечески.

Пожалуй, больше нам сказать друг другу нечего.

Я шагаю прочь от фургона, раздраженный тем, что по сути никаких точек над «и» не расставил. Но, возможно, такова реальная жизнь. В общении с семьей или с друзьями всегда есть шанс что-то исправить. А вот рабочие отношения мы рискуем закончить на плохой ноте и чувствовать себя из-за этого крайне паскудно.

На входе мы едва не сталкиваемся с Джошем Фэрроу, а он меня даже не замечает. В кинофильме соперник обратил бы на меня внимание, проходя по коридору, кивнул с понимающим видом или насмешливо покачал головой. Но Фэрроу просто пялится в свой телефон, мрачно скривив губы. Наверное, уже прорабатывает детали своего очередного проекта, который снова разрушит чьи-то жизни.

Вхожу в офис Донны Шлейфер, и все, кто собрался внутри, как будто замирают. Я обнаруживаю там Тодда Коллинза, директора по связям с общественностью, а рядом со столом маячит свободное кресло, с которого, должно быть, только что поднялся Джош.

– О, Кэлвин, – выдыхает Донна, на ее лице появляется ошеломленное выражение. – Проходи, проходи.

– Мы… хм, только что о тебе говорили. – Тодд закрывает за мной дверь, и они оба выжидающе на меня смотрят.

– Вы следили за ссылками на мои видео в прессе? – с ходу спрашиваю я.

– Да, конечно. Мы также попросили «Ассошиэйтед Пресс»[35] опубликовать подготовленный нами пресс-релиз.

– И… что это означает? – настораживаюсь я.

– Ах да, извини, – спохватывается Тодд. – «AП» – это служба, в рамках которой местные и национальные новостные организации могут либо публиковать свои новостные релизы, либо воспользоваться чужими. Это хороший способ привлечь внимание локальной прессы, поскольку «AП» присутствует повсюду. У нас в обойме около шестисот мелких новостных сетей с местным контентом, поэтому, возможно, какие-то телепрограммы тоже используют твои ролики.

– В плане соцсетей, – вмешивается Донна, – к твоим услугам самые известные в мире ученые – мы называем их инфлюэнсерами, – которые поделятся твоим видео.

– Донна, – я не могу удержаться от смеха, – я знаю, кто такие инфлюэнсеры.

Она продолжает, как будто не услышав моей ремарки:

– Большой трафик идет с новостных сайтов, особенно ориентированных на подростковую аудиторию, ведь их зрители, очевидно, больше знакомы с платформой «Флэш-Фэйм».

– Это поможет спасти миссию? – спрашиваю я, ожидая, что взрослые рассмеются, посчитав меня ребенком, который не разбирается, как тут все работает.

– Ну, возможно, – чешет затылок Тодд. – Все не так просто. Палата представителей уже отложила голосование, чтобы разгрести все голосовые сообщения и электронные письма, которыми их завалили со вчерашнего вечера. Момент выбран крайне удачно, и нас поддерживает множество людей.

– Тем не менее, – говорит Донна, – у нас сегодня вечером состоится заседание совета директоров, на котором они также могут принять решение закрыть проект «Орфей». Многие считают, что риски слишком высоки.

– Всякое может случиться, – вздыхает Тодд.

Я тоже вздыхаю. Это же противоречит самой идее НАСА. Риск сопутствует любому космическому полету и, черт возьми, любому научному исследованию. Но я все равно киваю, понимая, что людям требуется просчитать все возможные варианты, а я просто не принадлежу к их числу. Со своей стороны я сделал все, что смог.

Теперь остается только ждать.

– Когда у вас встреча? – интересуюсь я.

– В три часа.

– Хорошо, вот мое предложение: сейчас у меня в электронной почте висит около семидесяти пяти запросов на интервью. Я мог бы согласиться на некоторые из них, если нужно, но мне совершенно непонятно, какие из них будут опубликованы. Можно их вам переслать? Я могу поболтать на камеру, но мне кажется, что НАСА должно само с этим справиться. Я не хочу перетягивать одеяло на себя. Наука – вот что должно стоять в центре истории. И так было всегда.

У Донны такой довольный вид, кажется, будто ее распирает от радости. Донна сцепляет ладони, словно возносит горячую молитву, хотя, может, так оно и есть – в конце концов, мы же в Техасе.

– Перешли их нам, – произносит она. – Я возьму на себя все блоги и социальные сети. Тодд, пусть твоя команда распределит все остальное.

Весь следующий час я непрерывно курсирую между пресс-офисом и кабинетом Донны, отслеживая новые обращения и мониторя настроения публики. Донна показывает мне массу способов, с помощью которых можно увидеть, сколько людей посмотрели видео, а также скольким зрителям оно так понравилось, что они поделились им с друзьями. Плюс я знакомлюсь с сотней других информационных инструментов, и становится слегка не по себе от осознания, что мы, оказывается, живем в насквозь цифровой эпохе. С другой стороны, я этому даже рад. И еще я рад, что у НАСА есть такой человек, как Донна, которая при всей суматошности действительно знает свое дело.

В итоге в кармане у Донны и Тодда оказывается одна убийственная презентация и тридцать топовых новостей, а на лицах – широкие улыбки. Бешеная энергия и энтузиазм, сопровождавшие первые космические полеты, вновь текут по венам всех причастных.

Я машу им рукой на прощание, выхожу из офиса и направляюсь к своей машине. В воротах я сдаю охраннику пропуск. Мне он больше не понадобится, даже если проект не закроют. Наконец-то я могу сосредоточиться на собственном жизненном пути – точнее, задуматься, каким он должен быть.

Глава 29

Я твердо убежден, что поспешишь – людей насмешишь. Так что никакого желания тусоваться в столь напряженный момент на очередной вечеринке астронавтов у меня нет.

Я прекрасно понимаю, что их семьи устраивают подобные тусовки чуть ли не еженедельно, благо причин всегда хватает, но веселиться именно сегодня вечером – худшая идея из всех возможных. Голосование по-прежнему откладывается, и пока мы беседуем, идет судьбоносное заседание совета директоров. Вскоре мы узнаем, дали зеленый свет проекту «Орфей» или отложили в долгий ящик, а пока можно только догадываться, каким будет итоговое решение.

Целый рой вопросов крутится у меня в голове, пока мы с родителями заходим в дом и перехватываем несколько закусок (резаные сырые овощи и хумус) у Грейс, которая и организовала эту вечеринку. Как всегда, на столе красуется впечатляющая батарея из двух десятков бутылок шампанского, не меньше. Я выражаю свое восхищение их стройными рядами, но Грейс наклоняется к моему уху и шепчет:

– Я буду приглядывать за шампанским, так что даже не пытайся к ним прикоснуться.

Я перевожу на нее взгляд и вижу, что она улыбается. Затем Грейс подмигивает мне и уходит. Похоже, она ничего не знает о тех бутылках, которые мы успели стащить ранее. Нигде не видно ни Леона, ни Кэт, и пока я пытаюсь их разыскать, мне приходится отвлекаться на общение чуть ли не с каждым из гостей.

Мама с папой просят, чтобы я остался рядом с ними, поскольку им сложно отвечать на вопросы о моем аккаунте на «Флэше» в силу своего возраста и полного непонимания, что же это такое.

На этот раз я решаю с ними не спорить.

Кто-то крепко сжимает мое плечо, я оборачиваюсь и натыкаюсь на лучезарную улыбку Мары Бэннон, прежде чем она заключает меня в свои крепкие объятия. Мара одаривает меня тем взглядом, каким в кино идеальные мамы смотрят на своих детей. Голова наклонена, на губах играет улыбка.

– Кэл, ты меня так порадовал своим видео, что я решила снова сюда приехать и лично тебе об этом рассказать. Ты знаешь, сколько времени прошло с тех пор, как я последний раз улыбалась – по-настоящему улыбалась? Когда я увидела твое воодушевляющее, сильное воззвание… Марк был бы совершенно раздавлен, если бы отчасти и из-за него тоже отменили миссию. Большое спасибо тебе за помощь.

– Спасибо, миссис Бэннон, – смущенно отвечаю я, позволяя ей еще раз меня обнять.

– О, и еще я ужасно разозлилась из-за той выходки «Стар-Вотч». Я видела их репортаж – готова поклясться, эти двое показались мне чуть ли не самыми отъявленными негодяями на планете.

– Конечно, – говорю я. – Правда, хоть это уже и не имеет особого значения, одна их журналистка была не такой уж и плохой. Она помогла мне разоблачить Джоша Фэрроу, когда он пытался заставить вас, ну, помните, опять сесть на пол.

Я думаю о Киаре – какой бы противоречивой она ни была, – и надеюсь, что в ней победит светлая сторона. Можно заниматься журналистикой даже в формате блога или шоу-программы, посвященной сплетням, и оставаться при этом хорошим человеком. Пускай Киара изрядно побита жизнью, а я наивен, но такой вариант абсолютно реален.

– Да бог с ними, – говорит Мара. – Я поделилась твоим видео со всеми своими друзьями, и они были очень рады послушать хоть что-то хорошее о НАСА. В последнее время дела у них шли паршиво, но теперь все наладится. Я им постоянно это твержу.

– Очень на это надеюсь, – соглашаюсь я и вновь задыхаюсь в ее объятиях, прежде чем вырваться на волю.

Я возвращаюсь к маме с отцом. Папа увлечен беседой с одним из астронавтов «Орфея-5», а мама просто стоит рядом с бокалом шампанского в руке, улыбается и слушает.

– Спасибо, что предложила мне обратиться к НАСА, – говорю я ей. – Их помощь оказалась очень полезной. Они занялись отслеживанием моих видеороликов в СМИ, взяли на себя интервью и прочие дела.

– Что ж, дорогой, такова их работа. В этом они профессионалы. А вот ты профессионально делаешь репортажи. Пусть каждый использует свои сильные стороны.

– И спасибо за помощь Кэт с тем приложением. Я не знаю, как у вас это получилось, но сегодня куча сенаторов и членов конгресса официально заявили о своей поддержке миссии. Это не означает, что палата представителей не проголосует за сокращение финансирования, но по крайней мере мы хорошенько их встряхнули.

– Не смотри так на меня, – пожимает плечами мама. – Это практически целиком заслуга Кэт.

Я собираюсь что-то сказать, но слова тут же вылетают у меня из головы. Потому что в дверях появляются Донна и Тодд, которые, судя по их многозначительному виду, явно хотят о чем-то рассказать.

Все гости в зале медленно поворачиваются к ним.

Пора.

– Можно я скажу? – спрашивает Донна у Тодда, когда Грейс снимает иглу с проигрывателя.

Кажется, время на мгновение останавливается. Наконец Тодд еле заметно кивает, и Донна откашливается.

– Мы только что приехали с заседания совета. Все директора, исходя из собственных соображений, пришли к единому решению, что проект «Орфей-5» следует продолжать. Мы даже показали им отрывки из видео Кэла, которое набрало двадцать пять миллионов просмотров меньше чем за сутки.

Она делает глубокий, успокаивающий вдох и слегка сипит, выпуская воздух наружу. Прямо как я, когда медитирую.

– Так что после нескольких часов обсуждений и анализа ситуации мы с гордостью можем сказать, что совет директоров одобрил продолжение проекта «Орфей».

– Кроме того, – вмешивается Тодд, – мы побеседовали с членом палаты представителей Халимой Али, и та готова работать в тесной связке с нами, дабы убедиться, что средства расходуются должным образом. Она дала понять, что, по прогнозам, ее законопроект не набирает достаточно голосов, поэтому они отменили голосование. Что означает…

Донна прерывает его радостным криком:

– Полет «Орфея-5», вне всяких сомнений, состоится!

Я тону в шквале аплодисментов, восторженных криков и брызг шампанского. Мама протягивает мне свой бокал, чтобы я мог сделать глоток в честь нашей победы, и я еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться от ее наивности. Но все-таки пригубливаю шипучку и, кажется, начинаю понимать, почему люди любят пить по праздникам шампанское. Оно будоражит, позволяет высвободить внутреннюю энергию, и вскоре я уже радостно кричу вместе с другими астронавтами.

Однако на сей раз я поступаюсь привычкой – не достаю телефон, чтобы поделиться новостью с подписчиками. Этот волшебный момент принадлежит лишь мне одному. Он никогда не попадет в учебник по истории. Никогда не появится в новостях или в выпуске «Тайм», чтобы подростки будущего могли посмотреть эти кадры и представить себе, каково это было – оказаться здесь в тот самый момент, когда на одно яркое мгновение мы все ощутили себя на вершине мира.

С другого конца комнаты я ловлю взгляд Леона. Кэт так крепко сжимает отца в объятиях, что мне кажется, еще немного – и тот потеряет сознание от нехватки воздуха; всей семьей они безостановочно прыгают от радости. По лицу Грейс текут слезы – я бы тоже на ее месте заплакал, если бы услышал, что теперь мне точно предстоит лететь на Марс. Она хватает сына за рубашку, притягивает к себе, нежно прижимается к нему щекой, и мое сердце тает.

Мама поворачивается ко мне и, радостно вскрикнув, крепко обнимает нас с отцом.

– Не могу в это поверить, – произношу я.

Мама отстраняется, чтобы окинуть меня взглядом, а затем шутливо толкает отца плечом:

– А мы можем.

Я вновь смотрю на Леона, наши улыбки становятся все шире, и я понимаю, что осталось еще кое-что. Еще одно важное дело. Не хватает маленького кусочка пазла, и я собираюсь это исправить.

Глава 30

Шум празднования отступает на второй план, пока я иду к Леону. Никого больше не вижу, толпа расступается по сторонам, и я едва не попадаю под брызги нескольких только что откупоренных бутылок шампанского. Но сейчас это меня совершенно не волнует.

Меня волнует только Леон.

Шагая к нему, я чувствую, как внутри меня нарастает приятный жар. Мои чувства приглушены и обострены одновременно, а сюрреалистичность ситуации заставляет так воодушевиться, что я смело подхожу к нему, обнимаю за шею и притягиваю к себе для нежного поцелуя.

Нет ничего проще и приятнее этого ощущения. Всего лишь невесомое прикосновение губ, но мое тело словно пронзает молния. Его руки мягко обнимают меня, притягивая ближе. Вокруг все еще радостно вопят люди, слышны чьи-то громкие разговоры, гремит музыка, и я понимаю, что наш поцелуй видят все присутствующие, но никак не могу остановиться.

Как только эмоции в зале утихают, я нахожу в себе силы оторваться от Леона, смотрю прямо в эти бесконечно красивые карие глаза и сдерживаюсь, чтобы вновь на него не наброситься.

– Мы можем поговорить? – выдыхаю я.

– Да, конечно. В другой комнате?

– Нет, давай на свежий воздух, – качаю головой я.

Мы пробираемся сквозь толпу, я вывожу Леона за дверь и тащу вниз по ступенькам на безлюдную улицу. Небо сегодня безоблачное, в атмосфере ощущается некое умиротворение, сверху льется прохладный свет, который отражается от крыш и путается в кронах деревьев. Я беру ладонь Леона в свою руку и нежно сжимаю.

Мы идем по проселочной дороге, уводящей в тупик с несколькими домами по обеим сторонам, скрытыми зарослями кустов. Здесь горит всего один фонарь, но его оказывается достаточно, чтобы залить светом весь тротуар. Я сажусь, скрестив ноги, прямо на желтой разделительной полосе, и Леон делает то же самое.

– Мне очень жаль, – начинаю я. – Я знаю, что нехорошо с тобой обошелся.

– И ты прости. Я так испугался твоего отъезда, что лишь усугубил ситуацию. Мне действительно было очень плохо, и я никак не мог отделаться от мысли: я влюбился в парня, с которым мне ничего не светит.

– Даже если бы я переехал обратно в Нью-Йорк, мы все равно оставались бы на связи. Я бы писал тебе по электронке…

– В этом-то и проблема, – прерывает меня Леон. – Ты хотел встречаться со мной на своих условиях. Я, например, мог бы поехать в Нью-Йорк учиться в колледже. Мог бы изучать какую-нибудь из десятка «идеальных» дисциплин, которые ты для меня так старательно подобрал. Здорово, что ты такой организованный, но я тогда не мог втиснуться в твои планы. И до сих пор не могу.

– Меня выбивает из колеи сама мысль, что кто-то не знает, как ему распоряжаться своей жизнью. Буквально дыхание перехватывает, когда я думаю, что ты не представляешь, как строить свое будущее, и не проявляешь никакого желания это выяснить. Да, это, вероятно, не очень приятно… Ладно, вообще неприятно, но я привык все планировать наперед. Цели могут меняться, не вопрос, но чтобы вообще не было никаких наметок на будущее? Такая перспектива пугает меня до чертиков.

– Я вернулся в гимнастический зал. Занимаюсь еженедельно, иногда по два раза. И теперь я делаю то, что мне нравится. У меня все не выходили из головы твои слова о том, что нужно вновь стать тем ребенком, обожавшим крутить сальто, поэтому я напрягся и в итоге смог это сделать.

– Леон, это потрясающе.

– И еще я встретил тренера, который…

Я нетерпеливо его прерываю:

– Но ты ведь секунду назад сказал, что занимаешься этим сугубо ради развлечения?

– …который предложил мне обучать гимнастике детишек в возрасте от пяти до семи лет. И я понял, что каждый день буду крутить с ними то самое сальто. Уверен, что мне попадутся настойчивые родители, вроде моих собственных предков, но все равно это прекрасная подработка. К тому же теперь, без «Стар-Вотч», я могу просто быть самим собой.

– Я так рад за тебя. – Не удержавшись, я сжимаю его в объятиях. – Но… как насчет колледжа?

– Слушай, поверь мне, я решу этот вопрос, – усмехается Леон. – Может быть, не сегодня, может, не сразу по окончании школы, но когда-нибудь решу.

– Ладно, – сдаюсь я. – Я буду поддерживать тебя, чем бы ты ни занимался и какой бы путь себе ни выбрал.

– Мне нужно, чтобы ты поддержал меня сейчас. Чтобы ты смирился с тем, как я живу в данный момент, и не считал меня пропащим человеком.

Я хватаю Леона за руки и согласно киваю. Не ради того, чтобы поддержать и дать возможность воспрянуть духом, а чтобы показать: я могу стать ему опорой. Я стараюсь, учусь на ошибках и сделаю все, лишь бы быть с ним рядом.

– Я рассказал все родителям, – продолжает Леон. – О том, как ощущал себя из-за их поведения. Я попытался объяснить им причины своей депрессии, и они, кажется, меня услышали. Еще мы много говорили о тебе. Ты им по-настоящему нравишься, и… то, что мы вместе, тоже.

Лицо Леона осеняет улыбка, настолько чарующая, что я неосознанно протягиваю руку и касаюсь его щеки. Оглядываю черты любимого – подбородок, волосы, линии ушей. Сейчас он кажется таким красивым, что я хочу навечно запечатлеть в памяти его образ. То, как Леон выглядит. И как я себя при этом чувствую.

– Я люблю тебя, – дрогнувшим голосом произношу я. Не потому, что он хотел услышать эти слова, а потому, что мне нужно их сказать. – Я так тебя люблю, Леон.

Он наклоняется ближе, целует меня, причем столь стремительно, что внезапно я оказываюсь распростерт на тротуаре. Притягиваю Леона к себе, и мы целуем друг друга. Снова и снова. Мы целуемся, как никогда прежде, – грубо и нежно, страстно и мягко, глубоко и едва касаясь губ. Мои руки порхают по его телу, а его ладони скользят по моему, и какая-то часть моего сознания жаждет, чтобы это никогда не заканчивалось, в то время как другая не может дождаться того, что последует дальше.

Я, Кэлвин Льюис – младший, понятия не имею, что будет дальше. И знаете, я счастлив.

Глава 31

Как оказалось, пропуск мне следовало оставить. НАСА делает все возможное, чтобы обуздать сумятицу, связанную со СМИ и кампанией в социальных сетях, однако они попросили меня продолжать освещать запуски и брать интервью у их научных сотрудников. Конечно, мои особые отношения с НАСА повысят доверие к моему резюме, но я не планирую долго этим заниматься. Пришло время отправиться на поиск новых историй и новых людей – вновь обрести собственный голос, оставаясь при этом на «Флэш-Фэйм».

Медленно, но верно Брендан завоевывает фан-базу, которую НАСА сможет использовать после того, как я умою руки. Его ежедневные включения и еженедельные обзоры с участием разных ученых, участвующих в миссии, начали набирать массовую популярность. По крайней мере, я не оставлю их беспомощными перед лицом новой цифровой эры.

Я сижу, закинув ноги на стул, за отцовским столом в открытом офисе, где работают дублеры. В ожидании, когда мне позволят начать стрим, я прокручиваю свою новостную ленту и улыбаюсь, наткнувшись на видео Деб. Щелкаю по нему и любуюсь тем, как она прогуливается по Вест-Виллидж.

– Это Деб Мейстер, или, если хотите, Дебмейстер. Не хотите? Ну и ладно. Неважно. В любом случае добро пожаловать в мой обзор, посвященный новостям Нью-Йорка. Я знаю, о чем вы думаете: в Нью-Йорке опять сплошные убийства и исчезновения людей, и каждый день повторяется одно и то же дерьмо. А ВОТ И НЕТ. Я здесь, чтобы рассказать вам о десяти фантастических, забавных и необыкновенных вещах, которые вы могли бы совершить в эту субботу. И начнем мы с номера один…

Я давлюсь от смеха на протяжении всей этой кастрированной версии моих прежних обзоров, да так, что чуть не задыхаюсь. Когда видео заканчивается, я пишу подруге сообщение, напоминая о журналистском кодексе чести, на что она отвечает смайликом со средним пальцем. Мило. Однако она уже набрала десять тысяч подписчиков, а ее стримы фантастические, забавные и, да, тоже необыкновенные. Деб оплачивает с донатов съем квартиры, а когда ей не хватает средств, родители шлют небольшие переводы, чтобы хоть немного компенсировать те деньги, которые брали взаймы у дочери за последний год.

Я даже представить себе не могу, насколько это болезненно – отнимать деньги у собственного ребенка, пускай даже он единственный в семье имеет стабильный источник дохода. Но поскольку ее мама с папой потихоньку вновь встают на ноги, они больше не позволяют денежному вопросу портить отношения между ними и дочерью.

Кажется, Деб действительно счастлива. Я вижу это на экране и слышу в ее голосе. Может, однажды мы действительно станем соседями по комнате в какой-нибудь дерьмовой квартирке на Кони-Айленде и будем ныть о том, сколько времени занимает проезд до Манхэттена. Я оставляю комментарий о том, что ее видео мне нравятся почти так же, как она сама, – у меня сейчас дурашливое настроение, – но тут вижу, что отец машет мне рукой.

Кармела отправляет его в кабину, а Грейс предлагает мне установить камеру так, чтобы я мог легко переводить объектив между тренажером-симулятором и пультом управления. Я включаю запись.

– Это какой-то новый тренажер, – удивляюсь я. – У вас теперь что, два симулятора?

– Этот предназначен для «шестого», – отвечает она.

Я опускаю камеру.

– Что ты имеешь в виду?

– «Орфей-6». Он же полетит после пятого, верно?

Я улыбаюсь и наблюдаю за тем, как мой отец садится в кабину. Свою кабину. Он проверяет несколько рычагов и кнопок – вероятно, подмечая различия между двумя космическими рубками. Грейс кладет руку мне на плечо и наклоняется поближе.

– Думаю, на этот раз Кармела выключит один из двигателей. Кэлвину придется переворачиваться через крыло, вот увидишь.

Тренировочный полет начинается. Сейчас отрабатывается посадка, и перед отцом на экране транслируется поверхность, напоминающая участок марсианской земли, на которую приземлится «Орфей-6». Площадка должным образом подготовлена, поэтому созданы идеальные условия для посадки. Внешне это гладкая, ровная, с твердым покрытием поверхность. Понятно, что все в кабинете ожидают возникновения каких-то неполадок. Однако виднеющийся в поле зрения участок становится все ближе и ближе.

Я увеличиваю масштаб и снимаю каплю пота, стекающую по отцовскому лбу. Папа дергает рычаг вправо сильнее, чем обычно. Его дыхание учащается, взгляд устремлен вперед, будто лазерный луч. Отец полностью сосредоточен на посадке.

– Мы падаем, – говорит он. – Левое подруливающее устройство не работает, но остается запасное.

Проходит несколько мгновений.

– Запасное тоже не отзывается – приготовиться к жесткой посадке. – Его голос звучит спокойно и ровно, а рука тянется к кнопкам, о существовании которых я даже не подозревал. Движения у него плавные и уверенные.

И теперь до меня наконец-то действительно доходит – мой отец чертов астронавт!

Посадка.

– Что ж, мы приземлились, – выдыхает папа. – Какие у нас потери?

– Великолепно, Кэлвин, просто великолепно. Твой экипаж, возможно, заработал себе пару-другую шишек на головах, но в остальном все прекрасно. Браво! – восклицает Кармела. – Видишь, что я тебе говорила? Твоего отца невозможно прижать к стенке. Через пару лет он доставит всех на Марс в целости и сохранности.

– И все это время ты будешь пытаться меня убить.

– Сэр, это моя работа, – важно произносит она, и мы все хохочем.

Я выкладываю запись и смотрю, как ею тут же начинают делиться и просматривать – тысячи репостов всего лишь за нескольких минут. Новостные сайты мгновенно забирают мой ролик себе, поскольку жажда информации о программе «Орфей» неутолима. «Стар-Вотч» остались в далеком прошлом, и теперь каждый пытается их заменить.

Остаток дня я провожу, снимая разных ученых и астронавтов в их естественной среде обитания, чтобы приберечь эти видео на потом. Количество моих подписчиков почти достигло уровня настоящих звезд, но люди постепенно перестают мне докучать. Все запросы от прессы сразу перенаправляются в НАСА, и в принципе я сейчас не даю никаких интервью.

– Это я задаю вопросы, – обычно объясняю я. – А не наоборот.

И пусть Леон до сих пор не принял решения относительно поступления в колледж и жизни в реальном мире – и я понимаю его позицию (на самом деле нет, но я пытаюсь!), – для себя я подготовил список из десяти заведений с интересными программами, куда можно подать заявку. В верхней части этого списка находится, конечно же, Нью-Йоркский университет, затем идут Колумбийский и Университет Огайо.

Но я также буду подавать документы в университеты Техаса, Калифорнии и всего Восточного побережья. Леон помогает мне вести себя более импульсивно, благодаря этому у меня появился больший простор для действий. Я теперь демонстрирую гибкость поведения. Спокойствие и беззаботность.

Ладно, возможно, и нет.

Возможно, я никогда не стану абсолютно беззаботным, но такова моя натура. Самое главное, теперь я начинаю понимать, когда мне это мешает. Настолько зацикливаться на единственном городе или одном конкретном варианте будущего – в конце концов, это могло создать мне определенные неприятности. Так что беззаботность я легко оставлю кому-нибудь другому.

Закончив около половины шестого, мы с отцом садимся в машину и мчимся обратно по проселочным дорогам. Он не уезжал так рано с работы уже несколько недель, с тех самых пор, как НАСА решило не откладывать запуск «Орфея». Я опускаю окна, и в кабину вливаются потоки прохладного воздуха.

Осень уже не за горами, и меня очень радует возможность выгулять вскоре свою коллекцию свитеров. Я уже смирился с мыслью, что из-за здешнего жаркого климата мне не светит пощеголять в своем любимом бушлате, но на улице сегодня всего лишь шестьдесят градусов[36] – в моем понимании прекрасный повод, чтобы распаковать коробку с любимыми свитерами.

– Кэл, – вдруг произносит отец, – спасибо тебе за все. Я знаю, что частенько заботился только о себе – то есть меня настолько ошеломила перспектива новой работы, что я даже не смог найти время подумать, как вы к этому отнесетесь. Даже не спросил, согласны ли вы сюда переехать.

– Будь у меня тогда выбор, я бы сказал нет. Если бы ты предложил другой вариант, помимо переезда в здешние места, я бы немедленно им воспользовался. – Я задумчиво чешу затылок. – Но это была бы худшая ошибка из всех, что я когда-либо совершал.

Глава 32

Когда мы подъезжаем к дому, папа жестом велит мне оставаться в машине. Я застываю с отстегнутым ремнем безопасности в руке и недоуменно смотрю на отца. Он в ответ качает головой.

– Сегодня мы едем ужинать, – объясняет папа. – Знаешь, из-за всех этих навалившихся проблем мы уже давно нигде хорошо не отдыхали всей семьей. Собственно, с тех самых пор, как сюда переехали. Я пойду и спрошу, не против ли мама.

– Даже если против, ничего страшного, – быстро отвечаю я. – Спонтанность не ее конек.

«И не мой тоже», – думаю я про себя.

– Знаю, – ухмыляется отец. – Если она не захочет, ничего страшного. Мы что-нибудь придумаем.

Меня одолевают странные ощущения. Не плохие, нет, скорее… своеобразные. В Бруклине мелочь вроде этой определенно привела бы к очередной перепалке между родителями. Неужели он действительно начинает лучше понимать маму?

Отец скрывается внутри, а я устраиваюсь поудобнее, скрестив ноги, и начинаю строчить сообщение Леону, как привык делать на этой неделе всякий раз, когда у меня случается перерыв. У безработной звезды «Флэш-Фэйм», больше не занятой спасением человечества, масса свободного времени.

«Не хочешь заехать сегодня вечером?» – пишет Леон.

Ни секунды не задумываясь, я решаю, что да, мне бы очень хотелось сегодня к нему заглянуть. Мы чаще встречаемся у него дома, в основном из-за того, что его спальня намного больше моей. Нам приходится держать дверь открытой – и все же наивность его родителей просто восхитительна, – но я особо не распространялся перед своими родителями о Леоне, хотя они, очевидно, и так всё знают (в конце концов, папа с мамой ведь не слепые). Пригласить его к нам домой означало бы нарваться на серьезный разговор. Мама чувствовала бы себя крайне неловко, но пригласила бы Леона остаться на ужин, где градус общей неловкости взлетел бы до небес.

Встречаться у него дома гораздо спокойнее. Я быстро набираю ответ:

«Я сегодня ужинаю с родителями, ничего? Но потом обязательно позвоню».

Есть что-то очень приятное в том, каким обыденным сейчас стало наше общение. Все так просто – и при этом кажется, что иначе и быть не может. Конечно, всякий раз, когда я вижу Леона, между нами вспыхивает пламя страсти с неизменными жадными поцелуями и объятиями. Но в то же самое время глубоко внутри меня сидит старая, уставшая от жизни бабулька, которой просто нравится быть с ним рядом, смотреть фильмы и заниматься прочей ерундой.

На крыльце появляется отец, и на долю секунды кажется, что сейчас он махнет рукой, приглашая меня зайти внутрь, поскольку получил от мамы отказ. Как ни странно, папа направляется ко мне. Вслед за ним из дома выходит мама и тоже идет к машине. Я вылезаю и перебираюсь на заднее сиденье, и вот мы уже едем на совместный отдых впервые с тех пор, как здесь оказались.

– «Teкс-Meкс»? – предлагает отец.

Мы киваем в знак согласия и через несколько минут оказываемся в ближайшем ресторане; перед отцом на столе материализуется гигантский бокал с «Маргаритой», а я довольствуюсь не менее внушительным блюдом с чипсами.

– Это так мило, – вздыхает мама, наверное, уже четвертый раз за вечер.

Я выпрямляюсь, мой взгляд с подозрением мечется между родителями.

– В чем дело? – осторожно осведомляюсь я.

– Ну, помнишь того терапевта, с которым я общаюсь по интернету? – спрашивает мама. Я утвердительно киваю. – В общем, мы… я имею в виду нас с твоим папой, нашли такого специалиста, который занимается… проблемами в отношениях.

– Ой. Хм. А что не так с вашими отношениями? – спрашиваю я, хотя кому, как не мне, знать ответ.

– Думаю, ты и сам понимаешь, – вздыхает папа. – Мы учимся – примерно на шестнадцать лет позже, чем должны были, – разруливать возникающие между нами конфликты. Видишь ли, мы с твоей мамой очень разные. Мы по-своему на все реагируем, и теперь нам нужно понять, в чем заключаются наши различия.

– Да уж, – улыбаюсь я. – Вы очень разные.

– Очень, – соглашается мама, прежде чем отпить папиной «Маргариты». – И сейчас мы начали понимать, как сильно это тебя задевало. Обычно ты убегал вниз к Деб, закрывался в своей комнате, слушал музыку или выкладывал свои ролики на «Флэше». Мы надеялись, что наши ссоры не слишком тебя затрагивают.

– Вообще-то затрагивали.

– Нам следовало это понять, – сокрушается мама. – Ты зря пытался разруливать наши проблемы. Это наш крест, и нам с ним жить. При поддержке специалиста, разумеется.

Я обхожу вокруг стола и сжимаю их обоих в объятиях. Я видел, как это тяжело – обращаться к кому-то за помощью, с тех пор как мама под надзором специалистов начала бороться со своими паническими атаками. Но еще я знаю, насколько лучше она стала себя после этого чувствовать.

Люди никогда окончательно не сломлены, иначе терапевты не могли бы им помогать. Однако если рядом окажется человек, способный хоть немного облегчить им жизнь, они станут немного счастливее.

– Я люблю вас, ребята. И рад, что вам есть с кем обсудить свои проблемы.

Сажусь обратно на свое место и вновь принимаюсь поедать чипсы, когда вдруг вижу, как ко мне по столу придвигают небольшую кассету.

– Что это? – удивленно спрашиваю я.

– Ее подарил мне твой отец после нашего первого свидания. То был конец девяностых, поэтому, пусть я и была в восторге – ни один из моих бойфрендов в школе ни разу мне ничего не дарил, – мне тогда не на чем было ее проигрывать.

– Качество, наверное, ужасное. Я записывал песни с радио – раньше это можно было запросто сделать, – но мы бы хотели, чтобы она пополнила твою коллекцию.

Я открываю подкассетник и вижу внутри простую белую кассету с нарисованным на ней сердечком. При виде этого зрелища мое сердце радостно екает, а сам подарок заставляет вспомнить о Леоне.

– Возможно, подарить кассету человеку, который тебе нравится, – хороший знак, – продолжает мама, и с каждым словом ее улыбка становится все шире. – Если ты понимаешь, о чем я.

– Ты не хочешь поговорить о Леоне? – невинно спрашивает отец.

– Знаешь, нам стоит пригласить его на ужин, – не унимается мама. – Какая еда ему нравится?

– Боже мой, – восклицаю я. – Стоп! Ребята, вы меня смущаете.

– Такая у нас работа, – ухмыляется мама, беря отца под локоть.

После ужина родители решают пойти в кино. Я отказываюсь, мол, собирался сегодня вечером повидаться с Кэт и Леоном. По этой причине после того, как мы все до отвала объелись энчиладами[37], мама с папой высаживают меня по нужному адресу.

Я стою у входной двери Такеров и жду, когда задние фонари «Короллы» исчезнут в конце улицы. Мое сердце бешено колотится, я достаю телефон и звоню Леону.

– О, привет, ты едешь? – радостно спрашивает он.

– Нет, – говорю я, взглянув на его входную дверь. – Я уже возле твоего дома. И у меня к тебе есть предложение.

Ночной холод пробирается своими щупальцами под мой вязаный свитер, а я этому только рад. Давненько я уже не испытывал настоящего холода.

– Мои родители уехали в кино. – Тишина в телефоне кажется оглушающей. – Я хочу сказать, что у меня дома никого нет.

– Я понял, о чем ты. Шагай на задний двор. Сейчас выйду.

Волнение накатывает на меня, словно прибой, и каждая клеточка тела стонет от предвкушения. Когда я выхожу на задний двор, Леон уже стоит там, и яркий лунный свет серебрит его кожу.

Он не выпускает меня из объятий, пока мы кружим по лесной тропинке между нашими домами. Я вспоминаю, как Леон спас меня от репортеров в первый день нашего переезда, как элегантно раскачивался потом вместе со мной на качелях и каким мне тогда здесь все казалось чуждым и тревожным.

Я обнимаю его за талию. Какое-то мгновение мы пытаемся подстроиться под шаг друг друга, сначала выходит немного неловко, но в конце концов у нас это получается.

– Не могу поверить, что ты переехал сюда всего несколько месяцев назад, – говорит Леон.

– Я знаю. Такое ощущение, что я только вчера в одиночку спас НАСА.

Он бросает на меня насмешливый взгляд.

– Ладно, мне немного помогли.

Леон целует меня в щеку, и я заливаюсь краской.

– Я должен был больше тебе помогать, – произносит он виноватым тоном. – Прости, малыш. Я был так занят своими проблемами.

Я опираюсь на него всем весом и на мгновение теряю дар речи, когда вдыхаю его запах.

– Давай прекратим уже извиняться! Я ценю НАСА и очень рад, что мы всё еще здесь, вместе, но я готов двигаться дальше. Обсудить что-нибудь новое. Прикинуть следующие действия.

– Следующие действия? – смеется он. – Ты все никак не уймешься со своими планами.

– Шутки в сторону. Я больше не собираюсь из-за этого извиняться. Я люблю тебя.

– И я тебя люблю.

– И это главное, – довольно улыбаюсь я. – Единственное, что имеет значение.

Мы останавливаемся у дверей моего пустующего дома. Леон нежно смотрит на меня, а затем притягивает мою голову к своему лицу. Наши губы встречаются снова и снова, пока наконец уже не различить, где его язык, а где мой, и наше дыхание сливается в одно.

Леон не отпускает меня, пока я вытаскиваю ключ и открываю заднюю дверь – сложнейший трюк, который вызывает у меня неподдельную гордость, – мы пробираемся, натыкаясь на стены и мебель, по темным комнатам моего дома. Ненасытно вдыхаем запах друг друга. Я сжимаю Леона в объятиях, а он держит меня так, словно от этого зависит наша жизнь.

Я провожу его к себе и нажимаю кнопку воспроизведения на своем магнитофоне. В деке начинает вращаться кассета, которую Леон мне купил на распродаже. Я снова приникаю своим ртом к его губам…

И тут начинает играть музыка.

Эпилог

ЗАПУСК «ОРФЕЯ-5»

Мыс Канаверал, Флорида, восемь месяцев спустя

Три минуты до запуска.

– Я не знаю, что делать с руками, – сварливо произношу я. – Куда мне их девать?

Это крайне насущный для меня вопрос, но никто не дает на него ответа. Ощущения какие-то сюрреалистичные. Мне не привыкать к съемкам – в конце концов, я ими на хлеб зарабатываю. Но раньше я это делал с помощью телефона. А теперь на меня направлена настоящая профессиональная камера. Кроме того, мне в помощь выделили целую производственную команду для монтажа видео. О, и еще мне предстоит вести прямой эфир на многомиллионную аудиторию «Тин Вог».

Я настраиваю прикрепленный к уху микрофон и одновременно вытираю ладони о свою любимую рубашку из шамбре. Стоит мягкое весеннее утро, температура около восьмидесяти градусов[38] (довольно щадящая по меркам техасцев), но руки у меня словно ледышки.

– Три, два, один, – произносит оператор, – начали.

– Я нахожусь здесь, на мысе Канаверал, во Флориде, и если вам ни о чем не говорит стоящая позади меня гигантская ракета, то смею напомнить, что сегодня нас ждет запуск космического корабля. Полет «Орфея-5» произойдет через – сколько? – две минуты. Астронавты Грейс Такер, Амира Сарайя, Стефани Джонассон, доктор Гуарав Джесвани, Джозеф Седжвик и Ллойд Осборн находятся внутри корабля и не ступят на Землю следующие пятьсот восемьдесят два дня. Это означает почти два года жизни в космосе и на поверхности Марса. По мере приближения к старту здесь становится шумно, поэтому мы прерываем трансляцию в ожидании запуска.

Камера продолжает на меня смотреть, но я поворачиваюсь, чтобы бросить взгляд на сверкающий космический корабль. Он состоит из трех частей: марсианский модуль, который доставит весь экипаж с орбиты на поверхность Марса; двигатели, которые выведут космический корабль за орбиту Земли, а затем отстыкуются; и командный модуль, где экипаж будет находиться в космосе почти два года. Мы расположились вдали от стартовой площадки, но грохот двигателей сотрясает землю под нашими ногами. Семьи участников полета, астронавты-дублеры и специальные гости расселись на трибунах справа от меня, за тонким канатом. Сам я нахожусь в пресс-зоне.

Мне позволяет это специальный бейдж с надписью: «Кэл Льюис, “Тин Вог”».

Через несколько недель после выхода в эфир трансляции, которая помогла спасти миссию «Орфей», со мной связалась их редактор. Как оказалось, Киара передала ей информацию обо мне вместе со своими рекомендациями. Редактор объяснила, что будет рада, если я помогу им в развитии нового формата «живого» вещания. Это означает, что вместо работы в фастфуде или розничной торговле, где заняты все мои новые школьные друзья, я могу похвастать, что теперь настоящий репортер. И это тоже выглядит очень сюрреалистично.

Я осматриваю толпу, но никак не могу отыскать Леона. Семьи астронавтов «Орфея-5» весь день участвовали в различных интервью и брифингах. Наконец я замечаю Кэт, она держится за своего отца. В глазах ее стоят слезы. Но где же Леон?

Тут приходит сообщение:

«Я знаю, что ты немного занят, но можно я тебе кое-что отправлю?»

Я оглядываюсь в поисках Леона, гадая, где он спрятался, и немного волнуюсь. Затем быстро набираю в ответ:

«Хорошо».

Мгновенно, как будто он ждал моего сообщения, мне прилетает от него какая-то картинка. Это скриншот сайта Техасского университета с письмом о зачислении. Свое приглашение я получил еще несколько месяцев назад, поскольку нахожусь сейчас на пике славы, но Леон даже словом не обмолвился, что тоже подал туда заявку.

Раньше он говорил, что примет решение и отправит куда-нибудь запрос, когда (и если) будет готов, на что я объявил, что в любом случае поддержу его.

Я остаюсь здесь, в Техасе, по нескольким причинам. С одной стороны, факультет журналистики в Остине – один из лучших в стране. С другой, поскольку отправка миссии отца запланирована через два года, я не собираюсь отсюда уезжать. Мне хочется оставаться здесь, пока он тренируется, поддерживать папу в этот трудный период – ну, не прямо здесь… но достаточно близко, чтобы можно было быстро приехать, если произойдет что-нибудь интересное. Я хочу быть рядом с семьями астронавтов и по-прежнему посещать их вечеринки. В конце концов я вернусь в Нью-Йорк, но пока мне и в Техасе неплохо.

Черт, я счастлив жить в Техасе.

Чья-то теплая рука ложится мне на спину. Я подпрыгиваю от неожиданности.

– Леон, – выдыхаю я. – Ты… тебе сюда нельзя, милый.

– Не думаю, что меня отсюда выгонят. В статусе сына астронавта есть огромная польза – на стартовой площадке с тобой носятся, как с хрустальной вазой.

Мы целуем друг друга, как делали уже тысячи раз за прошедшие девять месяцев. Целуемся, несмотря на все уже перенесенные трудности и то, что впереди нас ждет целая жизнь с неизбежными взлетами и падениями. Я не знаю, что сулит нам будущее, но сейчас и здесь мне все равно. Пока любимый со мною рядом.

– Ты поступаешь в Техасский? – спрашиваю я. – Ты ни словом не обмолвился, что подал туда заявку.

– Хотел сделать сюрприз. Или… подстраховаться на случай, если бы меня отбрили.

Я кладу руку ему на плечо.

– У тебя оценки лучше, чем у меня.

– Зато я не так знаменит.

Тут Леон прав. Переходить в новую школу в выпускном классе – довольно странный опыт. Я рассчитывал оставаться в тени, тихо отсиживать уроки, завести несколько новых друзей и при малейшей возможности видеться с Леоном и Кэт. Но, как выяснилось, в школе меня уже знала каждая собака. Даже если бы ученики не были подписаны на мой аккаунт на «Флэше», всё равно опознали бы благодаря стриму в поддержку НАСА. То ли ребята смутились, то ли посчитали меня слишком самоуверенным, но в итоге навязываться не стали. Так что я залег на дно, посвятив себя двум самым важным занятиям: подготовке к карьере настоящего журналиста и встречам с Леоном.

– Может, вернешься к отцу? – спрашиваю я.

– Я бы хотел остаться здесь, если ты не возражаешь.

Я не возражаю. Он прав: никто из журналистов его отсюда не выгоняет. Даже оператор «Тин Вог» слегка приседает с камерой, чтобы мы оба попали в кадр.

Наступает время обратного отсчета. Он начинается с пятидесяти секунд, доходит до сорока, затем до тридцати, отсчитывая одну секунду за другой, пока наконец не добирается до финальных десяти. Грохот двигателя становится еще более громким. Оглушающим. Но я не могу позволить себе закрыть ни глаза, ни уши. Я задерживаю дыхание, и Леон берет меня за руку. Он крепко сжимает мою ладонь, а я в ответ сжимаю его.

– Я люблю тебя, – кричу я ему в ухо.

Земля дрожит под нашими ногами, и Леон теряет равновесие. Он приникает ко мне, и я хватаюсь за него покрепче.

Космический корабль поднимается, сначала медленно, а затем все быстрее взмывая в воздух, пока не сжимается до небольшого, но четкого пятнышка, пронизывающего и без того яркое небо. Я закрываю глаза, заставляю себя запомнить этот момент во всех подробностях. Чтобы запечатлеть все наши мечты, надежды и ощущение безграничного счастья.

Я подношу к губам ладонь Леона и легонько ее целую.

Мы вступаем в новую эру.

От автора

Дорогие читатели!

Будучи законченным нердом, я всегда восхищался рассказами о космической гонке. Я прочитал десятки мемуаров астронавтов и инженеров, просмотрел все документальные фильмы, которые только смог найти, и даже снискал определенную известность, совершая набеги на антикварные магазины в поисках журналов «Лайф» той эпохи. В некотором смысле исследование, которое я провел ради написания этого романа, продолжалось больше десяти лет.

Хотя я всегда был очарован научными достижениями и технологиями, стоящими за миссиями «Меркурий», «Джемини» и «Аполлон», больше всего меня привлекала во всей этой истории одна вещь. Семьи астронавтов неожиданно стали настоящими звездами той эпохи, украшали обложки журналов и раздавали интервью национальным новостным агентствам. Это означало, что супруги и дети космонавтов должны были всегда одеваться с иголочки, сиять улыбками и веселиться, не зная при этом, вернутся ли их мужья или отцы домой живыми. В «Силе нашего притяжения» я хотел отобразить это огромное напряжение, а также продемонстрировать современную историю квир-любви.

Как и многие авторы, я всегда любил читать. Я читал все подряд: от исторической дневниковой серии «Дорогая Америка» до жуткого научно-фантастического сериала «Аниморфы» и, конечно же, «Гарри Поттера» – и никак не мог насытиться. Мои вкусы постоянно менялись, и к старшей школе я обнаружил, что с удовольствием погружаюсь в атмосферу уютных расследований, когда в течение года проглотил по очереди все книги Агаты Кристи – все сорок штук, которые имелись в школьной библиотеке. Я был тихим замкнутым чудаком, выросшим в фермерской деревне в Огайо, и книги стали для меня всем.

Но даже в мире художественной литературы, в том безопасном пространстве, которое я для себя выстроил, мне так и не удалось увидеть в этих романах себя. Конечно, я мог сопоставить себя с Гермионой, которую дразнили за то, что она всезнайка, – да, со мной было то же самое, – но ни разу на обложках книг мне не встречался мальчик-гей. Мой опыт не отражался на их страницах, и в то время мне казалось, что этого никогда не произойдет. Однако сейчас на полках книжных магазинов можно найти множество квир-произведений фантастического жанра, и мне невероятно повезло, что я могу писать те книги, которые были мне так необходимы в подростковом возрасте.

Спасибо вам за то, что их читаете.

С наилучшими пожеланиями,

Фил Стэмпер

Благодарности

На обложке «Силы нашего притяжения» стоит только мое имя, но если бы я перечислил всех, кто повлиял на эту книгу (и на мою карьеру), – понадобилась бы еще сотня страниц. Знаю, так говорит каждый автор, но это правда. Я бы не справился в одиночку! Именно поэтому хочу поблагодарить за оказанную помощь:

– Брента Тейлора, лучшего литературного агента в мире, за то, что стойко защищал мои интересы. Нет никого, кто усерднее работал бы на благо своих клиентов, и я считаю, мне очень повезло, что он меня представляет. И особая благодарность еще одному агенту – Уитни Гарднер, моей родственнице, которая организовала наше знакомство с Брентом. Ты лучшая чирлидерша из всех, кого я только мог бы себе пожелать.

– Спасибо Мэри Кейт Кастеллани, моему блистательному редактору, за то, что с самого первого дня поверила в нас с Кэлом! Ты дала мне толчок к работе, помогала всякий раз, когда меня заносило на поворотах, и поспособствовала написанию книги, которой я невероятно горжусь. Спасибо всем сотрудникам «Блумсбери Чилдренс» – Клэр Стетцер, Кортни Гриффин, Лили Йенгл, Эрике Бармаш, Уне Патрик, Даниэлле Чекколини, Донне Марк, Мелиссе Кавонич, Синди Ло и моему иллюстратору Патрику Леже за проявленный творческий подход, проницательность, профессионализм и энтузиазм на протяжении всего процесса написания книги.

– Челси Седоти и Дженни Хоу за вашу конструктивную критику. Вы были первыми, кто узнал и полюбил Кэла, и то, с каким волнением вы следили за его судьбой, придавало мне уверенности, пока я готовил книгу для отправки в издательства.

– Джошу Глибичуку за то, что был мне отличным другом. Тебе первому я рассказал о сделке на покупку моей книги, поскольку именно тебе я всегда ходил жаловаться, получая на свои заявки отказ за отказом. И еще Джо Фэрроу за то, что придумала для этой книги название, за всю твою поддержку и дружбу на протяжении многих лет – мне не нравится раскрывать этот секрет, но в душе ты мягкий и добрый человек, и все должны это знать.

Великолепным авторам, написавшим рецензии на эту книгу: Бекки Алберталли, Адаму Сильвере, Карен М. Макманус, Джеффу Зентнеру, Шону Дэвиду Хатчинсону, Калебу Реригу, Джулиану Уинтерсу, Челси Седоти и Адибу Хорраму. Для меня большая честь получить поддержку от авторов, чьи книги я так полюбил.

Адаму, Калебу и Кевину – а также специальным гостям Райану и Косоко. К тому времени, как эта книга выйдет, змея (то есть я) уже выползет наружу и наше общение прекратится. Сейчас мы, наверное, уже заклятые враги, но знайте, в моем сердце всегда будет особое место для «отчаянных домохозяек» в жанре «янг-эдалт».

– Бет Ревис за ее волшебные критические замечания и неусыпное руководство. Кэйти за то, что защитила мою работу. И всем моим друзьям-писателям, которых я еще не упомянул, включая Лайлу, Кристину, Грега, Рэйчел, Анну, Кэти, Кейтлин, Джесс, Линн, Марли, Морган, Ташу, Энни, Мелиссу, Ким и Ника.

– Аманде Беннетт за то, что с самого начала безостановочно вдохновляла меня на написание романов. А также Али, Лауре и Меган за то, что направляли меня, когда мне было двадцать два года и я еще не умел принимать взрослые решения. Без вас всех я не стал бы тем, кем являюсь сегодня. Особенно спасибо тебе, Лора.

– Хизер Кроли. Чем мы с тобой только не занимались: от лихих гонок с дрифтом до просмотра «415 миль для Ронни Дэя[39]», – лишь поэтому я могу так достоверно описывать подростковую дружбу, спасибо за все, что было… и до сих пор есть в нашей жизни!

– Али и Рьювену Шлейферам за вашу дружбу в самые напряженные и захватывающие для меня годы писательской карьеры. Вы первые в списке, с кем я предпочел бы разделить бутылочку (или даже две) хорошего розе. Также мои благодарности Диане С., Кирстен М., Грегу М., Кэйтлин П., Жасмин Б., Элизабет М., Меган Л., Николь А., Хлое Ф., Ханне А. и Уитни Д. – ваша дружба и поддержка все это время были бесценны.

– Моему мужу Джонатану за то, что все время оставался рядом со мной, какие бы взлеты и падения я ни переживал. За эти годы ты брал на себя множество ролей – редактора, менеджера, терапевта и чирлидера. Без твоей поддержки я ни за что не стал бы писателем и вообще тем человеком, которым являюсь сегодня. Я люблю тебя!

– Энди, Брюсу, Рэйчел, Грегу и всем остальным членам семьи Штайн за всю любовь и поддержку, которые вы оказывали мне на протяжении долгих лет.

– Моим родителям, Карен и Филу, за то, что всегда вдохновляли меня продолжать творить. Будь то выступления в общественном театре, марш с оркестром или фортепианный концерт, вы всегда занимали места в первом ряду. Вы подбадривали меня на всех этапах моего жизненного пути, и я так счастлив, что теперь вы можете мной гордиться. Всем членам семей Стэмпер и Лэмб за ту любовь, которую вы дарили мне (и этой книге!) на протяжении многих лет. Я так сильно вас всех люблю!

– Элле Лэмб, моей бабушке, за все твои усилия, благодаря которым я стал тем, кем сейчас являюсь: от ведерок с жареной курицей из ресторанчика «Цыплята по знаменитому рецепту Ли»[40] до бесчисленных игр в июку[41], йатси[42] и «Вегас Стэйкс»[43], в которые мы резались на протяжении многих, многих лет. Я всегда буду тебе верным другом.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Ольга Киселева

Ответственный редактор Анна Неплюева

Литературные редакторы Елена Николенко, Елена Музыкантова

Арт-директор Яна Паламарчук

Дизайн макета Екатерина Тинмей

Корректоры Надежда Лин, Евлалия Мазаник

В книге использованы иллюстрации по лицензии © shutterstock.com

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Примечания

1

«Флэш-Фэйм» (англ. FlashFame) – американский SMM-сервис для продвижения в социальных сетях. Здесь и далее – примечания переводчика.

2

«Трейдер/Торговец Джо» (англ. Trader Joe’s) – сеть супермаркетов в США.

3

Квир-прайд – движение сторонников ЛГБТ.

4

«Новая девятка» – второй отряд астронавтов НАСА, набор в который был анонсирован в апреле 1962 г.

5

«Индевор» (англ. Endeavour) – пятый и последний многоразовый космический челнок НАСА, решение о создании которого было принято в 1987 г.

6

Одинокая звезда (англ. Lone Star) – распространенное в США название Техаса.

7

«Текс-Мекс» (англ. Tex-Mex) – популярная в США сеть ресторанов мексиканской кухни.

8

Цисгет – сленговое выражение, обозначающее представителей гетеросексуальной ориентации, чья гендерная идентичность совпадает с приписанным при рождении полом.

9

Принс Роджерс Нельсон (Prince Rogers Nelson, 7 июня 1958 г. – 21 апреля 2016 г.) – американский певец и музыкант в жанре фанк, поп-рок, соул; внесен в Зал славы рок-н-ролла, получил семь премий «Грэмми».

10

«Пэйпер Соурс» (англ. Paper Source) – распространенная в США сеть канцелярских магазинов.

11

АОТ – академический оценочный тест (англ. SAT – Scholastic Aptitude Test) – стандартное тестирование на прием в высшие учебные заведения США.

12

Сири (англ. Siri) – облачный персональный помощник и вопросно-ответная система, размещенная на устройствах фирмы Apple.

13

92 градуса по Фаренгейту приблизительно равняются 33 градусам по Цельсию.

14

«Контейнер-Стор» (англ. Container Store) – американская розничная сеть, специализирующаяся на продаже средств и приспособлений для хранения.

15

«Тин Вог» (англ. Teen Vogue) – американский журнал о моде, ориентированный на подростков, сейчас издается только в онлайн-формате.

16

Около 23 градусов по Цельсию.

17

Джон Мейер (John Clayton Mayer, род. 16 октября 1977 г.) – американский музыкант, певец и исполнитель, обладатель семи премий «Грэмми».

18

1 м 95,5 см.

19

«Тева» (англ. Teva) – обувной бренд в США, образованный в 1984 г., специализируется на обуви для активного отдыха.

20

1 м 95,5 см.

21

2,5 см.

22

«Аполлон-1» – название несостоявшейся космической миссии корабля «Аполлон/Сатурн», намечавшейся на 21 февраля 1967 г. Во время предполетных испытаний на борту возник пожар, и весь экипаж погиб.

23

Катастрофа шаттла «Челленджер» произошла 28 января 1986 г. из-за взрыва топливного бака на 73-й секунде полета, все семь членов экипажа погибли.

24

«Оливковый сад» (англ. Olive Garden) – американская сеть так называемых демократических ресторанов. Входит в ресторанную сеть Darden Restaurants, являясь их флагманским проектом.

25

Сенсорная депривация – частичное или полное прекращение внешнего воздействия на один или несколько органов чувств, которое приводит к блокированию потока нервных импульсов в центральную нервную систему.

26

«Аполлон-13» (англ. Apollo 13) – фильм 1995 г. о неудачной лунной миссии корабля «Аполлон-13», снят режиссером Роном Ховардом на основе книги «Потерянная Луна» (Lost Moon) астронавта Джеймса Ловелла и писателя Джеффри Клугера.

27

«Конде Наст» (Condé Nast) – журнальное издательство в США, выпускает 18 потребительских журналов, 4 деловых издания, ведет 27 сайтов и более 50 приложений для мобильных и планшетных устройств.

28

Триангуляция – разбивка объекта на части, съемка планов местности. Например, на плоскости это разбиение на треугольники, откуда и происходит это название.

29

Около 18 по Цельсию.

30

24 по Цельсию.

31

Ботинки «чукка» – закрытая мужская обувь высотой до лодыжки с тонкой шнуровкой на 2–3 отверстия.

32

Heart («Сердце») – американо-канадская рок-группа, образованная в 1967 г. в Сиэтле. Совмещают в своем творчестве хард-рок и пауэр-поп-баллады. Одноименный альбом Heart выпущен в 1985 г., пять раз стал платиновым.

33

«Пэйдж Сикс» (англ. Page Six) – популярное в США онлайн- и офлайн-издание-таблоид, посвященное сплетням и сенсациям. Начиналось больше сорока лет назад с колонки в газете «Нью-Йорк Таймс».

34

Аллюзия на роман «Сойка-пересмешница» Сьюзен Коллинз и одноименный фильм, где Сойка-пересмешница – это героиня, символ сопротивления, ведущая борьбу против деспотичного руководства 11 поселений-дистриктов.

35

Ассошиэйтед Пресс (англ. Associated Press, AP) – одно из крупнейших международных агентств информации и новостей. Штаб-квартира расположена в Нью-Йорке.

36

Около 16 по Цельсию.

37

Энчилада – традиционное блюдо мексиканской кухни, представляет собой тонкую лепешку из кукурузной муки, в которую завернута начинка из мяса, реже из яиц или овощей.

38

Около 27 по Цельсию.

39

Ронни Дэй (Рональд Гульельмон – младший; 1988 г.) – американский музыкант и автор песен.

40

«Цыплята по знаменитому рецепту Ли» (англ. Lee‘s Famous Recipe Chicken) – американская сеть заведений общепита, основанная в 1965 г., специализируется на блюдах из курицы, домашних гарнирах и печенье.

41

Июка (англ. Euchre) – карточная игра, распространена в Австралии, Канаде, Новой Зеландии, Великобритании и США. Играют четыре игрока, по два в каждой команде, хотя возможны варианты от двух до девяти игроков.

42

Йатси (англ. Yahtzee) – азартная игра в кости с участием двух человек и более, для игры используют пять кубиков с числовыми достоинствами от 1 до 6.

43

«Вегас Стэйкс» (англ. Vegas Stakes) – азартная видеоигра, выпущена в апреле 1993 г. для Super Nintendo Entertainment System.

Content

Фил Стэмпер
Сила нашего притяжения

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Эпилог

От автора

Благодарности

Над книгой работали

Примечания